Дэн Абнетт

Всадники смерти

Вставай, молодой воин! Духи поют!

Смотри, что порождают войны, —

Могильные курганы для живых

И всадников смерти.

Из отрядной песни кислевитов

I. ЛАНСЕРЫ

Одна неистовая неделя, безостановочный, изматывающий галоп от Вацла к Дарбергу, от Дарберга к Харнстаду, от Харнстада к Бродни. Две шеренги кокард на шлемах и флаги лансеров, развевающиеся на ветру.

Остановка на отдых в Бродни и дальше — к границам области. После Бродни характер названий поселений начинает меняться, Империя осталась у них за спиной, как сорванный с плеч плащ.

Перед ними простираются холмы Кислева.

На западе гряда остроконечных Срединных Гор растворяется в фиолетовом тумане. Небо ясное и прозрачное, как стекло. На бескрайних акрах шелестят на ветру зеленые всходы посевов. Пастбища заросли дроком и чертополохом. Жаворонки поют так высоко, что их не видно.

От Бродни к Эмску, от Эмска к Горовны, от Горовны к Чойке мимо многочисленных областных селений, которым никто не удосужился дать названия, мимо деревушек, где грубо срубленные избы теснятся вокруг одиноких часовен.

По проселочным дорогам маршируют под полковыми знаменами колонны пехоты, за каждой, словно хвост кометы, тянется длинный караван обозов. Упряжки быков, передвижные кухни, лудильщики со своими тележками, снабженцы провиантом с кегами и бочками, погонщики мулов, телеги, груженные древками, кольями, дровами и стрелами, — все движется на север. Конвои инженеров тянут массивные оружейные лафеты, быки и ломовые лошади волокут корзины с порохом и с ядрами. Тяжелые железные колеса увязают в грязи, конвой преодолевает препятствие и движется дальше. Вдали шеренги алебардщиков и копьеносцев похожи на движущийся зимний лес. Походные песни. Тысячи голосов сотрясают область. Сотни тысяч.

Империя опустила голову и приготовилась к войне.

Шла весна Года, Который Никто Не Забудет. В этот страшный год бедствий, опустошения и лишений Север поднялся с невиданной силой и бросил, как копья, свои орды на фланги Старого Света. 2521 год от основания Империи Молотодержцем и Двенадцатью племенами волей и Мечом. Эпоха Карла-Франца, Конклава Света… и Архаона.

В городе Чойка, где река была широкая и спокойная, они дали лошадям день восстановить силы. Местные жители встретили их с угрюмым видом, полсотни демилансеров Империи, двумя шеренгами въехавших на городскую площадь, не произвели на них впечатления. Все кони были крупными меринами, гнедой, вороной или серой масти, всадники облачены в сверкающие доспехи и шлемы-бургиньоты. В правой руке каждый всадник сжимал вертикально поднятое легкое копье. К каждому седлу на кожаной перевязи было приторочено по два кремневых пистолета или карабина.

Горнист выдул из горна две ноты — длинную и короткую, и отряд лансеров, бряцая оружием и доспехами, спешился. Солдаты ослабили подпруги и потрепали по гривам своих лошадей…

Отрядом командовал тридцатидвухлетний капитан кавалерии по имени Мейнхарт Стауэр. Он снял шлем и, удерживая его за подбородочные ремни, выдергивал репей из перьев гребня.

— Карл! Узнай, что это за город! — не оставляя своего занятия, отрывисто крикнул он горнисту.

— Чойка, капитан, — отозвался молодой человек, укладывая блестящий серебряный горн в притороченный к седлу чехол.

— Ты, конечно, в этом разбираешься, — улыбнулся Стауэр. — А река?

— Линек, капитан.

Капитан просительно поднял к небу раскрытые ладони в кожаных перчатках, и стоявшие поблизости лансеры рассмеялись.

— Да оградит меня Сигмар от образованных людей!

Горниста звали Карл Райнер Воллен. Ему было двадцать лет, в ответ на насмешку он только пожал плечами. Стауэр не обратился бы к нему, если бы не был уверен, что получит ответ.

Позже на мощенную булыжником площадь, эскортируемый шестью лансерами, с грохотом въехал обоз с припасами и провиантом и остановился за шеренгой лошадей. Стауэр принял рапорт о прибытии и поковылял через площадь к фонтану. От долгого пребывания в седле затекли ноги и ныло в паху. Капитан стянул перчатки и, зажав их в одной руке, другой плеснул в лицо водой из мелкого каменного бассейна. Потом он прополоскал рот и сплюнул на землю коричневую жидкость. Капельки воды поблескивали в его густой остроконечной бороде.

— Сиболд! Одамар! Договоритесь о корме для лошадей. И не дайте себя ограбить. Герлах! Договорись о еде для нас. Требования те же. Возьми с собой Карла. Может, он и на этом чертовом языке умеет говорить! Если умеет, возьми ему пива. Когда дуешь в горн и много думаешь, в горле пересыхает.

Герлах Хейлеман нес отрядный штандарт, эта миссия даровала ему звание знаменосца и вполовину увеличивала его жалованье. Штандарт крепился к толстому ясеневому шесту три пяди длиной. Рукоять обтянута кожаными лентами и отделана золотом. На острие древка — медная голова дракона с разинутой пастью, под которой развевалось полотнище в форме ласточкиного хвоста, символизировавшее Двухвостую звезду, — под этим астрологическим знаком приняла крещение великая эпоха Империи. Говорили, что в последнее время звезду снова можно было увидеть в ночном небе.

К перекладине под головой дракона крепилось знамя отряда — тяжелое раскрашенное полотнище с позументом из золотой парчи. За знаменем крепилась шкура леопарда с приколотым к краю пергаментным свитком отрывков из проповедей Сигмара. На полотнище знамени — зеленый с золотом герб Талабхейма с главными символами этого города-государства — императорским молотом, по бокам которого расположены топор лесоруба и трилистник. По рукояти молота извивается гигантский крылатый змей.

Герлах поцеловал древко и передал штандарт лансеру, придерживавшему его коня. Потом он снял шлем, стянул перчатки и кивком подозвал горниста.

Когда они пересекали площадь, их доспехи позвякивали в такт шагам. Сапоги из кожи буйвола обтягивали ноги демилансеров до бедра. Выше бедра тело укрывали легкие доспехи из отполированных серебряных пластин, которые надевались на подбитую войлоком кольчугу. Кавалерийский отряд считался престижным подразделением и, в отличие от наемников или имперской пехоты, формировался из землевладельцев благородного происхождения, и потому каждый демилансер должен был обеспечивать себя и оружием, и доспехами. Глядя на доспехи любого всадника, можно было судить о его статусе. Герлах Хейлеман был вторым сыном Сигбрехта Хейлемана, заслужившего звание рыцаря ордена Красного Щита, телохранителя графа-выборщика Талабхейма. Проявив себя на службе в отряде лансеров, Герлах мог рассчитывать на вступление вслед за отцом и старшим братом в этот титулованный орден. Его доспехи свидетельствовали о его больших надеждах. Гравировка на серебряных пластинах имитировала рубчатый бархат и дамаск, а кираса, выполненная в стиле изысканного жилета, застегивалась на груди. Доспехи Карла Райнера Воллена, схожие внешне с доспехами Герлаха, были гораздо проще и выполнены в традиционном стиле. Карл мог проследить свое происхождение до знатных родов Солланда, однако в войне 1707 года это наследие превратилось в прах. С той поры обедневшая и лишенная собственности семья Волленов жила на иждивении у своих кузенов Хейлеманов. Герлах был на два года старше Карла, но росли они в одних стенах и воспитывались одними наставниками и преподавателями военного искусства.

И все же различия между ними были слишком велики и вскоре грозили стать еще больше.

Крыши срубленных из сосны домов Чойки-на-Линске были сделаны из серой ясеневой дранки, дранка стелилась внахлест, что делало ее похожей на чешую. Город на Линске стоял тысячи лет. Чойка уже две сотни лет была воплощением предыдущей версии, которую разрушили до основания во времена Магнуса Благочестивого. Город старых, сухих, мрачных домов мог сгореть дотла в считанные часы.

Воллен и Хейлеман вошли в барак под низкой двускатной крышей, который служил городским постоялым двором. Столбы у дверей были инкрустированы малахитом, а на перекладине болтались амулеты, пучки целебных трав и допотопные коньки с деревянными подошвами.

В помещении с закопченными балками под потолком было темно. По утоптанному земляному полу был разбросан грязный тростник, тут и там стояли разнокалиберные скамьи, табуреты и козлы. Дровяной дым заполнял спертый воздух и спиралью закручивался в лучах света, проникающих в щели окон. Воллен учуял запах специй и мяса, коптящегося на вертеле, запах уксуса и хмеля. Ему не удалось уловить ни одного запаха, который не оскорблял бы его нос.

Вокруг крашеного стола сидели длиннобородые старики и грели в изуродованных артритом пальцах железные рюмки с самогоном. Они подняли головы. Изборожденные морщинами лица, взгляд глубоко посаженных глаз под тяжелыми веками намеренно уклончив.

— Приветствую, отцы, — небрежно бросил Хейлеман. — Где хозяин?

В ответ тот же немигающий взгляд.

— Я спрашиваю, где хозяин гостиницы?

Ни ответа, ни какого-нибудь знака, свидетельствующего о том, что его вообще услышали.

Хейлеман изобразил, будто пьет из чаши, и почесал живот.

Карл Райнер Воллен отвернулся. Его не впечатляли надменный тон и кривлянье Герлаха Хейлемана. Внимание Карла привлек висящий на стене огромный широкий меч. Это было оружие кислевитов, длинный, обоюдоострый меч Господаря с глубокими желобами. Шашка, припомнил Карл, так называлось у них это оружие.

— Чего вам? — послышался низкий голос.

Воллен обернулся, ожидая увидеть мужчину, но вместо этого увидел грузную женщину с болезненно-желтым цветом лица. Она вышла из задних комнат, вытирая кухонный нож о полосатый фартук. Мясистые щеки навсегда превратили глаза женщины в узкие щели. Она смотрела на Герлаха.

— Еда? Питье? — спросил Герлах.

— Ни еды, ни питья, — ответила женщина.

— Но я чувствую запах, — настаивал Герлах.

Женщина пожала покатыми плечами под наброшенным платком:

— Дрова горят.

— Жалкая старая кляча! — выругался Герлах и, вытащив из-за пояса мешочек из козьей кожи, высыпал его содержимое на пол. Серебряные имперские монеты, подскакивая, раскатились по грязному тростнику. — У меня там, на улице, шестьдесят два голодных, измученных жаждой солдата! Шестьдесят два! И ни один ублюдок из этой дыры не достоин чести почистить сапоги любого из них!

— Герлах… — попытался остановить его Воллен.

— Заткнись, Карл! — Шея Герлаха начала багроветь — верный признак дурного нрава.

Он шагнул к обрюзгшей женщине, потом вдруг наклонился и подхватил с пола монету.

— Видишь это? — спросил Герлах, тыкая в лицо женщине зажатой между пальцами монетой. — Его Высочество Карл-Франц! Это по его приказу мы прибыли сюда, чтобы с оружием в руках защищать это забытое Богом захолустье! Вам следует благодарить нас! Вы должны быть счастливы оттого, что можете дать нам кров и накормить, чтобы мы были готовы охранять ваши души! Даже не знаю, зачем нам это надо, горите вы все синим пламенем!

Хозяйка постоялого двора удивила Герлаха. Она не отступила. Наоборот, она сделала выпад вперед и с такой силой выбила монету из его руки, что та со свистом пролетела через весь зал. Женщина разразилась потоком ругани, в лицо демилансера посыпались проклятия на грубом языке кислевитов.

Не переставая ругаться, хозяйка экспрессивно размахивала перед собой кухонным ножом.

Герлах Хейлеман отступил на шаг и потянулся к кинжалу.

— Хватит! — остановил его Карл. Он оттолкнул Герлаха в сторону и повернулся к женщине, подняв руки с раскрытыми ладонями, чтобы ее успокоить. — Нам нужна еда и питье. Мы заплатим и за то, и за другое, — медленно сказал он.

— Ни еды, ни питья, — повторила она.

— Ничего?

— Все кончилось! Все забрали!

Хозяйка, резко махнув рукой, пригласила Карла следовать за собой и провела его в небольшую боковую комнату, где были навалены мешки с рожью. На мешках стоял деревянный сундук. Женщина подняла крышку сундука и продемонстрировала Карлу его содержимое.

Сундук был до краев заполнен имперскими монетами. Ни один казначей армии императора не мог похвастать таким богатством.

Хозяйка постоялого двора загребла пятерней серебро.

— Все забрали! — резко повторила она.

— Расскажи — как?

В течение нескольких предыдущих недель через Чойку прошли семь соединений императорской армии. В первый день был тоже отряд лансеров, и, судя по описанию хозяйки, это были джагеры из Альтдорфа. Жители Чойки с радушием приняли их и предоставили им все необходимое — мясо, выпивку, ночлег, корм для коней. Ко всем семидесяти лансерам они отнеслись как к братьям.

Двумя днями позже прибыла колонна пехотинцев — девять сотен мужчин из Виссенланда, большей частью копьеносцы, но и аркебузеров было предостаточно. Вслед за пехотой — еще две сотни копьеносцев и обоз артиллерии из Нулна. В тот вечер население Чойки увеличилось почти в два раза.

Едва ушли одни, прибыли другие. Лучники, аркебузеры и алебардщики, по словам хозяйки постоялого двора, на них была форма желтых и черных цветов, так что, вероятно, они были из Аверланда.

Потом еще шестьдесят здоровенных парней из Карроберга, которые несли свой массивные мечи на плечах, как дубины. После них пятнадцать сотен императорских наемников, которые перепились так, что едва не подняли бунт.

А на следующий день после наемников прибыли тридцать Рыцарей Пантеры. Эти, как призналась хозяйка, выглядели действительно впечатляюще. Все высокие, в доспехах, достойных принца. Они вели себя почтительно и стоили уважительного отношения, но к этому времени местные жители устали от бесконечных гостей.

Запасы Чойки иссякли.

— У них едва ли хватит еды до следующего урожая, — сказал Воллен. — Можешь разбрасываться деньгами, сколько твоей душе угодно, — здесь ничего не купишь.

Они стояли на крыльце постоялого двора. Хейлеман медленно повернулся к Воллену:

— Я чувствую запах еды. Она вонючая, но это еда.

Воллен покачал головой:

— Они готовят для горожан, каждый принес все, что мог. Те, кто были здесь до нас, перевели почти весь запас дров. Это запах ужина на всех жителей Чойки, они готовят его на единственном костре, больше не могут себе позволить.

— Тогда мы заберем их ужин, — просто сказал Герлах.

— Ты хочешь, чтобы они голодали?

— Если голодать будем мы, они умрут. С пустым брюхом нам не остановить северян, они порубают местных, изнасилуют их женщин и сожгут город дотла.

Воллен пожал плечами.

— Я ничего не скажу капитану, на этот раз не скажу, — сказал Хейлеман.

— Что?

— Из уважения к тому, что нас связывает. Я ничего не расскажу.

— О чем?

Хейлеман сузил глаза:

— Черт тебя подери, Воллен! Ты выказал мне при них неуважение! Я — знаменосец! Второй офицер! Ни один сопливый солдат не смеет так вести себя со мной! Порой ты забываешься, и я прекрасно понимаю почему.

Воллен старался держать себя в руках. Не стоило продолжать этот разговор.

— Хорошо, Карл, так-то лучше. Тебе лучше не забывать, что ты здесь только благодаря мне.

Карл Райнер Воллен почувствовал, как напряглись все его мышцы. Усилием воли он подавил в себе желание наброситься на Герлаха с кулаками. Тщеславный ублюдок…

Капитан Стауэр окликнул их с противоположной стороны площади. Плечом к плечу они пошли по брусчатке к своему командиру.

Стауэр отдал удила своего коня одному из лансеров и смотрел на идущих от постоялого двора Герлаха и Воллена.

Капитан знал, что его знаменосец рассчитывает на блестящее будущее. В конце концов, он был благородных кровей и у него были связи. Еще одно-два лета — и Хейлеман станет Рыцарем ордена Красного Щита или, на худой конец, какого-нибудь другого знаменитого ордена. Он надеялся на это. Кареглазый, мускулистый, больше двух пядей ростом с коротко подстриженными светлыми волосами и аккуратной белой как снег бородкой. Благородный аристократ, именно такому телосложению как нельзя лучше подходят тяжелые серебряные доспехи, и именно такое лицо ожидаешь увидеть за поднятым забралом.

Хотя горнист… Воллен тоже был отличным наездником и таким же упорным, как Хейлеман. Но его перспективы были не столь блестящи. Все зависело от происхождения. У Воллена не было ни родословной, ни связей. При известных обстоятельствах он мог занять пост капитана, не более того. Однако благодаря рекомендациям герра Сигбрехта Хейлемана Воллен мог рассчитывать на повышение даже в отряде демилансеров.

Карл Райнер Воллен был на голову ниже Герлаха Хейлемана и таким же ярким брюнетом, как Герлах ярким блондином. Он сбривал бороду, и его упрямый подбородок был гладким, как у мальчишки. Глаза у него были синими, как летнее небо. Он был самым образованным солдатом из всех, кем посчастливилось командовать Стауэру. Даже сыновья аристократов самых благородных кровей в кавалерийском подразделении не могли похвастаться таким образованием. Воллен определенно учился с усердием. Возможно, так он пытался повысить свой статус.

— Говорите все как есть, — приказал Стауэр.

— Провианта нет, капитан, — доложил Герлах. — Все забрали прошедшие до нас отряды. Они там что-то готовят, но это все, что они наскребли по своим кладовым. Не стоит лишать их последнего, обойдемся своими припасами.

Стауэр кивнул.

— Карл настаивал на том, чтобы забрать у них еду силой, но я знаю, что мы поклялись с уважением относиться к местным жителям.

Стауэр взглянул на Воллена:

— Это правда?

Карл молчал, казалось, он вот-вот плюнет Герлаху в лицо, но вместо этого он сказал:

— Аппетит взял верх, капитан.

Знаменосец прав. Стауэр почесал за ухом. Он чувствовал, что здесь что-то не так. Но его это мало интересовало. Никогда не надо цацкаться с солдатами. Если то, что ему рассказали в гарнизоне Вацла, правда, впереди их ждали трудные времена. Пять лет назад Стауэр бывал здесь по службе. Это был тяжелый край, такого сурового климата не было ни в одной части Империи, и перемен в этой области не предвиделось. Местные жители были суровыми и в то же время благодушными, впрочем, капитан не так много с ними общался. Цивилизация лишь частично проникла на их необъятные территории, которые служили натуральным буфером между Империей и Северными Пустошами. Стауэр не раз слышал, как кислевиты настаивали на том, что именно они являются истинными защитниками Империи, прикрывая ее границы от набегов северян. Конечно, все это чепуха. У Империи самая сильная армия в мире, и когда она, как сейчас, в момент угрозы вторжения, продвигает свои войска на север, ее солдаты в конечном счете спасают и шкуры кислевитов. Они проживали на этих землях по милости Сигмара и без имперской армии давно потеряли бы ее.

И вот племена северян снова восстали. Такого еще не бывало. Бесчисленные и черные, как тучи муравьев, они двинулись из тундры на юг. Этому предшествовали предзнаменования, пророчества, знаки. Но, даже если угроза была преувеличена, впереди их ждал трудный год. Стауэр и не предполагал, что имперская армия бросит к северным границам столь огромные силы, как не предполагал и того, что они свяжутся с таким количеством союзников. Бретонская тяжелая кавалерия, обученные банды из Тиля, представители чертовых Старых Рас тоже… Все и каждый отнеслись к происходящему серьезно.

Капитан подошел к своему седельному вьюку и достал оттуда ларец с пергаментными свитками.

— Карл! Взгляни, пожалуйста! — сказал он.

Герлах и горнист продолжали испепелять друг друга взглядом, и Стауэр понял, что их надо занять делом, и лучше не одним. Эти двое как родные братья. Постоянно бодаются.

Стауэр открыл ларец и развернул небольшую карту.

— Это Чойка, так?

Воллен посмотрел на карту и кивнул:

— Да, сэр.

— Здесь — река. Здесь — переправа. — Стауэр просто провел ногтем по карте, он ничего не понимал в этих рисунках, но не желал демонстрировать свое невежество.

— Вот это — Линек, — сказал Воллен, указывая на карту, неграмотность капитана не была для него секретом, и он сознавал, что Стауэр часто использует его в качестве писаря. — А здесь — переправа. Примерно в лиге вверх по течению.

Капитан кивнул, с умным видом разглядывая карту, как будто в этом был какой-то смысл.

— У нас приказ к завтрашнему полудню присоединиться к маршалу Нейберу и копьеносцам Виссенланда, их лагерь севернее переправы. Это место называется Ждевка. Так, Ждевка… Ждевка…

— Вот здесь, сэр, — указал Воллен.

Стауэр расправил плечи, глубоко вздохнул и, поразмыслив, произнес:

— До наступления темноты еще несколько часов. Герлах, возьми трех лошадей и обследуй переправу. Осмотри там все внимательно, а на закате возвращайся.

— Слушаюсь, — ответил Герлах и натянул кожаные перчатки. — Сиболд! Йоханн! И ты, Карл.

Стауэр едва заметно поморщился. Он собирался разделить этих парней и дать каждому задание. Какого черта! Если они будут заняты делом, им будет не до препирательств.

К востоку от города простирались поля незрелой пшеницы и ячменя, а на севере — топи, камышовые заросли и разбухшие после весеннего половодья равнины. Небо затянуло облаками, и оно приобрело странный белесый оттенок, но все еще было светлым. Дорога шла вдоль реки, в воздухе, словно ожившие драгоценные камешки, кружила мошкара. Копья покоились в чехлах, четыре всадника не спеша проехали вдоль реки и, когда дорога стала шире, пустили коней галопом. Лансеры подтянули подпруги, так что, когда они вставали в стременах и наклонялись вперед, убыстряя шаг, они отрывались от седла на добрую ладонь. Герлах скакал впереди на своем сером Саксене, это был крупный, в семнадцать ладоней, трехгодовалый конь. В отряде предпочитали молодых горячих лошадей за их выносливость, хоть они и были норовисты, а Саксен был самым непокорным из них.

Воллен ехал позади, рядом с Сиболдом Траксом. Сиболд, двадцатидевятилетний мужчина с вытянутым лицом, был самым старшим, если не считать капитана, в отряде, и лансеры довольно часто полагались на его опыт. У него был гнедой мерин со звездочкой на лбу. Конь Воллена, Гэн, был вороной масти и бешеного нрава, еще норовистее, чем серый Саксен Герлаха.

Последним ехал Йоханн Фридел. Йоханну было девятнадцать, он был третьим сыном торговца баронета и имел такой же неспокойный характер, как и его вороная лошадка. Все они, за исключением Тракса, впервые принимали участие в военных действиях. В реальных военных действиях. До сих пор их военная практика сводилась к тренировкам, верховой езде, маневрам и участию в церемониях. Демилансеры рвались в бой и были напуганы предстоящим в равной мере, но демонстрировали только рвение.

Тракс четырежды принимал участие в боевых действиях: дважды в пограничных стычках и еще пару раз в кампаниях против всякой нечисти в Дрекволдских лесах. У него было много историй, все они были захватывающими, но, справедливости ради надо заметить, противоречивыми. Зачастую из его рассказов о боях, в которых он участвовал, становилось понятно, что не особо-то много он и видел. С крепостной стены, издалека, сквозь пелену дождя. Пограничный город, защищенный пушками Империи, с выгодной позиции на холме в трех лигах от противника. Неудачная атака и бесплодная погоня по лесу, оказавшемуся пустым.

Но четыре трупа и сухая земля, вспоротая ударами мечей, до сих пор заставляли Тракса по ночам просыпаться в холодном поту.

И все же его истории, пусть и приукрашенные, были хороши. Принимал он в них участие или не принимал, опыта у него было больше, чем у любого в отряде, не считая капитана, который однажды действительно воевал. Сиболд Тракс был бы рад этим летом, вместо того чтобы отправиться на север, остаться в спартанских стенах кавалерийской школы в Талабхейме и заниматься теорией и практикой верховой езды.

Дело в том, что об этом походе и развертывании сил на северных границах одно он знал наверняка — впереди их ждала настоящая война и времена монотонной муштры и тренировок навсегда миновали.

С реки сошел весенний лед, вода поднялась и ускорила бег. Звук стремительного течения напоминал звон рассыпанных монет. Дорога широкой дугой следовала изгибу реки, несущей свои воды на север. Лансеры подъехали к переправе, это был дощатый мост на пяти каменных опорах. Герлах не стал сбавлять шаг. Он направил своего коня вперед и сплюнул через плечо, чтобы отвести неудачу от подков, ступивших на дерево.

Трое его спутников сделали то же самое, правда, Воллен сплюнул не из суеверия, а скорее по привычке. Слюна Герлаха забрызгала кирасу Воллена. Знаменосец мог бы плюнуть в сторону, но не изволил. Воллен молча обтер доспехи.

Лансеры выехали с моста на заросший камышом берег и, привстав в стременах, погнали своих коней вверх по сырому склону. Перед ними лежали зеленые угодья, таких необъятных просторов Воллену еще не приходилось видеть. Под низким белесым небом луга походили на покрытое рябью серое море, стебли травы, словно волны, колыхались на ветру. В нескольких лигах к северо-западу на горизонте виднелся огромный холм, его зеленый изгиб, как оплодотворенное чрево, гордо вздымался над равниной.

Герлах потянул за удила и пустил своего фыркающего от возбуждения коня шагом. Остальные последовали его примеру.

— Ждевка? Это там? — спросил он.

— Она находится у подножия Холма Стариков, — сказал Воллен. — Да… я думаю, это там.

— Стариков? — переспросил Йоханн Фридел. — Ты имеешь в виду… Слабачков?

Он говорил об эльфах. Ну же, назови их своим именем, мысленно предложил Карл Райнер Воллен. В новые времена смешно, когда мужчина не решается произнести одно простое слово. Если назовешь эльфа эльфом, быть беде. Люди до сих пор верили в это, неисправимые глупцы.

— Нет, не эльфов, — ответил Воллен, и Йоханн при слове «эльфы» подпрыгнул в седле. — Имеются в виду скифы, воины-всадники далекого прошлого. Господаряне, а значит и кислевиты, ведут свой род от них. До прихода Святого Сигмара здесь правили скифы. Это были их земли. Они основали города, развалины которых, как говорят, поглотила степь. Именно скифы возводили курганы, могильные холмы древних времен.

— Курганы? — с тревогой переспросил Тракс. — Где? Где они, черт возьми? — Тракс нервно дернул за удила и развернул своего коня вокруг оси.

— Успокойся ты! — прикрикнул на него Герлах. — Речь не о курганцах! Карл тебя разыгрывает. Опять лезешь со своей образованностью, да, Карл?

Горнист откинулся в седле и пожал плечами.

Даже самый темный сын Империи знает, что означает слово «курган» и кто такие курганцы. Так именовали представителей диких племен, обитающих во мраке Севера. Курганцы и были теми монстрами, в битву с которыми их отряду вскоре предстояло вступить.

Тракс, чтобы отогнать злых духов, коснулся железной рукояти своего меча и еще раз сплюнул. Ему были совсем не по душе все эти легкомысленные разговоры и дурные приметы.

Лансеры пустили коней быстрым шагом на северо-запад, впереди теперь ехал Фридел. Холодный ветер бил в лицо и перехватывал дыхание.

Когда они подъехали к кургану — и осознали, насколько он был громаден, — Йоханн Фридел резко остановился и подал тревожный знак.

Впереди на дороге показались всадники. Они медленно и беззвучно появились из высокой травы. Их было двенадцать, приземистые мускулистые кобылы всадников, гнедые и вороные, с длинными хвостами и косматыми гривами, были чуть крупнее пони. Всадники в плащах, подбитых мехом, с накинутыми на плечи шкурами, без сомнения, были варварами.

Герлах перешел на шаг и выехал вперед. Всадники-оборванцы остановились и неподвижно наблюдали за приближением демилансеров. Герлах Хейлеман вдруг почувствовал радостное возбуждение и гордость за свои сверкающие доспехи и своего гладкого, лоснящегося коня с аккуратно подстриженной гривой и подрубленным, заплетенным хвостом.

Он придержал Саксена и, встав в стременах, оглянулся на своих товарищей.

— Что нам делать? Что нам делать? — забормотал Фридел.

— Поприветствуй их, знаменосец, — посоветовал Воллен.

— Приветствовать их? Ты посмотри на них, Карл! Это же северяне! Всадники! Почему это я должен их приветствовать?

Герлах расстегнул притороченные к седельной луке чехлы с кремневыми пистолетами и быстро взвел затворы уже заряженных пистолетов. Затем достал кавалерийский меч — обоюдоострый, прямой клинок в одну пядь длиной с увитой проволокой рукояткой. Вдоль заостренного, как копье, лезвия шли глубокие желобки. Это оружие было предназначено для прямых выпадов.

— Нет, — окликнул Герлаха Воллен, он не верил своим глазам. — Знаменосец… нет.

— Встать в седле и приготовиться! — скомандовал Герлах.

Тракс и Фридел поравнялись с Герлахом, держа в вытянутых вверх руках мечи. Всадники на дороге не двигались.

Воллен остался позади. Его меч все еще покоился в ножнах. Герлах, Тракс и Фридел пустили коней быстрым шагом, теперь у каждого из них рука с мечом покоилась на правом бедре, а лезвие меча слегка наклонилось вперед.

— Герлах! — крикнул Воллен.

— Встань в строй, горнист! — крикнул в ответ Хейлеман. — Черт возьми! Встань в строй, или капитану станет об этом известно!

Быстрый шаг перешел в галоп. До неподвижных всадников оставалось не больше восьмидесяти корпусов.

— Приготовиться к атаке! — взревел Герлах.

Лансеры подняли мечи, клинки направлены на врага и занесены поперек головы каждого всадника.

Дикари зашевелились. Их лошади завертелись на месте, в воздухе блеснули обнаженные клинки.

Воллен выхватил из чехла горн и затрубил что было силы. Четыре раза. Короткий-длинный-длинный-короткий. И еще раз.

Три лансера сбились с галопа, растерянно размахивая мечами. Дикари разъехались в стороны, и атака Герлаха сорвалась. Один из дикарей поднял к губам вырезанный из кости рог и ответил на сигнал Воллена.

Воллен пришпорил своего Гэна и, выехав вперед, остановился прямо перед язычниками. Герлах, Фридел и Траке разъехались и вернулись по широкой дуге.

Лошади воинов месили копытами жидкую землю, и Воллен без труда мог уловить запах пота и грязи, исходящий от всадников и лошадей. Дикари убрали в ножны тонкие изогнутые сабли и окружили Воллена, с любопытством разглядывая горниста. Из-под меховых накидок и засаленных капюшонов на него таращились грубые физиономии степных воинов.

— Имперцы? — спросил один из дикарей. Это был крупный мужчина; казалось, он своим весом вот-вот сломает хребет своему пони. Передних зубов у всадника не было.

— Да, — кивнул Воллен. — Второй отряд епархии демилансеров из Талабхейма. Приветствую вас.

— Ты? Ты — их предводитель? — требовательно спросил беззубый гигант.

— Нет, — отвечал Воллен. — Я — горнист.

— Га-арнист?

Воллен указал на свой горн.

Герлах с товарищами галопом подъехали к Воллену и, потянув за удила, замерли на месте. Круг грязных, воняющих потом степных всадников разомкнулся, пропуская лансеров.

— Какого черта ты делаешь, Воллен? — рявкнул Герлах.

— Знаменосец Хейлеман, позволь представить… — Воллен выжидающе посмотрел на беззубого дикаря на косматом пони.

Гигант кислевит поджал губы, а потом сказал:

— Билидни, ротный, круг Йетчитч, войско Блиндта, полк Саниза, Кислевский край Господарства.

— Они на нашей стороне, — сказал Воллен знаменосцу, словно это и так не было понятно. — Это лансеры-кислевиты. Наши союзники.

— Co-юз, да! — гаркнул предводитель кислевитов и, сняв меховую шапку, поклонился Герлаху в своем ободранном седле.

Голова ротного была гладко выбрита, за исключением длинной косички, завязанной в узел на макушке, и длинных, обвислых усов. Его люди выкрикнули приветствие и скрестили копья. У каждого к передней луке седла был приторочен длинный холщовый чехол с тремя дротиками — два коротких метательных с удлиненными наконечниками и один длинный, толще первых двух с узким лезвием и поперечиной.

— Эти язычники? — скептически переспросил Герлах.

— Я-зыч-ники? — эхом отозвался Билидни и вопрошающе посмотрел на Воллена.

— Мы выказываем вам свое уважение, — медленно и четко сказал Воллен.

Билидни обдумал услышанное и отвесил поклон.

Герлах презрительно сплюнул:

— Они даже по-нашему не говорят.

— По-вашему? — отозвался Билидни.

— Они говорят на нашем лучше, чем ты на их, — заметил Воллен.

Герлах свирепо зыркнул на Воллена:

— Извинись.

— Извиниться? — не понял Воллен.

— Да, черт возьми! Извинись — мы атаковали по ошибке.

Воллен молчал. Не мигая, он смерил Герлаха таким же свирепым взглядом.

— Иногда ты требуешь от меня слишком многого.

— Ты отказываешься подчиниться? — спросил знаменосец, лицо его начало наливаться кровью.

— Конечно нет.

Воллен глубоко вздохнул и перевел взгляд на Билидни. Предводитель кислевитов и его воины пытались вникнуть в смысл сказанного Волленом и Герлахом.

— Ротный, мы очень сожалеем о том, что по ошибке атаковали вас и э-э-э…

Билидни кисточкой хлыста отогнал от лица жужжащую болотную муху, а другой рукой сделал странный короткий жест — легкий поворот кисти, словно отбросил горсть семян.

— Это неважно, — небрежно ответил он и как-то театрально сдвинул брови.

— Мы не хотели выказать вам неуважение, сэр…

И снова тот же жест, и уголки рта опустились вниз.

— Неважно, — повторил Билидни и вывел свою лошадь на несколько шагов вперед, так что она поравнялась с конем Воллена. Билидни по-отцовски похлопал горниста по плечу.

— Все живы, — многозначительно заметил он, потом склонился к самому уху Воллена, и горнист чуть не задохнулся от запаха пота и вонючего дыхания кислевита. — Вебла? — спросил Билидни и указал хлыстом на Герлаха. — Вебла, да?

Кое-кто из кислевитов, услышав вопрос предводителя, не сдержался и хохотнул.

— Что он сказал? — резко спросил Герлах.

— Я не понял, знаменосец. Я не знаю этого слова.

Хейлеман откинулся в седле. Он был взбешен. Эти язычники, они смеялись над ним. Сделали из него мишень для своих грубых шуток.

Герлах был наслышан об лансерах Кислева, их расписывали как победоносных, внушительных воинов в эффектных доспехах с богатыми украшениями и оперением, рассказывали о том, какие они искусные наездники, такие же величественные, как рыцари Империи. Ему даже говорили, что они зачастую повергают в бегство противника одним только видом своих роскошных доспехов, которые свидетельствуют об их доблести и богатстве, добытом в битве.

Но только не эти оборванцы. Похоже, все эти россказни о Севере — ложь. Нет никакого величия ни в этих краях, ни в их обитателях, а их хваленые лансеры — просто-напросто убогие дикари.

— Ждевка, — сказал он Воллену, — просто узнай у них, где Ждевка.

Без лишних разговоров и церемоний небольшой отряд Билидни провел лансеров Империи на лигу на север, и громадный курганец оказался у них за спиной. В обдуваемой ветром степи на границе с далеким лесом лежала Ждевка. Вокруг города то тут, то там виднелись редкие перелески.

С приходом армии Империи границы города значительно расширились. На акры вокруг Ждевки раскинулись шатры, палатки, костры полевых кухонь, внушительные пирамиды копий и алебард, загоны для лошадей. К северу от города, за валами из дерна, за заполненными землей плетеными корзинами без дна и за бревенчатым частоколом установлены пушки, их жерла направлены в сторону леса.

Восточный ветер принес мелкий моросящий дождик, капли воды постукивали по доспехам. Кислевиты плотнее запахнули свои меховые плащи: они въехали в город.

Герлах попытался оценить масштаб собравшегося у Ждевки войска. Он насчитал как минимум пятнадцать штандартов Империи плюс вымпелы артиллерии и развевающиеся знамена двух соединений пехотинцев из Тиля. Все вместе, даже по самым скромным подсчетам, — шесть тысяч воинов.

«Вот как должна выглядеть настоящая армия, — подумал Герлах. — Мощь Империи. Вместе с другими силами, которые подтягивались к берегам Линска, они очистят Север и изгонят восставшую нечисть».

Они ехали по протоптанному в грязи проезду, и Герлах испытывал неподдельную гордость за свою принадлежность к армии Империи. Мимо промаршировали алебардщики в чистых и ярких туниках — голубых, красных, золотых и белых. За ними копьеносцы в безупречных безрукавках с геральдическими знаками и начищенных стальных шлемах. Легким галопом проскакала цепочка демилансеров из другого соединения — блеск кокард, развевающиеся на ветру флаги. Мужчины с раздвоенными бородками в пышных бархатных бриджах кричащей расцветки и в сверкающих длинных кольчугах водят точильными камнями по стальным клинкам тяжелых мечей. Трубачи, флейтисты, барабанщики и горнисты. Литавры и длинные полевые трубы отражают солнечные лучи. Лучники в кожаных шапочках и длинных рубашках упражняются в стрельбе из ивовых луков по соломенным чучелам.

На перекрестке они остановились, уступая дорогу шести Рыцарям Пантеры в сопровождении прислуги и копьеносцев. Копыта их мощных коней украшены густым оперением, пурпурные и лиловые попоны вышиты золотом. Огромные всадники облачены в тяжелые доспехи, на плечи наброшены шкуры леопардов. Воплощенное величие.

Герлаха раздражал Билидни, казалось, воины Империи не производят никакого впечатления на людей этого дикаря. Кое-кто из них даже посмеивался над рыцарями-великанами. Если их что-то и заинтересовало, так это грубый, неотесанный штандарт — со щита на толстом шесте змеились красные и белые полотнища, к самому щиту прибито расправленное крыло орла. Этот штандарт был водружен в том месте, где разбили свой лагерь конфедераты из Кислева. К тому же дикари в вонючих шкурах и их нечищеные пони без присмотра разгуливали между маскировочными навесами, никакой дисциплины, никакого порядка. Ни намека на достоинство.

Билидни с ленцой махнул рукой, скорее Воллену, нежели другим лансерам, и повел своих людей к стоянке кислевитов.

Герлах был рад избавиться от этих язычников, он направлялся в здание городской управы, или, как его называли горожане, зал. Это было самое высокое строение в Ждевке с крышей в форме луковицы, крытой дранкой.

Маршал Нейбер превратил зал в свой штаб.

Герлах оставил Фридела и Тракса с лошадьми на улице, а Воллена взял с собой в качестве эскорта. При входе в зал, небрежно развалясь, расселась свита Нейбера — шесть меченосцев, два барабанщика и два флейтиста. Они передавали по кругу бутыль с вином. Все они были в широкополых шляпах, украшенных перьями цапли, в экстравагантных шелковых чулках и в обтягивающих жилетах с глубокими вырезами, открывающими богатую дамасскую вышивку. Стражники не удостоили своим вниманием промаршировавших мимо лансеров и лишь скользнули по ним взглядом.

Нейбер — полевой маршал, командующий всеми объединенными силами, был тучным, обрюзгшим мужчиной с жесткой квадратной бородой на распухшем лице с зарубками от поединков молодости. Лишний вес, казалось, склонял маршала к земле, этому способствовало и выпитое им вино. За открытой каминной решеткой был разведен огонь, в зале пахло запеченной домашней птицей и луком.

Нейбер потягивал вино из крохотного металлического бокала, который он регулярно освежал. Рядом со столом стоял открытый походный джентльменский сундук, кожаные ремни отброшены в сторону, в обшитой изнутри атласом шкатулке покоились бокалы. В выдвижном ящичке лежали серебряные столовые приборы, на которых был выгравирован герб маршала. Герб был вытравлен и на бокалах.

Лансеры вошли в зал и, зажав шлемы под левой рукой, отсалютовали маршалу.

— Что еще за дерьмо? Вы кто? — резко спросил Нейбер.

— Второй отряд епархии демилансеров, прибыли из Талабхейма, сир, — рапортовал Герлах.

— Скотт! Скотт? Ты где, маленький зловредный засранец?

В зале появился низенький плешивый мужчина, своей манерой держаться он напомнил Воллену мула, которого слишком часто бьют. На нем был камзол и плащ адъютанта.

— Я здесь, мой маршал.

— Где, черт возьми, ты прячешься?

— Наблюдаю за приготовлением ужина для вас. Как было приказано.

— Заткни свою глотку.

Нейбер, закутавшись в меховой плащ, сидел у огня в кресле с низкой спинкой и попеременно вытягивал ноги к решетке. Сырые чулки собрались в гармошку и свисали со ступней. На коленях у него покоился маршальский жезл.

— Сапоги просохли? — проскрежетал Нейбер, осушил бокал вина и протянул его за добавкой. Скотт поспешил подчиниться.

— Я этим занимаюсь, мой маршал, — отвечал адъютант, наливая вино.

— Второй отряд епарх-х… лансеров… что это за дерьмо такое?

— Второй отряд епархии демилансеров, сир, — повторил Герлах.

— Вот как. Кто ими командует, Скотт?

Адъютант подошел к ближайшей скамье, на которой были навалены книги и журналы со списками составов соединений и жалованные грамоты.

Нейбер прищурился и ткнул жезлом в сторону Герлаха:

— Ты — командир отряда?

— Нет, сир. Я знаменосец, сир.

— Что за черт, а где твой дерьмовый командир?

— Стауэр, мой маршал, — подал голос Скотт.

— Где Стауэр? Где этот засранец Стауэр?

— С отрядом в Чойке, сир.

Нейбер рыгнул и встал на ноги. Жезл упал на пол и закатился под кресло.

— Так он не здесь?

— Нет, сир.

— Какой толк от того, что они торчат в Чойке? Я спрашиваю, какого черта они там делают? Война здесь, а не там!

— Мы… у нас приказ явиться под ваше командование завтра к полудню, сир. Капитан послал меня вперед, установить контакт.

— Что ты говоришь? Послал вперед? Безмозглый засранец. Наполни-ка! — Нейбер махнул бокалом. Скотт все еще возился с архивными книгами. Маршал взглянул на Воллена: — Мальчик, налей! Возьми эту треклятую бутыль!

Воллен шагнул вперед, взял со столика бутыль и наполнил бокал Нейбера. Маршал выпил и добавил:

— Пока ты здесь болтаешься, налей еще, никчемный пачкун.

Воллен выполнил приказание. Нейбер перевел взгляд на Герлаха.

— Там, в лесу, до черта всякого дерьма, знаешь ли ты об этом? — вдруг спросил он.

— Нет, сир.

— Дерьма до черта. Я послал туда разведчиков, они мне и доложили. — Нейбер поковырял в носу. Это заняло некоторое время, так как с первого раза маршал в ноздрю не попал. — Не все, конечно. Я послал пятьдесят, а вернулись пятеро. Пятеро! Да проклянет меня Сигмар — только пятеро! Враг у нас под носом. Всего день пути, и лес кишит языческой нечистью. Они придут сюда. Скоро придут, поверь мне. Придут по наши души. Мальчик!

Воллен был тут как тут, с бутылью в руке. Нейбер выпил, облизнулся и снова сел. Вид у него был усталый.

— Все это дерьмо идет на нас, — упавшим голосом сказал маршал. — Здоровенные, дикие и огромные. Эти кретины на Юге даже не представляют, что это за дерьмо. Предполагается, что они будут здесь через две недели, но это не так. Нет, нет и нет. — Нейбер шумно фыркнул и сплюнул в огонь. — Так что от твоих лансеров, что отсиживают задницы в Чойке, нет никакого толку. Этот Стауэр, должно быть, конченый идиот. Седлай коня, скачи в Чойку и передай ему мои слова. И скажи своему капитану, что лучше бы ему прибыть сюда на рассвете, иначе я натяну его задницу на пушку и сам подожгу фитиль.

— Сир.

— Где мои сапоги, Скотт? — рыкнул Нейбер.

— Еще сохнут, мой маршал.

— Никчемный придурок! Пристрелить тебя мало, идиот. Ха! Ха-ха! Скотт-идиот! Ха-ха-ха!

— У вас грандиозное чувство юмора, мой маршал, — сказал Скотт.

— Да уж, и ты иди к черту! — Нейбер сплюнул и швырнул в адъютанта бокалом.

— Можете идти, — сказал Скотт лансерам и махнул в сторону выхода из зала.

— Налей еще! Скотт! Еще налей! И… еще один чертов бокал!

— Слушаю, мой маршал.

На улице уже стемнело, это случилось раньше и быстрее, чем предполагали лансеры. По всему лагерю разожгли жаровни, они мерцали в сумерках, словно упавшие на землю звезды. Герлах с Волленом присоединились к Траксу и Фриделу. Было слышно, как солдаты в лагере распевают походные песни.

— Знаменосец!

Скотт подозвал их к входу в зал и передал Герлаху конверт с сургучной печатью.

— Передай своему капитану, пусть выступает как можно быстрее. Вашему отряду приказано занять позиции на правом фланге. Я указал место на карте. Заливные луга к востоку от города, будете подкреплением полка Санизы.

— Кого?

— Маршал желает, чтобы с местными соединениями выступали сильные отряды демилансеров.

— С кислевитами? Очень хорошо, — сказал Герлах, хотя подобная перспектива была ему не по душе.

— Выдвигайтесь и занимайте позиции. И поторопитесь. А потом маршал ждет вашего капитана с докладом. Мы ожидаем нападения не раньше чем через три дня, но вы должны быть готовы. Чем раньше, тем лучше.

— Выезжаем прямо сейчас, — сказал Герлах и, выдержав паузу, добавил: — А маршал… с ним все в порядке?

— Он пьян, — просто ответил Скотт.

— Он так… всегда?

— Нет, — сказал адъютант — Он пьет, потому что ему страшно. Маршал прекрасно знает, что нас ждет.

— Не может быть, чтобы все было так плохо…

— Думаешь, не может? Ты когда-нибудь принимал участие в приграничных войнах, знаменосец?

— Нет.

— Тогда скажу прямо — ты ни черта об этом не знаешь.

В сгущающихся сумерках лансеры ехали на юг, за их спиной в лагере под Ждевкой отбивали дробь барабаны Империи. Опустилась ночь, вместе с ней полил дождь. Карлу Райнеру Воллену показалось, что сквозь затухающую дробь имперских барабанов, отбивающих вечернюю зорю, слышится гул иных барабанов.

Мрачный, глубокий, замедленный пульсирующий гул доносился из леса.

II. ЖДЕВКА

От Чойки до Ждевки полтора часа быстрой езды.

К полуночи отряд капитана Стауэра был готов выступить из города. Лил холодный проливной дождь. Четыре лансера, проделавшие путь до Ждевки и обратно, смогли вздремнуть в сарае на тюках с подгнившей соломой всего три часа. У Карла от сырости ныли суставы, Фридел тер покрасневшие глаза и без конца жаловался на недосып.

На городской площади не было ни души. Было так темно, что лансеры не могли разглядеть ничего, кроме тусклых огоньков фонарей в фургонах своего отряда. Никто, ни один житель Чойки не вышел проводить их и не осветил путь факелами, как они того ожидали. Всадники нащупывали во мраке дорогу, кони нервничали, холодные доспехи лишали последнего тепла.

Капитан Стауэр был мрачнее тучи, отчасти из-за нехватки сна, отчасти из-за невеселого рапорта Герлаха о настроении Нейбера. С особым вниманием капитан выслушал соображения маршала о скоплении врага на северной границе.

Стауэр вскочил в седло, шепнул своей кобыле несколько успокаивающих слов и подозвал к себе Герлаха. Знаменосец выехал вперед и поднял штандарт.

— Отряд построен? — спросил Стауэр.

— Построен и готов к походу, капитан.

По кивку Стауэра Воллен протрубил сигнал к выступлению, и отряд демилансеров, разбрызгивая грязь из-под копыт, поскакал в кромешную темноту ночи. Воллен знал, что капитан намерен привести их в Ждевку к рассвету. Стауэр хотел как можно скорее прояснить все вопросы с маршалом Нейбером.

Продвижение отряда оказалось на удивление легким. Дождь кончился, в небе появилась мутная луна. Она словно бы выпрыгнула из-за вершины огромного кургана. По земле стелился туман.

Казалось, что добраться до цели к рассвету не составит большого труда, но дождь размыл дороги, и фургоны с провиантом и снаряжением отставали и то и дело увязали в грязи. Всадники вынуждены были возвращаться назад, спешиваться и вытягивать фургоны из трясины.

К тому времени, когда они преодолели самую трудную часть пути, в небе на востоке появилась серая полоска света. До рассвета оставалось меньше часа.

Стауэр придержал коня и поравнялся с Герлахом Хейлеманом.

— У нас мало времени, — сказал он. — Ты поведешь отряд, знаменосец.

— Капитан?

— Поведешь их в лагерь. Знаешь куда, ты видел карту. Я поскачу с рапортом в Ждевку. Так мы сэкономим время.

Приказ временно взять командование отрядом на себя застал Герлаха врасплох, он постарался не демонстрировать свой энтузиазм и как можно спокойнее спросил:

— Вы уверены, капитан?

— Меньше всего я хочу опростоволоситься перед маршалом.

— Честно вам скажу, я сомневаюсь, что он встанет так рано.

— Неважно. Он сказал — на рассвете. Ты справишься?

— Это честь для меня, сир, — ответил Герлах и приподнял знамя.

— Я возьму верховых. Увидимся через несколько часов.

Стауэр поскакал по дороге, ведущей на запад. В качестве сопровождения он взял с собой Фридела, Энмейера и Воллена. По уставу горнисту полагалось оставаться с полевым командиром при любых обстоятельствах, но Карл понимал, что капитан оставил его при себе, потому что предвидел, что придется иметь дело с картами и жалованными грамотами.

Знаменосец повел отряд на восточный фланг линии фронта.

Хроники Года, Который Никто Не Забудет, полные и подробные. Это была, как написал в своих воспоминаниях Энспрахт из Нулна, «живая история». Этим он хотел подчеркнуть, что в то время будущее Империи зависело от ежедневного, ежечасного развития событий. История вершилась в таком темпе, что ее ход можно было проследить. Это не было похоже на растянутый и безмятежный поток времени, который настолько медленно движется к неизбежному, что живущие в нем просто не замечают его течения. Это было время, когда на раскаленной наковальне судьбы выковывается будущее.

Каждая мелочь, каждая особенность фиксировались Энспрахтом, Готтимером, аббатами Вриеса, старейшиной Оквелдом, Таладином из Бретонии и многими, многими другими, включая писцов и летописцев Старых Рас.

И все же описание Битвы при Ждевке практически не встречается в сжатых хрониках того времени. Упоминания об этом событии можно найти в сносках в трудах Энспрахта и в кратких примечаниях к записям Оквелда. Битва при Ждевке была лишь незначительной частью всеобъемлющего процесса, вошедшего в историю под названием Весеннее наступление. Таким обманчиво мягким термином именуется страшный, жуткий период — наступление, от которого Империя с трудом смогла оправиться. Примечательно, что, хотя город Ждевка крайне редко упоминается в исторических текстах, это название без труда можно найти на бесчисленных надгробьях, мемориальных камнях, церковных плитах и в родословных семей по всей Империи.

Битва при Ждевке унесла людские жизни. Великое множество жизней.

Все началось перед самым рассветом. Именно в эту пору реакции человека замедленны, а тело не хочет расставаться с теплом, обретенным во сне. Капелланы еще только готовились к утренним молитвам, а повара начинали разогревать котлы для завтрака. Дождь, пришедший с востока, смыл все следы лунного света. Все вокруг тонуло во мраке, рваные полосы тумана расползлись по земле.

Ничто не предвещало грядущего кошмара.

В артиллерийском подразделении, расположенном на северной окраине города, за земляным валом сидел в пикете младший караульный из Нулна. Он и заметил, что тени далекого леса начали шевелиться и растекаться по равнине. Караульный поспешил с докладом в палатку командира, но тот был занят поисками утерянного амулета, который подарила ему любимая жена, и приказал солдату подождать.

Между тем часовой, стоявший на посту к востоку от артиллерийского подразделения, заметил те же движущиеся тени и тут же зазвонил в колокольчик. Еще двое часовых подняли тревогу, зазвонив в колокольчики, и перебудили солдат из своих отрядов. Одновременно в палатках на поляне за артиллерийскими подразделениями пробудились лучники. Командующий караульными прибежал на сигналы тревоги, и ему доложили о происходящем. В штаб-квартиру маршала, к полевому командиру кавалерии и к горнистам, что расположились у городских амбаров, были посланы гонцы.

Инвер Скотт, адъютант маршала, выйдя к гонцам, сообщил им, что маршал нездоров. Однако, осознав серьезность сложившегося положения, он лично отправился к горнистам. Горнисты решительно заявили, что исполняют приказы, отданные маршалом лично. Командующий кавалерией сознавал, что, будь угроза реальной, горнисты непременно подали бы сигнал тревоги, и, не в состоянии принять решение, он также послал своих гонцов в штаб-квартиру маршала.

И никто, что явствует из хроник, не верил в возможность внезапной атаки противника. Рейды и стычки могли происходить спонтанно, без предупреждения, но настоящее сражение и неожиданность в то время считались несовместимыми понятиями, только не между двумя армиями. Войны так не велись.

Даже в битвах с варварскими племенами Севера соблюдались определенные правила и обычаи. Правила могли быть несовершенными, но они были понятны обеим сторонам. Армии выходили в поле и становились друг против друга. Затем они окапывались и принимались воинственно орать, бряцать оружием и выкрикивать оскорбления в адрес противника. Все это могло продолжаться в течение нескольких часов, а иногда и суток, до тех пор, пока столкновения было не избежать. Надо сказать, что зачастую битвы и сводились к одним только воинственным крикам и ругани. Если какая-то из армий была чересчур воинственна или слишком велика, другая покидала поле битвы и реального столкновения не происходило.

В основе этого обычая лежала простая истина — чтобы столкнуть между собой несколько сотен вооруженных людей, необходима достаточная мотивация. Отдельное подразделение может совершить внезапный налет на противника, но чтобы масса людей бросилась в бой, их надо постараться уговорить и умаслить. До бешенства армию могут довести занудные речи, настойчивая барабанная дробь и щедрая выпивка. Армию необходимо из состояния закипания довести до настоящего бурления. Тогда, и только тогда, тысячи отдельных личностей бросятся в атаку как единое целое.

И даже если невозможное все же каким-то образом превратится в реальность, необъявленное наступление из чащи леса в холодный предрассветный час вряд ли может быть успешным. Такой бросок потребует от солдат огромного напряжения, энергия их иссякнет, а решимость сойдет на нет.

Так никто никогда не сражался.

Первая волна северян накатила на внешнюю линию обороны армии Империи через девять минут после того, как младший караульный заметил странное движение в лесу. Варвары продолжали бежать, даже когда преодолели целую лигу по пересеченной заболоченной местности. Это были не берсеркеры, которые сломя голову несутся впереди основных сил. Это был авангард, гребень огромной волны рогатых теней, хлынувшей на равнину из леса. Бой барабанов разрывал занимающийся день. Под этот грохот вздымались и опускались боевые молоты нападавших. По словам уцелевших, картина, представшая перед глазами, и звук были ужасны.

Ночной кошмар наяву. Невозможное стало возможным.

Пушечный вал был взят еще до того, как успели зарядить тяжелые мортиры и бомбарды. Плетеные брустверы были просто смяты массой нападавших. Караульный, первым забивший тревогу, первым же и погиб — его изрубили на куски обоюдоострыми мечами и боевыми топорами. Командир караульного так и не нашел амулета любимой жены, палатки и фургоны охватил огонь.

К этому моменту копьеносцы из Виссенланда со своими земляками из отряда лучников были единственными солдатами Империи, которые хоть как-то смогли мобилизоваться. Они предприняли отчаянную попытку организовать линию обороны на северной границе города и выстроились в ощетинившуюся пиками стену. Волна северян ударилась о них, как о нос галеры, и прокатилась вдоль флангов. Солдатам методично срубали головы. Падающие головы насаживались на пики убитых, и орда варваров уносила эти ужасные трофеи вперед, словно обломки кораблекрушения. Лучники успели ответить несколькими залпами, но их быстро смяли, искалечили и оставили умирать в грязи, предварительно целенаправленно отрубив руки.

А потом орда ворвалась в саму Ждевку, и началась настоящая резня. На западном фланге имперской армии командующий караульными сумел собрать вокруг амбаров два отряда копьеносцев из Нордланда и алебардщиков и аркебузеров в черно-желтой униформе Аверланда. Их разбудил грохот приближения первой волны северян, но сутолока и неразбериха привели солдат в замешательство и раскидали в стороны, многие даже не успели полностью одеться. Наемники к этому времени в ужасе бежали, оставив после себя разбросанную по улице одежду и снаряжение.

Командующий караульными с помощью очумевшего старшего сержанта быстро выстроил стену из копьеносцев к северу от амбаров. Длинные копья чередовались с более коротким оружием алебардщиков, а чуть южнее за ними заняли позицию аркебузеры. Клубы дыма и волны тумана ползли с окраины города, заполняя холодный утренний воздух.

Адский грохот прорвался сквозь дымовую завесу и материализовался в шеренги бегущих фигур. Копьеносцы напряженно замерли, стискивая в потных ладонях свое оружие. Впервые солдаты Империи воочию увидели своего врага. На них бежали косматые растрепанные варвары с раскрашенными лицами в накидках из звериных шкур, в черных кольчугах и кожаных латах. В их смазанные жиром волосы были вплетены зубы, кости и другие трофеи, а на голые руки нацеплены металлические кольца, выкованные из оружия поверженного противника. Почти на всех варварах были рогатые или шипастые шлемы, вооружены они были боевыми топорами и широкими мечами. Они бежали вперед. Бежали с дикими воплями. Они вселяли ужас.

Часть нордландцев сломались и разбежались в стороны. Оставшиеся сгрудились вокруг знамени и приняли удар. Варвары шеренгами бросались на пики, они гибли, но тела погибших сгибали пики и с хрустом ломали древки. Аркебузеры дали нестройный залп, перезарядили оружие и выстрелили еще раз. Эти два вялых залпа поразили три дюжины северян и оставили после себя плотную стену белого дыма.

Аркебузеры только начали перезаряжать оружие, когда их поглотила бушующая волна противника. Кто-то успел отступить и, выхватив мечи-катцбалгеры с изогнутыми рукоятками, начал пробиваться к остаткам стены копьеносцев.

Командующий кавалерией поднял шестьдесят человек, по большей части это были демилансеры. Небольшой отряд ринулся в атаку на запад по главной улице Ждевки и напал на правый фланг противника с одними лишь кавалерийскими пиками, так как никто не успел зарядить пистолеты. Эта дерзкая акция нордландцев дала возможность их собратьям прийти в себя. Копьеносцы выровнялись и устремились вперед — копья, как на учениях, наклонены под одним углом. Они дружно наносили удары и сумели отбросить врага на двадцать шагов назад.

Но вот уже с запада сплошным потоком, раскручивая над рогатыми шлемами боевые топоры, хлынули северяне. Они вырвались из тумана и, словно гигантские клещи, сомкнулись со своими соплеменниками. Командующий караульными продержался достаточно, чтобы успеть выстроить каре из своих солдат, но шеренги копьеносцев к тому времени поредели, и их отчаянное сопротивление продолжалось не дольше четырех минут. Каре рухнуло, копьеносцев порубили всех до одного.

Командующий кавалерией развернул своих демилансеров вокруг конюшен за амбарами и отдал приказ атаковать. Многие потеряли пики, и теперь в дело пошли сабли. Кто-то из лансеров умолял командира покинуть поле боя, но он, не останавливаясь, встал в стременах и помчался на врага, держа меч прямо перед собой. Его люди последовали за своим командиром. Все, никто не отступил. Они убили около сорока вражеских солдат, прежде чем потеряли преимущество в скорости и пространстве.

Лансеры увязли в массе варваров, их опрокинули — и всадников, и лошадей — и изрубили острыми клинками.

— Что это за звук? — вдруг спросил Тракс.

Герлах придержал коня и прислушался. До восточного фланга, куда им было предписано прибыть, было еще четверть лиги. В предрассветной темноте трудно было что-то разглядеть, но Тракс был прав.

Герлах слышал отдаленный шум. Воздух и земля вибрировали. Приглушенные крики людей и бой барабанов.

Инстинкт взял верх над разумом.

— Встать в седле и приготовиться! — заорал Хейлеман.

Лансеры вокруг знаменосца закашлялись от смеха.

— Исполнять! — взревел он.

Постепенно странные звуки начали доходить до ушей лансеров, и веселье улетучилось.

Стауэр приказал привести отряд на восточный край фронта и соединиться с кислевским полком. И Хейлеман твердо решил выполнить приказ, чего бы это ему ни стоило. Взмахнув рукой, он выстроил своих лансеров в линию и прикрикнул на тех, кто не торопился обнажить мечи.

Лансеры поскакали вперед, положив мечи на правое плечо.

— Прямо на передовую, зарядить пистолеты! — крикнул Герлах.

Ему самому хотелось выхватить меч из ножен и зарядить пистолеты, но долг знаменосца — высоко держать знамя отряда. Отряд набирал скорость. Сначала шагом, потом рысью и вот уже галопом, вперед, сквозь туман навстречу с невидимым миром. Часть лансеров сбилась с шага, и Герлах засомневался в их мастерстве наездников.

— Плотнее! Держаться плотнее!

Хейлеман набрал такую скорость, что ветер загудел медным басом в глотке дракона на древке штандарта. Раздвоенное полотнище развевалось за спиной знаменосца.

Внезапно из тумана прямо на них выехали люди на лошадях. В какой-то момент Герлаху показалось, что это враги, но потом он опознал в них кислевитов. Всадники-оборванцы улепетывали с поля боя на своих обезумевших от страха пони.

— Трусы! — пронзительно крикнул Хейлеман вслед дезертирам, которые нарушили и без того несовершенный строй его отряда.

Второй отряд епархии демилансеров мчался вперед. Копыта били с такой силой, что Герлах уже не слышал зловещего грохота и не мог определить — был это бой барабанов, стук копыт или топот ног.

Лансеры, влекомые гудящим драконом на штандарте отряда, проскакали на заливной луг и там столкнулись лоб в лоб с противником.

Вражеская кавалерия. Рогатые всадники, темные, как сумерки, верхом на тяжелых боевых конях, каждый конь не меньше семнадцати ладоней, с оперением на копытах. Северяне уже опрокинули боевые порядки армии Империи и теперь, нахлестывая коней, устремились в погоню за бежавшими с поля боя.

Пятьдесят корпусов в длину, тридцать коней голова к голове в ширину. Стук копыт по мокрой траве тонул в диком вое и улюлюканье варваров, но низкое гудение дракона заглушало для знаменосца все остальные звуки.

На десять корпусов в длину и растянувшись во весь фронт, отряд лансеров, как на учениях, дал залп. Кто-то из лансеров стрелял из пистолетов с двух рук, кто-то палил из кремневых ружей, уперев приклад в нагрудные щитки. Вражеские лошади задергались и заспотыкались, наездники растерянно заорали. Демилансеры промчались сквозь них, по ним и многих затоптали.

— Меч и копье! — кричал Герлах, стараясь держать знамя как можно выше.

Одамар и Тракс скакали по бокам от знаменосца — копья расчехлены и опущены в боевое положение.

Лансеры сошлись со второй волной северян. Серия мощных столкновений, тяжелых ударов — и всадники выбиты из седла. Одамар пронзил копьем варвара — фонтан крови забрызгал доспехи Герлаха.

А потом Одамар исчез. Какое-то смазанное движение, отрывистый крик, и жеребец Одамара ускакал прочь без седока.

Герлах быстро огляделся по сторонам и увидел высокого варвара в медном шлеме, который, размахивая окровавленным топором, мчался на него с левого фланга. Герлах отпустил удила, выхватил один из пистолетов и выстрелил врагу прямо в лоб. Северянин взмахнул своими ручищами, словно взывая к Богу, голова его запрокинулась, и он завалился на бок. Конь варвара споткнулся, на секунду потерял равновесие, а потом сбросил мертвого ездока и галопом ускакал прочь.

Изогнутое дугой тело с неловко поджатой под спину рукой лежало в грязи у ног Хейлемана. На побелевшем лбу варвара зияла опаленная по краям дыра с запеченной кровью по центру.

«Я убил человека, — подумал Герлах. Сама эта мысль показалась ему абсурдной. Сознание его целиком сконцентрировалось в центре отверстия с запекшейся кровью. — Я убил человека. Я забрал жизнь в бою».

Саксен взбрыкнул, почуяв свободу. Резкое движение коня вернуло Герлаха к реальности. Он подобрал удила и выше поднял штандарт.

— Перегруппироваться! Перегруппироваться! — кричал знаменосец сквозь шум и дымовую завесу боя.

Еще один варвар несся на него по лугу. Меч противника со свистом рассекал воздух.

Герлах спокойно вернул разряженный пистолет в чехол и вытащил из другого чехла его брата-близнеца. Из ствола пистолета вырвалось горячее облачко дыма, и еще один северянин рухнул с коня на землю.

Вокруг собратья-лансеры бились саблями с конными северянами. Он видел друзей и товарищей, зарубленных, со вспоротыми животами, сброшенных наземь ранеными конями.

Герлах выхватил саблю и направил Саксена вперед. Подгоняя коленями коня, он старался как можно выше держать знамя и клинок.

— Лансеры, вперед! За императора! — кричал знаменосец.

Два северянина ринулись на Герлаха, привстав в седле и опустив головы и мечи. Хейлеман успел развернуть Саксена и рубануть одного из нападавших по спине, а потом его крутануло от удара мечом по щитку на правой руке.

Герлах выронил штандарт, и он под углом воткнулся в землю. Сыпля проклятиями, знаменосец развернул коня и обменялся ударами со вторым северянином. Сталь и железо — жуткий лязг.

Герлаху удалось рассечь щеку противника, тот завопил, и в ту же секунду знаменосец проткнул ему грудь.

Труп врага повалился с коня на землю, и Хейлеман едва успел выдернуть из него свой клинок. Саксен заржал и испуганно шарахнулся в сторону, так что к тому времени, когда Герлах совладал со своим конем, он уже оказался в нескольких шагах от знамени.

Тракс вырвался из гущи сражающихся и, выдернув из земли штандарт, поднял его высоко над головой, чтобы каждый лансер мог видеть символ своего отряда.

Герлах на секунду представил, как горд был бы капитан Стауэр за достойный поступок своего храброго солдата.

А потом Тракс начал корчиться и дико кричать. Это был жуткий, неестественный звук. Варварское копье торчало из живота лансера, алая кровь хлестала во все стороны. Тракс вцепился в древко копья и с душераздирающим воплем повалился на землю.

Упало и знамя.

Стауэр со своим отрядом сопровождения въехал в Ждевку как раз в тот момент, когда затрубили горнисты. Южная часть города была безлюдной, в воздухе стоял странный гул, какая-то пульсация.

— Барабаны, — уверенно сказал капитан.

Карл согласно кивнул. Он старательно пытался распознать сигналы горнистов — резкие, отрывистые, сумбурные, неуверенно посланные звуки.

По главной улице им навстречу неслись лошади без всадников с расширенными от ужаса глазами. Это были лошади имперской армии. Лансеры были вынуждены придержать своих коней, чтобы не столкнуться с неуправляемыми животными. Лошади промчались мимо и исчезли за южными воротами города.

Отряд легким галопом скакал за своим командиром. Всадники насторожились. В воздухе пахло гарью, пульсирующий звук стал громче. Энмейер обнажил саблю.

— Убери! — резко скомандовал Стауэр.

— Где все люди, капитан? — спросил Йоханн Фридел.

— Пистолеты, — прорычал Стауэр и достал из притороченной к седлу кобуры пистолет.

Энмейер и Фридел последовали примеру командира. У каждого из троих было по пистолету с обеих сторон седла. У Воллена было только кремневое ружье в чехле из козьей кожи с правой стороны седла, с левой стороны было оставлено место для горна. Все четверо убедились в том, что оружие заряжено, и взвели затворы.

— Приготовиться, — приказал Стауэр.

Лансеры опустили собачки, удерживающие бруски пирита, из которого колесико высекает искры.

Вдруг откуда-то выскочил мужчина и побежал им навстречу. Он широко расставил руки и издавал какие-то странные мяукающие звуки. Судя по одежде — черно-желтому плащу, — это был рядовой стрелок или аркебузер из Аверланда. Один башмак он потерял. На одной ноге у него был тупоносый башмак, а на второй болтался рваный серый чулок. Солдат как-то странно семенил, словно только-только начал учиться ходить.

Он пищал, как младенец, и бежал, раскинув руки, прямо на Стауэра.

— Великий Сигмар! — вдруг воскликнул Энмейер.

Под подбородком у солдата виднелся темный узкий клинышек, который поначалу лансеры приняли за бородку. Но они ошибались — это был наконечник стрелы с черным оперением. Когда солдат повернулся боком, они увидели древко стрелы длиной с руку, пронзившее его шею.

Аверландец вцепился в ногу капитана, Стауэр оттолкнул его от себя, лошадь капитана отшатнулась в сторону. Из горла солдата вырвался фонтан крови и залил плечо капитанской лошади. Солдат привалился к лошади и сполз по скользкой шкуре на землю.

Он умирал. Лицо его повернулось в сторону, пятки судорожно заколотили по земле, изо рта повалила розовая пена.

Стауэр сделал знак «шали», а Энмейер сплюнул и коснулся железа, чтобы отогнать злых духов. Воллен и Йоханн Фридел не отрываясь смотрели на мертвого солдата.

— Поехали! — рявкнул Стауэр. — Карл, вперед! Веди нас к маршалу!

Воллен пришпорил Гэна, и они поскакали в сторону зала. Похожий на луковицу купол зала возвышался над всеми городскими строениями.

Миновав несколько домов, демилансеры подъехали к залу, и вдруг за северной границей города им открылась картина разыгравшейся битвы. В действительности они видели лишь клубы дыма, но даже желторотый новобранец мог без труда догадаться, что это такое.

Для Карла Райнера Воллена, который, как и Герлах Хейлеман, всю свою сознательную жизнь мечтал принять участие в настоящем сражении, открывшееся его глазам зрелище показалось странным. Путаница, разобщенность, неразбериха — видны были лишь отдельные фрагменты, и понять, что происходит на самом деле, молодому лансеру было не под силу. Лошадь без всадника носится кругами; мужчина стоит на коленях и рыдает, прикрыв голову руками; черные рогатые всадники на вороных конях мчатся так быстро, что дым водоворотом клубится у них под копытами; мертвый солдат сидит, вытянув ноги и склонившись вперед, насколько это позволяет пронзившее его копье; мужчина в горящей одежде, волоча ноги, бредет с поля боя.

Все это было так не похоже на сюжеты гобеленов в доме Хейлемана, не было это похоже и на гравюры в книгах по истории, которые Воллен изучал в юности.

«Так вот она какая, — подумал Карл, — настоящая правда — дым, сумятица, солдаты, теряющие разум от ужаса, или боли, или от того и другого одновременно».

— Вперед! — взревел капитан Стауэр.

Рогатые всадники ворвались в город и атаковали зал. Кто-то из варваров спешился и принялся рубить топорами с длинными рукоятками парадные двери зала.

— Пли! — рявкнул капитан, когда лансеры приблизились к варварам с тыла.

Кто-то из северян обернулся и завопил. Одному из конных язычников выстрелом разорвало горло, и он, перекувырнувшись через спину, вылетел из седла. Карл ощутил легкий толчок, отдачу в грудь, и только тогда понял, что выстрелил из ружья. Это он убил варвара. Это его свинцовая пуля разорвала глотку врага.

Времени перезаряжать оружие не было. Карл воткнул ружье обратно в чехол и наскочил на следующего варвара. Гэн растоптал копытами севет рянина. Одновременно Карл выхватил саблю.

Стауэр и Энмейер разрядили в противника пистолеты и теперь орудовали мечами. Фридел промазал. Два варвара развернули коней и помчались на него галопом. Йоханн закричал от страха и выпустил удила. Его лошадь встала на дыбы, и лансер рухнул на землю.

Карл развернул своего коня, перескочил через потерявшего ориентацию Фридела и столкнулся с двумя рогатыми всадниками. Горнист в броске выставил саблю вперед и практически случайно перерубил удила и рассек щеку одному из варваров.

Северянин схватился за лицо и свалился с коня. Второй варвар нанес размашистый удар длинным мечом, и голова горниста резко дернулась от удара по шлему.

Карл попытался развернуться и ответить врагу, но все навыки фехтования вылетели у него из головы. Гэн словно обезумел, он был готов встать на дыбы и умчаться с поля боя. От смешавшихся в воздухе запахов пороха, крови и навоза было не продохнуть.

Горнист умудрился-таки развернуть своего коня, но в процессе пропустил еще один удар по шлему, а Гэн получил ранение в бок. Противник Воллена выглядел очень внушительно, его торс и руки бугрились мускулатурой, на плечи была наброшена развевающаяся за спиной медвежья шкура. Вороная со спутанной гривой лошадь воина была не меньше девятнадцати ладоней ростом. На массивные руки варвара была нацеплена дюжина колец из трофейного металла, а забрало на рогатом шлеме из темной меди было выковано в форме волчьей морды.

Карл нанес резкий удар саблей и перерубил трофейные кольца на левой руке варвара. Железный клинок полторы пяди в длину и три пальца в ширину просвистел в воздухе. Карл «нырнул». Он почувствовал острую дергающую боль в основании черепа, и воздух вокруг вдруг заполнился обрывками перьев. Меч варвара отсек кокарду на шлеме горниста.

Воллен отчаянно дернул за удила и, размахивая саблей, заставил Гэна отступить. Рогатый варвар, завывая под своим волчьим забралом, отбил удары Воллена и сильно рубанул по правому щитку горниста. Боль пронзила руку, и Карл едва не выронил саблю.

Он пригнулся, пустил коня вперед, и тут на него обрушился еще один удар. Меч северянина пробил кольчугу лансера на спине, его остановила только войлочная подстежка, Карл почувствовал, как перерубленные стальные кольца соскальзывают по спине вниз.

Карл развернулся и нанес очередной удар. Острый конец сабли ушел в голое плечо воина с волчьим забралом на добрую ладонь. Горнист выдернул клинок, и одновременно из раны варвара хлынула кровь. Здоровяк северянин заорал и выпустил удила. Массивный конь несся прочь, в то время как раненый наездник пытался удержаться в седле.

Воллен встряхнулся и выпрямился в седле. Спина и предплечье болели так, будто их сломали.

А потом Гэн завалился на бок и сбросил его на землю.

Воллен встал. Гэн лежал на боку и судорожно дергал ногами. Кровь хлестала во все стороны. Рана, нанесенная варваром, оказалась гораздо серьезнее, чем поначалу показалось Карлу.

Он ничего не мог поделать. Гэн бил и бил копытами, голова его задралась, зубы оскалились, кровь била фонтаном. Всего минута — и любимец Воллена умер.

Чувствуя, как злые слезы заливают лицо, Карл подбежал к Фриделу и потащил его ко входу в зал. Йоханн стонал и плакал. Он наложил в штаны.

— Возьми меч! Меч возьми! — кричал Карл.

— Я обделался! Мне так стыдно, Карл! Я обгадился!

— Заткнись, Йоханн! — орал Воллен, он боялся, что его вот-вот вывернет от вони. — Доставай свой меч и поднимайся!

Энмейера убили. Он лежал ничком в грязи, его руки, плечи и голова были изрублены в нескольких местах. Видно, он пытался закрыться руками от неутомимого смертоносного меча. Стауэр лишился коня. С саблей в одной руке и с разряженным пистолетом в другой он как лев сражался с обступившими его варварами. Левый щиток на левом плече капитана болтался на кожаном ремешке, из множества ран сочилась кровь.

Карл стоял на крыльце зала всего день назад, а казалось, что с тех пор прошли месяцы. Тогда он был с Герлахом, и их окликнул адъютант маршала Скотт.

И сейчас по какому-то жуткому совпадению Скотт снова был на крыльце, именно в том самом месте. Только теперь он был мертв, его перерубили мечом до самого позвоночника.

Солдаты в пестрых одеждах — стражники маршала Нейбера — бились у дверей, ведущих в зал. Двое из десяти уже пали, но остальные продолжали стойко сражаться с врагом.

Как и полагается маршальской страже — это были отборные бойцы. Они орудовали клинками особенной формы, которые назывались катцбалгерами, это были короткие широкие мечи с изогнутым лезвием и двойными желобами. Богатые украшения отражали высокий статус стражников маршала. Они уже уложили больше дюжины врагов.

Карл присоединился к страже маршала. Он потерял из виду хнычущего Фридела, но все еще продолжал выкрикивать имя товарища. Карл оказался рядом с одним из стражников, это был пожилой мужчина в богатых доспехах и пестрых чулках. Они сражались плечом к плечу. Воллен почувствовал, как его меч рассек что-то мягкое, и осознал, что только что убил еще одного северянина.

На одного из стражников накинулись сразу несколько варваров, он вскрикнул, и его зарубили.

— Как тебя зовут? — крикнул стражник, сражающийся рядом с Карлом.

— Карл Райнер Воллен!

— Беги, Карл! Беги в зал! Найди маршала и присмотри за ним!

— Но…

— Ради святого Сигмара, мы не можем дать ему погибнуть! Я послал человека, чтобы он привел коней к западному входу. Проводи маршала туда! Выведи его из зала! Мы прикроем вход!

Карл колебался. Стражник без устали размахивал катцбалгером, одежда его была вся в крови.

— Прошу тебя… — взмолился стражник.

Карл решился и побежал в зал.

Внутри было странно тихо. Грохот сражения на улице превратился в приглушенный гул. Воллен прошел через внешний зал. На полу валялась треснувшая при падении лютня. Карл услышал тихий методичный звук и, опустив глаза, увидел, что это кровь капает с его клинка на каменные плиты.

Воллен сорвал с головы шлем и отбросил его в сторону.

— Маршал? Маршал Нейбер? Сир?

Очаг в главном зале уже погас. Было холодно и тихо. Время от времени балки вздрагивали от доносившегося снаружи шума. Открытый дорожный сундук стоял на полу, в атласных отделениях не хватало двух бокалов.

Карл положил саблю на стол, взял один из оставшихся гравированных бокалов и плеснул в него вина из открытой бутылки. Он опрокинул бокал и почувствовал некоторое облегчение. Балки снова вздрогнули.

Карл поставил бокал на стол и взял саблю.

— Маршал Нейбер?

Воллен отбросил концом сабли бархатный полог и заглянул внутрь.

Пусто.

Он прошел дальше и опять саблей открыл дверь в кухонное помещение. На кухне не было ни души, над очагом вился слабый дымок.

Воллен зашел в опочивальню и там нашел Нейбера.

Маршал был мертв. Он лежал на кровати в одних чулках. Нейбера убили, воткнув ему в глотку его собственный маршальский жезл. Лицо его распухло и почернело.

Карл подошел к кровати. Ситуация была настолько нелепой, что он громко расхохотался.

Стражники готовы были драться до последней капли крови, чтобы защитить своего маршала, и вот он перед Карлом — мертвый.

Карл напрягся. Смерть не наступила сама по себе. Нейбера убили.

Воллен резко развернулся, взмахнув саблей. Как раз вовремя, чтобы успеть отразить удар напавшего на него из полумрака врага. Это был гибкий голый мужчина в кожаных ремнях, на голове у него был шлем с тремя изогнутыми асимметричными рогами и медной маской в форме морды быка.

Получив удар по бычьей морде, северянин упал, но тут же вскочил и снова прыгнул вперед, держа в каждой руке по ножу. Он выглядел глупо и пугающе одновременно. Его голова была защищена шлемом с маской, на ремнях болтались шнурки с бусинами, ракушками и осколками костей. Однако его ноги, грудь, руки и пах — все было открыто. Все уязвимые части тела, которые люди обычно прячут под одеждой и доспехами, у этого варвара были обнажены, и только голова скрыта под металлом. Северянин кинулся на Карла, его босые ступни шлепали по каменным плитам, тихонько побрякивали бусы.

Карл ухватился за рукоять сабли двумя руками и нанес удар. Удар пришелся по шлему северянина и отбросил его в тень. Варвар выронил ножи. Шнурок с бусами и костяшками порвался, и вся эта мелочь раскатилась по полу.

Карл побежал. Он побежал к западному входу. Стражник сказал, что там должны быть лошади.

Карл распахнул двери.

За дверями стоял северянин в шлеме с волчьей маской. Его силуэт вырисовывался на фоне пожарища, по плечам варвара стекала кровь. На этот раз в руках у него был топор. Он сделал выпад вперед и сбил Карла с ног. Горнист лежал на спине, варвар замахнулся топором, целя ему в голову.

Утреннее небо было мрачным, как погребальный покров. Полосы черного дыма спиралью извивались по земле, ветер разгонял его, как клочья тумана. Ждевка горела.

С восточной части поля Герлах видел яркие языки пламени, вылизывающие стены городских домов и балки крыш. Огонь, пожирающий ясеневую Дранку на куполе зала, был раскаленного бело-голубого цвета.

Панорама горящего города то появлялась, то исчезала в клубах черного дыма, который ветер гонял по полю. Пахло горелым деревом, ржавым железом и тухлым мясом. У этого запаха был соленый привкус.

Герлах понял, что у дыма нет никакого вкуса. Солеными были его слезы. Он плакал какое-то время и сам того не замечал.

Саксен бил копытом, перебирал ногами, мундштук у него был в пене. Герлах развернул коня и легким галопом поскакал сквозь волны черного дыма. По всему полю на вытоптанной траве лежали мертвые тела. Мужчины, лошади, смятые доспехи, сломанные колья. В черных завихрениях дыма, как призраки, метались лошади без всадников. Герлах попытался разыскать штандарт отряда, но нашел лишь насажанный на копье труп Тракса.

Вдали слышалась беспорядочная стрельба. Вдруг откуда-то выехали Линсер и Димитер. Линсер лишился своего шлема, Димитер, весь в крови, едва удерживал равновесие в седле. Увидев Герлаха, они придержали коней.

— Знаменосец! — крикнул Линсер.

— Где проходит фронт? — командным тоном спросил Герлах.

Линсер пожал узкими плечами и обтер лицо рукой в перчатке. На лице остались кровавые полосы.

— Фронт? — переспросил он, словно не понимал значения этого слова.

— Мы должны соединиться с пехотой и реформ… — начал Герлах.

— Нет никакой пехоты, — спокойно сказал Димитер. Он держался руками за живот, лицо его было пепельно-серым от боли. — Сигмар! Ты чертов дурак! Нет никакой пехоты! Нас разбили!

Каус Димитер был самым тихим и вежливым в отряде демилансеров. Вот почему Герлаха застал врасплох этот неуважительный тон.

— Каус, мы должны соединиться. Ты забыл клятву? Мы…

— Черт тебя подери, Хейлеман. Будь ты проклят совсем, ты — маленький, напыщенный кретин.

— Каус.

Димитер сплюнул кровью и тяжело посмотрел на знаменосца:

— Если повезет, если нам действительно повезет, мы сможем добраться до переправы. Вернемся в Чойку. Если вернемся, возможно, доживем до завтрашнего дня. Но если мы останемся здесь, останемся только потому, что ты помешан на уставе, мы не проживем и часа.

— Он прав, Герлах, — сказал Линсер. — То, что ты предлагаешь, — безумие.

Из-за дымовой завесы донеслись свист и крики. Лансеры замерли. Мимо, едва различимые в сером тумане, пронеслись всадники в рогатых шлемах.

— Проклятие! — выругался Герлах и взглянул на товарищей.

— Ты можешь вывести меня отсюда? — спросил Каус Димитер. — Меня и Линсера. Можешь провести нас к переправе? Я не хочу умирать, Герлах. Я хочу еще повидать свою девушку.

Хейлеман шлепнул Саксена по крупу и дернул за удила.

— За мной! — крикнул знаменосец.

Они пустили лошадей галопом и поскакали по усеянному трупами полю, то и дело увиливая от потерявших своих хозяев лошадей. Ветер усилился, дым на какой-то момент рассеялся, и Герлах заметил группу конных северян. Варвары развернули коней и поскакали по опаленной траве в их сторону.

— Быстрее! — крикнул знаменосец.

До врага было больше тридцати корпусов, и у них был шанс оторваться от северян. В поле зрения появился еще один демилансер. Он скакал параллельно их курсу, стараясь как можно быстрее присоединиться к товарищам по оружию. Это был Гермен Волкс.

— Сюда! — крикнул знаменосец.

К югу от них, прямо по курсу плотной пеленой стелился по земле дым. Там, под его прикрытием, стоял отряд всадников — клинки и боевые топоры покоились поперек лук их седел. На всадниках были черные доспехи, чешуйчатые кольчуги и медные шлемы с опущенными забралами и длинными рогами. Доспехи воинов были измазаны дегтем.

Северяне одержали победу. Теперь они зачищали поле боя — вспугивали уцелевших противников, а потом безжалостно уничтожали. Герлах не раз охотился в парках графа-выборщика. Он знал, как выслеживать добычу, как ее вспугивать, как загонять и, в конце концов, убивать.

Теперь Хейлеман почувствовал, каково быть оленем.

— Поворачиваем! — скомандовал Герлах, и четыре лансера по широкой дуге начали уходить влево, копыта их лошадей чавкали по мокрой траве и поднимали фонтаны жидкой грязи.

Шеренга северян не двигалась с места, преграждая им отход в правую сторону. Хейлеман оглянулся назад и увидел, что дальний край шеренги начал редеть — один за другим рогатые воины присоединялись к группе всадников, преследовавших лансеров. Их было двадцать, потом — тридцать, больше тридцати…

Это совсем не было похоже на боевые действия. Это противоречило всему, к чему готовили Герлаха. Все это скорее походило на дурацкую, жестокую шутку, на каприз бога Раналда — этого фокусника-шутника, который упивается человеческими страданиями.

Как-то капитан Стауэр рассказал Хейлеману о своем ночном кошмаре. Капитан оказался на поле боя. Он был совсем один и не в том месте, где должен быть. Но, что хуже всего, — капитан был голый и без оружия. Затем налетели враги. Конец неизбежен — страшная смерть загнанного в тупик беспомощного человека. Но не это делало кошмар ужасным, ужас был в бесчестье. Стауэр, уязвимый, как и любой человек, не мог даже вступить в бой. Унижение — вот что было самым страшным кошмаром демилансера.

То, что происходило с Герлахом под Ждевкой, напоминало ему сон капитана. Такое не может происходить наяву — ты загнан на поле смерти с выжженной, дымящейся травой превосходящими силами противника, а кругом изрубленные, изуродованные тела убитых друзей и собратьев по оружию; ты — добыча, которую выследили и гонят навстречу смерти безликие существа в рогатых шлемах.

Преследователи оттеснили лансеров от пути к спасению и вынудили снова повернуть в луга, на север. И хотя лансеры старались держаться плотнее, Димитер начал отставать. Герлах почувствовал, что его Саксен сбивается с ритма, будто устал или, что еще хуже, охромел или потерял подкову.

Впереди показался небольшой перелесок, который переходил в другой в нижней части луга. Жидкие деревца уходили на восток и становились все гуще, пока не переходили в чащу леса.

Герлах повел лансеров в сторону этого перелеска. За их спинами все громче трубили боевые рога, а мечи угрожающе стучали по щитам.

Три северянина на вороных конях выскочили из-за деревьев и помчались наперерез лансерам. Разойтись было невозможно. Герлах выхватил копье и бросился на первого варвара. Глухой удар — и северянин вывалился из седла. Его нога запуталась в стременах, и лошадь потащила его дальше по мокрой траве.

Волкс умудрился найти время зарядить пистолет, благослови его Сигмар. Но теперь, пока он возился с оружием, на него неслись два варвара.

Герлах круто развернул Саксена вправо и бросился на помощь товарищу. Копье опущено вниз и направлено в бок одного из варваров. Копье прошло мимо цели, но кони воинов протаранили друг друга. От удара северянин вылетел из седла, а Герлах выронил копье. Придя в себя, знаменосец обнаружил, что продолжает скакать вперед.

Лансеры ворвались в перелесок и ринулись дальше сквозь молодые деревца, ломая голые ветки, разбрызгивая вокруг росу и щепы коры. Слева от себя Герлах увидел Волкса и Димитера справа.

Линсера с ними не было.

Герлах оглянулся назад. Третий варвар ударом меча выбил Линсера из седла и зарубил его жеребца. Несколько охотников-варваров закружились вокруг пешего лансера. Герлаху было видно, как Линсер, подняв руки, с криками мечется туда-сюда в сужающемся кругу северян, пытаясь увернуться от тычков мечами и взмахов топоров. Варвары хохотали и поддразнивали свою жертву, как охотники дразнят раненого борова. Герлах видел, как Линсеру отсекли часть руки. Дикий крик пронзил воздух.

О Сигмар! О Сигмар, пощади его!

— Хейлеман!

Герлах огляделся по сторонам. Это Волкс подгонял его в сторону леса. Димитер сидел, привалившись к шее своей лошади, а Волкс вел ее за удила.

— Давай же, Герлах! Ради святого Сигмара!

Один из преследователей — который решил не принимать участие в расправе над Линсером — ворвался в перелесок вслед за лансерами. Герлах махнул рукой, и Волкс поскакал влево, сквозь лабиринт голых ясеней и темных сосен, уводя за собой Димитера.

В воздухе густо пахло перегноем и сырой древесиной. Рыхлый, как губка, ковер потемневшей листвы замедлял скорость. Хейлеман слышал за спиной топот копыт по влажной земле — погоня продолжалась.

Теперь, когда они были вынуждены ехать медленнее, Герлах решил перезарядить пистолеты. Сжимая коленями круп Саксена, он возился с затворами пистолетов. Такую операцию следовало проводить стоя на месте, верхом на гарцующем коне справиться с этой задачей было непросто. Герлах просыпал достаточно пороха и уронил три пули, пока зарядил пистолеты. Но к тому времени, когда они выехали из перелеска, оба пистолета были заряжены и взведены. Волкс умудрился совершить ту же операцию со своим кремневым ружьем.

За перелеском было безветренно и серо. Деревья прикрывали это место от надвигающегося из мертвого города дыма пожарища. Дым стелился по сырой траве и подползал к лесу с правой от демилансеров стороны.

Волкс повернул свою лошадь в сторону леса и потянул за собой Димитера.

— Герлах! Давай, друг! Лес! — крикнул он, обернувшись к знаменосцу.

Герлах не слушал. Он смотрел на запад, в сторону горящего, укрытого дымом поля смерти, оставшегося за перелеском. Он словно забыл о преследующих их варварах.

— Герлах! Ради всего святого!

Где-то в половине лиге на запад множество варваров — всадников и пехотинцев — собрались вокруг своего предводителя. Многие несли на пиках срубленные головы противника и торжествующе размахивали ими в воздухе. Кто-то хвастал захваченными флагами и знаменами. Остальные толкали впереди себя и подгоняли хлыстами пленных — обессилевших, истекающих кровью солдат в форме императорской армии. Герлах разглядел Вильяма Вейтца, Гунтера Столема, Курта Вомберга…

Вспышка золота. Пять всадников мчались галопом с северной стороны поля боя, чтобы бросить к ногам своего вождя очередной трофей.

Штандарт отряда второй епархии демилансеров. Его штандарт.

— Герлах? — позвал Волке. — Давай же, друг!

— Наше знамя, — сказал Герлах.

— Да, но…

— Это наше знамя, Гермен.

Волкс посмотрел на знаменосца, в его глазах стояли слезы.

— Я вижу, но…

Герлах выхватил саблю. Варвары наступали им на пятки.

— Черт тебя подери, не будь дураком, знаменосец! — крикнул Волкс.

— Да, — сказал Димитер, вдруг привстав в седле, — не стоит быть умным, знаменосец. Нам нечего терять, кроме чести. — Герлах удивленно посмотрел на товарища. Димитер на секунду поднял руки, нижняя часть его доспехов была перерублена, из широкой щели вываливались розовые, покрытые кровавой пеной кишки. — Я не повидаю мою девушку, верно? — сказал Димитер.

Герлах тряхнул головой.

— Давай сделаем это. — Димитер, одной рукой удерживая внутренности в животе, второй осторожно вытащил из чехла копье.

— Волкс?

Гермен Волкс достал пистолет:

— Ну что ж, вперед, пока я не решил, что вы оба свихнулись.

Лансеры пришпорили коней и помчались на запад. Они выехали из перелеска — двое держали наготове огнестрельное оружие, третий — копье. Варвары-охотники скакали следом.

Саксен набирал скорость, Герлах встал в стременах. Северяне, завладевшие их знаменем, услышали стук копыт за спиной и обернулись.

Тревожные, удивленные крики — и в воздухе блеснули выхваченные из ножен мечи.

Герлах на всем скаку разрядил пистолет и выбил одного северянина из седла. Он убрал пистолет и потянулся за вторым, в этот момент Волкс пальнул из своего ружья. Один из варваров схватился за плечо и отшатнулся назад, лошадь его встала на дыбы.

Герлах разрядил второй пистолет. Дробина прошла ниже цели и поразила лошадь северянина. Лошадь замертво рухнула на землю и сбросила ездока. Варвар попытался встать, но туша мертвой кобылы придавила его к земле.

Противники сошлись в ближнем бою. Герлах отбросил пистолет и выхватил саблю. Он рубанул по варвару, который нес его штандарт, и, возможно, ослепил его, но Саксен несся вперед, и удар Герлаха пришелся выше цели. Варвары крутились вокруг оси, лошади дико ржали. Герлах почувствовал тупой удар в бок, Саксен шарахнулся в сторону. Фонтаны грязи, треск сломанного копья, брызги пены из пасти лошадей.

Герлах умудрился на секунду вывести своего коня на свободное пространство, и тут пеший северянин кинулся на него, размахивая боевым топором с длинной рукояткой. Варвар бешено вращал глазами, на макушке его шлема развевался конский хвост ржавого цвета. Герлах нагнулся вперед и нанес удар — показательный удар саблей Кавалерийской школы.

Хейлеман выдернул клинок из врага, и тот замертво рухнул на землю. Рядом конный северянин как-то странно дернулся и, как показалось Герлаху, безо всякой причины свалился с коня. Кто-то ткнул в знаменосца рогатиной, но не достал. Герлах пришпорил Саксена и бросился в гущу сражающихся, направо и налево раздавая удары. Кто-то завопил нечеловеческим голосом.

В хаосе схватки Герлах заметил Волкса. Лансер держал штандарт отряда за древко и, волоча его за собой, пытался пробиться на свободное пространство. Герлах, скрипя от натуги зубами, еле отбил саблей удар широкого меча, нацеленный ему в голову. Саксен вдруг начал паниковать. Варвар, напавший на Герлаха, направил своего массивного вороного жеребца в бок Саксена и попытался нанести еще один удар. Конь северянина кусался и брыкался. Герлах рубил саблей, но нанести настоящий удар в такой тесноте было невозможно. Он даже не понял, удалось ли ему попасть в цель, но варвар вдруг пропал из виду.

— Волкс! — кричал Герлах. — Выбирайся!

Он больше не видел товарища, но над продолжающими сражаться воинами, по-прежнему развевался штандарт отряда — голова дракона, развевающийся «хвост звезды» и хлопающее на ветру знамя.

К месту схватки, отделившись от толпы вокруг вождя, мчались северяне. Димитера Герлах не видел с начала боя. Что-то сильно ударило его по правому плечу, и одновременно он почувствовал резкую боль в левом бедре. Завывающий, зловонный враг окружил Хейлемана со всех сторон, как стая жаждущих крови волков. Сабля его была скользкой и липкой от крови.

Внезапно появилось солнце. Возможно, переменилась погода, а может, это боги решили на секунду вмешаться и заставили природные силы среагировать на экстраординарный момент схватки. Во всяком случае, именно так истолковал для себя появление светила Герлах. Должно быть, это Ульрик, свирепый бог отваги, возрадовался виду кровавой драки, или Мирмидия, богиня войны, приветствовала доблестных воинов, или тот же Раналд с радостью отогнал полумрак, которым владел его кузен Морр — бог загробного мира.

Солнце сияло, как доспехи Сигмара. Лучи холодного весеннего светила пронзали черный дым пожарища и серые тучи. Блестело все — клинки, бисер пота, кровь, доспехи. Лучи коснулись всего, и черные доспехи варваров стали еще темнее, как ночные тени становятся темнее в контрасте с дневным светом.

Со стороны западного склона приближались всадники. Они были уже почти совсем рядом с местом схватки, когда за лязгом оружия Герлах услышал топот копыт их лошадей. Всадников было не меньше сорока, они скакали тяжело и быстро и в лучах солнца были похожи на посланцев небес. Увидев их, Хейлеман ощутил трепет, превосходящий ужас, который внушали своим видом северяне. И чувство это не исчезло, даже когда он понял, что это не враги.

Это были лансеры. Лансеры-кислевиты. На каждом всаднике были надеты серебряная кольчуга и куртка из ткани, прошитой золотой нитью и переливающейся в лучах утреннего солнца, как морские волны. Рубахи и штаны у них были алого и синего цветов, на плечи многих были накинуты бело-черные шкуры снежных барсов. За спиной кислевитов вертикально поднимались роскошные орлиные крылья по две пяди в высоту, их перья дрожали от скорости, набранной всадниками. Копья опущены и готовы к атаке.

Истории, которые рассказывали Герлаху о доблестных всадниках, вселяющих своим великолепием благоговейный ужас, оказались правдой.

Волна лансеров с такой силой хлынула в гущу варваров, что Герлах почувствовал, как задрожала земля. К силе копий, направляемых опытными, крепко сидящими в седле кислевитами, прибавлялась мощь и напор их лошадей. Копья пронзали щиты, тела, коней — все, что встречалось им на пути. Северяне и лошади без ездоков как обезумевшие разбегались в стороны.

Основная масса варваров развернулась навстречу кислевитам, но их топоры и изогнутые мечи проигрывали по длине безжалостным копьям последних. В считаные секунды первый ряд северян был уничтожен и выбит из седел.

Герлах слышал отданные громоподобным голосом приказы и звук костяного рога. Волна кислевитов, сбавив скорость, мастерски разбилась на «двойки» и «тройки» и вступила в бой. Лансеры оставили копья за спиной, воткнув их в землю, и переключились на мечи и дротики из притороченных к седлам чехлов. Тонкие легкие дротики летели как стрелы и уносили души северян туда, где им было уготовано место после смерти. У каждого лансера было по два дротика. Герлах поразился мастерством, с каким они владели своим оружием. Кислевиты с размаху метали дротики, а затем подскакивали к жертве и выдергивали их из мертвого тела, чтобы тут же снова пустить в ход.

Пространство вокруг Герлаха расчистилось, земля была усеяна трупами варваров. Он огляделся, в надежде увидеть Волкса или Димитера — хоть кого-то из них, — но видел лишь последствия смертоносной атаки кислевитов. Мимо ковылял оглушенный варвар, и Хейлеман без труда его прикончил.

Слепая ярость, что подтолкнула знаменосца ринуться в бой, спала, он едва мог отдышаться, перед глазами все плыло, руки дрожали.

Еще раз затрубил рог. Солнце снова скрылось за тучами, свет потускнел, словно боги решили, что смотреть больше не на что. Крылатые лансеры прекратили атаку и возвращались. Им удалось пробить глубокую брешь в рядах варваров, но, если бы не бешеный натиск кислевитов, северяне без труда бы их одолели за счет превосходства в численности.

И вот кислевиты с победными криками двигались в сторону Герлаха, привстав в стременах. Всадники поочередно склонялись и выдергивали из земли оставленные ими копья. Первый всадник вез штандарт — орлиные крылья, прибитые к деревянному щиту, и знамя с трепещущими на ветру красными и белыми полосами.

Хейлеман, наконец, увидел Волкса и Димитера. Отрядный штандарт был у Гермена, лансер старался держать его как можно выше.

Герлах погнал Саксена навстречу к возвращающимся кислевитам, к Волксу. Враг, потрепанный в первой стычке с кислевитами, ринулся в погоню, пуская стрелы из луков.

Хейлеман развернулся и оказался в рядах кислевитов. Он снова потерял из виду своих товарищей и теперь скакал рядом с предводителем крылатых всадников и их знаменосцем. Герлаху оставалось попытаться удержаться рядом с невысокими быстроногими лошадками кислевитов. Но понемногу он начал отставать.

Предводитель кислевитов, лицо которого было скрыто за забралом с вырезом для глаз в форме сердца, повернулся в седле, что-то крикнул и призывно махнул рукой. Несколько стрел с черным оперением воткнулось в мокрую землю с вытоптанной травой у его ног. Одна из стрел угодила кому-то из всадников в грудь между щитков, и тот, вскинув руки и не издав ни звука, упал с лошади.

Герлах напрягся и подался вперед.

— Пошел! Пошел! — орал он Саксену. Теперь они мчались по восточному склону луга в сторону леса.

Стрела с такой силой ударила в правый плечевой щиток, что Герлаха развернуло в седле. Он потерял равновесие. Мгновение невесомости, а потом страшный удар потряс тело Хейлемана. Оглушенный, он лежал на земле, не вполне сознавая, что происходит.

Герлах встал на ноги. Враг был всего в нескольких десятках ярдов ниже по склону. Стрелы рассекали воздух. Герлах посмотрел на восток. Еще двух кислевитов сразили варваровские стрелы. Один из них был знаменосцем, первая стрела попала ему в горло, вторая в спину. Лошадь перескочила через своего хозяина, но сбилась с шага и трясла головой, позвякивая серебряной уздечкой.

Герлах побежал к ней, подняв руки, чтобы успокоить, но лошадь шарахнулась в сторону и рванула к лесу до того, как он успел схватить ее за удила.

— Яха! Яха! — кричал низкий голос. Справа к нему мчался предводитель кислевитов. Он возвращался и вел за собой Саксена.

— Давай! Давай! Яха! — кричал лансер.

Герлах на секунду остановился, потом наклонился и подхватил с земли штандарт кислевитов. Хейлеман поднял «крылатый» щит над головой и побежал к приближающемуся кислевиту.

— Хватай! Держи эту чертову деревяшку! — крикнул он, швыряя знамя всаднику, и запрыгнул на Саксена. Они развернулись и помчались к лесу вслед за основным отрядом кислевитов. Орущая черная масса неслась следом.

Кислевиты растворились в сумрачном лесу. Герлах видел мелькающие между поросших зеленым мхом стволов деревьев красные, серебряные и золотые пятна одежды и доспехов кислевитов. Под кронами деревьев эхом разносились крики людей, топот копыт и бряцание доспехов. Герлах гнал Саксена по торфянику, между валунами и торчащими из-под земли узловатыми корнями. Ветки хлестали его по лицу. Сучком до крови разодрало щеку. По лесу разносился гул погони.

Герлах нагнал двух лансеров. Один из них, предводитель, держал штандарт, вертикально прижав его к телу, чтобы знамя не запуталось в ветвях деревьев. Вместе они перескочили через ручей и свернули направо вдоль усыпанной листьями извивающейся канавы. Герлах просто ехал с кислевитами. Он понятия не имел куда, знал только, что на восток.

Где-то через час они сбавили шаг, чтобы дать коням отдохнуть. Звуки погони стихли.

Потом кислевиты выехали на заболоченную местность, окруженную темным лесом. Там и собрались крылатые лансеры, они выставили посты и поили лошадей.

Герлах отпустил удила и устало откинулся в седле. Руки у него все еще дрожали от напряжения. Рядом остановился предводитель лансеров и, подняв забрало, снял шлем. Потом сдвинул на плечи кожаный капюшон. Его голова была гладко выбрита, если не считать длинный хвост, завязанный узлом на макушке, и длинных, обвислых усов. Когда он улыбнулся, оказалось, что у него нет передних зубов.

Это был Билидни.

— Ну и денек, а? Да, Вебла? Ну и денек!

Раскат грома прокатился над заболоченной поляной, над границей леса, и гранитно-серое покрывало из туч перечеркнула молния. Кто-то из «крылатых» лансеров, отгоняя духов грозы, коснулся железной рукояти меча, остальные напрямую обратились к небу, начали выкрикивать заклинания и молиться кислевскому богу грома.

Хейлеман наблюдал, как Билидни обтирает грязное, потное лицо и голову манжетой перчатки.

— Я не узнал тебя, — сказал Герлах.

— Шо? — прищурившись, переспросил Билидни.

— Я не узнал тебя… Не понял — кто вы. По вашим доспехам. — Герлах указал на длинную кольчугу с тонкими серебряными пластинами тонкой работы, на отделанные золотом латы и ворот, на великолепное оперение кислевита. При их последней встрече Билидни и его люди, закутанные в тряпье и шкуры, скорее были похожи на нищих, а не на воинов.

Билидни улыбнулся:

— Для битва мы одеваться. Надевать чешую, и шишак, и крылья. Когда надо драться, мы показываем наше лучшее. Одеваться… и бриться, обязательно.

— Бриться? А это зачем?

— Шо?

— Я… ничего. Откуда вы появились на поле битвы?

Предводитель лансеров немного подумал и ответил:

— Драться мы начали на востоке, с полком.

— Как?

— Восток… часть… часть… Вы говорите — часть, да? Восточная часть луга. Там собирался полк.

— Что значит «полк»?

Билидни заулыбался и широко развел руки.

— Полк… это… битва… — Кислевит старался подобрать правильные слова. — Много. Много драться. Рота круг Йетчитч — часть полка Санизы. Много рота вместе собирается полк… Одна, две роты, еще много!

— Рота, — пробормотал Герлах. Ему уже приходилось слышать это слово. Он огляделся по сторонам, пытаясь отыскать среди собравшихся на поляне всадников Гермена Волкса и Кауса Димитера.

— Да! Рота! Вы говорите для этого… «знамя». Так? Зна-мя? Ты хорошо спас знамя Йетчитча, Вебла. Взял с земли, когда Михаил Росса упал мертвый. Ты спас наша честь.

Билидни вдруг стал очень серьезным. Он протянул Герлаху руку. Тот неуверенно предложил свою, и кислевит чуть не сломал ее в своей огромной клешне.

Легким галопом подскакал высокий стройный лансер со шрамом на левой щеке. Он склонился к Билидни и что-то шепнул ему на ухо. Ротный потемнел лицом.

— Иди, Вебла. Пошли, — сказал он.

На черной глине у края болота, рядом со своей лошадью лежал Димитер. Вокруг толпились крылатые лансеры. Двое стояли рядом с Димитером на коленях. Герлах соскочил с Саксена и склонился над товарищем.

— Каус?

— Хейлеман? Это ты? Я плохо вижу. Темно.

— Это гроза надвигается…

— Нет, вы все как в тумане.

Пробитые доспехи по краям ужасной раны в животе Димитера были залиты кровью.

— Где Волкс? — спросил Герлах.

Димитер облизал губы, сглотнул и ответил:

— Ты не видел его? Я видел, Герлах. Он был так близко. Они убили его у самого леса. Мы почти въехали в лес. Столько стрел прямо в спину.

— А штандарт? Каус, штандарт?

Сухой свист вырвался из груди Димитера. Он умер.

Герлах поднялся на ноги и стянул перчатки. Они смогли спасти никчемный флаг кислевитов и потеряли собственный штандарт во второй раз. Знаменосец почувствовал приступ тошноты. Из всего отряда второй епархии демилансеров остался он один. Даже их гордость — штандарт остался на поле боя. Он потерял всех и потерял честь знаменосца, не сумев спасти символ отряда. Лучше бы он погиб под Ждевкой. Лучше бы кислевиты дали ему умереть с честью.

Снова грянул гром, на северном склоне неба под разбухшими черными тучами заплясали молнии. Билидни и его люди, все смотрели на Герлаха.

Надо было спасти хоть что-то. Сохранить хоть крупицу достоинства.

— Едем, — сказал он Билидни. — В Чойку или в какой-нибудь город на Линске. Надо ехать туда. Предупредить…

Билидни поскреб подбородок и пожал плечами.

— Мы должны туда ехать! — настаивал Герлах. — Северяне уже уничтожили Ждевку! Они идут на юг, к реке! И дальше! Сигмар не дал нам погибнуть. Мы должны использовать этот дар!

— Нет, — сказал Билидни. — На восток.

— Проклятие! Армии Империи движутся на север к границе! К реке! Если мы их не предупредим, они попадут в мясорубку!

— Нет, Вебла. Нам лучше идти на восток. Уходить. Потом вернемся.

— Нет…

— Одна дорога, да? Мы скачем на запад или на юг и умрем каждый раз. Здесь смерть, здесь смерть, и здесь тоже смерть. Мало что сможем сделать. Но на восток, а? Мало и много, много по чуть-чуть. Как в сказке — у человека была галька, он хотел замок. По чуть-чуть он…

— Заткнись! Где твоя верность клятве? Где твоя честь, черт возьми?

Затрубил рог. Северяне широким фронтом приближались через лес. Лансеры побежали к своим лошадям. Билидни посмотрел на Герлаха.

— Мало и много, Вебла, много по чуть-чуть, — сказал он и оседлал свою лошадь.

— Скачи, Вебла. — Билидни указал на Саксена. Бока боевого коня Герлаха покрывал слой засохшей грязи и пота. — Скачи и будешь жить. Когда ты жив, ты можешь выбирать, как умирать.

III. КУРГАНЦЫ

Весь мир превратился в жуткое место. Свет угас, и мир уместился в одну-единственную тонкую вертикальную, невероятно жесткую линию, которая впивалась ему в лоб и в переносицу.

Весь мрак, всё сущее, все составляющие мира, вся «суть», как называли это великие школяры Империи, все сконцентрировалось в этой линии, делая ее в тысячи раз тяжелее камня и в сотни тысяч раз тверже железа. Даже темнота просочилась сюда. Линия давила с такой силой, что череп вот-вот должен был треснуть.

Единственной составной этого мира, которую не поглотила линия, был запах. Вонь накатывала волнами, пахло испражнениями.

Карл Райнер Воллен закашлялся и понял, что жив. Еще он понял, что жесткая линия, впивающаяся ему в голову, — рана, которую ему нанес топором варвар с волчьим забралом. Карл не двигался, ему казалось, если он шевельнется, его череп раскроется, как книга.

Рукой без перчатки он ощупал то, на чем лежал. Он распластался на некой ненадежной поверхности, его голова была задрана, лицом он упирался во что-то твердое. В брусок. В перекладину.

Карл начал ощупывать собственное лицо. Лицо не было разрублено, но до левой стороны было не дотронуться. Тонкой вертикальной линией была перекладина, в которую он упирался лицом.

Воллен открыл глаза. Блики огня, расплывчатые пятна света. Вонь от испражнений была все такой же сильной, но теперь к ней примешивались запахи дыма, пота и крови. Пока Карл был без сознания, нижняя челюсть у него отвисла, язык и горло стали сухими, как пергамент.

Он со стоном повернулся на бок и услышал, как рядом стонет кто-то еще. Карл понял, что лежит на груде человеческих тел. Он перевернулся на спину и сел. В висках тяжело стучали молоты.

Он был в клетке. Своеобразной клетке. Сделанной из кольев, пик и копий, воткнутых в землю на расстоянии ладони друг от друга. Клетка была круглой формы около пяти пядей в диаметре, колья и пики скреплялись медными цепями по центру и по верху ограждения. Крыши не было, и пленные могли видеть клубящиеся над ними грозовые облака.

Колья, пики, копья… оружие имперской армии, оружие павших воинов.

Снаружи клетки, кроме черной земли, превратившейся в жидкое месиво, дыма и огня, ничего не было видно. Сажа и искры кружили над горящими домами. Из темноты доносились крики и бой барабанов. Карл не был уверен, где именно он находится, но предполагал, что все еще в Ждевке.

Все пространство в клетке было завалено человеческими телами. Это были воины Империи — окровавленные, грязные, большинство без сознания и многие, без сомнения, мертвые. Они лежали, как их побросали, — беспорядочной грудой. Карл сознавал, что ему повезло, что его бросили в клетку одним из последних. Он оказался на вершине этой горы из человеческих тел. Те, кто лежал в самом низу, наверняка задохнулись. Скрюченные конечности торчали во все стороны, некоторые повываливались наружу в промежутки между копьями и пиками.

Рядом с Волленом лежал солдат из Карроберга, челюсть его была сломана, разодранный дуплет[1] пропитан кровью. Под ним копьеносец из Виссенланда с оторванным ухом и синими распухшими губами. Лучник чуть в стороне под ним был то ли без сознания, то ли мертв. Остальных было трудно опознать — одежда с них была сорвана, а тела залиты кровью и перепачканы в грязи.

Одежда и кольчуга Карла были изорваны в лохмотья и искромсаны в клочья. Он снова ощупал свое лицо и скривился от боли. Этот топор! Почему он остался жив?

— Что с нами будет? — спросил кто-то тихим, испуганным голосом.

Карл осмотрелся. Еще один солдат, копьеносец из Виссенланда, сидел на горе тел, прислонившись к «прутьям», и смотрел прямо на него. Солдат был совсем юный, камзол его был распорот, грудь пересекала длинная резаная рана. Его белокурые волосы слиплись от пота и крови.

— Что они с нами сделают?

Воллен тряхнул головой.

— Как твое имя? — спросил юный копьеносец.

— Карл Р… — начал Воллен, а потом просто сказал: — Карл.

— И меня так зовут! — радостно откликнулся солдат, но тут же сник. — Карл Федрик из Виссенланда. Они убьют нас, да?

— Пока еще не убили, — сказал Воллен. Никто не станет строить клетку, какая бы она ни была, для тех, кого собирается убить. Карлу не хотелось этого говорить, но у него мелькнула мысль, что, возможно, смерть для них — самая радужная перспектива.

— Что же они собираются делать? Что? — не унимался молоденький солдат.

— Заткнись, мальчик! Черт возьми, заткнись, ради Сигмара!

Карл обернулся и увидел у противоположной стены клетки седого воина из Аверланда. Он тоже неловко сидел на горе раненых и убитых.

— Просто заткнись, — повторил пожилой солдат.

Ему мечом рассекли руку, и он крепко прижимал ее к груди. Борода его была отрублена, судя по щетине и порезам, грубо и совсем недавно.

Карл попытался пошевелиться, но кто-то под ним вскрикнул и застонал. Карл был уверен, что это просто воздух вырвался из чьих-то мертвых легких. Трупный запах был невыносим. В клетке роились мухи.

Неожиданно мимо клетки проскакали два северянина. Юный копьеносец съежился от страха. Всадники исчезли в густой пелене дыма.

— Все нормально, — успокоил юношу Воллен. — Все нормально. — Он сам не верил тому, что говорил. Ничего нормального во всем этом не было.

Карл снова взглянул на ветерана из Аверланда и успел заметить, как тот вытащил из пропитавшегося кровью рукава тонкий кинжал. Старый солдат прижал острие кинжала к горлу и закрыл глаза.

Воллен бросился через клетку.

— Нет! — закричал он, не обращая внимания на крики и стоны людей у него под ногами.

Карл ухватил ветерана за руку. Острие клинка оставило кровавую точку на шее солдата. Он вскрикнул и попытался отбиться от Карла, но тот, крепко вцепившись в запястье руки с кинжалом, наотмашь ударил солдата по лицу.

Ветеран откинулся назад, и Воллен выхватил у него кинжал.

— Что, черт возьми, ты делаешь?

— Верни! Отдай кинжал! — жалобно скулил пожилой солдат.

— Нет! Что ты задумал?

— Будь ты проклят! Нам конец! Мы все уже мертвы! Верни мой кинжал, я сам перережу себе глотку, и дело с концом! Избавлю себя от страданий, эти варвары не смогут причинить мне боль!

— Нет! Заткнись! — рычал Карл.

— Пожалуйста! Ты — ублюдок!

Карл с такой силой толкнул ветерана на решетку, что зазвенели стягивающие ее цепи.

— Мы — солдаты Империи… Мы поклялись в верности Карлу-Францу! Когда смерть придет за нами, тогда она нас и заберет! Не раньше, сами мы не уйдем из жизни! Всегда остается надежда!

Солдат тяжело дышал, в глазах его отражались языки огня.

— Нет никакой надежды. Не теперь, — спокойно сказал он. — Ты просто не понимаешь. Язычники держат нас здесь, чтобы потом поиграть с нами в свои дьявольские игры.

— Нет, — сказал Карл. — Нас держат в плену, чтобы…

Старый солдат расхохотался ему в лицо. Он смеялся так сильно, что кровавая слюна брызгала у него изо рта.

— Ты когда-нибудь воевал с северянами, мальчик?

— Нет.

— Что ты знаешь о северянах? Племенах варваров? Курганцах?

— Я читал немного…

— Ну, тогда ты ничего не знаешь! — Солдат опустил голову на грудь и вздохнул. — Два года назад я воевал с курганцами. Я видел такое, что… не могу описать. Варварство. Они не люди, пойми. Это — демоны. Они строят пирамиды из человеческих черепов и сдирают кожу со своих врагов. А их ритуалы. О Сигмар, помоги мне. Их ритуалы. Кровавые приношения богам преисподней. Почему, ты думаешь, мы до сих пор живы?

— Я…

— Пленные? Ха-ха-ха! Ты — идиот! Они хотят, чтобы наши сердца бились, когда они будут приносить нас в жертву!

Молодой копьеносец в противоположной стороне клетки громко застонал.

— Заткнись! — крикнул Карл. — Ты пугаешь пацана!

— Ему следовало бы испугаться, когда… — прошипел старый солдат.

— Заткнись, дурак! — Воллен отвесил ему еще одну пощечину. — Мы выберемся, мы…

— Нет. Мы не выберемся. Мы — живые заготовки для жертвоприношений. Живые заготовки. Если тебя волнует судьба товарища, действительно волнует, ты вернешь ему кинжал. А потом, когда он сделает то, что решил сделать, ты сделаешь то же самое с этим мальчишкой, а потом и с собой. Это милость Сигмара.

Карл покачал головой. Солдат протянул руку:

— Пожалуйста, верни мне кинжал!

— Как тебя зовут? — спросил Карл.

— Дрого Хенс из Аверланда.

— Дрого Хенс, мы выберемся. Клянусь честью моего отряда. Смерть — не единственный выход.

Аверландец ухмыльнулся и отвернулся от Воллена.

Снаружи послышался шум. Из-за дымовой завесы вышли три рогатых варвара, они волокли воина в тяжелых доспехах. Один варвар держал его за ноги под коленями, двое других — под мышками. Воин был без сознания или мертв. Судя по доспехам, это был один из великолепных Рыцарей Пантеры. Его доспехи гремели, ударяясь о землю.

Курганцы бросили рыцаря недалеко от клетки и принялись сдирать с его бесчувственного тела сверкающие доспехи. Они перерезали кожаные ремни и отбрасывали в сторону стальные латы, шкуру леопарда. Они сдернули с него кольчугу, сорвали рубаху и стянули чулки.

Голый мужчина лежал ничком на земле. В сознание он не приходил.

Карл подполз ближе к решетке и наблюдал за варварами.

Один из курганцев исчез в дыму и появился снова с деревянной чуркой в руках. Он поставил ее на землю, а другие два варвара бросили голого рыцаря на чурку, так что его голова свешивалась через край.

Варвар с могучими, мускулистыми руками вытащил из ножен палаш — длинный, прямой, обоюдоострый меч.

— Держите-ка его, — распорядился он.

Варвары подчинились.

Рыцарь пошевелился.

Курганец двумя руками поднял палаш над головой.

— Стой! Остановись! — крикнул кто-то низким голосом.

Рогатый воин неохотно опустил меч. Трое высоких всадников выехали из дыма к костру.

Один из появившихся курганцев был телохранителем, двое других — вождями. Стройный, невероятно высокий человек с ног до головы в черных доспехах… и мощный воин в шлеме с волчьим забралом.

Одно плечо у последнего было замотано окровавленной тряпкой.

— Что вы тут делаете? — требовательно спросил высокий человек в черных доспехах. На его измазанных дегтем латах были выцарапаны хитрые узоры из спиралей, зигзагов и звезд. Шлем у него был простой, с горизонтальной прорезью для глаз.

— Добываем череп, зар Блейда, — отвечал один из курганцев, приложив руку к груди.

— Этот череп?

Воин с палашом убрал оружие и тоже приложил руку к сердцу.

— Зару Херфилу нужны еще два черепа для его трофейного холма…

— Только не этот. Я его сам заберу. — С этими словами высокий вожак достал из-за пояса небольшую кожаную фляжку. Фляжка была запечатана воском, в восковую пробку была воткнута длинная железная игла. Зар вытащил иглу, поднял за волосы голову рыцаря, быстро трижды проколол ему щеку и затем опустил тело рыцаря на землю. — Вот так. Теперь на нем моя метка.

— Но зар Херфил…

Высокий варвар в черных доспехах резко развернулся и ударил возразившего по лицу. Тот вскрикнул и упал на спину.

— Не смей мне перечить, пес. Будут у Херфила его черепа. — Высокий указал на клетку: — Возьми их оттуда.

Курганцы бросились к клетке. Голый рыцарь скатился с чурки на землю. Один из варваров разомкнул топором медную цепь, удерживающую решетку, второй выдернул из земли несколько копий и отбросил их в сторону.

— Они все дохлые! — крикнул курганец, заглядывая в клетку.

— Вон один, — сказал зар Блейда.

Курганцы потащили Карла Федрика из клетки.

Юный солдат закричал.

— Не троньте его! — крикнул Воллен и вцепился в варваров. Его с силой отбросили в сторону.

Карл Федрик из Виссенланда прекрасно понимал, что его ждет, и от ужаса намочил штаны. Его бросили на деревянную чурку лицом вниз. Курганец с палашом дважды взмахнул своим оружием в воздухе, а на третий раз отсек юноше голову. Из обрубка на плечах копьеносца ритмично хлестала кровь.

— Этого тоже? — спросил зар Блейда, указывая на Воллена.

— Нет, оставьте его, — глухо произнес человек в шлеме с волчьим забралом. — Я его пометил.

— Ладно. Тогда этого.

Варвары схватили Дрого Хенса и потащили его из клетки. Хенс повернулся к Воллену и крикнул:

— Я говорил! Я говорил тебе. Ублюдок! Я говорил! Ты мог избавить меня от этого! Я бы все сделал быстро! Подонок!

Курганцы тоже все сделали быстро. Сверкнул палаш, и голова Хенса покатилась на землю.

Зар Блейда подхватил за волосы две головы. Хенс и Федрик — рты открыты, глаза выкатились из орбит.

— Херфил будет доволен, — сказал он.

Пока варвары помещали голого рыцаря в клетку и восстанавливали решетку, воин с волчьим забралом сквозь прутья последней посмотрел на Воллена.

— Ты мой, — сказал «волчье забрало» Карлу. Затем развернулся и пошел прочь через лужи крови, вытекшей из обезглавленных тел.

Карл остался один. Его рвало. Отвращение и ужас, ужас и отвращение — эти два чувства сменяли друг друга, пульсировали и пронзали мозг. Он был близок к панике. Ржавый запах крови был таким насыщенным, что Карла вырвало снова. Он не хотел пачкать в своей блевотине других пленных, но ничего не мог поделать.

— Простите! Простите! — повторял он между приступами рвоты, пытаясь обтереть тела лежащих под ним людей.

Казалось, в клетке все мертвы.

Сотрясаясь от холода и спазмов в желудке, Воллен сел возле решетки и поджал ноги. Снаружи в зловещей темноте резко протрубил рог, к нему присоединился еще один, потом еще, один близко, другой издалека. Рога завывали несколько минут подряд, а потом смолкли.

Карл вдруг понял, что сидит на том самом месте, где еще недавно сидел Федрик из Виссенланда. Тоже Карл… в том же месте… это было невыносимо. Он так и не смог себя заставить посмотреть на обезглавленные тела у клетки. Воллен на четвереньках пополз по кругу, пока не подыскал себе другое место. Пока он полз, из груды тел доносились крики и стоны.

Когда Карл, наконец, устроился, он заметил, что сжимает в руке что-то холодное и твердое.

Это был кинжал Хенса.

Карл медленно поднес клинок к лицу. Отличное небольшое оружие с изогнутым лезвием, длиной с ладонь в форме тюльпана, выкованное кузнецами Аверланда. Простая рукоятка увита темной матовой проволокой. Клинок в сапоге, клинок за поясом — типичное оружие копьеносцев. После того как пики или алебарды выполняли свою работу и опрокидывали противника на землю, в ход шли такие вот кинжалы — ими наносили удары в прорезь забрала или в стыки между доспехами. Копьеносцы называли такие кинжалы «настоящими убийцами». Они славились тем, как мастерски сражаются своим длинным оружием, но именно маленькие кинжалы чаще всего ставили точку в схватке.

Карл смотрел на кинжал. Настоящий убийца. Хенс, вероятно, был прав. Маленький быстрый клинок для быстрого ухода из жизни. Милость и избавление. Страдание и ужас, которые ожидали его в ближайшем будущем, трудно было даже вообразить.

С кинжалом все было просто и честно.

Карл Райнер Воллен закрыл глаза и обратился с молитвой к Сигмару. Он просил императора Карла-Франца о прощении. Боги поймут, наверняка поймут.

Одной рукой Карл поднес кинжал к горлу, а второй нащупал вену на шее. Вена была распухшей и пульсировала. Сердце бешено колотилось в груди.

Карл приставил острие кинжала к горлу. Еще одна молитва о сестрах, об отце с матерью и о Гулдине — учителе верховой езды…

Карл закусил губу.

Рука его не двигалась.

— Сигмар, прошу тебя, — простонал он.

Он не мог сделать это. Неведомая до того отчаянная жажда жизни останавливала его и не давала шевельнуть рукой. Кроме всего прочего, было в этом что-то неподобающее — имперское оружие используется для того, чтобы забрать жизнь солдата Империи.

— Будь ты проклят, Дрого Хенс! — выругался Карл и выронил кинжал, а потом со слезами на глазах добавил: — Да будут боги милостивы к тебе…

— Эй… — окликнул его кто-то.

Карл огляделся. Рыцарь Пантеры пытался сесть на куче тел и невидящими глазами смотрел по сторонам.

— Есть здесь кто-нибудь? Кто-нибудь? Эй… есть кто-нибудь… — Сильный, глубокий голос оборвался.

— С вами все в порядке. Все хорошо, — успокаивающе сказал Карл и полез по телам пленных к рыцарю.

— Кто это? Я не вижу. Я не знаю, где я.

— Меня зовут Карл Воллен, сир. Второй отряд епархии демилансеров. Я — горнист. С вами все нормально. Все нормально.

Рыцарь, голый и беспомощный, потянулся на звук голоса Карла.

— Карл Воллен? Где ты?

— Здесь, сир. — Карл протянул руку, и рыцарь ухватился за нее.

— Я ослеп, — сказал рыцарь, на виске у него был темный кровоподтек, глаза закатились.

Рыцарь крепко сжимал руку Воллена.

— Где мы?

— В плохом месте, сир, не стану вас обманывать. Северяне взяли нас в плен и бросили в клетку.

— А-а-а. — Рыцарь со вздохом кивнул. — Этого я и боялся. Моя лошадь пала. Бедная Скальда. Потом что-то ударило меня по лицу. Копье, я думаю. Может, топор. Холодно.

— Они забрали ваши доспехи и всю одежду, — сказал Карл и чуть не добавил, что варвары едва не забрали и его голову, но промолчал.

— Теперь мне точно конец.

Карл отыскал в груде тел солдата, который был уже мертв. Он изловчился и стянул с мертвеца жилет и шерстяную рубаху.

— Сир? — сказал он. — Возьмите это и наденьте. Это поможет вам согреться.

Рыцарь на ощупь разобрался с грязной одеждой, которую передал ему Воллен, и натянул ее на себя.

— Уже лучше, — сказал он. — Я в долгу перед тобой, за твою доброту, горнист. Твой отряд из Талабхейма, верно?

— Да, сир.

— Ты присягал? Готовишься к вступлению?

Рыцарь спрашивал, готовится ли Карл стать членом какого-нибудь ордена.

— Я… нет. Моя родословная не совсем соответствует.

Рыцарь повернулся лицом к Карлу, хотя видеть его все равно не мог. Его невидящие глаза смотрели куда-то за левое плечо Воллена.

— Если мы выберемся отсюда, Карл, твое происхождение не будет иметь значения.

— Я сделал это не для того, чтобы…

— Конечно нет! Я не хотел тебя обидеть.

— Как вас зовут, сир? — спросил Карл.

— Фон Маргур, — ответил рыцарь и обхватил себя руками за плечи.

— Фон Маргур? Как великий герой Альтдорфа!

Слепой рыцарь улыбнулся.

— Боги! — воскликнул Карл. — Вы и есть фон Маргур из Альтдорфа!

— Да. По крайней мере, другого я не знаю.

— Это большая честь для меня, сир, — начал Воллен и умолк.

Он понял, как глупо это звучит. Они сидят в клетке, их ждет ужасная смерть, а он преклоняется перед героем.

Грубая правда заключалась в том, что его герой так же беспомощен, как и он сам. И их ждет смерть.

— Карл? Куда ты пропал? — хриплым голосом позвал Маргур.

— Я здесь, сир, — отозвался Карл. Он шарил руками по груде тел в поисках кинжала, потом нашел и сжал его в руке.

Воллен поднес кинжал к сердцу.

Через какое-то время рыцарь уснул тяжелым сном раненого солдата. Карл прислонился спиной к решетке и сунул кинжал в рукав.

Он повернулся и впервые посмотрел на обезглавленные тела возле клетки. Вокруг них роились бесчисленные мухи.

Из клубов дыма появилась человеческая фигура. Медное забрало в форме морды быка, три асимметричных рога. Кожаные ремни. Шнурки с побрякивающими бусами из ракушек и отполированными осколками костей. Нагое тело.

Это был варвар, с которым Воллен столкнулся в опочивальне маршала Нейбера.

Варвар подошел к клетке, его босые ноги шлепали по жидкой грязи. Он был невысокий, коренастый, с толстой шеей. В каждой руке он держал по длинному кинжалу.

Он подошел к клетке и уставился на Карла. Карл не сомневался, что рогатый демон узнал его.

Больше того, он был уверен, что северянин ищет именно его. Сбоку на шлеме варвара, в том месте, куда Воллен ударил саблей, зияла сквозная щель.

Северянин убрал один из кинжалов в ножны и потянулся к пробоине в шлеме. Провел пальцами по рваному железному краю и до крови порезал подушечки пальцев.

Потом варвар одним быстрым движением выбросил руку вперед и измазал кровью лицо Карла.

— Я — Онс Олкер, мясо, — отрывисто, но на правильном имперском сказал он. — Я повязал тебя кровью. Ты нанес мне оскорбление, за это я заберу твою душу.

Варвар стряхнул кровь с руки и ушел, растворившись в дыму.

Карла разбудил дождь, холодный проливной дождь. Он не заметил, как и когда заснул. Сильнее дождя не было с того дня, когда отряд лансеров выехал из Бродни. Дождь был просто ледяной. Он привел в чувство многих пленных, включая Маргура и нескольких солдат, которых Карл принимал за мертвых. Теперь, когда очнулось столько пленных, передвигаться по клетке стало невозможно. Они стонали и дрожали от холода, стоя на телах тех, кто уже вряд ли поднимется.

Кто-то рыдал. Кто-то выкрикивал какие-то бессмысленные обрывки фраз. Несколько солдат, объединившись, возносили сигмаритские мольбы, прося избавления и стойкости.

Карл вдруг осознал, что и сам непроизвольно повторяет давно заученные слова. Он промок и промерз до самых костей и никак не мог унять дрожь. Дождь лил стеной, за клеткой было видно не дальше чем на четыре пяди. Карлу стало интересно — стережет ли их кто-нибудь? Ничто не мешало выдернуть из земли пару копий и бежать из клетки.

Бежать куда? За попытку побега варвары наверняка будут жестоко мстить.

Но что может быть хуже того положения, в котором они уже оказались?

Карл ухватился за ближайший кол.

— Что ты делаешь? — прошипел стоящий рядом солдат.

Карл не отвечал.

— Прекрати! — сказал тот же солдат. — Они наверняка нас всех убьют, если ты…

Карл посмотрел на солдата. Это был крупный мужчина средних лет в разодранном кожаном фартуке кузнеца или пушкаря.

— Они нас так и так убьют, — сказал Карл.

— Карл? Это ты? — позвал Маргур, протянув руку вперед.

— Парень хочет бежать! — сказал здоровяк в фартуке.

— Не делай этого, Карл, — спокойно сказал фон Маргур.

— Снаружи никого нет, сир… — Карл начал раскачивать кол.

— Нет, есть, — сказал фон Маргур.

— Откуда вы знаете? Вы же не… я хочу сказать…

— Я их чувствую. Я чувствую, как они наблюдают за нами, — сказал слепой рыцарь. Он сказал это с такой убежденностью, что Карл покорно отпустил кол.

Прошло несколько минут, и дождь вдруг прекратился. Потоки падающей с небес воды разогнали дым. Глазам пленных открылся сумеречный, лишенный красок серый мир. Опустошение — акры грязи, вытоптанные поля, дымящиеся руины Ждевки. Их клетка была одной из двух десятков, возведенных на залитом водой пастбище на западной окраине мертвого города. Все клетки были забиты беспомощными, воняющими кровью и грязью телами пленных солдат. Больше тысячи человек томились, загнанные в клетки, как свиньи в хлев.

Вдали полыхали костры, они были такими огромными, что даже проливной дождь не смог их загасить. Горы бревен посылали в унылое небо языки пламени. Сторожевые костры, погребальные, костры в честь одержанной победы… Карл не мог определить их назначение. Человеческие фигуры — чуть больше точки на таком расстоянии — плясали вокруг костров, исполняя какой-то ритуал. Карл слышал бой барабанов и песнопения. Над полем кружили вороны, тысячи падальщиков опускались на землю, как осенние листья.

И еще кое-что открылось после дождя — возле клеток в укрытиях затаились северяне, вооруженные рогатинами и топорами, и наблюдали за пленными. Рядом с некоторыми варварами лежали на цепи огромные гончие псы.

— Видишь? — прошептал крупный солдат, стоявший рядом с Карлом.

— Вы были правы, сир, — сказал Карл рыцарю.

В клетке воцарилось молчание. Даже пленный, который выкрикивал нечленораздельные проклятия, заткнулся. Их ожидало такое мрачное, такое апокалиптичное будущее, что было не до разговоров.

Опустилась ночь, черная, холодная и безоблачная. Клетку окружила подмораживающая темнота северной весенней ночи.

Пленные оставались на ногах, их била дрожь, от холода сводило конечности. Взошла луна, мутная и мерцающая, как белый фонарь. Появились звезды, они были далекими и холодными. Карл не смог распознать ни одного известного ему созвездия. Он был уверен, что все это — плод его воображения.

Позднее взошла вторая луна, но её свет было не сравнить с ледяным блеском первой. Бой барабанов и песнопения, доносящиеся издалека, стихли, огромные костры погасли.

В следующий раз Карл проснулся на рассвете. Он промерз до мозга костей. Карл поморгал спросонья, а затем огляделся. Он обнаружил, что его поддерживал все это время, чтобы он мог спать стоя, крепкий солдат в кожаном фартуке. Карла поразила доброта солдата.

— Все в порядке, парень, — сказал солдат и кивнул головой. — Я бы не дал тебе упасть. Тебя бы затоптали.

Карл посмотрел на вытянутое лицо солдата и по его красным глазам понял, что тот плакал. Его налитые силой руки дрожали от холода и страха.

— Как тебя зовут? — спросил Карл.

— Ладхор Бреззин из Нулна.

— Инженер?

— Нет, парень. Ничего такого. Простой заряжающий из орудийной команды. Я… был заряжающим.

Солдат пожал могучими плечами, насколько позволяла теснота в клетке, и отвернулся, вытирая нос и глаза огромными кулаками.

— У него есть сын, — шепнул кто-то на ухо Карлу.

Это был слепой рыцарь.

— Сын?

— Пацан примерно твоих лет. Всю ночь он плакал оттого, что больше никогда его не увидит.

— Это он вам сказал, сир? — шепотом спросил Карл.

Фон Маргур отрицательно покачал головой.

Воллен хотел спросить рыцаря, откуда он все это узнал, но благородный воин был слаб и мертвенно-бледен. Кровоподтек на виске разросся и стал светлее. Глаза его по-прежнему были похожи на глаза сломанной куклы, но теперь левый, тот, что ближе к кровоподтеку, налился кровью. Карл был уверен, что, хотя рыцарю и не раскроили череп, он был тяжело контужен. Фон Маргур лишился зрения и наверняка страдал от жуткой головной боли. Когда он начинал говорить, было видно, что его белые зубы очерчены кроваво-красной полосой.

— Мой противник нанес мне очень сильный удар, — вдруг сказал рыцарь, словно подслушал мысли Карла и решил поддержать беседу. Он повернулся лицом к горнисту, но глаза его смотрели в другую сторону. — Это был дьявол в черных гравированных доспехах…

— Курганцы называли его заром Блейдой, — сказал Воллен.

— Он — настоящий демон, — сказал слепой рыцарь. — Его мысли словно расплавленное железо. Он мечтает стать Верховным Заром и замышляет убить Сурса Ленка.

— Кого?

— Я не знаю. Слова сами приходят ко мне. — Фон Маргур вдруг умолк и протянул руку Карлу.

Горнист взял протянутую руку. Прикосновение рыцаря было холодным как лед. Карл разглядел на правой щеке рыцаря метку зара Блейды. Три темные точки запекшейся крови. Кожа вокруг точек окрасилась в зеленый цвет. На булавке была краска или чернила.

Что имел в виду «волчье забрало», когда сказал, что пометил Карла? Горнист провел свободной рукой по лицу. Левая сторона все еще представляла собой один большой синяк с порезами и ссадинами. На правой щеке он почувствовал легкое раздражение. Крошечная, болезненная ранка. Укол иглой.

Что означает эта метка?

— Карл, — сказал Маргур, — я боюсь.

— Нам всем страшно, сир.

— Я боюсь самого себя. Что-то проникает ко мне в голову. Оно пытается вырваться наружу. Заставляет видеть нечто и находить для этого слова. Я… — Рыцарь снова умолк и тряхнул головой. А потом он упал.

У фон Маргура начались судороги, его позвоночник и конечности напряглись и стали твердыми, как древко копья. Жуткие хрипы и бульканье вырывались из его горла, розовая пена пузырилась на оскаленных, крепко сжатых зубах.

Карл обхватил рыцаря за плечи. Напуганные пленные старались отступить в сторону, лишь бы не коснуться слепого рыцаря.

— Помогите же мне! — кричал Воллен.

— Оставь его, мальчик! Его коснулась порча! — предостерег Воллена один из пленных.

— Он одержимый! В него вселился злой дух северян! — завизжал второй.

— Негодяи! Бездушные тупицы! — орал Воллен. — Это просто приступ! Из-за ранения! Боги, мы же солдаты Империи! Мы не должны быть такими дремучими! Помогите мне, суеверные дураки!

Один только Бреззин решился помочь Карлу.

— Смотри, чтобы он не прикусил язык, — сказал могучий пушкарь, аккуратно обняв фон Маргура сильными руками.

Через минуту тело рыцаря обмякло, судороги прекратились. Бреззин осторожно отпустил Маргура, и тот неожиданно сел, нагнулся вперед, и его вырвало черной, ядовитой желчью на тела лежавших под ним мертвецов. А потом рьщарь заснул.

— Слава Сигмару, хоть ты не испугался, как весь этот сброд, — сказал Карл пушкарю.

— Испугался чего? Того, что он одержим?

Карл кивнул.

— Испугался, — сказал Бреззин, — но тебе нужна была помощь.

Через час после припадка Маргура возле клеток начали собираться курганцы. Они были крайне возбуждены, трубили в рога, били в барабаны. Громко лаяли собаки, а варвары хохотали и что-то орали на грубом северном диалекте.

Пленники в клетках напряженно ждали.

Вокруг клетки, где сидел Карл, сгрудилось множество варваров. Они заглядывали внутрь, выкрикивали оскорбления и тыкали через прутья рогатинами. Пленники испуганно жались друг к другу. Карл увидел дикаря, который назвался Онсом Олкером, — его шлем с тремя асимметричными рогами выделялся в толпе северян.

Послышался стук копыт, и курганцы расступились, давая дорогу всаднику. Это был наметивший для себя Карла вождь — воин с волчьим забралом.

Он спешился и подошел к клетке. На нем все еще была медвежья шкура, черные штаны и сапоги, но кожа его теперь была отмыта и смазана жиром. Воин хлопнул в ладоши, и железные кольца у него на руках зазвенели. Хлопок спровоцировал гортанные вопли варваров. Вождь поднял руки и за изогнутые рога снял с головы шлем.

Его лицо было совсем не таким, каким его представлял себе Карл. Варвар был гладко выбрит, у него не было ни бороды, ни усов, ни волос на голове, ни даже бровей. Ритуальные шрамы широкими бороздами пересекали по диагонали его скулы — пять на одной и два на другой. Глаза его были яркими, а взгляд острым, как алмаз. Он был красив необычной дикой красотой — так вожака волчьей стаи можно было бы назвать красивым.

Варвар отбросил шлем одному из курганцев и провел ладонями по гладкому, сальному черепу.

— Выводите их, — приказал он.

Курганцы ринулись к клетке. Они повыдергивали из земли колья и пики, сорвали с решетки цепи, а потом рогатинами повыталкивали из клетки пленников. За их спинами остался островок искалеченных мертвых тел.

Бреззин и Воллен с двух сторон поддерживали фон Маргура. Некоторые пленники рыдали и молили о пощаде. Курганцы толкались вокруг пленных, тянулись к ним руками, пинали, дразнили и надрывались от хохота. Один из пленных упал на колени перед «волчьим забралом» и начал молить о пощаде.

Варвар ногой ударил его по зубам.

— Трехрогий! — вдруг сказал Маргур и напрягся.

Бреззин и Карл удивленно посмотрели на рыцаря. Кто-то вцепился Воллену в руку, он обернулся и увидел прямо перед собой бычью морду с тремя рогами. Голый дикарь рвался к нему сквозь толпу. Один из своих кинжалов он держал наготове.

«Волчье забрало» растолкал пленных и ударил Онса Олкера в грудь до того, как тот успел зарезать Карла. Олкер упал на землю и жалобно завыл. И пленные, и курганцы расступились, уступая место для схватки.

«Волчье забрало» нанес еще один тяжелый удар по шлему Олкера. От удара и без того завитый рог согнулся.

Онс скулил по-собачьи. Бусы брякали, как погремушки.

— Что ты задумал, Олкер? В какие игры ты играешь? — угрожающе спросил «волчье забрало», нависая над голым дикарем.

— Он мой должник, зар! Он нанес мне оскорбление, и я повязал его кровью! Я заберу его душу!

— Плевать на твою кровь. На нем моя метка, Олкер. Ты должен просить его у меня, а не бить в спину!

— Я требую его душу! — завывал дикарь. «Волчье забрало» пнул его ногой:

— Проваливай, падальщик! Зар Блейда еще может наградить тебя за твой вид, но не я. Ты — недоношенный говноед. Проваливай, пока я не вставил тебе глаза в задницу, чтобы ты увидел что-нибудь более подходящее для тебя!

Онс Олкер зашипел на могучего воина и предостерегающе скрестил пальцы. Потом потряс своими костяными бусами.

— Плевал я на твои чары! Мой шаман заколдовал меня! — взревел «волчье забрало».

Онс Олкер подцепил пальцами свой шлем и поднял его так, что стали видны клочья усов и оскал кривых коричневых зубов. Он плюнул в «волчье забрало».

— Будь ты проклят, зар Улдин! Ты должен мне душу!

«Волчье забрало» — Улдин — глянул на одного из своих воинов.

— Подай-ка мне мой палаш, — сказал он.

Онс Олкер мгновенно исчез.

Зар Улдин медленно повернулся к Карлу. Его глаза были яркими и холодными, как луна, которая смотрела на них в эту ночь с небес.

— Ты мне дорого обходишься, маленький южанин. Это… — Он коснулся свежей раны на плече, которую нанес ему Карл в бою возле зала Ждевки. — А теперь еще проклятия войскового шамана. Кажется, тебя проще убить.

— Ты убил мою лошадь, — дерзко ответил Воллен.

Зар Улдин сузил глаза, а потом громко расхохотался:

— Лошадь тебе уже не понадобится.

Он ушел, по пути раздавая приказы курганцам.

Пленников увели на заливные луга, где днем раньше сражались две армии. Курганцы пригнали их туда, где еще недавно полыхал огромный костер. Теперь на этом месте возвышалась гора из золы и обугленных бревен. Покрытые белым пеплом бревна еще дымились на холодном утреннем воздухе. Карл заметил, что пленных из других клеток пригнали к таким же кострищам. В воздухе носился странный запах. Пахло дымом, но к нему примешивался запах паленого мяса.

Подталкивая пленных рогатинами, курганцы заставляли их рыться в пепелище потухшего костра. Обугленные поленья еще не остыли, а когда пленные разгребали их голыми руками, жар внизу был как в печи. Очень скоро руки пленников покрылись ожогами и волдырями.

— Какого черта мы здесь делаем? — спросил один из пленных солдат.

Карл отгреб в сторону груду горячих углей и наткнулся на ответ. Еще нескольким пленным одновременно открылась правда, и они закричали от ужаса.

Они откапывали черепа. Черепа, с которых огнем счищали плоть. Черепа были белыми как мел и пульсировали от внутреннего жара. Когда их вытаскивали из-под углей, из них выливались остатки горячей грязной жижи.

Вот для чего жгли гигантские костры. Так варвары подготавливали черепа побежденных для своих пирамид победы. То, что пленные должны были своими руками доставать черепа своих собратьев из горы пепла, было для них очередной унизительной пыткой.

Курганцы с диким хохотом и криками заставляли пленных выкапывать черепа и складывать их рядом с кострищем. Черепа стукались друг о друга, скоро из них выросла белая костяная гора. Кого-то из пленных рвало. Один солдат отказался подчиниться, его избили, потом проткнули копьями и оставили на съедение воронам.

Вновь появился зар Улдин, и кое-кто из варваров начал передавать ему черепа из груды, наваленной рядом с потухшим костром. Улдин старательно, как ребенок, играющий в кубики, начал раскладывать черепа на земле. Его шаман был рядом — маленький, сморщенный человек, голый, как и Онс Олкер. На шамане был железный шлем с выгравированной по верху змеей, он выкрикивал заклинания и скакал вокруг зара, потрясая бусами, шнурками с ракушками и костяшками человеческих пальцев. Белым пеплом от костра он нанес на голое тело какие-то магические символы.

Зар Улдин точно следовал инструкциям своего шамана, которые тот выкрикивал лающим голосом. Сначала он выстроил из черепов правильный квадрат — по тринадцать штук с каждой стороны, глазницами наружу, а шаман убедился, что один из углов квадрата указывает на север. Карл не знал точно, как он это сделал; кажется, у шамана были грозовой камень и железная игла.

Затем Улдин начал заполнять черепами, которые передавали ему курганцы, внутренность квадрата и возводить пирамиду. Он что-то напевал, но что именно, Карл разобрать не мог. Шаман скакал вокруг вождя, не переставая петь и греметь своими амулетами, его левая нога ни разу не коснулась земли.

Пленных тошнило, их руки были обожжены и по локоть перепачканы в пепле. Многие плакали.

Пирамида росла. Шаман прыгал и размахивал своими бусами.

Карл откопал еще один череп и рискнул оглядеться. У каждого потухшего костра на бывшем поле боя происходило то же действо. Под присмотром северян пленные выкапывали из пепла черепа, вожди возводили из них пирамиды, а вокруг них плясали шаманы. Улдин почти докончил пирамиду. Было ясно, что пирамида возводится по строго определенным правилам. Чтобы ее построить, требуется точное количество черепов.

— Еще три! — потребовал Улдин.

Взмокшие от жара пленные сровняли потухший костер с землей. Они откопали еще два черепа. Курганцы поторопились передать находку Улдину.

— Еще! — крикнул он.

Пленный солдат в изодранной униформе аркебузеров Нордланда добыл последний череп. Казалось, он невероятно рад, что ему удалось услужить вождю варваров. Улдин подошел к пленному, взял у него из рук горячий череп и повел его к пирамиде.

Улдин водрузил последний череп на вершину пирамиды. Шаман с гиканьем и улюлюканьем скакал вокруг своего хозяина. Казалось, костяные грани пирамиды излучают холодный свет. Пустые глазницы походили на черные окна в белых склонах из черепов.

Пленные мрачно наблюдали за тем, как вожак варваров достраивает свою пирамиду. С запада подул холодный ветер, и белый прах развеялся по сырому полю.

Зар взглянул на дрожащего аркебузера из Нордланда, который подал ему последний череп, и успокаивающе, даже дружелюбно, улыбнулся, якобы в благодарность за оказанную услугу. А потом Улдин выхватил у своего шамана кремневый кинжал и перерезал аркебузеру горло.

Пленный еще выл и пускал пузыри, когда вожак северян приподнял его над пирамидой черепов и окропил ее горячей кровью своей жертвы.

Карл с отвращением отвернулся. Некоторые из пленных повалились на колени, моля о пощаде.

Улдин отбросил труп аркебузера, обернулся к пляшущему шаману и вернул ему обагренный кровью кинжал.

Следуя какому-то варварскому обычаю, шаман полоснул кинжалом по щеке вождя. Теперь на одной щеке Улдина было пять шрамов, а на второй — три. Улдин воздел руки к небу и радостно завопил.

Загремел гром. «Боги, — подумал Карл, — боги слышат». Языческие боги, имен которых он не знает.

Курганцы погнали пленных обратно по усеянному трупами полю и снова заперли их в клетку. Подгоняемый варварами, Карл не смог даже приблизительно сосчитать количество возведенных из черепов пирамид.

В следующую ночь у Маргура случился еще один приступ. Когда рыцарь пришел в себя, лежа на руках Карла и Бреззина, он произнес что-то похожее на «убей меня».

— Я не могу, сир. Я не сделаю этого, — сказал Карл.

Фон Маргур качнул головой, глаза его смотрели в никуда, он улыбнулся, на губах его выступила пена.

— Нет, Карл. Я сказал… Ты убьешь меня. И убьешь Улдина. Но сначала ты нанесешь ему пятый шрам на щеку.

После этого Маргур уснул. Карл Воллен надеялся, что слепой рыцарь больше не проснется.

IV. НОРСКА

Двое суток после резни в Ждевке рота кислевитов скакала на восток. Герлах скакал вместе с ними.

Область к востоку от Ждевки представляла собой край глухих лесов, болот и широких степей, уходящий к природной границе Кислева — реке Линек. На кленах, ивах и старых тополях с приходом весны начали набухать почки. Крохотные дымчато-синие цветы в изобилии росли на полянах, образуя островки, похожие на голубые сугробы. Певчие птицы кружили в воздухе, пахло дождем и свежестью. Каждые несколько лиг лес пересекали открытые полосы черного глинозема, которые поблескивали в лучах весеннего солнца. Талые воды заливали берега Линска. В воде, стоявшей в глиняных ямах, отражались блестящие доспехи всадников.

Ведомые ротным знаменем кислевиты скакали вперед. Они скакали молча и не останавливались, не останавливались ни разу.

Днем они скакали ровной рысью, ночью — медленным шагом. Временами кто-то из лансеров засыпал на ходу, но их лошади не отставали от отряда.

Ночи стояли холодные и непроглядно-черные. Лансеры не зажигали ни фонари, ни факелы. В промежутках между потоками дождя с неба наблюдали за ротой две мерцающие белым светом луны. Совы-сипухи дразнили всадников своими криками. Время от времени слышались раскаты грома.

Днем продвигаться было не легче. Дождь зачастил, потоки воды пробивались сквозь черные голые ветви деревьев и превращались в туман. На открытых пространствах дождь переходил в ливень, земля превращалась в жижу, ямы со стоячей водой едва было можно разглядеть за струями дождя. Солнца практически не было видно, только белесый свет в облаках. Очень редко бледно-желтые лучи пытались прорваться сквозь тучи, но безрезультатно. Лансерам попадались цапли и болотные птицы, однажды они увидели коричневого волка, трусившего вдоль реки.

Три-четыре всадника постоянно скакали на некотором расстоянии позади отряда, чтобы предупредить о возможной погоне. Каждые несколько часов лансеры из основного отряда сменяли часовых в арьергарде. На исходе первого дня часовые подтянулись вперед, и рота на полном скаку пересекла растянувшееся на несколько лиг пространство затопленной ливнем земли до ближайшего леса. Враг так и не появился.

На третий день Билидни повернул роту на север.

Димитер тоже ехал с ними. Кислевиты завернули его тело в саван и перебросили его через седло боевого коня демилансера. Герлах настоял на том, чтобы самому повести коня Димитера.

Никто не заговаривал со знаменосцем, он тоже ни к кому не обращался. Ему просто нечего было сказать. Герлах скакал, устало ссутулясь в седле, и смутно ощущал, как силы покидают Саксена. Кишки сводило от голода, от ушибов болело все тело.

Когда на третий день рота повернула на север, кислевиты прибавили шаг, и Герлах понял, что постепенно отстает. Он решил не придавать этому значения. Лансеры начали переговариваться между собой, временами до Герлаха долетал их смех. Ему хотелось, чтобы кислевиты скакали дальше и оставили его одного. Он больше не хотел быть вместе с ними.

Два всадника отделились от роты и подъехали к Герлаху. Они скакали по бокам от знаменосца и жестами и улыбками просили его догнать отряд.

— Уезжайте, оставьте меня, — сказал он.

Кислевиты переглянулись, не совсем понимая, что он говорит.

— Скачите дальше! — Герлах устало махнул рукой.

— Мы скачем, и ты скачешь, — сказал один из подъехавших — высокий мужчина с узлом седых волос на макушке и глубоко посаженными глазами. У него был большой рот с мелкими ровными зубами. Длинные загнутые крылья из перьев ястреба на деревянном каркасе возвышались у него за спиной.

— Уезжайте, — резко сказал Герлах.

— Ротный говорит — ехать с тобой. Ехать с тобой. С… — Лансер запнулся. — Как ты это говорить?

Герлах вздохнул.

— Ты ехать сейчас с ним! — настойчиво сказал второй кислевит. Он был невысок, простой пацан с жидкими усиками и синими-синими глазами. Его деревянные крылья были украшены яркими перьями сойки. Он возбужденно посмотрел на старшего товарища, явно довольный своими лингвистическими познаниями. — Яха? Яха?

— Ты ехать сейчас с ним, — повторил первый, с энтузиазмом кивая головой. — Ты ехать сейчас с ним!

— Яха? — повторил довольный собой мальчишка и посмотрел на Герлаха. — Я говорить хорошо тебе!

— Я так не думаю, — пробормотал знаменосец.

— Яха?

— Я говорю… неважно.

— Шо?

Старший лансер помрачнел. Он указал на молодого. Говорил он старательно, подбирая правильные слова:

— Вейжа — парень, он… м-м-м… говорит много… м-м-м… хорошие слова во рту. В твоем ухе… м-м-м… тоже хорошо?

Паренек — Вейжа — торопливо шепнул что-то товарищу.

— А! — воскликнул старший лансер. — Вейжа, его язык в твоем ухе.

— Яха? — не унимался молодой.

Герлах посмотрел на Вейжу:

— Очень хорошо. Хорошее слово.

— Ты понимаешь! Это хорошо! — обрадовался Вейжа; старший лансер сиял, как гордый за умного сына. — Много раз я читать книгу. Одну книгу. Книга. О! Снова книга. Так я учить.

— Очень хорошо, — сказал Герлах. Он совсем обессилел. «Интересно, — подумал знаменосец, — книга, по которой учился Вейжа, поможет ему понять смысл слова „проваливай“?».

Парень наклонился в Герлаху:

— Витали — он. Витали учит нехорошо.

Витали насупился.

— Витали говорит мало хорошо, — печально сказал он.

Молодой лансер начал дружески бранить Витали по-кислевски. Они добродушно подшучивали друг над другом. Рота почти исчезла за деревьями. Герлах мечтал, чтобы его оставили в покое.

Вдруг кислевиты одновременно умолкли и оглянулись назад. Но все вроде бы было тихо.

— Норска, — шепнул Витали. Герлах понял это слово без перевода.

Витали отдал приказание пареньку и развернул свою лошадь. Он достал из чехла дротик и положил его на плечо острием вниз.

— Яха! — выкрикнул седой кислевит и поскакал назад по тропе.

Вейжа потянулся к Саксену и попытался схватить его за удила. Герлах отмахнулся от паренька.

— Мы должны ехать! Скачи! — ворчал молодой лансер.

Герлах оглянулся. Витали исчез из виду.

— Мы должны ехать! — упорствовал Вейжа.

— Ладно, хорошо! — согласился Герлах и пустил Саксена следом за кобылой кислевита. Конь Димитера тяжело шел следом.

С минуту они скакали по сырой тропе. Вейжа постоянно оглядывался. Он был возбужден. Лансеров из роты не было видно.

— У тебя есть горн? — шепотом спросил Герлах.

— Шо?

— Горн? Рог?

— Рок?

Герлах изобразил, будто прикладывает горн к губам и дует. Вейжа кивнул и с готовностью передал ему свою флягу с водой.

— Сигмар, помоги мне. Нет. Надо предупредить отряд. Предупредить роту.

— Рота?..

— Предупредить их! — рявкнул Герлах. Он отвязал от луки седла удила коня Димитера и передал их молодому лансеру. — Скачи, предупреди роту. Скажи Билидни.

Вейжа колебался: Герлах хлопнул по крупу его кобылу, подгоняя ее вперед. Лансер медленно поехал по узкой тропе, оглядываясь назад.

Герлах обнажил саблю и развернул Саксена вокруг оси.

Он возвращался по той же тропе. Витали нигде не было видно. В лесу стояла зловещая тишина. Туман, как дым от костра, струился между стволов деревьев, капли дождя, словно драгоценные камни, сверкали на ветвях ив и лиственниц. Герлах подскочил в седле от внезапно донесшегося до него звука, но это был всего лишь дятел, выстукивающий дробь по стволу дерева.

Потом знаменосец услышал другие звуки. Крики людей. Лязг железа.

Герлах пришпорил Саксена и, ныряя под низкими ветками, поскакал вдоль мелкого ручья на поляну впереди.

Витали нашел норскийцев. Шесть пеших уродов и два верхом на вороных конях. На всех были железные доспехи и рогатые шлемы, измазанные дегтем. Они обступили лансера, который, поднимая фонтаны воды, кружил на своей лошади в обмелевшем ручье.

Был там и девятый. Он лежал на берегу ручья наполовину в воде, из груди у него торчал дротик.

Норскийцы окружили Витали со всех сторон и тыкали в него рогатинами и копьями, их тупой стороной. У одного из них была «утренняя звезда» — шипастый шар на цепи, — которую он мастерски раскачивал в руке.

Витали держал наготове второй дротик и поворачивался лицом к каждому норскийцу, пытающемуся подобраться к нему ближе.

Один из всадников не был полностью экипирован, грудь у него была незащищена, на голове шлем с прямыми, длинными, как у южного буйвола, рогами. Второй выглядел более впечатляюще — на нем была длинная черная кольчуга, каждая пластина кольчуги «украшена» шипом. Плащ, сшитый из двух волчьих шкур — белой и серой. На голове круглый шлем с забралом на петлях, наверняка выкованный в кузнецах Империи и захваченный как трофей. Шлем вымазан дегтем, и к макушке приделаны два рога. Рога извивались, как две змеи, каждый заканчивался головой рептилии с раскрытой пастью. «Это вожак», — моментально догадался Герлах.

Предводитель дикарей держал под рукой длинное кавалерийское копье. Черное древко копья трех пядей в длину было увито металлическими полосами. Варвар явно намеривался убить Витали, как только его люди загонят кислевита в тупик.

Герлах убрал саблю и достал последний пистолет. Пистолет он зарядил еще за день до этого и теперь просто взвел курок.

— Карл-Франц! — крикнул он.

Курганец обернулся и с удивлением увидел несущегося на него по руслу ручья лансера в разодранных доспехах.

«Первый — предводитель», — решил Герлах, прицелился и выстрелил.

Пистолет хлопнул, из него вырвалось облачко дыма.

«Банг!» — послышалось издалека — пуля ударилась в рогатого вожака варваров. Он вскрикнул и тяжело рухнул на землю, увлекая за собой коня. Кавалерийское копье треснуло под тушей бьющего в воздухе ногами жеребца.

От Герлаха до ближайшего пешего курганца оставалось два лошадиных корпуса. Это был варвар, вооруженный «утренней звездой» на цепи. Герлах убрал пистолет, выхватил из ножен саблю и на скаку рубанул курганца, удар отбросил варвара в нависающие над землей ветви ивы.

Норекийцы бросились к Герлаху. Тот поднял Саксена на дыбы и направил его бьющие копыта на ближайшего врага, а потом, когда Саксен опустился передними ногами на землю, нанес прямой удар и пробил насквозь плечо противника.

Витали издал торжествующий вопль. Он метнул дротик и поразил еще одного норскийца, вооруженного рогатиной. Потом Витали обнажил свою кислевскую саблю — великолепное оружие с тонким изогнутым клинком и простой крестообразной рукоятью — и приготовился к бою.

Схватка приняла странный оборот. На стороне Герлаха и Витали были внезапность и лошади, они заставили норскийцев отступить. Но рогатины варваров превосходили их оружие по длине, курганцы рычали, рявкали и не давали приблизиться к себе лошадям противника.

Оставшийся нетронутым всадник-норскиец поднялся и замахнулся мечом, Витали повернулся к нему лицом. Тонкая сабля лансера, без сомнения, сломалась бы от одного удара тяжелого прямого меча курганца.

Витали был ловким воином. Наблюдать за ним было одно удовольствие. Кислевит нырнул под просвистевшим в воздухе мечом, развернулся и нанес удар тонкой саблей. Клинок угодил под шлем варвара со спины и перерубил ему шею. Лошадь норскийца исчезла в туманном лесу, унося на себе болтающегося в седле ездока.

Со стороны леса громко и отрывисто протрубил рог.

Восемь крылатых лансеров, разбрызгивая грязь из ручья, галопом выехали на поляну. Они держали дротики на изготовку и скакали следом за Вейжей и Билидни. Пешие курганцы укрылись за поваленным древним дубом и угрожающе размахивали рогатинами.

— Яхта! — выкрикнул Билидни из-за забрала с сердцевидной прорезью.

Лансеры метнули дротики.

Загнанные в тупик норскийцы погибли, большинство из них тонкие копья пришпилили к стволу и корням поваленного дерева.

— Я предупредит рота! — гордо крикнул Герлаху Вейжа.

Герлах благодарно рыкнул в ответ. К нему подъехал Витали и протянул руку. Они обменялись рукопожатием. Кислевит улыбнулся и кивнул. Витали ничего не сказал, он знал, что у него не хватит слов, но все и так было понятно.

— Ротный! — крикнул один из лансеров.

Герлах оглянулся.

Предводитель норскийцев в шлеме со змеевидными рогами поднялся на ноги. Он был весь в глине, на одной из пластин кольчуги осталась вмятина от пули Герлаха. Знаменосец развернул своего коня.

— Нэ! — выкрикнул Билидни и рукой преградил Герлаху дорогу, потом обернулся и покачал головой: — Нэ. SavatnyorNorscyegylyve, — сказал он, но Герлах не понял ни слова.

Билидни спешился.

Лансеры отъехали назад, уводя за собой кобылу ротного.

Курганец обнажил длинный обоюдоострый палаш и с вызывающим видом занял позицию на противоположном берегу ручья.

Билидни достал из-за пояса тонкую кривую саблю и передал ее Вейже. Похлопав по холке свою лошадку, ротный развернул ее и достал из притороченных к седлу ножен прямую, длинную шашку. Тут Герлах заметил, что у большинства кислевитов за пояс заткнуты кривые сабли, а длинные, прямые клинки покоятся в ножнах у седел. Когда кавалерийский бой заканчивался, использовали шашки — оружие для пешего боя. Шашка Билидни с двумя прямыми желобками на ней была точно такой же длинной, как и палаш норскийца. Кисть воина защищала изогнутая железная пластина, крепящаяся к основанию рукояти. На палаше было три желоба по всей длине, а руку воина защищала круглая, витая из железных пластин сетка.

Ротный Билидни, с вертикально поднятой шашкой в руке, двинулся через ручей, черная грязь заляпала голенища его сапог.

Предводитель норскийцев, опустив меч, ждал его на противоположном берегу. Билидни был крупным, широкоплечим мужчиной, но его противник был и выше, и шире. Герлах чувствовал, насколько мощный воин скрывается под черной, утыканной шипами кольчугой. Он напрягся. Было ясно, что сейчас состоится ритуальный бой чести. Вожак с вожаком. Возможно, он сам спровоцировал эту схватку, не прикончив курганца или даже просто появившись в рядах кислевитов. Билидни, видимо, считал, что обязан Герлаху за спасение знамени роты. Наверное, этот неразумный бой был для Билидни возможностью вернуть Герлаху долг.

Лансеры явно не собирались ничего предпринимать. Герлах начал перезаряжать пистолет. Он не хотел, чтобы еще и смерть ротного была на его совести.

Послышался лязг металла о металл. Герлах поднял голову. Билидни и рогатый варвар начали. Прямой клинок против прямого клинка. Они ходили кругами и обменивались ударами, искры веером разлетались в стороны.

Все кончилось очень быстро.

Курганец с размаху обрушил на Билидни мощный удар, кислевит парировал его, отбросив меч противника в сторону и лишив его тем самым защиты. Следующий удар был за Билидни, он нанес его обеими руками.

Герлах видел — удар смертельный. Чего он не учел, так это то, какой силой обладает ротный. Клинок шашки попал под шлем и выбил заклепки из металлических пластин. Билидни снес голову противника. Упакованная в рогатый шлем голова, как пушечное ядро, отлетела в заросли папоротника.

Обезглавленный курганец рухнул на землю как подкошенный, его доспехи загремели, как добрая дюжина цимбал.

— Господарство! Господарство! — завопил Билидни, воздев руки к небу и потрясая окровавленной шашкой. Он повернулся к своим торжествующим собратьям: — Господарство!

Когда его люди перестали радостно вопить и хлопать его по плечам, Билидни отдал приказ возвращаться к роте. Лансеры подобрали свои дротики, отмыли наконечники и древки в ручье, но даже не приблизились к убитым ими варварам. Казалось даже, что они стараются их не касаться. Они не обыскали трупы в поисках трофеев, монет или колец. Солдаты Империи хотя бы сбрасывали тела врагов в канавы или овраги и, если позволяли обстоятельства, сжигали их. Кислевиты же бросили тела убитых распухать в ручье и разлагаться на берегу.

А потом, когда они уже собирались уезжать, Билидни и Вейжа подошли к трупам и каждому поочередно выкололи кинжалами глаза. Билидни отыскал в папоротнике срубленную им голову вождя норскийцев и то же самое проделал с ней.

Герлаху Хейлеману все это показалось странным и диким.

Лансеры поскакали двумя колоннами за своей ротой. Герлах скакал позади Билидни, тот тихо беседовал о чем-то с высоким худым лансером со шрамом во всю щеку. Герлах припомнил, что лансера зовут Максим и он старший в роте Билидни. Они говорили о северянах — в их разговоре несколько раз прозвучало слово «норскийцы».

— Они здесь еще есть? — вмешался в разговор Герлах.

— Шо? — оглянулись Билидни и Максим.

— Еще северяне? Норскийцы?

Казалось, Максима забавлял акцент Герлаха.

— Нэ, — сказал Билидни и покачал головой. — Не так много, я думаю.

— А как же те, кого мы там встретили? Они наверняка преследовали нас не один день.

— Нэ, Вебла, нэ, — заверил его ротный. — Один день, не больше. Полк норскийцев на лошадях, много людей, идут на юг. Там богатые земли.

Это правда. Там самые населенные провинции Кислева. Там Империя. Билидни, видимо полагал, что курганцы так стремятся на юг, что не станут терять время на преследование небольшой роты, уходящей на восток.

— А как же те, с кем мы столкнулись? — настаивал Герлах.

— Кьязаки, — сказал Максим.

— Что?

— Всадники, — бросил Максим и повернулся вперед, словно это слово все объясняло.

Лансеры основного отряда ждали их на холме сразу за лесом. Один из них держал под уздцы коня Димитера.

День клонился к закату. Когда рота въехала на вершину холма, сверху открылся вид на бескрайнюю равнину. Непаханые земли, поросшие травой, дроком и чертополохом, уходили вдаль, к укрытым дымкой холмам. Дикие степные края.

Билидни махнул рукой. Он решил сделать привал на холме перед тем, как пересечь степь.

Герлах спешился и сел на траву. Он понимал, что надо расседлать и почистить Саксена, но на него навалилась такая усталость, что через минуту он уже спал.

Когда он проснулся, было темно и тепло. Ночь наступила ясная, в небе над холмом зажглись мириады звезд. Кто-то тихонько потряс Герлаха за плечо, и он понял, что именно от этого и проснулся.

Герлах сел. Он спал в том самом месте, где несколько часов назад спешился с коня. Кто-то укрыл его плащом. Невдалеке потрескивал высокий костер, от него исходило приятное тепло. В отсветах огня Хейлеман различил человеческие фигуры и что-то похожее на небольшие палатки.

Рядом с Герлахом сидел на корточках Витали. Он снял шлем, кольчугу и крылья и теперь был в драном бархатном плаще без рукавов, под плащом на нем была шерстяная рубаха. Витали протянул знаменосцу небольшую деревянную миску. От запаха горячей еды у Герлаха свело живот, а рот наполнился слюной.

Он взял миску. В ней были куски мяса с тушеной крупой и жирной подливкой. Аромат от еды шел восхитительный.

Витали позвал Герлаха к лансерам у костра.

— Иди, Вебла. Иди в круг.

Герлах с миской в руках приблизился к костру. Жар от пламени ударил в лицо, у костра пахло дымом и жареным мясом. Герлах сел, справа от него устроился Витали. Слева сидел плотный мужчина лет тридцати, он ел из своей миски, помогая себе рукой.

Герлах также принялся за еду. Он не знал, что это за мясо, но оно было невероятно вкусным. Герлах вдруг понял, что не ел несколько дней. Он быстро расправился с едой. Губы его блестели от жира.

Сидя у костра, лансеры вели неторопливую беседу. Все кислевиты избавились от доспехов и облачились в плащи и шкуры и теперь снова походили на язычников-оборванцев, за которых их принял Герлах при первой встрече. Все ели. Вокруг костра стояли котелки с мясом.

Кислевит, сидевший слева от Герлаха, подвел его к костру и показал, как заполнять миску.

Мясо было свежим. Зайчатина или оленина. Видимо, когда рота ехала через лес, кто-то из лансеров успел поохотиться. Рядом с костром один из солдат небольшим топором рубил ветки и подбрасывал их в огонь.

Герлах вернулся на место и быстро опустошил вторую миску. Он ел и смотрел на поднимающиеся в небо искры от костра. От невидимого жара холодный воздух над стоянкой колебался и заставлял колебаться звезды.

Покончив со второй порцией, Хейлеман почувствовал усталость. Ему было некомфортно и жарко, он расстегнул ремни своих доспехов и, сняв, сложил их у себя за спиной. Облокотившись на груду доспехов, Герлах почувствовал, как тепло костра и пищи возвращает силы в его измученное, израненное тело.

Кислевиты пустили по кругу бурдюк с вином. Каждый отпивал несколько глотков и передавал бурдюк соседу справа. Крупный лансер приложился к бурдюку, причмокнул губами и протянул вино Герлаху.

— Здоровье! — сказал он.

На секунду Хейлеману показалось, что это имя кислевита, но потом он понял, что это тост или приветствие. Знаменосец принял бурдюк и сказал:

— Будь здоров!

— Здоровье! — повторил кислевит.

Вино было сладким и густым, с привкусом скисшего молока, но оно было крепким, и Герлах сразу ощутил тепло в желудке.

— Хорошо, — кивнул он.

— Яха. Кумыс, — ответил лансер. — Кумыс — хорошо для души!

Герлах передал бурдюк Витали.

— Будь… — начал он, а потом поправился: — Здоровье!

— Здоровье, Вебла! — отозвался Витали и широко улыбнулся, обнажив мелкие ровные зубы.

— Витали, — медленно сказал Витали и ткнул себя пальцем в грудь. — Вебла. — Он указал на Герлаха. — Хорошо драться вместе. Бить кьязаков. — Он отхлебнул кумыса и передал бурдюк дальше.

— Меня зовут Герлах Хейлеман, — сказал Герлах.

— Шо?

Знаменосец постучал себя по груди:

— Герлах.

— Шо? Нэ Вебла?

— Нет. Нэ. Герлах.

Витали наморщил лоб, поразмыслил и пожал плечами.

— Что значит «кьязак»? — спросил Герлах.

— Кьязак, яха! — сказал Витали и выжидающе посмотрел на знаменосца.

— Что это значит?

— Шо?

— Что значит «кьязак»?

Витали беспомощно взглянул на Герлаха.

— Ух… шо — кьязак? — предпринял тот еще одну попытку.

— А! Это… это… м-м-м… — Витали поморщился и посмотрел мимо Герлаха на плотного лансера. — Митри! — позвал Витали и спросил что-то по-кислевски. Герлах уловил слова «кьязак» и «импирини».

Митри немного подумал и произнес грубым, низким голосом:

— Значит… всадник.

— Они все — всадники, — сказал Герлах. — Все норскийцы… всадники.

— Нэ, — сказал Митри. — Всадники… кьязаки… их мало. Охотятся сами по себе. Они не часть полка норскийцев.

Митри объяснил кое-что еще. Герлах понял, что у слова «кьязак» специфический смысл и «всадник» не передает полностью его значение. Кьязаки — грабители, банды разбойников, которые рыщут вокруг основного войска в поисках добычи. Герлах никогда об этом не задумывался, хотя не раз слышал разговоры о племенах северян. Север не был унифицированным пространством, а северяне не были единой расой. Они вместе мигрировали на Юг только потому, что их объединяла жажда захвата новых земель и голод добычи. У них не было общей государственной войсковой организации, как в Империи. Тем поразительней было то, что они смогли действовать как единый организм в битве при Ждевке.

«Что объединяло их в единое целое, — гадал Герлах, — какая чудовищная сила?»

Захмелевший знаменосец полулежал у костра и наблюдал за тем, что происходит вокруг. Кто-то из кислевитов был занят починкой шлемов и кольчуг, используя в качестве молотков рукоятки кинжалов. Кто-то выправлял или украшал новыми перьями деревянные каркасы крыльев. Двое кислевитов затянули длинную, заунывную песню на странный мотив. Бурдюк с кумысом продолжал ходить по кругу.

Герлах вдруг вспомнил о своем коне и вскочил на ноги. Первые несколько секунд ему было непросто устоять на ногах. Либо кумыс был крепче, чем он предполагал, либо его организм был настолько измучен, что легко поддался действию спиртного.

— Вебла?! — окликнул его Витали.

Герлах отошел от костра. Всего несколько шагов — и стало темно и холодно. Без кольчуги и доспехов отсыревшее полотняное белье и войлочная куртка неприятно липли к потному телу.

Вокруг костра кислевиты установили палатки. Проходя между ними, Герлах понял, что это очень примитивные конструкции. Каждый лансер, соорудив треногу из копья и двух дротиков, ловко накидывал на нее свой плащ или одеяло, служившее попоной. Герлах слышал лошадей, чувствовал их запах, но в кромешной темноте холодной ночи никак не мог их разглядеть.

— Вебла! — Это подошел Витали, в руке он держал сук, который поджег от костра.

— Мой конь, — сказал Герлах. — Я не присмотрел за ним. Он начал хромать…

Витали пожал плечами:

— Мой конь?

Витали взял его за рукав и повел вниз по склону. Лошади находились в загоне из дрока, и только конь Димитера и Саксен были на привязи. Степные лошадки покорно жались друг к другу.

В центре стада что-то светилось. Подойдя ближе, Герлах увидел, что свет исходит от небольшой масляной лампы.

Двое обнаженных по пояс и взмокших от пота лансеров начищали лошадей пучками травы. Возле лампы ссутулился старик в длинном бешмете и ловко правил подкову с помощью маленького стального молоточка.

— Бородин! — тихонько позвал Витали.

Старик закончил работу и поднял над головой свою тусклую лампу. Это была небольшая глиняная чаша с фитилем.

Витали на кислевском объяснился со стариком.

Тот поднес лампу к лицу Герлаха и внимательно посмотрел на него. У самого Бородина было обветренное, изборожденное морщинами лицо.

Он отвел Герлаха к Саксену. Конь знаменосца и боевой конь Димитера были расседланы и вычищены. Бородин поднял переднюю ногу Саксена и показал Герлаху новую подкову. Он также смазал копыто целебной мазью.

Пока Герлах спал, кислевиты позаботились о его коне, как о своих лошадях.

— Бородин — мастер лошадь, — сказал Витали.

— Мой друг хотел сказать «мастер по лошадям», — поправил Витали старый кислевит. — Это честь для меня занимать такой пост в роте, еще я мастер по металлу.

У старика был сильный акцент, но он очень хорошо изъяснялся на родном языке Герлаха.

Витали и Бородин заметили удивленное выражение на лице Герлаха. Витали рассмеялся.

— Бородин много учится, — усмехнулся он.

— Возвращайся к огню, солдат Империи, — мягко сказал Бородин. — Тебе нужен отдых не меньше, чем Саксену.

Герлах кивнул и позволил Витали увести себя вверх по склону холма.

На полпути он резко остановился и посмотрел назад.

— Откуда ты узнал имя моего коня? — крикнул он.

Но Бородин снова принялся за работу и ничего не ответил.

К тому времени, когда они вернулись к костру, разогревшиеся и насытившиеся лансеры оживились. Бурдюк с кумысом ходил по кругу, песни звучали громче и веселее. Теперь уже пело несколько кислевитов, а один подыгрывал им на деревянном инструменте, похожем на уменьшенную копию лютни. Он ловко пощипывал струны, извлекая из своего инструмента ломкие звенящие звуки. Два лансера отбивали ритм на перевернутых котелках. Кто-то танцевал вокруг костра, прихлопывая в ладоши.

Герлах и Витали устроились на прежнем месте, к ним присоединился Вейжа с молоденьким лансером по имени Кветлей. Еще несколько раз они принимали бурдюк, пили из него и передавали дальше. Герлах окончательно расслабился.

— О чем они поют? — спросил он.

Витали и Вейжа совместными усилиями пытались сформулировать ответ. Каждый предлагал несколько слов, они жонглировали ими и порой приходили к одному результату. Витали владел языком Герлаха гораздо лучше, чем думал сам. Юный Вейжа, который не переставал поправлять Витали, на деле владел языком Империи куда меньше, чем ему представлялось. Кветлей, который и двух слов связать не мог по-имперски, просто сидел и наблюдал.

Люди, объяснили Герлаху, благодарят богов: Урсана — Отца Медведей — за защиту; Дазха — за огонь; Тора — за победу.

Герлаха одолевала дремота, уже почти в полусне он задал еще один вопрос:

— Кьязаки. Зачем вы выкололи им глаза?

Витали и Вейже потребовалось время, чтобы понять смысл вопроса.

— Ослепить, яха? — переспросил Витали.

— Они уже были мертвы.

— Нэ. Не их души. Духи вернуться. Злые. Искать здесь, искать там, искать везде, где найти, кто их убил. Витали не хочет духи найти его, яха?

Герлах рассмеялся; несмотря на жар от костра, его бросило в дрожь, и он из суеверия коснулся бляхи на ремне.

Духи пришли за ним поздно ночью. Они, как туман, просачивались из леса между стволов деревьев, шелестя листвой. Духи клубами поднимались от подножия холма, их приближение встревожило лошадей в загоне.

Лагерь спал, но костер еще был высоким. Герлах поднялся и наблюдал за тем, как к нему приближается туман духов. Трава на их пути покрывалась изморозью. Они завывали, как далекий ветер, и тянули к Герлаху белые, полупрозрачные руки. На их вытянутых лицах зияли кровавые дыры глазниц.

Герлах не представлял, как с ними сражаться. Меч не может разрубить то, чего нет.

Духи витали вокруг — серебристый туман призрачных фигур. Они шипели и проклинали Герлаха за то, что он бросил их тела на пропитанной кровью земле.

Их лица окружали Герлаха со всех сторон — открытые рты, пустые глазницы, ввалившиеся щеки.

Он знал их.

Мейнхарт Стауэр, Сиболд Тракс, Йоханн Фридел, Гермен Волкс, Ганс Одамар, Карл Райнер Воллен…

Герлах очнулся от сна в холодном поту. Он лежал на траве на склоне холма. Костер превратился в мерцающие угли. Кислевиты спали.

Было жутко холодно. На востоке занимался рассвет.

Герлах закутался в плащ и постарался заснуть.

Костяной рог взял длинную низкую ноту. Герлах встрепенулся и через секунду уже был на ногах. Его пошатывало. Солнце уже взошло. Костер потушили, золу разбросали по земле. Исчезли даже обугленные кости от ужина. Не было и палаток. Только пепелище и он в полном одиночестве.

Снова взвыл рог. Подозревая нападение врага, Герлах собрал свои доспехи и побрел вниз по склону холма.

Рота была в полном сборе. Лансеры-кислевиты в оборванных плащах и шкурах стояли возле своих лошадей, их великолепные доспехи были сложены в узлы и приторочены к деревянным седлам. Горнист, сидя верхом, приложил рог к губам и запрокинул голову. Еще одна длинная нота разорвала раннее утро. Украшенное орлиными крыльями знамя билось над степью.

За спинами всадников поднималось солнце. Небо было красноватого оттенка, как разбавленная водой кровь, колеблющаяся на ветру трава отливала ржавчиной и розовым. Казалось, все замерло, только подрагивали лошадиные хвосты, хлопало знамя и колыхалась трава. На горизонте вырисовывалась пурпурная гряда холмов.

Герлах помчался вниз, временами останавливаясь, чтобы подобрать упавшие доспехи. Увидев знаменосца, Билидни жестом подозвал его к себе.

— Что случилось? — спросил Герлах.

— Рассвет. Пора в путь, — ответил ротный.

— Почему меня не разбудили? — зло спросил Герлах.

Билидни пожал плечами. Снова затрубил рог, приветствуя восходящее солнце. Перед собравшейся ротой стоял конь Димитера с завернутым в саван телом хозяина на седле.

— Будешь прощаться, Вебла? — спросил Билидни.

— О чем ты? Я не понимаю…

— Как его звать? — спросил ротный, указывая на тело Димитера.

— Каус Димитер… но…

Билидни задрал голову и коротко, но со всей душой выкрикнул что-то на кислевском. Среди непонятных ему слов Герлах разобрал только имя — Каус Димитер.

Билидни умолк. Рог протрубил еще раз. Максим хлопнул по крупу коня Димитера. Конь галопом поскакал по степи, тело убитого хозяина подскакивало в седле.

— Нет! — закричал Герлах. — Что вы делаете? — Он бросил свои доспехи и, путаясь в высокой траве, побежал за конем Димитера.

Коня уже было не поймать. Герлах упал на колени.

— Это хорошо. Большая честь, — подойдя к нему, сказал Билидни. — Степные похороны. Рота показывает большое уважение твоему другу.

Герлах взглянул на ротного.

— Это — шутка? — с вызовом сказал он. — Кауса следовало похоронить со всеми почестями клириков Морра! А это что, черт возьми?

Билидни пожал плечами:

— Он был всадником, да?

— Лансером Империи! — рыкнул Герлах.

— Тогда он хотел бы остаться в седле. Навсегда остаться всадником и скакать за небесным огнем Дазха. Почему ты хочешь зарыть его в землю, где он не будет свободен?

Герлах последний раз взглянул вслед ускакавшему коню. Силуэт коня уже почти растворился на бескрайних степных просторах.

— Вы — безбожники, варвары, — сказал он Билидни. — Чертовы язычники.

Билидни приготовился оседлать свою лошадку.

— Ротный! — окликнул его Герлах. — Я настаиваю на том, чтобы мы ехали в Чойку или любой другой город на Линске!

Билидни вынул ногу из стремени и повернулся к Герлаху.

— Нэ, — сказал он.

— Не говори мне «нэ», ты, варвар! Я — лансер! Я — знаменосец отряда демилансеров! Я присягал Его Святейшеству Карлу-Францу! Я не изменю своей клятве и не поскачу, как безмозглый кретин, на север или на восток! Враг идет на юг! Враг! Норскийцы!

Билидни пожал плечами:

— И что нам делать, Вебла?

— Перестань называть меня «Вебла»! Ты должен называть меня сэр Хейлеман! У нас есть долг… перед… перед Кислевом и перед Империей! Настал час исполнить свой долг! Почему мы бежим?

Чтобы разобраться, в чем суть речи Герлаха, Билидни потребовалось некоторое время.

— Рота скачет, — сказал он, указывая на восток. — Ты тоже.

— Вы — вспомогательное подразделение сил обороны Империи, и ваш долг…

Билидни оборвал его нетерпеливым взмахом руки, потом взглянул на Бородина, и тот перевел ему по-кислевски.

Билидни кивнул.

— Долг. Странная вещь, — сказал он.

— Простая вещь, ты, тупица! Если ты, конечно, не трус!..

Бородин помрачнел и начал переводить, кутаясь в длинный бешмет. Но Билидни жестом приказал ему замолчать.

Ротный с укором посмотрел на Герлаха.

— Трус? — сощурившись, переспросил он.

— Что?

— Ты считаешь меня трусом, Вебла?

— Если ты уходишь на восток… да.

Стоящие рядом лансеры начали тихо переговариваться, прерываясь, чтобы перевести суть разговора.

Билидни хмыкнул, стянул с правой руки перчатку, передал ее и свой кнут Бородину и двинул Герлаху кулаком в лицо.

Герлах шмякнулся на задницу. Из носа у него заструилась кровь. Он выругался.

— Ты не оскорблять ротного Билидни, — сказал Билидни и снова натянул перчатку на руку.

Герлах поднялся на ноги и бросился на крепкого кислевита.

Они повалились на траву. Герлах вцепился в узел волос на макушке ротного, тот вцепился ему в лицо. Билидни зацепил пальцем рот знаменосца и отвел его голову в сторону. В ответ Герлах укусил кислевита и, когда Билидни, вскрикнув, отдернул руку, ударил ротного в скулу. Сцепившись, они покатились по склону холма. Билидни коленом пнул Герлаха под ребра, тот ответил ударом кулака в глаз.

Скатившись к подножию холма, они расцепились и вскочили на ноги. Лансеры спустились следом и теперь, прихлопывая в ладоши, выкрикивали имя ротного.

Они бились лицом к лицу. Ударом отвечая на удар. Они ходили кругами и нещадно обрушивали друг на друга тяжелые удары. Кровь и слюна брызгали во все стороны после каждого такого выпада. Билидни был великолепен — силен как медведь, с низкой, устойчивой посадкой. Но и Герлах не уступал ему — у него были широкие плечи и мощная грудная клетка. Он был знаменосцем. Его готовили к тому, чтобы часами держать на высоте тяжелый штандарт.

Герлах ударил Билидни в зубы, а потом под ребра. Ротный встряхнулся и обрушил страшный крюк в голову знаменосца. Лансеры окружили бьющихся на вытоптанной траве противников и прихлопывали в ладоши.

Герлах пропустил удар в плечо, потом в ухо. Он вцепился в горло Билидни, а потом нанес такой сильный удар, что сбил кислевита с ног. Герлах кинулся на распростертого на траве ротного и уперся пятерней ему в лицо, вдавив голову в землю.

Билидни схватил Герлаха за горло. Хватка ротного не была сильной, но интуиция подсказывала Герлаху, что, если Билидни захочет, он одним движением руки вырвет ему кадык. Герлах отпрянул и сел на ротного верхом.

По распухшему от синяков лицу знаменосца струилась кровь. Билидни неотрывно смотрел ему в глаза снизу вверх. Оба боролись за глоток воздуха.

— Один воин с копьем, — просипел Билидни. — Еще один воин с копьем. Дерутся. Одно копье ломается.

— Что? — задыхаясь, перепросил Герлах.

— Такая история, Вебла. Одно копье ломается. У одного воина остается только наконечник от копья. У другого — целое копье. И…

— И что?

— И… воин с наконечником нападет на воина с копьем. В лицо или со спины?

Герлах отпустил распростертого на земле ротного и неуверенно встал на ноги. Шатаясь, он отступил на шаг и сплюнул кровь и мокроту. Лицо у него пульсировало, Герлаху казалось, что оно стало в два раз больше. Он опустился на траву и обхватил колени руками.

Кто-то из лансеров помог Билидни подняться на ноги. Левый глаз ротного заплыл, из разбитых губ сочилась кровь.

— Ну? Ответ?

Герлах потряс головой и еще раз сплюнул густой кровью.

— Только наконечник. В лицо или со спины?

Герлах, поднялся на ноги и посмотрел в глаза избитому и запыхавшемуся ротному.

— Со спины, — сказал он.

Окровавленный рот Билидни расплылся в беззубой улыбке.

— Рота уходит на восток, — объявил он.

С хрипом, стараясь восстановить дыхание, Герлах передернул плечами.

Билидни с размаху с такой силой ударил знаменосца, что тот, рухнув на землю, мог видеть только плывущие перед глазами мерцающие звезды.

— Вебла больше никогда не назовет ротного трусом.

Вейжа и Витали, подпирая Герлаха с двух сторон, отвели его к оседланному Саксену. Знаменосец отхаркнул сгусток крови и вместе с ним кусок сломанного зуба.

Кислевиты попытались надеть на него доспехи, но он только отмахнулся и сел на землю. Тогда Вейжа и Витали завернули доспехи знаменосца в плащ и привязали получившийся узел позади седла Саксена на кислевский манер.

Вейжа снял поношенный бешмет и протянул его Герлаху.

— Он твой, — сказал Герлах, отмахиваясь от грязного плаща.

— У Вейжи есть другой, — сказал Вейжа.

Герлах накинул на плечи дурно пахнущий бешмет.

Появился Бородин и присел на корточки перед Герлахом.

Ни слова не говоря, он обхватил голову знаменосца руками и повернул его лицом к себе. Бородин деловито, как при покупке лошадей, оттянул нижнюю челюсть Герлаха и ощупал пальцем окровавленные зубы. Потом он поочередно оттянул ему веки и заглянул в глаза.

— Будешь жить, Вебла, — сказал мастер по лошадям.

Герлах ухмыльнулся. Даже ухмыляться было больно.

Бородин достал из складок своей черкески глиняный горшочек с жирной мазью.

— Смажешь синяки. Это поможет.

Герлах принял горшочек и встал.

— Ты произвел впечатление на Билидни, — сказал старый кислевит.

— Отлично, — сказал Герлах. — Но мы все равно уходим на восток.

— Северо-восток, — поправил мастер по лошадям. — В Дашику. Наверное, там.

— Наверное, там — что? — спросил Герлах.

Бородин пожал плечами.

Запахнувшись в бешмет Вейжи, Герлах взобрался на Саксена.

Рота тронулась в путь. Вниз по склону холма в океан стелющихся на ветру трав. Они скакали все быстрее, их вело знамя роты.

За спиной лансеров-кислевитов оставались расступившиеся волны высокой травы. Чем дольше они ехали, тем дальше отступали вырисовывающиеся на горизонте холмы. Никогда еще Герлаху не приходилось видеть такие бескрайние степные просторы.

— Где находится Дашика? — крикнул Герлах, когда с ним поравнялся Бородин на вороной кобылке.

— В трех днях пути! — крикнул в ответ Бородин.

— Но где это?

— Там! — показал рукой мастер по лошадям. Впервые Герлах осознал, что понимание пространства и расстояний у кислевитов не имеет ничего общего с представлениями жителей Империи. Расстояния для них настолько велики, что цель просто не видно. Кислевиты полагаются на свое чутье и скачут в бесконечность.

Саксен уверенно скакал галопом, никакой хромоты не было и в помине. В голове колонны громко протрубил рог, просто так, от счастья, что можно трубить. Лансеры приподнялись в седле и радостно завопили.

— Что они кричат? — окликнул Бородина Герлах.

— Боевой клич роты, — отозвался мастер по лошадям.

— Что за клич?

— Всадники… Всадники смерти!

— Что это значит?

— Это мы — я, Билидни, все мы. И ты тоже! — прокричал в ответ Бородин. — Мы — круг Йетчитч. Мы — Всадники смерти!

V. ЧАР

Его звали Скаркитах. С ударением на первый слог. Скаркитах. Курганцы перед ним трепетали. Он был выше многих из них по своему положению. Важная персона. Рабовладелец.

Он возник из дыма пожарища, который все не мог покинуть руины Ждевки. О его приближении возвестил сначала бой барабанов, потом цимбалы. С северным ветром появились тринадцать всадников в серебряных доспехах с розовыми пятнами и разводами на них. Всадники держали копья с длинными наконечниками вертикально, к седлам у них были подвешены арканы и кнуты.

Следом появились пляшущие и скачущие дети, каждый не старше десяти лет. С головы до ног они были выкрашены в синий цвет. Дети били в цимбалы.

А потом появились массивные крытые носилки темно-красного цвета. Столбы, поддерживающие тяжелый навес, были украшены золотыми листьями и жемчугом, черные шелковые занавеси колыхались вокруг каркаса. Носилки несли два десятка бритых потных мужчин в кольчугах и меховых юбках. По каждую сторону носилок на белом осле ехал барабанщик и в медленном ритме бил в привязанные к седлу литавры.

За носилками ехал Хинн.

Телохранитель и компаньон работорговца. Это был самый крупный воин из всех, кого приходилось видеть Карлу Воллену. Плечи его были широкими, как ствол дуба, а бицепсы в обхвате — как ляжка взрослого мужчины. На нем были штаны из серого волчьего меха, подпоясанные широким кожаным ремнем с внушительной золотой бляхой. Торс обнажен, горы мускулов смазаны жиром. На шее шарф из перьев бирюзового цвета с черным окончанием, каждое длиной с мужскую ладонь. На голове Хинна красовался золотой шлем, напоминающий своими очертаниями голову гигантского аиста или цапли. Заостренная макушка шлема была необычайно высокой. Огромные железные бараньи рога закручивались от шлема до самых плеч Хинна. У телохранителя было два палаша, по одному с каждой стороны седла.

Пленных вытолкали из загонов и сбили в беспорядочную толпу. Вдалеке они могли видеть пирамиды из черепов своих собратьев, в возведении которых они были вынуждены принять участие.

По команде Хинна рабы опустили носилки.

Скаркитах откинул черный шелковый полог и ступил на землю. Это был полный мужчина с водянистыми глазами и бородой цвета соломы. Голова его была гладко выбрита, и только за правым ухом оставлены волосы, заплетенные в белесую косу. На нем был простой, поразительно чистый халат из белого полотна и белоснежные шаровары. Единственным украшением его наряда служил тяжелый амулет из чистого золота, который болтался у него на шее на толстой цепи и с каждым движением хозяина бился о его грудь.

Карлу было тошно смотреть на все это. Многие пленные при виде Скаркитаха взвыли от ужаса.

Шел пятый день после резни при Ждевке, но дым, укрывший поле брани, был все таким же плотным, и дневной свет едва проникал сквозь него. Все эти дни пленников не кормили, единственным питьем для них была дождевая вода. Многие умерли, большинство в последние день-два. В воздухе витал запах разлагающихся трупов.

Скаркитах встал перед трясущейся массой измученных пленников и воздел к небу пухлые руки. Когда он разжал пальцы, на каждой его ладони можно было увидеть вытатуированный синий глаз.

— Чар! — выкрикнул он.

Карла передернуло от этого крика. По толпе пленных пробежала волна ужаса и отвращения. При звуке голоса Скаркитаха стоявшие вокруг курганцы одобрительно завыли и принялись стучать древками копий и мечами по своим щитам.

— Чар! — снова завопил Скаркитах, не опуская рук.

Грачи и гадальщики, кружившие над полем со дня окончания резни, перестали орать и каркать и начали стаями опускаться на покрытую лужами землю вокруг носилок и к самым ногам рабовладельца. От этой картины кровь леденела в жилах.

Один падальщик уселся на левый рог шлема Хинна. Еще полдюжины опустились на вытянутые в стороны руки Скаркитаха. Они хлопали крыльями и приседали на своих «насестах». Рабовладелец поглядывал то вправо, то влево, улыбался и ворковал с птицами на нечеловеческом языке.

— Сигмар, благослови нас, — шепнул Бреззин Карлу. — Перед нами демон.

Скаркитах опустил руки, птицы спрыгнули с них на землю, все, кроме одного старого ободранного ворона с бельмом на глазу, который остался сидеть на плече рабовладельца и щелкал острым клювом.

Скаркитах отдал распоряжения стражникам. Закованные в доспехи воины спешились и тяжелым шагом направились в толпу пленных, щелкая кнутами и раздавая хлесткие удары. Это была система их работы. Стражники хватали каждого пленника за подбородок и разглядывали его лицо. Затем, в зависимости от того, что они увидели, стражники отталкивали пленного в правую или в левую сторону.

Большинство оказалось слева, где их ждали курганцы, чтобы снова загнать в клетки. Одного из десяти отталкивали направо, туда, где ждал пленных Скаркитах. Этих немногих пленников Хинн с помощью нескольких курганцев выстроил в шеренгу.

Барабанщики спешились с ослов. Они подошли к рабовладельцу, каждый нес завернутые в шкуры дощечки. Носильщики, опустив тяжелую ношу, установили на земле небольшую жаровню и наковальню, которые они извлекли из сундука, прикрепленного к передней части носилок. Еще они достали из сундука невероятно длинную цепь из черного железа и кандалы и свалили все это рядом с жаровней. Выкрашенные в синий цвет дети побросали цимбалы и стали играть вокруг носилок.

Барабанщики расстелили на земле шкуры и аккуратными рядами разложили на них дощечки. Каждая дощечка представляла собой брусок темного дерева длиной с ладонь, с одной плоской стороной. У каждой дощечки один конец был украшен характерными кисточками и перьями. Барабанщики достали кинжалы с широкими лезвиями и начали затачивать их об оселки.

К этому времени в жаровне вовсю пылал огонь.

Стражники решительно продвигались в толпе, осматривая каждого пленного и определяя его дальнейшую судьбу. Они приближались к тому месту, где стояли Карл, фон Маргур и Бреззин. Карл чуял запах варваров. Чеснок, жир и тухлятина. Розовые пятна на их доспехах были не чем иным, как человеческой кровью.

Щелкали хлысты. Скулили пленные.

Один из стражников подошел к фон Маргуру и так крепко ухватил слепого рыцаря за подбородок, что тот вскрикнул от неожиданности. Варвар резко повернул лицо рыцаря в одну сторону, затем в другую, а потом оттолкнул его к Скаркитаху.

Стражник осмотрел еще двух пленных и погнал их налево к курганцам. Он приблизился к Карлу.

Шея Карла хрустнула, когда стражник дернул его голову из стороны в сторону. Хватка у него была крепкой, железная перчатка твердой и холодной.

Стражник прорычал что-то под своим забралом и ударом кулака послал Карла к рабовладельцу.

Карл обернулся назад. Как раз пришла очередь Бреззина. Стражник отправил дюжего заряжающего налево. Бреззин пытался сопротивляться. Он совершенно растерялся и умоляюще смотрел на Карла.

— Парень! — звал он. — Парень!

Стражник, сыпля проклятиями, отбросил Бреззина назад.

— Бреззин! — позвал Карл.

— Сигмар позаботится о тебе, парень! — кричал Бреззин, пока его тащили к курганцам. — Помни! Сигмар позаботится о тебе!

Кнут стражника щелкнул как выстрел, Бреззин закричал. А потом он исчез в толпе пленных.

Карл почувствовал, что остался совсем один. Острые наконечники копий загнали его в шеренгу пленников.

Фон Маргур стоял через два человека от Карла. Воллен заметил, что у каждого стоящего в шеренге была метка на щеке. У кого-то три зеленые точки, как у фон Маргура. У кого-то две черные, или три красные в линию, или три синие треугольником. Все они были помечены зарами.

Скаркитах шел вдоль шеренги и изучал метку каждого пленника. Осмотрев метку, он кричал барабанщикам имя, и они делали кинжалами зарубки на одной из дощечек.

— Зар Блейда!

Зарубка.

— Зар Херфил!

Зарубка.

— Зар Сколт!

Зарубка.

— Зар Херфил!

Еще зарубка.

Временами тучный рабовладелец задерживался перед кем-нибудь из пленных и заговаривал с ним невыносимо мягким голосом. Когда он заканчивал осмотр, пленного отправляли к жаровне, возле которой хозяйничали носильщики. Карл слышал стук металла по наковальне, чуял запах горячего железа и пар от опускаемого в бадью с водой раскаленного металла.

Скаркитах подошел к фон Маргуру.

— Зар Блейда! — объявил он, его крик сопровождался барабанной дробью.

Скаркитах склонил голову набок и внимательно оглядел дрожащего рыцаря, который смотрел в никуда невидящими глазами.

— Великолепно, — сказал Скаркитах фон Маргуру. — Чар уже овладел тобой. Сделал с тобой все, что надо.

— Я принадлежу к ордену рыцарей Карла-Франца, да воссияет его имя и слава в веках, — дрожащим голосом отвечал фон Маргур. — Тебе не овладеть мной, демон. Да, пусть на меня напали тени Хаоса, я не боюсь…

— Замолчи, — сказал рабовладелец. — Ты не понимаешь, где ты и кем тебе предстоит стать. Чар покажет тебе настоящее сияние. Чар раскроет твою суть и даст тебе увидеть. Ты избран, и ты пока ничего об этом не знаешь.

— Я принадлежу к ордену рыцарей Карла-Франца… — запинаясь, начал повторять фон Маргур.

— Нет, сир, — оборвал его Скаркитах, — ты собственность вождя Блейды и сосуд Циклопа — владыки змей. Тебя ждут чудеса, представить которые тебе не позволяет твое скудное воображение.

— Ты лжешь, — еле слышно сказал фон Маргур.

— Увы, — ответил рабовладелец, — это единственное, чего я никогда не делаю. Уведите его.

Один из курганцев подтолкнул рыцаря к жаровне.

— Зар Крейа! — объявил Скаркитах, осмотрев следующего в шеренге пленников. — Зар Логар!

Он подошел к Карлу.

Скаркитах ухватил Карла за лицо пухлыми пальцами и вдруг отдернул руку.

— О-о-ох! — протянул он, пристально вглядываясь в лицо пленного. Облезлый одноглазый ворон затанцевал у него на плече, щелкая клювом. — О-ох, ну не превосходно ли? — восхищался Скаркитах. — Я уже решил, что этот слепой рыцарь будет настоящей находкой в сегодняшней добыче, но ты… ты превосходишь даже его.

Карл молчал.

— Зар Улдин! — крикнул Скаркитах через плечо и снова посмотрел на Карла.

— Синие глаза. Признак совершенства. Чар течет в твоих жилах.

Карл упорно молчал, плотно сжав губы.

— Как тебя зовут, избранный?

Карл закрыл глаза. Скаркитах рассмеялся долгим гортанным смехом.

— Синие. Как небо. Синие, как текучая правда Чара.

Карл открыл глаза и увидел амулет Скаркитаха. Рабовладелец держал его прямо перед лицом Карла. Свет играл на сплетенных в кольцо золотых змеях и мерцал в центре синего камня, вставленного в глаз.

Камень был синий. Насыщенно-синий. Синий, как океан. Синий, как бездна.

Карл плюнул на амулет. Курганцы в страхе зашипели.

Скаркитах поднял тяжелый магический амулет и демонстративно слизал с него слюну Карла. После этого он опустил амулет на грудь.

Одноглазый ворон раскачивался на плече рабовладельца и не переставая щелкал клювом.

Скаркитах обхватил двумя руками голову Карла и медленно наклонил ее вперед. Рабовладелец поцеловал пленника в щеку. Соприкасаясь с Карлом лбами, Скаркитах прошептал:

— Чар отвел тебе особое место. Сначала ты будешь сопротивляться, но потом ты полюбишь это. Я завидую этой близости.

Скаркитах расцепил руки, Карл с отвращением отдернул голову назад. Работорговец улыбнулся.

— Уведите его! — крикнул он.

Курганец погнал Карла к жаровне. Один из носильщиков клещами доставал из огня раскаленные добела железные штыри. Ногу Карла поставили на наковальню и нацепили на нее кандалы.

Второй смуглый носильщик замкнул железный браслет раскаленным штырем. Теперь Карл был скован цепью длиной в две пяди с пленником, стоявшим впереди него, цепь такой же длины сковывала его со следующим за ним пленником.

— Зар Сколт! — выкрикивал Скаркитах.

Еще одна зарубка. И снова стук молотка по раскаленному железу.

Свора курганцев вывела отобранных пленников с метками на лице из Ждевки. Идти скованным цепью пленным приходилось в ногу, кто сбивался с шага — падал. Карл, еле волоча ноги в тяжелых оковах, изо всех сил старался приноровиться к подобному способу передвижения.

Небо было скрыто дымовой завесой, и Карл какое-то время считал, что курганцы ведут их на восток.

Но вскоре они подошли к реке и переброшенному через нее широкому деревянному мосту на пяти каменных опорах. Пленные побрели через мост. Кто-то суеверно сплевывал через плечо.

Это была переправа на Чойку. Карл узнал это место. Когда он в последний раз пересекал этот мост, Герлах Хейлеман плюнул на его кирасу.

Карл на секунду задумался: чем все закончилось для заносчивого знаменосца их отряда?.. Убит — никаких сомнений, его труп лежит где-нибудь на дымящихся вокруг Ждевки полях.

Пленные брели дальше. Временами им приходилось сходить с дороги, чтобы пропустить обгоняющие их отряды северян. Рогатые черные воины во весь опор мчались на юг.

Когда пленные приблизились к выжженному дотла селению, над обугленными, дымящимися руинами которого моросил мелкий дождик, и Карл увидел каменный бассейн, он сразу понял, куда они пришли. Это была Чойка, вернее, то, что осталось от Чойки.

Курганцы погнали их дальше, к дороге, ведущей на юг.

Тростник по сторонам дороги сгибался под дующим с равнин ветром.

Вдоль всей дороги стояли кресты с распятыми на них жителями Чойки. Войско курганцев, не зная жалости, двигалось вперед.

Карл опустил голову и смотрел себе под ноги. Грязь и цепь. Чавк-чавк. Чавк-чавк.

Они шли не останавливаясь три дня, лишь по ночам делая привал на несколько часов. Их путь лежал через сырые лиственные леса, где единственным признаком жизни были продвигающиеся на юг северяне. Пленников обгоняли беспорядочные соединения варваров-копьеносцев, которые не соблюдали никаких принципов построения. Они шагали под барабанный бой, под омерзительными и зачастую непристойными знаменами. С некоторыми отрядами бежали своры боевых и охотничьих псов. Другие передвигались в крытых телегах и фургонах на тяжелых колесах из сплошного дерева, которые волокли упряжки быков или мулов.

Временами мимо скакали всадники. Всегда на юг. Иногда и в лесной чаще можно было видеть всадников, пренебрегающих дорогой. Однажды пленных обогнал эскадрон двухколесных колесниц, запряженных четверками невысоких лошадок. Рядом с каждым возницей находился бородатый лучник с изогнутым луком.

Дни стояли сырые и унылые, часто шли сильные дожди. Ночи были тихие и безлунные.

Пленных было около шести десятков — все с меткой на лице. Их сковали по десять человек. Конвойных было двадцать пеших солдат плюс три всадника. Командовал конвоем четвертый всадник в серебряных латах — один из стражников Скаркитаха.

Когда наступала темнота, курганцы сгоняли пленных с дороги на какую-нибудь лесную поляну и железными копьями прибивали цепи к земле. Северяне разводили для себя костер и ели и пили ночь напролет. На каждую из шести цепей выдавалось только по две миски — в одной дождевая вода, в другой — остатки мясной похлебки из котелков варваров. Пленные быстро усвоили, как важно делиться.

Кто-то пополнял свой рацион тем, что можно было отыскать на земле, — жуками, земляными червями, даже листьями и стеблями. Кое-кто жевал кору и веточки или кусочки кожи, оторванные от уцелевших сапог или ремней. Голод был лютый. Карл никогда не испытывал и даже представить себе не мог ничего подобного. Голод превосходил все остальные лишения — холод, усталость, незаживающие раны, сбитые кандалами ноги, даже положение побежденных и взятых в плен рабов, с которыми обращаются, как с животными.

Карла бил озноб, кишки сводило так, словно его пырнули ножом в живот. Он сознавал, что все они дошли до странного состояния. Чистое отчаяние. Состояние это усугублялось. Сначала все было расплывчато. До этой фазы пленные сносили все ужасы и лишения в надежде, что, если они проявят терпение, всему этому придет конец или наступит избавление.

И вот стало абсолютно ясно, что ничего этого не будет. Раньше или позже кто-нибудь из пленных решит, что жуткий голод страшнее опасности сопротивления или попытки бежать.

На третью ночь, когда их цепи вколотили в землю на окруженной тополями поляне, произошло две вещи, которые приблизили пленных к критическому состоянию. Ночь была непроглядно-черной. Курганцы пили и хохотали у своих костров. Они припозднились со скудной едой для пленников, и один из пленных потерял сознание. Карл, стараясь сохранить тепло, сидел, поджав ноги и обхватив колени руками.

Всю вторую половину того дня их обгоняли бесконечные массы северян. Ходили разговоры о скорой битве, и пленные гадали, в каком месте и при каком городе она состоится. Выдвигалось множество предположений, но никто из них не был знаком с географией этого региона, не говоря уже о том, что они не знали, где находятся в данный момент.

С наступлением темноты красное зарево окрасило небосклон на юге. Хоть и смутно, но оно было видно сквозь деревья. Конвойные заметно возбудились. Обещанная битва. Город в огне.

Одному из пленных в центре цепи, рядом с Карлом, стало плохо. Он корчился, выл, его выворачивало наизнанку. Видимо, по глупости от голода он съел какие-то ягоды или грибы.

Несколько курганцев подошли посмотреть, в чем дело, но ничего не предпринимали. Пленнику грозила мучительная смерть, но конвойным было плевать. Они не предложили ему никакой помощи и даже не попытались избавить от страданий.

Примерно через час пленный затих. Карл не мог понять, заснул он или умер.

Воллен начал задумываться о побеге. Возможно, те пленные, что еще не заснули, были заняты тем же. Карл все еще прятал в затвердевших от грязи складках одежды кинжал Дрого Хенса. Конечно, он не мог разжать кандалы и тем более отрезать себе ногу. Но если бы ему удалось уговорить всех пленников из своей связки действовать сообща, они могли бы вытащить из земли колья и напасть на спящих курганцев. Кинжал давал ему шанс. Они могли бы завладеть оружием. Могли бы…

Карл отбросил эту идею. Их всех изрубят на куски. Он прикинул, что как минимум двое в его связке слишком слабы, чтобы драться, и трое слишком напуганы. И потом, еще был фон Маргур.

Даже если бы он согласился, его слепота — слишком серьезная помеха для побега.

В конце концов, Карл решил отрезать себе ступню. Смешно, но удерживала его от этого шага ни грозящая боль, ни даже сложность бегства на костылях. Нет, ему казалось, что лезвие кинжала недостаточно велико, чтобы перерезать ногу.

Послышался топот копыт. По дороге на всем скаку промчались колесницы и всадники с факелами. Они явно спешили принять участие в битве.

А затем последовал другой звук. Карлу показалось, что это шумят на ветру верхушки деревьев. Еще не уснувшие пленные с любопытством посмотрели в небо.

Свистящий звук рассекаемого воздуха. Как-то Карлу пришлось побывать в порту Мариенбурга, и он слышал похожий звук, когда ветер трепал широкие паруса торговых и частных судов, стоящих в русле реки.

Курганцы тоже услышали этот звук. Они повскакивали со своих мест и спешно затушили костры и затоптали угли. Варвары были напуганы. Говорили они только шепотом и приказали пленным сидеть молча и не двигаться. Приказания сопровождались шипением, угрозами и демонстрацией обнаженных клинков.

Хлопающие, свистящие звуки неслись над их головами с севера на юг. И варвары, и пленные оцепенели и в гробовой тишине смотрели в небо.

Карл возносил мольбы Сигмару и надеялся, что эти звуки исходят не от того, что рисовало ему его воображение.

Крылья. Огромные кожаные крылья неведомого существа неслись над лесом. Черные на черном фоне беззвездного неба. Дикая, смертоносная мерзость самого дальнего Севера спешила принять участие в сражении по зову колдунов Кургана.

Пленный, который отравился ягодами или грибами, очнулся и завопил.

Он успел крикнуть дважды, прежде чем курганцы вышли из ступора и смогли среагировать.

Они навалились на орущего пленника и копьем пригвоздили его к земле.

Снова воцарилась тишина, которую нарушали, только звуки хлопающих крыльев гигантских летучих мышей.

С первыми лучами солнца курганцы подняли пленных и погнали их на дорогу. Было холодно и серо, снова пошел дождь. Останки отравившегося пленника, которого убили ради тишины, бросили гнить под вздыхающими тополями.

Карл поклялся себе, что не примет такую смерть. Он не позволит варварам с позором отобрать у него жизнь только потому, что они решили, будто она принадлежит им.

Бежать он не может. Во всяком случае, пока не случится нечто похожее на чудо. Но у него есть «настоящий убийца». Небольшой клинок, которого хватит на то, чтобы прикончить одного врага. Когда представится такая возможность, он вступит в драку и заберет с собой на тот свет хотя бы одну мерзкую душонку северянина.

Волоча ноги в кандалах, Карл рассеянно почесал ранку на правой щеке. Метка вождя Улдина. Карл с радостью содрал бы кожу, лишь бы не быть помеченной собственностью.

Дождь усилился. Потоки воды размывали дорогу. Лес по обе стороны дороги был едва виден за завесой дождя. Все пленники, включая и Карла, шли, задрав голову, и, открыв рты, ловили живительную влагу. Карл благодарил Таала, седого бога стихий, который восседал на небесах, за то, что он подарил своим детям эту маленькую радость.

Доспехи всадника, ехавшего вдоль колонны пленных, теперь действительно стали серебряными. Струи дождя смыли ритуальные кровавые разводы, которые делали доспехи варвара розовыми. «Дождь отобрал кровавую защиту магии, — подумал Карл, — и сделал меня слабее».

Он остановил свой выбор на стражнике Скаркитаха. Если удастся, он заберет с собой на тот свет душу варвара в серебряных доспехах. Эти узорчатые, обитые заклепками доспехи снова станут красными.

Красными от крови курганца.

Поздним утром четвертого дня они добрались до города. Дождь поутих, и солнце пыталось осветить землю.

Город стоял на широкой равнине, раскинувшейся между лесами. Горстка изб за стеной из камней и бревен жалась к прекрасному, но обветшавшему храму.

Они так и не узнали название города.

Войско курганцев, как стая волков, напало на город. Они порубили местных жителей и спалили почти все избы. Варвары использовали городские колодцы и провиант из разграбленных амбаров и подвалов. Они превратили этот город в перевалочную базу для своих отрядов, идущих по окраинам Кислева на родину Карла.

Пахло гарью и навозом. Место кишело курганцами. Варвары расставили войлочные шатры и полотняные палатки на пастбищах вокруг города, некоторые установили их прямо на улицах города. На окраине в загоне из цепей стояло большое стадо лошадей, неподалеку вырос лес из воткнутых в землю копий.

Курганцы кнутами гнали пленных через пастбища, мимо шатров и палаток к городским воротам. Лучники расположились на валу, их луки были туго натянуты. На посту у ворот стояли часовые с длинными трубами, вырезанными из бычьих рогов.

За стеной лежал разрушенный город. На грязных улицах стояли лужи. Тела мертвых кислевитов были грудами свалены вдоль городской стены. Над трупами роились бесчисленные мухи.

Пленные прошли по главной улице, через мощеную рыночную площадь с кучами пепла от ритуальных костров и вышли к храму.

Большое гранитное строение, возведенное в честь какого-то божества кислевитов, было разграблено, алтарь осквернен. Широкие окна и двери, за исключением главного входа, были заколочены. Лучшего здания под тюрьму в этом городе было не найти.

Внутри было сухо и сумрачно. Мерцали лампады. Широкий и длинный внутренний зал был расчищен, на пол набросаны одеяла. В храме пахло сухим деревом, пылью и скисшим вином.

Стражники приказали пленным сесть на кишащие вшами одеяла. Разожгли жаровню. Вскоре зал наполнил запах готовящейся пищи, желудки пленных болезненно сжались.

Карл закутался в одеяло. При свете разведенного костра он разглядел алтарь. Утварь и, возможно, святые предметы были сброшены на пол и разбиты. На широком базальтовом цоколе стоял железный гроб. У гроба было четыре ноги в форме птичьих лап, по бокам были приварены рукояти, чтобы тяжелую ношу могли поднять на плечи могучие носильщики. С той стороны фоба, что смотрела в глубь храма, был выкован глаз, веками которому служили сплетенные между собой змеи. Внутри гроба горел огонь, его янтарный свет мерцал в зрачке глаза. Казалось, глаз мигает.

На час или два пленных оставили в покое. А потом раздался грохот тяжелых шагов по каменным плитам и в храм вошел Хинн. Его сопровождали девять крепких носильщиков. Они принесли наковальню.

Хинн склонился перед гробом и снял с головы украшенный птичьим клювом шлем.

Голова его представляла собой отвратительное зрелище.

Лицо Хинна было маленькое и пухлое, как у ребенка. У него не было бороды, но он и не брился. Щетина не пробивалась на его нежной коже. Смазанный жиром гладкий череп был ненормально, гротескно вытянут кверху. Для того чтобы упрятать такое уродство, и потребовался высокий золотой шлем.

Хинну с раннего детства заматывали бинтами череп. Карл как-то слышал о том, что такой обычай существует у самых диких племен Севера. Тугие бинты принуждали мягкий детский череп вытягиваться по мере роста. Голова Хинна от подбородка до макушки была в два раза длиннее, чем у нормального человека, а, когда он поворачивался в профиль, от лба до затылка она была вполовину уже. Лысый череп варвара напоминал повернутое острым концом кверху яйцо с детским личиком в нижней части.

Хинн повернулся от гроба к пленным. Выражение его лица было бессмысленным, почти идиотическим.

— Чар благословляет вас, — произнес он голосом, который был слишком высоким и ломким для такого массивного тела.

По хлопку Хинна вооруженные копьями стражники стали по одному подгонять пленных к наковальне. Носильщики с помощью зубил и молотков избавляли их от оков. В процессе работы они пробили нескольким пленникам икры и по крайней мере одному сломали стопу.

Это была малая плата за избавление от цепей.

Потом курганцы принесли еду.

Еду принесли в нескольких медных котлах. Котлы были наполнены до краев, каждый с усилием несли два курганца, шесты, продетые сквозь ручки, прогибались под их тяжестью. Дымящаяся жирная рыба, тушенная в жире и конском молоке. Горячий коричневый суп с крупно порубленными овощами и жирными кусками баранины. Зерно и чечевица, сваренные в густом мясном бульоне. Вдобавок ко всему этому деревянные подносы с горами теплых овсяных лепешек.

Носильщики поставили котлы в центре зала. Пленные не отрывали глаз от этого изобилия. Кто-то заплакал, кто-то заскулил по-собачьи. Никто не смел шевельнуться.

Хинн улыбнулся. Улыбка у него была омерзительная.

— Ешьте, — сказал он.

Это… это был самый добрый жест со стороны северян за все время, что Карл был в плену.

Пленные как обезумевшие кинулись к котлам. Они жадно проглатывали пищу, давились, рвали на куски лепешки и запускали руки в горячую еду, не обращая внимания на ожоги и волдыри. Они набросились на еду, как стая изголодавшихся волков на добычу, и рвали ее зубами, обжигая губы, языки, пальцы. Они поглотили так много и так быстро, что большинство пленных повалились на пол без чувств или впали в ступор. Кто-то рыгал, кто-то задыхался от кашля.

Это была самая вкусная еда в жизни Карла Воллена.

Снова появились носильщики. На этот раз они бросили в толпу насытившихся тел кожаные бурдюки с питьем. В бурдюках была жидкость, напоминавшая по вкусу молодое вино. Пленные осушали бурдюки, поддерживая их на высоте и вливая сладкую, крепкую выпивку друг другу в глотку.

Они хохотали, их лица лоснились от жира, в бородах блестели капли бульона. Карл отыскал фон Маргура и помог ему подобраться к одному из котлов.

Пока меченые пленники поглощали еду и питье, Хинн с подручными обошел храм, швыряя на жаровни коробочки с какими-то семенами. Вскоре сухой ароматный дым заполнил зал. Вдыхая его, осчастливленные едой пленники начинали выть и смеяться до слез. Они плясали с разинутыми в восторге ртами, из глаз у них струились слезы. Один пленник досмеялся до того, что у него начался приступ удушья.

Горячий сухой дым заполнил весь зал. Хинн с подручными покинули храм. Кашляя и спотыкаясь на каждом шагу, одуревшие от опия пленные бродили по залу. Кто-то продолжал корчиться от смеха. Остальные растянулись на полу и громко храпели, желудки их были переполнены. Двоих пленных вывернуло наизнанку, и они в изнеможении упали на пол. Вылизанные медные котлы катались на боку по разбросанным вокруг одеялам. Фон Маргур рухнул на груду одеял и принялся стенать и плакать. Карл, вращая головой, уселся рядом. Глаза его были полны слез, но он продолжал истерично хихикать. Один из меченых, копьеносец из Карроберга, добрел до алтаря и нацепил на голову оставленный Хинном золотой шлем с птичьим клювом. Он начал отплясывать перед алтарем. А те, кто еще был в сознании, так дико хохотали, что казалось, их вот-вот разорвет на части.

Карл, смеясь, поднялся на ноги. Его качало из стороны в сторону. В руке он сжимал спрятанного в складках одежды «настоящего убийцу».

Карл двинулся к дверям, но идти было не так просто.

Ему было очень хорошо.

— Нет! — зарычал фон Маргур и протянул руку, пытаясь ухватить Карла за ногу.

— Уйди! Отстань от меня, сир! — хихикал Карл.

— Нет! — повторил фон Маргур и фыркнул, рассмеявшись над своим многозначительным тоном.

— Пустите, сир…

— Нет… Нет, Карл, — проговорил фон Маргур, не переставая смеяться. Он вцепился в щиколотку Воллена. — Пожалуйста, не надо. Что я буду без тебя делать?

Карл остановился. У него не было ответа на вопрос слепого рыцаря. Он опустился на колени.

— Сир? Сир? Возьмите кинжал и держите его так, чтобы я мог упасть на него и уйти от всего этого. Пожалуйста, сир. Пожалуйста…

Фон Маргур уснул, из его полуоткрытого рта вытекала слюна с непережеванной едой.

Карл поднялся с пола. Это было тяжело и заняло некоторое время. Как только он выпрямился, его зазнобило. Он держал перед собой «настоящего убийцу», как лопатку.

Вдруг что-то очень холодное и очень твердое коснулось его левого плеча. Карл посмотрел вниз, пытаясь сфокусировать зрение. Твердый предмет блестел. Что-то стальное.

Лезвие палаша.

Перед ним стоял Хинн, один из мечей он держал горизонтально, поперек туловища Воллена.

Карл вздрогнул, он покрылся испариной, ему стало не по себе.

— Не знаю, где ты раздобыл эту булавку, — сказал Хинн своим идиотским высоким голоском, — но у тебя есть выбор. Отдаешь ее мне — остаешься жить. Оставляешь себе — умираешь.

Непростой выбор. Карлу хотелось броситься на Хинна, но он был абсолютно уверен, что стоит ему шевельнуться — и он труп.

Хинн, не меняя положения меча, протянул Карлу свободную руку.

— Отдай его мне, имперец.

Карл заморгал и услышал собственный голос:

— Ты смешно говоришь.

— Смешно?

— Да, смешно. Как будто пищишь.

Задетый за живое, Хинн отвел меч от плеча Карла и размахнулся.

— Есть еще вариант, — послышался чей-то голос.

За спиной телохранителя возник Скаркитах. Он улыбнулся Карлу.

— То, что ты прятал кинжал, было разумно с твоей стороны. А сейчас убери его, и я позволю тебе оставить кинжал у себя.

Это казалось справедливым решением.

— Хорошо, — сказал Карл и сунул кинжал под грязную рубаху.

А потом опустился на пол и заснул.

Проснулся Карл рано. Жаровни погасли, и в храме снова стало холодно. В зале еще можно было уловить запахи опия и пищи. Все пленные спали.

«Настоящего убийцу» у него забрали.

Карл выругался, но он был слишком измотан, чтобы долго об этом думать.

Пленные проспали почти весь следующий день. К вечеру, на закате, носильщики принесли еще еды и бурдюки с вином.

На этот раз пленники ели медленнее. Они расслабились и плохо соображали.

За пределами храма было шумно: били барабаны, пылали костры.

Хинн вошел в храм, в каждой руке он держал по широкому мечу. Ночью он отыскал свой шлем, и теперь тот снова сверкал на голове телохранителя Скаркитаха. С птичьим клювом. С рогами барана.

Некоторое время Хинн молча оглядывал зал, а потом ткнул острием правого меча в сторону крепкого копьеносца из Стирланда, у которого на щеке были три зеленые точки — метка зара Блейды.

— Чар выбирает тебя, — пропищал Хинн.

Он поднял левую руку и указал мечом на Карла:

— И тебя.

Стирландца звали Вернофф. Карл успел познакомиться с ним, когда их подгоняли к выходу из храма.

— Что ради святого Сигмара, они хотят с нами сделать? — спросил испуганный Вернофф.

— Не знаю.

— Нас принесут в жертву, Воллен? Это будет кровавое жертвоприношение? — не унимался стирландец.

— Сигмар, велика его милость, защитит нас, — успокаивал Верноффа Карл.

Выйдя из храма, они сразу оказались в толпе пьяных, горланящих песни курганцев. Подручные Хинна оттащили Верноффа в сторону, и Карл потерял его из виду.

Хинн повел Карла через орущую и пляшущую толпу на рыночную площадь.

Добрый акр мощеной земли был совершенно пуст, а со всех сторон неслись крики тысяч северян. По периметру площади полыхали костры, отбрасывая желтые отсветы на каменные плиты.

Хинн подтолкнул Карла к краю лающей своры курганцев.

С противоположной стороны площади от толпы варваров отделилась фигура зара Блейды в измазанных дегтем доспехах. Он вышел в центр освященной кострами площади. Блейда остановился, обнажил свой меч и поднял его над головой. Зар потрясал оружием, варвары радостно голосили.

Затем навстречу Блейде вышел зар Улдин в волчьих шкурах и шлеме с волчьим забралом. Улдин взмахнул над головой своим палашом, и варвары взвыли еще громче.

Варвары встали друг против друга в центре площади. Блейда держал меч по диагонали поперек корпуса, Улдин свой — вертикально.

До Карла постепенно начала доходить суть происходящего. Один на один, бой чести. Зар против зара. Карл ждал, что будет дальше.

Блейда размахнулся тяжелым мечом. Улдин блокировал удар. Посыпались искры. Толпа взвыла.

На этом бой прекратился. Вожди поклонились друг другу и вернулись к толпящимся по разные стороны площади варварам.

Хинн насильно сунул свой палаш в руки Карлу. Карл растерялся. Телохранитель Скаркитаха протянул ему «настоящего убийцу» Дрого Хенса.

— Он может тебе пригодиться, — сказал Хинн своим писклявым голосом из-под «птичьего» шлема.

Карл ничего не мог понять. Вопли толпы грозили разорвать небеса. Карл заткнул кинжал за пояс и взвесил в руке массивный палаш.

Хинн без предупреждения вытолкнул его на открытое пространство. Спотыкаясь, Карл с мечом в руке вышел на площадь. Вокруг полыхали костры. Завидев Карла, варвары заорали еще громче.

С противоположной стороны площади из толпы курганцев, споткнувшись, словно его толкнули в спину, вышел Вернофф. В руках у него был широкий меч курганцев.

У Карла похолодело внутри. Все правильно — бой один на один. Зар Блейда против зара Улдина. Но это — бой-развлечение, драться за них будут другие — меченные ими пленники.

VI. ДАШИКА

Три дня в открытой степи — и они выехали к Дашике.

По крайней мере, Герлах верил, что они скакали три дня. Казалось, в его имперском сознании не существует величин, которые можно приложить к открытому пространству степи. Во все стороны света открывалась плоская перспектива без каких-либо признаков жизни. Над головой раскинулся необъятный купол неба, под которым Герлах ощущал себя существом ничтожнее булавочной головки. Здесь отсутствовали направления, все, кроме одного, — вперед.

Если бы кто-нибудь из кислевитов сказал ему, что они скачут четыре дня или даже пять, он бы ничуть не удивился. Он перемещался в пустоте и сам становился ничем.

Пока копыта лошадей час за часом отстукивали время, на Герлаха снизошло откровение. Кислевская степь не принижает его, она демонстрирует ему, каков он на самом деле. На суетном фоне имперской знати он был молодым человеком с репутацией — знаменосец отряда демилансеров, ни много ни мало, с перспективами и амбициями — прославить имя Карла-Франца; совершить великие подвиги на полях сражений; стать человеком, совершившим настоящие деяния. Вот почему выжженная варварами Ждевка так опустошила его. Ощущение поражения было слишком велико. Почему он не смог единолично отбросить назад армии Севера?

В степи он видел себя таким, каким его видело небо. Крохотное создание, стебелек травы, былинка.

Маленький человек на бескрайних просторах, которые открыли ему, что он… лишь частичка Вселенной. Мысль о величии целого кружилась и кружилась у Герлаха в мозгу.

Он ничего не мог изменить. В одиночку ни один человек ничего не смог бы сделать. Север — стихия, облеченная в человеческую плоть. Он не мог остановить ее. С таким же успехом он мог бы движением руки попытаться остановить гигантские облака, которые, словно груженные сокровищами гелионы, плыли по небу.

Герлах начинал понимать причины фатализма Билидни и большинства лансеров в его роте. Пренебрежительный взгляд, слегка нахмуренные брови и странный жест — едва заметный поворот кисти, словно ротный отбрасывает горстку семян, «это неважно». Такая характерная небрежность, так по-кислевски. Они выросли в этой пустоте, и она приучила их не ломать голову попусту.

Это неважно. Потому что нет ничего важного. Нет ничего, что имело бы значение в долгом походе, только мелькающие столетия и бескрайние просторы. Все остальное — прах, прах, отброшенный одним движением руки и подхваченный степным ветром.

Станица Дашика. Город Дашика. Перевалочный пункт на пути из ниоткуда в никуда.

За бревенчатой стеной, настолько старой, что бревна под воздействием стихий стали белыми как снег, теснились вокруг длинного зала многочисленнные избы. Стена была.

Герлах был поражен, как неожиданно возникла станица среди бесконечной степи. Ничего, одна трава вокруг, и вдруг — город. Гряда холмов на северо-востоке оставалась такой же далекой, как и в начале пути.

Лансеры каким-то образом почувствовали, что приближаются к городу, еще до того, как в степи показалась Дашика. Они сбавили шаг, ехавшие впереди начали переговариваться.

Город казался безжизненным, только козы и низкорослые лошадки паслись у стен станицы. Рота остановилась и выстроилась в шеренгу за поллиги до города. По знаку Билидни Иевни, горнист, затрубил в рог.

Звук рога прокатился по степи и растворился вдали. Лансеры ждали. Лошади пряли ушами и подергивали хвостами.

Из-за стены Дашики громко и чисто протрубили в ответ. Герлах заметил какое-то движение, и ворота в город открылись.

— Яха! — закричал Билидни, и отряд помчался в станицу.

«Жизнь в степи, — решил про себя Герлах, — похожа на жизнь на островах. Трава — это море, а станицы — маленькие островные государства».

В Дашике роту встречали иначе, чем отряд демилансеров Империи в Чойке. Горожане — их было немного — выходили из домов во дворы и приветствовали роту Билидни, барабаня по пустым горшкам и котелкам. Лансеры спешивались, к ним подходили люди и дружески пожимали руки. Герлах обменялся рукопожатием с дюжиной незнакомых ему людей. Они радовались ему так, словно он был братом или кузеном, вернувшимся домой после долгой отлучки.

Со стороны могло показаться, что лансеры знакомы с горожанами, и наоборот, но едва ли это было так. Возможно, они воспринимали друг друга как одну семью, потому что все они были сыновьями Кислева. Вероятно, этого для них было достаточно.

Из длинного зала вышел атаман. Это был бородатый мужчина с обветренным лицом. На нем были старый заостренный шлем с меховой оторочкой, длинная черкеска и переброшенная через одно плечо овчина. Атамана сопровождал заместитель — есаул с небольшим жезлом в руках. Жезл — булава — был символом атаманской власти.

Атаман принял от есаула булаву и передал ее ротному. Одновременно Билидни передал атаману знамя роты. Каждый из них приложился лбом к переданному ему тотему и очень серьезно произнес какую-то клятву или ритуальное заклинание. Затем булава и знамя вернулись к своим хозяевам, а те передали их заместителям. Билидни и атаман рассмеялись, широко развели руки и обнялись. После этого Билидни, Максим и Бородин последовали за атаманом и его есаулом в зал.

На улице лансеры уселись в круг в небольшом дворе, некоторые из них занялись своими лошадьми. Женщины станицы принесли миски с копченой рыбой и сметаной, кувшины с известковой водой, кружки с кумысом и корзины с маленькими пирожками.

Герлах принял еду из рук невысокой женщины в платке. В походе еда была скудной: солонина да сухари из седельных сумок. Герлах попытался показать женщине, как он благодарен. К нему присоединились Вейжа и Витали. Посмеиваясь и цокая языками, они принялись обучать Герлаха, как надо благодарить по-кислевски. Следовало соблюсти определенный ритуал. Понять молодого Вейжу и пожилого Витали было сложно, они, как обычно, противоречили друг другу.

Сначала следовало принять воду, отхлебнуть немного, прополоскать рот от дорожной пыли и сплюнуть. Потом сделать несколько глотков. Затем с видимым удовольствием съесть скромную порцию рыбы. Дальше — пирог, его следовало разделить и часть вернуть хозяину. Суть, как понял Герлах, заключалась в том, что жители станицы делятся с гостем ценными припасами, а гость, соблюдая ритуал, демонстрирует им желание делиться своим. После соблюдения этого ритуала произносились слова благодарности и выпивался кумыс.

Казалось, в станице не было постоянного воинского подразделения, воинов видно не было, но внутренняя сторона городской стены была увешана деревянными щитами грубой работы, и у каждого мужчины на поясе был освобожденный от тетивы лук и колчан со стрелами. На чехлы были намотаны запасные тетивы.

Подкрепившись и воспряв духом, Герлах последовал примеру лансеров, которые чистили своих лошадей и правили оружие. Он расседлал своего коня и вычистил его пучком травы. Потом Герлах отвел Саксена к поилке, которую местные ребятишки наполняли из водокачки. Женщины принесли охапки сена.

Станичных мальчишек жутко заинтересовал боевой конь армии Империи. Герлах понимал, насколько необычным кажется им его Саксен в сравнении с приземистыми и лохматыми кислевскими лошадками. Крепкий длинношеий Саксен и без того был крупнее обычного коня. Серой масти, с коротко подрубленным хвостом, он выделялся на общем фоне.

Саксен явно произвел впечатление на мальчишек.

— Бейли! Бейли! — закричали они.

Потом они переключили внимание на хозяина необычного коня. Светлый окрас самого Герлаха заинтересовал их не меньше. Герлах вернулся к упряжи Саксена и своему походному снаряжению, разложенному на земле. Заинтригованные мальчишки с опаской последовали за ним. Местами расплющенные и прогнутые доспехи, несмотря ни на что, выглядели достойно. Герлах не надевал их с того вечера, когда рота сделала привал на холме. Его грязная, изорванная суконная одежда была в гораздо худшем состоянии. Герлах чуть не забыл, что бешмет, который он носил в походе, принадлежит Вейже.

Сабля его была в зазубринах, копье утеряно, и Герлах забыл, где и когда. У него оставался кинжал да еще пистолет, но порох и дробь почти закончились.

Герлах обследовал седельную сумку, содержимое ее было скудным. Личное снаряжение демилансеров перевозили в фургонах с провиантом. Помимо фляги с водой и одеяла Герлах выудил из седельной сумки гребень из панциря черепахи, складную бритву, трутницу, точильный камень, сапожное шило, бутылочку с жидким маслом, тряпку, свечку и горшочек с пчелиным воском. Еще там была скребница. Именно она привлекла внимание Герлаха. Он нахмурился. Он всегда так серьезно относился к уходу за своим конем, а сейчас просто быстро, как лансер-кислевит, почистил его пучком травы и даже не вспомнил о скребнице.

На самом дне сумки Герлах обнаружил кусочки погнутых серебряных пластин и эмалевые осколки.

Это было все, что осталось от образа Сигмара, который ему перед походом подарил отец. Уменьшенную золотую копию, подарок матери на десять лет, он носил на цепочке на шее.

Подарок отца был слишком велик, надевать его можно было только по особо торжественным случаям, и Герлах возил его в сумке. Образ раскололся на куски, восстановить его было невозможно. Быстро оглядев седельную сумку из буйволовой кожи, Герлах обнаружил в ней дыру диаметром с палец. Сумку пробила пуля. Ни у кого из противников Герлах не заметил огнестрельное оружие, хотя, конечно, всякое было возможно. Но, скорее всего, кто-то из своих в битве при Ждевке случайно попал в его седельную сумку. Святой образ принял выстрел на себя и раскололся. Все остальное было в полном порядке. Но, если бы не подарок отца, он лишился бы в бою коня.

Размышляя об этом, Герлах почувствовал прилив благодарности и смирение.

Герлах принялся начищать маслом доспехи и точить меч. Вокруг собрались любопытные мальчишки. Они еще никогда не видели таких доспехов и такой сабли и теперь деловито обсуждали снаряжение имперца. Когда же Герлах начал чистить кремневый пистолет, станичные мальчишки и вовсе онемели, разинув рты.

Наконец, один из мальчиков осмелился обратиться к Герлаху. Мальчику было не больше девяти лет, у него были живые темные глаза и копна черных нечесаных волос. Герлах поднял голову.

Мальчишка торопливо повторил вопрос. Никто из пацанов не говорил на рейкшпилле, а Герлах знал не больше десятка слов по-кислевски.

— Я не понимаю тебя, парень, — в конце концов сказал Герлах.

Пацан нахмурился.

— Я, — Герлах показал на себя, — тебя не понимаю. — Он показал на мальчика.

— Доуко, — сказал мальчик.

— Давука?

— Доуко, — повторил мальчик и постучал себя в грудь.

— Ты — Доуко? Тебя зовут Доуко? — переспросил Герлах, стараясь как можно точнее произнести имя.

Старания Герлаха обрадовали мальчика и его друзей.

— Хейлеман, — сказал Герлах, указывая на себя.

Еще совсем недавно знаменосец Хейлеман посчитал бы ниже своего достоинства тратить время на разговоры с деревенскими детишками. А сейчас его внутреннее напряжение ослабло, как разжавшаяся пружина, и ему казалось, что нет ничего приятнее, чем болтать со станичной ребятней.

Мальчишка несколько раз пытался произнести имя Герлаха, но это оказалось ему не под силу. Ребята попросили Герлаха повторить имя еще раз.

Он повторил. У пацанов все равно ничего не получалось, и они так искренне смеялись друг над другом, что Герлах невольно заулыбался. Он нашел другой выход.

— Вебла, — сказал Герлах и постучал себя в грудь кулаком.

Мальчишки не могли сдержать смеха. Они повторили услышанное слово и побежали через двор, радостно выкрикивая «вебла, вебла».

Герлах покачал головой и вернулся к работе. Пистолет был вычищен, меч заточен. Он осмотрел доспехи и попытался выправить глубокую вмятину на широком браслете, защищающем кисть. Вмятина осталась после удара мечом, который выбил у него из руки штандарт отряда. Он снова напрягся, припомнив ярость, с которой бился с врагом. На мгновение в нем проснулся прежний надменный Герлах Хейлеман, который отправился в боевой поход с уверенностью, что сможет отогнать врага от родной земли. Кровь бросилась ему в лицо.

Герлах ожесточенно стучал по браслету рукояткой кинжала, как делали это кислевиты, но опыта в починке доспехов у него не было. Эту работу в отряде выполняли кузнецы, которые ехали вместе с обозом.

Когда-то ехали с обозом.

— Дай-ка я посмотрю.

Герлах оглянулся. У него за спиной стоял Бородин — мастер по лошадям, мастер по металлу. Он покинул станичный зал и теперь с молоточком, щипцами и маленькой наковальней обходил лагерь, занимаясь мелким ремонтом доспехов и упряжи лансеров.

— Давай. — Бородин протянул руку. — Я могу выправить его и сделать так, чтобы он не натирал тебе руку.

Герлах отдал ему свой браслет, Бородин надел его на носик наковальни и начал отрывисто и точно постукивать по нему молотком.

— Похоже, нам здесь рады.

— Так принято, — отозвался Бородин.

— И что будет дальше?

— О чем ты? — переспросил Бородин и взглянул на Герлаха.

— Мы потратили три дня на то, чтобы добраться сюда. Что будем делать дальше?

— Отдыхать, поить лошадей. А вечером соберется круг Дашики, и мы к нему присоединимся.

— Что значит «круг»?

— Буквально? Круг. Любой круг близких. Круг воинов у костра. Горожане, собравшиеся на свой праздник. Круг превращает воинов отряда, как и жителей станицы, в одно целое. Сегодня круг Дашики — жители этой станицы — приглашает круг Йетчитч, то есть нас, объединиться в круг.

— Можно запутаться. У вас сложный язык. Одно слово — и столько значений.

— Значение одно. Круг. Это просто. Таков мир. Любая дорога ведет к своему началу, мир движется по кругу, и, если ты постоянно в пути, ты начинаешь скакать по собственным следам. Любая крепкая семья — круг. Любая рота — круг. Круг скрепляет нас вместе. Настоящий круг всегда крепкий.

Бородин показал браслет Герлаху. Он выправил вмятину, и теперь браслет был безупречной круглой формы.

Герлах улыбнулся и взял браслет:

— Крепкий, как доспехи? Подходящее сравнение для твоего объяснения.

Бородин нахмурился и, немного подумав, сказал:

— А, понял. Я не собирался ничего сравнивать.

Герлах пожал плечами. На его взгляд, было в мастере что-то от наставника, даже от священника. Он объяснял важные вещи, не привлекая к ним внимания.

Герлах надел браслет и повращал сжатым кулаком:

— Отлично. Спасибо.

— Это неважно, — сказал Бородин — настоящий кислевит.

— Где ты выучил мой язык, мастер? — спросил Герлах.

— В твоей стране, — ответил Бородин так, словно это было само собой разумеющимся.

— Ты бывал в Империи?

— Много лет назад, когда я был молод и жаждал увидеть чужие страны. До того как Йетчитч позвал меня обратно в родную степь.

— Йетчитч — это твоя родная деревня?

— Да. Все всадники роты оттуда. Это на северо-востоке отсюда. На плоскогорье, в открытой степи.

— Разве сейчас мы не в открытой степи?

Бородата хмыкнул:

— Конечно нет.

— Значит, я скачу с ротой круга Йетчитч?

— Да, — улыбнулся Бородин.

Закат солнца на просторах кислевской области — медленный, томный процесс. С наступлением вечера хозяева и гости собрались в длинном здании станичного зала, где за несколько часов до сбора разожгли костры, чтобы согреть помещение. Было приготовлено несметное количество еды. Из зала просачивались густые, насыщенные запахи.

Лансеры, дабы выглядеть достойно, войдя в круг, снова надели доспехи, включая шишаки, шкуры снежных барсов и каркасы с крыльями. Часть вечера они провели во дворе, выправляя серебряные и золотые доспехи и помогая друг другу надеть крылья и другие детали обмундирования.

Герлах не мог не признать — выглядели лансеры впечатляюще, их доспехи затмевали все в этой небольшой станице на краю света.

Сознавая важность происходящего, Герлах тоже надел свои вычищенные доспехи и шлем с плюмажем. Лансеры захлопали, увидев его при полном параде.

Перед тем как избавиться от драной походной одежды и облачиться в доспехи, кислевиты совершили странный обряд. Они сняли длинные наконечники со своих кавалерийских копий, заточили их и побрились. Очень тщательно — головы, скулы, подбородки, все, кроме узлов волос на макушке и обвислых усов. Билидни лично проверил каждого на наличие щетины. Затем лансеры затянули узлы волос на макушках и, перед тем как надеть шлемы, спрятали их под кожаными шапочками.

Билидни и раньше упоминал о бритье как о чем-то важном. Казалось, это единственная процедура, к которой со всей серьезностью относятся эти обычно неряшливые мужчины.

Крылатые лансеры вновь прикрепили наконечники к копьям, а затем сложили их и свои мечи у входа в зал.

Герлах, тоскуя о горячей воде, просто подровнял ножом свою остроконечную имперскую бородку. Подойдя к дверям зала, он положил свою саблю в общую груду оружия лансеров.

Внутри было сумрачно и дымно. Зал был полон. Там собрались все жители станицы, включая и детей. На полу были расстелены стеганые одеяла и разбросаны тряпичные валики. Станичники захлопали, приветствуя гостей, и лансеры, пригибаясь, чтобы не задеть высокими крыльями балки под потолком, заняли места на полу. Один станичник бил в бубен, второй наигрывал что-то веселое на скрипке.

Старый, облаченный в меха и полосатый халат с широкими рукавами с разрезами до плеч, атаман поднялся со своего места. Музыка смолкла, и атаман произнес слова приветствия. Билидни, также стоя, ответил, строго соблюдая церемонию. Все захлопали в ладоши.

Молоденькие станичницы с круглыми подносами в руках начали обходить зал. На подносах стояли перевернутые вверх дном бокалы с толстыми ножками и небольшие тарелочки с солью. Герлаха поразило то, что в этом Богом забытом месте пользуются такими изящными предметами, как бокалы для вина. Атаман явно предлагал гостям лучшее, что у него есть.

Все взяли по бокалу, взял и атаман. Герлах тоже взял бокал с подноса и с любопытством его осмотрел. Бокал был старинный, тяжелый и по форме напоминал колокольчик. Основания у ножки не было. Чтобы поставить такой бокал на место, его необходимо осушить и перевернуть вверх дном. Бокалы для тостов.

— Другая рука! — шепнул Герлаху Вейжа. Герлах держал бокал в правой руке, а лансеры — в левой. Герлах исправил ошибку.

— Сейчас… соль! — добавил Вейжа.

Каждый лансер взял правой рукой щепотку соли.

Есаул с высокой флягой в руках обошел по кругу гостей, наполняя бокалы прозрачной жидкостью. Это, по словам Вейжи, был квас.

С полным до краев бокалом в левой руке и со щепоткой соли в правой Герлах наблюдал за присутствующими в зале и ждал, что будет дальше.

Атаман провозгласил тост. Говорил он громко и страстно. Потом поднял бокал.

Лансеры — и Герлах — подняли свои.

— Здоровье!

Ну, хоть это слово было знакомо Герлаху.

Выкрикнув «здоровье!», лансеры слизнули соль с правой руки и опрокинули бокалы, осушив их залпом.

Не желая никого обидеть, Герлах проделал то же самое.

Кто-то наполнил его бокал расплавленным свинцом. Вливаясь в горло, жидкость обжигала, как горящая смола. Герлах даже не был уверен, что жидкость стекала в горло. Казалось, она прожигает себе путь в его желудок. Герлах поперхнулся и закашлялся, глаза его наполнились слезами.

Зал одобрительно загудел.

Герлаха слегка качнуло. Жар, распространившись по всему телу, неприятно ударил в голову. Стараясь твердо стоять на ногах, Герлах жадно ловил ртом воздух.

Вернулся есаул, он заново наполнил бокалы, а девушки опять обнесли всех солью.

— Спасибо, мне хватит, — сказал Герлах, когда есаул попробовал наполнить его бокал.

Есаул остолбенел:

— Шо?

— Вебла! — настойчиво прошептал Вейжа. — Ротный не сказать ответ!

Герлах со вздохом взял щепотку соли и позволил наполнить бокал.

Теперь все слушали тост Билидни. Еще один крик «здоровье!» и еще одно испытание огненной жидкостью.

Раскрасневшийся от жара, Герлах старался занять такую позицию, чтобы удержаться на ногах без посторонней помощи.

Вейжа толкнул его локтем в бок.

— Теперь говорить есаул, — улыбнулся он.

По завершении церемонии, которая заключалась в провозглашении бесконечных тостов, когда, наконец, можно было сесть, Герлах начал глупо улыбаться и едва держался на ногах. Снова заиграла музыка. Лансеры сняли шишаки и крылья и стянули перчатки. По залу разносили еду. Ржаной хлеб, снова копченая рыба со сметаной, соленое мясо, вяленая перченая бастурма, колбаса, ячменные лепешки и козлятина, завернутая в капустные листья. Над кострами на вертелах жарили мясо и делили его на порции. Еще был кумыс и, к радости Герлаха, вода.

Герлах плотно поел, его желудок все еще полыхал от выпитого кваса. Когда обильная еда, наконец, затушила огонь в желудке, он огляделся по сторонам. Зал служил станичникам и домом собраний, и храмом одновременно. В сакральном алькове в красном углу был помещен серебряный ящичек, украшенный орнаментом. К балкам были подвешены пучки сухой травы и вяленое мясо. На закопченных стенах можно было разглядеть старинные фрески — стилизованные фигуры мужчин с крыльями на слишком маленьких для всадников лошадях.

— Здесь были лансеры? — спросил Герлах.

— Сейчас их тут нет, Вебла.

— А где они?

Витали пожал плечами.

— В полку, — сказал он.

Герлах решил уточнить. Как всегда, для того чтобы составить понятную картинку из ответов Витали, потребовалось определенное время. Хорошо еще, что Вейжа заболтался с горнистом Иевни и не встревал в разговор, запутывая его своими разъяснениями еще больше.

Насколько понял Герлах со слов Витали, каждая станица в степи делает все возможное, чтобы вырастить и содержать свою роту всадников. Численность роты зависела от размеров станицы и числа проживающих в ней мужчин. Герлах предположил, что Йетчитч далеко не маленькая станица, если смогла иметь такую крепкую роту, как рота Билидни. Витали согласно закивал. Йетчитч — прекрасное, чудесное место, при упоминании родной станицы глаза кислевита затуманились от слез. Рота Дашики была в два раза меньше роты Йетчитч.

Все богатство станицы тратилось на роту. Кислевиты хотели, чтобы их воины выглядели лучше всех воинов на земле. Каждый кусочек золота или другого драгоценного металла уходил на доспехи, каждая сэкономленная монета тратилась на покупку лучших шелков из Катая, а также атласа и сукна для одежды своих солдат. Станичники готовы были отказать себе во многом ради своей роты, потому что оборванные, нищие воины — позор для атамана и всего круга.

Теперь Герлах понимал, почему лансеры надевают свои великолепные доспехи только перед сражением, — они слишком дорого обходились станице, чтобы носить их каждый день.

Обычно задачей роты была охрана станицы. Временами для этого роты нескольких станиц объединялись, чтобы прогнать со своих земель кьязаков или другую нечисть. Но во время широкомасштабных войн станицы отправляли свои роты, чтобы те объединились в полк — мощное войсковое соединение, иерархию которого Герлаху было сложно уяснить из вдохновенных и сбивчивых объяснений Витали.

Все это предполагало сложное общественное устройство и богатую культуру края, о существовании которых Герлах и не подозревал. То, что он, южанин, представлял себе как пустынные земли с разбросанными по ним редкими селениями, оказалось пространством, покрытым хитрой сетью товарообмена и сотрудничества. В который раз Герлах корил себя за то, что с предубеждением относился к кислевитам, как к младшим братьям-язычникам. Он напомнил себе, что Кислев управляется иначе, чем его любимая Империя. Местные сообщества не были разобщены, как бы далеко они ни находились друг от друга. Вот и в этот вечер они жгли дрова и ели рыбу. Где находится ближайший лес? Как далеко от Дашики ближайшее озеро?

Витали сказал, что рота Дашики покинула станицу пять недель назад, чтобы присоединиться к полку на Линске и укрепить армию Империи.

Сам Витали вместе с ротой Билидни с той же целью покинул Йетчитч еще зимой, десять недель назад. Пока еще рота Дашики не вернулась домой.

Герлах отхлебнул глоток кумыса и пожелал лансерам Дашики удачи. Его не покидало предчувствие, что они больше не увидят родную станицу.

Витали с выражением на лице «это неважно» сказал:

— Это путь Всадников смерти.

— Всадников смерти? Так нас называет мастер по лошадям.

— Яха! Все роты — Всадники смерти.

Герлаху очень хотелось узнать, что это означает, но Витали не смог ему объяснить.

Ночное небо было чистым, как кристалл. Звезд было столько, что Герлах не знал цифры, необходимой, чтобы передать их количество. Огромные и яркие, они усыпали весь небосклон над степью. Дома, в Империи, звезды были всего лишь прекрасными яркими точечками на темном небе.

Герлах вышел во двор, где отдыхали лошади, и полной грудью вдохнул холодный и сладкий степной воздух. В зале за спиной Герлаха продолжалось хмельное веселье, звучала музыка, пели песни.

Герлах прислонился к стене и вздохнул. Он переел и вынужден был выпить лишнее.

За трапезой он случайно узнал, что кумыс делается из скисшего кобыльего молока, но эта новость не помешала ему пить кумыс дальше.

Герлах сам себе удивлялся. Он уже не был тем чопорным знаменосцем, который с надменной улыбкой на лице покинул казармы Волтца.

Городские ворота оставались открытыми — символ единства с бескрайней степью. Герлах разглядел в воротах человеческую фигуру. Он подошел ближе.

Это был Билидни. В огромной пятерне он держал кожаную флягу.

— Вебла, — спросил Билидни, завидев Герлаха, — ты не собираешься снова драться с ротным? Не время для драки.

— Нет, — ответил Герлах. — На самом деле, мне жаль, что так получилось. Я про «труса». Извини меня.

— Ладно. Это очень хорошо. Ротный Билидни очень рад. Выпей со мной.

Герлах взял предложенную флягу и отхлебнул кумыса.

— Ты хороший человек, Вебла. Сильный… воин. Я видел, как ты вернулся забрать штандарт. Забрать у норскийцев. Очень много норскийцев.

— Это был мой штандарт, ротный.

— Яха. Я бы тоже так сделал. Для роты. Я видел, как ты это делал, и я… — Билидни сбился. Он не мог подобрать нужные слова. — Я хочу. Нэ! Я думаю, я тоже это делать. Все равно. Вот почему ротный Билидни отдал приказ.

— Ты приказал роте спасти меня?

Билидни покачал головой:

— Нэ, не спасти. Другое слово… помощь. Я видел дух Веблы. Смелый. Один. Я хочу, чтобы люди сделали так же, если ротный Билидни поскачет, как ты.

Значит, Билидни повел своих людей в неравный бой, потому что на него произвела впечатление попытка Герлаха вернуть штандарт. Ротный пришел ему на выручку потому, что надеялся, что другие придут на помощь ему, если он решится на столь же рискованный поступок.

— Ничего не вышло.

— Шо?

— Я потерял штандарт. Мой штандарт.

— Но ты спас мой. Поднял с земли, когда Михаил Роусса упал мертвый. Эта честь ты сделал для нас.

— Может быть. Я рад, что это… важно.

Несколько минут они постояли молча. Билидни несколько раз передавал Герлаху флягу.

— Я могу тебя попросить, ротный? — сказал, наконец, Герлах.

— Можешь. Я — твой должник.

— Разреши мне нести знамя. Я — знаменосец. Я несу штандарт. Это моя работа. Я потерял свой, но спас твой, а ты потерял Михаила Роусса. Если я поскачу с тобой, разреши мне делать то, к чему меня готовили.

— Это неправильно, — сказал Билидни.

Герлах вздохнул.

— Есть порядок, — продолжал ротный. — Нести знамя — большая честь. Надо быть опытным, чтобы делать это. Ротный Билидни не хочет, не желает оскорблять людей в роте, таких, как Максим, как Митри, как Сорка, как Ифан. Все ждут чести нести знамя.

— Я понимаю.

— Но это особый случай. Это правильно. Вебла должен нести знамя. Люди в роте это поймут. Или Билидни даст им по голове.

— Спасибо, ротный. Я исполню свой долг и не посрамлю звание… — Герлах чуть не произнес «демилансера Карла-Франца», но сдержался и вместо этого сказал: — …солдата.

— Ротный Билидни знает это, Вебла. Ротный Билидни не глупый человек.

— Конечно.

— И не трус.

— Совсем не трус.

Герлах взял флягу и выжал из нее остатки кумыса.

— Куда мы поскачем завтра?

— Никуда.

— А послезавтра?

— Тоже никуда.

— А потом?

— Если рота Дашики не вернется через два дня, мы поскачем на север и на запад, в станицу Либия. Туда приказано вернуться полку, если враг слишком сильный.

Тем временем взошли обе луны, очень яркие на фоне черного неба. В лунном свете фигуры мужчин отбрасывали длинные тени на городские ворота.

— Можно еще спросить тебя, ротный?

— Яха. О чем?

— Ну… — Герлах улыбнулся. — Что значит «вебла»?

— Яха! Ты спроси Бородина. Мастер лошадей и металла знает правильные слова. А теперь идем, Вебла. Идем в зал. Мы выпьем тост за то, что ты — знаменосец роты.

Герлах вздохнул и последовал за массивным силуэтом ротного.

Рассвет растекался на горизонте, как сметана, вылитая в черную воду. Свет, клубясь, свертывался и вытеснял темноту.

— Извини за коня, — сказал Бородин Герлаху, как только тот, проснувшись, вышел во двор. — Здешние дети очень возбудимы.

Герлах прошел через двор и отыскал Саксена. Конь был бодр и, казалось, прекрасно себя чувствовал. От хребта до брюха он был белым, а брюхо было кроваво-красного цвета. Граница двух цветов была четкой и ровной. От брюха по шее Саксена поднималась широкая красная полоса.

— Твой конь вдохновил их. Они никогда таких не видели, — сказал Бородин. — Можешь считать себя счастливым. Так раскрашивают только лошадей великих защитников Кислева.

— Они назвали его Бейли. Я имею ввиду — дети, — сказал Герлах.

— Бейли. Белый. Без цвета. Я знаю, Саксен — серый, но для них он бесцветный, белый конь. Ну, теперь он действительно белый.

— Не совсем белый.

— Белый сверху, красный снизу. Конь героя, покрашен, как в старые времена. В святых книгах Урсана говорится, что гибельность всего сущего, над которой он стоит, символизируют всадники на белых конях.

Герлах улыбнулся. Голова у него трещала после выпитого накануне.

— Мне это нравится.

— Хорошо, — сказал Бородин и направился в зал.

— Мастер лошадей! — окликнул его Герлах и поспешил следом.

— Что?

— Хочу спросить.

Бородин остановился.

— Почему роту называют «Всадники смерти»?

Бородин пожал плечами.

— Когда мужчина покидает свой дом и уходит на войну, он уже умер. Наступит день, и он умрет, так что лучше провожать тех, кто уходит так, будто они ушли навсегда. Это не тот вопрос, которого я ждал.

— А чего ты ждал?

— Я ждал, ты спросишь, что значит вебла.

— Ну? Что это значит? — крикнул Герлах вслед уходящему мастеру.

— Узнаешь, Вебла.

На третий день атаман и есаул совершили для них обряд богослужения. Все заполнили зал. Атаман подошел к сакральному алькову и достал серебряный ящичек.

Это был оклад. Отделанный серебром ящичек с дверцами на петлях. Икона. На фоне леса фиговых деревьев, окруженного серебром, изображен лик Урсана. Это был кусочек небес, заключенный в драгоценный металл. Все склонили головы перед иконой.

Утром рота Билидни отправилась из Дашики на запад. Вздымая высоко над головой знамя крылатых лансеров, Герлах скакал на раскрашенном Саксене навстречу степному ветру.

VII. АЗИТЗИН

Вернофф двигался быстро, но, будучи копьеносцем, он не имел достаточного опыта владения мечом. Воллена же обучали фехтованию, это было частью подготовки лансеров Империи. Палаш Хинна был больше и длиннее любого клинка, из тех, с которыми Карлу приходилось иметь дело, к тому же орудовать им надо было двумя руками, и все равно преимущество было на стороне Воллена.

Он не хотел никакого преимущества. Он вообще не хотел обмениваться ударами с собратом по оружию.

Карл ожидал, что стирландец ограничится несколькими показательными ударами, но Вернофф, размахивая мечом курганцев из стороны в сторону, бросился на него, как бык на красную тряпку. Стирландец был натренирован управляться с тонким копьем длиной в пять пядей. Меч, в сравнении с привычным для него оружием, был легким и коротким, пусть Вернофф и не представлял, как с ним обращаться.

На фоне суетливых и хаотичных взмахов стирландеца движения Карла были размеренными и четкими.

Толпящиеся по краю площади северяне кричали и топали ногами.

Владение широким мечом — особое искусство. Такой меч — грубое и слишком тяжелое оружие, но у него есть одно преимущество перед всеми другими клинками — он рубит. Меч лишен изящности, присущей рапирам или саблям, именно по этой причине в школах Империи и перестали обучать владению этим оружием. Считалось, что широкий меч — архаичное оружие язычников и дикарей. Этот широкий и тяжелый клинок не создан для фехтования. С ним невозможно легко двигаться, парировать, уклоняться и наносить удары. Искусство владения таким оружием основывается на трех китах: блокировка, рубящий удар и умение устоять на ногах.

Палаш был таким огромным и тяжелым, что после любого удара он увлекал за собой своего владельца. Когда воин замахивался, его корпус уходил вслед за палашом. Когда воин блокировал удар, ему лучше было слегка присесть, широко расставив ноги, иначе он повалился бы на спину. В бою на широких мечах нет тонкостей. Никаких хитрых ударов, увертываний и перебежек. Это — медленная, тяжелая работа.

Карл почувствовал усталость уже через несколько секунд. Палаш был словно свинцовый. Карл блокировал удары Верноффа и, в конце концов, выбил меч из рук стирландеца.

— Прекращай так наседать! — прошипел он копьеносцу.

— Они сказали, что освободят меня! — прорычал в ответ Вернофф.

— Что?

— Они сказали, что, если я тебя убью, они меня освободят!

Карл уклонился от очередного удара:

— И ты поверил?

— А какой у меня выбор?

Вернофф действительно хотел убить его. Это открытие поразило Карла сильнее, чем удар меча.

— Они не освободят! — прорычал он. — Ты им веришь? Ты веришь тому, что они говорят?

— Мне надо во что-то верить! — просипел Вернофф, бросился вперед и отсек кусок плоти от правого плеча Карла.

Карл вскрикнул, горячая кровь заструилась из раны по руке. Курганцы впали в неистовство, они завыли и принялись горланить песни.

Возбужденный запахом крови, Вернофф бросился в атаку. Карл отступил.

«Дай ему убить себя, — говорил Карлу внутренний голос. — Просто дай ему сделать это. Это ведь то, чего ты хочешь, Сигмар понимает, это самый легкий способ покончить со всем этим. Позволь ему убить себя».

Карл, пошатываясь и волоча палаш по булыжнику, отходил назад. Клинок Верноффа в поисках жертвы рассекал воздух.

Но Карл не мог этого допустить. Он не хотел умирать. Только не так, не на рыночной площади разграбленного города на потеху варварам. Правда заключалась в том, что он вообще не хотел умирать.

Он хотел жить. Жизнь превыше всего.

В этом весь смысл. По какой еще причине он не смог лишить себя жизни в клетке под Ждевкой? Если он и решит расстаться с жизнью, для этого должна быть чертовски важная причина. И уж конечно, он не собирается доставлять удовольствие этим вопящим ублюдкам, подохнув на рыночной площади.

— Вернофф… — сказал Карл. — Извини. Да простит меня Сигмар.

— За что? — спросил стирландец, снова бросаясь вперед.

Карл поднял палаш и блокировал выпад Верноффа. Затем он нанес сильный удар, и Вернофф, увлекаемый тяжелым мечом, вынужден был отшатнуться.

В бою на широких мечах исход дела решает боковой удар. Лансеров же обучали наносить прямые удары острием.

Карл выбрал последнее. Он нанес нестандартный для такого боя удар палашом. Острие меча вонзилось в грудь Верноффа, а за ним вошел и весь клинок.

Вернофф дернулся, как проколотая булавкой бабочка. Кровь, хлынувшая из его груди, под давлением широкого меча, обагрила руки Воллена.

Карл медленно развернулся и с вызовом оглядел толпы курганцев. Варвары приветствовали его торжествующими криками. Жизнь — все, что осталось у Карла, и единственный способ противостоять северянам — держаться за нее во что бы то ни стало.

Зар Улдин вышел из толпы на площадь. Казалось, в отсветах пламени костров его волчье забрало радостно скалится. Он присел рядом с телом Верноффа и, обагряв руки кровью, нарисовал пальцами на своей обнаженной груди сакральный символ — глаз.

Улдин, встал и посмотрел на Карла. Его слова было трудно расслышать за криками возбужденной толпы.

— Ты сделал работу Чара, маленький южанин, — сказал он.

— Нет, — зло ответил Карл.

— И все-таки сделал. Чар любит перемены. А вторая из наисвятейших перемен в этом мире — переход от жизни к смерти. Это ты для него и сделал.

— Нет, — повторил Карл.

К ним подошел Хинн и забрал свой палаш. Улдин и Хинн провели Карла через толпу варваров к храму. Вокруг них, потрясая своими бусами и амулетами, пританцовывал шаман Алдана. Позади, на площади, готовились к очередному ритуальному бою.

У входа в храм Улдин повернул Карла лицом к себе.

— Как тебя зовут? — требовательно спросил он.

— Карл Райнер Воллен, — сам того не желая, послушно ответил горнист.

Улдин протянул вперед руку и ухватил воздух, словно поймал муху.

— Я срываю это имя для Чара и возвращаю тебе его изменившимся. — Зар раскрыл ладонь и тряхнул ею, словно набрасывая на Карла паутину. — Теперь твое имя — Азитзин. Курганцы будут знать тебя как Азитзина. Азитзин!

— Оставь себе свои проклятые словечки и имена… — огрызнулся Карл и, чтобы отвести колдовство, коснулся железной рукоятки спрятанного в кармане рубахи «настоящего убийцы».

Воллен никогда не был суеверным и гордился тем, что с презрением относился ко всем этим пережиткам. Но тут он, не раздумывая, прикоснулся к железу. В этот момент колдовство казалось ему очень реальным, племена курганцев просто источали его. У Карла было такое чувство, будто слова Улдина действительно отняли у него имя и заменили его на что-то темное и зловещее.

— Азитзин! — повторил Улдин, и его шаман, не переставая прыгать и пританцовывать вокруг, начал выкрикивать произнесенное вождем имя.

Меченые пленники оставались в храме еще восемь дней. Кормили их хорошо и регулярно, но теперь они вынуждены были терпеть шаманов, которые появлялись в храме, чтобы совершать над ними свои визгливые обряды.

Каждый зар посылал своего шамана для совершения обрядов над помеченными им пленниками. Онс Олкер заявлялся пять раз. И, хоть он и был занят душами меченных Блейдой, таких, как фон Маргур, например, его глаза постоянно искали Карла Воллена. А последний всегда сжимал в кулаке рукоятку «настоящего убийцы», когда шаман Блейды был поблизости.

Шаман Улдина, которого звали Саботай, часто наведывался в храм. Он отбирал из толпы Карла и других пленников с метками Улдина, трещал своими погремушками, тараторил заклинания и раскрашивал тела пленных краской и пеплом. Иногда он снимал шлем с выгравированными на нем змеями, обнажая свое необычное лицо, широкое и плоское, с узкими, как щели, глазами. Когда-то Карл видел картинки путешественника, на которых были изображены жители далекого восточного царства Катай. У них были именно такие лица.

— Он из Манн-Чу, они живут далеко за Кругом, рядом с землями Ужасного Во, — сказал Карлу фон Маргур. Рыцарь, естественно, не видел лица Саботая. — Несколько лет назад его взял в плен Улдин, его пометили, но оставили жить, потому что он оказался ясновидящим.

И только после этих слов рыцаря Карл заметил на щеке шамана три синие точки — старая, потускневшая от времени метка. Метка вождя Улдина. Карл знал — у него на щеке такая же. Слух о том, что Карл сделал с Верноффом в первый вечер, распространился среди пленных на следующий день. Многие начали его сторониться. Конечно, было не место и не время для того, чтобы заводить друзей, но Карл вдруг почувствовал, что ему не хватает дружеской поддержки. Случившееся с Карлом, казалось, ничуть не волновало фон Маргура. Не волновало это и молчаливого арбалетчика из Нордланда по имени Этцель, у которого тоже была метка Улдина на лице, и Виннеса из Карроберга, на щеке которого были красные точки, оставленные вождем Херфилом. Двое последних уже принимали участие — и убивали — в устраиваемых варварами боях. Эти четверо держались вместе. Они понимали.

В течение этих восьми дней то одного, то другого пленного выволакивали из храма, и не все из них возвращались. Постепенно число пленных уменьшилось вдвое, и все те, кто остался, уже убивали на рыночной площади. Карла и его товарищей больше не избегали, но легче от этого не было. Большую часть времени пленные сидели молча на полу, каждый думал о своем.

Карла еще дважды вызывали на освещенную кострами площадь для развлечения жаждущей крови толпы. Убил он один раз, когда дрался с еще одним стирландецом, тот явно поддался и с радостью принял смерть от руки Карла.

Во втором бою против него выставили молодого пехотинца из Миденхейма, но тот в последний момент сломался и отказался драться. Юноша отбросил меч в сторону и, рыдая, умолял о пощаде, а потом попробовал бежать с площади. Его казнил Хинн, а Карла отвели обратно в храм.

К седьмому дню фон Маргур был единственным пленным, которого не вызывали на площадь. Виннес и Этцель никак не могли понять, зачем вообще северяне оставили жизнь слепому рыцарю.

Карл понимал. Это становилось все очевидней, стоило фон Маргуру открыть рот: он говорил то, чего никак не мог знать.

Фон Маргур был ясновидящим. Возможно, он обрел этот дар после страшного удара по голове, повредившего его мозг. Рыцарь был особым, и курганцы это ценили.

На седьмой вечер Хинн пришел за фон Маргуром. За стенами храма бушевал ветер, он стенал и свистел вокруг каменного здания. В храме гуляли сквозняки, факелы шипели и нервно помигивали.

— Помоги! — закричал фон Маргур Карлу, когда его тащили из храма. Рыцарь вращал головой и таращил глаза, силясь хоть что-нибудь увидеть. — Я боюсь! Боги, мне страшно!

— Сигмар поможет тебе! — крикнул Карл и получил от Хинна по губам за такое богохульство.

Этцеля и Виннеса вызвали тоже, и еще рейкландца по имени Брандт.

Прошло полчаса. Сквозь завывания ветра пленники слышали крики варваров. Карл подошел к алтарю и опустился на колени, чтобы помолиться за душу фон Маргура. Он старался не думать о том, что алтарь осквернен, и упорно не обращал внимания на варварский гроб с мерцающим глазом. Его не заботило и то, что храм был возведен в честь божества кислевитов, обрядов и догм которых он совсем не знал. Главное было то, что это сакральное место, откуда его мог услышать Сигмар.

Карл возносил молитвы, а на него смотрел светящийся глаз железного гроба.

А потом курганцы привели фон Маргура. Рыцарь шел без посторонней помощи, как будто знал, куда идти. Он ни разу не споткнулся, а просто, волоча ноги, прошел через весь главный зал храма и сел рядом с Карлом. Руки его были в крови.

— Это непросто, — сказал фон Маргур. — Верно?

— Да, — согласился Карл. Он не представлял, как слепому рыцарю удалось остаться в живых.

Фон Маргур невидящими глазами смотрел прямо перед собой.

— Я думал, это будет легче, — наконец сказал он и, свернувшись калачиком, заснул, как ребенок.

— Что они заставили вас сделать, сир? — спросил Карл.

Но фон Маргур уже крепко спал.

Вернулся Виннес. У него были раны на ноге и на бедре, его трясло, он плакал. Курганец промыл его раны уксусом и ушел. Виннес отказывался приближаться к фон Маргуру.

Карл сам подошел к нему.

— Что случилось? — спросил он, подавая Виннесу флягу с водой.

— Они заставили меня убить Брандта, — просипел Виннес. — Боги, они заставили меня зарубить его! Он не владел мечом. У него не было ни единого шанса против меня, но он дрался, как черт, и вот доказательство тому. — Виннес махнул на свои раны.

— Повреждены только мышцы. Ты поправишься, — сказал Карл.

— Я не хочу поправляться, — простонал Виннес.

— А что фон Маргур? Ты видел его?

Виннес кивнул.

— Проклятье! И что?

— Он убил Этцеля.

— Не может быть!

— Я видел это, Воллен. Они стояли лицом к лицу, у каждого по два кинжала. Там, на площади. Фон Маргур даже не понимал, куда бить. Он все время звал тебя на помощь. Эти ублюдки глумились над ним. А Этцель… Сигмар! Он не хотел с ним драться. Не со слепым. Только не со слепым.

Виннес повернулся к Карлу. Он умудрился размазать по лицу кровь из раны на ноге. Этот взгляд трудно было выдержать. В нем в равной мере отражались страх, отчаяние, унижение и отвращение.

— Я убил Брандта! — хрипло выкрикнул он.

— Я знаю, знаю… Друг, скажи, что сделал фон Маргур?

Виннес судорожно сглотнул, голос его понизился до шепота:

— Он дрался. Вдруг начал драться, как зрячий. Он блокировал все удары Этцеля. Зрячий солдат, которого натаскивают для таких боев, не смог бы драться лучше. Казалось, что он предвидит каждый удар Этцеля и легко отбивает их. И все время… проклятье, все время… глаза у него смотрели не в ту сторону! Это было жуткое зрелище. Даже курганцы заткнулись, увидев такое.

— Продолжай, Виннес.

— Кинжалы мелькали в воздухе. Чик-чик-чик! Этцель начал драться всерьез, он кричал от ужаса. А потом… потом фон Маргур, он… он вонзил оба кинжала в цель. Оба в сердце Этцеля. И все кончилось.

У Карла перехватило дыхание.

— Я и близко к нему не подойду, Воллен, — решительно сказал Виннес.

— Что? Почему? Он всего лишь сделал то, что вынужден был сделать.

— Я знаю! Но он слепой! Слепой! Как он мог это сделать, если ему не помогала черная магия?

— Я…

— Ты посмотри на него, Воллен! Только посмотри!

Карл посмотрел через зал на спящего фон Маргура.

Слепой рыцарь, как довольный пес, улыбался во сне.

На рассвете девятого дня в храм вошли зары и поделили пленников в соответствии с их метками. Зар Улдин в сопровождении своего шамана Саботая выбрал Карла и еще семерых пленных с синими метками на лице и вывел их из храма на площадь.

В городе тем утром было тихо и безлюдно. Только там, где недавно стояли шатры и палатки, в грязи остались следы множества ног.

Восьмерых помеченных Улдином пленников связали друг с другом длинным кожаным ремнем, накинув каждому петлю на шею. Карл видел, что другие зары уводят с площади такие же связки пленных. Мельком он разглядел и фон Маргура с Блейдой и Онсом Олкером.

Саботай вывел пленников Улдина за западные городские ворота. Там собралось больше сотни курганцев, которые готовили к походу своих больших вороных лошадей.

Это был отряд зара Улдина. На варварах были надеты кольчуги и вымазанные дегтем латы. На их круглых щитах, выкрашенных в синий цвет, были нанесены рисунки, изображающие змей. Самый крупный варвар по имени Ускел нес штандарт. Верхняя часть штандарта была «украшена» человеческими челюстями. На перекладине три черепа — два человеческих по краям и лошадиный в центре. Все черепа позолочены. Под перекладиной развевалось знамя, по виду которого можно было догадаться, что выкроено оно из человеческой кожи. На знамени была изображена голова волка с единственным глазом во лбу. Ускел сидел верхом на странной кобыле, у нее была шкура в широкую черно-белую полосу. Полосатой была даже густая и короткая грива. Кобыла зло фыркала.

Когда зар подъехал к отряду, его люди радостно приветствовали вождя. Улдин провел своего жеребца сквозь толпу, обмениваясь рукопожатиями и похлопывая варваров по плечам. По кругу передавали бурдюк с вином. А потом, хлопнув в ладоши, Улдин приказал отряду выдвигаться. Курганец с огромным рогом, который обвивал его туловище, словно змея, выдул жуткий звук.

Отряд рванул с места. Вслед за всадниками потянулись пять запряженных быками фургонов на деревянных колесах и цепочка связанных друг с другом пленников. Пленных конвоировали шесть курганцев и Саботай.

Повернув голову, насколько позволяла петля на шее, Карл посмотрел на оставшийся за спиной мертвый город, где его принудили забыть, что такое гуманность. Он думал о Верноффе и о втором стирландце. Он утешал себя мыслью о том, что они, где бы ни были их души, знают, что их убил Азитзин.

Азитзин, не Карл Райнер Воллен.

Десять дней они шли на юго-запад. Всадники Улдина уходили далеко вперед, но каждую ночь обозы и цепочка пленных догоняли их у костра на привале.

Они пересекали безжизненное пространство. Выжженные леса, обезлюдевшие селения. Мили пахотных земель, вытоптанные бесчисленными конными отрядами. Вдоль дороги — трупы, тела казненных жителей деревень и беженцев.

В холодном весеннем воздухе роились тучи мух и кружили падальщики.

За исключением одного дождливого дня, погода стояла ясная. Весна набирала силу и вытесняла остатки зимы. Царящее вокруг опустошение резко контрастировало с бледно-голубым небом и легким весенним ветерком. Для людей, населяющих южную часть Кислева и северные края Империи, в другое время это был бы долгожданный, теплый сезон.

Но не в этот год.

Сквозь пепел и поваленные обгоревшие стволы деревьев тянулись к небу белые, синие и желтые цветы. Молоденькая зеленая трава пробивалась через усеявшие поля темно-коричневые кости мертвецов. К теплому весеннему ветру примешивались запахи гнили и разлагающейся плоти.

Карл понятия не имел, где они находятся, но был уверен, что недалеко от его родного дома. Если они еще не дошли до Остермарка, то скоро дойдут.

Пленные брели за основным отрядом варваров. Как далеко они углубились за границы Империи? Какая часть страны еще свободна от курганцев?

Карл шел к дому, но он не был уверен, что обнаружит его нетронутым.

Они брели через чащу старых, узловатых тополей. Шел десятый день, как они покинули безымянный город. От опаленных стволов отделялись редкие, обугленные сучья. Казалось, что огонь выжег тополиную рощу. Огонь, обрушившийся с небес.

Пленные брели за фургонами, вровень с ними ехали конвоиры и Саботай на молочно-белом осле.

И тут их настиг враг. После Карл сам поразился тому, что подумал о напавших как о противнике. Выжженная земля задрожала от тяжелого топота копыт. Курганцы встревожено заголосили.

Из сумрака рощи, как по волшебству, возникли восемь рыцарей тамплиеров Рейксгарда с поднятыми мечами. Их предводитель размахивал боевым молотом, украшенным белыми лентами. Мощные рыцари вселяли ужас. Их эмблемы были украшены ветвями лавра. Облаченные в сверкающие серебряные доспехи рыцари скакали верхом на боевых конях, морды, грудь и корпуса которых были защищены украшенными орнаментом латами, а спины покрыты богатыми попонами.

Предводитель рыцарей с фланга атаковал конвойных. Ударом молота он выбил из седла одного курганца и пришпорил коня специально удлиненными, чтобы достать до незащищенного брюха, шпорами. Конь развернулся. Белые клубы дыхания рыцаря, вырывавшиеся из щелей забрала, подхватывал холодный весенний ветер. Саботай, сыпля проклятиями в сторону рыцаря, колотил голыми пятками в бока своего осла.

Молот угодил шаману прямо в лоб. Железный шлем Саботая прогнулся от удара. Из прорезей для глаз заструилась кровь.

Шаман повалился на землю, алая кровь забрызгала белую шкуру осла.

Карл кинулся было бежать, но кожаная петля сдавила горло.

Тамплиеры Рейксгарда продолжали биться с курганцами. И варвары уступали.

— Бежим! — крикнул Карл Меддеусу, ближайшему к нему пленнику. — Можно бежать! Им сейчас не до нас! Бежим!

Меддеус сорвался с места, но тут же упал, стреноженный ремнем. Пленного у него за спиной сбил с ног конь одного из рыцарей.

Карл выхватил из кармана «настоящего убийцу» и перерезал связывающий его с Меддеусом ремень.

Он был свободен. По-настоящему свободен.

— Ради святого Сигмара, Карл! — закричал Меддеус, вцепившись в петлю на шее. — Освободи и меня тоже!

Карл подбежал к товарищу и перерезал ремень за его спиной.

Пригнувшись, они бросились в чащу. Карл перепрыгивал через торчащие из земли обугленные корни деревьев, Меддеус наступал ему на пятки.

У них за спиной рыцари тамплиеры бросали своих тяжёлых коней на лошадей варваров. Один из фургонов охватил огонь.

— Сюда! — крикнул Воллен.

Они бежали по роще, натыкаясь на обугленные стволы деревьев, которые от одного удара превращались в труху.

За спиной беглецов раздался стук копыт. Это был предводитель рыцарей. Он заметил беглецов и поскакал следом.

Меддеус остановился и, подняв руки вверх, закричал:

— Сир! Сир, не убивайте! Мы солдаты Империи, северяне взяли нас в плен! Умоляю, отпустите нас!

Карл не сомневался — рыцарь слышал истошные вопли Меддеуса. Рыцарь мчался прямо на него. Карл бросился на землю. Меддеус кинулся в противоположную от него сторону.

Тамплиер проскакал между беглецами. Под копытами коня клубилась зола. Рыцарь развернул коня и снова направил его на беглых пленников.

Меддеус коротко вскрикнул — молот ударил его в спину.

— Ты, сволочь! — в ярости закричал Карл, пытаясь укрыться за стволом дерева. — Ради святого Сигмара! Мы верные слуги Империи! Слышишь! Верные слуги Империи!

Рыцарь вдруг резко выпрямился в седле. Стрела с черным оперением вонзилась ему в грудь.

Из чащи галопом выехал Улдин, а вслед за ним несколько курганцев из его отряда. Зар стрелял из складного лука. Он отпустил удила и, натягивая тетиву вровень к уху, с такой силой посылал стрелы, что ни шлемы, ни кирасы, ни кольчуги не могли остановить их. Стрелы со звоном ударялись о доспехи и поражали цель.

Пронзенный стрелами рыцарь рухнул с коня.

Карл скорчился за деревом. Мимо промчались курганцы. Они орали и завывали, стрелы свистели в воздухе. У каждого варвара в руке, в которой он держал лук, между пальцами было зажато по шесть-семь стрел. Выстрелив, варвар мгновенно рукой, которой натягивал тетиву, устанавливал новую стрелу. Курганцы посылали стрелы в цель с поразительной скоростью, ни в чем не уступая арбалетчикам Империи. Их лошади, без сомнения хорошо натренированные, не нуждались в управлении. Это было большим преимуществом северян, они могли свободно поворачиваться в седле и посылать стрелы во все стороны и даже себе за спину. Карл, не в силах отвести глаза, смотрел, как курганец по имени Барлас послал стрелу в грудь тамплиеру, а потом, проскакав мимо, еще две рыцарю между лопаток.

Гордых тамплиеров, элиту армии Империи, смяли за минуту. Одного рыцаря курганцы взяли в кольцо и тыкали в него копьями. Другой, лишившись своего коня, оказался лицом к лицу с Улдином, вооруженным огромным палашом.

Карл подбежал к лежащему ничком Меддеусу, тот был мертв. Карл перекрестил труп и со всех ног бросился в чащу леса.

Он бежал между опаленными ивами и почерневшими тополями. Бежал на свет и, как он надеялся, на юг.

Вырвавшись из леса, Карл оказался на вершине невысокого холма. В широкой долине, по берегам реки шла битва. Десять тысяч воинов и десять тысяч лошадей, всего двадцать тысяч, кишели в долине, как тучи муравьев. В небо, затмевая солнце, поднимались клубы дыма и пепла. Невозможно было понять, кто есть кто или даже на чьей стороне перевес.

Но Карл Райнер Воллен нутром чувствовал, что жители Империи еще не один год будут оплакивать этот день.

Карл остановился как вкопанный. Он мог бежать сколько угодно, но от этого смертоносного потока ему было не уйти. Карл прислонился спиной к стволу дерева и обнял себя за плечи.

Вскоре он услышал топот копыт и оглянулся. Из рощи прямо на него выехали три варвара из отряда Улдина. Их вожак, волосатый варвар в шлеме с собачьим забралом, раскручивал в руке аркан. Встретившись взглядом с Карлом, он без лишних слов повесил аркан на седло и небрежным жестом подозвал беглеца.

Курганцы развернули лошадей и поскакали обратно, Карл, опустив голову, побрел следом.

Курганцы сложили трупы варваров вместе, а затем содрали доспехи с убитых рыцарей. Стальные и серебряные латы тонкой работы по частям сложили в тележку. Доспехи были выкованы настоящими мастерами своего дела, их можно было использовать, можно перековать или выменять на что-нибудь ценное.

Тамплиеры убили семерых курганцев, включая шамана Саботая и еще трех меченых пленников.

Зар Улдин сидел на корточках возле тела убитого шамана. Увидев Карла, он встал. Зар был без шлема.

— Азитзин. Ты пытался сбежать.

Карл отрицательно мотнул головой. Он смерил взглядом высокого воина. Украшенное шрамами лицо варвара было зловеще красиво.

— Нет. Я спасал свою жизнь.

Улдин подозрительно прищурился.

— Они убивали всех подряд. Они убили Меддеуса, и я решил бежать.

Зар немного поразмыслил и слегка пожал плечами. Он поверил Карлу.

— Но о бегстве я тоже думал, — прямо сказал Карл.

Улдин напрягся:

— И?

— Я передумал.

Зар улыбнулся:

— Перемена. Теперь ты понимаешь? Чар в твоих жилах.

— Нет, — упрямо ответил Карл. — Нет его в моих жилах.

Улдин потерял интерес к пленнику и снова склонился над телом шамана. Косматый варвар с собачьим забралом вновь привязал Карла к цепочке пленных.

Варвары собрались вместе. Вид у них был мрачный. Вероятно, смерть шамана была для них дурным знаком, и они считали, что отряд, лишившись шамана, теряет силу.

— Почему эти ублюдки такие мрачные? — шепнул Карлу стоявший рядом пленник.

— Убит шаман. Это для них дурное предзнаменование.

— Откуда ты знаешь, Карл?

— Я слышал их разговор.

Пленник встревожено взглянул на Карла:

— Ты знаешь их язык?

— А ты нет? — спросил Карл.

— Конечно нет, — услышал он ответ. Стоявшие рядом пленные тоже отрицательно закачали головами.

— Но… — начал было Карл и сразу умолк: он был слишком напуган открывшейся ему истиной.

К Улдину подошел Ускел, знаменосец, и приложил руку к сердцу. Он сказал что-то о приготовлениях. Улдин кивнул и подхватил на руки маленькое бездыханное тело Саботая.

Варвары повалили несколько обугленных деревьев на краю поляны и соорудили из стволов небольшую ограду. Работа заняла почти весь день. Некоторые курганцы вынуждены были уходить в глубь леса, чтобы отыскать подходящее крепкое дерево. Тела убитых сложили внутри ограды, там же положили их оружие. Затем лошадям погибших курганцев и ослу шамана вспороли брюхо. Обескровленные туши водрузили на острые колья и установили вдоль всей ограды. Болтающиеся головы мертвых животных подперли свежесрубленными рогатинами, так что со стороны казалось, будто они скачут галопом.

Голые тела рыцарей и три трупа пленников бросили гнить на земле.

С наступлением ночи отряд варваров собрался вокруг ограды. Медленно застучали барабаны, в темноте длинно и заунывно взвыл рог.

Улдин без шлема обошел ограду. Он останавливался возле каждого мертвого животного, что-то бормотал и каждого целовал в морду. Закончил он возле осла Саботая.

Потом зар взял из рук лучника Барласа горящий сук и поджег деревянную ограду.

Пламя охватило ограду и сложенные за ней тела убитых. Курганцы задрали головы к небу и завыли, как стая волков. Не переставая трубил рог, его звуки сливались с воем варваров. Вскоре огонь охватил и туши животных.

Ветер погнал через выгоревший лес едкий дым. Пленники закашлялись и повернулись к кострищу спиной.

Герлах не отрываясь смотрел на огонь.

На рассвете отряд варваров снялся с места и поскакал в сторону долины, следом потащились фургоны и побрели пленные. Догорал погребальный костер — кольцо черных бревен, окруженное дымящимися скелетами восьми убитых лошадей, насаженными на колья.

Битва в долине завершилась. Холодный утренний воздух был насыщен запахами войны, пахло кровью, экскрементами, тлеющим углем, раскаленным металлом и паленым мясом. Эти запахи были повсюду.

Побежденных — и мертвых, и живых — распяли на крестах из пик и на колесах. Зловещие, разлагающиеся часовые охраняли поле боя. Они были расставлены на расстоянии пяти пядей друг от друга. Черные стаи падальщиков кружили над израненной землей, как подгоняемые осенним ветром листья.

Отряд Улдина шел без остановок и к полудню добрался до города. Город Империи — бург.

Судя по дыму, который клубился над домами за высокой городской стеной, было ясно, что бург уже взят северянами.

Кто-то сказал Карлу, что это Брунмарл. Если это так — они на территории Империи в нескольких переходах от Остермарка. Брунмарл славился своим величественным собором. Карл был о нем наслышан. Однако никакого шпиля за стеной видно не было, но было большое здание, которое когда-то вполне могло быть украшено шпилем.

Улдин провел отряд через городские ворота. Уже не один зар привел за городскую стену своих воинов. Знаменосцы, завидев штандарт отряда соперника, принимались громко поносить друг друга. Ускел превзошел всех в этом деле, его оскорбления в адрес других знаменосцев были особенно грубыми.

Вдалеке на улице мелькнул штандарт зара Блейды — окровавленный меч на красном поле, — а на рыночной площади Карл заметил штандарт зара Херфила — с черным боровом. Орда северян выбрала этот город для отдыха.

Отряд Улдина определили на постой в старом доме из песчаника, который оказался городской библиотекой, Карл ожидал увидеть, как курганцы испражняются на бесценные книги, но действительность его приятно удивила.

Воины на деревянных носилках выносили из полуразрушенного здания старинные тома, а шаманы внимательно их листали и обсуждали друг с другом обнаруженную в книгах информацию.

Северяне не только грабили, разоряли и заливали потоками крови чужие земли, они воровали знания.

Оказавшись в пустых залах библиотеки, Карл наклонился и поднял с пола отброшенный в груду кирпичных осколков тоненький томик. Это был трактат по фортификации, написанный на древнетилийском языке.

— Эти листья в книге, — спросил его оказавшийся поблизости шаман, — ты можешь их читать?

— Конечно, — сказал Карл и отбросил томик в сторону.

Шаман, высокий, долговязый молодой дикарь в меховой шапке с маленькими оленьими рожками, вскочил на ноги и подбежал к Карлу.

— Ты можешь их читать? — повторил он.

Нитки бус из ракушек побрякивали на длинной, тощей шее. На руках у него не хватало двух средних пальцев, это делало их похожими на клювы любопытных птиц, теребящие страницы старой книги.

— Что это за слово? — требовательно спросил он.

— Это… «сильный», — ответил Карл.

— А это?

— Э-э-э… «тур»… корзина без дна, заполненная землей… оборонительный термин.

Шаман уставился на Карла. Глаза его были обведены сурьмой, рот тоже был обведен черной линией, отчего казался еще шире. Лицо, шея и плечи шамана были присыпаны мелом. Он потряс перед Карлом своим амулетом и запрыгал с ноги на ногу.

Ускел затащил Карла в дом. Меченых пленников загнали в подвал и закрыли дверь на засов. Несколько часов они прождали в кромешной темноте.

Затем дверь снова открылась, и по деревянным ступеням, тяжело ступая, в подвал спустился зар Улдин. Он огляделся по сторонам и указал на Карла. Стоявшие за спиной вождя курганцы бросились вперед и схватили пленника.

На улице стемнело. Зажгли факелы.

— Еще один бой? — мрачно спросил Карл.

— Да, Азитзин.

Карл тяжело вздохнул.

— Это важно! — резко сказал Улдин и повернулся лицом к Карлу. — Ты должен доказать, что мой отряд не потерял силу. Зары знают, что я потерял шамана. Сегодня я должен победить, чтобы доказать всем, что удача не покинула меня и моих людей.

— А если я проиграю?

— Мой отряд поделят между другими вождями, — отвечал Улдин.

Карл улыбнулся. Искушение было слишком велико.

— А если выиграю?

— Если повезет, переманю нового шамана.

— Значит, от того, как я поступлю сегодня вечером, зависит будущее твоего отряда.

— Да.

— Итак, я, наконец, имею власть над тобой, — сказал Карл и пошел прочь.

— Азитзин! Азитзин! — окликнул его Улдин и побежал следом.

— Как меня зовут, зар? Мое имя?

— Я забыл…

— Как меня зовут?

— Э-э… Керл?

— Карл!

— Сех! Карл!

— Зови меня по имени, и я буду за тебя драться. Будешь называть меня этой чертовой кличкой, и я найду способ быстро умереть. С кем я буду драться?

— С одним псом, помеченным заром Крейей. А потом, если ты его убьешь, с рабом зара Херфила.

— Как меня зовут?

— Тебя зовут Карл.

На бой его вели с почестями. Впереди шел Ускел, он нес штандарт с позолоченными черепами, Хзаэр шел позади и выдувал из своего длинного витого рога воинственные звуки, которые эхом разносились по освещенным кострами улицам. Шесть воинов с обнаженными мечами шли по бокам от Карла. Барлас — лучник, Эфгул — косматый варвар в шлеме с собачьим забралом и еще четверо — Фагул Однорукий, Диормак, Лир и Сакондор.

Карлу стали известны имена курганцев, потому что они назвали ему их. Поочередно, перед тем как вывести его на бой, варвары подходили к Карлу, прикладывали правую ладонь к сердцу и, склонив голову, называли свое имя.

Карл понимал, что это никакие не почести. Для варваров он оставался меченым ничтожеством. Но они сознавали, что ему предстоит сыграть важную роль в судьбе их отряда. Варвары называли Карлу свои имена, и в этом было что-то магическое. Они наделяли его силой, произнося имена и приложив руку к сердцу. Курганцы передавали ему свою силу.

Карла провели к заброшенному зданию, которое когда-то служило скобяной лавкой или кузницей. Внутри дома была длинная каменная ванна, нагретая и наполненная водой с маслами. От воды поднимался пар и аромат имбиря и бальзама.

Ускел и Эфгул заставили Карла раздеться и залезть в горячую воду. Несколько раз его окунали в ванну и удерживали под водой. Когда Карл, наконец, кашляя, выбрался из ванной, его тело было чистым, а кожа нежной и скользкой от масла.

Обнаженный Карл стоял на полу. Барлас зачесал гребнем его волосы назад и завязал в хвост на затылке. Лир побрил его пугающе острым ножом. А затем Хзаер осыпал его синим порошком, покрыв им голову, плечи и грудь Карла, и нанес черную краску ему на веки.

Теперь у Карла была синяя кожа, а яркие глаза сверкали из угольно-черных глазниц.

Курганцы дали ему коричневые кожаные штаны, тяжелые черные сапоги и железные набедренные пластины, затем последовали бриджи из металлической сетки на широком ремне с массивной бляхой с выгравированной на ней змеей. Хзаер и Барлас обернули руки Карла кожаными лентами, которые продевались между пальцами и крепились на кисти.

Ускел принес щиток из черного металла и привязал его к левому плечу Карла.

Курганцы отступили назад. Из сумрака появились Скаркитах и Улдин. Казалось, рабовладелец, облаченный в шкуру белого медведя, излучает свет. На его толстой шее поблескивал синим светом золотой амулет, на приподнятой левой руке сидел старый одноглазый ворон. Зар Улдин нес черный железный шлем с короткими закрученными рогами.

После смерти Саботая, испугавшись дурного знака, Улдин обратился к обладающему колдовской силой рабовладельцу. Зар, конечно же, заплатил Скаркитаху, ведь тот не принадлежал ни к одному отряду.

Скаркитах не прыгал и не верещал заклинания. Не потрясал, как все шаманы, бусами и амулетами. Он посмотрел Карлу прямо в глаза и медленно, низким голосом произнес черное благословение. Слов Карл разобрать не мог, но в этом не было нужды. От каждого произнесенного Скаркитахом слога кожа у Карла покрывалась мурашками. Старый ворон кивал головой, приседал и щелкал огромным клювом. Затем Скаркитах поднял свой амулет, и Карл вынужден был смотреть на яркие синие камни, вставленные в зрачок увитого змеями глаза. Камни мерцали и переливались в отсветах лампад.

— Теперь Чар правит тобой. Он завладел тобой сильнее, чем ты можешь себе представить. Позволь ему сегодня вечером направлять твою руку.

Карл молчал.

— Ты будешь драться? — спросил Улдин.

— Я буду драться, — не задумываясь, ответил Карл.

— Или ты дерешься честно, или вообще не дерешься, — сказал Улдин.

Карл колебался. Потом он поднял правую руку — руку, владеющую мечом, — и приложил ладонь к сердцу.

— Я буду драться.

Удовлетворенный ответом, Улдин надел на макушку Карла кожаный чепец и водрузил сверху тяжелый железный шлем. Шлем был тесным, узкие прорези для глаз ограничивали обзор.

— Нет, — сказал Карл и стянул с головы шлем.

— Он тебе понадобится, — предупредил Скаркитах.

— Нет, если Чар со мной, — насмешливо сказал Карл, но его ответ явно порадовал рабовладельца.

Скаркитах протянул руку и прикоснулся пухлыми пальцами к левой щеке Карла, а большим пальцем коснулся его губ.

— Конечно, Чар с тобой.

Горны из металла и вырезанные из рогов животных громко затрубили на улице, и Карл услышал далекий гул — приветственные крики варваров.

Эскорт курганцев провел его к выходу. У дверей Ускел остановился и протянул Карлу «настоящего убийцу». Кинжал забрали у него вместе с грязной, драной одеждой. Карл заткнул кинжал за пояс.

Шагов через двести от кузницы находилось круглое здание, как догадывался Карл — городской зал зрелищ. Деревянное строение напоминало небольшой открытый амфитеатр. Освещенные факелами трибуны и галереи заполнили северяне, они возбужденно орали и топали ногами.

Сопровождаемый курганцами, Карл прошел под аркой для актеров и дальше — под зрительскими местами, по темному коридору с низким потолком, на залитую желтым светом арену.

Арена представляла собой круг утоптанной земли, окруженный дощатыми бортами. Такого скопления публики, как в этот вечер, городской зал зрелищ еще не видел.

Ускел подал круглый щит из толстого дерева, и Карл продел левую руку в петли. Щит был синий с эмблемой — глаз в окружении змей — по центру и украшен черным лошадиным хвостом. Карл повращал рукой и прикинул его вес. Потом зар Улдин рукоятью вперед подал ему свой палаш.

Снова затрубил рог. Улдин принял из рук Лира широкий меч и решительно шагнул на арену. Навстречу ему вышел зар Крейа — гигант в остроконечном шлеме из золота, и они обменялись ритуальными ударами.

Вожди разошлись, и Карла вытолкнули на арену.

Курганцы завыли и начали отбивать счет, стуча кулаками по перилам на трибунах.

С противоположной стороны арены появилась человеческая фигура. Мужчина в железных и кожаных доспехах был вооружен мечом и щитом. Его гибкое тело было выкрашено в зеленый цвет. Карл с вызовом поднял палаш.

И только когда они сблизились до нескольких шагов, Карл узнал своего оппонента.

Это был Йоханн Фридел.

Глазницы Фридела были обведены белой краской, белым были закрашены и ввалившиеся щеки. И еще вертикальные белые полоски были нанесены на верхнюю и нижнюю губу. Он был похож на мертвеца, голова — череп, тело зеленого трупного цвета. Волосы Йоханна были прилизаны к черепу при помощи какого-то клейкого белесого состава.

— Йоханн?

Воин зарычал.

— Йоханн? Это я, Карл.

Фридел замахнулся мечом с глубокими желобами. Карл поднял левую руку, меч с грохотом обрушился на щит, сила удара чувствовалась даже через толстое дерево.

— Йоханн!

Еще один удар по щиту. И еще. Синие щепы разлетались в стороны.

— Ради Сигмара! Йоханн! Я — Карл!

Следующий удар был таким мощным, что щит Карла отлетел в сторону, и Воллен едва успел отразить его мечом.

Тело воина принадлежало Фриделу, в этом можно было не сомневаться. Но самого Йоханна в нем не было. Его глаза, обведенные белой краской, были… пустыми. Когда Карл был еще мальчишкой, у него была собака, веселая, игривая гончая. Однажды ее укусила крыса, и гончая подхватила смертельную болезнь. Отец Карла, чтобы собака не мучилась, убил ее мотыгой.

Взгляд Фридела был таким же, как у гончей Карла перед самой смертью. Пустой, дикий, обезумевший от боли, страха и тоски.

Они ходили по кругу и обменивались ударами. Фридел кидался вперед, Карл, прикрыв плечо щитом, оттеснял его назад. Еще одно столкновение, на этот раз — щит на щит. В теле Фридела таилась животная сила, о которой Карл и не подозревал.

Он сомневался, что этот юноша был так же силен, когда они виделись в последний раз.

Тогда перед самым падением Ждевки Йоханн Фридел выкрикивал имя Карла и умолял его не уходить.

Карла поразило то, какой болью отозвалось в нем это мимолетное воспоминание. Поразило… и разозлило. С тех пор как он чуть не бежал из выгоревшего леса, Карл стал жестче и спокойнее. Он избавился от способности страдать из-за того, что случилось при Ждевке, или горевать по тем, кого он там потерял. Для того чтобы жить дальше, необходимо было крепко стиснуть зубы и забыть о чувствах. В душе он давно оплакал Йоханна Фридела, которого, как и всех других товарищей, считал погибшим.

Но Фридел не погиб. С ним случилось нечто пострашнее смерти. Он превратился в разложившуюся копию себя прежнего и явился из мрака, чтобы напомнить Карлу о безвозвратных потерях и разбередить его душу. Вернулся, чтобы Карл снова прошел через всю эту боль. Фридел тоже страдал. Страдал, как подыхающий пес.

Так не должно быть. Карл должен был покончить с этими невыносимыми мучениями. Покончить. Покончить.

Толпа на трибунах орала и выла. Шум был таким громким, что Карл физически ощущал его силу. На мгновение он забыл, где находится.

Карл развернулся вокруг своей оси в поисках противника и поднял меч. По желобам, выбитым в мече, заструилась кровь и обагрила ему руку.

Изрубленный на куски Фридел лежал на арене. Его тело было настолько изуродовано, что Карл не мог на него смотреть.

Улдин вышел на арену и в ответ на восторженные крики варваров поднял вверх руки, увешанные широкими трофейными кольцами. Вслед за заром на арену выскочил Эфгул и побежал успокоить Карла.

— Дух Кхара! — задыхаясь, просипел курганец. — Ты подарил ему смерть, как настоящий демон, Азитзин!

— Хватит! Я не могу… не могу… — Карл ловил ртом воздух, его била дрожь.

Эфгул тряхнул его за плечи:

— Не сдавайся! Ты уже на полпути к цели!

— Я не могу…

— Будь тверже!

— Ты не понимаешь! Он был моим другом!

— Ты передал ему дар Чара! Дар перемены! Жизнь на смерть! Плен на свободу!

— Боги, помогите мне…

— Послушай, Азитзин. Банда Крейи — Символ Разложения! Нургл Нечистый! Если эта плоть и правда была твоим другом, ты избавил его от Пожирающего Все Разложения!

Эфгул говорил горячо и искренне, словно открывал Карлу страшную истину. Карлу слова курганца казались бессмыслицей.

— Я не понимаю, — сказал он, глядя на косматого Эфгула.

— Поживешь — поймешь.

Завыли рога, и Эфгул оттащил Карла в сторону. Улдин совершил формальный обряд, вызвав на бой зара Блейду. Рядовые курганцы собрали и унесли останки Фридела.

Арена опустела. Эфгул тоже ушел, прихватив меч Йоханна, чтобы выковать из него очередное трофейное кольцо на руку Улдина. На Карла вышел ритуальный боец Блейды.

Это был высокий воин в кольчуге и в металлических щитках на руках и ногах. Кожа его была выкрашена в красный цвет. Щита у воина не было. Обеими руками он сжимал длинный меч, выкованный мастерами Карроберга.

В какой-то момент Карлу показалось, что это Виннес, ведь Виннес был из Карроберга и у него была метка Блейды.

Но он ошибся.

И даже если бы это был Виннес, Карл все равно не отступил бы. Теперь уже нет. Не осталось никого, кого он не мог бы лишить жизни.

VIII. КУЛЫ

Они скакали на северо-запад двадцать дней и двадцать ночей. Герлах Хейлеман думал, что его сознание приспособилось к бесконечным степным просторам во время перехода в Дашику, но это путешествие сводило приобретенный им опыт на нет. Двадцать дней верхом, и, куда ни кинь взгляд, пустота. Герлах уже начал радоваться восходу луны или изредка пролетающим в небе канюкам. Эти короткие, бесценные перемены хоть ненадолго прерывали монотонность бескрайнего небосклона и поросшей травой равнины.

Так было до тех пор, пока он не обратил внимания на облака. Это случилось на пятый или шестой день пути. Герлах удивился тому, что он не замечал их раньше. Ни одно облако не повторяло другое. У каждого были свои очертания, плотность и цвет, даже скорость. Некоторые облака напоминали вполне определенные предметы — башню замка, пасущуюся лошадь, крыло орла. Герлах уже замечал, что кислевиты время от времени показывают друг другу на небо и делают какие-то замечания, которые обычно сопровождаются одобрительным цоканьем языком и довольным смехом. Теперь он понял, в чем дело. Они тоже видели облака.

— Баран! — мог крикнуть кто-нибудь из них. С ним соглашались или предлагали иной вариант.

Иногда сравнения были не такими конкретными. Какой-нибудь лансер тыкал в небо и со смехом кричал:

— Митри!

Очертания облака — серая глыба — и близко не были похожи на фигуру крепкого лансера… разве что его фактура и мрачноватый вид имели что-то общее с характером Митри и его манерой держаться. Некоторые облака вызывали неопределенные образы, словно имели собственный характер.

Странно, но как только Герлах начал наблюдать за облаками, степь перестала казаться ему пустым пространством. Она постоянно менялась. Всегда находилось на что посмотреть и чему найти определение. На то, чтобы его привыкший анализировать сложные ландшафты Империи мозг перестроился на степной лад, потребовалось время. И вот теперь Герлах решил, что научился видеть мир так, как его видят кислевиты. То, что раньше казалось ему пустотой, оказалось тонко устроенным пространством, главное — его почувствовать.

— Овца кормит ягнят! — сказал Герлах, и кислевиты, казалось, порадовались вместе с ним.

Каждую ночь они делали привал на несколько часов. Дров в степи не было, но всадники везли с собой топливо. В основном это были кости, сбереженные после предыдущего принятия пищи. В мире, где нет ничего в достаточном количестве, в ход идет все.

Вечерами, сидя у небольшого костерка, мужчины вели неторопливые беседы и делились воспоминаниями. Порой они даже обсуждали предметы, которые напоминали им увиденные в тот день облака. Бережливость была главным правилом их жизни. Все и без того ограниченные ресурсы применялись вновь и вновь, до полного их истощения. Кости, оставшиеся от одного ужина, использовались для разведения костра для приготовления следующего. Облака не давали всадникам сойти с ума от скуки днем, а воспоминания о них развлекали их вечером. Изобретательность и экономность.

Как-то у костра Бородин поделился с Герлахом своим знанием о небе. Это было, как догадался Герлах, как-то связано с понятием «круг». Не бывает двух одинаковых облаков. Они вечно плывут по небу, повторяя по кругу свой путь на небосклоне. Когда человек видит облако, которое уже когда-то видел в своей жизни, он понимает, что небо совершило полный круг и его время подошло к концу. Бывало, говорил Бородин, тот, кто увидел во второй раз одно и то же облако, садился на коня и уезжал из роты или из родной станицы навстречу судьбе, и больше его никогда не видели.

Утром, в холодном, зеленоватом свете начинающегося дня, Герлах и кислевиты седлали лошадей и скакали дальше. Герлах думал о том, увидят ли еще хоть кого-нибудь из них в родной станице.

Он даже не предполагал, какое огромное количество информации можно получить в степи. В монотонном мире — плоская земля, пустое небо — любая перемена, какой бы незначительной она ни была, сразу бросается в глаза.

Рожденные в степи кислевиты мгновенно улавливали ее сигналы и разгадывали ее загадки. Как только Герлах начал подыскивать сравнения для облаков, он обнаружил, что стал замечать многое другое. Например, травы в степи были очень разными, какими бы одинаковыми они ни казались поначалу. Старая трава и молодая поросль, разные виды трав, заросли дрока и морозоустойчивый щитовник. Один взгляд на степную траву мог сказать всаднику, как давно прошел здесь последний дождь и далеко ли он может найти ложбину с водой, куда дует ветер и какое сейчас время суток. Опытному всаднику даже не нужно было смотреть на траву. Достаточно было прислушаться к звуку копыт лошади. Отрывистый топот и сухой, мягкий и влажный, ровный и гулкий.

По температуре воздуха и его влажности можно было предугадать погоду. Всадники могли предсказать дождь и с какой стороны он придет.

Они могли предсказать грозу задолго до того, как начинало темнеть небо. Вид и движение травы выдавали направление ветра, а меняющееся освещение на горизонте — перемену погоды.

К тому времени, когда они приблизились к Либлии, Герлах узнал достаточно, чтобы понять, как кислевиты, еще не видя станицу, догадались, что она уже близко. Они учуяли дым и еще запах навоза и уксуса. Конечно, никаких признаков станицы видно не было, но после долгого перехода в открытой степи одного запаха дыма было достаточно.

Максим поднял руку, и рота, замедлив шаг, выстроилась в линию по сторонам от него.

— Либлия, — сказал Максим, и многие всадники с ним согласились.

Перед ними колыхалась на ветру бесцветная, почти белая в дневном свете трава.

Герлах хотел было подшутить над ними, но потом и сам учуял слабый запах дыма и животного пота.

— Много людей, — пробормотал Билидни. Герлах не понял — хорошо это или плохо. — Ятша! — отрывисто крикнул ротный и помчался вперед, увлекая их за собой.

Из того, что ему рассказывали, Герлах понял, что Либлию выбрали как самое подходящее место для воссоединения кислевского полка в случае отступления или поражения. Каждая рота которой удалось вырваться из Ждевки, должна была вернуться в Либлию. Герлах воспрял духом. Если там «много людей», тогда, возможно, удастся собрать полк, а потом вернуться в зону боевых действий. Они восстановят в Либлии силы и вернутся на юг, чтобы нанести врагу ответный удар.

Через четверть часа Билидни снова замедлил шаг и знаком приказал роте остановиться. Ротный совещался с Максимом и с горнистом Иевни.

— В чем дело? — спросил Герлах Витали.

— Кровь, — мрачно ответил тот.

— Ты чуешь ее?

— Яха. Вебла не чует?

Герлах не чуял, только запах дыма стал немного сильнее.

Билидни повернулся к роте и выкрикнул короткий приказ. Всадники мгновенно спешились и начали быстро натягивать на себя доспехи. Герлах последовал их примеру. Это было необычное зрелище. Посреди бескрайних степных просторов шесть десятков полуобнаженных мужчин, стоя рядом с ожидающими их лошадьми, натягивали через голову войлочные рубахи, а поверх них застегивали пластинчатые латы.

Как только были закреплены каркасы с крыльями и накинуты на плечи шкуры леопардов, всадники свернули в узлы свою повседневную одежду и привязали их к задней луке седла своих лошадей. Герлах старался не отставать от кислевитов.

Как только кто-нибудь из всадников был готов, он выкрикивал свое имя и с позиции «стоя» запрыгивал в седло. «Ну вот, — подумал Герлах, — начали выпендриваться, трюкачи». Но на деле демонстрация владения искусством верховой езды вселяла в лансеров уверенность в своих силах.

Герлах хотел повторить этот трюк, но понимал, что в результате выставит себя полным дураком. Саксен был выше любого пони в роте, а он сам не был таким ловким, как кислевиты. К тому времени, когда на него обратили внимание, он уже сидел в седле в своем шлеме с плюмажем и натягивал перчатки для верховой езды.

Герлах понимал, что его место на переднем крае. Он подхватил знамя и повел Саксена вперед, туда, где стояли Билидни и Максим. Ротный повернулся к Герлаху, его глаза поблескивали в сердцевидной прорези в забрале шишака.

— Теперь это важно, Вебла, — сказал он. — Здесь и сейчас. Важно — ты несешь знамя.

Герлах кивнул. Саксен нетерпеливо бил копытом, одно ухо у него было направлено вперед, другое — назад.

Герлах похлопал коня по шее.

— Нас ждет слава, дружище Бейли-Саксен, — успокаивающе сказал он. Саксен еще не расстался со своим великолепным красно-белым окрасом.

Герлах высоко поднял знамя, и степной ветер подхватил длинные красные и белые полосы ткани за щитом с орлиным крылом.

Рота поскакала к Либлии.

Либлия была гораздо больше Дашики. За внушительной каменной стеной на кургане, возведенном еще скифами, стояло крепкое здание городского зала. Вокруг кургана были беспорядочно разбросаны беленые избы, амбары и сараи, а за ними сложена вторая стена, ниже и шире первой, с деревянными сторожевыми башенками у ворот.

Небо стало серо-голубым, облака исчезли, осталась только тонкая белая полоска над горизонтом. Трава приобрела бледный, белесый оттенок.

Множество черных точек — скачущие всадники — сновало у внешней стены станицы. Их было около сотни, а может, и больше. Максим еще ничего не сказал, а Герлах уже догадался, кто это.

— Кьязаки!

На Либлию напали всадники. Точнее, ее взяли в осаду. Рота подскакала ближе, и Герлах разглядел нападавших. Воины в лохмотьях и вымазанных дегтем доспехах. Их черные шлемы были украшены оленьими рожками и рогами быка. Используя пращи, они пытались поджечь городскую стену. Над внешней стеной поднимались облачка белого дыма.

В двух сотнях лошадиных корпусов от станицы Билидни остановил свою роту и выстроил ее в линию. В это время их заметили кьязаки, они перестали суматошно крутиться у стен Либлии и всем скопом повернулись к отряду Билидни. В их поведении не было заметно агрессивных намерений, скорее ими руководило любопытство. Численное превосходство было на их стороне. Казалось, они удивлены, почему круг Йетчитч, завидев их, не кинулся наутек.

— Кулы! — сказал Витали и сплюнул.

— Кулы?

Так называли сборища самых диких из племен курганцев, обитающих на самом юге Восточных Степей. Судя по рассказам Вейжа и Витали, именно кулы практически никогда не присоединялись к основным силам курганцев. Они рыскали по степи и довольствовались тем, что оставалось не тронутым основным войском северян. Кулы славились каким-то, особенно диким способом экзекуции побежденных. Это было как-то связано с грудной клеткой пленника. Лингвистические познания не позволили лансерам — возможно, это и хорошо — описать Герлаху казнь в подробностях.

Кулы сбились в кучу. Они спешились и отогнали своих пони, а потом неторопливо выстроили стену из щитов. Многие из них были вооружены топорами с длинными рукоятями и дубинами.

— Почему они не атакуют нас верхом? — спросил Герлах, он точно знал: обо всех курганцах говорили — «родились в седле».

— Они нас узнали, — сказал Билидни. — Увидели крылья. Кулы боятся атаковать роту, боятся всадников роты.

— И поэтому они спрятались за стену из щитов?

— Яха, Вебла. Они решили, Либлия — их. Не отдадут ее. Окопаются и будут держать землю.

— И что?

— Земля не принадлежит никому. Ее хозяин — святой Урсан, и господаряне живут на земле с его разрешения. Мы докажем это кулам. Она не будет их.

— Значит, мы будем с ними драться? — спросил Герлах.

— Яха, — отозвался Билидни.

— Мы… атакуем стену щитов?

— Яха, Вебла, — подтвердил ротный.

Намерение Билидни пугало Герлаха. Встреча с врагом в открытом бою его не пугала, но атаковать стену щитов… Это безумие. Одно из основных правил кавалерийского боя, как не раз говорили его наставники, гласит следующее: лошади, как бы хорошо они ни были натренированы, никогда не бросятся на такое препятствие, как стена щитов. Именно поэтому стену до сих пор применяли на практике, хоть она и относилась к устаревшим военным приемам. Отряды копьеносцев-Империи всегда полагались на это правило. Если копьеносцы плечом к плечу твердо стоят на ногах и крепко держат копья наперевес, они в состоянии отбить атаку всадников на самых безумных и диких лошадях.

— Не волнуйся так, Вебла, — с усмешкой сказал Билидни. — Стена щитов кажется сильной, но Билидни знает кулов. Билидни знает, как кулы думают. — Ротный постучал твердым пальцем по шишаку над прорезью для глаз.

— Ты с ними уже дрался?

— Яха! — отозвался ротный и, резко склонив голову набок, продемонстрировал Герлаху старый шрам на шее. Максим задрал рукав на левой руке и показал еще один побледневший широкий шрам. — Мы дрались с кулами много раз. Иногда мы побеждали.

Это не очень-то успокаивало, однако ротный был все еще жив и мог судить по-своему.

— Пора, — решился Билидни.

Ротный встал в стременах и посмотрел направо, затем налево, оценивая готовность своих всадников. Лансеры уверенно сидели на своих лошадках и ждали.

Билидни выкрикнул команду, всадники приготовили к бою длинные кавалерийские копья. Лошади нервно заржали. Билидни поднял вверх открытую ладонь.

И резко опустил вниз.

Иевни выдул из своего рога длинную ноту.

Рота бросилась в атаку.

Они мчались через дрок, по соленой траве, копыта стучали по сухой земле. Герлах скакал в голове отряда, он вертикально держал знамя, отведя руку в сторону. По бокам от знаменосца по приказу ротного скакали Вейжа и Витали.

Сто корпусов до стены щитов. Кулы, укрывшиеся за первой линией сомкнутых щитов, орали и, размахивая руками, подзывали остальных дикарей.

Плотная, мощная толпа. Неподвижная масса.

Выпуклые шишки на щитах сверкали в лучах весеннего солнца Громко взвыл рог кулов. В центре боевого порядка дикарей поднялся штандарт — волчий череп с оленьими рогами. Казалось, пустые волчьи глазницы злобно наблюдают за приближающимися всадниками.

Десять лошадиных корпусов. Пять. Лошади скачут во весь опор. Зубы оскалены. Развеваются гривы.

Кулы не просто стояли стеной. Они волной двинулись навстречу атакующим. Навстречу атакующим! Словно жаждали встречи с ними. Жаждали встречи со смертью. Они так стремились вступить в бой, что забыли о порядке построения.

Именно на это и рассчитывал Билидни.

Один корпус. Кулы встретили кислевитов стеной диких криков. Железные подковы и наконечники копий порвали эту стену. А потом они сделали то же самое со стеной орущей плоти.

Рота протаранила стену щитов. Лансеры крошили деревянные щиты и тела дикарей. Герлах оказался в самой гуще вопящих кулов. Всадники круга убрали копья и взялись за сабли. Витали и Вейжа старались держаться рядом со знаменосцем, но пока они пробивали себе путь в этой свалке, Вейжа исчез из виду.

Правый фланг Герлаха остался незащищенным. Топор с широким лезвием угрожал знаменосцу, и тогда он отпустил удила и правой рукой выхватил заряженный кремневый пистолет. Выстрелив практически в упор, Герлах снес нападавшему нижнюю челюсть и отбросил его в толпу кулов.

Герлах убрал пистолет и, вытащив из ножен меч, принялся рубить все, что попадалось под руку. Левой рукой он продолжал удерживать знамя роты. Знамя становилось все тяжелее. Витали рядом рубил и колол кьязаков.

С торжествующими криками, подминая копытами врага, из груды наседающих на него кулов вырвался Вейжа.

Герлах бросил Саксена вперед и с разворота отрубил чью-то руку, сжимавшую кинжал. Вокруг теснились варвары, Герлах задыхался от запаха крови, грязи и пота.

Один из кулов бросился на знаменосца, и он древком штандарта отбросил варвара назад.

Всадников кружило в водовороте криков, бросков и ударов. Герлах перестал понимать, куда надо бить. В него летели брызги крови, слюны и крошечных железных осколков.

Над хаосом схватки поднялись огромные оленьи рога. На какой-то момент Герлаху почудилось, что это невиданное степное чудовище или сам дьявол пришел за ними из дыма и пыли. Но это был всего лишь штандарт кулов.

С дикими криками, не переставая орудовать саблей, разрубая плечи, головы и срубая рога со шлемов, Герлах продирался через толпящихся вокруг кулов. Витали, стараясь не отставать, кричал ему вслед.

Знаменосцем кулов был приземистый плотный воин в кольчуге из толстой проволоки. На нем был медный шлем с удлиненным подбородком и единственным оленьим рогом, который торчал изо лба. Вокруг него танцевал колдун, гремя бусами из ракушек, шнурками с костями и звеня жестяными колокольчиками. Туловище колдуна было изрисовано темно-красными полосами, имитирующими его скелет.

Герлах рванулся к вражескому штандарту. Колдун заметил его в последний момент и яростно загремел своими амулетами.

Герлах что было силы ударил мечом крест-накрест. Он обезглавил колдуна, а заодно и отрубил ему скрюченную руку с погремушками. Дико завопив, знаменосец кулов попытался атаковать Герлаха, нацелив на него рога своего штандарта. Одно из ответвлений оленьего рога садануло Герлаха по левому плечу и оставило на щитке глубокую вмятину, которая позднее покрылась ржавчиной. Герлах нырнул под штандарт и зарубил знаменосца, а заодно и двух бросившихся ему на подмогу кулов. Вовремя подоспели Витали и Вейжа, они яростно защищали своего знаменосца.

Знаменосец кулов рухнул на землю.

Герлах ожидал, что варвары после такого падут духом. Он был поражен, когда они с удвоенной злобой ринулись в бой.

А потом он услышал топот копыт. Подкрепление кулов. Несмотря на все усилия, всадники круга Йетчитч были на грани поражения.

Дополнительные силы бросились в схватку со стороны города. Но это вовсе не была вторая волна кулов. Это были конные лучники, они хлынули из городских ворот, их было около сорока.

Гнедые длинногривые пони несли лучников в тыл растерявших свои позиции кулов. Лучники стреляли из коротких, но крепких изогнутых луков. Шквал стрел с красным оперением обрушился на спины варваров, они валились рядами, как скошенная трава.

Лучники быстро поворачивались из стороны в сторону и с невероятной скоростью посылали стрелы в цель. Некоторые из лансеров — Герлах, Вейжа, Витали и еще полдюжины всадников — так сильно углубились в толпу кулов, что чуть не прорвались через их последние ряды. Они практически оказались в окружении противника. Поэтому Герлах и был одним из первых, кто увидел атаку лучников, которая повергла кулов в панику и заставила развернуться, чтобы прикрыть спину.

Лучники оказались кислевитами. На их длинные рубахи из красной кожи, утяжеленные железными пластинами, были наброшены поношенные, но украшенные вышивкой бешметы или жилеты из овечьей шкуры. Шлемы лучников были простой, заостренной формы с широкой меховой оторочкой. Они подтянули стремена, что позволяло всаднику переместить свой вес со спины на плечи лошади.

Герлаха впечатлила мощь небольших дважды изогнутых луков. Отменные луки Империи, сделанные из одного куска дерева, обладали огромной пробивной силой, но они были такими длинными, что из них невозможно было стрелять, сидя верхом на лошади и тем более на скаку. А стрелы, посланные из изогнутых луков кислевитов, легко пробивали железные шлемы и медные кольчуги варваров.

Атакуемые с двух сторон кулы дрогнули. Они пытались бежать, но их настигали стрелы и дротики. Лансеры топтали их конями. Кучки кулов еще пытались оказать сопротивление, они сбивались вместе, но Билидни и Иевни удалось перегруппировать часть роты и разогнать их копьями и мечами.

Кулы обратились в бегство. Они побросали щиты и даже оружие и пытались поймать своих разбежавшихся пони. Удалось это немногим. Горстка варваров растворилась в степных просторах, издали доносился только удаляющийся стук копыт.

Билидни торжествующе поднял меч, а Иевни снова и снова трубил в свой горн. Лансеры с радостными криками спешивались с лошадей, к ним широкой дугой скакали лучники. Степной ветер начал разгонять огромное облако пыли, поднявшееся над полем боя.

Пыль клубилась вокруг Саксена, Герлах высоко, настолько высоко, насколько хватало сил, поднял знамя роты. Счастливые кислевиты поприветствовали знаменосца и начали «ослеплять» трупы поверженного врага.

Предводителем лучников оказался высокий, симпатичный и на удивление молодой кислевит. Он спрыгнул со своей приземистой лошадки и крепко обнял Билидни.

Звали его Антал, он и его люди были из Игирова — эта община обитала в далеких восточных краях южной области. Билидни хорошо знал предводителя лучников. Их отряды, объединившись с полком, не раз участвовали в различных военных кампаниях. На самом деле крепкая мужская дружба связывала Билидни с отцом Антала, Гаспаром. Из разговоров лансеров Герлах понял, что ротный и Гаспар с юных лет были друзьями и собратьями по оружию. Прошло уже два лета, как умер Гаспар; отряд лучников разделили на два, каждым командовал один из его сыновей. Это объясняло молодость Антала. Он относился к Билидни как к любимому дяде.

Всадники Антала и отряд его брата Дмирова вместе с полком попали в мясорубку под Ждевкой. После нескольких отчаянных попыток им наконец удалось вырваться в степные края, сначала на запад, потом на северо-восток. С Анталом ушло только сорок из семидесяти лучников. После Ждевки он не видел ни Дмирова, ни его людей.

Завидев странного всадника, который нес штандарт роты, на не менее странном коне, Антал поспешил поприветствовать Герлаха. Он стянул пыльные перчатки и пожал Герлаху руку. Билидни представил их друг другу.

— Вебла, — сказал Билидни, и Антал усмехнулся.

— Это твое имя? — спросил молодой командир.

— Меня зовут Герлах Хейлеман.

— Это хорошо! — рассмеялся Антал так, будто слово «вебла» лучше было не произносить вслух.

— Как давно вы здесь, в Либлии? — поинтересовался Герлах.

— Тринадцать дней, — отвечал Антал. Его отряд стремился как можно быстрее прибыть в станицу, чтобы воссоединиться с теми, кому удалось уцелеть после страшной битвы при Ждевке. — Восемь дней никого не было. Потом появились лансеры из роты Новго.

Герлах старался не потерять нить разговора:

— Новго?

— Ротный, — пояснил Билидни, — из круга Дэгнипер. Много хороших воинов подняли с ним крылья.

— Не так много, — с грустью сказал Антал. — Только пять раз по пять из роты Новго спаслись после Ждевки.

— А где они сейчас? — спросил Герлах.

— В тот же день, когда они появились, к стенам города подошли кьязаки. Большое войско, больше, чем видело солнце сегодня.

Толпы кулов пришли с юга. Либо они преследовали спасшихся после Ждевки, либо жителям Либлии просто не повезло. Их было так много — «как мух на трупе», по выражению Антала, — что было ясно: Либлия не сможет им противостоять. Новго с типичной горячностью, по мнению Билидни, вывел из Либлии остатки своей роты и помчался на юг — во-первых, он надеялся предупредить всех направляющихся в Либлию о том, что станица перестала быть надежным убежищем, а во-вторых, отвлечь кулов на себя.

Большая часть войска кулов ринулась в погоню за ротой Новго. Никого из роты Новго больше не видели.

Оставшиеся кулы осадили город, и воины Антала делали все возможное, чтобы отстоять Либлию. Это было непросто. Припасы были ограничены, стрел было крайне мало, а лучники не могли встретиться с врагом в открытом бою, так как кулы в разы превосходили их численно. Когда утром у станицы появилась рота Билидни и вызвала кулов на бой, Антал ухватился за шанс прекратить осаду и вывел своих людей из станицы.

И это того стоило. Благодаря сильным и быстрым лошадям и искусству лучников отряды Билидни и Антала победили кулов, которых было гораздо больше кислевитов.

Они их просто уничтожили.

Кислевиты раскраснелись от радости — осада снята, они победили. Кровь еще бурлила в их жилах после неравного боя. Но Герлах все же чувствовал легкое разочарование. Он мечтал встретить в Либлии союзное войско и отправиться вместе с ним на юг, чтобы отплатить ордам курганцев за поражение при Ждевке.

А вместо этого их ожидал отряд усталых, плохо экипированных лучников в сорок человек и горстка лансеров, которые к этому времени исчезли в степи.

Герлах не стал ни с кем делиться своими мыслями. Кислевиты праздновали победу.

— Я чувствовал, что ты сегодня придешь, — сказал Антал Билидни. — Я видел облако, похожее на тебя.

— Яха! Вот я и пришел, Антал Гаспарыч! Вот я и пришел!

— Я не был уверен. Облако было похоже на тебя, но ты ехал на белом коне, которого я у тебя никогда не видел. — Антал улыбнулся Герлаху и указал на Саксена: — Теперь я понимаю.

Снятие осады с Либлии не обошлось для роты без потерь. Двое лансеров — Птор и Чагин — убиты, а Сорка, ветеран отряда Билидни, был тяжело ранен топором в бедро. Все понимали, что рана смертельная. Почти у всех всадников были легкие резаные и колотые раны. Самая серьезная была у Кветлая, он получил удар мечом вдоль по руке и предплечью. Молодой воин с гордостью демонстрировал глубокую кровоточащую рану.

Кислевиты построились, чтобы направиться в станицу, где местные жители подняли страшный гвалт и грохот. Они гремели сковородами и горшками и радостными криками приветствовали своих освободителей. Лучники Антала собрали все стрелы, какие можно было найти — даже сломанные, и древки от пик кьязаков, ведь дерево было в степи на вес золота, и поскакали впереди лансеров к городским воротам. Тела Птора и Чагина обернули в саваны и уложили на седла их лошадей, а Билидни лично вел за собой лошадь Сорки, который едва удерживался в седле.

Многие лансеры, войдя в город, поднимали вверх руки, приветствуя какофонию, устроенную горожанами. Но Билидни, казалось, ничего не слышал и не замечал. Все его мысли были о смертельно раненном друге, который ехал позади него.

Пиршество, устроенное в честь победы над кулами, не отличалось великолепием, но было щедрым, учитывая, какой урон нанесла осада припасам станичников. Пели грустные песни в память о погибших товарищах, настроение у всех было мрачное.

Герлах слышал, как многие лансеры, да и лучники тоже, говорили, что «путешествие» закончилось, на этот год, по крайней мере, точно. Хотя в степи еще только наступало лето, казалось, все они были согласны с тем, что в этом году им уже ничего не удастся достичь. Лучше возвращаться в родные станицы и помочь своим убирать урожай и подготовиться к суровой зиме.

Герлах сел в стороне от всех остальных. Они праздновали победу в зале на вершине возведенного скифами храма. Зал был очень древним. Крышу меняли не один раз, здание расширяли, но стены главного помещения и колонны, поддерживающие потолок, оставались нетронутыми. Зал построили сотни лет назад, а может, и тысячи. Местами дерево почернело, но это была не сажа от костров, а следы настоящих пожаров, колонны были испещрены зарубками и следами от гвоздей.

Герлах провел пальцами по деревянной колонне. Свет костра выхватил из темноты едва заметные следы сусального золота на старом дереве — крупинки золота въелись в потрескавшуюся древесину и в дырочки от гвоздей.

Эти колонны, понял Герлах, когда-то были золотыми. Их оковали тонкой золотой фольгой с рисунками, изображающими символы и фигуры богов тех, кто оковывал эти колонны. Колонны стояли здесь со времен скифов, с тех пор как был возведен курган. Здание зала разрасталось и не раз перестраивалось вокруг основного помещения. Колонны сохранили на себе следы последующих изменений, так же на лице человека остаются морщины — следы минувших лет. Зал был старше всех великих соборов и замков на родине Герлаха.

Так приходит и угасает величие, оставляя после себя едва заметные глазу следы. На этих бескрайних просторах господствовали народы настолько сильные и богатые, что они могли позволить себе обивать дома листами золота. Но они исчезли, оставив после себя холмы, похожие на могилы.

Глубоко в душе Герлах понимал, что Империя наверняка тоже исчезнет. Он вырос с верой в то, что Империя, милостью Сигмара, вечно будет Империей, и был готов положить за это всю свою жизнь. Но все тщетно. Империя неминуемо падет. Возможно, ее падение уже началось. Даже если великие армии его родины поднимутся и выбьют северян со своей земли, Империя падет на следующий год или через год. Придет время, и она падет.

Все, что мог сделать солдат Империи, — это попытаться отсрочить неизбежное.

В это призвание и верил Герлах. Сражаться с мраком до тех пор, пока есть свет, нуждающийся в защите.

К нему подошли Вейжа и Витали. Лансеры забеспокоились, что он ушел из круга и сидит в одиночестве. Они принесли кумыс и очень хотели выпить с Герлахом за их общую славную победу.

— Мы снова хорошо воевать вместе, Вебла! — сказал Витали.

Герлах кивнул и выпил с кислевитами перебродившее молоко. Казалось, оба лансера чрезвычайно горды его успехами на поле боя. Он вселял в роту уверенность в победе, высоко держал знамя и еще отлично дрался и лишил врагов знаменосца.

В действительности успехи Вейжа и Витали были гораздо значительнее. Они всегда были рядом, оберегая жизнь своего знаменосца, и каждый из них уничтожил намного больше кьязаков, чем Герлах.

— Почему на лице Веблы грустный взгляд? — спросил Вейжа.

— Я слышал разговоры, — ответил Герлах. — Вы все твердите о возвращении домой. Так, будто вы все уже сделали.

— Вебла будет очень нравится круг Йетчитч! — заявил Вейжа.

Витали, как всегда, оказался понятливее младшего товарища и уловил настроение Герлаха.

— Ты не хочешь ехать, Вебла? — спросил он.

Герлах покачал головой.

— На Йетчитч когда-нибудь нападали? Я хочу сказать — не кьязаки, а войско курганцев.

Нет, на их памяти — ни разу. Йетчитч — достаточно отдаленная станица, ее жителям угрожают только банды разбойников да редкие вылазки варваров.

— Значит, вы отправитесь домой, и, когда вернетесь в Йетчитч, ваша станица будет такой же, какой вы ее оставили. Вы перезимуете дома, а следующей весной вернетесь сюда, узнать, не идет ли здесь война и можно ли еще здесь добыть славу?

— Яха! — сказал Вейжа.

— Варвары атакуют мой дом. Вот именно в эту минуту. Я еще не выполнил мой долг.

— Шо?

— Вебла еще не сделал свое дело.

Кислевиты помрачнели, они размышляли над словами Герлаха. Им трудно было волноваться за южные города и селения, которые они никогда в жизни не видели. Так же и Герлаху было плевать на область, пока он не постиг величия этого края и не узнал душу его людей. И вот, кажется, впервые Витали и Вейжа проявили сочувствие. Они успели привязаться к Герлаху, считали его своим товарищем и теперь разделяли его печаль.

Главным отличием кислевитов от народов Империи был кислевский фатализм. Витали и Вейжа были согласны с тем, что в дом Герлаха пришла беда, но они ничего не могли с этим сделать. Не то что они были настолько бессердечны, чтобы сказать свое «это неважно», но все же достаточно далеки, чтобы просто вздохнуть и пожать плечами. В Кислеве люди верили, что ими руководит судьба. В Империи — что сами создают свою судьбу.

Герлах оставил лансеров с их печальными мыслями и кумысом и отправился искать Билидни. Но ротный бодрствовал у постели Сорки, и его нельзя было тревожить. Герлах прошел через зал, кивая тем, кто его приветствовал. Он заметил Кветлая. Юноша слишком много выпил, возможно, чтобы заглушить боль в раненой руке, и теперь, покачиваясь, сидел у костра.

Неподалеку Герлах увидел Максима и Бородина в компании Антала и атамана Либлии — крепкого, дородного старика по имени Севхим. Они пригласили Герлаха к себе и предложили ему чашечку кумыса и миску с соленой рыбой.

Возбужденный молодой Антал засыпал Герлаха вопросами об Империи, где еще ни разу не был. Язык он знал плохо и постоянно сбивался, поэтому ему помогал Бородин.

— Я знаю, вы все думаете о возвращении домой, — сказал Герлах, когда череда вопросов, наконец, иссякла.

Максим кивнул.

— Это лучшее мы делать, — сказал он, выискивая языком остатки еды между зубами, отчего на его впалых щеках появлялись бугры.

— Лучшее?

Максим пожал плечами.

— Здесь мало можно сделать, — ответил за Максима Бородин. — Нас побили и заставили бежать. Мы постарались… перегруппироваться и сделать еще одну попытку, но… — он обвел рукой зал, — ничего нет.

— Я не согласен, — возразил Герлах.

— Твое право, — согласился Бородин. — Ротный Билидни очень старался. Мы скакали в Дашику, в Либлию. Искали союзников, тех, кто остался от полка. Никого, только Антал и его храбрые лучники.

Антал улыбнулся и кивнул головой.

— Так что лучше сейчас закончить и через какое-то время вернуться сюда с новыми силами, чем продолжать полосу неудач.

— Это Билидни так думает?

— Билидни поехал бы домой из Дашики, если бы не ты, — признался Максим.

— Что? О чем ты?

— Этот сезон — потеря! Большая потеря! — отрезал Максим. — Все потому, что Вебла заставил Билидни ехать в Либлию. Посмотреть.

— Посмотреть на что? — не понял Герлах.

— Собрался полк или нет, — объяснил Антал.

Бородин отпил глоток кваса и сказал:

— Ротный Билидни верит, что он перед тобой в долгу. Если честно, мы все так думаем. Ты поднял крылатое знамя, когда оно упало, и спас его. Мы все уважаем это.

— Поэтому ты ведешь роту, — буркнул Максим.

— Мы все уважаем это, — повторил Бородин. — И больше всех Билидни. Многие ротные увели бы своих людей домой после Ждевки. Но Билидни повел нас сюда, в Либлию, потому что был шанс, что здесь соберется полк. Если бы здесь были большие силы, мы бы с ними соединились и с радостью поехали бы на юг, чтобы помочь тебе отомстить. Но так не получилось. Билидни очень справедлив к тебе. Но он больше не будет рисковать людьми.

— Понятно. А что будет в следующий год? Когда курганцы далеко продвинутся на юг и в Империи не останется ни одного полка, с которым можно соединиться, и уже не за что будет драться?

— Следующий год — это следующий год, — сказал Максим, отбрасывая в сторону несуществующую горстку праха.

Герлах вспыхнул от злости, встал и пошел прочь. Потом он остановился и обернулся к кислевитам.

— У меня два вопроса, — сказал он. — Вы — Всадники смерти, яха? С вами уже попрощались и оплакали в вашем круге?

Бородин и Максим согласно закивали.

— Тогда какой жизнью вы рискуете?

Бородин улыбнулся и перевел слова Герлаха остальным. Максим и Антал рассмеялись.

— Ты не понимаешь, Вебла.

— Да, наверное, я не понимаю. Думаю, я не понимаю и значения знаков, которые Дазх оставляет на небе. Ты видел Билидни, который скачет вам на помощь на белом коне, так? — Герлах посмотрел на Антала, молодой лансер вынужден был согласиться.

— Ну и что тебе говорит Дазх? Бежать или следовать знакам, которые он оставляет для тебя на небе?

— Дазх говорит то, что он всегда говорит, — сказал Максим, на этот раз он действительно немного, разозлился. — Идти за Билидни. Идти за ротой. Только один путь.

На рассвете рота хоронила своих мертвых в степи.

Это был первый действительно теплый летний день. Воздух начал прогреваться с первыми лучами солнца.

Высоко в чистом синем небе пели невидимые глазу жаворонки. Воздух гудел от слепней и вновь народившейся мошкары.

Билидни — глаза у него были красными после бессонной ночи и от излишка выпитого — выкрикивал в сторону восходящего солнца имена Птора, Чагина и Сорки, словно надеялся остановить светило.

Завернутые в саваны тела Птора и Чагина были привязаны к седлам. Сорка, доживая последние часы, горбился в седле и вел за собой лошадей с убитыми товарищами. Иевни задул в рог. Три лошади выехали за городские ворота и поскакали в степь.

Сорка увидел одно и то же облако дважды, круг замкнулся. Три Всадника смерти поскакали туда, куда ускакал Димитер.

Лансеры Билидни, оплакивающие мертвых горожане и лучники из отряда Антала цепочкой потянулись обратно за городскую стену.

Герлах остался рядом с Билидни и высоко держал знамя роты до тех пор, пока три лошади не превратились в точки, а точки не растворились в утренней дымке и не исчезли навсегда.

Когда они вернулись в станицу, Герлах попытался заговорить с Билидни, но ротный проигнорировал его и ушел в один из домов спать.

Герлах поглубже воткнул древко знамени в землю во внутреннем дворе и, спешившись, отправился на поиски воды и чего-нибудь на завтрак.

В главном зале лежал Кветлей. В рану его попала грязь, рука распухла и почернела. Кветлай обливался потом, он бредил. Казалось, это не беспокоит лансеров роты. Время от времени они подносили Кветлаю воду, а Бородин обработал его рану целебной мазью, но делали они все это равнодушно.

В самое жаркое время дня, сразу после полудня, когда солнце было в зените, Герлах увидел, как Кветлай, шатаясь, прошел через двор и взобрался на свою лошадь. Никто даже не попытался его остановить. Кветлай пятками пришпорил свою кобылку и поскакал за ворота в степь.

— Почему вы его не остановили? — спросил Герлах Бородина! — Его рана не смертельна, не такая, как у Сорки!

— В ней полно яда. У него горячка.

— Но, если бы вы позаботились о нем, он мог бы жить!

— Дазх позаботится о нем. Урсан позаботится. И степь. Больной воин скачет, пока болезнь не выйдет из него. Кветлай вернется. Или Дазх укажет ему его путь.

Герлах с отвращением отвернулся. Кислевиты обрекали каждого человека на одиночество, каждый сам должен был заботиться о себе. Как будто скачка верхом на лошади разрешала все вопросы жизни и смерти. Умираешь… скачи прочь! Потерпел поражение… скачи прочь! Заболел… скачи и жди, что тебе преподнесет судьба! Это не важно.

Единственное, что важно, — это круг, единственное, за чем они идут, — рота.

Все остальное они отдавали во власть каких-то богов беспредельных пустынных пространств, которые дьявольски далеки, чтобы их услышать.

Единственное, зачем они шли, — это рота. Знамя.

Герлах проснулся еще до рассвета. Костры в зале угасли. Все в Либлии спали.

Он уже принял решение расстаться с ротой и ехать на юг, хотя и понимал, что в одиночку он ничего не сможет сделать.

Ждевка научила его этому.

Но сон кое-что ему подсказал.

Герлах осторожно, чтобы не разбудить спящих лансеров, вынес из зала свои пожитки и доспехи и оделся во дворе. Было холодно, дыхание паром вырывалось у него изо рта. Звезды еще светили на темно-сером балдахине неба, а на востоке появились первые лучи солнца.

Надев доспехи, Герлах запряг Саксена. Он шептал возбужденному коню успокаивающие слова и похлопывал его по морде.

Герлах вывел Саксена на пустынный двор. Сухую землю пересекали первые слабые утренние тени. Герлах вскочил на коня и в последний раз взглянул на зал, водруженный скифами, на курган, как корона.

Воткнутое им в твердую землю знамя роты было на месте. Герлах подхватил его левой рукой и, пригнувшись, проскакал через открытые городские ворота.

Наступающее утро окрасило степь в фиолетовый цвет. Розовато-лиловое небо начало желтеть на востоке. Воздух постепенно прогревался, и звезды, одна за другой, исчезли с небосклона.

Герлах повернул Саксена на юг, высоко поднял знамя и галопом помчался вперед.

IX. ААХДЕН

Наступила самая лучшая пора за все три месяца, что прошли после кровавой резни при Ждевке в Год, Который Никто Не Забудет, — настоящее раннее лето. Дым, поднимавшийся над выжженными лесами и городами, застилал северное небо до самой середины весны.

Орда курганцев углубилась на юг дальше, чем когда-либо прежде. Они хлынули через границы Империи, превращая на своем пути в факелы такие гордые города, как Эренгард, и обагряя мечи кровью добрых, благочестивых граждан. Одни говорили, что варвары добрались уже до Миденхейма и что цивилизации конец. Другие клялись, что сам Карл-Франц встал во главе армий Империи и молит Сигмара дать ему шанс покончить с Архаоном.

Архаон. Это имя породил мрак. Никто не мог сказать, откуда оно пришло. Может быть, оно выползло из человеческих уст вместе с другими словами. Вырвалось с криками жертв курганцев, когда варвары сдирали с них кожу, и поползло на юг, сея ужас вместо семян весны. Может, его услышали в песнопениях наступающих орд дикарей. Или, возможно, оно просто просочилось в мозг королей и прорицателей Старого Света в их ночных кошмарах.

Архаоном звалось существо, которое руководило силами, враждебными всему сущему. Архаон — Властелин Конца Времен, более могущественный, чем даже Моргар или Асавар Кул. Человек? Возможно. Демон? Очень может быть. Реальное существо? Ну, как сказать…

В те дни многие верили в то, что Архаон не одно существо, а скорее жуткое творение, созданное из различных частей вождей курганцев. Конечно, войско Севера не было единым целым, это было объединение армий племен дикарей с разными культами, и каждой армией командовал Верховный Зар. Архаон был смесью всех Верховных Вождей. Они использовали его силу, чтобы укрепить свою власть, и посвящали многие свои победы его имени.

Но Архаон был больше чем сплав вождей варваров, больше потому, что он был реальным существом. Только несколько сот курганцев знали это наверняка, и только несколько сот воинов Империи могли убедиться в этом, столкнувшись с ним лично. Немногие выжили, чтобы поведать об этом.

Вторжение Архаона зависело от успешных действий Верховных Вождей, которые были под ним, и вождей, которые подчинялись им.

Войско Севера насчитывало более девятнадцати сотен тысяч воинов, ни один военачальник не может контролировать такую силу, даже в жесткой войсковой структуре Империй.

Архаон, — имя его отражало мерзость и гнусность, — полагался на Верховных Вождей и их руками управлял несколькими армиями, которые, объединившись, составляли Великую Орду.

Сурса Ленк был одним из Верховных Вождей.

В одно утро тем летом Карл-Азитзин повстречался с ним лицом к лицу.

За несколько недель до этого на арене зала зрелищ Брунмарла Карл достиг большего, чем мог осознать. Тогда он знал только, что, находясь во власти кровожадной ярости, убил двух выставленных против него рабов. Ничего, кроме этого очевидного факта, он не сознавал. Люди Улдина вынесли его с арены и заперли на ночь в каком-то темном и сыром помещении.

Ему казалось, что он проспал целую вечность. Проснувшись, Карл увидел, что вокруг него, сгорбившись в три погибели и бормоча какие-то заклинания, бродит молодой шаман в шапке с оленьими рожками.

Уже наступил день. Лучи света и капли дождя проникали сквозь щели в крыше.

Засов на двери откинули, и в комнату вошел Улдин. Он был без шлема, по медвежьей шкуре и по короткому копью вождя стекала дождевая вода. Он кивнул шаману, тот поклонился и мгновенно исчез.

— Скаркитах говорит, мне следует убить тебя, — заявил Улдин.

— Так убей, — безразлично сказал Карл. Улдин не двигался с места.

Карл сел и прислонился к сырой каменной стене.

— Я думал, рабовладелец считает меня очень ценным рабом. Меня коснулся… — Карл умолк, он не мог заставить себя произнести мерзкое имя.

Улдин задумался и, скрипнув зубами, сказал:

— Это так. Это и есть причина. Он говорит — мудрый человек на моем месте убил бы тебя, пока ты не стал слишком ценным. Слишком… сильным.

Слова вождя заставили Карла улыбнуться. Вот он — избитый, безоружный, полуголый, запертый в грязной камере, и предводитель курганцев с копьем в руках, говорит ему, что он достаточно силен, чтобы его опасаться.

— Ну, и насколько ты мудр? — усмехнулся Карл.

— Достаточно мудр, чтобы оценить тебя.

— Потому что я победил в боях? Спас твою честь и честь твоего отряда? Кажется, моими стараниями ты и нового шамана заполучил.

Улдин кивнул:

— Когда все увидели, как раб с синими глазами дерется на арене, многие шаманы захотели занять место Саботая в моем отряде. Я выбрал Чегрума. Он — могущественный шаман, и он увидел в тебе особую силу.

— Тут все просто, никакой магии, — отвечал Карл. — Он знает, что я умею читать.

— Слова — это власть, — сказал Улдин.

— Нет, курганец. Знание — это власть. Слова — только путь к ней.

Улдин сделал несколько шагов вперед и присел на корточки напротив Карла. Он опустил копье и приставил острие к груди пленника:

— Мы ставим метки на тех воинах, которые удивили нас своей силой. Такие пленники нужны нам для вызовов и посвящений.

— Лучше принести в жертву или потерять на арене никчемного раба, чем одного из своих воинов, да? Я понимаю, как это делается. Ты отбираешь лучших и самых здоровых из пленников и используешь их в своих ритуалах, потому…

Улдин перебил его, он даже не слушал Карла:

— Ты столкнулся со мной за залом Ждевки. Ты наградил меня этим. — Зар прикоснулся к шраму на плече, в том месте, куда Карл нанес колющий удар саблей. — Первая рана, которую я получил от врага за последние восемь лет.

— Меня это радует. — Наконечник копья сильнее уперся в грудь.

— Потом я настиг тебя, — сказал Улдин.

— Возле дверей. Я помню.

— Я мог бы тебя убить.

— Я думал, ты и убил. Жаль, что не убил.

— Чар остановил мою руку. Заставил ударить тупой стороной. Тот, кто ранил зара, достоин того, чтобы быть помеченным рабом. С того дня твоя жизнь навсегда принадлежит мне. Я мог прикончить тебя тогда, но рещил оставить в живых. Я мог бы покончить с тобой сейчас… — Улдин легко ткнул копьем в грудь Карла и отвел его в сторону. — Но я решил не делать этого. Пока ты помнишь, что я — твой хозяин, ты не можешь причинить мне вреда. Ты для меня не опасен.

Улдин снял с руки трофейное кольцо и бросил его на колени Карлу. Кольцо было еще теплым. Оно было выковано из меча одного из рабов, убитых на арене прошлой ночью.

— Прими, и я не изменю своего решения.

Улдин встал и вышел из комнаты. Дверь он оставил открытой настежь.

Через некоторое время Карл надел теплое металлическое кольцо на правую руку и вышел вслед за заром на улицу.

Зары один за другим уводили свои отряды из Брунмарла. Они направлялись на запад, чтобы присоединиться к большому войску, сконцентрировавшемуся у стен Бердуна. Множество знамен вождей окружало боевой штандарт самого Верховного Зара Сурсы Ленка.

Это соединение курганцев было не меньше, чем их армии, взявшие Ждевку, но оно было лишь частью орд, хлынувших в Империю с наступлением лета. Орда Сурсы Ленка поглотила три города в Остермарке, затем форсировала Талабек и направилась в Остланд, где разграбила еще несколько поселений.

Отряд Улдина почти не принимал участия в сражениях. Войско северян было настолько велико, что зачастую его многочисленные соединения еще только подходили к городу, который к этому времени уже был взят идущими впереди. Улдин жаждал славы победителя. Он мечтал о битве, в которой его отряд добудет достаточно голов противника, чтобы возвести пирамиду из черепов и заслужить еще один шрам на щеке.

К тому времени, когда они дошли до Аахдена, который находился всего в восьми днях пути от Вольфенбурга, Карл выиграл еще два трофейных кольца.

В последний раз, когда Карл видел своих собратьев-пленников, которые так и брели связанные ремнями позади обоза, они его не узнали. Хотя вряд ли они поприветствовали бы его, даже если бы и узнали.

Карлу позволили оставить себе одежду и металлические щитки, которыми его снабдили в Брунмарле. Ему дали крепкое копье, украшенное черным конским хвостом, и старую гнедую кобылку без седла и без имени. Он ехал с отрядом под присмотром Эфгула и горниста Хзаера, ехал, чтобы принять участие в сражении на стороне курганцев.

Армия Империи собралась под Аахденом, чтобы остановить орду Сурсы Ленка. Она заняла позицию на полях и пастбищах к северо-востоку от города. С севера фланг армии прикрывал лиственный лес, а с юга река Аах. Армия переливалась и сверкала, как морская гладь в лучах летнего солнца, ее поверхность украшали синие и золотые, красные и белые знамена. Несметное число солдат-профессионалов и значительное подкрепление из рекрутов. Занятая ими позиция лишала противника возможности маневра и не позволяла ему пройти к Вольфенбургу.

Ландшафт не позволял обойти армию Империи; впрочем, курганцы никогда не использовали обходных маневров, они всегда атаковали в лоб.

Улдин рвался в победители и вел свой отряд на передний край войска курганцев. Прослышав о том, что армия Империи собралась под стенами Аахдена, чтобы сразиться с ордой, Алдан ночь напролет гнал свой отряд, чтобы успеть занять выгодную позицию. Карл не был уверен, что его старая низкорослая кобылка не отстанет от массивных вороных лошадей курганцев, но она оказалась на редкость упорной и выносливой.

Шаман Чегрум скакал вместе со всеми на своем уродливом тарпане с дурным нравом. Шкура тарпана была коричневой, нечесаная грива и хвост — черные, а норов такой буйный, что шаман с оленьими рожками вынужден был привязать себя к спине этого животного. Он как сумасшедший скакал зигзагом и повторял заклятия, призывая силу и взывая к защите от металла.

Чегрум заинтересовал Карла. Конечно, все шаманы были необычными, согласно их положению. Но Чегрум был молодым и бойким, он скорее походил на воина, чем на шамана. Его молодость озадачивала Карла. Карл считал, что шаману, чтобы постичь колдовскую премудрость и достичь своего положения, требуются годы. Саботай был зрелым мужчиной, да и Онс Олкер не был юношей. Все шаманы, с которыми приходилось сталкиваться Карлу, были среднего возраста или старше.

Но Чегрум был почти мальчишкой. Чтобы стать шаманом, ему надо было родиться с необходимыми для этого тайными знаниями. А возможно, для того, чтобы постичь мудрость шаманов в столь юном возрасте, ему пришлось чем-то пожертвовать, средними пальцами на руках, например.

День стоял ясный и теплый. Небо было синее. Казалось, небеса совсем не волнует надвигающаяся на эти места смерть.

Отряд Улдина пробивался через сборища варваров на передовые позиции, вслед им неслись вызывающие крики знаменосцев, заров и шаманов их соперников. Улдин не обращал на них внимания и наконец, выбрал для себя место на лугу у реки, где собрались отряды пеших варваров. Никто не собирался связываться с сотней всадников.

Сверкающая армия Империи была от них всего в одной лиге. У имперцев было преимущество — они заняли позицию на полях, расположенных чуть выше на обманчиво покатом склоне.

Варвары запыхались от безостановочной скачки, потные лошади шумно раздували бока. Курганцы сняли шлемы и жадно пили из фляг или разукрашивали краской лица и тела. Чегмур с улюлюканьем скакал туда-сюда между рядами всадников. У Карла было такое чувство, что неуемная активность шамана к колдовству не имеет никакого отношения, а происходит скорее оттого, что его тарпан просто не может стоять на одном месте.

Карл сидел верхом на своей кобыле, положив копье на защищенные железом бедра, и смотрел на стоящую перед ними армию. Противник был так близко, что он мог разглядеть цвета их знамен и детали штандартов. Карл пытался разобраться, каким отрядам они принадлежат и кому подчиняются, а еще он старался отыскать знакомые штандарты.

Главный войсковой штандарт. Белый череп с гирляндой вокруг на белом поле. Это…

Слева — скелет с копьем и черным щитом с белым крестом верхом на леопарде перепрыгивает через огонь. На бирюзовом поле. Под штандартом звезда с двумя разлетающимися огненными хвостами. Он знал этот штандарт, точно — знал. Это был… это…

По телу Карла, несмотря на тихое жаркое утро, пробежали мурашки. Он не узнавал штандарты и знамена. Не мог вспомнить ни одного силуэта или герба. Как он мог их забыть?

— В чем дело, Карл-Азитзин? — спросил Эфгул.

Карл заморгал и огляделся вокруг, словно очнувшись ото сна. Дюжий косматый курганец протягивал ему флягу с вином. Карл взял флягу и жадно выпил несколько глотков.

— Боишься имперцев? — добавил Эфгул.

Карл тряхнул головой.

— За эти дни я уже не раз дрался с ними, — сказал он и постучал по новым трофейным кольцам на руке.

— Но не с такой армией, как эта, — фыркнул Хзаер с другого бока от Карла. — Не робей. Ты уже не один из них.

— Если ты отступишь, — сказал Эфгул, — зар приказал нам тебя убить.

— Я не отступлю. — Карл передал флягу Хзаеру, и горнист развернул свой рог на плечо, чтобы он не соскользнул, пока он пьет.

— Да, думаю, не отступишь, — пробормотал Эфгул, разглядывая Карла.

— Я прошел долгий путь, — сказал Карл курганцам и одновременно никому. — Длинный, дьявольски кровавый путь, и теперь мне остается только идти вперед, потому что возвращаться слишком тяжело.

Эфгул кивнул и надвинул свое собачье забрало.

— Я больше не узнаю гербы, — вдруг признался Карл. — Ни одного не узнал. Штандарты моей… штандарты Империи. Я думал, что знаю их, но я ни одного не могу узнать.

Хзаер улыбнулся. Сломанные зубы делали его улыбку похожей на собачий оскал.

— Это Чар сделал, Азитзин, — сказал он.

— Что?

— Он благоволит тебе. Великий Чар изменил твой мозг, чтобы ты легко забывал. Благодари его за это.

Карл был готов благодарить. Память о прежней жизни сделала бы его настоящую жизнь невыносимой.

Загрохотали копыта. Это был Улдин на своем огромном вороном коне. В руке палаш, шлем с волчьим забралом начищен до блеска.

— Передан приказ! — крикнул он горнисту. — Верховный Зар приказал ждать, когда враг пойдет в атаку.

— В атаку? — Карл рассмеялся. — На их стороне высота. Они заняли позицию и ждут, когда мы пойдем на них.

Улдин уставился на Карла:

— Они не пойдут?

Карл фыркнул, а потом, заметив неодобрительные взгляды курганцев, приложил ладонь к сердцу и заговорил более почтительно:

— Они не пойдут на нас. Они и пальцем не шевельнут, пока мы здесь сидим. Их цель — блокировать наше продвижение и наблюдать! Думаю, именно этим они сейчас и занимаются.

Алдан задумался, его конь развернулся вокруг оси.

Наконец он указал на Карла:

— За мной!

Вот так это и случилось. Тем ранним летним утром Карл-Азитзин повстречался лицом к лицу с Сурсой Ленком.

Шатер Верховного Зара стоял по центру за выстроившимися рядами отрядами курганцев. Полотнища шатра были сшиты из дубленой человеческой кожи, удерживающие шатер шесты составлены из позвонков, а канаты сплетены из сухожилий. От шатра исходил запах разложения и благовоний.

Зар Улдин спешился, стянул Карла с его кобылки на землю и потащил его к шатру.

Вход в шатер преградили два здоровенных рогатых варвара с топорами в руках. Улдину потребовалось немало времени, чтобы убедить стражников пропустить его внутрь. И только когда зар потащил Карла в шатер, Карл понял, что на головах стражников нет шлемов. Изогнутые рога росли прямо из их огромных черепов.

Карл почувствовал тошноту.

Но совсем дурно ему стало, когда они оказались внутри. В шатре было темно. Подвешенные к потолку лампады источали едкий, густой фимиам.

Нечто похожее на перья слегка касалось Карла и исчезало в полумраке.

Пол, казалось, был укрыт ковром из змей. Гладкие кольца извивались вокруг ног.

— Входи, Улдин, — тихо-тихо произнес кто-то.

— Мой повелитель, — склонившись, сказал Улдин.

— Это тот изменившийся, о котором ты говорил?

— Да, повелитель, сех.

Карл глянул по сторонам. Его окружали тени, но ни одна из них не была чем-то материальным. Карл понял, что должен стоять низко склонив голову.

— Я чувствую запах перемены. Мне это нравится. Как ты его назвал?

— Азитзин, — сказал Улдин.

— Карл-Азитзин, — поправил вождя Карл.

— О! Смелый! — Тоненький голос звучал уже ближе. — А зачем ты привел его сюда, Улдин?

— Он говорит, что враг не двинется с места, повелитель, сех.

Теперь уже над Карлом возвышалась огромная фигура, облаченная в стальные темно-красные латы. Этот варвар был даже выше, чем Хинн.

— Посмотри на меня, Азитзин, — сказал Сурса Ленк.

Карл медленно поднял голову. К закованной в латы груди гиганта было пристегнуто ремнями скукоженное существо не больше грудного ребенка. Казалось, у этого существа нет туловища, а только раздутое лицо и недоразвитые конечности. Это и был Ленк — омерзительное, обрюзгшее лицо все в бородавках и гнойных волдырях. Один его глаз был карим и вполне человеческим, второй, бледно-голубой и остекленевший, располагался ниже на другой щеке. На шлеме рогатого гиганта не было прорезей для глаз.

Карл еле сдержал позыв к рвоте.

Сурса Ленк рассмеялся. Маленькая розовая щель на его лице задвигалась, из нее послышалось детское хихиканье.

— Смельчаки всегда сникают, увидев меня. Чар щедро одарил меня за мою службу. Разве я не прекрасен?

Карл кивнул.

— Ничто так не радует Глаз Тзина, как совершенно изменившийся человек. Итак… почему враг не двинется с места?

— П-потому что за ними высота. Они не оставят выгодную позицию и не спустятся вниз, чтобы сразиться с нами. Военная тактика Империй основывается на блоках из пик. Это эффективная оборонительная тактика. Они… они не нападут на нас. Пока мы ждем, они будут стоять на месте. И, не пролив ни капли крови, они одержат победу, потому что достигнут своей цели.

Карл умолк. Не наговорил ли он лишнего? Или, наоборот, сказал мало? Сурса придвинулся к нему еще на шаг, и Карл почувствовал на лице его детское дыхание. Рогатый гигант протянул руку вперед и коснулся пальцами щеки Карла. Его неестественно большая рука была человеческой по форме, но двигалась она так, будто была без костей. Ладонь и пальцы изгибались, как слизняки.

Карл понимал — это Верховный Зар касается его лица. Фигура перед ним — гигант и пристегнутое к нему скукожившееся существо и есть Сурса Ленк.

— Я тоже об этом подумал, — прошептал Сурса Ленк. — Мне уже приходилось воевать с армиями Старого Света, и я кое-что знаю об их тактике. Мои шаманы говорят, что, если мы будем медлить, мы спровоцируем врага и он бросится на нас.

Гигант отвел вялую, лишенную костей руку от лица Карла.

— Но твоими устами говорит Чар. Я рад слышать то, что он говорит. Я устал ждать, меня раздражает бездействие. Передашь всем мой приказ. Мы выступаем.

На этом аудиенция закончилась. Улдин заметно расслабился и поволок Карла из шатра на солнечный свет.

Карл оглянулся назад. Он дал себе зарок никогда по доброй воле не входить в этот шатер. Он не раз представлял себе Верховного Зара как уникального человека, командующего несметными силами варваров, способного изменить устройство мира и повлиять на ход истории. Но он ошибался. Верховный Зар не был просто человеком.

Орда зашевелилась. Варвары скрестили копья и стукнулись щитами. Грохот волной прошел по черным рядам. Где-то на левом фланге резко загремели литавры и тут же смолкли. Потом они загремели вновь и уже не умолкали.

Карл и зар вернулись в отряд. Улдин не проронил ни слова.

Карл встал в строй и вдруг ощутил холод. Яркий солнечный свет внезапно исчез. Небо над Аахденом и вражеской армией оставалось чистым и синим, но, когда Карл оглянулся назад, он увидел наползающие с востока темные клубящиеся облака. Тучи летели по небу, словно стремились быстрее укрыть землю черным покрывалом. Над лесом на востоке блеснули молнии. За считанные минуты долину поглотил сумрак. Первые капли дождя застучали по железным доспехам и деревянным щитам. Некий пар, не имеющий ничего общего с туманом, распространился над землей, резко ухудшив видимость.

Теперь Карл лишь смутно различал стоявшую на холме армию Империи. Грозовые облака затянули все небо. Казалось, нервная дрожь пробежала по серебряным рядам воинов Рейка. Карл услышал далекую барабанную дробь и звон цимбал. В сыром воздухе запахло порохом и смолой.

Прогремел гром, и хлынул ливень. Карл глянул на передний край и понял, что орда пришла в движение. Она двигалась медленно, как разлитое на пол масло.

Улдин отдал приказ, и отряд тронулся с места. Барлас и другие лучники вытащили луки из чехлов и зажали между пальцами стрелы.

Бешеная барабанная дробь становилась все громче и вибрировала в каждом воине. А потом спустили боевых псов.

Карл видел, как псы оторвались от переднего края варваров и рванулись вверх по склону. Черные псы, сотни черных зверюг, с леденящим кровь воем скачками неслись вперед.

Продвижение вперед ускорилось, курганцы старались не отставать от своих псов. По всему войску северян пронесся вой, Хзаер задул в свой рог. Курганцы перешли на легкий галоп. Между рядами всадников, сотрясая землю, бежали копьеносцы, они выли, как псы.

Навстречу курганцам поднялась стена копий на три ряда солдат в глубину. Даже специально обученному солдату нелегко управляться с таким оружием. Слишком длинные копья раскачивались на марше, передвигаться с ними по городским улицам или по лесу было крайне неудобно. Иногда даже на привале было непросто найти для них место.

Но все эти неудобства с лихвой окупались в бою. Опытные солдаты превращались в смертельную преграду даже для тяжелой кавалерии противника. Символом Империи был боевой молот, но копье было оружием, на которое опиралась ее репутация.

Курганцы перешли на галоп, и Карл начал просчитывать их шансы. Воины Улдина были свирепыми и неустрашимыми, но у кавалерии нет ни единого шанса против стены из копий, Эти копьеносцы и алебардщики, в отличие от их несчастных собратьев в Ждевке, стоят плотно и не дрогнут. Прольется немало крови курганцев.

И она пролилась. Над полем пронеслось несколько громких раскатов, но это не были раскаты грома. Это заговорили имперские пушки на флангах южан. В рядах атакующих варваров взметнулись фонтаны огня и грязи. В воздух взлетели тела людей и туши лошадей. Затрещали дерево, металл и кости. Залп из мортир обрушился на орду как каменный дождь. Пушки и ружья били горизонтально и разрывали первые ряды северян.

Затем из-за стены копий взлетела волна длинных стрел с белым оперением. Стрелы пробивали шлемы и доспехи атакующих, варвары валились с лошадей и падали на землю. Один удар сердца — и вторая волна стрел с шипением рассекла воздух, а вслед за ней дали залп вынырнувшие между копьеносцами аркебузеры и арбалетчики. Карл ощутил жар пролетевшей мимо уха пули, стрела самострела разлетелась в щепы, отскочив от железного обода его щита. Слева от Карла вместе с кобылой рухнул на землю курганец.

На какой-то момент Карл почувствовал прилив гордости за взрастившую его культуру. Величайшая армия в мире. Он с радостью примет смерть от рук ее воинов. Бросит свою безымянную кобылку на копья и погибнет.

Стена копий была уже прямо перед Карлом. Она не двигалась.

Псы добежали до стены. Собаки не лошади, они не трусят и не сворачивают перед препятствием. Означает ли это, что лошади умнее собак или собаки смелее лошадей, трудно судить. Кроме того, собаки отличаются от лошадей по физическим параметрам: они ниже, меньше и быстрее, их тяжело остановить копьями в четыре пяди длиной. И еще у псов клыки кровожадных хищников.

Несколько псов нарвались на копья. Нескольких подстрелили из ружей и арбалетов, и они дергались и скулили, корчась в грязи. Но основная масса псов, нырнув под копья, бросилась на людей.

В один момент стена копий была прорвана. Люди кричали и отступали назад, пытаясь увернуться от бешеных боевых псов, и наталкивались на ряды стоящих за их спинами копьеносцев. Копья падали в грязь. В некоторых местах, там, где запаниковавшие копьеносцы бросились со своими длинными копьями на разъяренных псов, стена развалилась полностью.

Курганцы столкнулись с первой шеренгой солдат Империи и просочились сквозь «прорехи» в стене копий. Солдат в красной и белой униформе подминали лошадями, рубили мечами варвары в рогатых шлемах. Пропустившие в свои ряды противника южане были вынуждены бросить копья и защищались саблями. У них не было щитов, и противопоставить напору курганцев было нечего.

Карл ворвался в ряды врага вслед за Эфгулом. Его низкорослая кобылка возбужденно ржала и фыркала. Без седла и стремян Карл был лишен опоры и не мог держать копье наперевес и поэтому бил им сверху вниз сплеча. Первый удар пришелся в бедро противнику, второй пробил облегченный шлем. Вокруг поднимались фонтаны грязи, грохот и лязг набирали силу. Эфгул методично прорубал топором поддающуюся шеренгу южан. Вокруг Карла пешие курганцы кололи пиками и рубили топорами. Палаш разрубил копьеносца. Стрела, пущенная из арбалета, с такой силой ударила северянина, что он грохнулся на землю, а его щит взлетел в воздух. Диормак, варвар из отряда Улдина, крошил черепа противника тяжелым цепом, его вороной конь бил врага копытами. В этой толчее сложно было развернуться, а видно было не дальше чем на несколько пядей.

Гатик, еще один курганец Улдина, вдруг взлетел над водоворотом дерущихся. Его пронзили копьем и подняли над седлом. Древко копья треснуло, и труп Гатика рухнул в толпу.

Меч ударил по щиту Карла, он резко развернулся и пробил копьем кирасу южанина. Копье ушло в тело пехотинца и вырвалось из руки Карла. Теперь единственным его оружием была лошадь, и он бросил ее на врага. Мелькающие в воздухе копыта дробили конечности пеших южан.

Дождь превратился в сплошной поток. Молнии сверкали в небе и впивались в тыл армии Империи. Казалось, буря вступила в бой на стороне Сурсы Ленка и мстит за урон, нанесенный артиллерией южан.

На мгновение Карл увидел за потоками воды гигантские тени, нависшие над арьергардом противника. Жуткие твари с воем бросались вниз и рвали когтями солдат Империи. У одного чудовища хлопали за спиной широкие, как паруса, крылья, у другого был огромный птичий клюв.

Щит Карла треснул по центру, бока кобылы были изодраны и исколоты. Карл рванул поводья и наконец, оказался на свободном пространстве за строем копьеносцев. Вместе с ним прорвались Эфгул, Юскил и еще восемь всадников, а следом за ними — Лир, Барлас и сам Улдин.

Солдаты Империи обратились в бегство. Бросая на ходу оружие, они по одиночке и небольшими группами бежали через поле к Аахдену. Некоторых из них настигали и рвали зубами боевые псы курганцев.

— Пусть бегут! — проревел Улдин.

Он развернул своих людей и направил их в тыл противника.

— Азитзин! — крикнул Эфгул. Он подскакал к Карлу и протянул ему седельный меч — короткий изогнутый клинок с деревянной рукоятью.

Карл схватил меч и поскакал вслед за Улдином. Хзаер затрубил в рог.

Отряд ринулся на север, уничтожая на ходу отступающих южан. Карл испробовал меч Эфгула на голове убегающего лучника и убедился в том, что клинок не нуждается в заточке.

Командующий армией Империи послал отряд всадников, чтобы остановить бегущий арьергард пехоты.

Демилансеры. Сверкают доспехи. Несутся вниз по полю, стоя в стременах. У многих лансеров не было копий, но у них были сабли и огнестрельное оружие.

Демилансеры…

Карл-Азитзин взвыл и бросился вслед за вождем в атаку. Банда Улдина и отряд лансеров столкнулись на полном скаку. Палаши и боевые топоры сбивали лансеров с коней. Сабли, кремневые ружья и пистолеты выбивали курганцев из седла.

После точного выстрела из кремневого пистолета Карл лишился щита. Взмахнув мечом Эфгула, он нанес смертельную рану в шею лошади лансера и следующим пронзил грудь самого всадника. Другой лансер, изготовившись к удару саблей, скакал прямо на Карла. Карл отразил удар. Они подняли лошадей на дыбы и сошлись вновь. Карл снова отбил удар сабли и с размаху рассек щиток, прикрывающий плечо лансера. Клинок ушел глубоко в тело. Лансер дернулся и взвыл. Кровь брызнула из раны. Карл выдернул меч, и лансер рухнул на размытую ливнем землю.

Карл жадно огляделся по сторонам. Вокруг с лязгом сталкивались всадники. Из задних рядов прямо на Карла мчался демилансер, в левой руке он крепко держал кремневый пистолет.

Карл увидел искру, из дула пистолета вырвался огонь и белый клочок дыма.

А потом жуткий удар разнес голову Карла на куски.

X. ЗАМАК СПАЕНЬЯ

Задним умом Герлах понимал, что поступил не очень-то мудро.

После дня скачки галопом через степь он почувствовал беспокойство. Вокруг не было никого и ничего. После двух долгих переходов с ротой, особенно после перехода в Либлию, он возомнил, что сможет самостоятельно путешествовать по степи и справится со всеми трудностями и с невыносимым одиночеством в том числе. Он и не предполагал, насколько он зависел от кислевитов, от их поддержки. И опыта.

Он скакал, ориентируясь по солнцу, на юг. Но через час-другой понял, что направление выбрано им наугад. Он не знал точного месторасположения Либлии. Направляясь на юг, он вполне мог вернуться в Империю, но с тем же успехом мог оказаться в Диких Горах Края Света. У него не было карты, не был он знаком и с законами области. Он мог скакать дни, скакать недели, оставляя за горизонтом станицы, в которые кислевиты непременно бы заехали.

Уехав из Либлии, Герлах рассчитывал подтолкнуть роту к действию и опередить кислевитов на два-три дня. А потом, когда они его догонят, Герлах надеялся убедить их скакать вместе с ним на юг. При условии, что они его не убьют, конечно.

Но ни в первый, ни во второй день никаких признаков погони он не заметил.

Знамя оказалось слишком тяжелым, и Герлах положил его на колени поперек луки седла. Он чувствовал себя презренным вором и искренне сожалел о том, что украл знамя роты. Возможно, лансеры поскакали бы за ним, даже если бы он просто уехал из Либии. Они беспокоились о нем. От этого Герлаха еще больше мучила совесть. Кислевиты хорошо к нему относились, они были верными союзниками и добрыми товарищами, а он украл самое святое, что у них было.

Не раз Герлах думал повернуть назад. Жаркие, иссушающие дни сменяли жестокие ночи. Солнце осуждающе смотрело на него с небес, мириады звезд дразнили по ночам.

Наступил и прошел четвертый день, за ним — пятый. Никогда еще Герлах не был в полном одиночестве так долго. Единственной его компанией были облака, но и они, казалось, обиделись и не показывали Герлаху картинки, которые он мог бы читать.

На шестое утро измученный и раздраженный Герлах остановил Саксена и долго смотрел на север, надеясь увидеть на горизонте хоть какое-то движение. Кислевиты просто должны были быть уже близко. Герлах ждал, когда они появятся в горячем мареве вдали, — головы, плечи, лошади. Несколько раз ему казалось, что он их уже видит, но это были всего лишь игры света и воздуха, отражающиеся в его воспаленном воображении.

Герлах запасся едой и водой, но его припасы не были рассчитаны на такое продолжительное путешествие. Витали — видит Сигмар, Герлах был бы счастлив снова увидеть этого улыбчивого воина! — показал ему, как добывать воду и как собирать утреннюю росу в шлем. Но этого было недостаточно, большую часть воды он отдавал коню. Саксен был сильным жеребцом, но он привык к достойной и регулярной кормежке. Он, как и Герлах, был южанином и не был приспособлен к степной жизни. Организм лошадей южан отличался от организма крепких пони кислевитов. Лошадки лансеров, казалось, легко обходились без воды и с удовольствием кормились на привале жесткой травой. Саксен, похоже, считал степную траву несъедобной. Правда, когда он был вместе с пони, он следовал их примеру и жевал сухую траву. Герлах пытался заставить своего коня есть кустарник, но у него ничего не вышло. Саксен захворал.

Герлах чувствовал себя не лучше. Жажда и голод угнетали его физически, а кроме этого, его мучили чувство вины и одиночество. Он покинул Либлию с намерением вернуть роту на поле боя между Севером и Югом. Теперь это казалось неразумным решением. Герлаха больше не волновала судьба Империи. Он удивлялся, почему его вообще это когда-то волновало. Почему он так стремился принять участие в далеком сражении? Разве он не понимал своего положения и не знал, как мало от него зависит?

На шестой, а может, и на седьмой день — Герлах уже сбился со счета — он увидел что-то в траве. Ничего особенного, но на пустынном, безжизненном пространстве любое отклонение от нормы бросалось в глаза.

Это были кости. Разбросанная кучка бледно-желтых костей, над которыми уже потрудились солнце и ветер. Герлах пригляделся к останкам и решил, что они принадлежат лошади и человеку. Они упали здесь вместе, их тела разлагались до тех пор, пока их скелеты не рассыпались, как частички головоломки. Как долго они здесь пролежали? Годы наверняка. Может, десятилетия или даже дольше. Может, он первый человек, который увидел их с момента их смерти.

Герлах решил, что эти кости не принадлежат путнику, заблудившемуся и погибшему в степи. Это были кости всадника, который поскакал навстречу своему року. Или это кости павшего воина, которого похоронили в степи.

Герлах поскакал дальше. Невеселые мысли одолевали его. Может, это был Сорка? Или Кветлай? Птор или Чагин? Как быстро мухи, муравьи и падальщики объедают кости? Может, этот человек умер всего несколько дней назад?

И сколько еще пройдет времени, прежде чем он и Саксен не превратятся в такую же груду костей.

Никто не предупредил Герлаха о звуках степи. Пока он был с ротой, он не обращал на них внимания. Но теперь необычные звуки долетали до него сквозь топот копыт и позвякивание уздечки и доспехов.

Открытое пространство порождало странные стоны и завывания. Герлах решил, что это ветер. Вдруг что-то невидимое щелкало, как затвор пистолета. Назойливое гудение становилось все громче и, когда Герлах, наконец, останавливался, вдруг исчезало. То вдруг раздавался топот копыт, который никогда не становился ближе, а то — журчание воды.

В сумерках по степи раскатывались приглушенные удары. Герлах останавливался и прислушивался, пытаясь определить источник этих звуков. Небо было чистым, значит, это не мог быть гром. Казалось, кто-то через каждые несколько минут бьет в огромный барабан. Герлах напряженно ждал, и когда его терпению приходил конец, и он пришпоривал Саксена, раздавался следующий удар.

Ночь тоже была полна звуков. Пронзительный визг и странный гулкий вой окружали его в темноте. Иногда Герлах слышал голоса, голоса были такими отчетливыми, что он пытался их окликнуть. Но как только он начинал говорить, голоса тут же умолкали. Временами он слышал смех.

Но дневные звуки были хуже. Ночью Герлах, содрогаясь от жути, мог вообразить, что его окружают какие-то существа. Но при свете дня было абсолютно ясно, что вокруг нет ни души.

Однажды в жаркий полдень Герлах услышал звук, похожий на скрежет железных петель. И еще стук, словно кто-то бьет молотом по металлическому листу.

Герлах остановил Саксена. Звуки продолжались. Источник звуков находился где-то неподалеку. Саксен задергал ушами. Конь тоже слышал эти звуки.

Герлах спешился и пошел по траве на звук. На всякий случай он достал заряженный пистолет. Сжимая в руке металл и дерево, он, по крайней мере, защитит себя от злых духов. Звуки стали громче и настойчивее. Казалось, они исходят от камня размером с человеческую голову, который лежал на земле среди кварцевых обломков.

Герлах подошел ближе и с опаской склонился над камнем. Скрежет и стук стали такими громкими, словно он вошел в кузницу. Он обошел камень, кругом, источник звука оставался на месте. Под камнем.

Герлах наклонился и поднял камень.

Скрежет и стук прекратились. Из вмятины в земле, где лежал камень, вырвался жуткий, пронзительный свист. Свист с такой силой взметнулся в небо, что Герлах не устоял на ногах и упал на землю. Саксен сорвался с места.

А потом свист прекратился, и снова наступила гнетущая тишина.

Герлах отбросил камень в сторону. Его трясло. Обезумевший от страха Саксен несся от него в степь.

Он бежал за своим конем и громко, на сколько позволяло пересохшее горло, выкрикивал его имя. Потом остановился и подобрал упавшее с седла знамя роты. Саксен постепенно исчезал в степи, Герлах бежал следом, волоча за собой знамя, и звал:

— Саксен! Саксен! Ради Сигмара! Бейли-Саксен!

Конь исчез. Вернулось гудение. Сквозь гудение, как ветер сквозь листву, прорывался смех.

Герлах бесконечно долго брел по степи, опираясь о древко знамени. Когда назойливое гудение снова начало резать ухо, он развернулся и закричал:

— Кто ты? Кто?

Ему вдруг показалось, что гудение набросилось на него, он вскрикнул и выстрелил из пистолета.

Тишина. Вырвавшийся из пистолета дымок превратился в облачко и поднялся в небо.

На какое-то мгновение облачко приняло форму скачущей лошади и растворилось в степном воздухе.

Наступили сумерки. Небо стало насыщенно-синим, как перед грозой, а трава, наоборот, побелела. Казалось, земля светится под нависшим над ней темным небом.

В одной лиге впереди Герлах увидел неподвижную белую точку.

На заплетающихся от усталости ногах он поспешил вперед.

Саксен стоял без движения. На боках у него выступила соль. Конь поднял голову и неотрывно смотрел на юг.

Он только раз поглядел на приближающегося хозяина и снова отвернулся на юг.

Герлах побросал знамя и пистолет и, вытянув вперед руки и нашептывая успокаивающие слова, тихо подкрадывался к своему коню. Он нарвал пучок самой зеленой, какую можно было найти, травы и протянул его Саксену.

— Бейли… Бейли… Бейли-Саксен. Успокойся. Успокойся, дружище…

Саксен подпустил к себе хозяина и даже понюхал траву, но есть ее не стал. Герлах погладил коня по шее и схватил удила.

— Бейли… Бейли-Саксен.

Герлах повел коня назад и подобрал знамя и пистолет, Саксен пятился и явно хотел повернуть на юг.

Герлах сел верхом и, оказавшись в седле, увидел то, что было вдали.

Клубы пыли. Пыль, поднятая скачущими всадниками.

Герлах стукнул Саксена пятками по бокам и возбужденно крикнул:

— Ятша!

Сначала ему показалось, что это шесть всадников несутся на северо-восток в угасающем свете дня. Но, проскакав немного, он понял, что всадников пять и один. Одного преследовали пятеро.

Герлах понял, что ему их не догнать. Они были слишком далеко и скакали слишком быстро.

Герлах остановился и воткнул знамя в землю рядом с Саксеном.

Преследуемый всадник заметил знамя и повернул к Герлаху.

Герлах зарядил пистолет, убрал его в чехол и достал саблю.

Одинокий всадник мчался во весь опор, поднимая тучи пыли. Степная лошадь. Всадник в рваных шкурах и в кожаных доспехах.

Это был Кветлай. А за ним гнались пять кулов.

Узнав Кветлая, Герлах начал звать его к себе. Шансы были неравными, но Герлах уже принял вызов. Пятеро против одного… или против двух, если Кветлай в состоянии драться. Герлах дал зарок дорого отдать свою жизнь.

Всадники приближались.

Узнав Герлаха, Кветлай завопил:

— Вебла! Вебла! Яха!

Герлах мрачно улыбнулся. Он махнул рукой, посылая Кветлая к себе за спину, и обеими руками поднял пистолет. Коленями Герлах удерживал Саксена на месте.

Кветлай проскакал мимо, выбивая из земли тучи песка и гравия. До кулов было рукой подать. Трое из них были вооружены мечами, один топором и щитом, а самый первый, в облегченном шлеме, раскручивал на скаку цеп.

Теперь целью варваров был Герлах. Кулы мчались прямо на него, а Кветлай исчез где-то за спиной.

Когда до первого варвара оставалось четыре лошадиных корпуса, Герлах выстрелил. Он попал в горло кула и выбил его из седла. Труп варвара покатился по земле, а лошадь, избавленная от всадника, проскакала мимо Герлаха.

Времени перезаряжать пистолет не было. Герлах убрал пистолет и выхватил саблю. Он послал Саксена вперед и изготовился к удару.

Ближайший всадник летел на Герлаха, широко размахивая мечом. В последний момент Герлах отбросил Саксена в сторону и на ходу нанес удар поперек луки седла кула. Окровавленная сабля выскользнула из тела варвара, кул закричал и, выронив меч, повалился на шею своей кобылы.

Сразу два варвара атаковали Герлаха, один с мечом слева, второй с топором справа. Герлах, уклонившись от ударов, проскакал между ними и столкнулся с пятым кулом. Мечи ударились друг о друга, яркие искры брызнули в темно-синее небо.

Противники развернулись и сошлись снова.

Первые двое кулов тоже развернули лошадей и дико взвыли.

Герлах сблизился с последним кулом и снова обменялся с ним ударами. Они потеряли скорость и теперь бились седло к седлу. Два первых кула были все ближе.

Герлах рассек саблей воздух, пытаясь выбить клинок из рук замыкающего кула. Он был вынужден защищать себя и Саксена, так как противник стремился поразить и того и другого.

Появился пятый всадник. Это возвращался Кветлай. На нем не было доспехов, все что у него было — седельный меч. Седельный меч слишком длинный, им неудобно орудовать на скаку и сражаться верхом. Но кулы подставили спины Кветлаю, и он с ходу разрубил хребет вооруженному топором варвару.

Варвар упал, вместе с ним кувыркнулась и его лошадь. Круглый щит кула заскользил по земле.

Герлах заблокировал саблей удар кула и с такой силой отбил клинок, что его острие вонзилось в шею лошади варвара. Лошадь пронзительно заржала, встала на дыбы и сбросила ездока. А потом унеслась прочь в сгущающиеся над степью сумерки.

Варвар начал подниматься на ноги, Герлах подъехал к нему и одним ударом отсек голову.

Единственный оставшийся в живых кул замер на месте. Он опустил вниз грязный железный меч. Герлах направился к нему, по его сабле стекала кровь. Кветлай скакал на варвара с тыла.

Кул в ужасе завопил, шарахнулся в сторону и поскакал на запад.

Герлах и Кветлай убрали клинки и шагом поехали навстречу друг другу. Герлах протянул руку для рукопожатия, но молодой Кветлай просто его обнял.

— Вебла! — воскликнул он.

Он еще много чего возбужденно кричал, но Герлах не мог понять ни слова. В роте Билидни Кветлай хуже всех говорил на рейкском.

Это обстоятельство вызвало у Герлаха улыбку. Он изголодался по человеческому общению, и вот первый, кого он встретил, оказался другом, который не владел его языком.

Герлах взял Кветлая за руки и осмотрел его рану. Длинный глубокий порез еще был влажным и розовым, но он затягивался. Билидни был прав. Всадник должен довериться Дазху и скакать, пока весь яд не выйдет из него. Кветлай оседлал свою лошадку и сам себя вылечил.

Что пришлось испытать молодому кислевиту за время этого путешествия, Герлах не знал. Он подхватил знамя и позвал Кветлая.

— Юг! — сказал Герлах. — Надо ехать на юг!

— Нэ! — решительно возразил Кветлай и указал на запад.

Герлах уже приготовился вступить в спор, но, посмотрев на юг, увидел на горизонте огни. Шесть дюжин всадников с факелами в руках. Кулы.

Герлах взглянул на Кветлая и кивнул:

— Ты прав. Едем на запад.

Бок о бок в наступающей темноте они скакали на запад. За ними — огни: подпрыгивающие яркие точки на фоне почти черной степи, они были похожи на упавшие с неба звезды. Варваров было уже больше шести дюжин, они двигались с юго-востока.

Кветлай болтал не умолкая. Он был возбужден и словоохотлив. Казалось, парня совсем не волнует, что Герлах его не понимает. Это было не важно. Герлаха же радовал просто звук человеческого голоса. Иногда он узнавал какие-то слова. Кветлай несколько раз произнес «полк».

— Полк? — переспросил Герлах.

— Шо?

— Полк? — повторил Герлах, сожалея о своем скудном кислевском. Кветлай протараторил что-то еще, и Герлах сдался.

Они скакали уже больше часа. Ночь поглотила остатки дня. На степь опустилась непроглядная тьма. Земля от черного неба отличалась только тем, что над определенной линией поблескивали звезды. И еще у них за спиной очень низко двигались мерцающие жёлтые огни.

Медленно и величественно нечто огромное поднималось прямо перед ними. Сначала Герлах решил, что это восходит луна или что осколок яркого светила упал в степь. Громадная глыба белого камня призрачно мерцала в свете звезд в одной лиге перед ними: одинокая, продолговатая гора возвышалась над плоскими степными просторами.

Герлах и Кветлай приблизились к горе. Это было похоже на чудо. Белые камни, отражая лунный и звездный свет, освещали степь. И еще гора была невероятных размеров.

— Замак Спаенья, — сказал Кветлай.

Они ехали, петляя между грудами камней и глыбами, которые время обрушило с высоких склонов плоской горы. От камней исходило влажное тепло, словно они все еще продолжали излучать накопленный за день жар. Кветлай провел Герлаха за северный склон горы. Ему явно было знакомо это место. Неудивительно. Эта громада — этот Замак Спаенья — одиноко возвышалась над бескрайней степью и наверняка была хорошо известным ориентиром для всех кислевитов.

Продолжая оживленно болтать, Кветлай отыскал в склоне горы вход в узкое ущелье, и они поскакали по теснине в холодную темноту с узкой лентой звездного неба у них над головой. Копыта стучали по уходящим вверх камням.

Подъем становился все круче, и лошади сбавили шаг. Кветлай спрыгнул на землю и знаком предложил Герлаху сделать то же самое. Остаток пути они преодолевали пешком, ведя под уздцы лошадей.

Ущелье вывело их к большой круглой впадине под открытым небом. Каждое их движение эхом отражали каменные стены. Дно впадины было заполнено черной водой, звезды и луна, как в зеркале, отражались на гладкой неподвижной поверхности. Кветлай снял со своего пони седельные мешки, скатку и флягу с водой. Степная лошадка сразу подошла к воде и начала пить, отраженная луна задрожала на черной поверхности воды.

Герлах тоже снял с Саксена свои пожитки. Едва он отпустил удила, верный конь потрусил к воде утолять жажду.

Кветлай ополоснул лицо скопившейся во впадине дождевой водой и, живо вскочив на ноги, позвал:

— Вебла!

Герлах пошел вслед за ним. Юноша явно был уверен, что их лошади будут в безопасности на берегу впадины с дождевой водой.

Кветлай взбирался наверх по гладким внутренним стенам скалы. Иногда он останавливался, чтобы помочь Герлаху с его вещами, но из уважения никогда не прикасался к знамени, которое тот волочил за собой.

Впадина осталась позади. Они вскарабкались по тропинкам на крутых склонах к вершине горы.

Герлах огляделся вокруг. Холодный ветер ерошил волосы. Внизу простиралась черная степь. На такой высоте он еще не бывал. Даже шпиль собора Талабхейма был ниже. Когда ему было лет шесть-семь, брат взял его с собой на купол собора. Когда Герлах увидел разбегающиеся далеко внизу улицы, крыши домов и крохотные фигурки людей, у него от восторга перехватило дыхание. За стенами города он видел квадраты полей и темные леса. Несмотря на то, что сейчас его окружала ночь, Герлах испытывал более сильные ощущения, чем тогда, на куполе собора. Бесконечная, бездонная пустота лежала у его ног. Высота не принижала степь, наоборот, она подчеркивала ее величие.

Огней факелов больше не было видно.

Кветлай провел Герлаха в пещеру, вход в которую смотрел в черную пустоту. Внутри было сухо и холодно. Довольный Кветлай уселся на пол пещеры и принялся рыться в своих мешках. Вскоре он запалил огонь и подкормил его специально запасенными костями животных.

Огонь разгорелся и осветил гладкие стены пещеры мерцающим светом. Герлах сбросил на пол вещевой мешок и снял самые тяжелые части доспехов. Потом он аккуратно прислонил к стене знамя роты и присел напротив Кветлая, протянув руки к небольшому костерку.

Кветлай продолжал свою непринужденную болтовню.

— Замак Спаенья? — спросил Герлах, обводя рукой вокруг.

— Яха, Вебла, яха!

Из мешков Кветлая чудесным образом появились полоски соленой сушеной рыбы, сухие лепешки, куски вяленой рыбы и четыре яйца. Яйца, чтобы они не испортились, были сварены вкрутую в уксусе. Кветлай показал Герлаху, как очистить яйцо от скорлупы, покрутив его между ладонями. Еще у них были фляги с водой, а у Кветлая — небольшая, обтянутая кожей бутылка с квасом, которую он с торжественным видом и откупорил.

Это была самая лучшая, самая сытная еда в жизни Герлаха Хейлемана.

В пещере становилось холоднее. Кветлай и Герлах улеглись на пол и передавали друг другу бутылку с квасом. Кветлай подбросил в костер последние кости и скорлупу от яиц. Он продолжал говорить, и по его интонации Герлах понял, что юноша рассказывает ему традиционную для долгих переходов историю — один из мифов его круга. Временами — видимо, это было частью непонятной для Герлаха истории — Кветлай вдруг садился и смеялся неестественным громких смехом в сторону колышущихся в пещере теней.

Закончив свою историю, Кветлай выжидающе посмотрел на Герлаха.

— Вебла гаварит, — сказал он.

— Что?

— Вебла… Вебла… ты, — кивал головой Кветлай.

Герлах понял, что теперь его очередь. Он отхлебнул глоток воды из фляги и начал свою историю:

— В старые времена жило племя людей, племя Анбероген. В этом племени появился на свет ребенок. Ребенка назвали Сигмар. В ночь, когда он родился, в небе появилась звезда с двумя хвостами…

Герлах неторопливо вел свой рассказ, Кветлай заинтересованно слушал. Герлах дошел до известной истории об Ущелье Черного Огня, когда что-то взвыло в темноте и перебило его. Кветлай не обратил на вой внимания. Герлах продолжил рассказ и снова умолк, услышав инфернальный гул и смех, которые совсем недавно нападали на него в степи.

Кветлай сел и рассмеялся своим громким фальшивым смехом в сторону пляшущих в пещере теней.

Шум стих.

Из глубины пещеры снова раздался смех, к нему примешивался тихий стук молоточков. Кветлай повернулся и рассмеялся в этом направлении. Тишина.

Герлах продолжил свою историю, но снова сбился, когда прыгающие вокруг огня тени начали что-то тихо нашептывать. Кветлай слегка потянулся к теням и смехом заставил их умолкнуть.

— Привидения… духи степи? — спросил Герлах.

Кветлай закивал, сам толком не понимая, чему кивает.

— Они нападали на меня. Пугали меня.

Свист и шипение ворвались в пещеру. Кветлай повернулся ко входу в пещеру и снова рассмеялся громко, но неестественно.

— Аха-ха-ха-ха!

— И смех прогоняет их… — выдохнул Герлах и улыбнулся.

Когда на середине истории о мантии Йоханна Хелстрёма где-то под потолком начали скрежетать железные петли, он задрал голову и вместе с Кветлаем разразился диким хохотом:

— Ха-ха-ха-ха!

Кветлай устроился поудобнее и напомнил Герлаху:

— Йоханн… Йоханн…

Герлах улыбнулся:

— И вот, как я уже говорил, Хелстрём был первым в роду Великих Теогонистов.

Кветлай заснул до того, как история Империи сигмаритов подошла к концу. Герлах посидел немного, потом взял из костра горящее ребро и прошел в глубь пещеры. Глаза его не обманывали. На белой известковой стене были нанесены рисунки.

Примитивные изображения, сделанные углем и охрой. Мужчины верхом на лошадях на охоте.

Черные дротики вонзаются в оленей и лосей. Какими бы грубыми ни были рисунки, силуэты лошадей были легкоузнаваемы. Низкорослые степные пони с коричневой шкурой и черными спутанными гривами. Угловатые фигурки всадников были нарисованы без одежды, но у каждого за спиной были орлиные крылья.

Герлах поднес потрескивающее горящее ребро ближе к стене. Внизу были нарисованы бopoвы и овцы. Большой холм, окруженный лошадями, — было похоже, что лошади насажены на колья. Звезда с двумя извивающимися огненными хвостами. Всадники в золотых доспехах.

Золото было настоящим — тонкие листы драгоценного металла, вбитые в известняк. Герлах пригляделся внимательнее и понял, что перед ним не всадники вовсе. Скачущие фигуры изображали человеко-коней. Тела летящих коней с человеческим торсом на месте шеи. Фигуры широко раскинули руки, торжествующе потрясая изогнутыми луками и черными дротиками.

Кентавры. Мужчины-кони. Кони-мужчины. Или, представил Герлах, это древние люди, жизнь которых настолько зависела от лошадей, что они стали неразделимы.

Огонь угас. Наскальные рисунки исчезли, словно умчались в темноту.

Герлах тихо вернулся к затухающему костру, где мирно спал Кветлай.

Он уже собрался сесть, как вдруг услышал низкий протяжный стон. Герлах рассмеялся на звук, но стон не стал тише. Он рассмеялся снова, громче и энергичнее, стон смолк, но перешел в торопливый шепот.

Звуки исходили от входа в пещеру.

Герлах вышел на открытую площадку и громко и грубо расхохотался в темноту. Он слышал, как фантом смеха ползет в ночи, и приготовился хохотать снова, чтобы прогнать его прочь.

Чья-то рука прикрыла ему рот.

Это был Кветлай.

Юноша указал рукой на склон горы.

Далеко внизу, между каменными уступами, двигались горящие факелы кулов.

Кветлай затушил костер и, схватив седельный меч, подошел к выходу из пещеры. Герлах надел снятые доспехи и начал заряжать пистолет, но Кветлай остановил его и похлопал ладонью по мечу. Все было понятно без слов. Если они хотят остаться в живых, им следует действовать тихо.

Герлах отложил пистолет в сторону и вышел вслед за Кветлаем под звездное небо. В одной руке он сжимал саблю, в другой — нож.

Внизу по-прежнему мерцали факелы, но к ним прибавилось множество точек, которые двигались по пересекающим плоскую гору ущельям.

Кулы не двигались в их направлении. Они могли провести весь остаток ночи, безрезультатно рыская по пещерам.

Герлах и Кветлай молча вернулись в пещеру и устроились на ночлег, не выпуская из рук клинков.

Взошли и зашли обе луны. В пещеру долетало эхо человеческих голосов и осыпающихся камней. Герлах и Кветлай ждали. Медленно ползли часы.

У подножия горы плясали огни.

Герлах внезапно очнулся от сна. Он не знал точно, сколько проспал, но небо уже начало бледнеть. Кветлай сидя спал у противоположной стороны от входа в пещеру.

Герлах уже собрался тихо окликнуть юношу, но тут заметил, что они не одни. Кул осторожно огибал каменный уступ у входа в пещеру. Герлах видел только его темный силуэт и поблескивающие глаза.

Герлах притворился мертвым и ждал. Через приоткрытые веки он наблюдал за приближающимся кулом. За спиной варвара показалась еще одна фигура. Во сне Герлах выронил саблю, но нож все еще крепко сжимал в левой руке. Кул бесшумно подкрадывался к Герлаху. Герлах не двигался. У варвара был резак с кривым клинком, он наклонился, и Герлах услышал, как он принюхивается, словно охотничий пес.

Герлах метнулся вперед, ухватил кула за волосы и вонзил ему в грудь нож. Кул взвизгнул и задергался, но Герлах крепко держал его, не вынимая нож из груди. Второй кул издал гортанный вопль и поднял лук. Тяжелая стрела со свистом рассекла воздух и разлетелась в щепы, ударившись о стену рядом с головой Герлаха. Герлах прикрывался от стрел обмякшим, тяжелым телом.

Лучник прыгнул вперед и выстрелил еще раз. Стрела была выпущена с такой силой, что пронзила убитого варвара насквозь и, пробив доспехи, вошла Герлаху в плечо на длину большого пальца. Герлах вскрикнул от боли. Лучник не успел пустить третью стрелу, Кветлай вскочил на ноги и проткнул его седельным мечом.

Тени возле пещеры пришли в движение, кулы полезли по горе на шум схватки. Кветлай подбежал к уступу возле входа в пещеру и зарубил еще одного варвара. Труп заскользил вниз по склону горы. Появился четвертый кул, и Кветлай скрестил с ним мечи.

Герлаху было не так просто освободиться от своего «щита». Мертвое тело вдавливало наконечник стрелы ему в плечо. Герлах закричал от боли и от злости и сбросил с себя труп варвара.

Стрела сломалась, и в плече Герлаха остался обломок длиной в палец. Нож Герлаха остался в груди варвара. Герлах схватил саблю, рука горела от боли. Вся грудь и левая рука были в крови кьязака.

Герлах выбежал из пещеры и сразу увидел двух кулов, сползающих ко входу в пещеру. Одним быстрым ударом он убил первого и схватился со вторым, который бросился на него, размахивая коротким мечом и горящим факелом. Пламя опалило лицо Герлаха.

Кветлай убил еще одного кьязака и теперь, придвинувшись ближе к Герлаху, дрался со следующим. Герлаху, наконец, удалось выбить факел из рук кула. Факел, разбрызгивая искры, покатился по склону горы. Тремя мастерскими ударами Герлах отбил неуклюжие выпады варвара и покончил с ним прямым четвертым.

Сражаясь плечом к плечу, Кветлай и Герлах зарубили и отогнали еще четырех варваров, которые успели добраться до входа в пещеру. Черные силуэты наползали со всех сторон.

Кветлай что-то крикнул и бросился к первому убитому им кьязаку, лучнику, который ранил Герлаха. Юноша подхватил лук и колчан и начал стрелять в ночь. В ответ неслось шипение пущенных стрел и крики подстреленных варваров.

Светало. Небо начало сереть, склоны горы отражали слабый свет. Черная как деготь степь встречалась на горизонте с холодным бледным небом.

Снизу и слева по склону кьязаки снова бросились в атаку. Герлаху и Кветлаю потребовалось немало сил и все свое мастерство, чтобы сдержать их натиск. Кьязаки отступили. «Будут стрелять из луков», — решил Герлах.

В образовавшуюся паузу Кветлай окликнул Герлаха и показал наверх. Задержавшись только для того, чтобы захватить знамя роты, они начали взбираться вверх по горе. Посланные вдогонку стрелы ударялись о камни. Кветлай временами останавливался и, прислонившись спиной к горе, посылал в ответ одну-две стрелы.

Герлах сконцентрировался на подъеме и на том, чтобы не уронить вновь честь знаменосца. Доспехи лансера не рассчитаны на лазание по горам, а длинное тяжелое знамя было серьезной помехой. Но Герлах не мог оставить святыню роты презренным варварам. Выбиваясь из сил, он карабкался вверх, то и дело опираясь о знамя. Он обливался потом. Стрелы трещали, ударяясь о камни, или с шипением пролетали над головой.

Наконец они добрались до небольшой площадки недалеко от самой высокой части Замка Спаенья. Этот плоский пятачок со всех сторон окружали крутые известняковые склоны. Чтобы добраться туда, варварам пришлось бы преодолеть открытое пространство, как это уже сделали Герлах и Кветлай.

Они сели и перевели дыхание. День понемногу вступал в свои права, серебристый свет струился на гору. Дул прохладный утренний ветер. Вид с пятачка открывался на много миль вокруг. Оглядевшись по сторонам, Герлах не заметил никаких признаков жизни, только высоко в небе парил на теплых воздушных потоках орел.

Они осторожно выглянули за край площадки. Кьязаки предприняли попытку вскарабкаться наверх, но несколько пущенных стрел и сброшенные камни заставили их отступить. Кулам ничего не оставалось, кроме как ждать. Воздух постепенно прогрелся. Летнее солнце грозило превратить каменную площадку в раскаленную наковальню. Без воды и тени, без пути к отходу долго продержаться на открытом месте невозможно. С одной стороны площадки можно было увидеть впадину с дождевой водой, возле которой они оставили своих лошадей. Кветлай и Герлах жадно поглядывали на воду.

Серебристый рассвет превратился в ослепительно-белое утро. Палящее полуденное солнце обезвоживало тела. Кветлай и Герлах настолько разомлели от жары, что одна из попыток кьязаков добраться до их площадки едва не увенчалась успехом. Герлах в последнюю секунду успел ударом древка знамени сбросить варвара с горы.

День перевалил за полдень, но жара не спадала. Герлах смотрел на проплывающие в небе редкие облака. Они ни о чем ему не говорили, были бесформенными и не вызывали даже намека на какое-то настроение. Опять появился орел, теперь он парил низко над горой. Вслед за орлом возникло облако, оно было в форме круга или кольца.

— Круг, — произнес Кветлай пересохшими губами. Он смотрел на облако.

Герлах поднялся на ноги.

— Шо, Вебла? — спросил Кветлай, приготовившись к очередной атаке варваров.

Герлах, медленно поворачиваясь, всматривался вдаль. Это должно… Это должны быть…

Дазх не посылает знаки просто так.

Далеко-далеко, на самом горизонте, на северо-востоке вспыхнула искорка.

— Кветлай! Смотри! — крикнул Герлах, и юноша вскочил на ноги.

Заметив их движение, варвары послали вверх пару стрел.

Кветлай ничего не видел, но Герлах был уверен, что не обманулся. Солнечный блик на металле. Но очень далеко и, возможно, движется в противоположную от них сторону.

Герлах схватил знамя и поднял его так высоко, как только мог. Он держал древко за самый конец и раскачивал знамя из стороны в сторону. Это была нелегкая задача, Герлах каждую минуту опускал знамя и давал отдых рукам. Всякий раз, когда он поднимал знамя, взбешенные кулы стреляли из луков и выкрикивали грязные ругательства. Несколько варваров начали карабкаться на площадку. Герлах размахивал знаменем, как спасшийся после кораблекрушения машет с необитаемого острова проплывающим мимо кораблям. Его фантазии о степи как об океане с редкими, населенными людьми островами в этот момент превратились в реальность.

Вспышка исчезла, словно ее и не было. Игра света, игра воображения.

А потом вдруг Кветлай возбужденно закричал и показал на северо-восток. Темная точка. Несколько точек. Линия точек двигалась в их сторону.

Герлах радостно рассмеялся и еще энергичнее принялся размахивать знаменем.

Точки превратились в силуэты. Силуэты всадников. Скачут галопом. Больше пятидесяти, в серебряных доспехах. Высокие крылья поднимаются за спинами.

В какой-то момент лансеров-кислевитов заметили и кьязаки. От подножия горы послышались резкие крики варваров, потом голоса стихли.

К тому времени, когда рота приблизилась к Замаку Спаенья, банда варваров оседлала своих пони и растворилась в степи.

Герлах и Кветлай спустились вниз, большую часть пути скользя по гладкому склону горы. Они собрали в пещере то, что осталось от их пожитков после нападения варваров, и спустились к впадине с водой. Саксена и лошади Кветлая нигде не было видно. Но Герлах и Кветлай не стали их искать, а первым делом бросились к воде, чтобы остудить разгоряченные тела и утолить жажду.

Потом они выбрались из ущелья на солнечный свет. Кулы либо вывели Саксена и пони от впадины в степь, либо спугнули их, но животные продолжали мирно пастись между нагромождениями булыжников у подножия горы. Они запрядали ушами, заслышав топот копыт.

Из-за отвесного склона горы появилась рота. Во главе скакал Билидни. Кислевиты остановились. Кветлай закричал и побежал им навстречу.

Герлах глубоко вздохнул, поднял знамя и пошел следом.

Никто из воинов роты не проронил ни слова. Кветлай растерялся и не мог понять, что происходит и почему Билидни с такой нескрываемой ненавистью смотрит на чужака, которого зовут Вебла.

Ротный спешился и направился к Герлаху. К нему подбежал Кветлай и начал что-то быстро тараторить на кислевском. Билидни, не обращая внимания на юношу, шагал дальше. Потом Кветлай сказал что-то такое, что заставило ротного остановиться. Билидни повернулся к юноше и отрывисто задал несколько коротких вопросов.

Ротный взмахом руки прервал объяснения Кветлая и подошел к Герлаху. Ярко светило солнце. Они стояли лицом к лицу, в воздухе летали слепни, степной ветер ерошил высокую траву. Герлах отдал Билидни знамя. Ротный принял знамя и воткнул его в землю слева от себя.

— Вебла украл знамя роты, — наконец сказал Билидни. В прорезе его шлема гневно сверкнули его черные глаза.

— Да, — отвечал Герлах.

— Вебла украл знамя роты, чтобы рота пошла за ним.

— Да, ротный.

— Пошла и нашла полк. Нашла войну.

— Да, ротный.

— Даже если ротный сказал «нэ».

— Яха, ротный.

Билидни не задавал вопросы. Он хотел убедиться в том, что все обстоит так, как он и предполагал. Он взглянул на хлопающее на ветру знамя и снова посмотрел в глаза Герлаху:

— Вебла спас Кветлая от кьязаков.

— Мы спасли друг друга, ротный.

— Кветлай скакал в степь, чтобы избавиться от яда. Он бы никогда не вернулся, если бы Вебла не помог ему против кьязаков.

Герлах пожал плечами.

— Кветлай нашел полк в Зойшенке.

— Что?

— Кветлай скакал назад, чтобы рассказать об этом ротному Билидни.

— Я… я ничего об этом не знал, ротный.

Билидни кивнул.

— Рота Йетчитч теперь скачет в Зойшенк, — коротко сказал он, потом одним движением вернул знамя Герлаху и пошел обратно к своей лошади.

Через три дня они прибыли в Зойшенк — город скотоводов. Он был больше, чем Либлия и Дашика, чем Ждевка и Чойка, вместе взятые. Зойшенк стоял на берегу широкой мелководной реки Тобол. Тобол брал начало в далеких горах области.

Избавляясь в степи от засевшего в нем яда, Кветлай по чистой случайности выехал к Зойшенку и нашел там полк Санизы. Через месяцы после Ждевки отдельные части полка кислевитов, не желая вступать в драку с рыскающими на севере бандами кьязаков, собрались не в Либлии, а в Зойшенке.

Станица кишела солдатами. Там собралось около семи сотен воинов — три роты крылатых лансеров, несколько отрядов лучников и пехотинцев с пиками и топорами плюс разношерстные соединения наёмников и партизан. Были там и уцелевшие группы копьеносцев Империи, которые бежали от Ждевки под знаменами полка кислевитов и, объединившись, образовали отдельное войсковое соединение. Полком Санизы — то есть армией, собранной в крае Саниза, — командовал Боярин Федор Куркоск, троюродный брат самой Царицы. В Зойшенк постоянно прибывали новые и новые отряды подкрепления. Из города посылались разведчики, они отыскивали в степи разбросанные части полка и созывали добровольцев из других краев. Прошел слух, что полк Усковика — армия, численно превосходящая полк Санизы, — уже на пути в Зойшенк. Когда два полка соединятся, это будет сила, которую Боярин сумеет повести на юг, может даже и до Остермарка, и сразиться с ордой курганцев. К концу лета или к началу осени они могли бы вытеснить врага из Рейка.

Наконец-то у Герлаха появился шанс принять участие в сражении, за родную землю, он ждал этого шанса с начала весны.

Но Сигмар — или, может, это был Дзах — уготовил ему другую судьбу.

К тому времени, когда рота добралась до Зойшенка, Герлах был, серьезно болен.

Неизвестно, какой гадостью смазывали наконечники своих стрел кьязаки, да и обломок стрелы оставался в плече Герлаха почти целый день. Бородин вырезал прокаленным ножом зазубрину из плеча Герлаха, но в рану уже попала грязь.

У Герлаха начался жар, а рука распухла так, что он не мог надеть на нее доспехи. Ему становилось все хуже, но он упорно нес знамя роты до самого Зойшенка. Витали и Вейжа боялись, что Герлах свалится с коня, и предлагали передать знамя Максиму.

Как только рота вошла в Зойшенк, Герлаха отнесли в одну из конюшен, которую временно превратили в барак для солдат, и уложили на набитый соломой матрас. Кожа вокруг раны Герлаха почернела, из самой раны исходил гнилостный запах. Герлах провалился в горячечный сон и несколько дней не приходил в сознание. Возле него по очереди дежурили Бородин, Вейжа, Витали и Кветлай, они поили его водой; кормили с ложки жидкой кашей, смазывали его рану целебными мазями и промывали травяными настоями.

Сны пролетали в воспаленном мозгу Герлаха, как облака над степью. Один раз ему явились отец с братом, они были в латах рыцарей Ордена Красного Щита, но никто из них не заговорил с ним. В другой раз он беспомощно лежал на земле, спутанный высокой травой, и смотрел на пылающий Талабхейм. Потом он бежал по ночной степи за белой лошадью и никак не мог ее поймать. Яркая звезда с двумя длинными горящими хвостами пересекала небосклон. Звезда летела прямо на него. В самом ее сердце светился синий глаз, окруженный клубком змей.

Герлаха охватил страх. В воспаленном мозгу вдруг мелькнула мысль о том, что они с Кветлаем не выкололи глаза убитым ими кьязакам у Замака Спаенья. Духи мертвых вырвались на свободу, они могут найти его и забрать его душу. Герлах в ужасе закричал и начал так метаться, что Вейжа и Витали вынуждены были держать его, чтобы он не причинил себе вреда.

Прошло десять дней, и болезнь начала отступать. Кошмары прекратились, Герлах очнулся на какой-то момент, и даже смог попить и съел немного супа. Потом он погрузился в тяжелый, но спокойный сон. Бородин сообщил всем, что Герлах пошел на поправку и будет жить.

Он выжил, но поправлялся очень медленно. Потребовалась еще одна неделя, прежде чем он смог ясно мыслить, и еще две, прежде чем он смог самостоятельно сесть. Он был слаб, как ребенок, кожа да кости.

Прошло больше месяца после прибытия роты в Зойшенк. Герлах уже мог на некоторое время с помощью товарищей выходить из барака, когда к нему пришли Билидни и Максим. Оба кислевита были очень серьезны, казалось, им отчего-то неловко.

— Что случилось? — спросил Герлах.

— Билидни нужно твое разрешение, Вебла, — сказал ротный.

— Разрешение на что?

— Чтобы Максим нес знамя, — сказал Билидни.

Максим с уважением чуть склонил голову.

— Почему?

— Боярин отдал приказ. Полк выступает.

— Это хорошо! Очень хорошо! Я с радостью сам…

— Нэ, Вебла. — Герлах не сразу заметил стоящего за спинами Билидни и Максима Бородина. — У тебя еще нет сил, чтобы самому пройти через барак, я уже не говорю о том, чтобы сесть в седло. Ты не можешь пойти с нами. Ты и дня не продержишься.

Герлах отчаянно затряс головой.

— Это так, Вебла, — пробормотал ротный. — Билидни очень жаль. Ты не идешь.

Герлах отвернулся, он понимал, что они правы.

— Пожалуйста, дай Билидни разрешение поручить Максиму нести знамя, — тихо сказал Билидни.

— Пусть несет, — отозвался Герлах.

Полк выступил на следующий день. Герлах с трудом добрел до входа в барак и, опершись о косяк, смотрел, как армия кислевитов покидает город. Били барабаны, гудели горны. Барабанный бой и гудение еще долго приносил южный ветер с долины.

Герлах делал все, чтобы как можно быстрее вновь обрести физическую форму. Ел все, что мог раздобыть, чтобы восстановить силы, и упражнялся, стараясь вернуть слабым конечностям подвижность и гибкость. Через три недели после ухода полка из Зойшенка он уже мог ходить и ездить верхом. Герлах понимал, что ему еще далеко до того, каким он был до ранения, и все же считал, что этого достаточно. Он собрал свои пожитки, раздобыл кое-какие припасы в дорогу и приготовился следовать за полком на юг.

Тем временем наступило жаркое и томное позднее лето. Дни стали длиннее, земля высохла. Скотоводы Зойшенка в поисках пастбищ с зеленой и сочной травой уводили свои стада на плоскогорья, торговцы-фермеры с юго-восточных земель привозили в город зерно и пшеницу. Жаркое солнце превратило Тобол в тоненький ручеек, бегущий по широкой пыльной дороге. Повсюду в выгоревшей траве стрекотали степные кузнечики.

А потом вернулся полк.

Армия Боярина углубилась на юг до самого Прейдишиня, по дороге к ней присоединились два небольших отряда всадников. У Прейдишиня кислевиты заметили войско, превосходившее их армию в три или четыре раза. Без сомнения, это было гигантское сборище банд самого Верховного Зара. Чтобы избежать уничтожения в неравной схватке, полк отступил за исток Тобола и ждал, когда прибудет полк Усковика, чтобы объединить свои силы.

Полк так и не появился. Был ли он уничтожен северянами, или что-то его задержало, кислевиты не знали. Боярин решил ждать два дня. Но в это время враг пришел в движение. Войско варваров, внушительная часть орды Верховного Зара, атаковало полк, форсировав обмелевший Тобол. Силы были неравны, но полк Боярина был готов к атаке. Бой длился около пяти часов, а поздно вечером, понеся большие потери, изрядно потрепанные кислевитами кулы отступили. Небольшая передышка позволила Боярину увести свою армию в область, до того как орда бросит на них все свои силы.

Некоторое время их преследовали, но полк был гораздо мобильнее тяжелых сил курганцев и вскоре оторвался от противника.

Федор Куркоск, посовещавшись со своими командирами, был вынужден принять тяжелое решение. Лето было на исходе, на пороге стояла холодная осень, а за ней и суровая зима. Решено было расформировать полк. Составляющие его отряды отправлялись зимовать в родные станицы. За это время они могли набрать рекрутов, пополнить свои припасы, привлечь наемников и заручиться поддержкой соседних регионов. Куркоск издал приказ — полк Санизы должен воссоединиться в Зойшенке во второй половине зимы, с наступлением первых оттепелей. Если все сложится удачно, полк вырастет в два или три раза. И, если удача их не покинет, полк Санизы будет одним из нескольких собравшихся под знаменами Боярина и его командиров.

Путь лансеров Билидни лежал через степь в Йетчитч.

— Ты идешь, Вебла, яха? — возбужденно спросил Герлаха Витали.

У Герлаха не было особого выбора. Вряд ли он смог бы самостоятельно пробиться на юг, и он не представлял, что будет делать один зимой в городе скотоводов. Кроме того, Зойшенк превратился в место, где разбивались надежды, и Герлаху это надоело.

Он поедет с ротой в Йетчитч. Пусть это и попахивает бегством.

XI. ЧАМОН ДАРЕК

— Дай зеркало, — резко сказал Карл.

— Что?

— Отражающее стекло, — сказал Карл. — Я знаю, у тебя есть. Я видел, как ты им пользовался для своих колдовских штучек.

Чегрум нахмурился, помедлил немного, а потом потянулся к своему мешку с шаманскими принадлежностями, сшитому из шкур.

— Оно не для того, чтобы в него смотреться. Только шаманы могут… — Он пожал плечами. — Может, такому, как ты, можно им пользоваться.

Костлявыми пальцами с длинными ногтями Чегрум выудил из мешка зеркало и протянул его Карлу.

Это был неправильной формы кусок посеребренного с тыльной стороны стекла на ножке из фигового дерева. Карл взял зеркало и посмотрелся.

Казалось, прошли годы, с тех пор как он в последний раз смотрелся в зеркало в гарнизоне Валтца. Теперь на него смотрел уже не тот Карл Райнер Воллен.

Пуля пистолета лансера Империи ударила его в левую надбровную дугу. Кость размозжило, и часть лица от брови до щеки превратилась в рваную рану. Рану затянуло бледно-розовой кожей с черными струпьями, после того боя прошла неделя, и опухоль уже спала.

Карл лишился левого глаза. Боль еще пульсировала в пустой глазнице и давила на череп над выбитым глазом. Чегрум прижег рану раскаленным железом и промыл глазницу травяным настоем. Он, конечно, спас Карла от заражения крови, но изуродованное лицо было уже не спасти.

Карл долго разглядывал себя в зеркале. Он был небрит, зубы нечищены. Черные волосы отросли настолько, что теперь он постоянно завязывал их в хвост. Три синие точки на правой скуле — метка зара Улдина — превратились в старый синяк.

Карл заметил, что, с тех пор как его ранило, курганцы при встрече с ним в страхе отводят глаза в сторону. Это было довольно странно, ведь варвары были привычны к жутким ранам и увечьям. Однако отвращения они не проявляли.

Посмотрев на себя в зеркало, Карл понял, что их пугало.

У него остался один глаз. Один синий глаз. Порох въелся в кожу и оставил на лице черные несмываемые полосы. Черные извивающиеся, как змеи, полосы вокруг здорового глаза.

Синий глаз, окруженный змеями. Неудивительно, что курганцы избегали встречаться с ним взглядом. Карл вернул Чегруму зеркало.

— Лучше бы ты дал мне умереть, — сказал он.

Орда Сурсы Ленка уничтожила армию Рейка под стенами Аахдена. Это была блестящая победа. Вскоре пал и сам город, и сотни горожан, так же как и пленные, взятые в бою, перешли в собственность рабовладельца Скаркитаха. Улдин со своим отрядом, как и Блейда или Херфил и еще шесть вождей, уничтожил достаточно противников, чтобы возвести свою пирамиду из черепов.

Чегрум вырезал очередной шрам победы на щеке Улдина. Четвертый на этой щеке.

А потом Улдин собрал своих воинов на пир. Все вожди в орде праздновали победу. Попировав, они разделили награбленное добро. Было выковано немало трофейных колец.

Впереди лежал Вольфенбург. Улдин надеялся заслужить пятый победный шрам еще до того, как затянется четвертый.

Левое предплечье Карла-Азитзина было до кисти унизано трофейными кольцами, и еще три кольца были на правом предплечье. Когда он немного оправился, Улдин вывел его под стены Аахдена и предложил на выбор одну из захваченных лошадей.

— Я оставлю ту, что у меня есть.

— Она никудышная, Карл-Азитзин. Старая, больная.

— Мне подходит. Ее ничем не остановишь. Я ее не променяю.

Улдин пожал плечами. Даже зар избегал смотреть Карлу в глаза.

— Ну, тогда назови ее как-нибудь.

Курганцы не были сентиментальны. Они давали чему-то имя, только когда это того заслуживало. Многие лошади никак не звались до тех пор, пока не прошли со своим хозяином хоть через одну битву.

— Ей не нужно имя, — отвечал Карл. — Она старая и всю жизнь обходилась без имени. Это просто моя лошадь.

После такого прямого отказа войны из отряда Улдина начали звать старую кобылку — Лошадь-Карла-Азитзина.

— Тебе причитается доля золота, — осведомил Карла зар.

— Мне не на что его тратить. Дай мне добрую шкуру и седло. Будь я проклят, если еще буду драться копьем без стремян. И еще — достойный меч.

Все по приказу Улдина предоставили Карлу в течение одного часа. Хорошее седло, медная упряжь, шпоры, которые Карл сразу прибил к своим тяжелым сапогам, тяжелая бурая шкура медведя с пряжкой. Пряжка в форме длинногривой скачущей лошади была отлита из скифского золота.

Улдин лично вручил Карлу меч. Отличный палаш, выкованный не из железа, а из стали, с прямой рукоятью на две руки. Карл затачивал клинок до тех пор, пока лезвие с обеих сторон не стало таким острым, что с одного удара отсекало от дерева толстый сук.

Лето было в разгаре. Когда-то это была любимая пора Карла. Погода стояла прекрасная, и ландшафт, там, где его не изуродовала несметная орда Верховного Зара, радовал глаз сочной зеленью.

Орда оставила поверженный Аахден и двинулась на Вольфенбург.

Вольфенбург — форпост на северных границах Остланда — раскинулся у подножия Срединных Гор, в окружении густых лесов. Даже в жаркую летнюю пору вершины темных гор укрывал снег. Темно-синие силуэты уходили в облака и заслоняли горизонт.

Сам Вольфенбург был древним городом-крепостью. Его возвели на холме у излучины реки. Город окружали солидные внутренние и внешние стены. Местные жители заняли оборону еще до прихода варваров. Обширные участки леса у стен города были вырублены, чтобы лишить нападающих прикрытия и для того, чтобы запастись топливом на время осады.

Первые отряды варваров с ходу атаковали южные городские ворота. Но их отбросили назад залпами из ружей, шквалом стрел и потоками кипящего масла, которое ведрами выливали из бойниц над воротами.

Вскоре прибыли основные силы северян и встали лагерем вокруг города. И снова вырубали лес, на этот раз бердышами. Этот лес шел на костры, из него сооружали передвижные щиты, которые катили перед лучниками, пока те обстреливали городские стены. Когда подтянулся обоз, в ход пошли баллисты, грубой работы требушеты и катапульты. Из баллист — гигантских самострелов — запускали стрелы в две пяди длиной с горящими наконечниками. Из требушет и катапульт запускали камни, утяжеленные тюки горящей соломы, кожаные фляги с кипящим маслом и гниющие отрубленные головы, припасенные в Аахдене специально для этой цели.

Началась настоящая осада. Скучнее рода боевых действий Карл не знал. Медленная, тягучая рутина. Осадные орудия обстреливали городские стены, в ответ стреляли ружья, пращи, луки, пушки, временами посылая обратно снаряды осаждающих. Так продолжалось сутки напролет. Каждые несколько минут раздавался скрежет и лязг металла — стреляло орудие. Барабаны били не переставая.

Отряды северян ждали своего часа. В этой изматывающей схватке кавалерии нечего было делать.

Карл поймал себя на том, что часами смотрит за лес на юго-запад. Всего пятнадцать дней пути верхом до Талабхейма, до его родного города, в который он уже никогда не вернется или вернется, только взяв штурмом его стены и придав огню его башни.

Осада продолжалась двенадцать недель. Изредка она прерывалась всплесками активности. Рыцари ордена Серебряной Горы вместе с меченосцами гарнизона Вольфенбурга совершили несколько вылазок и потрепали нервы осаждавшим. Их встречали отряды варваров. В этих стычках Карл заслужил еще два трофейных кольца, одно в счет меченосца, который едва не рассек горло его кобылке, а второе за счет рыцаря, чьи серебряные доспехи не оставили никаких сомнений в качестве заточки его палаша.

Спешившиеся солдаты из отряда Улдина принимали участие в атаках на стены Вольфенбурга. Обычно северяне штурмовали городские стены в сумерках или на рассвете. Курганцы на бегу тащили штурмовые лестницы, пехотинцев шквалом стрел прикрывали лучники. Отдельные группы варваров, укрываясь под навесами из шкур, волокли массивные тараны.

Пешие атаки не обходились без потерь. Даже если таран не загорался от стрел и метательных снарядов, он не мог оставить хоть сколько-нибудь значительную вмятину во внушительных воротах Вольфенбурга. Атакующие с лестницами десятками гибли под дождем стрел, камней и кипящей смолы либо ломали руки, ноги и спины, падая на отброшенных от стен лестницах. Левое плечо Карла задела стрела, а рука покрылась волдырями от горячего масла. Такими же ранениями мог похвастать любой курганец из отряда Улдина. У Диормака оторвало ухо. Лиру стрелой насквозь прострелили ногу. Атцу камнем размозжило челюсть. Два дня кряду он выл и кричал от боли, пока Улдин наконец не выдержал и не перерезал ему горло. Вождя это по-настоящему разозлило, он не скрывал своего недовольства тем, что Верховный Зар вынудил его придать позорной смерти одного из своих всадников. Многие варвары считали, что Сурса Ленк делает недостаточно для того, чтобы закончить осаду. В орде начались разногласия.

В свободное время, которое лишь изредка прерывалось боевыми стычками, Карл помогал Барласу и другим лучникам изготовлять луки. Это было непростое дело, ведь луки варваров состояли из трех частей. Центральную часть, для того чтобы она смогла выдержать сжатие и натяжение, выпиливали из клейкой древесины клена или шелковицы и отделывали с тыльной стороны сухожилиями животных, а снаружи роговыми пластинами. Для особых случаев Барлас использовал человеческие сухожилия. К этой центральной части крепились две дуги, отделанные костью длиннорогого скота. На каждую дугу крепился костяной наконечник, после чего лук изгибали до положения, когда он, расправившись, мог с силой послать стрелу. Затем луки оставляли сушиться на несколько суток, а если позволяло время, и на несколько месяцев.

После этого в тыльную сторону лука еще вбивали сухожилия, лук снова натягивали и оставляли сушиться.

Просушив луки, их аккуратно разогревали и уже потом натягивали тетиву. От того, насколько четко выполняется эта поэтапная работа, зависела эффективность луков.

Карл не стал мастером по изготовлению луков. Но Барлас был рад тому, что он принимает участие в этом процессе. Видимо, ему казалось, что Карл одним только прикосновением благословляет оружие. Луки были ценным оружием, их изготовление было трудоемким процессом, и именно поэтому, как объяснил Карлу Барлас, луки никогда не хоронили с павшими воинами, как, например, мечи или лошадей. Это было бы слишком расточительно.

Как только по войску распространился слух о том, что Карл благословляет оружие, к нему стали приходить варвары из соперничающих отрядов с частями луков, с наконечниками стрел и даже с точильными камнями. Карлу было неприятно это внимание к его персоне, но он никому не отказывал.

Карл научился стрелять из лука. В юности он усвоил азы стрельбы из лука, но изогнутый лук для него был открытием. Лук натягивался свободно и мягко, а освобожденная тетива не увлекала за собой лучника, как это бывало при стрельбе из луков, изготовленных из одного куска древесины.

Очень скоро Карл убедился, что из чужого оружия он стреляет гораздо точнее, чем из длинных имперских луков в отрочестве.

Барлас поделился с ним секретами лучника. Он посоветовал Карлу забыть о южной манере натягивать тетиву тремя пальцами. Курганцы цепляли тетиву большим пальцем, а тремя другими перекрывали его. На большой палец лучники специально надевали медные или вырезанные из кости кольца. Именно поэтому курганцы пускали стрелы с правой стороны лука, а не с левой, как это делали лучники Империи. Из изогнутых луков северян можно было выпустить стрелу больше чем на три сотни пядей, но точно поразить цель можно было только с расстояния в сорок пять луков. Стрелять в цель с большего расстояния, по мнению опытного Барласа, было пустой тратой стрел. Еще лучники стреляли «аркадой», они пускали стрелы вверх, и стрелы поражали цель, падая почти вертикально вниз. В отличие от токсофилов Империи, которые были пехотинцами и могли позволить себе пользоваться цельными длинными луками, курганцам нужны были луки, из которых они могли бы стрелять, сидя верхом на лошади. А для этого подходили, только изогнутые луки с легким натяжением.

Шел четвертый месяц осады. Прошел слух, что Верховный Зар недоволен ордой и намерен призвать силы Богов Тьмы и покончить с осадой.

Карл, отъехав в лесную просеку, практиковался в стрельбе «аркадой», когда к нему подъехали всадники.

Их было двадцать, все стражники Сурсы Ленка. За главного у них был гигант с торчащими из черепа рогами быка. Он приблизился к Карлу и протянул ему отполированный до перламутрового блеска человеческий череп. Карл взял череп в руки, и гигант тут же забрал его обратно. Стражники ускакали.

Карл рассмеялся. Вот уже и Верховный Зар нуждается в том, чтобы Карл благословил его орудия войны.

В ту ночь над Вольфенбургом заплясали огни Северного Сияния. А потом в летнюю ночь ворвалась настоящая буря. Свирепая, жестокая зимняя буря. Земля покрылась толстым слоем инея, раскачивающиеся деревья сковало льдом. Молнии, как молот, били и били в городскую стену. Удары были такими яростными и беспощадными, что сторожевая башня у ворот не выдержала и рухнула.

С торжествующими воплями курганцы ворвались в Вольфенбург и вырезали всех защитников города и всех мирных жителей.

Город предали огню, и на рассвете Улдин возвел свою пирамиду из черепов. Его отряд уничтожил множество воинов противника и мирных жителей, и Верховный Зар ему благоволил. Сразу после того, как Улдин окропил свою пирамиду черепов кровью пленника, ему должны были нанести шрам победителя на щеку. К вождю подошел Чегрум с кремневым ножом в руке, но Улдин отослал его прочь и вызвал Карла-Азитзина.

Карл вышел из толпы варваров и, следуя указаниям шамана, нанес на щеку вождя пятый победный шрам. В последний момент он отшвырнул кремневый нож и полоснул Улдина по щеке «настоящим убийцей» Дрого Хенса.

— Мы идем на север, — объявил Улдин.

Но все было не так просто. Осень была уже на пороге, листва на деревьях начала менять цвет. Разведчики докладывали о скоплении больших сил противника на севере, на окраинах области Кислева. Архаон желал уничтожения врага, а орда Сурсы Ленка была ближе всех к Кислеву.

Сурса Ленк призвал к себе Улдина и возвысил его до Хитвождя, передав под его командование шесть отрядов — отряд самого Улдина, отряды заров Блейды, Херфила, Крейи, Сколта и Тзагза. Уже в качестве Хитвождя Улдин должен был вести свои отряды на север и уничтожить соединение противника. Это была большая честь для Улдина. Хотя было ясно, что его отряд выбран из-за Карла-Азитзина. Блейда и Херфил были крайне недовольны и затаили обиду.

И вот уже во второй раз за год Карл с отрядом всадников скакал на север, на окраину Кислева. Легкое увядание коснулось природы. Селения, мимо которых лежал путь варваров, были либо разрушены, либо покинуты.

В прохладном воздухе кружили первые опавшие листья. На рассвете уже случались заморозки, иногда несколько дней кряду лил дождь.

Как-то после полудня, когда курганцы форсировали Линск там, где он широко разлился и обмелел, они увидели всадников, выезжающих из леса с противоположной, стороны равнины. Лиственные леса остались у них за спиной на юге. Вечнозеленые хвойные леса темной стеной поднимались стеной за спиной появившихся всадников.

Сначала курганцы решили, что наконец столкнулись с первыми частями армии кислевитов, которую их послали уничтожить. Варвары спешно приготовились к бою.

Но всадники не были кислевитами. Это были бандиты-кьязаки, судя по их внешнему виду — кулы или тахмаки. Эфгул глянул на Карла и усмехнулся. Он считал, что все кьязаки, особенно кулы, — подлые, трусливые крысы.

— Нас больше, Карл-Азитзин, — сказал он. — Вот увидишь, они побегут.

Косматый северянин ошибся; и ошибся дважды. Кьязаки не бежали, завидев отряды курганцев. И это их было больше.

— Они тебя надули, Эфгул, сех, — сказал скачущий по другую сторону от Карла Хзаер.

Бандиты повернули в сторону курганцев и скакали все быстрее. Под командованием Улдина было шесть отрядов — почти четыре сотни всадников, но кьязаки, которых сначала, казалось, было не больше сорока, скоро превратились в сотню, две, пять сотен. Они россыпью выскакивали из леса и присоединялись к несущимся по равнине всадникам.

Улдин громовым голосом отдал приказ. Хзаер и другие горнисты протрубили сигнал к бою. Шесть знаменосцев подняли знамена. Самым большим было знамя Ускела. Штандарт Улдина, дабы подчеркнуть статус Хитвождя, помимо золоченых черепов и одноглазой волчьей морды украсили огромными лосиными рогами с развешанными на них бусами из человеческих зубов. Курганцы выхватили оружие и с кровожадными криками помчались галопом на кьязаков.

Два войска столкнулись и смешались друг с другом, как два горных барана, сцепившиеся рогами. Карла закружило в водовороте дерущихся всадников. Уши закладывало от лязга, грохота и треска. Земля дрожала под ногами дерущихся насмерть противников. Трещали копья, раскалывались щиты, ломались кости. Лошади вставали на дыбы и сбрасывали всадников. Мощными ударами варвары выбивали друг друга из седел. У Карла затекла правая рука, он уже парировал тяжелым мечом шесть или семь ударов.

В воздухе летали деревянные щепы, металлическая стружка, брызги грязи, крови и пота. Столкновение затормозило движение, и противники рубились, практически стоя на месте. Каждый яростно дрался с ближайшим к нему противником. Карл знал, что уже отправил на тот свет четырех кьязаков, но схватка была такой сумбурной и интенсивной, что он, в конце концов, сбился со счета.

Первую четверть часа обе стороны бились не на жизнь, а на смерть, но потом кьязаков, которые несли большие потери, покинуло присутствие духа. В считаные минуты те из них, кто мог вырваться на открытое пространство, бежали в сторону леса. Курганцы Блейды и Херфила отделились от войска и устремились в погоню за скрывшимися в лесной чаще кьязаками. Оставшиеся на равнине отряды Улдина перегруппировались и приходили в себя. Многие выбились из сил за время этой короткой, но жестокой схватки.

И многие погибли. Отряд Улдина потерял сорок всадников. Еще дюжина была тяжело ранена. Кьязаки заплатили за поражение тремя сотнями жизней.

Курганцы орали и горланили свои победные песни. Карл вернулся в строй. Эфгул, несмотря на глубокий порез на груди, вопил и потрясал в воздухе кулаками. Меч кьязака отсек мизинец на правой руке Хзаера, но он не обращал на это внимания и, брызгая кровью с каждым движением, извлекал сумбурные триумфальные звуки из своего горна. Карл был заляпан кровью, но чужой, на нем самом не было ни единой царапины.

Прошло два часа, Блейда и Херфил вернулись после погони и присоединились к всеобщему торжеству. Они привезли с собой скальпы, оружие для перековки в трофейные кольца и еще новости. Новости были переданы Улдину не без злорадства.

В лесу отряды Блейды и Херфила встретились с всадниками из другого войска курганцев. Это были воины, присягнувшие Верховному Вождю Оккодаю Тарсусу. Они рассказали, что их Верховный Зар со своей всемогущей ордой очистил от врага северные леса и теперь направляется на юг, чтобы присоединиться к армии Архаона. Всадники Оккодая Тарсуса гнали перед собой армию кьязаков, это и объясняло отчаянную атаку бандитов. Бой с четырьмя армиями курганцев куда предпочтительнее встречи с десятью тысячами всадников Верховного Зара.

Была еще одна новость. Оккодай Тарсус уже разбил армию кислевитов, на уничтожение которой был послан Улдин. Эта битва произошла семь дней назад дальше на севере, на соленых берегах Тобола, и закончилась не уничтожением, но бегством кислевитов. Армия Господарства не выдержала напора великой орды Оккодая Тарсуса и растворилась в области.

Осень в области может в одну ночь превратиться в зиму. Уже задули холодные ветра, в воздухе запахло снегом. Даже если бы курганцы повернули назад, они вряд ли добрались бы до Остланда до первых снегопадов.

Войско Улдина направилось на север. Уже за неделю они убедились в том, что никто из кислевитов не прятался в этих краях. Не заметили они и следов орды Оккодая Тарсуса, которая направилась на юго-восток, к столице Кислева.

С первым снегом Улдин повел свои отряды в дикие края на северо-востоке от Эренграда. Они направлялись в Чамон Дарек, где и собирались переждать зиму.

Чамон Дарек — отдаленное и сакральное для всех курганцев место. Он располагался на суровых, негостеприимных плоскогорьях, туда приходили поклоняться своим божествам варвары-пилигримы, там зимовали и отдавали дань Теням Севера отряды варваров. В Чамон Дареке, как и во всех сакральных местах, барьер между миром смертных и загробным миром был очень тонок. Место золота и тьмы — вот что означало это название.

Шаман Чегрум с особым нетерпением ждал прибытия в Чамон Дарек. Он бывал во многих святых местах на востоке, но никогда в таком великом и сакральном месте на западе.

— Место тайн и чудес! — возбужденно восклицал он.

Курганцы добрались до места за три недели. Последние семь дней они пробивались через снега, сквозь бураны, разгуливающие по безжизненным северным холмам.

В день, когда они прибыли в Чамон Дарек, метель поутихла, и над укрытыми снежным одеялом холмами взошло красное зимнее солнце. Чамон Дарек скрывался в долине, которую соединяло с внешним миром узкое ущелье. Когда армия Улдина выехала на открытое пространство, многие варвары остановили своих лошадей и с восхищением смотрели на священное место.

И Карл-Азитзин был одним из них.

Это был самый большой могильный холм из всех, что ему доводилось видеть. Огромный холм, укрытый снегом. В подножии холма — большой, сложенный из камней и бревен зал два амбара и бревенчатые конюшни. Вокруг холма поднимались силуэты поменьше, возможно, камни, но они были укрыты снегом, и понять, что они означают, было невозможно.

На вершине холма, несмотря на снег и холодный ветер, пылал высокий костер. Языки пламени уходили далеко в небо. Бело-голубой костер походил на пылающий лед.

Небо над курганом расцвечивало мерцающее северное сияние.

Воины Улдина не были первыми северянами, прибывшими в Чамон Дарек. Еще два отряда, поменьше отряда Улдина, основались на зиму у сакрального места, чтобы попировать и поклониться своим богам. Первый отряд — эслинги с запада Норсленда — рослые воины в гетрах и клетчатых накидках, вооруженные топорами с длинными рукоятками. Второй отряд — долганы — воины-кочевники Восточных Степей. Долганы были сородичами курганцев, в глазах южан они и были курганами. Но Карл без особого труда заметил различия между ними. Оружие и уздечки у долганов были легче, и, в отличие от курганцев, меди и железу они предпочитали бронзу и золото. Говорили долганы на своем диалекте, не таком непонятном, как у эслингов, но с грубым акцентом.

Воины Улдина завели своих лошадей в конюшни и направились в зал. В этом огромном помещении с низким потолком зимовали все прибывшие в Чамон Дарек. Даже после прибытия около трех с половиной сотен воинов Улдина в зале было просторно. В нагретом кострами помещении пахло человеческими телами, дымом, соломой и кислым вином. Поджарые охотничьи псы сновали между лавками и набросанными на пол одеялами.

В Чамоне Дареке были и постоянные обитатели — секта жрецов, которые круглый год служили в храме и всегда были готовы принять племена северян. Жрецы-воины защищали свой храм от бандитов, пополняли запасы в амбарах и погребах и совершали все надлежащие ритуалы и церемонии. В ответ на их гостеприимство все прибывающие в храм северяне оставляли жрецам долю от награбленного в походах.

Секта была странной по составу: жрецы-воины, сильные, крепкие мужчины, а все остальные — жрицы, женщины и молоденькие девушки. Все в белых, как у Скаркитаха, одеждах и в остроконечных золотых шлемах. По силуэту шлемов Карл понял, что черепа членов секты, как и череп гиганта Хинна, были вытянуты.

Улдин и его вожди представились братству жрецов и отдали дань из золота курганцев и добычи кьязаков. Потом Улдин выпил ритуальную чашу вина с предводителями эслингов и долганов, заручившись миром на все зимние месяцы.

Как только Карл вошел в зал, он кожей почувствовал колдовство. И в тот же момент сам привлек внимание окружающих. Эслинги, которые носили воротники с шипами, дабы подчеркнуть свою связь с богом смерти Кхорном, поглядывали на него с некоторой опаской. А долганы, близко знакомые с учением Чара, смотрели на него с благоговейным трепетом.

Даже жрецов, которые ни с кем не общались и только прислуживали, впечатлила внешность Карла.

В первую ночь северяне пировали все вместе. Стены зала сотрясались от ора, песнопений и хохота. Среди пирующих не было только Чегрума. Как только отряды Улдина прибыли в Чамон Дарек, шаман поспешил в храм и больше его не видели. Улдин и другие курганцы уже посетили храм, и многие собирались еще не раз поклониться святыне.

Но Карла в храм совсем не тянуло. Он уже был сыт магией северян и не стремился приобщиться к ритуалам, частью которых уже стал сам. Да и на кусачем морозном воздухе болела поврежденная часть головы, и он предпочитал оставаться в жарком зале.

Еда была богатой и обильной. Самогон и подслащенное медом вино подавали в перевернутых, позолоченных изнутри человеческих черепах.

— Из великого кургана, — пояснил Барлас, заметив, что Карл с интересом разглядывает чашу-череп. — Эти сосуды сделали еще скифы и спрятали под землей в этом кургане.

Карл приподнял чашу. Перед ним был череп человека, который умер задолго до основания Империи сигмаритов.

За одним из столов среди пирующих Карл заметил вождя Блейду в черных, покрытых узорами доспехах. Зар пил и веселился в компании с предводителем эслянгов. Так же как воины Улдина почитали Чара, Блейда и его люди поклонялись богу с обагренными кровью руками Кхару. Кхорн эслингов был божеством того же типа. У этих двух банд северян было много общего. Рядом с вождем сидел его «трехрогий» шаман Онс Олкер. Впервые после того, как он стал членом отряда Улдина, Карл увидел шамана Блейды. И, если раньше Онс Олкер не упускал случая испепелить Карла злобным взглядом, теперь шаман старался не смотреть на него. Как и всех остальных, шамана пугала внешность Карла, он боялся встретиться с ним глазами, хотя, Карл был в этом уверен, Онс очень этого хотел.

— Здесь есть один, рядом с которым тебе лучше не расставаться с мечом, — сказал Эфгул, впиваясь зубами в баранью ногу.

— Шаман? — спросил Карл.

Эфгул рыгнул и размазал жир по своей волосатой физиономии.

— Да, Карл-Азитзин, он. Но еще опаснее его чертов хозяин.

— Блейда.

— Блейда, правильно, Карл, сех, Блейда. — Эфгул отхлебнул самогон и протянул пустой позолоченный череп прислужнице из храма в золотой маске.

— Блейда честолюбив, — сказал Хзаер.

— А кто не честолюбив? — рассмеялся Барлас.

— Он мечтает, что придет день и он станет Верховным Заром, — проворчал Фагул Однорукий. — Эфгул прав. Блейда затаил зло на нашего вожака за то, что он теперь Хитвождь. Улдин для Блейды — что бельмо в глазу.

— Блейда — никто, — заявил знаменосец Ускел. — Наш зар одной рукой отправит его в могилу, и Блейда никогда не посмеет вызвать на бой Верховного Зара.

— Улдин легко расправится с ним, но в честном бою, — тихо сказал Карл. — Но Блейда будет драться всеми способами.

Курганцы замолчали и уставились на Карла. Они смотрели на него, потом наконец вспомнили, что не стоит этого делать, и снова уткнулись в блюда с едой.

— Ты говоришь так, будто знаешь его лучше, чем нас, Карл, сех, — сказал Ускел.

— Так и есть. Наш зар… Хитвождь… хороший человек. Великий воин.

Курганцы издали победный вопль и застучали кулаками по столу.

— И честный, — продолжил Карл, и шум тут же стих. — Бленда… злой и хитрый. И его шаман. Он повязал меня кровью за то, что я его оскорбил.

— Как — оскорбил? — спросил Диормак с набитым ртом.

— Двинул по голове так, что он повалился на землю.

Курганцы расхохотались.

— Теперь он тебя не тронет Карл-Азитзин, — уверенно сказал Ускел. — Теперь, когда ты…

— Ускел, сех, хочет сказать, — вмешался Эфгул, — что Онсу Олкеру, чтобы напасть на тебя, придется посмотреть тебе в лицо. Ни один мерзавец не посмеет этого сделать.

Курганцы снова рассмеялись и застучали кулаками по столу.

— Онс Олкер посмеет, — сказал Карл. — У него есть цель. Кто из вас сомневается в том, что удача не покидает нашего прекрасного вождя потому, что в его отряде есть человек, отмеченный Чаром?

С этими словами Карл поднес руку к уцелевшему глазу и пробежал пальцами по окружающим его выжженным порохом черным «змеям». Никто из курганцев не осмелился посмотреть на него.

— И чего может достичь наш прекрасный зар, если его правой рукой будет Азитзин? Я — реальная угроза для Блейды. Без меня Улдин легко может лишиться благосклонности Верховного Зара. Пока я жив и предан Улдину… — Карл поднял свою чашу и отпил символический глоток — А я предан, и все здесь об этом знают. Пока я жив, у Блейды нет шансов занять более высокое положение, обрести власть и силу.

Курганцы закивали. Карл говорил правду, ни у кого не было причин в этом сомневаться.

— И поэтому Онс Олкер рискнет, хоть и знает, что это может стоить ему жизни. Он попытается еще до конца зимы. Попытается, потому что знает: это нужно его вождю. И он считает, что он прав, потому что повязал меня кровью.

— Мы будем рядом, Карл-Азитзин, — вдруг сказал Эфгул и приложил ладонь к сердцу.

— Да, мы будем рядом, — согласно закивали Барлас и Фагул Однорукий и тоже приложили руки к груди.

— Онс Олкер не подойдет к тебе, пока мы рядом, — объявил Ускел.

Курганцы подняли чаши-черепа, выпили, и каждый приложил ладонь к сердцу.

Позже, когда шумное пиршество немного поутихло, Лир и Сакондор подвели к Карлу одного долгана.

— Его зовут Брока, — сказал Лир. — Он очень хочет, чтобы Чар благоволил к нему, в последнее время удача отвернулась от него. Он просит Карла-Азитзина благословить его.

Долган — внушительных размеров мужчина в золотых и бронзовых доспехах отличившегося в битвах воина — встал перед Карлом на колени.

Он был очень пьян, но убежденность в его голосе пугала.

— Верни мне удачу, Карл-Азитзин. Умоляю тебя, — сказал Брока с грубым восточным акцентом. — Дай мне благословение Тзинтча.

— Кого? — переспросил Карл.

— Этим именем они называют Чара, Карл, сех, — шепнул Сакондор.

Все это было довольно необычно, Карлу было неприятно находиться в центре всеобщего внимания. Он уже хотел отказать долгану, но тут воин сделал то, что не осмелился сделать ни один северянин после битвы под Аахденом, и Карл передумал.

Брока посмотрел ему прямо в глаза.

Карл не отрываясь смотрел на долгана, а потом сказал:

— Полагаю, теперь Тзинтч будет благоволить тебе.

Слезы заволокли карие глаза Броки, он склонился и поцеловал сапог Карла, а потом поспешил прочь.

Служители храма продолжали обносить столы вином и подавали еду тем, кто еще не насытился. Жрецы-воины покинули зал, остались только служительницы храма… самые молодые и миловидные.

— Они пытаются нас соблазнить? — спросил Карл.

— Естественно, — промычал Эфгул. — Они здесь не размножаются с себе подобными. Это святое. Они поддерживают свой род, рожая от лучших воинов, из тех, что посещают Чамон Дарек.

— Вот как.

— Еще одно удовольствие и утешение, которое можно получить в этом святом месте, — хохотнул Барлас.

— Я намерен дать жизнь самому великолепному воину-жрецу! — заявил Эфгул. — Что скажете?

— Я скажу, — отвечал Диормак, — что ты дашь жизнь самому волосатому воину-жрецу в этом мире, Эфгул, сех.

Курганцы взвыли.

— Это было бы здорово, — заключил Эфгул и выпил.

— Для начала, Эфгул, сех, ты должен получить шанс, — хитро заметил Ускел. — Они выбирают лучших. Я так думаю, одного из нас они уже выбрали.

Карл понимал, что речь идет о нем.

Он извинился и встал из-за стола. Не то чтобы идея развлечься с жрицами его не привлекала, просто в пьяном состоянии все слишком упрощалось, и ему захотелось встряхнуться на свежем морозном воздухе. Карл, то и дело переступая через тела отключившихся варваров, пошел через задымленный зал к выходу. Играла музыка, некоторые варвары танцевали со служительницами храма, пока их собратья по оружию напевали и отбивали ритм, стуча кулаками по столам.

Проходя по залу, Карл обратил внимание на курганца, одного из отряда Блейды, который сидел, опершись спиной о столб, подпирающий крышу. На воине были вымазанные дегтем доспехи с выгравированными на них завитками и спиралями, такими же, как у его вождя. Карл вдруг понял, что знает этого человека.

— Сир? Сир? Это я!

— Я знаю, Карл Райнер Воллен, — сказал фон Маргур. — Я наблюдал за тобой.

Карл присел рядом с рыцарем. Фон Маргур поправился и выглядел намного лучше, чем когда Карл видел его в последний раз. Но зрение к рыцарю не вернулось, глаза его по-прежнему смотрели в пустоту. Фон Маргур улыбнулся.

— Похоже, мы оба изменили свою судьбу и переделали себя.

— Ты теперь состоишь в отряде зара Блейды, фон Маргур, сех? — спросил Карл.

— Он увидел во мне знак благословения, так же как Улдин увидел его в тебе. Предложил мне изменить свои взгляды на верность и мужество. Или изменить, или умереть. Теперь я знаю, Чар упрощает проблему выбора.

— Я рад видеть тебя, фон Маргур, сех, — сказал Карл.

— Да уж. Карл, будь добр, не употребляй при мне эти собачьи словечки… сех. Наша родина — Рейк, и мы должны говорить как граждане Рейка.

— Извини…

— Ха, ха, — усмехнулся фон Маргур. — Слышал бы ты себя, Карл. Эти грубые звуки — гортанный язык курганцев. Ты теперь говоришь на их языке, как на родном.

Карл вскочил на ноги.

— Я говорю на языке моего любимого Рейка, сир… — начал он.

Фон Маргур покачал головой и рассмеялся, глаза его закатились.

— Нет, Карл. Это я говорю на рейкском. Ты же, боюсь, отлично изъясняешься на диалекте курганцев.

Ошеломленный Карл снова сел рядом с рыцарем.

— Ты думал бежать? — спросил фон Маргур.

— Я… — Карл подался вперед, опасаясь, что их кто-нибудь услышит.

— Конечно нет. Глупый вопрос, — сказал фон Маргур. — Чар слишком глубоко забрался в тебя. Этот глаз. Это действительно — нечто.

— Как ты… — начал Карл. — Я думаю, Чар и тебя изменил, сир, — закончил он.

— О да, Карл, изменил, — вздохнул слепой рыцарь. — Еще как изменил.

Карл встал и попрощался. Ему надо было глотнуть свежего воздуха.

— Рад был с тобой повидаться, Карл, — сказал фон Маргур.

Медленно тянулись зимние месяцы. В короткие зимние дни варвары отсыпались, мерились друг с другом силой и посещали храм. Но ночам они пировали и буянили.

Чегрум почти не показывался в зале. Казалось, молодой шаман поселился в храме.

Карл проводил время в разговорах с варварами, практиковался в стрельбе из лука в ясные дни. Барлас дал ему замечательный лук, один из тех, что они собирали под Вольфенбургом. На закате Карл присоединялся к пирующим и слушал их истории. Однажды Улдин привлек внимание всего зала, описывая битву древних курганцев, конец его истории вызвал шквал аплодисментов и грохот сотен кулаков по столам. Эслинги распевали свои грустные, пронзительные саги. Долганы танцевали смертоносные танцы с мечами.

Временами, чаще уже разогревшись самогоном, Карл откликался на бессловесные приглашения жриц храма. Он не знал их имен и никогда не видел их лиц — в комнатах, куда его уводили жрицы, было темно и густо пахло сожженными семенами, такими же, какие жег Хинн в зале мертвого города кислевитов, имени которого Карл так и не узнал. Утром Карл просыпался в одиночестве, вдыхал холодный мускусный воздух, в голове у него были лишь смутные обрывки воспоминаний о проведенной со жрицей ночи.

Иногда он пировал за одним столом с долганами. Он был для них как брат… Даже больше чем брат, потому что они относились к нему с благоговением. Долганы рассказали ему о своем боге Тзинтче, о том, как он правит миром, изменяя его. Карл пытался им объяснить, насколько все это для него странно и непривычно, ведь он родился в другом мире. Казалось, никого из долганов не настораживало то, что он сын врага.

— Все меняется, — сказал ему Брока. — Все, Карл-Азитзин. Наша правда зависит от того, что с нами в этот момент происходит. Мы никогда не цепляемся за правду или какие-то там ценности, потому что это может затмить для нас образ Тзинтча. Только то, что меняется, становится больше и сильнее в этом мире. То, что не изменяется, разрушается и не может существовать вечно.

Это была подходящая философия для кочевников, которые всегда находятся в движении и не порождают ничего постоянного. Карлу нравился Брока и компания долганов, они были щедрыми и открытыми к общению. Однако он напрягся, когда заметил — это было во второй половине зимы, — что карие глаза Броки стали голубыми.

Когда Карл уходил из зала, чтобы попрактиковаться в стрельбе из лука, его всегда сопровождал кто-нибудь из отряда Улдина. Обычно это был Эфгул со своей неизменной флягой самогона, или Барлас, или Хзаер. Видимо, они всерьез решили охранять Карла.

Никакой угрозы от Онса Олкера не исходило, правда, воины отряда Улдина почти не общались с воинами Блейды. После первой ночи в зале Карл больше ни разу не разговаривал с фон Маргуром. Иногда он замечал рыцаря, тот всегда держался особняком.

Улдин укорял Карла за то, что он не посещает храм. Хитвождя это всерьез раздражало, словно из-за отказа Карла удача отвернется от его отряда. Карл пообещал пойти в храм с наступлением оттепели, когда придет время покинуть Чамон Дарек.

Год завершился. Дни стали длиннее, в небе над негаснущим синим огнем на вершине кургана сверкало и переливалось северное сияние. В заснеженных лесах вокруг Чамон Дарека выли волки.

Карл сознавал, что должен посетить храм до того, как покинет святое место курганцев. Жрицы нашептывали ему об этом, когда он спал.

Варвары не переставали пировать. Сытная еда и обильная выпивка уже не радовали, как в первые дни, и Карл заскучал по суровой жизни всадника. Лир и Хзаер, сидя за столом, спорили, сколько они еще пробудут в Чамон Дареке. Лир утверждал, что неделю. Хзаер настаивал, что две. Ускел и Эфгул сообща решили, что до наступления оттепели, когда можно будет отправиться в путь, луна еще один раз станет полной и один раз превратится в тонкий серп.

— Карл-Азитзин! — шепнул кто-то за спиной Карла. Это был Чегрум. Шаман исхудал и был болезненно-бледен. Он старался не смотреть Карлу в глаза.

— Чего тебе?

— Будет лучше, если ты сейчас пойдешь со мной, — сказал Чегрум.

— Я ем, шаман-недоумок. Подождать нельзя?

Чегрум затряс головой:

— Ты должен пойти сейчас. Так хочет Чар.

— Лучше делай, как он говорит, Карл, сех, — прорычал Улдин, который сидел в центре стола. — Мой опыт подсказывает — инстинктам шаманов надо доверять.

Карл поднялся из-за стола.

— Мне пойти с тобой, Карл, сех? — спросил Эфгул.

Карл отрицательно покачал головой и пристегнул палаш к ремню.

— Со мной все будет в порядке, Эфгул, сех. Ешь, отдыхай.

— И попробуй трахнуть хоть одну бабу, пока его нет! — проревел Фагул. — Он один имеет их всю зиму!

Под дружный хохот варваров Карл вышел вслед за шаманом из зала на морозный воздух. Он запахнул медвежью шкуру и застегнул покрепче золотую пряжку в форме лошади.

Снегопад только-только кончился, небо было чистым. Яркие звезды и мерцающее северное сияние освещали небосклон.

— Куда мы идем? — спросил Карл, дыхание белыми клубами вырывалось у него изо рта.

— В храм, — ответил Чегрум и поманил его за собой.

— Нет, — коротко бросил Карл и повернул обратно.

— Ты должен пойти! Сейчас! Так решил Чар. О, он так близко, он сказал мне, что идет благословить тебя.

— Пошел он, твой Чар! Я никуда не пойду.

— Он сделает тебя прежним, Карл Райнер Воллен, — сказал Чегрум.

Карл подхватил из железной корзины у входа в зал горящий факел и пошел за шаманом к кургану. Шаман скукожился от холода, кожа обтягивала его тощие плечи, босые ноги утопали в глубоком снегу.

Карл решил, что они идут к негаснущему огню на вершине кургана, но Чегрум вместо этого провел его к узкой тропе, вдоль которой стояли занесенные снегом фигуры. Тропа вела к основанию холма.

Точно такие же фигуры стояли вокруг всего кургана. Проходя между ними, Карл поднял повыше факел и увидел, что это были лошади. Мумии лошадей, водруженные на колья, охраняли вход в могильный холм. На их спинах лежал толстый слой снега, оскаленные зубы заледенели.

Улдин тоже устанавливал трупы лошадей вокруг захоронения Саботая.

Пройдя через «колоннаду» мумифицированных лошадей, они вышли ко входу в основании кургана. Внутри потрескивали горящие факелы.

— Чем ты тут занимался? — спросил шамана Карл, от мороза у него занемели губы и слезились глаза.

— Учился, искал, мечтал, — ответил Чегрум и, склонив голову, украшенную оленьими рожками, вошел внутрь кургана. — Я пришел в храм Чамон Дарек, чтобы учиться и обрести силу. Голоса другого мира были добры ко мне и не раз благословили меня. Я обрел силу, Карл-Азитзин. Я прошел испытание холодом и был вознагражден. Я стал одним из тех, кого выбрал Чар.

Карл шел следом за шаманом. Внутри было тепло, сухой земляной пол и стены освещали факелы. Тоннель вел в чрево кургана.

— Я рад, что ты нашел то, что искал, — сказал Карл в спину семенящего перед ним шамана. — Но почему я?

Чегрум обернулся и поманил его за собой.

— Потому что так хочет Чар. Он решил, что пора с тобой встретиться.

— Я не уверен, что хочу с ним встретиться, — сказал Карл.

— Не говори так! — Убежденность Чегрума даже испугала Карла. — Не заставляй его изменить свое решение.

Карл шел за тощей рогатой фигуркой шамана. В тоннеле было жарко и душно. Через сорок пять луков — расстояние для прицельного выстрела — туман кончился и они вошли в просторное помещение. Пол и стены, которые переходили в куполообразный потолок, были земляными.

Никогда еще Карл не видел столько золота. Золото скифов, желтое, белое, оно было повсюду. Сундуки, шкатулки, стулья, колчаны, шлемы, уздечки, доспехи всадников и латы лошадей. Все это было украшено символами скифов — всадники с копьями в руках, каменные и горные козлы, вороны и орлы, мечи и луки, и всюду, всюду лошади. Подрагивающее пламя факелов освещало древние сокровища. В этом холме хранилось богатство целого народа. Карл поразился, что алчные курганцы и норскийцы, которые посещали этот храм, не коснулись этих сокровищ.

Они видели все это золото, но не тронули его. Это говорило о том, с каким уважением, а может, и с ужасом относились варвары к этому сакральному для них месту.

Здесь была и своя стража. Воины и слуги сидели, лежали и стояли по всей сокровищнице. Их мумии, как и мумии лошадей вокруг кургана, подпирали колья. Иссохшие всадники в золотых доспехах сидели в золотых седлах. Руку одного из воинов подпирал кол, на руке сидела мумия ястреба в золотом колпаке, который скрывал пустые глазницы птицы. Высохшие слуги в коленопреклоненных позах протягивали на подпираемых кольями руках золотые подносы с подношениями, которые давно превратились в прах, и с золочеными черепами, содержимое которых испарилось задолго до наступления эпохи Сигмара. Укутанные в ветхие золотые шелка мумии наложниц покорно лежали на золотых ложах. Один мумифицированный воин поднял золотой рог и, казалось, вот-вот готов был затрубить своим лишенным губ ртом. Сморщенные, иссохшие воины, вооруженные мечами и круглыми щитами, украшенными конскими хвостами, смотрели во мрак пустыми глазницами. Стражники на пороге в другой мир.

Карл поднял факел над головой, и, озираясь по сторонам, медленно шел вперед.

Чегрум поспешил к центру сокровищницы, где на земляном возвышении был установлен золотой алтарь. Внутри алтаря мерцал яркий огонь. Синие, зеленые, белые языки пламени вырывались наружу и устремлялись к дыре в центре купола. Карл понял, что негаснущий огонь на вершине кургана происходит изнутри.

— Скорее! Поторопись, Азитзин! — звал его Чегрум. — Чар близко, он хочет, чтобы ты был здесь.

Карл подошел вслед за шаманом к алтарю. Синее пламя совсем не чувствовалось. Даже пламя от факела было теплее.

— Смотри на огонь, — сказал Чегрум. — Смотри, и ты увидишь.

— Что увижу?

— Увидишь! — убежденно сказал шаман и показал на огонь внутри золотого гроба алтаря.

И тут Карл в первый раз обратил внимание на руки шамана. Когда-то на заре своей жизни Чегрум лишился средних пальцев на обеих руках, отчего они стали похожи на птичьи лапы.

Теперь это действительно были птичьи лапы. Лапы огромной птицы. Крайние и большие пальцы превратились в тонкие подвижные птичьи пальцы. Кожа сморщилась и стала чешуйчатой, как у ястреба, ногти превратились в гладкие изогнутые когти. Превращение рук в птичьи лапы было одной из наград Чара. От кисти к локтю руки Чегрума покрывали пушистые коричневые перья.

XII. ВЕБЛА

Они едва успели добраться до станицы Йетчитч до начала распутицы. Распутица означала бездорожье, пору, когда степь укрывал такой толстый слой снега, что по ней было ни пройти, ни проехать.

Всю последнюю неделю пути — самую длинную и тяжелую в жизни Герлаха — шел снег. Океан колышущейся на ветру травы превратился в ровную, ослепительно-белую поверхность.

Теперь они ехали, по словам Бородина, по открытой степи. Эти великие равнины лежали на северо-востоке кислевской области. Высокие, бескрайние земли. Герлаха повергали в трепет необозримые, плоские пространства, на которых затерялись Дашика, Либлия и Замак Спаенья, он ни с чем не мог сравнить размеры степи.

Но открытая степь была чем-то невообразимым. Даже лансеров-кислевитов, казалось, подавляют эти просторы. Проплывающие в небе солнце и луна уменьшались в размерах на фоне простирающихся до самого горизонта равнин.

Они ехали сквозь ледяные рассветы и слепящие дни, пробивая себе дорогу в глубоком снегу.

Металлические доспехи промерзли, их нельзя было ни надеть, ни даже коснуться, не рискуя обжечь кожу. Всадники ехали, закутавшись в шкуры, меха и бешметы. Перед отъездом из Зойшенка Билидни приобрел для Герлаха два плаща, овчину, штаны и шерстяную шапку с меховой опушкой, тогда, жарким летом на берегах Тобола, все эти вещи казались ненужной обузой.

Но Билидни знал, что ждет их на Севере.

В последние дни за завесой бесконечно падающего снега показались белые холмы и темная зелень леса. Это был Блиндт — край холмов на границе с территорией Санизы, на этих высоких землях и лежала Йетчитч.

Добравшись до леса, лансеры заметно приободрились. Некоторые начали распевать охрипшими голосами песни. Вокруг поднимался заснеженный хвойный лес. Иногда они видели лосей или пугливых северных лисиц, которые, заслышав людские голоса, замирали на месте и тут же пускались наутек.

Герлах ощущал атмосферу радости, которая распространилась в роте, по мере того как они приближались к родному дому. Вейжа и Витали принялись учить его словам одной из песен, чтобы он мог петь вместе со всеми. Словесный запас у обоих был маленький, а губы занемели на морозе, и, в конце концов, все трое не выдержали и расхохотались.

Ифан первым увидел стены Йетчитч и радостно закричал. Иевни тщательно отогрел мундштук своего рога и выдул один сигнал, который эхом зазвучал по всему лесу. В станице в ответ протрубили в рог.

Йетчитч была размером с Дашику. Крытые соломой избы теснились вокруг зала. Черепичная крыша зала была укрыта толстым слоем снега, за исключением оттающего пятачка, где был дымоход. Оборонительной стены не было, но станицу окружал высокий забор из досок, который не пускал движущиеся сугробы снега. Лансеры миновали ворота в заборе и въехали в станицу.

Им навстречу из домов вышли укутанные в теплые одежды станичники. Никто не бил в кастрюли и сковороды, не было и ритуального преломления хлеба, только молчаливые и сердечные объятия. Станица встречала своих потерянных сыновей. Родители, друзья, кровные родственники, а иногда и дети бежали по снегу, чтобы обнять своих любимых.

Герлах в одиночестве сидел на своем Саксене и наблюдал за теплой встречей всадников и станичников, какое-то время никто не обращал на него внимания.

Шустрые мальчишки уводили лошадей в конюшни, станичники провожали лансеров в городской зал. Герлах спешился, к нему подошел юноша с едва пробившимися усиками и, склонив голову, поприветствовал демилансера. Вокруг Герлаха начали собираться люди, все они с удивлением разглядывали чужака, который держал в руке знамя их роты.

Юноша протянул руку, чтобы принять у Герлаха удила.

— Как его зовут? — спросил он.

— Его зовут Бейли-Саксен, — сказал Герлах на грубом кислевском. — Хорошо за ним смотри.

Юноша с серьезным видом кивнул головой и повел коня к лошадям лансеров.

Пожилая женщина, стоявшая в окружившей Герлаха толпе, посмотрела ему в глаза и спросила:

— Почему Михаил Роусса не несет знамя?

— Он мертв, — отвечал Герлах.

Женщина нахмурилась, так, словно ей дали не тот ответ, которого она ждала.

— Я знаю, что он мертв. Где он умер?

— Он пал под Ждевкой, — ответил Герлах, сожалея о своем скудном кислевском.

Женщина коротко кивнула и отвернулась от Герлаха. Станичники окружили женщину, кто-то положил руки ей на плечи.

Появился Билидни. Он потянул Герлаха за рукав и повел его в зал.

Воздух в зале, казалось, был раскален. Герлах испугался, что вот-вот потеряет сознание от жара. В зале собрались станичники, они перебрасывались шутками и смеялись с лансерами, угощали их горячей едой, помогали избавиться от тяжелых одежд.

Билидни провел Герлаха в конец зала, и они поднялись на помост над костром. На этом помосте восседал атаман станицы. Это был мужчина средних лет, с длинными густыми волосами и широкими плечами лесоруба. Атаман встал и подошел к ним в сопровождении своего есаула, который нес булаву — небольшой жезл, символизирующий власть атамана.

Атаман сдвинул брови и с интересом посмотрел на Герлаха. Билидни повернулся к собравшимся в зале и поднял руку, призывая к тишине.

— Это Герлах Хейлеман из Талабхейма! — громко сказал он на кислевском. — Рота храбро сражалась в этот темный год. Мы потеряли много товарищей. Когда Михаил Роусса пал в бою, этот смелый воин спас наше знамя, и за этот поступок ротный Билидни назначил его знаменосцем роты!

Станичники захлопали и одобрительно загудели.

Билидни еще раз призвал их к тишине.

— Теперь он один из нас. Он из круга Йетчитч. Примите его как брата. Мы зовем его Вебла!

На этот раз хлопки заглушил громкий смех. Герлах посмотрел на Билидни и, старательно выговаривая слова, сказал:

— Ты говоришь добрые слова, ротный.

— Ты заслужил добрые слова, — сказал Билидни, переходя на рейкшпиль. — Вебла заслужил награду круга… Вебла отдавать знамя роты атаману.

Герлах повернулся к атаману и передал ему знамя. Перед тем как отпустить знамя, он поцеловал древко. Атаман принял знамя и воткнул его в специальное отверстие в помосте, так, чтобы оно возвышалось над собравшимися в зале станичниками. А потом атаман едва не задушил Герлаха в своих медвежьих объятиях.

Станичники снова одобрительно загудели.

По знаку есаула принесли квас и соль для обмена тостами. Герлах отыскал глазами ближайшую скамью.

Они весело пировали, потом прервались на сон и пировали снова. В погребах Йетчитча хранились, припасенные с осени, соленое мясо, копченая свинина и другие продукты, квас и кумыс лились рекой.

Долгими ночами пирующие рассказывали друг другу истории. Лансеры во всех подробностях вспоминали то, что с ними происходило в этот год, вспоминали своих погибших товарищей, свои победы и поражения. Станичники рассказывали воинам роты о сборе урожая, о домашней скотине, заболевшей или издохшей, о рождениях, смертях и свадьбах. Играла скрипка, ей подыгрывал бубен.

Витали с гордостью представил Герлаха своей престарелой матери. Вейжа, который совсем не был похож на отца, похвастал двумя детишками. Митри познакомил Герлаха со своей симпатичной, пухленькой женой.

Кветлай, заметно нервничая, подвел Герлаха к молоденькой девушке и представил ее как свою невесту. Девушка, почти ребенок, держалась скованно и смущалась, как и ее жених. Ее звали Луша.

У Луши было три сестры, и она настаивала на том, что все они гораздо красивее ее. Старшим в семье был ее брат Сорка.

Заметив боль, мелькнувшую в глазах Герлаха при упоминании о брате, Луша сказала:

— Я уже оплакала его. Я оплакала его, когда он уехал из станицы.

Жена Митри поинтересовалась, почему Герлах не обривает голову, как все в роте.

— Узел и длинные усы идут мужчине больше, — убежденно говорила она.

— Станичники не бреются, — сказал Герлах, указывая на атамана и других мужчин в зале.

— Они не воины! — усмехнувшись, воскликнула Дарья.

Зима шла к концу. Максим во главе небольшого отряда отправился в соседние селения, чтобы набрать рекрутов, лансеры надеялись, что роты других станиц значительно усилятся к наступлению оттепелей.

Пять юношей из круга Йетчитч достигли возраста, когда их можно было принять в роту. Лансеры и станичники провели шумную, пьяную ночь, посвящая новичков в воины. В посвящение входили грубые игры и бритье голов.

Билидни лично выполнил обряд острым наконечником своего копья.

— Вебла не понимает, — сказал Герлах Витали, когда они наблюдали за тем, как юноши лишаются волос и у них остается только пучок на макушке.

— Мы бреемся перед боем, все бреемся, — сказал Витали.

— Вебла это знает. Вебла не понимает, нэ.

Витали улыбнулся, обнажив свои маленькие ровные зубы.

— Перед боем мы точить мечи и наконечники. Делаем их острыми, надежными. Потом мы брить ими головы и щеки. Если ротный видит щетина, он знает оружие плохо для боя.

Герлах удивился простой логике ответа Витали.

Дрожащие, неловкие новобранцы с бледными обритыми головами, местами в порезах, выстроились перед Билидни. Ротный всех осмотрел, а потом дал каждому прикоснуться к знамени и произнести клятву верности. Матери новобранцев плакали от гордости за своих сыновей.

Новобранцев звали — Геннеди, Бодо, Ксавер, Кубех и Велентин. Кубех был тем самым юношей, который увел Саксена в конюшни. Он был, как объяснили Герлаху, сыном Билидни. Присмотревшись, Герлах заметил в них сходство. Добавить парню несколько шрамов, десяток-другой годков и убрать передние зубы…

Билидни объяснил новичкам философию воинов роты. Каждый бой, говорил он юношам, — последний бой. В каждом бою можно лишиться жизни. Если они не будут к этому относиться именно так, их точно убьют. Воин роты дерется каждый раз, как в последний раз.

Потом Бородин вынес в зал их крылья. Крылья были украшены перьями птиц, которых сами новобранцы добыли на охоте. Вороны, зяблики, сороки, сойки, пустельги. Богатое украшение из перьев орла или ястреба надо было заслужить в бою.

Крылья необходимы воинам, чтобы поднять их в небо на встречу с Дазхом.

Веселье стихло. Все оделись в теплые шкуры и шубы и вышли на освещенную факелами и расчищенную от снега площадку за залом. Там были вырублены в промерзшей черной земле пять могил.

Жители станицы встали в круг и произнесли погребальные молитвы по пятерым юношам-новобранцам. Их матери и сестры бросили в могилы сухие полевые цветы и остриженные волосы своих любимых и громко зарыдали, оплакивая потерю. С этой поры юноши были вырваны из семьи, для всех они были мертвы. Их оплакивали, чтобы горе больше не посетило их близких. Никто не будет ждать конца года, чтобы узнать о судьбе молодых воинов. Они были мертвы и ушли вместе с ротой навстречу своей судьбе.

Как-то во второй половине зимы Герлаху приснился сон, сон был таким ярким, что он мгновенно проснулся. Он лежал в зале, под шубами, ему было жарко. Все воины роты спали в зале. В их домах больше не было для них кроватей.

Герлах заметил сидящего неподалеку Бородина. Мастер лошадей смотрел на языки пламени, пляшущие в огромном камине.

— Вебла видел сон, — сказал Герлах, присаживаясь рядом с Бородиным.

— Так бывает. Мы все видим. И еще я вижу знаки в звездном небе. Что ты видел?

— Вебла видел…

— Говори на своем языке, Вебла. Я пойму.

Герлах улыбнулся:

— Я видел битву. Огромное поле. Знамена курганцев против знамен Кислева. И я должен выйти и драться с их предводителем.

Бородин кивнул:

— Я тоже это видел, мы все видели такие сны. Дазх посылает нам знаки в круге неба.

Мастер лошадей посмотрел на Герлаха, в глазах его отражался огонь.

— Я думал, ты послан нам, чтобы спасти знамя. Знамя роты. Я думал, что Дазх и Урсан прислали тебя для этого. Но это было только начало. Встреча роты Йетчитч и Герлаха-которого-называют-Вебла.

— И что теперь?

— Если боги не оставят тебя, ты будешь драться с предводителем сил Хаоса.

— С Архаоном? Я буду драться с Архаоном? Это мое предназначение?

Бородин пожал плечами:

— Сны не обманывают, но их трудно понять. Все, что я знаю, — это то, что ты будешь драться с великой мерзостью Хаоса. Если ты победишь, область и твоя любимая Империя будут спасены. Если это чудовище одолеет тебя, весь Старый Свет потонет в крови. И я говорю — да. Я верю — ты будешь драться с Архаоном, потому что большего зла нет на этой земле.

— Я убью его? — спросил Герлах.

— Звезды об этом не говорят, сны — тоже.

— Но я его убью? — настаивал Герлах.

— Конечно. С тобой будет рота круга Йетчитч.

Земля была покрыта толстым слоем снега, но небо было ясным и синим. Шла вторая половина зимы, холода начали постепенно отступать.

Герлах вышел на станичную площадь и наблюдал за тем, как мальчишки выгоняют пони на площадку для выездки лошадей. Новобранцы держались особняком, ведь они уже не были простыми пацанами. Посвященные в воины юноши выезжали лошадей, на которых будут ехать с отрядом Билидни. Юноши скакали по кругу, они не пользовались удилами и били бубнами по голове своих пони то с одной стороны, то с другой. Бэнг-бэнг! Бэнг-бэнг!

Герлах стоял, облокотившись о высокий забор, и затачивал наконечник нового копья, которое выдал ему Билидни. Кубех пытался напугать свою лошадку, колотя в небольшой барабан. Он был отличным наездником, весь в отца.

А на следующий день была назначена свадьба Кветлая и Луши. Герлах решил побриться по такому случаю. Он прошел в зал, набрал из большого чайника, который всегда стоял на огне, горячей воды и начал тщательно брить скулы, подбородок, голову. Он сбрил все, оставил лишь пучок волос на макушке и усы.

На шумной свадьбе все были пьяны. Жених, принарядившийся в украшенный перьями белый бешмет, попросил Герлаха сказать несколько слов. Просьбу Кветлая бурно поддержали Витали и Вейжа. Демилансер еле-еле смог произнести несколько предложений. Запинаясь, с трудом подбирая слова, он рассказал о Замак Спаенья, о храбрости Кветлая, а потом попытался выразить свой восторг перед красотой новобрачной. Все собравшиеся радостно приветствовали короткую речь Герлаха.

Когда он без сил повалился на скамью, жена Митри провела ладонью по его обритой наголо голове.

— Вот так лучше, — похвалила она.

Заиграла музыка, и пирующие пустились в пляс.

Лександра, одна из сестер невесты, ухватила Герлаха за руку и затащила его в водоворот пляшущих тел. Красивей девушки Герлах не видел. Они танцевали обнявшись, и Лександра тихонько засмеялась.

— Ты — Вебла, — сказала она.

— А ты — Лександра.

— Лександра — это не смешно. Вебла — смешно.

— Что значит «вебла»? Что это значит, Лександра? Мне никто не говорит.

— Вот есть овечка.

— Овечка?

— Мама-овца. У нее ягнята. Одни — сильные и большие, другие — маленькие. Самый маленький ягненок со всеми дерется, хочет молока. Это… это беспокойный маленький ягненок, он все время вертится под ногами, все время что-то просит, о нем всегда надо заботиться. Он упрямый и беспокойный.

— И таких называют «вебла»?

— Таких и называют, — сказала Лександра и звонко рассмеялась, откинув назад голову.

Герлах закружил девушку под звуки бубнов. Этот счастливый смех навсегда останется с ним.

Прошла неделя после свадьбы Кветлая. Однажды утром воинов роты разбудил Максим, он гремел черпаком внутри медного котла для картошки.

Максим не обращал внимания на ругательства и грубые шутки товарищей.

— Первая оттепель, — объявил он.

Герлах принял знамя из рук атамана и вышел из зала на площадь. Снег на земле еще был плотным, но в воздухе уже пахло талой водой. Небо над соснами было изумрудно-синим.

Увидев Герлаха, жители станицы радостно закричали и захлопали в ладоши. За зиму Бородин потрудился над измятыми доспехами Герлаха, мастер по металлу украсил их золотом и серебром. На месте кокарды на шлеме теперь был шип, а вместо плюмажа — серебряная сеть. Кирасу до самых бедер укрывала кольчуга из тонких серебряных пластин, на плечи наброшена шкура. В специальных скобах на спине были укреплены высокие крылья из орлиных перьев. Герлаху потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к сердцевидному вырезу забрала, которое приковал к его шлему Бородин. Глядя на этот шишак, трудно было догадаться, что в основе своей это шлем демилансера Империи.

К Герлаху подбежала Лександра. Девушка подала ему ритуальную чашу с кумысом и так крепко поцеловала в губы, что собравшиеся на площади станичники радостно заулюлюкали. Герлах прижал Лександру к себе, а потом передал знамя роты стоящему рядом Кубеху.

Он с места запрыгнул на Саксена, чем вызвал еще одну волну одобрительных криков. Бейли-Саксен был в отличной форме, его снова выкрасили в белый и красный цвет, так, как это сделали мальчишки из Дашики. Хвост и грива коня, которые когда-то были подрублены и заплетены по всем правилам кавалерии, давно отросли.

Кубех вернул знамя Герлаху. Герлах высоко поднял знамя, и Иевни протрубил сигнал к походу.

Пятьдесят три воина, все они — Всадники смерти, развернули лошадей, выехали за ворота станицы и исчезли в хвойном лесу.

Все жители Йетчитч, весь круг, махали вслед ускакавшей роте.

XIII. МАЖГОРОД

Кислевиты называли это место Мажгород, но курганцы, в память о великой для них битве, которая состоялась здесь в очень далекие времена, называли его Кхарпак Акшик. В летнее время, прогуливаясь по округе, здесь можно было найти старые наконечники стрел, шишки щитов, кольца от уздечек и прочие мелкие металлические предметы, оставшиеся после того сражения. Земли Мажгорода опускались к реке Урской там, где ее можно было перейти вброд. Низкие берега широкой реки в ее излучине были покрыты галькой. По обе стороны реки лежали поросшие степным чертополохом равнины с редкими перелесками. С запада равнины укрывала гряда молодых гор, на юго-востоке виднелась череда низких каменистых холмов.

Весна только-только наступила. Землю еще укрывал толстый слой снега, он не собирался таять еще месяца полтора, но оттепель уже наступила. Лед с Урской сошел, вода поднялась до высшей годовой отметки, бурные потоки несли редкие обломки льдин.

Год еще был совсем юным, но пора сражений уже началась.

Путь в Зойшенк, даже несмотря на чутье Максима, занял на три недели больше, чем рассчитывали воины роты. Ветер, гулявший в степи всю зиму, превратил ее в снежную пустыню с белыми дюнами. Многие мили всадники вынуждены были, утопая по колено в снегу, вести за собой лошадей.

Когда рота, наконец, добралась до Зойшенка, они обнаружили, что полк Санизы уже сформировался и покинул город. Федор Куркоск, Боярин, сумел с толком использовать зимние месяцы и собрал под своим командованием силы, в четыре раза превосходящие те, что собрались на берегах Тобола прошлым летом. Он объединился с полком Усковика, который также значительно вырос за зиму. Не желая терять время, Боярин воспользовался рано наступившей оттепелью и повел свою армию на юг.

В разграбленной норскийцами области, которая лежала в сотне лиг от Кислева, силы Боярина столкнулись с армией Оккодая Тарсуса. Холодные и голодные массы воинов Верховного Зара ползли на запад. Архаон призвал их присоединиться к силам Севера в решающей битве у далеких Срединных Гор.

Орда Верховного Зара почти в два раза превосходила объединенные полки Боярина. Они встретились в Красичине, на равнине возле хвойных лесов. Какое-то время казалось, что Оккодай Тарсус вот-вот уничтожит полк, который ушел от него годом раньше.

Но потом появилась еще одна армия. С юга в тыл Оккодаю зашла имперская армия из Стирланда.

После битвы, которая длилась два дня, окруженная с двух сторон орда Тарсуса была повержена и обращена в бегство.

Две армии, торжествуя победу, объединились и повернули на запад. Это были первые силы с востока и из Кислева, которые возвращались на юг, чтобы помочь Империи в самые мрачные для нее времена.

Из Кислева, вслед за ними, вела союзные войска сама Царица.

Рота Билидни, с присоединившимися к ней в Зойшенке отрядами, нагнала армию Федора Куркоска в Мажгороде. Настроение у всех было приподнятое, воины верили в победу и рвались в бой.

Наконец-то… свершилось! Они возвращаются, чтобы нанести ответный удар и отомстить за поражение прошлого года. Сбывалось все, о чем мечтал Герлах. Но он не испытывал радостного возбуждения.

Теперь ему не давал покоя сон, который он увидел зимой. Герлах никак не мог понять значение этого сна, и это его раздражало.

— Ты будешь смотреть радостно, Вебла? — с укором спросил его ехавший рядом Витали.

— Яха, — закивал Вейжа. — Мы ехать на войну. Вебла это все время хотел. Рота, ехать на войну, говорил Вебла. Почему вы не ехать со мной на войну? Как эхо в пещере. Вот мы едем с тобой на войну, и… ничего! Вебла смотрит, как будто кто-то наделал ему в кубок.

— Я доволен, — отвечал Герлах друзьям на их языке. — Я доволен, мы едем на войну. Вебла просто…

— Что — просто? — спросил Вейжа.

— Тебя беспокоит твой сон, верно? — спросил Витали на кислевском. — Мы все видим сны.

Герлах кивнул.

— Всему свое время, — мудро заметил Вейжа и махнул кистью, словно стряхивал пыль. — Это неважно.

— Мне кажется, — сказал Герлах, — это может быть важно.

В Мажгороде разведчики, посланные к броду через реку, вернулись и сообщили о большом скоплении врага в восточном направлении. Итак, они встретятся в Мажгороде, там состоится битва.

Боярин разбил лагерь на холмах к юго-востоку от брода через Урскую. С этого места были видны вся равнина и извивающаяся река. С наступлением темноты они могли видеть огни войска курганцев на противоположном берегу реки.

— Завтра мы будем драться, — объявил Билидни, когда рота собралась в круг у костра. Он вместе с другими командирами полка был на совете у Боярина и теперь сообщал своим людям о принятом их предводителем решении. — Они попробуют перейти реку, скорее всего на рассвете. Боярин приказал атаковать их после того, как они выйдут из реки. Река глубокая, они будут уязвимы.

Воины с радостью выслушали новости. По кругу передавали бурдюки с кумысом, провозглашались тосты за победу над врагом. Билидни приказал всем побриться.

Герлах отошел от круга на каменистый склон холма. Вокруг в снежных сумерках мерцали огни костров великого полка Боярина.

В нескольких лигах, на другом берегу, река в темноте была не видна, полыхали костры варваров.

Из темноты появился Билидни.

— Я приказал бриться. Ты не побрился, — сказал он.

— Я побреюсь, ротный. Побреюсь перед сном.

— Тебя что-то беспокоит.

Герлах посмотрел на пожилого, крепкого воина:

— Ты знаешь про сны?

— Я сам вижу сны.

— Я ничего не могу понять. — Герлах указал на огни войска курганцев. — Дазх сказал мне, что я буду драться с великим чудовищем Хаоса. Он сказал, что будущее нации в моих руках.

— Яха.

— Архаон, да будет проклято его имя, — великое чудовище, так?

— Ротный Билидни может согласиться.

— И… его ведь там нет, верно? Завтра мы деремся с норскийцами. И даже если мы победим…

— Мы победим, Вебла.

— Конечно. Но даже победа в великой битве — всего лишь один шаг на моем пути. Сколько еще армий мы должны победить, прежде чем я встречусь лицом к лицу с великим чудовищем? Каким сильным я должен быть?

— Достаточно сильным.

Герлах провел ладонью по обритой голове и поправил узел волос на макушке.

— Надеюсь, я буду сильным. Только мне кажется, что я должен быть не здесь, а где-то еще, где это важно.

— Здесь это важно, Вебла. Здесь — важно. Здесь и там, и потом еще дальше. Это — путь. А путь — это…

— Круг. Я знаю. Но когда мой путь, наконец, совершит круг и приведет меня туда, где я должен быть? Я никогда не встречу Архаона. Я никогда не встречу ни одного порождения Хаоса. Наверное, мой путь — прямая линия, что бы там ни говорила философия Кислева. И на моем пути битва, которая нам предстоит.

— Ты — Вебла, — сказал Билидни, переходя на свой ломаный рейкский. — Ты изводишь себя и других. Тебя все беспокоит. Ты всегда такой. Ты поймешь, когда твой круг завершился.

Герлах улыбнулся.

— Можно, я что-то тебя спрошу, ротный? — спросил он.

Билидни кивнул.

— Когда я еще был молодым… — начал Герлах. — Я хочу сказать, в прошлом году, — сказал он, и Билидни рассмеялся. — Я верил, что один смогу изменить весь мир. Когда я выезжал из Талабхейма, у меня пар валил из ушей от самомнения. Я верил, что смогу превратить ночь в день. Собирался стать героем Империи. Мне казалось, что я могу одним ударом меча разбить все орды норскийцев.

Герлах замолчал и взглянул на звезды.

— За то время, что я пробыл с тобой, с ротой… степь изменила меня. Огромная область показала мне, насколько я мал. Какой я ничтожный. Просто одинокий маленький человечек в огромном мире. Это… это смиряет.

— Степь всех смиряет, — согласился Билидни.

— Яха. Это был запоздалый урок для такого Веблы, как я. Надо знать свое место. Не быть таким самонадеянным.

— Значит, год не прошел даром, яха? — ухмыльнулся Билидни.

Герлах рассмеялся и продолжил:

— И вот теперь Дазх говорит мне, что я не такой уж и маленький человечек. Я как раз тот самый, кем себя когда-то возомнил. Так говорит Дазх.

— Дазх показывает нам важные знаки, — кивнул Билидни.

— Это слишком неожиданно для меня. Я отказался от предназначения, потому что оно показалось мне глупостью. Стать человеком, который спасет мир. Стать тем, кто сразится с порождением Хаоса. Сыграть важную, действительно важную роль в этом мире. Дазх открыл мне мое предназначение слишком поздно, как раз когда я понял, что я один ничего не значу.

Билидни присел на камень.

— Да, этот хитрец Дазх и правда может такое подстроить, — сказал ротный, и Рерлах снова рассмеялся.

— Каждый человек — это важно, — продолжил Билидни. — Важно, как он живет, как умирает, что делает. Важно, как устроена жизнь, как человек проходит свой путь. Круг поворачивается, и мы принимаем новый день. Если Дазх говорит, что ты встретишь свое чудовище, ты встретишь. Он повернет жизнь так, что вы встретитесь.

— А он повернет?

— Твой сон не пророчество, которое должно сбыться. Так Дазх предупредил тебя о том, что может случиться.

На рассвете отряды Сурсы Ленка спустились к западному берегу реки. За ночь шаманы своими воинственными воплями и пронзительными благословениями довели воинов до бешенства. При слабом свете зарождающегося дня река казалась невероятно широкой. Урская бурлила, на черной воде мелькали проплывающие обломки льдин. Лошади пятились и отказывались идти в воду.

Громко затрубил рог. Воины с беспокойством поглядывали на широкую, кипящую реку, но ни вожди, ни Хитвожди не испытывали никаких сомнений. Это был приказ Архаона. Властелин Конца Всех Времен дал знак Сурсе Ленку идти на восток и уничтожить степные армии. Восточный фланг Архаона оказался незащищенным, и орда Ленка должна была прикрыть его.

У брода собрались выбранные Сурсой Ленком отряды заров Херфила, Сколта, Балликуса, Наррхоса — всего около девятисот всадников. За ними шла пехота — две тысячи воинов. Варвары могли разглядеть на противоположном берегу приготовившихся к битве кислевитов и сигмаритов.

Зар Азитзин вел свой отряд сквозь плотные ряды всадников на западный берег Урской. Завидев скачущего во главе отряда Азитзина, варвары покорно расступались. Его боялись все. Не заметить его было невозможно. Руки Азитзина были унизаны трофейными кольцами, на голове у него был остроконечный золотой шлем, который, по слухам, был взят из сокровищницы Чамон Дарека. Еще говорили, что шлем этот специально для Азитзина выковали жрецы этого сакрального места. Правды не знал никто, но вид его вселял ужас. У выкованного из белого золота скифов шлема была только одна прорезь для правого глаза. С левой стороны вместо прорези располагался окруженный золотым клубком глаз с синим камнем вместо зрачка.

— Сегодня мы прольем море крови, зар Азитзин, сех, — сказал Ускел, подгоняя свою полосатую кобылу, в мощной руке он держал штандарт отряда Азитзина.

— Прольем, Ускел, сех, — ответил ему зар.

Затрубил рог. Войско Ленка двинулось через Урскую. Первыми, подняв над головой щиты и топоры с длинными рукоятками, шли пехотинцы. За ними в холодную воду въехали на испуганных лошадях всадники.

Великий полк ждал их на другом берегу.

Курганцев сбивало мощным потоком реки, вслед за пехотой течение уносило окоченевших лошадей и их всадников.

Но войско Сурсы Ленка форсировало широкую реку за счет собственной массы. Первые варвары выбрались на берег и побежали на спокойно ожидающего их противника. Вслед за ними выезжали всадники. Отряд зара Херфила, отряд зара Сколта.

Полк выждал, пока большая часть северян перейдет реку. Теперь Урская отрезала им путь к отступлению.

Загудели рога, затрубили горны. Полк двинулся вперед. Стирландцы выстроили стену копий, лучники Империи с флангов обрушили на выбравшегося на берег противника шквал стрел. Справа и слева северяне падали на землю десятками.

В это же время вдоль берега с юга выехал отряд конных лучников и накрыл перебирающихся через реку курганцев волной стрел. Эффект был потрясающим. Сотни варваров гибли в бурных потоках Урской от бесчисленных стрел кислевитов. Череп вождя Херфила пробила крепкая стрела, две стрелы пронзили вождя Сколта, и он рухнул в воду со своей дико заржавшей лошади. Воины великого полка Боярина торжествующе кричали, вызывая на бой курганцев. Полк и река, объединившись, атаковали противника, орда несла чудовищные потери.

На западном берегу зар Азитзин во весь голос проклинал богов противника, он поносил и своих богов за то, что они оставили его. Даже преданные Азитзину курганцы бледнели от страха, слыша такое богохульство.

— Чар! Измени это! За что ты оставил нас? — кричал Азитзин, глядя в утреннее небо, которое было таким же синим, как его единственный глаз.

Он сорвал с головы шлем, его искусственный глаз смотрел вверх на его бога.

Видимо, Чар услышал своего любимого сына, а может, это мольбы Сурсы Ленка и его колдунов достигли цели, но вдруг стало темно. Грозовые облака, пожирая свет, поползли по небосклону. Сначала пошел снег, потом и град застучал по доспехам воинов-противников. Воздух в одно мгновение стал ледяным.

Урскую затянуло толстым слоем льда.

Пораженные курганцы, которые еще оставались на западном берегу, не знали, что делать. Вода так внезапно превратилась в лед, что многих всадников в середине реки раздавило насмерть, остальные вопили, пойманные в ледяную ловушку. Это жуткое зрелище охладило боевой пыл воинов великого полка.

— Вперед! Вперед! — взревел зар Азитзин и надел шлем на голову. — Вперед, во имя Архаона! Во имя Чара!

Хзаер затрубил в рог, со всех сторон ему отвечали горнисты других отрядов. Конная громада орды поскакала через реку. Острые осколки твердого льда, как сверкающие драгоценные камни, фонтанами взлетали из-под копыт. Вслед за всадниками хлынули толпы вооруженных копьями и топорами пехотинцев.

Отряд Азитзина первым вырвался на восточный берег Урской. Он пробивался через первую волну форсировавших реку варваров. Увидев Азитзина, копьеносцы из выстроенной стирландцами стены дрогнули. Ближе всех к отряду Азитзина оказался отряд лучников под предводительством Дмирова, сына Гаспара и брата Антала. Кислевиты гнали пеших норскийцев, но, завидев отряд Азитзина, Дмиров повернул своих всадников на конного врага.

Стрелы с шипением рассекали воздух, разрывали доспехи северян и выбивали их из седел. Варвары падали на землю вместе с ранеными лошадьми.

Курганцы выхватили свои луки. Барлас, Лир, Диормак… все курганцы, включая вождя, стреляли из луков. Варвары не стреляли залпом, они посылали и посылали свои стрелы, которые удерживали наготове в одной руке вместе с луком. Туча черных стрел накрыла отряд Дмирова.

В считанные секунды погибли дюжины кислевитов. К тому моменту, когда два отряда встретились, большая часть лучников Дмирова погибла.

Расстреляв почти все стрелы, курганцы достали мечи и столкнулись с лучниками-кислевитами. Хорошо экипированные всадники-северяне были гораздо опытнее кислевитов. Эфгул снес голову Дмирову, даже не наклонившись для удара. Сакондор зарубил знаменосца кислевитов.

Круша противника, они атаковали противника с фланга.

Азитзин не был один. Вслед за его отрядом другие вожди орды вели своих людей на кислевитов.

Едва всадники врезались в правый фланг противника, подоспела пехота курганцев.

Исход битвы, которая обещала быть короткой и победоносной для кислевитов, вдруг стал неясен.

Ход истории изменился, на радость Чару.

Всадники роты Йетчитч, которая занимала позицию на правом фланге полка, совершали очередную вылазку за стену копьеносцев Стирланда, когда река вдруг встала и начались перемены.

Билидни встал в седле и обратился к своим людям:

— Помните, это — последняя битва! Единственная в вашей жизни! Деритесь, как в последний раз, и эта битва не будет последней!

Ротный отдал отрывистый приказ, и Иевни протрубил сигнал к атаке. Рота развернулась, всадники взяли наизготовку копья и помчались вперед. К ним присоединились еще две роты. Это было великолепное зрелище. Всадники в серебряных и золотых доспехах с высокими трепещущими на ветру крыльями за спиной неслись на врага, разрывая снежную пелену украшенными конскими хвостами копьями.

Отряды кислевских партизан, добровольцев из области, только что раскидал в стороны отряд вождя Крейи, и теперь их атаковала пехота курганца. Лансеры золотой волной хлынули на врага.

Топоры с длинными рукоятками и палаши варваров проигрывали длинным копьям кислевитов. Древки копий в руках лансеров содрогались от ударов по доспехам, копья пронзали курганцев насквозь. Трещали и ломались копья. Ни один удар не пришелся мимо цели.

В первые же секунды жестокой схватки пятеро новобранцев из роты Всадников смерти получили боевое крещение и оправдали звание воина, убив своего первого врага.

Варвары попытались отступить, но теперь их окружали бегущие в панике пехотинцы. Курганцы начали убивать курганцев, сначала невольно — обезумевшие лошади всадников топтали пехоту. Люди Крейи пытались вырваться на свободное пространство и насмерть давили своих пеших собратьев. Цепляясь за жизнь, пехотинцы в отчаянии бросались с топорами на всадников.

Почти все копья роты Билидни были сломаны или оставлены в телах убитых варваров. Немногие сохранили оружие и теперь пробивали копьями дорогу к полку. Митри распростился со своим копьем, воткнув его в грудь горнисту Крейи. Всадники смерти достали свои дротики и метнули их во врага. Вейжа, который бился с врагом прямо перед Герлахом, с такой силой швырнул свой дротик, что он пробил насквозь плечевой щиток убегающего вождя. Крейа завопил, попытался удержаться в седле и сумел обернуться, как раз для того, чтобы получить между глаз второй дротик Вейжи.

Рота уничтожила всадников Крейи и пехоту варваров. Иевни протрубил в рог, и Билидни развернул круг. К ним приближался еще один отряд курганцев.

В этот момент и произошла роковая перемена.

Ускел заметил, где располагается ставка Боярина, и, завопив во всю глотку, доложил об этом зару. Азитзин взревел, как дикий зверь, и повел своих людей вперед. Череп Боярина с выжженными глазницами украсит его первую пирамиду, когда Чегрум нанесет ему на скулу первый победный шрам. А потом череп Боярина позолотят и укрепят на штандарте отряда.

И, кроме того, обезглавив предводителя врага, он заслужит милость Верховного Зара. Не останется никаких сомнений в том, кто будет новым фаворитом Сурсы Ленка. Он станет Хитвождем. Хитвождь Азитзин — вождь вождей.

Между ним и ставкой Боярина всего одна линия лансеров-кислевитов. Крылатые всадники только вышли из схватки с отрядом Крейи, у них практически не осталось ни копий, ни дротиков. Он уничтожит их, заберет их головы, переломает крылья и пустит перья по ветру.

Не ведая сомнений, на полном скаку всадники вождя Азитзина и рота круга Йетчитч сошлись друг с другом на заснеженном поле.

Герлах увидел тварь, скачущую во главе отряда варваров.

— Великий Дазх и Сигмар защитят нас… — прошептал он.

Золотой «одноглазый» шлем вызывал омерзение, но исходящий из него в том месте, где не было прорези для глаз, синий свет вселял ужас. Порождение демонов. Вырвавшаяся на волю тварь потусторонних миров. Герлах и представить не мог, из какой преисподней появился этот воин.

Но синий свет и золото показал ему во снах Дазх, и Герлах не сомневался — пришло его время.

Мир содрогнулся, словно от удара молота. Конные курганцы и Всадники смерти врезались друг в друга. Все смешалось, кругом царил хаос.

…Хаос и смерть.

Барлас расстрелял свои последние стрелы. Черное копье проломило грудную клетку Митри, и он, раскинув руки, повалился на снег. Билидни взмахнул мечом и оставил за спиной труп Диормака с пробитым шлемом. Максим получил удар топором по бедру от Эфгула и сразу встретился лицом к лицу с Сакондором. Палаш Сакондора срубил перья с крыльев Максима, меч Максима отсек Сакондору голову.

Геннеди, самый молодой из новобранцев роты, метнул последний дротик и промахнулся. В следующее мгновение юноша пронзительно вскрикнул — Лир одним ударом меча поразил и его, и его лошадь.

Фагул Однорукий сошелся с Ифаном. Их лошади кружились впритирку. Воины обменивались тяжелыми ударами. Северная мощь пробила оборону кислевита — палаш Эфгула вошел в грудь Ифана. Курганец торжествующе завопил, и в этот момент Кветлай, ослепленный слезами ярости, своей шашкой заставил его замолчать навсегда.

Вейжа и Витали, как всегда, сражались по бокам от Герлаха в самой гуще схватки. Их мечи без устали рубили северян. Они пробивались к знаменосцу варваров. Воин на злобной полосатой лошади держал в руках паскудный штандарт. Вплотную за ними дрались с курганцами Иевни и Кубех.

Ускел заметил их приближение и еще выше поднял штандарт. Хзаер и Лир бросились на защиту своего знаменосца. Хзаер ринулся к знамени кислевитов, но Витали преградил ему путь, и теперь они дрались в ближнем бою.

— Скачи! — кричал Вейжа. — Вебла, скачи!

Он отбивал удары кривого палаша Лира, из ран его кобылки струилась кровь. Герлах пытался пробиться на своем Саксене сквозь кружащих вокруг него дерущихся воинов к знаменосцу варваров. Кубех, прорвавшись вместе с Иевни мимо Герлаха, с ходу разрубил шею Ускела. Полосатая кобыла курганца дико заржала, сбросила со спины хозяина и умчалась прочь.

Иевни обернулся, копыта его лошади скользили по кровавому снегу. Он попытался ухватить штандарт курганцев, чтобы сломить боевой дух врага.

Хзаер ранил Витали и как одержимый ринулся к упавшему штандарту. Первым же ударом он выбил Иевни из седла и еще два удара обрушил на плечи и голову пытавшегося встать на ноги кислевита. Тут подоспел Эфгул, он и подхватил упавший штандарт курганцев.

Вейжа видел все это, пронзая мечом сердце Лира.

Зар Азитзин увидел хлопающее на ветру знамя и знаменосца на красно-белой лошади. В бока Лошади-Карла-Азитзина вонзились шпоры, она вздрогнула и рванулась вперед. Азитзин знал — это тот, кто ему нужен. Даже если бы у этого воина не было знамени, все равно это был он. Азитзина вело подаренное Чаром внутреннее зрение.

Герлах заметил вспышку золота и услышал, как кто-то — возможно, это был Витали, а может, Вейжа — предостерегающе выкрикнул его имя. Жуткая тварь, порождение Хаоса, которую он потерял в водовороте рубящихся воинов, появилась снова и скакала прямо на него.

Синий огонь. Только от одного вида этого существа кровь стыла в жилах. Такой же синий, как синий глаз, который он видел в горячечном сне. Никаких пророчеств. Дазх просто предупредил его о том, что его ждет.

Герлах сжимал в руке саблю, старую добрую саблю демилансера Империи. Такое оружие вряд ли могло поразить чудовище.

Внезапно всадники в сверкающих доспехах заняли позицию между знаменосцем роты и порождением Хаоса. Билидни и Бородин преградили дорогу вождю варваров. Казалось, ни тот ни другой не испытывают ни малейшего страха перед этим чудовищем.

Возможно, им следовало испугаться.

Меч зара Азитзина поразил кобылку Бородина, она шарахнулась в сторону и замертво рухнула на снег. Падение было таким тяжелым, что Бородин не смог подняться на ноги.

Шашка Билидни встретила палаш вождя. Оба воина мастерски владели искусством боя на тяжелых мечах. Каждый выжидал, когда ошибется противник.

Билидни заметил брешь в обороне врага и нанес удар. Шашка рубанула по трофейным кольцам на правой руке вождя.

Азитзин взмахнул мечом.

— Билидни! — крикнул Герлах.

Ротный качнулся в седле и медленно повалился на землю.

Герлах, не переставая выкрикивать имя ротного, послал Саксена вперед. В одной руке он держал саблю, но, чтобы скакать галопом, ему надо было править второй рукой. Не раздумывая Герлах отбросил знамя роты в снег и поскакал прямо на вождя варваров.

Азитзин смотрел на него с закрытыми глазами. Что он видел? Воина, вооруженного жалкой кавалерийской саблей, воина, который ослеплен болью потери и настолько разъярен, что не способен мыслить здраво. Убить его не составит особого труда. Эта дурацкая маленькая сабля…

Сабля демилансера.

Карл-Азитзин наблюдал за приближающимся всадником. Он оценивал его внутренним зрением, подаренным Чаром.

Он видел его, он его знал.

Герлах Хейлеман. Почему Чар, открывший ему так много, это показал ему так поздно?

Обагренный кровью палаш готов был нанести смертельный удар. Но Карл-Азитзин заколебался. Всего на секунду.

Герлах держал саблю наизготовку поперек лица, потом нанес удар по диагонали. Клинок так глубоко вошел в тело вождя, что саблю вырвало из руки Герлаха.

Герлах развернул Саксена и выхватил кинжал, на случай если порождение Хаоса предпримет попытку напасть на него.

Зар лежал на спине, утопая в собственной крови.

Синий свет угас навсегда.

Он был мертв.

Герлах остановил коня и посмотрел на распростертое на снегу тело. Изувеченное, изборожденное шрамами лицо вождя показалось ему знакомым.

Герлах думал, что такое может приводиться только в бреду, — перед ним был Карл Райнер Воллен. И все же это не был Воллен. Он смотрел на существо, которое когда-то звалось этим именем. Во что он превратился? Чем бы он стал, если бы Герлах не остановил его?

Герлах содрогнулся. Если бы он узнал своего врага, возможно, хоть на мгновение, но решимость покинула бы его и тогда…

Небо очистилось так же внезапно, как совсем недавно стало черным. На широкой равнине великий полк с новыми силами обрушился на орду Сурсы Ленка и погнал варваров за Урскую, с которой за считаные секунды сошел лед.

Герлах не обращал внимания на то, что происходит вокруг. Его не волновало, кто побеждает, а кто проигрывает. Он подобрал брошенное им знамя роты и побрел к тому месту, где лежал Билидни. Над ротным склонился на коленях израненный Бородин.

Герлах опустился на снег рядом со старым мастером лошадей. В глазах у него стояли слезы.

— Вебла не плакать. Не время горевать, — вздохнул Билидни. — Ротный Билидни умирал уже много лет.

Герлах хотел сдержать слезы, но у него ничего не получилось.

— Ты убил его, Вебла, — сказал Билидни. — Как тебе показывал Дазх.

— Это все-таки был круг, — сказал Герлах.

— Яха. Ротный Билидни тебе говорил. Но Вебла уронил знамя.

Герлах тряхнул головой и пожал плечами.

— Это неважно, — сказал он.

XIV. ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОСТРЫ

Билидни похоронили вместе с другими погибшими в открытой степи. Лошади уносили их к огню Дазха. Герлах надеялся, что, когда они завершат свой земной путь, у них появятся крылья, которые и поднимут их в небо.

Поздней весной в Чамон Дареке уцелевшие воины из отряда Азитзина, которые отбили его тело, прежде чем отступить с поля боя, прощались со своим вождем.

Они положили тело зара на сакральный холм и разложили вокруг него его оружие и доспехи. Барлас положил рядом с Азитзином целый, неповрежденный лук.

Неустрашимая Лошадь-Карла-Азитзина стояла на страже рядом. Ее круп водрузили на свежевыструганные колья. Зажгли погребальный костер. Хзаер выдул из своего рога долгую прощальную ноту, и Эфгул завопил, обращаясь к небесам:

— Азитзин!

Сошли снега. Война охватила весь мир. В области весна вступила в свои права. Над степью в потеплевшем воздухе кружили тучи мошкары. Рота остановилась в станице Олкан. Всадники смерти зализывали раны и восстанавливали силы.

Вот уже несколько дней Герлах маялся и не мог найти себе места. Его влекло куда-то, но куда, он сам не мог понять.

Как-то на закате дня Герлах стоял во дворе станицы и смотрел на краснеющее над степью небо. И вот тогда он увидел облако, которое было похоже на ягненка, сосущего молоко у матери. Герлах понял — пришло его время. Это облако прошло по кругу, и он увидел его во второй раз. Его путешествие подошло к концу.

Герлах взнуздал Саксена и приторочил к седлу свои пожитки. Вейжа и Витали понимали, что происходит, но не протестовали. Они помогли ему надеть доспехи. Герлах передал знамя роты Кубеху.

— Присматривайте за ним хорошо, — сказал он, выехал за ворота и поскакал в степь.

Сгущались сумерки. За спиной Герлаха Витали и Вейжа, которые остались стоять в воротах станицы, вдруг начали выкрикивать его имя, словно вдруг решили вернуть его обратно.

— Вебла! — кричали они. — Вебла, яха! — снова и снова неслось над степью.

Герлах ни разу не обернулся. Он скакал до тех пор, пока не наступила ночь, а зовущие его голоса не растворились в бескрайней степи.

Примечания

1

Дуплет — род камзола.

Content

Дэн Абнетт
Всадники смерти

I. ЛАНСЕРЫ

II. ЖДЕВКА

III. КУРГАНЦЫ

IV. НОРСКА

V. ЧАР

VI. ДАШИКА

VII. АЗИТЗИН

VIII. КУЛЫ

IX. ААХДЕН

X. ЗАМАК СПАЕНЬЯ

XI. ЧАМОН ДАРЕК

XII. ВЕБЛА

XIII. МАЖГОРОД

XIV. ПОГРЕБАЛЬНЫЕ КОСТРЫ

Примечания