Холли Рейс

Полночные тайны

Holly Race

A Gathering Midnight

© 2021 by Holly Race

© Т. В. Голубева, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

* * *

Посвящается 126 000, и тем, кто такими считается, и тем, кто заботится о них

Нет большего стыда для человека, чем жестокость…

Эдмунд Спенсер. Королева фей

Пролог

Много лет назад, во времена, ставшие легендой…

Кузнечный горн горел сапфирами в свете многочисленных солнц Аннуна. Металл, который не был металлом, истекал вспышками инспайров в мерцающий воздух, обретая форму. Феи склонялись над их изделием, по очереди опуская молоты на лезвие. Мерлин, старший и сильнейший, сунул обнаженные руки в огонь, чтобы вылепить из тающих кристаллов эфес.

– Уже готово? – Голос прозвучал из темноты в глубине помещения.

– Скоро, – ответила Андраста[1], поднимая голову, чтобы перевести дыхание.

Морской ветер со свистом врывался в открытые двери холла. Острый привкус соленой воды и водорослей проник в горло Андрасты. Она бросила взгляд на своего возлюбленного, ожидавшего в тени.

– Осталось всего одно, – сказал Мерлин, когда эфес и лезвие с шипением соединились. – Ты уверен, что хочешь этого?

– Уверен, – ответил тот, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

Мерлин кивнул и положил на эфес морщинистую руку. Феи последовали его примеру. Андраста была последней. Ей бы следовало радоваться, делая это для него. Богиня и смертный. До этого она любила многих мужчин и женщин в Итхре, но никогда у нее не было такого, как он. Так почему ее терзает неуверенность? Почему ее кости – вернее, некое их подобие – дрожат при виде этого дара?

– Я в долгу перед вами, – сказал он, обращаясь как бы ко всем сразу.

Мерлин, конечно, подумал, что это относится к нему, но Андраста знала, что эти слова сказаны только для нее. Его голос прозвучал так искренне, что она отбросила свои опасения как сомнения гордой женщины. Она исполнила его приказы – согнула свою волю, чтобы сделать это. Кузнечная работа была самой легкой частью.

Они работали как единое целое, распутывая истории, что соединяли их, и находя общие нити. От Мерлина, перворожденного, взяли коварство. Нить Нимуэ[2] была более изысканной: сила духа. Нить Пака была яркой: он дал желание. Двойняшка Андрасты бог Луг дал силу. Дар Андрасты был множественным, и это была власть. Были и другие дары, помельче, от мириад фей: память, предвидение, обаяние… И каждый дар истекал из фей блистающим инспайром, прежде чем погрузиться в меч. Андраста ощущала, как ее собственная сила уменьшалась, когда она вжимала свой дар в металл. «Это ничего не значит, – думала она, – потому что, когда все будет сделано, для нас всех появятся истории».

Наконец, увидев, что все в порядке, феи отступили. Андраста подошла к возлюбленному и прижалась к его лбу своим блестящим от жары лбом. Он посмотрел ей в глаза тем взглядом, который ее восхищал: он говорил ей, что знает ее так, как никогда не знал ни один смертный.

– Готово, любимый, – произнесла она.

Он поцеловал ее в щеку, а потом шагнул мимо нее, чтобы посмотреть на то, что они сделали. Остальные, вся семья Андрасты, тяжело дышали. Свет инспайров, окружавший их, стал тусклым. Все они ослабели от усилий творения. И смотрели, как он достал оружие из огня. Оно зашипело, обжигая его ладонь, но он не обратил внимания на боль. Он взмахнул рукой, и инспайры потекли по его мышцам, исцеляя сожженную кожу.

А он пристально всмотрелся в меч.

– Он безупречен, – заверила его Андраста.

Она никогда не создавала ничего столь прекрасного и столь могучего. Нити фей вплелись фиолетовым с золотом рисунком в хрустальный эфес и в лезвие. Когда он поворачивал меч, свет, падавший в открытые двери, отражался на лицах окружавших разноцветными пятнами.

– Да, – наконец-то улыбнувшись, произнес он. – И вправду хорош.

То, как он это произнес, заставило Андрасту замереть. Она потянулась было к нему, но он небрежно отклонился, шагая к выходу.

– Мы свою часть сделки выполнили, – прохрипел Мерлин. – Ты у нас в долгу.

– Мы все получим свои истории, так или нет? – спросила Нимуэ. Ее высокий голос разнесся под сводами.

– Мы проголодались! – заявил Пак, подлетая к Андрасте. – Когда нас накормят?

Но Андраста промолчала. Она следом за возлюбленным вышла на свежий воздух. Снаружи с одной стороны перед ними расстилались волнистые равнины Дивнайнта. С другой – холмы Суморсэта подступали к морю, согретому солнцем.

– Мы собирались вместе восстановить Аннун, – грустно произнесла Андраста.

На лугах внизу резвились бесенята-импы и пикси. Вдали какой-то гигант затаился в тени, стараясь поймать морских духов.

– Это всё творения дьявола, – мягко произнес он, так что его могла услышать лишь Андраста. – Я не подвергну опасности моих подданных.

– Пожалуйста, милорд, – кивнула Андраста.

Но он отвернулся от нее, высоко поднимая меч. Он взревел – Андраста никогда не слышала ничего подобного ни от одного человеческого существа. И в то мгновение она окончательно поняла, что главная любовь всего ее бессмертного существования предала ее. Сердце Андрасты разбилось, и она поклялась, что однажды, пусть через много лет, она все исправит.

1

Теперь, во времена, когда легенды забыты…

– Пригнись, Ферн! – рявкнул Олли и, не трудясь проверить, услышала ли я его, швырнул свой чакрам[3] прямо над моей головой.

Я уклонилась вовремя и почувствовала, как лезвия просвистели прямо по концам моих волос. Глухой удар сказал мне, что Олли поразил свою цель.

Я уже готова была обругать брата, когда жуткий вопль предупредил нас о появлении другого кошмара. На этот раз им оказалась женщина с ввалившимися щеками и спутанными волосами. Она напомнила мне бездомных, которые обитают у автобусных остановок в Стратфорде, рядом с моим домом. Но сейчас я не могла о них думать. Я развернула Лэм на месте, нажав лодыжками на ее бока, и ударила кошмар ятаганом в грудь. Лезвие прошло насквозь, и женщина вспыхнула, снова превращаясь в инспайра.

В наушниках моего шлема раздался голос Рейчел:

– Бедеверы, по переулку движутся еще такие же. С востока, поспешите.

Потом прозвучал голос Самсона. Он находился рядом с нами, мы едва ли не касались коленями, сидя верхом на лошадях, но я услышала его через шлем:

– Кантабрийское кольцо!

В ответ на его приказ мы должны были повернуть лошадей, выстроившись на улице в круг, лицом наружу. Мы находились неподалеку от больших музеев Кенсингтона, в пределах слышимости арий, звучавших в Альберт-холле, в нескольких кварталах от нас. Когда я только еще присоединилась к рыцарям, эти улицы были заполнены уличными музыкантами, сфинксами и редкими стаями яростных вервольфов. Теперь здесь бродили бесформенные инспайры, ожидая, когда кто-нибудь из тех, у кого еще осталось воображение, придаст им конкретный вид.

Наш патруль предположительно должен был пройти вокруг Трафальгарской площади в лабиринты Сохо, но полк гэвейнов подвергся нападению, так что Самсон вызвался закрыть оба маршрута. Многих это заставило недоуменно вскинуть брови, но я могу понять Самсона: он же командир рыцарей, а мы с Олли самый ценный актив танов[4], и если кому-то и следовало взять на свои плечи лишний груз, так это нам.

Топот ног по асфальту становится громче – наши харкеры точно определили ситуацию. Но теперь это становится все труднее. Прежде кошмары было легко засечь. Они обычно бывали великанами, или эльфами, или огромными жуками… А теперь почти каждый кошмар имеет человеческий облик. Не то чтобы их невозможно было обнаружить, но это делает работу харкеров – и нашу собственную – сложнее с каждым днем.

Слышатся крики – вой и бормотание помесей людей и монстров. Лэм тихонько ржет, и я прижимаю ладонь к ее шее, стараясь успокоить лошадку.

Потом оглядываюсь на Олли:

– На этот раз я предпочла бы услышать предупреждение заблаговременно – ты едва не снес мне голову!

Олли в насмешливом салюте поднимает свой чакрам и усмехается, но это уже не та усмешка, какой он одарял меня год назад. Я строю гримасу, Вьен и Линнея позади меня хихикают. Это привычно для нас – так мы привносим немного легкости в темную работу, которую сейчас выполняем.

Первый из кошмаров стремительно выбегает из переулка, и мы создаем обработанную формацию. Эти кошмары имеют вид людей, но ведут они себя не по-человечески. Некоторые подпрыгивают и раскачиваются на фонарных столбах, другие скачут на четвереньках.

Мы принимаемся за дело по большей части молча, стараясь не обращать внимания на то, что у нас возникает ощущение, будто мы убиваем людей, а не ночные кошмары.

– Нужна помощь! – слышу я крик Линнеи.

Ее окружили кошмары, за ее спиной стена, а ее оружие – булава – лежит далеко, ей до него не дотянуться.

– Иду! – говорю я в шлем.

Прямо из седла я взлетаю в воздух, уворачиваясь на несколько мгновений от когтей привязанных к земле кошмаров. Вызывать мою силу, Иммрал, теперь становится легче, но все равно это требует немалого сосредоточения, а мне его не достичь, находясь в центре схватки. Знакомое потрескивание в затылке появляется быстро, и я бросаю всю силу на кошмары, окружившие Линнею. Они сопротивляются. Я ощущаю, как сотни воображений поддерживают их форму, волна страха и предубеждений придает им силу. Я чувствую инспайров, что тянутся сквозь кости, и мышцы, и кожу кошмаров, и мысленно выдергиваю их, складывая, как оригами. Головы к ногам, потом к поясу. Руки кошмаров слабеют и скручиваются, суставы лопаются. Это ужасно, но действенно. Линнея отпрыгивает в сторону, хватает свою булаву и присоединяется к схватке.

Было время, когда последний удар по стае кошмаров стал бы поводом к ликованию. Но теперь, когда Самсон подстреливает последний сон – старика с растрепанными волосами и еще более растрепанной бородой, – никто не радуется. Мы этого не говорим, но чувствуем. Эти кошмары обозначают огромные перемены в умах сновидцев. Их воображение сжалось, оно не в состоянии представить ничего более страшного, чем некто, похожий на них, но все-таки другой.

– Зовите команду чистильщиков, – говорит в свой шлем Самсон.

И через несколько мгновений улицы заполняются аптекарями и венеурами. Это нечто новое. Становится все труднее не задевать сновидцев во время таких схваток, поэтому нужны аптекари. А венеуры – это попытка хотя бы немного изменить умы ближайших сновидцев, дать им дружественный посыл, оттолкнуть от узконаправленного мышления, которое в последнее время становится преобладающим. Теперь стало обычным делом увидеть какого-нибудь морригана[5], клюющего сновидца, или венеура, уводящего сновидца, чтобы удалить страх и гнев, въевшиеся в него, как оспины. Или как семена.

– Ты в порядке, старушка? – спрашивает у Лэм один из венеуров, возвращая меня к реальности.

На его плече сидит морриган с колпачком на голове и копается клювом в волосах венеура. Кого-то другого это определенно могло бы напугать – ведь морриганы питаются воображением и воспоминаниями, так что держать их подальше от собственных мозгов казалось бы наиболее разумным. Но этот венеур ничуть не тревожится.

– Эй, не называй мою малышку старухой, Брендон! – говорю я ему, стараясь сделать строгое лицо.

– Да она не против, правда, древнее существо? – откликается венеур, поглаживая морду Лэм. – О! – Он изумленно смотрит на меня. – Она меня куснула!

– Я предупреждала.

– Меня за всю жизнь не кусало ни одно животное!

– Лэм у нас особенная, – говорит Самсон, подъезжая к нам. – Думаю, ты нужен вон тому спящему, Брендон.

– Слушаюсь!

Брендон еще раз нежно поглаживает Лэм.

Лошадь настороженно поворачивает к нему уши. Я догадываюсь, что она относится к нему так же, как я: Брендон может раздражать, но в общем он просто щенок, и потому вполне сносен.

– Готова возвращаться? – спрашивает меня Самсон.

– И даже очень.

Возвращаясь в Тинтагель, мы куда тише, чем бывали когда-то. И нас преследуют не только кошмары. А еще и тишина. Аннун обычно наполнял шум. Это была настоящая какофония птичьих голосов, рева драконов, болтовни, криков и шепота миллионов спящих. Все это гудело в ушах и раздражало, а иногда просто невозможно было услышать собственные мысли. Но это было энергией. Жизнью.

Теперь мы слышим только стук копыт наших лошадей по булыжникам или горестный вой одинокого тюленя на берегу Темзы. И постоянным остается лишь тихое бормотание тысяч сновидцев: «Один голос. Один голос. Один голос».

Наш маршрут снова приводит нас к реке. Лишь несколько месяцев назад ее воды были наполнены дельфинами, а из обломков кораблей к нам взывали сирены. Теперь вода спокойна. Акул и водяных духов не видно с июля. И остальной Лондон выглядит не лучше. Улицы, по которым мы проезжаем, некогда были забиты торговцами и усталыми женщинами, делавшими покупки, да еще медведями и собаками, что сбежали от злых хозяев, заставлявших их драться. А здания менялись от простых бетонных конструкций Итхра семидесятых годов до тех, что были на их местах прежде, – бревна и штукатурка, камень и солома… Сейчас все представляет собой просто копию Итхра, если не считать того, что здания кажутся более серыми, чем в реальном мире.

– Иногда мне хочется, чтобы можно было просто взорвать все кошмары, с которыми мы встречаемся, – говорит Неризан, когда мы едем уже по Стрэнд. – Избавило бы нас от трудов. Вот было бы здорово!

– Говори за себя, – возражает Олли. – Некоторым тут нравится приносить пользу.

– Вот только Ферн не железная.

Самсон оглядывается на нас и одаряет меня редкой улыбкой. Они с Олли единственные в полку бедеверов, кто знает, как меня раздражает многое. Я должна беречь силы для по-настоящему опасных моментов, учитывая то, что я по-прежнему не могу пользоваться своим Иммралом, не зарабатывая при этом пульсирующую головную боль и кровотечение из носа. И мне неприятно, когда во мне видят нечто вроде всесильной богини всевозможных инспайров. Это лишь напоминает мне о моих недостатках.

– Нелегко это – быть Избранной? – шутит иной раз Олли.

И хотя я заставляю себя при этом улыбаться, мне бы хотелось вернуться к моему прежнему сварливому «я» и огрызнуться.

Да что ты можешь знать? У тебя лишь половина силы. А на меня все смотрят с надеждой!

И если я выгляжу унылой и раздраженной, так это потому, что я именно такова. Каждый раз, когда я вхожу в Аннун, то вспоминаю о своей слабости. Я люблю этот мир, но он умирает, и все потому, что я недостаточно сильна, чтобы спасти его.

2

Когда мы приближаемся к Тинтагелю, рееви на стенах останавливаются, чтобы приветствовать нас. Камни на этой части замка осыпаются многие месяцы, и это первый знак слабости, проявленный с тех пор, как он был построен в правление короля Артура. Теперь ремонт – ежедневное занятие, и ослабевшие камни становится все труднее укреплять.

– Нам может вскоре понадобиться твоя помощь! – кричит мне один из рееви, когда мы проезжаем мимо.

Я напряженно киваю.

– Попросите лорда Элленби, – говорит им Самсон. – Я не могу позволить себе надолго потерять одного из моих лейтенантов.

– Мы не можем позволить себе потерять никого, – слышу я голос одного из рыцарей-бедеверов, Майлоса. – Самайн[6] не наступит скорее положенного.

Он абсолютно прав. Две наши битвы с трейтре Мидраута[7] безнадежно обессилили нас, и не только рыцарей. Другие подразделения присоединились ко второй битве в прошлом году и были сурово за это наказаны – в конце концов, они ведь не были бойцами, так что оказались легкими мишенями для монстров. Мы видели, что ни один трейтре не рисковал приблизиться к Олли или ко мне, потому что мы теперь знали, как сокрушить их, нащупав их величайший страх. Но у нас по-прежнему не было достаточно людей, чтобы проводить регулярные и полные патрулирования Лондона. Нашей единственной надеждой оставался праздник Самайн, когда мы могли рекрутировать много новых танов.

Когда мы обогнули стены замка и подъехали к воротам, подъемный мост опустился, чтобы мы смогли проехать. Пес, окруженный голубым свечением инспайра, залаял при виде нас, но его мягко отогнали, когда он попытался побежать навстречу лошадям. В замке уже хватало животных, потерявших своих хозяев, – венеурам не хотелось брать под опеку еще одного. Во дворе аптекари занимались группой сновидцев, приведенных паломидами. Раньше меня потрясал их вид, но теперь это стало обычным делом – отсутствие ртов, дыры в затылках, через которые изгонялись независимые мысли… Работа Мидраута: часть его неустанных усилий подчинить всех его собственному видению будущего.

Мы отвели своих лошадей в конюшни и обтерли их, прежде чем отпустить пастись на лужайках замка.

– Только не ешь сирень! – предупредила я Лэм, на прощанье похлопывая ее по крупу. – Аптекари здорово отругали меня за это в прошлый раз. Сирень им нужда для морриганов.

Лэм повернула ко мне уши, словно говоря: «Ладно, ладно, как скажешь», и я посочувствовала ей, как никому другому.

Самсон присоединился ко мне, когда я шла от конюшен к замку. Так не терпелось очутиться в рыцарском зале, где меня ждало мое привычное кресло рядом с ревущим огнем камина. Это прекрасное бодрящее средство перед ночным патрулем.

– Ты в порядке? – спросил Самсон, переходя на мою сторону дорожки, чтобы пропустить толпу рееви.

Его рука задела мою руку, и мои щеки вспыхнули. «Боже, Ферн, – подумала я, – держи себя в руках!»

– А ты? – отозвалась я.

Он чуть заметно улыбнулся при моем отказе отвечать на вопрос.

– Я прежде терпеть не мог просыпаться и возвращаться в Итхр.

– А сейчас?

– Нет, мне все равно этого не хочется. – Он улыбнулся. – Но мне и в Аннун приходить противно.

– Да… – протянула я. – Это похоже на то, что тебе приходится наблюдать за тем, как медленно умирает кто-то любимый.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, ты их поддерживаешь, это ясно, но на самом деле тебе хочется лишь помнить, какими они были, когда были по-настоящему живыми. Я сделаю что угодно, чтобы защитить Аннун, что угодно. Но мне хочется вернуться в тот Аннун, каким он был, когда я только стала рыцарем.

– Вот именно, Ферн. Именно. Иногда… – Он немного помолчал, словно не будучи уверен, что следует в этом признаваться. – Наверное, это ужасно, что мне иногда хочется, чтобы вместо Райфа умер я. Нет-нет, – быстро добавил он, уловив мою тревогу, – нет, я не склонен к самоубийству или чему-то в этом роде. Я просто… Это как раз то, что ты сказала. Мне нравится помнить Аннун прежним, а не таким, какой он сейчас.

Поднимаясь по лестнице, мы погрузились в молчание. Самсон распахнул дверь и пропустил меня вперед. Внутри Тинтагеля все было так же шумно и суетливо, как всегда. Как в улье, все негромко гудело активностью и целенаправленностью. Справа от меня находился госпиталь, где аптекари занимались сновидцами и танами, врачуя их. Слева Майси, капитан харкеров, склонилась над Круглым столом. На первый взгляд ничего не изменилось. Но страх и тревога висели в замке устойчивым облаком.

– И к тому же, – сказала я Самсону, когда мы снова пошли рядом, – не думаю, чтобы Райфу так уж понравилась эта идея. Как и мне.

Это было самой большой дерзостью, какую только я ему говорила. И мое сердце громко застучало, испугавшись, что я сделала ложный шаг, неправильно истолковав наши чисто профессиональные отношения. Но Самсон улыбнулся.

– Все в порядке, Ферн. Я не из тех, кто отступает. Я увижу все до конца.

– Это не так утешает, как тебе может казаться, – ответила я.

Рейчел, харкер моего возраста, вскинула руку, когда мы проходили по галерее, где она работала.

– Хорошие отчеты сегодня! – крикнул ей Самсон.

Она не ответила, снова склонившись над записями. Я вопросительно посмотрела на Самсона. Совсем недавно Рейчел просияла бы даже при таком маленьком комплименте капитана рыцарей. И как минимум попыталась бы вовлечь нас в разговор: она называла нас ее полком, как будто не была харкером, а мы не были рыцарями.

– Значит… – попробовала я вернуться к разговору, но Самсон остановил меня, коснувшись моего плеча.

– Иди вперед, ладно, Ферн? – сказал он и повернул назад.

Я задержалась посреди галереи, наблюдая за тем, как он подходит к Рейчел. И мне стало стыдно. Вот почему лидер – Самсон, а не я. Я инстинктивно отметила странное поведение Рейчел, но пошла дальше, – меня это не касалось, пусть даже я полагала, что мы считаемся подругами. Но Самсон… Самсона это обеспокоило.

Вот почему ты никогда ему не понравишься.

Я развернулась на пятках и быстро зашагала к рыцарскому залу. Мне и не нужно нравиться Самсону. Я не хочу ему нравиться. Да и в любом случае у него ведь есть подруга. Он сам мне это сказал несколько месяцев назад.

В рыцарском зале я оставляю ятаган в своем шкафчике и сдвигаю кресла в некое подобие круга в одном из углов зала. Сажусь в одно из них и жду, когда вернутся из патруля другие лейтенанты. Приходит Олли вместе с Наташей, командиром гэвейнов. Следом – Амина, командир ланселотов.

– Спасибо, что помогла сегодня, – говорит Наташа, устраиваясь рядом со мной. – В Сохо трудно оказалось.

Олли занимает место по другую сторону от меня и легонько пинает меня под столом.

– Нет проблем. Просто маленькая услуга.

– Это не так, – возражает Наташа, сжимая мою руку. – Я же знаю, что это не так. Правда, спасибо тебе.

Командиры дневных патрулей присоединяются к нам, держа кружки с теплым, молочного цвета соком лотоса, готовясь к трудной смене, и разговор переходит на сравнение докладов ночных патрулей. Как обычно в случаях, когда рядом нет Самсона, чтобы поддерживать порядок, мы тут же увлекаемся другой темой. Мидраут…

– …Я действительно думаю, что нам необходимо обратиться к духам…

– …Ты видел, что он на днях сделал с той группой сновидцев? Он как будто пытался воткнуть что-то в их головы. Один из аптекарей сказал мне…

– …Моя сестра вчера забыла имя своей воображаемой подруги. Я понимаю, это может показаться глупым, но я невольно думаю, что и это как-то связано с Мидраутом…

– Можем мы сосредоточиться? – перебивает нас Самсон, становясь рядом с нами.

Когда я смотрю на него под таким углом, то замечаю, что он выглядит совсем по-другому. Это не усталость, такое описание не подходит. Это… тревога? Страх? Разочарование? Возможно, все вместе. Я могла бы спросить Олли, что он думает, но он лишь как-то странно мне улыбнулся бы и спросил, почему меня так интересуют эмоции Самсона.

Я готова уже заняться записями о сегодняшнем патруле, когда одна из рееви заглядывает в зал.

– Ферн? Тебя вызывают.

– Вот повезло! – усмехается Наташа.

Вставая, строю ей гримасу.

– Хочешь поменяться? Я в любой момент готова поменять Джин на отчет.

– Желаю повеселиться! – кивает Олли, хватая мою авторучку и бумагу.

– Мне всегда весело, – сладким тоном отвечаю я, заставляя всех вокруг стола и даже рееви фыркнуть.

Рееви ведет меня в путаницу коридоров рядом с госпиталем, к комнате, что спрятана в конце одного из них. Я неохотно стучу и вхожу, не ожидая ответа. Внутри комната тесная и темная, единственный источник света в ней – маленькое, высоко расположенное окно. Два кресла стоят лицом друг к другу. Одно из них занято одной из самых моих нелюбимых особ в мире. Список, вообще-то, длинный, но она в самом начале.

У Джин тонкое лицо и тонкие губы, и на первый взгляд она совсем не похожа на аптекаря. Она сидит выпрямившись, хотя кресло располагает к расслабленности.

– Снова заблудилась? – спрашивает Джин. – Я думала, твой Иммрал должен приводить тебя туда, куда нужно.

– Не-а. Я все еще обычный человек.

– Ладно, садись.

Мы с Джин смотрим друг на друга с едва скрытой ненавистью, когда я падаю в кресло и поджимаю под себя ноги, прямо в ботинках, просто чтобы позлить ее. Эти сеансы проходят еженедельно, или почти еженедельно, и я прилагаю все свои силы, чтобы избежать их. Но это обязательная терапия для рыцарей и харкеров, сражавшихся с трейтре. Вот только в часах, проведенных с Джин, нет ничего терапевтического.

– Итак, тебя все еще мучают головные боли? – спрашивает Джин.

Я пожимаю плечами, это мой обычный ответ на любой из ее вопросов.

– Хорошо. – Она, вскинув брови, смотрит в свои записи. – А как насчет последних новостей в Итхре? Хочешь чем-нибудь поделиться?

– Я не смотрю новости, – говорю я.

– В самом деле? Ты не следишь за деятельностью Мидраута?

– Не-а.

– И тебе не кажется, что это немного небрежно? Слегка неуважительно по отношению к твоей силе?

Я смотрю ей в глаза.

– Нет, это тебе так кажется.

Джин поджимает губы. Потом наклоняется – нет, качается – вперед.

– Я не смогу тебе помочь, Ферн, если ты не откроешься.

– Я в порядке, – отвечаю я. – Мне не нужно, чтобы кто-то вроде тебя копался в моей голове.

Джин превращается в воплощение презрения и насмешки.

– Ох, конечно, только иммралам позволено такое!

Я встаю.

– Это все?

На этот раз плечами пожимает Джин, и я принимаю это за подтверждение. Я уже проскакиваю половину коридора, когда дверь за моей спиной громко хлопает. Вырвавшись на свежий воздух Аннуна, я иду к платформе, с которой лежит мой путь обратно в мою спальню в Итхре. Другим нравится дразнить меня из-за моей вражды с Джин, но, честно говоря, она сама все начала.

Я была немножко взволнована перед первым сеансом с ней. Наташа говорила мне, что ей Джин принесла немалую пользу. А мне так многое нужно было выпустить наружу. Но, войдя в одну из тех комнат, я мгновенно наткнулась на сильнейшую неприязнь с ее стороны. То, как она смотрела на меня, то, как задавала вопросы о том, чувствую ли я, что сделала все возможное, чтобы спасти от смерти моих друзей… Сначала я растерялась, мне было больно, но вскоре я нашла способ вернуться в свою зону комфорта – туда, где я могла огрызаться на людей, защищаясь знанием того, что им ничего не должна.

Иногда я скучала по той прежней особе. Это ведь так утомительно – понимать других и заботиться о том, что они думают. Утомительно постоянно испытывать чувство, что я вроде как подвожу людей, которые стали мне нравиться, которых я даже полюбила. И в этом смысле, полагаю, Джин действительно помогает мне. Куда больше, чем сама осознает.

3

Просыпаясь в Итхре, я чувствую себя такой усталой, словно вовсе не спала. Когда меня только приняли в рыцари, я просыпалась бодрой, пусть даже ночь была тяжелой. Такая летаргия становится делом обычным, и не только для меня. У моего папы темные круги под глазами. Наверное, это само собой разумеется, потому что мы с Олли теперь обрели привычку то и дело отправляться в госпиталь с кровотечением из глаз и ушей, но не думаю, что причина только в этом. Наверное, это еще и потому, что Аннун теперь не то место, которое помогает сновидцам справиться со всем тем, за что они цепляются в Итхре. Мидраут превращает его в нечто серо-стальное, как его собственная душа. А серость никого не вдохновляет.

Я тащусь на завтрак прямо в пижаме. Это тоже новое явление. Обычно я оставалась в спальне до последнего момента, но теперь мы с Олли жуем свои хлопья в дружеском молчании. Болтовня осталась позади – по крайней мере, в Итхре, где многое из того, что нам хочется обсудить, касается Аннуна. И все же кое-что я могу сказать брату, пусть даже в слегка скрытой форме.

– Я вечером собираюсь на Боу, – говорю я, наливая молоко в хлопья «Уитабикс».

Олли бросает взгляд на папу, который жует тост с ореховым маслом, слушая утренние новости.

– Сегодня не могу, – отвечает он. – Я иду на «Ди-Эс».

Я делаю большие глаза.

– Ну, тогда дома увидимся.

«Ди-Эс» – такая же глупость, как и название. «Друзья спящих». Множество таких групп возникло после всех смертей несколько месяцев назад. Психологические сеансы для друзей и родных тех, кого нашли мертвыми в постели, умерших, судя по всему, во сне. Конечно, мы с Олли знаем, что настоящей причиной были трейтре Мидраута, убившие тех людей, но это не та информация, которой мы могли бы поделиться.

Я, вообще-то, ходила с Олли на первое собрание, на которое он отправился, – в подвале паба, гудевшем от игравшей наверху музыки. Группа тогда была невелика. Каждый знал кого-то из умерших, но пока они говорили о том, как они любили ушедших, я могла думать только о том, что слишком лицемерно быть свидетелем их горя, когда я точно знала, что произошло на самом деле.

Поэтому этим вечером, пока Олли говорит о своих чувствах с незнакомыми людьми, я надумала поделиться своими с другом. А пока я должна добраться до школы целой и невредимой. Вы могли бы подумать, что это просто, но при моей внешности в том мире, который создает Мидраут… Никаких шансов.

– Хватит смотреть телик, папа, он тебе мозги испортит! – говорю я нашему отцу, вешая на плечо сумку и наматывая на шею шарф.

Я не была честной с Джин, сказав, что никогда не слушаю новости. Отчасти я их смотрю и слышу, потому что папа теперь почти постоянно за ними следит. А это непрерывный поток политиков, знаменитостей, журналистов, и, на мой нетренированный взгляд, они вроде бы говорят одно и то же, только с разной громкостью. И эффект от этого такой же, как в Аннуне: поглощение еще некоторого количества красок из нашего мира.

Это нечто вроде какого-то паразита. Он везде, и он размножается.

– Чудачка, – шипят люди, когда я прохожу мимо.

– Дьявол! – слышу я бормотание в метро.

Какой-то мужчина злобно косится на меня, когда я выхожу из вагона, и поднимается следом за мной наверх. Но я уже привыкла к подобному, и быстро подхожу к одной из служащих метро и спрашиваю о каком-то направлении. Ее присутствия достаточно, чтобы отогнать мужчину. Но я знаю, что если не сумею вскоре остановить Мидраута, то это уже не спасет меня.

Лондон всегда был городом, где ты мог бы расхаживать полуголым, и никто не обратил бы на тебя внимания, разве что-то кто-нибудь смущенно отвел бы взгляд. Но теперь видны резкие различия между теми, кто подчинился Мидрауту, и теми, кто пока еще держится. Вокруг преобладает некое неуловимое сходство в одежде, преобладает с такой силой, о какой модный дом Кенсингтона мог бы лишь мечтать.

Везде, куда я ни смотрю, люди одеты в нечто однотонное. На деловых людях серые костюмы в тонкую полоску, на женщинах скромные платья с юбками до колен. Несколько раз я заметила людей, которые по пути на работу отчаянно пытались замазать гримом татуировки, стыдясь того, что некогда любили настолько, что запечатлели имена на своей коже.

Те же, кто не «приведен в соответствие», выделяются. Олли много раз уговаривал меня носить контактные линзы, чтобы замаскировать мои глаза. Будь я разумнее, я бы так и поступила. Мои шрамы до сих пор выделяют меня из толпы, но они все же более приемлемы, чем красные радужки.

– Это как раз то, чего хочет Мидраут, – говорю я брату, но на самом деле все куда сложнее.

Я бы чувствовала себя лицемеркой, действуя против Мидраута в Аннуне, но притворяясь его сторонницей в Итхре. У меня возникло бы ощущение, что я бросила тех, кто достаточно силен, чтобы противостоять ему.

– Ты чертова моралистка! – заявляет Олли, когда я начинаю рассуждать об этом.

– А что, мораль… – пожимаю плечами я.

– Ну да, выше внешности, знаю, знаю!

Когда-то это прозвучало бы как оскорбление. Но теперь скорее походит на боль.

Но не только в одежде произошли изменения. Изогнутые стены станций метро всегда были оклеены множеством ярких рекламных листков. Прекрасные книжные обложки, веселые объявления для скучающих, пестрые предложения курсов гимнастики и диет. Это я заметила не так быстро, как одежду. Олли показал мне на стены, но сразу после этого я не могла не смотреть на них постоянно. Объявления стали тусклыми, и не только по цвету. Сегодня, поднимаясь на эскалаторе, я заметила, что все они отпечатаны одним и тем же шрифтом. Слоганы исчезли, остались лишь простые перечисления того, что нам предлагали купить.

Я и не думала прежде, что буду скучать по примитивному юмору и напыщенности таких рекламок, но теперь скучала.

Шагая по улице к школе, я гадала, какую еще чертовщину приготовил сегодняшний день. Колледж Боско недолго был истинным раем. Может, я и не завела друзей, но хотя бы обрела покой и защиту учителей. А теперь даже эти профессиональные узы трещали. И вряд ли стоило этому удивляться, полагала я, учитывая, что Себастьян Мидраут регулярно посещал нашу школу, потому что в ней училась его дочь.

Лотти Мидраут стала для меня еще одним источником страданий. Несколько месяцев назад я буквально пытала ее в Аннуне, надеясь добыть сведения о планах ее отца. В Итхре она могла и не помнить о том, что я сделала, но могу сказать, где-то в глубине души она знала, что я опасна. В Боско разлетались слухи обо мне. В женском туалете на стенах красовались надписи: «Ферн Кинг должна умереть!»

Сегодня я села за свой стол и нашла на нем записку. Красной авторучкой было неряшливо нацарапано: «Мерзкая, мерзкая, мерзкая!» Когда я нахожу подобные записки, что-то во взгляде Лотти подсказывает мне, что она причастна по крайней мере к одной из них. В записках нет настоящих оскорблений, что вполне в духе Лотти. И они вряд ли худшее, что со мной происходит. Лотти должна была как-то быть связана и со шрамом от ожога, случившегося по вине Дженни. Ну, как бы то ни было, я заслужила все то, что Лотти мне адресует, пусть даже она сама не до конца это осознает. Мне приходится куда больше беспокоиться из-за других.

К счастью, никто в Боско пока что не дошел до настоящей жестокости, но они уже приближаются к ней. Это мелочи, которые можно не замечать: толчок локтем в ребра в шумном коридоре, или кто-то наступит мне на ногу, или дернет за волосы… Когда я достаю из сумки ноутбук и карандаш, кто-то сзади резко дергает мой стул, так что я ударяюсь лбом о стол. Я оглядываюсь, но все уже мирно сидят на местах. И никто не смотрит на меня.

Все это может показаться мелочами по сравнению с тем, через что приходится проходить моим друзьям-«чудакам», но я знаю, как легко все это может перерасти в настоящую жестокость. Трут уже наготове. Нужна только спичка.

4

Обычно перемены и обеденный перерыв я тратила на свою рыцарскую книгу – маленький блокнот, заполненный сведениями об Аннуне. Но больше не могу. Ночи патрулирования в Аннуне так напряженны, так наполнены печалью, что у меня не остается сил ни на что, когда я бодрствую.

И вместо того чтобы погрузиться в свои записи, я делаю то, что делала всегда, когда нуждалась в убежище: рисую.

Класс рисования находится в старом крыле Боско. В нем стоят старые столы, которым предназначено заканчивать свой век перемазанными красками. Землистый запах глины успокаивает меня. Раньше, когда я приходила сюда, здесь обычно находились несколько человек – в основном одиночки вроде меня, и они тихо работали. Но теперь я одна.

– Тебе следует поспешить, чтобы занять место, – шутит учитель рисования, когда я вхожу.

Мистер Нолан – милый, неловкий мужчина, он носит усы, которые выглядят так, словно им не хочется здесь быть. Он моет кисти, пока я достаю из шкафа свой альбом. Листы в нем покрыты рисунками лиц умерших. Рамеш и Феба, такие, какими я запомнила их в Аннуне: веселые, спокойные, стремящиеся к цели.

– Они кажутся добрыми, – говорит мистер Нолан, заставляя меня подпрыгнуть.

– Они и были такими, – отвечаю я.

– А… Спящие?

Я киваю. Этот вопрос стал стандартным сокращением, когда говорят о тех, кто умер во сне. Я его ненавижу. И это не потому, что я знаю: они не просто заснули и не проснулись, это потому, что это осквернение чего-то положительного. Мне ведь теперь известно, какими могучими могут быть сны. Я видела, что случается, когда люди это отрицают. И использование безобидного слова «спящие», банальность, заменяющая массовое истребление, вызывает у меня желание закричать во все горло.

Я перебираю листы своего альбома. Мои последние работы резко отличаются от остальных. Шесть квадратов окружают лист, в каждом другой рисунок: на одном пламя цвета жженого сахара, на другом – геометрические фигуры, пурпурные и серебряные. Я теперь тружусь над третьим – он заполнен мятным и травяным зеленым.

Большинству людей это может показаться просто каракулями, но это самое важное из моих произведений. Это мой ответ махагоновой шкатулке – загадке Себастьяна Мидраута. Той, что наполнена планами уничтожения Аннуна и Итхра. Эти квадраты – первые наброски для моей собственной шкатулки. Конечно, в моей не могут в буквальном смысле храниться мои мысли – в таком случае они были бы не слишком симпатичными, учитывая то, что основное пространство моего ума занято презрением к Мидрауту. И в Итхре это было бы просто пустячком. Каждый квадрат представляет собой что-то такое, что я люблю в Аннуне. Огонь – это сила, которую я нахожу там в себе. Пурпур и серебро – это Тинтагель и таны. Зелень – это красота самого Аннуна и всего того, что там растет. И все это служит напоминанием мне о том, что Аннун умирает и что я должна его спасти.

– Знаешь, если тебе нужно с кем-то поговорить… – начинает мистер Нолан, снова заставляя меня подпрыгнуть на месте.

– Я в порядке. Спасибо, – отвечаю я.

Количество людей, которые за последние месяцы старательно убеждают меня поговорить с абсолютно незнакомыми, заставляет думать, что они вообще меня не знают. По правде говоря, я не нуждаюсь в мистере Нолане, или Джин, или еще ком-то, потому что мне уже есть с кем разговаривать. Это идеальные слушатели – они не могут отвечать.

И после школы я отправляюсь к ним.

Боу всего в одной остановке до Стратфорда, где я обычно выхожу, возвращаясь домой. Дорожка к этому кладбищу теперь так же мне знакома, как тропа к могиле мамы. Место, которое мне нужно, в глубине, где находятся десятки свежих могил: здесь лежат те, кто умер во сне в этой части Лондона за несколько последних месяцев, все они похоронены бок о бок. Иногда мне нравится воображать, что, если бы Мидраут вдруг осмелился (или соблаговолил) прийти сюда, беззаконие его дел заставило бы тела вырваться из мягкой земли и утащить его вниз.

Этот могильный камень поставлен всего несколько недель назад. На могиле все еще лежат свежие цветы, на углу надгробия висит розовый цветочный венок.

«Райанш Халдар, – написано на камне. – Любимый сын и брат. Мы каждый день тоскуем по тебе. Покойся с миром».

Да, уже прошло немало времени с тех пор, как Райанш – или Рамеш, как мы его звали, – был убит в Аннуне, но мне до сих пор его не хватает. Фебу похоронили где-то неподалеку от Бристоля, я не смогла попасть на ее похороны, поэтому могила Рамеша стала местом, где я разговариваю с ними обоими.

– Ты бы мог подумать, что мы уже привыкли не слышать в залах твоего громкого голоса, – говорю я ему. – Но без тебя и Фебы стало так тихо! Я теперь лейтенант. Ну, то есть мы с Олли лейтенанты. Мы бы стали вашими командирами. Могу поспорить, вам бы понравилось.

Я обрываю с зеленых камней леерсию, успевшую вырасти на могиле. Рамеш погиб до того, как мы с Олли снова стали настоящими друзьями. Я думаю о той записке, которую Олли написал Рамешу после его смерти: «Ты знал, кто я на самом деле, и все равно я тебе нравился». Да, в Рамеше это было – он умел добираться до чужих тайн, а потом хранил их, используя лишь для того, чтобы сделать человека лучше. Он и меня знал по-настоящему – он знал худшее во мне, – и все равно я ему нравилась. Я гадала, что мог сказать ему Олли. Может быть, рассказал, что сделал со мной.

– Я пытаюсь подпустить к себе людей, – продолжаю я. – Чувствую, что теперь вроде есть люди, которым я могу доверять. Лорд Элленби, возможно. И… и Самсон…

Я умолкаю. Я не могу коснуться того, что происходит между мной и Самсоном. Никогда не умела читать людей, так что, может быть, я вижу в его поведении то, чего там нет. Иногда я ощущаю напряжение, когда мы едем рядом верхом. Иногда его взгляд устремляется в мою сторону в рыцарском зале, когда он вроде должен бы читать рапорты. Я ощущаю каждый такой взгляд, как толчок в спину, как жар на щеках. Но в глубине души я лишь начинаю все это исследовать.

– Прости, это глупо.

Я улыбаюсь могиле. Мы с Рамешем никогда не говорили о таком – нам и без того было чем заняться, вроде спасения человечества от кошмаров. Разговор об увлечении выглядел мелочью. Наверное, я просто защищаю Самсона. В конце концов, у него есть девушка в Итхре. Да если бы и не было, кто бы увлекся чудачкой вроде меня?

Боковым зрением я улавливаю что-то на другой стороне кладбища. Вдали у круглого мемориала с перечнем имен умерших во время мировой войны поднимается какая-то тень. Может, это просто шутка моего сознания, но какое-то мгновение мне кажется, что мемориал и тень испускают слабый голубой свет. Свет инспайра.

Я иду в ту сторону. Да, там, рядом с монументом едва заметный призрак. Ну, это призрак для непосвященных. А для тех, кто знает об Аннуне, это сон. Сон, сбежавший через портал между мирами. В последнее время такое случается все чаще и чаще. И я не в первый раз вижу такой сон. Даже газеты уже отметили странные явления.

Один из служащих кладбища проходит мимо с метлой, бросая на меня подозрительный взгляд. Когда я снова поворачиваюсь к мемориалу, призрак и голубой свет уже растаяли. Сны не могут долго существовать в Итхре: физика этого мира не такая, как в Аннуне. Я снова иду к могиле Рамеша, но прежде чем возобновляю разговор с ним, слышу чей-то голос.

– Ты кто?

Этот голос я слышала на похоронах Рамеша. Потом она стояла перед церковью и бешено смотрела на собравшихся, возмущаясь их горем. У нее такая же смуглая кожа, как у Рамеша, и такой же подбородок, но в выражении ее лица есть жесткость, какой никогда не было у Рамеша, – его глаза всегда были добрыми, даже когда он разочаровывался во мне.

Я отступаю, но она идет за мной.

– Ты что тут делала?

– Я была другом Рам… Райанша, – говорю я, слегка пугаясь, хотя я и старше нее.

– У него не было друзей! – заявляет она.

Я вздрагиваю, мне хочется защитить Рамеша, хотя он и не может ее слышать. Но мне не хочется отвечать. Мне не хочется лгать сестре моего друга.

– Возможно, ты знала его не так хорошо, как тебе казалось.

Это плохой ответ девушке, которая все еще горюет по своему брату, но я не могу удержаться. Я раздражена ее присутствием здесь, хотя у нее куда больше прав на это, чем у меня, и мне не нравится, что у нее было так мало веры в брата.

– О чем это ты? – спрашивает она, и сквозь лед ее тона просачивается капля удивления.

– Не важно.

– Погоди… – говорит она, когда я проскакиваю мимо нее. – Я тебя помню. Ты приходила на похороны…

– Сожалею о твоей потере, – бросаю я через плечо.

Уже выходя с кладбища, я оглядываюсь. Она все еще смотрит мне вслед, стоя в одиночестве на фоне рядов и рядов свежих могил.

5

– Как там дела? – шепотом спрашивает Олли, когда вечером мы ждем, пока папа и Клемми накроют стол к ужину.

Я пожимаю плечами. Мне не слишком хочется упоминать о столкновении с сестрой Рамеша. Мне уже стыдно из-за того, как я обошлась с ней, и я знаю, что Олли заставит меня почувствовать себя еще хуже.

– А как «Ди-Эс»?

– Тебе же неинтересно.

– Точно.

Но даже мое безразличие не портит настроения Олли.

– Что на тебя нашло? – спрашиваю я, толкая его ногой.

– Ничего.

– Но что-то случилось, – настаиваю я. – Почему ты такой созерцательный?

Брат строит гримасу.

– Я медитировал.

– Нет, не может быть.

– Курил травку.

– Прекрати!

– Даже не знаю, что тебе сказать, Ферн. Просто я по природе счастливый человек.

Я фыркаю и на время оставляю эту тему. Ясно, что правды от брата мне не добиться. Щеки у него горят, глаза сверкают – такого не было уже много лет. Меня охватывает нехорошее предчувствие. Мне кажется, я знаю, что́ все это значит. Не то чтобы я ревновала… Просто это напоминает мне о Дженни и о странной дружбе с ней Олли. И посмотреть только, куда это завело его… завело нас.

– Ночь ведь не отменяется? – спрашиваю я, и мне самой противна беспомощность в моем тоне.

– Ни за что не пропущу! – быстро отвечает Олли, и мы оба умолкаем, когда папа с шумом ставит на стол перед нами миску с дымящейся запеканкой.

Клемми водружает на середину стола блюдо картофельного пюре и садится на свое место. Я продолжаю наблюдать за Олли, пока мы болтаем ни о чем, но он не смотрит мне в глаза. А я отвлеклась настолько, что не сразу осознаю, как разговор за столом перешел на другую тему.

– Я всегда готова понять… но это была настоящая провокация, – говорит Клемми.

– Какая провокация? – спрашиваю я.

Олли, глянув на меня, качает головой.

– Никто не заслуживает такого избиения, – говорит папа.

Клемми только пожимает плечами, потом поворачивается ко мне.

– Прошлым вечером в Ромфорде была драка.

– Почему?

– О… – Клемми небрежно взмахивает рукой и кладет себе еще порцию запеканки. – Там было человек шесть с одной стороны и столько же с другой.

Что-то в том, как она это произносит, и выражение лиц моих родных заставляет меня насторожиться.

– И кто дрался? – спрашиваю я.

– Да просто компания идиотов, выступавших против собрания «Одного голоса». А сторонникам «Одного голоса» не понравилось, что им помешали. И все вышло из-под контроля.

– Они напали на протестующих?

– Да, – бурчит папа.

– Ну, вообще-то, там ведь было просто тихое собрание, – продолжает Клемми, явно раздраженная тем, что не получила ожидаемой поддержки. – Разве люди уже не могут обсуждать свои взгляды без того, чтобы на них наорали?

– И как сильно они избили протестующих? – тихо спрашивает Олли.

Клемми фыркает и снова сосредотачивается на ужине.

Я смотрю на Олли, вскинув брови. Мы оба понимаем, что́ происходит. Власть Мидраута над умами дотянулась до Клемми. Стремясь поскорее вырваться из ледяной атмосферы, воцарившейся на нашей кухне, я мгновенно доедаю свою порцию.

– Домашнее задание, – поясняю я и бросаюсь наверх.

В тишине своей спальни я ищу сообщения о той драке, уверенная, что Клемми исказила события. Почти мгновенно выскакивает множество заметок. К одной прикреплено фото группы «Одного голоса». Их одежда и прически настолько одинаковы, словно они надели униформу. Протестующие одеты по-разному – тут и джинсы, и куртки с капюшонами, и футболки, – но когда я смотрю на фото двух групп, они сливаются для меня в одно. Если смотреть на выражение их лиц, оно одинаково. Лица искажены, зубы оскалены, глаза холодны.

Стараясь избавиться от чувства, что я несправедлива к протестующим, читаю статью: «Говорят, трое членов протестной группы „Кричи громче“ находятся в критическом состоянии… Партия Себастьяна Мидраута „Один голос“ в последние годы восстала из безвестности, чтобы бросить вызов позиции премьер-министра…»

Я сосредотачиваюсь на фотографии основателя «Кричи громче» Константина Хэйла. При таком затейливом имени выглядит он так, словно не меньше половины жизни прожил на пособия.

«Хэйл проклинает насилие, – говорится в статье. – Мы мирно протестовали против партии с коварными и опасными убеждениями…»

Ну, по крайней мере, это он понял.

Еще немного поисков – и я нахожу видео случившегося. Уже через несколько секунд мне хочется, чтобы я этого не видела. Две группы выкрикивают оскорбления в адрес друг друга, слова теряются в общем шуме. Потом кто-то – я даже не могу сказать, это кто-то из «Одного голоса» или из протестующих, – внезапно бросается вперед. И начинается: кулаки бьют в головы, зубы впиваются в руки, колени колотят в животы, ноги – в ребра… Это какое-то безумие. Я останавливаю видео, но успеваю услышать треск ломающихся костей.

Снизу доносится пронзительный смех Клемми. Я думаю о ее словах – «Это была настоящая провокация» – и морщусь. Она думает, что протестующие заслужили избиения. Я никогда не была особенно привязана к Клемми, но это не значит, что на свой лад она мне не нравилась. Она всегда казалась такой безобидной. А папа… он по крайней мере не согласился с тем, что сотворили сторонники «Одного голоса». Он даже сейчас что-то неодобрительно проворчал, выражая недовольство своей подругой, – это было слышно сквозь отголоски беспечного разговора.

Я невольно гадаю, могла ли я что-то сделать, чтобы привлечь Клемми и папу на свою сторону. И высказываю свои тревоги Олли, когда мы той ночью прибываем в Аннун.

– Как ты думаешь… если бы я была подобрее с Клемми… – начинаю я.

Олли пожимает плечами, что не успокаивает меня, как я надеялась.

– Ну же, – нажимаю я. – Ты ведь читаешь мысли.

– Я не знаю, – вздыхает Олли. – Может быть. Понимаешь, я могу прочитать мысли Клемми только в Аннуне, но возможности не было. Вероятно, она могла бы стать более сочувственной, или больше похожей на папу, если бы ты держалась с ней иначе. Но я думал, что она мне друг, хотя она вроде бы и не делает ничего особенного.

– Но ты выглядишь нормально, – говорю я. – У нее нет причин плохо к тебе относиться.

Тогда Олли смотрит на меня – и это странный, беспокойный взгляд, – а потом снова отворачивается.

– Да, – вздыхает он. – Я нормальный. Отлично.

Мы не идем прямиком к конюшням, а заглядываем сначала в рыцарский зал в надежде поймать Самсона. Конечно же, он там, вместе с Наташей и Неризан. Они приветствуют нас.

– Готовы к маршруту вдоль реки? – спрашивает нас с Олли Самсон. – У Неризан есть одна идея…

– Вообще-то, – перебивает его Олли, – как ты думаешь, мы могли бы догнать вас позже?

Улыбка Самсона гаснет.

– Только до заката, – быстро говорю я. – Мы быстро, обещаю.

– Конечно, – отвечает Самсон, и Неризан кивает.

– Я могу оседлать для вас Лэм и Балиуса, прежде чем отправлюсь с гэвейнами, – предлагает Наташа. – Это вам сбережет время.

– Спасибо, – киваю я, стараясь выглядеть как можно более искренне.

– Идем!

Олли хватает меня за руку, но я чувствую, что необходимо сказать что-то еще.

– Видите ли… – начинаю я, но Самсон кладет руку мне на плечо.

– Тебе незачем объяснять, Ферн, – говорит он. – Вы, ребята, определенно должны в чем-то разобраться, но вы еще не готовы этим делиться. Мы вам верим. Скажете нам, когда – и если – сможете. А до того мы будем вас прикрывать, ладно?

Я, поддавшись порыву, обнимаю его за шею, стараясь не затянуть объятие. А потом резко отодвигаюсь и запрещаю себе оглядываться, когда следом за Олли выхожу из зала. Мы с братом обходим главный холл и спешим по задней лестнице на нижний этаж, где находятся тюрьма и архив. Мы прижимаемся к стене, и я бросаю свой Иммрал за угол, ощущая, что в вестибюле находятся несколько рееви.

– Готов? – шепчу я брату.

– Делай свое дело, – отвечает он и протягивает руку.

Я сжимаю ее, не обращая внимания на электрический удар, который всегда сопровождает соединение двух наших половин Иммрала. Я погружаюсь в свою силу, заставляю инспайров сгуститься вокруг нас вуалью – тот, что отражается от стены за нами, прикрывает нас от чужих взглядов. Мою голову покалывает, словно иголками, когда я тяну Олли вперед. Я не хочу тратить всю мою энергию на эту иллюзию, когда впереди нас ждет патрулирование. Мы проскакиваем мимо рееви и снов и наконец оказываемся у стены рядом с дверью архива. Я тяну вперед руку, уверенная, что вуаль инспайров все еще скрывает меня, и дергаю ручку.

Заперто. Ну, это ненадолго.

Используя усики инспайров, я поворачиваю механизм пыльного замка. Слышится глухой звук, когда замок отпирается, и один из рееви поворачивается в нашу сторону, пытаясь понять, что это за шум. Под прикрытием вуали Олли поднимает свободную руку. И я через наши сплетенные пальцы ощущаю короткий приступ резкой боли, когда брат заглядывает в ум рееви, шарит в нем, пока не находит нужную точку, на которую нужно нажать. Тогда рееви слегка растерянно качает головой и отворачивается. Олли виновато смотрит на меня – ни одному из нас не нравится прилагать свою силу к товарищам, но прямо сейчас куда важнее секретность.

Убедившись, что никто не смотрит в нашу сторону, я поворачиваю ручку, открываю дверь, и мы с братом проскальзываем в пустой архив.

Воздух здесь спертый, как будто миллионы записей и книг, иным из которых тысячи лет, на самом деле дышащие существа и ждут пробуждения. Я позволяю вуали инспайров рассыпаться, уверенная, что мы тут одни.

– Вон туда, – говорит Олли, и мы спешим по проходу к концу стеллажей.

– Стой! – говорю я, показывая на табличку на одной из самых высоких полок. – Это здесь.

Олли раздвигает немного стеллажи, создавая узкий проход между ними. Я иду за ним, глубоко дыша, мои пальцы скользят по табличкам, считывая информацию, и останавливаются на одной из них.

Экскалибур.

6

Мы с Олли несколько месяцев обсуждали мамино письмо.

Я оставила тебе подарок в Аннуне. Меч короля Артура – Экскалибур. Я нашла его и припрятала, чтобы ты им воспользовалась, когда придет время. Если ты обнаружила это письмо, то нашла и первую подсказку и уже на пути.

Первым порывом моего брата было желание рассказать обо всем лорду Элленби, но я попросила его этого не делать. Сначала меня взволновала мысль о том, чтобы найти легендарный меч, но шло время, и я поняла, что тревожусь о другом: не станет ли Экскалибур еще одним способом отделить меня от других танов? Еще одним грузом, свалившимся мне на плечи? И возможно, таким, который окончательно меня раздавит. Поэтому я просила Олли подождать, придержать пока что мамино письмо в тайне.

А потом тот факт, что мы вместе хранили это, сблизил нас с братом. Я стала ценить как драгоценности те моменты, когда мы вместе шли в школу или встречались в парке, чтобы обсудить наши планы по поиску Экскалибура. Но как только мы расскажем об этом кому-то еще, наша близость нарушится. А я этого не хотела.

В последний раз, наведавшись в архив, я незаконно искала сведения о моей матери и наткнулась на ее портрет, написанный женщиной, которая впоследствии ее и убила. Этот портрет до сих пор хранится в моем шкафчике в рыцарском зале. Тот факт, что он написан убийцей, не тревожит меня так сильно, как следовало бы, – возможно, это потому, что я понимаю: то, что моя мама сделала для Эллен, привело ко всему тому, что случилось впоследствии. Но иногда это меня тревожит. Может быть, если бы мама не решилась на эксперимент с морриганами, Эллен не превратилась бы в трейтре, и Мидрауту пришлось бы здорово постараться, чтобы найти другого для осуществления своей мести, и никто не стал бы настолько предан ему, чтобы подготовить еще несколько сотен трейтре за следующие пятнадцать лет. После действий мамы продолжали разбегаться круги, так что если бы я винила Эллен, то должна была бы винить и маму тоже.

– Ты начинай с того конца, а я начну с этого, – говорит мне Олли, протискиваясь глубже в проход.

Я провожу ладонью по переплетам, на каждом из них – наклейка с аккуратной надписью, которая мерцает и расплывается, но становится четче, когда я ее читаю. Я уже привыкла прислушиваться к моему Иммралу, ощущая в каждой надписи вес истории. Эта легкая, как хлопковый шарик, написана всего несколько лет назад. Эта тяжелая, как кусок угля, – ей несколько веков. Я вытаскиваю самые старые, надеясь, что они дадут мне толчок, и опускаюсь на пол на колени, чтобы прочитать все.

– Что такое «Великое предательство»? – шепчет Олли с другого конца прохода.

– Не знаю, – пожимаю плечами я. – А что?

Он протягивает мне огромный том. На кожаном переплете – название: «Великое предательство».

– Ну, мало ли что… ты ведь можешь прочитать, чтобы выяснить?

Олли косится на меня, но открывает книгу. Потом переворачивает страницу. И продолжает листать.

– А ты быстро читаешь, – замечаю я.

Олли смотрит на меня:

– Здесь ничего нет.

– Что?

Я вскакиваю, чтобы посмотреть, о чем он говорит. Первая страница книги пуста, на ней нет даже слабых следов чернил. Олли листает страницы. Все они абсолютно пусты.

– Это странно… – качаю головой я.

– Более чем странно, – хмурится Олли. – Я что-то ощущаю, но…

Он умолкает, когда в другом проходе, неподалеку от нас, раздается какой-то звук. Мы испуганно переглядываемся. Мы ведь думали, что мы одни. Я прижимаю палец к губам, а Олли смотрит на меня так, словно говорит: «Не идиот же я!» Я прижимаю руку к стеллажу, ближайшему к источнику звука, и закрываю глаза, посылая свою силу сквозь страницы книг, стараясь уловить за ними какое-то движение. Какая-то дверь, о которой я не подозревала, бесшумно открывается – вижу ее контур, обрисованный инспайрами. И тут же в дверь заглядывает какой-то человек… Я не могу рассмотреть лицо.

Подаю Олли знак отодвинуться в тень прохода и призываю еще несколько инспайров, чтобы скрыть нас новой вуалью. Человек, кем бы он ни был, крадется через архив, как кошка. Он явно не желает, чтобы его здесь поймали. Потом фигура заполняет пространство в конце нашего прохода, читает наклейки на корешках – и тут я вижу, кто это.

Рейчел.

Мы с Олли растерянно переглядываемся, когда Рейчел направляется к стеллажам с этикеткой «Экскалибур». Вблизи она выглядит осунувшейся, веснушки ярко выделяются на ее бледной коже. Она дергает себя за косу, начиная снимать с полки папки и тома. Я передаю вынутые книги Олли, и мы пятимся, надеясь, что она не заберется так далеко или не заметит пустые места на полках.

Рейчел начинает открывать книгу за книгой. Первая тоже пустая, как та, которую нашел Олли. Но Рейчел не удивлена. Она просто ставит книгу на место и открывает стоящую рядом с ней. В ней собраны документы с наклейкой «Использование Иммрала в девятнадцатом столетии». Там полно записей от руки. Рейчел достает из кармана блокнот и садится на пол, чтобы переписать некоторые из страниц.

Олли легонько толкает меня и кивает в сторону двери. Он прав. Рейчел, похоже, задержится здесь надолго, а нам никак не узнать, что она ищет прямо рядом с нами. Я сгущаю вуаль вокруг нас и использую рыцарский сигнал, чтобы сообщить Олли мой план. Он кивает и хватает меня за руку. Искра инспайров, всегда обозначающая объединение наших сил, не может быть видна сквозь вуаль, но слышится легкий треск, и Рейчел вскакивает.

– Эй? – шепотом окликает она.

Я тяну Олли вверх, и мы проплываем над головой Рейчел, поджав ноги, чтобы не задеть ее. Она смотрит вверх, но с опозданием на пару мгновений, и мы опускаемся на пол достаточно далеко, чтобы она нас уже не слышала. Последнее, что я вижу, когда Олли тащит меня к главному входу в архив, – это то, что Рейчел вернулась к своему занятию.

– Что она там делала? – говорит Олли, когда мы уже едем на Лэм и Балиусе через сад и перелетаем через стены с башнями, чтобы избежать встречи с харкерами у подъемного моста.

Я не отвечаю. Меня грызет беспокойство. Рейчел изучала Иммрал, она явно занималась этим достаточно давно, раз ее не удивили пустые страницы в книге. Это значит, что она, возможно, искала что-то связанное с Олли и мной… Или она хотела найти способ самостоятельно сокрушить Мидраута? Она что, не верила, что у меня хватит сил противостоять ему? То есть у меня их действительно мало, мы все это знаем, но обнаружить, что некто, кто, как ты думал, поддерживает тебя, не слишком в тебя верит… ну, это было точно удар кулаком в зубы.

– Куда важнее другое, – продолжает Олли. – Мы-то сами ничегошеньки полезного не нашли насчет Экскалибура.

– Ну, вроде как нашли, – возражаю я. – Мы выяснили, что со всеми теми записями что-то случилось. До того, как пришла Рейчел, ты ведь сказал, что ощущаешь там что-то?

– Недостаточно для того, чтобы действительно понять, что произошло, – качает головой Олли. – Там много гнева. Может быть, если бы у меня было больше времени, я смог бы прочитать воспоминания на тех страницах, но…

Мы уже видим остальных бедеверов. Кто-то из аптекарей занимается раной на плече Линнеи. По другую сторону дороги сразу несколько аптекарей хлопочут около Самсона, а тот держится за голову. Брендон перевязывает серьезный порез на ноге лошади Самсона.

– Что случилось?! – кричу я, спрыгивая на землю и подбегая к ним.

Вокруг не видно никаких пострадавших сновидцев, и я не чувствую недавней активности инспайров.

– Ее спроси, – шипит Майлос, показывая на Линнею.

– Что? – спрашивает Олли, подходя к ней. – Что происходит?

– Я все видел, – говорит Брендон, и его всегда радостное лицо теперь выглядит мрачным. – Линнея скакала рядом с Самсоном, а потом вдруг просто потянулась к нему и попыталась ударить ножом по голове.

– Да все в порядке, – говорит Самсон, хотя кровь, льющаяся из его раны, предполагает нечто противоположное. – А Линнея в порядке?

– Да с чего ты о ней заботишься? – сердится Вьен.

– Ферн! – окликает меня Олли. – Ты нужна здесь.

Я подхожу к нему и Линнее. Она пустыми глазами смотрит прямо перед собой, пока аптекарь смазывает место, где Неризан обожгло поводом, за который та дернула, чтобы оттащить Линнею от Самсона. Олли положил одну руку ей на предплечье, а другую протягивает ко мне. Я беру ее, закрываю глаза и сосредотачиваюсь на том, что слышит Олли.

Один голос. Один голос. Один голос.

Я отшатываюсь. Название политической партии Мидраута, которое произносит его собственный тихий, уверенный голос. Он пронизывает вибрациями все тело Линнеи, проникая в кости, в мозг.

– Нет, – шепчу я. – Он не может…

Я мимо Олли тянусь к Линнее, сжимаю плечи рыцаря. Я не слишком хорошо знаю Линнею – это просто обычное знакомство тех, кто по ночам убивает кошмары, – но она прежде никогда не проявляла никаких признаков подчинения Мидрауту. Она дружила с Райфом и Эмори, убитыми в прошлом году. Я вообще не могу вообразить, чтобы Линнея добровольно присоединилась к Мидрауту. Я посылаю в нее мой Иммрал в поисках источника голоса.

Некий вкус – металлический, бензиновый, – наполняет мой рот. Если у меня и оставались еще сомнения, теперь их нет – это дело рук Мидраута. Я посылаю свои мысли в вены Линнеи, следуя за пульсацией этих слов, гимном звучащих в ее душе. Да, и в ее сердце, и в ее груди, и в шее, и…

– Это в ушах, – говорю я. – Прямо внутри них.

Когда я отхожу от Линнеи, один аптекарь достает из своей сумки фонарик и заглядывает ей в ухо.

– Ты права, – говорит он. – Там что-то есть.

Он с помощью пинцета вытаскивает из уха нечто клиновидное. Я не поняла, что это такое, глядя на штуковину, – могла лишь сказать, что это и есть источник звука.

– Думаю… – шепчет аптекарь. – Да. Можете позвать сюда вон того венеура, пожалуйста?

Олли оглядывается.

– Эй, Брендон!

– Что такое? – на ходу спрашивает тот, спеша к нам через дорогу.

– Тебе подарочек. – И аптекарь показывает некое насекомое.

Это таракан или что-то на него похожее, вот только этот таракан обладает особым хоботком, устроенным так, чтобы проникнуть сквозь барабанную перепонку и влезть прямо в голову Линнеи.

– Ух! – выдыхает Олли, и это отражает то, что думают все.

А я наблюдаю за Линнеей. В ее пустой взгляд возвращается мысль.

Сначала она сбита с толку.

– Что случилось? У меня что-то запуталось в волосах, а потом…

– К нему что-то прицеплено, – говорит аптекарь, когда они с Брендоном рассматривают тварь.

Мы все наклоняемся поближе, чтобы посмотреть.

В животе жука просверлена дырочка. Из нее тихо раздается: «Один голос. Один голос. Один голос…» Механический оратор, связанный с инспайром, который управляет тараканом, наделяя его единственной целью, соединенный с его формой.

– Что же он с тобой сделал, несчастное существо? – сокрушается Брендон.

7

Позже, когда мы возвращаемся в конюшни, Олли тихо говорит мне:

– Мы должны найти Экскалибур. Если мы найдем Экскалибур…

– То что? – спрашиваю я. – Это меч, Олли, только и всего.

– Нет, не просто меч, если мама хотела, чтобы ты владела им.

Мне незачем это слышать. Я не могу избавиться от воспоминания о лице Линнеи, когда ей объяснили, что случилось и что она сделала с Самсоном и его лошадью. Она сейчас в госпитале, и Наташа не отходит от нее. Пусть таракана Мидраута вытащили из ее уха, но лорд Элленби не желает рисковать.

– Ты думаешь, если у меня окажется меч, это помешает Мидрауту изготавливать таких жуков? – шепчу я.

– Я не знаю, Ферн, но ведь это единственное, что мы можем сейчас сделать! – огрызается Олли.

Да, мой брат прав. У нас нет возможности выяснить, что готовит Мидраут, пока он не нападет на нас, – все наши попытки заслать шпионов в его крепости терпели неудачу с тех пор, как мы с Самсоном стащили его шкатулку-загадку. Мне отвратительно постоянно защищаться. Мы должны приобрести преимущество, и Экскалибур – единственная вещь, которая, как я думаю, может нам его дать. Пусть даже он не более чем символ, но ведь символы тоже обладают собственной силой.

– Может, нам следует рассказать лорду Элленби… – начинает Олли.

– Нет, – возражаю я. – Не сейчас. Послушай, давай еще немного попытаемся сами? Скажем, месяц, и если за это время мы ничего не найдем, то расскажем ему, обещаю.

– За месяц многое может случиться, – предостерегает меня Олли.

– Знаю. Пожалуйста, Олли!

Он пристально смотрит на меня, но уступает.

– Ладно, месяц.

Но по мере того, как идут дни, я вынуждена признать, что все больше и больше становится похоже на то, что нам понадобится помощь. Нам с Олли не удается еще раз проникнуть в архив, хоть втайне, хоть как. Линнея пока еще остается в госпитале, а аптекари проводят всякие исследования, проверяя, можно ли ей вернуться к своим обязанностям, а это лишает бедеверов одного из рыцарей.

– Да хочет ли кто-то на самом деле, чтобы она вернулась в строй? – как-то вечером вопрошает Майлос, когда мы собираемся в рыцарском зале.

– Конечно, – тут же заявляю я. – Линнея хороший боец. И она не виновата в том, что тот жук до нее добрался.

– Неплохо сказано, – кивает Наташа, бросая на стол свой шлем. – И так можно сказать о любом из нас. О ком-нибудь из твоих друзей, Майлос.

Майлосу хватает ума устыдиться. Наташа права – это ведь мог оказаться любой из нас, и в любое время. Потому что небо Аннуна заражено летающими жуками Мидраута. Чаще всего мы находим их в ушах сновидцев, и их так много, что аптекари первым делом всех проверяют после выходов из замка. Но иногда, и очень даже часто, мы гадаем, не предназначены ли жуки именно нам. Рыцари, аптекари, харкеры – жуки не слишком привередливы, им все равно, на кого напасть, но если поблизости от жука окажутся разом тан и сновидец, можно не сомневаться, что он выберет тана.

– Что ты об этом думаешь, Себастьян? – ворчит как-то ночью лорд Элленби после того, как два аптекаря из подразделения ланселотов вернулись с жуками в ушах.

– Разве это не очевидно, сэр? – говорит Брендон. – Он пытается всех нас убить.

– Если бы он хотел нас убить, он бы соорудил жуков, которые нас убивают, – возражаю я. – Он что-то другое пытается здесь сделать.

– Мисс Кинг в очередной раз права, – кивает лорд Элленби, рассматривая тварей, которых вытащили из ушей аптекарей.

Линнея наконец возвращается к бедеверам, и Майлос теперь от нее не отстает. Я не знаю, то ли он хочет загладить недостаток веры в нее, то ли просто считает теперь своей личной миссией присматривать за ней.

Дни текут, а мы с Олли роемся в своих мозгах, пытаясь найти способ отыскать Экскалибур. Я по большей части после патрулирования сижу где-нибудь в углу, закончив отчет, и снова и снова перечитываю мамино письмо.

Если ты обнаружила это письмо, то нашла и первую подсказку и уже на пути.

Понимая, как мне кажется, маму, я думаю, что здесь есть скрытый смысл, вот только мне не хватает ума его обнаружить. Я ни разу не показывала это послание Олли – оно слишком личное, предназначено для меня одной, – но наконец сдаюсь и протягиваю ему письмо. Может быть, он увидит что-то такое, чего не увидела я…

Когда Олли читает мамины слова, выражение его лица становится таким, что у меня горло сжимается от стыда и чувства вины. Он старается сохранять бесстрастность, но я уже начинаю понимать своего брата. Его глаза останавливаются на словах о любви, которые мама оставила мне, а не ему. Он в письме даже не упомянут. Я представляю, что он должен чувствовать… что бы чувствовала я, если бы такое письмо получил Олли, а не я.

Я бы чувствовала себя преданной, одинокой, нелюбимой. И я именно такой себя и ощущала все те годы, когда мы с Олли были врагами, только на этот раз все должно быть еще хуже… ну, она ведь была нашей мамой. Предполагается, что матери одинаково любят своих детей. Разве не так? Разве это не то, что должно быть?

– Это же очевидно, – говорит наконец Олли. – Подсказка там, где мы нашли это письмо.

– Ты думаешь, в той дыре еще что-то спрятано?

Олли пожимает плечами.

– Может быть, это что-то такое, что только ты сможешь увидеть, раз уж она хотела, чтобы именно ты это нашла.

– Может ли все быть так просто? – задумчиво бормочу я.

– Не переоценивай это, Ферн, – говорит Олли. – Мама, может, и считала себя умной, но это не помешало ей упустить то, что происходило прямо у нее перед носом.

Резкость в его голосе не ускользает от меня, но у нас нет времени в этом разбираться. Мы сразу возвращаемся к конюшням. Лэм явно не слишком нравится так быстро вновь оказаться под седлом, и она дает мне понять это, фыркая и не желая двигаться иначе, чем ленивой рысью. Я пытаюсь умаслить лошадь с помощью похлопываний и морковки, но поскольку ей не нужно проводить целый день в школе, а потом делать домашнее задание, я не слишком благодушна.

Олли всю дорогу молчит, да и я, по правде говоря, не склонна к болтовне. Мы оба думаем о маме и о том, что можем найти в нашем доме. Мы там не были с той ночи, когда нашли ее записи и это письмо. Но когда мы оказываемся у дома, мне, как ни странно, не хочется входить внутрь.

– Идем же! – от двери зовет меня Олли. – Без тебя мне не вернуть дому прежний вид.

Мы оставляем Лэм и Балиуса в палисаднике, преобразуем дом из того вида, который он сейчас имеет в Итхре, в ту версию, которую должны были найти по желанию мамы.

Заканчиваем мы наверху, в комнате, которая должна бы быть моей спальней. В Аннуне она совершенно пуста, если не считать цветастых занавесок.

– Нам бы очень помогло, если бы мы знали, что ищем, – замечаю я, поднимая одну доску пола и заглядывая в пространство под ней.

Я пытаюсь заполнить пустоту, что возникла между Олли и мной, но не жду ответа, да его и нет. Олли, всматриваясь в дыру, где мы нашли письмо, сует в нее руку, шарит внутри.

– Ничего, – сообщает он.

Я наклоняюсь ниже.

– Там темно. Может быть…

Я создаю на своей ладони шарик инспайра, превращаю его в яркую лампочку. Сунув ее в темное пространство, поворачиваю так и эдак, и вот…

– Посмотри-ка! – говорю я брату.

Я замечаю что-то в нижнем углу, почти неразличимое на неровной поверхности древесины и совершенно невидимое без света моего Иммрала. Занавески качаются на сквозняке, бросая пестрые тени на непроницаемое лицо Олли. За окном щебечут птицы. И в свете Иммрала мы видим маленький символ, вырезанный на дубовой доске.

– Не могу разобрать, – бормочет Олли, жарко дыша мне в ухо.

– Это орхидея, – отвечаю я. – Любимый мамин цветок. Она оставила нам первую подсказку.

8

– Обои в гостиной разрисованы орхидеями, – вспоминает Олли.

Мы, спотыкаясь, бежим вниз по лестнице в комнату, которая в Итхре превратилась в спальню Олли. Сейчас здесь нет никакой мебели, только голые стены, а та, что находится напротив выходящего на улицу окна, оклеена винтажными обоями с рисунком из экзотических цветов. Олли проводит по ней ладонями, его глаза закрыты, он читает воспоминания. Когда он отступает от стены, у него из носа сочится кровь.

– Под обоями, – говорит он мне.

Мы беремся за углы – я за нижний, он за верхний. Олли отрывает широкую полосу обоев, и мое нежное сердце художника страдает от такого осквернения.

Постепенно открываются буквы, написанные на штукатурке. Это мамин почерк, но выглядит он небрежнее обычного, как будто мама очень спешила закончить работу. Вскоре все обои сорваны, мамино послание предстает перед нами целиком.

Три задачи лежат перед тобой, искатель меча,

Три испытания, чтобы доказать, что ты его достоин.

Великий предатель использовал Экскалибур для разрушения,

Ты должен использовать меч для исцеления.

Первое – испытание силы.

Второе – испытание веры.

Третье испытание, самое трудное из всех,

Это испытание смирения.

Всего их пять, и пять в целом.

Иди вперед, защити нас

И не позволь мечу попасть в руки другого Артура.

– Вау! – восклицаю я в тишине комнаты. – Спасибо, мама, это нам поможет.

– Да, но ближе к Экскалибуру нас не подводит, – вздыхает Олли.

– Должно быть что-то еще, – говорю я, отдирая еще кусок обоев. – Она не могла оставить нам только это.

– Для тебя, – подчеркнуто произносит Олли. – Давай не будем приукрашивать. Она хотела, чтобы ты нашла меч, не я.

– Это не важно, – возражаю я, хотя мы оба знаем, что это важно.

Может быть, не для поисков Экскалибура, но для всего остального – для хрупкого мира, что воцарился между нами… это имеет решающее значение.

Олли теперь тоже подходит к стене, ощупывает ее в поисках воспоминаний, пытаясь найти нечто упущенное нами.

– Может быть, что-то на орхидеях… – бормочу я, роясь в обрывках обоев под ногами.

Но тут мне в голову приходит кое-что еще… это связано с замечанием Олли. Я не знаю, следует ли говорить это вслух. Мне не хочется рисковать, причиняя брату лишнюю боль, когда я знаю, что он и так уже получил слишком много душевных царапин. Но если это поможет нам найти Экскалибур…

– Она написала это не для меня.

– Ее письмо…

– Смотри! – Я показываю на верхнюю строчку сообщения. – «Искатель меча». Не «Ферн» и не «дочь». Это может быть буквально любой, обладающий Иммралом.

– Но она написала, что оставила его для тебя.

Я ищу объяснений.

– Может, она имела в виду, что я должна только найти его, но не могла сказать об этом прямо?

– И почему бы?

Я смотрю на куски обоев, стараясь понять соображения нашей матери. Я достаточно узнала о ней, чтобы понимать: все, что она делала, имело какую-то цель. Она любила меня, и подозреваю, она догадывалась о том, что я обладаю Иммралом. Возможно, это причина того, что я не упомянута в данном послании.

И тут у меня падает сердце. Я ведь и еще кое-что знаю о моей маме, нечто такое, что я пытаюсь скрыть от себя самой. Она была беспощадна. И если я права, если мама знала о моем Иммрале, то она никому об этом не сказала.

– Возможно, мама действовала с кем-то еще, – говорю я, – но они не знали, что она хочет, чтобы я нашла меч.

– В этом есть смысл, – кивает Олли. – И это может объяснить еще кое-что, о чем я думал.

– И что это?

– Мы мало знаем об Экскалибуре, но мы знаем, что Артур был единственным, кто мог с ним справиться. Это заставляет предположить, что пользоваться мечом может только тот, кто обладает Иммралом, иначе почему бы маме самой не взять его, когда она его нашла?

Я начинаю понимать, к чему ведет Олли.

– Значит, ты думаешь, она действовала с кем-то, обладающим Иммралом, но кто не знал, что она хочет, чтобы меч нашла я?

– А мы знаем только одного человека, кто в то время был рядом с ней и имел Иммрал, и вряд ли она хотела ему довериться.

Мы оба думаем о Мидрауте. Мама содействовала его падению шестнадцать лет назад. Я не могу представить, что они работают вместе, словно партнеры в каком-то школьном проекте.

– Давай еще поищем, – говорю я.

И Олли снова начинает исследовать стену. Я уже собираюсь выйти из комнаты и снова пойти наверх, чтобы еще раз заглянуть в ту дыру, когда Олли тихо ругается себе под нос.

– Что-то нашел? – спрашиваю я.

– Да… – мрачно отвечает Олли. – У нас проблема.

– Еще одна? Замечательно!

Несмотря на сарказм, у меня тяжелеет в желудке, словно я уже знаю, чего ждать. Я берусь за протянутую руку Олли, а другую он прижимает к стене. Знакомая искра инспайра проносится между нами, и я впускаю в себя воспоминания, закрывая глаза, чтобы лучше их видеть.

Появляется женщина, но это не моя мать. Я невольно присвистываю. Это Хелен Корди, или Эллен Кассел, как ее звали в Аннуне. Убийца моей матери, ассасин, некогда попавшая под чары Мидраута. Она выглядит моложе, намного моложе, чем когда я видела ее несколько месяцев назад. Полагаю, на шестнадцать лет моложе. Примерно в то время она убила нашу мать.

Эллен бродит по дому, надолго задерживается наверху. Когда она снова спускается вниз, то долго и пристально смотрит на обои. И в одно мгновение превращается в золотого трейтре, убившего в прошлом году множество моих друзей. Если бы Олли не сжимал так крепко мою руку, я бы инстинктивно бросилась бежать или сражаться.

Трейтре когтем разрезает обои, аккуратно, на полосы. И снова превращается в Эллен Кассел, и та так же аккуратно снимает эти полосы со штукатурки, чтобы увидеть послание под ними. Олли отшатывается от меня, нарушая связь, и воспоминание исчезает.

– Там есть еще, – говорит мне Олли. – После пришел Мидраут и приклеил обои на место.

Мы смотрим друг на друга, тяжесть открытия обрушивается на нас.

– Так он знает… – шепчу я.

– И он нас опережает, – добавляет Олли. – На шестнадцать лет.

– Думаю, пришло время рассказать лорду Элленби, – произношу я после долгого молчания. – Нам понадобится вся помощь, какая только найдется.

9

Лорд Элленби воспринимает новость именно так, как и предполагалось. Он молчит, пока я, запинаясь, рассказываю ему о письме мамы и наших поисках Экскалибура. Потом Олли говорит о том, как увидел Эллен и Мидраута. Мне очень редко приходилось видеть, чтобы лорд Элленби кричал в гневе, но в тот момент он испускает гортанный рев разочарования. Но тут же берет себя в руки, хотя его грудь тяжело поднимается, а кулаки сжаты.

– Извините, – бормочет он. – Мне не следовало…

– Простите, что не рассказали вам раньше, – говорит Олли. – Мы не хотели пробуждать надежды.

– Это я не хотела, – перебиваю я брата. – И просила Олли ничего вам не говорить.

Лорд Элленби кивает, но, несмотря на его слова, я вижу, что на самом деле он зол на меня.

– Да, я понимаю, Ферн. Но мне бы хотелось… Ну, что есть, то есть.

Я понимаю его гнев – конечно, нужно было разобраться во всем, и я была готова к его реакции. Но все равно поневоле тревожусь, что лорд Элленби – и Олли тоже – винит за это маму. Как-то раз, когда мы возвращались в Тинтагель, Олли сказал:

– Разве она не могла просто оставить его для тебя в Тинтагеле? Все равно ведь никто из нас не мог бы им воспользоваться, а Мидраут не проник бы в замок.

Я подавила желание броситься на защиту мамы, потому что, честно говоря, и сама думала о том же. Почему она постаралась устроить все так сложно? Наверняка были другие способы сделать так, чтобы Экскалибур не попал в руки Мидраута, даже если мама действовала вместе с кем-то еще и не могла рассказать им о своих истинных намерениях.

Глядя теперь на лорда Элленби, я гадаю, что он думает о своей давней подруге. Предполагаю, что и сама я на его месте чувствовала бы себя преданной. Почему мама не дала ему хотя бы одну из подсказок, вместо того чтобы связывать его загадками и клятвами? Выглядит так, словно она ему не доверяла.

– Как вы думаете, сэр, каким должен быть наш следующий ход? – спрашивает Олли.

Но лорд Элленби не отвечает. Вместо того он открывает встроенный в стену шкаф, за которым скрывается нечто, что можно описать только как святилище. Он никогда прежде не казался мне религиозным человеком, так что я не в силах сдержать любопытство. В центре я вижу группу фигур, окруженных свечами самых разнообразных размеров. Когда лорд Элленби зажигает каждую из них, комнату наполняет пьянящий запах – ладан, розы и яблоки. И все вокруг – резкий свет, голоса аптекарей, копающихся в грядках под окном, – приглушается.

Когда лорд Элленби возвращается к своему письменному столу, чтобы написать что-то на листке бумаги, я подхожу к алтарю. Фигурки сделаны из стекла, воска и железа. Их лица неопределенны, и тем не менее в них ощущается нечто знакомое. Как в старой кукле, извлеченной из глубин чулана.

– Прости меня, Ферн, – тихо произносит лорд Элленби.

Он держит листок в руке. Я не могу рассмотреть, что там написано, просто наблюдаю, как он подносит листок к одной из свечей и тот загорается.

– Посмотрим, что они могут сказать, – бормочет лорд Элленби, потом поворачивается к Олли и ко мне. – Что ж, я рад, что теперь вы решили прийти сюда. Ясно, что мы должны найти Экскалибур раньше Мидраута. И что более срочно, нам необходимо выяснить, почему Уна думала, что для тебя так важно его иметь, Ферн.

– А вдруг Мидраут его уже нашел? – спрашиваю я, озвучивая свои самые глубинные страхи.

– Нет, – отвечает лорд Элленби. – Думаю, если бы меч был у него, мы так или иначе узнали бы об этом. А это значит, что у нас остается шанс.

Он отправляет меня и Олли обратно в Итхр, обещая, что к нашему следующему патрулированию придумает первые шаги плана.

– А пока что никому ни слова об Экскалибуре, не обсуждайте его ни с кем, кроме меня, хорошо? – ворчит он.

Учитывая то, что мы держали все в тайне все эти месяцы, задача не слишком трудна, но я отчасти разочарована. Я надеялась, что лорд Элленби хотя бы своим капитанам сообщит о том, что происходит.

– Но ведь трудно будет удержать все это в тайне от Самсона? – спрашиваю я как можно более безразлично, когда мы с Олли идем к платформе, уводящей из Аннуна.

– Вообще-то, нет, – пожимает плечами Олли. – Лорд Элленби ведь именно это нам говорил.

– Да, но Самсон…

Я хотела сказать «друг», но это не отражало всего полностью. Я без труда не стала бы ничего выбалтывать Наташе или Рейчел. Так почему же с Самсоном все совсем иначе?

– Он наш командир, – убедительно произношу я. – Потому это и странно.

Олли смотрит на меня с веселым недоумением:

– Ну, как скажешь, сестренка.

Впервые за много месяцев я вдруг начинаю листать мою рыцарскую книгу в Итхре. Я читаю свои записи за прошлый год. Они создают для меня нечто вроде дорожной карты моего путешествия. Дело не только в том, что я узнала об Аннуне и о том, как работают наши умы, когда мы спим, но и в том, как я вижу эти миры.

Поначалу мои записи сосредоточены на практической стороне рыцарства. Я пишу о том, как летать, какие формирования лучше всего для конкретных видов кошмаров. Но потом я начинаю записывать дополнения к тому, что узнала. «Потому ли это, что они не могут избавиться от гнева?» Это рядом с описанием кошмара какого-то охотника. Потом, через несколько страниц, перед началом описания одного из патрулирований: «Может, это и безумие, но тот сновидец кажется мне очень похожим на Олли. Кроме того, что он явно по-настоящему одинок и напуган. А Олли ведь этим не страдает?»

Мое горло сжимается от подступивших слез, я быстро возвращаюсь к началу книги. Я не могу плакать в классе. Потом я замечаю дату наверху одной из первых страниц. Это сегодняшнее число. Как я могла забыть? Этой ночью Самайн.

Среди всего, что происходило в последнее время, тот факт, что уже прошел год с тех пор, как я узнала о танах, ускользнул от меня. Я забыла о той Ферн, что стояла в гостиной своего дома в Итхре и наблюдала, как ее брата-близнеца окружал странный свет, о той Ферн, которая отправилась в Аннун, собираясь просто узнать, что случилось с ее матерью; которая и не думала заводить друзей. Да разве это могла быть та самая Ферн, что сейчас сидела за своим письменным столом?

Когда я прибыла в Тинтагель, новых сквайров еще не собрали. Я иду в рыцарский зал, чтобы взять свой костюм и ятаган, но перед залом меня ждет один из рееви.

– Лорд Элленби хочет видеть тебя и Олли, – говорит он. – Он сказал Самсону, чтобы тот не рассчитывал на вас в патруле.

Лорд Элленби говорил нам, что придумает какой-нибудь план, и он явно его составил. Иногда я гадаю, а есть ли у лорда Элленби жизнь помимо Аннуна и танов? Чем он занимается в Итхре? Он менеджер в банке? Или агент по недвижимости? И как он справляется с напряжением обычной работы и одновременно с тем, что происходит здесь?

Рееви ведет меня к башне венеуров, и мой энтузиазм гаснет. Когда я в последний раз поднималась в эту башню, мы гнались за убийцей моей матери, когда та задумала совершить самоубийство. И присутствие морриганов, их гнезд высоко над нами ощущается даже у основания башни – это давит, удушает, отчего у меня сжимается горло. И я испытываю облегчение, когда я замечаю лорда Элленби, ждущего на полпути наверх, и Олли рядом с ним.

– Хорошо, – вот все, что произносит лорд Элленби.

И без дальнейших объяснений стучит четыре раза по изъеденной древоточцами двери – «тук-тук-тук-тук…», и через несколько секунд дверь открывается.

Джин. Ну конечно, это и должна была быть Джин, та самая аптекарша, которая так откровенно показывала, что я ей не нравлюсь.

– Ох, – произносит Джин так, словно не ожидала нас. – Здравствуйте, сэр.

Джин бросает на меня непонятный взгляд, когда я вхожу следом за лордом Элленби и Олли, а потом сразу закрывает дверь.

– Уверен, вы уже встречались с Джин, – говорит лорд Элленби. – А это Иаза.

Рееви, ростом выше Самсона, с длинными светлыми волосами, в зеленом тюрбане в тон тунике, молча протягивает руку. Пока Олли болтает с Джин и Иазой, я рассматриваю комнату. Мы в круглой башне, и это отражается в обстановке. В центре комнаты стоит стол, заваленный папками и коробками, и он круглый. Полки и шкафы, что выстроились по краю комнаты, сделаны по линиям стен. Напротив двери одинокое окно, сквозь которое я замечаю похожее на нож строение, известное как Шард, – оно поблескивает янтарем в лучах заката.

– А теперь, – говорит лорд Элленби тоном, который означает «заткнитесь», – не начнем ли?

10

– Мы все знаем, чему мы противостоим, – начинает лорд Элленби, когда мы все усаживаемся, – или думаем, что знаем. Мы знаем, как силен Себастьян Мидраут. Или думаем, что знаем. Полагаю, что на самом деле мы понятия не имеем о том, на что Мидраут способен. Но в этом году Ферн и Самсон обнаружили нечто, что дало нам важное понимание того, к чему он стремится в Аннуне и Итхре. Олли помог нам расшифровать это.

Лорд Элленби открывает какую-то коробку. В ней – маленький деревянный кубик, выложенный полосками красного дерева, которые змейками вьются по его поверхности. Олли откидывается на спинку стула. Он лучше кого бы то ни было знает, насколько опасен этот предмет.

– В этой коробке Мидраут хранит все свои честолюбивые цели. Это его эндшпиль, его окончательный план. Вы теперь знаете, каков он. Уничтожение всех проявлений свободной воли и независимых мыслей. Всего отличающегося или необычного. Один голос. Вот чего он хочет: чтобы все до единого думали и действовали с одной целью – его целью. По его воле. Можете сами рассказать мне, как успешно он действует.

Я оглядываю мрачные лица сидящих за столом. Догадываюсь, что каждый из нас в Итхре представляет собой нечто необычное – нечто такое, что по определению Мидраута выделяет нас из узких рамок приемлемого. Для Иазы и Джин это может быть цвет их кожи. Я… ну, тут и объяснять нечего. Лишь Олли и лорд Элленби не имеют четких меток того, что вызвало бы гонения.

– Но нам также выпала счастливая возможность, – продолжает лорд Элленби. – Я не хочу чрезмерно давить на Ферн и Олли, потому что, видит бог, они и так уже получили достаточно. Но при том, насколько могуч Иммрал Мидраута, объединенная сила Ферн и Олли – одна из тех немногих удач, что спасли нас и многие тысячи сновидцев от полного уничтожения в Белтейн[8]. И еще мать Ферн, мой друг Уна, оставила где-то в Аннуне дар для своей дочери. Экскалибур.

– Меч короля Артура? – вырывается у Джин.

– Я думал, это просто легенда, – хмурится Иаза.

– Это и есть легенда, – соглашается лорд Элленби. – Но когда это означало, что он не может быть реальным?

Рееви склоняет голову.

– В любом случае, – продолжает лорд Элленби, – есть какая-то причина к тому, что Уна хотела, чтобы этот меч нашла Ферн. Предполагаю, она знала о силе Ферн и думала, что он ей понадобится.

– Но нет никаких записей о том, что Экскалибур представляет собой нечто особенное, кроме того, что он был мечом Артура, – замечает Джин.

– Возможно, сам по себе он и не имеет особого значения, – говорит лорд Элленби. – Но я предполагаю, что Уна узнала о нем что-то еще. То, что означает: Экскалибур был не просто оружием.

– Так вы хотите, чтобы мы выяснили, чем он отличается? – спрашивает Иаза.

– Отчасти да. Если мы узнаем, где Уна его спрятала, нам захочется узнать, как его использовать. Но еще я хочу, чтобы вы помогли Ферн с загадками ее матери.

– С подсказками нашей матери, – вставляю я, чувствуя, как Олли пошевелился рядом со мной.

– Да, конечно, – кивает лорд Элленби. – Ферн и Олли понадобится ваша помощь, чтобы расшифровать эти подсказки. Потому-то я и выбрал вас двоих. Командир лоре сказал мне, что вы надежны, умны и, что важнее всего, осмотрительны.

Мы все переглянулись. Перед нами встают призраки Линнеи и жуков-передатчиков.

Лорд Элленби смотрит в окно, где солнце начинает первый из тех циклов, которые оно пройдет за ночь.

– Сейчас мне нужно идти. В этих папках всего несколько из множества упоминаний об Экскалибуре, которые есть в архивах, это вам для начала поисков. Ферн и Олли расскажут вам все, что сами узнали до сих пор.

Тут лорд Элленби умолкает и окидывает нас куда более серьезным взглядом, чем до этого момента.

– Не думаю, что необходимо это повторять, но на всякий случай повторю. Вы докладываете обо всем мне, но, кроме меня и этой вашей группы, никому ни слова; вы должны все держать в строжайшем секрете.

Мы бормочем что-то в знак согласия, и лорд Элленби выходит из комнаты. Он закрывает за собой дверь, и дальше следует неловкий момент, когда мы слышим, как он запирает замок снаружи. Мы заперты здесь вместе, пока кто-нибудь не решит снова выпустить нас.

– Все в порядке, – кивает Иаза. – При запертом замке эта комната становится звуконепроницаемой. Он это делает, чтобы никто не мог нас подслушать.

От этого мне не становится уютнее. Как будто лорд Элленби, вопреки собственным словам, все же не доверяет нам полностью. Да и я… я же ничего не знаю об Иазе, а Джин… ну, ясно, что преданность Джин на меня не распространяется. Так почему я должна доверять ей? Я все еще размышляю об этом, когда осознаю, что все смотрят на меня.

– Если вы хотите, чтобы моя сестра взяла на себя инициативу, придется немного подождать, – насмешливо заявляет Олли.

Джин улыбается, а Иаза вскидывает брови.

– Ну, это ваш поиск, мы просто помогаем, – говорит он.

Я неловко верчусь на месте. Я представляла себе другую командную работу, во главе с лордом Элленби. А я была бы просто мускульной силой, как обычно. Но он прав: мама оставила меч мне, и я знаю главную часть информации. И если я хочу успеха, мне лучше хотя бы сделать вид, что я понимаю, что делаю.

– Что вы хотите знать?

– Начало – традиционная точка всего, – замечает Джин, и мне приходится проглотить ехидный ответ.

Но Иаза опережает меня, я не успеваю заговорить.

– Почему бы тебе не рассказать нам о своей матери, Ферн? Чем лучше мы ее узнаем, тем скорее, наверное, сумеем помочь тебе разгадать ее подсказки.

Раньше меня начинает Олли:

– Мы в этом году прочитали все ее заметки…

И он начинает. Это действительно правильно, твержу я себе, пока Олли нудно рассказывает об исследованиях мамы, о ее дружбе с Эллен Кассел и лордом Элленби в то время, когда она была рыцарем, – правильно, что ее историю рассказывает именно мой брат. Он старается, он говорит о той малой части мамы, которую знает. Конечно, трудно понимать, что кто-то из родителей любит твоего близнеца больше, чем тебя… Разве я не вижу каждый день напоминания об этом, глядя на папу?

Проблема в том, что, слушая Олли, я осознаю, что совершенно не понимаю маму. И для меня это нечто абсолютно неведомое, потому что обычно именно я умею проникать в чужие головы, хотя мой брат умеет буквально читать умы. Он ощущал чувства мамы через ее вещи. Но вот он говорит о том, что она делала и говорила, вместо того чтобы рассказать о том, кем она была.

Джин бесцеремонно наблюдает за мной, на ее лице отражаются разные эмоции. Бо́льшую их часть я не в силах прочитать, но уверена, что та, что я узнала, – разочарование. Я вскидываю голову. Ее выражение не задело бы меня так сильно, если бы я не испытывала разочарования в самой себе. Но никто, кроме Олли и меня, не понимает сложности наших отношений и того, как мы осторожно разбирались в чувствах друг друга, как мы годами ненавидели друг друга. И если теперь мы кажемся друзьями, то лишь потому, что оба очень долго и тяжело работали над этим.

– Это действительно интересно, Олли, – обрывает поток моих мыслей Иаза. – А ты можешь вспомнить что-то еще, Ферн? В принципе, я уже узнал обо всем, что делала ваша мама, будучи рыцарем, но у меня не возникло чувства… – Он забавно машет пальцами в воздухе. – Ощущения ее, понимаешь?

Джин смотрит на меня, вскинув брови, – это вызов.

И это снова заставляет меня закрыться.

– Нет, Олли сказал все, что стоило сказать.

Я отгоняю навязчивую мысль о том, что, потакая брату, я предаю маму.

– Ну и с чего мы тогда начнем поиски? – спрашивает Джин, перелистывая бумаги в первой коробке.

– Думаю, отличным началом была бы разгадка той головоломки, которую мама нам оставила, – отвечаю я.

Я достаю листок бумаги, на котором Олли записал ее послание, и выкладываю на середину стола. Джин и Иаза склоняются над ним.

Три задачи лежат перед тобой, искатель меча,

Три испытания, чтобы доказать, что ты его достоин.

Великий предатель использовал Экскалибур для разрушения,

Ты должен использовать меч для исцеления.

Первое – испытание силы.

Второе – испытание веры.

Третье испытание, самое трудное из всех,

Это испытание смирения.

Всего их пять, и пять в целом.

Иди вперед, защити нас

И не позволь мечу попасть в руки другого Артура.

– А тебе не приходило в голову, что твоей маме на самом деле не хотелось, чтобы ты нашла Экскалибур? – спрашивает Джин.

– А тебе не приходило в голову, что лорду Элленби хотелось, чтобы ты помогала мне, вместо того чтобы язвить?! – огрызаюсь я.

– Прекратите! – возмущается Олли. – Прекратите.

Мы с Джин через стол обливаем друг друга ненавистью, а Иаза пытается разрядить напряжение.

– Почему бы тебе не оставить это нам ненадолго? Мы с Джин посмотрим на все свежим взглядом. И заодно прочитаем записи об Экскалибуре. Посмотрим, есть ли там хоть что-то полезное.

– Конечно, – соглашается Олли. – Спасибо.

Он стучит по двери, и ожидающий снаружи рееви выпускает нас. Олли ведет меня вниз по лестнице. Я уже готова спросить, почему он не заступился там за меня, когда брат негромко бормочет:

– Как, черт побери, она стала аптекарем?!

И это слегка меня успокаивает. Потом, когда мы выходим в главный холл, все мысли о Джин вылетают из моей головы. К нам спешит Самсон.

– Ферн, ты…

Он ненадолго умолкает, и в первый раз с тех пор, как я его знаю, по его уверенному лицу пробегает тень неуверенности.

– Есть нечто такое, что, как я думаю, тебе захочется увидеть.

Я внезапно вспоминаю, какой нынче день. Самайн. Значит, это как-то должно быть связано с новыми сквайрами.

– Пошли? – спрашиваю я Олли.

– Встретимся дома, – качает он головой. И почему-то усмехается.

Я поспешно бегу за Самсоном, когда тот направляется к восточному крылу.

– Каковы новые рекруты? – спрашиваю я.

– Увидишь, – отвечает Самсон, но в его голосе не слышится особой радости.

Мы всегда смотрим на эту дату как на нечто вроде жизненно важного момента. День, когда мы наконец получаем новое вливание сил – новых рыцарей, которые займут места павших.

Мы с Самсоном идем через холл замка под огромным сводом крыши к одной из учебных комнат. Кучка танов уже собралась перед дверью, они заглядывают в замочную скважину, стараясь что-то рассмотреть сквозь цветные стекла в верхней части двери.

– Мне казалось, в прошлом году классов было три? – вспоминаю я о том, что говорил мне Рамеш в ту первую ночь.

– Было, – соглашается Самсон.

Когда мы приближаемся к классу, я улавливаю настроение стоящей перед ним группы. Никто не улыбается. Некоторые покачивают головами и что-то мрачно бормочут товарищам. Несколько харкеров выходят из комнаты, чтобы вернуться за свои столы, и, когда они проходят мимо нас, я слышу чей-то шепот:

– …вряд ли будет какой-то толк…

Я прибавляю шаг, в животе у меня тяжелый ком страха. Когда мы подходим к танам, те, кто нас заметил, освобождают нам путь – это побочный эффект моего положения в Тинтагеле, мне больше не нужно стоять в очередях. Я легонько толкаю того, кто пригнулся перед замочной скважиной, отгоняя его с дороги, и Самсон может теперь встать рядом со мной. Я прижимаюсь лицом к стеклу.

– Ты ведь знаешь, как работает Самайн? – спрашивает Самсон, когда я пытаюсь рассмотреть происходящее внутри.

– Конечно, – отвечаю я. – У людей к их пятнадцатому Самайну развивается самое сильное воображение и способность пожертвовать собой, что и призывает их в Аннун.

Я различаю несколько теней, но неотчетливо. Пытаюсь посмотреть под другим углом.

– Это лишь часть всего, – говорит Самсон. – Артур устроил все так, что число людей, призываемых в Аннун, может меняться каждый год.

– Меняться? На основе чего?

И тут я нахожу то, что надо, – кусочек простого стекла, что позволяет мне как следует заглянуть в класс. И тогда я вижу, что комната, которая в прошлом году с трудом вмещала лишь треть новеньких, сейчас почти наполовину пуста. Какая-то жалкая горсточка сквайров – ошеломленных, взволнованных, оцепеневших – сидит на скамьях, глядя на лорда Элленби, который рассказывает им об Аннуне.

– Это зависит от количества инспайров здесь, в Аннуне, – поясняет Самсон. – Логика короля Артура была такова: чем больше здесь инспайров, тем более опасным может быть Аннун. Меньше инспайров – меньше опасности, меньше нужда в новых танах.

Лорд Элленби, продолжая говорить, слегка поворачивает голову и замечает мой глаз. Мой первый порыв – отодвинуться, я боюсь, что он рассердится на то, что я подсматриваю. Но в его взгляде нет гнева. Только растерянность. Он вскидывает брови, глядя на меня, и я повторяю его жест. Мы обмануты. Мы могли бы точно так же просто сдаться, даже не начиная бой.

11

Я поворачиваюсь к собравшимся перед дверью. Каждый из них ждет моей реакции, предполагая увидеть подтверждение своего страха. Мне это ненавистно – и это как раз то, что в Итхре делает мою жизнь намного легче, потому что там моим мнением никто не интересуется. А здесь люди следуют за мной…

– Мы же до сих пор справлялись, – пожимаю я плечами.

Некоторые из танов уходят, но другие более настойчивы. Рейчел хватает меня за рукав.

– Но хватит ли нам рыцарей для всех патрулей? – спрашивает она. – Никто из вас не будет в безопасности при таком малом количестве…

– Не знаю, – говорю я, повышая голос так, чтобы меня услышали другие таны. – Но, беспокоясь об этом, мы ничего не изменим. Или ты готова сдаться лишь потому, что появилось не так много людей, как тебе хотелось?

– Это совсем не то, что я… – Она краснеет.

– И все это от меня не зависит?! – почти рычу я. – И почему все продолжают таращиться на меня в ожидании ответа? Я не глава танов!

– Ферн! – обиженно восклицает Рейчел. – Это уж…

Но я стремительно ухожу к платформе, которая вернет меня в Итхр. К тому времени, когда я добираюсь до своей спальни, я уже чувствую себя виноватой, и прихожу в себя только тогда, когда Олли входит без стука в мою спальню.

– Я могла переодеваться! – возмущенно восклицаю я.

Но Олли рявкает:

– Тебе незачем было ей грубить, Ферн!

И хотя я уже думала о том, чтобы извиниться перед Рейчел, агрессивность Олли вынуждает меня обороняться.

– Меня уже тошнит от того, что все таращатся на меня как на кого-то вроде мессии!

– Они в отчаянии! – шипит Олли. – Они в отчаянии и они испуганы. Ты разве не думаешь о том, что и в Итхре на них теперь сваливается более тяжкий груз? Как и на нас?

– Ты хочешь сказать, как на меня. Я что-то не вижу, чтобы кого-то раздражало твое абсолютно нормальное лицо!

– Они просто хотят знать, виден ли конец всему этому!

– Но мы этого не знаем, – отвечаю я, опуская свое зеркало-портал в ящик комода. – Даже вместе мы не настолько сильны, чтобы свалить Мидраута. И кто знает, где мама спрятала этот чертов меч? Мы можем не найти его никогда!

– Да, мы вроде как приговорены… думаешь, они этого не понимают? Они просто хотят иметь немного надежды.

– Отлично, но почему они должны получить ее от меня?

– Ты знаешь почему.

– Я не из тех, кто способен поднять дух, Олли, – говорю я уже почти умоляющим тоном. – Чувства – это твоя область, так всегда было.

– Я могу сделать лишь немногое, – возражает Олли, садясь на пол рядом с моей кроватью. – Я умею только читать эмоции, но не умею их изменять. Это твоя часть силы.

– А я никогда не умела справляться с чувствами.

– Ты никогда друзей не имела, и с людьми общаться не умела, – возражает он. – Но теперь…

– Рейчел может даже работать на Мидраута! Мы ведь до сих пор не знаем, чем она занималась в архиве.

Олли фыркает. Я думаю о выражении лица Рейчел в тот момент, когда я огрызнулась на нее. Нет, невозможно, чтобы она работала на Мидраута. Я падаю на кровать.

– Эх, все было куда как легче, когда мне не нужно было заботиться о других людях!

И дело не в вежливости, которую мне не оказывали в Итхре. На самом деле я начинаю осознавать, что множество людей вообще перестали видеть во мне человека. Этим утром меня отпихнули в сторону, когда подходил поезд метро. Само по себе в часы пик это привычно, но сила, с которой это было сделано, напомнила мне о том, как иногда намеренно пинают собаку.

И я выхожу из себя во время дневного перерыва в колледже Боско. Я стою в очереди в туалет, читая свои записи по античной истории, готовясь к тесту, когда подходит Лотти Мидраут, видит меня – и проскакивает мимо, как только открывается дверь кабинки. Ничего другого я от нее и не ждала бы, но я устала от того, что меня не замечали и унижали целый день из-за моей внешности.

– Извини, но я первая, – говорю я.

Она лишь пожимает плечами и распахивает дверь. Но прежде чем она успевает запереться, я отпихиваю дверь локтем и перекрываю вход, скрестив руки на груди.

– Ты что, еще и лесбиянка заодно? – злобно шипит Лотти.

Яд в ее голове принадлежит не ей. Это яд ее отца.

– Моя очередь. Попрошу тебя выйти.

– Если бы ты мне не мешала, я бы уже вышла! – рычит она.

У меня разгораются лицо и руки. Это не гнев, но вроде того. Во мне назревает взрыв.

– Я… буду стоять… здесь, – произношу я тихо, но очень выразительно.

Лотти теряется. На ее лице появляется странное выражение. А потом она молча выскакивает из кабинки мимо меня, и за ней следует волна лимонного аромата. И только когда она уже открывает дверь в коридор, к ней возвращается голос.

– Держись от меня подальше, ведьма! – рявкает она.

Дверь со стуком закрывается за ней.

Я в тот вечер рассказываю Олли об этой стычке с Лотти, когда мы идем по галерее замка. Но я не упоминаю о странной волне жара, нахлынувшей на меня. Я на самом деле не понимаю, что произошло, и еще мне не нравятся те ощущения, которые у меня тогда возникли.

– Думаю, с ней происходит что-то странное, – говорю я брату.

– Не удивляюсь, – отвечает он. – Ты видела, что делает Мидраут. Он, наверное, в ярости от всего. И на ней это отражается.

Мы огибаем главный холл, где капитаны лоре пытаются загнать новых сквайров в портал, который перенесет их к Стоунхенджу для турнира.

– Бедолаги, – бормочет себе под нос Олли.

Я с ним согласна – в прошлом году нам едва хватало места в круге. А в этом его столько, что даже самые необщительные сквайры могут чувствовать себя комфортно.

– Думаю, нам следует спросить лорда Элленби, не следует ли нам снова ее поискать, – говорю я.

Лотти не было видно в Аннуне с той ночи, когда я ее мучила. Мидраут явно защищал ее от нас. Защищал ее – или экспериментировал над ней.

– Да, в прошлый раз нам это помогло, – кивает Олли. – Но неужели нам не хватает забот, чтобы добавлять к списку что-то еще?

И он кивает в сторону портала, откуда доносится глухой удар, говорящий, что портал активирован.

– Справедливо, – отвечаю я.

Но все-таки не дело, что мы не знаем, что Мидраут делает с собственной дочерью. Но я откладываю эту мысль на потом и обещаю себе внимательнее следить за Лотти в школе.

– А ты вообще можешь себе такое вообразить? – качает головой Олли. – В Итхре с ней обращаются как с настоящей принцессой. Сверхпопулярная, сверхсообразительная. А в Аннуне она просто кукла своего отца, она даже снов не видит. Этого достаточно, чтобы застрять у тебя в голове?

– Да, верно.

Я вдруг поражена тем, насколько различаемся мы с Лотти. Мы противоположности. Она популярна в Итхре, но подвержена унижениям в Аннуне, я вторая по важности, приходя в Аннун, но в Итхре я ведьма. Олли прав. Это создает путаницу в голове. Может быть, именно поэтому я постоянно в напряжении. Или же я слишком много об этом думаю, у меня ведь и так хватает забот, чтобы прибавлять к общей куче что-то еще.

Когда мы идем мимо столов харкеров, я отстаю от Олли и подхожу к Рейчел. И снова она утыкается в свои бумаги.

– Извини, – начинаю я. – За вчерашнее. Я была слишком груба.

Рейчел рассеянно смотрит на меня.

Не хочу просто извиниться, мне нужно, чтобы она поняла: я не могу тащить на своих плечах всеобщие надежды. Люди могут полагать, что надежда – легкий груз, но это не так. Когда все возлагают на одного человека, это свинцовая тяжесть.

– Все в порядке, – говорит Рейчел. – Мне не следовало так паниковать.

Она снова берется за документы. Это лучше. Извинения, судя по всему, приняты. Но я не могу избавиться от чувства, что она как-то слишком легко к этому отнеслась.

– Что ты пишешь? – спрашиваю я, придвигаясь ближе.

– О! Это не важно, – отвечает Рейчел, прикрывая работу ладонью, чтобы я не могла ничего прочитать.

– Извини, – говорю я, отступая и внутренне проклиная себя за бесцеремонность.

Вот поэтому я и не могу говорить с людьми без необходимости – я всегда делаю что-то не так.

– Нет, – качает головой Рейчел, – не то чтобы я не хотела…

Она смотрит на пачку бумаг, потом протягивает мне какой-то лист. Там ее аккуратным ровным почерком записан ряд вопросов.

Могли ли мы остановить атаку трейтре?

Как нам увидеть трейтре до того, как они трансформируются?

Можем ли мы изменить Круглый стол или шлемы харкеров так, чтобы замечать трейтре?

– Я начала думать об этом после… после Рамеша, – нервно произносит Рейчел, – и продолжала думать после нападения на Тинтагель. Мне кажется, способ может найтись, Ферн.

– Но мы знаем, как повергнуть трейтре, – говорю я. – Мы с Олли…

– Да, знаю, вы оба были великолепны, – кивает она. – Но, прости… вы ведь не всегда оказываетесь рядом. И даже если вы поблизости, мы все равно, скорее всего, потеряем нескольких рыцарей до того, как вы сможете вычислить слабость трейтре. – Ее немножко кроличье лицо выглядит еще более ранимым, чем обычно. – Я понимаю, для вас это… но мне же пришлось слушать…

И я вдруг вижу, каким должно было быть первое нападение с точки зрения Рейчел. Слышать через шлемы, что бедеверов уничтожают… слышать крики и стоны, когда обезглавили Рамеша… слышать грохот оружия и треск костей, когда трейтре швыряли нас через улицу, как кукол… И она ничего не могла сделать.

– Понимаю, – киваю я, возвращая ей лист. – Но я даже не знала, что Круглый стол можно изменить.

– Многие из нас об этом говорили. – Рейчел смотрит на меня. – Некоторые из рееви помогали нам в поисках, но все так загружены, что просто трудно найти на это время.

Я открываю рот, чтобы ответить, у меня в горле набухает ком. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, слышен стук шагов по камню, капитан рееви, с красным лицом, подбегает к нам и несвязно бормочет:

– Я так рад, что нашел тебя… ты не успела уйти в патруль… Ферн, ты срочно нужна.

– Разве вы не должны быть на турнире, сэр? – спрашивает Рейчел.

– Должен, – кивает капитан рееви. – Но тут… – Он понижает голос и подходит ближе ко мне. – Я не хочу никого тревожить, но мы не можем активировать турнир, Ферн. Может, ты сумеешь помочь…

– О чем вы? – спрашиваю я, направляясь вместе с ним к порталу.

– Феи… они уже не так сильны. А без них мы не можем заставить все работать.

12

– Поосторожнее, – говорит капитан рееви, помогая мне пройти сквозь свет, а потом через колонну.

Теперь я знаю, как легко двигаться вверх по этой колонне – или вдоль нее, – и с помощью рееви могу сделать это куда более изящно, чем в прошлом году. И вскоре мы стоим в солнечном свете Стоунхенджа Аннуна. Вдали сквайры выстроились вдоль внутреннего круга сооружения. Капитаны танов стоят по внешней стороне.

Но я хочу видеть лишь одну персону. Ту женщину, что привела меня в этот мир. Я отчаянно скучаю по ней, пусть даже теперь я окружена друзьями. Она была первой, кто боролся за меня, она заставила меня верить, что я могу найти здесь свое место. Когда другие говорят о том, что хотят, чтобы их родители гордились ими, я думаю именно о ней.

Андраста.

Феи, как и в день моего турнира, держатся за руки в самом маленьком внутреннем круге. Даже если бы меня не предупредили, я бы сумела заметить: что-то идет не так. Я замечаю Андрасту, и у меня перехватывает дыхание. И дело не в том, что ее шрамы сочатся гноем и кровью или что она сгибается, словно ее кости слишком ослабели, чтобы поддерживать тело. Дело в страхе в ее глазах. Я никогда не видела такого прежде. Она воин – это ее сущность, страх должен быть для нее чем-то чужеродным.

Лорд Элленби провожает меня к центральному кругу, где задыхается Мерлин. Когда они говорят между собой, то понижают голос. Они не хотят, чтобы их услышали сквайры.

– У нас проблема, – говорит лорд Элленби. – Похоже, феи теперь не так сильны, как были некогда, и им не удается установить поле, необходимое для наших сквайров, чтобы те прошли испытание.

Мерлин хмурится.

– Мы всё так же сильны… – возражает он, но мы все понимаем, что он лжет.

– Вы думаете, я смогу помочь? – спрашиваю я.

Лорд Элленби кивает:

– Для поля требуется особая сила фей… ну, полагаю, лучшим словом здесь будет «магия». Это не Иммрал, но и не слишком отличается. Я думаю, что ты можешь добавить ту силу, которая им нужна.

– Поняла, – отвечаю я и иду к Андрасте, не подавая вида, насколько испуганной я себя чувствую.

Десятки глаз наблюдают за мной – капитаны лоре, которые знают, что стоит на кону, сквайры, которых нужно убедить в том, что этот чужой мир – их настоящее место…

– Спасибо, – выдыхает Андраста, когда я подхожу к ней.

Я мягко беру ее за руку. Что-то подсказывает мне, что на публике более откровенное выражение привязанности со стороны смертной может быть унизительным. Кожа Андрасты холодная, несмотря на лучи солнца, что льются на нас, и я ощущаю каждую косточку под ее кожей. Она резко задыхается от боли – даже легкое нажатие моей руки срывает часть ее кожи. Под кожей на самом деле нет костей, нет нервов, лишь комочек инспайра, который тут же растворяется.

– Прости… – шепчу я.

Андраста улыбается мне. Думаю, она хочет меня успокоить, но у нее получается нечто вроде гримасы.

– Попробуем это сделать? – говорит она, кивая на круг фей.

Легко удерживая ее за руку одной рукой, вторую я протягиваю ее двойняшке, фее-воину, известному как Луг. И сразу ощущаю силу, текущую между ними. Это не совсем то, что я ощущаю, используя свой Иммрал, – молниеносное тяготение инспайров, исходящее из задней части моего мозга. Эта сила не вибрирует и не тянет меня, как Иммрал. Она более мягкая и устойчивая. Более постоянная. Вес многих тысяч лет человеческой фантазии, что создала всех этих богов и богинь, – это некий якорь. Рядом с ним мой Иммрал ощущается как непослушный жеребенок.

Я стараюсь утихомирить свою силу, чтобы она более соответствовала силе фей. Посылаю свой Иммрал вверх и в круг, передавая от руки к руке. И тогда я чувствую это. Прорехи в их силе. Как будто сила фей – это древняя, осыпающаяся стена. В этой крепости дыры, и сила утекает сквозь них. Я сосредотачиваюсь на этих прорехах, пульсация в моей голове усиливается. Я вливаю в дыры свой Иммрал, затыкаю их, укрепляю стену, и постепенно круг приобретает другую энергию. И как всегда в тех случаях, когда я в Аннуне прилагаю свою силу к другим, связь двусторонняя – вкус каждой из фей наполняет мой рот. Железистый вкус Мерлина, лавандовый – Нимуэ, нечто более острое – Андраста… это сложная смесь пряностей. Я не пытаюсь подражать тому, что делают их силы. То, как двигаются их инспайры, слишком неуловимо, чтобы я могла это понять, не говоря уж о подражании. Иногда я улавливаю их намерения, но как будто слышу незнакомый язык: ощущаю приливы и отливы этой силы вместе со сквайрами в центре каменного круга, ее энергия пульсирует вокруг площадки при их движении. Когда дорогие предметы трансформируются, феи как будто начинают дышать в такт друг другу, и их действия вынуждают меня делать то же самое, так что инспайры, работающие между нами, распухают.

А за всем этим кроется моя все нарастающая головная боль и понимание, что я недостаточно сильна, чтобы удерживать все это долго. Я пытаюсь отвлечься, наблюдая за состязанием. У меня есть одно преимущество перед феями: они должны войти в транс, чтобы сотворить арену, а я – нет. Одна девушка держит пару сережек, которые превращаются в компас, его стрелки украшены рубинами, и он помогает ей выбраться из лабиринта. Ее направляют к харкерам. Один мальчик воображает какую-то пожилую леди с аккуратно причесанными голубоватыми волосами – на нее нападает мужчина с ножом. Мальчик без колебаний встает между женщиной и нападающим, и нож погружается в его грудь. Мальчик кажется еще более встревоженным, когда нож исчезает вместе с набором медалей, которые он держит. Это поступок того, кто искренне заботится о других, но не скрывает жестокости в своей душе.

– Без сомнения, этот – аптекарь! – восклицает лорд Элленби, пожимая руку ошеломленному мальчику и отправляя его к группе в белых туниках.

Я смотрю на других сквайров. Их осталось немного, но я не знаю, сколько еще смогу продержаться. И феи тоже устают. Андраста сутулится, оседает, и я подвигаю к ней ногу, чтобы она могла опереться о мое бедро. Разрывы в силе фей расширяются, значит я должна теперь использовать больше Иммрала, чтобы заполнить их. Проблема в том, что я не понимаю тончайшего механизма их силы и того, что́ они делают, чтобы создать эту арену, я не могу точно ее копировать, и это начинает брать свое. Один из сквайров начинает свой бой, но при этом отчетливо видит и слышит танов, наблюдающих за ним за пределами арены. Это выбивает его из игры, он едва не гибнет вместе с нападающим – огромным медведем, истекающим вонючей кровью. И что тревожит еще сильнее, следующий сквайр, девушка, чуть не остается без оружия – она принесла брошь, и та трансформируется с трудом. Я чувствую, как феи бросают вперед всю свою энергию, чтобы помочь ей, и делаю, что могу, поддерживая их, – но инспайры уже не так охотно откликаются на призыв, как прежде. Это их опустошает.

Другие сквайры обретают свое оружие, и поток энергии, который для этого требуется, разрывает мой мозг. У меня течет кровь из носа. Но я отираю ее подолом туники и снова сосредотачиваюсь. Лорд Элленби подходит ко мне.

– Остался всего один, Ферн, – сообщает он. – Все будет в порядке?

Я киваю, не в силах ответить.

Последний сквайр, девушка, проходит на арену мимо меня. Что-то в ней кажется мне знакомым. Темные короткие волосы… Когда она заговаривает с лордом Элленби, ее голос звучит резко и отрывисто. У меня все переворачивается внутри. Потом она протягивает ему ладонь, на которой лежит ее самая дорогая вещь. Чернильная авторучка, матово-черная, с золотым пером. На ней выгравирована надпись, но мне не нужно наклоняться к ней, чтобы прочитать слова. Я уже их знаю, потому что видела эту авторучку прежде. Ее двойник лежит теперь в янтарном памятнике погибшим, неподалеку от Тинтагеля. Это была авторучка Рамеша. А теперь – его сестры́.

13

Я недостаточно быстро наклонила голову. Сестра Рамеша увидела меня. Я закрываю глаза из-за боли, пронизавшей мое сердце. Всего несколько недель назад я встречалась с этой девушкой в Итхре, рядом с могилой Рамеша. И я была жестока с ней. А теперь она здесь. Мне и в голову не приходило, что она окажется призванной. Но ведь братья, сестры и дети танов регулярно приходят к нам – может быть, что-то кроется в их генах или в том, как их воспитывали… Но я не думала, что так произойдет и в этом случае. Прежде всего, эта девушка казалась намного жестче Рамеша. Но на самом деле во мне просто сработал защитный рефлекс. Мне просто невыносимо было думать об этом, видеть кого-то, так похожего на него, видеть каждую ночь, в раю, избранном мной для себя. А я ведь каждый день горевала по моему другу. Если эта девушка будет здесь, горе станет более глубоким, как бы я его ни прятала, – потому что какое я имею право оплакивать Рамеша публично, когда здесь его сестра?

Наконец я почувствовала прилив энергии, которая сопровождает превращение драгоценных предметов в оружие, и рискнула открыть глаза. Все расплылось из-за нараставшей мигрени, но я смутно видела, как авторучка Рамеша превратилась в копье. Девушка яростно вонзала его в некую фигуру, что висела над лежащим на земле телом. Мне незачем было всматриваться, чтобы понять: это тело Рамеша. Наконец один из ее ударов оказался удачным, тень рассыпалась. Девушка стояла, задыхаясь, глядя на лежащего брата, а он тоже рассыпался на инспайры. Энергия, текущая по кругу фей, угасла, как только они разорвали связь. У Андрасты подогнулись ноги, но я подхватила ее до того, как она упала на землю, капли крови из моего носа смешались с кровью, сочащейся из ее шрамов.

– Что мы за парочка! – прошептала я, и она устало улыбнулась.

– …рыцарь! – услышала я голос лорда Элленби.

Я подняла голову как раз в тот момент, когда сестра Рамеша проходила мимо меня. Я знаю, что она видела меня до начала своего испытания, но на этот раз она на меня не посмотрела. Но могу утверждать, что она заметила мое присутствие, – это было видно по тому, как сжались ее кулаки, как ее взгляд устремился прямо вперед. Самсон пожал ей руку, но он не улыбался. Он наклонился к ней и что-то сказал ей на ухо. Потом Самсон поймал мой взгляд, и я знаю, что мы оба подумали одно и то же: это ужасно.

Когда новые таны возвращаются в Тинтагель, я задерживаюсь с лордом Элленби и феями. Все они отвратительно себя чувствуют. Нимуэ отчаянно дрожит, под ее кожей заметно пульсируют вены. Луг снимает плащ, непослушными пальцами накидывает его на фею и застегивает у горла. Она кутается в него, но потом плачет от боли. Простое прикосновение ткани обдирает ее нежную кожу. Хлопья этой кожи осыпаются с ее рук, оставляя кое-где кровавые следы, а в других появляется серое ничто.

– Ты не ответил на мои послания, – говорит лорд Элленби Мерлину. – Но, милорд, мы лишь просим информации…

– Мы никогда не используем помощь иммралов! – огрызается Мерлин, бросая взгляд в мою сторону.

– О, отлично! – говорю я, делая вид, что даже не понимаю, о чем они спорят. – Но вы ведь не против того, что я пользуюсь своей силой, чтобы помочь вам сделать свое дело. И если вам это подходит, все в порядке.

– Ферн… – начинает лорд Элленби.

– Мы не должны были связываться с этим турниром! – визжит Мерлин. – Ваш предатель-король заставил нас дать клятву, а мы своих клятв не нарушаем!

– Мне Артур не король, – возражаю я. – Я ненавижу все, за что он выступал. И Мидраута. Почему вы этого не видите?

Мерлин отворачивается и, прихрамывая, выходит из Стоунхенджа. Феи следуют за ним, но на этот раз некоторые из них неуверенно посматривают на меня. Андраста признает то, что я сделала, сжав мое плечо и улыбнувшись. И только Нимуэ останавливается.

– В знак благодарности, – говорит она и протягивает мне пояс со своего платья.

– Благодарность? – повторяю я.

Этот пояс сплетен из пяти полосок ткани разных оттенков золота. Нимуэ как-то странно улыбается мне и плотнее закутывает свое хрупкое тело в плащ Луга.

Тащась назад, к порталу у Тинтагеля, я верчу в руках странный подарок Нимуэ. Я так внимательно изучаю ткань, что не сразу замечаю: за мной кто-то идет. Почти надеясь, что это Андраста, я оглядываюсь – но это всего лишь лорд Элленби.

– Простите, что огрызнулась на Мерлина, сэр.

– Незачем извиняться, – отвечает он. – Ни мы, ни феи не заблуждались. Артур был ужасным человеком, но он основал нечто великое. – Лорд Элленби протягивает мне платок, чтобы я вытерла нос. – Тебе нужно время, чтобы прийти в себя?

Да!

– Нет, сэр, я в порядке. Я вернусь в патруль.

Но турнир явно продолжался дольше, чем мне казалось, потому что к тому времени, когда я прихожу в Тинтагель, ночные патрули уже возвращаются. Олли спрыгивает с Балиуса и подбегает ко мне.

– Ты как? – спрашивает он, заметив кровь, что все еще капает из моего носа. – Рейчел сказала, что тебя куда-то вызвали, и мне пришлось самому возглавить патруль.

Я отвожу его в сторонку. Ни к чему, чтобы многие узнали о том, что в Стоунхендже что-то было не так, – вдруг бы они запаниковали? И выкладываю ему все, но потом чувствую: к нам кто-то приближается. Это новая грань моего Иммрала, которую я лишь недавно начала осознавать, – инспайры двигаются и вибрируют так, что я сразу могу сказать, когда кто-то оказывается рядом, пусть даже я никого не вижу.

– Это ведь была ты? В тот день?

Сестра Рамеша. Мне не хочется разговаривать с ней. Я устала, мне больно, а она сделает все еще больнее. Но я в долгу перед Рамешем и должна вести себя с ней правильно, хотя понятия не имею, в чем это состоит.

– Привет, – говорю я. – Я Ферн.

Я протягиваю руку, и она с явной неохотой принимает ее.

– Сайчи.

– Неплохо для вступления в рыцари.

Я чувствую, как Олли мысленно устанавливает связь между ней и ее братом.

– А он был?..

У Сайчи прерывается голос, но я знаю, что она имеет в виду.

– Да, – киваю я.

– Но его имени нет на тех колоннах, – замечает она.

– Оно есть.

Я веду ее обратно в замок, туда, где на колоннах бесконечно тянутся имена танов, погибших при исполнении долга, и рядом обозначен год. Имена 2020 года идут долго, но наконец я показываю на его имя.

– Твой брат был здесь под другим именем, не как в Итхре. В Аннуне мы знали его как Рамеша, а не как Райанша.

– Но… – Сайчи растеряна, а еще задета и смущена. – Но зачем ему было делать это?

– Так часто случается, – говорит ей Олли, подошедший следом за нами. – И это никак не связано с его чувствами к родным в Итхре.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Сайчи.

– Это вроде как мой дар, – поясняет Олли. – Я умею читать мысли. Кстати, я Олли.

– Мне искренне жаль, – говорю я Сайчи, немножко раздраженная появлением Олли.

Это ведь мой момент поступить честно, а Олли вмешивается. Сайчи по очереди на нас смотрит, оценивая. Я внимательнее вглядываюсь в нее. В последний раз я видела ее у могилы Рамеша, но потом мы держались подальше друг от друга. А теперь я вижу, что она даже больше похожа на брата, чем мне казалось, – такой же слабый подбородок, такие же глаза… И не думаю, что есть какая-то разница между тем, как она выглядит в Аннуне и в Итхре, что само по себе уже говорит мне кое о чем. Сайчи точно знает, кто она. Она чувствует себя абсолютно уверенной в своем теле. А когда она всматривается в меня, я осознаю, что в Итхре я совершенно другая – здесь у меня нет шрамов от ожога. В Аннуне никто об этом не знает, кроме Олли, и я предпочитаю, чтобы все так и оставалось. Но, учитывая то, как смотрит на меня Сайчи, я думаю, что пора с этим разобраться.

– А он тоже по-другому выглядел? – спрашивает она меня, не обращая внимания на Олли.

– Немножко, – отвечаю я.

Потом, надеясь, что это заставит ее промолчать о моих шрамах, добавляю:

– Иногда ты просто не управляешь тем, как выглядишь при переходе в другой мир. Иногда же это шанс… придумать себя заново. Или, по крайней мере, отказаться от того, за что тебя отвергают в Итхре.

Сайчи немного думает, потом кивает, смотрит на меня так, словно говорит: она сохранит тайну о моих шрамах. И я чувствую, что во мне возникает теплое чувство к этой жесткой молодой версии Рамеша.

– Как он умер? – быстро спрашивает Сайчи.

Я ожидала этого вопроса, но я ведь не знаю, что сказали сквайрам о Мидрауте. Мы узнали о нем лишь через несколько месяцев тренировок. И я не представляю, как мы сможем умалчивать об этом, разговаривая с новичками, но точно так же я не могу и вообразить, что лорд Элленби в первую же ночь подробно объясняет им, во что они ввязались… в конце концов, мы не можем позволить кому-то из них сразу решить, что они не хотят быть танами. Но на самом деле я не могу и обманывать ее, когда речь идет о гибели ее родного брата.

– Он погиб, защищая людей, – с заминкой отвечаю я.

Правда тут в том, что на самом деле у Рамеша не было ни единого шанса кого-то защитить. Он не заметил приближения трейтре. По сути, его смерть была абсолютно бессмысленной, куда более бесполезной, чем смерть других моих товарищей, погибших за несколько последних месяцев. Я думаю, Сайчи поняла, что я ее обманываю, она смотрит на меня с таким презрением, что я съеживаюсь.

– Чушь собачья! – шипит она и уходит.

Я не иду за ней. Да, я сказала не то, что нужно, но не представляю, что можно было бы сказать, причинив ей меньше боли.

– Наверное, это к лучшему, – замечает Олли.

– Она будет невыносимой? – говорю я.

– А, ты имеешь в виду, что она будет страдать и гневаться, и считать, что все мы – ее враги? – предполагает Олли. – Да, возможно. Ох, погоди, это же о тебе!

Я бешено таращусь на него.

– Я была другой!

– Была ли? – беспечно бросает Олли. – Ну, не важно, я думаю, что она изменится. Как и ты. У таких крутых особ всегда в итоге оказывается мягкая начинка.

Мы оба суем руки в карманы, не спеша шагая к рыцарскому залу.

– Ни слова правды нет в таком определении, – говорю я наконец, подталкивая брата локтем. – И еще… ну…

14

Несмотря на все наши усилия, слух о том, что феи слабеют, разлетается по замку быстрее, чем самый стремительный кошмар. Некоторые сквайры упомянули о том, как я помогала во время испытания, а остальные без труда сложили два и два.

Большинство ударились в настоящую панику, но кто-то расценил это как вызов. Одним из таких оказался венеур Брендон. Он всегда любил своих животных – не зря он попал в такое лоре, – но новости принимал близко к сердцу.

– Ничего ведь с вами не случится, верно? – говорит он своему морригану, скармливая ему маленькую мышку-сон. – Я не позволю им тебя рассеять!

Кроме него, новость подействовала на Рейчел. Она удваивает свои усилия по поиску возможностей изменить Круглый стол. И я в итоге после патрулей трачу больше времени с ней, чем с другими рыцарями. Это становится нашим постоянным занятием – закончив записи о патруле, я задерживаюсь, чтобы поболтать с ней. Рейчел задает мне вопросы, а я интересуюсь, что она нашла.

– Дело в том, – говорит она мне как-то ночью, – что Круглые столы изменились с тех пор, как король Артур их создал, но лишь поверхностно. Мы довольно легко можем менять карты на их столешницах, но вот внутреннюю механику… Нет, никак.

– А что такого особенного в их механике? – спрашиваю я. – Они ведь вроде как магические.

– Трудность тут та, что о времени правления короля Артура слишком мало сведений… – Рейчел умолкает, сообразив, что я вроде как не должна знать о ее тайных походах в архив.

Я делаю резкий ход, завоевывая доверие:

– Ты хочешь сказать, что в папках его времени вся информация исчезла?

Глаза Рейчел расширяются, и от этого становятся более заметными темные круги под ними.

– Ты об этом знаешь? – шепчет она.

Я лишь киваю, остро чувствуя, что мы окружены харкерами и рееви.

– Я искала и искала, но сумела найти только кое-что о том, как Артур создал Круглые столы. Это единственное, что я обнаружила… ну, посмотри.

Рейчел роется в своих записях и пододвигает ко мне какую-то диаграмму. Это набросок Круглого стола в разрезе. Колышки и колеса изображены во всех подробностях.

– Вот это. – Рейчел показывает на какую-то платформу прямо под столешницей. – Это сенсор. Он связан с картой, но также и с соответствующими частями Аннуна. Где бы инспайры ни создавали сон или кошмар, это оживляет сенсор, а он потом отражает движение инспайра на карте наверху.

– Значит, ты искала, можно ли изменить сенсор, чтобы заставить его опознавать трейтре?

Но на самом деле я не слушаю ответа Рейчел. Кое-что другое привлекает мое внимание.

– Да, я на это надеялась, но не понимаю, как это сделать.

– А это что? – спрашиваю я, показывая на часть диаграммы под сенсором. Тут некая черная тень, похожая на дождевую тучу, грозящую громом, она как бы всплывает из темноты.

– Не знаю, – отвечает Рейчел. – В том-то и проблема. В записях нет ничего, что объясняло бы эту тень или какой вообще силой обладают Столы. А если я не могу этого понять, то не смогу и найти способ изменить.

– Мы разберемся, – заверяю ее я, хотя совсем не уверена в этом.

Я уже знаю, что многое в истории танов покрыто завесой тайны. И к нашей ли это пользе или к чьей-то еще, я не уверена.

И еще я не уверена в команде Экскалибура. Мои сеансы терапии с Джин, к счастью, уже отменены. Она слишком занята исследованиями Экскалибура – по крайней мере, так она говорит лорду Элленби, а я бесконечно рада получить предлог не видеться с ней в той душной комнате в боковом крыле госпиталя.

Вместо того мне приходится встречаться с Джин в тесной комнатушке в башне венеуров. Она все так же враждебна, но Иаза, похоже, готов служить посредником между нами.

– Я изучал вещи твоей мамы, – как-то вечером говорит мне Иаза. – И думаю, ты должна взглянуть на это.

Он протягивает мне серебряную коробочку, вроде тех, в каких матушка моего отца держала свои пилюли. Крышка покрыта геометрическим рисунком, а когда я поднимаю ее, то вижу написанные внутри строки.

Когда все люди увидели эту внезапную перемену всего,

То даже смертные враги дружески согласились,

Ради мимолетной радости, которую приносит такое великое чудо,

Они так громко закричали, что зазвенели все небеса.

В коробочке лежала лишь одна простая серебряная монета. Я взяла ее. На одной ее стороне имелся орнамент – пять кристаллов, выложенные звездой: четыре прозрачных, один голубой.

– Думаю, это связано с тем текстом – «Всего их пять, и пять в целом…» – начал было Иаза.

– Но что все это значит? – перебиваю его я, и снова во мне вспыхивает раздражение из-за маминых причуд.

– Мы выясним, – обещает Иаза. – Но вряд ли это будет легко, Ферн, иначе кто угодно мог бы уже найти Экскалибур и мы оказались бы в серьезной опасности.

Мне хочется ему верить.

Если мы и воображали, что появление новых сквайров снимет часть груза с наших плеч, то скоро поняли, что ошибались. По традиции сквайров обучали отставные таны, отдававшие свое время обучению в обмен на то, что им не стирали память об Аннуне с помощью морриганов. Но некоторые из учителей предпочли вовсе уйти из танов.

– Если мне суждено умереть, я хочу умереть в неведении, так что большое спасибо, – сказал один из них, произнося прощальную речь.

Другая проблема состоит в том, что множество тех, кто умел тренировать рыцарей, погибли в схватке с трейтре Мидраута. И в результате те немногие, что остались, выбиваются из сил, а действующим танам приходится затыкать прорехи. Лорд Элленби изо всех сил старается уменьшить нашу нагрузку, назначая нас то в патрули, то на тренировки. И все же это дополнительное напряжение, без которого мы могли бы и обойтись.

Я занимаюсь со сквайрами по несколько часов каждую неделю и внезапно начинаю по-другому смотреть на своих учителей в колледже Боско. Учить людей моего возраста очень трудно. В этом году всего четырнадцать новых сквайров, и они то пытаются произвести впечатление друг на друга, то изо всех сил стремятся поразить меня, то, как в случае с Сайчи, стараются не производить на меня впечатление. Предположительно я должна помогать им обращаться с оружием, но это намного труднее оттого, что их так мало. Когда я начинала учиться в прошлом году, сквайров хватало для того, чтобы они парами сражались друг с другом разными видами оружия. Я заставляю их по очереди действовать моим ятаганом, и время от времени привлекаю кого-то из товарищей для демонстрации. Это всегда вызывает визг наиболее пылких сквайров, которым нравится видеть, как действует Вьен. Я стараюсь делать то, что в прошлом году делал Райф, – попутно объясняю, как мы выбираем стратегию.

– Наблюдайте за тем, как Самсон уходит от моего нападения, – выдыхаю я, чувствуя себя полной дурой, когда гонюсь за Самсоном через сад.

Самсон одной из своих стрел хлопает меня по плечу, проскакивая мимо. Сквайры смеются, даже Сайчи слегка улыбается. Все было бы намного легче, если бы я могла использовать свой Иммрал.

Самсон тоже это знает – его глаза светятся озорством, он понимает, что это его единственный шанс победить меня в схватке. Меня наполняет редкое веселье: это и мой шанс тоже, осознаю я, – шанс сражаться без страха получить рану. И возможно, произвести впечатление на Самсона.

Замедлив движение, я уклоняюсь, когда одна из стрел Самсона пролетает над моей головой, делаю вид, что споткнулась при этом и хлопаюсь на землю. Парочка сквайров болеет за Самсона – те, кому хочется подлизаться к капитану, не зная его достаточно хорошо, чтобы понять: его совсем не интересуют подобные похвалы или обожание.

– Если бы Ферн была кошмаром, каким она иногда бывает, – кричит Самсон, – у меня сейчас был бы шанс повергнуть ее!

Я слышу, как он быстро идет ко мне, и слабо размахиваю рукой, сдаваясь.

– Эй, ты в порядке? – с искренним беспокойством спрашивает Самсон.

На долю секунды мне становится стыдно того, что я собираюсь сделать… но это проходит, и я выбрасываю вперед ногу. Удивление не мешает ему перевернуться, падая, – но этого достаточно, чтобы я получила преимущество. Я высоко подпрыгиваю и падаю на него верхом, мой ятаган в нескольких дюймах от его лица, наши тела сплетены так, как мне мечталось уже многие месяцы. Самсон таращится на меня, на его лице отражаются и восхищение, и возмущение предательством. А в воздухе вскипает энергия, на которую я не рассчитывала. Некий удвоенный пульс колотится между нами.

– Никогда не теряйте бдительности, – говорю я сквайрам, не сводя глаз с Самсона. – Это то, чему мы научаемся слишком поздно.

Вот так. Выражение лица Самсона меняется, и то странное, что промелькнуло между нами, улетучивается. «Вот и хорошо, – внушаю я себе. – Пусть между нами все будет проще». Но я лучше кого бы то ни было должна знать, что доверять людям, начинать любить их – никогда, никогда не бывает просто.

15

И только когда мы заканчиваем тренировку, я осознаю, какую большую ошибку совершила в той схватке. Сайчи ждет меня, когда я покидаю площадку.

– Он вот так погиб? – спрашивает она, подстраиваясь в ногу со мной. – Те трейтре обманули его?

– Нет, это было не совсем так…

Я умолкаю. Черт! Это не поможет. Я не готова. Не знаю, как говорить об этом. Сквайрам лишь в общих чертах рассказали о случившемся в прошлом году и о вмешательстве Мидраута. Они, без сомнения, уже начинают полностью разбираться во всем – в конце концов, нельзя было не заметить сообщений о тысячах внезапных смертей.

Я оглядываюсь вокруг в поисках помощи. Самсон идет за нами.

– Сайчи, – начинает он, прибавляя шагу, чтобы догнать нас. – Прости, но сейчас не время, я понимаю, как…

– Не понимаешь! – огрызается она. – Никто из вас не понимает, каково это. Вы не понимаете, что я… я вижу…

Она переводит взгляд с Самсона на меня и умолкает. А потом бежит вперед, смахивая со щек слезы.

Я смотрю на Самсона:

– Спасибо.

– Нам ведь все равно придется вскоре им обо всем рассказать, – вздыхает он.

– Думаешь, это плохо?

– И да и нет. – Самсон закидывает свой лук на плечо. – Рассказать нужно, но я не хочу, чтобы они… Мне хочется, чтобы они любили Аннун, как я любил его долгие годы. Я не хочу, чтобы происходящее сейчас перечеркнуло для них все.

Я смотрю вверх, на башни Тинтагеля, где некогда витали ангелы. Окидываю взглядом стены замка, где огромные деревья конского каштана роняли плоды размером с мой кулак. Все исчезло или умирает.

– Но что более важно? – спрашиваю я. – Дать им романтическую картину этого места или убедиться, что они понимают, что́ стоит на кону?

– Это ты мне скажи, – предлагает Самсон. – Это ведь ты теперь приносишь в Аннун больше всего радости.

Он произносит это как бы между прочим, и я не знаю, как это понимать. Должно быть, он имеет в виду, что мой Иммрал способен создавать веселье?

– Может, нам лучше просто рассказать им все и покончить с этим? – говорю я. – А потом они могут присоединиться к нам, не на шутку пугаясь, когда будут слышать имя Мидраута в Итхре.

– Да это все равно не в наших силах, – улыбается Самсон. – Это общее решение – все таны разных областей согласны в том, что не следует рассказывать сквайрам подробности прошлого. Полагаю, они просто боятся потерять новичков еще до того, как те пройдут через Остару…[9]

Как бы я ни была не согласна с тем, что от новичков скрывают правду, я могу понять, почему принято такое решение. Итхр теперь так уныл, что таны делают все возможное, чтобы сохранить часть магии Аннуна для тех, кто не знал его по-настоящему магическим.

Все чаще и чаще в Боско я оказываюсь в комнате для рисования. Я скрываюсь там в каждый перерыв. Рисунок моей собственной шкатулки-загадки завершен. Теперь мне нужно только сделать ее. Коробка Мидраута изготовлена из смеси дерева и металла. Твердые, негибкие материалы. Моя будет сделана из глины, что означает, что на нее не потребуется много времени. Глина высохнет быстро, а мне хочется, чтобы орнаменты и текстура были безупречны. Поэтому я делаю модель из картона, складывая квадраты вместе разными способами, чтобы рассчитать, какой способ сработает лучше.

Как-то в обеденный перерыв я сижу на скамье, пытаясь решить, будет ли зеленый рядом с синим выглядеть лучше, чем оранжевый, когда мимо проходит Лотти, видит, чем я занимаюсь, и застывает на месте.

– В чем дело, Лотти? Я занята.

Она смотрит на меня во все глаза, ее обычно собранное лицо как-то обвисает, а потом она выпаливает:

– Пандора!

– Нет, меня зовут Ферн.

– Ты собираешься… – Она как будто пытается понять собственные мысли. – Ты хочешь зарезать… потом выпустить наружу…

Подружки Лотти тащат ее прочь, но я вскакиваю.

– Это как-то связано с твоим отцом? – спрашиваю я. – Что должно произойти?

– Отвяжись от нее, сучка! – шипит на меня одна из ее подруг и толкает меня обратно на скамью.

– Пандора! – кричит Лотти, царапая лицо подружки, дергая себя за волосы. – Пандора!

Подбегает один из учителей.

– Что тут происходит? Мисс Мидраут? – Он поворачивается ко мне. – Что вы сделали?

– Абсолютно ничего, – отвечаю я, собирая свои вещи. – Это у нее проблемы. Вам придется оказать ей помощь.

– Она не нуждается в помощи! – фыркает учитель. – Вы разве не знаете, кто ее отец?

Я сообщаю лорду Элленби о происшествии сразу, как только в ту ночь прибываю в Тинтагель. То, как Лотти уставилась на рисунок моей шкатулки, словно была в непосредственной связи со своим отцом, должно было иметь значение.

– Она постоянно повторяла «Пандора», – говорю я лорду Элленби. – Я подумала… ящик Пандоры?

– Греческая легенда? – откликается лорд Элленби. – Пандора открыла ящик – и из него сбежало все мировое зло. Полагаю, это как-то связано с тем, что Мидраут держит свои планы в коробке-загадке, но должен признать, не представляю, чем это поможет нам.

– Дело в том, как она смотрела, сэр, – возражаю я. – Словно пришла в ужас от того, что я делаю.

– Что ж, возможно, это стоит исследования. Я свяжусь с моей греческой коллегой, посмотрим, сможет ли она пролить на это свет.

Так уж вышло, что команда Экскалибура уже связалась с танами Греции в поисках ответа. То есть на самом деле они уже связались с танами по всему миру. Башня венеуров таким образом превратилась в базу операции и постепенно заполнялась документами, присланными из Бразилии, Франции, Японии и России – оттуда уже ответили на призыв Иазы и Джин о помощи, хотя им и не объяснили точно, в чем именно они помогают.

– Вот все, что нашлось о ящике Пандоры, – говорит Иаза, протягивая мне помятый свиток.

Буквы стерты, но рисунки, украшающие поля, остались. На одном из них – пышная и сильная женщина, которой какой-то бог вручает ящик. На следующем она берет нож и ковыряется в замке ящика. На последнем рисунке она наконец открывает ящик. Все зло мира вырывается наружу. В тех вариантах легенды, которые я читала, Пандора сожалеет о своем поступке, но на этой иллюстрации она выглядит торжествующей.

– А что случилось с текстом? – спрашиваю я.

– Вот тут как раз проблема, – отвечает Иаза. – Определенно, происходит нечто странное.

– О чем ты? – спрашивает Олли, когда я возвращаю свиток и начинаю перелистывать бумаги на русском языке.

– Ну, не только в нашем архиве исчезла информация, – поясняет Джин. – Это произошло по всему миру.

– Что? – спрашиваю я, стараясь не показать Джин, как ошеломила меня эта весть.

– Да, – уныло подтверждает Иаза. – Это что-то вроде конспирации. Кто-то по-настоящему не хочет, чтобы мы узнали, что произошло в конце правления Артура. Или, предположительно, о ящике Пандоры, хотя я не могу уловить связь между тем и этим.

– И что мы теперь делаем? – спрашивает Олли.

– Не слишком многое, – отвечает Джин, опуская ладонь на небольшую стопку бумаг. – Это все, что кому-либо до сих пор удалось найти. И ничего такого, что напрямую относилось бы к Экскалибуру… но здесь документы и книги, которые могут оказаться полезным, – так подумали в других сообществах танов.

– И такое есть? – спрашиваю я.

– Мы пока что разбираемся, – говорит Джин, – а дело это долгое, потому что нас всего двое и нам еще приходится тратить уйму времени на разговоры с вами, хотя вы явно не…

– Джин! – предостерегающе произносит Иаза.

Джин отворачивается, а Иаза снова берется за работу. Я пользуюсь возможностью взять из груды одну из книг. Это та, что Олли нашел в архиве. Та самая, что озаглавлена «Великое предательство».

Предательство. Именно это всегда повторяет Мерлин, говоря о короле Артуре. Как мы с Олли уже видели, бо́льшая часть страниц внутри пуста. Осталось лишь несколько иллюстраций, и ни одна с виду не кажется полезной. В основном это фантазийные версии того, как король Артур поднимает вверх меч или как он стоит у камня, из которого выдернул Экскалибур.

– Олли? – окликаю я, вспоминая кое-что о нашем тайном походе в архив. – Ты говорил, что почувствовал что-то, когда взял эту книгу?

Олли проводит пальцами по страницам.

– Да… – медленно отвечает он. – Гнев и… здесь есть какое-то воспоминание, но для нас оно бесполезно. Думаю, это воспоминание рееви, который, заполняя эти страницы, мечтал о завтраке.

– А ты как считаешь, Ферн? – спрашивает Иаза.

– Я гадаю, не сможем ли мы найти какой-то документ, который сумеет прочесть Олли, даже если нам это не под силу. Кто бы ни уничтожил слова в этих книгах, он не мог стереть воспоминания людей, писавших на их страницах.

– То есть если мы найдем достаточно старый документ… – начинает Джин, но тут же умолкает, сообразив, что я, пожалуй, выдвинула неплохую идею.

– Значит, мы не там искали, – вздыхает Иаза. – Мы искали слова. А нам нужно искать самую старую книгу среди тех, что у нас есть.

– Тогда лучше взяться за работу, – говорит Олли, подталкивая меня кулаком.

В ближайшие дни поиск исчезнувшей информации становится чем-то вроде навязчивой темы – и разочарованием. Джин и Иаза обирают архив в поисках древних текстов, но ни в одном из них нет того, что мы ищем. Исследования Рейчел тоже зашли в тупик.

– Я думала, что могла бы помочь, но лишь зря потратила время, – говорит она мне как-то ночью.

– Идея была хороша, – возражаю я. – Может, мы и найдем что-то. Может, мы просто смотрим не в ту сторону.

Но чем больше я думаю о замысле Рейчел помочь в выслеживании трейтре, тем более он меня беспокоит. И я не могу уловить, почему именно, пока не упоминаю о нем в разговоре с Самсоном во время патрулирования.

– Ты думаешь, такое возможно сделать? – спрашиваю я, когда мы едем вдоль каналов Маленькой Венеции, наблюдая за шелликоатами – безобидными обманчивыми снами, что пытаются запрыгнуть на баржи.

– Может быть, – нахмурившись, произносит Самсон, – если бы мы смогли понять механику Столов… Теоретически идея хорошая.

Я улыбаюсь.

– Но?..

– Ты меня хорошо знаешь, – с кривой усмешкой откликается Самсон. – Но… они пытаются сражаться с прошлым.

– Да, это так, – соглашаюсь я. – А мы должны смотреть в будущее.

– Ты думаешь, Мидраут припрятал в рукаве еще что-то? – задумчиво спрашивает едущая позади нас Неризан.

– Он ведь уже это нам доказал, – говорит Самсон.

Линнея испускает разочарованный вздох. Вернувшись к патрулированию, она стала более нервной и замкнутой. Но не могу сказать, что я виню ее за это.

– Вот было бы здорово, – говорит Олли, – если бы для начала мы поняли, что́ он задумал.

– Было бы, – соглашаюсь я. – Мне бы очень понравилось оказаться на шаг впереди него, вместо того чтобы постоянно чувствовать, что мы тащимся следом.

И словно сам Аннун услышал наши мольбы, на следующий день мы получаем тот спасательный трос, о котором просили. Но это дорого обходится.

16

Несколько дней спустя, когда я возвращаюсь домой из Боско, происходит нечто новое. Я почти дошла до дома, иду через центр города, лавируя между фруктовыми ларьками, детскими колясками и скутерами, когда ко мне подходят сзади.

– Извините, – произносит кто-то в мою ссутуленную спину, и я готовлюсь к нападению.

В эти дни лучшее, на что я могу надеяться, это словесное оскорбление вместо физического.

– Простите, мисс, могу я немного пройти с вами?

Поднимаю голову и узнаю этого человека, но ни за какие деньги не вспомнила бы, где я его видела. Он немного старше папы, с аккуратной бородкой и видом строгого дедушки. Где же я видела его прежде?

Он предлагает мне листовку из той пачки, что у него в руках.

– Могу я вам предложить вот это? Нам было бы приятно, если бы вы присоединились к нам…

На листке отпечатаны фото, все лица с обожанием улыбаются мне. По верхнему краю листовки пухлыми буквами написано: «Кричи громче!»

– Вы Константин Хэйл! – говорю я, соображая наконец, что видела его на веб-сайте, который просматривала несколько месяцев назад, после схватки между группами «Один голос» и «Кричи громче».

– О, вы уже о нас слышали? Это великолепно! – говорит Константин. – Знаете, нас становится все больше. А вы так выглядите, что было бы идеально, если бы вы присоединились к борьбе.

Он взмахивает руками, согнув локти по-пиратски. Это немного манерный жест, но он не имеет никакого отношения к внезапному гневу, вспыхнувшему во мне.

– Почему я? – спрашиваю я Константина.

– Не понял, дорогая?

– Я вам не дорогая. Спрашиваю, почему я? Что заставляет вас думать, будто я идеальна для вашей группы?

– Ну… – теряется Константин. Он неуверенно показывает на мое лицо. – Я не могу представить, чтобы вам в данное время было хорошо, учитывая…

Я шагаю вбок и встаю перед ним, загораживая ему дорогу. Это символический момент для него и для меня, и я хочу, чтобы он это понял.

– Это не мое. – Я возвращаю ему листовку.

Выражение его лица меняется, из любезного дедушки он превращается в злобного старика.

– Может, слишком боишься сражаться?

Я делаю шаг вперед, прямо на него, вынуждая его попятиться.

– Вы понятия не имеете, что такое страх, – говорю я. – Да кто вы такой, чтобы объяснять мне, где мое место?!

Я разворачиваюсь на пятках и быстро шагаю прочь. И свой гнев я приношу ночью в патруль, хотя и не говорю никому о своей стычке с Хэйлом, даже Олли. Тихий внутренний голос твердит мне, что я плохо с этим справилась. Я ответила оскорбительно. Да, он паршиво отреагировал, но разве так уж нужно было сразу обвинять его?

Всю ночь это вертится у меня в голове, так что к концу патрулирования, когда мы с Самсоном уже устало едем к замку, я запуталась в этих кругах.

– Как ты думаешь, есть ли способ избавиться от гнева? – спрашиваю я Самсона.

– Слишком важный вопрос для такого часа ночи, – с улыбкой отвечает он.

– Извини. Я просто…

Я умолкаю.

– В чем дело? Что-то случилось, Ферн?

– В общем нет…

Теперь я чувствую себя глупо, потому что пытаюсь выразить в словах нечто настолько большое, что мой мозг с этим не справляется.

– Я просто не понимаю уже, наверное, где проходит граница. Между людьми вроде Мидраута, которых уже не спасти, и…

– И людьми, которые могут измениться?

– Да, и не только это, – киваю я. – Но кто мы такие, чтобы позволять себе гневаться, понимаешь? Я постоянно в бешенстве из-за Мидраута и того, что он делает с миром. Но он ведь уже не один. А может, и никогда не был один. Как нам разобраться, кто требует наказания, а кому лучше просто слегка прополоскать мозги? И хорошо ли это – промывка мозгов – или это сделает тебя слабым?

Самсон очень долго молчит. Так долго, что мы уже поднимаемся по ступеням Тинтагеля и проходим мимо госпитального крыла, мимо столов харкеров, где, к моему удивлению, Джина тихо разговаривает о чем-то с Рейчел.

– Если честно, я не представляю, узнаем ли мы это когда-нибудь, – говорит наконец Самсон. – Может, дело не в гневе. Может, дело в милосердии. Признать, что некоторые люди заслуживают наказания, но предпочесть избежать его, вместо того чтобы думать о них как о тех, кто от него просто ускользнул. Надеюсь, ты понимаешь, что…

Самсон останавливается. Я прослеживаю за его взглядом и вижу, что через край балкона центрального холла переброшен золотой стяг.

– Тайное собрание? – пренебрежительно бросает Самсон.

– Извини.

Мы никогда не говорили прямо о поисках Экскалибура или о причинах того, что мы с Олли иногда должны были исчезнуть в башне венеуров. Самсон всегда предпочитал сдержанность в случаях, когда требовались объяснения.

– Все в порядке, Ферн, – кивает он. – Я был вынужден держать в тайне свою миссию почти год, помнишь? Это не нарушило мою дружбу с другими. Просто так было необходимо.

Я помню, как впервые встретилась с Самсоном – он тогда уже много месяцев находился в штаб-квартире Мидраута в качестве тайного агента, и у него не было никакой связи с Тинтагелем. Должно быть, он чувствовал себя очень одиноким, и это совсем не то, что Джин и Иаза делают в той башне. Но с его стороны так мило постараться успокоить меня.

– Иди. – Он улыбается. – Спасай мир, великолепная девушка.

Я невольно ухмыляюсь, когда бегу через холл к двери под золотым стягом. Это наш сигнал, что команда нашла нечто важное.

В башне, войдя в комнату, я вижу только Иазу. И он куда более оживлен, чем когда-либо прежде.

– Я же говорил тебе, что мы вычислим! – восклицает он.

– Ты занимался этой монетой? – спрашиваю я.

Маленькая коробочка для пилюль с монетой, украшенной пятью драгоценностями, была в последние дни предметом долгих обсуждений. Она гордо лежит на отдельном столе вместе с несколькими предметами, которые мы сочли интересными для поисков Экскалибура. Коллекция серебряных ложек с короткими строками на их ручках. Крестильная кружка, похожая на те, что родители моей мамы подарили мне и Олли, когда мы родились.

– Ну… нет, – признается Иаза. – Но нам кажется, что мы сделали кое-что получше.

Олли с грохотом несется вверх по лестнице следом за мной и вваливается в комнату. Он все еще потен после трудного патруля, а его туника измазана чем-то вроде конского навоза.

– Ты что, свалился с Балиуса? – невинным тоном спрашиваю я.

– Это была схватка! – огрызается Олли. – Я спас жизнь мальчику.

– О, он выглядит таким героем, но пахнет так неприятно! – напевно произношу я.

– Нам кажется, мы обнаружили нечто, что может рассказать нам больше об Экскалибуре и о Великом предательстве, – вмешивается Иаза.

Мы умолкаем. Вот оно. Это момент, когда мы поймем, почему моя мама так хотела, чтобы я получила меч Артура.

– Вы нашли какой-то старый документ? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает мне Джин, входя в комнату после Олли и закрывая дверь. – В итоге ваша мама привела нас в нужное место.

– Как? – спрашивает Олли.

– Мы снова просмотрели все то, что она брала в архиве за ее последние годы в Тинтагеле, – поясняет Иаза. И показывает на груды бумаг, разложенных стопками на столах. – Нам понадобилось время, чтобы найти это, потому что мы думали, что будет более рационально просмотреть бумаги, которые имеют хоть какое-то отношение к Артуру или Экскалибуру. Смотрите!

Когда Иаза протягивает мне обрывок листа, Джин говорит ему:

– Лорд Элленби знает.

Мы с Олли всматриваемся в буквы. Они почти обесцветились – явный знак того, что эта бумага за всю свою долгую жизнь ни разу не была воспринята как нечто важное. В Аннуне вещи не блекнут от времени. Они блекнут от забвения – и если книгу читают каждый день, она будет выглядеть так, словно ее переплели вчера, пусть даже ей тысяча лет.

– Да тут и нет ничего, – качает головой Олли.

– Есть, – возражаю я, поднося лист к свету. – Вот, видишь? Прямо в нижнем углу, очень бледно.

– Возьми.

Иаза дает Олли увеличительное стекло, но у меня идея получше. Я посылаю на лист свой Иммрал, чувствуя, как сила бежит по древним чернильным следам, наполняя их инспайром. И два слова выступают в голубом свете.

Сэр Бедевер.

По моей спине пробегает холодок.

– Вы это сделали! – выдыхаю я.

Что-то здесь ощущается как правильное. Рыцарь, чье имя носит мой полк, – один из немногих любимцев Артура, как раз тот, у кого может найтись ответ.

– Мы надеемся, – кивает Иаза, – потому что письмо на этом листе не было просто стерто. Оно смыто. Смыто слезами. Джин сейчас изучает пергамент.

– Да, соленая вода, – подтверждает Джин. – Больше тысячи лет. Мы подумали, что если где-то и сохранятся воспоминания, так это на листе, омытом горем.

Я смотрю на Олли. Он не колеблется – хотя эмоции, исходящие от таких предметов, для него всегда как похоронный звон, и не только из-за сильного кровотечения из носа. Но брат берет меня за руку, а другую ладонь кладет на пергамент. Наши Иммралы быстро сливаются. Мой рот наполняется разными вкусами. Сначала нечто слабое, затхлое, но потом это становится сильнее и свежее.

Острый вкус морского бриза. Горечь стали. И за этим – нечто намного более сложное: некий землистый, влажный запах… Запах тоски по справедливости. А потом всплывают воспоминания, через руку Олли ко мне, и я вскидываю свободную руку, чтобы проецировать их в комнату.

Группа рыцарей торжественно стоит в ожидании на холодной горной вершине. Это гора в Аннуне, я теперь это вижу – воспоминания показывают огромных птиц, кружащих над головами рыцарей. Потом среди рыцарей возникает движение. Кто-то приближается. На крутой тропе появляется высокий человек, светящийся инспайрами, – точно так же, как светился Мидраут, когда я в последний раз видела его в Аннуне. И в его руке меч. Экскалибур.

«Милорд», – тихо произносят рыцари, падая на колени.

Артур не смотрит на них. Он поднимает вверх Экскалибур, и инспайры искрятся между ним и мечом, словно желая сплавить их воедино.

«Дело сделано, – говорит он. – Теперь он мой. Больше у нас не останется дьяволов».

Большинство рыцарей преданно смотрят на Артура. Но Бедевер обменивается взглядом с темноволосым рыцарем, стоящим на коленях с краю группы. Я чувствую вкус его страха. Однако короля Артура это уже не беспокоит. Он погружает меч в голый камень, стоящий на самом краю над обрывом. Инспайры меча и из заснеженной земли вокруг притягиваются к нему, как будто Экскалибур – черная дыра. По всему склону горы трава вырывается из земли с корнями, оставляя голую поверхность.

Артур смеется, его голос разносится в холодном воздухе.

«Действует! – кричит он. – Моя сила увеличилась! Моя сила стала глубже! Теперь никто и ничто не встанет на моем пути!»

Он испускает рык, и взрывом Иммрала из Экскалибура опустошает ландшафт. Птицы в небе рассыпаются, монстры на нагорье далеко внизу рушатся. Вскоре рыцари видят лишь голые равнины вплоть до океана. В море резвится какой-то гигант. И он тоже превращается в ничто. Само море лишается воды, оставив после себя только бесконечное пространство пыли. Рыцари съеживаются, все до единого. Глаза Бедевера наполняются слезами, а сердце – горем.

Вот так. Это и был король Артур, и это и было Великое предательство.

17

– Если Мидраут первым доберется до Экскалибура, – говорит Иаза, – вот что произойдет. Это и есть его конечная цель. Все, что Олли увидел в той коробке, станет реальностью.

Я мгновенно делаю вывод из того, что мы увидели, именно поэтому мама оставила Экскалибур мне. Он увеличит наши силы. Она знала, что я обладаю Иммралом, и думала, что я сумею справиться с ним. Знала ли она, что Мидраут останется угрозой даже спустя пятнадцать лет? Должно быть, подозревала. А потом, после спазма внутри, я осознаю и другое: она не думала, что умрет. Она оставила мне то письмо на всякий случай, но надеялась, что оно не понадобится. Она думала, что у нее есть время научить меня, чтобы я, придя в Аннун, была уже готова. И все это время украдено у меня Себастьяном Мидраутом.

– Нам нужно поговорить с лордом Элленби, – говорю я, заставляя себя отвлечься от потока тревожных мыслей.

– Он уже ждет, – отвечает Джин, кивая на дверь.

Я снова смотрю на пустой клочок пергамента. Может ли это действительно быть ответом, который мы ищем?

– Тебя ждут! – рявкает Джин.

Я никак не реагирую.

Лорд Элленби открывает дверь своего кабинета еще до того, как мы успеваем постучать. Нам не требуется много времени, чтобы выложить ему все то, что мы увидели в древних воспоминаниях Бедевера. Но вместо того, чтобы задать нам какие-то вопросы, лорд Элленби просто идет к письменному столу и пишет что-то на листке бумаги.

– Минутку, – говорит он, показывая нам на кресла.

Я опускаюсь в одно из них, лишь теперь поняв, как сильно я устала. Мы наблюдаем за тем, как лорд Элленби берет этот листок и отпирает деревянную панель, за которой скрывается святилище, увиденное мною несколько недель назад. А потом зажигает свечи и сжигает над ними листок.

– Может быть, на этот раз мы добьемся их внимания, – тихо произносит он. И поворачивается к нам с Олли: – Ну и что вы об этом думаете?

– Тут есть кое-что, не имеющее смысла, сэр, – начинает Олли до того, как я успеваю открыть рот. – Мама говорила Эллен, что обнаружила нечто такое, что навсегда разгромит Мидраута. Но это не может быть Экскалибур, потому что она не смогла бы им воспользоваться… она не обладала Иммралом.

– Она хотела, чтобы им воспользовалась я, – напоминаю я брату.

– Но она не могла знать, что у тебя есть Иммрал. Не в тот момент, ведь тогда она должна была сказать Эллен об Экскалибуре до того, как Эллен притворилась погибшей. Ну а мы тогда еще не родились.

Я обдумываю слова Олли. Он прав. Мы родились вскоре после того, как Эллен якобы погибла. Так как же мама собиралась использовать меч?

– Может, она и не знала точно, как он действует? – предполагаю я. – Ведь мы видели только одно воспоминание, это далеко не полное представление об оружии короля Артура.

– Думаю, все уходит гораздо глубже, – говорит лорд Элленби. – Но вряд ли мы сегодня узнаем больше. Хорошо поработали. А теперь оба – домой, отдыхать.

Я чувствую себя на удивление хорошо, если не считать привычной головной боли, что начинается после использования моего Иммрала, – а вот Олли нет. Он пошатывается, когда мы выходим из кабинета лорда Элленби, и мне приходится подхватить его, пока он не упал.

– Ты как? – шепотом спрашиваю я.

– Нормально, я…

Он выплевывает немного крови. Проходящий мимо рееви вздыхает.

– Извини, – бормочет Олли.

– Все в порядке, – кивает рееви. – Иди в госпиталь, пусть тебя осмотрят, а я тут приберу.

Мы идем дальше.

– Не нужен мне госпиталь, – тихо говорит мне брат. – Мне нужно просто убраться отсюда.

– Ты уверен?

Рейчел вскакивает из-за своего стола.

– Что происходит? – спрашивает она, подхватывая Олли за другую руку и принимая на себя часть его веса.

– Это потому, что та магия уж очень древняя, – бормочет он.

Я смотрю на Рейчел – она внимательно прислушивается к словам Олли. Ей вроде бы не положено знать о поисках Экскалибура, но Олли сейчас не до того, чтобы об этом помнить.

– Воспоминания… – тихо бормочет он. – Чем они старше, тем труднее их видеть…

– Тсс! – шикаю я на брата, утаскивая его от Рейчел вниз по ступеням к платформе, что унесет нас домой. – Спасибо! – через плечо бросаю я Рейчел.

Она просто стоит в дверях, и гигантская арка над ней заставляет ее выглядеть даже меньше, чем обычно.

К тому времени, как ночной час снова призывает нас вернуться в Тинтагель, Олли в основном уже пришел в себя. В Итхре его вырвало кровью на подушку, и я, нарушив правило «никто не стирает мое белье, кроме меня самого», отстирываю все до того, как папа успел это заметить и запаниковать.

– Я в долгу, – говорит Олли во время ужина, запихивая в рот тост с ореховым маслом.

– Я это добавлю к списку, – усмехаюсь я.

Мы возвращаемся в Тинтагель в драчливом настроении, с набитыми животами. Знание о возможностях Экскалибура подтверждает срочность нашего исследования. Лорд Элленби перехватывает нас, как только мы входим в замок.

– Идите за мной, – произносит он, быстро шагая в свой кабинет. – Они наконец ответили.

Он нажимает на одну из деревянных панелей в стене своего кабинета, и та со щелчком открывается – за ней неглубокий шкаф, в котором мы видим ряд дверных ручек. Они разного размера, очертаний и цвета – одна даже светится ярким пурпуром. Пока я таращу глаза, материализуется последняя ручка – матово-золотая, покрытая выпуклой эмалью. Лорд Элленби выдергивает ее. Сняв маленькую медную ручку с двери своего кабинета, он заменяет ее золотой. Контур двери на мгновение вспыхивает светом, как будто этот свет просочился снаружи, потом возвращается к своему прежнему виду.

– Вы готовы, оба? – спрашивает лорд Элленби.

– Готовы к чему? – не понимаю я.

– Я пытался встретиться с феями с тех самых пор, как ты сказала мне, что ваша мать спрятала Экскалибур, – поясняет он. – Они мне не отвечали, и на испытании отказались об этом говорить. В своем письме прошлой ночью я им сообщил, что мы знаем, на что способен Экскалибур, и это, похоже, привлекло их внимание.

– Мы увидимся с Андрастой? – спрашиваю я.

Мне так хочется снова с ней встретиться и убедиться, что все в порядке.

– Я не знаю, как долго протянется встреча, – говорит лорд Элленби. – Нам нужно полностью сосредоточиться. Выяснить все, что сможем, насчет Экскалибура и узнать, как много им известно о том, что сделала с ним Уна. Понятно?

– Да, сэр, – хором отвечаем мы с Олли.

Меня переполняет волнение. Может, я вот-вот получу ответы… А лорд Элленби открывает дверь кабинета – и за ней уже не каменная лестница и коридор. Там просторный зал, уставленный по периметру огромными свечами. В другом конце – ряд тронов, стоящих на возвышении. На каждом троне сидят король или королева. По всему залу стоят троны поменьше, и на них сидят феи. Я вижу трехглазую старуху, мужчину из листьев, а одна фея меняется, становясь то взрослой, то ребенком, в зависимости от угла, под которым я на нее смотрю.

Мы проходим в зал, и первое, что я замечаю, – это пыльный, но не слишком неприятный запах сырого здания, согреваемого большим огнем. Этот огонь ревет в центре пространства, его окружают тяжелые камни, так что он не может бросать свет на все то, что рассыпано по полу. Я оглядываюсь и вижу, что дверь, через которую мы прошли, не узкая и не потайная, какой она была в Тинтагеле, – она чудовищно огромная, железная. За этой открытой дверью я все еще вижу кабинет лорда Элленби – он выглядит современным по сравнению с этой средневековой картиной.

Когда лорд Элленби идет к возвышению, кое-что еще привлекает мой взгляд. Мы не под тростниковой крышей, как я поначалу подумала. По потолку проплывает рыба. Мы в подводном дворце. Над нами большое озеро, поддерживаемое магией Аннуна. За невидимую крышу цепляются водоросли. Акулы и тюлени гоняются за форелью и карпами, и на одно пугающее мгновение я вижу огромную, гибкую, похожую на червя тварь, скользящую через темную воду.

– Ты зря тратишь наше время, – хрипло произносит Мерлин, заставляя меня отвлечься от фей и перейти к насущному вопросу.

Мерлин сидит на центральном троне, ссутулившись, его обнаженный торс и деревянная юбка выглядят нелепо на фоне великолепного окружения. Нимуэ сидит справа от него, ее руки снова обнажены и покрыты шрамами после испытания. Я окидываю взглядом ряд. Ну да, вот она, Андраста, ее глаза вспыхивают, остановившись на мне. Она сидит в дальнем конце. Ее брат-воин – на другом конце, как будто они так посажены для того, чтобы с любой стороны охранять свою семью от нападения. Мне хочется обнять Андрасту, но я лишь улыбаюсь и поднимаю большой палец.

Пока лорд Элленби преклоняет колено перед Мерлином, я стою и всматриваюсь в Андрасту. Она обычно выглядит такой подтянутой, такой гордой. Но теперь она опирается на бархатные подлокотники трона. И все остальные феи тоже кажутся нездоровыми. Грудь Мерлина тяжело вздымается, ему трудно дышать. Луг, двойняшка Андрасты, поддерживает перевязанную руку, как будто она была сломана несколько раз и так и не зажила по-настоящему. Нимуэ подносит руку к голове, а когда снова кладет ее на колено, в ее пальцах длинный клок волос, оставивший пустое место на черепе. Они стали еще более слабыми даже за то короткое время, что прошло после испытания.

– Мы получили твое сообщение, – говорит Мерлин. – И может быть, после этой встречи ты наконец оставишь нас в покое?

– Мы всего лишь ищем информацию, – откликается лорд Элленби. – Нам нужно несколько минут вашей долгой жизни.

– Феи имеют много обязанностей и много жизней. Мы не можем всегда появляться в ответ на твои капризы.

– Я понимаю, – кивает лорд Элленби, и я вижу, что он изо всех сил старается скрыть раздражение. – Как вы знаете, мы нашли кое-что об Экскалибуре…

– То есть вы думаете, что нашли что-то о Великом предательстве… – начинает Мерлин.

– Дедушка, дай им сказать! – вмешивается Андраста.

Мерлин поджимает губы, но умолкает.

Андраста кивает лорду Элленби, но тот говорит не сразу, сначала поворачивается ко мне и протягивает руку.

– Вы не против, мисс Кинг, чтобы мы показали им то письмо?

Я колеблюсь. Я держу письмо мамы в маленькой сумке, где лежит другое мое оружие – гасящие огонь мраморные шарики, – но делиться им с типом вроде Мерлина? Мне это не нравится, но я доверяю лорду Элленби. И если он думает, что это наилучший способ получить то, что нам нужно, то я должна согласиться. Я неохотно достаю письмо. Мерлин выхватывает его из моей руки и всматривается в острый почерк моей матери.

– Вот об этом письме я и сообщал вам несколько недель назад, – кивает лорд Элленби.

– Я говорила моей семье, что ты не сказала всей правды. – Глаза Андрасты странно вспыхивают. – Я им говорила, что ты просто не могла узнать что-то об Экскалибуре, потому что мы стерли все записи.

– Но почему? – удивляюсь я.

И с чего вдруг Андраста обвиняет меня во лжи?

– Это невозможно! – фыркает Мерлин. – Мы спрятали Экскалибур и его тайны слишком хорошо, чтобы какой-то смертный мог его стащить.

Эти слова вызывают негромкие восклицания у фей, они начинают злобно перешептываться.

– Глупость!

– Даже какой-нибудь иммрал…

– Самонадеянный смертный…

Только две феи не выражают удивления. Они переглядываются, потом смотрят на меня, их взгляд уверен, глаза сверкают. От одной из них я этого могла бы ожидать. От другой – нет.

– Вы ей помогли, так ведь? – говорю я достаточно громко, чтобы остальные умолкли. – Вы помогли моей матери раздобыть его.

– Да, – отвечает Андраста, с трудом вставая.

– Да, – говорит Нимуэ, тоже вставая, и ее сладкий голос звучит загадочно. – Да, мы помогли.

18

Тяжелая тишина опускается на зал. Луг смотрит на сестру так, как прежде смотрел на меня с Олли: с отвращением и ненавистью.

– Вы помогли смертной?! – злобно скалится Мерлин. – Вы помогли ей забрать меч?

– Это было правильно, – отвечает Андраста.

– Он был в безопасности! – шипит эльф-обманка Пак. – Ни один смертный не нашел бы его без нас!

– В том-то и проблема! – Нимуэ поворачивается к своему брату. – Что, если он понадобится, а нас рядом не будет?

– С чего бы вдруг он понадобился? – низким грозным голосом произносит Мерлин, он сразу кажется опасным. – С чего бы вдруг он понадобился? – повторяет он.

Мерлин встает, и хотя продолжает держаться за подлокотники трона, в нем видна сила. Она истекает от него, через его голос и глаза, через напряжение его рук.

– Вы что, обе настолько размякли, что тысячи лет заставили вас забыть, что́ он сделал?!

– Мы ничего не забыли, – возражает Андраста, и ее голос вибрирует с такой же силой.

Я отступаю на шаг назад. Атмосфера в зале становится предгрозовой.

– Вы что, забыли?! – гремит Мерлин. – Забыли, в чем мы поклялись друг другу, как только был найден Грааль и Великое предательство лишилось силы? Мы поклялись, что ни один смертный не завладеет мечом снова!

– Все меняется, – качает головой Нимуэ. – Мы с сестрой поняли то, чего не способен понять ты. Может настать время, когда потребуется, чтобы меч оказался в руках того, кто воспользуется им, дабы спасти нас.

– Никому из смертных доверять нельзя! – выплевывает Пак.

И я с трудом удерживаюсь от того, чтобы брякнуть: «Уж тебе бы об этом помалкивать!»

– В особенности тому, у кого есть сила управлять Экскалибуром! – вопит Луг.

– Милорды, миледи! – останавливает их лорд Элленби. – Простите, что вмешиваюсь, но…

– Вы что, забыли, что мы умираем?! – кричит Нимуэ. – Посмотрите! – Она выдергивает у себя еще один клок волос и швыряет его к ногам Пака. – Наши истории забывают! Вы думаете, мы сможем это пережить? Нет, мы должны что-то сделать!

– Не надо нам лгать, – заявляет Мерлин. – Мидраут был побежден, когда вы задумали забрать Экскалибур из тайника. Скажите честно: ваша приспешница что-то вам пообещала, и вы предали нас ради нее!

Это слово – «приспешница» – поразило меня. Мама была последовательницей Нимуэ? Феи любви и нежности… Все, что я знала о моей матери, говорило мне, что если она и следовала за кем-то, так это за Андрастой, а не за Нимуэ. Та Уна, которую я воображала, была соткана из темноты и амбиций, и всегда была готова к схватке. Неужели Мерлин говорит наугад или он знает о маме больше, чем я?

– Даже если бы это было так, разве мы не доказали свою правоту? – вопрошает Андраста. – Нам грозит смерть, а девица Горлойс – единственная, кто, возможно, сумеет его остановить.

Я неловко топчусь на месте, остро осознавая, что Олли стоит рядом со мной. Он не шевелится, но между нами нарастает напряжение. Мы оба замечаем, что Андраста говорит только о моем Иммрале, как будто та часть силы, что принадлежит Олли, не имеет значения. Андраста высказывает то, что чувствовала наша мать: именно я важная фигура, но не он.

– Да кто говорит, что она это сделает?! – восклицает Мерлин. – Кто говорит, что она не использует нас, чтобы получить Экскалибур, а потом не предаст нас, как он это сделал?

– Извините, – перебиваю его я, – но я, вообще-то, здесь. Я понимаю, что вы мне не доверяете, действительно понимаю. Но какой у вас сейчас выбор? Или вы поможете мне найти Экскалибур, рискуя тем, что я вас убью, или вы определенно будете уничтожены Мидраутом.

Фей приводит в смятение то, что я заговорила с ними. Олли нервно покашливает.

– Но я ведь не ошибаюсь? – спрашиваю я уже с меньшей уверенностью.

– Выходит, ты признаешь, что могла бы нас предать? – спрашивает в свою очередь Луг.

– Я ничего такого не говорила…

– Я ее видела, – говорит Андраста достаточно громко, чтобы заставить всех умолкнуть. – Она могла бы уничтожить кошмар, но вместо того превратила его в мечту. Предатель никогда не сделал бы ничего подобного. Как и Мидраут. Она прошла проверку.

Я ошеломлена. Тот момент, о котором упоминает Андраста, я никогда не расценивала как проверку – предполагалось, что она просто помогала мне добраться до моей силы. Я пыталась применить свой Иммрал, а она поставила меня перед кошмаром. И я не уничтожила его, а превратила его в маленькую девочку, странную, но безвредную, вроде меня самой. Но теперь я обдумываю это и понимаю, что Андраста, казалось, испытала облегчение и обменялась взглядом с лордом Элленби. Может, они вместе это задумали. Мне бы чувствовать себя обманутой, но на самом деле втайне я довольна. Они поняли в тот момент, пусть даже я ничего не поняла, что есть надежда.

– Это не имеет значения, – заявляет Мерлин. – Ни один смертный не будет обладать этим мечом, пока я жив!

– Или я, – добавляет Луг. – Скажи нам, где он, сестра, и угомони этих людей, или нам придется восстать против тебя.

В одно мгновение все феи вскакивают на ноги. Зал кипит инспайрами, они, как искры статического электричества, летят от фей, вспыхивая гневом и страхом.

– Довольно! – кричит Андраста как раз в тот момент, когда Нимуэ топает ногой, и пол трещит под напором их объединенной ярости.

Другие феи тут же садятся на свои троны. И только Андраста, Нимуэ и Мерлин стоят.

– Все уже решено, – говорит Мерлину Андраста. – Мы не будем тебе повиноваться. Ты не можешь повернуть все вспять, дедуля.

Мерлин двигается так быстро, что я едва успеваю отреагировать. Он пересекает зал и с такой силой ударяет Андрасту, что она падает на колени. Я бегу к ней, но Мерлин вскидывает руку – и я вынуждена остановиться, мощь его силы давит мне на грудь, стискивая легкие.

– Ферн! – вскрикивает лорд Элленби, предостерегая меня, требуя, чтобы я отступила, но я не хочу.

Не обращая внимания на тяжесть в груди, я вызываю свой Иммрал и швыряю его в Мерлина огромным шаром энергии. Когда шар ударяет его, он лишь испускает вздох, но я вижу, что задела его. Обруч на моих легких тут же лопается. Но я на этом не останавливаюсь. Еще один удар Иммралом – и я сбиваю Мерлина с ног, опрокидываю так, что он, скрючившись, падает у подножия возвышения. Еще секунда – и я обнимаю Андрасту.

– Ты в порядке? – шепотом спрашиваю я.

– Тебе не следовало так поступать, – мягко отвечает она, но не поднимает взгляда.

– Ферн! – Олли уже за моей спиной, тянет меня прочь. – Ферн, мы должны уйти.

– Андраста? – окликаю я ее более настойчиво.

Я ощущаю: что-то не так. У меня покалывает в руках и ногах, как будто моя сила предупреждает меня о сильном противнике. Что-то капает мне на шею сзади.

– Ферн, пожалуйста! – говорит Олли.

Слышны шаги, потом на мои руки ложатся прохладные ладони Нимуэ.

– Я о ней позабочусь, – произносит она. – А вы должны бежать. Сейчас же!

Я наконец поднимаю голову. Мерлин встает на ноги, мучительно медленно. Но угроза исходит не от него. Другие феи собрались вокруг него. На их лицах пылает ярость, и вся она направлена на меня.

Лорд Элленби, надо сказать к его чести, стоит между феями и мной, раскинув руки.

– Она слишком молода, милорды, – просит он. – Она не понимает…

Но тут Пак выдергивает один из шипов, что растут из его головы, и замахивается им на лорда Элленби, как ножом.

– Ладно, – говорит наконец лорд Элленби. – Ладно.

Он снимает со спины свой лук. Мы уже вот-вот начнем схватку с феями, и лишь по моей вине. Я смотрю на Андрасту и Нимуэ.

– Пойдемте с нами, – прошу я.

Они качают головами. Стены зала дрожат. Сверху снова что-то капает. Я смотрю вверх. Потолок поддается напору воды. Озеро вот-вот затопит зал.

– Нам необходимо узнать все об Экскалибуре, – настойчиво произношу я.

– Мы уже поняли, что ты обойдешься без нас, – говорит Нимуэ. – И это главное.

– О чем это вы? – спрашивает Олли. – Где он?

– Нет, – качает головой Нимуэ. – Если вы достойны, вы найдете его. Я дала вам все, в чем вы нуждались.

– Беги, Ферн! – кричит Андраста. – Мы их задержим.

И наконец Олли просто тащит меня назад, к двери. Лорд Элленби не отстает от нас. Феи наступают. В полу образуются трещины, они бегут вверх по стенам, оставляя в воздухе маленькие клубы известковой пыли. Инспайры, наполняющие зал, пульсируют, словно феи готовы пустить их в дело. Вдали я вижу, как Нимуэ поднимает Андрасту на ноги и они одновременно поворачиваются к своему племени. И тут я понимаю, почему она не хотела смотреть на меня.

Удар Мерлина не просто сбил ее с ног – он вырвал огромный кусок ее лица. Там, где прежде были ее щека и челюсть, теперь лишь зияющая серая дыра. Я хочу броситься к ней, попытаться исцелить ее или хотя бы защитить от еще больших страданий – но мы уже почти у двери, и по грубой энергии, наполняющей зал, я вижу, что недостаточно сильна, чтобы долго удерживать фей. Но я ведь должна попытаться. Андраста так сильно рисковала, чтобы помочь мне, – это меньшее, что я могу сделать для нее и для Нимуэ.

Нимуэ толкает Андрасту к одной из трещин в стене. Феи пока что этого не заметили, они сосредоточены на мне. Значит, они могут сбежать… слава богу! Но потом это видит Луг. Ему даже не нужно что-то говорить. Поскольку феи связаны воедино, они тут же поворачиваются, чтобы взглянуть на своих убегающих сестер. Нет! Я не могу допустить, чтобы они еще что-то сделали с Андрастой.

Внезапно в воздухе свистит стрела, прямо мимо моей щеки, и вонзается в руку Луга. Тот яростно ревет. Лорд Элленби накладывает на тетиву другую стрелу и толкает меня себе за спину.

– Быстрее, уходите! – требует он. – Уничтожьте ключ. Меня не ждите.

Но я не подчиняюсь. Я уж точно не побегу, оставив моего командира, пока у меня еще есть сила. Когда мы оказываемся у двери в Тинтагель, я вскидываю руку и призываю к себе инспайров, бушующих в зале. Те стекаются на мою ладонь.

– Нет! – рявкает Мерлин, тоже вытягивая руку, чтобы позвать их обратно.

– Да! – мрачно говорю я и вырываюсь из рук Олли.

Глядя на Мерлина в упор, я кручу кулаком, наполненным инспайрами, и бросаю их, как торнадо, вниз, в дрожащий пол. От моего толчка они проносятся сквозь солому и пыль, как сквозь зыбучий песок. Лорд Элленби пятится, когда земля под ним раскалывается, осыпается. Я посылаю инспайров к столпившимся феям, теперь инспайры мчатся, как приливная волна. Потолок и стены с оглушительным грохотом рушатся. Феи падают вниз вместе с ними, их крики не слышны сквозь шум воды, врывающейся сквозь щели потолка, летящей в пропасть вслед за феями.

Я пробегаю последние несколько шагов до двери, оглядываюсь на наводнение. Ну да, вон они. Андраста и Нимуэ сквозь щель в стене выскальзывают из зала. Андраста ловит мой взгляд, и я уверена, что она улыбается мне, несмотря на то что ее бедное лицо разбито.

19

Лорд Элленби громко захлопывает дверь между Тинтагелем и залом фей, а я падаю в кресло. Я могу лишь наблюдать за тем, как он снимает дверную ручку и швыряет ее на пол, и от удара на металле появляется глубокая вмятина. Теперь ручка бесполезна – выход в зал фей заперт. И если какие-то мстительные боги захотят меня разыскать, им придется найти обходной маршрут.

Лорд Элленби, Олли и я смотрим друг на друга, задыхаясь. Молчание нарушает Олли:

– Неплохо проделано.

А я пока пытаюсь разобраться во всем. Новым для меня стало то, что не только Андраста, но и Нимуэ – фея, которую я до этого считала легковесной и не имеющей отношения к происходящему, – действовали вместе с мамой, чтобы спрятать Экскалибур. Это важная новость. И мне бы подумать о сказанном Нимуэ – кажется, о необходимости быть достойной, – но я вижу только, как Мерлин бьет Андрасту. Бьет ее с такой силой, что она теряет половину лица.

– Могло бы кончиться и лучше, – говорит лорд Элленби, – но мы хотя бы узнали то, что нам было нужно.

– Узнали? – вопросительно произносит Олли, бросая на меня косой взгляд.

– Что?! – огрызаюсь я. – Ты хотел, чтобы я просто стояла там и смотрела, как он ее избивает?

Олли вскидывает руки, уступая, но лорд Элленби говорит:

– Пути фей, их существование отличаются от наших, Ферн. Мне это тоже не нравится, поверь, но было бы куда лучше для нас, окажись Мерлин на нашей стороне.

– Значит, только потому, что так было прежде, так должно быть вечно? – спрашиваю я. – И если Мерлин могуч, нам лучше заткнуться и позволить ему вытворять что вздумается?

– Такова политика, – пожимает плечами лорд Элленби.

– Вот уж никак не думала, сэр, что именно вы отступите и позволите нечто подобное, потому что это политика! – возмущаюсь я.

Я не обращаю внимания на нервный вздох Олли. Я готова к тому, что лорд Элленби рявкнет на меня, обругает за устроенную схватку, но он задумчиво молчит какое-то время.

– Ты стремишься к справедливости, Ферн, – произносит он наконец. – Но мне кажется, все мы трое знаем, что я не всегда поступал правильно.

Лорд Элленби подразумевает то, что он сделал, будучи намного моложе, и о чем знают лишь единицы, – то есть ту роль, которую он сыграл в создании убийцы моей мамы. А я вдруг испытываю мучительное чувство вины. «Тебе не следовало так поступать», – сказала мне Андраста. Все это из-за меня. Если бы мама не захотела припрятать Экскалибур для меня, то Мерлин никогда бы не напал на Андрасту. Если бы я не напала на Мерлина, феи могли бы и теперь быть на нашей стороне.

Неужели я действительно совершила ошибку, отшвырнув Мерлина от Андрасты? Представить не могу чего-то иного, но не стоит отрицать, что мы теперь в весьма шаткой позиции. Мы сделали своими врагами большинство фей, и кто знает, что будут делать Андраста и Нимуэ теперь, когда их предательство по отношению к собственному роду раскрылось.

– Ладно, – вздыхает лорд Элленби. – По крайней мере, мы теперь знаем, как Уна получила Экскалибур. Я подозревал, конечно, что это как-то связано с феями, потому и добивался разговора с ними. Но я не предполагал все же такого исхода.

– Как вы думаете, мы можем связаться с Андрастой и Нимуэ? – спрашиваю я. – Они ведь могут в точности рассказать нам, как найти меч?

– Не уверен, что такое возможно, – качает головой Лорд Элленби. – Мы, безусловно, будем их искать, но без их зала и притом, что они теперь отдельно от других фей…

– И еще, – говорит Олли, – они, пожалуй, теперь спрячутся, учитывая, как вы понимаете, что весь их род желает их убить.

– Вполне возможно, – соглашается лорд Элленби. – Но Нимуэ сказала, что у нас есть все для начала поисков. В письме Уны говорится то же самое. Так что, наверное, нам следует продолжить самостоятельные поиски.

– Мы уже сто лет пытаемся разобраться в той первой подсказке, – жалуется Олли.

Но я уже кое-что вспоминаю. Нимуэ сказала, что мы имеем все, что нужно. Она сказала: «Я дала вам все, в чем вы нуждались». Я напоминаю об этом лорду Элленби и Олли.

– Это выглядит довольно необычно?

– Она тебе что-то дала во время испытания? – спрашивает Олли.

А я уже бегу из кабинета лорда Элленби в рыцарский зал. Нажимаю кнопку над камином – она открывает мой шкафчик – и достаю пояс, что вручила мне Нимуэ. Переплетения ткани поблескивают в свете огня. Пять мягких длинных полос сплетены друг с другом. Всего их пять. В тот момент мне это показалось довольно странным подарком, но я просто не представляла, чего ожидать от Нимуэ. Конечно, теперь, когда я узнала, что она состояла в заговоре с мамой и Андрастой, мне приходится забыть все те дурные мысли, что возникали у меня по ее поводу.

– Полагаю, тебе теперь следует держать этот пояс при себе постоянно, – говорит лорд Элленби, когда я показываю подарок ему и Олли. – Если он имеет отношение к нашим поискам, нельзя предсказать, когда он может оказаться полезным.

Я все же не представляю, как какой-то пояс может пригодиться для чего-то иного, кроме поддержания моих брюк, но я все же повязываю его на талию под туникой.

– Сдается мне, что у нас теперь много кусочков головоломки. – Лорд Элленби поднимает руку и загибает по очереди пальцы. – Мы знаем, почему ваша мама хотела найти Экскалибур: она узнала, на что он способен, и хотела, чтобы ее дочь, которая, как ей уже было известно, обладала Иммралом, могла им завладеть. Мы знаем, как Уна раздобыла меч и как решила снова его спрятать – с помощью леди Андрасты и Нимуэ. У нас есть ее письмо тебе, монета с кристаллами, а теперь и этот пояс. Мы знаем, что мы должны решить три задачи, и знаем, что «пять» – ключевое число к каждой из них.

– Когда вы вот так говорите, все выглядит так, словно сведений у нас уже достаточно, – замечает Олли.

Я не разделяю их энтузиазма. У нас может быть множество кусочков пазла, но мы не знаем, какого количества не хватает или какие из них угловые. А я, возможно, только что сожгла мосты между нами и теми, кто знал то, что нам так нужно.

– Ты просто устала, – говорит Олли, когда я в Итхре высказываю ему свое разочарование. – Хотя… Не стану врать… ты могла бы и поаккуратнее обойтись с феями, чтобы удержать их на нашей стороне.

– Просто это все… это уж слишком, – качаю я головой.

И дело не только в постоянной тревоге из-за того, что замышляет Мидраут, и в понимании, что часы тикают, а наши шансы остановить его уменьшаются. Дело в том, что мне всего шестнадцать. И мне бы о мальчиках думать… А еще беспокоиться, как получить аттестат об окончании школы и как получить фальшивое удостоверение личности, – а не волноваться о том, найдет ли политик-маньяк в Аннуне некий эквивалент ядерной бомбы до того, как мы решим задачку.

Сообщение о поясе Нимуэ и их с Андрастой признании воодушевляет команду поисков Экскалибура. Джин и Иаза теперь переворачивают архив и древние карты Аннуна в поисках любых упоминаний о числе «пять». И еще они заново просматривают прежние находки, надеясь увидеть слова «золотой пояс» и «монета с драгоценностями». И очень скоро маленькая комната в башне уже завалена новыми списками, заметками и теориями. Я замечаю, что постоянно трогаю пояс во время собраний или в тихие моменты патрулирования. В его нитях таится древняя магия фей, она ждет, когда я произнесу правильные слова, – словно ведьма, как однажды обозвала меня Джин.

Я начинаю понимать, почему лорд Элленби выбрал для такой работы именно этих двоих. Они очень внимательны к деталям и видят все не так, как рыцари, которые по природе склонны сначала действовать, а потом разбираться, была ли это хорошая идея. Но это не мешает мне испытывать разочарование из-за того, что мы не продвигаемся вперед.

– Ладно, а у тебя есть предложения получше? – как-то ночью спрашивает меня Джин, когда я высказываю ей это. – Или ты будешь просто ныть?

Я таращусь на нее:

– Мне казалось, аптекари должны быть добрыми…

– Нет, мы должны испытывать желание помогать. И я не намерена сидеть здесь и позволять тебе принижать людей, которые изо всех сил стараются ради тебя.

– Я никого не принижаю.

– А звучит именно так, Избранная, – пожимает плечами Джин.

– Я полагаю, – громко произносит Иаза, до того как я могу возразить, – что мы работаем над этим, и пока что вам двоим незачем быть здесь. Идите и сосредоточьтесь на своем героизме, задницы.

– Спасибо, – говорит Олли, уводя меня.

Ни для кого не секрет, что мы с Джин друг другу не нравимся, но Иаза начинает мне нравиться, пусть даже я этого не показываю. Он может быть тихим, но когда говорит, то обдуманно. Иногда мне кажется, что их с Джин назначили не в те лоре – Иаза как раз из тех, кого я представляю хорошим аптекарем. А вот Джин – нет. Но есть и другие, которые начинают пробиваться сквозь трещины в моих эмоциональных стенах. Я вижу, что мне уже хочется защищать Рейчел, которая всегда выглядит весьма пылкой, но очень хрупкой. И Брендона, венеура, он почти также обожает Лэм, как и я… Ну и с ним рядом быть просто весело. Кое в чем он напоминает мне Рамеша, или того, кем Рамеш мог бы стать.

Я теперь лишь надеюсь на то, что сумею удержать всех нас живыми достаточно долго, чтобы мы получили те шансы, каких не было у наших павших товарищей.

20

В те дни, что последовали за нашим провальным визитом к феям, жизнь почти возвращается к норме. Днем я иду в школу, ночью патрулирую в Аннуне. Только те, кто посвящен во все, могли бы осознать, что происходит нечто более опасное. Папа и Клемми, кажется, даже не замечают, как в мир по капле просачивается идеология Мидраута, становясь все более частой темой новостей. И даже наоборот, они утверждают, что средства массовой информации дают больше времени партии «Кричи громче», используя их для дискриминации Мидраута.

– Разве этот бедолага мало еще испытал?

Если я думаю, что унылой одежды его сторонников и лишенных воображения плакатов, которые он поддерживает, недостаточно, то к стыду своему должна сказать, что некоторые находки Мидраута мне нравятся. Национальная галерея, огромное здание, что выходит на Трафальгарскую площадь в центре Лондона, всегда была одним из моих любимых мест. Я привыкла видеть там толпы туристов и прочего люда, похожего на меня, – тех, кто ищет минутку спокойствия в лондонском шуме. Но теперь, когда я прихожу туда, я могу пройти по всем залам, не увидев ни единой души, кроме волонтеров, охраняющих картины. Здесь одиноко, меланхолично и блаженно. Никого больше не интересуют искусство, или музыка, или история и открытия. Музеи, театры, концертные залы Итхра затихли. Нарастает лишь белый индустриальный шум.

В Аннуне похожие на жуков твари Мидраута почти исчезли. Некое подобие нормы вернулось и в патрули. Линнея и Майлос снова дружат. Но Самсон, Олли и я не теряем бдительности. Все понимают, что если Мидраут и отказался от своих жуков, то лишь потому, что припрятал в рукаве что-то еще.

И мы правы.

Бедеверы сегодня в патруле в метро, но мы остаемся наверху как можно дольше. Никому не нравятся подземные патрули, и мне говорили, что в прошлые годы рыцари готовы были на любую сделку, чтобы поменяться маршрутами, – обещали бочку лотосового сока или соглашались целый месяц заполнять за других отчеты о патрулях, даже своих лошадей предлагали. И это не просто потому, что кошмары, которые встречались внизу, обычно были куда хуже тех, что бродили поверху, – дело было в ощущениях. Станции метро могли быть забиты людьми, но как только вы оказывались на путях, или в заброшенных туннелях, куда забредали некоторые одинокие сновидцы, все становилось по-настоящему страшным. Наши шлемы испускали под землей слабое свечение, но все равно трудно было рассмотреть то, что вдали, а кошмары или поезда могли возникнуть пугающе быстро. Использовать фонари для освещения дороги не разрешалось: они обычно привлекали инспайров, а значит, и кошмары…

Рейчел сообщает нам через шлемы, что под станцией «Хаммерсмит» что-то заметили, так что мы спешиваемся и оставляем лошадей жевать турнепс и брюкву на рыночных прилавках по соседству. Пробегая мимо сновидцев, мы летим над эскалаторами в глубины под Лондоном.

– Это к югу от станции, – звучит в моем шлеме голос Рейчел.

И очень скоро мы слышим шум схватки. Но в нем нет ничего драматичного, как я предполагала, – ни крика, ни визга, а лишь низкий напряженный рев.

Звуки исходят из старого туннеля – я знаю его, потому что как-то раз папа водил нас с Олли туда на экскурсию. Старый подземный штаб превращен в музей Второй мировой войны. Мой желудок сжимается. В музеях возникают худшие из кошмаров. Они слишком возбуждают воображение – и это не так уж плохо, если в итоге возникают хорошие сны, но когда сновидец пугается или нервничает из-за того, что видит, все становится опасным.

Мы бежим за угол и замечаем открытую дверь, в проеме которой мечутся свет и тени. Отлично. Единственная дверь – а это значит, что, кто бы из нас ни вошел туда первым, он превратится в отличную цель. Самсон подает мне знак, я ощупью иду вдоль стены, пока не добираюсь до двери. Закрыв глаза, я посылаю из затылка свой Иммрал вдоль руки к кончикам пальцев… «Шире!» – приказываю я двери, и, скрипя под тяжестью тысяч воспоминаний, дверь подчиняется.

Самсон как раз подает сигнал остальным рыцарям, когда из двери вылетает какой-то сновидец и ударяется о стену по другую сторону рельсов. Я слышу свист ножа в воздухе еще до того, как успеваю его увидеть, и, конечно, выбрасываю вперед руку, чтобы отбить его. Маленькое острое лезвие ударяется о бетон рядом с ухом спящего.

Новый знак от Самсона – и мы проскальзываем в комнату.

Внутри полная суматоха. Поначалу я не вижу никаких кошмаров. Здесь нет голубых свечений инспайров, которые подсказали бы мне, кого мне следует атаковать. И еще на полу лежат тела.

Я замечаю лицо какой-то женщины с татуировкой и синими торчащими волосами – другой маленький нож вонзается в ее ребра. И есть что-то еще… некий звук, слишком тихий, чтобы расслышать его сквозь бряцанье оружия.

– Мидраут! – выдыхает рядом со мной Самсон, его глаза расширились от ужаса. – Ты разве их не слышишь?

И тут, получив подсказку, я внезапно понимаю, что́ на самом деле здесь происходит.

Один голос. Один голос. Один голос.

Название партии Мидраута. Его конечная цель. Вот что повторяет часть этих людей. В последний раз я слышала этот речитатив в Итхре, и это было, когда толпа пыталась убить и меня. Здесь нет кошмаров, и никто из них не сотворен из инспайров.

Все это спящие. А мы не можем убивать спящих.

Это противоречит фундаментальному кодексу танов. Это не обученные ассасины, понимающие, что они делают, это люди с промытыми мозгами – они, скорее всего, пришли бы в ужас, узнав, что кого-то убили. И теперь я осознаю… Одна группа спящих натравлена на другую, на тех, кого Мидраут не одобряет, – на аутсайдеров, людей, не приемлющих его идею… а его сторонники нападают на них. Они уже убили двоих спящих, которые присоединятся к легионам тех, кто так же тихо убит. Они просто не проснутся, а любящие их люди подумают, что они умерли во сне. Я даже не в состоянии разобраться, какой вариант более милосерден: жестокая правда или спасительная ложь.

– Нейтрализовать и разбудить! – приказывает Самсон, мгновенно снимая тетиву со своего лука и быстро обвязывая ее вокруг запястий одного из спящих.

Олли пользуется тупой рукояткой своего чакрама, чтобы прижать спящего к стене рядом с нами.

– Где ближайший портал в Итхр? Рейчел? – зовет Самсон.

Через секунду Рейчел отвечает:

– Ближайший наверху, у рынка.

Самсон смотрит на меня. Ему незачем говорить, что нужно делать: создать открытую дорогу из этой чертовой дыры, чтобы мы смогли вернуть сновидцев в Итхр.

– Сейчас, – отвечаю я. – Только придержите их на несколько минут, ладно?

По команде Самсона несколько рыцарей-бедеверов встают вокруг меня, защищая, а остальные прикрывают тех сновидцев, что подверглись нападению. Теперь, находясь в комнате, я могу легче различить две группы. Сновидцы Мидраута добираются до двух женщин, которые, несмотря ни на что, держатся вместе. Женщины прикрывают друг друга. Рыцари оттесняют нападающих, но те неистовствуют, желая любой ценой добраться до этих двоих. Каждый из них вооружен маленьким острым ножом. У пары нет ничего, кроме пустых рук, уже покрытых их собственной кровью. Один из нападающих, пригнувшись, бросается вперед, и мой брат, не имея времени и возможности воспользоваться своим оружием, встает перед женщинами – и получает удар ножом в плечо.

– Олли! – кричу я.

И чувствую в затылке взрыв инспайров. Они молнией несутся к моему брату, задевая атакующих спящих. Те падают от острой боли – это дает Олли достаточно времени, чтобы отскочить в сторону, и его место занимают другие рыцари. Я подавляю свой ужас. Я должна сосредоточиться. Стараясь не обращать внимания на схватку вокруг меня, я вызываю свой Иммрал и вытягиваю руки. Закрываю глаза, ощущая инспайров в комнате. В них чувствуется что-то странное, но у меня нет времени раздумывать над этим. Вместо того я хватаюсь за единственное твердое, сотворенное из инспайров: маленькие ножи. Удерживая все их в сознании, я поворачиваю кисти рук, меняя форму ножей, говоря им, что они уже не стальные. Ножи разом рассыпаются. Я чувствую, как они разлетаются клочками света.

Неризан разматывает веревку, которую использует как оружие, и связывает ею атакующих, сначала за талии, потом по рукам, пока они наконец не нейтрализованы полностью. Боль в моей голове утраивается, хотя на этот раз она не только в голове – она проникает во все мои кости. Усилия по уничтожению ножей оказались куда больше, чем можно было подумать.

Пока остальные выводят атаковавших на дневной свет, я прислоняюсь к стене, сдаваясь перед головной болью. Олли занимается парой женщин, которые, похоже, еще не поняли, что им ничто не грозит. Ужас перед нападением все еще написан на их лицах. К тому же задержанные, хотя и не опасны более, продолжают твердить свою мантру: «Один голос. Один голос. Один голос».

– Можешь заставить их заткнуться, Ферн? – спрашивает Линнея. – Если мне придется еще раз услышать это, я сама их поубиваю!

Я подхожу к атаковавшим. Но не вижу в них злобы. И вот что пугает: один из них примерно того же возраста, что моя бабушка, это лысеющий мужчина в рубашке и жилете, словно он собирался отправиться в какой-то модный ресторан, когда его отвлекли. Еще здесь женщина таких же лет, как Самсон. Она тоже выглядит изысканно. У нее выпрямленные волосы, в ушах – бриллиантовые сережки-гвоздики. И оба они пристально смотрят на пару, опекаемую Олли. Словно они вообще не видят в них людей, а считают их тараканами, которых следует раздавить, словно те не заслуживают никаких чувств, кроме злобы или ненависти. И все они продолжают бормотать: «Один голос. Один голос. Один голос».

С некоторым трепетом кладу ладони на голову женщины. Последний раз, когда я совалась в мозг спящей, я кончила тем, что стала мучить ее, так что для меня это дело нерадостное. И я никогда не делала такого на глазах у множества людей. Стараясь не обращать ни на кого внимания, закрываю глаза и сосредотачиваюсь на уме женщины. Затем посылаю свой Иммрал в мозг женщины в поисках инспайра, который должен прятаться там. Долгое время все темно. Я ничего не ощущаю, что странно, потому что обычно даже самые скучные сновидцы имеют в своем мозгу некую искру. Может, это как раз то, что мне показалось таким странным раньше.

– Есть что-то? – слышу я голос Олли.

– Ты можешь подойти?

Я чувствую, как рука Олли касается моей руки и знакомый толчок, когда соединяются наши Иммралы. И вот они – воспоминания спящей. Картины ее жизни в Итхре мелькают передо мной.

– Там блок, как в уме Лотти, – говорит Олли.

– Нужно ли нам забрать их в Тинтагель? – напряженно произносит Самсон.

Мы все помним, что я сделала с Лотти.

– Да, думаю, это было бы неплохо… – начинаю я, потом добавляю: – Погоди…

Вот. Я улавливаю что-то в ее мозгу. Жужжание. Вибрацию.

– Что там, Ферн?

– Подожди. Может, это просто…

Но все не просто, я знаю. Воображение этой сновидицы не похоже ни на что такое, с чем я сталкивалась прежде. Когда я мучила мою старую обидчицу Дженни, ее воображение представляло собой сплошную черноту. Она не способна была понять ничего, что выходило за рамки ее собственного опыта. Здесь иначе. Ум этой спящей кажется мягким. Пустым, но и не пустым, словно там, где должен быть ум, очутилась невидимая губка. Я пытаюсь сжать эту губку своей силой, и тут снова чувствую это. Вибрация. Как будто в голове спящей поселилось нечто вроде пиявки, изнутри пожирающей ее мысли. Я снова нажимаю – и вижу, что там, и чуть не отшатываюсь от потрясения.

– Ферн, что происходит?

– Не надо вести ее в Тинтагель! – кричу я, удерживая ладонь на голове сновидицы.

– Почему?

Я смотрю на то, что прячется в руинах воображения женщины, а оно смотрит на меня. Пара глаз без тела таращится на меня сквозь фиолетовые радужки.

Мидраут наблюдает.

21

Январь 2005 года

В архиве никого нет, слава богу. Уна нажала изо всех сил, чтобы отодвинуть деревянную панель, скрывающую узкий проход, боясь, что рееви ее услышат. Она приготовила объяснения, но это был бы третий раз, когда ее нашли бы здесь без разрешения. И безусловно, у них возникли бы подозрения. А за подозрениями идут последствия. Вроде сообщения лорду Мидрауту…

Быстро ступая вдоль книжных стеллажей, она жалела, что не потратила здесь больше времени, когда только стала рыцарем. Поначалу она воротила нос от этого пыльного, душного места – что интересного могло найтись в книгах и рукописях, когда за стенами замка раскинулись восторги Аннуна? И только когда Уна уже не была сквайром, когда у нее стало куда меньше предлогов заглядывать сюда, она начала понимать, насколько полезным может оказаться архив.

Вот оно. «Король Артур Пендрагон». Бронзовая табличка с гравировкой прибита к стеллажу в самом конце. Уна отодвинула стеллаж в сторону и проскользнула в щель. Но она не стала тратить время на просматривание папок. Вместо того она прошла вглубь и достала из-под полки папку, которую спрятала здесь в прошлый раз.

Некоторые из отчетов были настолько забыты, что стали просто нечитаемы, буквы поблекли, бумага почти рассыпалась. Уна просматривала их как можно быстрее. Стихи… нет. Какой-то рецепт… нет. Любовное письмо… нет.

Уна замерла. Она была уверена, что услышала рядом какое-то движение. Очень мягкие шаги двигались к ее концу стеллажей. Почти неслышные шаги охотника. Сжимая в одной руке пергамент, Уна прижалась к полкам и осторожно двинулась к проходу. Если дело дойдет до этого, она рванется мимо того, кто бы там ни был, и помчится к тайному входу.

– Райоу?

Чертов кот! Уна чуть не засмеялась вслух, когда напряжение покинуло ее тело. Этот полосатый зверек, сотворенный из инспайра, искал не мышей, а ласки. Уна подхватила его и вернулась к полкам. Она почесала кота, погладила его нематериальную головку.

И тут ее взгляд упал на следующий лист пергамента. Он был вырван из какой-то древней книги, одного угла не хватало. Буквы стали совсем бледными, но, если поднести лист к свету, удастся разобрать часть слов. Текст был на староанглийском. Уна, вообще-то, никогда не изучала этот язык, лишь время от времени улавливала кое-какие слова и в Итхре, и в Аннуне. Она не была уверена, что переводит их точно. Там что-то говорилось о силе и что-то о сосуде.

Эти слова соотносились друг с другом; они соединялись, как две стороны монеты, как две чаши весов. Уна не обладала достаточными знаниями, чтобы по-настоящему все понять. Ее разочарование вырвалось наружу, она нервно вздохнула. Если бы у нее было больше времени…

Она отложила в сторону обрывок пергамента и перебрала другие листы. Ничего. Она встала, уронив кота на пол. Тот возмущенно царапнул ее.

– Бедняжка, – рассеянно прошептала Уна, проводя ладонью по наклейкам на папках.

Она чувствовала, что вот-вот отыщет ключ. Уна собирала по клочкам историю этого предмета и уже отчасти представляла, на что он способен, попади он в руки правильного человека. Ей просто нужно было выяснить, где он…

– Опять ты здесь!

Уна сначала почти не расслышала этого. Слова прозвучали как шепот у самого ее уха, хотя говоривший находился в конце прохода.

Себастьян Мидраут пристально смотрел на нее, положив одну руку на стеллаж. Это был вроде бы небрежный жест, но Уна знала, что́ он означает: ей закрывали выход.

– Милорд… – пробормотала она.

Полосатый кот терся о ее ноги, мяукая. Уна снова подхватила его и прижала к груди, желая, чтобы теплое тельце успокоило ее колотившееся сердце.

– Ты нашла то, что искала?

«Он знает, он знает, он знает», – пронеслось в голове Уны.

Но сказала она другое:

– Одно из последствий журналистской работы в Итхре. Иногда вспыхивает любопытство, и тогда я не нахожу покоя, пока не разберусь во всем.

Она сунула пачку листов обратно на полку и бодро улыбнулась Мидрауту:

– Наверное, мне лучше вернуться домой.

Мидраут не тронулся с места. А потом Уна почувствовала: что-то тянуло за центр ее ума. Так вот каково это – когда твои мысли читают… Она прикрыла сознание плотным одеялом. Она много лет практиковала медитацию двойственной жизни, и теперь это пригодилось.

– Я ничего от вас не скрываю, милорд, – сказала она, стараясь говорить с максимальной искренностью.

– Ты ищешь Экскалибур, – тихо произнес Мидраут. – Зачем?

Уна понадеялась, что на ее лице ничего не отразилось. Он мог лишь предполагать это по сумятице мыслей, которые увидел в ее голове. Но он мог и ошибиться в оценке. И лучше пусть так и думает. Лучше, чем если он поймет правду. Будто она ищет нечто такое, что может уничтожить его, а не то, что может придать ему сил.

– Мне нравятся загадки, вот и все, – пожала плечами Уна. – А вы разве никогда не задумывались о том, что с ним случилось после смерти Артура?

– Короля Артура.

– Да, конечно.

Уна шагнула вперед, выпустив кота, и тот очутился на полу. Она подтолкнула его так, чтобы он оказался за ее спиной. До нее доходили слухи о том, что делает Мидраут с животными, которые его раздражают.

– Думаю, мне действительно следует вернуться до…

Мидраут двинулся вперед так стремительно, что Уна не успела отреагировать. Его пальцы сжались на ее горле, и хотя он держал ее достаточно свободно, невероятная сила, скрывавшаяся в его мускулах, по-настоящему испугала Уну. Инспайры с треском понеслись по ее венам, как электрические разряды, и каждый вонзил по иголке в ее череп.

Казалось, они стояли так целую вечность. Уна не желала просить пощады и не пыталась оторвать от себя его пальцы. И то и другое было бессмысленно. Мидраут рылся в ее воспоминаниях. И Уна решила позволить ему это. Она скармливала ему картины своей жизни в Итхре. Работа, друзья, даже Ангус… Но истинные цели она припрятала поглубже, умоляя о том, чтобы Мидраут оказался не настолько силен, чтобы откопать то, что было скрыто в глубине ее души.

Наконец, когда она уже думала, что дольше не выдержит, он отпустил ее.

– Лучше иди и подари своему мужу утреннее наслаждение, – произнес Мидраут, искривив губы в кособокой презрительной усмешке. – Пока еще можешь.

Уна не стала ждать. Она умчалась не оглядываясь и не останавливалась, пока не очутилась в безопасности Итхра и в объятиях Ангуса. Она не могла сейчас вернуться в Тинтагель – только не после всего этого! Она не нашла того, что искала, – способа свергнуть Мидраута, – но в ее арсенале уже было достаточно оружия. Уна подумала о доказательствах в своем шкафчике в замке: дар Майси, свидетельства от венеуров и харкеров. Нынешней ночью она сможет передать все это другим командирам танов и молить, чтобы они ей поверили. Иначе она покойница.

22

Мы привели двоих сновидцев к стенам Тинтагеля, но не далее. Мы не могли рисковать и позволить Мидрауту разглядеть то, что происходит в замке. Неризан ведет в Тинтагель пострадавшую пару к аптекарям, которые сумеют залечить раны на их руках.

– Может, мы используем заодно и морриганов, чтобы стереть этот кошмар, – замечает Олли.

– Не болтай глупостей, – возражает Вьен. – С чего тебе захотелось, чтобы они не боялись подобных людей? Мы должны их бояться.

– А тебе не лучше тоже заглянуть в госпиталь? – спрашиваю я брата.

– Ох, из-за этого? – Он смотрит на рану на своем плече, из-за которой его синяя туника почернела. – Это может подождать. Кроме того, я могу тебе понадобиться.

Лорд Элленби уже шагает к нам по подъемному мосту, рядом бежит его пес, но он несется дальше, в замок. С лордом Элленби идут Майси, капитан харкеров, и Джин. Отлично. Мы рассказываем им о происшествии, а группа рееви возводит временный шатер, чтобы укрыться от шпионских глаз. Я втайне думаю, что, пожалуй, они опоздали, если то, что я подозреваю, осуществляется. Джин бросает короткий взгляд на рану Олли и роется в своей аптекарской сумке в поисках холодной примочки, а потом заставляет Олли прижать ее к ране.

– Можешь ты заглянуть в их умы, Ферн? – спрашивает лорд Элленби. – Не причиняя им вреда? Думаю, нам необходимо повнимательнее рассмотреть, с чем мы имеем дело.

Я киваю и кладу ладони на голову мужчины. Олли опускает руку на мое плечо. Иммрал Олли, хотя и не активен, поддерживает мою силу, позволяя мне легче переносить головную боль.

В голове мужчины то же, что и в голове женщины, – темная губка там, где следует быть инспайрам, а потом, если я как следует ее сжимаю, появляются фиолетовые глаза Мидраута. Я сообщаю об этом лорду Элленби.

– И это просто глаза? – спрашивает он. – Ничего больше?

Если мне и кажется странным этот вопрос, я ничего не говорю.

– Дайте еще посмотреть. Думаю, это просто глаза.

Лорд Элленби вздыхает, но я не могу понять, облегчение это или что-то еще.

– Ты можешь их убрать?

Я пробую мысленно тащить глаза, но чувствую сопротивление.

– Погодите, – шепчу я. – Думаю, там есть что-то такое, что удерживает их на месте. – Я снова тяну, и сновидец испускает стон. Я тут же освобождаю его. – Боюсь ему навредить, – сообщаю я остальным.

– Вот и я тоже, – кивает лорд Элленби. – Но давай хотя бы проверим: можно ли понять, что это такое.

Из сторожки у ворот, за стенкой шатра, доносится какой-то крик.

– Мне гораздо труднее разобраться, когда вокруг шум, – с нажимом произношу я.

Через мгновение в шатер заглядывает Самсон:

– Сэр, вы должны срочно уйти в замок.

– В чем дело, Самсон?

– Сновидцы. Их много, и они направляются сюда.

– Люди Мидраута?

– Похоже на то.

Самсон поднимает полог шатра и внутрь врывается топот марширующих ног. Он звучит в одном ритме с речитативом, ставшим уже таким знакомым:

– Один голос!

– Мы должны уйти, сэр? – спрашивает Олли.

– Нет, – хмурится лорд Элленби. – Думаю, нет. Самсон, как ты считаешь, долго ли сможешь их удерживать?

– Не слишком долго. Может, несколько минут.

– Хорошо. Мы постараемся действовать быстро.

– Сэр, – качаю я головой, – я не могу гарантировать…

– Знаю, Ферн, но будь я проклят, если позволю Мидрауту провести этих спящих в Тинтагель со всем тем, что в них напихано.

– Вы думаете, нападение предназначено именно для этого? – спрашивает Майси, прикладывая ладонь к груди.

– А ты так не думаешь?

Мы переглядываемся, все пятеро. Если страх лорда Элленби обоснован, то надвигается нечто более серьезное. И мы должны добраться до самого дна и точно выяснить, что Мидраут сотворил с этими сновидцами.

– Вы можете с помощью ваших Иммралов показать мне, что там происходит? – спрашивает Джин. – Вдруг я окажусь полезной?

Я киваю, втайне страшась нового напряжения.

– Возьми меня за руку, – говорит Олли аптекарю.

Я тут же чувствую лишний вес, когда через Олли ум Джин объединяется с моим. Я пытаюсь через брата передать то, что вижу в мозгу сновидца. Ритмичные шаги уже ближе. Земля дрожит под их весом.

– Действует? – спрашиваю я.

– Да, – следует ответ. – Ты можешь показать мне дно глаз более подробно?

– Она не видеокамера! – резко бросает Олли, но я стараюсь это сделать.

Я мысленно проталкиваюсь вглубь этих глаз, чтобы показать пространство под ними.

– Видишь? – говорит Джин. – Там, у самого основания, где в Итхре начинался бы позвоночный столб?

Теперь, когда она это сказала, я действительно вижу. Нечто даже темнее черной губки привязывает глаза к черепу.

– Может, ты смогла бы извлечь это, не повредив ему, – предлагает Джин. – Если ты сумеешь расширить щель…

– Понимаю, – перебиваю я Джин, потому что то, как она это говорит, словно речь идет о хирургической операции, вызывает у меня тошноту.

Я обволакиваю своим умом то, что держит там глаза, мягко давлю на череп мужчины, на губку внутри, расширяя брешь. Дыхание мужчины учащается.

– Все в порядке, – говорит мне Олли. – Ему не больно.

– Ты можешь действовать быстрее? – спрашивает Майси.

– Нет, она не может! – огрызается на нее Олли.

Но я не виню Майси за ее панику. Движение прохладного воздуха на моей щеке говорит мне о том, что кто-то ушел. Догадываюсь, что это лорд Элленби и Самсон отправились удерживать сновидцев.

Теперь я сосредотачиваюсь на основании глаз, давлю на них со всех сторон, чтобы их высвободить. Постепенно, с усилием большим, чем мне хотелось бы, они сдвигаются, и с ними то, что удерживает их на месте, чем бы оно ни было. Оно скользит из провала, который уходит глубоко в позвоночник спящего. Мужчина снова стонет.

– Может кто-то открыть ему рот? – прошу я. – У меня руки вроде как заняты.

– Сделано, – отвечает Джин.

И я постепенно вытаскиваю через рот мужчины и глаза, и то, что их держало. Я слышу судорожные вздохи, когда что-то тяжело падает на медицинский поднос.

На этом подносе, который держит Джин, лежит пара фиолетовых глаз, сверкающих инспайром, и длинный, скрученный хвост. Но это не самое ужасное. Этот хвост увешан тонкими усиками, как какие-нибудь корни кошмарного дерева. Некоторые из усиков еще гибкие, но большинство затвердели, превратившись в шипы.

– И это было у него внутри?! – выдыхает Майси.

– Должно быть, новое изобретение Мидраута – он подсаживает это туда, и оно растет вниз, а не вверх, – говорит Олли.

Из сторожки снова доносится шум. Олли выглядывает из тента.

– Быстрее! – кричит он. – Бежим внутрь.

– А как насчет второй? – спрашиваю я, глядя на сновидицу, в черепе которой по-прежнему сидят фиолетовые глаза со змеиным корневищем.

– Некогда, – говорит Майси. – Придется ее отпустить.

– Но… – начинает Джин.

И тут решение принимается за нас. Сновидица мгновенно оживает, как будто кто-то нажал на выключатель. Она смотрит на открытый полог шатра – и бросается бежать.

– Она бежит к мосту! – кричит Майси. – Она хочет попасть в замок! Быстрее! За ней!

Мы с Олли мчимся за сновидицей, не обращая внимания на головную боль. Вот чем занимается Мидраут, думаю я на ходу: он старается проникнуть в Тинтагель, чтобы уничтожить нас. Сам он туда войти не может, потому что мощь защиты Тинтагеля никогда не пропустит его. Но сновидцы, которые не желают нам зла сознательно… они могут войти. А если ими управляет Мидраут, то кто знает, какой хаос они могут учинить.

Самсон и лорд Элленби уже рядом со мной. Я протягиваю руку, пытаясь остановить спящую своим Иммралом, но я уже истратила сегодня слишком много силы, мой мозг не в том состоянии, чтобы сделать это. Самсон выхватывает из-за спины стрелу и подпрыгивает высоко в воздух, чтобы иметь пространство для выстрела. Но я вижу в его глазах, в движении его рук, обычно таких уверенных: он не может заставить себя ранить сновидицу. Это против нашего кодекса. Это не то, что Самсон может сделать. Но если есть то, что могу сделать я, так это защитить тех, кого люблю.

– Брось ее мне! – кричу я Самсону.

И он делает это без колебаний. Может, у меня и нет сейчас сил, чтобы самой остановить спящую, но я могу направить стрелу, и направить ее точно. Стрела вонзается сновидице сзади под колено, и та падает на землю. Она не умрет, но не сможет добраться до замка раньше нас. Джин и Майси обгоняют нас, волоча мужчину. Самсон с хрустом выдергивает из ноги спящей стрелу. У женщины завтра будет болеть нога, это уж точно.

Топот шагов уже становится оглушительным – десятки сновидцев под воздействием Мидраута заполняют площадь под стенами Тинтагеля. Мост начинает со скрипом подниматься.

– Быстрее! – кричит лорд Элленби, уже ждущий нас у моста.

Самсон сменяет Майси, перехватывает сновидца, несет его так, словно тот не тяжелее некой идеи. Мы с Олли прикрываем тыл, отгоняя сновидцев, наступающих нам на пятки. Мы взбегаем на мост и перекатываемся на другую его сторону, когда он уже поднимается. Спящие пытаются вскарабкаться следом за нами, но уже поздно. Мы кучей скатываемся с моста за стену Тинтагеля вместе со сновидцем-зомби и колючим хвостом.

23

Как только мост поднят и никто не может проникнуть внутрь, сновидцы за стенами Тинтагеля за несколько минут растворяются в Аннуне. Это лишь укрепляет подозрения лорда Элленби в том, что все было спланировано.

– Отведите этого спящего в госпиталь, – говорит он Джин, – но я хочу, чтобы два рыцаря постоянно его охраняли, понятно? Он не должен ни на шаг отойти от своей койки, пока мы не выставим его из замка.

Лорд Элленби осматривает банку, в которой лежат глаза и колючки. Джинн наполняет ее густой темной жидкостью, пахнущей, как краска.

– Смола дерева-стража, – сообщает Джин Олли. – Она консервирует все, чтобы мы могли это изучить. Эта смола быстро затвердевает, так что вот у этого – чем бы оно ни было – нет шансов сбежать.

Жидкость пузырится, заполняя воздушные карманы, но очень быстро начинает застывать, так что крошечные пузырьки не успевают добраться до поверхности и замирают на полпути, рядом с глазами и их жутким корнем. Джин обвязывает банку лоскутом плотной ткани. Если глаза и продолжают работать, они не увидят ничего внутри Тинтагеля.

– Вы ведь знали, что будет нечто подобное, сэр? – спрашиваю я лорда Элленби.

Он переглядывается с Майси.

– Думаю, вам лучше пройти в мой кабинет. Там мы сможем поговорить спокойно.

Олли и Самсон сразу идут за лордом Элленби, но я вместо того иду за Джин.

– Брендон! – выпаливаю я.

Джин останавливается, вскидывает брови.

– Ты должна поговорить с Брендоном. Он же венеур, – поясняю я.

– Да, я знаю, кто он. Или ты думаешь, что я не сумею сама в этом разобраться?

– Я этого не говорю, – возражаю я, стараясь сохранять спокойствие. – Просто я думаю, что он по-настоящему умеет обращаться с животными, а чем больше экспертов присмотрится к этому, тем лучше.

Джин смотрит на меня так, словно хочет облить меня очередным градом оскорблений, – но вместо того неохотно кивает и уходит к госпиталю, где уже лежит пострадавшая пара – неподалеку от напавшего на них сновидца.

Мысль о том, что этот сновидец находится так близко к тем, кого он атаковал, почему-то вызывает у меня вспышку гнева. Рассудком я понимаю, что он был просто объектом экспериментов Мидраута, он ни в чем не виноват. Но, пробегая мимо столов харкеров к кабинету лорда Элленби, я думаю: не потому ли Мидраут экспериментировал с этими спящими, что знал: они будут более восприимчивы к промывке мозгов? Но что тут на первом месте? Началось ли это со склонности тех спящих к ненависти? Те женщины, на которых они напали… были ли они прежде их друзьями в Итхре, или они бросали в их сторону злобные замечания еще до того, как Мидраут подсадил в них глаза? Я понимаю, что мне трудно вообразить, будто человек вроде Самсона стерпел бы в своей голове подобное. Он бы никогда не позволил всем тем корням прорасти так глубоко.

Когда я вхожу в кабинет лорда Элленби, атмосфера там накалена. Олли сжимает зубы так, что я сразу понимаю: он в бешенстве.

– Что случилось? – спрашиваю я.

– Садись, Ферн, – приказывает лорд Элленби. – Я как раз говорил Самсону и твоему брату кое о чем, что в последнее время привлекло наше внимание.

Я сажусь между Олли и Самсоном и замечаю, что тут же уставилась на графин с лотосовым виски, который лорд Элленби держит на боковом столике. В голове у меня гул после схватки и извлечения корня, и я ощущаю, что нужно все это слегка прочистить, чтобы слушать дальше. Проследив за моим взглядом, лорд Элленби идет к графину и наливает пять порций.

– Пожалуй, начать следует мне, – говорит Майси, держа свой стакан с таким выражением, словно предпочла бы вообще его не видеть. – Несколько недель назад мы получили сообщения от сообществ танов со всей страны, в них говорится, что их харкеры заметили странное поведение сновидцев.

– Поведение вроде сегодняшнего? – спрашиваю я. – Спящие нападают на других спящих?

– Позволь мне закончить, – говорит Майси. – Нет, они не нападали. Если бы это было так, мы бы уже начали действовать более решительно. Они просто сильнее осознают окружающее.

– Осознают? Как авентуры? – вырывается у меня.

– Что-то вроде того. Они замечают все, даже других сновидцев, но они бесцельно бродят по Аннуну. А инспайры как будто не желают присоединяться к ним, как это обычно бывает.

– Это в духе Мидраута, – кивает Самсон.

– Действительно, – замечает лорд Элленби. – Мы все тоже так подумали. Но мы не можем понять, что он пытается сделать с ними. Вероятно, он просто вытягивает их инспайров, и их осознанность в Аннуне – лишь побочный эффект. Наверное, уже тогда нам следовало попросить тебя присмотреться к ним, Ферн, но у тебя и без того уже много нагрузки.

– Я понимаю, сэр, – говорю я, – и я… благодарна.

Если бы он взвалил это на меня сразу после испытания, я не уверена, что справилась бы. За последние несколько недель мне уже так много раз хотелось забиться в какой-нибудь тихий уголок и поплакать. Но теперь, увидев то, что я увидела, я сосредоточена. А потом мне на ум приходит еще кое-что.

– Но это не объясняет того, что вы ожидали найти что-то под теми глазами, сэр.

– Ты права, – мрачно улыбается лорд Элленби. – Но тут мы должны вернуться намного назад.

Сообщая это, он подходит к одной из деревянных панелей на стенах своего кабинета – к той, что расположена под огромным витражным окном, выходящим на аптекарский огород. Лорд Элленби нажимает на панель – и она отодвигается, открывая нечто вроде шкафа для посуды.

– Почти двадцать лет назад, еще до того, как ваша мать стала таном, я сам был молодым призванным, вместе с Мидраутом. Нам не понадобилось много времени, чтобы понять, что он обладает Иммралом лишь несколько недель, в отличие от вас двоих. Для нас все это было в новинку, а он был весьма обаятельным, как вы знаете. Но тихим. Многие сочли бы это застенчивостью. И его друзьям нравилось просить его поэкспериментировать с его силой.

Лорд Элленби замечает выражение моего лица – это ведь не слишком отличалось от того, что делала я, открыв, что обладаю Иммралом? Кому бы не захотелось испытать его?

– Они сами хотели, чтобы Мидраут проводил на них опыты.

– Но зачем? – спрашивает Олли.

– Иммрал был чем-то вроде легенды, – поясняет Майси, как бы оправдываясь. – А мы были молоды и наивны.

Она краснеет. Я никогда прежде не видела ее такой расстроенной.

– Не стоит винить друзей Мидраута, – говорит лорд Элленби, мягко кладя ладонь на руку Майси. – Вы ведь знаете, он умеет убеждать. И, как и сказала Майси, никто из нас никогда не сталкивался с иммралом. За много поколений в Соединенном королевстве был зарегистрирован только один. А ближайшим по времени иммралом, в то время, когда я лишь вступал в таны, была некая женщина из Аргентины – но она отказалась от своей силы и не захотела ее использовать. И все предостережения насчет Иммрала были такими смутными или принадлежали такой древней истории, что никому из нас и в голову не приходило, что здесь может произойти нечто подобное.

– Ну, он начал экспериментировать с друзьями, – напоминает Самсон.

– Да, верно. Сначала это были мелкие опыты. Ну, вроде может ли он остановить кого-то на ходу или передвинуть в другое место, когда они того не ожидают.

Я вспоминаю кое-что, что я однажды проделала с Рамешем. Нет, я не Мидраут. Я больше не встану на эту дорожку.

– И это расширялось, – кивает Майси. – Я не была рыцарем, это ясно, так что прошло какое-то время, прежде чем я поняла, что происходит. Похоже, Мидраут придерживал самые жесткие эксперименты для самого близкого круга. Видимо, он беспокоился, что, если устроит это кому-нибудь помимо рыцарей, леди Карадок узнает, чем он занимается. А возможно, ему было легче экспериментировать, когда он отправлялся в патруль со своим полком. Но какова бы ни была причина, я обнаружила все тогда, когда наблюдала за их патрулем через шлем. Я увидела, как он делает рыцарей крупнее и сильнее, когда они сражаются с кошмарами, и это было неплохо. Никто не счел бы это проблемой. Но однажды он повел свой полк под землю, и я потеряла их из вида.

– Но ты все равно могла их видеть, когда надевала шлем харкеров? – спрашиваю я.

– В том-то и суть, Ферн. Впоследствии Мидраут сказал мне, что они наткнулись на некое препятствие – другой тип инспайров. Я доложила об этом леди Карадок, и та отправила рееви разобраться во всем и предупредить другие команды танов. Мы все так доверяли ему… Конечно, не было там подобных инспайров. Мидраут просто использовал свой Иммрал, чтобы помешать мне видеть их.

– Не понимаю, как такое возможно, – удивляется Олли.

– Я думаю, мне тоже непонятно, – говорю я, – но мы ведь знаем, насколько сильнее нас Мидраут.

– И что он делал, когда вы не могли за ним наблюдать? – спрашивает Самсон.

– Я об этом узнала лишь через несколько месяцев, – продолжает Майси. – У меня был перерыв, и я бродила по саду с одним из рыцарей… – Она снова краснеет. Я замечаю, что тоже краснею. Я не могу вообразить Майси гуляющей с кем-то, а то, что Самсон находится рядом, лишь усиливает мое смущение. – И он… я… ну, я ощутила что-то на его спине, и сказала, чтобы он стоял спокойно, пока я посмотрю. Он попросил меня не беспокоиться из-за этого, но я настаивала. Полагаю, поскольку он знал, что я поклонница Мидраута, то подумал, что мне можно это увидеть, ничего страшного.

– И что это было? – спрашиваю я, наклоняясь вперед, хотя мне кажется, что я уже знаю.

– Это было вот это, – говорит лорд Элленби, поворачиваясь к шкафу и доставая банку вроде той, какую Джин использовала недавно.

Смола в ней тверда, но прозрачна. Лорд Элленби ставит банку на свой стол, и мы с Олли и Самсоном склоняемся к ней, чтобы рассмотреть содержимое.

В сосуде находится длинный усик, и он, даже будучи заперт в смоле, сверкает воображением. Однако в его глубине темная нить подавленного инспайра. А на поверхности усика по всей его длине выступают крошечные шипы. Я прижимаю к банке ладонь и стараюсь послать свой Иммрал сквозь смолу. От усика исходит вкус смолы и чего-то еще – чего-то сладкого и пьянящего. Это тот самый вкус, который я недавно уловила в той штуке из спящего. Это и страх, и уверенность, и беспримесность. Это власть.

24

– Когда я увидела эту штуку, прикрепленную к его позвоночнику, я настояла на том, чтобы он немедленно ее удалил, – сообщает нам Майси. – Я пригрозила Мидрауту – сказала ему, что, если он немедленно не уничтожит эти штуки, я доложу леди Карадок. Ему это не понравилось, и после этого в его группе меня не приветствовали, но он все же подчинился. А я восприняла это как гарантию.

– Удивляюсь, что он просто не заставил тебя забыть обо всем, – говорю я.

– Я тоже, – нервно выдыхает Майси. – Но не думаю, что даже тогда я представляла, насколько он опасен. Может, он тогда таким и не был… возможно, он и не зашел дальше мысли, что все будет в порядке, если просто утихомирить меня. Как бы то ни было, когда его сделали главой танов, мне это очень не понравилось, и я поняла, что кому-то за пределами его окружения необходимо знать, что он делал.

– И ты рассказала лорду Элленби? – спрашивает Олли.

– Нет, – отвечает Майси. – Я рассказала вашей матери.

Мы с Олли таращимся на нее. Мысль о том, что эта женщина доверилась той маме, которую мы себе представляли, – неистовой, не признающей правил Уне Горлойс – кажется невероятной.

– Почему?! – выдыхаю я.

– Я кое-что вижу, это моя работа, – отвечает Майси. – И я видела, что Уна так же, как и я, встревожена продвижением Мидраута. Так что я сблизилась с ней и обнаружила, что она старается нарыть на него что-нибудь. Я показала Уне эту штуку, и она передала ее другим сообществам танов. Это и стало главной причиной того, что Мидраута изгнали из танов.

Я знала, что мама была одной из тех, кто помог свергнуть Мидраута, но не осознавала, насколько важной была ее роль. И мне нелегко представить, насколько трудным это было для нее – действовать с целью свалить собственного командира и при этом видеть его каждую ночь. Но более того – Мидраут обладает Иммралом, а значит, умеет читать мысли. Как же ей удавалось столько месяцев скрывать от него свои намерения? Меня вдруг переполняет гордость. Мама должна была обладать огромной внутренней силой и характером, чтобы не только противостоять мысленному контролю Мидраута, но и делать то, что она делала, не вызывая подозрений, пока уже не стало слишком поздно.

Потом я задумываюсь: если мама знала, что у меня есть Иммрал, поняла это сразу, то это ведь должно было случиться уже после изгнания Мидраута. К тому времени она понимала, насколько опасным и разрушительным может быть Иммрал. И у нее не было возможности разобраться, не стану ли я новым Мидраутом. Несмотря на всю любовь в ее письме, я гадала: не потому ли мама назначила для меня три испытания, необходимых, чтобы найти Экскалибур… – она хотела удостовериться в том, что я не стану использовать силу так, как задумывал использовать ее Мидраут.

– Но что делает эта штука? – спрашивает Самсон, показывая на шипастый усик в банке. – Это ведь должно быть нечто ужасное, раз помогло изгнать Мидраута.

– Ничего подобного, – качает головой Майси. – Мне говорили, что это создано как щит. Так что, когда на рыцарей нападали кошмары, это позволяло Мидрауту использовать Иммрал для их защиты.

– В самом деле? – не верю я. – А ты видела, чтобы они именно так этим пользовались?

– Нет, – хмурится Майси. – И если честно, я и тогда подозревала… но тот человек, с которым я была… – Она снова краснеет. – Он был очень искренен. Я не сомневаюсь, он действительно в это верил.

– А что заставляет тебя думать иначе? – спрашивает меня лорд Элленби.

– Ощущения, – поясняю я. – От этого исходит то же самое, что и от того, что мы нашли сегодня.

– Ну да, я тоже так думал, – кивает лорд Элленби. – Когда меня сделали Главным таном, я, так сказать, унаследовал это и какое-то время изучал. Я был уверен, что Мидраут однажды восстановит свою силу, и думал, что в этом ключ к тому, чтобы окончательно его повергнуть. Может, ты бы еще раз посмотрела, Ферн? Мне бы хотелось подтвердить мои подозрения.

Я киваю и снова берусь за банку, посылая свой ум сквозь смолу, в свернувшийся шипастый усик.

– Есть малоизвестная легенда об одном из рыцарей Артура, а именно о Гэвейне, который выиграл моток веревки, что позволяла ему пересечь опасную реку, – начинает лорд Элленби.

– Я читал ее, – кивает Самсон.

– Конечно, ты читал, – усмехается Олли.

Лорд Элленби улыбается:

– А вот чего ты не мог прочитать, так это того, что история правдива. Она занесена в архивы, в записи о Круглом столе. Многие легенды артурианы лишены правды. Конечно, как же иначе… легенды твердят, что он был великодушным королем, спасителем, – все то, что он творил своим Иммралом, искажено, чтобы сделать его более приемлемым.

– Так Гэвейн не выигрывал ту веревку?

– Гэвейн ее не выигрывал, и это была не веревка, и не было никакой реки, – отвечает лорд Элленби.

– Значит, в этой истории нет ни слова правды?

– Я бы так не сказал, Олли. Правда в том, что, когда король Артур впервые обрел власть, вокруг вспыхнул бунт. Он пытался завоевать Ирландию и южное побережье Франции, и, как вы можете представить, люди там не слишком хорошо к этому отнеслись. Поэтому он послал туда своих рыцарей – ближних рыцарей, знавших об Аннуне, – с невидимым оружием.

– С веревкой, созданной из инспайров, которая связывала их умы, а не тела, – говорю я, складывая два и два.

– Именно так, Ферн. С веревкой, соединенной с волей Артура. В любом случае записи предполагают именно это. Рыцари набросили веревки на сотни бунтовщиков в Аннуне, поймав их умы в ловушку и заставив уступить правилам Артура.

– И вы полагаете, что Мидраут об этом знал? – спрашивает Самсон.

– Если бы не знал, то это было бы уж слишком большим совпадением, тебе не кажется? Когда я стал Главным таном и унаследовал эту банку, я вспомнил, как Мидраут говорил о своей первой Остаре. Уже тогда, то есть за несколько лет до того, как он стал капитаном рыцарей, он изучал правление Артура.

Я продолжаю мысленно проникать в смолу.

– Вы сказали, веревка Артура была создана из инспайра?

– Подавленного инспайра. Да, похоже, именно так следует переводить записи.

– Он не был подавлен, – говорю я ему. – Он был сплетен.

– Сплетен? – переспрашивает Олли.

– Я могу насчитать там три разные нити, – поясняю я, тщательно рассматривая завитки веревки. – И у каждой из них своя цель.

– Откуда ты знаешь?

– У них разный вкус.

– И как ты думаешь, что они делают? – спрашивает лорд Элленби.

– Ну, одна предназначена для защиты, так что твой друг не был полностью обманут, Майси, – говорю я, ощущая металл в одной из нитей. Вторая густо пахнет духами. – Думаю, вот эта связана с силой – но с такой силой, от которой люди легко отказываются. А третья… она тоньше других, но по-настоящему сильна. – Я снова посылаю мысли в инспайра, прощупывая его с просьбой измениться так, чтобы я смогла уловить, в чем его цель. – Эта…

Я проталкиваюсь глубже, и нить кидается на меня, как какой-нибудь демон, желая меня прогнать, сверкая фиолетовым инспайром. Я отшатываюсь, отодвигаюсь от банки. Другие, похоже, ничего не заметили. Должно быть, все предназначалось только для меня.

– Третья самая сильная. Она связана со страхом.

– Значит, я был прав, – кивает лорд Элленби. – Мидраут задумывал все это еще десятки лет назад, а этот новый поворот – просто развитие того, что он делал прежде.

– Если бы я знала весь масштаб того, что он творил… – начинает Майси. Она уже на грани слез.

– Ты понимала: здесь что-то не так, – говорит лорд Элленби. – И сделала все, что в твоих силах. Без тебя Уна могла и не найти нужных ей доказательств для свержения Мидраута, а потом… представь, где бы мы все теперь были? Могу поспорить, Мидраут давным-давно захватил бы уже и Аннун, и Итхр.

– И вы считаете, что он это делает по всей стране? – спрашивает Самсон.

– Да, – подтверждает лорд Элленби. – А это значит, что перед нами стоит куда более серьезная проблема.

– Это мой кошмар, – говорит Майси.

– Какой? – спрашивает Олли.

– Харкеры находят кошмары, выискивая голубые инспайры, что окружают их, – поясняет Майси. – Но теперь у нас нет возможности разобраться, которые из сновидцев опасны.

То, как она это произносит, заставляет меня подумать о Рейчел и ее отчаянных попытках найти способ замечать трейтре до того, как они трансформируются. И я предполагаю, что Мидраут просто нашел способ создавать новый вид трейтре – таких, которые, возможно, и не обладают искусством ассасинов, но зато куда лучше умеют прятаться прямо на виду у всех. Такой трейтре использует против танов их собственный кодекс: разве мы можем осуждать сновидцев, не осознающих того, что делают?

– Мы-то думали, что трейтре – это нечто такое, что хуже некуда, – вздыхает Майси. – Но их-то в конце концов было всего несколько сотен. А теперь… ну да, он ведь может превратить в убийц бесконечное число спящих, разве не так?

Я представляю одну из таких веревок в голове папы, пару фиолетовых глаз Мидраута, смотрящих на меня через моего родного отца. Представляю собственного отца, невольно пытающегося убить меня за то, что я не похожа на других. Но я бы поняла, уж наверное я бы разобралась в этом по тому, как он обращается со мной в Итхре?

– Ну и что мы будем с этим делать? – спрашивает Олли.

– Прямо сейчас? – откликается лорд Элленби. – Мы ждем. Мы изучаем, мы слушаем, мы учимся. Что-то проявится. Так всегда бывает, если мы держим ухо востро.

– То есть не делаем ничего, – говорю я, стараясь сдержать раздражение.

– Разве накопление знаний – это ничто? – возражает лорд Элленби. – Мы в этом разберемся, Ферн. Но не сию минуту. Не сегодня.

Хотелось бы мне иметь его веру.

25

Я не в силах ходить по Итхру, не вспоминая постоянно то, что видела в Аннуне. Майси сказала, что нападение сновидцев было худшим из ее кошмаров, потому что она не могла понять, кто из них представляет угрозу. Именно это я начинаю ощущать в своей повседневной жизни.

Школа – ежедневное испытание. Мои опасения из-за Лотти ничто по сравнению с растущим антагонизмом ее приятелей. Но худшее место – дом. Когда бы ни пришла Клемми, мы с Олли вынуждены терпеть с ее стороны едва прикрытую неприязнь к иным.

– Мне просто хочется, чтобы все ладили друг с другом, – говорит она. – Разве это так трудно – оставаться при своем мнении, не спорить?

– А мне кажется, это довольно трудно для тех, кому твердят, что их отвергают просто за то, кто они есть, – замечает Олли.

– Никто такого и не говорит, Олли! – возражает папа.

– Может, не вслух, но нужно быть слепым, чтобы не видеть, что подразумевается на самом деле! – огрызаюсь я, бросая на Олли благодарный взгляд за то, что он меня поддержал.

Это ведь не его схватка.

– Ох, вы вечно видите вокруг заговоры, – вздыхает Клемми. Она потирает глаза тыльной стороной руки, ладонью наружу.

Жест бессознательный, и если бы мне нужны были еще доказательства того, на чьей стороне Клемми, то… это очень похоже на жест «Одного голоса».

– Большинство людей – простые обыватели, им хочется жить своей жизнью, – продолжает Клемми, взмахивая рукой в сторону моих шрамов. – Они не хотят, чтобы их лица напоминали то, что ты так демонстрируешь в последние дни.

– Ты действительно считаешь, что цвет моих глаз и шрам от ожога – это дань моде?! – ошеломленно бросаю я.

– Оставь Ферн в покое, Клем! – строго говорит папа, потом поворачивается ко мне: – Она ничего такого не имела в виду, милая.

Я резко отодвигаю стул и сваливаю еду из своей тарелки на тарелку Клемми.

– Ты уж как-нибудь наберись характера, пап. Олли ведь сумел. Впрочем, может, он это получил от мамы. – Уходя, я оглядываюсь на злобное лицо Клемми. – Ешь, Клемми, я добавила в свою порцию заразы Ферн. Если немножко повезет, ты тоже обзаведешься капелькой сознания.

К счастью, папа так и не собрался снять замок с двери моей комнаты, хотя и хотел это сделать из-за моих кровотечений из глаз во сне. Так что я могу не обращать внимания на его сердитый стук и заявления, что я должна извиниться перед ним и Клемми. А немного позже стучит Олли.

– Я что, зашла слишком далеко? – спрашиваю я, впуская его.

– Ты просто взорвалась, – признает он, – и чтобы ты знала, меня немного озадачило то, как ты и меня во все впутала.

– Это был комплимент.

– Забавно, но прозвучало непохоже. Не все думают, будто сравнение с мамой – это хорошо.

Я падаю на кровать и швыряю Олли подушку, чтобы он мог сесть на нее.

– Ты думаешь, мне следовало извиниться? – спрашиваю я.

– Перед Клемми и папой? Бесполезно.

Я сажусь на кровати:

– Ну почему ты так ненавидишь маму, Олли?

– А почему ты ненавидишь папу?

– Неправда.

– Нет, правда.

– Ну, может, немножко, когда думаю, что он всегда принимает твою сторону после… ну, ты понимаешь…

– После того как я чуть не сжег тебя насмерть.

– И ты можешь меня винить?

– Нет, – отвечает Олли, задумчиво глядя на меня. – Конечно, я тебя не виню. Но немножко виню папу.

– Ты?!

– Он лишь сделал все хуже для нас обоих. Я совсем не хотел, чтобы тебе было больно, но то, что я натворил, было просто… за гранью. А он никогда по-настоящему этого не признал. Когда все случилось, я был ему благодарен за то, что он не наказал меня, как следовало, но потом мы стали рыцарями и снова начали держаться друг за друга. И я гадал, не могли ли наши отношения наладиться быстрее, если бы ты увидела настоящее наказание.

Я не могу найти ответа на это неожиданное признание Олли, заставившее меня вздрогнуть. Наша вновь обретенная дружба так хрупка, что я не хочу подвергать ее опасности, признавая, будто в его словах что-то есть. Я не хочу, чтобы Олли защищался. И если быть честной с собой, я на самом деле не простила ему того, что он сделал. Я оставила это в прошлом, да, но это ведь не одно и то же. А если бы папа был суров с ним? Может, это и помогло бы.

Но кто я такая, чтобы даровать прощение, если я не требую его от других? Сайчи остается такой же вызывающе враждебной ко мне, как прежде. Я могу это понять. Но до сих пор не могу дать ей ответы, которых она ищет. Ей явно кажется, что я могла спасти Рамеша моим Иммралом. Отчасти я с ней согласна, пусть даже рациональная часть моего ума понимает, что тогда я ничего не могла сделать.

Но когда я вижу, как она изливает свое разочарование на других, то по-настоящему злюсь. Как-то ночью, когда я иду через замок, направляясь к конюшням, я замечаю Сайчи рядом со столом Рейчел. Она наклоняется к харкеру, и хотя я не могу слышать, о чем они говорят, я улавливаю умоляющий тон Рейчел.

Быстро подхожу к ним.

– Что происходит?

– Ничего, – отвечает Рейчел, а Сайчи отступает в сторону. – Все в порядке.

Но в ее глазах стоят слезы.

Я поворачиваюсь к Сайчи:

– Что ты ей наговорила?

– Я просто пытаюсь получить ответы! – возбужденно отвечает Сайчи. – Почему это так всех здесь волнует?

Ее повышенный тон привлекает внимание кое-кого из проходящих мимо рееви и, к моему испугу, Джин. Она куда-то спешит, но останавливается, когда слышит нас.

– Если тебя беспокоит то, как все было, тебе следует поговорить об этом с лордом Элленби, – говорю я. – А чего тебе делать не следует, так это грубить тем, кто обожал Рамеша. Кто был, пожалуй, ему лучшим другом, чем ты была когда-либо, если то, что я вижу сейчас, было и в прошлом.

Сайчи смотрит на меня так, словно я ее ударила. Рейчел встает, шагает к ней.

– Она не имела в виду ничего такого… – произносит она. – Пожалуйста, я расскажу тебе, что могу…

– Его звали Райанш, – шепчет Сайчи и убегает в свой класс.

– Пожалуй, тебе не следовало говорить ей такое, – заявляет Джин, но без привычной колкости. И поворачивается к Рейчел. – Ты в порядке?

Рейчел кивает, но дрожит, и Джин подталкивает ее к стулу. И когда по распоряжению Джин один из рееви бежит за стаканом лотосового сока, я незаметно смотрю на бумаги на столе Рейчел, и мне становится стыдно. Мне действительно не следовало так говорить. Да, Сайчи не следовало донимать Рейчел, но как вообще я могла додуматься до того, чтобы обвинить Сайчи, назвать ее плохой сестрой умершему брату?

– Я только… – начинаю я, пытаясь оправдаться, хотя никто меня не слушает. – Я не могла стерпеть, что она говорила с тобой вот так, когда ты была просто…

И тут я понимаю. Понимаю, над чем работает Рейчел. Это документы, касающиеся Круглого стола. Она не бросила свои попытки остановить трейтре. Я беру листы, мой взгляд скользит по словам: «Круглый стол узнаёт инспайров благодаря образцам на сенсорах. Можем ли мы поймать трейтре и заставить Круглый стол узнавать и его тоже?»

Идея формируется.

– Рейчел, – говорю я, не обращая внимания на пылающий взгляд Джин, – это все действительно так? Насчет того, как Круглый стол опознает инспайры… это изучено?

– Да, – отвечает Рейчел. – Я в нескольких отчетах прочитала, что на сенсорах есть ампула с инспайром, так что понятно, что нужно искать, когда идет проверка окружения. Но мы ведь не можем найти трейтре, и… не знаю… отрезать от него кусочек, или как еще… Ферн?

Я уже сдергиваю ее со стула и тащу к кабинету лорда Элленби.

– Найди Майси! – кричу я на ходу Джин. – Ох, и Самсона! И Олли, наверное. И пожалуй, вам с Иазой тоже следует прийти!

Десяти минут не проходит, как Рейчел нервно и сбивчиво излагает свои мысли перед лордом Элленби и капитаном харкеров.

– Видите ли, отчеты говорят, что Круглый стол был с годами видоизменен. И я думаю, теперь, когда у нас есть Ферн и Олли… ну, они могли бы научить сенсоры опознавать трейтре. Но ясно, что сначала нам нужно найти трейтре…

– Возможно такое, Майси? – спрашивает лорд Элленби.

– Пожалуй, – медленно кивает Майси. – В теории. Сенсоры Круглого стола никогда не модифицировали прежде, но это не значит, что попытка невозможна.

– И ты в одиночку проделала всю эту работу, харкер? – спрашивает лорд Элленби.

Рейчел краснеет:

– Ну, было еще несколько из нас, кто…

– Она – мозг всего этого, – говорю я, отдавая Рейчел должное.

– Блестящая работа! – кивает лорд Элленби.

– Да, – соглашается Майси. – Отлично. Рейчел, я возьму тебя на заметку.

Рейчел, похоже, готова лопнуть от гордости и, уходя, бросает на меня благодарный взгляд.

– Я думала, – поясняю я, когда Рейчел удаляется, – что вместо трейтре эту идею можно применить к…

– Научить сенсоры видеть, когда был приложен Иммрал, – подхватывает лорд Элленби. – Да, я подумал то же самое.

– На один шаг впереди? – улыбается мне Самсон.

– А самое прекрасное здесь то, – говорит Иаза, – что Мидраут, вероятно, уже дал нам лучшее из того, что мы можем использовать для сенсоров. Шипастую веревку.

– Именно так, – киваю я.

– Я не уверена, что стоит первым делом изменять Круглый стол Тинтагеля, – говорит Майси.

– Да, – кивает лорд Элленби, – а мне кажется, что у нас еще недостаточно знаний, чтобы разработать все в деталях. Но я знаю того, кто может это сделать.

Он поворачивается ко мне:

– Что скажешь о небольшом путешествии, Ферн?

26

– Кембридж? В самом деле?

Когда лорд Элленби выдвинул идею более подробно изучить Аннун, я восприняла это с неохотой. Мысль о том, что придется встретиться с новыми людьми, оставив друзей, с которыми я сошлась с таким трудом, пугала меня. Но когда обрисовался план моей «экскурсии», как назвал это Олли, меня охватило волнение.

Я, вообще-то, надеялась отправиться в Эдинбург, где замок обладает способностью отрываться от фундамента и взмывать в воздух, или в Корк, где, как говорили, в самой высокой башне находится тот самый камень, которого однажды коснулся король Артур, вложив в него часть своего Иммрала. А Кембридж казался слишком близким к Лондону, слишком маленьким.

Тем не менее харкеры и рееви выходят из себя, подготавливая меня. Наверное, это вопрос чести – гарантировать, что я знаю достаточно о Круглых столах и не опозорю Тинтагель. Даже лорд Элленби замечает, что мне следует выдать новую тунику.

– Эта выглядит так, словно ее стирали еще в прошлом году, уж извини. Мы же не хотим, чтобы они там приняли нас за дикарей.

Когда рееви в пятый раз пытаются впихнуть в меня дополнительную информацию, я огрызаюсь:

– Я не могу больше выносить все это! Просто покажите мне портал, и я пройду через него.

Я беспокоилась из-за того, что Олли позавидует тому, что меня отправляют без него, но в итоге его включили в небольшую группу, которая должна пойти со мной.

– Ваш Иммрал сильнее, когда вы вместе, – поясняет лорд Элленби, – а я думаю, сила вам очень понадобится.

Самсон со своим обычным стоицизмом воспринимает сообщение о том, что два его лейтенанта отбывают в поездку по стране. Он ставит на наше место Линнею – и это знак доверия, учитывая то, что произошло с жуком Мидраута, – и они много часов обсуждают стратегию. Я стараюсь не морщиться, когда Линнея смеется над какой-то шуткой Самсона.

К моему изумлению, Джин принимает мой совет проконсультироваться с Брендоном насчет шипастой веревки Мидраута. Конечно, мне она этого не говорит. Это Брендон отводит меня в сторонку после патрулирования и рассказывает, что берет заботу об этом на себя.

– С какой стати ты это делаешь?! – в ужасе спрашиваю я.

– Ну, это ведь живое существо, – отвечает Брендон. – И оно не виновато в том, что его создал Мидраут. Оно просто выполняет свою работу.

Я таращусь на него:

– Прошу, только не говори мне, что ты позаботился и о тех жуках из ушей!

Брендон горделиво улыбается:

– У меня их уже небольшая коллекция – в клетке за стенами замка. Они просто восхитительны, если у тебя ушные затычки, и они, ну, понимаешь, не могут забраться тебе в голову…

Да… может, идея привлечь к делу Брендона была не так уж и хороша…

Потом мне пора выходить в последний патруль с бедеверами. Полк устраивает нам проводы – пикник на одном из узких пляжей, что тянутся вдоль южного берега Темзы. Самсон и Олли замечают сон уличного музыканта и приманивают его к нам, и вскоре все отплясывают импровизированную джигу под звуки деревенской скрипки. Наконец, утомленные и веселые, мы валимся на землю и начинаем болтать. Я наблюдаю со стороны, а мой полк демонстрирует мне все то, чего я лишаюсь. Линнея и Олли пускают по воде камешки, а Неризан ведет счет. Самсон вместе со Вьен раздает еду, а потом замечает, что я сижу одна, и подходит со стаканами амброзии для нас обоих.

– Подвинься, тут уж слишком много камней, – говорит Самсон.

Я передвигаюсь, и меня охватывает жаром от его близости.

– Ты готова? – спрашивает он.

– Я буду чувствовать себя очень странно, не отправляясь каждую ночь в патруль с тобой.

– А еще более странным будет то, что тебя здесь не окажется. – Самсон улыбается мне, потом его лицо мрачнеет.

– В чем дело?

– Может, это и хорошо, – глядя на реку, произносит он.

Я ему благодарна за это, потому что так он не может видеть, что я поражена.

– Мы будем скучать по тебе, конечно, но я частенько гадаю, не начинаем ли мы слишком уж полагаться на твой Иммрал. Может, это делает нас плохими рыцарями. Ленивыми. Я не знаю. Мне не нравится, что я постоянно прошу тебя применить силу, хотя тебе это причиняет сильную боль.

– Ну, не так уж все и плохо, – лгу я.

– Именно так, Ферн, – возражает Самсон, глядя на меня в упор. – Я ведь вижу боль на твоем лице каждый раз, когда ты используешь Иммрал.

Слева от нас Олли бросает в воду камень – и из реки вдруг выпрыгивает ярко раскрашенная рыбина и глотает его до того, как счет вышел бы в пользу Олли. Они с Линнеей хохочут и шумят сверх меры. А Самсон продолжает смотреть на меня.

– Там все будет в порядке, – кивает он.

– Да, – отвечаю я, – это совсем не то, что проникать в крепость Мидраута. Я и представить не могу, что там должно происходить с рассудком.

Какое-то время Самсон молчит, и я уже начинаю думать, что он больше ничего не скажет. Но потом он очень тихо произносит:

– Я думаю, что самым трудным было действовать как обычно в Итхре. Ночи были трудны, конечно, пойми меня правильно, но тот факт, что мне постоянно грозила опасность, что меня могут обнаружить и убить в любой момент, заставлял меня быть крайне сосредоточенным. – Он начинает рисовать что-то на песке. – В Итхре мне приходилось делать вид, что все нормально. Я знаю, таны держат все в секрете, но это другое дело, потому что это общая тайна. У меня появились друзья, с которыми можно поговорить, – все вы. А когда я был там, я был совершенно одинок, не мог поболтать с Наташей или… или Райфом… о том, что происходит. Я видел, как экспериментируют над всеми теми людьми, и страшился того, что среди них окажется кто-то из моих знакомых. Я ужинал с семьей – а мысли об этом непрерывно кружили в моей голове: «Что, если ночью там окажешься ты, тетушка? Что, если следующим будешь ты, младший братец?»

Что-то открылось между нами. В Аннуне существовало неписаное правило – ты не должен говорить о своей жизни в Итхре, потому что легче сохранить здравомыслие, если разделять эти два мира. Конечно это не касалось нас с Олли, все ведь знали, что мы двойняшки. Но Самсону не было надобности рассказывать… Я представила его сидящим за большим столом, с семьей куда большей и близкой, чем моя…

– А ты не испытывал желания поделиться со своей подругой? – спрашиваю я.

Самсон говорил мне о ней несколько месяцев назад, и она превратилась для меня во что-то вроде привидения, заглядывающего в мою душу каждый раз, когда я оказываюсь рядом с Самсоном.

Самсон пристально смотрит на меня. Потом опускает взгляд, слегка прикусывает губу, и от этого мне хочется укусить свою собственную.

– Конечно, – отвечает он. – Мне хотелось рассказать ей все, но я решил, что люди, которые знают нас лучше всего, на каком-то уровне и так все понимают.

Я думаю о недогадливости папы.

– Твои родные и подруга не похожи на мою семью, но… да, конечно.

Пикник уже не кажется мне таким веселым. Вьен бодро машет нам рукой, сидя рядом с Майлосом.

– Наверное, мне лучше присоединиться к ним, – говорю я.

– Да, и мне тоже неплохо изобразить из себя капитана, – улыбается Самсон.

Когда он начинает собирать остатки пикника, я присоединяюсь к Олли и Линнее, сразу побив их рекорд по запуску камешков одним собственным броском.

– Двадцать шесть! – хлопает в ладоши Линнея.

– Да ты Иммралом воспользовалась! Это жульничество! – кричит Олли.

Я пожимаю плечами:

– Правила этого не запрещают, братец!

Потом мы возвращаемся в замок, чтобы написать последний отчет о патруле вместе с капитанами и лейтенантами других полков. На этот раз я действительно с радостью этого жду – рутинного занятия вместе с друзьями, тихого момента хаотичной ночи. Но похоже, мне даже этого уже не позволено, потому что Джин и Рейчел, которые должны бы к нам присоединиться, ждут меня перед входом в рыцарский зал.

– Разве вам, ребята, не следует сохранять инкогнито? – спрашивает Олли, когда они отходят от стены.

– Да уже все болтают о том, что вы двое уезжаете, – говорит Джин. – И все очень озабочены. Как будто забыли, что справлялись сами и до того, как вы тут появились.

Рейчел не обращает на нее внимания, она полна энтузиазма, точно какой-нибудь спаниель.

– Путешествие! – восклицает она. – Я прежде никогда не бывала за стенами замка. Это превращает меня в рыцаря!

– Ну, не совсем, – возражает Олли.

– Нет, честно, – продолжает Рейчел, и ее зеленые глаза пылают. – Мы будем вас поддерживать, Джин и я. Все что угодно сделаем!

– Спасибо, – киваю я. А потом что-то подталкивает меня сказать: – А мы прикроем вас, вы знаете.

Мы все уточняем наши последние планы и расходимся. Когда я иду к порталу в Итхр, то в последний раз оглядываюсь на Тинтагель. Самсон стоит на ступенях крыльца. Я взмахиваю рукой на прощание. А потом делаю нечто такое, чего никогда не делала прежде. Я закрываю глаза и позволяю себе увидеть инспайры, что кружат вокруг него тайными водоворотами. Я вижу, как они очерчивают его плечи, линию подбородка, вижу, как они текут к его сердцу. Потом Самсон поднимает руку в ответ – и инспайры проносятся между его рукой и моей, соединяя нас. Я гадаю, чувствует ли это и он тоже.

27

Мы какое-то время не возвращаемся в Тинтагель. Рееви настраивают наши порталы, чтобы мы попали точно в нужное место. Я приземляюсь прямо в кембриджском замке, вместо того чтобы очутиться перед ним, как в случае с Тинтагелем. И это первое потрясение. Второе – насколько маленьким он кажется. Он круглый, как все замки танов, но крыша низкая, а столы харкеров, имеющих в Тинтагеле отдельное пространство, стоят здесь вокруг центрального портала. Я прибыла первой. На меня таращатся незнакомые таны, и я уже начинаю чувствовать себя неподходящей для дела, когда на платформе рядом со мной раздается хлопок – и появляется Рейчел, сутулясь от волнения.

К нам спешит рееви в очках.

– Вы лондонские? – спрашивает она. – А где остальные? Мне сказали, что нужно ждать четверых.

– Они еще не… – начинаю я, и как раз в этот момент раздаются еще два хлопка, сообщающие о прибытии Олли и Джин.

– Так вы в Лондоне не сверяете время? Забавно, – говорит рееви и жестом предлагает нам следовать за ней.

Олли бросает на нас веселый взгляд, и это заразно, мы все с трудом удерживаемся от смеха – эта рееви только что осрамила команду Майси.

Рееви ведет нас по путанице узких коридоров. Они выглядят просто жалкими по сравнению с широкими пространствами Тинтагеля, но не лишены обаяния. Портреты и древние документы в рамках висят на всех доступных поверхностях, замок кажется похожим на музей. Рейчел отстает, чтобы пойти рядом со мной.

– Ты раньше видела Кембридж? – спрашивает она. – То есть в Итхре.

Я качаю головой.

– А я видела. Один раз, когда выбирала университет. Не терпится увидеть, каков он в Аннуне. – Она поворачивается к Джин и Олли: – А вы двое?

Олли, как и я, качает головой. Но Джин розовеет. Мы с Олли и Рейчел принимаем: это как знак того, что не следует настаивать, но рееви оглядывается и презрительно усмехается.

– О, ты-то здесь своя! И что изучаешь?

– Антропологию, – после паузы отвечает Джин.

– Ну, тут стыдиться нечего. Я только удивлена, что ты не попросила перевода в наш замок. Большинство так и делает.

Джин злобно смотрит на рееви.

– Не думаю, что стоит разделять людей в соответствии с Итхром, – говорю я рееви, на этот раз искренне сочувствуя Джин.

– Пришли, – сообщает рееви, не обращая на меня внимания. – Можете помолчать? Я должна узнать, свободна ли она.

Рееви стучит в тяжелую деревянную дверь. Я уже готова увидеть еще одну надутую особу вроде этой рееви и начинаю гадать: если Джин учится в Кембридже, не является ли такая манера местной особенностью? Но когда рееви впускает нас, к нам обращается самое искреннее и дружелюбное лицо, какое только мне приходилось видеть.

– Ну, здравствуйте, – говорит глава танов Кембриджа, выходя из-за своего письменного стола и с сокрушительным энтузиазмом пожимая нам руки. – Я Кайрис. Очень рада, что вы благополучно добрались! – Она кивает рееви. – Спасибо, Франки, дальше я сама. Прошу, садитесь, – говорит Кайрис, выдвигая стулья от стены комнаты. – Или… погодите, не лучше ли вам сначала осмотреться? Здесь не так величественно, как в Тинтагеле, но вы это уже и сами заметили. Пойдемте.

Она забывает о стульях и спешит к двери, подталкивая нас перед собой. И мы снова идем по лабиринту коридоров, вот только на этот раз наша провожатая уж никак не молчит. Кайрис подробно объясняет, где мы находимся, что происходит за каждой из дверей, мимо которых мы проходим, на ходу вываливая на нас несколько сотен имен. Потом резко поворачивает в какой-то коридор, не замеченный мною прежде.

– И – оп-оп-оп, вверх! – весело болтает она, проводя нас по узкой винтовой лестнице.

Вскоре мы выходим на открытый воздух, и перед нами раскидывается город. Два одиноких харкера стоят у углов крыши.

– У вас всего двое стражей? – спрашивает Рейчел.

– Нет-нет-нет! – отвечает Кайрис. – Они вон там… Ох, погодите, вам ведь нужны шлемы?

Она берет из какого-то ящика пару запасных шлемов и протягивает их нам. Я никогда не видела вблизи шлемы стражей. Они отличаются от тех, что носят рыцари. Эти не предназначены для защиты. Они скорее похожи на серебряные шапки, что прикрывают глаза и уши. Я надеваю шлем на голову – и вижу, что это все равно что надеть бинокль.

– Вы их используете так же, как рыцари, – для полета и для того, чтобы становиться меньше или больше, – слышу я голос Рейчел, и меня поражает то, что она впервые с тех пор, как мы стали сквайрами, кажется веселой. – Вы можете определять дальность расстояния, формат изображения, передачу звука. Они вроде дистанционного пульта.

Я сосредотачиваюсь на далекой башне и посылаю туда мысль. Шлем внезапно жужжит, меняет фокус – и вот уже я смотрю прямо в глаза другого стража в шлеме.

– Кембридж невысок, как видите, – говорит Кайрис, – и внутреннее пространство замка ограничено, так что мы ставим стражей на самые высокие башни по всему городу. Вон тот – на вершине Королевского колледжа. Но мы не можем держать их там подолгу, у них начинается мания величия, ведь так, Лиззи?

– Да, мэм, – бормочет одна из стражей.

– Конечно, все стражи мира не смогут хоть как-то помочь, если мы не сумеем выяснить, кого из сновидцев Мидраут взял под контроль, – продолжает Кайрис, и теперь ее голос звучит далеко не так бодро.

Я снимаю шлем.

– А у вас тут их много было? – спрашиваю я.

– Не много, нет, – качает она головой. – В этом городе по большей части не разделяют идеи Мидраута. Но это не значит, что у него нет сторонников, а как вы знаете, его Иммрал весьма убедителен. Некоторые деревни к югу от Кембриджа вызывают у нас тревогу. Мой план состоял в том, чтобы доставить вас туда сразу, как только вы устроитесь. Харкеры заметили там некую активность, которая их беспокоит.

– Мы можем прямо сейчас отправиться, – говорит Джин, и мы с Олли и Рейчел согласно киваем.

– Отличненько! – восклицает Кайрис, возвращаясь к прежнему бодрому настрою.

Я уже начинаю гадать, естественна ли для нее эта бодрость или она заставляет себя держаться так. Я бы предположила последнее, но, может быть, она источает оптимизм, чтобы удержать других от паники. Это нечто вроде лат, таких же крепких, как непроницаемость лорда Элленби.

– Где у вас конюшни, миледи? – спрашивает Олли, когда мы спускаемся вниз по винтовой лестнице.

– О, у нас в Кембридже нет лошадей, – отвечает Кайрис. – У нас велосипеды и… кое-что еще…

Она выводит нас из замка, мы идем по улице. Я оглядываюсь на замок Кембриджа. Он и снаружи намного меньше Тинтагеля, не такой высокий, но имеет отчетливые круглые очертания – этакий пудинг, лежащий прямо на улице, и перед ним крошечный палисадник, засаженный целебными травами.

– Интересно, а в Итхре что на этом месте? – произношу я свою мысль вслух.

– Круглая церковь, – не глядя на меня, отвечает Джин.

– Как это работает? – спрашивает у нее Олли. – Если ты большую часть года живешь в Кембридже, почему ты аптекарь в Лондоне?

– Вам дают выбор – вы можете или перевестись, или остаться с теми танами, к которым вы назначены, когда вас призвал Аннун, – поясняет Джин, – если это в той же стране. Если переезжаете за границу, все становится сложнее.

Мы поворачиваем следом за Кайрис и оказываемся у небольшого моста. Возле него выстроились длинные ряды яликов всех цветов и размеров. Компании снов и сновидцев прыгают в них с берега, а потом, используя длинные шесты вместо рулей, отталкиваются ими от неглубокого дна.

На причале у лодок болтают рееви и рыцарь. Рееви мгновенно встает, увидев нас. Рыцарь разворачивается в своей инвалидной коляске и дерзко смотрит на меня и Олли.

– А, так вы и есть Избранные? – Она рассматривает нас, в ее глазах насмешка. – Высокие, хороши собой, серьезные. Персоны!

– Веди себя прилично, Найамх! – предостерегает Кайрис.

– Я буду вашим проводником, пока вы здесь, – говорит Найамх, протягивая руку. – Вперед!

Она позволяет нам первыми спуститься в ялик, после чего резко взмахивает рукой, и ее коляска взлетает в воздух и со стуком плюхается в лодку.

Когда Найамх опускает в воду шест и отталкивает ялик от берега, какая-то скрытая сила подхватывает лодку, она движется намного быстрее, чем на то имеет право любое суденышко, управляемое шестом.

– Вот так! – говорит Кайрис, пригибаясь, когда мы проносимся под мостом, мимо пары сновидцев, у которых романтическое свидание. – Вам придется держаться!

Мы с Олли хватаемся за борта. Мы мчимся по прямой части реки. С одной стороны большая лужайка поднимается к грандиозному каменному колледжу. И вокруг его башен летают огромные крылатые создания, как ангелы Тинтагеля – только это не ангелы. Насколько я могу понять, это ястребы, с размахом крыльев в эту лодку.

– Когда наша леди говорит, что нужно держаться, она действительно имеет это в виду! – кричит Найамх. – Мы сейчас поднимемся!

– Что ты хочешь сказать, как… – начинает Рейчел, но не успевает договорить.

Мы уже в воздухе, Кембридж раскинулся под нами. Конечно, я прежде летала в Аннуне, но не так – мне не приходилось испытывать полет, рождающий чувство покоя. Я ловлю взгляд Олли и вижу в его глазах отражение собственных эмоций. На какое-то мгновение мы становимся теми, кем нам следовало быть все эти годы: настоящими двойняшками. И в эту минуту я вижу то, что может быть в будущем.

28

Ялик несется в воздухе так, что я не могу все рассмотреть, пролетает над центром города и дальше, к плоским равнинам за ним. Впереди на многие мили виден лишь один холм, и мы направляемся к нему. На его склонах – скалистые выступы. Олли показывает мне на один из них.

– Мне кажется или это и вправду похоже на ухо?

– Почти добрались! – громко кричит Кайрис.

Ялик снижается над дорогами и транспортной развязкой, где по бетону мечутся похожие на червей существа, и тут наконец я замечаю форт, окруженный дубами, кишащими жизнью. Сотни глаз таращатся на нас из листвы.

В центре форта – некое сооружение в готическом стиле. Оно всего в три этажа высотой, из красного кирпича, со множеством витражных окон – некая фантазийная версия замковой башни. Мы приземляемся на просторной лужайке рядом с ним.

Когда я на ослабевших ногах выбираюсь из ялика, то могу поклясться, что земля под нами движется.

– Кто-то еще это чувствует? – спрашивает Рейчел.

– О, на этот счет не беспокойтесь, – говорит Найамх. – Это просто Магог потягивается.

Мы смотрим на нее.

– Кто такой Магог? – спрашивает Олли.

– Гигант, – поясняет Найамх, проходя мимо нас к строению. – Это не холм. Но все в порядке, Магог любит поспать. А вот его брата Гога следует опасаться.

Олли широко раскрывает глаза.

– Так, значит, тот камень, что показался мне похожим на ухо…

– Это ведь Аннун, – пожимает плечами Найамх.

Строение внутри куда больше, чем кажется снаружи. На первом этаже – одна просторная комната, в которой хлопочет компания аптекарей, второй этаж отдан под запасы трав, продуктов и снаряжения, а на верхнем компания харкеров наблюдает сквозь четыре окна, находящиеся на равном расстоянии друг от друга.

Пятый харкер стоит в центре комнаты, рассматривая местную версию Круглого стола – поменьше, чем наш в Тинтагеле. На столешнице – подробная карта Кембриджа и его окрестностей. Инспайры мечутся по ней, играя разными оттенками голубого. Раньше, в Тинтагеле, я никогда не подходила близко к Круглому столу, хотя издали меня всегда зачаровывала его красота. Осторожно кладу ладонь на край Стола, закрывая глаза, чтобы ощутить, из чего он сделан. Инспайры внутри него не слишком плотные, они как обычное дерево. Но этот материал меняется, повторяя изменения ландшафта, – в результате коллективного воображения сновидцев появляются холмы и здания… Я чувствую тонкие связи между инспайрами этого Круглого стола и инспайрами, что окружают нас, вспыхивая нитями, тянущимися до самого Кембриджа и далее. Но тут есть и что-то еще. То, что кроется глубже и от чего у меня по рукам бегут мурашки. Я в замешательстве отступаю.

Над одной из секций Стола вспыхивают искры и наблюдающий харкер сообщает стоящим у окон стражам, куда следует смотреть.

– Это означает активность сновидцев, – благоговейно произносит Рейчел.

– И какой-то из них может теперь наблюдать за вами, – говорю я. – Помните, что говорила Майси?

Рейчел нервно улыбается:

– Мне бы подальше продвинуться в изучении…

Она проводит ладонью над Столом – и по нему пробегает новая волна вспышек.

К нам подходит Кайрис, и она держится тише обычного.

– Как вы знаете, Стол просто сообщает нам об активности снов. Мы не умеем определять, представляют ли опасность эти сновидцы. Это для нас новая территория. Королю Артуру явно не приходило в голову настроить столы так, как вы предлагаете.

– Или приходило, но ему было наплевать, – говорю я.

Найамх подъезжает ближе:

– Если существует способ изменить Столы, мы его найдем. Вы привезли ту штуку, которую нашли в голове сновидца?

Джин предъявляет банку. Оказавшись рядом, трудно не отшатнуться от шипастой веревки, пусть даже она заперта в смоле. Она слишком злобна для этой уютной комнаты. Но Франки подходит ближе, и Кайрис тоже.

– Эти глаза… – качает головой Кайрис.

– Вызывают дрожь? – спрашивает Олли.

– Зачаровывают.

В следующие несколько ночей мы постоянно мечемся между центральным замком Кембриджа и фортом-сателлитом. Кайрис постепенно предоставляет нас самим себе, хотя Найамх каждый раз нас сопровождает.

– Ты вообще знаешь, что мы двое сейчас самые сильные рыцари в стране? – однажды ночью говорит ей Олли. – И я уверен, что мы справимся, если на нас нападут.

– Ты просто не видел меня в драке, – вот все, что отвечает Найамх.

Я почти не вижу Рейчел: она все свое время делит между рееви и харкерами Кембриджа, продолжая исследование. Я перед приездом сюда прослушала ускоренный курс объяснений того, как действуют Круглые столы, но теперь мне показали и их тонкие настройки. Но что-то заставляет меня избегать частого прикосновения к ним. То, что я ощутила в ту первую ночь, удерживает меня.

И лишь когда приходит время проверить наши теории, я уже не могу это откладывать. Мы собираемся в главном замке Кембриджа. Круглый стол передвинули в центр портала, прямо в центр здания. Найамх появляется рядом со мной со стулом в руках.

– Вот, – говорит она. – Я помню, ты говорила, что устаешь. Подумала, что тебе следует делать это сидя.

– Спасибо, – благодарю я, захваченная врасплох.

Мысль о том, чтобы сидеть, когда все остальные стоят, меня смущает. Найамх вскидывает брови.

– Хм… Я как-то не считала тебя застенчивой. Ты знаешь, что императоры сидели на тронах, а все стояли вокруг? Я об этом вспоминаю, когда все возвышаются надо мной.

– Хорошая мысль, – улыбаюсь я и сажусь.

Она во многих отношениях права: сейчас от меня потребуются значительные усилия, и если мне не придется стоять на ногах, это определенно поможет. Олли тоже придвигает стул и садится рядом со мной. Потом оглядывается на Найамх.

– Я не император, но ничего, если я тоже буду сидеть?

Найамх усмехается и изображает поклон перед Олли и мной. Но Кайрис на этот раз серьезна.

– Сосредоточьтесь все, пожалуйста, – говорит она. – Я не хочу, чтобы мой драгоценный Стол запутался из-за того, что вы слишком заняты флиртом.

Я краснею из-за того, что Кайрис могла такое подумать, и киваю в знак готовности. Франки кричит что-то тем, кто находится этажом ниже нас. Раздается жуткий треск поворачивающихся колышков и скрип механизмов. Земля вздрагивает, слышится далекий «бум», и меня заливает светом. Это тот же самый свет, который обычно подхватывает меня в Стоунхендже, – отрицающий законы гравитации туннель, что нарушает все правила расстояния в Итхре. Но на этот раз белый свет над моей головой разделяется на шесть туннелей, и каждый из них связан с одной из малых крепостей танов, что окружают Кембридж. В конце туннелей я вижу шесть Круглых столов, возле каждого из них – харкер.

– Первая стадия завершена, – сообщает Франки, размахивая рукой в сторону харкеров. Они в ответ вскидывают руки: на их конце все идет, как предсказано.

– Теперь дело за тобой, Ферн, – говорит Кайрис.

– Не забывай, – напоминает Джин, – все время говорить с нами, если получится. Мы наверняка поможем, если произойдет что-то непредвиденное.

Я киваю. По моему знаку Олли кладет руку на мое плечо.

– Ты сумеешь, – вот и все, что он произносит.

Закрывая глаза, я сжимаю края Круглого стола и тут же чувствую, как инспайры внутри него реагируют на мой Иммрал. Я стараюсь вытянуть каждый элемент из затвердевшего дерева через искры, что играют на поверхности, и удержать их в своем уме. Когда я уверена, что собрала все, я делаю то, чего никогда не делала прежде. И вообще-то, я лишь раз видела, как это делают феи с каменными колоннами в Тинтагеле. Я погружаю пальцы в Стол, желая, чтобы дерево расступилось под ними, не обращая внимания на уже знакомое чувство страха, заставляющее меня отшатнуться. Сначала Стол сопротивляется, но я мысленно нажимаю – это короткий резкий толчок, из-за которого по всей моей спине проносится спазм боли, – и дерево становится подобным песку, оно позволяет моим рукам войти в него. Таны Кембриджа нервно вздыхают. Они никогда прежде не видели, чтобы я вот так использовала свою силу, – при них я просто проделывала мелкие фокусы с предметами и высокомерно закрывала глаза.

– Сосредоточься, – предостерегает Олли.

Я позволяю инспайрам Круглого стола течь по моим пальцам. Вкус Круглого стола и сила, что питает его, наполняют мой рот. Вкус деревянистый, но не противный. Я уже улавливала прежде нечто похожее – во время испытания, когда пыталась помочь феям. Это их магия.

Или это…

Что-то кроется за силой фей. Что-то более темное, острое. Тот самый источник, которого я страшусь. Нечто более человеческое, чем источник древней магии фей. В нем есть дух и сила, несмотря на возраст. Я протягиваю ум дальше, и это разворачивается, как дракон, просыпающийся после тысячелетнего сна.

– Артур… – выдыхаю я, когда на меня обрушивается понимание.

– Что, Ферн? – спрашивает Джин, придвигаясь ко мне.

– Здесь король Артур.

29

Похожая на дракона тварь и я изучаем друг друга. Это не сделано из инспайров, это сотворено из Иммрала. Моя собственная сила стала вещественной, но в форме куда прекраснее, чем примитивные веревки и жуки Мидраута. В ней вспыхивают искры, она растягивается и сжимается так же, как мой Иммрал тянется из моего ума и выскакивает из рук. Сила Артура пережила внутри этого Стола сотни лет. Чистая, беспримесная сила его Иммрала, которой пришлось просуществовать так долго без него, ошеломляет. Так вот она, туча, скрывавшая схемы, что пыталась расшифровать Рейчел.

– Сосредоточься, – снова говорит Олли.

Я отступаю от монстра. Мне необходимо что-то с ним сделать, если я хочу привести в действие мой план. Я не предполагала найти там некую тварь, в особенности такую могучую.

– Мне нужен Брендон, – говорю я.

– Кто? – спрашивает Кайрис.

– Он венеур в Тинтагеле, – поясняет Джин.

– У нас тут есть прекрасные венеуры, – говорит Франки. – Я могу приказать…

– Нет, мне нужен Брендон, – повторяю я.

Слышится шепот, потом кто-то уходит из комнаты, хлопая дверью.

Кайрис вздыхает и бормочет:

– Вот уж настоящая драма для рееви!

– Мы стараемся добраться до Брендона, Ферн, – сообщает мне Рейчел. – Хочешь остановиться?

Я взвешиваю варианты. Мне понадобилось достаточно усилий, чтобы проникнуть в Стол. Я не хочу рисковать, отступая сейчас. Лучше протиснуться вперед и надеяться, что Брендон вскоре здесь появится.

– Принеси это, – говорю я Джин.

Слышу, как из какой-то сумки достают стекло, отвинчивают крышку.

– Готова? – спрашивает Джин.

Я киваю и внутри Стола развожу руки, представляя их чем-то вроде магнита.

Слышится глухой удар, веревка с шипами, все так же заключенная в смолу, оказывается на Столе. Мы до сих пор не выяснили, насколько Мидраут связан с этими тварями, так что мне приходится действовать быстро. Я расплавляю смолу и заставляю Стол открыться, чтобы усики упали в его внутренности, – а потом сдвигаю древо, запирая их в ловушке.

– Говори с нами, Ферн! – требует Найамх.

– Дай ей секунду! – отвечает ей Олли.

Он видит, что здесь происходит могучая схватка. Дракон, содержащий в себе Иммрал короля Артура, мгновенно реагирует на веревку Мидраута. И если мое появление дракона лишь слегка удивило, то от веревки он сразу ощутил серьезную угрозу. А та, похоже, обладает чем-то вроде независимой мысли, потому что начинает пульсировать Иммралом, как бы прогоняя дракона Артура, – это демонстрация силы. И они сплетаются друг с другом.

– Ферн? Тут просто пожар происходит, ты уверена… – произносит Кайрис.

– В ней самой тоже все кипит, – отвечает ей Олли.

– Что бы ни использовал король Артур для этого Стола, оно не слишком радо появлению Иммрала Мидраута, – говорю я.

– Ты можешь их контролировать?

– Это будет безрезультатно.

Нет смысла маскировать правду – у меня просто нет таких сил, чтобы совладать с двумя этими тварями. Они теперь обстреливают друг друга фиолетовыми искрами инспайров, у одного они темнее, чем у другого. Я всегда думала, что Мидраут должен быть самым могучим иммралом, каких только видел мир, – так подумал бы любой, кто узнал, на что он способен. Но Артур ему под стать. Две твари кружат теперь друг возле друга, и хотя ни у одной из них нет пасти или головы, кажется, что они пытаются проглотить врага целиком, уничтожить угрозу. А на меня, угрозу мелкую, они просто не обращают внимания.

– Может, они отвлеклись достаточно для того, чтобы ты сделала то, что нам нужно? – спрашивает Джин.

Я прикусываю язык, чтобы с него не сорвался резкий ответ. Как будто я сама не знаю, что мне необходимо сделать.

Олли сжимает мое плечо, всего разок. Успокойся.

Две твари колотятся о механизмы. Дракон короля Артура дергает за связки машины, стараясь добраться до змеи Мидраута. Мне требуется вся моя энергия просто для того, чтобы не позволить тварям разнести Стол вдребезги.

– У нее кровь, – слышу я голос Кайрис.

– Да, так часто бывает, – откликается Джин.

– Тихо! – резко произносит Олли.

Он теперь наклоняется ко мне, стараясь переслать весь свой Иммрал. Но мы оба знаем, что этого недостаточно. Мне необходимо заставить веревку Мидраута направиться в сенсоры, заставить ее понять, что Иммрал, который ими управляет, и есть потенциальный враг, а заодно и источник энергии. Но все это куда сложнее, чем мы предполагали, – мы ведь не знали, что в глубине окажется древняя сила Иммрала короля Артура, готовая уничтожить любого соперника.

Я пытаюсь ухватить тварей умом, контролировать их.

– Это невозможно! – шепчу я.

Слышится далекий «банг», когда дверь резко распахивается, и в комнату вваливаются две запыхавшиеся персоны.

– Я здесь. Мы здесь. Зачем я здесь? – произносит голос Брендона. – Ферн? Ты в порядке?

– Надеюсь, что буду, раз ты теперь тут, – отвечаю я.

Следует пауза, потом Брендон говорит:

– Это, пожалуй, самое приятное, что мне когда-либо говорили. Ладно. Чем я могу помочь?

Я открываю рот, чтобы заговорить, – но он мгновенно заполняется кровью. Я не понимаю, то ли это кровавая рвота, что было бы новой гранью ада, или кровотечение из носа стало сильнее обычного. Олли наклоняется ко мне, читая мои мысли, понимая проблему. Брат строит в моей голове цепи Иммрала. Пытается извлечь образы.

Ах… Я вижу, к чему он ведет. И стараюсь визуализировать все, что происходит, и переслать это через мои руки, по груди в руку, что лежит на моем плече.

– Ох ты… – слабым голосом произносит Олли.

Он описывает силу короля Артура, а потом добавляет нечто такое, чего я не почувствовала:

– Она по-настоящему древняя, и она в бешенстве. Вот что ею руководит. Это Иммрал, который источает чистую ярость.

Твари снова сверкают, сопротивляясь инспайрам Круглого стола, и я осознаю, что Олли прав. И это новый аспект нашей связи, – то, что Олли может прочитать через меня вторичные эмоции.

– Сила Артура похожа на ту тварь? – спрашивает голос Брендона.

Я киваю, не решаясь заговорить.

– Ты могла бы превратить и свой Иммрал в тварь? – снова спрашивает Брендон. – Воспользоваться им и отвлечь их, пока ты все не наладишь? Иногда два хищника могут объединиться, чтобы одолеть более сильного.

– Ты переоцениваешь ее силу, если думаешь, что она больше сил Мидраута и Артура, – говорит Джин.

Хотя замечание Джин жалит, в нем есть смысл. И все же предложение Брендона не лишено смысла.

Я погружаюсь в себя, стараюсь извлечь мой Иммрал, придать ему форму. Это не то же самое, что управляться с инспайрами, те похожи на скульптурную глину. А эта – как картина, написанная моей собственной кровью. Вспышка в мозгу говорит мне, что там что-то происходит. И очень скоро мои глаза закровоточат, а это будет означать полную потерю сознания. Но, если это случится, все окажется напрасным и я просто разломаю кембриджские Круглые столы.

Я тяну свой Иммрал, переплетая его, как будто создаю гобелен из собственных вен. Постепенно он обретает форму. Если твари Мидраута и Артура серые, моя не имеет цвета и в ней все цвета. Она извивается, вспыхивая синим-розовым-черным, в зависимости от того, куда она поворачивается, мерцая в несуществующем свете. То она мошка, потом пчела, потом форма исчезает. Моя тварь мельтешит перед двумя тварями-Иммралами, пока те сплетаются друг с другом, сражаясь за господство.

Олли сообщает другим о том, что происходит.

– Отлично, действуй под видом небольшой твари, – кивает Брендон, как будто у меня есть выбор. – Постарайся их немножко рассердить. Тебе ведь надо, только чтобы они не сломали механизмы Стола.

Я делаю, как он говорит, приберегая силы для трансформации Круглого стола. Брендон прав. Как только я посылаю свою мошку и она кружит возле тварей, они огрызаются на нее и уже не так сосредоточены друг на друге. Это дает мне время сделать то, что необходимо сделать. С большой осторожностью я манипулирую сенсором, передвигаю его, добавляю к нему кое-что… Он представляет собой изысканнейшее нечто: тонкое, как волос ребенка, подвижное, как ртуть, понимающее, как открытое сердце.

Я наконец ощущаю уверенность, что заставила сенсор понять, наклонив его к твари Мидраута, посылая ему те же чувства, вспыхивающие в нем, когда он ловит активность инспайров. Но твари Мидраута и Артура наконец осознают угрозу, которую я представляю для них. И если мне до этого момента казалось, что с ними трудно управиться, то теперь все становится намного хуже. Змей Артура бросается на мой Иммрал, сдавливает его. Тварь Мидраута впивается шипами в мои руки. Резкий вздох. Олли сообщает мне, что он чувствует каждый укол так же остро, как и я.

Но к этому времени мне на помощь приходит сам сенсор. Путаница инспайров, которые теперь знают, что необходимо опасаться Иммрала, посылает искры, и те образуют нити, а нити цепляются за серую шкуру колотящейся твари Мидраута. Если бы сенсор был один, веревка Мидраута могла бы и победить. Но у сенсора есть я, и я завязываю каждый узел с силой огромного несчастья. И наконец тварь сдается. Вот тогда сенсор, поняв, что тварь Артура все еще заперта в своей клетке, обращает внимание на меня. Пора удирать.

– Готовы? – не открывая глаз, спрашиваю я всех.

– Готовы, – отвечает Джин.

Я вскидываю руки, раскрывая деревянную часть Стола и тем же движением рассеивая маленькую мошку своего Иммрала. Как только я выхожу, дерево само собой смыкается с противным всасывающим звуком. У меня болят руки от передачи такого количества Иммрала. Олли отирает кровь, текущую из носа. Брендон протягивает мне носовой платок, и я отворачиваюсь, чтобы прочистить нос и уши.

– Посмотрим, работает ли это? – с необычайной серьезностью спрашивает Кайрис.

Мы все таращимся на Круглый стол. Глядя на него, и не подумаешь, что он только что подвергся чему-то вроде тяжелой хирургической операции. К счастью, по нему, как обычно, пробегают инспайры, что говорит мне: древний механизм силы Артура продолжает делать свое дело.

– Значит, мы ищем пурпурный свет вместо обычного голубого? – спрашивает Франки.

– Если я все сделала правильно, то да, – отвечаю я.

Мы еще какое-то время смотрим на Стол. Ничего.

– Ну, может, он пока просто не заметил сновидцев в Кембридже, – предполагает Кайрис.

Это нечто разрядки, спада напряжения.

– Ох, бога ради… – бормочет Олли и хватает меня за руку.

И в то же мгновение над нами вспыхивает арка инспайров, реагируя на соединение наших половинок Иммрала. Одновременно все судорожно вздыхают. Вспышка фиолетового света пламенем играет над Круглым столом, над той частью карты, где следует быть замку.

Олли отпускает меня, и мы оба потираем ноющие руки.

– Значит, работает. – Олли пожимает плечами: – Похоже, это самый простой способ проверки.

– На следующий раз неплохо было бы меня предупредить, – замечаю я.

– Это невероятно! – Кайрис благоговейно смотрит на Стол. – Это полное преобразование. Ферн, Олли, вы хоть понимаете, что́ вы нам только что дали? – Она поворачивается ко мне, ее глаза сияют: – Вы дали нам надежду.

30

Успешно завершив миссию в Кембридже, мы можем продолжить поездку по Аннуну. Один Круглый стол модифицирован, осталось еще пятьдесят или около того. Олли шутил насчет долгого путешествия, но теперь оно действительно начинается.

За следующие несколько дней я привыкаю к рутине: мы оказываемся в новом месте, мы извлекаем шипастые веревки из множества сновидцев, которых теперь ловят по всей стране, или, если их нет, создаем тварь из моего собственного Иммрала. И каждый раз при этом мне кажется, что мне отрывают руку или ногу, меня мучает мигрень – а иной раз и всякое похуже, – когда я переделываю Столы. И очень скоро это начинает сказываться. У меня постоянно болит голова, как в Итхре, так и в Аннуне. Однажды я вдруг теряю зрение прямо в классе химии и чуть не поджигаю свою школьную форму бунзеновской горелкой[10].

Но самое трудное – эмоциональная цена. И как обычно, раньше меня это озвучивает мой брат:

– Я заметил, что ты с каждым днем становишься все грустнее.

Каждую ночь я прохожу через ту же схватку, и каждую ночь я все лучше понимаю, насколько слаб мой Иммрал в сравнении с тем, против чего мы выступаем. Артур и Мидраут равны между собой. Меня и сравнивать с ними не приходится. Я та задиристая собака, которую рвут на куски еще до того, как начинается настоящий собачий бой. И каждый раз, когда мне удается изменить Круглый стол, таны, наблюдающие за этим, радуются и поздравляют друг друга, и я вижу по их глазам, что им это кажется победой. Бедные обманутые дурачки…

Единственное, что поддерживает меня, так это то, что разлука с привычной компанией друзей оказывается не столь ужасной, как я предполагала. Брендон теперь присоединился к нашей команде и не теряет оптимизма. Когда мне пора «делать, что могу», как он это обозначает, он серьезен, и всегда рядом, на случай если тварь Артура создает какие-то проблемы. Как только мы покидаем Кембридж, Брендон постоянно держится поблизости и всегда приносит мне стул, а если кто-то во время процесса задает вопросы, он заставляет их молчать.

– Ты теперь мой телохранитель, – шучу я как-то ночью.

– Я буду всем, что тебе понадобится, – шутит он в ответ.

Джин может быть неприязненно тихой, но иногда я замечаю, как она наблюдает за мной и Олли, когда мы выходим из очередного испытания. Я иной раз гадаю, не оттаяла ли она по отношению ко мне – но потом она делает очередное сварливое замечание, и я осознаю собственную наивность.

В общем, мы трудимся по всей стране. Мы отправляемся на запад, двигаясь зигзагом от Брайтона, где улицы заполнены циркачами, через Бристоль, где у берега стоят торговые корабли, высылая волны кошмаров в виде рабов и крыс. Потом мы добираемся до центра страны, от Оксфорда, где таны невероятно злятся из-за того, что именно в Кембридже сумели помочь нам разработать идею, до Йорка и Ньюкасла, завернув в Ливерпуль, где река горит красным и где не пройти между футболистами. К тому времени, когда мы перебираемся в Шотландию, я уже дохожу до предела своих возможностей. В Итхре у меня темные круги под глазами, кожа приобрела сероватый оттенок. В сочетании с моими красными глазами я становлюсь еще больше похожей на зомби, чем прежде. И я лишь рада, что в Аннуне выгляжу относительно здоровой, хотя ничего такого и не чувствую.

Справившись со Столами в сообществе танов в Эдинбурге, мы отправляемся в Горную Шотландию, к озерам, где резвятся злые духи келпи. И там Брендон устраивает мне засаду.

– Мы сбега́ем, – заявляет он, утаскивая меня с платформы портала, как только я оказываюсь в Аннуне.

– Что? Нет! – возмущаюсь я, изумляясь тому, что никто из танов, похоже, ничуть не озадачен моим неминуемым похищением.

– Все в порядке, – отвечает Брендон. – Все в курсе.

– Ну да, мне от этого гораздо лучше! – огрызаюсь я. – Тем более что я последняя, кто об этом узнаёт.

– Ты всегда вот в таком настроении?

– Ты разве не провел со мной последнюю неделю?

– Верно подмечено.

Брендон уводит меня из замка, с его гигантской башни, что стоит на краю утеса и смотрит на бесконечность дикой, безлюдной местности. Когда я в первый раз поднялась сюда, чтобы познакомиться со стражами, я буквально задохнулась – и от силы ветра, и от первобытной красоты.

Брендон ведет меня к ангару, где рыцари держат свои средства передвижения. В этой части Аннуна рыцарям приходится покрывать огромные расстояния столь разнообразного рельефа, что от лошадей здесь нет такой пользы, как в городах. Вместо них здесь самые разные летательные аппараты, от вертолетов до дельтапланов. Рядом с ангаром нас ждет воздушный шар, на нем эмблема танов.

– Запрыгивай, – говорит Брендон, помогая мне забраться в корзину.

– Я раньше никогда не летала на воздушных шарах, – удивляюсь я.

– Черт, да и я тоже. Надеюсь, ты будешь пилотом. – И, заметив выражение моего лица, он добавляет: – Шучу!

Брендон искусно управляется с веревками и огнем, что поддерживает шар на лету, и вскоре мы уже поднимаемся. Замок скользит мимо нас, этаж за этажом, башенка за башенкой, и вот мы уже на уровне амбразур, сквозь которые наблюдают стражи. Я замечаю знакомые лица. Рейчел подпрыгивает на месте, размахивает руками. Джин и Олли слишком хладнокровны, чтобы махать, но они улыбаются нам. Джин вскидывает руку, и будь я ближе, то поклялась бы, что мой брат ухмыляется. А потом мы над ними и замок под нами уменьшается.

– Знаешь, а я была бы готова лететь куда угодно, куда тебе вздумается, – говорю я Брендону.

– Этой ночью у тебя выходной. То есть никаких полетов, никакого применения твоей силы ни в каком виде, – отвечает он, направляя шар.

Я встаю рядом с ним у края корзины и смотрю сверху на Горную Шотландию. Под нами стая снящихся кому-то волков мчится по вересковой пустоши. Брендон показывает на что-то вдали – в воздухе, немного ниже нас. Это дракон, зеленый, как летний лист, с шипами вдоль спины, и из его ноздрей с каждым выдохом вылетает пламя. Мне бы испугаться, но после тех ужасов, которые творили люди в несколько последних месяцев, я не могу придумать ничего прекраснее этого зверя. Брендон тоже проникнут восторженным благоговением.

– Никогда такого не видел, – тихо произносит он. – Разве он не великолепен?

Я протягиваю руку, пытаясь ощутить своим Иммралом инспайров внутри дракона, но Брендон хлопает меня по пальцам.

– Никаких сверхсил сегодня, помнишь? – говорит он.

– Ты же не знаешь, как я собиралась ее использовать…

– Нет, знаю. Я уже давно наблюдаю, как ты выкидываешь совершенно безумные, потрясающие дела. Я знаю, что ты делаешь, рыцарь Кинг.

– Ты не мог узнать меня по-настоящему за каких-то несколько месяцев, венеур… Брендон, – откликаюсь я.

– Ты даже моей фамилии не знаешь! – восклицает он.

– Я…

И тут мне становится не по себе. Действительно, хотя я постепенно привязалась к команде Экскалибура, я не предприняла никаких усилий, чтобы узнать всех поближе. У меня есть свой круг друзей. Заводить новых трудно, и это вызывает дополнительную головную боль. Возможно, моя закрытость означает не просто то, что я отвергала людей, которые могли бы стать моими друзьями, – иной раз я бывала слишком груба. А Брендон уже знает обо мне достаточно, чтобы понимать: я и дальше буду искать некие внутренние механизмы чего-то… И что же я знаю о нем, кроме того, к какому полку он принадлежит и что он умеет пошутить?

– Я Уилсон, кстати, – коротко бросает Брендон, все так же искренне улыбаясь.

Я уже собираюсь что-то сказать, когда он показывает мне на далекий холм.

– Мы летим вон туда, – говорит он и полностью сосредотачивается на управлении воздушным шаром.

– Как ты научился летать на такой штуковине? – спрашиваю я, не зная, можно ли его отвлекать или нет.

– Один из рыцарей в нашем замке дал мне короткий урок, – сообщает Брендон.

– Короткий урок? – повторяю я. – Так ты в первый раз летишь?

– Ага, – подтверждает Брендон, а потом, заметив выражение моего лица, добавляет: – Не беспокойся, я очень быстро учусь.

Страдая прирожденной тревожностью, я не убеждена, но, по крайней мере, он пока что нас не убил. Я приберегаю выводы до нашего возвращения в замок, предпочтительно в целом виде, а уж потом ни за что больше не сяду в какое-то средство передвижения вместе с ним. Мы пролетаем над холмом, шар кренится вбок, когда Брендон начинает спуск. Я бы сделала какое-нибудь язвительное замечание, но я слишком занята: разинув рот, таращусь на открывшийся перед нами пейзаж.

Мы смотрим на лох, со всех сторон окруженный ярко окрашенными деревьями – медными, пыльно-розовыми и бордовыми. Само озеро безмятежно, только кое-где на его берегах нежатся на солнышке русалки. Но самое ошеломительное здесь – небо. Если земля красная с золотом, то небо пурпурное и зеленое, свет течет по нему, как влажные краски.

– Один из харкеров рассказал мне об этом месте, и я подумал: похоже, оно подходит для уставшего, больного иммрала, там можно найти немножко покоя, – говорит Брендон, со стуком опуская шар на землю.

Он помогает мне выбраться из корзины, а потом достает что-то из ящика в ней. Это коврик и пара бархатных подушек, еще один коврик – «Это чтобы ноги накрыть» – и наконец корзину для пикника, набитую сыром, хлебом, выпечкой и фруктами, какие можно найти только в Аннуне. Они похожи на гранаты, только зернышки в них крупнее и не склонны застревать между зубами.

– Изумительно! – восклицаю я, хватая корнуэльский пирожок.

В Итхре из-за мигреней я совершенно лишилась аппетита, но благодаря путешествию он вернулся.

– Спасибо!

– Тебе спасибо за то, что позволила мне изучать Аннун вместе с тобой, – отвечает Брендон. – Я понял, что хочу стать венеуром, как только узнал, чем они занимаются, но при этом немножко завидую рыцарям.

– Извини, – говорю я, не представляя, что тут можно сказать.

– Ну, это же только к лучшему. – Брендон ложится на одну из подушек. – Не думаю, что я приспособлен для драки. И я бы не смог погнать свою лошадь в бой… я бы боялся того, что ее ранят. И я уж точно не смог бы убить кошмар, имеющий вид животного. Но мне уже говорили, что, когда я выйду в отставку, мне предложат стать учителем, так что я смогу изучить Аннун как следует.

– Так вот почему большинство учителей это делают? Они сохраняют свои порталы и могут делать, что захотят в свободное время?

– В основном да. Но не мисс Ди.

– Да, – киваю я. – Она просто одержима лошадьми.

– Ничего нет плохого в любви к лошадям, – возражает Брендон.

Я оглядываюсь на озеро. Брендон перочинным ножом режет сыр и протягивает мне кусок. Вдали дракон, мимо которого мы пролетали, извергает струю пламени, опаляющую вереск внизу.

– Почему ты это делаешь? – напрямую спрашиваю я Брендона.

– Тебе был необходим перерыв.

– Конечно, – киваю я. – Но все это… – Я жестом обвожу коврики, пикник. – И ты привез меня сюда. Тебе незачем было прилагать такие усилия.

Брендон садится, вид у него серьезный. Он пристально смотрит на меня. Слишком пристально.

– Разве не очевидно почему? – спрашивает он.

И я вдруг очень остро осознаю, как близко друг к другу мы находимся, сидя бок о бок на этом коврике. Глаза у Брендона такие зеленые… Что-то дергается у меня в желудке. То, как изгибаются в улыбке его губы… он словно дразнит меня. О боже, боже, боже… Брендон наклоняется ко мне.

А я отшатываюсь, что-то бормоча в свое оправдание, уставившись на свои колени, поправляя на них коврик… Наверное, я отчаянно покраснела, но это ничто в сравнении с неловкостью, обжигающей меня изнутри. Я не сожалею, что отказалась от того, что должно было произойти дальше. Я не была готова. Это могло стать моим первым поцелуем, но я не хочу, чтобы первый поцелуй был с Брендоном.

И я наконец позволяю себе признать это. Мне хочется, чтобы первым был поцелуй с Самсоном.

С Самсоном, моим командиром. С Самсоном, который мной не интересуется. С Самсоном, у которого есть подруга в Итхре.

Какая же я дура!

31

Остальная часть нашего тура по Аннуну проходит в основном без происшествий, разве что я постоянно испытываю неловкость, глядя на Брендона. И мое смущение становится сильнее из-за того, что он изо всех сил старается, чтобы между нами не возникло неловкости. Он делает то же самое, что всегда: приносит мне стул, защищает меня, если кто-то начинает приставать с вопросами. Но теперь в его поведении ощущается некая официальность, которой не было прежде.

Олли первым замечает это.

– Значит, на пикнике все пошло не так, как задумывалось? – спрашивает он меня по дороге в школу через день после того, как мы покидаем Горную Шотландию.

– Ты знал, что он задумал? – отвечаю вопросом я.

– Ну, он этого не говорил, но это же очевидно. – Олли усмехается: – И еще я умею читать мысли…

Он пожимает плечами с видом: «Уж извини…»

– Я просто… просто не смотрела на него в этом смысле, пока он не дал понять… а потом запаниковала, – поясняю я.

– Ты вообще представляешь, на что похожи такие чувства? – нахально спрашивает брат.

Я пинаю его в ногу. Олли смеется, но потом останавливается, когда мы доходим до места, где должны разойтись по разным школам.

– Ну так как?

– Конечно представляю, – отвечаю я, хотя и не признаюсь, что таким образом сама думаю о Самсоне. Тогда насмешкам не будет конца.

Вдруг по лицу Олли пробегает странное выражение: это некая жажда. Но всего лишь на мгновение.

– Но разве не стоит попробовать? – спрашивает он. – Я имею в виду, когда ты кому-то нравишься. Это ведь совсем неплохо.

Я тут же взъерошиваюсь:

– Значит, если я кому-то нравлюсь, то должна быть за это благодарна? И не важно, нравятся ли они мне, потому что других шансов у меня не будет?

– Я совсем не это… – Олли вскидывает руки, сдаваясь. – Как скажешь, Ферн.

Мы с Олли идем в разные стороны, и я догадываюсь, что он так же кипит, как и я.

«Мне просто хочется, чтобы ты была счастлива», – вот что он мог бы сказать. Но я не понимаю, почему я должна была бы ответить Брендону лишь из-за того, что у другого нет намерения сделать меня счастливой.

«Почему бы тебе не ослабить свою защиту?» – мог бы еще сказать Олли.

И если бы он был рядом, я бы, наверное, возразила с мелкой мстительностью, как я не хочу, чтобы меня снова сжигали заживо. Ведь, по правде говоря, мысль о том, что меня не привлекает Брендон, неотделима от сомнений, и даже если бы он мне нравился, я бы думала: не из-за моего ли Иммрала он так тянется ко мне? В Итхре я слишком уродлива, чтобы кто-то искренне захотел со мной сблизиться. В Аннуне я слишком могущественна.

Когда Круглые столы начинают ловить Иммрал по всей стране, размах влияния Мидраута становится очевидным. Мы знали, что дело плохо. Мы не знали, насколько плохо. Каждую ночь начинают поступать сообщения о вспышках Иммрала, они появляются на картах Круглых столов. Они везде, и когда мы движемся от замка к замку и видим модифицированные Столы за работой, фиолетовый свет на них частенько более обычен, чем голубой.

– Мы думали, инспайры просто ослабевают, – говорит как-то ночью Рейчел, когда мы наблюдаем за сиянием фиолетовых вспышек на карте Манчестера. – Но похоже, что здесь обратное явление. Чем больше где-то Иммрала, тем меньше инспайров.

– Это не я, это Мидраут, – отвечаю я.

– В историческом смысле Рейчел права, – вмешивается Джин. – Там, где оживает Иммрал, инспайры прячутся.

– Не помню, чтобы приглашала тебя к разговору, – злюсь я. – Да и в любом случае откуда тебе знать обо всем этом?

Я гордо направляюсь прочь, но не могу удержаться от последней колючки перед тем, как выхожу из комнаты.

– По крайней мере, люди с Иммралом могут действительно что-то делать. А чем ты занимаешься целыми днями, Джин? Разве что ведешь себя как последняя дрянь.

Я недалеко успеваю пройти по коридору, когда дверь за моей спиной со стуком распахивается. Джин прижимает меня к стене. Моя голова ударяется о камень. Мне казалось, я уже видела Джин разъяренной, но я ошибалась. Сейчас она просто обезумела.

– Отвяжись от меня! – кричу я, но это лишь заставляет ее сильнее налечь на меня.

– Ты что, в самом деле слепая?! – рявкает Джин. – Там есть кое-кто, кто уже чувствует себя бесполезной, а та, кем она восхищается, как никем в мире, только что это ей подтвердила!

Я таращусь на Джин.

– Рейчел? – глупо спрашиваю я.

– Да, Рейчел! – рычит Джин. – Черт, да как ты можешь быть такой самовлюбленной?! Как ты можешь думать, что все зависит только от тебя, когда ты окружена людьми, которые стараются что-то изменить?

– Я не думаю, что все зависит от меня.

Я отталкиваю Джин, и из моих запястий вырываются искры инспайров, кусая ее. Она отступает назад, глядя на меня с такой ненавистью, какой я никогда прежде не видела.

– Да я за тобой наблюдаю с того дня, как ты обнаружила, что обладаешь Иммралом, Ферн. Я наблюдала, как ты изображала из себя страдалицу. Как ты себя вела – словно ты уж настолько ото всех отличаешься, что никому просто не можешь понравиться. И я слышала о том, что ты проделала с дочерью Мидраута. Если это означает быть иммралом, я…

Она умолкает.

– Тогда что? – спрашиваю я. – Не останавливайся, раз уж начала. Тебе давно хотелось все это выложить.

– Забудь, – бормочет Джин и уходит.

В другом конце коридора появляется Олли.

– Что тут происходит?

Я пожимаю плечами:

– Да просто Джин снова показала, что она Джин.

Олли смотрит вслед Джин, исчезающей за углом.

– Ты не слишком уж к ней придирайся.

– Почему? – Я с подозрением смотрю на брата. – Что ты увидел в ее голове?

Теперь его очередь пожимать плечами.

– Что происходит в ее голове, то остается… Ну, то остается в моей голове.

– Ты какой-то странный.

Ссора с Джин все еще кипит в моей крови, и я не сразу вспомнила, что заставило Джин поспешить за мной. Рейчел. Та, кем она восхищается, как никем в мире. Это не могу быть я. Джин ошибается. Рейчел вряд ли обращает так много внимания на то, что я думаю. Это абсурдная идея… мы же с ней одного возраста. Мы по определению равны.

Вот только у тебя есть Иммрал.

Я стукаюсь затылком о стену, на этот раз намеренно.

– Ух ты, только не сходи с ума окончательно, – просит меня Олли.

– Тебе когда-нибудь хотелось стать кем-то другим? – спрашиваю я.

Олли хмурится, но прежде чем он успевает ответить, появляется Брендон.

– Меня послали за вами. Это срочно.

Мы спешим за ним через замок, к центральному холлу.

– Что такое? – спрашиваю я, когда позади нас появляются Рейчел и Джин.

– Им кажется, что они нашли еще одно послание вашей матери.

– Что, здесь?

– Нет, в Бристоле.

Олли слегка машет рукой в сторону Рейчел и Брендона. Их до сих пор держали в неведении насчет поисков Экскалибура.

– Особые обстоятельства? – спрашиваю я.

Олли пожимает плечами, а Джин поджимает губы, но ее слова о Рейчел до сих пор не выходят у меня из головы. Может, если рассказать обо всем Рейчел, это стало бы вотумом доверия? Я решаю рискнуть вызвать гнев лорда Элленби и посвятить во все других, когда мы прощаемся с танами Манчестера и портал переносит нас в Бристоль. Нас встречает какой-то рееви, который тут же быстро ведет нас в то крыло, где стоит Круглый стол.

– Но с какой стати ее послание оказалось здесь, а не в Тинтагеле, или в вашем доме, или даже в Манчестере? – спрашивает Брендон.

– Ты не видишь связи? – самодовольно произносит Джин.

– Ох, умоляю, одари нас своей мудростью! – произносит Олли как раз в тот момент, когда я понимаю, в чем дело.

– Пять, – говорю я. – Это было пятое сообщество танов, которое мы посетили.

Брендон подсчитывает на пальцах.

– Чтоб мне провалиться! Ты думаешь, оно было здесь все это время, а мы ничего не заметили?

Рееви подводит нас прямиком к Круглому столу.

– Мы заметили это под Столом всего час назад, когда подметали здесь.

– Вы что, две недели здесь не прибирались? – с недоверием интересуется Олли.

– Нам некогда было.

Рееви зажигает лампу и держит ее под Столом. Я опускаюсь на колени, чувствуя себя очень глупо, и вытягиваю шею, чтобы увидеть буквы, написанные снизу на дереве.

Там написано:

Хорошо сделано, рыцарь силы,

Ты нашла первую.

Ты испытала свою стойкость

И оценила ее ценность.

Второй ключ хитрее:

Доберись до них, я умоляю.

Если это вера, – сказала она, и больше ничего не сказала.

Я смотрю на почерк моей матери. И плачу.

32

Должно быть, это из-за того, что я абсолютно истощена – у меня нет уже умственных способностей, чтобы справиться с таким поворотом событий. Олли берет меня за руки, и я падаю в его объятия. И лишь рыдая уже, осознаю, что мы с Олли впервые за годы обнялись.

– Боюсь, у меня кончились носовые платки, – неловко шутит Брендон.

– Зачем она так с нами поступает? – бормочу я.

Если мама хотела, чтобы я добыла Экскалибур, почему она сделала это таким сложным, пусть даже старалась скрыть свои истинные намерения от Андрасты и Нимуэ? Я так много времени потратила на попытки понять маму и уже думала, что приближаюсь к тому, чтобы понять, кем она была на самом деле, а теперь… она вновь так далека.

– Мне просто хочется, чтобы все это кончилось, – всхлипываю я. – Но я не вижу…

– Ты не видишь конца, – договаривает за меня Рейчел.

Все надолго замолкают. Рееви смущенно топчется на месте.

– Так ты хочешь вернуться в Манчестер, или…

Трансформации Круглых столов в оставшихся замках придется подождать. Это дело поважнее. К тому времени, когда мы добираемся до Тинтагеля, лорд Элленби уже извещен о нашем прибытии, и они с Иазой ждут нас в его кабинете.

– Как справляешься, Ферн? – спрашивает лорд Элленби. – Я получал доклады о той невероятной работе, которую ты проделывала… лорды и леди других сообществ танов почти не сказали о тебе ничего дурного.

– Почти? – переспрашивает Брендон.

– Эй, но для того, кто ведет себя, как Ферн, это просто чудо! – усмехается Олли.

Я напряженно улыбаюсь.

– Давайте-ка посмотрим на это стихотворение, – говорит лорд Элленби.

Джин достает из кармана копию. Лорд Элленби какое-то время изучает текст.

– И мы предполагаем, что оно найдено там потому, что это был пятый замок, который ты посетила? – спрашивает он.

– У меня теория, – начинает Иаза. – Что, если Ферн и Олли, сами того не зная, завершили первое испытание… ну, изменив Круглые столы? Первая задача ведь касалась испытания силы? Ну а что может лучше показать силу, чем пять раз подряд отобрать власть у короля Артура?

– Но невозможно ведь, чтобы мама – или феи – знала, где именно мы закончим, – возражает Олли.

– Может, им и не нужно было, – говорит Иаза. – Я тут очень много читал, пока вы отсутствовали. И думаю, вам следует кое-что увидеть внизу, в архиве.

– Тогда идем, – кивает лорд Элленби.

Но, вместо того чтобы повести нас из кабинета, он берет из своей коллекции тяжелую деревянную дверную ручку и приспосабливает ее к задней двери комнаты. Дверь вспыхивает белым светом, и когда лорд Элленби открывает ее, за ней уже не освещенный свечами коридор, что выводит в аптекарский огород или в длинный средневековый зал, где обитали феи, – теперь за дверью ступени винтовой лестницы, ведущей, как я догадываюсь, прямо в архив.

– И давайте не будем посвящать других в то, что мы делаем, – мимоходом бросает лорд Элленби.

Мы оказываемся в архиве, в стороне, противоположной обычному входу. Мы с Олли смотрим на Рейчел: так вот как она попала сюда в тот раз, когда мы ее заметили!

– Как ты узнала об этом входе? – шепчет Олли.

Мы с ним во время нашего путешествия сказали ей, что видели ее в архиве, – она ведь вошла в команду Экскалибура, так что между нами не осталось секретов.

– Я не уверена… – хмурится Рейчел, – может, мне кто-то рассказал?

– Кто?

Усталое лицо Рейчел выглядит растерянным.

– Я не могу вспомнить…

Мы умолкаем, когда лорд Элленби подходит к рееви, которые обычно работают в архиве, и велит им сделать перерыв. А у меня внутри что-то тревожно сжимается – с Рейчел что-то не так. Я мысленно делаю заметку, что нужно сказать об этом Джин, поскольку она, похоже, назначила себя психотерапевтом Рейчел.

– Думаю, это здесь, – говорит тем временем Иаза.

Он стоит рядом со стеллажом, на котором значится: «Рыцарские истории поиска». Иаза нажимает на него, и полки, стоящие на колесиках, раздвигаются, как мехи аккордеона. Мы идем за Иазой между полками.

– Да, вот оно, – говорит он, доставая папку с наклейкой «Книга Тайлесина». – Вам это не кажется знакомым? Вот: «Король Артур искал котелок эльфов, но, как ни старался, не мог его найти. Потом однажды в полнолуние он отдыхал на поросшем пышной травой холме и в гневе ударил по холму кулаком, холм раскрылся, и внутри него была некая крепость. Король Артур рискнул войти в эту крепость, но обнаружив, что она пуста, ударил кулаком по камню, камень раскололся, а внутри него была стеклянная клетка. Тогда король Артур, увидев, что за стеклом что-то есть, ударил по нему кулаком, стекло раскрылось, и после этих трех проявлений силы перед ним появился котелок».

– Отличная история, – замечает Олли.

– О боже, дошло… – бормочу я, когда во мне рождается понимание. – Артур отправился искать котелок, но котелок сам пришел к нему…

– Когда он продемонстрировал свою силу, – заканчивает Джин.

– Именно так, – продолжает Иаза. – Дело не в том, что мы вообще должны отправляться на поиски каких-то конкретных мест, – дело в том, что Ферн должна доказать, что достойна следующего шага.

– Значит, подсказки не говорят нам, куда идти? – спрашивает Брендон.

– Нет, они нам говорят, что я должна сделать, чтобы пройти на следующий уровень, – киваю я.

– Но как они вообще узнали, что ты хотя бы начала поиск? – спрашивает Рейчел.

– Полагаю, дело в обнаружении письма? – предполагает Олли. – Может, в нем встроено нечто вроде жучка?

Я достаю письмо из кармана и внимательно рассматриваю его.

– В самом письме ничего нет, – говорю я.

– А как насчет конверта? – спрашивает Иаза. – Если ваша мать старалась скрыть свои истинные намерения от фей, она вряд ли просила их зачаровать письмо, адресованное лично тебе.

Он прав. Конверт выглядит обычным, но когда я провожу пальцами по клеящей полоске, я улавливаю то, чего не заметила прежде: силу фей. Ту же самую древнюю силу, которая приливами наполняла меня во время испытания танов.

– Они зачаровали это так, что поиск должен был начаться, когда я открою письмо, – сообщаю я, глядя на всех по очереди.

– А демонстрация силы состояла в том, что ты изменила все те Круглые столы, – говорит Рейчел, и ее глаза сияют. – Отлично сделано!

Я польщена, но что-то продолжает меня тревожить.

– Отлично! – кивает Олли. – Мы только что выдержали нечто вроде испытания веры, и тут – бам! – новая подсказка. Спасибо, мама!

Я смотрю на лорда Элленби и вижу: у него те же сомнения, что и у меня.

– Вряд ли все так просто, – говорю я достаточно громко, чтобы заставить Олли замолчать. – Неужели ты не понимаешь? Насчет мест мы можем разобраться. Но эти испытания… они устроены ради проверки, достойна ли я владения мечом.

– Ну да, – соглашается Брендон.

Джин пристально смотрит на меня.

– Ну… – Я как будто выставляю свою беззащитность перед судьями. – А если это не так?

На это всем сказать нечего. Ох, они все произносят какие-то банальные заверения, но, по правде говоря, мы ведь уже видели, на что способен Мидраут. И всем известно, как мне тяжело использовать мой Иммрал. И даже если я прошла испытание силы, нужно ведь пройти еще два испытания. Испытание веры и еще бог знает чего. Мы все знаем, что мои способности ограниченны. И может случиться так, что я окажусь недостойна.

И как бы ради компенсации этой неуверенности команда Экскалибура переходит на новый уровень поиска. Лорд Элленби включает в нее Самсона в надежде на то, что его обширные знания смогут нам помочь. Если «вера» и есть следующая подсказка, мы должны это понять – группа прочесывает карты, фантазии и истории, в которых может что-то найтись. И хотя я сварливо твержу им, что вряд ли это может быть так просто, как расширение области поиска, мы с Олли и сами тратим часы на то, чтобы придумать сценарий, который приведет к завершению второй задачи.

– Может, ты должна научиться по-настоящему доверять кому-то? – предполагает Олли, вопросительно глядя на меня.

– Но может, это людям следует стать достойными доверия?! – огрызаюсь я.

А ведь когда-то мы друг другу доверяли…

Я почему-то нервничаю, возвращаясь к патрулированию. Прошло всего несколько недель, но кажется, что за это время произошло невероятно много. Расстояние между мной и другими рыцарями было в те дни физическим, но теперь оно стало чем-то другим, большим. Самсон сказал, что секреты ничего не изменили между нами, но это так.

Когда я в первый раз вхожу в рыцарский зал, в моем кресле сидит Майлос. Это не должно бы меня беспокоить, но я мгновенно ощущаю это как знак того, что́ приближается.

– Ферн! – кричит Наташа, первой заметившая меня.

И вскоре я окружена рыцарями.

– Ты побывала в каких-то особых местах?

– Мы ждем сувениров!

– Слава богу, ты наконец-то можешь снова писать отчеты о патрулях!

И наконец:

– Рады тебя видеть!

Самсон стоит рядом со мной, тихий, задумчивый. Но я понимаю: что-то исчезло, хотя и не скажу точно, что именно.

– Я так рада вернуться, – искренне отвечаю я, хотя, возможно, и чуть более официально, чем мне хотелось.

Пока остальные посвящают Олли и меня в события последних недель, я замечаю в другом конце зала Сайчи. Она сидит в том углу, в который я забиваюсь, когда не хочу видеть друзей, и в одной руке она держит книгу, а другой почесывает уши сидящей рядом собаки. Но ее взгляд то и дело обращается к сквайрам, болтающим у очага. Однако когда один из них зовет ее, ее губы высокомерно изгибаются. Сайчи качает головой, но по тому, как она продолжает наблюдать за ними, я вижу, что ей хочется, отчаянно хочется стать частью веселой компании. Она ведет себя точно так, как я вела себя в прошлом году, пока Рамеш не сломал мои барьеры. Мне хочется закричать на Сайчи, встряхнуть ее, сказать, чтобы просто подошла к ним и поболтала с ними, черт побери, потому что, возможно, у нее, или у них, или у любого из нас осталось не так уж много времени.

– Погодите-ка, – с запозданием соображаю я. – А это разве не та собака, которая пыталась пробраться в Тинтагель?

– Ох, да! – восклицает Наташа и свистом подзывает собаку. – Надо познакомиться с пополнением.

Собака вскакивает и подбегает к нам. Она похожа на пуделя – пушистая и немножко смешная. Шкура у нее пятнистая, как у коровы. Она явно кому-то принадлежит, живому или мертвому, – воспоминания удерживаются большой любовью. Я смотрю на бирку, висящую на ее ошейнике, – но там вместо клички написано: «Я принадлежу Чарли».

– Пес взял и появился здесь на прошлой неделе, и мы не смогли его прогнать, – сообщает мне Наташа.

– Ну, нельзя сказать, чтобы мы уж очень старались, – добавляет Амина.

– Ты умница, – говорю я псу, а он в ответ пускает на меня слюни.

Видимо, я сказала то, что нужно, потому что пес, которого уже успели прозвать Каваллом – так звали любимого пса короля Артура, – тащится за мной к конюшням.

– Он в первый раз выходит из рыцарского зала с тех пор, как здесь появился, – говорит Самсон. – Должно быть, ты ему понравилась.

– Чокнутое существо, – бросает Олли.

На Лэм пес не производит особого впечатления, она мягко отталкивает его копытом, когда он начинает прыгать перед ней. Но его это не останавливает. Он тащится за бедеверами во время нашего патрулирования северной части Лондона, радостно кусает сны и выпрашивает угощение у сновидцев.

И, если не считать Кавалла, все кажется вернувшимся к норме. Вот только это не так.

33

Кавалл – не единственное пополнение лондонской общины танов. Как-то ночью мы находим ее в рыцарском зале, она что-то болтает не то чтобы с Наташей, а скорее Наташе.

– Найамх! – восклицаю я.

– Избранная! – весело откликается она.

– Ты перебралась в Лондон? – спрашивает Олли.

– Ну, мне показалось, что у вас тут весело, – говорит Найамх. – Я начала страдать синдромом упущенной выгоды. Кроме того, в Тинтагель проще попасть, чем в Кембриджский замок. Я там провела пять лет, и можете вы представить, никто не потрудился установить хоть один или два чертовых пандуса!

Самсон подходит к ней.

– Говорят, ты будешь новым лейтенантом у ланселотов? – спрашивает он. – Амина придет в восторг. Мы уже наслышаны о твоих боевых искусствах.

И они продолжают, говорят о людях, которых я не знаю, о более радостных временах, когда разные сообщества танов позволяли себе роскошь общения и делились своими умениями.

– А как насчет тебя? – внезапно спрашивает меня Найамх. – Как насчет того юноши-венеура?

Олли фыркает.

– Я не… – Я краснею. – Я не…

Самсон старательно избегает взглядов всех человеческих существ в зале.

– Ха! А как насчет тебя, близнец? – Найамх пристально смотрит на Олли: – Ты все так же таишься?

Теперь очередь Олли краснеть. Найамх благодушно смеется и начинает знакомиться с остальными рыцарями, только что вернувшимися из патрулей. А я озадаченно наблюдаю за братом. Что имела в виду Найамх, когда сказала «таишься»?

Хотя я рада, что Найамх оказалась среди нас, я не могу не вспоминать то время, которое провела в других частях Аннуна. Я люблю Лондон, мне нравится быть с моими друзьями. Но я теперь видела и более широкий мир, и какая-то часть меня страстно желает его изучить. Более того, я теперь по-настоящему вижу, что стоит на кону. Прежде легко было верить, будто влияние Мидраута ограничивается столицей, моим собственным маленьким пузырем. Но поездка показала мне, что в опасности не только столица, а куда больше.

Я читаю газеты в Итхре, хотя они вызывают у меня и гнев, и грусть, и чувство бесполезности, приводящие меня в дурное настроение на остаток дня.

– Лучше бы ты этого не делала, – говорит как-то утром Олли, когда я сосредоточенно изучаю очередное интервью Мидраута. – Или хотя бы предупреждай меня, чтобы я сначала сбежал из комнаты.

– Нам важно знать, что происходит.

– Мы знаем, что происходит. Сплошное дерьмо.

– Следи за языком, пожалуйста, – говорит папа, подходя к нам.

– Извини, – одновременно отвечаем мы с Олли, и я складываю газету и бросаю ее на обеденный стол.

Лицо Мидраута красуется на первой странице, заголовок «Один голос для нашего времени» насмехается надо мной со скрытым смыслом, понять который по-настоящему могут лишь таны. Олли тоже замечает это и резко переворачивает газету.

– Вы двое… вы не разговаривали столько лет, а теперь вдруг вас водой не разольешь, – замечает папа, хлопоча над чем-то в кухне.

Я улыбаюсь Олли, но он не отвечает улыбкой. И снова у меня возникает то ощущение – будто он что-то скрывает от меня, но потом брат вроде как приходит к решению и говорит громче, чем это нужно для того, чтобы тебя услышали:

– Вообще-то, папа, можно мне завтра пригласить кое-кого к ужину?

– Конечно, – не оглядываясь, отвечает папа. – А твоим друзьям понравится паста?

– Все любят пасту, пап.

Я с любопытством смотрю на брата. Он уже много лет не приглашал никаких друзей. Даже Дженни – наш дом всегда был слишком тесен по сравнению с ее домом. Но теперь у Олли появился друг, с которым он хочет нас познакомить. Конечно, я сгораю от любопытства.

– Это кто-то из школы? – спрашивает папа.

– Нет. Из тех, чьи родные умерли во сне, – отвечает Олли. – Он потерял сестру.

Олли бросает на меня быстрый взгляд и почти незаметно качает головой. Я знаю, что он хочет сказать: «Она не была таном, не беспокойся».

– И как его зовут?

– Киеран.

– Хорошо. – Папа наконец поворачивается к нам: – Жду встречи с ним.

Приглашение в наш дом чужого человека выглядит огромным шагом. Кроме Клемми и нас самих, у нас никто не бывал, насколько я помню. Мне почти жаль этого Киерана – он хотя бы догадывается, каким странным покажется всем его присутствие? Знает ли он, что это испытание? Потому что так и есть, соображаю я на следующий вечер, когда меняю куртку с капюшоном на простую блузку. Это испытание Киерана – как он отреагирует на меня, на то, как я выгляжу, на мою манеру держаться? Но куда важнее то, что это испытание для нас как семьи. Вместе ли мы? Какими мы покажемся постороннему взгляду? Или Киеран заметит трещины между нами?

Должно быть, у папы сходные ощущения, потому что, спустившись вниз, я вижу особые приготовления с его стороны. Он подстриг бородку и больше обычного суетится из-за ужина.

Слышно, как в дверном замке поворачивается ключ. Первым входит Олли, он смахивает со лба растрепанные ветром волосы, он раскраснелся. Олли впускает в коридор юношу, и прежде чем я успеваю собраться, Киеран уже протягивает мне руку. Он весел и смотрит открыто, и это напоминает мне Рамеша, но в нем совершенно нет нервозности, что была у того. Я всегда считала Олли очень уверенным, но теперь вижу, что ошибалась. Бравада Олли всегда была показной, развязность – искусственной. А каждое движение Киерана говорит мне: он прекрасно чувствует себя в своем теле, что не свойственно Олли.

– Входите, входите, – говорит папа, кивая Киерану и нам, приглашая всех в гостиную, где уже аппетитно пахнет рагу, приправленным вином и густым соусом, отчего сразу текут слюнки. – Очень рад с тобой познакомиться, Киеран.

Улыбка Киерана заразительна.

– Я уже сто лет доставал Олли, просил показать, где он живет. Не знаю, почему он смущался.

– Олли смущался? – фыркаю я.

Брат строит мне гримасу, но тут Киеран тут же расставляет все по местам.

– А теперь, Олли, настал момент, когда я готов объединиться со всеми против тебя, – произносит он. – Но здесь тебя все любят, так что это значения не имеет.

Я со смехом выдвигаю стул для Киерана, папа подает ужин. И уже через несколько минут наш дом наполняется чем-то новым. Он кажется заполненным. Уютным. Нормальным, или тем, что я воображаю как нормальную семью, которой не пришлось проходить через то, через что прошли мы.

Киеран болтает, и я с радостью слушаю и наблюдаю. Он рассказывает нам о своих школьных делах и о своих увлечениях, расспрашивает нас о нашей жизни. Становится ясно, что Олли уже много рассказывал ему о папе и обо мне, и Киеран без смущения задает мне довольно личные вопросы – а ведь это наша первая встреча. Он спрашивает папу о маме, меня – об учебе в колледже Святого Стефана, и строго посматривает на Олли, что подсказывает мне: мой брат не приукрашивал собственную роль, когда речь заходила о Дженни. Олли время от времени тоже что-то вставляет, но частенько я ловлю его неуверенные взгляды, он посматривает то на папу, то на меня. Проверяет, все ли в порядке. Проверяет, нравится ли нам Киеран.

И постепенно до меня доходит. Мне бы следовало осознать это много месяцев назад. Мне бы следовало осознать много лет назад.

У Олли никогда не было подружек, хотя очень многие девочки не скрывали своего интереса к нему.

Олли всегда неловко чувствовал себя в собственном теле, в школе, где отличие от других наказывалось как… Ну, стоит посмотреть на мои шрамы.

Олли и Киеран любят друг друга.

Как же я могла не заметить прежде эту сторону моего брата? Интересно, догадался ли уже папа, когда Киеран сжимает под столом ногу Олли. Глаза Олли расширяются, мы оба невольно смотрим на папу.

Он тоже это заметил. Я вижу это по выражению его лица. Папа заметил этот жест, и он понимает, что это значит. У меня возникает странное ощущение, я словно покидаю собственное тело. Я смотрю на нашу семью с огромной высоты, остро осознавая, что этот момент может расколоть нас. Потом папа улыбается и продолжает разговор, словно ничего не случилось, словно он не сдал только что некий экзамен.

Мы продолжаем беседу и на лицо Олли возвращается улыбка. Нет, она не просто возвращается, она становится все шире и шире, пока не становится похожей на улыбку Чеширского кота, только что лизнувшего сливок. Я так рада за него. Значит, Мидраут не повлиял на папу. Но в то же время, радуясь за Олли, по-настоящему радуясь, заметив, как они с Киераном сидят рядом, я… Меня это заставляет чувствовать себя ужасно.

Не потому, что мне не нравится Киеран. Он мне очень даже нравится. И я вижу, что они с братом хорошая пара. Это из-за искры, что мелькает между ними… я тоже такого хочу. И я знаю, что такое могло бы быть у меня с Самсоном. Если бы только я ему нравилась. Если бы я не выглядела так, как выгляжу. Если бы я не носила свою горечь как раковину. Если бы у него не было уже подруги.

– Ферн, ты ведь учишься вместе с дочерью Мидраута? – спрашивает Киеран, прерывая кружение моих мыслей.

Мне требуется пара мгновений для того, чтобы понять: не только Олли внезапно напрягся. Киеран тоже. Его зубы сжались, взгляд сосредоточился на мне, как будто он только об этом и хотел поговорить все это время.

– Да, – пожимаю я плечами. – Но мы не дружим или что-то в этом роде.

– Так ты не поклонница Мидраута? – улыбается Киеран.

– Нет, она не из них, – отвечает папа. – Как и Олли, если только что-то не изменилось после его напыщенной речи.

– Хорошо, – кивает Киеран. – Я бы не мог с ним дружить, будь он почитателем…

В его голосе звучит загадочный холод.

– Ну и я бы не мог быть с тобой, если бы ты… вот так, – замечает Олли.

Мы все понимаем смысл сказанного, принимаем это и идем дальше.

– Должна тебя предостеречь, – говорю я Киерану. – Папе и его подруге Мидраут, в общем-то, нравится.

– Ох, – вздыхает папа, демонстративно разводя руками. – Вас трое против меня, я выбываю. Но я не вижу, чтобы этот человек приносил много вреда, вот и все. Он просто пытается объединить нас. Разве это плохо? В наше время слишком много споров, хотя нам бы следовало заниматься своими делами.

Мне приходится проглотить возражение, не высказывая в точности, сколько бед уже причинил Мидраут, и я вижу, что и Олли тоже прикусил язык. То, что папа говорит такое в присутствии юноши, чья младшая сестра убита по приказу Мидраута, почти невыносимо.

– Так вы не хотите вскорости присоединиться к «Кричи громче», мистер Кинг? А как насчет тебя, Ферн?

Олли шепотом окликает Киерана, пытаясь его обуздать.

– А ты состоишь в «Кричи громче»? – спрашиваю я.

Я думаю о тех протестующих, которые пострадали от членов «Одного голоса». Я не могу представить Киерана среди них. Не могу представить его стоящим рядом с надутым пузырем Константином Хэйлом.

– Конечно, – кивает Киеран. – Я прекрасно вижу, что делает Мидраут. Он старается разделить нас. Повернуть каждого против таких, как ты и я.

Папа испускает короткий вздох и начинает собирать тарелки.

– А сам ты чем занимаешься? – спрашиваю я.

Олли выглядит так, словно готов провалиться сквозь землю.

– Ну, все это лишь начинается, – признается Киеран. – Но мы с каждым днем набираем сторонников. Есть люди, которые считают, что, если Мидраут получит власть, это может обернуться катастрофой. Ведь этот человек не слышит никаких возражений. Вы его видели по телевизору? Он не отвечает на вопросы, а просто поворачивает все так, словно люди, непохожие на него, сами в том виноваты.

– Ты тоже это заметил?! – смеюсь я.

– Конечно. Не все же вокруг овцы.

Олли встает и помогает папе мыть тарелки. Я обычно тоже включаюсь, но во мне что-то загорается. Даже обладая Иммралом, я вряд ли смогу остановить Мидраута в Аннуне. А здесь как будто есть шанс изменить что-то в Итхре.

34

Когда Киеран уходит, папа отводит меня в сторонку.

– Я понимаю, что тебе не нравится Мидраут, Ферн, но, пожалуйста, не ходи на эти собрания «Кричи громче»!

– Почему?

– Я не хочу, чтобы ты ввязалась во что-то опасное.

Ирония не ускользает от меня – я ведь в опасности просто по факту своего существования. Но мне не хочется спорить с папой. Не сегодня. Вместо того я тянусь к нему и целую в щеку.

– Спасибо, что не смутился из-за Олли, – мягко произношу я.

– Что? А, Киеран? – Папа смеется: – Я понял, что моему сыну нравятся мальчики, когда ему было всего десять лет. Мне просто хотелось, чтобы он поскорее сам это понял.

– Ты знал?! – восклицаю я, чувствуя свой полный провал как сестра.

Но если папа знал – а папа сознательно не обращал внимания на все то, что могло его обеспокоить, – то я уж точно должна была бы знать. Потом мне в голову приходит другая мысль: не потому ли папа так легко обошелся с Олли после того костра? Потому что понимал: мой брат тоже борется с собой. Я не представляю, как к этому относиться, если это правда.

– Я серьезно насчет «Кричи громче», – повторяет папа. – Пожалуйста, подумай об этом, Ферни.

– Подумаю, – обещаю я.

Вряд ли он уловил двусмысленность моих слов.

Когда тарелки вытерты, я стучу в дверь Олли.

Теперь, когда у меня было немного времени, чтобы осознать то, что Олли – гей, многое приобретает смысл. И не последним становится тот факт, что обо всем знал Рамеш: Олли написал ему записку на листке цветной бумаги, которую повесил на мемориале погибшим: «Ты знал, кто я на самом деле, и все равно я тебе нравился». Я начинаю понимать, что, хотя Олли был постоянно окружен друзьями, он, пожалуй, был так же одинок, как и я.

– Ты мог бы и сказать мне… – начинаю я, стараясь скрыть боль в голосе.

Я невольно испытываю чувство, словно потеряла месяцы дружбы с Олли, – месяцы, которые мы просто потеряли из-за нашего груза, и все потому, что он держал это в тайне.

– Ну а я не сказал, – отвечает Олли.

Я провожу пальцем по линиям его лоскутного одеяла.

– Ты думал, я буду тебя осуждать?

– Нет, – возражает Олли. – Нет, я так не думал. Я просто не был готов.

Я киваю. Иногда правда слишком болезненна. Ее нужно держать поближе к сердцу, пока она не окрепнет настолько, чтобы выжить на ярком свете.

– А потом, когда я был готов, – продолжает Олли, – я думал, что ты начнешь ревновать. А мне не хотелось, чтобы между нами опять возникла неловкость.

– С чего бы мне ревновать? – удивляюсь я. – Погоди… Это потому ты так стремился свести меня с Брендоном?

– Я не…

– Не ври! – прерываю его я. – Ты очень странно себя вел тогда.

Олли пожимает плечами:

– Я подумал, что если у тебя будет кавалер, то и я смогу им обзавестись.

– И что в итоге заставило тебя привести Киерана?

Олли немножко думает, словно на самом деле и не знает.

– Ну, прежде всего, Киеран уж очень хотел познакомиться с вами. Он думал, что я его стыжусь. Глупо. – Олли вертит в пальцах авторучку, подчеркнуто не глядя на меня. – И Найамх догадалась…

– Поэтому она тебя спросила, прячешься ли ты до сих пор? – спрашиваю я.

– Она многое видит, – кивает Олли. – Она мне сказала, что я не должен снова отталкивать тебя. Как это она… «Не позволяй гневу прошлого заставлять тебя совершать ошибки, иначе ты всю свою жизнь потратишь на гнев». Я так злился в последнее время… злился на маму, злился на то, что не представляю, как папа все воспримет… – Брат застенчиво смотрит на меня: – Злился, что ты не хочешь признавать, что сходишь с ума по Самсону, хотя никто тебя в этом не винит.

– Я не…

– Только не ври мне, сестренка. Я читаю мысли, помнишь?

– Ах ты, мелкий…

Я толкаю его, а он вскидывает руки, сдаваясь, и оба мы истерически хохочем, куда громче, чем того стоит ситуация. Когда мы успокаиваемся, я возвращаюсь к Киерану.

– Так ты с ним познакомился на встречах тех, чьи родные умерли во сне?

– Да, это просто настоящий клуб знакомств, – усмехается Олли. – Множество людей, понесших утрату, молодых, эмоционально ранимых…

Он прижимает руку к сердцу, закидывает голову назад и выглядит более свободным, чем я когда-либо его видела.

– Вся его семья ходит на эти встречи, – продолжает Олли. – Я сначала разговорился с его отцом, а потом он познакомил меня с Киераном, ну и…

– Так его родители знают?

– Да. – У Олли хватает ума сделать слегка виноватый вид при этом признании. – Киеран открылся им уже несколько лет назад, и они были не слишком счастливы, – продолжает Олли, – но потом умерла Джо, и они сказали, что поняли, в чем главное. Так что и для него все было не так-то просто.

– Он твой первый бойфренд?

– Ну, вроде того, – кивает Олли. – Был один в школе… ты помнишь Лиама?

– Тот парень с… – Я показываю на свои волосы.

Лиам не принадлежал к самым крутым мальчикам, но у него была прядь волос, которая постоянно падала на лоб, и это придавало ему привлекательности.

– Да, – отвечает Олли. – То есть ничего такого не было, это понятно…

Ни один из нас не упоминает о Дженни, хотя я догадываюсь, что мы оба думаем. Что бы случилось, если бы она открыла тайну Олли?

Я внезапно щелкаю Олли по носу.

– Больше никаких тайн, ладно?

– Договорились, – улыбается Олли.

– Так значит… он состоит в «Кричи громче»? – спрашиваю я.

Олли кивает:

– Я один раз пошел с ним, на одно из первых собраний.

Еще один секрет – еще один удар.

– И что это такое?

– Это странно. По-настоящему впечатляет, – отвечает Олли. – Я ненавижу Мидраута, но кажется, что без них он ничего бы и не мог сделать, потому что ими руководит зло. Киеран и семью вовлек. Они все считают Лотти мерзкой, а я ее не знаю, но после того, что мы сделали… – Олли надолго умолкает. – Да, они все были просто взбешены, – продолжает он наконец. – И мне от этого стало по-настоящему не по себе. Ну, как я уже говорил, я и сам слишком долго злился, и я сам себе не нравлюсь в таком состоянии.

Я киваю. Я тоже очень долго злилась. И тоже понимаю, как важно иной раз отпустить этот гнев. Но он может быть и полезным, если повернуть его в правильном направлении.

– Иногда я чувствую себя такой бессильной, – говорю я брату, – но если это дает мне возможность почувствовать, что я меняю что-то в Итхре, то я бы решила, что это поможет мне справиться с гневом.

– Ладно, – пожимает плечами Олли, – тогда я сведу тебя с компанией Киерана. Вы вдвоем можете и докричаться до чего-то. – Олли бросает на меня взгляд из-под длинных ресниц: – Он ведь тебе понравился?

– Да, – улыбаюсь я. – Очень понравился.

Гнев. Это слово крутится в моей голове еще несколько дней. Его так много вокруг, он как течение, что становится все сильнее, пока не подхватывает тебя и не утаскивает в глубину, и держит тебя там, и ты захлебываешься в собственной желчи.

– Это нечто вроде антиинспайров, – говорит Иаза, когда я упоминаю об этом в присутствии всей команды Экскалибура.

– Почти угадал, если посмотреть с научной точки зрения, – вставляет Джин, отрываясь от своих записей. – Некоторые исследования предполагают, что настоящий Иммрал создает противодействие инспайрам. Нечто вроде побочного эффекта, полагаю.

– О чем это ты? – спрашиваю я.

– Тебе бы следовало уже это обнаружить, – говорит Джин.

Она стала чуть-чуть менее язвительной по отношению ко мне с тех пор, как я попросила ее присматривать за Рейчел после того, как харкер странно вела себя в архиве, – но старые привычки умирают с трудом.

– Инспайры – это ведь воображение? Но суть Иммрала в контроле за ним. А что противоположно воображению?

– Его отсутствие? – догадывается Олли.

– Не-е-ет, – раздраженно возражает Джин. – Подумай как следует. Воображение – это то, что появляется, когда ты оживлен, воодушевлен, открыт и свободен. Иммрал противоположен этому. Так что?

– Страх! – внезапно вырывается у меня. – И гнев. Негативные эмоции. Те, что лишают способности сочувствовать.

– Да, – соглашается Джин, явно удивленная тем, что я это уловила.

– Но гнев может быть и полезен, разве не так? – говорю я, думая о цели «Кричи громче». Думая о ярости и чувстве несправедливости, которые так часто подпитывают меня.

Джин внимательно смотрит на меня:

– Может ли? Я что-то не нахожу, что мне он очень помогает.

Мы с Олли одновременно фыркаем. Мысль о том, что Джин не воспринимает себя как постоянный клубок беспричинного гнева, веселит нас.

– Как бы то ни было, откуда тебе так много знать об этом? Ты вроде как должна искать Экскалибур, – напоминаю я.

Джин краснеет, но отвечать отказывается. Но что-то есть в ее реакции… и то, что она сказала, застревает в моей памяти, хотя я далеко не сразу понимаю почему.

35

Может, и приближается Рождество, но в этом году вокруг замка нет и намека на праздник. Через Аннун несутся ледяные ветра, заставляя сланцевые плитки на куполе Тинтагеля свистеть и дребезжать. Остролист выпускает длинные острые листья, но ягод нет. В прошлом году невозможно было обогнуть любой угол и не наткнуться на Санту или на какого-нибудь эльфа. В этом году даже жалкий снег – серый.

В Тинтагеле рееви изо всех сил стараются помочь нам ощутить Рождество, но это жалкое зрелище по сравнению с прошлым годом. Замок украшен увядающим плющом. Брендон соорудил костюмы эльфов для собак и кошек. Когда мы наблюдаем за тем, как Кавалл выкручивается из своего костюма, нас это развлекает. Найамх сговорилась с лордом Элленби, и в комнате каждого лоре появляется стол с горячими напитками, так что, когда мы возвращаемся из патруля, мы можем перехватить кружку горячего шоколада.

– Это не то, что какая-нибудь жуткая растворимая дрянь, – говорит Найамх, с удовольствием отпивая из своей кружки. – Настоящий шоколадный суп! Блаженство!

Но, несмотря на все эти усилия, я невольно жалею сквайров, которым не достается радости тренировок, как нам в прошлом году. Они тащатся за нашими патрулями чаще, чем это делали мы, – к Остаре они должны быть способны отразить набег.

В одну из таких ночей я решаю что-нибудь предпринять относительно Сайчи. На эту ночь к бедеверам назначили несколько сквайров. Я отстала, чтобы очутиться в хвосте группы рядом с ней. Ее товарищи не так снисходительны к ней, как были Рамеш и Феба ко мне, когда я в начале наших тренировок тоже изображала «тоскующую одиночку». Нет, никто к Сайчи не придирается, но они больше не пытаются втянуть ее в компанию. Я гадаю, то ли мне больше повезло с друзьями год назад, то ли Сайчи лучше, чем я, испускает ауру «оставьте-меня-в-покое».

– Если ты ждешь, будто я начну с тобой болтать, ты здорово ошибаешься, – заявляет Сайчи.

– Ну нет, уж слишком очевидно, что у тебя нет ничего общего с твоим братом.

– Может, не будем говорить о моем брате? – коротко бросает Сайчи.

– Хорошо, – киваю я.

– Родители теперь только о нем и говорят, – продолжает Сайчи. – «Ах, наш Райанш был единственной доброй душой среди нас. Райанш был таким умным. Райанш был таким добрым, наша семья теперь разрушена!» Но они были хоть раз на его могиле после похорон? Черта с два! – Она снова злобно косится на меня. – А как часто ты туда ходишь?

Я проверяю, не слышит ли нас кто-нибудь, и отвечаю:

– Примерно раз в неделю. Это близко от того места, где я живу. Олли тоже ходит, но не так часто.

Сайчи кивает.

– Эти все… – Она машет рукой в сторону других сквайров. – Они думают, будто это круто – что мой брат был рыцарем. Они прямо описались, когда узнали, что его убил трейтре Мидраута. «Ах, подруга, твой брат герой, просто легенда!» Это единственная причина, по которой они вообще со мной говорят.

– Да, трудновато иметь родню среди танов.

Олли косится на меня, а я демонстративно машу ему рукой. Это должно бы рассмешить сквайра, но Сайчи лишь хмурится.

– Это правда, что ваша мама была рыцарем? – спрашивает она.

– Да.

Я не хочу говорить с Сайчи о маме. Это личное. Мне не нужно, чтобы кто-то чужой рылся в моих воспоминаниях, дробя их на части. Мне достаточно для этого Джин и Олли.

– И что с ней случилось?

Я позволяю молчанию повиснуть между нами, прежде чем наконец отвечаю:

– Ее убили.

– Другой рыцарь?

– Зачем тебе это знать? – произношу я куда более агрессивно, чем намеревалась.

– Извини, – отшатывается Сайчи. – Просто все сквайры только и болтают, что о тебе и твоей изумительной силе и о полученном тобой наследии. Я думала, что половина этого – выдумка.

– Возможно, – киваю я. – Но эта часть верна.

Мы молча едем дальше. Самсон подает нам знак повернуть в следующий переулок, который проведет нас к людному рынку, потом к шлюзу Камдена и дальше, в сторону Хэмпстеда, где бродят стаи одичавших собак, а в кустах гнездятся птицы всех расцветок.

– Это трудно, – произносит вдруг Сайчи. – Узнать, что некто, кого ты вроде бы знала, ведет тайную жизнь, а к тому времени, когда ты это выясняешь, поговорить уже не с кем.

– Расскажи мне обо всем, – предлагаю я. – Я не помню маму, но я прочитала так много ее дневников и за долгие годы так много о ней слышала, что думала, будто представляю, кем она была. И мне до сих пор кажется странным, что папа не догадывался о ее огромной тайне.

Я не слышу ответа Сайчи, потому что в моем шлеме раздается голос Рейчел.

– Проблемы к востоку от вас, бедеверы! – сообщает она. – Похоже, какие-то трикстеры[11] устраивают беспорядки возле Раундхауса.

Самсон вскидывает руку. А я смотрю на Сайчи.

– Рада была поговорить с тобой, – говорю я почти искренне и пускаю Лэм вперед.

Майлос и Линнея скачут по флангам сквайров, мы мчимся по улицам, перелетая через машины и тележки, избегая столкновения со сновидцами.

Когда мы минуем мост, перед нами возникает Раундхаус. Это огромное здание, и, как и предполагает его название, круглое. Олли несколько лет назад ходил туда на какой-то концерт вместе с Дженни и ее друзьями, и вернулся возбужденным. Я же никогда не была внутри. Но похоже, мне и теперь внутрь не попасть, потому что кошмары-трикстеры ползут по стенам и сдирают черепицу с остроконечной крыши. Они швыряют черепицу в инспайров на земле. Кошмары-трикстеры могут принимать много обличий – эти похожи на пикси, но у них острые тонкие зубы и шипы на спинах, как у помеси дикобразов. Любой сновидец, который решается подойти ближе, подвергается нападению, и хотя трикстеры не настолько сильны, чтобы атака была смертельной, на телах спящих, когда они проснутся, появятся странные отметины.

Мы все знаем, что делать, – нам достаточно часто приходится сталкиваться с трикстерами. Они хаотичны и обычно устраивают нападения с большим шумом. Олли наматывает поводья Балиуса на одну руку у локтя и в обеих руках держит чакрамы. По команде Самсона он начинает колотить ими друг о друга, металл издает пронзительный гул.

Поначалу это действует. Часть трикстеров отвлекаются от сновидцев и сосредотачиваются на полке, надвигающемся на них. Мы с Вьен отделяемся от остальных, чтобы увести прочь спящих, я пользуюсь Иммралом, чтобы гнать их, Вьен действует своим оружием более физическим образом. Мы направляем спящих к сквайрам и их охранникам – с этим сквайры могут справиться, а заодно поучатся, как удерживать сновидцев подальше от неприятностей, пока остальные разбираются с кошмарами.

Но когда я поворачиваю Лэм назад к потасовке, я замечаю, что здесь что-то не так. Потому что лишь часть трикстеров дерется с бедеверами – а остальные все так же заняты Раундхаусом.

– Что происходит? – раздается в наших шлемах голос Неризан. – Им просто не до нас!

– Ферн, можешь разобраться?! – кричит Самсон, смахивая одной стрелой сразу несколько трикстеров.

Я подъезжаю к Раундхаусу, поднимая руку, чтобы создать вокруг нас щит. Но Лэм такое небольшое и тихое животное, что трикстеры совершенно не видят в нас угрозы. И лишь когда мы уже достаточно близко, я понимаю, что они не бесцельно карабкаются на здание. Они пытаются пролезть в него, впиваясь когтями в штукатурку, словно в поисках некой слабости во всей структуре.

А потом один из них издает пронзительный визг, и все остальные спешат к нему. Вместе они начинают царапать ту же точку. Я всем телом ощущаю встряску, как будто подо мной пошатнулась земля.

За штукатуркой и кирпичом вовсе не внутренность здания. Сквозь дыру течет яркий белый свет. Я знаю этот свет. Знаю его потому, что погружаюсь в него каждую ночь в своей комнате и каждое утро, когда покидаю Аннун. Трикстеры пробили дыру в ткани между мирами. Это некий самодельный портал.

Кошмары визжат, в их голосах скорее облегчение, чем восторг, и бросаются в свет. И в то же самое мгновение трикстеры, что удерживали бедеверов, прыгают в сторону и тоже спешат к свету, необъяснимо почему надеясь найти новый дом в Итхре.

– Ферн! Ты можешь их остановить? – спрашивает Самсон. – Можешь закрыть портал?

Я посылаю Лэм вперед, используя Иммрал, чтобы отогнать кошмары, все еще надеющиеся проскочить наружу. Но когда я спрыгиваю со спины Лэм и кладу ладони по обе стороны бреши, то слышу звук, подобный грому лавины. Огромная масса сновидцев и кошмаров несется к нам. Это куда большее собрание инспайров, чем я вообще когда-либо видела в Аннуне. Они, как и трикстеры, хотят проскочить через этот портал в Итхр. Почему – я пока что не в силах понять, но это не самый срочный вопрос.

– Кто-нибудь, помогите удерживать этих ребят, мне бы помогло, – говорю я в шлем.

– Прикрываем твою спину, – откликается Самсон.

Полк занимает места, кто-то встает позади меня, кто-то соскакивает из седел и взлетает на крышу и стену над брешью. Я сосредотачиваюсь на дыре. Я ощущаю тягу Итхра, мои чувства смещаются, приспосабливаясь к знакомой физике и законам реального мира в противоположность законам, управляющим Аннуном. Мои глаза широко открыты, но я в состоянии полудремы, словно пробуждаюсь от глубокого сна. Встряхнув головой, чтобы избавиться от него, я призываю инспайры, но они ускользают в портал. И тут я внезапно осознаю, что не просто сны и кошмары стремятся в Итхр – туда отовсюду несутся инспайры. Это похоже на календы – смертельные, высасывающие рассудок черные дыры, которые Мидраут так хорошо научился создавать, – вот только этот календ соорудили сами инспайры. Это похоже на то, как сходит с ума от страха овца, мечущаяся между краем утеса и волком, не зная, то ли ей броситься на камни внизу, то ли оказаться съеденной.

– Ферн, что-то получается? – окликает меня Самсон.

Я всей силой своего ума стараюсь остановить новую волну инспайров, не дать им сбежать сквозь брешь, ловлю их мыслью. Я собираю их вместе, заставляю сгуститься, а потом затвердеть. Они сопротивляются, но я привыкла к сопротивлению инспайров, и я знаю, как ими управлять. И постепенно они приобретает нужную мне форму – форму недостающего кирпича. Я ставлю его на место, и это самое трудное, потому что инспайры знают, что могли вот-вот сбежать, но я не должна допустить такого.

– Ферн, сзади! – кричит Олли.

Я оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть лавину снов. Их слишком много. Мне не остановить их все…

И тут высокий, чистый голос испускает звенящую ноту, вибрирующую в воздухе, как колибри.

Некоторые сны приостанавливаются, и этого достаточно, чтобы мне хватило времени поймать один. Голос меняет звук – теперь он парит и изгибается, как взлетевший над водой дельфин. Еще больше снов замедляют бег, их прилив тянется к красоте бессловесной песни.

С кирпичом в одной руке я шепчу извинения и впихиваю в него пойманный сон, закрывая последнюю щелочку. Вставляя инспайры в брешь, превращаю их в известку, запечатываю портал. Белый свет гаснет.

Кошмары и сны, сосредоточившие все свои усилия на портале, теряют интерес к нему, как будто повернули выключатель. Они плывут прочь, некоторые снова рассыпаются на инспайры, какие-то меняют форму, другие возвращаются к охоте на свои жертвы, будь то хоть сновидцы, хоть сны. Но еще больше тянутся к источнику песни.

Сайчи.

Она, одинокая и высокая, сидит в стороне на своей лошади, а ее товарищи-сквайры благоговейно таращатся на нее. Остальные бедеверы тоже направляются к ней. Линнея прижимает ладонь к болезненному порезу на плече, а Неризан ругается, вытаскивая из бедра шип. Не обращая ни на что внимания, Сайчи продолжает петь. Еще больше снов летят к ней, жаждая пищи. Я проталкиваюсь между ними, добираюсь до Сайчи.

– Ты можешь уже остановиться, – говорю я. – Спасибо тебе.

Ее песня затихает.

– Учитель говорил, им нравится воображение. Я и подумала, что это поможет.

– И помогло. Это дало мне время, необходимое для запечатывания портала.

Когда сны снова рассеиваются, к нам подъезжает Самсон.

– Ты заработала голоса в свою пользу, сквайр.

– Слышу, слышу, – бросает Вьен. – Спасла наши задницы.

На обратном пути к замку другие сквайры окружают Сайчи, теперь они держат ее за свою. И похоже, для них не важно, что она не принимает участия в их разговоре. А мы, остальные, получаем возможность обсудить происшествие.

– Что ж, – говорит Самсон, – думаю, мы нашли причину всех тех призраков.

36

Когда мы рассказываем лорду Элленби о том, что случилось в Раундхаусе, я замечаю, как его взгляд на мгновение устремляется к святилищу фей. Но он не зажигает свечи, не сжигает записки, – та дверь закрыта для нас.

– Сообщения о призраках в Итхре наконец-то приобрели больше смысла, – кивает он. – Все, что мы в силах сделать, – продолжать поиски Экскалибура и надеяться, что ты сможешь использовать его надлежащим образом, Ферн.

Это день за днем мучает меня. Я продолжаю думать о тех снах, удирающих из своего мира из-за надвигающейся тьмы. Они бросались в Итхр ради нескольких мгновений свободы перед тем, как рассеяться, – так пыль передвигается из солнечного луча в тень. Знают ли они, что конец неизбежен? Приняли ли они то, чего не приняли мы? Или мы слепо сражаемся в войне, которую нам не выиграть?

Отвлечение от тревоги приходит в виде записки от Киерана, приглашающего меня на следующее собрание «Кричи громче». Я договариваюсь встретиться с ним заранее в Олимпик-парке. Выходя из дома, я осознаю, что впервые встречаюсь с… нет, не с другом. Киеран не то… он возможный друг в Итхре. Я весь последний год только и желала, что иметь возможность постоянно находиться в Аннуне, где все мои друзья, – но вдруг это изменится?

Я первой замечаю Киерана, он растянулся на траве и говорит по телефону.

– А вот и она! – восклицает он, когда я приближаюсь. – Понял, понял, прекрасно. Эй, погоди, хочешь что-нибудь сказать сестре?

Киеран протягивает мне свою трубку.

– Олли?

– Только не позволяй ему втянуть себя в какую-нибудь глупость, ладно? – слышу я голос Олли.

– Что он говорит? – спрашивает Киеран.

– Не хочет, чтобы ты впутал меня в какую-нибудь глупость.

– Что? Да это единственная причина того, что он со мной!

Я успокаиваю Олли и возвращаю телефон Киерану.

– Готова? – спрашивает он.

– Не уверена, – отвечаю я. – Я никогда, вообще-то, не оказывалась вовлеченной… в группу… не имела дел с людьми прежде.

– Все будет прекрасно, – заявляет Киеран, хватая меня за руку и увлекая за собой.

Я остро осознаю, какое впечатление мы должны производить на встречных. Киеран хорош, уверен в себе, с пепельно-светлыми волосами и беспечной улыбкой. У меня же черт знает какое лицо, дьявольские глаза и шрам от ожога. Люди гадают, почему у Киерана при этом такой счастливый вид.

Кафе, в которое мы идем, стоит у дорожки, оно устроено в старом корабельном контейнере. Я бывала в нем всего несколько раз, несмотря на то что прохожу мимо каждую неделю, – оно слишком маленькое для того, чтобы я оставалась в нем неузнанной или незамеченной. Моя тревога возрастает, когда мы входим внутрь. Кафе набито битком, и не только людьми из «Кричи громче», но и теми, кто скорее похож на постоянных посетителей выходного дня.

– Не паникуй, – говорит Киеран. – Нам наверх.

Мы поднимаемся на второй этаж, где в контейнере прорезано окно, выходящее на парк. К счастью, наверху людей гораздо меньше. И здесь странным выглядит Киеран. Никто другой в этой комнате, скорее всего, не прошел бы тест Мидраута на «приемлемость». И все вокруг, за небольшим исключением, примерно моего возраста или возраста Самсона.

Они тянутся к Киерану, а я вспоминаю то, как притягивает людей Олли. Они должны производить взрывное впечатление, когда выходят вместе. Меня сразу принимают в группу по принципу сходства. Киеран показывает мне скамью, и вскоре к нам подходит хозяин заведения, чтобы принять заказ.

– Он всегда старается, – говорит мне Киеран – просто как мой телохранитель.

Он открывает бумажник, и я вижу там несколько банкнот. Ах… Так он еще и из богатой семьи. Я стараюсь подавить неприятную мысль об Олли.

– Я не голодна, – вру я и наливаю себе стакан воды.

Киеран вполне может знать, что мы не страдаем избытком наличности, но это не значит, что я собираюсь принимать его благотворительность. Но когда приносят его заказ, я вижу, что этого хватит на целый пир, а он молча подвигает тарелку с печеньем и несколькими порциями чипсов в середину стола.

– Олли мне говорил, что ты слишком горда, чтобы позволить мне купить для тебя что-то, – усмехается Киеран. – Но ты вместо того вполне можешь разделить со мной мою порцию.

– Олли – настоящий ябеда! – возмущаюсь я, но беру посыпанный шоколадной крошкой кекс.

Когда все расселись по своим местам, открывается дверь и входит некто, кого я сразу узнаю. Наверное, мне и следовало ожидать его, но я не была готова к тому, что и он тоже мгновенно меня узнал. Константин Хэйл. Лидер «Кричи громче».

– Я думала, его партия достаточно велика, чтобы ему не нужно было посещать все такие вот собрания, – шепчу я Киерану.

Я не рассказывала ему о том, что произошло между мной и Хэйлом несколько месяцев назад.

– Я удивлен не меньше твоего, – отвечает Киеран, но он не нервничает, а взволнован. – Он говорил, что постарается прийти, но я не думал, что и вправду сможет.

Хэйл вполне дружески пожимает руки собравшимся, но есть в нем некое чванство – ощущение, что он осчастливил этих людей своим присутствием.

Когда все снова усаживаются, Хэйл начинает говорить, и его взгляд скользит по мне.

– Спасибо всем, что пришли. Приятно видеть, что в команде восточного Лондона теперь так много людей – не всем из нас промыли мозги!

Все поддерживают его бодрыми восклицаниями, а я уже уверена, что совершила ошибку, решив прийти сюда. Все думают, что я принадлежу к их обществу – из-за цвета моих глаз и шрама от ожога и из-за моего неумения общаться. Но я понимаю, это не так. И с осознанием, что это не так, приходит другое. То, как я выгляжу, не определяет всю Ферн. Это лишь часть меня, как маленькая отметина на моем колене от того, что я упала на гравий, или ободранная кожа на локте. Я больше своей внешности. Намного больше.

Дверь за спиной Хэйла открывается, появляется кто-то еще. Я застываю. Это Сайчи, она в капюшоне, прикрывающем волосы, в шарфе, обмотанном вокруг рта, и, похоже, на ней три слоя белья под джинсовой юбкой, на ногах – тяжелые ботинки на «платформе».

– А! Еще одна наша! – говорит Константин.

Сайчи на секунду останавливается, потом напряженно садится рядом со мной. Киеран шепчет достаточно громко, чтобы Сайчи услышала:

– Так вы знакомы?

Сайчи бросает на меня взгляд. Я качаю головой, стараясь предупредить, чтобы не проболталась.

– Она знала моего брата, – произносит наконец Сайчи.

– О… Рамеш, да? – спрашивает Киеран. – Олли мне о нем рассказывал. Искренне сожалею. Я тоже потерял сестру.

Сайчи смотрит на него так, словно он жевательная резинка, прилипшая к ее ботинку. Константин уже разошелся вовсю – его речь насыщена яростью и ненавистью: и к Мидрауту, и к тем, кто за ним следует. Он бранит полицию, политиков, а потом проклинает обычных людей, которые не способны увидеть, что такое на самом деле Мидраут.

– Они просто лемминги, и они наши враги! – говорит он. – Если мы разобьем последователей Мидраута, ему некого будет поучать!

Все что-то бормочут в знак согласия. Я невольно думаю о папе и Клемми. Если Константин прав, то и они тоже мои враги, но я не могу в это поверить. Я могу не соглашаться с папой, но это не значит, что он так же плох, как Мидраут. Сайчи, впрочем, впитывает риторику Хэйла. Ее глаза горят лихорадочным жаром.

Потом Константин умолкает, встает Киеран.

– Я ничего не знаю обо всех вас, но я устал, – говорит он. – По-настоящему устал, стараясь показать людям, что правильно, что лежит прямо у них под носом.

Все в комнате кивают.

– Но тогда, если мы должны продолжать борьбу, – продолжает Киеран, – мы должны кричать громче, чем кто-либо из них. Мидраут получил свой один голос, но мы получили сотни! Мы можем заглушить этого выродка до того, как он зайдет против нас дальше, – до того, как он добьется, чтобы кого-то из нас убили!

Все вскакивают и кричат – победоносно, дико, злобно. Сайчи с такой силой топает ботинками по полу, что владельцу кафе приходится попросить нас не шуметь так отчаянно.

С меня довольно. Это не тот целебный бальзам, на который я надеялась.

Я сжимаю руку Киерана, прощаясь, и пытаюсь пробиться сквозь толпу. Но Константин загораживает мне дорогу.

– Уходишь? – спрашивает он, и в его глазах ледяные искры.

– Мне нужно глотнуть воздуха, – вру я.

– От воина требуется смело выдерживать все, – говорит Константин, – но ты дала понять, что ты не воин.

Мы молча смотрим друг на друга. Неужели этот человек, который выглядит так, словно за всю жизнь ни разу не испытывал никаких трудностей, только что назвал меня слабачкой? Во мне вспыхивает гнев, за ним – жар.

– Извините, – произношу я тоном ниже обычного.

Константин как будто готов спорить дальше, но наконец он отступает в сторону. Я проталкиваюсь сквозь группу, спускаюсь вниз и выхожу на свежий воздух парка. Я еще слышу рев внутри. «Слишком громко», – сказал как-то Мидраут.

И на этот раз я с ним согласна.

37

Я уже спускаюсь по склону, направляясь к дому, когда слышу шаги.

– Снова избегаешь правды? – окликает меня чей-то голос.

Я оборачиваюсь. Там стоит Сайчи, на ее щеках слезы, она тяжело дышит.

– Они просто не могут дать мне то, что мне нужно, – отвечаю я.

– Что? Шанс реально что-то изменить? Шанс сделать что-то с тем… – Сайчи горько плачет, говорит сквозь слезы. Потом вдруг взрывается и шипит: – …с теми людьми, которые сотворили такое с моим братом?!

– Ты действительно думаешь, будто они что-то изменят? – мягко спрашиваю я.

– Они хотя бы пытаются! А что постоянно делают таны, кроме как тайком сражаются с кошмарами, в то время как он продолжает действовать, распространяет свой яд? Какая польза от любого из вас?!

Это уж слишком для меня, я не могу такое принять даже от Сайчи, несмотря на то что она сделала той ночью с кошмарами и снами. Я делаю шаг вперед, сокращая расстояние между нами.

– Ты представления не имеешь, через что я прошла и сколько усилий приложила, чтобы свалить Мидраута! Ты понятия не имеешь, чего мне это стоило и как нам пришлось потрудиться, чтобы выстоять против него! И никогда больше не смей меня обвинять в том, будто я ничего не делаю, или мне придется выкинуть тебя из танов! И если мы не кричим о происходящем, это не делает нас молчаливыми!

Мы стоим там разозленные, тяжело дышим, глядя друг другу в глаза. Потом внутри Сайчи как будто что-то ломается.

– Вы хотя бы пытались спасти его? – шепчет она.

Первые слова, готовые вырваться у меня, – это слова защиты. Впервые я увидела Аннун глазами Сайчи. Она не была там в прошлом году, до нападения трейтре. Она не видела ангелов, парящих над Тинтагелем, дельфинов, играющих в реке. Аннун уже умирал, когда Сайчи оказалась призванной. И она видела только теряющий краски мир, что куда опаснее, чем красота. Она не может понять тягу спасать сновидцев от их кошмаров, потому что она видела лишь рыцарей, спасающих спящих друг от друга.

– Пойдем-ка, – предлагаю я.

– Пошла к черту!

– Сайчи… – Я смотрю на нее, протягивая руку, и та самая горячая волна, которая пробегает по мне, когда я использую свой Иммрал, охватывает мое тело. – Пойдем со мной. Пожалуйста.

Она колеблется между гневом и тяжестью правды, которую я предлагаю. Ее зубы стиснуты.

– Хорошо, – говорю я и иду прочь, сунув руки в карманы.

Через мгновение я слышу топот ее тяжелых ботинок за своей спиной.

Я молча веду ее в парк, прочь от узкой тропы, где мы рискуем быть подслушанными. На этот раз надо все сделать правильно. Я так часто уклонялась от этого в Аннуне, но мне выпал еще один шанс. И там, пока мы смотрим на медленное, ровное течение реки, я рассказываю ей все. Или почти все. Рассказываю о том, как принял меня Рамеш. О том, как он помог мне узнать, что случилось с моей мамой. Рассказываю о его доброте, и о его глупости, и о том, как я каждый день скучаю по нему.

А потом рассказываю о том, как он умер.

– Я бы и попытаться не могла спасти его, потому что никто из нас не заметил, как это приближается, – говорю я. – Он оказался первым, на кого напали.

– Так у него и не было шанса сражаться?

– Нет. Мне очень жаль.

Теперь у Сайчи сухие глаза, она смягчается.

– Он хотя бы был хорош? Как рыцарь?

– Твой брат был просто создан для этого, – говорю я. – Дело ведь не в том, чтобы быть хорошим в этом, пусть даже ты отличный боец. Он был избран… это было у него в крови.

Сайчи кивает, и мы идем дальше, через террасы парка над рекой. Я осознаю, что и Сайчи может кое-что мне сказать. Нечто такое, о чем я могла только догадываться.

– А Райанш нравился людям в Итхре? – спрашиваю я, впервые за очень долгое время называя его настоящим именем.

– Он был придурком. Отчаянно старался понравиться людям. Просто чертов придурок… – Сайчи дергает низко повисшую ветку, пока у нее в руке не остается несколько увядающих листьев. – Но он был хорошим. Добрым. Он не заслуживал всего того дерьма, что с ним случалось. Он был достоин лучших друзей в школе… – Она стискивает листья в кулаке. – Он заслуживал лучшей сестры.

Я могу представить, что Сайчи была груба с Рамешем дома, смеялась над его мягкостью. Я не могу ее утешить тем, что он ничего не имел против, потому что, хотя он умел прощать куда лучше меня, я знаю по собственному горькому опыту, как могут ранить такие слова.

– Семья – это всегда так странно… – говорю я вместо того.

– Я просто думала, что ему необходимо стать жестче, – качает головой Сайчи. – А потом узнала, что он – воин в Аннуне, и я не могу…

– Ты не можешь с этим разобраться? – спрашиваю я.

Она кивает.

Мы подходим к дороге, что ведет к мосту, но поворачиваем вниз, к воде – там стоят скамейки, повернутые в сторону плывущих лодок. И на ходу в моем уме начинает созревать понимание – о танах, об Испытании, о людях, какими мы являемся в наших сердцах вместо тех, каковы мы снаружи.

– Дело вот в чем, – говорю я. – Я не думаю, что быть рыцарем значит быть воином. Не только им в любом случае. Когда я впервые встретилась с лордом Элленби, он сказал мне кое-что… он сказал, что дело в желании пожертвовать собой, чтобы мог остаться в живых твой злейший враг.

– Он пожертвовал собой ради Мидраута? – вскидывает брови Сайчи.

– Ну, может, не настолько уж… – улыбаюсь я. – Думаю, он имел в виду, что мы должны быть способны понять, из чего исходят другие люди, пусть даже мы с ними не согласны. Это помогает нам осознать, что они достойны спасения.

– Да, понимаю… – кивает Сайчи, пиная камешек. – Прийти к пониманию того, что они просто овцы с промытыми мозгами, неспособные помочь себе сами.

– Многие из них таковы.

Сайчи качает головой:

– Я могу спасать жизни в Аннуне. Я могу это делать. Но просить меня не выступать против них в Итхре? Думаю, это нечто другое.

– Значит, ты готова вернуться на те собрания?

– Да, – кивает она.

– Я бы хотела, чтобы мне там больше понравилось…

– Тот парень, что пришел с тобой… он бойфренд твоего брата?

– Как ты догадалась?

– Ну, он выглядит в том же стиле, что и твой брат. Шикарный, но притворяется, что он один из нас.

Я смотрю на нее со странным чувством.

– Ну да, вроде того… Но разве ты не видела людей, на которых нападают сторонники Мидраута?

Сайчи фыркает.

– Он на нашей стороне, Сайчи! – говорю я.

Она пожимает плечами: этого недостаточно для того, чтобы она его приняла. Потом подчеркнуто смотрит на мой шрам.

– Ты скрываешь это.

– Я просто еще к нему не привыкла.

– Тебе следует им гордиться.

– Что?!

– Он показывает, что ты одна из нас.

Я встаю со скамьи.

– Это не какая-нибудь татушка, Сайчи. Я не хотела быть обожженной. И это не медаль за победу.

– Я ничего такого и не имела в виду, – запинаясь, возражает Сайчи. – Я подумала…

– Ты подумала, что я могу стать находкой для тех, кто не вписывается, так же как я стала находкой для рыцарей?

Сайчи тоже встает.

– Извини… Я просто подумала, что тебе следует знать: мне не кажется, что кому-нибудь в Аннуне нужно видеть тебя иначе.

Мы раскраснелись, глядя друг на друга. У меня в кармане гудит телефон. Это сообщение от Олли: «Ты в порядке? Киеран сказал, тебя приняли».

Сайчи читает это через мое плечо.

– Тебе лучше пойти, – говорит она и показывает в ту сторону, в какую собирается идти сама.

Я киваю в противоположном направлении. И она уходит, не попрощавшись.

– Сайчи? – окликаю ее я.

Она оборачивается, но продолжает идти задом наперед.

– Если ты знаешь, что никто не станет осуждать меня, почему ты сторонишься нас? Танов? – спрашиваю я.

Она снова пожимает плечами.

– Я просто не подпускаю к себе людей. Так безопаснее.

– Когда я стала рыцарем, я была такой же, – говорю я. – Укрывалась за стеной в милю толщиной. Но иногда стоит опустить подъемный мост.

– Нет, – отвечает Сайчи. – Не для меня.

– Я бы не выжила, если бы не сделала этого, – говорю я, глядя ей в глаза. Мне бы хотелось научиться лучше выражать то, что у меня на уме.

Потому что я говорю правду. Я могу иметь Иммрал, но без поддержки Олли, без аптекарей, которые лечили мои кровоточащие глаза, без капитана, который верил в меня, и без всех танов, которые жертвовали собой в сражении с трейтре, меня бы уже не было в живых.

– Оно того стоит, – повторяю я.

Сайчи так и не останавливается, но я вижу, как она молча кивает, обдумывая мои слова, – а потом разворачивается и исчезает.

38

День Рождества – это ровно год с тех пор, как я обнаружила, что владею Иммралом. Немногие могли бы это запомнить, но Олли помнит. Он будит меня рождественским утром с первым за многие годы подарком.

– Я не хотел, чтобы папа это увидел и начал задавать вопросы, – тихо объясняет брат, когда я тяну за ленточку.

В коробке лежит на бархатной подушечке бронзовая фигурка. Я беру ее, восхищаясь искусной работой.

И улыбаюсь.

– Лошадка…

– Она мне напомнила Лэм, – поясняет Олли.

Я понимаю, что́ он имеет в виду: у бронзовой лошадки слегка повисшие уши и широко расставленные ноги. Она, как и Лэм, не совсем справляется с их длиной.

– Она парная, – говорит Олли.

И предъявляет мне вторую лошадку.

– Видишь?

Он ставит фигурки напротив друг друга, и я вижу, что странная поза моей лошадки обусловлена тем, что они взаимосвязаны. Когда фигурки рядом, это выглядит так, словно лошади положили головы на шею друг друга. Друзья.

– Я так понимаю, что это слезы радости? – с запинкой спрашивает Олли.

– Конечно, тупица! Мне казалось, ты вроде как умеешь читать мысли?

– Ну да, в Аннуне. Только мы вроде как в Итхре.

Я неловко обнимаю его.

– Извини, – говорю я. – Я ничего тебе не купила.

– Нормально, – пожимает плечами Олли. – Я ничего и не ждал.

Но я все равно чувствую себя ужасно. Уверена, что Олли разочарован, несмотря на его слова. Я роюсь в памяти в поисках чего-то такого, что можно было бы ему подарить, и тут Олли показывает на мой письменный стол.

– А это что такое?

Это коробка-головоломка, которую я сооружаю, – я принесла ее домой на рождественские каникулы. В ней пока что всего шесть глиняных квадратов, но я показываю Олли, как я задумала соединить их, и рада отвлечься. Я уже покрыла глазурью пять из них, все они разных цветов.

– Этот простой, он будет дном, – поясняю я брату.

– Но это прекрасно, Ферн! – одобряет Олли, вертя части в руках, проводя пальцем по разным орнаментам.

А потом он хмурится.

– В чем дело? – спрашиваю я.

– Пять, – медленно произносит Олли. – Пять деталей…

– Ну, шесть, просто одна снизу.

– А в коробке Мидраута на донышке тоже был орнамент? Не помнишь? – спрашивает Олли.

Мы оба роемся в памяти, наши взгляды устремляются к моему зеркалу-порталу. Искушение проверить себя велико, но рисковать нельзя – папа может нас застукать.

– Может, и нет? – предполагаю я. – И тогда остается пять панелей с рисунком.

– То есть все всегда возвращается к пяти? – говорит Олли. – Пять прядей в поясе Нимуэ, пять камешков на той монете, пять частей каждой задачи…

– Пять лоре, – добавляю я.

– И что все это значит? – вздыхает Олли.

Я пожимаю плечами:

– Если бы мы это знали, мы бы уже нашли Экскалибур.

Олли снова смотрит на мою коробку-загадку.

– У тебя каждый квадрат другого цвета, с другим рисунком.

– Ну да, чтобы представить весь Аннун.

– А у Мидраута рисунок один и тот же? Просто зловещая серая масса, как будто паутиной затянуто.

– Вроде того, – киваю я. – Думаешь, это важно?

Олли встряхивает головой:

– Ни малейших догадок, Ферн. Ни единой чертовой догадки!

Слова Олли весь день вертятся в моей голове. Они объединяются, как снежный шар, ускоряются, набирают силу. Когда я жую крекеры и пью клюквенный сок, то вспоминаю слова Лотти о ящике Пандоры. Когда открываю папин подарок – это новая куртка с капюшоном, – думаю о том, что прислали нам таны из Греции: изображение женщины, взламывающей замок ларца, в котором таится все зло мира. И воспоминания рыцаря Бедевера о том, как Артур выходит на поляну с Экскалибуром, и то, как он втыкает меч в скалу. Пока мы слушаем по телевизору речь королевы и Олли спорит с Клемми, я думаю об исследованиях Джин, исследованиях Иммрала.

Ко времени сна снежный шар уже почти готов. Я в спешке врываюсь в Тинтагель, бегу к госпитальному крылу и отрываю Джин от ее тихого разговора с Рейчел.

– Джин, ты поняла, что ты сказала об антиинспайре?

– Я занята… – начинает она.

– Это важно! Ты сказала, что Иммрал был антиинспайром. Колючая веревка Мидраута и дракон Артура на Круглых столах… они тоже были антиинспайрами? Вроде криптонита[12] для Супермена?

– Наверное. Цель без воображения. Послушай, к чему все это?

– Надо найти лорда Элленби, – говорю я и иду к коридору, а потом зову Рейчел: – Тебе лучше тоже пойти!

Джин и Рейчел спешат за мной. Самсон и Олли, весело болтая, идут в другую сторону.

– Пора в патруль, сестренка! – напоминает мне Олли. – Или ты забыла…

– Не могу, – отвечаю я, почти пробегая мимо них. – Идем!

Самсон и Олли слегка колеблются, но потом поворачивают за мной. Самсон кричит Линнее, чтобы та возглавила патруль.

– Приведи остальных, – говорю я Олли, и он тут же поворачивает к башне венеуров, чтобы позвать Брендона и Иазу.

– Что ты такое накопала? – спрашивает Самсон, когда я уже колочу в дверь кабинета лорда Элленби.

– Ферн? Что случилось? – удивляется лорд Элленби, заметив компанию перед кабинетом.

– Где у нас коробка Мидраута? – задыхаясь, выпаливаю я.

– В надежном месте, – любезно отвечает лорд Элленби.

– Пожалуйста, сэр… – говорю я с просительной интонацией. – Мне кажется, я знаю, зачем он ее изготовил и почему хочет вернуть.

Лорд Элленби ведет нас к двери в небольшую башенку, всегда запертой. Он достает из кармана связку ключей и отпирает дверь одним из них – маленьким, золотым.

Олли догоняет нас с остальными членами команды Экскалибура.

– Не хочешь ли ты объяснить свою теорию? – спрашивает лорд Элленби, когда мы все входим в дверь.

– Иаза, – говорю я. – Тот миф, ящик Пандоры… Она взломала ящик, набитый злом?

Иаза кивает:

– Некоторые ученые рееви полагают, что она и сама обладала Иммралом.

– А мы знаем, что Иммрал можно изменить, чтобы создать нечто вроде антиинспайра.

Иаза снова кивает.

– Вы помните то воспоминание об Артуре и мече? То, что мы нашли в пергаменте Бедевера? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Джин.

– Ферн, что все это значит? – спрашивает Самсон. – Какое отношение коробка Мидрауте имеет к Экскалибуру?

– Еще какое, – отвечаю я. – Вы все помните, что произошло в тех воспоминаниях? Что сделал Артур на вершине той горы?

– Он с помощью Экскалибура уничтожил все, – говорит Олли.

– Нет, – наконец понимая, возражает Иаза. – Он воткнул Экскалибур в камень.

– А что, если тот камень был не просто камнем? – говорю я.

– Ящик Пандоры, – тихо произносит лорд Элленби.

Мы доходим до верха башенки и снова упираемся в запертую дверь.

– Это и было причиной того, что феи стерли заодно и информацию о Пандоре. Она делает то же самое. Взламывает камень – и яд вытекает из него, – говорю я.

– Экскалибур был ключам, но тот камень… тот ящик – вот что скрывало силу, – отпирая дверь, бормочет лорд Элленби.

– Я все-таки не понимаю, – качает головой Брендон.

Лорд Элленби открывает дверь, и мы все вваливаемся в маленькую комнату без окон под крышей башни. Вдоль стен стоят пустые полки.

– Готова поспорить, что тот камень был сотворен Артуром, – говорю я, отыскивая взглядом шкатулку красного дерева, – и могу поспорить, что в том камне хранились мечты Артура. Все то, что он задумал для Аннуна и Итхра.

– Как и коробка Мидраута, – кивает Самсон.

– Ага, – соглашаюсь я, наблюдая за тем, как все сильнее тревожится лорд Элленби. – И если Экскалибур может усиливать Иммрал, как вы думаете, что может случиться, если его заставят усилить мечты какого-то иммрала?

– И что может случиться, если он украден? – мрачно произносит лорд Элленби, с видом полного отчаяния поворачиваясь к нам.

Потому что в башенке абсолютно пусто.

39

– Ничего! – кричит Рейчел, хлопая ладонями по столу в комнате башни, где она просматривала записи охраны.

Она срывает с головы шлем и швыряет его через комнату. Я никогда не видела ее в таком гневе.

– Ух! – выдыхает Олли. – Успокойся, Рейчел!

– Какой смысл иметь охрану, если она ничего не видит?! – восклицает Рейчел. – Это же бесполезно!

Я ловлю взгляд Джин, мне вспоминается наш спор насчет Рейчел.

– Просто на этот раз что-то не сработало, – предполагаю я, стараясь говорить размеренно и властно. – Это не делает все бессмысленным. Почему бы тебе не передохнуть, Рейчел? Ты так много работала, позволь кому-нибудь другому заняться всем какое-то время.

Джин одобрительно смотрит на меня.

– Должно быть, Мидраут как-то иначе до нее добрался, – говорит Иаза. – Никто, желающий зла танам, не смог бы проникнуть внутрь Тинтагеля. Он должен был влететь в окно или еще что-то.

Мидраут не влетал в окно. Мы все это знаем. Магия, охраняющая Тинтагель, старше и сильнее короля Артура. Мы все пытаемся увильнуть от очевидного вывода: что вору позволили войти. Только так все могло произойти. Но лишь у Самсона хватает храбрости доложить о возможности такого лорду Элленби. Это не проходит даром, и отношения между Самсоном и лордом Элленби становятся холодными.

С приближением Остары я больше времени провожу со сквайрами. Уже скоро их распределят по полкам. Им предстоят некие испытания, каких не было в предыдущие годы, о чем сказала мне Амина.

– Конечно, тогда я не была командиром, – говорит она. – Но мне рассказали Райф и Эмори.

У нее на миг прерывается дыхание. Нам кажется, что с тех пор миновала уже целая жизнь, и одновременно – что лишь вчера Эмори и Райф были убиты при двух нападениях трейтре. Амина была очень дружна с Эмори, командиром, которого она заменила.

– Проблема в том, что тогда у нас было много сквайров. Но мы не ожидали большого нападения, мы думали, что должны будем просто сражаться с кошмарами. В этом году сквайров мало, и мы крайне насторожены. Не лучшая из комбинаций для совместных действий.

Если прежде за тренировками наблюдали только командиры полков, в этот раз все рыцари проявляют острый интерес к тем, кто мог стать их товарищами.

– Вообще-то, бедеверам, на мой взгляд, не следует получать новых сквайров, – случайно слышу я слова одного из рыцарей-паломидов. В ответ другие одобрительно гудят.

– Это почему же? – тут же спрашиваю я.

Рыцарь краснеет:

– Ну, у них есть ты и Олли… А иммрал может дать куда больше защиты, чем какой-нибудь сквайр.

– Вау! – восклицает проезжавшая мимо Найамх. – А вам не приходило в голову, что, возможно, бедеверы становятся желанной целью для Мидраута как раз из-за Ферн и Олли и потому им нужно больше сквайров, чем остальным?

Рыцарь бормочет какие-то объяснения, но я уже не слушаю. Мне отвратительно то, что сотворил с нами Мидраут. Мы всегда были единым сообществом – все полки действовали вместе, защищая Лондон, успевая и тут и там, зная, что кто-то всегда прикроет нашу спину. А теперь я вхожу в рыцарский зал – и вижу, что полки разбились на группы, и каждая испугана больше соседней. Но наихудшее здесь то, что, несмотря на слова Найамх, я знаю: тот рыцарь был прав. Может, Мидраут и не избрал меня своей целью, но это не значит, что другие полки не пострадают сильнее нас при атаке трейтре.

Самсон чувствует то же самое, и это приводит к жарким спорам среди бедеверов.

– Ты капитан рыцарей, но это не значит, что мы должны страдать ради твоего мученичества! – заявляет Неризан по возвращении из патруля, когда Самсон выражает намерение не просить новых сквайров.

– Мы хорошо справляемся, – спокойно отвечает он. – Нам не нужен кто-то еще.

Конечно, у самих сквайров другая идея. Почти все они отчаянно хотят получить назначение к бедеверам. Другие полки используют против нас аргумент Найамх, твердя, что оказаться в бедеверах слишком опасно именно из-за моего присутствия – но сквайры не ловятся на эту наживку. Они уже видели во время патрулирования, на что я способна. И все стараются произвести впечатление на Самсона. Те, у кого в качестве оружия имеются ятаганы и луки со стрелами, пробуют даже изменить их, чтобы никто не говорил, будто такое вооружение уже есть у Самсона и у меня.

Сайчи – единственная, кто ради нас не старается изо всех сил. Когда приходит моя очередь следить за подготовкой, я наблюдаю за тем, как она старательно тренируется. Она не самый лучший боец – эта честь выпала на долю сквайра по имени Бандиле, чей талант акробата в соединении с набором ножей в качестве оружия делает его почти таким же смертельным, как я. Но пока Наташа и Амина спорят о том, кому достанется Бандиле, я замечаю, что Сайчи усердна и трудолюбива. Она сражается с решительностью, которая делает ее куда эффективнее, чем демонстративность Бандиле. И я не могу забыть о том, как она пела, отвлекая сны, как ее прекрасный голос взмывал над схваткой.

– Думаю, нам следует взять Сайчи, – говорю я как-то ночью Самсону, перехватывая его на пути к конюшням.

– Сестру Рамеша? – вскидывает брови Самсон.

– Не из-за этого, – возражаю я. – Она пользуется копьем, у бедеверов его нет. Она широко мыслит. И она хороша, но не бросается в глаза, так что тебе не придется из-за нее ссориться.

– Несмотря на то что она безусловно сильная личность? Ведь она такая? – говорит Самсон.

– И что?

– Тебе не кажется, что у нас в бедеверах таких уже достаточно?

Он улыбается мне, снимая уздечку с головы лошади. Я подаю ему бадейку горячей воды и губку, а сама отхожу к Лэм со щеткой. Мы вместе чистим своих скакунов.

– Это ты обо мне? – с притворным негодованием спрашиваю я.

– Вообще-то, это я о себе, – отвечает Самсон.

Он в последнее время определенно мрачнее обычного, но это не слишком заметно. Самсон вздыхает, и одновременно его лошадь испускает довольное ржание. Мы оба посмеиваемся.

– Ладно, давай серьезно, – говорит он. – Мне жаль, что я был такой задницей.

– На тебя слишком многое обрушилось.

– Не из-за этого. Это вообще не из-за Аннуна.

– О?!

Самсон косится на меня:

– Я расстался со своей подругой.

Могу поклясться, что сквайры, тренирующиеся за конюшней, должны были услышать победоносное биение моего сердца.

– О… сочувствую.

– Спасибо. – Он улыбается, бросая на меня мимолетный взгляд. – Значит, Сайчи? Ты серьезно?

– Думаю, она будет хороша, – искренне говорю я, радуясь смене темы.

– Уверен, что будет, но… – Самсон ненадолго умолкает. – Я знаю, что вы с Рамешем были близки.

– Ну да.

– Ты не боишься того, что, если с Сайчи что-то случится, ты можешь воспринять это близко к сердцу? Мне нужно, чтобы ты была сосредоточена на схватке, а не на защите другого рыцаря.

– Я знаю, в чем состоит моя работа, – возражаю я.

– А я знаю, что мне не хотелось бы иметь в своем полку сестру Рамеша, – говорит Самсон. – Я бы только и думал о том, как бы его родители не потеряли и второго ребенка.

Самсон точно угадал, почему мне хочется, чтобы Сайчи оказалась в бедеверах. Наш разговор в Итхре заставил меня почувствовать себя ее защитницей.

– Я просто предположила, что тебе следует о ней подумать, – говорю я.

Самсон кивает и снова меняет тему разговора, но на следующую ночь подъезжает ко мне, когда бедеверы возвращаются из патруля.

– Ты была права, – говорит он. – Она хороша. Немного диковата, но это просто из-за того, что хочет утвердиться. Но она многое обещает. – Он пристально смотрит на меня. – Ты уверена, что это правильно, Ферн? Можешь поклясться, что считаешь это полезным для полка?

Я внутренне съеживаюсь.

– Клянусь, – отвечаю я, не глядя ему в глаза.

И дело сделано. На следующей неделе Самсон объявляет, что единственный новый рыцарь в полку бедеверов – Сайчи. Другие сквайры бросают на нее завистливые взгляды или поздравляют с тем, что она «выиграла приз». В прошлом году была совсем другая атмосфера. Тогда все уже знали, что мы с Олли обладаем Иммралом, но это не имело особого значения. Тогда просто царило возбуждение от перспективы познакомиться с новыми друзьями. Сайчи же принимает назначение с достоинством. Она улыбается тем, кто ее поздравляет, и не обращает внимания на тех, кто бормочет что-то о фаворитизме.

Когда мы все идем к конюшням, чтобы седлать лошадей, готовые к тому, что новые сквайры будут сопровождать нас в их первом «настоящем» патрулировании, я слышу, как выражают недовольство некоторые из новых гэвейнов:

– Поспорить могу, ее взяли просто из жалости.

– Знаю. Что нужно сделать, чтобы попасть в самый крутой полк? – Это голос Бандиле.

Я оглядываюсь на него через плечо.

– Ей пришлось подождать, пока не убьют ее брата. Вы способны на такое?

Бандиле рассыпается в извинениях, но я его не слушаю. Я быстро вхожу в конюшню, седлаю Лэм и готова выехать еще до того, как новички успевают войти внутрь. Когда я взлетаю в седло, то замечаю Сайчи, выходящую из конюшни, а рядом с ней – Олли. Они о чем-то увлеченно беседуют. Да, думаю я, она уже заводит друзей.

– Тебе следует сделать еще шаг, – говорит Сайчи. – Киеран хороший оратор. Некоторые из нас подталкивают его к тому, чтобы он возглавил региональную группу…

– Это определенно не мое, но спасибо, – отвечает Олли.

Выходит, что я все неправильно поняла: Сайчи пытается вовлечь Олли в «Кричи громче», а Олли хочет только держаться подальше. Это уж слишком, ведь я предполагала, что стала лучше понимать людей. Когда мы уже сидим в седлах, Олли шепчет мне:

– Кто это придумал снова включить ее в наш состав?

– Все будет в порядке, – отвечаю я, хотя и не знаю, кого именно успокаиваю. – Все будет прекрасно.

40

– Добро пожаловать в бедеверы, – говорит Самсон Сайчи, когда мы уже едем. – Для начала у нас будет вполне мирная ночь – отправимся в Гайд-парк и позволим лошадям попастись. Потом ты вернешься в Тинтагель, Сайчи, а остальные закончат патрулирование.

Скучноватое приветствие для нового человека. Но такова традиция, так что все мы стараемся не замечать того факта, что, когда пришла моя очередь, и Олли, и Рамеша, все выглядело намного радостнее.

Мы едем, я слушаю Брендона, болтающего с Сайчи. Та отвечает односложно, но у меня создается впечатление, что она не так уж недовольна. Мы должны сделать несколько объездов – компании измененных Мидраутом сновидцев теперь обычное дело в Аннуне. Благодаря тому, что я переделала Круглые столы, мы быстро их замечаем. Но все, что мы можем сейчас сделать, так это загнать этих сновидцев на охраняемые территории, где они уже не причинят вреда спящим, избежавшим влияния Мидраута.

Мы спешиваемся у озера в Гайд-парке, в стороне от фонтана, где плавают стаи экзотических рыб.

– Давай вон туда, – шепчу я Лэм. – Уверена, там самая лучшая трава.

Она с видом заговорщицы тычется в меня носом и идет туда, куда показывает моя вытянутая рука, а я посылаю на землю маленького инспайра, чтобы трава стала суперпышной. Лэм испускает тихое довольное ржание.

– Ты ее балуешь, – замечает Брендон.

– Преимущества иммрала, – отвечаю я.

Мы расстилаем на земле попоны и устраиваемся на них компаниями. Я ложусь на спину и смотрю в небо. Я бы предпочла сегодня не болтать много. В моей седельной сумке лежит пояс, подаренный Нимуэ. Верчу его в пальцах, ощущая каждую из пяти прядей, позволяя своему Иммралу тихонько проникать в ткань. Это уже стало привычкой. В поясе есть что-то успокаивающее. Творения Мидраута и Артура были изначально подавляющими. А инспайры внутри этого пояса, сотканного силой фей, чисты, словно каждый кусочек ждет, чтобы на нем что-то написали. Я посылаю в пояс искру Иммрала, и она быстро бежит вдоль одной из прядей, освещая ее теплым голубым светом. Странно. Я предполагала отправить Иммрал во весь пояс, но его приняла только одна прядь из пяти. Мысленно записываю для себя этот кусочек информации, чтобы позже обсудить его с командой Экскалибура.

Я слушаю, как Неризан и Вьен шутливо спорят о лучшем способе управиться с кошмарами-трикстерами.

Потом слышу, как Брендон говорит:

– Я же написал целый лист на эту тему, Вьен, почему ты не принимаешь это во внимание?

И он предъявляет какой-то свернутый в трубку лист, явно стараясь произвести впечатление на Сайчи.

Рядом со мной падает на попону Олли. Инспайры, что мечутся между нами, когда мы соприкасаемся, теперь постоянно рядом. Даже когда Олли просто близко, я ощущаю, как вибрируют мои руки. Мы смотрим на безоблачное небо. Облака здесь не летят по нему, как в Итхре. Они взрываются и исчезают, или превращаются в смерчи и поглощают друг друга, или становятся драконами, или самолетами, или яркими птицами.

«Это выглядит так мирно», – думаю я, и как раз в это мгновение тихий внутренний голос дает о себе знать: «Слишком мирно».

А потом надо мной нависает морда Лэм, и она щиплет меня за нос.

– Эй, Лэм, не надо! – кричу я, переворачиваясь.

Она хватает меня гулами за волосы.

– Ферн! – окликает меня Олли.

Лэм начинает жевать мои волосы.

– Эй, Лэм, прекрати!

Я со смехом отгоняю ее, но она удваивает усилия. Другие рыцари начинают подбадривать ее.

– Ферн! – повторяет Олли, теперь уже настойчивее.

Лэм отстает от меня, уловив смену настроения, и я поворачиваюсь к брату. Он смотрит на горизонт.

– Что-то не так… – произносит Олли.

И тут я тоже чувствую это. Некое глубокое вибрирующее чувство в груди. Другие рыцари все еще смеются, угощая Лэм салатом. Только Сайчи и Самсон заметили: что-то не в порядке, и поэтому они смотрят на Олли и на меня.

Самсон подходит к нам.

– Что это? – спрашивает он.

– Не знаю, – отвечаю я.

– Это календ?

– Нет, – качает головой Олли. – Я не чувствую тошноты. Это просто… должно произойти нечто ужасное…

– На нас нападут? – шепчет Самсон.

– Ох, боже… – выдыхаю я.

У меня что-то проваливается в груди, словно я лечу вниз на американских горках. Олли тянется ко мне, я сжимаю его руку, чтобы обрести устойчивость. Но арка инспайров, которая обычно приветствует наше соприкосновение, ведет себя необычно. Инспайры взлетают вверх, прочь от нас, мчатся над парком – изогнутая линия чистого голубого света над деревьями… Юг, они тянутся на юг, к Кенсингтону и ряду музеев, что стоят вдоль края парка.

Разговоры стихают. И молчание растекается по всему Лондону.

– Поехали, – говорит Самсон.

И через несколько секунд мы уже сидим в седлах и мчимся через парк, вокруг озера, на юг, на юг, следуя дуге инспайров и нарастающему чувству ужаса. Когда мы минуем деревья, окружающие парк, и вылетаем к зданиям, что должны стоять вдоль этой улицы, мы видим, что́ именно произошло.

– Что за… – выдыхает Линнея.

– Рейчел, – говорит в свой шлем Самсон, – готовь другой полк. Нам понадобится подкрепление.

Впереди нас не кошмар. Сказать «опасность» – значит не сказать ничего. Фактически там вообще ничего нет.

Здесь должен стоять Королевский Альберт-холл, огромное круглое здание. Но там, где ему следует быть, в ткани Аннуна прореха. Это не календ и не портал. Это пустота горя. Боль одиночества. Голубые инспайры кружат, как пыль, подхваченная торнадо. Но что еще более странно, так это тишина, становящаяся все глубже по мере того, как мы приближаемся. Как будто мы движемся в некий вакуум, где все звуки, всякое существование подавлены.

Самсон скачет впереди полка, его силуэт вырисовывается на фоне голубого опустошения. Олли пытается сказать что-то Сайчи. Но не слышно ни звука. Он хмурится и повторяет попытку. Майлос обращается к Линнее, но та растерянно трясет головой. А потом я открываю рот и кричу.

41

– Ты помнишь, когда здесь играл Моцарт и мы смогли его послушать? – говорит Наташе Амина.

– Я сама стала похожей на оперу, – отвечает Наташа.

Потрясение от нового хода Мидраута стихло. Мы все знали, что он собирается что-то предпринять, и мы лишь благодарны за то, что на этот раз обошлось без потери жизней. Вместо того всех охватывает бесконечная печаль о том, что мы теряем. И это, как ничто другое, снова сближает полки. Теперь нет отдельных групп: мы сидим в рыцарском зале большим кругом, вспоминая прошлое.

– Ты можешь вернуть его назад? Альберт-холл? – спрашивает меня Наташа. – Ты ведь однажды заставила Темзу выйти из берегов.

Я уже собираюсь качнуть головой, но тут замечаю, как смотрит на меня Олли. Понять не могу, как я догадываюсь, что́ он думает. Может, это шутки сознания двойняшек. Может, проделки Иммрала. Но я точно знаю, что он говорит: «Ферн, дай им немного надежды».

– Может быть, – отвечаю я. – Но придется подождать и узнать, что думает лорд Элленби. Может, это не главная задача для меня.

– О чем это ты? – спрашивает Амина, сидящая в углу зала.

– Ну, может, лучше пусть Мидраут поверит, что я недостаточно сильна, чтобы вернуть все обратно.

– Пусть он нас недооценивает, – кивает Наташа. – Как в прошлый раз.

– Это ведь, по сути, его единственная слабость? – говорит Олли.

– Правда? – пылая взглядом, произносит Сайчи. – Я видела множество слабостей у человека вроде него.

Другие начинают спрашивать Сайчи, что она имеет в виду, но я не слышу ее ответа, потому что как раз в этот момент один из рееви заглядывает в зал и молча кивает Олли, Самсону и мне. Мы втроем выскальзываем из зала.

В кабинет лорда Элленби набилась вся команда Экскалибура.

– Вопрос, который мы должны задать самим себе, – начинает лорд Элленби, – имеет ли это новое развитие какое-то отношение к коробке-головоломке. Считаем ли мы, что Мидраут нашел способ использовать ее без Экскалибура, или мы считаем, что он уже нашел меч?

– Если бы у него был Экскалибур, он не стал бы тратить время на такие выходки, – говорит Самсон. – Он, прежде всего, идет к власти. Он бы воспользовался Экскалибуром, чтобы открыть коробку и захватить полный контроль над Аннуном.

Лорд Элленби поворачивается ко мне.

– Ферн, только ты можешь сказать нам, значит ли это, что его сила возросла.

Я смотрю на Олли, даю ему понять, что не собираюсь ничего приукрашивать, только не в этой компании.

– Я бы такого не смогла, сэр, даже вместе с Олли. Но мы ведь и так знаем, что мой Иммрал и в сравнение не идет с Иммралом Мидраута.

– У нас есть кое-что на этот счет, – говорит Джин, с шумом роняя на стол лорда Элленби тяжелую книгу и пачку записей. – Из того, что мы знаем о местах, где открывали эти коробки или ящики, ясно – это всегда происходило на какой-то высоте.

– Артур стоял на горе, – добавляет Иаза. – А до Артура Пандора поднялась на крышу какого-то здания. Похоже на то, что для распространения силы с той скоростью, какой они хотели достичь, она должна быть запущена с возвышения. Значит, именно туда и направился бы Мидраут, если бы у него были Экскалибур и его коробка-головоломка.

– Коробка-загадка… – тихо произношу я.

– Что такое, Ферн? – спрашивает лорд Элленби.

– Ну… я ведь тоже сделала такую коробку, – неуверенно отвечаю я, надеясь, что они не поспешат с выводами. – В Итхре. Я хотела, чтобы она стала противоположностью коробке Мидраута. И теперь просто гадаю: а что, если я сделаю ее в Аннуне? И наполню ее нашими надеждами и мечтами? Воображение всех в одной коробке…

– Которая готова к тому, чтобы ее открыли, – заканчивает за меня Джин. Ее глаза сияют. – Везде инспайры. Антидот для Иммрала Мидраута.

– Точно.

– Это блестяще, Ферн! – шепчет Рейчел.

– Гениально! – кивает Самсон. – Шкатулка, наполненная не целью одного человека, а общей целью.

– Но мне понадобится вся ваша помощь, – говорю я. – Ее должна делать не я одна, так можно исказить цель. Должны участвовать как можно больше людей. И сновидцы тоже, если мы еще найдем такого, кто избежал влияния Мидраута.

Лорд Элленби наблюдает за нами, впитывая все. Наконец он кивает, на его морщинистом лице появляется улыбка.

– Отлично. Давайте начнем прямо сейчас, чтобы к тому времени, когда мы найдем Экскалибур, все было готово. Возможно, сумеем сразить Мидраута даже без схватки с ним.

Мы все взлетаем на волне радостного возбуждения, которое приходит с новым направлением, новой целью. Мне не требуется много времени, чтобы повторить мой рисунок в Итхре здесь, в Аннуне, и изготовить основу нашей коробки. А вот загрузить в нее наши надежды и мечты – задача потруднее. Олли до предела выматывает свою силу, потому что только он умеет читать мысли. Мы проводим долгие ночи, просеивая мечты наших коллег – тех, кто согласился на такое насилие, – и тщательно укладывая их в коробку.

– Я себя чувствую морриганом, – замечает как-то ночью Олли, когда мы склоняемся над Самсоном.

Олли действительно неловко рыться в уме нашего друга, а я сопротивляюсь искушению поискать намеки на то, что́ Самсон чувствует по отношению ко мне.

– Морриганы действуют намного болезненнее, – улыбается Самсон, не открывая глаз.

– Ага, вот, – шепчет Олли и, находясь уже в уме Самсона, показывает мне некое качество.

Оно прозрачное, но тяжелое. Я исследую его, с помощью своей силы поворачивая так и эдак, пока наконец не понимаю, в чем дело. Это особый вид стойкости. Преданность, но не слепая. Моральный компас без сомнений. Лучшее в этом человеке.

Я мягко извлекаю тончайшую нить и укладываю ее в коробку, рядом с сожалениями лорда Элленби.

– Готово, – сообщаю я Самсону, и моя рука ненадолго задерживается на его груди.

Он открывает глаза, и на мгновение мы встречаемся взглядами, прежде чем я отвожу руку и жестом предлагаю подойти следующему тану.

У Брендона мы взяли его любовь ко всем живым существам, пусть даже самым незначительным. Взяли храбрость Наташи и Найамх – одну тихую, другую дерзкую. От Сайчи и Иазы получили другие образцы любви, а от Рейчел – желание быть справедливой к тем, кого она любит. У каждого нашлось что-то небольшое, но прекрасное, чем можно поделиться. И коробка, недавно бывшая чистой, становится многоцветной. Она намного прекраснее той, что я изготовила в Итхре. Янтарь и мрамор покрыли ее поверхность, она стала олицетворением сотен желаний и фантазий.

Но за внешней красотой таится тошнотворный факт, от которого никуда не деться: все наши старания будут напрасны, если мы не сумеем найти меч.

Иаза и Джин выбиваются из сил, стараясь разгадать следующую подсказку. А я кончаю тем, что совершаю самую большую глупость из всех, что когда-либо совершала.

Вера в рыцарей и танов? Преклонение колен перед Круглым столом в Тинтагеле и клятва верности. Вера в Аннун? С помощью моего Иммрала я сажаю деревья по всей стране. Вера в себя? Выйти наружу из замка…

– Ничего, – ворчу я, когда мы возвращаемся в Итхр после нескольких недель таких занятий.

Я все еще в синяках после последней попытки. Мы рухнули на группу аптекарей – они старались не слишком громко хихикать, хотя и считали, что шум, с которым я приземлилась в аптекарском огороде, был чрезвычайно смешным.

– Мама, вообще-то, могла бы дать нам дополнительную подсказку, тебе так не кажется? – говорит Олли. – Все это уже становится немножко глупым.

– Это ты мне говоришь? – откликаюсь я.

Дома я тащусь вниз в пижаме и продолжаю разговор с Олли, который уже набрал в чайник воды для чая. Не спрашивая, он находит для меня пакетик «Эрл Грей». Я принюхиваюсь к горбушке хлеба и, решив, что он еще не испортился, кладу два ломтика в тостер.

– Как ты думаешь, она знала, что у меня будет Иммрал? – через какое-то время спрашивает Олли.

Я смотрю на брата. Он говорит с искусственным безразличием, как всегда, когда речь заходит о маме.

– Она была сосредоточена на том, чтобы одолеть Мидраута, – осторожно говорю я.

Если честно, у меня такое чувство, что мама любила меня больше, чем Олли. А после долгих лет предположений, что папа любит Олли больше меня, я знаю, как это может быть тяжело. Но я также и не хочу лгать брату, и не думаю, что сейчас говорю ему неправду. Мама действительно была сосредоточена на Мидрауте, особенно под конец.

– Она даже не упомянула обо мне в том письме для тебя, – вздыхает Олли.

– Разве это имеет значение? – возражаю я с деланным весельем. – Ее теперь нет с нами. Но у тебя есть папа и я. Только не говори, что ты становишься сентиментальным, что Киеран превращает тебя в мягкосердечного простофилю.

Я подталкиваю брата локтем, но он не улыбается.

– А у тебя никогда не возникало чувства, что мама была не таким уж хорошим человеком? – спрашивает он наконец.

– Что? Нет!

– Взгляни на факты, Ферн. У нее была огромная тайна от папы. Она экспериментировала со своей лучшей подругой – нет, мне все равно, что она пыталась помочь Эллен, – она не на шутку рисковала, потому что считала себя лучше других, и это дало обратный результат. Потом она свалила на нас эту невозможную задачу – чего ради? Чтобы заставить собственную дочь доказать, что она достойна Экскалибура? Но почему бы ей просто не верить в это?

– Она была осторожна. Она постоянно опасалась Мидраута, – возражаю я. Но понимаю, что в словах Олли есть смысл.

– А может быть, она беспокоилась, что ты окажешься больше похожей на нее, чем на папу? – многозначительно произносит Олли.

– Ну, я была бы горда, окажись я похожей на маму, – снова возражаю я. – Она была чертовски умной. Она выяснила, как добраться до Экскалибура, хотя никто другой этого не сумел. Она изучала Мидраута и сражалась с ним даже после того, как ушла из танов.

– То есть она была умной и одержимой, – усмехается Олли. – Но эти два качества не так уж великолепны, как ты их представляешь.

– Мама любила нас, Олли. Она любила нас и папу.

– Любила ли? – возражает Олли, снова возвращаясь к привычному тону «мне плевать». – Разве тебе не кажется, что, если бы она любила нас по-настоящему, она бы рассказала папе о том, что происходит? Или оставила бы нам подсказки получше? Сдается мне, все это просто ее попытки выглядеть лучше всех.

– Хватит болтать ерунду! – возмущаюсь я. – Мама умерла. Оставь ее в покое!

Я ухожу в свою комнату, и Олли не пытается меня остановить. Вот и снова мы ссоримся, и, как всегда, возвращаемся к маме. Она была причиной того, что я привыкла чувствовать себя такой одинокой… Я возлагала все свои надежды на мысль, что мама любила меня больше, чем Олли. Теперь я знаю, что так оно и было, но это порождает новые проблемы. Однако я должна защищать ее от обвинений брата. Мама должна быть лучше, чем изображает ее Олли. Ведь так?

42

Июль 2005 года

Уна дрожит, приближаясь к одному из домов в Челси. Ее вспотевшие пальцы скользят по дверному звонку, когда она звонит. Пусть она в Итхре, ей не забыть всего того, что сделал Мидраут. И это мучает ее сильнее всего: им никогда не добиться того, чтобы Мидраут предстал перед судом в Итхре за свои преступления. Оставалось надеяться лишь на то, что удастся найти его в Аннуне, а это выглядело все более и более нереальным.

Ее впустила молодая женщина в сером платье, вышедшем из моды. Где-то в доме заплакал младенец, женщина бросила на Уну испуганный взгляд и поспешила к ребенку. «Жена Мидраута?» – предположила Уна, но тут же отказалась от этой мысли – скорее няня. Или няня и любовница, если Мидраут следует обычному пути богатых изнеженных политиков.

– Миссис Кинг, – послышался голос, так хорошо ей знакомый.

Точно так же, как в Аннуне, при звуке этого голоса по спине Уны прошла дрожь.

– Мистер Мидраут… Спасибо, что согласились встретиться и поговорить со мной.

– «Мэверик»[13] всегда искренне меня поддерживал, – ответил тот, – и я рад быть полезным. Прошу, входите.

Уна следом за Мидраутом вошла в его кабинет – прямо из вестибюля. Как и во всем доме, здесь были высокие потолки и деревянные панели. Но стены оставались голыми, на них висел лишь один портрет, прямо за письменным столом Мидраута.

– Кто-то из предков? – Уна кивнула на портрет.

Мужчина на нем выглядел суровым, спокойным, несовременным.

– Мой отец.

Уна заметила сходство между ними – такие же волнистые волосы и четкие скулы. И глаза были одного цвета: сланцево-серые. Но когда-то глаза Мидраута были фиолетовыми.

Уна достала из сумки ноутбук, потом магнитофон. Ей очень неприятно было поворачиваться спиной к Мидрауту. Ее горло защипало при воспоминании о его руке. Потом она выпрямилась и положила свою аппаратуру на стол.

– Вы не против? – спросила она, показывая на магнитофон.

– Ничуть. Но вы увидите, что он не станет работать.

– Простите, не поняла?

На лице Мидраута мелькнула слабая улыбка:

– Боюсь, это непонятный эффект моего присутствия. Почему-то они никогда не записывают то, что я говорю.

Уна поняла. Его Иммрал мешал записи даже в Итхре. Возможно, это была та же самая загадочная сила, что заставляла людей забывать его точные слова, когда он выступал по телевизору. Наверное, открытие того, что Иммрал способен влиять на технику, должно было потрясти Уну. Возможно, оно бы потрясло любого, кто недооценивал силу Мидраута. Но Уна всегда знала, что Иммрал опасен в обоих мирах. Однако этот человек был лишен Иммрала несколько месяцев назад, и, судя по цвету его глаз, сила пока что не вернулась.

– Даже в эти дни? – спросила Уна, рискуя, как она знала, вызвать вспышку гнева. – Знаете, мне кажется, сейчас он может заработать. Попробуем?

Маска ни на мгновение не соскользнула с лица Мидраута.

– Конечно, всегда стоит попытаться.

Уна нажала кнопку, и оба они наблюдали за тем, как загоралась красная лампочка, говорящая о том, что запись пошла.

– Итак, мисс Кинг, что я могу рассказать вам такого, чего вы еще обо мне не знаете?

– О, но это ведь не будет чем-то вроде статьи, – произнесла Уна. – Это скорее нечто личное… Всем известны все факты о вас. А мне бы хотелось понять, что заставляет вас идти вперед. Каковы ваши ценности? Какими качествами вы более всего восхищаетесь? Примерно так. Когда вы баллотировались в премьер-министры, люди хотели знать лишь ваши политические взгляды. Теперь вы сошли с дистанции и «Один голос» распущен, так что мне подумалось, что пришло время понять, что вы собой представляете.

Уна сознательно дразнила его. Отчасти потому, что это было единственной местью, какую она сейчас могла себе позволить. А отчасти потому, что знала: это наилучший способ услышать честные ответы. Она была права – он на мгновение с нескрываемой ненавистью уставился на нее.

– Ну же, Себастьян, – тихо произнесла Уна, так, что если кто-то и подслушивал под дверью, то ничего бы не услышал. – Что заставило вас сдаться? Вы бессильны, вы дошли до того, что готовы дать интервью единственной газете, пожалевшей вас настолько, чтобы уделить вам немножко внимания.

– Не совсем бессилен, – так же тихо ответил Мидраут. – У меня по-прежнему есть золото.

Его взгляд сверлил Уну. Золотой трейтре, что убил ее друзей и коллег, трейтре, который чуть не убил ее саму и вынудил уйти из танов.

– Сдается мне, – сказала Уна, пытаясь вернуть самообладание, – что это не ваша сила… И каково это: полагаться на кого-то, кто делает за вас вашу работу?

– Я управляю им. Это мои действия.

– А если оно обернется против вас? Я представляю, как это должно быть страшно после вашего падения.

На это у Мидраута не нашлось ответа. Уна видела его обнажившуюся слабость. Нужду в единоличном контроле, неспособность позволить другим присвоить хоть что-то. И полнейшая растерянность, когда он не мог запугивать или промывать мозги тем, кто должен исполнять его приказы. Это было все, что она хотела узнать. Последний кусочек головоломки, чтобы принести его Андрасте и Нимуэ.

– Спасибо, мистер Мидраут, вы мне очень помогли. – Она собрала свои вещи и встала. – Позвольте попрощаться с вами.

Наверху младенец еще раз пискнул, прежде чем окончательно умолкнуть. Уна поймала взгляд Мидраута, устремленный на портрет его отца, – сын словно ждал указаний. А Мидраут заметил, что Уна наблюдает за ним.

– До свидания, – сказала Уна. Но когда она уже открыла дверь, Мидраут снова заговорил:

– Я вполне мог убить вас. Вы никогда не задумывались над тем, почему я этого не сделал?

Уна знала, что́ он имеет в виду, – тот момент в архиве, много месяцев назад, в ночь, когда она представила свои доказательства танам и начался процесс лишения его Иммрала. Вообще-то, она и сама часто спрашивала себя, почему он оставил ее в живых. Они ведь были в архиве совершенно одни. Мидраут с легкостью мог убить ее и заморочить остальным мозги так, чтобы они просто забыли о ней. И Уна знала, что теперь он хочет услышать ответ на свой вопрос. Была ли она достаточно сильна, чтобы сопротивляться? Нет, не была.

– И почему? – спросила Уна.

– Потому что вы были мне не нужны. Как только я узнал то, что узнали вы, вы больше не были мне нужны. Запомните это, Уна Горлойс.

43

Я не могу позволить себе слишком много размышлять о маме – ведь есть еще Мидраут, Экскалибур и, что хуже всего, экзамены в колледже. А потом происходит нечто такое, что вытесняет все это из моих мыслей.

Я уже в напряжении, когда входу в класс: в Боско сегодня необычная атмосфера, похожая на промежуток между вспышкой молнии и громом. Первое, что я замечаю, – это неподвижность, несмотря на то что в классе почти нет свободных мест.

– Поспешите, мисс Кинг, – говорит учительница истории как раз в тот момент, когда звенит звонок.

Лотти усмехается.

Следующее, что поражает меня, когда я иду к своему месту, – это вонь. Глубокое чувство неминуемого унижения рождается где-то в моем желудке. Но я не останавливаюсь – это было бы признанием того, что я ранима. Мой стол чист. А потом я вижу, что́ они сделали с моим стулом. Кто-то принес мусорный контейнер из женского туалета и рассыпал его содержимое по сиденью. На спинке – красные полосы, на одном углу прилипла прокладка, как бы подчеркивая, что это не краска.

– Садись, Ферн, – говорит учительница.

Большинство лиц повернуто в сторону от меня. Некоторые ученики трясутся от с трудом сдерживаемого смеха. Кое-кто смотрит на меня с жестокой ухмылкой. Эти ухмылки я помню по колледжу Святого Стефана. Те самые, что привели в конце концов… От этой мысли я ожесточаюсь. Там, в лесу, когда я была привязана к дереву, я плакала и умоляла. Но теперь такого не будет.

– Позвольте мне выйти, – вежливо, но твердо говорю я учительнице.

– Нет, нельзя, – отвечает она. – Садись Ферн, ты всех задерживаешь.

Она все так же не смотрит мне в глаза. И рассеянно потирает рукой губы. Но то, как она это делает – ладонью наружу, – напоминает мне знак «Одного голоса». И тогда я уже не сомневаюсь, что она с ним.

– Мой стул грязный, – произношу я уже окрепшим голосом. – Мне бы хотелось принести другой.

– Зачем? – говорит кто-то в углу. – Ты и сама такая же грязная.

– Мусор, – шепчет кто-то еще.

– Пожалуйста, могу я пойти за другим стулом? – повторяю я.

– Садись! – не уступает учительница. – Садись!

– Нет!

– Тебя оставят после уроков.

– Садитесь вы на этот стул, если вас такое не беспокоит, мисс, а я возьму ваш! – огрызаюсь я.

Наконец учительница смотрит на меня, и в ее глазах ярость.

– Не смей так со мной разговаривать! Садись сейчас же, а о твоем наказании поговорим позже. Директору в любом случае будет доложено.

– Хорошо, – киваю я и дрожащими пальцами достаю телефон.

– Никаких телефонов в классе! – визжит учительница.

Кое-кто из студентов в тревоге вскакивает с места. Я фотографирую стул, потом снова прячу телефон в сумку, прежде чем кто-то успевает вырвать его у меня.

– Я ухожу, – говорю я, проглатывая слезы.

Я решительно покидаю класс и бросаюсь бежать.

– Ферн! Ферн Кинг! – кричит мне в спину учительница.

Первый мой порыв – убежать в туалет, но, учитывая случившееся, он вряд ли теперь безопасен. И я просто выхожу из колледжа. Бегу через фойе, вниз по ступеням, к дороге. Прохожие бросают на меня подозрительные взгляды. Куда бы я ни пошла, меня преследуют, и преследует меня Мидраут.

Удаляясь от Боско, я без объяснений отправляю фото Олли. Если кто-то из школы меня поймает и из страха за репутацию заставит удалить снимок, у меня будет свидетельство на стороне. Я уже собираюсь спуститься в метро, когда звонит Олли.

– Что все это значит?

– Не спрашивай, – отвечаю я. – Просто сохрани это для меня.

– Ферн, у тебя все в порядке? – спрашивает брат.

– Потом увидимся.

Мне необходимо пережить все это наедине с собой, прежде чем я расскажу Олли. Ветерок с реки остужает мое разгоряченное лицо. Я решаю пойти домой. Не обращая внимания на гудение телефона в кармане, я думаю о Лотти. Я уверена, что за происшествием стоит она. Но я не могу совместить эту грубую выходку с той девушкой, которая в прошлом году помогла мне ускользнуть с уроков. Это, конечно, дело рук ее отца, но я не знаю, как это остановить. Не знаю, как помочь ей, не подвергнув себя еще большей опасности.

Телефон снова гудит. На этот раз звонит папа. Я позволяю включиться автоответчику, а потом жалею об этом. Папа, похоже, взбешен.

«Тебе бы следовало найти основательную причину для ухода из школы без разрешения, Ферн! Ты что, думаешь, они позволят тебе получать стипендию, если такие выходки повторятся? Ты должна вернуться домой не позже, чем через полчаса, или я не разрешу тебе выходить целый месяц!»

Я мрачно смеюсь. Как будто это для меня наказание! Я почти никуда и не хожу, кроме школы. Но теперь, когда папа приказывает мне вернуться домой, не выслушав моих объяснений, я не хочу этого делать. И вместо того просто бреду куда попало. Я вдруг обнаруживаю, что дошла до каналов, окружающих парк Виктории, и думаю, сохранились ли там граффити, что нарисовал для меня Самсон. И уже иду в том направлении, когда слышу это: аккордеон.

Музыкант – седеющий бездомный. Тот самый, кто передал мне записку, изменившую мое мнение о самой себе. Записку от лорда Элленби. Порывшись в кошельке, я бросаю несколько монет в бумажный стаканчик музыканта.

– Спасибо, девица, – благодарит он.

Я жду, пока он доиграет мелодию.

– Вы мне передали записку несколько месяцев назад, – говорю я.

– А, да, – кивает он. – Помню.

– Тот человек, что отдал вам записку… вы знаете, где он живет?

Музыкант хохочет, закинув назад голову.

– Он живет в большом месте. Большом, как целый город.

– Не понимаю.

– Он вроде меня, девица. Мы живем там, где нам позволяют копы. Вот так!

– Он бездомный?

– Это точно. А откуда ты вообще знаешь Лайонела?

Лорд Элленби? Бездомный?.. Мне хочется сказать музыканту, что мы думаем о разных людях. Этого просто не может быть… Лайонел Элленби… А потом я думаю о том старом человеке, несущем на себе тяжкий груз, готовом защищать, но прагматичном, и понимаю, что это не ложь.

С помощью еще нескольких монет я убеждаю музыканта рассказать мне о том, где он в последний раз видел моего командира, – это под мостом, дальше вдоль канала. Я понимаю, что не должна этого делать, но не могу удержаться. Папа не на моей стороне, а довериться Олли значило бы нарушить хрупкое равновесие, которого мы добились. Но мне просто необходимо поговорить с кем-то о том, что только что произошло. И я не могу придумать никого лучше человека, так хорошо руководившего мной весь последний год.

Я еще не готова, когда уже вижу мост и груду пластиковых мешков и одеял под ним. Мужчина под всем этим дремлет, но не спит. Он крепок и высок, как тот лорд Элленби, которого я знаю, и в нем все так же ощущается внутренняя сила. Но здесь у него больше седины, на лице больше морщин. Он съеживается в своих жалких шмотках, словно пытается стать невидимым.

Я думала, что мне хочется увидеть его и что он был бы рад увидеть меня, но теперь, когда я здесь, унижение, пережитое мной в школе, сразу забывается. Я не могу позволить себе жалеть лорда Элленби. Понимаю, что если он в общем такой же, как я, его это не радует. Мне хочется подбежать к нему, предложить ему компанию и еду, но что-то мне подсказывает, что я не должна этого делать. Его бы это оскорбило. Это тайна, которую я должна хранить ради него. И я так и сделаю. Я тихо разворачиваюсь и возвращаюсь обратно тем же путем, что пришла, оставив человека, которого уважаю больше, чем кого бы то ни было, лежать на земле в груде холодных одеял.

44

Я не собираюсь когда-либо рассказывать лорду Элленби, что видела его в Итхре. И постараюсь, чтобы открывшаяся мне истина не повлияла на то, как я веду себя с ним в Тинтагеле. Иногда я ловлю себя на том, что всматриваюсь в него на собраниях группы Экскалибура, гадая, почему, черт побери, он докатился до жизни на улице. Я невольно сравниваю его с моим папой, которому так везет в жизни. Лорд Элленби, я знаю, обязательно сделал бы что-нибудь с людьми, которые устроили тот злой розыгрыш в школе. Он не стал бы отговариваться обещаниями побеседовать с учителем, как поступал мой отец. Это заставляет меня еще больше восхищаться лордом Элленби: он сохранил свою прирожденную властность, хотя в Итхре должен был выносить невероятные трудности.

Кое-кто меня поддразнивает, намекая, что я втрескалась в него, но я яростно отрицаю это. Но Самсон меня понимает.

– Он и для меня вроде отца, – говорит он, когда мы в патруле.

– А твой отец тоже бесполезен?

– Нет, ничуть, – улыбается Самсон. – Он и моя мачеха… они готовы постоянно защищать. Ничего не позволяют мне делать самостоятельно. Лорд Элленби дает мне шанс быть чем-то… бо́льшим.

Я киваю:

– Мой папа постоянно рядом, но он не всегда присутствует, если ты меня понимаешь.

– Прекрасно понимаю.

Мы какое-то время едем молча, слушая сообщения Рейчел о наблюдениях стражей. Олли позади нас болтает с Брендоном.

– Я всегда так любил Остару, – говорит Брендон. – Один из венеуров принимает ставки на то, устроит ли Мидраут какую-то выходку в этом году.

Я резко оборачиваюсь в седле.

– Что он делает?!

Мысль о том, что кто-то из нас устроил из этого нечто вроде игры, когда все боятся, заставляет меня вспыхнуть гневом.

– Не беспокойся, – успокаивает меня Брендон. – Я ему уже врезал.

Остара предположительно праздничная ночь. Но в прошлом году мы покинули Тинтагель, ожидая, что вернемся к пиру, а вместо того вернулись с шестьюдесятью погибшими товарищами. Тень случившегося висит над приготовлениями к празднику этого года. Рееви все-таки украшают замок, развешивают по стенам и потолку гирлянды из жимолости и клематисов. Они устанавливают длинные столы с хрустальными кувшинами и бесценным фарфором. Но нет предвкушения… Мы все давно ждали, когда Мидраут покажет зубы. Если он собирается, это будет в один из дней, важных для танов: Самайн, Остара, Белтейн. Логично такое предполагать, ведь мистические силы Аннуна в эти дни наиболее могучи. Думаю, это потому что Мидраут – садист, которому хочется изгадить даже эту радостную ночь.

В ночь Остары бедняжка Сайчи приходит в конюшни, сдерживая слезы. А у Олли дрожат руки, когда он седлает Балиуса.

– Ну почему это все так по-дурацки устроено? Рычит он, когда я помогаю ему с упряжью.

Мои руки действуют уверенно, хотя сердце болит. Я снова вижу голову Рамеша, катящуюся по земле. Эта картина никогда не исчезает из моей головы, но сегодня она вообще не пропадает.

– Вы в порядке, ребята? – спрашивает Сайчи.

Это напоминание мне о том, что мы не можем все испортить для нее. Она и так уже упустила самые лучшие аспекты Аннуна. И если мы страдаем, она страдает сильнее – сегодня ровно год со дня смерти ее брата. И нам следует постараться, чтобы этой ночью дать ей немножко радости. Если, конечно, Мидраут не убьет нас до того, как мы вернемся. Я ловлю взгляд Олли, и он кивает, явно думая о том же.

И только двое не выглядят подавленными. Это пес Кавалл, взволнованно сопящий у наших ног, и Самсон – он шумно, агрессивно оптимистичен. Но, если честно, это выглядит жутковато.

– Что ж, официально добро пожаловать, Сайчи! Мы действительно рады, что ты теперь в нашей команде как полноправный рыцарь.

Самсон улыбается ей, протягивая руку, словно намереваясь похлопать Сайчи по плечу, но передумывает и вместо того гладит ее лошадь. Когда мы выводим лошадей из конюшни и садимся в седла, Самсон говорит:

– Едем на юг, маршрут вдоль реки. Держимся вместе, построение «черепахой». Расслабьтесь, постарайтесь пока познакомиться поближе.

Умно. Очень умно. Он использует защитное построение как упражнение по завязыванию отношений. Мы не нуждаемся в дополнительных словах, все поворачивают лошадей так, чтобы окружить Сайчи: мы с Лэм едем слева от нее, Олли с Балиусом – справа, Самсон – впереди. Остальные прикрывают тыл. Это один из тех моментов, когда мы автоматически действуем вместе, как будто каждый обладает способностью читать мысли, как Олли, – и это больше всего нравится мне в рыцарях.

Мы молчим, пересекая подъемный мост, и направляемся на свой маршрут. Какое-то время мы едем вместе с паломидами и ланселотами, потом они поворачивают. Я вижу много напряженных лиц – не у одной меня мучительные воспоминания. Мы пересекаем реку и движемся вдоль южного берега, мимо актеров в шекспировских костюмах, троллей и прочих монстров, что скрываются там в бетонных лабиринтах. Мы скачем вдоль Темзы, где прежде в волнах плескались дельфины, келпи и русалки – с хвостами, облепленными водорослями и зелеными волосами, – они частенько грелись на солнце на гальке внизу. Теперь река темна, словно под ее поверхностью таится бездна воображения, ядовитого настолько, что оно поглощает все.

Мы уничтожаем несколько мелких кошмаров – гигантскую крысу и трикстеров, что достают молодых сновидцев. Наконец мы добираемся до чайного клипера[14] «Катти Сарк», что стоит у Гринвича, и поворачиваем на юг, прочь от воды, к деревне. Я невольно вспоминаю, что всего в нескольких милях к востоку от нас стоит старый Королевский арсенал, где в прошлом году Мидраут устроил свою штаб-квартиру. Окруженные оградами здания, что тянутся до парка, рождают неприятное эхо. Даже сны о леди в затейливых шляпках и пышном атласе не смягчают оглушительный стук копыт наших лошадей. Я использую Иммрал, чтобы смягчить звук.

– Спасибо, Ферн, – говорит Самсон. – Я уже начинал тревожиться, услышу ли я что-то в шлеме при таком стуке. Обычно ведь вокруг больше шума. Поэтому мы не так часто слышим наших лошадей.

Внезапно злобный лай разносится в пространстве, отдаваясь от каждой поверхности. Это Кавалл, он гавкает, как одержимый.

– Тише, Кав! – зыкаю я на него, но он не умолкает.

Пес кусает ноги какой-то статуи.

Я могла бы поклясться, что этой статуе следовало изображать какого-то военного – какого-нибудь давно усопшего адмирала. Но сейчас лицо, что таращится на нас, принадлежит Себастьяну Мидрауту. И это воплощение надменности. А может быть, просто общее воображение заменяет лица скульптур его образом. В любом случае пса это доводит до безумия.

– А он разбирается в людях, – отмечаю я, останавливаясь рядом с лающим зверем.

Лэм тычется в Кавалла носом. Он огрызается и разворачивается, потом энергично лижет морду Лэм. Она, похоже, не имеет ничего против.

– Скажи своей лошадке двигаться дальше, – говорит Олли.

– Поехали, – кивает Самсон.

Мы трогаемся с места, с сомнением оглядываясь на статую Мидраута.

В шлемах звучит голос Рейчел:

– Бедеверы! У нас знаки на Круглом столе.

Мое сердце подпрыгивает.

– Фиолетовый инспайр, – продолжает Рейчел. – Иммрал. На вершине холма прямо перед вами. Стол просто с ума сходит. Что бы там ни происходило, это серьезно.

Мы переглядываемся. Это то самое, думаем все мы. То самое, что затевает Мидраут.

Но по крайней мере на этот раз мы готовы.

45

Сайчи собирает поводья, ее руки дрожат.

Я тянусь к ней.

– Все будет в порядке, – говорю я.

– Ты этого не знаешь, – возражает она.

Мы пускаем лошадей галопом, скачем от Морского колледжа в парк Гринвич. Теперь копыта лошадей стучат по траве, а все сердца бьются в унисон. Мы объезжаем стада оленей, потом мчимся мимо одиноких волков и стай хищных рептилий. Когда травянистый склон поднимается круче, мы видим обсерваторию. Монументальное сооружение для изучения звезд. Оно весьма впечатляюще выглядит в Итхре, но в Аннуне просто ошеломляет. Звезды постоянно висят над ним, как полог, а вокруг кружат крошечные блестящие планеты. Но этой ночью здесь что-то не так. Что-то похуже предательского металлического вкуса силы Мидраута. Инспайры, что постоянно пульсируют возле меня, ожидая, когда я использую свой Иммрал, прячутся в меня, словно испугавшись того, что ждет впереди.

– Самсон? – окликаю я командира через шлем, чтобы меня услышал только он.

– В чем дело, Ферн?

– Нам нужно быть очень осторожными.

Заметив, что я явно встревожена, он поднимает руку. Полк тут же замедляет движение. Еще один сигнал рукой – и бедеверы делятся на три группы: Самсон продолжает двигаться вперед, дальше – Неризан, Брендон плетется за ними с сидящим на его плече морриганом. Олли берет с собой Майлоса и Вьен, а я веду Сайчи и Линнею на запад, вокруг обсерватории.

– Рейчел? – окликает Самсон. – Ты можешь заглянуть внутрь?

– Ответ отрицательный, – отзывается Рейчел. – Харкеры не в состоянии проникнуть сквозь стены. Предполагаем, это работа Мидраута.

В наших шлемах снова звучит голос Самсона:

– В куполе быть наготове.

Сайчи бросает на меня взгляд.

Купол тысячелетия – ближайшее место, где расположены аптекари. Я улыбаюсь Сайчи, стараясь ее успокоить, хотя даже кости у меня дрожат, чувствуя, как в поисках твердой опоры в них собираются инспайры.

– Ферн? – Это голос Рейчел.

– Да, Рейчел, что?

– Я не хочу, чтобы кто-то из вас входил туда.

– Почему? – спрашивает Самсон. – Ты получила новые данные разведки?

– Нет, – отвечает Рейчел, и ее голос слабеет. – Просто… не хочу терять еще кого-то из вас. Пожалуйста…

Следует долгая пауза, мы все осознаем ее слова. Когда Самсон наконец говорит, он очень мягок:

– Это наша работа, Рейчел.

Я веду Сайчи и Линнею вокруг одной стороны обсерватории. Здесь на первый взгляд ничего не изменилось, но я вдруг замечаю, что вокруг абсолютно тихо. Никаких снов вокруг здания. Обычно здесь бывали толпы сновидцев или снов безумных ученых, аэронавты и астронавты карабкались на стены; можно было увидеть ракеты, взлетающие над крышей, инопланетян, падающих с неба…

– Что с твоей стороны, Ферн? – спрашивает Самсон.

– Ничего.

– Олли?

– То же самое.

– Ладно, Ферн, подходи к заднему входу по моей команде. Олли, подходи ко мне с передней двери.

Сайчи, Линнея и я спешиваемся, я отправляю Лэм к кустам достаточно далеко от здания. Я не хочу, чтобы она попала под какой-нибудь перекрестный огонь. Мы крадемся вдоль стены обсерватории, заглядываем за углы, убеждаясь, что там нас никто не поджидает. Когда мы приближаемся ко входу, я кладу ладонь на деревянную дверь.

Вспышка инспайров вылетает из моих пальцев и стекает на землю, как расплавленный металл. И там на мгновение возникает некая форма, отозвавшись на мое воображение. Отсеченная голова Рамеша. Его мягкое выражение, его славное лицо… Сайчи резко вскрикивает.

Щелчком пальцев я снова превращаю видение в инспайров. Вот дерьмо… Линнея застывает, уставившись на то место, где возникла голова Рамеша, и ее пальцы впиваются в руку Сайчи.

Сайчи прижимает ладонь к горлу.

– У него была родинка вот здесь… – шепчет она неживым голосом. – Это он?..

Я заставляю ее посмотреть на меня.

– Мне жаль, что ты это увидела, – чуть слышно произношу я.

– Это Мидраут сотворил?.. – запинаясь, спрашивает она.

– Нет, – качаю я головой. – Это я, случайно. Мне очень жаль.

Сайчи смотрит на меня, дыша глубоко и часто, пытаясь справиться с паникой.

– Не думаю, что я могу… – бормочет она.

– Еще как можешь, – возражаю я.

– Я не хочу вот так…

Ее взгляд возвращается к тому месту, где появилась голова ее брата.

– Так не будет! – злобно бросаю я. – В тот раз я не была готова. Я не знала, что это приближается. Но теперь я готова. И я не позволю еще кому-то погибнуть.

– Ты не можешь этого обещать, – говорит Линнея.

– Очень даже могу, черт побери! Я сыта по горло тем, что этот выродок убивает моих друзей. Сыта по горло тем, что он обращает против меня людей, которых я люблю. И я никогда не позволю ему победить.

Линнея напряженно кивает, но мне нужно завоевать Сайчи.

– Готовы? – звучит в шлемах голос Самсона.

– Дай нам секунду, – тихо просит Линнея.

Я снова заставляю Сайчи глянуть на меня.

– Ты сражаешься с ним в Итхре, помнишь? Я знаю, ты устала от всего этого, все кажется бесполезным. Но здесь это не так. Здесь мы можем все изменить. Аннун станет местом, где мы отомстим.

– Надо двигаться, пока нас не заметили, – звучит голос Самсона.

Я не обращаю на него внимания. Я придвигаюсь ближе к Сайчи, и хотя знаю, что Линнея все равно может все услышать, говорю:

– Твой брат спас меня однажды, ты это знаешь? Меня бы выгнали из танов, но он меня защитил. Если бы не он, не знаю, как бы я выжила. Он очень долго был моим единственным другом. Я понимаю, мое горе несравнимо с твоим, но я никогда не прощу Мидраута за то, что он… Ты понимаешь? Никогда!

Кажется, это до нее доходит. Сайчи кивает, искра снова вспыхивает в ее глазах. Она сжимает свое копье, другая ее рука ложится на мою руку.

– Это очень мило, – говорит Линнея, – но нам предстоит столкнуться с каким-то кошмаром.

– Мы готовы, – отвечаю я в шлем.

– Вперед! – командует Самсон.

Я распахиваю дверь, и мы врываемся внутрь, адреналин бьет ключом. Обсерватория представляет собой галерею комнат, переходящих одна в другую. Вестибюль пуст, как и несколько следующих помещений. Самсон приказывает идти вперед, искать. Если бы инспайры внутри меня не твердили мне, что здесь что-то уж слишком не так, я бы подумала, что тревога ложная. Свет здесь тусклый, только от звезд над зданием льется зловещий свет – он проникает сквозь потолок.

– Центральная галерея, – командует Самсон. – Всем туда!

Дрожь в его голосе говорит мне, что он нашел то, что мы искали. Сайчи и Линнея идут вплотную ко мне, когда мы углубляемся в обсерваторию. Дверь во внутреннее помещение уже открыта. Я вижу, что несколько рыцарей застыли перед входом. Я проталкиваюсь между ними – и останавливаюсь.

Единственный источник света здесь – слабое сияние звезд наверху. На полу темные тени, и поначалу мне кажется, что это змеи, которые сонно шевелятся. Потом мои глаза привыкают к темноте, и я понимаю, что они видят. Я зажимаю рот рукой, чтобы не закричать.

На полу лежат пятеро сновидцев. Они не спят, их глаза смотрят на нас в откровенном ужасе, в агонии. Потому что они не могут двигаться. Их руки и ноги оторваны. Что-то ползает у них по груди, по головам и ртам. Серые полукрысы, полутараканы – безусловно твари Мидраута, – и они жрут! Они пожирают сердца, умы, рты беспомощных сновидцев.

Неризан проталкивается мимо меня, и я слышу, что ее вырвало на траву у входа. Самсон подходит к одному из сновидцев.

– Ты слышишь меня? – спрашивает он.

Сновидец кивает. Он пытается что-то сказать, но тварь вгрызается в его рот, не позволяя издать ничего, кроме болезненного стона. Я подхожу ближе. Что-то в этом сновидце кажется мне знакомым.

– Мы здесь, чтобы помочь вам, сэр, – произносит Самсон низким спокойным голосом.

Сновидец издает какой-то звук, и тут я его узнаю.

Константин Хэйл. Лидер «Кричи громче».

– Что он сделал? – тихо говорит Брендон, опускаясь на колени возле одного из сновидцев.

– Не трогайте их! – предупреждает Олли.

– Я знаю, – кивает Брендон. – Я видел достаточно фильмов ужаса, чтобы знать, чем это кончается.

Но он придвигается как можно ближе к тварям. Морриган взлетает с его плеча, пронзительно крича от страха.

– Еще один эксперимент с морриганами? – спрашивает Самсон. – Вроде жуков в ушах?

– Думаю, да, – соглашается Брендон. – Бедняжки. Нам просто нужно…

Но он явно видел недостаточно фильмов ужасов, потому что как раз в это мгновение тварь прыгает ему на горло. Брендон вскрикивает, пытается оторвать от себя тварь, впившуюся в мягкие ткани над его ключицами.

Олли пытается срезать тварь своим чакрамом, а я тянусь к ней Иммралом, приказывая ему раздавить тварь. Но ничто не действует. А крик Брендона отвлекает нас от других тварей.

– Уведите его! – приказывает Самсон.

Два рыцаря наполовину несут, наполовину волокут нашего товарища наружу.

Я отталкиваю Самсона от тварей. Никто ничего не говорит, когда я протягиваю дрожащую руку, стараясь не задеть тварей. Конечно, в них инспайры, но есть еще и нечто подобное календам.

– Олли? – зову я брата.

Он в одно мгновение оказывается рядом, понимая, что я нуждаюсь в его половине силы. Он кладет руки мне на плечи, знакомая искра энергии соединяет нас.

И внезапно твари освещаются для меня. Освещаются эмоциями. Олли судорожно вздыхает.

– Боже мой… – шепчет он. – Что же он сотворил?

Я тянусь в тварь своим Иммралом, поворачиваю его так и эдак, но сила не находит ничего, я не могу увидеть, что управляет тварью. Сказать, что это таракан, значит ничего не сказать. Вместо головы у него только челюсти. Брендон говорил, что это обычно для морриганов, но здесь нет элегантного клюва морригана, это только щелкающие челюсти, готовые впиться во что угодно, и не важно, что это: плоть, эмоция или сама душа человека.

– Некая помесь между морриганами и календами, – говорю я остальным.

Я открываю челюсти твари и мысленно ощупываю его изнутри. В пасти кроется какой-то механизм – вроде мусоропровода, предназначенного для выброса чего-то. Я нажимаю на него – и тварь изрыгает рвоту.

– Ух! – выдыхает Линнея, чуть не нарушив мое сосредоточение.

Но я не могу ее винить. «Ух» – это мягко. Потому что тварь изрыгнула личинок – толстокожие серые коконы, покрытые шипами. Они извиваются и сразу ввинчиваются в теплую плоть ближайшего к ним сновидца. Каждый шип имеет на конце крючок, точно так же как корешки на колючей веревке Мидраута.

– Ты можешь их удалить, Ферн? – спрашивает Самсон. – Ну, если мы помолчим, чтобы ты могла сосредоточиться?

Память о кричащем Брендоне и моей неспособности помочь ему слишком остра.

– А еще лучше, можешь ты их убить? – говорит Олли.

Я нажимаю умом на тварь, сжимаю ее, теперь она наверняка должна лопнуть. Тварь вертится, но, как я ни жму на нее, не умирает. Моя неспособность раздавить ее не имеет никакого отношения к моему сосредоточению. Чем бы ни была пустотная дыра в центре твари, она слишком сильна, чтобы мы с Олли могли ее побороть.

– Думаю, нам нужно их собрать и запереть в клетку, – говорю я Самсону, стараясь скрыть страх.

– Сайчи, – говорит Самсон, – принеси седельные сумки. Ферн, возвращайся к нам, как только мы будем готовы. Нет смысла понапрасну тратить твои силы.

Я кладу тварь обратно, и та сразу же впивается в Константина Хэйла. И чувство вины, охватившее меня, ничуть не ослабевает от того, что Самсон сжимает мое плечо.

– Нам нужно, чтобы ты сохраняла силы ради всех нас, не тратила все на одного этого спящего. Если мы соберем всех тварей, это стоит небольшой задержки.

Прибегает Сайчи с грудой пустых седельных сумок. Я укрепляю их, превращая в надежные клетки, создавая вокруг них сеть инспайров.

– Брендон? – спрашивает Самсон, пока я работаю.

Сайчи качает головой:

– Он… он сам это сделал.

– Но он мог бы… – начинает Линнея, но умолкает, посмотрев на сновидцев у наших ног.

Никто из нас не может по-настоящему знать, какую невообразимую боль причиняют им твари. И если даже у них сохранились руки и ноги, кто может сказать, что они не предпочли бы быструю смерть этому медленному разложению?

Внутри меня рождается чувство потери. Милый, обожающий животных Брендон, который пытался поцеловать меня и ни слова не сказал против, когда я его отвергла. Ох, боже… Его кровь на руках Мидраута. Как он может не ощущать всей боли своих жертв, как ощущаю ее я?

– Ребята, будьте осторожны, – внезапно говорит Олли, показывая на дверь.

Личинки, которых мы сочли малоподвижными, не таковы. Они с удивительной скоростью ползут на свет, к выходу из внутреннего помещения, из обсерватории.

– Если они выйдут, то сделают то же самое с любым спящим, какого только встретят, – говорит Вьен.

Сайчи оглядывается на сновидцев – они уже почти съедены.

– А с ними что? Мы ведь не можем бросить их здесь.

Я бросаю клетки, которые сооружала, и направляю свой Иммрал к спящим, подталкиваю их, стараюсь поднять силой своего ума. Но какая-то другая сила прижимает их к полу, делая тела тяжелее, чем они должны быть.

– Может, я смогу забрать одного, – говорю я, – но не всех.

– Это уже не имеет значения, – отвечает Самсон. – Нам не добраться до двери раньше них.

И в самом деле, некоторые личинки уже почти у выхода. Несколько откололись от других, они спешат к закрытой задней двери, через которую вошли Сайчи, Линнея и я. Мы с Самсоном без слов понимаем друг друга.

– Неризан! – зовет Самсон в шлем рыцаря, остающегося снаружи. – Ты меня слышишь?

– Да. Самсон, Брендон…

– Неризан, сообщи лорду Элленби о том, что здесь произошло. И сейчас же убирайся отсюда.

– Что? Самсон! Нет, Самсон…

Она не успевает договорить. Я бросаю свой Иммрал в дальнюю дверь внутреннего помещения и замыкаю ее всей своей силой. Слышится шум – сотни личинок колотятся в нее. Мы одни. В этом здании, под светом звезд. С этими тварями. И с кошмаром расчлененных сновидцев, чьи души, мозги и сердца медленно пожираются, пока люди еще живы.

46

Я смотрю на Самсона.

– И что нам делать? Я не могу их убить.

– Ты уверена? – спрашивает Самсон.

– Да, совершенно уверена.

– Эй, ребята! – говорит Олли. – Думаю, нам следует найти какое-то другое место для этого разговора.

Он показывает на запертый теперь вход. Личинки, обнаружив, что путь перекрыт, развернулись и направляются прямиком к единственному доступному источнику свежей плоти: к нам.

– Назад, отходим назад! – кричит Самсон, толкая Сайчи к себе за спину.

Мы бежим к двери напротив. Пожираемые сновидцы издают несвязные панические звуки, умоляя нас не бросать их. Я безрезультатно тянусь к одному из тел.

– Простите, – шепчу я, когда Олли тащит меня прочь. – Мне так жаль…

Я бегу за братом и остальными бедеверами к противоположной двери внутреннего зала, крики спящих впиваются в мое сознание.

Олли и Самсон захлопывают дверь за нами, погружая нас во тьму. Я собираю немножко инспайров из тех, что прячутся вокруг моих костей, и превращаю их в свет. Он падает на наши лица бледно-голубым сиянием.

– Мы должны вернуться, – говорит Сайчи. – Мы сказали, что защитим их. Мы сказали, что не позволим ему…

Сайчи бешено смотрит на меня, словно это я лично предала ее.

– Уймись! – рявкает Олли.

– Что оно сделало с Брендоном? – спрашивает Самсон.

Все поворачиваются к Сайчи. Ее глаза расширяются.

– Мы не могли оторвать это от него. Мое копье… никакого толку… Эта тварь просто жрала его живьем.

Я пытаюсь представить, как Брендона пожирает та самая тварь, которой он хотел помочь. Но могу же я сделать что-то еще… мы можем сделать.

– Он сказал перед тем, как… – нервно произносит Сайчи, – что-то насчет кантабрийского круга.

– Это боевое построение, – говорит Линнея. – Ты уверена?

– Думаю, да. Он не очень четко произнес…

– Сейчас самое важное – удержать тварей внутри этого здания, – говорит Самсон, – и посмотреть, можем ли мы спасти сновидцев. Ферн, ты ощутила в них хоть какую-то слабость? Ферн? Ферн!

Я прижимаюсь щекой к запертой двери, посылая свою силу в помещение за ней. Я ощущаю контуры пространства: безупречный круг, вроде портала. Способ увеличить силу Аннуна… или силу Иммрала. Твари внутри – маленькие черные бриллианты вывернутых инспайров. Они толпятся у пяти тел – точки тьмы на фоне умирающего воображения сновидцев.

Пять.

Я не могу этого объяснить, но каким-то образом я знаю, что пояс Нимуэ поможет нам. Круг, сказал Брендон. А если…

Нити всего того, что я узнала за последние месяцы, как в Аннуне, так и в Итхре, начинают сплетаться вместе. Тлеющая обида, споры, решенные через компромисс, бесконечное изучение и исследования, предпринятые группой людей, которым я научилась доверять, хотя и не всегда соглашалась с ними. И это число: Пять. Пять пустых полосок, ждущих, когда на них будет что-то написано…

– Сайчи? – окликаю я, все так же прижимаясь головой к двери. – Там в одной из седельных сумок был пояс…

– Золотистый? – уточняет Сайчи. – Я и его вынула, когда несла сумки внутрь. Извини.

Она выглядит расстроенной, хотя и не понимает, почему это важно.

Сквозь дверь я слышу стоны сновидцев и ощущаю, как другие твари изрыгают личинок. Личинки бьются о дверь. Мне нужно достать этот пояс.

– Идите за мной, – говорю я и поворачиваю в боковой коридор в поисках какого-нибудь входа, не атакуемого еще личинками. Ступеньки приводят нас на верхний этаж. Мы идем по галереям, и вот – окно, через которое мы видим траву снаружи здания. Но личинки приближаются к нам из нижнего помещения. Они ползут слишком быстро для столь маленьких слепых тварей. Олли захлопывает дверь секции, прежде чем они добираются до нас. Личинки бросаются на нее с другой стороны, пытаясь пробиться насквозь.

– Следи за ними! – бросает Самсон моему брату.

Я выглядываю в окно. Неризан исчезла вместе со своей лошадью. Безжизненное тело Брендона лежит на траве, он сжимает в руке свой перочинный нож, из его горла сочится кровь. Как могла Неризан бросить его вот так? Но потом я понимаю, что тварь, поедавшая Брендона, исчезла – она сбежала в Аннун на поиски жертвы. И Неризан должна была кинуться на защиту других.

Лэм и остальные лошади все так же ждут нас. Они тревожно посматривают на обсерваторию, топчутся на месте, когда поворачиваются в сторону тела Брендона. Кавалл лежит рядом с ним, вылизывая лапы, словно не понимая, почему Брендон не ласкает его.

На земле рядом с ними – груда вещей из седельных сумок. И среди них – пояс Нимуэ. Я тянусь к нему умом, пытаюсь позвать, – но вокруг обсерватории нечто вроде щита. Должно быть, именно он и помешал харкерам увидеть, что происходит внутри.

Если бы только я могла дотянуться до Кавалла и заставить его понять меня… Чувствуя себя довольно глупо, я стучу по оконному стеклу, так громко, как только осмеливаюсь. Но даже этот звук заставляет личинок по другую сторону двери взбеситься от голода. Лэм шевелит ушами, но не более того.

– Ферн, что ты делаешь?! – шипит Олли.

Дверь трясется, Олли прижимается к ней. Я не обращаю на него внимания и чуть громче стучу в окно. На этот раз Лэм смотрит вверх и видит меня, и Кавалл тоже. Он энергично тявкает. Я показываю на груду вещей. Кавалл лишь машет хвостом.

– Насколько крепка эта дверь? – спрашиваю я Олли.

Он пинает дверь ногой. По другую сторону личинки кидаются на нее.

– Довольно крепка, но мне бы не хотелось… Ферн!

Я растворяю маленький кусок оконного стекла и высовываюсь наружу, чтобы Кавалл мог меня услышать.

– Олли, ты мне нужен.

Брат меняется местами с Самсоном.

– Мне нужно, чтобы ты кое-что сказал собаке.

Бормоча что-то насчет доктора Дулитла[15], Олли берет меня за руку, а я превращаю себя в проводник его силы. Я никогда прежде не пыталась манипулировать той частью Иммрала, что принадлежит Олли. Мне приходится сосредотачиваться по-иному. Своей частью силы я всегда тянусь наружу, действуя умом на предметы. Половина Олли больше похожа на губку: она впитывает эмоции и воспоминания. Кавалл сотворен из инспайров, так что вряд ли в нем скрыто многое, но в нем должно быть достаточно такого, что откликнется на мою просьбу. В маленьком теле пса я вижу эхо воспоминаний, но ни одно не рассмотреть как следует. И еще есть некий вкус – тот, который возникает у меня, когда я манипулирую другими людьми, – сладковатый цитрусовый привкус, и мне он кажется знакомым, хотя я и не могу разобраться почему.

Я передаю свой приказ Каваллу, и он послушно бежит к содержимому сумок. На полпути я теряю связь с ним. Значит, это граница поля Мидраута. Мгновением позже Кавалл возвращается с поясом. Пес кладет его у основания стены обсерватории, потом садится, шумно дышит и смотрит на меня, ожидая нового приказа.

– Хороший мальчик, – киваю я и посылаю небольшую волну, которую, я надеюсь, он воспримет как ласку.

Я тянусь мыслью к поясу, поднимаю его в воздух, провожу в открытое окно. Кавалл разочарованно скулит, кладет лапы на стену, как будто хочет, чтобы я и его подняла в воздух. Шум заставляет личинки за дверью снова взбеситься.

– Тсс! – шиплю я, и, к моему удивлению, Кавалл почти мгновенно умолкает. – Ты просто жди нас там, – тихо говорю ему я.

Самсон и Сайчи уже распутывают пояс, хотя я и не говорила им, что мне это нужно.

– Куда это положить, Ферн? – спрашивает Самсон.

– Я… – Смотрю на их выжидающие лица и ощущаю вес их надежды. – Я пока не уверена…

– Ладно, давайте вместе подумаем, – терпеливо произносит Самсон.

– Думаю, нужно расплести пояс и каждому взять по пряди…

Я действую по наитию, доверившись инстинкту.

– Но здесь пять полосок ткани, а нас семеро, – говорит Сайчи. – Это может иметь значение?

– Наверное, если Нимуэ дала пять полосок, то она и имела в виду, что мы должны использовать именно пять, – отвечаю я, беря свою часть. – У кого ничего нет?

– У меня и Линнеи, – отвечает Сайчи.

Я оборачиваю свою полосу вокруг рук. Инспайры в моих костях начинают суетиться. Может быть, они боятся того, что ждет нас? Может быть, они взволнованы планом, что созревает в моей голове? Надеюсь, я права. Если у нас есть шанс одолеть этих тварей, мне нужно, чтобы план сработал.

Олли подходит ко мне под тем предлогом, что хочет помочь.

– Ты действительно понимаешь, что делаешь, Ферн? – тихо спрашивает он.

– Я понятия не имею, – отвечаю я. – Но мы ведь должны что-то попробовать. Иначе мы здесь застрянем до тех пор, пока не ослабеем окончательно и уже не сможем удерживать этих тварей.

Олли сжимает свою полоску-пояс и кивает.

– Ладно, – кивает он. – Доверяюсь тебе.

– «„Если это вера“, – сказала она, и больше ничего не сказала», – цитирует Самсон.

– Что?

– Это написала твоя мама. Не думаю, что послание было только для тебя, Ферн. Мне кажется, оно было для всех нас. И в таком случае моя вера тоже с тобой.

– И моя, – говорит Сайчи, даруя мне редкую для нее улыбку.

Наша маленькая компания – то, что осталось от бедеверов, – согласно кивает. Я смотрю на пояс, чувствуя себя крайне глупо. Точно так же, как таны возложили все свои надежды на меня, я возлагаю свои надежды на пять шелковых ленточек. Вера должна быть ключом, который заставляет пояс работать. Все они верят в меня. Мое запястье покалывает от Иммрала, но больше ничего не происходит.

«Если это вера», – сказала она, и больше ничего не сказала.

Дело не в том, верят ли в меня они. Мама знала, что люди поверят Мидрауту – это было уж очень легко. Но может ли Мидраут верить в других? Или Иммрал движется собственным путем, оставляя место для искусства ему подобных? Тогда это означало, что есть обходной путь…

– И я верю вам! – произношу я слишком громко. – Всем вам. – И я говорю это от души.

Что-то расцветает у меня в груди – вера и сила. Она исходит не только от меня, но от всех нас, она течет через тела в ткань, намотанную на наши руки. Инспайры потрескивают, оживая, вырываются из моих пальцев и посверкивают вдоль полосок пояса. А они вьются вокруг наших запястий и превращают золотистый шелк в веревку, что тянется между нами. Это связь, это некая ограда. Нечто, из чего можно создать сеть…

Я окидываю взглядом друзей:

– Идемте.

47

Мы отправляемся по коридору, оставив позади дверь, которой не продержаться долго под напором личинок. Возвращаемся к лестнице, к главной галерее. Я молюсь, чтобы спящие там были еще живы. Главное для нас – помешать тварям сбежать из здания, а потом – спасти выживших. Когда дверь наконец распахивается, позади слышится тяжелый удар. Влажный звук движения личинок, догоняющих нас, уж слишком быстро достигает моих ушей, – мы не настолько их обогнали, как я рассчитывала. За моей спиной слышится крик: Майлос в конце веревки пойман. Личинки ползут по его ногам, впиваясь колючими телами в его плоть. Олли толкает меня вперед.

– Ты сейчас не сможешь ему помочь! – шипит он.

– Сюда, Линнея! Бегом! – кричит Майлос, пихая веревку Линнее.

Она без колебаний хватает ее, рыцарь падает. Когда я вижу его в последний раз, он достает свое оружие – гранату, и выдергивает чеку. Брендон не единственный, кто отказывается быть съеденным заживо. Мы бежим дальше, я задыхаюсь, и это единственный звук кроме топота ног моих товарищей. Далекий взрыв гранаты едва не сбивает нас с ног. Вскоре после этого шум личинок становится громче. Граната им не повредила.

Дверь в главный холл уже перед нами. Я тянусь к ней мыслью, пытаясь ощутить, что лежит за ней. Там еще есть жизнь, но там и гораздо больше этих тварей.

– Ферн? – неуверенным голосом окликает меня Самсон.

– Доверьтесь мне! – кричу я. – Нам нужно только удержать их, чтобы завершить это дело.

Я вскидываю руку, поток инспайров вылетает из нее, растекается над головами моих друзей, создавая защитное поле, – возможно, не такое сильное, чтобы надолго остановить тварей, но достаточно крепкое, чтобы дать нам немного времени.

– Готовы?! – кричу я, перекрывая шум личинок.

– Вперед! – кричат остальные.

И я мысленным толчком с такой силой распахиваю дверь в главный холл, что она едва не слетает с петель. За нами целое море личинок вздымается, как вода, наскочившая на запруду. Каждый раз, когда они всей массой ударяются о поле, я ощущаю, как слабеет моя сила. Нам нужно двигаться быстрее.

– Встаем в круг около спящих! – кричу я, и остальные поспешно выполняют мой приказ.

В другом конце комнаты слышится крик – Вьен попалась, множество личинок ползет по ее ногам. Я бегу к ней, пытаясь отогнать тварей, но не позволить им впиться своими крючками в меня.

– Стой! – выкрикивает Вьен, потом повторяет тише: – Стой…

Она смотрит на Сайчи, а та колет своим копьем личинок и взрослых тварей, стараясь не подпустить их к остальной команде.

– Держи! – кричит Вьен, бросая ей веревку.

Сайчи ловит ее, и мы наблюдаем за тем, как Вьен выбегает из помещения, а личинки гонятся за ней. Теперь нас осталось пятеро. Если мы потеряем кого-то еще, мой план не сработает.

– Отвали! – кричит Олли. – Отвяжись от меня!

Он пинает ногой какую-то личинку.

Нет! Только не мой брат.

Я бегу к нему, но тут Линнея закрывает его собой. Она протягивает руки к тварям, кишащим у его ног, и они прыгают, с наслаждением вгрызаясь в нее. Линнея смотрит на меня.

– Нужно объединить Иммралы…

И она тоже убегает из холла. Ее часть веревки падает на пол, Олли поднимает ее.

Наше число сократилось до четырех. Нам не заставить ленты действовать. Та сила, что удерживала их вместе, начинает угасать.

– Дайте… это… мне… – произносит низкий голос, такой тихий, что его почти не слышно.

Я смотрю вниз.

Это говорит Константин Хэйл – то, что осталось от него. В его рту почти нет зубов, язык изгрызен, но он еще способен понимать. Я протягиваю руку, Олли бросает мне ленту Линнеи. У Константина нет рук, так что я всовываю веревку в его окровавленный рот, молясь о том, чтобы этого было достаточно.

– Я верю в вас, – говорю я ему. – Мы пройдем через это.

Я знаю, что должна не сомневаться. Должна верить в него, если это нужно для действия магии. Но как мне поверить в это умирающее, изувеченное существо? В того, который так открыто показал, что я ему не нравлюсь?

Впервые в моей жизни я стараюсь думать о ком-то как можно лучше. Я открываю ту часть меня, что была так давно заперта, ту часть, куда я впустила лишь крохотную группу людей. Да, возможно, он слегка высокомерен, возможно, он ведет себя как спаситель с людьми вроде меня, с теми, кто не нуждается в спасении, – но он, по крайней мере, пытается бороться. Он хотя бы понял, к чему ведет Мидраут. Он мог счесть меня трусихой, но только потому, что ничего не знал о рыцарях. Его сердце ведет его к правде, пусть даже он выбрал неверный курс.

– Я верю в вас – повторяю я и кладу ладонь на грудь Константина. – Я верю.

Сначала ничего не происходит, потом маленькая искра инспайра снова взлетает из веревки, которую он держит в зубах. Я это ощущаю глубиной тела: сила бежит между нами, четырьмя рыцарями и сновидцем. У нее особый вкус – знакомый вкус, и я наконец узнаю его – это Круглый стол. Древняя сила, что связывает вместе танов. Нимуэ вплела священные узы между теми из нас, кто защищает Аннун, и теми, кто бродит по нему.

– Разойдись! – кричу я.

И те четверо из нас, кто может двигаться, расходятся по холлу, создавая пятиконечную звезду. Веревка, словно поднимаемая невидимым ветром, вздымается и сверкает. Она приобретает форму круга. Инспайры внутри меня теперь дрожат от едва сдерживаемой энергии. Она выстраивается в нечто, хотя я не думаю, что я этим управляю. Потом веревка затвердевает, теперь это жесткий круг, созданный из чистого света. Это сила всех моих друзей-танов и это сила сновидца, выжившего, несмотря ни на что. Я ощущаю, как эта сила течет в меня. Теперь она моя.

Я пользуюсь своим Иммралом, чтобы найти всех тварей и их личинок в этом здании. Они везде, в каждом помещении. Прицеливаюсь в точки тьмы в их сердцах. Поднимаю их, отрывая от того, за что они цепляются. Сновидцы рядом с нами внезапно оживают, освободившись от личинок-паразитов. И полный смысл того, что было сделано с ними, становится явным. Их тела пусты. Некоторые потеряли половину лиц. У мертвых опустошены черепа.

Олли отворачивается, Сайчи крепко закрывает глаза. Но Самсон не отводит взгляда от оставшихся в живых спящих. И в его глазах – глубокое сострадание.

Меня охватывает волна гнева и печали, я заставляю новую силу, дарованную мне, раздавить тварей. Но они лишь визжат от боли, и эта боль с шипением несется по веревке и через каждого из нас. Какую бы силу ни подарила мне Нимуэ, она не хотела, чтобы я уничтожала эти существа.

Картина далекого прошлого, того времени, когда я лишь начала узнавать о своей силе, вспыхивает передо мной. Я вижу тот момент, который заставил Андрасту поверить в меня.

Используй свою силу для творения, не для разрушения.

Тогда я сначала подбираюсь к толпе тварей, дразню их, заставляя разделиться. Даже притом, что через меня течет сила всех моих друзей, боль в моей голове уже невыносима. Их слишком много… У Олли уже льется кровь из носа. Сайчи и Самсон в ужасном состоянии.

Я прикидываю, не следует ли остановиться, но тут Самсон ловит мой взгляд. Он качает головой. Мы можем это сделать. Не теряй веру.

Тогда я снова сосредотачиваюсь на тварях. Они уже не извиваются. На мгновение мне кажется, что они мертвы, но нет, внутри них – некие маленькие пульсирующие сосуды, похоже, это их версия сердца. Я углубляюсь в черные семена в их центре, приподнимаю их с бесконечной осторожностью и бесконечной силой. И с обжигающей болью, заставляющей меня упасть на колени, разом вытаскиваю их все. Семена падают на пол со звоном, отдающимся эхом по всем галереям. Они не катятся. Они тяжелы, как свинец, – и так же ядовиты.

С новым взрывом энергии, почерпнутым не только из меня, но и из моих друзей, я посылаю поток инспайров в вены тварей, наполняя их чистейшим воображением вместо извращенного, тухлого Иммрала Мидраута. Я не пытаюсь изменить их внешне, но когда я их отпускаю, они похожи на новые существа, того же вида, только сияющие инспайрами. Возможно, мне следовало дать им новую цель, – маленькое семя моей собственной, вложенное в их нутро. Но нет, думаю я, как раз это и сделал бы Мидраут. Дай им свободу воли. Пусть их ведут инспайры. Они теперь не более опасны, чем обычный сон.

Я отпускаю веревку, и она падает на пол, снова обратившись в ленту.

Золотистый шелк среди кровавой бойни.

48

Дело сделано. Головная боль доходит до предела, возможно, понимая, что все закончилось. Я опускаюсь на пол, и вместе со мной падают остальные. Олли подползает к Самсону, у которого кровь льется из ушей. Сайчи справилась немного лучше. Она ковыляет ко мне, когда я наклоняюсь к Константину Хэйлу.

– Спасибо, – говорю я.

Он кивает, не в силах ответить.

– С ним все будет хорошо? – шепчет Сайчи.

Я смотрю на его искалеченное лицо.

– Мы постараемся, как сможем. Помоги мне.

Сайчи нежно приподнимает его голову, а я – торс. Мы тащимся к двери. По воле моего Иммрала дверь с недовольным скрипом открывается. Внутрь врывается солнечный свет. Кавалл ждет снаружи, как и Лэм. К ее чести надо сказать, что она не сопротивляется, когда я поднимаю Константина на ее спину. Кавалл прицепился к другому сновидцу, единственному оставшемуся в живых.

Аптекари уже рядом, они задают вопросы, прикладывают к нашим головам компрессы и бормочут что-то насчет крови, текущей из ушей и носа моих друзей. Кто-то накрывает одеялом тело Брендона. Но я ищу взглядом только одно лицо.

– Лорд Элленби скоро будет, – говорит Джин, уводя меня в сторону от толпы.

Она помогает мне сесть на траву и подает компресс. Прохладные травы смягчают мою мигрень.

– А Неризан нашла сбежавшую тварь? Ту, что напала на Брендона? – спрашиваю я.

– Пока что не беспокойся об этом, – отвечает Джин.

– Они убили его, – всхлипываю я.

Лица умерших сновидцев – и лица живых сновидцев – и всех тех рыцарей, которых я не смогла спасти, смотрят на меня.

– Ты не виновата, – шепчет Джин. – Ты не можешь нести на себе все. Никто не смог бы.

От стука копыт по траве дрожит земля, и я сквозь слезы смотрю на лорда Элленби, мчащегося на своем скакуне. Лорд Элленби спрыгивает на землю и быстро идет ко мне. Он хочет услышать обо всем, что произошло. Я понимаю: мне надо быть сильной, но я просто не могу… Не могу сейчас снова переживать все это. И, словно прочитав мои мысли, Джин встает между ним и мной.

– Извините, сэр, – говорит она, – но Ферн не может поговорить с вами прямо сейчас. И если честно… Я знаю, это не мое дело, но не стоит ожидать от Ферн, чтобы она постоянно вот так работала. Ей шестнадцать, черт побери!

Лорд Элленби вскидывает руку:

– Джин, я не собираюсь ее допрашивать.

Он опускается на колени рядом со мной.

– Все в порядке, Ферн, – мягко произносит он.

– Они убили столько…

– Давай вернемся в замок, а потом ты должна хорошенько выспаться.

По его приказу Джин вызывает велосипед с прикрепленными к нему маленькими носилками и заставляет меня усесться на них.

– Нет… Лэм… – протестую я.

Но Лэм уже уводят рыцари-паломиды, и к ее седлу аккуратно привязан Константин. Она жалобно ржет, оглядываясь на меня. Джин укрывает одеялом мое дрожащее тело. Лорд Элленби помогает рееви и венеурам укладывать в банки несколько безвредных теперь существ. Кавалл гоняется за ними, хватает их зубами и тащит к нам. Самсон стоит в стороне от всех, прислонившись к стене обсерватории и повесив голову. Олли тихо разговаривает с Сайчи, по их лицам текут слезы. Все страдают так же, как и я, а сама я вынуждена лежать на глупых маленьких носилках, под одеялом.

– О других тоже надо позаботиться, – говорю я Джин.

– Позаботятся, – кивает она, сильнее нажимая на педали, когда мы пересекаем холм и выезжаем на тропу, что ведет к реке и центру Лондона.

Велосипед катит, покачиваясь, и я впадаю в некое созерцательное состояние, глядя, как мимо меня на фоне неба скользят деревья. Все, что я видела сегодня, все, что я сделала, должно было также привести нас к завершению второй задачи. Но в чем смысл всего этого? Стоило ли оно наших потерь?

Мама, Андраста, Нимуэ – никто из них не мог знать, с чем мне придется столкнуться, но они должны были знать, что это будет опасно, и все равно создали для меня множество трудностей. Если бы нам не надо было действовать как один с той веревкой, мог ли Майлос выбрать другой маршрут? Мог бы он остаться в живых? Если бы нам не требовалось пять человек, могли Вьен и Линнея все еще быть с нами?

Гнев на мать – это новое переживание. Она так долго стояла для меня на некоем пьедестале… Я могу понять, что мама не была уверена, что я стану хорошим иммралом, но ставить меня в такое положение, когда я вынуждена подвергать опасности жизни других людей? Это непростительно.

Джин везет нас через мост в Тинтагель, где меня тут же окружают аптекари, потом проходит между мной и стеной лиц, пытающихся увидеть, что же случилось с девушкой-иммралом. В госпитальной башне – десятки платформ, встроенных в стены как полки. На каждой – постель. Моя справа, на самом верху. Я благодарна за это – понимаю, что это ради того, чтобы помешать людям прокрадываться сюда и таращиться на меня. Со своей постели я вижу всю башню: резные камни с изображениями змей, фрески – на них мужчины и женщины в белых халатах, они ухаживают за больными. Сладковатый дым стекает, как сухой лед, из вентиляционного отверстия на самом верху, и от него рождается ощущение, что тебя омывают розовой водой.

В голове у меня все еще колотится боль, но чем дольше я лежу здесь, тем больше думаю о других, они в таком же состоянии. Они ведь не привыкли пропускать сквозь себя Иммрал. Я не должна была оставлять их там.

Едва я села на постели, чтобы посмотреть, можно ли найти рядом какого-нибудь аптекаря и поговорить об этом, как слышу внизу движение. Широкая дверь госпиталя снова с негромким скрипом открывается и появляется целая толпа аптекарей со множеством носилок. На одних лежит без сознания Сайчи, у Олли вид совсем неважный. Джин и другие аптекари пытаются удержать Самсона, который непрерывно бормочет:

– Мне нужен лорд Элленби…

Появляется другая группа аптекарей, они тащат носилки с покалеченными сновидцами.

Один из них все время стонет. Константин молчит.

– Нет, – говорит Джин, взлетая к моей платформе.

– Что?

– Ты гадаешь, будут ли они в порядке. Я предупредила твой вопрос.

Один из аптекарей, окружающих сновидцев, уходит в кладовую, где хранятся травы и сердечные средства. Я в первый раз могу отчетливо видеть, что они делают. Кто-то пытается пришить оторванные члены к телам. Кто-то другой накладывает целебные растения на дыры в телах и черепах.

– Что будет, если все это не поможет? – спрашиваю я Джин. – Они же не потеряют руки и ноги в реальной жизни, нет?

– Нет, – отвечает Джин. – Это легко исправить. При наихудшем сценарии у них будут синяки там, где руки или ноги были оторваны, и еще онемение несколько дней. Мидраут сделал другое. Вот здесь вся опасность, – Джин показывает на свое сердце и голову. – Если мы не сумеем восстановить это, люди потеряют все то, что действительно имеет значение.

– Они станут идеальными персонами для Мидраута.

– Именно.

– Можно мне их увидеть? – спрашиваю я. – Может, я сумею помочь.

– Не раньше, чем я осмотрю сыпь на твоем лице.

– Какая еще сыпь?

Я провожу ладонью по щекам, а Джин подает мне зеркало. Кожа распухла, вздулась, почти как…

– Вот, – говорит Джин, держа зеркало передо мной.

Следы слабые, но отчетливые. Это не сыпь. Это мой шрам от ожога, он становится видимым в Аннуне. Я снова трогаю его.

– Больно? – спрашивает Джин, открывая какую-то мазь.

– Не так, как в Итхре, это точно, – отвечаю я.

Мне приходится сдержать дыхание, когда я пальцами нащупываю сморщенную кожу, – не из-за ощущения, а потому, как я это воспринимаю. Свобода. Да-да, свобода. Это мой маленький секрет, я на один шаг ближе к моим друзьям.

И я не стыжусь шрама, больше не стыжусь.

– Ты вот так выглядишь в Итхре? – со странным выражением лица говорит Джин.

– Долгая история, – отмахиваюсь я. – Тебе незачем из-за этого беспокоиться.

Она пристально смотрит на меня, какие-то слова зреют в ее уме и наконец срываются с губ:

– Знаешь, я думала, у меня есть Иммрал.

– Что?

– Когда я впервые о нем услышала, то была уверена, что у меня он есть. Поэтому я так много знаю о твоей силе. Я думала, что могу стать первым человеком, способным с его помощью творить добро. Первым, кто не был рыцарем. Думала, что смогла бы лечить людей, вместо того чтобы уничтожать их.

И внезапно враждебность Джин приобретает смысл. Как и все ее ехидные комментарии и язвительные замечания. Простая зависть. Или, возможно, не такая уж простая. Я пытаюсь встать на ее место: некто столь пугающе умный, как Джин, уверенный, что он лучший во всем… Я никогда не испытывала такого прежде, потому что всегда чувствовала, что другие лучше меня: Олли, Лотти, Рамеш, Самсон… Для Джин это должно было стать мрачнейшим моментом. Потерей направления.

– Наверное, мне понадобилось какое-то время, чтобы понять: обладание Иммралом не делает все таким простым, как мне казалось, – продолжает Джин.

А я думаю, что это ее способ принести извинения.

– Тебе не нужен Иммрал, чтобы быть потрясающим аптекарем, – замечаю я. – А вот я без Иммрала – ничто.

И это мой способ принести ответные извинения.

Боль в бедре заставляет меня поморщиться: что-то меня обжигает. Я нащупываю сумочку, что лежит рядом со мной, и достаю монету с драгоценностями, оставленную моей матерью. Я могу поклясться, что прежде только один из камней на ней был цветным – теперь таких два. Один из них сапфир, второй – аметист. Мы с Джин изумленно переглядываемся.

Что вообще происходит?

49

Джин помогает мне спуститься с моей платформы и подойти к двум выжившим сновидцам, и я обещаю ей обязательно рассказать о монете лорду Элленби и Иазе. Константин тихо стонет на подушках. В другом конце комнаты растянули простыню перед рядом кроватей. Там лежат умершие спящие и павшие таны: Брендон, Линнея, Майлос и Вьен. Неризан склоняется над телами товарищей, тихо рыдая.

Я ловлю взгляд Джин. Она угрюма и напряжена, но держит себя в руках. Я начинаю понимать, через что приходится проходить аптекарям. Конечно, в последнее время и рыцарям приходилось туго, но до прошлого года миновало больше десятка лет, когда кто-то из рыцарей погибал во время исполнения долга. Куда чаще аптекарям приходится иметь дело со сновидцами, на которых нападают и калечат кошмары. Но все равно не так уж часто спящие погибали в наше дежурство – или так было до Мидраута. Когда же они были близки к смерти или сильно страдали от кошмаров, именно аптекарям приходится исцелять их, или просто провожать их теплым участием и улыбкой, когда те ускользали, или становиться свидетелями конца чьей-то жизни.

Наше взаимное признание придает мне храбрости: я беру руку Джин и мягко сжимаю ее.

Там, где следует быть грудной клетке Константина, – лишь внешний слой торса. Верхняя часть черепа провалилась, взгляд пустой, рассеянный. Там, где должны быть зубы и язык, – просто зияющая чернота, и при каждом вздохе – струйки крови.

Я видела своего друга обезглавленным. Видела, как моего лейтенанта разорвали пополам, а грудь другого друга распороли прямо у меня на глазах. Но это все равно худшее из всего, чему я была свидетелем: это самая чудовищная деформация человека, какую только можно вообразить.

Один из аптекарей смотрит на Константина со смесью отвращения и жалости, и во мне разгорается гнев. Я ловила точно такие же взгляды в Итхре, из-за цвета моих глаз и шрама. Но этот сновидец не заслужил подобных эмоций. Я беру его за руку и закрываю глаза, посылая свой Иммрал – насколько он способен отозваться при такой головной боли, – в Константина, исследуя изнутри его пустое тело. Я хочу увидеть, есть ли способ восстановить то, что у него отобрано. Но инспайрам не за что зацепиться. Осталось слишком мало.

– Можешь?.. – тихо спрашивает Джин.

Я качаю головой.

Константин поворачивает ко мне то, что осталось от его головы.

– Я здесь, – слышу я за спиной голос Олли.

Он берет мою свободную руку, и я становлюсь проводником. Олли не в состоянии прочесть много воспоминаний, но он находит то, что необходимо. Лицо какой-то женщины. Маленький мальчик. Ощущение радости – работа, которую он любит, – и Олли считает это достаточным. И еще – послевкусие Мидраута… но, полагаю, этого следовало ожидать, потому что ведь именно Мидраут натворил все это.

Мне приходит на ум некая мысль.

– Можешь принести коробку? – шепчу я Джин.

И через несколько мгновения рядом со мной Иаза, он держит разноцветную коробку-головоломку. Константин заслуживает этого – его мечты имеют значение.

Я беру несколько желаний Константина – желаний для самого себя, для его семьи, для «Кричи громче», – и осторожно сворачиваю их, пока они не смягчаются. А потом я вдуваю их в сосуд. Это труднее, чем я могла представить. Иммрал, что скрепляет коробку, бунтует против моего намерения: в нем уже и так слишком много воображений. Но постепенно я впихиваю внутрь мечты Константина, словно вливаю патоку в бетон. Вкус воображения Константина наполняет мой рот: он напоминает мне книги, старые и новые.

Дело сделано.

Я снова сосредотачиваюсь на Константине. Теперь я беру его воспоминания и сплетаю их вместе, пока они не превращаются в спокойное лоскутное одеяло. Я накрываю им Константина – если я не могу его исцелить, то хотя бы могу дать ему покой в последние моменты. Потом мое бедро снова обжигает болью через сумочку, но сейчас мне не до нее.

Стоны Константина становятся тише. Потом они окончательно затихают, и остаются лишь признаки дыхания, вдох, выдох, медленнее и медленнее… А потом он уходит. Я точно знаю, когда наступает момент его смерти, потому что вкус старых книг испаряется.

– Мы унесем его отсюда, Ферн, – шепчет Джин, уводя меня прочь, давая мне разрешение уйти.

Я не помню, как спустилась по ступеням Тинтагеля. Следующий момент, когда я осознаю себя, – я стою на коленях у входа в аптекарский огород, жадно вдыхая свежий воздух. Все мое тело болит от того, через что ему пришлось пройти этой ночью, но это несравнимо с болью в моей груди.

Меня обнимают сильные руки. Самсон.

– Так не надо, – мягко произносит он. – Так не надо.

– Я не хочу без конца плакать, – бормочу я сквозь слезы. – Я хочу что-то сделать со всем этим.

– Ты делаешь, – говорит он, а когда я качаю головой, он разворачивает меня лицом к себе.

Он выглядит более усталым, чем когда-либо. На его щеке все еще виднеется след крови.

– Это не весы, Ферн. Мы не кладем на одну чашу умерших, а на другую – спасенных, мы не оцениваем тебя так. Все по-другому.

Он ведет меня к платформе, возвращающей в Итхр, помогает найти мой портал. Ерошит мои волосы, а потом, прямо в тот момент, когда портал уже уносит меня в Итхр, быстро, так быстро, что я даже думаю, что мне это почудилось, прижимается губами к моим губам.

50

Память о поцелуе Самсона еще живет на моих губах, когда я просыпаюсь, и это так сладко, что я почти уверена, что это действительно был сон. Он не может заменить воспоминания обо всем прочем, случившемся ночью, но этот поцелуй, вместе с предложением мира от Джин, сглаживает шипы несправедливости.

Первым, что я делаю, – это выясняю, есть ли что-нибудь по телевизору о ночной атаке. Веб-сайт «Кричи громче» уже знает о Константине. Некролог бесцветен, его сопровождают многочисленные комментарии сторонников партии. Первые несколько банально сочувственны, а потом происходит нечто странное. Кто-то пишет: «Могу поспорить, „Один голос“ будет распевать на улицах». За этим следует поток саркастического согласия. Потом кто-то замечает: «Ну, ребята, сейчас не время проводить его политику. Не похоже, чтобы в этом был виноват Мидраут».

Дальше льется настоящий поток. Я читаю споры между людьми, которые предположительно должны стоять на одной стороне, и моя грусть становится все глубже. Конечно, ирония в том, что в его смерти действительно виноват Мидраут, но все эти люди просто не могут об этом знать, если, конечно, они не таны. И они превращают трагическую смерть в некое политическое движение. Я представления не имею, что об этом думать. Я не понимала Константина достаточно хорошо, чтобы знать, желал ли он стать символом благодаря этой стороне его жизни или предпочел бы остаться в памяти как человек, в котором было нечто большее, чем его убеждения. И это поворачивает мои мысли в новую сторону: не являемся ли мы сами просто собственными убеждениями? Мидраут уж точно таков. А останется ли что-то от меня, если я не буду сосредоточена исключительно на борьбе с Мидраутом?

Я покидаю сайт «Кричи громче» и ищу сведения о других убитых сновидцах. Упоминаний почти нет. Похоже, никто не связал их смерть с тем, что они были угрозой планам Мидраута: адвокат по защите прав человека, женщина, с которой Константин учился в школе, непокорный журналист, откровенно недовольный избиратель… Мидраут все лучше скрывает свои преступления.

В школе я почти не в силах смотреть на Лотти. Она и другие студенты, участвовавшие в выходке со стулом, получили лишь мягкий выговор и восприняли это как победу. Но когда я вижу, как Лотти в классе смотрит прямо перед собой, вместо того чтобы делать записи, воспоминания о том, что сделал ее отец с теми спящими, возвращаются. Мы не сумели найти Лотти в Аннуне. Должно быть, Мидраут экспериментирует над кем-то еще.

Пустые головы там, где должны быть мысли. Пустые грудные клетки вместо сердец. Не нарушил ли он все немыслимые запреты, не проделал ли то же самое с собственной дочерью?

Когда звенит звонок, Лотти не шевелится. Ее подруги уходят без нее, они уже привыкли к ее странному поведению. Вскоре в классе остаемся только мы с ней. Прежде я бы стала обдумывать месть ей за ее проделки.

– Эй, ты в порядке? – тихо спрашиваю я.

Она смотрит на меня так, словно не может припомнить, кто я такая.

– Ты не одна из нас, – говорит она наконец, хотя в ее голосе нет злобы.

Я смотрю ей в глаза, и хотя я не обладаю даром Олли, вижу, с ней что-то не так. Я знаю, что в Итхре ничем не могу ей помочь, поэтому просто говорю:

– Ты держись.

Она в ответ лишь растерянно улыбается, снова отворачивается и смотрит перед собой в пустом классе.

После школы я бесцельно бреду по улицам. Я не хочу спускаться в метро, не хочу выдерживать косые взгляды и толчки тех, кому промыли мозги. Не хочу идти домой, где Клемми, наверное, кудахчет по поводу смерти Константина. Я даже не хочу разговаривать с Олли. Он видел то же, что видела я. Он был там, в обсерватории, а потом в госпитале. Но я хочу ненадолго оставить эту боль для себя. Я не ищу чьей-то поддержки. Не сейчас.

Но мне необходимо с кем-то поговорить. Отчаянно необходимо.

И я делаю то, чего поклялась никогда не делать. Я спускаюсь к каналу в Хакни, к мосту, где я в последний раз видела в Итхре лорда Элленби. Я твержу себе, вплоть до самого последнего момента, что его там не будет, что он куда-то перебрался.

А потом я вижу его. Он все так же ежится под грудой одеял и спальных мешков. Его борода немножко чище на этот раз, волосы не так спутаны, но это он.

– Лорд… сэр? – окликаю его я, останавливаясь поодаль.

Он смотрит на меня затуманенным взглядом, и вдруг в его глазах вспыхивает узнавание.

– Ферн… – произносит он голосом, не привыкшим к разговору. – Нет. Нет, ты не должна…

Я делаю шаг вперед, понимая, что растаптываю всю его гордость, и отчаянно желая как-то все наладить. Я показываю на свой шрам.

– Думаю, ни один из нас не есть то, чем мы кажемся в Аннуне.

Лорд Элленби отворачивается, одной рукой натягивая на себя одеяла.

– Простите, – продолжаю я. – Просто… – Мои глаза наполняются слезами при мысли о прошедшей ночи. – Мне действительно надо поговорить с вами.

И вдруг он в одно мгновение оказывается рядом со мной, ведет меня к старым одеялам. Он садится напротив, и ни один из нас не знает, как справиться с этой новой правдой. Когда я представляла себе наш разговор, слова текли легко, но в реальности я не могу объяснить ему, что я чувствую. Как, черт побери, я могу жаловаться на собственную боль, когда его боль явно несравнимо сильнее?

И лишь теперь я замечаю его почерневший глаз – тень под мостом скрывала его.

– Сэр, вам разве не следует пойти в госпиталь?

– Нет, Ферн, нет. Бывало и хуже. Это пройдет.

Я не могу сдержаться. Я должна задать вопрос, что буквально висит между нами.

– Но как?..

Лорд Элленби мрачно усмехается:

– Дело в том, что произошло много лет назад, когда трейтре – Эллен – напала на нас. Это нанесло тяжелый урон, Ферн, даже выжившим. Я кое-как справился с этим в Аннуне, но в Итхре… – У него прерывается голос. – Я не мог с этим совладать. Я был в такой ярости… Моя жена стала меня бояться. Она не хотела, чтобы дети были рядом со мной, когда я в таком состоянии. Нет, я никогда их не обижал, – быстро добавляет он, заметив выражение моего лица. – Я бы никогда… Но я был вне себя. И для них было лучше, чтобы я ушел. Вот я и стал проводить все больше времени в Аннуне, и опомниться не успел, как потерял работу.

Он роется в одном из пластиковых мешков и достает злаковый батончик. Потом предлагает мне кусочек, но я качаю головой.

– Но разве вы не можете вернуться в семью? – спрашиваю я.

– Нет-нет! Я не могу допустить, чтобы они увидели меня таким.

– Но это же просто… некий период. Случайность. Ничего в этом нет постыдного. Даже если они не могут узнать правду.

Но Элленби не хочет быть убежденным.

– Это конец всего, Ферн, – говорит он. – Я даже не знаю, где они теперь живут. Им лучше без меня.

Мне хочется обнять его, но я знаю, что, когда я сама нахожусь в самом ранимом состоянии, мне бы меньше всего хотелось сострадания от того, кто должен смотреть на меня с уважением. Я встаю, уловив его желание больше не видеть меня здесь. И роюсь в кошельке в поиске монет.

– Нет! – строго говорит он, заметив, что я делаю. И я вижу, как в его взгляде появляется лорд Элленби. – Пожалуйста, мне это не нужно.

Я киваю, но пишу свой адрес на клочке бумаги и отдаю ему.

– Если вдруг вам это понадобится, – говорю я.

Мы оба знаем, что он никогда не станет меня искать. И он не просит меня никому в Аннуне не говорить об этом. Наверное, он и так знает, что я бы никогда не выдала его тайну. Уходя прочь, я остро ощущаю, насколько я всегда была эгоцентрична. Я вечно чувствовала себя обиженной из-за недостатка денег у папы, из-за расстояния между моим местом стипендиата в Боско и положением детей богатых родителей. Но это же не было нищетой в сравнении вот с этим… Я думаю о тех людях, которые подбили глаз Элленби, а потом о «Кричи громче», постоянно спорящих об ответственности, когда им следовало бы делать что-то, черт бы их побрал!

– Ферн? – окликает меня лорд Элленби.

Я оборачиваюсь.

– Не позволяй гневу слишком завладеть тобой.

– Сэр?..

Он словно прочитал мои мысли.

– Я твердил себе, что дело того стоит: я потерял семью, чтобы стать наилучшим рыцарем, а Мидраут понес заслуженное наказание. – Он откусывает от своего батончика. – А теперь я снова много думаю об этом. Я не уверен, что вернись я назад, то снова выбрал бы этот же путь. Так что тебе следует об этом подумать.

51

Я понятия не имею, как себя вести с Самсоном или с лордом Элленби, когда я снова их увижу. Надо ли мне подбежать к Самсону и поцеловать его в ответ? Или вести себя холодно? Чем больше я об этом размышляю, тем больше сомневаюсь. Может, он поцеловал меня просто для того, чтобы успокоить, а теперь уже пожалел об этом. И если даже не пожалел, как нам работать рядом, когда это между нами – чем бы оно ни было – продолжится?

А лорд Элленби… Знание того, что с ним произошло, что привело его под тот мост, лишь усиливает мое восхищение им. Я невольно сравниваю его с моим папой. Папа на все готов ради тихой, спокойной жизни. Лорд Элленби все отдал ради танов. Папа всегда все приукрашивает. Лорд Элленби резок и честен, иногда до жестокости.

К тому времени, когда я прибываю в Аннун, я уже взвинчена. Я задерживаюсь в крытых галереях, гадая, можно ли не спешить в рыцарский зал и поговорить сначала с Рейчел. Но Рейчел нет за ее столом. Стопка бумаг аккуратно лежит с одной стороны, карандаши – с другой. Я с любопытством открываю верхнюю папку.

Потерян контакт с бедеверами, – написано на листе почерком Рейчел. – Множество попыток наладить контакт.

На третий вечер стражи сообщили, что Брендон Уилсон появился из здания с кошмаром, повисшим на его горле. Попытки поговорить с венеуром Уилсоном. Сообщила ему, что аптекари приближаются. Венеур Уилсон не ответил. Рыцарь Халдар пыталась помочь Уилсону, но тот оттолкнул ее и достал нож. Пыталась убедить Уилсона дождаться аптекарей. Он…

Здесь написанное расплывается.

Он не хотел ждать, как я его ни умоляла.

На этом отчет заканчивается. Меня охватывает тревога, но прежде, чем я успеваю отправиться на поиски Рейчел, подходит один из рееви.

– Лорд Элленби желает…

– …увидеть меня. Конечно.

Я снова смотрю на записи Рейчел:

– Слушай, можешь ты оказать мне услугу?

Рееви энергично кивает.

– Можешь ты поискать харкера, что сидит за этим столом? Рейчел. Я за нее беспокоюсь.

С заверениями рееви, что он найдет мою подругу, я бегу к кабинету лорда Элленби. Дверь открывается, едва я успеваю постучать. За ней стоит Самсон.

– Ты… – бормочу я.

Мой страх за Рейчел изгнал из моего ума страх перед Самсоном. Но вот он здесь, такой мрачный и красивый… и я не знаю, что сказать. Если я тревожилась из-за встречи с лордом Элленби и Самсоном по отдельности, я вдвойне тревожилась из-за того, что увижу их вместе.

– Мисс Кинг, – появляется в центре кабинета лорд Элленби, – прошу, входите.

Он выглядит таким же уверенным, как всегда, словно нашего вчерашнего разговора и не было.

Я прохожу мимо Самсона, остро ощущая нашу близость. Его рука задевает мой локоть. Я не осмеливаюсь посмотреть на него.

– Как ты себя чувствуешь, Ферн? – мягко спрашивает лорд Элленби.

– Бывало и лучше, честно говоря, – отвечаю я.

– А мы думаем, что ты выполнила вторую задачу.

– Да… Ну, да, я тоже так думаю. – Я кое-что осознаю. – Но я не видела третьей подсказки.

– Учитывая то, как другие сами проявили себя, я предполагаю, она найдется где-то в обсерватории, – говорит лорд Элленби. – Мне жаль, Ферн, я понимаю, что это должно быть последним местом, куда тебе хотелось бы пойти, но…

– Все в порядке, – вру я. – Мы можем прямо сейчас туда отправиться.

– Я пошлю с тобой группу, – кивает он. – А сам я должен поговорить с другими лордами и леди. Боюсь, что Мидраут сделал то же самое и в других частях страны. Им нужно быть настороже.

У меня нет возможности поговорить с Самсоном наедине, даже когда мы идем к конюшням. Иаза, Джин и Олли ждут нас у кабинета и держатся рядом со мной, когда мы шагаем через замок. Кажется странным то, что среди нас нет Брендона. Может, он и не входил в команду Экскалибура с самого начала, но стал необходимым благодаря его энциклопедическим знаниям о поведении животных.

Я замечаю Рейчел за ее столом. Выглядит она неплохо. Наверное, мне и не стоило беспокоиться за нее. Но я на всякий случай спешу к ней и обнимаю.

– Ферн? – удивленно произносит она.

– Спасибо за заботу, – шепчу я ей на ухо. – Ты напомнила нам, что это не просто работа.

Я присоединяюсь к остальным, прежде чем она может ответить. К тому времени, когда мы доходим до конюшен, Самсон уже успевает увести бедеверов на патрулирование.

Лэм словно понимает, что я слаба, потому что вместо того, чтобы покусывать меня, как обычно, она нежно тычется в меня носом. Мне бы хотелось спросить ее, беспокоится она за меня или за себя. Я бы не стала ее винить, ничуть. Я понимаю, что происходит, и мой ум все еще в смятении. Лэм и другие животные не участвуют в играх Мидраута, но на них это тоже действует.

Мы все вместе едем через подъемный мост. Гирлянды цветов на караульном домике напоминают мне, что лишь вчера была Остара. И снова праздник испорчен нападением Мидраута. У меня даже не было возможности посидеть с друзьями, поужинать и посмеяться, порадоваться тому, что я – рыцарь. Это даже кажется мелочью, кажется, что не стоит злиться из-за этого, учитывая все остальное, что сделал Мидраут, – но я знаю, он сделал это намеренно. Он мрачно наслаждается, испортив такой момент.

Олли тянется ко мне и крепко сжимает мою руку.

– Ты дрожишь, – объясняет он. – Это раздражает.

Я отталкиваю его. Мое сердце колотится. Лица и тела погибших сновидцев, рыцарей, поедаемых заживо и решивших самостоятельно положить этому конец, то и дело вспыхивают передо мной. Я в самом деле не хочу возвращаться в обсерваторию.

После вчерашнего дверь в нее все так же широко распахнута. И внутри тишина.

– Видите что-нибудь? – спрашиваю я в шлем.

– Видим отчетливо, – отвечает голос какого-то харкера. Кажется странным, что это не Рейчел, но она занята сопровождением обычного патруля бедеверов. – Внутри теперь все видно. Чем бы ни прикрывал Мидраут это место, все исчезло.

Может, мы и не в безопасности, но есть шанс, что Мидраут не приготовил для нас еще более чудовищные приспособления. Рееви и аптекари, как уверяет нас Джин, очистили все внутри, убрав тела – или то, что от них осталось.

– Вы их похороните? – спрашиваю я, хотя понятия не имею, как это происходит в Аннуне.

– Нет, – отвечает Джин. – Мы положили их рядом с мостом, и не важно, что это за мост. За ночь или около того они исчезнут. Или очнутся как сны и растают, когда пересекут мост. Это впечатляющее зрелище.

Лэм не рада тому, что я снова иду в обсерваторию. Она тащится за мной до самого входа, даже пытается войти в вестибюль, пока я не говорю ей мягко, но решительно, что все будет в порядке. Вряд ли она мне верит, но уходит, фыркая, как бы говоря: «Ладно, если ты снова лезешь в неприятности, мне потом не жалуйся».

Харкеры правы – в обсерватории благословенно пусто, никаких признаков того, что произошло здесь всего день назад. Мы бредем по галереям в поисках какого-нибудь послания от моей матери. Мы снова встречаемся в главном вестибюле, качая головами. Ничего. Потом Олли проводит ладонями по стенам, и они взрываются светом.

Вторую задачу ты завершила,

Испытание веры, испытание любви.

Третью и последнюю задачу ты должна решить,

Прежде чем Экскалибур станет твоим.

Никакой силы на этот раз, но покажи, что ты есть,

Пять объединены в одно из глубочайшей вражды.

– На этот раз есть хоть какой-то смысл, – шутит Олли.

Я стараюсь стереть строки, понимая, что Мидраут вполне может их увидеть. Но надеюсь, что его ум будет занят другими делами, – например, почему его эксперимент провалился.

Возвращаясь в Тинтагель, мы болтаем о пустяках, но думаем об одном: что может означать последняя подсказка. Пять объединены в одно. Я достаю из сумочки монету. Пять драгоценных камней на одной монете. Но… Я поворачиваю монету к свету, и мое сердце слегка подпрыгивает. Теперь три камня обрели цвет – голубой, фиолетовый, зеленый. Я показываю монету остальным.

– Может, это показывает тебе, насколько ты близка к Экскалибуру? – предполагает Иаза.

Я качаю головой:

– Думаю, это как-то связано с последней подсказкой.

Но когда мы уже видим Тинтагель, все мысли о подсказках и поисках вылетают из моей головы. Потому что там, у стены, стоят в ожидании нас феи.

52

Среди них нет Андрасты и Нимуэ. Есть Пак и еще несколько, чьих имен я не знаю. Но все они были разъярены на мою мать за то, что она стащила Экскалибур. Это что, военный отряд?

– Ферн? – окликает меня Иаза. – Что будешь делать?

– Крисси, что за дела с феями? – спрашиваю я в шлем временного харкера.

– Что? – звучит в ответ. – Какие феи? Где? Позвать лорда Элленби?

Значит, их видят не все. Что они задумали? Когда мы приближаемся, я вынимаю из ножен свой ятаган, просто на всякий случай. Феи почти не двигаются.

– Не похоже на то, чтобы они собирались напасть на нас, – говорит Джин.

– Это может быть просто ловушкой, – замечает Олли, повторяя мои собственные мысли.

За феями лежит какой-то узел – похожий на человека, но с тонкими, как прутики, руками и ногами, раскинутыми в разные стороны, как у раздавленного паука.

– Это… – выдыхает Олли.

Мерлин. Я спешиваюсь и подхожу к феям. Пак вскидывает руку в жесте капитуляции.

– Что вам нужно? – спрашиваю я, держась поодаль.

Пак, похоже, борется с собой. За него приходится говорить другой фее – старой женщине с тремя глазами.

– Твоя помощь, девочка. Нам нужна твоя помощь.

– С чего это нам помогать вам? – говорит Олли, держа наготове чакрам.

– Пожалуйста, – говорит женщина, показывая на распростертое тело Мерлина.

Я неохотно подхожу к нему. Он воняет. Его ребра всегда выступали, но теперь кости прорвались сквозь кожу, белые концы торчат из торса. Я не могу помочь, но вспоминаю сновидцев прошлой ночи, совершенно опустошенных. Если бы феи помогли нам несколько месяцев назад, все те спящие могли бы остаться в живых.

– Но что я могу сделать? – спрашиваю я. – У Мидраута была к этому причина. Я не в силах вам помочь без Экскалибура.

– Пожалуйста, – повторяет женщина. – Он отец всем нам.

– Артур, наверное, сумел бы ему помочь, – говорит Пак. – И ты тоже должна.

Вид Мерлина вызывает жалость. Я опускаюсь рядом с ним на колени, передавая ятаган Иазе, для надежности. Я не хочу, чтобы феи попытались стащить его, когда я отвлекусь. Потом кладу ладонь на лежащее тело Мерлина и мгновенно ощущаю его возраст. Это слои и слои историй, сформировавшие его, и все они теперь увядают, как растение без воды.

– Ты можешь что-то сделать? – спрашивает Олли.

Слышны чьи-то шаги – лорд Элленби появляется из-за угла и застывает на месте, оглядывая нас. Значит, он может видеть фей. Они делают себя невидимыми лишь для большинства танов. Джин быстро рассказывает лорду Элленби о происходящем.

– Мы сможем вам помочь, – говорит он, не обращая внимания на мое изумление. – Но мы хотим получить кое-что взамен.

– Экскалибур? – Пак презрительно кривит губы.

– Вы знаете, где находятся леди Нимуэ и Андраста?

Феи переглядываются и наконец кивают.

– Они покинули эту страну, – сообщает нам старая женщина. – Мы объявили им войну.

– Ну, больше никакой войны, – говорит лорд Элленби. – Они вам не враги, и мы тоже. Вы хотите, чтобы Ферн помогла, или нет?

Прежде чем я успеваю заявить лорду Элленби, что он не может давать обещаний, которые я, возможно, не сумею исполнить, он меня останавливает.

– У нас с Джин идея, Ферн. Думаю, она сработает. Доверься мне.

И пока феи совещаются, он излагает мне свой план. То есть план Джин. План основан на всех тех исследованиях Иммрала, которые она проводила годы назад, когда была в моем возрасте, и она до сих пор пытается определить границы того, что могла бы сделать в этом мире. И еще на том, что мы вложили в нашу коробку-головоломку.

Наконец феи поворачиваются к нам.

– Мы согласны с вашим требованием.

Пак прокалывает ладонь, прижав ее к одному из шипов на своей голове, и крепко пожимает мне руку. Восхитительно.

Я, стоя на коленях рядом с Мерлином, беру руку Олли и чувствую, как сила нашего Иммрала течет от брата ко мне и в древнее существо перед нами.

– Джин, ты первая, – говорю я.

И Джин начинает рассказывать историю. Сказку, которую она слышала давным-давно, когда едва еще умела ходить, – о некоей старой женщине, отдающей жизнь ради своей внучки. Потом нить подхватывает лорд Элленби, он говорит о человеке, который думал, что знает, что лучше всего для его семьи, а кончил тем, что всех потерял. Иаза начинает понимать, что происходит, и тоже рассказывает свои сказки. Я кое-что извлекаю и из ума Олли, чувствуя толчки его воображения и воспоминаний. Все вместе мы излагаем множество историй, одни из них передавались от родителей детям, другие собраны из книг и фильмов, из звучания симфоний и озарений ученых. Я собираю их все, добавляю свои собственные, потом сплетаю их в особую субстанцию и посылаю в глубину плоти Мерлина.

Его мышцы начинают восстанавливаться. Ребра втягиваются в торс, кожа исцеляется. Он дышит все глубже и глубже, его грудная клетка приподнимается с новой силой. И вот наконец, когда солнце уже садится, а из моих ушей течет кровь, он садится.

– Ты? – изумленно произносит он.

– А вы не сплошное зло, – качаю я головой.

Пак что-то тихо говорит старой женщине. Она прижимает ладонь к груди и, закрыв глаза, бормочет непонятные мне слова. Мгновение спустя вспыхивает белый свет, в ткани Аннуна возникает разрыв. В нем появляются две фигуры, их силуэты знакомы мне.

Андраста и Нимуэ вернулись.

Я, прихрамывая, иду к ним. Андраста сжимает меня в объятиях, ее полулицо тревожно прижимается к моему лбу. Я касаюсь пустоты в нем.

– Я могу и это исцелить, если хочешь, – предлагаю я. – Теперь я знаю, как это сделать.

– Может быть, позже, – улыбается Андраста. – Сначала нечто более важное.

– Ты хочешь мне рассказать о третьей задаче?

Нимуэ опускается на колени рядом с Мерлином, о чем-то с жаром говорит ему.

– У тебя с собой та монета? – спрашивает Андраста.

Я достаю монету из сумочки.

– Я не могу понять, что все это значит… Ох…

Цветных камешков уже четыре. Только один остается бесцветным.

– Ты уже почти добралась, – говорит Андраста. – Вы разгадали последнюю подсказку?

– Это невозможно, – качаю я головой.

– Но это не так, – возражает Андраста, – ты ведь уже почти завершила… «Никакой силы на этот раз, но покажи, что ты есть».

– «Пять объединены в одно…» – продолжаю я. – Значит, это имеет какое-то отношение к пяти вот этим камням. Но как я могу добраться до последнего, если я не понимаю, как добралась до первых четырех?

– «…объединены в одно из глубочайшей вражды», – цитирует Нимуэ, переводя взгляд с Мерлина на меня.

Иаза начинает понимать и вспоминает строки, которые нашел много месяцев назад на коробочке с пилюлями:

– «То даже смертные враги дружески согласились…»

И все начинать вставать на свои места.

– Ты хочешь сказать, я должна тех, кто были моими врагами, сделать…

– Своими союзниками. Но не с помощью твоего Иммрала.

Я оглядываю всех, мы пытаемся разобраться в этом. Одним был Мерлин.

– Константин Хэйл, – подсказывает Олли. – Он ненавидел тебя, а потом помог нам прошлой ночью.

– И я, – говорит Джин. – Второй камешек обрел цвет после того, как мы с тобой подружились.

– А кто же первый? – спрашиваю я.

– Это я, – улыбается Олли. – Первым был я.

– Но есть куда более важный вопрос, – напоминает лорд Элленби. – Кто станет последним?

– Это должно быть нечто по-настоящему важное, – предупреждает Андраста. – Враг более серьезный, чем все остальные. Кто-то, кто ненавидит тебя по-настоящему.

Я смотрю на замок, и у меня рождается идея.

– Есть одна такая…

53

Я могу видеть ее каждый день в школе, но отыскать Лотти в Аннуне по-прежнему невозможно. Мы испробовали все, что только могли придумать, я даже покопалась снова в механизме Круглого стола, наладив его так, чтобы он искал только ее. Остальные сообщества танов тоже предупреждены, но Лотти словно исчезла из этого мира. А без нее мне не решить последнюю задачу.

– Может, мы найдем кого-то другого для обращения? – предполагает Олли. – Ты многим не нравишься.

– Нет, – возражаю я. – Андраста сказала, это должен быть кто-то, чьи чувства сильнее, чем у других.

Но наше время для поисков Лотти истекает. Влияние Мидраута с опасной скоростью приближается к дому. Пусть я в прошлом и насмехалась над Клемми, она все же всегда проявляла себя как милая преданная женщина. Но в последние дни она кипит плохо скрываемой яростью.

– Снова эти смутьяны задают нам лишнюю работу, – ворчит она как-то вечером, когда мы садимся за стол, чтобы поужинать.

Мы с Олли переглядываемся.

– «Кричи громче»? – рискую предположить я.

– Ты-то их понимаешь, – говорит она, и от нее волнами исходит раздражение. – И конечно же, они точно знают, как действовать, так что нам их даже не арестовать. Вовсю напирают на нас, стараясь всучить листовку, но не заходят настолько далеко, чтобы мы могли по-настоящему привлечь их к ответственности.

– И что они натворили на этот раз? – куда спокойнее спрашивает папа. Он ставит на стол рагу и забирает куртку Клемми.

– Как обычно. Кричат на тех, кто носит бейджик «Одного голоса». Развешивают плакаты и раздают листовки.

– Звучит по-настоящему преступно, – замечает Олли, обмениваясь со мной улыбкой.

– Ох, да, – говорит Клемми. – Я и забыла, что твой бойфренд – один из них. Так ведь?

Она произносит это с таким презрением, что Олли вздрагивает. Я таращусь на Клемми.

– Мне нравится Киеран, милая, – говорит папа, похлопывая ее по руке.

– Мне тоже, – киваю я с еще большим жаром. – И непохоже, чтобы он делал что-то столь же дурное, как «Один голос».

– Ну, мне следовало понять, что ты тоже можешь быть одной из них, – говорит Клемми, цепляя вилкой кусок пастернака и отправляя его в рот.

Я собираюсь возразить, но тут папа произносит:

– Довольно, прошу. Мне бы хотелось спокойно, тихо, вежливо поужинать.

Клемми продолжает жевать в обиженном молчании. Мой брат, стиснув зубы, смотрит в тарелку. Папа безмятежен, как всегда. А я вижу это – две стороны армии Мидраута. На одной те, кто, вроде Клемми, полностью согласны с Мидраутом и ненавидят всех, кто хоть немного отличается от них. А другие, как папа, чувствуют, что им лучше оставаться на нейтральной территории в этой войне, но тем самым они невольно отдают победу Мидрауту.

Я под столом сжимаю руку Олли. Глаза Клемми сужаются, а папа вздыхает, понимая мой маленький бунт. С этого момента я знаю, что не могу доверять Клемми. Это опустошающее чувство – я уже привыкла думать о ней как о благодушной тетушке. Она может не понимать меня, но хотя бы заботится обо мне. Наверное, мне надо было больше времени тратить на разговоры с ней до того, как она попала под влияние Мидраута. Возможно, тогда ей труднее было бы промыть мозги.

В тот вечер я захожу на сайт «Кричи громче» и читаю там кое-какие новости. Они проводят множество акций: их группы протеста стоят перед офисами «Одного голоса», они ложатся на дорогах, заклеив рты клейкой лентой, там, где проходят собрания сторонников Мидраута, появляются баннеры и плакаты… Я вижу во главе многих групп Киерана, а как-то раз даже замечаю черные волосы и ботинки Сайчи. Потом я перехожу на другую страницу – и вижу рядом с Киераном Олли, они высоко поднимают сжатые вместе руки и кричат прямо в лицо сторонникам «Одного голоса», а те прижимают к губам кулаки. Это видео. Я наживаю кнопку «просмотр».

– Овцы! – кричит Олли.

– Дегенераты, – отвечает кто-то из «Одного голоса», но так тихо, что на записи это едва слышно.

– Что ты сказал? – спрашивает Киеран.

Мужчина молчит. Киеран обхватывает ладонями лицо Олли и крепко целует его, в губы. Я останавливаю запись. Значит, вот как Олли проводит свое свободное время.

– Я и не догадывалась, что ты снова присоединился к «Кричи громче», – говорю я ему позже.

Брат пожимает плечами:

– Сразу после Остары. Мне хотелось сделать что-то в память о Константине.

– Тебе кажется, что это не так бессмысленно, как прежде? – спрашиваю я, наклоняясь к нему.

Если Олли скажет, что все изменилось, что это дает ему цель, я, возможно, тоже об этом подумаю.

– Я не знаю, – отвечает Олли. – Иногда мне кажется, что мы играем на руку Мидрауту. Мы кричим, а он может показывать на нас и говорить: «Смотрите, это молодые смутьяны, они много шумят, но не делают ничего полезного». Но где альтернатива? Что, лучше просто сидеть и надеяться, что не станем следующими целями, как папа?

– Или я.

– Ты другое дело. Ты достаточно делаешь в Аннуне.

– А Киеран тоже так думает?

– Тебе правда хочется знать, что думает Киеран?

– Конечно.

– Он думает, что ты настолько привыкла прятаться от людей, что избегаешь всего того, что сделает тебя заметной.

Наверное, это действительно частичная причина моей замкнутости, но это не все.

– И ты с ним согласен?

– Я не думаю, что он ошибается, – снова пожимает плечами Олли, – но я также не думаю, что это главная причина твоего нежелания присоединиться. А я не могу объяснить ему, как оно на самом деле. – Он кривится и отворачивается.

– Должно быть, это трудно – невозможность рассказать ему об Аннуне, – говорю я.

– Да.

И это все, что я слышу в ответ.

Предположительно это я страдаю склонностью к односложным ответам, но Олли определенно меня обошел.

На следующее утро я нахожу папу на кухне, он достает из духовки бисквит и поливает его медом. Я чувствую себя разбитой после прошлой ночи, а он еще не так далеко ушел по дороге Мидраута, чтобы оставить это незамеченным.

– В чем дело, Ферн? – спрашивает папа. – Проблемы с мальчиками?

– Вообще-то, нет, – отвечаю я.

– Но это не из-за Клемми? – Он кладет на тарелку передо мной кусок бисквита. – Я ей сказал, что она вела себя неприемлемо. Но, милая, она просто была в тот момент расстроена.

– Вообще-то, ее это не оправдывает, но не важно, – огрызаюсь я, но не настолько резко, чтобы папа лишил меня завтрака.

– Но ты тоже была слишком воинственна, – говорит он, наполняя свою тарелку. – На тебя это не похоже. – Он внимательно смотрит на меня. – Ты что, в конце концов к ним присоединилась?

– К «Кричи громче»? Нет, – отвечаю я.

– Хорошо. – Папа ловит мой взгляд. – Я знаю, знаю, тебе не нравится Мидраут. Но если честно, Ферн, мне нравится, что ты не впутываешься во все это.

– То есть что я не защищаю то, во что верю?

Папа явно удивлен.

– Конечно, ты должна защищать то, во что веришь. Но для этого не обязательно вступать в какой-то клуб. Ты никогда не была овцой, Ферни.

Он произносит это даже с гордостью, и это поразительно. Я подозревала, что папа на свой лад старается ради меня, но чтобы он мной гордился… Мне хочется спросить его, знает ли он, что Олли состоит в «Кричи громче», но так, наверное, могла поступить прежняя Ферн, желая навлечь на брата неприятности.

И все же что-то в словах папы цепляет меня. Я еду в школу на метро, стараясь не обращать внимания на то, что девушка не старше меня изображает крайнее отвращение из-за того, что оказалась так близко ко мне, а потом я слышу, как двое парней обсуждают смерть Константина.

– Да все они дурные… – говорит один из них.

– Я не из тех, кто плохо говорит о покойных, но спроси меня, и я скажу, что он получил то, что заработал.

Я вдруг замечаю, как вагон разделился. Это произошло очень тихо. Горстка людей напряжена, они бросают на этих двоих гневные взгляды. Большинство улыбается, глядя в свои планшеты и газеты, выражая молчаливое согласие.

– Они, прежде всего, едва ли люди, – продолжает один из парней. – Скорее животные.

– Точно. Никто ведь не кривится, когда ты стреляешь в бешеного пса? И тут то же самое.

Я не в силах сдержаться. У меня вырывается короткий потрясенный вздох. И мгновенно с десяток взглядов устремляется в мою сторону.

– Какая-то проблема, милая? – ехидно интересуется парень.

Я ловлю взгляды тех, кто неодобрительно поджимает губы, и они качают головами. Я не получу поддержки с их стороны. Все остальные либо прилипли к телефонам или книгам, либо встречают мой взгляд с откровенной враждебностью. Я должна отступить. Будь маленькой, Ферн, будь незаметной, тогда, может быть, они потеряют к тебе интерес. Я всегда поступала именно так.

И посмотри, девушка со шрамом, куда это тебя привело.

– Да, у меня проблема, милый, – отвечаю я.

Энергия переполняет мою грудь, мои руки.

Парень медленно улыбается:

– Не задел ли я твои чувства, малышка?

– Нет, ничего вы не задели, – отвечаю я тихо и внятно. – Я встречалась и с теми, кто похуже вас. Как вы можете называть тех, кто умер, животными, хотя, насколько я вижу, вы тут единственная тварь.

Парень фыркает, открывает рот, чтобы сказать что-то, но его приятель подталкивает его и ворчит:

– Отстань ты!

Я все еще вижу огонь неподдельной ненависти в его глазах, но в вагоне слегка меняется настроение, и я думаю, он тоже это ощутил. Многие люди, молчаливо соглашавшиеся с ним, вернулись к собственным занятиям, в них нет такой ненависти, чтобы им захотелось открыто его поддерживать. А те, кто был на моей стороне, теперь улыбаются. Мое сердце нервно колотится, но что-то кипит в моей крови. И если бы я не знала, что нахожусь в Итхре, я бы приняла это за Иммрал.

54

Самсон избегает меня с той ночи, когда он меня поцеловал. Не открыто, конечно, – он все так же болтает со мной во время патрулирования. И все так же улыбается мне, отчего у меня все переворачивается внутри. Но он внимательно следит за тем, чтобы мы не оставались наедине. Он старается делать это незаметно, но я все вижу, и это ранит, как ничто другое. Это не неприятие, с таким-то я бы справилась. Я понимаю, что Самсон мог меня поцеловать в момент, когда нуждался во взаимном утешении. Это было бы куда понятнее, чем искренний интерес ко мне. Это просто одиночество. И у меня чувство, что я потеряла больше, чем надежду, – я потеряла друга.

Я стараюсь отвлечься, сосредоточившись на поисках Экскалибура.

– Если ты найдешь меч, то сможешь повергнуть Самсона в бездну, – шутит Олли в Итхре, и я смеюсь, но отчасти мне нравится эта идея.

Джин, Иаза и Рейчел занялись поисками Лотти, не замечая моей обиды на капитана. А я в ответ все больше времени провожу в их компании.

И в итоге мы выходим на след Лотти там, где меньше всего ожидали. Мы отклоняемся от обычного маршрута, чтобы проверить сообщения об активности кошмаров в киностудии на границе западной части Лондона. Эта окольная дорога идет мимо колледжа Боско. В Аннуне я видела его раз или два. Он обычно сиял инспайрами – все знания, все волнения учебы расписывали его кирпичи. Но теперь колледж стоит у шумной улицы, тихий и серый. Совершенно непримечательный. Вот только он заставляет Кавалла обезуметь.

Его лай даже привлекает внимание ближайших сновидцев.

– Что это с ним? – удивляется Неризан.

– Должно быть, он ненавидит Боско даже сильнее, чем ты, – тихо шутит Олли, так что слышать его могу только я.

Но его реакция вызывает во мне какую-то искру. Я спрыгиваю с седла на землю.

– Кавалл, ко мне! – зову я. – Покажи-ка мне еще раз свой жетончик.

Я принадлежу Чарли.

Возможно ли это? Я смутно припоминаю… Лотти как-то говорила мне насчет того, что сбегала из школы, чтобы тренировать своего щенка…

– Кавалл, – говорю я псу, – твоя хозяйка. – Лотти Мидраут?

Кавалл виляет хвостом, лает и облизывает меня.

– Да ты меня дурачишь, – говорит Олли.

Я по памяти создаю образ Лотти и держу его перед псом. Он радостно лает, подпрыгивает, пытается лизнуть призрачное лицо Лотти. Я в изумлении смотрю на Самсона.

– Надо же, все это время… – удрученно качает головой Самсон. – Нечего и удивляться, что он прилип к тебе, Ферн. Видимо, чувствует, что ты ее знаешь.

– Кавалл, – снова обращаюсь я к псу, – можешь ты найти ее? Можешь привести нас к ней?

Самсон уводит остальных бедеверов в патруль, а мы с Олли сообщаем Рейчел о нашем плане и идем за Каваллом в противоположном направлении.

– Ты уверена, что может получиться? – спрашивает Олли. – Если даже харкеры не могут ее найти, как это сделает собака?

– Но разве не считается, что в таких делах собаки обладают шестым чувством? – отвечаю я.

– Я думаю, ты имеешь в виду чутье, – говорит Олли, – а оно относится к пяти основным.

Но Кавалл, похоже, знает, куда идет. Он опустил нос к самой земле, не отвлекается на белок и прочих похожих на дичь существ, что перебегают нам дорогу. Он ведет нас через реку к месту, заросшему кустами, там ничего нет, кроме пучков засохшей травы и маленького бетонного сооружения. Это старое бомбоубежище.

– Рейчел? – говорю я в шлем. – Стражи видят здесь что-нибудь?

Спустя мгновение звучит ответ:

– Ничего. В буквальном смысле ничего. Извини, Ферн.

– Незачем извиняться, это, вообще-то, помогло. Мы теперь знаем, что там что-то происходит.

Мы с Олли взволнованно переглядываемся. Может ли это быть местом, где Мидраут выращивает тех похожих на пиявок тварей, которых мы нашли в обсерватории?

– Ждем подкрепления? – спрашивает Олли.

– Мы разве хотим рискнуть и подождать, пока Мидраут нас тут заметит?

– Хорошая мысль.

Мы спешиваемся и подходим к бункеру. Мне приходится сжать кулаки, чтобы остановить дрожь в руках. Мы огибаем угол – и там, сразу за открытым входом видим Лотти. Она крепко привязана к чему-то такому, что я могу описать только как пыточное кресло. Шприцы с огромными иглами воткнуты в ее голову и спину. Глаза и рот зашиты. Она не двигается – не может двигаться.

– Остерегайся ловушек, – предупреждает Олли. – Нам незачем попадать под выстрел ружья-календа, вроде тех, что были в ее доме.

Я закрываю глаза, с помощью Иммрала ищу места, где может быть спрятано оружие. Но ничего нет. Наверное, Мидраут думал, что щита и отдаленного расположения бункера достаточно. Мы осторожно отвязываем Лотти и вытаскиваем иглы из ее тела. Я не осмеливаюсь снять швы с глаз и рта. Это работа для аптекарей. Все это время Лотти молчит и не сопротивляется. Кавалл поскуливает у ее ног.

Потом, подхватив Лотти под руки, мы выводим ее наружу и сажаем на спину Балиуса.

– Вперед! – говорю я Лэм, и наши лошади стрелой мчатся к Тинтагелю.

В замке аптекари стараются изо всех сил, чтобы привести Лотти в порядок. Но сначала жарко спорят по поводу того, умно ли будет открывать ей глаза.

– Не думаю, что только меня одного беспокоит то, с какой легкостью вам удалось ее забрать оттуда, – говорит лорд Элленби.

Мы молча киваем. Хотя не можем избавиться от ощущения, что это своего рода западня. Но мы просто не могли оставить Лотти там. Только не в таком состоянии. Мы с Олли, возможно, искали ее лишь затем, чтобы попытаться решить третью задачу, но когда мы увидели, что́ сделал с ней ее собственный отец, приоритеты сместились. Она нуждалась в спасении, связано это с Экскалибуром или нет.

Рейчел предложила отвести Лотти в пустую комнату в башне, там привести в порядок ее глаза и там же ее запереть – чтобы она не смогла сбежать. Двух рыцарей поставили на постоянное дежурство у двери. Джин понадобилось немало времени, чтобы удалить швы. Когда Лотти наконец открывает глаза, ее зрачки затянуты белой пленкой.

Мы с Олли кладем ладони ей на плечи. Когда я в последний раз это делала, все закончилось тем, что я стала мучить несчастную девушку. На этот раз мы должны быть осторожнее с ней.

Лотти не реагирует, когда Олли заглядывает в ее воспоминания. Там все знакомо – там лишь ее отец: он ярок, тошнотворно позитивен, как будто стер любые намеки на свои мерзкие дела… или как будто Лотти сделала это сама, пытаясь разумно объяснить пытки.

– Здесь нет ничего такого, что тебе поможет, – говорит наконец Олли, и я вынуждена согласиться.

Мы отступаем, я становлюсь перед Лотти на колени, сжимая ее руки.

– Лотти? Это Ферн, – тихо окликаю ее я.

Голова Лотти резко дергается, как будто она пытается отогнать муху.

– Лотти, ты меня слышишь? Ты меня видишь?

– Да… – словно издалека отвечает она.

– Ты знаешь, кто я?

Взгляд Лотти по-прежнему ни на чем не сфокусирован, но она хмурится, как бы стараясь сосредоточиться.

– Ты неправильная.

– Неправильная? Что это значит? – спрашивает Рейчел.

– Что я – отклонение. Так ведь?

– Да.

– Так тебе говорил твой папа. Но это не то, что ты на самом деле думаешь, – говорю я. – И это не то, что думает Чарли.

– Чарли?

– Это ведь ты? – говорю я, кивая Олли. – Ты когда-то была Чарли. До того, как твой папа вернул себе силу. Шарлотта Мидраут.

Олли открывает дверь комнаты, в нее врывается Кавалл. Он тут же мчится прямиком к Лотти и облизывает ее лицо, карабкается к ней на колени с той чистой любовью, какую умеют показывать только собаки. Лотти отталкивает Кавалла, как будто не узнает его.

– Ты как-то раз говорила мне, что сбегала из школы, чтобы тренировать свою собаку, – напоминаю ей я. – Что с ним случилось, Лотти? Что случилось с твоим псом?

Лотти снова хмурится, но на этот раз она явно видит Кавалла. Она опускает на него взгляд, пока он облизывает ее руки, – и медленно, невероятно медленно поднимает одну руку, чтобы положить ему на голову. Он вертится под ее пальцами, ожидая, что его почешут за ухом. А я наблюдаю за Лотти. В ней явно что-то меняется. И дело не только в том, что с ее глаз исчезает белая пленка, – она держится по-другому. Та Лотти, которую я знаю, слишком стара для своих лет. В ее глазах всегда чего-то не хватает, она как бы постоянно играет некую роль. А теперь она раскрывается.

– Локо? – неуверенно произносит она.

И голос у нее тоже другой. Ниже и мягче, чем визгливая речь Лотти из Боско.

Кавалл-Локо – дышит на нее, свесив язык.

– Что с ним случилось? – снова спрашиваю я.

– Я как-то раз вернулась из школы, а он… Мама сказала, он заболел. А папа сказал, что я, наверное, дала ему что-то несвежее. Он вечно ел то, чего есть нельзя.

– Ты думаешь, так оно и было?

– Я не помню, но должно быть так.

– Не думаю, что это твоя вина, Лотти.

– Папа так сказал.

– Локо любит полаять?

Лотти кивает, расстраиваясь все сильнее.

– Я старалась его утихомирить, но он постоянно волновался.

– А твоему папе это не нравилось?

Лотти качает головой, ее губы сжимаются в тонкую линию.

– Он был очень шумным.

– Лотти. Шарлотта. Чарли. – Я заставляю ее посмотреть на меня.

Она наконец по-настоящему впервые встречает мой взгляд, и я вижу и ответ, и знание до того, как успеваю задать вопрос.

– Ты ведь не убивала Локо? Ты знаешь, что́ с ним произошло.

Лотти долго, очень долго смотрит на меня. Я ощущаю ее внутреннюю борьбу – сражаются настоящая Лотти и та особа, в которую ее превратил отец. Но я ничего не предпринимаю. Это решающий момент, и ни Олли, ни я не пользуемся сейчас Иммралом. Лотти должна сделать это по собственной воле. Наконец она тихо, очень тихо произносит три слова:

– Я его ненавижу…

Она наклоняется к Локо, обнимает его, улыбается сквозь слезы, когда пес облизывает ее щеки, а потом вдруг смеется. Это свободный смех, я никогда не слышала такого у Лотти. Он летит легко, из глубины груди, и я даже представить не могу, чтобы ее отец позволил такое.

Я смотрю на Олли, а он лишь растерянно пожимает плечами.

– Лотти?

– Чарли, – говорит она, снова обнимая Локо, вдыхая его запах. – Я всегда предпочитала Чарли.

– Чарли. Поможешь нам?

– Помогу в чем?

– Убить твоего папу.

Лотти-Чарли колеблется… прежняя маска наползает на ее лицо. Но я должна рассказать ей правду, если это необходимо.

– В самом деле?

– Ты знаешь, что он замышляет? – спрашиваю я.

Чарли снова хмурится, потом кивает.

– Молчание, – произносит она.

– Молчание. Тишина. Везде. И здесь тоже, – говорю я, прижимая ладонь к сердцу.

Я чувствую, как оно распухает в моей груди, как оно стучит, желая быть услышанным.

– Да, я вам помогу, – кивает Чарли.

Я достаю из сумочки монету и смотрю на нее, надеясь, что не ошиблась. И тут, так медленно, что я с трудом это замечаю, цвет наполняет последний камень. Золото. Монета нагревается в моих пальцах и плавится, приобретая новую форму.

Это какой-то ключ.

55

Ключ трется о мою грудную клетку, когда мы скачем к центру Лондона. Каждое движение посылает удар его силы сквозь мою плоть – холодная цепочка, горячий ключ. Рука Андрасты крепко обхватывает мою талию, ее тело теперь настолько хрупкое, что Лэм не чувствует лишнего веса. Самсон и Олли скачут справа от меня, лорд Элленби и Сайчи – слева. Она увидела, как мы седлаем лошадей, и настояла на том, чтобы поехать с нами.

– Если вы собираетесь его свалить, я собираюсь быть там, – заявила Андраста тоном, не допускающим возражений.

Она показала мне, как найти нужное место, хотя у нее теперь не было голоса. Андраста с трудом дотащилась до Круглого стола и положила тоненькую руку в центр махагоновой столешницы, на широкую площадь, где бродят львы. Потом ее ладонь остановилась на здании рядом с ней. Здании, которое я знаю почти так же хорошо, как собственный дом.

– Почти доехали, – повторяю я Андрасте каждые несколько минут.

А потом мы минуем Чаринг-Кросс и уже действительно почти на месте. Высокие дома расступаются, открывая величие Трафальгарской площади. Я всегда любила это место и в Итхре, и в Аннуне. В Итхре даже толпы туристов не портили великолепия огромных мраморных львов, что охраняют колонну Нельсона.

В Аннуне пикси прыгают в фонтаны, пытаясь прокатиться на дельфинах и огромных карпах, что плавают там. Львы здесь не мраморные твари, а живые, огромные кошки, прекрасные и свирепые, – одни из них ручные, другие не совсем.

Но мы не задерживаемся на Трафальгарской площади. Я спешиваюсь и помогаю Андрасте спуститься на землю. Олли следом за нами поднимается по ступеням Национальной галереи. Я обычно заходила сюда каждую неделю, по пути домой из Боско, и бродила по коридорам, мечтая о том, что однажды, может быть, кто-нибудь подумает о том, чтобы поместить на эти стены работы Ферн Кинг, – через много лет после моей смерти.

Андраста не столько ведет меня, сколько опирается на меня, когда мы идем к нужному месту. Вскоре мы уже в глубине галерей, в зале Ренессанса, стоим перед картиной, которую я не помню и не видела прежде. Это работа акварелью. Всплески синих оттенков передают энергию какого-то бурного озера. Лежащие ничком на берегу рыцари написаны серым. А в центре всего гибкая рука поднимается из воды, сжимая меч, сияющий золотом, серебром и медью. По моей спине пробегает холодок. Почти сделано.

Как только я касаюсь картины, я понимаю: это не то, что существует в Итхре. Это создано феями – я ощущаю за картиной тот же возраст. Но есть и что-то еще – некое сознание, ждущее, когда я произнесу нужные чары, чтобы его оживить. Адреналин, гнавший меня от Тинтагеля до этого места, словно сгустился в моем сердце. Экскалибур здесь. Это наш шанс победить Мидраута. Конец истории, начатой моей матерью шестнадцать лет назад. Я снимаю с шеи цепочку с ключом и провожу ладонями по картине. В центре, как раз там, где находится держащая Экскалибур рука, текстура акварели меняется. Словно песчинки, движимые сильным течением. А под этим волна силы, ждущая высвобождения.

Но что-то неправильно.

Я не могу этого объяснить, но внезапно все мои чувства твердят мне не делать этого. Но разве у меня есть выбор? Это наш единственный шанс разбить Мидраута. Мама решила, что у меня должен быть Экскалибур. Не могла же она ошибиться.

Я прижимаю ключ к картине – и изображение меняется. Меч проваливается в холст, образуя замочную скважину. Ключ легко входит в нее, но когда я пытаюсь его повернуть, он застревает. Как будто сама картина не желает, чтобы я предъявила права на меч. И вопреки собственной интуиции – «Что-то неправильно, что-то неправильно», – я пользуюсь Иммралом, чтобы повернуть ключ.

Когда замок наконец поддается, изображение трансформируется. Краски тают и кружатся. Солнце пульсирует с невероятным жаром и превращается в настоящий ослепительный свет.

Когда жар спадает и можно снова смотреть, картины уже нет. Вместо нее голая стена, на ней лишь небольшой лепной орнамент… Нет, это не орнамент. Это эфес меча. Его головка золотая, украшенная разноцветной эмалью. Он завораживающе прекрасен.

– Бери же его! – резко бросает Олли.

Моя рука зависает над эфесом. Это те же самые сомнения и страх, что охватили меня, когда я изменяла Круглые столы месяцы назад. Дрожь предостережения наполняет мою голову, сражаясь с искушением. Рукоять так прекрасна…

– Чего ты ждешь? – спрашивает Сайчи.

И я одним быстрым движением извлекаю меч из стены.

Мой мозг взрывается.

Мои пальцы, моя рука, все мое тело охвачено огнем. Экскалибур сжигает меня заживо.

Сквозь безумную боль я слышу, как кто-то входит в галерею. Слышится крик, но я не в силах пошевелиться. Я лежу на полу, мои пальцы сжаты вокруг эфеса Экскалибура, его сила неистовствует во мне.

Мягкие шаги приближаются.

Себастьян Мидраут наклоняется ко мне, ногой подталкивает мою голову так, чтобы я увидела его.

– Неплохо поработала, детка, – говорит он.

Я отшатываюсь, прижимая к себе Экскалибур, невзирая на боль.

– Он мой! – хриплю я. – Ты не можешь его взять.

Мидраут снисходительно улыбается:

– Проверим эту теорию?

Он выдергивает Экскалибур из моих рук с такой легкостью, словно срывает цветочек. Меч сам хочет этого, осознаю я. Боль утихает, и я с трудом поднимаюсь на ноги. Я проиграла. Все мы проиграли.

Джин лежит на полу бесформенным комом. Ее нога дергается. Она жива. Олли и Самсон, и остальные отброшены к другой стене, Иммрал Мидраута слишком силен для них, им его не одолеть. Я не вижу Андрасту.

Мама ошибалась. Андраста и Нимуэ тоже. Не важно, что я прошла испытание, – Мидраут каким-то образом сумел обойти все те заклятия, которые они наложили на меч. И ему, похоже, ничуть не больно. Он взвешивает Экскалибур на руке, взмахивает им в воздухе, и инспайры танцуют вокруг него, как полярное сияние. Он выглядит безупречно.

– Но как?.. – шепчу я.

Мидраут смотрит на меня.

– На этот раз ты недооценила меня. Я знаю больше, чем когда-либо знала Уна.

Он взмахивает свободной рукой – и появляется коробка-загадка. Развязка теперь так близка… Все, что нужно Мидрауту, – это подняться на большую высоту, и тогда настанет время осуществить его план. Но я не поддаюсь отчаянию, пока что нет. Я должна задержать его, пока не найду способ отобрать у него Экскалибур, чего бы это ни стоило.

– Но как вы проникли в Тинтагель? – спрашиваю я, кивая на коробку.

– А почему бы тебе не спросить твоего дорогого лидера? – Мидраут глядит на лорда Элленби, застывшего на месте.

На какой-то тошнотворный момент мне кажется, что наш командир предал нас всех, но растерянность на его лице не может быть игрой.

– Непохоже, чтобы ты что-то забывал, Лайонел, – говорит Мидраут.

Он резко встряхивает головой – и я оказываюсь в чьих-то воспоминаниях. Я вижу подсказки, которые складывает Мидраут, чтобы подтолкнуть меня к завершению задачи – задачи, которая, как он знает, имеет значение для меня, но не для него. Я вижу, как он подсовывает нам Лотти, понимая, что ему никогда по-настоящему не сломить ее волю, и зная, что он может использовать это к своей выгоде, довести Олли и меня до финала. Я наблюдаю за тысячами экспериментов одновременно, и каждый искуснее другого, пока наконец невозможно догадаться, что Мидраут управляет кем-то, – и каждый раз это реакция на тот самый процесс, который мы наладили для улавливания его Иммрала.

Потом – фокус с посадкой невидимых семян в нужные умы. Захват их, когда они покидают территорию замка, или использование невинных пострадавших сновидцев, чтобы заражать их. Испытания на более мелких целях: вроде того, как показать кому-то тайный ход в архив… Теперь он готов взять то, что ему принадлежит: лорд Элленби, словно какой-нибудь зомби, подает свои ключи Наташе. Та со стеклянным взглядом бежит вверх по лестнице башни и забирает коробку из сейфа. И вот наконец последнее откровение. Рейчел берет коробку у Наташи и прячет ее под свою тунику. Потом выходит из замка и минует несколько кварталов до того места, где ее ждет Мидраут. Он манипулировал всеми, он заставлял их что-то делать, совершенно того не осознавая. Он знал, что если я найду Экскалибур, то он сможет отобрать его у меня. Мама, зная его слабости, предвидела это и сделала все так, чтобы он не смог пройти ее испытания. Но Мидраут понимал, что меч может в конечном счете привести его к власти.

Я внезапно отчаянно пугаюсь за Рейчел. Я должна молиться, чтобы Мидраут не всем в этой комнате позволил увидеть эти воспоминания. Рейчел никогда не должна узнать, что́ она сделала.

– Нет, – шепчет лорд Элленби. – Я не…

Но Мидраут уже закончил. И снова взмахивает Экскалибуром и направляет его на меня. Время казни.

Но тут что-то падает на него сверху. Андраста, то есть то, что от нее осталось, пытается вырвать у Мидраута меч.

– Беги! – шипит она мне. – Беги!

Ее нападение в достаточной мере ошеломило Мидраута, чтобы все могли оторваться от стены. Олли и Самсон хватают меня за руки и мчатся к двери. Лорд Элленби, подхватив Джин, не отстает от нас. Когда мы уже у двери, я оборачиваюсь, хочу подождать Андрасту. Она, возможно, и не настолько сильна, чтобы убить Мидраута, но она фея – она вырвется, она сможет выиграть время…

Но Мидраут держит Андрасту за горло, поднимая ее над полом. Ей его не одолеть.

Я хочу вернуться к ней, очень хочу. Я так стараюсь, но я слаба, а Самсон и Олли меня не отпускают. И все, что я могу, – это беспомощно наблюдать за тем, как моя дорогая Андраста, моя вторая мать, пытается вырваться. А потом Мидраут что-то делает – и она затихает.

Он говорит тихо, почти шепчет, но я слышу его слова так отчетливо, как если бы он говорил прямо мне в ухо:

– Твои истории забыты.

Мидраут сжимает кулак, в котором держит тоненькую шею Андрасты, – и Андраста рассыпается. Просто рассыпается на пылинки и крошки металла, словно никогда и не была живой, словно в ее теле никогда и не было бьющегося сердца и мудрого ума. Андрасты больше нет.

56

Она не смогла даже посмотреть на меня. А я не смогла даже попрощаться.

Я тянусь к пыли, бывшей когда-то моим ангелом-хранителем.

Олли резко ставит меня на ноги:

– Ферн, надо бежать, или он и нас тоже убьет! Идем! Идем!

С десяток рук наполовину выталкивают, наполовину выносят меня из здания. Позади нас Себастьян Мидраут готовится к окончательной победе. Я ощущаю его присутствие через холл, хотя Олли и Самсон тащат меня на открытый воздух. Необходимость убеждает меня подчиниться приказу. Но голос в глубине ума твердит мне: «Просто сдайся… это будет куда легче, куда проще…» Я никогда ничего подобного не чувствовала – даже тогда, когда стояла прямо перед Мидраутом и слушала его. Его сила теперь невообразима.

Мы бежим через площадку перед Национальной галереей, вниз по ступеням, туда, где нас ждут Лэм, Балиус и другие лошади. Одно мгновение площадь почти пуста. В следующее мгновение она уже наводнена людьми. Пузыри инспайров вырываются из асфальта, давая знать о прибытии. За несколько секунд площадь заполняется сновидцами, и каждый из них молчит. И каждый смотрит на галерею. Ждут своего лидера.

Мы пытаемся обойти их, но сновидцы двигаются как единое целое, перекрывая нам дорогу. Лэм тихо ржет, стараясь добраться до меня, но я ее уже не вижу. Я пробую послать ей мысленное сообщение, приказать вернуться в замок, в безопасное укрытие.

Я ощущаю присутствие Мидраута, прежде чем слышу его шаги. Со страхом поворачиваюсь к нему лицом. В одной руке он держит Экскалибур, клинок сияет инспайрами. Мидраут окидывает взглядом спящих, и те отвечают на его телепатический призыв. Улицы рядом с площадью теперь тоже заполнены. Нам отрезают путь к бегству.

Мидраут поднимает вверх Экскалибур – и рты каждого из сновидцев, которых мы видим, исчезают.

Потом он поворачивается ко мне и моим друзьям.

– Не беспокойтесь, – мягко произносит он. – Я о вас не забыл.

– Бежим! – кричу я, толкая всех и мыслью, и руками.

Экскалибур испускает взрывной свет, и тот оставляет глубокую яму на камне, на котором мы стоим. Я взлетаю в воздух, избегая нового удара Мидраута. Лорд Элленби и Самсон отталкивают Сайчи и остальных от толпы. Остается надеяться, что они успеют скрыться до того, как Мидраут сосредоточится на них. И что я сумею остаться в живых, когда он сосредоточится на мне.

Я думаю о том, чтобы нырнуть в толпу, но это будет приговором для других. Мидраут не станет колебаться, он убьет спящих вокруг меня. Я могла без угрызений совести убивать трейтре в прошлом году – они были наемными ассасинами и прекрасно осознавали, что делают. А эти сновидцы могут и накинуться на меня, но лишь потому, что ими манипулирует Мидраут. Я не сомневаюсь, что многие из них пришли бы в ужас, узнав о том, что сделали, если бы его влияние исчезло.

Я взлетаю выше, чтобы до меня было труднее добраться. Перелетаю через крышу Национальной галереи, прочь с глаз Мидраута. Надеюсь, это даст мне какое-то время.

– Ферн? – слышу я в шлеме голос Самсона. – Ферн, где ты? Ты в порядке?

– Я здесь, – шепчу я. – А вы где?

Самсон начинает отвечать, но тут звучит другой голос – голос, который не должен иметь доступа в наши шлемы.

– Слишком громко, – ехидничает Мидраут.

– Самсон! Бегите! – умоляю я, хотя не знаю, слышал ли Самсон Мидраута, или это было сказано для меня одной.

Со стороны Трафальгарской площади слышится тяжелый удар, вспыхивает яркий голубой свет. Странный ветер проносится мимо меня – сквозь меня. У него вкус Иммрала Мидраута. Внутри ветра – приказ: «Слушай меня. Повинуйся мне. Сейчас же иди ко мне».

Приказ разносится по городу и за его пределы. Это сила Экскалибура – он умножает обычные пределы влияния Иммрала, но только если ты способен этим управлять. Потому что, как и сама сила, Экскалибур требует платы за свои возможности, а я заплатить не смогла. По всей стране, а возможно, и за пределами наших берегов, Мидраут распространяет свое влияние на всех, чьи умы неспособны ему противостоять. Я представляю папу, всегда такого мягкого, избегающего конфликтов, – как он появляется на этой площади, без рта, готовый повиноваться Мидрауту…

Мчась над крышами, я смотрю вниз, пытаясь найти Самсона, Олли, Сайчи и остальных. Но я вижу только сновидцев, они везде, и каждый старается пробиться к Трафальгарской площади, поближе к своему новому богу. Возможно, мои друзья прячутся среди них, но если и так, я их не нахожу. И я их не чувствую в толчее тел подо мной.

– Ферн! – слышу я слева от себя.

Вот они, прячутся на соседней крыше. Я лечу к ним, приземляюсь за каминной трубой. Джин слаба, но в сознании.

– Мы должны забрать у него Экскалибур, – говорит лорд Элленби.

– Как? – спрашивает Олли. – Вы же видели, какую он дал ему силу. Он убьет нас в одну секунду.

– А если не заберем, все равно убьет, – киваю я. – Может, не сегодня, но в какой-то момент он нас поймает. Или заставит это сделать своих последователей. Мы всегда будем под угрозой смерти, пока у него этот меч.

Мы смотрим друг на друга, пытаясь придумать, как это сделать, хотя и понимаем, что шансов нет.

– Ты ведь выяснила, как одолеть трейтре, – тихо говорит Джин. – Ты можешь и с этим разобраться, Ферн. Я знаю, ты можешь.

Вера Джин вроде бы должна придать мне сил, но получается наоборот. Я ведь случайно поняла, как победить трейтре. Я никогда не умела строить планы, всегда действовала импульсивно.

– Ладно, Джин, нам нужно вернуться в Тинтагель, – говорю я.

– Нет, я могу помочь…

– Ты можешь, – соглашаюсь я, потом понижаю голос: – Но ты должна удостовериться, что с Рейчел все в порядке.

Похоже, ей это не приходило в голову, но она кивает. И хромает прочь, находит вентиляционную шахту, через которую можно спуститься на землю и уйти незамеченной.

– Подкрепление спешит к нам, – сообщает лорд Элленби, предупреждая мой следующий вопрос. – Они скоро будут здесь, если сумеют пробиться через толпу.

– Смотрите! – Самсон показывает на небо.

К нам летят все рыцари Тинтагеля.

– Да… – выдыхает Сайчи.

Но тут с Трафальгарской площади доносится новый шум. Огненный шар. В одно мгновение я вижу, как он летит прямиком на рыцарей, а в следующее он уже взрывается, сбив троих из них.

Мы все мгновенно вскакиваем и сосредотачиваемся на потоке огненных шаров, летящих к нашим товарищам. Я тянусь к ним одной рукой, а Олли без малейших колебаний сжимает другую мою руку. Сила брата сливается с моей, я отклоняю первый шар с пути, направляя его к соседнему зданию, – надеюсь, что там внутри нет сновидцев.

Мидраут предугадывает мой ход, и я уже не могу изменить курс следующих шаров. Они бьют в цель, они сбивают рыцарей, а падая на землю, сбивают и сновидцев.

– Спускайтесь! – кричит в шлем лорд Элленби. – Постарайтесь смешаться с толпой!

Мы должны вырвать Экскалибур у Мидраута. Я должна вернуться на Трафальгарскую площадь. Я должна схватиться с ним.

Мое отчаяние отражается на лицах друзей.

– Мне жаль, – говорю я. – Я просто хочу вернуться туда и надеюсь…

– Нет! – энергично возражает Олли. – Он убьет тебя.

– Других идей у меня нет, – говорю я.

– Дело не только в тебе, Ферн, – негромко произносит Самсон. – И никогда не было. Ты, возможно, самая сильная из нас, но не только у тебя есть мозги.

– Он прав, – ворчливо подтверждает лорд Элленби. – Ты в этом не одинока, Ферн. Мы все здесь. Воспользуйся нами.

Я так и делаю. Мы прижимаемся к крыше, стараясь не обращать внимания на растущее ощущение энергии, что выплескивается с площади. Наконец мы готовы.

– Пора? – спрашивает Самсон, глядя на меня и Олли.

Я киваю:

– Бежим!

И мы несемся, стараясь как можно сильнее пригибаться к крышам, снова направляясь к Трафальгарской площади. Лорд Элленби координирует остальных рыцарей, непрерывно передавая им информацию через шлемы и позволяя мне молчать и сосредотачиваться. Не важно, что Мидраут может нас слышать. Пусть слышит. Пусть слышит лорда Элленби, Самсона, Олли, меня. Пусть хор наших голосов оглушает его.

Моя голова пульсирует от энергии, испускаемой Экскалибуром.

Мы снова ползем по крыше Национальной галереи – и видим, что задумал Мидраут. Он стоит на вершине колонны Нельсона – но генерал, прежде стоявший там и чья статуя существует в Итхре, исчез. Мидраут нашел свою высоту. Это место не просто высокое в реальности, оно высокое и в воображении людей. Он высоко поднял Экскалибур, и инспайры летят из него, как молнии, ударяющие в какую-нибудь мачту. И перед Мидраутом – его коробка-загадка, ждет, чтобы ее открыли.

Мы опоздали.

57

– Вперед! – кричу я, и с десяток рыцарей вырываются с улиц вперед, стараясь отвлечь Мидраута от того, что делаем мы с Олли.

Я бросаюсь вниз со здания, вбок, в толпу внизу. Слева от меня начинается шум. Это идея Сайчи – напомнить сновидцам, что у них есть голоса и что они могут их иметь, и что они должны ими пользоваться.

– Поднимайся! – кричат они. – Поднимайся!

Потом Сайчи начинает петь – это трогательная песня о горе и потере, и о попытке набраться храбрости, чтобы пройти через все это. Мое сердце рвется навстречу ее голосу. Она, вообще-то, поет об отчаянии, но внезапно вся та безнадежность, что таилась во мне, исчезает. Потом Найамх и другие рыцари подхватывают мелодию, она наполняет воздух вокруг нас, и в пустоте величия Мидраута рождается другая сила – сила многих голосов, не только его собственного.

Я проталкиваюсь между сновидцами, поднимаю руку в сторону фонтана.

«Помнишь, что ты сделала в его крепости? – сказал Самсон, когда мы разрабатывали наш план. – Ты показала инспайрам, на что они способны. Для них это единственный способ забыть его приказы».

Теперь я начинаю создавать дельфинов и кракенов, они весело выпрыгивают из воды. Львы, которые сейчас каменные, как и в Итхре, встряхивают гривами и становятся золотыми, снова оживая. Они потягиваются и рычат, и сновидцы, сосредоточенные на Мидрауте, пятятся. У некоторых из них появляются очертания ртов.

«Ты можешь это сделать!» – говорю я себе как раз перед тем, как группа сновидцев без ртов бросаются на меня.

Они царапают меня, рвут мою одежду, дергают за волосы, бьют по ребрам. Один уже прижимает пальцы к моим глазам и давит. Я отбиваюсь, понимая, что эти люди мне не враги, хотя мне и больно. Они действуют не по собственной воле. Но я также знаю, что это им не помешает убить меня. Я стараюсь оттолкнуть их Иммралом, но власть Мидраута над ними слишком велика.

Понимая, что, если я вообще переживу все это, мне не избавиться от чувства вины, выхватываю ятаган и взмахиваю им. Беззвучно падают тела, давление на мои глаза ослабевает. Я поднимаюсь на ноги, оглядывая результат бойни. Песня Сайчи все еще звучит, но ее заглушает шум битвы – мои друзья прорываются ко мне, к основанию колонны Нельсона.

Я мысленно зову живых львов, и поскольку вся сила Мидраута сосредоточена на сновидцах, львы меня слышат. Это немного радует – Мидрауту нужны люди, а не инспайры. Для того, кто способен управлять воображением, он интересуется слишком немногим – базовым аспектом своей силы.

Львы бегут к Самсону и Олли, защищают их. Я смотрю вверх. Мидраута ничуть не тревожит наш бунт. Он высоко держит Экскалибур, и я уверена, что он улыбается, когда я взлетаю, изо всех сил пытаясь подобраться к мечу. Но я недостаточно сильна – множество рук сновидцев хватает меня за лодыжки и тянет вниз. А Мидраут с гулким звоном опускает меч на коробку, вонзая его в красное дерево, как в масло. На мгновение все и везде замирает. Перемену я ощущаю буквально костным мозгом.

Когда мы с Олли прежде читали эту коробку-загадку, мы мельком видели, чего хочет Мидраут для Итхра и Аннуна. Но сейчас нет ничего столь отчетливого. Сейчас это просто ощущение, фундаментальная перемена в самой атмосфере. В способе мышления. Я замечаю это везде, словно по площади пронесся холодный ветер, вот только этот ветер – злоба, единство голоса, единая цель.

Те сновидцы, у которых еще оставались рты, мгновенно их теряют. Они бросаются на рыцарей, но на этот раз они организованы в своей атаке. Направленная ненависть Мидраута дала им силу, которой они обычно не могли обладать.

– На помощь! – слышу я чей-то крик.

Сновидцы поймали Наташу. Они вырывают из ее тела огромные куски плоти. Круглое отверстие появляется в ее щеке, другое – в плече.

– Нет! – кричу я, направляя к ней львов.

Но они не нужны. Найамх устремляется туда, одной рукой она направляет в воздухе свою коляску, другой крутит колеса, как диски, давит ими сновидцев, держащих Наташу. Она выхватывает мою подругу из их когтей и сметает целую толпу спящих своим оружием.

Но даже при всем искусстве Найамх везде, куда я ни посмотрю, моих друзей-рыцарей повергают. Они не остаются в долгу, работают кулаками, хотя им и приходится сражаться за выживание. Нас учили защищать спящих, во что бы ни превращали их кошмары. Самсон, насколько я вижу, ни одного не убил, хотя, без сомнения, мог. Но борьба начинает сказываться на нем – он окровавлен, устал. Если он не сумеет отбросить свои принципы, его просто убьют.

Я стараюсь пробиться к нему, но рядом со мной оказывается Сайчи. Через все ее лицо тянется порез.

– Мы должны забрать меч, – задыхаясь, говорит она. – Все остальное не имеет значения.

– Но…

– Никто. И ничто. Другое.

Она знает, что́ я задумала.

Она права. Мне, возможно, удастся сейчас защитить Самсона, но это и все, что я могу. Мы с Сайчи размахиваем оружием, потому что мой Иммрал бесполезен против спящих. Пока я отбиваюсь направо и налево ятаганом, а Сайчи отпихивает сновидцев копьем, я собираю вокруг себя инспайров: всех до единого, что еще остались в картинах в галерее. Я зову конские статуи с площади Пикадилли, солдат, вельмож и женщин, что украшают Букингемский дворец. Все, в чем осталось хоть немного артистизма и воображения. Я взываю ко всему этому и велю восстать против человека, который может все уничтожить.

Ничего не происходит.

– Лезь наверх! – кричит Сайчи, толкая меня к колонне и копьем удерживая спящих.

Я карабкаюсь по колонне, представляя вместо своих ногтей когти, которые помогают мне держаться за камень. Сновидцы вырывают у Сайчи копье.

– Держи! – кричу я, бросая ей свой ятаган.

Она ловко действует им, но этого недостаточно, на нее продолжают наседать.

С высоты я вижу, что мои друзья все еще сражаются. Олли вырывается из свалки, приземляется с другой стороны колонны. Я прижимаю ладонь к его руке, передавая ему такие же паучьи способности.

– Наверх! – кричу я Сайчи.

Она еще раз отмахивается от сновидцев и лезет по колонне. Олли уже надо мной, он поднимается быстро. Я спешу за ним. Потом смотрю вниз – и у меня замирает сердце.

Сайчи цепляется за колонну, но сновидцы схватили ее за ноги. Я тянусь вниз, пытаясь тащить ее своим Иммралом, но сновидцы, питаемые энергией Мидраута, слишком сильны.

– Хватайся за руку! – кричу я.

Она смотрит вверх, тянется ко мне. Сжимает мои пальцы, держится за них, а сновидцы висят на ее ногах. Она не кричит. Она не издает ни звука.

– Ферн! – громко зовет Олли. – Ферн!

Я смотрю вверх, мои плечи напрягаются от усилий. Олли уже наверху колонны, ждет меня, но как раз в этот момент Мидраут просто приподнимает его в воздух. Крик брата пронзает мое сердце. Я должна добраться до Олли, но я не могу бросить Сайчи.

– Все в порядке, Ферн, – говорит она.

Я снова смотрю вниз. Сайчи спокойна, несмотря на ужас в глазах. Я ощущаю это в ней, и это странно, потому что мне бы не положено читать ее эмоции. Это всегда было частью силы моего брата.

– Все в порядке, – повторяет она.

И улыбается мне. Это грустная, понимающая улыбка.

– Нет! – шепчу я.

Олли снова кричит.

– Нет, Сайчи…

Она отпускает мою руку. Я тянусь, пытаясь поймать ее за запястье, хоть как-нибудь, но не успеваю. Сновидцы обрушиваются на нее. И когда я в последний раз вижу ее, она закрывает глаза и складывает руки на груди, сдаваясь перед неизбежным.

58

Я взбираюсь на верх колонны за секунду, не больше. Я не могу думать о том, что сейчас произошло. Сайчи пожертвовала собой, чтобы я теперь спасла Олли и добыла Экскалибур. С яростным криком я поднимаюсь на крошечную площадку наверху, над пропастью. Олли прижат к камню, а камень, который предположительно должен служить нам опорой, плавится, превращаясь в длинные шипы, и они уже вонзаются в тело моего брата. Медленная смерть для взбунтовавшегося иммрала. Мидраут желает, чтобы мы, прежде чем умереть, поняли, насколько мы бесполезны.

Камень и вокруг меня вытягивается в пики, пытаясь захватить меня. В центре пьедестала – коробка-загадка, и Экскалибур все еще торчит из нее. Мидраут одну руку положил на меч, вытягивая из него силу для себя. Другой рукой он управляет камнем.

Олли тянется ко мне, я тянусь к нему. Наши пальцы соприкасаются.

– Как мило, – говорит Мидраут – и наступает ногой на наши соединенные руки с такой силой, что у нас ломаются кости.

Я закрываю глаза от боли, от крика Олли, и сосредотачиваюсь на призыве, который бросила прежде. «Восстаньте! – умоляю я. – Восстаньте, я знаю, вы все еще там. Я знаю!»

Мой мозг взрывается, и это говорит мне, что у меня получилось. Будет ли этого достаточно, дело другое. Раздавленные пальцы, все еще касающиеся пальцев Олли, покалывает от силы объединенного Иммрала. Слышен далекий шум. Мидраут рычит.

Огромная волна инспайров несется по улицам – белый свет заливает все, он готов утопить всех нас. Я приветствую его, я зову его, и он отзывается так, как инспайры никогда не отвечали мне прежде. Остатками своего расплющенного мозга я превращаю свет в мириады монстров и тысячи снов. Летающие лошади, чтобы заменить тех, до которых нам не добраться через свалку внизу, огромные многорукие твари, что прикрывают моих друзей, а в центре всего – змей, настолько сильный, насколько я могла вообразить, и он бросается на Мидраута, обвивается вокруг его рук и ног, не позволяя творить дальнейшие разрушения.

Но нам все еще нужно вырвать у него меч. Созданный из инспайров стервятник опускается на пьедестал и срывает каменные шипы, что удерживают меня и Олли. Мы с трудом поднимаемся на ноги. Наш Иммрал не настолько силен, чтобы долго удерживать Мидраута. Он высвобождает одну руку и сжимает тело змеи. Я чувствую силу его захвата. Я протягиваю руку, пытаясь тоже схватить змею, но она отшатывается от меня, ее преданность колеблется перед приказом Мидраута. И прямо на моих глазах инспайры, сотворившие змею, распадаются, рассыпаются, взрываются зеленым пламенем. Мидраут смотрит мне в глаза, и хотя он ничего не говорит, я знаю, что он думает.

Видишь, как я разрушаю то, что ты создала? Вот так же я уничтожу вообще все!

Я почти заворожена взглядом фиолетовых глаз, когда слышится глухой удар – и Мидраут теряет равновесие. В его плече торчит стрела, пущенная из лука. Они все там, все живы: Самсон, Найамх, Наташа, лорд Элленби и остальные, и каждый из них уже оседлал одну из созданных мной летающих тварей. И каждый направляет на Мидраута свое оружие.

Мидраут снова рычит. И поднимает Экскалибур. Я ощущаю, как в его запястье нарастает сила. Он намерен уничтожить всех подобных мне. Мы с Олли разом бросаемся на него, выкручиваем его руку, пригибаем ее вниз, в сторону, а другие пускают в него пули и стрелы. Мидраут другой рукой защищается, отклоняя удары. Но мы уже не одни на вершине. Сновидцы взобрались на площадку и тащат нас в разные стороны.

Мы не сдаемся, мы отчаянно пытаемся отобрать у Мидраута Экскалибур. Но Олли слабеет. Он ловит мой взгляд.

– Ты не посмеешь! – кричу я.

Брат пытается дотянуться до своего чакрама, у меня же нет ятагана, он исчез, когда пала Сайчи. Я хочу сама достать чакрам, но сновидцы уже хватают меня за руки. Они тащат меня от Олли, от Мидраута, они хотят сбросить меня с площадки в хаос внизу. Я стараюсь отогнать их Иммралом, но все мои силы сосредоточены на друзьях, не давая им погибнуть.

– Помогите ему! – кричу я, стараясь перекрыть шум. – Помогите Олли!

– Нет! – кричит Олли. – Помогите Ферн! Помогите Ферн!

Снова слышится тупой удар, и сновидцы, держащие Олли, падают, – один со стрелой Самсона в груди, другой – со стрелой лорда Элленби. Олли хватает времени на то, чтобы до их нового нападения достать из-за пояса чакрам.

– Лови! – кричит он и бросает чакрам мне.

А потом исчезает, сброшенный с площадки.

– Олли! – пронзительно кричу я, но успеваю высвободить одну руку и поймать оружие прямо за лезвие.

Из моей руки брызжет кровь, когда металл глубоко вонзается в плоть, но я его не отпускаю. Я наношу удары по держащим меня сновидцам, они отступают.

Но поскольку мы с Олли больше не удерживаем Мидраута, а лорд Элленби и Самсон сосредоточены на том, чтобы помочь нам, у Мидраута есть время и силы для отражения других атак. Я не успеваю добраться до него до того, как он вскидывает руку. Экскалибур испускает непостижимый пульсирующий свет. Огромная сила созревает внутри него. У меня нет времени добраться до Мидраута. Но у меня есть чакрам моего брата. Я высвобождаю весь тот Иммрал, что использовала для защиты других. И вместо того использую его, чтобы направить чакрам, который швыряю в сторону моего врага.

Лезвие ударяет по руке Мидраута возле локтя, и я подталкиваю его вперед, вперед, сквозь плоть и вены, сквозь кость, сквозь сухожилия и мышцы, – насквозь, на другую сторону.

Давление на мою голову тут же ослабевает. Я отшвыриваю оставшихся сновидцев – без поддержки Мидраута они тут же теряют свою сверхъестественную силу. Они летят с колонны вниз на землю. Кровь хлещет из отсеченной руки Мидраута, но он, как и Сайчи, молчит. Он уже тянется к мечу другой рукой. Он пинает меня, когда я ползу по окровавленным скользким камням, чтобы взять его.

– Нет, не выйдет, Себастьян! – ревет лорд Элленби.

Снова удар, и его стрела вонзается в другое плечо Мидраута. Он рычит, пытается отбить поток стрел и пуль, летящих к нему. Но все же сооружает щит с помощью своего Иммрала, хотя боль, видимо, слишком сильна, так что это все, на что он сейчас способен. А я уже рядом, подхватываю меч. У меня нет времени подумать, что́ он может сделать со мной. Но я должна быть уверена, что Мидраут не завладеет им снова.

Я отбрасываю отсеченную руку Мидраута от меча и сжимаю эфес.

Ох! Какая боль!

Мощь Экскалибура течет сквозь меня. Ее древность может сожрать мой жалкий полу-Иммрал, как волк кролика. Но на этот раз я к этому готова.

Мидраут знает, что мне не справиться с силой, которой я завладела. Он улыбается, наклоняется, словно чтобы снова забрать у меня меч. Собрав остатки сил и разума, что вообще еще есть у меня, я фокусирую свой Иммрал и направляю его в Экскалибур. Меч на мгновение прислушивается. Он смотрит наружу, а не вовнутрь. Он тянет из меня силу, жадно поедая все, что у меня есть.

Я направляю острие Экскалибура на Мидраута.

«Убей его», – думаю я.

Глаза Мидраута расширяются, словно он услышал мою мысль. Может, и услышал.

Из острия Экскалибура вырывается свет. Но я опоздала. Мидраут уже активировал свой портал и исчез.

Все было зря!

Я взмахиваю Экскалибуром вокруг, пытаясь вернуть сновидцам разум. С мечом в руках я вижу их иначе. Некоторые из них – просто черные дыры, в которые инспайрам уже не проникнуть. Другие мигают красными точками – это говорит о том, что воображение еще может возродиться. На них я сосредотачиваюсь, пытаясь разжечь это пламя. Надо исправить то, что натворил Мидраут. Но это так болезненно… Экскалибур вытягивает из меня жизненные силы.

– Ферн, прекрати! – требует лорд Элленби.

Он уже стоит рядом со мной.

– Я должна…

– Ферн, он тебя убьет! – Это уже Самсон.

Он хватает меня за руки, но моя кожа искрится Иммралом, обжигая его, отгоняя. Никто не может ко мне прикоснуться. Я в огне, я бессмертна, я…

– Эй! Эй, Ферн!

Это мой брат. Он цел и невредим. Он прикасается ко мне, и его не отталкивает. Огонь мчится и в него, я остываю, я делю груз этого могучего меча. Олли тянет мою руку вниз.

– Олли, мы должны!

– Ферн, послушай меня, – говорит брат, обнимая меня. – Ты должна отпустить Экскалибур!

– Но…

– Поверь мне.

С огромным усилием, потому что кажется, что меч слился с моей плотью, я роняю его. Он падает со звоном – и я снова вижу отчетливо. Но боль задерживается, словно пламя все еще пожирает мои кости. Я поднимаю руку к лицу – и понимаю, что у меня, должно быть, снова течет кровь из глаз. Видимо, поэтому Олли потребовал, чтобы я остановилась.

Я окидываю взглядом Трафальгарскую площадь. Сновидцы, которые лишь мгновение назад нападали на нас, теперь бесцельно бродят, расползаясь по Лондону или через порталы перебираясь в другие части Аннуна. Но у очень многих по-прежнему нет ртов. У некоторых отсутствуют затылки. Я не могу исправить большинство тех повреждений, что нанес Мидраут.

Я так устала. Так устала. Я снова смотрю на моих друзей, мне хочется, чтобы они отнесли меня в Тинтагель. А они в ужасе отшатываются.

– Ферн, твои глаза… – говорит Самсон. – Они…

– Они больше не красные, – договаривает за него лорд Элленби.

– Что?

Я протягиваю вперед руку и создаю из какого-то инспайра зеркало. Но ничего не происходит.

Я так устала… Я обращаюсь к той части моего мозга, где обитает Иммрал, несколько раз глубоко вздыхаю… он ведь действует лишь тогда, когда я спокойна. Мне необходимо успокоиться. Успокойся, Ферн.

Тишина. Я стою там как идиотка, стараясь не паниковать.

– Вот, – говорит Самсон, подавая мне один из чакрамов Олли, – тот, на котором еще кровь Мидраута. Он протер его и держит передо мной, превратив оружие в зеркало.

Я смотрю на себя. Мой шрам еще на месте, хотя и слабый. Но мои радужки больше не красные. Они того цвета, какого были бы, не обладай я Иммралом. Они прекрасные. Ореховые.

59

Когда мы возвращаемся в Тинтагель, я в полном оцепенении. Глаза Мидраута тоже изменились, когда морриганы лишили его силы. И ему понадобилось более десяти лет, чтобы восстановить их. Я почти не слышу слов Самсона, утешающего меня, не вижу потрясенных лиц харкеров, встречающих нас, когда мы скачем по мосту. Я избегаю их взглядов. Все уходят в замок – позаботиться о раненых и оплакать наши потери, или же спешат рассказать о происшедшем этой ночью на Трафальгарской площади.

А я? Я остаюсь в конюшне, ухаживаю за Лэм еще долго после того, как остальные исчезли. Она ласкается ко мне, проверяя, все ли в порядке. Мой первый порыв – угостить ее кусочком сахара, но тут мне приходится напомнить себе, что я уже не могу сотворить для нее сахар. И каждое такое осознание рождает новый удар пустоты: я, наверное, даже не смогу теперь скакать на ней, как прежде… мой талант наездника был крепко связан с моим Иммралом, с моей способностью заставить Лэм превзойти воспоминания ее прежнего владельца. А если я теперь потеряю такую связь с ней? Что, если…

– Пора в замок, Ферн, – тихо произносит Олли.

А я даже не заметила, что он все еще здесь. Я понимаю, что брат прав, – я должна как-то принять все это, к тому же в замке есть те, чье состояние я должна проверить. Джин, Рейчел, Наташа. Но мне невыносима мысль, что на меня будут смотреть с жалостью. Или они разозлятся на меня? Разозлятся из-за того, что я оказалась недостаточно сильна, чтобы управиться с Экскалибуром так, как мы все рассчитывали?

Поднимаясь по ступеням и входя в огромные двери, я съеживаюсь, снова превращаясь в ту жалкую девушку, которая вечно пряталась под капюшоном. Пусть Олли и рядом со мной, но я одинока. Мы снова разделены, брат и сестра.

Дорога к рыцарскому залу бесконечна.

Потом я чувствую, что кто-то идет рядом со мной. Рейчел. Бледная, с покрасневшими глазами, но живая. Она берет меня за руку.

– Выше голову! – говорит она, мягко улыбаясь.

Еще кто-то присоединяется к нам, шагает рядом с Олли. Самсон. Он смотрит на меня сверху вниз так пристально, что я краснею. А потом и другие окружают меня – Найамх, Иаза, Амина, Неризан. Джин и Наташа, – обе хромают и окровавлены. Их присутствие придает мне храбрости.

Мы входим в величественный холл под куполом Тинтагеля и останавливаемся. Группа танов слушает лорда Элленби.

– Мы должны быть хитрее, – произносит он. – Мы должны помнить, что единственный для нас способ победить в этой войне – действовать вместе. Это никогда не зависело только от одного человека…

Я понимаю, зачем он так говорит, – он хочет всех уверить, что я никогда не была спасителем. Но все равно это меня задевает. Он словно стирает все то, чем я была и что я делала.

Позже, наедине, лорд Элленби говорит мне:

– Ты должна помнить, что твой Иммрал вернется. Не теряй надежду.

Я смотрю, как он пишет письмо феям и сжигает его на маленьком святилище в своем кабинете. Ни один из нас не упоминает о том, что́ мы видели: как Мидраут убил Андрасту. Память об этом – как постоянный упрек. Вся та вера, которую вложила в меня мама, все то, что она делала ради того, чтобы обмануть фей, – все было напрасно. Хуже, чем напрасно: если бы я не искала Экскалибур, Мидраут, возможно, никогда бы не сумел найти его самостоятельно. А теперь, без моей половины Иммрала, мы с Олли не сможем вернуть Андрасту. Она ушла до тех пор, пока ко мне не вернется Иммрал. Если я доживу до этого.

Лорд Элленби подает мне стакан огненного сока лотоса и сам опрокидывает один. Я помню, каким опустошенным он был, когда узнал о своей роли в возвращении Мидрауту его коробки-загадки. Я не единственная, кого обманул Мидраут. Думаю, что произошло с лордом Элленби в Итхре, когда Мидраут впервые дал понять, насколько бессильны таны в своих попытках остановить его.

– Вы в порядке, сэр? – спрашиваю я.

– Это мне следовало бы задать такой вопрос, – говорит он, и морщины на его лице превращаются в настоящие ущелья.

Я качаю головой:

– Не думаю, что кто-то из нас еще будет в порядке.

– Наверное, да, какое-то время, – отвечает он. – Но всегда где-то есть свет, даже в самых темных местах.

Я не уверена, что согласна с ним.

Впервые с тех пор, как я присоединилась к рыцарям, я с нетерпением жду возвращения в Итхр. Там я хотя бы знаю, кто я такая. В Аннуне я потерялась. Когда мы с Олли тащимся к платформе-порталу, нас догоняет Самсон.

– Можно с тобой поговорить, Ферн? До того как ты вернешься домой?

Я смотрю на Олли, он пожимает плечами и идет дальше. Самсон жестом предлагает мне отойти к иве, что раскинула ветви над крышей конюшни. Мы идем туда, и я вижу, что листья падают на землю. Медленно, но непрерывно. Сила Мидраута нарастает – и дерево умирает.

– Ферн, – вдруг окликает меня Самсон, – ты вообще слушаешь, что я говорю?

– Что? Ну да. Извини. Нет… а что?

– Ох… – качает он головой. – Я тут признаю́сь тебе в моей вечной любви к тебе, а ты даже не слышишь!

Я таращусь на него:

– Ты… что?..

– Ну, нет, – печально уточняет он. – Я просто пытался привлечь твое внимание, чтобы ты наконец сосредоточилась. Но я собирался… и теперь вроде как готов.

Он нервничает, что совершенно на него не похоже.

– Но какой теперь от меня толк? – говорю я.

Самсон обхватывает руками мое лицо, его ладонь касается жесткой кожи шрама.

– Никогда, никогда не говори так, Ферн.

– Но это правда, – шепотом возражаю я, и из моих глаз льются слезы. – Как можно любить кого-то сломленного?

– Ферн, ты же видела видеозаписи Мидраута после того, как его лишили Иммрала?

Я киваю.

– Ты видела, каким он тогда был. Для него это было нечто большее, чем провал. Он был не просто сломлен. Тогда вообще ничего не осталось от того, кем он был.

– Мне кажется…

– Люди вроде Мидраута, люди, которые никогда прежде не сталкивались с трудностями, не могут справиться, когда их лишают силы. Но мы с тобой… мы уже столько всего пережили, даже до того, как стали рыцарями. Мы были воинами до того, как научились сражаться. Вот поэтому ты – по-прежнему ты, пусть даже без Иммрала. И ты пройдешь через это. Может, ты и сломалась слегка, может, так оно и останется. Но ты все равно будешь Ферн. Тебе никогда и не нужен был Иммрал, чтобы быть великолепной.

– Не знаю… – бормочу я, хотя в моей груди вспыхивает искра надежды. – Может, тебе кажется, что я сильнее, чем на самом деле.

– Я насчет многого ошибаюсь, – продолжает Самсон. – Но только не насчет тебя. Я ошибался, боясь, что ты влюбишься в другого рыцаря. Ошибался, когда мне казалось, что ты думаешь, будто ты мне нравишься только из-за твоей силы. Ошибался, отстранившись от тебя после того поцелуя.

– Так много ошибок, капитан…

Он улыбается – это застенчивая и в то же время хитроватая улыбка, какой я прежде никогда не видела. Но она ему идет. Очень идет.

– Тогда мне придется совершить много правильных поступков, чтобы все исправить.

Я позволяю своим рукам коснуться его груди, его шеи, подбородка и щек…

– Что это ты говорил насчет признания в вечной любви?

Самсон придвигается ко мне и наконец снова целует меня. Не найдется достаточно искусной вязальщицы, чтобы распутать в этот момент клубок моих эмоций. Это и страх – он красной лентой пронизывает все, – и тревога, и гнев… Но все тонет в радости, тепле и нежности, что исходит из сердца другого человека, прижатого к моему сердцу, от человека, обнимающего меня, говорящего, что он так долго стремился ко мне, и целующего меня так, что ясно: он хочет и большего…

Я просыпаюсь на подушке, измазанной кровью. Но теперь это будет в последний раз. Отсутствие силы означает отсутствие мигреней и кровотечений из носа и глаз. Небольшое милосердие, полагаю. И мне, вообще-то, трудно грустить из-за потери Иммрала, когда я обрела… бойфренда? Нет, это слово слишком мелкое по сравнению с тем, что значит для меня Самсон. Для того, через что мы прошли вместе.

Я уношу грязное постельное белье вниз, чтобы постирать, и нахожу Олли уже сидящим за обеденным столом. Телевизор включен, идут новости. Олли рассеянно кивает в сторону экрана.

Толпы «Одного голоса» окружают здание парламента. Все молчат, с неподвижными лицами глядя на членов парламента, проходящих мимо них ко входу. Потом камера поворачивает в другую сторону, и я понимаю, что это не обычный протест «Одного голоса». Толпа заполняет улицы Лондона, во все стороны, – это видно, когда вертолет с камерой поднимается выше.

– Такие же ошеломляющие картины мы видим этим утром по всей стране, – говорит репортер. – Люди хотят донести до нынешнего правительства свои беды…

Прямая трансляция уступает место репортажам со всех концов страны. Все те города, где мы с Олли побывали в прошлом году, ищут способ уловить Иммрал Мидраута. Везде они молча стоят перед муниципальными зданиями, ожидая не того, чтобы были услышаны их голоса, а того, чтобы услышать голос Мидраута.

И вот он наконец появляется, его красивое лицо заполняет экран, когда репортеры, запинаясь, задают вопросы, благоговея перед ним. И как всегда, трудно припомнить суть того, что говорит Мидраут. Что-то о чести, и о том, чтобы выслушать людей… а еще он говорит об унижении и гордости, упоминает жену и дочь, и что он все делает ради них. А я думаю о Чарли и об экспериментах, которые он над ней проводил, и меня переполняет гнев, как вода переполняет ванну.

Когда интервью закончено, Мидраут уходит, и я с удовлетворением вижу, что его левая рука – та, которую я отсекла чакрамом Олли, – висит безжизненно. Маленькая пробоина на его в остальном непроницаемых латах.

В этот момент входит папа. Попозже приходит и Киеран. Мы с изумлением наблюдаем за тем, как один за другим члены парламента выражают недоверие премьер-министру, который лишь вчера пользовался их полной поддержкой. Нам бы нужно идти в школу, но никто из нас и не думает выходить из дома. Кадры на экране дают нам понять, что до Боско сегодня не добраться – улицы слишком плотно забиты протестующими, мне не пройти через их толпы. А Олли просто отказывается уходить.

Вместо того мы сидим рядом, то наливая себе чай, то перекусывая, иногда молча держась за руки, когда история приближается к кульминации.

Итак, еще до конца этой недели Себастьян Мидраут становится правителем всей страны.

60

Август 2005 года

Уна вернула портрет на место и отступила в сторону, позволяя феям наложить их силу на замочную скважину.

– Ключ там, где мы решили? – спросила Андраста, когда все было закончено.

– Да, это последняя задача, – ответила Уна. – Мое последнее деяние ради танов. Ради Аннуна.

Она была вымотана. Ночь за ночью она ускользала в Аннун, чтобы разбросать хлебные крошки. Лгала двум женщинам, помогавшим ей, – женщинам, которых она боготворила. День за днем наблюдала за Ферн, надеясь, что та сумеет найти все подсказки и расшифровать их. А еще лучше – если бы она сама сумела подсказать Ферн правильный путь. Хорошо бы убедиться, что дочь вырастет достойной. А еще сильной, открытой, умной. Потому что по искре в глазах Мидраута при их встрече в Итхре, Уна знала, что он вернется. Поэтому она и делала все это. Поэтому и лгала феям. Только потому, что ей необходимо было победить человека, так много значившего для нее прежде, и она понимала: он знает, что она его победит. Но на этот раз она была уверена, что перехитрила его.

Замочная скважина исчезла во вспышке инспайров, сменившись картиной настолько прекрасной, что Уна могла бы представить, будто ее написала Эллен. Но она не позволила себе погрузиться в меланхолию. В следующие пятнадцать лет ее жизнь должна быть обычной. Обычная жизнь, сохранение тайн… а потом правда наконец могла бы выйти на свет.

– На этом наша работа закончена, – сказала Андраста.

– Это верное направление, – сказала Нимуэ, скорее себе, чем остальным.

Ее взгляд задержался на картине. Уна гадала, не заподозрила ли Нимуэ правду.

– Миледи, – сказала Уна, – я ведь всегда была вашей помощницей.

– Меч в безопасности. Только тот, кто любит истории, сумеет теперь до него добраться, – сказала Андраста.

Нимуэ кивнула, и сестры одновременно повернулись к Уне.

– А теперь попрощаемся.

Феи поцеловали Уну в обе щеки.

– Желаю удачи, милая, – сказала Андраста.

– И присматривай за ним, – улыбнулась Нимуэ.

Это был их общий секрет.

Снаружи, на террасе, женщины сели в седла. Они еще раз взмахнули руками, прощаясь, потом повернули своих скакунов и сразу перешли в галоп. Когда они спустились со ступеней, в ткани Аннуна открылась брешь, созданная магией фей. Лошади и всадницы исчезли в заоблачных высях, и брешь закрылась за ними. Уна осталась одна.

Она повернулась и медленно пошла по галерее, ей не хотелось уходить теперь, когда пришло ее время. Аннун стал страстным желанием. Тем, о чем ей необходимо было думать. Она знала, как сильно будет тосковать по его волнениям, по его возможностям, по тому, как ее тело двигалось в этом мире. В последнее время это стало пагубной привычкой. Уна поняла, что наслаждается обманом – властью знания того, что она лгала двум самым грозным существам в этом мире.

Это заставляло ее беспокоиться о том, не дурной ли она человек. И поэтому она должна была уйти. Она должна была найти свой выход из этого места.

Уна какое-то время не спеша исследовала галерею, проводя ладонями по картинам, чего ей никогда не позволили бы в Итхре. Обойдя все комнаты, она вернулась к главному входу. В огромный вестибюль, расписанный порхающими птицами и свободно стекающими красками, которые образовывали лианы и деревья, трансформирующимися, становящимися реальными и нереальными за один удар сердца…

Пора прощаться.

Уна вышла на свежий воздух Трафальгарской площади, подняла лицо к солнцу. Каждое мгновение было хвалебной речью этому миру и женщине, которой она была в нем. Уна подбежала к фонтану и позволила дельфинам обрызгать ее водой.

Но как только она решила направиться к своему порталу у Тауэрского моста, она услышала это.

Тап-тап…

Уна резко обернулась. Это?..

Тап-тап…

Из-за фонтана появился золотой трейтре, его крохотные глазки мрачно уставились на нее. Она слишком долго мешкала.

Охота началась.

61

Тинтагель охватила летаргия. Но это не поражение. Это пауза. Накопление сил. Мы пока что делаем, что можем. Чарли находится в Тинтагеле, под защитой от влияния ее отца в Аннуне, хотя мы не можем защитить ее в Итхре. У нее случаются моменты ясного сознания, но по большей части мы держим ее в башне с ее псом Локо. Это жалкое существование, но мне нравится думать, что это все же дает ей больше свободы, чем давал отец.

Чарли может быть в Тинтагеле, а вот Экскалибур – нет. Мерлин и Нимуэ наконец ответили на призыв лорда Элленби, протащились через наш мост, с каждым шагом роняя части самих себя. Они последние из фей. Все остальные рассыпались.

– Мы не можем рисковать тем, что он снова его найдет, – пояснил им лорд Элленби.

Экскалибур завернули в плотную ткань. Я была бы счастлива никогда больше его не видеть, но Мерлин пронзительно смотрит на меня.

– Меч еще может тебе понадобиться, девочка, – говорит он. – Мы его спрячем где-нибудь так, чтобы ты смогла его найти, даже если мы исчезнем.

– Как угодно, – мрачно отвечаю я, а когда Мерлин поворачивается, чтобы уйти с мечом, добавляю: – Только не надо снова задавать мне три невыполнимые задачи.

Мерлин кивает без улыбки. Нимуэ проводит шелушащейся рукой по моему лицу, по глазам.

– Мне жаль, что я не смогла ее спасти, – говорю я.

– Она в тебе, – отвечает Нимуэ, потом окидывает взглядом остальных в этой комнате – Наташу, Найамх, Рейчел, Джин и Иазу. – Я вижу мою сестру во всех вас.

Мой брат в последующие недели не отходит от меня. Прежний Олли мог бы постоянно напоминать, что у него теперь есть сила, а у меня нет. Олли прошлого года мог бы попытаться скрыть свой Иммрал, причем так предусмотрительно, что в итоге мне стало бы только хуже.

Но нынешний Олли ничего такого не делает. Он просто существует рядом. Он будет пользоваться своим Иммралом, чтобы утешить меня, но никогда не станет говорить о моих чувствах. Он будет держать в руке искру инспайра, как обычно делала я, и заставлять его играть со мной. Это и есть новое будущее его Иммрала – Олли начинает приобретать мою долю силы.

– Но это будет лишь частично, – говорит нам Джин. – Он никогда не сумеет делать то, что могла ты, Ферн.

– А может, этого будет достаточно, чтобы удерживать крепость, пока не вернется твоя сила, – предполагает Олли, гладя на меня широко раскрытыми глазами и стараясь все делать правильно.

– Вы все-таки не дали Мидрауту захватить Экскалибур, не забывайте! – напоминает нам Рейчел.

– Да, – соглашается Олли. – Мама гордилась бы тобой.

Я смотрю на него, и мне не нужен Иммрал, чтобы понять, чего стоили ему эти слова.

Может, я теперь и бесполезна как рыцарь, но все-таки кое-что могу делать. Быть художником означает еще и то, что я при желании могу отлично копировать почерки. И я провожу немало времени, глядя на остроконечные буквы маминого письма, чтобы соорудить достойную подделку. Пора сделать то, что должна была сделать она сама, когда оставляла мне письмо об Экскалибуре.

Позже я нахожу брата.

– Ты бы ни за что не догадался, – говорю ему я, надеясь, что играю достаточно правдиво. – Я прибиралась в своей комнате… – Я не обращаю внимания на то, как он фыркнул, – и нашла тайник под доской на полу, точно такой же, как в Аннуне.

– Круто, – кивает он. – И там что-то стоящее?

– Только вот это, – пожимаю я плечами. – Оно для тебя.

Я отдаю Олли письмо – на конверте написано его имя. Я очень постаралась, чтобы состарить бумагу. Папа никогда и не заметит, что пропал какой-то чайный пакетик. Рука Олли дрожит, когда он берет письмо.

Милый мой Олли!

Не спрашивай, почему или как, но есть вероятность того, что я не увижу, как вы растете, дорогие. Мне так жаль! Я выполняю важную работу, стараясь сделать мир более безопасным, более открытым для тебя и твоей сестры. Я не хочу, чтобы ты боялся того, кто ты есть. Я не хочу, чтобы тебе приходилось лгать о том, что скрыто в твоей душе. Страх может быть полезен, как и гнев, но искренность – вот самое важное, что мы имеем, и мне хочется, чтобы ты мог ею пользоваться.

Олли… ты и твоя сестра так драгоценны для меня! Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни произошло, какую дорогу каждый из вас ни выбрал бы в жизни, я люблю вас обоих, так люблю! Защищайте друг друга в мое отсутствие, пожалуйста. Вы двойняшки, а это самое важное.

Люблю тебя.

Мама

Возможно, это не так красноречиво, как могла бы написать она сама, и возможно, мне не следовало упоминать здесь о себе, но мне необходимо, чтобы Олли оставался рядом со мной. Я не настолько сильна, чтобы выдержать все в одиночку.

Вторую записку я бросаю в почтовый ящик дома неподалеку отсюда и не слишком далеко от кладбища, куда я отправляюсь потом, – там появились рядышком две свежие могилы с одной и той же фамилией. Пожалуй, меня бы выкинули из танов, если бы кто-то об этом узнал. Но родители должны знать, что их дети погибли не случайно.

И еще есть то место неподалеку от Тинтагеля, где два монумента тянутся к небу, – янтарь и золото… Внутри них хранятся вещи, дорогие павшим танам. Это кладбище тех, кто в последние шестнадцать лет пытался остановить Мидраута. Примерно через месяц после сражения на Трафальгарской площади мы собираемся, чтобы воздвигнуть третий.

Внутри него, среди множества знаков памяти павших, есть авторучка, такая же, как в соседнем монументе. Рамеш и Сайчи, единые во многом, хотя они даже не знали этого.

Есть еще нечто, что должно остаться у монумента. Моя коробка-головоломка. Наша коробка, потому что она принадлежит всем тем, кто проходил через Аннун. Я не смогу пока что использовать ее – может, и недолго, но до того времени, когда придет момент той войны, от которой мы не отказываемся. Часть меня тоже умерла в тот день. И кажется правильным, что эта коробка должна лежать рядом с нашими погибшими друзьями и их разбитыми мечтами.

После церемонии большинство танов не спеша возвращаются в Тинтагель, но несколько задерживаются. Это место не похоже на Лондон – оно ощущается как нечто между временем и пространством, как Стоунхендж, где время ничего не значит.

Самсон и Джин помогают мне выкопать ямку для коробки-загадки у основания нового монумента. Олли приносит коробку, мы все встаем в круг у маленькой ямки в земле.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спрашивает моего брата Найамх.

Олли кивает:

– Это очень громко, ребята. Как концерт из разных произведений, они звучат одновременно, но почему-то гармонично.

– Хотелось бы мне помочь всем услышать это, – говорю я.

– Ты можешь слышать, – говорит Самсон, подходя ко мне и вставая позади, так, что моя спина прислоняется к его груди. – Мы ведь сами это делаем.

Наташа улыбается и закрывает глаза.

– Я слышу рок. Представляю настоящий мошпит.

Потом говорит Иаза:

– Джаз… – Он улыбается.

– Фолк, – говорит Рейчел.

– Поп девяностых, – сообщает Найамх, заставляя всех засмеяться.

Они продолжают, предлагая варианты и напевая отрывки любимых песен, – это музыкальные бабочки, что трепещут крылышками внутри нас. Самсон целует мои волосы, его руки на моей талии дрожат. Олли смеется над какой-то шуткой Иазы. Рейчел смотрит на меня, ее глаза снова решительно сверкают.

А я впервые за годы не ощущаю гнева. Но это не значит, что я сдалась. Я кладу ладонь на монумент рядом с собой, когда Олли опускает коробку-загадку в землю, а остальные забрасывают ее землей, продолжая напевать-болтать-смеяться.

Мидраут думает, что он победил, но пока мы здесь, вместе, пока мы помним, что приносит нам радость, война не прекращается.

– Ничего не кончено, – тихо говорю я монументу. Говорю Рамешу и Райфу, Фебе и Вьен, Линнее и Майлосу, Сайчи и Брендону.

Ничего еще не кончено.

Благодарности

«Полночные тайны» – книга пандемии. Роман был написан и издан в период локдаунов, под тенью горя, страха и гнева. Подозреваю, что это отразилось в тексте, – но вы, дорогой читатель, сможете лучше судить об этом.

Эти благодарности никогда не воздадут должное множеству людей, которые принимали участие в создании романа и вели меня через такой важный и сложный процесс подготовки к публикации. И даже больше того, потому что, вопреки собственным трудностям, очень многие искренне поддерживали меня в этот страннейший год.

Прежде всего я должна, как всегда, поблагодарить моего агента Анну Диксон, моего издателя Джорджию Мюррей и «Hot Key Books». Спасибо вам обеим за то, что заставили меня почувствовать себя настоящим писателем и в то же время дали понять, как много еще нужно сделать.

Также спасибо издательской и маркетинговой командам в «Hot Key» и «Bonnier»: Дженни Якоби, Мелиссе Хайдер, Саше Бейкер, Эми Лламбиас, Молли Холт, Эмме Куик и Софи Макдоннел. И Гэвину Рису, который сумел сделать обложку «Полночных тайн» такой же ошеломительной, как обложку «Полночных близнецов», хотя я думала, что это просто невозможно. И остальной команде: Хилари Зейтц-Майкл, Джанин Камоу, Лауре Боннер, Флоренс Додд и Джеймсу Манро.

Мир фантастики для разных возрастов перенаселен и плодовитыми авторами, и читателями. Спасибо вам за твиты, букстаграмы и блоги, которые твердят о «Полночных близнецах» и присылают мне идеи того, что может произойти дальше, – надеюсь, вы не будете разочарованы! Многие писатели тоже, несмотря на свою загруженность работой, не скупясь, давали неоценимые советы и ободряли меня. В особенности я благодарна Рейчел Бердж, Алексии Касале, Кэтрин и Элизабет Корр, Бекс Хоган, Мишель Кенни и Менне ван Прааг – все они блестящие авторы!

Теперь о группах в «Фейсбуке» и «WhatsApp» – кто бы знал, что они окажутся столь важными! Спасибо «Netflix Party», «Quaranteam», «Cambridge(ish) Parents», «D20 Authors», «Savvies», а также прекрасной группе «Faber Academy» за мемы, сарказм и откровенную честность.

Есть еще множество друзей, и, хотя некоторых я не видела лет десять, они заметили мою маленькую урбанистическую фантазию, вышедшую во время локдауна. Мне трудно выразить, как прекрасно было получать сообщения со знакомыми именами, которые говорят мне, что они наслаждаются моим сочинением, – и эта возможность восстановить связи онлайн стала лучом света в этом году.

Крис Мэсси, мой идеал, был тайным вдохновителем (направляемый Тарой Битти и Джульетт Бартон), он стоит за потрясающим распространением онлайн «Полночных близнецов». Память об этом по-прежнему заставляет загораться мое сердце. Им и всем другим друзьям, близким и далеким, – спасибо за то, что заставляете сомневающегося автора чувствовать себя любимым.

Снова и снова я благодарю моих родителей и моего мужа, которые позволяют мне быть и слабой, и сердитой, и испуганной. Вы и Ада – наша малышка – это все, что у меня есть в мире.

И наконец, спасибо вам, мои читатели. Без вас никаких историй не было бы.

Примечания

1

Андраста – кельтская богиня победы, а также богиня женщин-воительниц.

2

Нимуэ – одно из имен Озерной феи, или Владычицы Озера, в цикле легенд о короле Артуре.

3

Чакрам – индийское метательное оружие, представляет собой плоское металлическое кольцо, отточенное по внешней кромке.

4

Таны – вожди шотландских кланов в старой Англии.

5

Название этих существ происходит от имени ирландской богини-воительницы Морриган, обладающей способностью принимать облик ворона или вороны.

6

Самайн – кельтский праздник, знаменующий собой окончание периода сбора урожая и завершение выпаса скота.

7

Мидраут – валлийская форма имени Мордред. Так звали одного из отрицательных персонажей легенд о короле Артуре.

8

Белтейн – кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая. Возможный перевод этого слова с древнеирландского – «сияющий огонь».

9

Остара – языческий праздник весеннего равноденствия.

10

Бунзеновская горелка — лабораторный прибор для нагревания на открытом пламени; изобретение приписывают знаменитому немецкому химику Р. Бунзену.

11

Трикстер (англ. trickster – обманщик, ловкач) – архетипический образ в мифологии, фольклоре, религии, озорник и плут. Может быть человеком, духом, божеством, антропоморфным животным.

12

Криптонит — вымышленное кристаллическое радиоактивное вещество, фигурирующее во вселенной DC Comics; знаменит благодаря тому, что является единственной немагической слабостью Супермена и других криптонцев – он способен оказывать на них воздействие в зависимости от цвета минерала.

13

Название газеты «The Maverick» можно перевести с английского как «Вольнодумец».

14

Чайный клипер – быстроходный парусник с обтекаемым корпусом. Такие суда, как правило, использовались для перевозки чая из колоний.

15

Доктор Дулитл – главный герой серии детских книг английского детского писателя Хью Лофтинга (1886–1947), ставший прототипом доктора Айболита.

Content

Холли Рейс
Полночные тайны

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Благодарности

Примечания