Василий Щепетнев

Барон Магель Поправка курса

Глава 1

Автор предупреждает!

Данное произведение не является ни научной монографией, ни документальным трудом, ни даже историческим романом. Это беллетристика, игра ума, говоря проще — сказка, написанная для отдохновения души. Улицы располагаются так, как автору удобно, люди появляются и исчезают согласно замысла повествования, а не реальной истории, и даже погода не обязательно совпадает с отчётами метеорологических станций.

И потому автор не рекомендует рассматривать произведение в качестве учебника географии, биологи или обществоведения, хотя и не скрывает, что провёл немало часов как над книгами, так и на местности, изучая в подробностях театр предстоящего действа.

Даты указываются по старому стилю.

12 февраля 1904 года, четверг

Ялта

Двенадцатого февраля одна тысяча девятьсот четвертого года с парохода РОПИТа в два часа пополудни на ялтинский берег среди прочих пассажиров сошёл и барон фон Магель. Его никто не встречал, и лишь агент Свинцев, в чью обязанность входило выявление среди новоприбывших находящихся в розыске преступников и анархистов, по давно сложившейся привычке составил словесный портрет: лет тридцати или около того, рост выше среднего, телосложение обычное, развитое, лицо германского типа, породистое, нос обычный, с легкой горбинкой, усов и бороды не имеет, уши под шапкою не видны. Осанка военная, походка бодрая, движения уверенные, властные, какие бывают у старших офицеров. Одежда добротная, заграничного кроя: меховая шапка, кожаное пальто, кожаные же перчатки, высокие ботинки на толстой подошве. В левой руке дорогой заграничный чемодан среднего размера, очевидно, нетяжелый, в правой — трость. Особых примет не имеет, возможно, иностранец.

Свинцев был прав, но не совсем. Барон был российским подданным, капитаном в отставке, но значительную часть жизни провёл за границей. Из особых примет — шрам на груди от пулевого ранения, который агент, разумеется, видеть не мог. И лет ему было не тридцать, а все сорок девять, но вины агента не было, даже наилучшие сыщики Летучего Отряда оценили бы возраст барона в те же тридцать лет. Ну, и чемодан с содержимым весил семнадцать килограммов, или, как принято считать здесь и сейчас, около пуда. Не слишком тяжело, но порядочно. Почему я это знаю? О шраме, о чине, о возрасте, о чемодане? Потому что я и есть Пётр Александрович Магель, барон. Прошу любить и жаловать.

Мыслей читать не умею, нет у меня такого дара. Но логика, но знания, но опыт подсказывают, что именно таким я запомнился служивому.

Потому что сам служил. С нижних чинов начинал. Дошёл до капитана госбезопасности. До генерала далеко? Нет, не очень. Майор госбезопасности в тридцать седьмом — уже комбриг, войсковой генерал. А я мог стать майором, мог!

Если бы выполнил задание.

Собственно, я его выполнил. Вот только доложить не успел. И дожить.

— Вашсиясь, куда вести прикажете? — спросил извозчик.

— Во Францию, любезный, во Францию.

И мы отправились во Францию, вернее, во «Францию». Отель. Здесь, неподалеку, на набережной. Ялта вообще город невеликий, если сравнивать с Москвой, Лондоном или Парижем. Но зачем мне Париж, когда здесь своя Франция, ялтинская?

Гостиница на вид вполне презентабельная. Выскочил казачок, дюжий малый лет восемнадцати, схватил мой чемодан и понёс внутрь.

Я расплатился с извозчиком.

— Вашсиясь, прибавить бы нужно, — завел привычную шарманку извозчик.

— С вашсиясь и получишь, а я, дружок, не граф покамест. Как стану — приходи, прибавлю, — и пошёл вослед казачку.

Портье уже ждал. Февраль, не сезон, каждому возможному постояльцу рады.

— Мне нужен номер, — сказал я.

— У нас самые превосходные номера, — уверил портье.

— Самый превосходный?

— У нас есть номера от рубля до десяти, какой изволите?

— Хороший. Просто хороший. На одного человека, ценящего удобства, но неизбалованного жизнью.

— Есть очень хороший номер в пять рублей. Душ, ватер, электричество.

— А то же самое, но за три рубля есть? Я рассчитываю пробыть здесь долго. Возможно, месяц. Возможно, больше. Если понравится.

— Думаю, будет лучше, если вы сначала ознакомитесь с номерами, а уж потом примете решение, — предложил портье.

Я согласился. Мысль здравая, почему не согласиться.

Наконец, мы сошлись на номере не самом дорогом, но вполне приемлемом. Казачок отнёс мой чемодан, показал номер, получил полтинник и удалился.

Я остался один.

Номер приятный. Из окна вид на море. Сейчас оно серое, неспокойное, и в небе тревожные тучи как парящие драконы. Так ведь февраль.

Сел в кресло, отдохнуть немножко с дороги.

Прикинул траты. Нет, с деньгами проблем нет. Новая служба позволяет практически любые траты — конечно, не слишком дикие. И многое другое позволяет. Но я не должен слишком уж выделяться, обращать на себя избыточное внимание. Ну, и потом зов крови, его запросто не спишешь. Мой предок, шотландский барон Мак-Гель, разойдясь во взглядах с английской короной, прибыл в Россию на службу Петру Алексеевичу, в чём и преуспел, однако в грамотке писарь превратил Мак-Геля в Магеля, посчитав предка то ли шведом, то ли немцем. А предок русскую грамоту в ту пору знал плохо, а когда узнал получше, Петра успела сменить Екатерина, а ту — Пётр Второй своего имени. Новоявленный Магель решил, что пусть так и останется для России Магелем. А то неровён час…

С той поры много всякого случилось, и в жилах моих к шотландской крови добавилась кровь русская, немецкая и польская, но рачительность и бережливость предка нет-нет а и дают о себе знать, сдерживая широту и размах натуры русской, тягу к красоте и роскоши — польской, и стремление к качеству и совершенству — немецкой.

Я посмотрел на часы, почтенные часы-луковицу, память о дедушке, генерал-майоре от кавалерии, Петре Александровиче фон Магеле. А батюшка мой, Александр Петрович, пошёл по статской линии, дослужился до действительного статского советника, тоже генеральский чин, хоть и статский. Один я пока не соответствую. Но дайте срок, какие мои годы…

Я надел пальто, натянул перчатки, взял трость. Пора и делом заняться.

Спустился вниз, вышел на бульвар. Ветер с моря, холодный и пронзительный, разогнал досужих ялтинцев по домам. Не до фланирования. А я и не собираюсь фланировать, только подышать морским воздухом. Мне и идти-то два шага, в лавку «Русская избушка», что на первом этаже «Франции». Книги и табачные изделия. Тут много вывесок: шляпки, часы, золото, пресные и морские ванны Рофе, но мне нужна избушка.

В избушку, так в избушку.

Я открыл дверь. Звякнул колокольчик.

— Что желаете, господин барон? — спросил меня бодрый хозяин. Да, быстро разлетаются новости. Уже узнают и величают бароном.

— Прежде всего, Исаак Абрамович, кланяется вам Александр Николаевич Лейкин. Он как узнал, что я еду в Ялту, велел непременно передать поклон. Мимо «Русской избушки» не пройдете, говорил. И верно, не прошёл.

— И как здоровье дорогого Александра Николаевича, как дела?

— Дела, по всей видимости, неплохи, а здоровье… Худеет Александр Николаевич, в очередной раз худеет. Массаж живота проводит.

— И помогает?

— Говорит, массажист уже потерял пять фунтов.

Исаак Абрамович вежливо посмеялся.

— Я вот что хочу спросить у вас, Исаак Абрамович. Не знаете ли вы адрес доктора Альтшуллера Исаака Наумовича?

— Знаю, как не знать. Доктор живёт в Потемкинском переулке, в доме Авенариуса.

— Я, пожалуй, навещу его.

— Вы с ним знакомы?

— Нет, но я должен ему кое-что передать.

— Вы можете зря потратить время. Исаака Наумовича в это время трудно застать, у него обширная практика. Вы лучше напишите ему, условьтесь о встрече, а я пошлю мальчика, он передаст записку, — и он протянул мне лист почтовой бумаги и конверт.

Я достал механический карандаш, и написал на листке:

«Многоуважаемый Исаак Наумович!

Наш общий знакомый, проф. Мечников рекомендовал Вас как лучшего в России специалиста в области лечения туберкулеза. У нас, т. е. у меня и проф. Мечникова имеются кое-какие идеи, и я бы хотел о них с Вами потолковать. У меня есть для Вас письмо проф. Мечникова.

Сегодня, прибыв в Ялту и поселившись во „Франции“, я спросил у Исаака Абрамовича Синани, где Вы живете и когда можно застать Вас. Он дал мне Ваш адрес и при этом заметил, что в настоящее время Вас нелегко застать дома, и будет лучше, если я напишу Вам письмо с приглашением пожаловать ко мне. Я буду очень и очень рад видеть Вас у себя, многоуважаемый Исаак Наумович, приходите ко мне, когда Вам будет угодно, в любой час. Сегодня я всё время буду во „Франции“, а завтра и последующие дни в 5 часов вечера всегда буду здесь же наверное.

Искренно преданный и уважающий Вас Пётр Магель».

Вложив в конверт записку и добавив визитную карточку с баронской короной, я передал послание Синани, присовокупив двугривенный для мальчика.

— Денег не нужно, — сказал Синани, — мальчик всё равно пойдет мимо.

— Пусть купит себе пряников, — сказал я. — Мальчики любят пряники. Я любил, когда был мальчиком.

Синани неохотно взял монету и кликнул:

— Борух!

Из-за ширмы выбежал подросток лет четырнадцати. Синани передал ему и письмо, и монету, и наказал отнести письмо для доктора Альтшуллера в дом Авенариуса. Никаких иных заданий: то ли Борух шёл домой, то ли Синани просто хотел услужить мне или доктору.

Когда мальчик ушёл, Исаак Абрамович спросил, не желаю ли я папирос или табаку. Я не курю, ответил я, но для гостей хотел бы наилучших папирос или сигар. Так папирос или сигар? И того, и другого, пожалуй. И хорошего коньяку. У вас есть коньяк, Исаак Абрамович? Знаю, знаю, вы им не торгуете, но Александр Николаевич говорил, что по-настоящему хороший коньяк можно достать только через вас.

С сигаретами, сигарами и коньяком мы сладились.

Быть может, почитать?

А что бы вы посоветовали?

В результате я купил томик Чехова издания Маркса, и местные газеты, «Крымский курьер» и «Ялтинский листок», чтением которых и пробавлялся до появления Альтшуллера. Узнал немало интересного: по случаю отъезда необыкновенно дёшево распродаётся мебель, опытная гувернантка ищет работу, требуется умелая сиделка-мусульманка со знанием крымского языка для постоянного ухода за пожилой женщиной.

В шесть сорок в мой номер вошёл доктор Альтшуллер.

— Я получил вашу записку, господин барон. Чем могу быть полезен? — спросил он.

— Петр Александрович, будьте добры. Присаживайтесь, пожалуйста. Вот письмо от Ильи Ильича, — я дал Альтшуллеру конверт. Тот распечатал его и начал читать.

Лицо порозовело, выказывая довольство: Мечников льстил Альтшуллеру самым беззастенчивым образом. Откуда мне известно? Нет, я не вскрывал письмо. Я его написал. Думаю, и сам профессор, попади письмо ему в руки, не отличил бы его от подлинного. Это я умею — имитировать руку, имитировать мысли, имитировать стиль. Служба научила.

— Итак, чем могу быть полезен? — слова те же, но тон другой. Дружеский.

— Разрешите небольшое отступление. Совсем коротенькое, — начал я.

Альтшуллер разрешил.

— Еще в шестнадцатом веке европейцы узнали от американских туземцев о целебных свойствах коры хинного дерева. Туземцы применяли отвар из коры при ознобах и лихорадках. Оказалось же, что этот отвар действует и при малярии, причём самым чудесным образом. Позднее химики выделили алкалоид и назвали его хинином, он и обеспечивает облегчение течения малярийной болезни, а нередко и исцеляет полностью. Не так давно стала понятна причина малярии, это микроскопические паразиты, живущие в красных кровяных тельцах. Хинин подавляет их размножение, и организму легче сражаться с болезнью.

Несколько лет я провёл в Южной Африке, на войне. Мой добрый приятель страдал от кашля, и, за истощением запасов кодеина, прибегнул к туземному снадобью. Оказалось, что оно не только прекратило кашель, но и повернуло вспять туберкулезный процесс, который, пусть и не в выраженной степени, был у него. Возможно, это было совпадение, и приятелю помог климат — вместо промозглой Англии он попал в солнечную Африку. А может и нет. Мы раздобыли это снадобье и, по окончании войны, попробовали его на больных туберкулезом уже в Лондоне. Результат был более чем удовлетворительным: из семи человек пятеро сегодня совершенно здоровы, а двое идут на поправку.

Возникла идея, что это снадобье воздействует на бациллу Коха так же, как хинин — на возбудителя малярии.

Это первая часть.

Вторая же связана с Ильей Ильичом Мечниковым. Он, как известно, открыл свойство белых кровяных телец уничтожать чужеродные агенты, в том числе и микробы. С бациллами Коха белым кровяным тельцам справиться непросто, но если с одной стороны атаковать бациллу африканским снадобьем — мы его назвали препаратом Аф, — а, с другой, помочь организму вырабатывать усиленные белые кровяные тельца, то медицина получит эффективное средство против туберкулеза.

И, наконец, третье. Легко сказать — помочь организму вырабатывать усиленные белые кровяные тельца, а как это сделать? Илья Ильич уверен, что этому могут поспособствовать молочнокислые продукты, особую надежду он возлагает на болгарскую простоквашу. Закваска болгарской простокваши, по его мнению, губительно действует на гнилостные бактерии, всегда живущие в толстых отделах кишечника. Постоянный приём простокваши избавит организм от токсинов гнилостных бактерий, и тогда белые кровяные тельца станут более активными, более доброкачественными. Он, Илья Ильич, даже полагает, что каждодневный приём болгарской простокваши поможет отодвинуть старость, и отодвинуть далеко. Профессор придумал девиз, «Лет до ста расти нам без старости», и весьма увлечён этой идеей. Борьба со старостью отодвинула на второй план борьбу с туберкулезом. Ну, вы знаете профессора, он человек-порох.

Альтшуллер согласился. Да, профессор Мечников натура увлекающаяся, и в увлечении меры не знающая. Рванёт — и на десять вёрст в округе крыши снесёт.

— Так вот, это всё была присказка, а сказка будет сейчас. Препарат Аф готовится из очень редкого африканского гриба, подземного, наподобие трюфеля. Если он действительно помогает, то можно будет либо пытаться разводить эти трюфели, как разводят шампиньоны, либо, выделив действующее начало, синтезировать его химическим путем. Но всё это «если». Сначала нужно определить, действительно ли от него есть эффект, от препарата Аф. Английский доктор работает над этим. Он хороший человек, этот доктор. Добрый, порядочный, отзывчивый. Но он англичанин. И будет действовать в интересах Англии. Покуда препарат будет в ограниченном количестве, мир его не получит. Получит только Англия, английская знать. Тем более, что растут те грибы на подконтрольных Англии землях.

Мы, как я сказал, видели успех. Семь человек, плюс сам англичанин. Но обусловлен ли успех препаратом Аф, или это совпадение, сказать наверное нельзя. Ведь при правильном подходе болезнь можно вылечить и без всяких чудо-препаратов, не так ли?

— Не всегда, но, разумеется, можно.

— Поэтому нужен опытный, авторитетный и беспристрастный специалист, который отделит зерна фактов от плевел домыслов. Профессор Мечников посоветовал обратиться к вам, говоря, что лучше вас никого в России не найти. И я приехал в Ялту и обратился к вам.

— Прежде чем ответить… У меня несколько вопросов. Как я понял из письма профессора и из вашего рассказа, вы тоже врач?

— Да, это так.

— Могу я узнать, где вы учились? Когда?

— Можете. В возрасте тридцати трех лет я по причинам личного характера подал в отставку и решил переменить жизнь радикально. Молодой был, горячий. Глупый тоже. И поступил в Эдинбургский университет, на медицинский факультет. В медицинскую школу, как там принято говорить. Закончив курс и получив диплом врача я некоторое время практиковал в арктических экспедициях, а когда началась война с бурами, пошёл на войну.

— Вы воевали на стороне англичан?

— Я вообще не воевал. Несколько врачей самого возвышенного состояния души организовали отряд «Врачи без границ». Мы помогали всем — и бурам, и англичанам, а более всего туземцам, истинным хозяевам Африки, которых сначала ограбили и обратили в рабство буры, а теперь их место занимают англичане. В прошлом году отряд завершил свою миссию, я некоторое время провёл в Лондоне, а потом решил вернуться в Россию, считая, что наша страна не менее Англии и прочих швеций нуждается в средстве от туберкулеза.

— Подождите, подождите… Сколько вам лет?

— Сорок девять, Исаак Наумович, сорок девять.

— Вам никак не дать более тридцати. Удивительно.

— А вы мне в глаза посмотрите, коллега.

Он посмотрел.

Увиденное его убедило.

И напугало. Немного.

— Мечников терзал меня, всё спрашивал, чем я питаюсь, не болгарской ли простоквашей. Но это наша фамильная особенность. Мы, Магели, до глубокой старости сохраняем внешние признаки молодости. А потом… потом фить, и стремительное старение. Но это потом. Так что да, я успел и дослужиться до капитанского чина, и окончить университет, и побывать в Африке, а теперь хочу заняться тем, что считаю действительно важным. Я понимаю, что это задача не для одиночки. Следует привлечь общественность, быть может, государство — хотя профессор Мечников в этом отношении настроен весьма скептически. В отношении государства то есть. Но прежде, чем обращаться к общественности, нужно получить результат. Этим я и намерен заняться.

— А это снадобье… Этот препарат Аф, он у вас есть?

— Пока нет, во всяком случае, нет в количестве, о котором стоит говорить. Имевшиеся в моём распоряжении дозы я испробовал на себе, нужно было убедиться в отсутствии побочных эффектов. Убедился. Вредных побочных эффектов нет. И я послал надёжного человека в Южную Африку. У меня там остались знакомые и среди буров, и среди англичан, и среди туземцев, так что какое-то количество грибов будет наверное. Хотя и английский доктор тоже не сидит сложа руки, конечно. Но мы поладим.

— У этого доктора есть имя?

— Он весьма известный человек, его знают миллионы. Но не как врача, а как писателя. Это Конан Дойль. Артур Конан Дойль. Мы оба учились в одном университете, и уже в Африке сдружились, насколько русский человек может сдружиться с англичанином.

— Что ж, коллега. Я в вашем распоряжении. Когда вы начнёте свои опыты, известите меня. Вы зарегистрировались во врачебной управе? И вообще, где вы собираетесь жить? «Франция» отличная гостиница, но это всего лишь гостиница. Да и дорого здесь.

— Поскольку я приехал только сегодня — нет, не регистрировался. И вообще я не собираюсь заниматься врачебной практикой сколь-либо широко. Война сделала меня мизантропом, а лечить людей без любви к ним было бы нечестно. А жить… Я намерен приобрести дом с садом, быть может, устроить крохотную санаторию, на одного-двух человек. Но за один день дом не купишь, и потому я пока во «Франции».

Сославшись на необходимость навестить больного, доктор ушёл в ночь, отказавшись и от сигары, и от коньяка.

Ему нужно собрать сведения, проверить. Вдруг я авантюрист, сумасшедший или просто мошенник? Такое случается во все времена.

Что ж, это говорит в его пользу. Пусть проверяет.

Я бы и сам не прочь — проверить барона Магеля.

Вопросы, ответы и выкрики с места

Вопрос: Что будет, если Альтшуллер напишет Мечникову? Не отчитываясь перед Магелем?

Ответ: Современники описывают Мечникова как человека быстро увлекающегося и быстро остывающего. Затеяв какое-нибудь дело, но разочаровавшись, через месяц он мог совершенно о нем забыть — и знал за собой эту черту. Так что получив письмо от Альтшуллера (с которым познакомился на конгрессе Международной лиги борьбы с туберкулезом, где Альтшуллер представлял Россию), он просто бы подумал, что запамятовал о своем послании.

Выкрик с места: Может, надо убрать "Альтернативная история". а поставить- попаданцы в пар. миры??? Если Вы не привязываетесь к конкретным событиям, людям, географии? Опять-же магия-шмагия….. Тут альт. история разве-что для активной продажи. Но это как бы…. (

Ответ: Один дотошный читатель как-то заметил, что в день, обозначенный в моём романе, в Москве было минус три градуса, и, следовательно, дождь со снегом идти не мог.

Я люблю дотошных читателей, я и сам дотошный читатель, но знаете, погода до градуса — это уже перебор (не говоря уж о том, что и дождь бывает при минус трех, и Москва велика, если на метеостанции минус три, то где-то и плюс один возможен).

Вот во избежание подсчета градусов, заклепок и саженей, я и написал предуведомление. А мир наш, и магии в нем не больше, чем в нашем.

Но и не меньше.

Глава 2

13 февраля 1904 года, пятница

Ялта

— Я собираюсь купить дом, Исаак Абрамович. Здесь, в Ялте. Кое-какие наметки у меня есть, петербургские знакомые без советов не оставили, но я думаю, что отсюда видно лучше, чем из Петербурга. Может быть, вы порекомендуете что-нибудь?

Синани с ответом не торопился. Вздохнул раз, вздохнул два…

— Господин барон, дом…

— Исаак Абрамович!

— Петр Александрович, дом это не папиросы. Это покупка серьёзная, на всю жизнь. Нужно самому посмотреть, выбрать, к чему лежит душа. Ведь бывает, всем он хорош, дом, а — не нравится, и всё тут. А что нравится одному, не нравится другому.

— Так я не с закрытыми глазами. Похожу, повыбираю, но ведь нужно же знать, из чего выбирать. Состояние рынка недвижимости. Ассортимент, так сказать.

Синани опять помолчал. То ли слова подбирал, то ли для солидности.

— Вы, госпо… Вы, Пётр Александрович, прежде дома покупали?

— Не приходилось. Служба, разъезды, пятое, десятое.

— Дома покупают исходя из двух положений: из желания и из возможности.

— Желание у меня простое. Чтобы дом был хороший. Крепкий, красивый, исправный. Чтобы было в нём не тесно большой семье. Семьи у меня покамест нет, но вдруг? Не менять же дом. Чтобы место было чистое, здоровое и красивое, с видом на море. Чтобы на участке можно было разбить сад или парк, а если уже есть сад, тем лучше. Чтобы соседи были уважаемыми людьми, спокойными, честными и порядочными. Желательно один-два флигеля — для близких друзей, чтобы могли приехать на лето и жить без взаимного стеснения. Впрочем, флигели можно и потом построить. Конечно, чтобы был водопровод, канализация, электричество — или возможность их подключения. Примерно так.

Синани даже глаза прикрыл, слушая меня. А я разливался. Я знал, какой дом куплю, но хотел, чтобы его указал местный житель, почтенный и пользующийся всеобщим уважением. То есть Исаак Абрамович.

— Да, — сказал он со вздохом. — Желания у вас хорошие. Только…

— Неужели нет такого дома?

— Есть, и не один. Только… Только дорого встанет.

— Меня матушка учила, что дорого — это то, что не стоит своей цены. А если стоит, то и не дорого.

— Тогда дайте мне время подумать, сообразить, вспомнить.

— Разумеется, Исаак Абрамович, разумеется, — я купил свежие газеты и блокнот средних размеров в кожаном переплёте. С дорогим блокнотом я выгляжу умнее. Не намного, но намного и не нужно. Чуть выше среднего — в самый раз.

Сегодня набережная озарилась солнцем. Минут на двадцать. И сразу стало веселее, тучи вместо зловещих драконов превратились в шаловливых слоников, а волны из свинцовых стали… нет, не опишу. Тут Айвазовский нужен, жаль умер. А Горький, что Горький… Море смеялось, хи-хи-хи.

Присел на скамеечку напротив «Русской Избушки», попробовал почитать. «Отбитие атаки на Порт-Артур! Победа русского оружия! Огнём „Ретвизана“ потоплены четыре японских парохода!»

Маленькая победоносная война только начинается.

Я сложил газету. И ветрено, и холодно, и грустно.

Подъехал извозчик, давешний, привёз очередного постояльца. Ялта город особый. Уездный, он может похвастаться и водопроводом, и канализацией, и даже электрификацией, и роскошными гостиницами, и домами что и министру впору. Нет, не для всех, конечно эта красота. Далеко не для всех. Но сливки общества живут достойно, перед Петербургом не стыдно. А я как раз сливка. Чёрная недозрелая сливка. С очень твёрдой косточкой. Радуюсь, конечно. Ватерклозету особенно. И w-бумаге радуюсь. При Петре Алексеевиче такого не было. Служили, знаем.

Постояльца препроводили во «Францию», и извозчик стал оглядываться в поисках седока. С мая по октябрь им, извозчикам, раздолье, много отдыхающих, а сейчас каждому двугривенному рады.

— Любезный! — позвал его я.

— А! вашсиясь! Куда сегодня изволите?

— В банк, добрая душа, в банк.

— Взаимный Кредит? Казначейство?

— Вестимо, «Кредит».

И мы поехали во «Взаимный Кредит», тут же, на набережной. Со львами у входа и Меркурием на фронтоне. В руках Меркурий держал мешочек, верно, полный золотых монет.

— А вот прежний седок мне рупь дал, вашсиясь.

— Он, поди купец был. Из новых.

— Верно, вашсиясь. Они теперь сила, купцы!

По случаю февраля в «Кредите» жизнь не кипела. Меня принял старший служащий, элегантный, как сам банк.

— Петербургское отделение государственного банка должно было открыть здесь, в Ялте, счёт на мое имя, — сказал я.

— Имя? — спросил старший служащий.

— Барон фон Магель.

— Документы, подтверждающие личность?

Я показал. Он внимательно осмотрел их, чуть ли не понюхал. Или даже понюхал. Иногда подделку выдает запах, клея ли, краски или чернил.

Но документы у меня — не подкопаться. Атом в атом.

— Да, господин барон, ваш счёт открыт. Сто тысяч рублей. Какие будут распоряжения?

— Никаких. Пока никаких. Просто убедился в наличии средств, — и я пошёл к выходу.

Служитель — человек долга. Никогда не скажет, что у барона Магеля на счету сто тысяч. Если спросит чужой — обольёт презрением. А если спросит свой, или благодетель, помолчит, потом уронит, что господин барон — человек со средствами. Ещё помолчит и добавит — с хорошими средствами.

Может, уже и добавил.

Я не против. Я даже совсем не против. Пусть говорит. Пусть знают, что у барона Магеля мошна тугая.

Человек с капиталом располагает к себе. О человеке с капиталом не думают, что он полезет в чужой карман за пятачком.

Это хорошо, когда не думают.

А извозчик всё ждет. Верно, считает, что барон в руках лучше купца в небе.

— Садитесь, вашсиясь, поедем дальше!

Поехали! Куда? Назад, во Францию!

Но, уже в виду гостиницы, я увидел вывеску «Кефирное заведение Аксельрода»

— Постой, добрый человек, посмотрю, что за кефирное заведение! А ты езжай, лови купцов пожирнее. Я дойду ножками, тут недалече.

Небольшой, чистый зал, стены светлого мрамора, столы тоже. Дама средних лет с юным гимназистом сидят у стены и пьют кефир. Дама довольна, гимназист не очень. Ну да, классический кефир пьют без сахара.

У стойки за пятиалтынный (Ялта — город дорогой!) мне подали стакан кефира. Вполне симпатично, Мечников был бы доволен. Тут главное меру выдержать. Не пей много, не пей мало, а пей средственно.

— А на дом кефир доставляете? — спросил одетого в белоснежный халат разливальщика.

— От литра и более, — порадовали меня.

И, успокоенный кефиром, я побрёл восвояси.

В витрине «Избушки» увидел Синани, который замахал руками, приглашая.

— Вот, дорогой Пётр Александрович, здесь три адреса, три владения, соответствующие вашим запросам. Владельцы продают их, и не прочь продать срочно, отсюда и цена. Поскольку вы прежде не покупали домов, позвольте посоветовать вам нанять архитектора, который сможет оценить состояние строений.

— Это умно, — согласился я, — только где ж его нанять? И, главное, кого?

— За этим дело не станет, найти можно. А потом вам потребуется юрист — проверить купчую и все документы, необходимые при покупке. Настаивайте, чтобы купчую оформил продавец, вам, как человеку нездешнему, это будет и хлопотно, и сложно.

— Я ценю ваши советы, Исаак Абрамович, — сказал я, вложив в слова столько искренности, сколько было уместно.

Взял список. Посмотрел. Всё правильно, намеченный дом был среди рекомендованных к покупке. — Немного отдохну, и отправлюсь по адресам.

— Прежде поговорите в телефон. Можете воспользоваться моим аппаратом.

И я воспользовался. Телефонизация Ялты — это очередное свидетельство того, что в области прогресса она впереди всей России.

В номере я провёл четверть часа. Посмотрел газеты не на ветру, а в спокойной обстановке. В спокойной обстановке читается много лучше.

Но ничего особенного не вычитал, разве что заметку о том, что «пиесса прославленного ялтинского драматурга Чехова „Вишнёвый сад“ с огромным успехом идет на сцене Московского Художественного Театра. Сам Антон Павлович намеревается в скорейшем будущем возвратиться домой и начать работу над новым шедевром».

Немножко развязно, а так хорошо. Ценят Чехова в Ялте. Как не ценить.

А я «Вишнёвого сада» не видел ни разу. Не пришлось. Ни в своём времени, ни во времена иные. Да я и не театрал ни разу. Не до театров, когда бегаешь под пулями врагов. Ну, или наоборот.

Пока пуль нет, но и театр поблизости отсутствует. В Ялте нет своей труппы. Иногда бывают гастролеры, но не в феврале же.

Пора.

Вышел. Ай, хорошо! Извозчик-то дожидается. Иной, мнительный человек подумал бы, что за ним следят. А я и не думаю, я знаю. Ялта тесно соседствует с Ливадией, резиденцией Государя, и потому каждый извозчик с Охранным Отделением на короткой ноге. Кто-то больше, кто-то меньше. Работают грамотно, каждый извозчик пасёт свой район. Я достался извозчику за номером тридцать три. Так тому и быть.

Дом был недалеко, минут двадцать ходьбы, но покупателю приходить пешком несолидно. Хотя данный дом я точно не куплю. Но нужно делать вид. Иначе сразу вопросы — почему этот дом? Почему не осмотрел другие? Почему то, почему сё?

И я говорил с хозяином, московским венерологом. Доктор Бронштейн продает этот дом, поскольку строил его больше для дочери, а та возьми и переберись в Париж. И ей нужны деньги — этого доктор не сказал, я догадался. Революция требует денег. И ещё, и ещё, и ещё.

Дом я осмотрел. Поверхностно, конечно. Хороший дом. И сад осмотрел, хотя смотреть сад в феврале дело странное, и сам доктор постоянно говорил, что летом сад прекрасен.

Потом поговорили о цене, иначе было бы странно. Я сделал карточное лицо — непроницаемое и бесстрастное, но так, чтобы хозяин понял, что для меня дороговато.

И мы распрощались.

После чего я решил, что на сегодня довольно. Смотреть два дома в день для серьезного человека невместно. Я должен подумать, посомневаться, прикинуть финансы, объёмы предстоящих затрат, словом, вести себя как подобает солидному человеку, располагающими средствами относительно крупными, но не безграничными.

Одарив извозчика полтинником сверх меры, я поднялся к себе. Вот тут-то бы и посмотреть знаменитый МХТ, а — не получится. Москва далеко.

В томике, что я купил в «Избушке», пьес не было. Были только рассказы. Короткие. С короткими рассказами я, пожалуй, справлюсь. Поодиночке. Один, потом ещё один. Неспешно.

Но сначала нужно пообедать. Иначе опять возникнут вопросы: почему не ест? Подозрительно. Очень.

И я спустился в ресторан гостиницы. Пообедать

Ресторан скорее добротный, нежели роскошный. Но всё основательно.

Заказав то, что обыкновенно заказывают отставные капитаны с капиталом хорошим, но не чрезмерным, я стал ждать.

Начало века, жизнь нетороплива. Никакой «быстрой еды» порядочные люди не признают и относятся к ней подозрительно.

Официант принес нельму и маленький графинчик водки. Разминочка, так сказать. Для возбуждения аппетита. Им, понимаешь, аппетит сначала возбуждать нужно! Не знаете вы, господа хорошие, своего будущего. Не пройдет и пятнадцати лет, как вы не нельму — ржавую селедку будете за чудо почитать. И не белоголовку пить, не столовое вино двадцать один, а дикую сивуху — и то если очень повезёт.

Не знаете.

И не нужно.

Вдруг да удастся чуть-чуть сбить руку, держащую калейдоскоп? Тогда картинка изменится. Немного.

Грезы о будущем были прерваны купцом, что сегодня поселился во «Франции». Он шёл по залу, на две трети пустому и вглядывался в обедающих, словно искал знакомца. Искал, но не находил. Человек молодой, лет двадцати пяти, одет с иголочки, но по повадке видно провинциала.

Подойдя к моему столику он остановился и с надеждой спросил:

— Простите великодушно, но не будете ли вы господином Основским? Сергеем Сергеевичем Основским?

— Нет, не буду. Я Магель, Петр Александрович Магель. Ни разу не Основский.

— Ох, извините. Позвольте рекомендоваться. Валерий Николаевич Никитин, ну, знаете, может быть, «Никитин и сын», наш чай везде пьют.

— Так вы тот самый Никитин?

— Я сын.

— Присаживайтесь, — предложил я. Вид Никитина-сына был таков, что я немедленно пододвинул к нему графин и закуску. — Прошу вас.

— Благодарствую, — он отодвинул стул, присел, но к графину не прикоснулся. — Дал батюшке слово не пить более одной рюмки в день.

— И выпили на пароходе?

— Да, я с непривычки волновался. В первый раз по морю плыл. По реке привычно, и берег рядом, если что, доплыть можно. А море, оно такое… Большое море, — он оглянулся, точно боялся, что море хлынет в окна «Франции».

Но не хлынуло.

— Нет, я, пожалуй, пойду. Только не пойму никак. Мне письмо передали, в номер. Вернее, записку в конверте. «По делу, которое вас беспокоит, я имею верные сведения. Спуститесь в ресторан, и мы поговорим. Основский Сергей Сергеевич». Вот я и спустился. И где мне его искать? И откуда он знает о моем деле? Я ведь только-только приехал, и никому ничего не рассказывал.

— Возможно, что он ничего и не знает, предполагаемый Основский.

— Но ведь пишет…

— Такую записку любому можно написать. Он же не указывает, что за дело. У нас у каждого свое дело.

— Но зачем? Глупая шутка или…

— Или кому-то понадобилось, чтобы вы спустились вниз.

— Но, опять не пойму, зачем?

— Посмотреть на вас. Посмотреть на ваши вещи в номере.

— Вы считаете? Но ничего особо ценного я в номере не оставил. Правда… Извините, я вас покину, — и он вскочил и поспешил к выходу. Проверить номер, конечно. Целы ли вещички.

Странный человек. И странное происшествие. Пятница, тринадцатое. Суеверные люди в такой день дома сидят, постятся, Псалтырь читают. Но это в России тринадцатое, а в Европе уже двадцать шестое. Европейцам легче.

Тут подали луковый суп, и я перестал отвлекаться на пустяки. Что мне Никитин? Что я Никитину? Два человека в чужом городе. Пока чужом. Ну да, я его приветил. Водку предложил. От всей широты баронской души. И в результате узнал нечто необычное: странная записка от незнакомца.

К необычному нужно присматриваться, прислушиваться и принюхиваться. Именно необычное зачастую обнажает подоплеку того, что происходит перед нами.

Да я и сам — необычное.

— Доктор! Господа, среди вас есть доктор? — взывал кто-то.

Ну вот. А я только собрался выпить водочки!

— Что случилось!

— Быстрее! Пожалуйста, быстрее! В семнадцатый нумер! Человек умирает!

Человек умирает — довод веский. Бегом-бегом через зал в вестибюль, потом по лестнице, потом по коридору, и вот он, семнадцатый номер. А на ковре лежит ничком мой самый новый знакомец, Никитин-сын.

Но не умирает, нет. Не сегодня.

Его приложили по голове. Умело. Дубинкою. Не той, что рисуют карикатуристы — громадной и сучковатой, а дубинкой цивилизованной, гуманной. Воровской дубинкой-баклажаном.

Без сознания. Зато живой. Подобных случаев в Лондоне за тот год, что сотрудничал со Скотланд-Ярдом, я повидал немало.

А, вот Никитин-сын уже и в сознании. Каком-никаком.

— Потерпите, голубчик. Эй, человек, помогите поместить господина Никитина на диван!

Человек, конечно, помог. Даже два человека. Потом принесли тазик, кувшин тёплой воды, кувшин холодной воды и полдюжины полотенец. Я обтер лицо теплой водой (в чём, собственно, не было никакой нужды, но больной чувствовал, а окружающие видели, что доктор старается), потом другое полотенце намочил водой холодной, отжал — и положил Никитину-сыну на лоб.

— Полежите, полежите, голубчик. Сейчас вам станет легче! — я осмотрел глаза. Зрачки одинаковые, на свет реагируют, нистагма нет. Будем надеяться, что ударил Валерия Николаевича большой профессионал, умеющий соизмерять средство и цель.

— Что здесь происходит? — спросила женщина.

Я обернулся.

— А вы, сударыня…

— Я владелица гостиницы!

— Владелица гостиницы… Тогда слушайте. Ваш постоялец получил сотрясение мозга вследствие ушиба теменной области головы. Я оказал ему первую помощь. Считаю, что непосредственная опасность господину Никитину не угрожает. Настоятельно рекомендую передать господина Никитина под наблюдение местного врача.

— Но вы… Но вы сами сказали, что его жизни ничего не угрожает!

— В данный момент. Но возможны осложнения. Чтобы их вовремя распознать, и необходимо наблюдение врача. А теперь я бы попросил всех удалиться — пострадавшему нужен покой.

Все и удалились. Кто с облегчением, кто нехотя.

Я пододвинул стул к дивану, сел рядом. Пульс… Пульс немножко частит, но это даже к лучшему. Зрачки по-прежнему одинаковы.

Конечно, куда надежнее провести обследование МОГ — но не время. Лет через сто пятьдесят — может быть.

Да и нужды нет.

— Барон… Господин барон, — тихо сказал Никитин-сын. — Что это со мной?

— А вы не помните?

— Помню. Как говорил с вами, помню. Как поднялся на этаж — помню. А дальше — не помню.

— Ничего, это бывает. Ничего страшного. Нужно будет — вспомните, а не вспомните, значит, и не нужно.

Никитин пошарил рукой во внутреннем кармане пиджака.

— Деньги при мне.

— И славно.

Тут пришел доктор. Конечно, Исаак Наумович, я и не сомневался.

— Вот, коллега, передаю вам пациента.

— Но ведь вы…

— Я не практикующий врач, многоуважаемый коллега. По долгу профессии оказал первую помощь, а теперь передаю его в руки настоящих специалистов. По тому, что я видел в первые минуты, думаю, что у пациента commotio cerebri, ну, и ушиб теменной области, разумеется. Оставляю вас, Валерий Николаевич, в руках лучшего врача Ялты.

В коридоре меня настиг служитель.

— Хозяйка просит вас зайти к ней.

— Если просит, как я могу отказать?

Встретили меня почти приветливо.

— Как наш больной?

— Надеюсь, поправится. Я передал его Исааку Наумовичу, уверен, он организует всё лучшим образом.

— Организует?

— Назначит лечение, пригласит на день-другой сиделку для ухода…

— Как вы считаете, господин барон, что явилось причиной… что случилось с Никитиным?

— Ушиб теменной области, вот что случилось.

— Но как он получил этот ушиб?

— Я не гадалка, дорогая Елена Ивановна…

— Вы меня знаете?

— Мы даже знакомы. Я помню вас совсем маленькой девочкой. Я тогда покупал у вашего батюшки картину, «Каир».

— Но ведь это…

— Мне тогда было двадцать семь, Елена Ивановна. И я принёс вам фарфоровую немецкую куклу. Если помните.

— Я помню. Она и сейчас у меня, та кукла. Но ведь…

— Я хорошо сохранился? Да. Так что не волнуйтесь. Поговорите с Исааком Наумовичем, с молодым Никитиным. Думаю, всё обойдется…

И я вернулся к остывшему обеду. Вполне естественно.

Много, много любопытного. Например, молодой Никитин величал меня бароном, а я ведь о том ему не говорил.

Блюда остыли.

Всё-таки тринадцатое.

Глава 3

15 февраля 1904 года, воскресенье

Ялта

— Да, вилла барона Эрлангера мне по душе. Если ваш архитектор даст добро, тогда… Тогда посмотрим, — я не стал распространяться дальше. Сделку следует хранить в секрете, во всяком случае, до её совершения. Хотя, конечно, какие могут быть секреты от Синани? Он, похоже, знает в Ялте всех и вся. Этакий добрый ангел приезжих, особенно людей творческих.

Или под маской добряка прячется расчетливый делец.

А бывает и то, и другое. В одном лице. И душа-человек, и делец. В принципе это хорошо. Это очень хорошо — помогая другим, не забывать о себе. Воля ваша, но есть что-то тревожное в абсолютной бескорыстности. А так… Вот я по его рекомендации нанимаю архитектора, нанимаю стряпчего, всем плачу по-баронски. Нет, я не думаю, что Синани требует от них мзду, даже уверен, что не требует. Но авторитет его укрепится, это для умного человека дороже денег.

А Синани человек умный. Потому пусть делец, лишь бы не Мориарти.

— Как вам рассказы? — спросил Исаак Абрамович.

— Недурственно. В духе Лейкина.

— Вы правы, Чехов и начинал у Александра Николаевича, в «Осколках». Не желаете следующий том?

— Благодарю, я и этот ещё не прочёл. Я неспешно читаю. Писатель рассказы долго сочинял. По одному в день. И глотать их, рассказы, по дюжине зараз будет неправильно. Я прочитаю, подумаю. Ещё раз перечитаю. Ещё раз подумаю. Успокоюсь. И только потом возьмусь за следующий. Так что книги мне надолго хватит.

Колокольчик звякнул.

Вошел Альтшуллер.

— Петр Александрович, здравствуйте!

— Здравствуйте, Исаак Наумович!

Я оказался между двумя Исааками. Впору загадывать желание. Ещё бы добавить Ньютона и Левитана, тогда исполнение будет гарантированно. Почему их? Потому что с обоими знаком. С Ньютоном шапочно, а с Левитаном поближе. Вино пили, шашлык ели, песни пели. Было.

— Здравствуйте, здравствуйте, доктор. Какими судьбами?

— Навещал больного, Никитина. Кстати, о больном. Я бы хотел переговорить с вами.

— Позвольте предложить вам комнатку. Она невелика, но там покойно, и никто ваш не потревожит, — сказал Синани.

И мы согласились.

Комнатка, что была за торговым зальцем, и в самом деле оказалась невеликой. Но стулья были удобные, а более нам ничего и не нужно.

— Итак, Исаак Наумович?

— Я по поводу Никитина. Случая с Никитиным.

— Как он?

— Состояние вполне удовлетворительное. Немного болит голова, порой накатывают головокружение и слабость, но неделя-другая отдыха, и всё пройдёт.

— Я был уверен, что в хороших руках он быстро пойдёт на поправку.

— Но возник… как бы это поточнее выразиться… Мы тут в Ялте одна семья. Более-менее. Не всегда дружная, но все пекутся о городе, как могут. И было бы крайне неприятно, если бы происшествие во «Франции» получило огласку. Поверьте, Ялта город спокойный и безопасный. И никогда прежде такого не случалось, во всяком случае, в гостиницах уровня «Франции». Да и не могло случиться, особенно зимой: ялтинских жуликов здесь знают хорошо и на порог не пускают, а приезжих по зимнему времени мало.

— Но ведь случилось, — я чувствовал, куда клонит Альтшуллер, но играл простака.

— Никто не понимает, как такое могло произойти. Во «Франции» служат люди проверенные, и посторонних никто не видел, да и не пустили бы постороннего дальше вестибюля.

— И?

— И решили, что Никитин просто упал и ударился головой. Подвернул ногу. Случайно.

— Уверен, что нет.

— Но это для публики. Для успокоения нравов. И на этом настаивает сам Никитин.

— Почему?

— Полагаю, он не хочет, чтобы о случившемся узнал отец. Никитин-старший, говорят, человек строгий. Решит, что сын пустился в разгул, связался со скверной компанией, и законопатит в саратовскую губернию.

— Саратовская губерния — хорошая губерния. Одна Волга дорогого стоит.

— Это я образно выразился, Пётр Александрович. Образно.

— А… Я сразу не сообразил. Если больной настаивает на соблюдении тайны, кто я такой, чтобы тайну нарушать? Правда, если полиция…

— Полиция вас беспокоить не станет, это Елена Ивановна берёт на себя.

— Тогда не вижу причин для волнений. За исключением того, что где-то рядом остался неведомый злодей.

— И в самом деле неведомый. У Никитина ничего не пропало. Зачем кому-то бить совершенно незнакомого человека по голове? Кстати, Никитин съезжает. Тут, говорит, ему тревожно.

— И куда же?

— Ко мне. Я держу небольшой пансион. Скромный, но и дешевле, чем здесь. К тому же у Никитина легочный процесс, для этого он в Ялту и приехал.

— Туберкулёз?

— Направивший доктор не уверен. Считает, последствие перенесенного воспаления легких. Понаблюдаю, а там и решу.

— Что ж, Никитину повезло вдвойне. Заполучить сразу и кров, и лучшего доктора. Удача.

— Я слышал, вы покупаете дом?

— Да, я же говорил. Хочется покоя. Доставшийся мне от отца дом я передал сестре, но сейчас, когда она умерла, жить с племянниками? И неудобно, и ни к чему. Петербург не для меня. Ялта веселее. Правда, есть вероятность получить по голове, но в Петербурге зарезать могут, так что и здесь Ялта выигрывает.

— Вы преувеличиваете. Поверьте, за те годы, что я здесь, это был первый случай подобного рода. Нет, бывает в бедных кварталах всякое, но это спор славян между собой, не более. Подерутся, отлежатся, помирятся. А вот чтобы злодейски… Тут более жулики, карманники, а по голове — нет, нет, это нелепость.

— Надеюсь. Потому и думаю о своем доме. Перевезу кое-какие вещички… У меня картин с дюжину будет. Айвазовский, Левитан, Федотов, Тропинин… Увидите, — пообещал я. И улыбнулся мечтательно.

— Тоже наследство?

— Нет, сам покупал. Всё больше по случаю.

О том, что среди купленных по случаю у самих живописцев картин есть и Леонардо, я не сказал. Той картины нет в каталогах, потому будет картиной неизвестного художника.

И мы вернулись в торговый зал.

— Вот, господа, посмотрите, что пишут, — Синани показал нам свежую газету из тех, что доставил мальпост, пока мы с Альтшуллером вели докторские разговоры.

— И что же пишут?

— Смотрите, «Новости дня». «Нам сообщают, что известный драматург доктор Чехов открывает в Ялте на свои средства санаторию для земских учителей, страдающих лёгочными болезнями. Всё пребывание на морском побережье, включая лечение, питание и проживание, будет для учителей совершенно бесплатным, и даже средства на дорогу доктор Чехов возместит из гонораров, полученных за постановку пьес. Подробности будут завтра».

— Позвольте, — Альтшуллер взял газету и стал читать. — Возмутительно! И это уже в третий раз!

— В четвертый, — поправил Синани.

— Простите, господа, а в чем причина вашего негодования?

— В том, госпо… В том, Пётр Александрович, что Антон Павлович санаторию не открывает и не собирается открывать. Ни для учителей, ни для врачей, ни для купцов третьей гильдии, — сказал Синани.

— Состояние здоровья Антона Павловича таково, что он не занимается медицинской практикой. Совершенно. И никаких санаторий, разумеется, не заводит, — добавил Альтшуллер.

— И ведь не только в «Новостях дня» прочитают сию заметку. Провинциальные газеты перепечатают её многажды, и вся Российская Империя возликует — в Ялте лечат бесплатно, на полном пансионе, и ещё деньги на проезд дают! — продолжил Синани.

— И тысячи писем отправят по адресу простому до невозможности, «Ялта, Чехову». В письмах будут благодарить за заботу и просить принять в санаторию. Тысячи, буквально. Малоимущих учителей у нас изрядно, а будут писать и телеграфисты, и письмоноши, и приказчики, и одинокие матери с младенцами, и неодинокие, и без младенцев, и просто просить материального вспомоществования, — добавил Альтшуллер.

— И это бы не беда, а только хлопоты. Но тысячи напишут, а сотни приедут сюда на последние средства, больные, слабосильные, без гроша в кармане, и будут размахивать кто газетой, а кто переписанной от руки заметкой, и требовать санаторию, еду, кров, и, главное, доктора Чехова, который всё это обещал! — сказал Синани.

— И это подорвет и без того слабое здоровье Антона Павловича, — заключил Альтшуллер. — Потому что мы уже видели и подобные заметки, и их результат.

— Но нельзя ли подать опровержение? — спросил я.

— Подать-то можно, и, разумеется, Антон Павлович его подаст. Но прочитают это опровержения куда меньше людей, чем саму заметку. Да и провинциальные газеты могут не напечатать опровержение. И, даже прочитав его, опровержение, многие останутся в сомнениях и поедут на авось, хватаясь за соломинку. Или их повезёт родня, — во вздохе Синани чувствовался пережитый опыт.

— И Антон Павлович будет метаться по городу, пытаясь хоть как-то помочь несчастным, да только ведь помочь можно одному, двум, много десяти, а не сотням и сотням.

— Но ведь можно подать на газету в суд, вчинить иск за диффамацию, — щегольнул словечком я.

— Антон Павлович против, — сказал Синани. — Не хочет. Да мы и советовались с опытными в этих делах адвокатами. Выиграть иск, конечно, можно, но деньги, по всей видимости, будут небольшими. Никто ведь не заставляет Антона Павловича помогать этим несчастным.

— Да… — протянул я. — И кто же сочиняет такие заметки? И зачем?

— Мы полагаем, кто-то из театральных кругов. Завистники. А там кто знает, — предположил Альтшуллер.

— Печально. Но почему господин Чехов вообще занимается всем этим?

— Он человек совестливый. Светлый.

Ну-ну. В Эдинбурге профессор Джозеф Белл говорил в таких случаях: «Лучше иметь твёрдый шанкр, чем мягкий характер. Зависимость от чужого мнения порождает желание угодить, а желание угодить ведёт к отказу от себя».

— А как вообще обстоит дело с медицинской помощью больным?

— Для города с таким населением — великолепно. Нас, врачей, более пятидесяти. Но ведь сюда едут отовсюду, прибывают тысячами. И, зачастую, без средств. Мы по подписке организовали санаторию для малоимущих, «Яузлар». На сорок пациентов. Возможно, его и имеют в виду, когда пишут эти проклятые заметки. Благодаря помощи, которую оказывают санатории многие горожане, мы имеем возможность взимать с поступающих самую незначительную плату, а шесть мест от платы полностью освобождены. Но шесть мест на Российскую империю — это немного. Хотя и в шесть раз лучше, чем ничего, — сказал Альтшуллер.

— И я полагаю, Елена Ивановна внесла сегодня взнос в кассу «Яузлара»?

— Елена Ивановна — достойный человек, — уклонился от ответа Альтшуллер.

Молодцы ялтинцы. Умеют делать дело, умеют делать деньги.

— Для лечения бедноты требуются государственные расходы. Тратятся же миллионы на армию, на флот. Нужно и на здравоохранение тратить, — продолжил доктор.

— Это вряд ли, — возразил я.

— Почему вряд ли? — удивился Альтшуллер.

— Вы знаете, Исаак Наумович, я повидал немало стран. От Канады до Австралии. Но нигде, ни на севере, ни на юге я не видел нехватки бедных людей. Всюду их с избытком. А кто будет заботиться о том, чего и так в избытке? Армия и флот нужны для защиты страны. И потому их ценят, армию и флот. Потопят броненосец — новый будет стоить миллионы, но его построят. А умрёт десять бедняков, сто, сто тысяч — так их в запасе несчётно. И так думают везде — и в Северо-Американских Соединенных Штатах, и во Франции, и в Китае. Не всегда об этом говорят, но всегда думают.

— Вы умеете читать мысли правительств? — спросил Синани не без ехидцы.

— Я умею читать бюджеты. Смотрим расходы на здравоохранение — и всё сразу становится ясно. Следите не за словами, а за деньгами. Куда идут деньги человека, то человеку и важно. То же верно для страны.

— Так что ж, по-вашему, человеку нельзя помочь?

— Человеку можно и должно. Помочь. Падающего — поддержать. Больного — вылечить. Голодающему дать кусок хлеба — если он у вас лишний. Но можно ли помочь человечеству? Ладно, господа, это я так… философствую. Делай, что должно, и будь что будет.

— И мы так думаем, — сказал Синани за себя и Альтшуллера.

С тем и расстались.

То есть я так подумал, что расстались. Вышел на набережную. Сегодня выпал снег. Тает. И ветра нет. Штиль.

Потому я развернул газету, «Новое время». Публика восторженно провожает отправляющихся на Дальний Восток. Великая княгиня Ольга Александровна организует санитарный поезд для раненых героев. Всенародный подъём, всенародное ликование.

В общем, ура.

Новостей из Порт-Артура нет.

Может, это не грабители. Может, это шпионы. Японские. Зачем японскому шпиону бить Никитина по голове? С какой стати? Да и что шпиону делать в Ялте? В Севастополе понятно, там Черноморский флот. А в Ялте?

В самой Ялте интересного для шпионов мало. Но ведь неподалёку Ливадия. Нужно проверить, видно ли Ливадию из окон «Франции» вообще и из номера Никитина в частности.

Из моего не видно, мешает холм. Номер же Никитина в другом крыле, в углу. Два окна, на море и на запад. Смотрел я мельком, не до видов из окна мне тогда было, но да, может быть. В хорошую зрительную трубу и в хорошую погоду можно разглядеть и берег Ливадии, и суда в море. Её ведь будут охранять, царскую резиденцию, охранять и с суши, и с моря.

И тут мои размышления прервал неугомонный Альтшуллер.

— Позвольте присесть?

— Конечно, конечно, Исаак Наумович. Вот, газеты читаю.

— Что пишут?

— Всякое. Всё больше о войне с Японией.

— У нас некоторые врачи просятся добровольцами. Боятся, что не успеют добраться, как Япония капитулирует.

— Не того они боятся.

— Вы думаете, война затянется?

— Так говорит географическая карта. Сегодня войну выигрывают и проигрывают не боевые генералы, а интенданты. Сколько времени займет перевозка войск, снарядов, патронов, еды, наконец? От Японии до Кореи морем день? Два? Корабль может взять тысячи и тысячи тонн груза. А сколько везти такой же по объему груз из Москвы? Впрочем, это дело генерального штаба. Наше же — крепить тыл.

— То есть?

— Врач лечит, учитель учит, столяр, кузнец, токарь, всем довольно занятий здесь, на месте.

— А что собираетесь делать вы, Петр Александрович?

— Уже говорил. Испытывать новые методы лечения. Пытаться развести африканские грибы в Ялте. Если нам это удастся, то эффект будет большим, чем от строительства целого флота. Так что оставьте мысли о войне. Понадобитесь — вас призовут. Но ваш окоп здесь.

— Окоп?

— Да. Война будет окопной. Очень грязной — во всех смыслах. Это я видел в Африке. Но вас интересует не только война, не правда ли?

— Я получил телеграмму от Марии Павловны.

— Великой княгини?

— Нет, сестры Антона Павловича. Она пишет, что Чехов выехал в Ялту, прибудет вечером во вторник пароходом или в среду мальпостом.

Я не отреагировал. Приедет Чехов, ну и что?

— Состояние у Антона Павловича неважное. А тут ещё газеты с глупой заметкой. Не знаю, что делать.

— Что ж вы можете сделать? Вы можете лечить, и этого более чем довольно.

— Так то оно так, но… — он поднялся, и, попрощавшись, ушел.

Это он меня подготавливает. Размягчает. Издалека.

И я вернулся к мыслям о шпионах. Японских.

Конечно, это не японцы. Они, японские шпионы, могут и не знать, что они японские шпионы. Считать себя борцами с мировой несправедливостью в целом и российским самодержавием в частности. Анархисты, социалисты, прочие переустроители общества.

Валерий Николаевич как раз подходит на роль если не социалиста, то сочувствующего. Возрастом, происхождением, воспитанием. Люди, не знавшие нужды, нередко живут с чувством вины. Считают, что жизнь несправедлива. Что они должны пожертвовать состоянием, свободой, а порой и жизнью ради всеобщего блага. А если и не считают, то им внушают: жертвуй, жертвуй. Умрешь не даром: дело прочно, когда под ним струится кровь.

Но ведь не Валерий стукнул. Это Валерия стукнули. В чём смысл?

Ладно. Не моё это дело.

Моё дело другое.

Глава 4

1 марта 1904 года, понедельник,

Ялта

Бричка неторопливо везла нас вверх. Дождь, воздух сырой, но весной определенно пахнет. Распускающиеся почки на деревьях и кустарниках тому причиной, или обман обоняния?

Ехать к Чехову меня позвал Альтшуллер. Не без цели, конечно. Вероятно, себе он казался тонким политиком, но какая тут политика? Отчаяние тут, а не политика.

Дом Чехова мне, как новоявленному собственнику, понравился. Я бы такой купил, не будь у меня иных планов. Скромно, но со вкусом. И участок вокруг — словно Ботанический Сад.

У меня тоже такой. И планов много.

Мы покинули бричку, наказав кучеру ждать.

Но в доме нас встретила прохлада. Летом она хороша, но сейчас? Особенно учитывая, что здесь жил больной… Плюс двенадцать, не больше. А на улице все шесть. Либо топят скверно, либо печи скверные.

Чехова я не узнал. Не похож он был на свой портрет работы Браза. Ничуть. Там, на портрете, ему на вид сорок пять, а въяве можно дать все шестьдесят.

Принял он нас с видом смущенным, мол, простите, что я таков. Видно, стесняется меня. К Альтшуллеру-то он привык, можно сказать, на короткой ноге. А передо мной неловко, что организм неисправен. А он зело неисправен, организм, вне всякого сомнения. Понятна тревога Исаака Наумовича. Все признаки легочно-сердечной недостаточности налицо, любой студент увидит.

Я послушал Чехова деревянной трубочкой лунного эбена, купленной когда-то по случаю в Лондоне. Слышно хорошо, что дело плохо. Потом провел термокартирование, метод в России малоизвестный. Когда Антон Павлович оделся, и мы втроем сели за стол, я, для разрядки атмосферы, рассказал, как и что.

— Известно, что поражение органов, в том числе легких, зачастую сопровождается воспалением. А где воспаление, там повышение температуры. Температуру нетрудно почувствовать, да вот хотя бы рукой — когда мы прикладываем ладонь ко лбу больного. Это знает каждый врач. Но при известном навыке можно и не прикладывать, а чувствовать тепло на расстоянии. И это может каждый — не обязательно прикасаться к утюгу или самовару, чтобы определить, горячие они или холодные. При наличии врожденной предрасположенности и посредством упражнений человек может определять бесконтактным способом очаги воспаления на глубине в два, три и даже пять-шесть сантиметров, например, в легких. Что я, собственно, и сделал.

— Это замечательно, — сказал Чехов. — Если врачи овладеют этим искусством, то многое тайное станет явным.

— Не думаю, что овладеют. Это искусство прошлого, ещё, говорят, в Египте времен пирамид им владели жрецы. Сейчас на смену пришла наука. Икс-лучи пронзают организм насквозь. Запечатленные на фотографическую пластинку, они дают возможность оценить состояние объективно, задокументировать его, а впоследствии сравнить состояние в ходе развития болезни или, напротив, в ходе выздоровления. Со временем аппараты, основанные на использовании икс-лучей появятся в каждой мало-мальски приличной больнице. Так что я последний из могикан.

— И когда же будут подобные аппараты?

— Они уже есть, даже и в России. Пока несовершенны, но дайте срок. Я, кстати, купил аппарат фирмы «Сименс», на днях доставят. Но это для научных целей.

— Где купили? — для Альтшуллера это было новостью.

— В Германии, вестимо. Сейчас он плывет по Дунаю, а потом морем — сюда, в Ялту. В апреле планирую запустить в работу. Если пойдёт хорошо, можно будет подумать о его использовании на практике, в «Яузларе», к примеру.

Мы ещё поговорили немного, но Чехов слабел на глазах, и мы оставили писателя на попечении его домашних — матери и прислуги.

Скверном попечении, нужно сказать.

Всю обратную дорогу мы молчали. Ни к чему кучеру слушать наши разговоры.

У Дома Роз мы покинули бричку, я пригласил Исаака Наумовича к себе.

Дом Роз теперь мой. И хотя я затеял ремонт — самый поверхностный, покрасить, освежить, — осталось довольно помещений пока нетронутых, вполне пригодных для проживания. Потому я три дня назад оставил «Францию» и перебрался к себе.

Это звучит — к себе!

Ну, и удобнее.

Для дела.

Мы прошли в кабинет, обставленный бедно: многое прежний владелец взял с собою в новый дом, ещё более роскошный.

Ничего, нам хватит и пары венских стульев, и простенького стола «Гей, славяне!».

— Мустафа, приготовь-ка нам кофе, пожалуйста.

Мустафа, недавно нанятый слуга-турок, делает хороший кофе, потому я его и нанял. А остальное приложится.

— Итак, каково ваше мнение о больном, коллега? — спросил меня Альтшуллер.

— Какое уж тут мнение, Исаак Наумович. До лета он, пожалуй и доживёт. А до осени — вряд ли.

— Вот и я того же мнения, — сказал Альтшуллер. — Распространение процесса, общий хабитус, кровохаркание, потеря веса — всё это очень нехорошие признаки.

— Одно мне непонятно: почему Чехов, сам врач, так наплевательски относится к собственному здоровью? Я ознакомился с его историей болезни. Все эти поездки в Москву и прочие места — зачем? Климат Ялты целебный, но перемена климата разрушительна. Или вот сейчас — в доме холодно, это зачем? Опять же диета больного вызывает сомнение. И многое другое.

— Позвольте ответить. Чехов — человек мягкой души. Ему трудно, почти невозможно жить для себя. Вы говорите — холодно. Знаете, почему? Печи в доме хорошие. Топить нужно исправно, и будет тепло. А прислуга топит плохо, экономит. Потому что если не экономить, излишков не будет, и украсть станет нечего. Диета? Кухней заправляет мамаша Чехова. Она велит кухарке готовить на её, мамашин вкус. А что Антону Павловичу эта еда не годится — так сын должен почитать мать и повиноваться. Почему ездит в Москву? Потому что там жена. Казалось бы, жена должна быть при больном муже, но ведь Ольга Леонардовна вся в искусстве, она не может жить вне сцены! Ну, не можешь, так не можешь, но зачем было женить на себе Чехова? Потому что быть женой первого в России драматурга почётно, это укрепляет её позицию в театре. Ну, и денежно тоже. Перед поездкой в Москву Чехов советовался со мной. Порекомендовал ему выбрать квартиру обязательно с подъёмной машиной — лестницы для Антона Павловича вредны. И он при мне писал жене, чтобы та сняла такую квартиру обязательно. Почему нет? Платит-то за квартиру Чехов! И премного платит. Но Ольга Леонардовна решила, что это лишнее — подъемная машина. В результате… — Альтшуллер только махнул рукой. — Это я вам как врач врачу говорю, конечно. И вот теперь она хочет поехать за границу. На курорт. Ну какие курорты тяжело больному? А он поедет. Готовится. Паспорт выправляет… И посетители бесконечные — сидят часами, курят, выматывают. Он мне жалуется, а сказать «оставьте меня, я себя плохо чувствую» не может.

— Здесь, Исаак Наумович, медицина бессильна. Изменять человеческую натуру? Да если бы и можно было, то стоит ли? Не выплеснем ли мы с водою ребенка? Если Антон Павлович станет законченным эгоистом, будет ли он тем Чеховым, которого вы знаете и любите?

— Знаете, барон (мы с Альтшуллером теперь накоротке, он запросто меня зовет бароном, а я его кудесником), знаете, мне страшно. Вы говорите так, будто у вас есть и снадобье эгоизма.

Этакий порошок, выпил — и стал другим.

— Ну почему же порошок. Практики модификации поведения известны с древних времен, вы и сейчас можете их найти. В монастырях, например. Пост, недосып, молитвы, духовное разоружение — и человек становится послушным и смиренным.

— Не нужно смиренным. Я… Препарат Аф, как с ним дела?

— Я думаю, к осени мне доставят некоторое количество грибов. И я попробую подружить их со здешней почвой. Построю тепличку, грибарню… Ну, и начну постепенно экспериментировать.

— Знаете, я почему-то думаю, что немножечко препарата у вас есть и сейчас. Это в человеческой натуре — оставить что-то для себя. На крайний случай. Про запас.

— Даже если так, что с того?

— Во имя человеколюбия — дайте его Чехову!

Ну вот, перешел, наконец, к делу. Долго ходил кругами — и решился.

— Антону Павловичу?

— Вы знаете другого Чехова? — немного нервно ответил вопросом на вопрос Альтшуллер.

Я задумался.

Мустафа принес кофе, две чашечки. Крепкий турецкий кофе. Контрабандисты привозят. Мустафа и сам контрабандист в недалеком прошлом. К кофе подал восточные сладости.

— Попробуйте — с рахат-лукумом. Совсем другое действие.

Альтшуллер перечить не стал. Думает, вдруг да такая малость подействует на меня.

Но сочетание ему понравилось. Турки знают толк и в кофе, и в сладостях.

— Препарат, положим, найдется. На одного человека. На Антона Павловича Чехова. Но…

— Что «но»?

— Он не самый подходящий объект. Слишком уж далеко зашёл процесс. Нет, я не сомневаюсь в препарате Аф. Но это все же не живая вода.

— Вы думаете, не поможет?

— Просто не знаю, — колебался я.

— Сейчас он обречён. А так — появится шанс, не правда ли?

— Появится, — согласился я.

— Тогда что теряет Чехов? Даже если не поможет?

Я вздохнул. «Вы не так ставите вопрос. Что потеряет медицинская наука — если Чехов умрёт? Он будет дискредитирован, препарат Аф. А вместе с ним буду дискредитирован и я» — вот что означал мой вздох.

— Всю ответственность я беру на себя, — быстро сказал Альтшуллер.

Я всё ещё колебался. Какую ответственность? Что значит «беру на себя»?

— Неужели вам не хочется изменить историю? — добавил Альтшуллер аргумент невероятной силы.

Хочется, не хочется… Надо! Меня для этого Шеф и послал — менять историю. Очень ему интересно, что из этого выйдет.

Я вздохнул ещё раз и сказал:

— А давайте!

И тут же начал ставить условия.

— Лечебный процесс будет проходить здесь. Я подготовлю флигель, и помещу в него больного. Вы обеспечиваете двух сиделок, чтобы работали круглосуточно посменно. Процесс займет около трех недель, возможно, даже больше — исходя из опыта предыдущих случаев. Вы будете вести собственный дневник наблюдений, в котором отмечать всё происходящее с больным. Больной подписывает согласие на экспериментальное лечение и отказывается от любых претензий в случае любого исхода. Больной подписывает согласие на обезличенное использование данных с целью научных публикаций. Больной письменно соглашается на фотографический дневник, который может быть опубликован в виде, не раскрывающем личность больного и не наносящем ущерба его чести и репутации.

Альтшуллер посмотрел на меня ошеломленно:

— Это… Это так в Англии принято?

— Именно. И будет принято у нас. Во благовремении. С целью избежания претензий и недоразумений. Вот стандартные требования и стандартные формы. Больной должен ознакомиться, внести свои данные и подписать, — я передал доктору папочку с бумагами. Таких папочек на полке полдюжины — знак готовности к серьёзной исследовательской работе.

— Хорошо. Я постараюсь уговорить Антона Павловича, но если…

— Если хотя бы одна бумага останется неподписанной, ничего не будет. В смысле лечения — не будет. И это не обсуждается.

Теперь о том, как обычно протекает процесс.

На первой стадии под влиянием препарата Аф происходит массовая гибель палочек Коха. Это вызывает лихорадку всегда, высыпания и спутанность сознания часто. Зависит от количества палочек. Думаю, у больного их немало, — я нарочно обезличил пациента, теперь для меня он не Чехов Антон Павлович, врач, драматург и прозаик, а просто больной. — Обыкновенно эта стадия длится один-два дня, но при далеко зашедшем процессе может длиться и дольше. Затем идет стадия восстановления: каверны в легких рубцуются, и, частично, легочная ткань восстанавливается. Одновременно с этим запускается процесс реабилитации: системы человеческого организма, освобожденные от туберкулезной и кишечной интоксикаций, начинают приходить в здоровое состояния.

Совместно с препаратом Аф больной будет получать специальный трехкомпонентный кефир, а также диету, обеспечивающую восстановление органов и тканей. Весь процесс таким образом займет три-четыре недели, после чего ещё в течение дополнительного месяца больной будет адаптироваться к новым возможностям. В это время крайне важно будет привить больному навыки здорового образа жизни с использованием данных гигиенической науки, то есть гигиены питания, гигиены труда, гигиены отдыха, гигиены жилища и тому подобное.

Ну, а далее больной, ставший здоровым, сам отвечает за собственную судьбу.

Вот такой план, Исаак Наумович.

Начинаем работать, или как?

Альтшуллер думал. Ну да, он-то привык к мягкому обхождению, расслабленности и необязательности русской провинциальной медицины. Хочет больной курить — ну, пусть курит, хоть и нехорошо. Хочет вместо рисовой каши шашлык — ну, что поделать. Хочет поехать в Москву — пусть едет, хотя это перечёркивает месяцы труда доктора. Если нельзя, но очень хочется, то можно. А тут иное. Вся ответственность на больном. Не нравится — не лечись.

— Строго это у вас в Эдинбурге, — наконец, сказал он. — Но если будет результат, почему не попробовать?

И он ушел, сказав, что привезет Чехова завтра к трем пополудни.

А я стал готовиться.

Ну да, грибы у меня есть. Хотя дело не в грибах. Грибы убирают кашель, это так. А лечит туберкулёз препарат AF, созданный в две тысячи пятьдесят четвертом году. Цепь A уничтожает бациллы, цепь F деблокирует участок генома, вызывающий частичную перезагрузку. Понятия не имею, как это работает — как человек, греющийся на солнце, понятия не имеет о том, что там, на Солнце, происходит. Греется, и всё. А всякие термоядерные шмакции-реакции, да ну их…

Альтшуллер думает, что убедил меня. И очень хорошо, пусть так и думает. Чехов? Прекрасная кандидатура. Лучше и придумать трудно. Во всяком случае, я не смог — придумать лучше. Сказал Шефу, что нужно сюда. В Ялту.

А ему что в Ялту, что в Яффу. Из интереса он подправляет историю, или у него есть какая-то иная цель, не знаю. Может, просто развлекается. От скуки. Вечность — это ведь очень долго.

Мустафа убрал чашки. Он, Мустафа, здешний. Настоящий хроноабориген. Немножко модифицированный, не без этого. Но лучше быть таким, чем мёртвым, а я его спас от верной смерти. Когда рубят голову — это ведь верная смерть, не так ли? В Турции с этим легко. Вжик — и нет головы. Ятаганы острые, тяжелые, одного удара тренированной руки хватает.

А я его, Мустафу, выкупил. Там это можно. Выкупил и немножечко модифицировал сознание. Армейский модификатор АМ-12. две тысячи сорок третий год. Корейская Народная Демократическая республика. Теперь Мустафа свято чтит присягу, а присяга-то мне. Нет, понимаю, нехорошо, но ведь я его на смерть не пошлю.

Сам пойдёт — ради меня. Но не сдуру, а только если не будет другого выхода.

Запустил полевой синтезатор М. Тот пожужжал, пожужжал, и превратил стакан кефира в пять флакончиков препарата AF. Стекло в стекло, органику в органику. Один флакон спасёт Чехова. Остальные… Жизнь покажет. Она, жизнь, научила: сколь бы тщательно не была просчитана ситуация, всё может случиться иначе. Даже Шеф с его возможностями пасует перед жизнью.

И посылает меня. Если я провалюсь — это будет мой провал, а не его.

Не так обидно.

Он обидчив, Шеф.

Я решил поспать. Вдруг да и увижу что-нибудь приятное. Олимпиаду 1980, полёт Гагарина или высадку на Пегас.

Рубец на груди немножко зудел. Так всегда бывает перед Изменением Реальности, и чем круче изменение, тем сильнее зуд. Сейчас — на двоечку.

Приятель мой, Конан Дойль, при виде рубца спросил, как я выжил после пулевого ранения в сердце.

А я и не выжил, ответил я честно. Я умер.

Он решил, что это специфический русский юмор. Нервно хохотнул. И больше о моей ране не говорил.

Ну, пусть юмор.

Но после этого англичанин оживил Шерлока Холмса.

Как Шеф в своё время меня.

Даже не знаю, рад ли я этому.

Авторское отступление

Для понимания взаимоотношения Чехова с его близкими привожу следующий текст:

Антон Павлович Чехов не прочь был при случае принарядиться, вот только случаев выпадало немного: таща на себя с гимназических лет обширное и требовательное семейство, он мог лишь устами доктора Астрова заявлять, что "в человеке должно быть всё прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли". Должно-то должно, а способов к этому порой недостаёт. Взять хоть ту же одежду: и портные есть, и сукна вдоволь, и фабрики готового платья появились, о магазинах и говорить нечего, а сколько оборванцев бродит по улицам!

Понадобилась Антону Павловичу Чехову шуба на зимнюю пору. Казалось бы, вся проблема в деньгах, времени и наличии в продаже меха. Мол, это в советское время был тотальный дефицит, а вот при царе-батюшке пошёл, выбрал материал, подобрал фасон, сходил на примерку и через пять, много семь дней шуба готова. Но шуба для Чехова тоже была не просто тёплой одеждой, а ещё и символом жизни. Покойникам ведь шубы ни к чему?

Деньги — были. Материал, меха — были. Портных — на любую цену — полно.

Но.

Но от прямо высказанного желания до получения самой шубы прошел год, и какой год!

Вот он, документальный рассказ в письмах.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

29 января (11 февраля) 1901 г. Флоренция.

В комнате у меня холодище такой, что надел бы шубу, если бы она только была.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер 15 декабря 1902 г. Ялта.

Если ты мне жена, то, когда я приеду в Москву, распорядись сшить мне шубу из какого-нибудь тёплого, но лёгкого и красивого меха, например хоть из лисы… Без лёгкой шубы я чувствую себя босяком. Постарайся, жена! Отчего в этот приезд я не сшил себе шубы, понять не могу.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

14 февраля 1903 г. Ялта.

Когда приеду в Москву, не забудь, надо будет заказать мне шубу, очень тёплую и, главное, очень лёгкую. У меня ещё отродясь не было сносной, мало-мальски приличной шубы, которая стоила бы дороже 50 руб.

О.Л. Книппер — А.П. Чехову

18 февраля 1903 г. Москва.

Шубу тебе закажу великолепную, только осенью, а не весной.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

4 марта 1903 г. Ялта.

Пока только могу сказать, что до декабря в Москве буду жить, особенно, если шубу сошьёшь.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

19 октября 1903 г. Ялта.

Подыскивай пока портного очень хорошего, который взялся бы шить мне шубу, подыскивай лёгкий мех.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

24 октября 1903 г. Ялта.

Если пьеса моя пойдёт, то я буду иметь право, так сказать, сшить себе шубу получше. Имей это в виду, приглядывайся к мехам и к портным, чтобы задержки не было. Шуба нужна, главным образом, тёплая и лёгкая. Буду ходить по Москве в новой шубе под ручку с женой.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

3 ноября 1903 г. Ялта.

Мне хочется пройтись по Кузнецкому и Петровке в новой шубе…

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

12 ноября 1903 г. Ялта.

Мне подниматься на 3–4 этаж будет трудновато, да ещё в шубе! Отчего вы не переменили квартиры?

О.Л. Книппер — А.П. Чехову

12 ноября 1903 г. Москва

Сейчас, родной мой, буду писать относительно шубы: всё-таки я взяла Вишневского (прости) и пошли к Белкину. Всё-таки там уже не надуют, сделают на славу. Мех самый лёгкий и тёплый, как я уже писала, это — крестоватик. Он не очень красив, но лёгок на удивление и тёпел. Верх я выбрала тоже не тяжёлый — черный с серыми волосиками, т. ч. получается что-то приятное тёмно-серое. Воротник, по-моему, хорошо бы из котика (конечно, поддельного) — и мягко и тепло. Мерлушка тяжелее. Как ты думаешь? Образцы верха я тебе пришлю, и ты сам выбери. Шуба будет стоить около 200 р. Это, по-моему, не дорого для большой и главное лёгкой зимней вещи. Дешёвое никогда не будет легко. И вообще экономить на этом не смей. Если ты всё одобришь, то пошлю твою старую шубу к Белкину для мерки. Он скроит всё шире и гораздо длиннее, приготовит примерку, в день приезда померит, и через 2 дня будет шуба готова.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

17 ноября 1903 г. Ялта.

Неужели ты думаешь, что я на старости лет стану носить шубу или воротник из поддельного котика?

Мне нужна шуба, которая бы:

1) была очень тепла и очень легка,

2) застёгивалась на пуговицы, как пальто,

3) имела воротник из хорошего меха, не поддельного, не крысиного, а настоящего.

И чтобы шапка была такая же, как воротник. Ты скряга, между тем я отродясь не шил себе шубы, хотя расходовал очень много денег. Неужели будет нехорошо, если я сошью себе шубу за 300 или даже 400 р.?

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

20 ноября 1903 г. Ялта

Телеграмма

Погоди заказывать шубу, подожди письма.

О.Л. Книппер — А.П. Чехову

21 ноября 1903 г. Москва

Два письма и телеграмма от тебя… Спасибо, что о шубе написал. Теперь я знаю, что делать. Завтра же заказываю с хорошим воротником, а шапку по приезде, т. к. надо сделать по мерке. Шуба будет легка и тепла — даю слово. Прости, что написала о котике. Его много носят, и теперь подделку не отличишь; он ведь мягкий, ласковый. Хотя воротник я решила раньше твоего письма не заказывать, подождать. А теперь могу выбрать. Шуба будет длинная, с пуговицами, с длинными рукавами. Одним словом, хорошо будет.

А.П. Чехов — О.Л. Книппер

25 ноября 1903 г. Ялта.

Не вели класть ваты, не лучше ли какой-нибудь пух, вроде, скажем, гагачьего. Не скупись, старайся, чтобы шуба была полегче; ведь мне и в пальто теперь тяжеловато.

О.Л. Книппер — А.П. Чехову

25 ноября 1903 г. Москва

Относительно шубы не беспокойся. Будет хорошая, с пуговицами. Прости, я сама ошиблась насчёт котика. Он считал с настоящим котиком, а я ошиблась, написала, что с поддельным. А, по-моему, лучше с бобровым, пушистым. Только на 50 р. дороже. И шапку бы с бобровой опушью. Чудесно будет. Ну, это при тебе решим. Я уже велела кроить и подготавливать. В день приезда примеришь и дня через два получишь красоту, а не шубу.

И он получил её. Шубу. Даже несколько раз надел. Часто выходить на улицу Чехов не мог: квартира на Петровке оказалась без лифта, и на третий этаж подниматься больному, задыхающемуся Антону Павловичу было мучительно. Бунин так пишет о последней московской зиме Чехова: "Чаще всего она уезжала в театр, но иногда отправлялась на какой-нибудь благотворительный концерт. За ней заезжал Немирович во фраке, пахнущий сигарами и дорогим одеколоном, а она в вечернем туалете, надушенная, красивая, молодая, подходила к мужу со словами: "Не скучай без меня, дусик, впрочем, с Букишончиком тебе всегда хорошо" Я старался развлекать его Часа в четыре, а иногда и совсем под утро возвращалась Ольга Леонардовна, пахнущая вином и духами… "Что же ты не спишь, дуся? Тебе вредно".

Но, по крайней мере, шуба висела в прихожей.

Глава 5

16 марта 1904 года, вторник.

Ялта

— Да, вашсиясь, народу знатно! Заместо театра будет!

Бричка остановилась у Дома Роз.

— Ты, любезный, в образ не вжился, оттого я тебе и не верю.

— Это чевойтось, вашсиясь?

— Вот-вот. Сегодня чевойкаешь заместо, а вчера — как студент-словесник говорил. Ты уж выбери что-нибудь одно, а то нехорошо получается. Ладно, я, а ведь шпионы тоже не дураки.

— Не пойму, о чем ты, вашсиясь…

— И это. То ты, то вы — уж определись, любезный. Ладно, старайся, — и я надбавил к условленному двугривенному пятачок. — Пока только так. На большее не вытягиваешь, душа моя. Ты Станиславского почитай, что ли, «Артист и сверхзадача». У Синани продается книжечка, восемьдесят копеек всего стоит, а пользы на сто рублей. Учение — свет, учение — чин.

И я пошёл к воротам собственной усадьбы. Зеваки, числом до двадцати, чуть расступились, давая проход, но я притормозил.

На щите, прикрепленном к ограде проволокой (немного неряшливо, ну, так ведь не навсегда) белел бумажный лист.

Я подошел поближе

«Принимая во внимание общественную значимость происходящего и с любезного разрешения А.П.Чехова мы сообщаем о течении его болезни.

Бюллетень от 16 марта с. г.

Состояние А.П.Чехова удовлетворительное. Сознание ясное. Температура 37.4 С. Частота дыхания 16 в минуту. Пульс 80, ровный. Аппетит хороший. А.П.Чехов встает с постели, читает газеты и письма, которые ему присылают родные, знакомые и многочисленные поклонники его таланта.

Доктор Альтшуллер И.Н.

Вот так. Это всё, что знает почтенная публика, это всё, что и требуется ей знать.

У входа меня перехватила энергичная дама лет тридцати:

— Мне необходимо видеть Антона Павловича! Проведите меня к нему!

— Простите, не понял?

— Мне нужно видеть Чехова, — внятно, разборчива, как иностранцу или глухому, повторила дама.

— И?

— Проводите меня к нему. Я знаю, вы — барон Магель, новый владелец этой виллы.

— Да, я барон Магель, и я — новый владелец Дома Роз. Но не вижу связи между тем, кто я есть, и вашим желанием. Господин Чехов проходит курс лечения. Посещение его дозволительны только ближайшим людям — матери, сестре, жене и братьям.

— Но поймите, мне нужно!

— Сейчас важно то, что нужно господину Чехову. Впрочем, вы можете изложить причину видеть господина Чехова мне, и если она будет серьезной, я подумаю, что можно будет сделать.

— Это личный вопрос.

— Тогда позвольте пройти, сударыня, — и я попробовал вежливо высвободить руку, за которую она меня поймала.

— Хорошо, — согласилась дама. — Я скажу. Я открываю пансион, а Антон Павлович обещал написать об этом в газете.

— Когда состояние господина Чехова позволит, я напомню ему об этом, — пообещал я.

— Но мне нужно срочно!

— В таком случае могу порекомендовать вам графа Толстого Льва Николаевича. Он, кажется, сейчас находится в Гаспре, и, несомненно, согласится подменить Чехова, — и, высвободившись, я зашёл во двор, а Мустафа, выполнявший роль привратника, запер за мной.

Население Мустафу знало и Мустафу побаивалось, потому в дверь не ломилось. Как ломится, если Мустафа делал зверское лицо и тихо, но убедительно говорил «совсэм палахой, да? по рожа хочишь, да?»

Это убеждало.

Кто только не желал видеть Чехова, и срочно, немедленно, сию секунду!

Фельдшер, приехавший в Ялту из селения Тёплое Тульской губернии, приехавший и привёзший с собою роман на тысячу страниц с желанием, чтобы непременно Чехов отредактировал и пристроил его творение, поскольку он, Чехов, «тоже нашего медицинского персонала». Приходил учитель гурзуфской школы «поговорить про образование». Приходил местный драматург с пьесой из жизни магрибских пиратов «с блестящей ролью для Ольги Леонардовны». И прочая и прочая и прочая. Но больше всего было несчастных легочных больных, прибывавших со всех концов России и требовавших предоставить им место в санатории и выделить денег на расходы.

Для последних я даже заказал в местной типографии листовку, в которой написал просто и доходчиво, что по вопросам санатории и расходов нужно обратиться к редактору «Новостей Дня» господину Эфросу Николаю Ефимовичу, и указал адрес газеты. Теперь Мустафа сначала давал листок, и только при повторном обращении спрашивал «по рожа хочишь, да?».

В чеховском флигеле (похоже, название прилипнет навсегда) меня встретил Альтшуллер.

— Больной весит пятьдесят два килограмма, — сообщил он.

С учетом роста больного совсем немного. Но было-то сорок девять!

Я заходить в комнату Чехова не стал. Ни к чему. Антону Павловичу и в самом деле требовался покой, и чем я буду лучше той назойливой дамы, если стану тревожить его без надобности?

— Но меня смущает фебрилитет. Температура поднимается до тридцати восьми и не опускается ниже тридцати семи и четырёх. Неужели это лёгочный процесс?

— Нет, Исаак Наумович, не думаю. Просто при повышенной температуре в организме все биологические процессы ускоряются и тем самым приближают время выздоровление. Идёт рост массы, идёт заживление каверн, идёт починка прочих структур, отсюда и температура. У прежних больных было подобное, хотя до тридцати восьми и не доходило. Как зубы?

— Режутся! Режутся зубы!

— Прекрасно. Аппетит?

— Отменный. Съел полфунта осетровой икры, три яйца всмятку, тарелку овсянки и выпил до литра кефира, а ведь сейчас только два пополудни.

— Организму нужен материал для самовосстановления, так что и это хороший признак. Сон?

— Спит по двадцать часов в день. Дробно, по три-четыре часа с получасовыми промежутками активности.

— И это хорошо.

— Шутит: «Встаю только пожрать, поссать и посрать».

— Коротко и ёмко, как и полагает мастеру пера.

— Раньше… Раньше Антон Павлович выражался пристойнее.

— Как знать, как знать… Его дед был крепостным, его отец был крепостным, откуда политесы? Возвращение к корням. Ну да, чуть ослабли тормоза, это пройдёт. Может быть.

— И еще, Пётр Александрович… На столе письмо Ольги Леонардовны ко мне, как к врачу, думаю, вам стоит прочитать. И другое её письмо к Антону Павловичу. Антон Павлович сам мне его дал, просил ознакомиться. И вам дать на прочтение.

Исаак Наумович ушёл навещать больных: Чехов Чеховым, а врачебную практику никто не отменял. Да и нужды в его постоянном присутствии не было никакой: сиделки справлялись. Им уже и справляться-то не с чем, Чехов обихаживал себя сам, но просто — на всякий случай. Присмотр. Они присматривают за Чеховым, я за ними. Чехов первый случай, но не последний. Потому сиделки понадобятся.

Я выглянул в окно. Альтшуллера обступили, теребили со всех сторон, но Исаак Наумович был доволен. Весьма. В глазах обывателей я лишь только представил флигель и уход, а лечил, конечно, Альтшуллер.

Меня это устраивало, более того, так я и задумал. Пусть растёт практика доктора Альтшуллера, пусть к нему пациенты выстраиваются в очередь, а мне это ни к чему.

В ординаторской, как мы прозвали комнату для работы с документами, я сел за стол, посмотреть историю болезни.

Что ж, пока всё нормально.

Письмо госпожи Книппер к Альтшуллеру. Она пишет, что совершенно уверена: всё окончится благополучно, поскольку Антон Павлович в надежных руках.

Ну да, а если окончится неблагополучно, значит руки были недостаточно надежны. Конечно.

Письмо Книппер к Чехову читать не хотелось. Все-таки это частная переписка супругов.

Но если надо, значит, надо.

11 марта, Москва

Антон, дорогой мой, я не знаю, как написать тебе. Хотела вывернуться одна, да не могу. Меня это мучает, и я не знаю, что делать. Мне совестно до отчаяния писать тебе об этом. На моей душе лежит долг, который я должна уплатить. К тебе я ни за что не хотела обращаться. Мне это тяжело. И сейчас мне стоит неимоверных усилий писать тебе об этом. Я хотела достать денег где-нибудь, но не знаю совершенно где. Ломала голову и долго думала и наконец отважилась написать тебе. Ты можешь прогнать меня и выругать, и я это пойму. Я ведь знаю, как с тебя тянут. Мне стыдно написать цифру — ты ужаснешься. Ты рассердишься очень на меня? Я должна 700 р. — это очень страшно? Я всё хотела выплачивать по частям, да не выходит что-то. Если бы ты разрешил мне взять из театральных, чтоб я могла уплатить хоть 500 р. — была бы счастлива! Скажи, тебе это очень неприятно? Если только можно это, то пришли немедленно телеграмму с одним словом: да — или нет, если нельзя.

Мне первый раз в жизни приходится говорить о деньгах.

Меня это письмо будет долго мучить. Буду ждать телеграммы.

А ты меня не разлюбишь за это? Скажи мне.

Целую тебя крепко и тепло и нежно и горячо. Кушай с аппетитом, спи покойно. Не будь дурного мнения обо мне. До свиданья, золотой мой.

И, на отдельном листке ответ Чехова:

Возьми сколько хочешь. Жду. Антуан, с припиской Альтшуллера «Послано 16 марта»

Денежные отношения между мужем и женой меня не интересовали. Я и без того знал, где какая рыба и почём. В двадцать первом веке, когда найдут секретный дневник Чехова, многое прояснится.

Меня интересовало другое: изменится ли Чехов теперь, после лечения?

Телеграмма ни о чем не говорила: пятьсот, семьсот и даже тысяча рублей для Антона Павловича была сумма, ничего не меняющая. За свой последний — нет, теперь крайний! — рассказ он получил тысячу. А таких рассказов он может писать дюжинами. Если захочет.

А он захочет!

Солнышко светило и уже пригревало.

Я покинул флигель, прошел в главный дом-замок, выстроенный архитектором, мечтавшим переплюнуть Нойшванштайн. Переплюнуть не вышло, не тот размах, но получилось мило.

Я переоделся в простое и, как Лев Николаевич, с которым я виделся утром, взял заступ в руки и вышел в сад.

Сад тут большой, и за ним присматривает садовник, доставшийся от прежнего хозяина, но я приказал устроить небольшую делянку под шампиньоны. И теперь, подобно графу-землепашцу, рыхлю землю и перемешиваю её с компостом. Пока шампиньоны, а потом и африканские трюфели буду выращивать. От простого к сложному. С улицы меня не видно, да и не должно быть видно, место-то тайное.

Рядом крутился Булька, щенок, которого я взял неделю назад. Бультерьер. Смотрит, что я там такое копаю. Интересно ему. И мне тоже. Вот черепок, поди, древнегреческий. И ещё. И ещё. Задолго до нас тут жили люди, и после нас тоже будут жить.

И пусть будут.

А шампиньон — гриб приятный даже на вид.

Я трудился до вечера. Лев Николаевич бы одобрил.

Глава 6

1 апреля 1904 года, четверг

Ялта

К выписке больного мы готовились заблаговременно и старательно.

Новый костюм Чехову построил Анатолий Максимович Гольдберг, лучший портной Ялты (так уверяет Синани). Нет, у Чехова были приличные костюмы, но, во-первых, не вполне приличные, и во-вторых, они ему уже не были впору: Чехов вернул себе утраченный рост, раздался в плечах и прибавил в весе. Новый галстук и рубаха дополнили лебедизацию, то есть превращению гадкой дряхлой утки в молодого элегантного лебедя. Парикмахер сделал Антону Павловичу прическу по последней моде, даже подзавил. Нужно бы и побрить, но Антон Павлович свою поросль отстоял. Сошлись на холе ногтей.

Пенсне убрали — не было нужды, зрение восстановилось полностью, видит мух за три версты.

Последний штрих — побрызгали о-де-колонью.

И вот теперь он, Антон Павлович Чехов, сидел за столом, немного волнуясь, точно жених перед свадьбой с богатой и капризной невестой.

А мы, я и Альтшуллер, давали ему последние наставления.

— Нет, это не чудо. Вы не омолодились. Именно так и должен выглядеть человек ваших лет при отсутствии болезней, отрицательных воздействий среды и общества. По сути сейчас вы в положении проигравшегося картежника, которому вдруг вернули всю сумму. Проигрывать дальше, или жить иначе — выбирайте сами. Исаак Наумович дал вам врачебные рекомендации, которые я полностью разделяю. Действительно, пожить три-четыре месяца на Капри было бы хорошо. Но не менее важен социальный климат. Простите, голубчик, но меня упорно преследует некая дама, утверждающая, что вы обязались написать для её пансиона рекламное объявление в газету. Это правда?

Антон Павлович густо покраснел:

— Она была настойчива, и… Ну неудобно же! Она просит!

— Правда? Неудобно? У нас в Шотландии говорят, что неудобно сидеть на полу, свесив ноги. Всякий, покушающийся на ваше время подобен злодею с ножом, желающему отрезать от вас кусочек плоти. Вас резали, резали, и вот до чего дорезали — я передал Чехову фотографию, сделанную при поступлении. Старичок, крайне истощенный старичок. — Сейчас вы другой, — я передал вторую фотографию, сегодняшнюю. — Хотите снова стать прежним — воля ваша. На вас сейчас налетят, как воробьи на просо. Не хотите — учитесь не быть просом. В русском языке существует волшебное слово «нет». Попробуйте. Вам понравится. Засим назидательные речи прекращаю. Вы не мальчик, я не воспитатель.

— Доктор… Вопрос… Сколько я вам должен?

— Мне? Ничего.

— Но вы столько для меня сделали! Вернули к жизни, и к какой жизни!

— Какая будет у вас жизнь — решать вам и только вам. И, главное, я делал это для себя. Мне так захотелось. Ну, и из любопытства, не скрою. Африканское лекарство открывает интересные перспективы.

— Да! Лекарство! Это невероятное открытие! Миллионы людей будут спасены!

— О миллионах речи пока нет. Даже о тысячах речи нет. Потом, когда химики научатся создавать действующее начало — может быть. И не уверен, что препарат действительно открытие. Подозреваю, что он — или нечто схожее — было известен давно. Сказочки о молодильных яблоках и живой воде не на пустом месте появились.

— Но почему же…

— Это средство — для единиц. Во всяком случае, сегодня. Для общества надежнее уповать не на панацею, а на гигиену. Труда, отдыха, жизни. Развитие общедоступного здравоохранения. Исаак Наумович об этом уже говорил.

— Я вот думаю, может мне стоит поехать в Африку? За молодильными яблоками?

— Может. Ду ю спик инглиш?

— Простите, не понял?

— Как у вас с языками? Сможете сойти за англичанина? Бурский, африкаанс, тоже годится. За русскими же там будут следить, и не подпустят к месту произрастания и на сто миль. Вряд ли.

— Да, с языками у меня… Тогда я поеду на японскую войну. Врачом, непременно врачом.

— Похвально. Вы ведь московский университет заканчивали?

— Да, медицинский факультет.

— Военно-полевую хирургию хорошо знаете?

— Хирургию?

— Ну да. На войне прежде всего хирургия. Руки, ноги отпиливать, в животах распоротых копаться, да много всякой работы для умелых рук. Эфир и хлороформ кончаются в первые дни, спирт тоже. Пилить приходится по живому. А часто начинаешь по живому, а кончаешь по мёртвому. Шок. И да, захватите с собой побольше полотен — даже лучшие выходят из строя за день. А пила без полотна как бы и не нужна. На снабжение надежды мало. Но, конечно, будет дело и для инфекциониста. Тиф, дизентерия, да много чего будет. Уже начинается призыв врачей из запаса. Ну, и добровольцы, конечно, приветствуются. Могу составить протекцию. Только хорошо подумайте, что вам подходит больше всего. Хирургия? Терапия? Организация?

Альтшуллер кашлянул, намекая: время!

— У нас будет возможность поговорить о медицине, да и о чем угодно. А пока, Антон Павлович, пора!

И мы пошли к выходу.

Нет, специальных объявлений мы не давали. Только косвенные. Ясно же, что парикмахер наводит красоту не просто так.

И потому перед домом собралась толпа. Не сказать, чтобы огромная, но для Ялты значимая. Человек пятьдесят.

Перед воротами нервно ходили городовые. Я их загодя заверил, что никаких публичных высказываний не будет, но кто его знает, как оно повернет.

Вышел Чехов, за ним Альтшуллер и я. Толпа заволновалась, послышались крики «Где, где Чехов?» — Антона Павловича не сразу признали в новом обличье.

Мы остановились перед воротами. Вспыхнул магний, три фотографа сделали снимки (ну да, я постарался).

«Антон Павлович! Антон Павлович!» — вдруг завопила истеричка лет тридцати.

Альтшуллер и Чехов сели в коляску, извозчик (да, вашсиясь, будет исполнено) хлестнул лошадь.

— Поехали! — озорно воскликнул Чехов и махнул рукой.

И они поехали.

Публика стала расходиться.

— Совсем, совсем молоденький, — склоняли на всякий лад обыватели.

— Может, это вовсе и не Чехов. У него есть младший брат, я читала, — сказала барышня на выданье.

— Так младший брат всё равно Чехов, разве нет? А по виду душка!

Ко мне подскочил лихого вида молодчик.

— Лев Блэк, корреспондент «Крымского Курьера». Господин барон, не могли бы вы ответить на несколько вопросов?

— Я занят, господин Блэк.

— Всего лишь два, господин барон! Здоров ли Антон Павлович Чехов?

— Да.

— Употреблял ли во время лечения господин Чехов кефир заведения господина Аксельрода?

— Да, — и, не дожидаясь третьего и последующих вопросов, я вернулся в дом, а верный Мустафа стал преградой на пути зевак.

Впрочем, они, зеваки, расходились сами собой. Кто-то пошел к Белой Даче, надеясь застать Чехова, кто-то домой, а кто-то в кефирное заведение Аксельрода.

Тайны я не раскрыл: каждый день фургончик кефирного заведения доставлял в Дом Роз три литра кефира, два из которых доставались Чехову, а литр — остальным. Приметливые ялтинцы сразу поняли, что к чему, и решили, что и остальным не помешает попробовать кефир. Ну, а сегодня, когда они увидели здорового Антона Павловича и услышали моё «Да», думаю, Аксельрод воспрянет духом до самых до небес.

Ну, и я тоже. Еще месяц назад я купил у Аксельрода пай. Теперь я совладелец кефирного заведения и получаю половину прибыли. В порядке легализации. Потому что расходы предстоят немалые, и рано ли, поздно, а возникнет вопрос — откуда у барона Магеля деньги?

А вот оттуда! Из кефирного заведения. Уже сегодня начата продаже особого кефира «Докторский». Стакан стоит на пятачок больше обыкновенного. Но отбою от желающих выпить кружку нет и не будет. Всякому при покупке дается листок, в котором написано, что рецепт этого кефира доктор Магель привез из Африки, где провел два года на войне. Всякому полезно выпивать два стакана: один утром, другой на ночь, и будете жить долго и счастливо.

Ну да, пошловато. Зато доходчиво. Совесть моя чиста: ничего кроме пользы от кефира не будет. А прибыль будет. Пригодится. Не всё же червонцы полевым синтезатором шлёпать. Да и неудобны эти червонцы. Сколько их нужно, чтобы заплатить за Кучук-Кой? Пять фунтов. Нет, уже шесть. Тяжело! А на обустройство Кучук-Коя уйдет впятеро больше. Вдесятеро. И так далее.

В доме я поблагодарил сиделок за труд и рассчитал — до следующего пациента. Добавил и премию, нежданную но приличную. Трудились на совесть.

Сиделки ушли с чувством причастности: как же, они лечили самого Чехова и видели, как он день ото дня менялся. Как выпадали последние зубы — и отросли новые. Как тело из стариковского стало молодым, мускулистым. Как… да много чего будут они рассказывать. Им, ясно, сразу не поверят, но ведь перемена вот она, налицо буквально. Станут расспрашивать, что да как. А что знают сиделки? Кефир знают сиделки! Давали Чехову кефир, икру, яйца, овсянку, осетрину.

И опять кефир нарасхват!

Я поднялся в башенку.

Чем хороша башенка, а с нею и весь Дом Роз? Тем, что отсюда открывается отличный вид на море. А вдали можно и Ливадию разглядеть, и хорошо разглядеть, несравненно лучше, чем из номера Никитина во «Франции». Здесь, в Доме Роз в феврале сорок пятого была с поличным взята немецкая шпионско-диверсионная группа, планировавшая атаку на Большую Тройку. Башня служила наблюдательным пунктом — отсюда в морской бинокль Ливадийский дворец как на ладони. Шпионы должны были передать по радио «Лягушка квакает», и пилот-смертник поднялся бы с близлежащего аэродрома (время подлета десять минут) на истребителе, набитом взрывчаткой, и спикировать на южное крыло Дворца. Наш аэродром, наш самолет, наш пилот. Заговор полковников. Не знали? И правильно, что не знали. Чтобы не было искуса.

У меня не бинокль, у меня телескоп. Пятидюймовый любительский рефрактор. Господин барон любит смотреть на звезды и даже на Солнце. Есть у него такая причуда. Комету хочет открыть. Башня-то возвышается над округой, видна издалека. Поначалу любопытствовали, а теперь ничего, привыкли.

Я сложил брезентовый зонт, что защищал телескоп, снял чехол, установил прибор, уселся на складной стул и стал смотреть.

Отсюда видно отлично что при тридцатикратном увеличении, что при шестидесятикратном, и даже при стодвадцатикратном. Дальше четкость терялась. Но увеличение позволяло различать лица людей, а этого довольно.

Правда сегодня аэроплана у предполагаемых шпионов нет, и радиостанции тоже. Никакая винтовка отсюда ли, из «Франции» не достанет.

В чем смысл шпионажа?

В самом шпионаже.

Государственные ассигнования нужно оправдывать. Вот и оправдывают. Покажут Большой Шишке фотографии царской семьи, вот, мол, как близко мы подобрались к сердцу империи, — и, глядишь, премия и новые погоны. Ну, и по тому, с кем государь встречается, можно судить о многом. А если еще кто-то умеет читать по губам… Стократное приближение позволит?

И если обыватели, да и полиция смотрят на мой телескоп снисходительно, то уж шпионы понимают, что к чему. И принимают меня… За кого они меня принимают?

Шпионы — ладно. Не моя забота, в общем-то. И интересуют они меня постольку-постольку. Чтобы не мешали и не путались.

И еще власти. Полиция, жандармы…

Где-то поблизости

Жандарм просто серьёзный. Сегодня у дома барона Магеля наблюдалось скопление людей.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Речи? Призывы? Беспорядки?

Жандарм просто серьёзный. Не наблюдалось. Встречали пациента, находящегося на излечении известного драматурга Чехова.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Не запрещёно, если не нарушается общественный порядок.

Жандарм просто серьёзный. Драматург вместе с доктором Альтшуллером вышли, уселись в бричку и уехали в порт, где драматург на нанятом катере отправился морем в свое гурзуфское поместье, а доктор вернулся в город по докторским делам.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Дело обыкновенное, ничего удивительного.

Жандарм просто серьёзный. Удивительное есть. Согласно донесению агента Заседателя, всех удивил и даже потряс необыкновенно здоровый вид драматурга Чехова. Высказывалось даже предположение, что это не сам Чехов, а его младший брат. Агент Чубарый отмечает, что барон Магель, который тоже принимал участие в лечении Чехова, явно не прост, и нужно бы за ним усилить наблюдение.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Чего же в нём непростого, в этом бароне?

Жандарм просто серьёзный. Только приехал, и купил Дом Роз. Зачем — непонятно.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Ну, батенька, что ж непонятного? Есть деньги, вот и купил. Дом хороший, и сад… Я бы и сам купил, заведись лишние сто тысяч.

Жандарм просто серьёзный. И лечили у него драматурга каким-то особо хитрым способом, так, что тот помолодел на двадцать лет.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Что помолодел, это к нашему делу отношения не имеет. Да и чего удивительного — отдохнул человек, подлечился. Да и Чехов этот… Он же из театральной среды, жена у него артистка. А они, артисты, мастера гримироваться. Ей сорок лет, старухе, а она Джульетту представляет. И ничего, верят. Вот и этот: нанес грим, чтобы казаться помоложе, да и всё. Его ж не в упор рассматривали.

Жандарм просто серьёзный. Весьма вероятно.

Жандарм, серьёзный во всех отношениях. Если есть простое объяснение — не ищи сложных. Это ещё древний жандарм сказал, Оккам. И другое, более важное. Насчет Магеля. Я получил указания оттуда (указывает перстом в потолок) — к барону Магелю относится со всем почтением, а, буде обратится он по какому делу — помогать безоговорочно. Так что учти!

Жандарм просто серьёзный. Слушаюсь, господин полковник! (в сторону) А всё-таки прикажу агенту Гнедому понаблюдать за этим бароном. Чую, не прост он, совсем не прост!

Так или примерно так разыгрывалось сегодня представление, не знаю, но только указание жандармскому управлению я дал — за Магелем не следить. Подделал, конечно. В одна тысяча девятьсот четвертом году можно что хочешь подделать. Проверять просто не посмеют, да и мысли такой не придет — проверять, беспокоить начальство. Велено — исполняй! Но есть и упрямые исполнители, тоже нужно учитывать.

Я спустился вниз, наказал Мустафе убрать телескоп. Предмет хрупкий, требует внимания, но Мустафа к нему, к телескопу, относится с почтением, граничащим с благоговением — после того, как я показал ему Плеяды.

Может, сделать купол для телескопа?

Непременно.

Только купола мне и не хватает.

Хотя идея мне нравится — построить обсерваторию. Не здесь, а в Кучук-Кое. Здесь со временем будет ночная иллюминация, а в Кучук-Кое можно поставить профессиональный телескоп, двадцатидюймовый. Или уж купить землицы под Симеизом, вернее, над Симеизом? На горе Кошка? Напишу-ка письмо Мальцову. Но чуть позже.

Я взял Бульку на поводок, и мы пошли гулять. Ему гулять полезно, Бульке. И мне заодно. Если гулять просто так, то и стыдно, и странно — ходит одинокий человек по Пушкинскому бульвару, а зачем? С собакой же иное дело. Да вот хоть учительница мадемуазель Южковская — гуляла по набережной с собачкой, гуляла, высматривая и примечая, а потом бах — и экспроприация на сорок тысяч рублей и троих застреленных насмерть, двоих охранников и одного по ошибке. Касса Ильича нуждалась в средствах. Случилось это шестого сентября девятьсот пятого года. Буду здесь — упрежу. Нечего позорить славный город Ялту. Хотя будет ли это, нет, не знаю. Конан Дойл придерживается теории баньяна. Мол, мир — это многоствольное дерево-лес, сотни стволов, сотни тысяч веток, несчетное количество листков, и наша вселенная — всего лишь один листок на мировом древе. Чуть-чуть отличный от соседнего листка. Ветер дунет, листок сорвется и улетит, а баньяну и дела никакого. Новый вырастет. А душа человеческая после смерти вольна порхать с листка на листок в поисках отдохновения и покоя. Или, наоборот, приключений. В зависимости от прожитой жизни.

Ну да, вольна. Не знает он Шефа.

Глава 7

15 апреля 1904 года, четверг

Ялта

Пешков откашлялся. Что-то он нехорошо кашляет.

— Мы тут в «Знании» посчитали. Маркс на вас, Антон Павлович, заработал триста тысяч — это нижняя цена, с учетом и вашего гонорара, и всего остального. Чистая прибыль. Пора сказать «хватит». А то лопнет.

— Я, когда соглашался на договор, был уверен, что проживу два, много три года. Если бы я знал…

— Теперь знаете.

— Но ведь я сам его подписал! Добровольно!

Согласно договора, Чехов не только отдал Марксу литературные права на уже написанное, но и запродал будущее. И сейчас, напиши он рассказ, повесть или роман, всё шло Марксу по четыреста пятьдесят рублей за авторский лист. То есть за десять листов, обычный объем книги, Антон Павлович у Маркса бы выручил четыре с половиной тысячи — и всё. Сколько бы Маркс эту книгу не переиздавал.

А «Знание» готово было платить Чехову пятнадцать тысяч за издание. Из них пять — авансом. И если будут переиздания — то ещё и ещё. Или же через два года Чехов был волен искать другого издателя. В общем, большая разница. Огромная.

— А теперь Маркс сам от своего договора откажется! И тоже добровольно! Мы в «Знании» предлагаем следующее, — Пешков достал из кармана бумажку и зачитал:

— Первое. Поднять в газетах вопрос о нравственной стороне порабощения писателя. Выскажутся многие — Андреев, Бунин, Куприн, Скиталец, ваш покорный слуга тоже. Лев Толстой — возможно. А там пойдет писать губерния.

Второе. Провести разбор, насколько подобный договор соответствует законам Российской Империи. Лучшие юристы выступят опять же в крупнейших российских газетах.

Третье. Призвать к бойкоту Маркса и его изданий как читателями, так и писателеями, а, главное, рекламодателями. Нет — рабовладению!

И четвертое. Прежде чем приступить к пунктам первый — третий, предложить Марксу самому расторгнуть договор. Дать ему три дня на обдумывание. Адольф Федорович сообразит, что ему выгодно, разругаться с Россией или пойти на уступку. Ну, а не сообразит — ударим из всех орудий, — он оглядел нас, призывая высказываться.

— Нужно и можно привлечь ялтинцев. Они должны поднять голос в защиту своего земляка, — предложил Исаак Наумович.

— И это не помешает, согласен, — сказал Пешков.

Я помалкивал. И Синани помалкивал. Антон Павлович же слушал со вниманием. Именно он сегодня герой. В смысле — главное действующее лицо.

За две недели Чехов сделал больше, чем два предыдущих года. Из Гурзуфа уехал в Одессу, откуда вместе с интересной молоденькой вдовушкой совершил вояж в Киев, из Киева в Москву — и, уже в одиночестве, вернулся обратно в Ялту. Каждый его шаг попадал в газеты.

Вопреки обыкновению, в Москве он охотно появлялся на публике, давал интервью и вообще был активен, как в молодые годы. Даже больше. Ничего удивительного, нужно было наверстывать упущенное, отнятое болезнью и обстоятельствами.

Интервью он дал «Новому Времени», что тут же породило слухи о «возвращении блудного сына». Так или иначе, но это интервью цитировали все.

О выздоровлении: его совершили целебный климат Ялты, искусство доктора Альтшуллера и некий препарат, привезенный из Африки бароном Магелем.

О литературной деятельности: у него созрел замысел большого светлого романа, однако, будучи связан обязательствами с господином Марксом, он не чувствует той свободы, которая необходима писателю для создания подлинно художественного произведения.

О Московском Художественном Театре: он намерен продолжить сотрудничество, но открыт и другим предложениям.

О планах: он бы желал вместе с медицинской общественностью организовать санитарный отряд «Врачи без границ» для оказания помощи всем страдающим на идущей войне, и сам готов отправиться в места боевых действий.

Жители Ялты читали интервью и ахали. А потом спешили к доктору Альтшуллеру за лечением, и ко мне за африканским снадобьем. Роман Чехова это ладно, роман подождёт, это потом, а вылечиться хочется сейчас.

Мустафа дело знал туго, и абы кого не пускал. Да никого не пускал. «Барон не принимает», и всё тут. Конечно, находились и те, кто поджидал меня на прогулке, в кефирном заведении или в ином месте, но я обыкновенно отвечал, что никогда не разговариваю с незнакомцами — и шёл себе дальше.

Нет, я не сердился на Чехова. Потому что знал — расскажет, непременно расскажет. Не может не рассказать. Собственно, потому-то я и привлёк и Альтшуллера, и Чехова. Чтобы один рассказал, а другой — показал на себе результат препарата Аф.

Но об этом позже.

А сейчас мы собрались у Синани, чтобы обсудить, как освободить Чехова из паутины Маркса. Меня сочли человеком, достойным приглашения — и пригласили.

— Я сам напишу Марксу, — сказал, наконец, Чехов. — Я кашу заварил, мне её и расхлёбывать. Ну, а не получится, тогда посмотрим.

— Ужо посмотрим, — пообещал Пешков.

Ходили разговоры, что Пешков связан с революционерами. Не только с теми, которые печатают брошюрки, а и с теми, кто маузерами переделывают мир. Многие не верили, как можно? Куда смотрит охранка? но все считали, что дыма без огня не бывает.

И Маркс тоже поостережется. Одно дело — больной, умирающий Чехов, другое дело — боевики с маузерами.

Ну да. Маузер и разумное слово убедят кого угодно.

Заседание Малой Думы завершилось. Вечер, безоблачное небо, легкий ветерок. Чехов и Пешков поехали в Аутку, порассуждать насчёт Великой Литературы.

А мы с Альтшуллером неспешно шли по набережной. Дышали морским воздухом.

— Антон Павлович выглядит иначе, чем прежде, — сказал Альтшуллер.

— Разумеется. Теперь он здоров.

— Здоров, да. Но вот… Его роман с этой одесской певичкой…

— У него было немало подобных романов прежде. Болезнь поневоле прекратила их, но болезнь побеждена. Знаете, это известная история.

— Правда?

— Доктор Чехов, доктор Фауст. Фауст желал молодости и здоровья, чтобы продолжить научные исследования, но, омолодившись, позабросил науку и пустился во все тяжкие — женщины, вино, дуэли. Молодость! Вот и Антон Павлович… Но Чехов в молодости много писал, думаю, он и теперь будут писать много. Судя по испачканным чернилами пальцам, уже пишет. А певичка, что певичка… Думаю, в драматических актрисах он разочаровался. Пусть его.

— Но прежде Чехов не был женат, — продолжал беспокоиться Альтшуллер.

— Как я понял, женился он тоже во время болезни. Когда считал себя безнадёжным. Мол, ладно, всё равно жизнь прожита, глядишь, будет кому воды стакан подать. Угнетённая нервная система, угнетённое всё. А теперь он бодр и свеж. И будет пересматривать прежние решения. Тем более, что стакана воды от жены он так и не дождался.

— Вы думаете, он разойдется? С Ольгой Леонардовной?

— Я, Исаак Наумович, об этом совсем не думаю. Мне нет до этого никакого дела. Но раз вы спрашиваете… Полагаю, всё останется по-прежнему. Она будет играть на сцене, а он… Он будет жить. Путешествовать, быть может. Заводить романчики. Собственно, роман с одесской певичкой он сделал публичным в назидание жене.

— Но развода не будет?

— Ну откуда же мне знать?

— Я интересуюсь исключительно с врачебных позиций, — оправдываясь, сказал Альтшуллер. — Как это отразится на здоровье Антона Павловича.

— С врачебных позиций, думаю, развода пока не будет. Чехову статус женатого человека удобен, чтобы новые пассии не претендовали на замужество. У мадам Книппер тоже найдутся резоны сохранить брак… — мы шли и сплетничали. Кто сказал, что сплетни — это удел женщин? Неправда!

И вдруг…

И вдруг из-за дерева выскочило семейство. Отец, мать и двое детей лет десяти и двенадцати. Мальчики.

Выскочили и встали перед нами на колени.

— Это… Это что такое? — сказал Альтшуллер.

— Заставьте век на вас молиться. Примите на лечение сына нашего Владимира! Одна только надежда на вас! Володя, проси! — скомандовал отец семейства.

Тот, кто постарше, пополз на коленях вперед, но остановился, не зная, кого из нас выбрать.

Альтшуллер не растерялся. Видно, не впервые попадает в такую ситуацию.

— Приходите завтра на приём, там и посмотрим, — сказал он.

— Завтра? Но нам негде ночевать!

— Это уже хуже. А вы хоть ели сегодня?

— Три дня! Три дня ничего не ели! — сказала мать семейства с какой-то гордостью.

— Совсем нехорошо. Вот вам адрес, обратитесь. Разносолов не обещаю, но кусок хлеба и миску щей получите. Да и с ночлегом помогут.

— Мы там уже были, — сказал отец семейства. — Это ужас какой-то. Бродяги вшивые, и еда для нищих.

— Тогда не ходите, — и Альтшуллер вернул карточку в бумажник.

И мы пошли дальше.

Вслед нам полетели проклятия.

— Это ещё ничего. А бывает, больной уже при смерти, — сказал Альтшуллер. — Душа болит, а что делать — не знаешь. У нас есть приют для совсем уж несчастных, но, как верно сказали, там и вшивые, и еда не ресторанная, нет. Похлебка Румфорда.

— Похлебка Румфорда — это прекрасно. Мы в Африке её любили и ценили, похлёбку Румфорда. Нет ничего лучше миски горячей похлебки — если ты устал и голоден. Но в принципе — ехать в чужой город, без денег, без всего…

— Несчастные, что и говорить, — сказал Альтшуллер. — Едут в надежде на чудо. Не в том чудо, что излечатся, а в том, что их будут кормить, поить, дадут жилище, одежду, обувь, а за чей счёт, то им неведомо. Если о чеховской санатории они хотя бы в газете прочитали, то сейчас… Кстати, о газете. Она закрылась, вы знаете?

— Какая газета?

— «Новости дня», та, что выдумала о бесплатной санатории для сельских учителей.

— Неужели?

— Именно. Сельские учителя вчинили иск с требованием возместить убытки из-за ложных сведений, опубликованных газетой. Наняли известных юристов. Суд иск удовлетворил, и газета разорилась.

— Однако! — удивился я. — Откуда у них деньги на известных юристов?

— Тайный доброжелатель помог, — сказал Альтшуллер, и посмотрел на меня.

— Хорошее дело — тайные доброжелатели, — согласился я. — Теперь остальные газеты пять раз подумают, прежде чем небылицы сочинять.

И мы прошли пару минут молча. Слушая шум моря.

— Что слышно насчет новой партии препарата Аф? — после паузы небрежно спросил Исаак Наумович.

— Помаленьку, — ответил я.

— То есть она есть? Новая партия? — оживился Альтшуллер.

— Всё сложно, Исаак Наумович, всё сложно. Англичане усилили контроль, и удалось привезти самую малость. Буду пытаться разводить их, грибы, как трюфели. На это нужно время. И результат непредсказуем.

— Англичане…

— Англичане объявили эти грибы собственностью короны. Негласно, конечно. Возвращение в средневековье, некоторым образом. Тогда олени тоже были собственностью короны. Если кто убьет оленя — самого на виселицу отправляли. Или колесовали. Вот и грибами — то же самое. Следите за династией — будут жить лет по девяносто, по сто. Они и самые верные приближённые.

— Но разве… Разве это справедливо?

— Справедливость — категория относительная. Главное, они это сделали. В той части Африки каждый белый человек виден издалека. Выследить легко. Исчезновение же никого не удивит. Дикие звери растерзали, болезнь, дикари, чего вы ждали, Африка с!

Всеми силами Британия будет стараться удерживать монополию на препарат Аф. А сил у неё много. Да и ума не занимать. Опасная комбинация для окружающих. Потому приходится довольствоваться малым и надеяться, что гриб удастся разводить здесь, в Крыму.

— Но есть ли возможность вылечить ещё хотя бы одного человека?

— Есть, Исаак Наумович. И одного, и двоих, и даже троих. Но тут вопрос — кого? Представьте, посреди океана тонет огромный корабль. Тысяча человек обречены на смерть. А спасти можно только одного, двух, трёх. Как выбрать? Спасешь одного — тысячи тебя проклянут! А ведь у нас болеют не тысячи, миллионы.

— Так что ж, никого не спасать?

— Напротив. Нужно всех спасать. Вот только как?

— Как? — эхом отозвался Альтшуллер.

— Завтра привозят больную, с корабля, — сказал я.

— С какого корабля?

— С того самого, который тонет.

— Это женщина?

— Девочка, одиннадцати лет. Настя Коломина, внучка Суворина.

— Почему она?

— Почему нет? Глядя на Антона Павловича, Суворин решился. Знаете, у Суворина с семьей неладно. Жену убили, сын умер, другой сын умер, третий сын застрелился, дочь умерла, ну, и так далее. И внучка больна. Тяжело. Костный туберкулез. Петербургские светила признали её безнадежной. Московские светила признали её безнадежной. Немецкие и французские тоже. А тут Чехов, аки Лазарь восставший. Помолодевший, здоровый. С рассказом о чудо-препарате из Африки. Суворин — человек трезвомыслящий, в чудеса не верит, но вид Чехова его убедил.

— Суворин, он… — Альтшуллер не стал продолжать.

— Ну да, не сахар. И антисемит, я знаю. Но внучка-то причём? И потом, спасая Настю, мы спасём десятки и сотни других детей.

— Это как?

— Суворин человек деловой. И неблагодарным его никто не называл. Он выделяет сто тысяч сразу, и по десять тысяч ежегодно — на детскую санаторию. Здесь, в Крыму. Без условий, независимо от результата лечения внучки. Может, прочувствовал, может, хочет задобрить судьбу, но детская санатория — это…

— Это замечательно, — закончил Альтшуллер. — Здесь, в Ялте?

— Поблизости. В Кучук-Кое. У Антона Павловича там усадебка, три десятины земли, он её отдает под санаторию. И я по соседству три десятины прикупил. Тоже под санаторию. Места хватит. Сады разведем, парки. Учителей пригласим — дети будут лечиться долго, сколько нужно, им без учебы никак. В общем, постараемся создать образцовую санаторию. Глядишь, и другие толстосумы подтянутся. Опять же, поддержка такой газеты, как «Новое время» сама по себе дорогого стоит. Так что, Исаак Наумович, завтра приходите. Дети — это особая ответственность. Будем стараться.

Авторское отступление

Алексея Пешкова, более известного по литературному псевдониму Максим Горький, нередко представляют этаким пролетарием, который босиком бродил по России, сочувствуя униженным и угнетенным.

Но период босячества был лишь кратким эпизодом. То ли дедовские гены сказались, то ли ещё что, но Пешков оказался дальновидным и удачливым дельцом. Придя в издательство «Знание», специализирующееся на литературе научно-популярного направления, он в корне изменил издательскую политику, переключившись на беллетристику, и сделал это таким образом, что прибыли «Знания» возросли многократно. Это позволило многократно же увеличить авторские гонорары, что привлекало лучших писателей к сотрудничеству, что в свою очередь, поднимало престиж «Знания» и т. д. На фоне гонораров «Знания» чеховские гонорары выглядели жалко.

В реальной истории Пешков тоже предлагал А.П.Чехову избавить того от кабального договора, но Чехов отказался. Ему, умирающему, не хотелось лишних хлопот. А деньги, что деньги… Деньги у Чехова были, да толку-то, если, имея десятки тысяч, он не мог купить себе запросто шубу.

Да-с, деньги у Чехова были, и он распоряжался ими весьма толково. Так, он построил дом. Обошёлся — вместе с землею — дом в двадцать пять тысяч, но уже в 1905 году его рыночная цена удвоилась: начался бум недвижимости.

Кроме того, Чехов прикупил себе дачу в Гурзуфе и дачу в Кучук-Куе. Последней он почти не пользовался, и потому она простаивала. Дом был неавантажный, но с участком в три десятины с плодовыми деревьями. До моря — пятнадцать минут чеховским шагом. Кстати, десятина — это вовсе не десять соток. Десятина — это сто десять соток, такая вот загогулина. Вполне подходящий для санатория участок — триста тридцать соток (и Магель прикупил столько же, так что есть где развернуться)

И, наконец, Алексей Суворин. Прозаик, драматург, публицист — и владелец «Нового времени», крупной, авторитетной и прибыльной газеты проправительственного направления. Был конфидентом Чехова. Всячески отговаривал Антона Павловича от сделки с Марксом, считая её невыгодной для Чехова. Жертвовал тысячи на чеховские затеи со школами. Мог он пожертвовать сто тысяч на санаторий (по тогдашней грамматике — женского рода, санаторию)?

Возможности (деньги) у него имелись. Жадным он не был. Внучек любил. И детей в целом тоже. Думаю — мог.

Глава 8

14 мая 1904 года, пятница

Акватория Черного моря

С моря Ялта выглядит особенно красиво. Так бы и смотрел без конца. Но «Бьюти» резво шла на юг, к турецким берегам, ветер наполнял паруса, солнце светило ярко, море возвращало свет в небеса, в общем, «а ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер».

Предаваясь солнечной эйфории, я сидел в удобном кресле, держа в руке бокал вина, в другой — сигару, в третей — свежий «крымский листок», в четвертой…

Нет, рук у меня по-прежнему только две, и держал я только газету. В ней было написано, что знаменитый ялтинский писатель А.П.Чехов совместно с известным издателем, писателем и драматургом А.С.Сувориным и его семейством отправляются в заграничное путешествие на яхте «Бьюти» видного итальянского мецената графа Берголо. Ну, провинция и есть провинция с её стремлением к ярлычкам — «знаменитый», «известный», «видный»…

Зато обо мне — ни слова. Как будто и нет никакого барона Магеля. Чему я рад, мало того — я сам и устроил так, чтобы не попасть в новости. Пусть обыватели и охранители думают, что поездку затеял Суворин. Нанял яхту, да и отправился с шиком. Ему можно, он миллионщик.

Девочка Надя сидит неподалеку, бонна Мария Карлова выговаривает ей, что девочкам её лет бегать и прыгать невместно. Но через пару минут она вновь будет бегать и прыгать. И правильно делает. Годы болезни ушли, нужно бегать и прыгать! Развивать крупную моторику, говоря занудно.

Впрочем, я в дело воспитания не вмешиваюсь. Я вообще не вмешиваюсь. Сижу, дышу воздухом и читаю газету. А Чехов с Сувориным рассуждают о войне с японцами. Слышу то о Порт-Артуре, то о генерале Куропаткине, а то и, прости Господи, о Цзинчжоуском перешейке. Как и язык не вывихнут — Цзинчжоуский перешеек! А ничего, привыкли, и произносят пребойко.

И всё пытаются втянуть меня в свой разговор.

— Петр Александрович, вы единственный военный среди нас, штафирок. Что вы скажете о войне? — спросил Чехов.

— Война есть война, — ответил я.

— А все-таки? Что вы скажете о войне сегодняшней?

— Там, далеко, есть такая игра, вроде шашек. Японцы зовут её и-го. Некоторые полжизни проводят, играючи. Долго игра тянется, часами. Но мастер только глянет — и поймет, чем дело кончится.

Я ни разу не мастер, но…

— Но?

— Вы, Антон Павлович, сами видели — и Сахалин, и Владивосток. Много ли там порядка? А без порядка, одним героизмом, войны не выиграть.

— Но в стране небывалое воодушевление! — сказал Суворин. Сказал без огня, а только чтобы видно было — он патриот. Видно мне, темной лошадке. Кто знает, с кем я знаюсь, перед кем отчитываюсь.

Если бы он только мог вообразить — перед кем!

— Воодушевлением пушку не зарядишь, Алексей Сергеевич. Но уверен: Владивосток останется русским! — закончил я, и больше на провокации не поддавался.

Легко быть угадчиком, прочитав книгу до конца. Но вдруг что и изменится? Хотя с чего бы вдруг?

Имей я доступ к уху Николая Александровича — это ничего бы не изменило. Будь я самим Николаем Александровичем, попытался бы поскорее заключить мир.

Но кто бы мне дал? Абаза, Безобразов, Витте — и далее по алфавиту?

Я лучше газету почитаю.

Яхта шла хорошо. Волнение слабое. И я дал специальных порошков и девочке, и бонне — чтобы не было морской болезни. И потому завтракали все с аппетитом. Итальянская кухня!

Яхта «Бьюти» — что-то вроде жюль-верновского «Дункана». Водоизмещение двести тонн, даже больше. Есть паровая машина, два винта и двадцать тонн угля в бункере, но это на крайний случай. Паруса, паруса и паруса! Нет, не очень быстрая, не клипер. Бриг оне. Двухмачтовый бриг. Класса «Люкс». Берёт не скоростью, а комфортом.

И нет, не Суворин нанял красавицу. Её никто не нанимал. Граф предоставил её мне. По просьбе своего короля, Виктора Эммануила Третьего. Чтобы я, а будет желания — с друзьями, товарищами и просто знакомыми, — добрался на ней до Неаполя-города.

Встретиться с королевским величеством.

И вот мы двигаемся со скоростью одиннадцать узлов по направлению к Босфору. Для начала. Потом Дарданеллы, Эгейское море со множеством островов, Мессинский пролив, и, наконец, Неаполь.

— Ой, дельфины! Дельфины! — закричала девочка, и все тут же стали смотреть на дельфинов.

По совету Альтшуллера Чехов решил провести лето и осень в Италии. То ж и Суворин — ради внучки. Нет, повторного заражения и рецидива болезни мы не опасались. Опасались, что Чехова заест текучка. Сотни болтунов, просителей, просто докучливых визитеров. В Италии их всё же поменьше. Но Чехову, конечно, сказали, что сие потребно ради консолидации здоровья. И умно, и загадочно.

И он поверил. Если тебе дали второй шанс, глупо повторять ошибки прошлого. Быстро собрался — и вот он на борту. А с ним решил отправиться и Суворин. Девочке Италия не помешает. Как награда за годы заточения в комнатах, а последний год — в кровати. Солнце, фрукты, музыка, веселье — так у нас представляют Италию. Да ведь и правда: и солнца, и фруктов, и музыки в Италии довольно. Даже бедняки могут петь песни в лучах итальянского солнца. А уж с деньгами-то как поётся! И Чехов, и Суворин тут же согласились — да, Италия — это то, что нужно. Компанию мне они составили не из желания сэкономить сотню-другую франков, и, думаю, не из личной приязни, и даже не из страсти к морским путешествиям. Подозреваю, они просто боятся, что проснутся — а болезнь вернулась. А со мной они чувствуют себя в безопасности.

Нет, болезнь не вернётся. И другие болезни тоже будут обходить их стороной. От пуль, падений с высоты и прочих вариантов насильственной смерти они не застрахованы, но вот здоровье у них на долгие годы отменное. У Чехова и девочки Нади.

Но они этого не знают, а и узнают — будут бояться сглазить. Потому им хочется быть поближе ко мне.

И мы плывём, рассекая синее море. Идём, как говорят моряки в романах. Яхта английской постройки, но итальянской отделки. Роскошно. Итальянцы знают толк в роскоши. Всегда знали.

Беседа стратегов сама собой истощилась, и мы спустились вниз. Ветер и солнце — это хорошо, но в меру. С непривычки и заболеть недолго, а откуда у нас привычка к палубной жизни?

Можно пройти в библиотеку — каюту с тысячью книг. Жаль только, все на итальянском, немецком, французском и только немногие — на английском. Зато есть большой глобус. Смотри и развивайся.

Можно пойти в курительный салон. Но Чехов решительно прекратил курить. Совсем. А, глядя на него, не курит и Суворин.

Впрочем, в курительной можно выпить стакан портвейна. Не российского ярославской выделки, а настоящего. Стюарт ловко нальёт его из особливой бутылки. Семьдесят пять граммов, так принято. И эти семьдесят пять граммов растягиваются на час — это тоже принято.

Чехов робко спросил, не повредит ли ему стакан портвейна. Не повредит, разрешил я милостиво. Даже напротив, пойдет на пользу. Но только один стакан, наполненный на треть.

Он, Чехов, над чем-то думает и что-то пишет. Роман? Рассказ? Пьесу? Не говорит, а мы с Сувориным не спрашиваем. Не принято это — спрашивать у писателей высокого полёта, над чем работают. Они не ответят. Из суеверия, из БСП. БСП — это Боязнь Спугнуть Музу. Профессиональное заболевание Большого Писателя. Ну, и опасаются, что кто-нибудь утащит идею и напишет свой роман. Со времен распри между Гончаровым и Тургеневым славный обычай прежних лет, читать главы нового произведения в кругу друзей и знакомых, сошёл на нет.

А жаль. Гоголь, когда был в ударе, читал отменно. Свидетельствую.

И вот сидим мы в курительной, вдыхаем легкий запах табака, попиваем портвейн, и…

О чем могут говорить трое мужчин, достаточно взрослых, и, как принято говорить, «состоявшихся»?

О женщинах? И ведь говорили. Об артистках. Но всё больше с точки зрения профессиональной: Вера Федоровна открывает свой театр, что из этого может выйти?

Я, будучи полным профаном, не сразу и понял, что речь о Комиссаржевской. А и поняв, помалкивал. Ну, театр, ну, артистка. Ах, Мейерхольд, ах, Брюсов! Нет, это ещё не пришло. Это будет. Или не будет. Сказать Вере Федоровне, голубушка, это не ваше, вы актриса, а не администратор. Играйте, а не проверяйте счета.

Но не послушается. Чужая работа всегда слаще своей. И пряников больше, и пряники те мягче и вкуснее — если издалека смотреть.

— Вы, Петр Александрович, вижу, театром интересуетесь мало, — сказал Суворин.

— Верно.

— Не любите искусство?

— Ну почему не люблю. Манипулятивное искусство, искусство заставить людей чувствовать то, что нужно тебе — это увлекательно. Просто за последние тысячелетия особого прогресса не видно. Аристофан, Лопе де Вега, Шекспир — после них поле сжато. Осталось подбирать колоски, а это, что ни говори, дело невеликое.

— То есть как это? А прогресс?

— Московский художественный театр на паях, где артисты пайщики — это прогресс? Так ведь и театр «Глобус» был на паях. И, кстати, «Глобус» — это три тысячи зрителей на представлении. Какова вместимость новых театров? И ещё — рядом с «Глобусом» были «Лебедь», «Куртина», «Роза». То есть разовая вместимость театров времен Шекспира была выше вместимости нынешних московских и петербургских театров. И много выше. Потому о прогрессе можно бы и поспорить — но не вижу смысла. Что есть, то и есть.

— Значит, вы не против театра? — с ехидцей спросил Суворин.

— Помилуйте, что значит — за, против? Я не артист, не драматург, не антрепренер, не барышник. Я даже рецензий не пишу. Единственно что я могу — это купить билет или не купить, этим моё влияние на театр и ограничивается. Но поскольку в славном городе Ялте театр можно увидеть только случайно, какую-нибудь труппу бродячих артистов, то и тут мои возможности невелики.

— В Ялте гастролировал Художественный театр, — вступился за Мельпомену Чехов.

— Да, мне рассказывал Исаак Абрамович. И он считает, что в ближайшие лет десять Художественный театр более в Ялту не приедет. Не по причине нелюбви к городу, а — чистая экономика. Базис надстройку определяет, как говорят господа марксисты. Театр — штука и дорогая, и немасштабируемая.

— Дорогая, это я понимаю, а что значит «немасштабируемая»? — удивился Чехов.

— Возьмем тот же Художественный театр. Или любой другой. Предположим, он замечательно поставит замечательную пьесу замечательного драматурга с замечательными артистами. И даст — ну, мы теоретизируем, конечно, — даст за год сто представлений. Сколько людей смогут посмотреть спектакль? Сто тысяч. Каково население Москвы? Миллион человек. То есть в идеальных условиях спектакль увидит только каждый десятый москвич. Говорить о населении Российской Империи не приходится вовсе. Они могут только читать рецензии — вот и всё приобщение к искусству. Вам, господа, вероятно, приходится выдерживать настоящий штурм, когда с просьбами о контрамарке или билете к вам обращаются родные, приятели и даже вовсе незнакомые лица, полагающие, что вы, как люди к театру близкие, обладаете пачками билетов и контрамарок.

— Так оно и есть, — подтвердил Суворин. — Но что с этим можно поделать? Размеры зрительного зала нельзя бесконечно увеличивать, и требования зрителя сегодня выше, чем в шекспировские времена: стоять в грязи никто не хочет.

Чехов согласно кивнул.

— А как вы, господа драматурги, относитесь к синематографу?

— Балаган, — коротко ответил Суворин. Чехов же покачал головой, мол, слышал, но не видел.

— Балаган — это жанр, и только. Балаганное представление можно поставить и на сцене Александринки, случись на то нужда. Да, сейчас синематограф занимается пустяками, комедией тортов и оплеух, но пройдет немного времени — очень немного! — и мы увидим на экранах и Шекспира, и Островского, и присутствующих в этой каюте драматургов. Хотите верьте, хотите нет, но это неизбежно. Но. Но засинематографировать вашего, Антон Павлович, «Медведя» на целлулоидную пленку, а потом с этой пленки сделать тысячу копий — вполне возможно. И разместить в стране тысячу синематографических проекторов тоже возможно. Не в один год, но вы удивитесь, как быстро это свершится. Потому что синематограф не только показывает изображение на экране. Он приносит деньги. И большие деньги. И вашего «Медведя» увидят не сто тысяч человек, а пять миллионов. Вернее, столько, сколько захотят. В отличие от спектакля Художественного театра, на который попасть дано не всякому, привезти синематографический аппарат можно будет в каждое село.

— Ну, положим, не в каждое… — протянул Суворин.

— Сейчас — нет, но через самое непродолжительное время — в каждое, — не отступал я. — И показ электроспектакля будет во много раз дешевле гастролей самой захудалой труппы. Заплатит сельский житель гривенник или пятиалтынный — и смотри себе «Ромео и Джульетту», сидя на лавке и лузгая семечки.

— Я ж и говорю — балаган! — но в словах его появилась задумчивость. «Новое время» тоже называют низкопробным балаганом — а какую прибыль даёт!

Ударил корабельный колокол.

Время обеда.

Обедали мы в кают-компании. В присутствии капитана и старшего помощника. Перед отплытием меня спросили — желаю ли я, чтобы капитан и первый помощник присутствовали на обеде. Я, конечно, желал. Капитан — непременная часть путешествия на корабле.

Правда, кроме меня, присутствие капитана и помощника в полной мере могла оценить только девочка Надя: капитан, кроме итальянского, говорил на французском, немецком и английском, но не на русском, и девочке Наде пришлось быть переводчицей и для дедушки, и для дяди Антуана.

Ничего, переводила. Разговоры были самые общие. О погоде, о море, о яхте.

Капитан держался достойно. Улыбался девочке (и трудно не улыбаться) и внимательно прислушивался к робким попыткам Чехова говорить по-французски.

Вот вам и гимназическое образование. Таганрог, он и есть Таганрог, что в царское время, что в советское. Или это вина самого Чехова? Он же дважды второгодник!

После десерта (итальянское мороженое, не очень сладкое, но вкусное) мы разошлись по каютам. Отдохнуть.

От чего отдыхать — вопрос интересный. Но морской воздух, но легкая качка, но шум моря навевают неодолимый сон. И даже на броненосце «Потемкин» свободные от вахты нижние чины после обеда спят час или около того. Положено!

Я не спал, конечно. Думал. О электротеатре. Построить в Ялте таковой нетрудно, закупить лучшие кинопроекторы — это легко. Важнее создать ялтинскую киностудию. Снимать свои фильмы.

Но.

Но не моё это дело — двигать историю в одной отдельно взятой стране. Сама, голубушка, сама! Могу лишь подсказать. Намекнуть. Прямо в лоб, как сегодня. Возьмётся Суворин, нет, не знаю. Он сейчас театром увлечён. Устроить показательный киносеанс не сложно. Показать что-нибудь наилучшее не из сегодняшнего, а из ближайшего будущего. «Пражского студента», например. А что, сначала напоить, и хорошо напоить, потом показать, а потом заявить, что ничего не было, и всё господину Суворину приснилось.

Или уж «Броненосец Потемкин»? Создать провидческий сон, сразу двух зайцев одним выстрелом уложить?

Что показывать — у меня есть, чем показывать — тоже есть. Главное — подпоить. Много-то и не нужно, добавлю в бокал каплю-другую хитрого снадобья, и дело в шляпе.

Но не сейчас. Не сразу. Выжду два, а лучше три дня.

А пока — неспешные разговоры.

И уже вечером, перед сном, я завел разговор о цели поездки.

— Нет, я не везу препарат Аф в Италию. Не за этим прислал король за мной яхту, хоть Альтшуллер и считает иначе. Не за этим. Итальянский король — нумизмат.

— Кто? — удивился Чехов.

— Собиратель древних монет. А у меня есть редкая монета. Очень редкая. Ради того, чтобы заполучить её в свою коллекцию, он готов на многое. Например, выкупить эту яхту у владельца, графа Берголо, и подарить её мне. Только не возьму, к чему мне яхта? Одного экипажа тридцать человек. Нет. Но что-нибудь на эту монету я выменяю, непременно.

— Что за монета, за которую готовы отдать яхту? — Суворин играл роль скептика-резонёра.

— Сребреник, точнее, тетрадрахм. Один из тех, который получил Иуда.

— И как можно удостовериться, что он — подлинный?

— Легко. Желаете посмотреть?

— Желаем, — ответил Чехов.

И мы прошли в мою каюту. Вернее, мои покои.

В кабинете я достал из стола хрустальный ларец.

— Раскрывать нельзя, но и так хорошо видно.

И в самом деле — видно. Афина Паллада аверс и реверс. В обличии людском и совином.

— Монету вижу, но это ничего не доказывает, — продолжал упорствовать Суворин.

— А вы положите руку на ларец, Алексей Сергеевич.

Он, криво усмехаясь, прикоснулся к ларцу.

И улыбка сползла, её заменило изумление, понимание, благоговение.

Истина, данная в непосредственном ощущении.

Следом к ларцу прикоснулся и Чехов.

— Но как? Как можно с этим расстаться? — спустя час, уже в кают-компании воскликнул он.

— Нужно, Антон Павлович. Король — Хранитель Плащаницы. Сребреник — для равновесия.

О том, что этих сребреников еще двадцать девять, я умолчал.

Авторское отступление

Европа в средние века была наводнена реликвиями. Так, щепочек креста, на котором распяли Иисуса, хватило бы на Ноев Ковчег.

Как отличить подлинную реликвию от подделки?

«Реликвия говорит за себя сама, не оставляя ни малейших сомнений» — из трудов Сильвестра Второго, знаменитого учёного и Римского Папы.

Глава 9

17 мая (30 мая) 1904 года

Средиземное Море

— Порт-Артур отрезан и блокирован, — сказал я, откладывая «Фигаро». Газеты нам передали со встречного судна, есть такая практика у иностранцев.

— Мдя… — протянул Чехов. Человек сугубо мирный, он особенно интересовался ходом военных действий, и, напрягая память, пытался читать «Corriere della Sera». Получалось не очень, итальянский язык в гимназиях не преподают. — И что же теперь будет?

— Осада будет, Антон Павлович. Серьёзная и суровая осада. Массовый героизм русских воинов. Японских тоже. Наша доблестная армия будет осаду прорывать. В общем, долгая история.

Чехов отложил газету и подошел к глобусу, большому, метровому. Нашел корейский полуостров. Япония рядышком.

— Владивосток тоже близко, — радостно сказал он.

— Ну, до Владивостока японцы не доберутся. Вряд ли, — ответил я.

— Нет, наоборот. Нашим войскам близко. До Порт-Артура.

— Сначала нашим войскам нужно добраться до Владивостока, а путь неблизкий. Уж кому, как не вам знать, — Суворин тоже встал у глобуса.

— Теперь есть железная дорога, — возразил Чехов.

— Один вагон — сорок человек или восемь лошадей, — согласился я.

— Вы думаете, до осени не управятся? — не прекращал попыток Чехов.

— В смысле? Возьмут ли японцы Порт-Артур до осени? Уверен, что нет.

— Нет, наоборот. Удастся ли разбить японцев?

— Отсюда, из Средиземного моря не видно, — дипломатично ответил я. — Но я бы хотел обратить ваше внимание на другой аспект проблемы. Двадцатый век. Мы в Средиземном море обсуждаем происходящее на другом конце света. Вчерашняя битва — в сегодняшних газетах. При Петре Алексеевиче новость шла бы месяц, обошлась бы в сотню загнанных лошадей, а тут — купил за пятачок газету, и читай.

— Телеграф, — коротко сказал Суворин.

— И это только начало, — согласился я. — Уже сейчас опыты господина Маркони показывают, что даже океан не является неодолимой преградой для беспроводного телеграфа. Через самое непродолжительное время беспроводной телеграф сумеет передавать не только особые телеграфные знаки, а слова, музыку и даже изображение.

— Через самое непродолжительное — это через какое?

— Не успеет стриженая девка косу заплести. Лет через пятнадцать, через двадцать. И что важнее, затратив умеренную сумму, всякий сможет установить дома приемный аппарат и слушать дальние и ближние города.

— Это всё жюльверщина, уж извините, Петр Александрович. Люди читали, читают и будут читать газеты — заявил Суворин.

— Будут, да. Газеты удобнее. В газете не только сообщат новость, но и истолкуют её. Наконец, газету можно сохранить и перечесть через неделю, через месяц, через год. А жюльверщина — это вовсе не порок. То, о чем сочинял господин Верн, уже сбылось. Уже есть летательные аппараты тяжелее воздуха, уже есть военные подводные суда, уже вокруг света можно объехать не за восемьдесят дней, а много быстрее. И это тоже только начало. И, что немаловажно, Жюля Верна читал, читает и будет читать весь мир. А следом и других. Герберт Уэллс очень интересно пишет. О машине времени особенно рекомендую. Кстати, книжка есть в судовой библиотеки.

— Английскому не обучен, — вздохнул Чехов.

— Есть переводы на русский.

— Знаю одну переводчицу, — Чехов вздохнул повторно, но продолжать не стал.

— О машине времени я читал. Любопытно, но не очень, — заметил Суворин. — Серенький волчок, что кусает за бочок. Только вместо волчка — мастеровые, загнанные под землю. Безлунными ночами выбираются на поверхность и кусают. На революцию намекает господин Уэллс, не иначе.

— Революция ближе, чем принято думать, — ответил я, но тему развивать не стал. Умные люди, своим умом дойдут.

Я за время плавания присмотрелся и к Чехову, и к Суворину. Присмотрелся, подумал, ещё раз подумал — и решил не обижать ни их, ни и себя глупостями. Глупостями — вроде показа кинофильма, а потом говорить, что это им приснилось, да ещё в пьяном виде.

И вечером, когда бонна ушла с девочкой готовиться ко сну, а мы в курительной пили вечерний чай. Не портвейн, портвейн был после обеда.

— Должен признаться, господа, — начал я самым обыденным тоном, — должен признаться, что я неспроста затеял недавно разговор о синематографе и электрическом театре.

— Вы считаете, что у синематографа большое будущее, — сказал Суворин.

— Немного не так. Я не считаю. Я знаю, что у синематографа большое будущее.

— Знаете? Откуда?

— Я пришёл из будущего. Некоторым образом.

Чехов рассмеялся:

— Прекрасно! Так и просится в первую главу романа!

— Ну почему же в первую? Можно и в девятую.

— Нет, нет и нет! Читателя нужно завлечь, и делать это следует сразу. С первой фразы. Никаких «мороз крепчал», а сразу обухом по голове: «Я пришёл из будущего».

— Ну, пусть с первой. Вы писатель, вам и перо в руки. Но сути это не меняет. Синематограф еще младенец, но скоро он станет богатырем. И я хочу вам показать этого богатыря.

— Показать? Как?

— Буквально.

— На «Бьюти» есть синематографический аппарат?

— Ещё нет. Но у меня есть, — и я достал из кармана табакерку. Ну, не совсем табакерку, а как бы. УМ. То есть Универсальный Медиаплеер.

— Это — синематографический аппарат?

— Двадцать первого века, да. А теперь — усаживайтесь поудобнее и смотрите. Все вопросы потом.

И я активировал УМ.

Поначалу я хотел показать «Броненосца Потемкина». С музыкой Шостаковича.

Но, поразмыслив, выбрал «Чайку», с Мэйсоном, Рэдгрейв и Симоной Синьоре. Без дублирования — текст-то оба должны знать. Надеюсь.

Конечно, непривычно им. Смена кадра, монтаж, крупный план, средний план, общий план. Ну, так и селянам, в тридцать третьем году увидевшим впервые кино, тоже было непривычно. Но ничего, постигли язык кино.

И эти постигнут.

— И это… — Чехов постепенно приходил в себя.

— Это синематограф. Электротеатр, если угодно.

— И можно будет вот так — смотреть?

— Да. Не выходя из дому. Или выходя. Одному, вдвоем, в огромном зале на сотни и тысячи мест. С бокалом вина или с пакетом попкорна, как угодно.

— Попкорна?

— Лакомства низших классов Северо-Американских соединенных штатов.

— И когда же это будет?

— О, нескоро. Такое — нескоро. Относительно. Но вы определенно доживёте. Если, конечно, вам на голову не свалится кирпич. Но вам, Антон Павлович, кирпич ни в коем случае не угрожает.

— Это занимательно, — медленно проговорил Суворин. — Весьма занимательно. И подтверждает мое предположение о том, что вы, господин Магель — дьявол. Или около того.

— Алексей Сергеевич! Что это вы… — начал было Чехов.

— Когда я говорю «дьявол», я лишь даю определение, не более того. Не осуждаю и не ругаюсь. После вашего чудесного выздоровления я собрал сведения о господине Магеле. Сведения удивительные, — он достал записную книжку зловещего вида. В чёрном кожаном переплёте.

— Барон Магель Петр Александрович служил в Отдельном корпусе жандармов Третьего отделения собственной Его Императорского Величества канцелярии, откуда убыл в январе тысяча восемьсот восьмидесятого года за смертью при исполнении обязанностей.

Через год человек, именующий себя бароном Магелем, объявляется в Женеве, где издает газету «Правда» на деньги сахарозаводчика Генриха Валькенштейна. После роспуска «Святой Дружины» барон Магель уже в Эдинбургском университете, где проходит курс на медицинском факультете, по завершению которого отправляется в антарктическую экспедицию, организованную лордом Уитфордом, где и погибает вместе со всей экспедицией. Уцелело лишь двое участников. Спустя три года его вновь видят в Европе, точнее, в Софии. В числе добровольцев медицинского отряда «Врачи без границ» во время англо-бурской войны едет в Южную Африку, где опять погибает при исполнении обязанностей.

И вот в феврале этого года барон Магель в качестве частного лица прибывает в Ялту, где становится владельцем Дома Роз, пайщиком кефирного заведения Аксельрода и чудотворцем, исцеляющем неизлечимых больных. Удивительно, не так ли?

— Удивительно, — согласился Чехов.

И посмотрел на меня.

— Ничего удивительного, — ответил я. — Обычное дело.

— Что — обычное дело?

— Ошибки канцелярии. Хотя, признаюсь, записи о моей гибели делались отчасти и под мою диктовку. Писарям всегда платят мало, и за скромную мзду они напишут что угодно: что люди ходят на руках, и люди ходят на боках… Но в моем случае это диктовалось служебной необходимостью, которую я, пожалуй, раскрывать не стану.

— Но вы не отрицаете, что служили в Третьем отделении?

— Не служил. А был прикомандирован. Временно. Особым распоряжением. И потому я не ротмистр, а капитан. В отставке, впрочем.

— А потом, в Женеве?

— О Святой… прошу прощения, о Священной дружине вам лучше не знать. Есть тайны, прикосновение к которым убивает.

— А Антарктида?

— Обычное дело. Экспедиция разделилась. Мы, пять человек, исследовали Барьер Росса. Все выжили. Нас спасли аргентинцы — спустя полгода после эвакуации основной экспедиции, того, что от неё осталось. Вудвортса и Дота. И об этом тоже писали, но не так широко. Трагедии звучат громче, чем обычные дела.

— А Южная Африка?

— Жара, насекомые, хищники уродуют трупы. Кто-то распознал в убитом меня. Ошибочка, — я отвечал лениво и немножко небрежно. Мол, мог бы и не отвечать вовсе, но из снисхождения к вашим летам…

— Ну, допустим. Хотя не верю. Раз — случайность, два — редкое совпадения, но три смерти — за этим что-то есть. Но я не в претензии. Пусть вы — путешественник во времени. Так ведь и чёрт, в некотором роде, путешественник во времени. И опять я не в претензии, даже если вы трижды чёрт. Вы исцелили Надю, какая тут может быть претензия. Только об одном прошу — чтобы расплачивался за исцеление я, а не Надя.

— Это так не работает, дорогой Алексей Сергеевич. Мы с вами договоров не подписывали, ни кровью, ни чернилами. И потому расплачиваться не придется ни Наде, ни вам. Это безусловное исцеление, не несущее никаких обязательств. Как там у Гёте? «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Но смею уверить, что я, во-первых, не хочу нового зла. Его вокруг столько — бочками черпай, не вычерпаешь. Зачем мне больше? И, во-вторых, я ни разу не чёрт. Просто — путешественник во времени. Точнее, специальный агент охранного отделения, в народе — охранки. Не царской, нет. Мой шеф по другому ведомству. И он посылает меня во всякие места и всякие времена, куда и когда сочтёт нужным.

— А какое время для вас, так сказать, родное, если не секрет? — спросил Чехов.

— Секрет, Антон Павлович, секрет.

— Но вы, получается, знаете, что с нами будет?

— Нисколечко не знаю. Время — это не железная дорога, где после станции Кузякино непременно следует станция Лизюково. Время — это тысячи и тысячи ручейков, бегущих по водоразделу, и, в зависимости от случая, одна и та же капля может попасть то в Атлантический Океан, то в Индийский. Одним этим разговором я меняю будущее. И своё, и ваше, и вообще. На чуть-чуть, на капельку. Ту самую, что бежит в океан. И она пока не знает, уготован ей Ганг, Дон или вовсе Волга, впадающая в Каспийское море.

— Но что-то вы от нас хотите? Что-то ждёте? — не отставал Суворин.

— Если вы думаете, что я вас вербую в Священную дружину или там в интернационалку, то нет. У меня нет для вас ни заданий, ни поручений, ничего. Вы, повторяю, совершенно ничем мне не обязаны. Да и вообще… Вот вы, Алексей Сергеевич, считаете, что у меня есть на вас виды.

— Да, считаю, — упорствовал Суворин.

— Но ведь исцелил я — если допустить, что это я — не вас, а девочку Надю. Вдруг весь секрет в ней? Может, она станет великим учёным, вроде Марии Склодовской, и принесёт в мир такое, что сделает его другим? Или у девочки Нади родится сын Виктор, который станет великим полководцем и спасёт планету от нашествия марсиан? Как видите, стекляшек в калейдоскопе много, узоров несчётно, потому гадай, не гадай — пустое. Потому вы можете верить мне, можете не верить, но никаких просьб, тем паче требований к вам у меня нет. А если нет, что тут можно сделать?

— Пока не знаю, — ответил Суворин.

— Вот в этом и подвох. Знай вы, что от вас ждут, вы можете менять свое поведение — пойти навстречу или пойти наперекор.

— Это ладно. Меня другое волнует. Если вы из будущего, то знаете, чем закончится война?

— Я знаю, чем закончилась война в моем будущем. Что будет сейчас — как знать? Вдруг да и что изменится?

— Но в вашем будущем? Как закончится война?

Я только покачал головой.

— Война закончилась миром, министры и генералы получили награды, а мертвые солдаты — покой и забвение. Как обычно, Антон Павлович, как обычно.

— А этот… электротеатр, он уничтожил театр обыкновенный? — Суворина театр интересовал больше войны.

— Нет, ни в коей мере.

— И пьесы Антона Павловича ставят на сцене Художественного театра?

— Еще как ставят, Алексей Сергеевич, ещё как! И Художественного, и всех остальных. В каждом губернском городе будет казённый драматический театр. И любительские будут, народные. И даже в уездных городах будут.

— А артисты? Представляю, какие там артисты!

— Разные, Алексей Сергеевич, разные. Все с высшим артистическим образованием. Будут специальные университеты для артистов, на которых станут преподавать всякие артистические науки.

— А в результате?

— Общий уровень повысится. Несомненно. Я так думаю. Не знаю. Как сравнить? Если в электротеатре это легко: вот посмотрел постановку, допустим, одна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года и две тысячи сто четырнадцатого, и делаешь выводы. Но как судить о постановке Художественного театра тысяча восемьсот девяносто восьмого года? По воспоминаниям, по газетным рецензиям? По афишам?

Но и с электротеатром всё не просто. У каждого времени своя эстетика, своя энергетика, свой синтаксис.

— Можно только позавидовать, — вздохнул Чехов.

— А нынешнему времени завидовали бы фон Визин и Сумароков. Но утешу — многие через сто лет мечтают о том, чтобы оказаться в тысяча девятьсот четвертом году от рождества Христова. Всегда кажется, что хорошо там, где нас нет. Что есть неправда. Любое место хорошо именно потому, что мы — в этом месте. Человек красит место, — меня несло. Отчасти я и сам отпустил вожжи. Пусть видят во мне болтуна и резонера. Лучше болтун, чем Чёрт Чертович. Ну, и расслабить их нужно. После сеанса. Это ведь огромная нагрузка для неподготовленного человека — увидеть фильм.

— И сколько артистов ежегодно выходит из артистического университета?

— Право, не интересовался. Думаю, достаточно. Их ведь несколько, университетов. Даже в Воронеже есть Институт Искусств. Окончил — и получаешь диплом «Артист драматического театра».

— Признайтесь, вы шутите.

— Нисколько. Скажу больше: есть даже литературный институт, готовящий литературных работников — прозаиков, поэтов, критиков, переводчиков. Впрочем, не возбраняется сочинять и без диплома. Самоучкам.

— И их публикуют?

— Ещё как! Кроме того, существует и электропубликация. Всякий, совершенно всякий человек волен написать и опубликовать любое произведение. Роман, повесть, рассказ, поэму, критику, да что угодно.

— Без цензуры?

— Практически без. Нельзя лишь покушаться на власть и задевать чувства православных и мусульман. Это чревато.

— А… А, простите, эротика? Порнография?

— Легко. Можно с иллюстрациями.

— Нет, вы точно шутите, — Чехов смеялся до слёз.

— Ну, пусть шучу.

— Не шутите, — печально заключил Суворин. — А жаль…

— А не выпить ли нам чего-нибудь? — спросил Чехов. — По случаю первой главы?

И стюард принес нам бутылку граппы. Очень, очень старой граппы. Бутылку, три стакана и порезанный сыр с порезанным же лимоном.

Да здравствует Италия!

Авторское отступление

Хочу обратить внимание читателя на отношение Чехова к водке — причем личное отношение, касающееся непосредственно его. Добавлю лишь, что старшие братья Антона Чехова, Александр и Николай, были настоящими алкоголиками.

Ал. П. ЧЕХОВУ

8 ноября 1882 г.

Живем помаленьку. Читаем, пишем, шляемся по вечерам, пьем слегка водку, слушаем музыку

Н. А. ЛЕЙКИНУ

Между 31 июля и 3 августа 1883 г. Москва.

Был в Богородском у Пальмина. Под столом четверть… На столе огурчики, белорыбица… И все эти сокровища нисколько не мешают ему работать чуть ли не в десяти изданиях. Выпил у него 3 рюмки водки. Был у него с дамами… И дам угостил он водкой…

Н. А. ЛЕЙКИНУ

25 декабря 1883 г. Москва.

В ночь под Рождество хотел написать что-нибудь, но ничего не написал. Волею судеб проиграл всю ночь с барынями в стуколку. Играл до обедни и всё время от скуки пил водку, которую пью иногда и только от скуки.

Н. А. ЛЕЙКИНУ

23 августа 1884 г. Воскресенск.

Ах… не так давно лечил одной барышне зуб, не вылечил и получил 5 руб.; лечил монаха от дизентерии, вылечил и получил 1 р.; лечил одну московскую актрису-дачницу от катара желудка и получил 3 руб. Таковой успех на новом моем поприще привел меня в такой восторг, что все оные рубли я собрал воедино и отослал их в трактир Банникова, откуда получаю для своего стола водку, пиво и прочие медикаменты.

М. П. ЧЕХОВУ

10 мая 1885 г. Бабкино.

Водворившись, я убрал свои чемоданы и сел жевать. Выпил водочки, винца и… так, знаешь, весело было глядеть в окно на темневшие деревья, на реку…

Н. А. ЛЕЙКИНУ

20 сентября 1886 г. Москва.

Воображаю, как холодно и сыро ездить теперь на пароходе! Хорошо еще, что водка не дорога…

ЧЕХОВЫМ

7 апреля 1887 г. Таганрог.

В Туле шнапс-тринкен, легкое опьянение и шляфен. Спал, скрючившись в 3 погибели, à la Федор Тимофеич: носки сапогов около носа. Проснулся в Орле, откуда послал в Москву открытое письмо. Погода хорошая. Снег попадается редко.

В 12 часов Курск. Час ожидания, рюмка водки, уборная с умываньем и щи.

Котлеты и пирожки наполовину целы и начинают попахивать горечью… Сую их под чужой диван вместе с остатками водки.

М. В. КИСЕЛЕВОЙ

13 сентября 1887 г. Москва.

Зеленые деревья Садовой напоминают мне Бабкино, в котором я отшельником провел три года незаметных* (если только отшельником называется человек, к<ото>рый мало пишет, пьет по вечерам водку и страдает нервной зевотой).

Ал. П. ЧЕХОВУ

24 октября 1887 г. Москва.

Ты приглашаешь меня к себе на квартиру… Еще бы! Всякому приятно дать приют гениальному человеку! Хорошо, я сделаю для тебя одолжение… Только условие: вари для меня суп с кореньями, к<ото>рый у тебя особенно хорош, и предлагай мне пить водку не раньше 11 час<ов> вечера.

И. Л. ЛЕОНТЬЕВУ (ЩЕГЛОВУ)

10 января 1888 г. Москва.

Когда будете ужинать у А. Н. Плещеева, то выпейте вместо меня рюмку водки за его боярское здравие.

И. П. ЧЕХОВУ

7 или 8 мая 1888 г. Сумы.

Привези бутылку водки. Здешняя водка воняет нужником.

И. П. ЧЕХОВУ

Середина мая 1888 г. Сумы.

В час мы обедаем, в 4 пьем чай; ужинаем в 10. Я ужинаю в 7 или в 8 час, чтобы не ложиться спать с полным желудком. Водки не пью вовсе. Ночи лунные.

А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

28 июня 1888 г. Сумы.

Ах, если бы Вы были с нами и видели нашего сердитого ямщика Романа, на которого нельзя было глядеть без смеха, если бы Вы видели места, где мы ночевали, восьми-и десятиверстные села, которыми мы проезжали, если бы пили с нами поганую водку, от которой отрыгается, как после сельтерской воды!

Ал. П. ЧЕХОВУ

13 октября 1888 г. Москва.

Да и на какой леший пить? Пить так уж в компании порядочных людей, а не solo и не чёрт знает с кем. Подшофейное состояние — это порыв, увлечение, так и делай так, чтоб это было порывом, а делать из водки нечто закусочно-мрачное, сопливое, рвотное — тьфу!

А. Н. ПЛЕЩЕЕВУ

15 января 1889 г. Москва.

Я приеду в Питер 21 или 22-го янв<аря>. Первым делом к Вам. Надо бы нам вечерок провести и попить кларету. Я теперь могу пить этот кларет бесконечно. Водка мне противеет с каждым днем, пива я не пью, красного вина не люблю, остается одно только шампанское, которое, пока не женюсь на богатой ведьме, буду заменять кларетом или чем-нибудь вроде.

Н. Н. ОБОЛОНСКОМУ

23 апреля 1889 г. Москва.

Написал бы Вам послаже и поласковей, да голова трещит, как у сукиного сына. Не пишется. Вчера до часа ночи был комитет. После комитета я прошелся пешком от Сухаревой до Кудрина с Вл. Александровым и говорил с ним о пьесах и винокуренных заводах. Потом, простившись с ним, долго стоял у ворот и смотрел на рассвет, потом пошел гулять, потом был в поганом трактире, где видел, как в битком набитой бильярдной два жулика отлично играли в бильярд, потом пошел я в пакостные места, где беседовал со студентом-математиком и с музыкантами, потом вернулся домой, выпил водки, закусил, потом (в 6 часов утра) лег, был рано разбужен и теперь страдаю, ибо чувствую во всем теле сильное утомление и нежелание укладываться.

И. П. ЧЕХОВУ

16 июля 1889 г.

После спектакля рюмка водки внизу в буфете и потом вино в погребке — это в ожидании, когда актрисы сойдутся у Каратыгиной пить чай.

ЧЕХОВЫМ

14–17 мая 1890 г. Красный Яр — Томск.

За всю дорогу я только два раза обедал, если не считать жидовской ухи, которую я ел, будучи сытым после чая. Водку не пил; сибирская водка противна, да и отвык я от нее, пока доехал до Екатеринбурга. Водку же пить следует. Она возбуждает мозг, который от дороги делается вялым и тупым, отчего глупеешь и слабеешь.

А. С. СУВОРИНУ

20 мая 1890 г. Томск.

Вернулся полицейский. Он драмы не читал, хотя и привез ее, но угостил рассказом. Недурно, но только слишком местно. Показывал мне слиток золота. Попросил водки. Не помню ни одного сибирского интеллигента, который, придя ко мне, не попросил бы водки.

ЧЕХОВЫМ

13 июнь, ст. Лиственичная, на берегу Байкала.

Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдывается отсутствием привоза, путей сообщения и т. п., а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно. А между тем, казалось бы, достать мясо и рыбу гораздо легче, чем водку, которая и дороже и везти ее труднее… Нет, должно быть, пить водку гораздо интереснее, чем трудиться ловить рыбу в Байкале или разводить скот.

А. С. СУВОРИНУ

27 июня 1890 г. Благовещенск.

Когда я одного китайца позвал в буфет, чтобы угостить его водкой, то он, прежде чем выпить, протягивал рюмку мне, буфетчику, лакеям и говорил: кусай! Это китайские церемонии. Пил он не сразу, как мы, а глоточками, закусывая после каждого глотка, и потом, чтобы поблагодарить меня, дал мне несколько китайских монет. Ужасно вежливый народ. Одеваются бедно, но красиво, едят вкусно, с церемониями.

Ал. П. ЧЕХОВУ

27 декабря 1890 г. Москва.

В Индии водки нет. Пьют виски.

А. М. КОНДРАТЬЕВУ

22 февраля 1891 г. Москва.

Я боюсь, что разольются реки и что не придется нам ехать в Бабкино пить водку из серебряного стаканчика.

ЧЕХОВЫМ

20 марта (1 апреля) 1891 г. Вена.

Обеды хорошие. Водки нет, а пьют пиво и недурное вино.

А. И. СМАГИНУ

Ноябрь, после 26, 1891 г. Москва.

Со мной произошла перемена: те две классические рюмки водки, которые я выпивал за ужином, чтобы крепче спать, теперь уж я не пью. После инфлуэнцы у меня испортился вкус, и все спиртные напитки кажутся мне микстурой. О, несчастье особого рода!

И далее о водке Чехов уже не писал…

Глава 10

17 июня 1904 года, пятница

Женева

Архитектурные изыски, достопримечательности и прочие приманки для туристов меня интересуют мало. Меньше, чем комфорт.

Гостиница «Англетер», впрочем, могла похвастаться и комфортом, и архитектурой, и видами. Могла, но не хвасталась — она в этом не нуждалась.

Останавливались в ней люди, по положению принадлежавшие к сливкам общества, или желавшие сойти за таковых. Аристократы, богатые промышленники, известные артисты, писатели, учёные, в общем, влиятельные персоны.

Остановился в ней и я.

Не потому, что так нужно (хотя и нужно, конечно) — а просто привык. «Англетер», сиречь «Англия», гарантировала определенный уровень. Во всяком случае, клопы в ней не водились, горячая вода круглые сутки, и обслуга вышколенная.

Я сидел за столом, читал свежий номер Neue Zürcher Zeitung. Вчера в Хельсинки совершено покушение на генерал-губернатора Бобрикова. Бобриков тяжело ранен, покушавшийся покончил с собой.

Но золотой рубль неколебим. Золото, оно и есть золото.

Попутчиков я оставил в Италии. Как и ожидал, наутро они засомневались, а к моменту, когда покидали «Бьюти», и Чехов, и Суворин были уже уверены, что стали жертвой гипноза.

Иначе и быть не могло. Век разума требовал непротиворечивых и простых объяснений. Бритва Оккама резала по живому. Действительно, что вероятнее — гипноз, или путешествие во времени? Конечно, гипноз. Вставал вопрос, с какой целью мне, барону Магелю, их гипнотизировать, но и на него легко находился ответ. Даже восемь ответов.

Собственно, так и было задумано. Моей целью было привлечь внимание Чехова и Суворина к синематографу, и я уверен, что это внимание гарантировано. Ну, и придать уверенности Чехову, показать, что он — драматург высшего, международного масштаба. Гипноз гипнозом, а в сознании Антона Павловича «Чайка», увиденная на борту яхты, останется навсегда.

И ладно. Ручеек побежал, а куда впадёт, покажет только время.

Посыльный постучал:

— К вам посетитель, как вы и говорили.

Да, я предупредил портье, что ко мне должен пожаловать некий господин и просил препроводить его ко мне, как только он появится. Никто не удивился, для отеля «Англетер» это самое обычное дело.

— Доктор Магель?

— Да, я доктор Магель. Вы, как я понимаю, Владимир Ульянов, не так ли? — спросил я из вежливости. Ленина я, конечно, узнал сразу.

— Точно так.

— Проходите, присаживайтесь, — я встал со стула, прошел навстречу и пожал протянутую руку.

— Итак, перейдем сразу к делу. Я представляю издательство «George Routledge Sons», которое желает выпустить для публики, читающей на английском языке, перевод вашей книги «Развитие капитализма в России». Об этом издательство уведомило вас почтой, и, получив положительный ответ, направило меня для составления и подписания договора. Вот этот договор, — я достал заготовленный экземпляр на немецком языке.

Ульянов внимательно вчитывался в каждое слово. Юрист. Лицо его порозовело: условия были более чем приемлемы. Просто замечательные условия. Но не до невозможности замечательные. Не фантастические.

Аванс двести пятьдесят английских фунтов поступает на счёт господина Ульянова в швейцарское отделение банка «Лионский Кредит» сразу после подписания договора, ещё двести пятьдесят через три месяца, по завершении поправок, который Ульянов вызвался сделать сам, чтобы осовременить издание, и ещё пятьсот фунтов спустя шесть месяцев после второй выплаты. Итого тысяча английских фунтов. Около девяти с половиной тысяч российских рублей золотом. Во франках так и вовсе огромное число.

— Редактором вашей книги будет Вильям Свон Зонненшайн, собственно, он и предложил издать «Развитие капитализма» в Великобритании.

Ленин порозовел ещё больше. Зонненшайн издал «Капитал» Маркса. И вот теперь издаёт его труд! И за хорошие, очень хорошие деньги! Да, его ценят, в отличие от некоторых тупорылых болванов, именующих себя российской интеллигенцией!

И он подписал каждый из трех экземпляров договора.

— Теперь, уважаемый Владимир Ильич, поспешим в нотариальную контору, заверить договоры.

И мы поспешили: пятница есть пятница. В вестибюле отеля к нам присоединилась Надежда Константиновна.

— Моя жена, — представил её Ульянов.

— Доктор Магель, — я приподнял шляпу.

Нотариальная контора была неподалеку, буквально в пяти минутах ходьбы.

Нотариус, оповещенный заранее, уже ждал нас и быстро зарегистрировал экземпляры. Один для меня, другой для Ульянова, и третий — на хранение в нотариальную контору.

— Что ж, дело сделано, — сказал я. — Позвольте пригласить вас в ресторан — отметить это дело и поговорить о делах будущих.

Ленин колебался недолго. Будущие дела его заинтересовали. Крупская колебалась дольше — она явно не считала себя достойно одетой, хотя, конечно, принарядилась как могла. Но я отмел её сомнения, сказав, что заказал для нас кабинет в «Les Armures». Такой случай упускать грешно.

И вот мы в ресторане. Уютный кабинет, приятная кухня и загадочный доктор Магель.

— Вы говорите совершенно как русский, — сказала Надежда Константиновна.

— Я русский и есть. Бароны Магели много поколений живут в России.

— Барон? Вы представлялись доктором, — немного нервно сказал Ульянов.

— Разве нельзя быть бароном и доктором? Титул достался мне безо всякого труда, в отличие от докторской степени.

— Вы доктор…

— Доктор медицины, Надежда Константиновна.

— А кем же вы работаете в издательстве «George Routledge Sons»? — не отставал Ульянов.

— Я не работаю в издательстве. Господин Зоненшайн, зная, что я буду в Швейцарии, попросил представить интересы издательства. По старой дружбе. Вы русский, я русский — так легче установить понимание.

— Вы дружны с господином Зоненшайном?

— Скорее, хороший знакомый. Нас познакомил господин Энгельс, в начале девяностых. Не обманывайтесь моим видом, я старше вас, и старше намного. Мне в этом году исполнится пятьдесят, — я уже выпил три рюмки коньяку, и некоторая болтливость была вполне объяснима.

— Вы были знакомы с Фридрихом Энгельсом?

— Да, довольно близко. Генерал интересовался антарктической экспедицией лорда Уитфорда, а я — один из немногих уцелевших её участников. На этой основе мы и сблизились. Господин Энгельс любил жизнь во всех проявлениях и был очень любознательным человеком. Кстати, он тоже пожертвовал на экспедицию двести фунтов.

— Это очень интересно, — сказала Надежда Константиновна. Она выпила две рюмки дамского ликёра, и была оживлена и даже весела. Почему нет? Бедность не порок, но необходимость экономить каждый сантим изматывает. А теперь… теперь жизнь представлялась праздником: можно нанять большую хорошую квартиру, постоянную прислугу, обновить и ещё раз обновить гардероб, отдохнуть, купить велосипеды, починить зубы, да много чего можно сделать на тысячу английских фунтов. — Антарктида — это так волнующе…

— Да, — вежливо согласился я. — Это последнее белое пятно на планете. Огромное белое пятно.

— И вы побывали в этом чудесном месте! Вам повезло!

— Очень. Экспедиция лорда Уитфорда насчитывала двадцать девять участников. Вернулись семеро. Остальные, включая Уитфорда, навсегда остались там. Так что да, повезло.

— Я… Я не знала… Я не это имела в виду…

— Но я действительно считаю, что мне повезло. Антарктида — потрясающее место, и я туда ещё вернусь. Позже. Теперь я лучше представляю, как готовиться к подобной экспедиции.

— А как вам русский север? — спросил Владимир Ульянов, но без огонька спросил, из вежливости.

— Северо-восточный проход сулит огромные выгоды, но это дело государственное. Пока же интереса государства направлены на другое.

— Вы о войне с Японией? — оживился Ульянов.

— И с Японией тоже.

— И каково ваше мнение об этой войне?

— Война — серьезное испытание для государства. Эта война дорого обойдется империи, — и мы немного поговорили о войне. Ульянов был полон странного скептицизма — он не только предсказывал поражение России, он страстно желал этого.

— Превратить войну колониальную в войну гражданскую? Это вряд ли. Дорого будет стоить, — отвечал я на его предсказания. — Теории, это всё правильно, это всё необходимо, но, перефразируя известное высказывание, для победы революции необходимы три фактора: деньги, организация и потрясение. Поражение в войне — это потрясение, да. Но нет сейчас ни организации, готовой реально бороться за власть, ни денег на финансирование революции. Ну, мне так кажется.

— Откуда у вас эти мысли — превратить войну колониальную в войну гражданскую? — спросил Ульянов.

— От Генерала. Он считал, что Большая Война — по-настоящему большая, — способна разрушить Российскую Империю. Если она, Россия, эту войну проиграет. Энгельс был неравнодушен к России. Но война с Японией — не большая, нет. Не думаю.

Мы ещё поговорили о том, о сём, и уже за десертом Ульянов спросил:

— Вы, говоря о делах будущих, что, собственно, имели в виду?

— Фабианское общество хочет, чтобы вы для них писали брошюры. Для начала — о современном положении рабочего класса в России. На пять — шесть тысяч слов. Готово платить сто фунтов за брошюру.

— Фабианцы?

— Они пристально следят за социалистическим движением на континенте вообще и в России в частности.

— Следить, это они могут. Пять тысяч слов… Это…

— Володя напишет, — третья рюмка ликера произвела свое действие. Или сто фунтов. Две с половиной тысячи франков. Год безбедной жизни.

Ульянов нахмурился, вмешательство жены ему не понравилось.

— Если надумаете — посылайте рукопись по этому адресу, — я дал ему карточку с адресом.

— Мои познания в английском языке не настолько хороши, чтобы писать для фабианского общества.

— Разумеется, от вас ждут русский текст. У фабианцев есть отличные переводчики.

Но Ульянов всё ещё сомневался. Не нравились ему фабианцы. Слишком робкие, травоядные. Только отвлекают рабочих от классовой войны.

Но сто фунтов — это сто фунтов. Базис надстройку определит.

За десертом мы уже говорили на мирные темы. Я рассказал о Чехове, о том, что он снял виллу в Сорренто и собирается написать новую пьесу.

— Я слышала, что он совершенно поправился, — сказала Крупская.

— Совершенно, — подтвердил я. — И, между нами, не успел приехать, как завел пассию, итальянскую вдовушку двадцати пяти лет. Графиню.

— Значит, действительно выздоровел, — подытожил Ленин.

На этом ужин завершился. Я проводил супружескую чету до экипажа и, вручив кучеру два франка, велел отвести господ, куда они велят.

Что ж, с Женевой — всё. Ленин обеспечен деньгами и работой, это второе. Надежда Константиновна выпила три рюмки ликера — это первое. Ликер был не простой. Нет, он не вызовет полной перестройки организма, как в случае Чехова. Да и нет в том нужды — в полной перестройке. Но оздоровить — оздоровит. За месяц-другой ликвидирует базедову болезнь, которая только-только делает первые шаги. Сбросит усталость последних лет. Придаст бодрости и сил.

А ума у неё и без того довольно.

Глава 11

15 июня, вторник

Ялта

Возвращаясь в Россию, возвращаешься в прошлое. Буквально.

Из Берлина я выехал двадцать второго июня, задержался в Москве, потом приехал в Севастополь, оттуда — в Ялту, глянь — а на календаре-то пятнадцатое! Сколько, оказывается, времени в запасе! Сколько можно успеть, наверстать, догнать и даже перегнать! Нет, правильно, что Россия придерживается юлианского календаря. Для нашей натуры очень полезно. Плетёмся в двух неделях за Европой, зато можем учесть её ошибки и не вступать туда, куда вступать не нужно.

Эх, если бы и в самом деле так!

Вроде бы и учитываем, но всё равно вступаем. В это самое. И когда Европа из этого самого уже выступит и пойдет отмывать сапоги в каком-нибудь океане, мы всё ещё там, в этом: долг перед союзниками, долг перед союзниками…

С такими союзниками и врагов не нужно!

Но мне-то что? Я здесь по воле Шефа, а он ни разу не русский. Иногда представляется немцем, но, думаю, он из шумер. Нет, из пра-шумер, о которых никто ничего не знает, но которые несомненно были.

По воле-то по воле, но никаких конкретных заданий Шеф мне не ставит. Мол, убей Николая, или, напротив, спаси царя — такого нет. Просто бросает жука в муравейник, и смотрит, что из этого получится. Наградив того жука определенными возможностями в виде артефактов и способностей. Не слишком большими, нет. Земную ось не сдвину, луну с неба не достану.

В открытое окно вплывал аромат роз, подтверждая, что я дома. В Доме Роз. В Ялте.

И доктор Альтшуллер тому лишнее доказательство.

Мы рассматриваем рентгеновский снимок. Фотографию в икс-лучах. Да, начала работать моя установка. Моя — в смысле принадлежит мне. Аппарата фирмы Сименс, три тысячи рублей, плюс доставка, установка и переоборудование флигеля — ещё расходы. А, главное, рентгенотехник, или, как сейчас его называют, аппаратмастер Ганс Клюге, немец на жаловании. Двести пятьдесят рубликов ежемесячно! Плюс кров и стол.

Но он этих расходов стоит. Сложная у него работа. Содержать аппарат в исправности. Готовить ex tempore фотопластины особой чувствительности. Беседовать с обследуемым. Проводить собственно съёмку в икс-лучах. Восстанавливать серебро и готовить новую фотоэмульсию. И всё — строго по регламенту. Выдерживая время, температуру, напряжение и всё остальное.

Справляется.

И да, у него модифицированное поведение. Он дал согласие на модификацию, за что дополнительно получает двадцать пять рублей ежемесячно. И приятно, и выгодно, и год пройдет — не заметишь.

Но в результате стоимость обследования оказывается изрядной. Только человеку со средствами по силам.

А мне такие и нужны. Со средствами.

Альтшуллер пришел разобраться с лучеграфией — так называют рентгенограмму здесь и сейчас.

— Нет, Исаак Наумович, это не бугорчатка. Смотрите на характер теней здесь, здесь и вот здесь. Печально, но это рак легких.

Альтшуллер вздохнул.

— Я тоже подозревал рак. Но была надежда… — он посмотрел на меня внимательно. — Неужели ничего нельзя сделать?

— С лучеграфией? А что с ней можно сделать? Заретушировать?

— Нет, с болезнью.

— Ну, Исаак Наумович, и вопросы же вы задаёте.

— Но ведь у Антона Павловича не только туберкулез исчез, исчезли и сопутствующие болезни. Близорукость, например. Что, если и рак?

— Возможно. Возможно, и рак. Во всяком случае, лондонский коллега пишет, что его пациент выздоровел, правда, там имел место рак желудка.

— Конан Дойль?

— Сэр Конан Дойль. Он пожалован в рыцари, наш английский доктор и писатель. И, думаю, не за Шерлока Холмса.

— Вот видите: англичане лечат рак!

— У англичан, вернее, у Британской Короны фактическая монополия на препарат. Они доминируют в Африке, особенно в Южной Африке. Отчего бы и не поэкспериментировать?

— А у нас?

— А у нас есть русский квас, дорогой доктор. Если удастся разводить грибы здесь, тогда… Но это дело не месяцев, а лет. А пока…

— Но неужели нельзя изыскать возможность?

— Изыскать? Для кого?

— Для больного, — Исаак Наумович показал на лучеграфию. — Для этого больного.

— А, собственно, кто он такой, этот больной?

— Рабушинский.

— Павел Павлович Рабушинский?

— Именно. Талантливый молодой человек, ему жить да жить!

— Миллионщик Павел Павлович Рабушниский?

— Ну, это преувеличение. А хоть и миллионщик, что с того? Разве это важно?

— Важно, Исаак Наумович. Очень важно. Что ж, я возьмусь провести ему курс обновления.

— Возьметесь?

— Да. Это будет стоить один миллион сто тысяч рублей.

— Что? Вы сказали — сто тысяч рублей? Я не ослышался? Это ведь неслыханная сумма!

— Вы ослышались, Исаак Наумович. Я сказал один миллион сто тысяч рублей. Неслыханная? Так ведь излечение от рака легких тоже вещь неслыханная.

— Но… Не знаю, пойдет ли Павел Павлович на это.

— Да хоть и не пойдет. Мне, собственно, безразлично.

— Миллион…

— Господин Рабушинский вполне может себе это позволить. Если захочет.

— Но мы, врачи… Мы не вправе решать, кому жить, а кому умереть!

— Об этом и речи нет — решать, кому жить. Я лишь решаю, займусь я господином Рабушинским, или нет. Не более, не менее.

В задумчивости и даже в печали Альтшуллер покинул меня, забыв лучеграфический снимок на столе.

Да, именно так. Миллион сто тысяч рублей. И да, Рабушинский вполне может себе это позволить. Позволил же он себе разорить Алчевского, довести того до самоубийства и захватив его банки, выгадав на этом, по меньшей мере, пять миллионов рублей. Скорее, восемь. Ну, восьми и даже пяти миллионов в наличии у него нет, у Рабушинского, у него капиталы в деле, запросто не вытащишь. А миллион — это он, если постарается, найти сумеет.

Конечно, можно было действовать потихоньку. Надбавлять по сто тысяч. Но исцелять Рабушинского за меньшую, чем миллион, сумму было бы непростительно. Шеф поставит минус. И вообще, миллион мне понадобится. Понадобится и больше. И не просто миллион, а миллион легальный, миллион объяснимый. А то превращать опилки в червонцы с помощью полевого синтезатора «Мидас» — ну, глупо же. Этих червонцев тонна выйдет. Где столько опилок взять? И как объяснить этот миллион звонкой монетой? Можно, конечно, и фальшивых купюр напечатать. С применением нанотехнологий. Никто никогда не различит, где подлинные деньги, а где копии. Но это нехорошо. Во многих смыслах. И — зачем фальшивки, когда есть Рабушинский? И Ротшильды, и Рокфеллеры, и прочие люди со средствами, желающие вернуть здоровье и молодость?

Ну да, найдутся люди, которые обвинят меня в корыстолюбии. И это очень хорошо, что найдутся. А не найдутся, я организую такие обвинения. Пусть знают, что есть такой злыдень, лечит рак за миллион. И ещё омолаживает! За деньги, за деньги, за деньги! Как можно!

Что значит можно? Нужно!

Я пошел погулять. С Булькой. Булька уже четвертый месяц у меня. Растёт. Пока я ездил по заграницам, скучал, а теперь радуется. Скачет. В Оксфорде в моде белые бультерьеры. А у меня — коричневый. Я не в Оксфорде. В Ялте я. Здесь собака не только забава, но и охранник. Особенно такая собака, как Булька. А охранник в белом — это нонсенс.

Мы шли, я в английском кепи и клетчатом английском же костюме, и Булька — английский пёс. Англоман, как Воронцов. Люди опасливо косились на нас. Вид у Бульки, прямо скажу, необычный. Зубастый, головастый. Не собака, а живой капкан. Но — добрый и послушный. Днём. В режиме «мир».

Дошёл до кефирного заведения. Привязал булькин поводок к дереву, а сам заглянул внутрь. Дела идут хорошо. Попробовал кефир «День», с абрикосовым вареньем. Чайная ложка варенья на стакан кефира. Дамы и дети очень любят.

Затем с Булькой зашли к Синани. Поговорили об электрификации Ялты. Электростанция в Ялте есть, на угле. Новенькая. Паровая. На семьсот лошадиных сил. То есть около пятисот киловатт. Но, конечно, нужно ещё. И я два месяца назад основал Товарищество с ограниченной ответственностью «ЭЛЯ». Эля — это не женское имя, а ЭЛектрификация Ялты. Планы — построить электростанции на ветру. Ветряки то есть. Я уже и землю прикупил, за городом, в шести верстах от побережья. Холмы, они дешёвые. Первая очередь общей мощностью в те же пятьсот киловатт. По моим расчетам — а они дьявольски верны! — электростанция окупится за пять лет. И нашёл человека, которому построить электростанцию по силам — Владимира Георгиевича Шухова. Дело за малым: нужен капитал. Миллион рублей. Ялтинцы пока сомневаются. В долю не идут. Ну, кто такой Магель? Может, авантюрист? Или того хуже, прожектёр, мечтатель? Синани готов две тысячи вложить, но ведь две тысячи — не миллион.

Ничего, обнадёжил я Исаака Абрамовича. Уже скоро!

Так мы говорили о том, о сём, и вдруг лицо Синани стало не то, чтобы напуганным, но — напряженным.

— Добрый день, добрый день, Ольга Леонардовна.

В магазин вошла статная дама позднебальзаковских лет.

— Здравствуйте, Исаак Абрамович. Мне сказали, что здесь я могу найти барона Магеля.

— Можете, — признал Синани. — Барон Магель — Ольга Леонардовна Книппер.

Я поклонился.

— Ах, господин барон, скажите, скажите, где же он? — воскликнула Книппер несколько наигранно.

— Кто он, сударыня?

— Антон Павлович, конечно.

— Господин Чехов, полагаю, сейчас в Италии.

— Но зачем? Почему он уехал?

— Насколько мне известно, он задумал написать новую пьесу, и для этого решил переменить обстановку. На время.

— И где же он в Италии?

— Не знаю.

— Как не знаете?

— Ну откуда мне знать, сударыня?

— Ведь это вы, господин барон, увезли его в Италию!

— Антон Павлович не невеста, чтобы его увозить. Он сам решил уехать, а поскольку я отправлялся в Неаполь и в моем распоряжении была яхта, я и предложил ему каюту. Заодно и наблюдал его в дороге.

— А потом, в Неаполе…

— Здоровье Чехова в дороге не вызывало никаких сомнений, и в Неаполе мы расстались. У меня были свои дела, а у господина Чехова, как я полагаю, свои. Знаю, он планировал снять виллу на несколько месяцев, но снял ли, и где снял — мне неведомо.

— Но как вы могли оставить его, больного, беспомощного, одного в чужой стране?

— Оставить? Одного? Больного и беспомощного? Я? — при необходимости и я могу изобразить благородное негодование.

— Я не это имела в виду — сбавила тон Книппер.

— Сейчас он здоров, полон сил, энергии и планов. И, думаю, он не одинок, — я не стал расшифровывать понятие «не одинок». Госпожа Книппер дама взрослая, должна понимать, что такое «не одинок».

— Но у вас есть хотя бы его адрес? — спустя несколько секунд спросила она.

— Нет. Я же говорю, мы расстались в Неаполе. Если у господина Чехова возникнет необходимость, он мне напишет. Ялта, Дом Роз, барону Магелю. А мне его адрес — зачем?

— Он нужен мне.

— Полагаю, и ваш адрес ему известен тоже, не так ли? И он, устроившись, непременно вам напишет, — я хотел добавить «если захочет», но счёл, что это просто неуместно. Что мне Гекуба?

— Исаак Абрамович, если всё же вы узнаете адрес Антона Павловича, дайте мне знать, пожалуйста. Я завтра же возвращаюсь в Москву… — Ольга Леонардовна более меня не замечала. Я для неё стал неодушевлённой вещью. Мебелью.

— Разумеется, Ольга Леонардовна, непременно, сразу сообщу…

Госпожа Книппер величественно удалилась. Так уходит грозовое облако, передумав испепелять мелкую букашечку. Тратить молнии на такое ничтожество, как баронишко…

Булька всем видом выражал готовность гулять дальше.

И мы погуляли. Долго и счастливо. Вдали от госпожи Книппер и её проблем.

Ну да, для актрисы одно дело быть женой первого драматурга Империи, а совсем другое — быть покинутой женой первого драматурга Империи. С новой силой пойдут интриги, сплетни, начнут обходить ролями, придираться — или будет казаться, что обходят и придираются. Но где ж ты была раньше, голубушка, в те годы, когда Чехов медленно, но верно умирал в Ялте? «Ах, ты пела? Это дело…»

Но, однако, это действительно меня не касается. Совершенно.

Пройдя вёрст десять мы с Булькой, усталые но довольные, вернулись в Дом Роз. У ворот стояла бричка Альтшуллера. После того, как и Чехов, и девочка Надя исцелились, Исаак Наумович стал нарасхват, и ему пришлось обзавестись собственным выездом. Парой гнедых.

И в гостиной они меня ждали. Не гнедые, а Исаак Наумович и его пациент. Альтшуллер мог заходить ко мне запросто, Мустафа это знал и всегда раскрывал перед ним двери.

— Вот, Петр Александрович, господин Рабушинский попросил свидания с вами, и я взял на себя смелость пригласить его сюда.

Господин Рабушинский был нездоров. Очень нездоров. На вид не лучше Чехова в его самый сложный период.

— Как вы желаете получить от меня деньги? — сразу перешел к сути он.

— Вы делаете безусловное невозвращаемое пожертвование. Один миллион — товариществу «Электрификация Ялты» и сто тысяч — детской санатории «Надежда». Как только это будет выполнено, мы начнём лечение.

— Какие у меня гарантии?

— Никаких, — пожал плечами я. — Я беру деньги не за результат, а за работу. Не навязываюсь.

— Но на что я могу надеяться?

— На выздоровление. Месяц вы проведете здесь, в лечебном флигеле. Под наблюдением доктора Альтшуллера. И выйдете здоровым. Дальнейшее будет зависеть только от вас.

— Что — дальнейшее?

— Всё — дальнейшее.

И Рабушинский согласился.

Все соглашаются.

Глава 12

8 июля 1904 года, четверг

Ялта

Этот город — один из самых спокойных городов России. Нет крупной промышленности — нет и пролетариата, поставщика отчаянных головушек, которым нечего терять. Много зажиточных горожан, возле которых кормятся мастеровые, прачки, кухарки, дворники, садовники, чернорабочие — много кто кормится. Из местных. Местные пришлых голодранцев не любят — те хлеб отбивают. За пришлыми следят, и чуть что заметят, доносят полиции. Полиция же с ними не церемонится: рядом царская резиденция, тут сволочи не место. Так и говорит полиция, прямо, грубо, без экивоков: сволочи не место! Играет значение и обособленность Ялты. Город не проходной двор вроде Москвы или Нижнего, сюда и попасть непросто, и сбежать нелегко.

Нет, здесь не ангельское место. Встречаются незаконопослушные люди, но всё больше по мелочи: карманники, шулеры, контрабандисты. А душегубов мало, чтобы заядлых — так и вовсе нет. Ну, сосед соседа иногда зарежет то ли из ревности, то ли просто сдуру — так сам и бежит в часть, вяжите меня, люди добрые. А чтобы с умыслом, из корысти, или вовсе по злодейской натуре — это редко. И потому ялтинцы гуляют по улицам без опаски даже ночью. Не заходя, понятно, в слободки Старого Города. Да и нечего ночью делать в слободках Старого Города. Там и днём порядочному человеку делать нечего, в слободках. Нет, не убьют, не ограбят, даже бока не намнут, но ведь грубость, бескультурье, теснота, бедность — зачем порядочному человеку это видеть? Порядочный человек должен вокруг себя видеть только красивое: красивые дома, красивые лица, красивую одежду. В таком окружении и сам становишься лучше. Вежливым, обходительным, предупредительным. Прежде, говорят, вообще благодать была, двери не запирали, а сегодня праздная публика манит шантрапу из России. А что будет дальше, лет через десять — пятнадцать?

Я-то знаю, как было через пятнадцать лет. А как будет — посмотрим.

Несмотря на благолепие, выходя вечером погулять, я непременно беру с собой Би лилипут, маленький пистолетик калибра 0.22. На всякий случай. Мой коллега Конан Дойль привык видеть меня с маузером. Большой, тяжёлый, но там, на войне, вполне уместный. Нет, я, конечно, врач, нонкомбатант, но нужно же защищаться от диких зверей. Из маузера хороший стрелок застрелит дикого зверя за сто шагов, а я чертовски хороший стрелок. Би-лилипут не такой дальнобойный, даже совсем не дальнобойный. Зато маленький, и кобура на поясе маленькая. Под пиджаком незаметная. Можно гулять, не привлекая внимания обывателей.

Вот я и гуляю. С Булькой. Мало ли — налетят бродячие собаки, начнут рвать… Булька ещё подросток. Вот через полгода, а пуще через год войдёт в силу, тогда собаки будут от него шарахаться, а сейчас он — как гимназист-первоклассник. Всякий обидеть может.

И вот я гуляю в спокойствии чинном. Дома тоже спокойно, но не вполне: в лечебном флигеле пребывает Рабушинский, и Исаак Наумович вокруг него хлопочет с утроенной энергией. Среди пациентов Альтшуллера становится всё больше особ в чинах, с капиталом, и даже придворные есть. Туберкулез никого не щадит, а он, Альтшуллер, Чехова из могилы, можно сказать, поднял. И всё бы ничего, но Исаак Наумович считает своим долгом докладывать мне об изменениях в состоянии Павла Павловича Рабушинского.

Меня это утомляло. Из пункта А в пункт Б шёл путник, и меня интересовало лишь то, когда он придёт. А что с ним проходит по пути — что он ест, пьёт, как и сколько раз опростался — не всё ли мне равно? Я не учёный, и статью о том, как удалось вылечить человека, писать не собираюсь. Оно и у Альтшуллера ничего не выйдет, поскольку он не знает состава препарата Аф. Некий южноафриканский гриб, родственник трюфеля — для научной статьи не подходит. Он уже и так, и этак намекает, что пора бы поделиться знаниями. Но я намёков не понимаю. Показываю только на делянку в саду, где на унавоженной земле восходят дождевики, шампиньоны, а под землей — да, трюфели. Только не африканские, а обыкновенные, пьемонтские. Грибницу я пересадил около дуба, и жду, что получится. Долго ждать, но я не тороплюсь. До двадцать четвертого века я совершенно свободен — насколько можно быть свободным на службе Шефа.

И вот теперь, проводив Альтшуллера до его коляски, я шёл дальше, глядя, как Булька обстоятельно обнюхивает разные интересные ему улики бытия. Более всего — свидетельства присутствия других собак.

Гуляли мы немало: Булька из породы неутомимых. И я тоже. И догуляли мы аж до Белой Дачи. За нами следовали четверо — от самого Дома Роз, и, уверен, они устали и разозлились. Что и требовалось. Уставший враг — наполовину проигравший враг, а что они враги, сомнений не было. Какие же сомнения, когда трое встали на дороге, преграждая путь, и, будто этого мало, выставили перед собой ножи. Финки. Темно, месяц у горизонта, освещения и подавно нет, но мне хватает. Им, похоже, тоже.

— Посторонитесь, ребятки, дайте пройти, — вежливо сказал я. В человеке же всё должно быть прекрасно, и манеры тоже.

Они засмеялись.

— Сымай пинджак, рубаху тоже сымай, а то испачкается, — сказал крайний слева.

— Сейчас, только штаны подтяну.

— Штаны тоже сымай.

Э, да они даже не синие. Фиолетовые они. По краям. Значит, убивали детей, если фиолетовые.

Я расстегнул пуговицы пиджака, достал Би-лилипут. Пах-пах — и двое уже лежат, ногами дрыгают. Но это недолго — дрыгать.

— Кто послал? — спросил я третьего. Тот малый не промах, скакнул в сторону и дал дёру. Хотел дать. Но тоже упал на землю и тоже стал дрыгать ногами. С пяти шагов Би-лилипут бьёт крепко.

Чем хорош калибр 0.22? Во-первых, не оглушает, звук выстрела чуть громче, чем от шампанского. Во-вторых, пулька остаётся в черепе. Хотя… Преимущество ли это?

И мы пошли с Булькой дальше. Пес тащил меня прямо на татарское кладбище. Кладбища — моя территория, моё поле, и потому я быстро разглядел в кустах человека. Четвёртого из.

— Что ты прячешься, как нашкодившая кошка? Вылезай, вылезай.

Злодей вылезать не торопился. Сопел, возился, даже кашлял. Надеялся, что я плюну и уйду?

Пришлось выстрелить ещё разок, пуля, пролетая над ухом, кого хочешь убеждает.

— Следующий в живот, уж не обессудь.

Тут он и вылез. Резво. В живот — это ведь больно. Когда не ты, а тебе.

— Ба, Алексей Максимович! Какая встреча! И почему я не удивлён?

— Я не… — Пешков закашлялся. — Всё не так, как вы думаете!

Я спустил Бульку с поводка. Тот пробежал мимо Пешкова и скрылся в кустах.

— Не так? А как? Вы вместе с подельниками хотели меня ограбить? Глупо как-то. При себе у меня десять рублей, а вы писатель модный, успешный, что для вас десять рублей? Ну, часы, ну, одежда — еще десятку даст барыга. Всё равно мало. На четверых-то.

— Да никто вас не хотел грабить…

— Вот и я так думаю. Хотели убить. Что, нервы пощекотать решили? Острые ощущения требуются? Роман пишете о жизни разбойников?

— И убить не хотели. Просто… — он запнулся, не зная, что сказать.

Из кустов выбежал Булька, с револьвером в пасти.

Я взял, посмотрел. Тульская поделка, копия «Нагана». Мастера их дома собирают, из краденых деталей. Рублей по десяти идут, новые. Но этот не новый.

Я понюхал оружие.

— Что же это, Алексей Максимович, на дело идёте, а револьвер не чищен, не смазан, не пристрелян? Да он у вас ржавый! На базаре покупали?

— Ну, это… мы…

— Да уж вижу, вы, — и я бросил револьвер обратно в кусты. Булька было подумал, что это весёлая игра, но я вновь взял его на поводок.

— Это была шутка. Ну, как бы, — выпалил Пешков.

— Так вы еще и шутник? Браво, браво…

— Что вы сделали с моими товарищами? — задал вопрос Пешков.

— Это ваши товарищи?

— Это надежные товарищи. Проверенные. Мне их рекомендовали.

— Уж не Леонид Борисович ли? И — на какой предмет рекомендовал? беглых каторжников?

— Сегодня на каторге больше честных людей, чем в министерствах, — сказал Пешков. — Каторжник — это звучит гордо!

— Ох, Алексей Максимович, Алексей Максимович… Любите вы красивости. У вас в пьесе человек удавился, а в ответ «какую песню испортил, дурак». Долго выдумывали?

— Что значит — выдумывал?

— То и значит. В жизни так не говорят. Только на сцене, в мелодраме. Какой вы, простите за выражение, пролетарский писатель? Вы писатель мещанский, от пят до макушки мещанский. Да и каким же вам быть? Ваш читатель приказчик. Не обязательно по роду занятий, но в душе именно приказчик. Мечтающий стать одновременно и графом Монте-Кристо, и купцом первой гильдии.

— Позвольте, но вот это точная неправда. Я пишу про бедных людей и для бедных людей!

— Ну конечно, о бедных и для бедных. Из той публики, которая платит по пять рублей за кресло в партере, смотрит вашу пьесу и хвалит: ах как жутко, как смело, как мило!

Ладно, я ведь не Буренин, не критик. Мещанин — это не оскорбление нисколько, это просто — целевая аудитория. Вы с ней угадали, ну, и славно. Так и сочиняйте себе пьесы да поэмы, «над седой равниной моря сидит сокол на заборе». Но зачем с кромешниками-то знаться? Вот они лежат, кромешники ваши, остывают потихоньку. А я прямо и не знаю, что с вами-то делать? Тут положить, рядышком?

— Вы… вы их убили?

— Конечно. Когда на меня идут с ножами, я всегда убиваю. Вы-то без ножа, вот и думаю. Пока.

Пешков не фиолетовый, не синий, даже не зелёный. Он желтый. По краям. То есть из тех, кого Ленин называет «полезными идиотами». Хотя он ни разу не идиот, конечно, Пешков.

— Вам, Алексей Максимович, ролька покоя не дает. Вы играете этакого лорда Байрона от босяков. Опереточного. Ваша пелеринка, ваша шляпа, ваше нарочитое оканье — дешёвые приемы, но для мещан сойдёт. Но вместо того, чтобы принять себя как мещанина, которому повезло, мещанина, трудом и способностями заслужившего право вкусно есть и сладко спать, вы хотите возглавить каких-нибудь карбонариев и пойти на штурм Бастилии, размахивая чёрным… нет, красным знаменем. И ищите сподвижников.

— А хоть бы и так! — сказал Пешков.

— Но сподвижникам вы нужны только покуда даёте денег. Как кошелёк. Но им, сподвижникам, денег всегда мало. Красин, узнав, что я строю электростанцию на деньги Рабушинского, поручил вам узнать, не дам ли я тысяч десять, а лучше бы сто, на революцию. Ну, вдруг. Но просто прийти и спросить — это же неромантично. И вы решили разыграть комедию: грабители на меня нападают, потом появляетесь вы с револьвером, прогоняете грабителей, я, в благодарность, жертвую на честных революционеров кучу денег, в общем, маниловщина в сахарном сиропе.

— Гм…

— Так это было? Ну, признайтесь, не стыдитесь!

— Гм… Гм…

— Но на самом деле планировалось иное. Красин-то практик, а не разу не романтик. Он выделил вам проверенных товарищей из числа кромешников худшего сорта. Эти кромешники должны были не напугать меня, а убить. Вы бы оказались повязанным кровью, и тогда отдавали бы революционером из своих честно заработанных гонораров не сколько хотите, а всё. Стали бы революционным рабом. Примерно так.

— Гм… Гм… Гм…

— Не буду я вас убивать. Только вы же понимаете: в глазах преступного мира вы, будучи наводчиком, подвели каторжников под пулю. И преступный мир будет мстить не мне, я-то в своем праве. Мстить они будут вам, как предателю. Ну, а месть у них одна. Не статейку в газете тиснут.

— Гм… Гм…

И мы с Булькой ушли, оставив Пешкова на кладбище. Пусть думает, как выпутаться.

Уже дома, среди ароматов роз, я прочитал отчёт Альтшуллера о минувшем дне. Бюллетень, сводку событий. Всё идет хорошо, и дня через три, через четыре Рабушинский покинет лечебный флигель.

И точно. Через четыре дня повторная лучеграмма показала легкие совершенно здорового человека. И чувствовал себя Рабушинский здоровым и полным сил: было бы в земле нашей кольцо поухватистей, он бы за это кольцо землю-то и перевернул. Вот сколько сил. Так он сказал. И сказал, что миллиона нисколько не жалко. Он себе новых миллионов наживёт, здоровый-то.

Наживёт, тут сомнений нет. Банковскому капиталу раздолье. Как и промышленному.

Мы с Альтшуллером пили чай среди роз.

— Я недавно видел Алексея Максимовича, — сказал доктор.

— Недавно?

— Да, позавчера. Он уезжал. Только приехал — и вдруг понадобилось уехать. Дела срочные. Не бережёт он себя. Ему бы годика два, три пожить здесь безвылазно, то и вылечился бы совершенно.

— Не бережёт, — согласился я.

— Он сказал, что с Марксом удалось договориться. Частично. Он, Маркс, отказывается от монополии на произведения Чехова, написанные после подписания договора. Да и деться Марксу некуда — юристы говорят, что любой суд оспорит это положение договора. Так что Антон Павлович теперь свободен!

— Замечательно, — согласился я.

— И сюда едет Лев Толстой, — сказал Альтшуллер и посмотрел на меня. — Лечиться

— Лечиться — дело нужное, — ответил я. — Любят писатели Ялту. Кого здесь только не встретишь. Везет мне на писателей. Впервые знаменитого писателя я встретил, когда мне было семнадцать лет.

— Кого же? — поинтересовался из вежливости Исаак Наумович.

— Достоевского. Федора Михайловича Достоевского. В Эймсе, где я сопровождал матушку, когда той прописали курс тамошних вод.

— И как это случилось?

— Достоевский, узнав, что я из России, попросил у меня сто рублей. Взаимообразно.

— И вы?

— Ну откуда у семнадцатилетнего юноши сто рублей? У меня всего-то было пятнадцать.

— И?

— И Федор Михайлович взял пятнадцать.

— А дальше?

— А дальше всё. Больше я господина Достоевского не видел.

И мы продолжили чаепитие под сенью дуба.

Глава 13

19 июля 1904 года, понедельник

Ялта

Аутентичность хороша, но удобство лучше. Так, мой Би-лилипут немножко отличается от оригинала, вышедшего из мастерской Альфреда Жана Майера, оружейника из Амстердама. Другая сталь, другой уровень обработки, ну, и патроны тоже немножко другие. Случись вдруг, что пистолетик попадет в чужие руки — подивятся немножко, и только. В это время новинки появляются не каждый год, а каждый день. Почти буквально. И научная, и техническая мысль переживают небывалое развитие. Только-только аппарат братьев Райт оторвался от земли — и вот Бравый Блерио уже пересекает Ла-Манш. Ну, пересечёт через четыре года. Возможно. Каждый листок баньяна уникален по-своему.

Дома у меня телефон — с виду типичный «эриксон», но начинка немного другая. Обработка сигнала, отсечение шумов — и голос говорящего становится сочным, звучным, а, главное, легко узнаваемым. А ещё — легко определить, есть ли третий на линии. И кто он, этот третий.

Сейчас, когда я разговаривал в телефон с Синани (это сегодняшнее — «разговаривать в телефон»), нас слушал номер шестьдесят девять. Нет, это не полиция и не охранка. Это вообще не казённая служба. Это заведение Роффе, «Гигиенические и лечебные ванны» что во дворе гостиницы «Франция».

Интересно. Вчера никаких лишних ушей мой «эриксон» не засёк.

Закончив разговор с Синани, я протелефонировал Альтшуллеру. Здесь третьего не было. То есть подслушивают не меня, не Исаака Наумовича, а Исаака Абрамовича.

Зачем заведению Роффе следить за Синани? Коммерческий шпионаж? Сомнительно. У Синани книги и табак, у Роффе водные процедуры. Никакого пересечения, никакой конкуренции. Сам Синани не сказать, чтобы мелкий предприниматель, но и особо крупным не назовешь. Купец второй гильдии, но сейчас, в четвертом году двадцатого века гильдии — скорее пережиток, дань традиции. Синани легко сходится с людьми, накоротке со многими старожилами Ялты, а из новопоселенцев — с Чеховым, с Альтшуллером, да вот и со мной тоже. Пользуется немалым влиянием, особенно среди караимов. Кстати, Роффе тоже караим. Хотя не факт, что подслушивает сам Роффе.

С другой стороны, следить за Синани — всё равно, что держать руку на пульсе Ялты (и опять — такие обороты применяют современные беллетристы. Или начнут чуть позже? С этими путешествиями через века и страны не долго запутаться). Возможно, следят не за самим Синани, а за его контактами. В том числе и за мной. Зачем? Идёт война, в Ялте резиденция Государя, вот и шпионят шпионы. Может, японские, может, британские, а, может, и враги внутренние. У Российской Империи врагов во множестве. Не сразу и поймёшь почему. Мдя…

К заведению Роффе стоит приглядеться.

И я пошёл приглядываться.

После того, как Рабушинский покинул Дом Роз (не главный дом, а медицинский флигель), жизнь я вёл вполне рассеянную. Шухов должен был приехать в августе, сейчас он завершал предыдущий проект. Строительство санатории «Надежда» шло своим чередом. И я не намеревался стоять над душой у архитекторов и прорабов. У меня есть иные методы учёта и контроля, поощрения и наказания. Анахронизмы, ну и что? Мне так удобнее. Я и сам анахронизм.

У Синани меня уже поджидал Альтшуллер.

Зашёл разговор о помощи раненым на войне. Их, похоже, куда больше, чем рассчитывало правительство. Похоже, что правительство вообще не рассчитывало, думало, что как-нибудь само всё образуется. Собственно медицинская служба в современной армии в мирное время справляется с делом вполне удовлетворительно, но на сотни и тысячи раненых и больных ежедневно явно не рассчитано.

Ну, и что мы можем сделать? Записаться волонтерами в госпитали Красного Креста? Похвально, но записалось уже много врачей и медсестер. Больше, чем позволяют средства Красного Креста. Помочь деньгами? Это обязательно. По расчетам, на одного раненого казной отпускается тридцать шесть рублей. На еду, на уход, на медикаменты, на дезинфекцию, на перевязочные средства, на оплату труда персонала, в общем, на всё. И на весь срок лечения. Сумма, разумеется, усредненная: легкораненому требуется меньше, тяжелораненому больше, смертельно раненому опять меньше, потому что быстро умирает.

Но.

— Исаак Наумович, вы каким шприцем пользуетесь?

— Я? У меня шприцы фирмы «Record».

— Почём брали?

— Поменьше — два с половиной рубля, побольше — по три, самый большой, на двадцать кубиков, стоит четыре. А что?

— А то, что для госпиталя Красного Креста закуплена партия в три тысячи шприцев общей стоимостью в сорок пять тысяч рублей. Получается, пятнадцать рублей за шприц. При этом, я знаю наверное, фирма отпускала шприцы по рубль пятьдесят за единицу, с учетом оптовой скидки. Перекупщики нажились, продавая Красному Кресту по десятикратной цене.

— Это точно? Ну да, ну да… Бывает.

— Сплошь, рядом и всегда. Взять хоть Крымскую войну, когда интенданты сколачивали баснословные состояния на гнилых сапогах. Кому война, кому мать родна, говорили в народе.

— Но можно… Можно самим закупить эту тысячу шприцев! — нашел решение Альтшуллер.

— Можно. Только их будут держать на таможне. Потребуют множество бумаг и разрешений на их использование. Покуда санитарный поезд не уедет во Владивосток со шприцами перекупщиков. Или вот… Знаете, что из средств, выделенных для медицинской службы, проводятся закупки минеральной воды? Везти минеральную воду из центра России на Дальний Восток — виданное ли дело?

— А чем плоха минеральная вода? — спросил Синани.

— Ценой. В итоге она выходит дороже крымского вина. Ну, и солдатам, скажу по своему опыту, не до минеральной воды, ни здоровым, ни раненым. Да она и не доедет до фронта. Осядет в том же Владивостоке или по пути туда. Наживутся дважды: во время закупок и во время продаж. Кому мать родна, да.

— Но общественность? Куда смотрит общественность?

— Куда, куда… Куда всегда. Ладно. Мы тут сидим, как три Ротшильда, рассуждаем о войне, а собственные силы наши… И даже силы всей Ялты… и всего Крыма… Начнут возвращаться с войны увечные воины, тогда, может, и удастся помочь им. Найти посильную работу, например. А пока… Только личное участие.

— Но вы же, Петр Александрович, сами говорите: нет вакансий.

— Личное участие в жизни страны. И здесь, в Ялте, оно столь же важно, как и в Порт-Артуре. Даже важнее.

— Почему — важнее?

— В Порт-Артуре нам не жить. Как пришли, так и уйдём. Ялта — другое дело. Разумное управление плюс электрификация — и она станет городом-бриллиантом, — но мечтания в духе Манилова мы отложили до лучших времен.

— Не так давно в Аутке, неподалеку от дома Чехова, обнаружили троих убитых мужчин, — понизив голос, сказал Синани.

— Я что-то слышал об этом, — признался Альтшуллер.

А я промолчал. В газетах об этом точно ничего не было.

— В первый же день полицмейстер получил письмо, в котором были названы имена убитых, перечислены приметы, а, главное, пишущий признавал, что казнил их по приговору Исполнительного Комитета, как систематически утаивающих добычу, а не сдающих её в пользу партии. Полиция вела дело скрытно. Рядом резиденция Государя, нужна особая деликатность. Проверили. Выяснилось, что убитые — беглые каторжане, убийцы и грабители, на каждом изрядно крови. Имена их соответствуют указанным в письме. Но вот что за Исполнительный Комитет, какая партия — это загадка. Дело забрали жандармы. И тут в столице убивают Плеве. Ялту ждут большие строгости. Будут проверять всех и вся.

— Да… — Альтшуллер был встревожен. У него и без того были трения с властями, которые считал его, Альтшуллера, нежелательным элементом. Ну, как выселят? Поди потом, доказывай.

Нет, ему выселение не грозило. Среди больных, которых он пользовал, немало влиятельных людей. Весьма влиятельных. А всё ж неприятно.

— К вам, Петр Александрович, претензий, конечно, нет, а вот к вашему Мустафе могут и придраться, — предупредил Синани. — Он же турок у вас?

— Турецко-подданный, — подтвердил я. — Но с документами у него полный порядок. Сам Трепов подписал разрешение на проживание в любом месте нашей губернии (я нарочно ввернул «нашей», из патриотизма).

— Ну, тогда волноваться вам не о чем, — заключил Синани.

А я и не волновался.

— Да, Исаак Наумович, — спросил я у Альлтшуллера, — помните Никитина, купеческого сына? Того самого, что огрели по голове во «Франции»?

— Да, разумеется. Валерий Сигизмундович, приятный молодой человек. Он полностью оправился от того удара в течение недели.

— И какова его дальнейшая судьба?

— Он решил задержаться в Ялте. Устроился на работу. Его как раз Исаак Абрамович устроил.

— Да, — подтвердил Синани. — он теперь в заведении Роффе работает, и преотлично работает. Учет и контроль, говорит, это то, что необходимо для дела. Коммерческое училище — это не то, что мы, старики, натуршпиллеры. Всё по науке. Хочет доказать отцу, что и сам он, без отцовской поддержки, способен пробиться в жизни. Молодого человека повысили до старшего смены, и это не предел, нет-нет, не предел.

— Я рад за Никитина. Такие люди — энергичные, образованные, молодые — нужны Острову Крым.

— Простите, вы сказали — острову?

— В переносном смысле, в переносном. Идея, чтобы Крым стал для России и здравницей, и житницей, и кузницей. Что есть главное богатство страны? Люди! Дуракам что ни дай — леса, поля, реки, богатые недра — всё придет в упадок. А умные и трудолюбивые на самых скудных землях будут жить хорошо.

— И что, по-вашему, нужно, чтобы Крым стал райским островом? — не без скепсиса спросил Альтшуллер. — Деньги?

— Деньги не помешают. Но важнее денег люди. Люди, дорогой Исаак Наумович, решают все.

— Да где ж их взять, людей? Не с луны же?

— С Луны брать нельзя, они там нужны тоже. Но дайте срок — из Москвы, из Санкт-Петербурга, из глубинной России потянутся. Побегут, поедут, полетят. Процесс уже идёт, пусть и неспешно. Важно только отделять зёрна от плевел. Зёрна нужны, зёрна!

— Вот вы, например, Петр Александрович! — поддел Альтшуллер.

— И я. И вы. И Чехов. А скоро приедет Шухов — большой человек, из породы строителей. Да и другие тоже. Работы здесь много.

На том мы с Синани и расстались.

Альтшуллер вышел вместе со мной.

— Вы Ротшильдов упомянули, — сказал он мне.

Мы решили немного посидеть на скамейке около «Русской Избушки», послушать море, подышать морем.

— Упомянул, — сказал я.

— Они уже с вами связывались? Ротшильды?

— Нет. А с вами?

— Спрашивают условия.

Море шумело, воздух полнился полезными ионами, Булька умильно поглядывал на прохожих. Мод «милашка», максимум дружелюбие, ноль агрессии.

— Условия… — я почесал животик Бульки. Он лежал на спине, греясь на солнце, и блаженствовал. Вот и Ротшильды подтянулись. Знаю я Ротшильдов. Это они, Ротшильды, условия ставят. Ненавязчиво.

— Предлагают пять миллионов марок за десять человек, — продолжил Альтшуллер.

— Мне это неинтересно, — ответил я.

— Но… Но что я должен ответить?

— Должны?

— Что я могу ответить? — поправился Альтшуллер.

— Что в связи с крайней ограниченностью ресурса заявки подобного рода не рассматриваются. Точка. Кстати, о каких Ротшильдах идет речь? Германских?

— Германских.

— Ну и ладно.

— Вы что-то имеете против именно германских Ротшильдов? Или Ротшильдов вообще?

— Против? Нет, ни в малейшей степени. Германские, британские, французские и какие там ещё есть — они мне просто неинтересны. За исключением разве Лайонела, с ним я даже состою в переписке.

— С Ротшильдом?

— Да, с Лайонелом Ротшильдом. Переписываемся насчёт одной африканской бабочки. Он большой специалист по бабочкам, и с него мой добрый друг Артур Конан Дойл списал обаятельного злодея Стэплтона. Лайонел и в самом деле обаятельный человек, но нисколько не злодей, так утверждает Конан Дойл. Но это к делу отношения не имеет. Имеет отношение не то, что я не против Ротшильдов, а то, что не за. Ну вот с чего мне о них заботится?

— Но ведь жалко же!

— Послушайте, Исаак Наумович! Если среди Ротшильдов есть больные дети, так в сентябре начнет прием детей «Надежда». Пусть привозят, мы их примем по обычной таксе для заграницы. Никаких миллионов не потребуется.

— Но ведь…

— Да, никаких чудесных лекарств тоже не будет. Но ваш пример, ваша работа показывает, что и без чудес можно добиться прекрасного результата.

— Ну да, ну да… — и он сел в коляску и укатил, должно быть, к пациентам.

А мы с Булькой остались сидеть.

— Ой, какая милая собачка! — дама лет тридцати пяти, весьма моложавая, стройная и даже спортивная, что редкость для этого времени, остановилась и посмотрела на Бульку. — Можно, я его поглажу?

— Можно, — разрешил я.

Булька тоже.

— Простите, вы тот самый барон Магель? Друг Антона Павловича Чехова?

— Я барон Магель, да. А с Чеховым мы лишь знакомые. Надеюсь, добрые знакомые. Но не более, во всяком случае, пока.

— Но ведь вы с ним недавно путешествовали вместе на роскошной яхте, не так ли?

— Так. Но путешествие даже на самой роскошной яхте не делает ни друзьями, ни врагами. Знакомит, это верно.

— И где сейчас Антон Павлович?

— Думаю, где-то на берегу теплого и ласкового моря.

— И вы не знаете адреса?

— Я многого не знаю.

— Но вас-то знают! Мне ещё вчера о вас рассказали: что вы барон, что вы исцеляете людей, что по ночам вы смотрите в небо и по звездам предсказываете будущее! Это так интересно!

Дама очевидно желала сближения. Во всех отношениях. Но… Но на календаре одна тысяча девятьсот четвертый год. Нравы ещё чопорные. А на дешевую проститутку она не похожа. Серьги с бриллиантами не менее тысячи рублей стоят, я в этом разбираюсь. И одежда — модная, из дорогих. И вообще.

Ну, конечно!

— Мне о вас тоже рассказывали, Мария Федоровна.

— Кто, если не секрет?

— Не секрет, Антон Павлович и рассказывал. Ну, и газеты. Мы в Ялте, читаем газеты, да.

— Но как вы меня узнали? В газетах такие ужасные портреты.

— По студийной фотокарточке. Ваша карточка, та, где вы в роли Ани, стоит у Антона Павловича на столе. Он говорит, что ваша игра спасла его пьесу!

— Ну, это он преувеличивает, пьеса прекрасна, — ответила Андреева, но было видно, что ей приятно.

— Прекрасная пьеса — это не только прекрасный текст. Вот когда её играют прекрасные артисты, тогда и рождается искусство, — продолжал льстить я, льстить топорно, неуклюже, как и полагается провинциальному барону. Но грубая лесть — это как крепкая водка. Кружит голову не хуже тонкого вина.

— И прекрасные режиссеры! — добавила Андреева.

— И режиссеры, — согласился я.

— Вы часто ходите в театр? — спросила Мария Федоровна.

— Последнее время нет. Ялта не театральный город, а до этого я побывал в Африке, там тоже не до театров было. Прежде да. «Глобус», «Лебедь» — но это было давно…

— Вам нужно обязательно побывать в Художественном Театре, — безапелляционно сказала Андреева.

— Видите ли, Мария Федоровна…

— Просто Мария!

— Видите ли, Мария… — и разговор продолжился, как ему и следовало.

Глава 14

31 июля 1904 года, суббота

Ялта

— Кто же там, принц? халиф? сам султан? — спросила Мария, показывая в сторону лечебного флигеля.

Мы сидели в чайном домике и пили, естественно, чай. Нет, не Никитина. Контрабандный китайский.

Розы цвели и пахли, птички щебетали, пчёлы жужжали, листья шептали, а моря за дальностью слышно не было.

Ничего не доносилось и из лечебного флигеля, спрятавшегося за стеною сирени, уже почти отцветшей, лишь три куста, привезённые когда-то прежним владельцем из Маньчжурии, стойко сопротивлялись календарю. Но да, во флигеле был особый пациент. Из Блистательной Порты. Впрочем, у меня только особые и бывают. Но турецкий — впервые.

— Султан? Нет, не султан. Бери выше.

— Кто же может быть выше султана?

— Капитал.

— Неужели капитал выше султана? — сделала наивные глаза Андреева. Знаем, знаем, какая ты наивная. Но виду не подадим.

— В любимой русскому сердцу Франции королей меняли императоры, императоров опять короли, теперь республика — а правил, правит и будет править Францией капитал. Только из-за ширмы. А все эти короли и премьер-министры лишь куклы, бибабо.

— Но Турция не Франция!

— А Персия не заграница, — подхватил я.

Мария ходит вокруг да около. Не торопится. Её смущает исчезновение Пешкова. Был донор — и исчез. А Партии нужны деньги, и срочно, срочно! И больше, больше! Можно ли разрабатывать барона Магеля? У него очевидно есть средства, это раз, он интересуется марксизмом и даже виделся с Энгельсом и Лениным, это два, и он одинок, это три. Даст ли барон Магель деньги Партии? Не проверишь — не узнаешь. Алексей Пешков считал, что даст. Что он, Алексей Пешков, сможет убедить Магеля в необходимости поддерживать Партию. Но Алексей Пешков исчез. Может, пошел бродяжничать? Или махнул за границу? Или засел за пьесу или роман, соперничая с Чеховым? Это неважно — пока. Пешков далеко не убежит. Не укроется. Найдут его товарищи. Найдут и спросят, с кем ты, мастер художественного слова. С Партией навеки, или просто сочувствующий попутчик? Или, может быть, уже и не сочувствующий? К меньшевикам подался?

Ещё она не торопится, потому что ей хорошо. Очень хорошо. С каждым днем она чувствует, что молодеет. Подходит к зеркалу и видит, что в самом деле молодеет. Исчезли гусиные лапки у глаз, кожа стала гладкой и упругой, и не только кожа… Этот Магель, говорят, раздобыл молодильные яблоки в своей Африке. Или молодильные грибы? Вдруг правда? Вдруг тот кефир, что он пьёт сам и дает ей на ночь, содержит молодильное начало? Ученые вот тоже… ищут. В простокваше. Но они ищут, а Магель уже нашёл?

— Говорят, это дорого? У тебя лечиться?

— Тебя, Мария, это пусть не тревожит. Тебе лечиться не нужно. Ты здорова.

Мария попросила сделать ей лучеграмму. Прихоть артистки. И сейчас они входят в моду — лучеграммы. Сделали. Новым способом, из двадцать первого века. С минимальной лучевой нагрузкой. Я же не придерживаюсь аутентичности. Снаружи аппарат Сименса одна тысяча девятьсот четвертого года, а внутри — того же Сименса две тысячи сорок третьего. Аппаратмастер Клюге воспринял это как должное. Впрочем, и прежний мод Сименса тоже сохранился.

Ничего страшного в лучеграмме Марии не нашли. Серьезного тоже. Так, пустячки. Курить нужно меньше, а лучше бы вовсе не курить. Тем более в постели. Но передовые женщины не представляют себя без пахитоски и длинного элегантного мундштука.

В общем, дал я ей средство Аф дробь два. Да, в кефире. Ничего драматического, но через месяц она придёт в свой возраст. По меркам нынешнего времени помолодеет лет на восемь, на десять. И нет, ей не нужно принимать это средство ежедневно, одного раза вполне достаточно. А кефир по вечерам — это с целью выработать привычку. Отбивает охоту от пахитосок в постели. Сон, прогулки, трезвость и всё остальное — разве это сложно? Укрепляет здоровье, продляет жизнь безо всяких средств из будущего. Но нет, непременно хочется волшебных пилюль. И чем дороже, тем, значит, сильнее снадобье.

— Говорят, это стоит миллион, — продолжала разведку Мария.

— Что именно?

— Твое лечение.

— Не лечу я никого. Лечит доктор Альтшуллер. А я просто привез из Африки тамошнее народное средство. Чуть-чуть привёз, потому и малодоступное средство. Как бриллианты в пятьдесят карат. Отсюда и цена.

— Значит, у тебя сундучок огромных бриллиантов?

— Не сундучок, а коробочка из-под ландрина. Маленькая, из тех, что гимназистки на пятиалтынный покупают.

— Ну, твоя-то не пятиалтынный стоит.

— Моя не пятиалтынный, нет, — согласился я, но развивать тему не стал. Понимаю, очень хочется Марии узнать размер средств, которыми я располагаю, но не нужно ей этого знать.

Совершенно не нужно.

Мы допили чай, и Мария отправилась к себе. Не в свою комнату, а в свой номер во «Франции». Тут и соблюдение приличий (странные у артисток приличия), и желание независимости и, не исключаю, встречи с теми, о ком мне знать не надобно. Товарищами по Партии, например. А, может, и не по Партии. И даже не товарищами.

Доложился Альтшуллер: лечение протекает успешно, Асым-ага благодарит аллаха, направившего его сюда. Уже можно примерно представлять, когда сменятся зубы, нормализуется зрение, вернутся силы. Двадцать восемь дней цикл.

— Возможно, это связано с Луной, — подкинул я ему идею.

Он тоже выпил чашку чая. Потом, как бы случайно, прошел мимо грибной делянки. Ну нет, рано ещё. Осенью пойдут шампиньоны, ужо тогда…

Асым-ага — это турецкий Ротшильд. Нет, Ротшильды — это блеклая копия Асыма-аги, главы богатейшей османской торговой династии, возникшей много веков назад. В сорок шесть лет, два года назад, он тяжело заболел. Очень тяжело. Алоис Альцгеймер ещё не описал болезни Асыма-Аги, но мусульманские врачи знали, что болезнь коварна и неизлечима. Однако добрые люди рассказали, что есть в Ялте — ну, и так далее. Выздоровление Рабушинского не прошло мимо делового мира. Ротшильды вот зашевелились, а теперь и семейство Асыма-Аги. Хоть и восточные люди, но пришли и с порога предложили два миллиона.

Вероятно, они ждали, что я буду торговаться. Турки любят этот процесс — торг. Но я согласился без торга. Два миллиона — это крупная сумма. Видно, им очень нужен здоровый Асым-ага. Ротшильдов-то много, один уйдёт, три других придут. Асым-ага же уникален. Он живой стоит дорого. Больше двух миллионов. Может, и больше ста миллионов.

Мустафа принес почту. Да, у нас теперь как в лучших столицах, почту разносят на дом. Правда, столичные газеты третьедневные, но местные — свежие, мажутся краской.

Новость номер один — родился наследник. Нет, Наследник, с заглавной буквы. Цесаревич.

Новость номер два, даже и не новость — бои с переменным успехом. Порт-Артур стоит незыблемо, героизм нашего флота неоспорим.

Если напирают на героизм, стало быть, дела идут неважно. Ах, жёлтое море, русское горе…

Перешёл к письмам. Как банкомет, раскладываю их: налево, направо, налево, налево, налево…

Налево шли письма с призывами о помощи. Принять на лечение, войти в положение, обеспечить средствами для проезда и тому подобное. Печально, конечно, люди за соломинку цепляются, но я — скверная соломинка. Благодаря навыку, я даже не вскрывал конверты. И так ясно. По ощущению.

Направо — одно письмо. От Суворина. Из Ниццы. Пишет, что здоровье Нади замечательное, что он сам знакомится с постановкой синематографического дела во Франции, и в начале сентября планирует вместе с дочерью вернуться в Россию, и хотел бы повидаться со мной. Антон Павлович же заделался Робинзоном и к осени же думает закончить пьесу, но о чем она будет — не говорит.

Понятно. Робинзон Чехов — значит, он на острове Капри, где и недорого, и мало русских, и прекрасный климат.

Что именно он пишет, Чехов — понятия не имею. Думаю, Шеф из одного интереса мог послать меня сюда. Чтобы прочитать, что напишет Чехов. И не один Чехов, конечно. Цепная писательская реакция, пьеса писателя Ч. повлияет на повесть писателя Б., которая повлияет на поэзию писателя К. и так далее.

Я уже было решил отправиться на прогулку, посмотреть местечко для электротеатра, нужно выбрать, но тут Мустафа доложил, что пришел посетитель.

Я редко принимаю посетителей. Очень редко. И только по рекомендации тех людей, о которых составил определенное представление. Приходится. Иначе больные и их родственники не дадут житья. Мустафа прекрасно справляется с обязанностью обеих демонов Максвелла в одном лице. Но если он сообщает о посетителе, значит, считает, что мне это интересно.

На визитной карточке написано: «Морозов Савва Тимофеевич». И всё. Ни титула, ни чина, ни профессии — как это обыкновенно делается в это время. У меня у самого визитные карточки с баронской короной.

— Проси, — сказал я. — И приготовь Морозову чай особый.

Особый — это с препаратом Аф номер три. На Морозова у меня свои планы.

После обязательных между людьми нашего положения приветствий, я спросил:

— Что привело вас ко мне, Савва Тимофеевич?

Промышленник сказал просто и деловито:

— Она страшная женщина.

— Она?

— Я имею в виду Марию Федоровну. Госпожу Андрееву.

— А мне думается, она весьма милая дама.

— Это всем думается. Поначалу, — и нижнее веко левого глаза Морозова дважды дернулось.

Тут Мустафа принес на подносе чай.

— Это что? — Морозов подозрительно посмотрел на чашку.

— Белый чай. Попробуйте. И жажду утоляет, и разговору способствует. Я уже пил, — я показал на стол с чашками.

Савва Тимофеевич ломаться не стал, и сделал маленький глоток.

— Вижу, она здесь, — он показал на чашку со следами губной помады. — Её цвет.

— Именно здесь госпожи Андреевой сейчас нет, — ответил я. — Но да, была. Что с того?

— Посмотрите на меня. До знакомства с ней я был весел, полон надежд, планов, энергии. Поверите ли, мне казалось, что из рук я могу пускать молнии — столько во мне было силы. А теперь я как подгнивший помидор, с одного бока ещё крепкий, а с другого лучше бы и не смотреть. Гниль, и больше ничего.

— Ну, полноте, полноте. Наполовину здоровый, крепкий — уже хорошо.

— Да не обо мне ведь речь, что я, изработавшаяся кляча. Я вас хочу предупредить. Не увлекайтесь! Не отдавайте себя до дна!

— Благодарю за заботу, Савва Тимофеевич, благодарю за заботу.

— Понимаю, вы считаете, что я вмешиваюсь в вашу жизнь, грубо и глупо. Да, вмешиваюсь, да, грубо и глупо. Но когда видишь человека, шагающего в пропасть, тут не до приличий…

— Хорошо, хорошо, пусть пропасть. Не переживайте. Глядишь, и обойдется. Вы, Савва Тимофеевич, уж больно волнуетесь из-за пустяков.

— Из-за пустяков?

— Конечно. Ну, допустим, допустим это пропасть, и я в этой пропасти пропаду. Что с того? Я мог пропасть не раз и не два, да и пропадал, и ничего, солнце не погасло, время не остановилось. Жизнь шла, идёт и будет идти своим чередом. Вы распространяете свой опыт на всех, а это не всегда верно. Помните, у Антона Павловича? Двенадцать женщин бросил я, девять бросили меня — но это не повод расстраиваться, даже если прожил на нежном чувстве половину состояния. Вы прожили половину состояния?

— Я не понимаю, почему…

— Нет, теперь моя очередь вмешиваться грубо и глупо. Но ещё глупее, уж простите за прямоту, вам, промышленнику, человеку дела, кормить бесталанных бездельников.

— Это… Это вы о ком?

— Это я о вашей помощи Партии.

— Но позвольте, откуда вы… Откуда вам известно? Неужели она вам рассказала?

— Она? Мария Федоровна? Нет, конечно. Есть и другие… конспираторы. Вы их и сами знаете. Как говорят караимы, трое могут хранить тайну, если двое из них мертвы. Караимы знают… Но я не об этом. Я о другом. Зачем брать на довольствие Партию, целью которой является ликвидация вас, как класса? А если будет нужно — и как личность тоже? Откуда такая тяга к саморазрушению? Да, вижу, вы устали, ну так зачем стреляться, если можно просто отдохнуть? Средства у вас есть, на кого оставить дело, тоже есть, да и желание отдохнуть опять-таки есть, только вы его скрываете, вам перед собою стыдно. Как это можно — отдыхать? А вы попробуйте, попробуйте, глядишь, и понравится. На своих предприятиях вы ведь заботитесь о трудящихся, верно? И не только из чувства милосердия, просто знаете: отдохнувший трезвый культурный здоровый рабочий трудится лучше и создает прибавочной стоимости больше, чем рабочий уставший, с похмелья, невежественный и больной. Чистый расчет! Но почему вы не применяете это положение к себе? Считаете себя двужильным? Не бывает! Незаменимым? Грош цена производству, если оно рушатся в отсутствие одного человека! Или просто желаете заездить себя, уработаться до смерти?

Я говорил, а Морозов пил чай. Машинально. Маленькими глотками. Нет, на сознание чай не действует, в том смысле, что не модифицирует поведение. Просто в здоровом теле больше шансов быть здоровому духу. Наладится обмен веществ, нормализуется уровень гормонов — и, глядишь, повеселеет Савва Тимофеевич. Передумает стреляться — если он, конечно, стрелялся, а не его стреляли.

— Возвращаясь к сути. Взрослые, здоровые люди заявляют, что одним им ведомы законы экономики. Великий Маркс снял покровы с тайны капитала! Заявлять заявляют, а наладить выпуск газеты не могут. В каждом номере требуют денег. Ещё, ещё и ещё! Вот вы, Савва Тимофеевич, меценатствуете, Алексей Максимович меценатствует…

— А! Так это Пешков проболтался! — перебил меня Морозов.

— Неважно, кто проболтался, важно, что об этом знают те, кому знать бы не нужно. Так вот, денег просят, просят, но всё равно прогорают. Почему? Теория подвела, или люди? В то время как другой Маркс, не Карл а Адольф — выпускает «Ниву» и дает приложением шестнадцать томов Чехова. Бесплатным приложением, заметьте! В результате Антон Павлович зарабатывает хорошие деньги, Адольф Маркс зарабатывает ещё более хорошие деньги, а триста тысяч подписчиков получают собрание сочинений Антона Павловича! Вот она, всепобеждающая практика. Вы, Савва Тимофеевич, сами-то читали эту «Искру»? Вижу, вижу, больше одной страницы не одолели. Думаете, рабочие читают? ага, как же. Очень им интересна фракционная грызня заграничных барчуков, рабочим.

— А что им, по-вашему, интересно, рабочим? — спросил Морозов.

— Синематограф! Вот увидите, Савва Тимофеевич, через пять лет всякий рабочий будет посещать электротеатр раз в неделю! Набираться знаний, ну, и развлекаться, да, не без этого. Право, займитесь электротеатром, это и увлекательно, и полезно в гражданском смысле, и прибыльно.

— Что это вы, господин барон, всё о прибыли да о прибыли? Будто и не барон, а промышленник.

— Каждый барон — промышленник. Организатор производства. Тем мы, бароны, и живы — доходами с хозяйства. Не царским же жалованием.

— Тогда вы должны понимать, что нелегальная газета не может вот так сразу приносить прибыль.

— Может, Савва Тимофеевич, ещё как может! Вот контрабанда — я указал на чай — нелегальна, а прибыль громадная. И потом, кто мешает выпускать легальную газету, а уже с прибыли — нелегальную? Вариантов много. Но куда как проще в каждом номере взывать «спасите!», «помогите!» — и посылать своих эмиссаров потрясти полезных идиотов.

— Кого?

— Это они между собой так называют доноров из промышленников — полезные, мол, идиоты. Дают деньги на свою погибель. Ну, да пусть их, заговорщиков. Пока издают газеты, они безвредны. Хуже будет, когда они позовут на баррикады, резать буржуев.

— Ну, это вы того… преувеличиваете.

— Хорошо бы, Савва Тимофеевич, хорошо бы…

Ушёл Морозов задумчивым. И совершенно забыв о причине прихода, о Марии Андреевой.

Вот она, сила марксизма. Ну, и чай начинает действовать поразительно быстро. Возвращает трезвость мышления.

Я тоже прошел вдоль грибной делянки. То там, то сям проглядывали белые шарики. Дождевики. Позавчера дождик был. Между прочим, дождевик — вкусный гриб. Сейчас погуляю с Булькой, и соберу первый урожай.

Глава 15

14 августа 1904 года, суббота

Ялта

— Здесь будет самое знаменитое место Ялты, — сказал я, указывая на камень, о который споткнулась Мария.

— Ты серьезно? — спросила она.

— Серьезнее не бывает. Я купил этот участок. Все восемнадцать десятин. Отсюда начнётся Город Грёз!

Участок, признаться, был средненький — с точки зрения человека, собирающегося строить жильё. Но у меня были планы иные. Кинофабрика! Павильоны, бассейн, производственные помещения, склады — всё разместится. Со временем.

— И кто будет грезить?

— Весь мир, Мария, весь мир. Санкт-Петербург и Вена, Берлин и Париж, Лондон и Рим! Синематографу принадлежит будущее!

Хочешь ли ты стать частью этого будущего? — и, перейдя с восторженного тона на деловой, добавил: — Суворин пишет, что готов вложить в синемафабрику сто тысяч.

— И этого хватит?

— Для начала вполне. И у меня есть кое-что, и Савва тоже интересуется. Первую фильму начнем снимать через месяц. Так что решайся.

Я опередил Андрееву. Судя по всему, она собиралась именно сегодня вербовать меня в полезные идиоты. Полезные для Партии, понятно. Но я выскочил первым, предложил ей стать дивой электротеатра. Расписал блестящее будущее. Бешеный успех, миллионы поклонников. И вот она в раздумьях. Оставаться ли товарищем Феноменом, снабженцем Партии с неясными перспективами, особенно неясными после того, как главные доноры, Морозов и Пешков, взяли паузу? Или блистать в электротеатре, утерев нос Книпперше? А вдруг она откажется, а в электротеатр возьмут Книппершу? Она пролезет, Книпперша! Через Чехова! Мол, Антуан, мы будем вместе жить в Ялте, ты писать пьесы, я сниматься в наиглавнейших ролях электропостановок!

Получится ли что из затеи? Суворин опытный человек, свой театр вел уверенно, крепкой рукой. Электротеатр тоже сможет. Морозов будет деньги давать. Электротеатру, не партии. Партии, он сказал, больше не даст. Хватит. Партия тогда хоть чего-нибудь стоит, когда способна добыть средства к деятельности самостоятельно. Сказал, как отчеканил, видно, долго думал. Ну, а Магель… Странный он, Магель. Не от мира сего. Не в том смысле, что рассеянный прекраснодушный интеллигент, напротив, он словно за гранью волнений и печали. Миллион зарабатывает, словно чай пьет. Равнодушно. И, главное, один! Ни жены, ни детей, ни близких родственников. Такие деньжищи — и без присмотра!

Но Партии денег не даст. Не похож он на тех, кто Партии деньги дает. Какая, спросит, партия? Рабочая? Ну, пусть рабочие и дают. По пятачку каждый рабочий даст — уже капитал. Не даёт рабочий? Ну, значит, не видит в Партии своих. Не верит. Убедительнее нужно работать. Не даст Магель денег, и что тогда? Гордо уйти? Оставить надежды на миллионы? Да что миллионы, будто не видела она миллионов. У Саввы этих миллионов… У Саввы, правда, и жена есть. И родня цепкая, зоркая. Но не в том разница. Оставить надежды на славу? Лучше быть первой в синематографе, чем второй в Художественном! И барон говорит о будущем с уверенностью не мечтателя, а человека дела.

Нет, торопиться не нужно. Нужно посоветоваться с Партией.

Мы вернулись к дороге. Я помог Марии подняться в мотор, затем устроился сам.

— Трогай, Жан!

И Жан тронул.

Моторы сейчас, в девятьсот четвертом, ещё не столь удобны, как десять лет спустя, но мой «Пегас» не уступает комфортом коляске Альтшуллера. Какое не уступает — превосходит! И скоростью, и комфортом, а, главное, «Пегас» есть самодвижущаяся реклама прогресса в целом и синематографа в частности. «Пегас» будет символом ялтинской кинофабрики.

Шофер, Жан Сорель, управлял «Пегасом» уверенно и аккуратно. Натуральный француз, из самого из Парижа. Поступил на службу. Жалование хорошее, плюс доплата за согласие на модификацию второй степени — Россия щедрая душа.

Пятнадцать минут — и мы среди роз. То есть дома. Я дома. А Мария едет дальше. Ей нужно на пароход. В Севастополь. А дальше — в Москву. Закрыть контракты с Московским Художественным Театром — так она говорит. Думаю, не только это, но какое мне, собственно, дело? Я не диктую поступки, лишь открываю возможности.

Сердечно расставшись с Марией у порога (ну, это так говорится — на пороге, на самом деле — у подножки «Пегаса»), я занялся своими делами. Нет, провожать её не нужно — так она просила. Возможно, надеется, что в последний момент появится Пешков? Или другая причина?

Немного скучно без Марии будет. К кошке и то привыкаешь, а тут не кошка, тут актриса всероссийского таланта.

Но что мы знаем о театральных актрисах и актерах? Только охи, ахи и эхи современников. То ли дело синематограф. Смотришь фильм и видишь наяву и Чарли Чаплина, и Мэри Пикфорд, и Веру Холодную. Если получится, то и Марию Андрееву. С Сувориным ли, с Морозовым, а фабрику грёз я на путь поставлю. Важнейшим из искусств сейчас является искусство мечты. Оно, конечно, описание трущоб Петербурга, Москвы и прочих мест привлекает внимание публики, но на самое короткое время. Пешкова читают. Но редко перечитывают. А на любимую синематографическую фильму ходят по десять раз. Деньги — конечно, но куда важнее другое. Люди одеваются так, как в фильме, двигаются так, как в фильме, говорят так, как в фильме (ну, не сейчас, а лет через тридцать), и, главное, ведут себя так, как в фильме. Что покажешь, то и пожнёшь.

Ленину не газетку бы печатать, а фильму снять мечтательную, «Жизнь рабочего после победы Революции». Просторная светлая комната, мебель магазинная, из кухонного лифта обед из пяти блюд, а на заводе автоматические станки, а рабочий только ходит в белом халате, да время от времени рычажки нажимает. Потом обед в ресторане, ему красивые девы подают всякие блюда — фарфор, хрусталь, серебро. Потом опять работа — белый халат и рычажки раз в полчаса. Ну, а затем конец рабочего дня, он садится в трамвай «люкс» и едет в библиотеку, читать учебник на французском языке. На инженера, стало быть, учится, раз читает.

Стоить такая фильма при налаженном производстве будет для партии посильно, ещё и прибыль даст, но важнее прибыли воздействие на массы. А оно будет, непременно будет!

Не будет.

Не додумаются большевики до агитации путем синематографа. Потом, когда придут к власти…

Если придут.

И я стал набрасывать сюжет первой фильмы. С учетом технических возможностей. Друзья графа N., ярого сторонника простой жизни, решили подшутить: напоив его, они переодевают графа в мужицкое платье и переносят в избу. Утром граф просыпается, а все говорят ему, что он не граф, а мужик. Приходится графу делать мужицкую работу — запрягать коня в сани, колоть дрова, косить траву и доить корову (это для пущего смеха). Все он делает не так, и баба (на самом деле хорошенькая артистка) бьёт его веником. В слезах граф засыпает, а друзья возвращают его в графские покои. Конец. Метров на двести пленки. То есть на сто рублей. При оптовой закупке дешевле. А позднее нужно будет построить свой заводик в Самаре или в Казани — делать кинопленку, фотопленку, фотобумагу, и, быть может, даже фотоаппараты.

Таких сюжетов я накропал с дюжину. Да, неприхотливые. Прихотливые пусть Суворин сочиняет, «Татьяну Репину» перекладывает на язык электротеатра. Важное дело, не спорю. Но зрителя нужно приучить к длинным фильмам. Постепенно. Удержать внимание более десяти минут тяжело. Даже пять минут для человека, никогда прежде не видевшего синематографа — дело непростое. Не о театралах речь, синема и театр — это разные искусства.

Впрочем, электротеатр найдет своих критиков, своих философов, своих основоположников. Мое же дело — открыть ворота возможностей.

Отложив ручку (писал я «Паркером» тридцать второго года, перо золотое, с иридиевым наконечником), я посмотрел на часы. Просто так посмотрел, ради развлечения. Дедушкины часы свидетельствовали о том, что хозяин — человек умеренно консервативных взглядов, изысканного вкуса и не стесненный в средствах. Так, во всяком случае, было написано в проспекте фирмы «Мозер». Хорошие часы. Точные. А маятник качается неспешно, два градуса влево, два градуса вправо. Festina Lente — девиз на корпусе чёрного дерева. Поспешай медленно. Что ж, приходится. Нет средств мгновенной всемирной связи, вот и приходится ждать, пока Суворин приедет в Ялту. Телеграф? Ну, положим, проведу я в «Дом Роз» телеграф — хотя и сложно это. Но у корреспондентов-то телеграфа нет. Телефон? В пределах Ялты да. Можно в Массандровский винный подвал протелефонировать, в Ай-Данильскую экономию, Ливадию. Не дальше. Но ведь дорого. Сам аппарат восемьдесят рубликов, или даже сто. Установка столько же. И абонентная плата столько же. Но Антон Павлович установил, не задумываясь. Хотел быть на связи. Синани говорит: «Хорошие вести подождут, а плохие подождут и подавно» — в этом мудрость прошлого, девятнадцатого века. И веков предшествующих. Но и у Синани есть телефонный аппарат. И у заведения Роффе есть. И в кефирном магазине Аксельрода. И в ресторане госпожи Бирюковой есть. Прогресс! Без телефона нынче плохо. А с телефоном хорошо. Я и кухарки не держу, кофе Мустафа готовит, а остальное по телефону, в ресторане госпожи Бирюковой заказываю.

Но сегодня не заказал. Сегодня обойдусь. Есть коробочка французских сардинок, есть кусок хлеба, много ли одинокому человеку нужно?

Одинокому человеку нужно много работать!

Завтра будет торжественное освящение санатории в Кучук-Кое. Не открытие, нет, но строения уже готовы. Как водится, будет присутствовать общественность, будут речи, и будет награждение участников строителей ценными подарками и, разумеется, деньгами. Ценными подарками я выбрал часы. Архитектору Шаповалову — с турбийоном, в золотом корпусе, с бриллиантиками, генподрядчику Шамаеву — то же, но без турбийона, руководителям среднего звена — просто золотые часы, руководителям начального звена — часы серебряные. Рабочим же довольно будет и денег. В меру.

Открыл сундук, достал полевой синтезатор. Ну да, проще всего часы купить, не прибегая к технике двадцать четвертого века. Но таких часов, какие мне нужны, не продают. Нет, с виду часы как часы, и самый дотошный часовых дел мастер не найдет отличия между «брегетом», созданным синтезатором, и тем, что продается в фирменном магазине. Но разница есть. Я готовлю не просто часы, а часы с корректором. Их обладатель под влиянием мю-поля будет немножко здоровее, немножко умнее, немножко восприимчивее к новому, немножко честнее, немножко добрее. Не разительно, нет. Немножко. В пределах, не требующих обязательного согласия на модификацию личности. Но и немножко дорогого стоит. У меня большие планы: строительство электростанций, строительство электротеатра, строительство самой Фабрики Грёз. Много будет всякого строительства. А что в строительстве главное? Техника? Материалы? Люди! Как, впрочем, в любом деле. Раньше, в стародавние времена, функции корректора выполняли ордена. Увы, те знания человечество крепко забыло, и сейчас, в одна тысяча девятьсот четвертом году ордена лишены изначальных свойств — и изначального же смысла.

И я запустил синтезатор. Дело неспешное, это не опилки в червонцы превращать. Но за час управился. Я подумал немножко, и набрал код кольца принцессы Виктории, пропавшего при невыясненных обстоятельствах на следующий день после того, как Виктория получила его в подарок. В честь восемнадцатилетия. Хорошее кольцо. Скромное. Сапфир в четыре карата. Десять мелких бриллиантиков. И да, малый корректор. Подарю Марии на премьеру первой фильмы. Если Мария вернется. А не вернется — пошлю почтой, как символ утраченного. Будет смотреть на кольцо и вздыхать. Даже плакать о несбывшемся.

Сделал ещё пяток колечек попроще. Александрит, берилл, топаз, рубин, пироп. Главное, чтобы не повторялось. Эти кольца я буду дарить дамам. Женам ялтинских чиновников. Взятка, да. Для ускорения процесса принятия верных решений. И легенда есть: турок расплатился, а мне они зачем? Пусть будут у тех, кому они к лицу. К руке, вернее.

Выключил синтезатор. Вернул в сундук. Нет, я не боюсь, что синтезатор похитят. Это крайне маловероятно, для этого требуются ресурсы Шефа. И то… А обычный человек и не подумает к нему прикоснуться, к синтезатору. Даже открыть сундук не подумает. Даже подойти к сундуку вплотную не захочет. А если получит приказ, то приказ тот не выполнит, даже под пистолетом. Такая защита. Минус — около сундука не метено, не мыто. Ну, это я и сам могу — подмести и пол помыть. Время от времени. Около сундука.

Погулял с Булькой вдоль по улице. Спустились к морю. Луна полная, никаких фонарей не нужно. Приятные минуты — гулять и чувствовать себя обыкновенным человеком. Обыкновенным-то обыкновенным, но вооруженным. Ну как вздумают повторить налёт?

Но не вздумали. Видно, Пешкова ещё не нашли. Он, Пешков, запросто может скрыться. Если захочет. Только вот надолго ли его хватит — скрываться от Партии? Вернётся, блудный сын, непременно вернётся. И сдаст барона Магеля с потрохами. Может, уже и сдал. И тогда вскоре я получу предложение, от которого не смогу отказаться. По мнению Красина не смогу. Теоретически.

На небе стали собираться тучки. Не грозовые, просто — тучки. И ветерком повеяло. Несильным. Волнения на море быть не должно, и пароход Марии дойдет до Севастополя без происшествий. Должен дойти.

Когда мы вернулись в Дом Роз, небо было сплошь в тучах. Но дождём не пахло.

Немец, француз и турок пили вечерний кофе в жилом флигеле. Там у каждого своя комната, и ещё две резервные. Думаю, не прикупить ли дом рядышком, для простора. Нет, не буду. Избыток вредит. И без того прекрасно размещаемся. И Мустафа обучается автомобильной премудрости. Не вождению, вождение он осваивает быстро, а практике ухода за машиной и её ремонта, тому, что отличает шофёра от водителя. Уедет через год Жан в свою прекрасную Францию, а мы, глядишь, автошколу откроем. «Ялтинские Пегасы». А, может, и не уедет Жан, здесь приживется. Гараж «Фабрики Грез» будет немаленький, понадобятся толковые специалисты.

Вокруг стемнело. «Дом Роз» электрифицирован, но здесь и сейчас лампочка в десять свечей — уже хорошо. Неизбалованным глазам так даже ярко, после свечки обыкновенной-то. Ручных фонарей, на батарейках, ещё ждать полтора года, но я ждать не хочу, и потому обзавелся «Новой» на десять тысяч люменов. Опять же теоретически, обыкновенно хватает и десяти люменов, без тысяч. Нечего изнашивать глаза избыточным светом. А десять люменов дает шандал на три свечи, и если кто-то смотрит на окно Дома Роз, то и думает, что я хожу по комнатам с шандалом.

Но сейчас я не хожу. Сейчас я сижу в кабинете, среди книг, читаю «Новое время» за вторник. Государь провел смотр войскам, парад гвардейской артиллерии счел «блестящим», Маньчжурская армия продолжает сосредотачиваться под Ляоянем, вторая Тихоокеанская эскадра делает последние приготовления перед походом, знаменитый писатель Чехов, как сообщают осведомленные люди, завершает написание новой пьесы, известный писатель Пешков не показывается на публике восемь недель, местонахождение его неизвестно…

Я поднялся на башенку. Здесь у меня усовершенствование: установлен астрономический купол. Поворотный, с двумя забралами. И телескоп сменил на восьмидюймовый рефлектор. Пять тысяч рублей на исследование пространства, да. Немцы ставили. Роскошь, понимаю, но вот такая у меня причуда. Нет, на небо сегодня смотреть — пустое, тучи на небе. А вот Ливадия — как на ладошке. И море. Броненосец замечу издали.

Но и Ливадия смотрит сны, и броненосцы. Не бороздят просторы Черного моря. Сейчас в море уходят шаланды. За кефалью попозже, за контрабандой пораньше. Пока темно.

Но ни рыбаки, ни контрабандисты меня не интересовали.

Ещё раз посмотрел на Ливадийский дворец. И глазами, и через экран визора. Да, двадцать второй век, ну и что?

В Ливадии благодать. Всё тихо и спокойно.

Пока тихо и пока спокойно.

Глава 16

30 августа 1904 года, понедельник

Ялта

— Нашлись! Оба нашлись! — Синани потрясал газетой, словно агитатор красным флагом, воодушевляя отряд на баррикадах.

Отряд воодушевился.

— Кто нашлись? — спросил Альтшуллер.

— Где нашлись? — спросил я.

— Антон Павлович и Алексей Максимович! В Японии!

— Где-где? — спросили мы оба.

— В Японии, в городе Нагоя. В приюте для русских военнопленных.

— Приют? — Альтшуллер соло.

— Концентрационный лагерь, — сказал я. — Нагляделся в Африке.

— Япония не Африка. Япония — культурная страна, — вступился за Японцев Синани.

— Ну да, ну да. Японский самурай волен проверить остроту меча на любом встречном крестьянине, — сказал я.

— Это прежде так было. А теперь нет. Теперь запрещено.

— Привычка-то осталась.

— Погодите вы о самураях, — сказал Альтшуллер. — Как Чехов там оказался? Он что, в плен попал?

— Нет, не в плен. Антон Павлович от Международного Красного Креста поехал. Будет врачом при военнопленных. В приюте, — ответил Синани.

— А Пешков?

— Газету собирается выпускать. Опять же для военнопленных.

— Что ж, газета да… газета дело важное. Что за газета, на чьи деньги?

— Не пишут, — Синани ещё раз пробежал заметку. — Нет, не пишут.

— Ну, на какие деньги во время войны может русский человек выпускать для русских военнопленных газету в Японии?

— На собственные? — предположил Синани.

— И я думаю, что на собственные, — поддержал Альтшуллер. — На какие же ещё?

— Да, действительно, на какие же ещё? — сказал я, но мой сарказм остался незамеченным.

— Вы считаете, Антону Павловичу грозит опасность? От самураев? — запоздало разволновался Синани.

— Нет, не считаю. Он не военнопленный, и он не крестьянин. Не удивлюсь, если он и японцев будет лечить. Полагаю, ничего плохого ему не грозит.

О Пешкове Синани не волновался. Правильно: Алексей Максимович как кошка, всегда падает на четыре лапы. И это ясно каждому, кто с ним поговорил хотя бы три раза. Один раз поговоришь и не можешь не сказать, какой чудный и добрый человек, последнюю рубаху отдаст за други своя. Второй раз поговоришь — ничего не скажешь, а в третий крякнешь «Чёрт знает что такое!» — и отойдешь подальше; если ж не отойдешь, почувствуешь, что тебя держат за простака и будут охмурять.

— Наша эскадра прибыла в Ревель, — продолжил Синани. — Жители приветствуют и восторгаются. Тут так и написано — приветствуют и восторгаются, а чем восторгаются, не написано.

— Мужеством восторгаются. Красотой. Корабли огромные. Надеются — ужо теперь наш флаг взовьётся! — сказал я со вздохом.

— Так ведь и в самом деле взовьётся! Мощь-то какая! — Альтшуллер, как всякий штатский человек, свято верил тому, что пишут в газетах.

— Взовьётся, разовьётся…

— Опять вы сомневаетесь, дорогой Петр Александрович, — упрекнул меня Альтшуллер.

— Нисколько не сомневаюсь, дорогой Исаак Наумович. Нет у меня сомнений, в том-то и печаль…

И на том мы совет великих стратегов закончили.

Я купил у Синани второй томик Чехова. Опять с рассказами.

Вышел из «избушки» и сел на скамеечку. Здесь Исаак Наумович обычно сообщает мне различные дела щекотливого свойства. У Синани неудобно, Исааку Абрамовичу незачем знать сведения, составляющие врачебную тайну.

И чувствовал я, что сегодня Альтшуллер опять сообщит мне нечто секретное. Потому что он попросил меня подождать. Ну не просто же так?

Булька важно ходил кругом, задирая лапку, «посмотрите, какой я расчудесный молодой пёс». Растёт, взрослеет. Зубы меняются, молочные на мясные.

— Что за кручина, Исаак Наумович? — спросил я.

— Не кручина, нет. Но… — он сел рядом, никак не решаясь перейти к сути.

— Но? — доброжелательно спросил я. Солнышко светит, розы цветут и пахнут, Чехов нашёлся — благодать!

— У меня есть пациентка, — начал издалека Альтшуллер, — особа, близкая к самым высшим кругам, — он посмотрел вверх.

Посмотрел и я. Чайки, больше ничего.

— И у этой особы есть хороший знакомый, из этих кругов, из высших…

Булька тоже посмотрел вверх. Гавкнул, но тихонько. Ну, летают, и что с того?

— Она этому знакомому рассказала. О Чехове, о Рабушинском, о турецком султане…

— О каком таком султане?

— Молва… Нет, она понимает, что никакого султана не было, но одновременно верит, что это был именно султан. Женщины, они порой странно мыслят.

— Хорошо, рассказала, и что?

— В общем, — Альтшуллер собрался с духом, — вас, Петр Александрович, хочет видеть великий князь Алексей Александрович!

— Семь пудов?

— Что, простите?

— Нет, ничего, Исаак Наумович, ничего… Хочет видеть — в каком смысле? Я не картина, не спектакль, не одинокое дерево на вершине скалы. Так себе зрелище.

— Нет, не в этом смысле. Он хочет встретиться с вами.

— Встретиться? Сомневаюсь, что его интересуем мое мнение о стратегии ведения военных действий на море.

— По медицинским вопросам встретиться.

— Какой странный каприз! Я не практикую, да и у великого князя, думаю, нет недостатка во врачах.

— Недостатка во врачах нет. Но ведь ему не врач нужен, ему нужно чудо, великому князю.

— Он смертельно болен?

— Он старится. А — не хочет.

— А хочет быть вечно молодым.

— Именно, Петр Александрович, именно. Глядя на Антона Павловича, глядя на Рабушинского и другие задумываются — почему? Почему бы им тоже не вернуть молодость и здоровье?

— И в самом деле — почему? — спросил я. Спросил спокойно, без иронии, без насмешки.

— Вы прекрасно понимаете, Петр Александрович, что взяли на себя, некоторым образом, функцию бога. Решаете, кому жить, кому умереть.

— Нет, нет и нет, дорогой доктор. Кому жить, кому умереть решаю не я. Ну ни разу. Я не посылаю людей на войну, не подписываю смертных приговоров и просьб о помиловании, я даже скальпель с некоторых пор в руки не беру. Волею прихотливого случая у меня оказалось немного — очень и очень немного — целительных грибочков, и только. Я по мере скромных своих сил изучаю их действие и пытаюсь пересадить на нашу землю Вот и всё. Передать это снадобье кому-то более умному и более справедливому? Кому? Имя, дорогой доктор, имя! И я подумаю.

Но нет, не назовете вы мне имени.

И потому я буду решать сам — кому давать это средство, кому нет. Исходя из собственных представлений о целесообразности.

— Побольше денег взять, вот и вся целесообразность, — не удержался Альтшуллер.

— А хоть и денег, дорогой доктор, хоть и денег. Возьмем нашего общего знакомого доктора Чехова, — я поднял свежекупленный томик. — Вы читали его пьесу «Вишневый сад»?

— Причем здесь пьеса? — нервно ответил Альтшуллер.

— Очень хорошая пьеса. Замечательная пьеса. На вечную тему — изгнание грешников из рая.

— Какого рая?

— Вишнёвого, разумеется. Был у людей райский сад, а они его профукали. Не заботились о нём, не возделывали, а только говорили — ах, вишнёвый сад, ах, вишнёвый сад! Ну, и продали этот сад за долги. А были бы у них деньги — так бы и продолжали жить в раю.

— А какие же у них грехи?

— Отсутствие денег, вот какие грехи. Сегодня из всех грехов этот наисмертельнейший.

— Ну, знаете, это совсем уже… Разве люди виноваты, что у них нет денег?

— Конечно, виноваты. У Чехова Раневская — милая женщина, только вот трудиться не хочет. У неё огромный сад. Возделывай, ухаживай, пользуйся плодами. Вишни, яблоки, груши, сливы — продавай, вари варенье, пастилу, сливовицу, наконец. Или вишнёвку. Так нет, это проза, это вульгарно, это оскорбительно, а она натура тонкая, деликатная, ей невместно трудиться. Уехала в Париж, а зачем — сама не знает. За любовниками? Их что, в России мало? Ждали её в Париже, скучали по ней в Париже? Пять лет, пять бездарных лет прогуляла в Париже. Вместе с состоянием. Потому изгнание из сада есть вполне закономерный исход.

— Вы прямо Буренин или Скабичевский. Пьесы разбираете, как записной литератор.

— Я по натуре Белинский, дорогой доктор. Когда выйду в тираж, начну писать критические статьи, если к тому времени «Ялтинский листок» заведет отдел критики. Но к теме: что можно взять с Рабушинского, кроме денег? Зато в Ялте построят новую электростанцию. На улицах и в домах станет светлее. Разве плохо? Через неделю санатория «Надежда» начнет приём детей. Без всяких чудесных грибов, но наукой, уходом, климатом, питанием врачи санатории будут спасать детей от смерти — разве плохо?

— Плохого ничего нет, — согласился Альтшуллер.

— Потому, дорогой Исаак Наумович, я не только безо всякого стеснения буду требовать миллионы за исцеление, но и буду стремиться к тому, чтобы миллионов было как можно больше. Такая у меня диспозиция, — и я полной грудью вдохнул целебный морской воздух.

Но Альтшуллер не уходил.

— А как насчёт… Что насчёт великого князя?

— В смысле — насчёт? У меня нет с ним никаких счетов. Если он хочет встретиться со мной, то… то пусть встречается, конечно. Посидим в кефирном заведении, попьём кефиру, поговорим о жизни…

— Вот вы шутите, а я серьезно.

— И я серьезно. Кефир — это и вкусно, и полезно. А что, собственно, предлагаете вы?

— Великий князь человек непростой. И очень занятой. Он на днях прибывает в Севастополь, по делам флота, и согласен дать вам аудиенцию.

— Согласен? Мне не нужна аудиенция

— Великий князь Алексей Александрович очень влиятельная фигура.

— Доктор, вы что, представляете интересы самого великого князя? Как-то неожиданно.

— Нет, — смутился Альтшуллер. — Я… в интересах особы, о которой я говорил. Она близка с великим князем и хочет устроить ему… то есть… ну…

— Полагаю, вы имеете в виду мадемуазель Элизу Балетту?

— Да, — признался Альтшуллер и покраснел.

— Передайте мадемуазель Балетте, что я готов встретиться с великим князем, но только частным порядком. Например, она может убедить князя посетить Массандру, а там и пригласить меня посмотреть, скажем, знаменитые массандровские погреба. Я не удержусь и соглашусь. Винные погреба Массандры — это вам не аудиенция.

— Я не знаю… согласится ли великий князь?

— А не согласится, и не надо. Желающие найдутся. Кстати, в продолжении разговора о деньгах — какую сумму готов потратить Алексей Александрович?

— Речи о деньгах не было…

— А о чём была речь?

— О человеколюбии. О значении великого князя для России.

— Понятно…

Исаак Наумович, наконец, распрощался, дошел до коляски, уселся и поехал по делам. Коляска хорошая, английской работы, и лошади не из последних. На глазах растет благосостояние доктора. Ну да, лечится у него не только высший свет, те прижимисты, но и купцы, промышленники. Нет, ничего дурного в том, что Альтшуллеру достаются хорошие гонорары, я не вижу. Дурное я вижу в том, что Исаак Наумович, похоже, раздает авансы на чудесное излечение. Сначала Ротшильдам, теперь вот великому князю. Насколько я знаю, в чём-чём, а в скупости Алексея Александровича упрекнуть невозможно. Натура у него широкая, человек он щедрый — не всегда за свой счёт, но щедрый. Тут, скорее, мадемуазель Балетта хочет раскинуть невод в чужом пруду. Она актриса и, верно, прослышала о случае с Чеховым, в артистической среде слухи распространяются со скоростью телеграфа, если не быстрее. Прослышала — и решила позаботиться о своём покровителе, великом князе. Из лучших побуждений, разумеется. Великий князь стареет, и стареет стремительно. Ну как потеряет интерес к великому искусству, что тогда? И ещё люди, подобные мадемуазель Балетте, умеют поставить себя так, что всякий считает за великую честь помочь им, пусть даже и с убытком для себя. Ну, не всякий, но многие.

Только не барон Магель, нет, голубушка, вряд ли.

С Булькой мы забрались в «Пегас», мсье Жан завёл мотор, и мы покатили по улице. «Пегас» выручал: каждый день я наведывался на строительство Фабрики Грез. Не сколько ради дела, глазок-смотрок у меня там был, глазок строгий, не забалуешь. Скорее, ради рекламы и Фабрики, и себя, барона Магеля Петра Александровича. Укрепляю репутацию делового человека. Предпринимателя. Столпа общества. Хозяина справедливого, но чрезвычайно строгого. И в самом деле: пьяниц увольнял моментально, а с ворами, норовившими прихватить со стройки то гвоздей, то веревочку, то доску, помимо увольнения, случались всякие неприятные происшествия. Неприятные и весьма болезненные. Взять хоть случай с Иваном Я. Украл целый топор. Клялся и божился, что это не он. Что не знает, где топор. Может, его кто другой взял. Был уволен с позором. Через три дня этим самым топором случайно отрубил себе три пальца на ноге. А во сне ему голос сказал — не покаешься, так и вовсе будет худо. Покаялся, топор вернул. Живет теперь как пример другим. Даже на работу взяли, правда, не плотником, а подай-принеси. Живет, но без трех пальцев.

Но сегодня день радовал. Работа спорилась, Фабрика строилась. Склад уже готов, в ближайшее время Первый Ялтинский Электротеатр «Пегас — Иллюзия» начнет показывать синемафильмы, для начала французские и немецкие. Театр — сборной конструкции «Гостынский и К°». Обошелся театр недешево, зато быстро, и двести лет простоит. При надлежащем уходе.

А уход будет.

Походив с Булькой по участку, я вернулся в авто, и мы отправились на пристань.

Я приобрел небольшой пароходик. И арендовал у города место на пристани. За символическую цену, но с обязательством организовать сообщение с Кучук-Коем, что полностью совпадало с моей целью: доставлять в санаторию и больных, и необходимые грузы куда удобнее морем, нежели сушей. Правда, пришлось построить небольшую пристань и там, в Кучук-Кое, но с деньгами это не проблема, а всего лишь расходы. Я обеспечил десять процентов прибыли, и строительное товарищество «Таврия» соорудило пристань в Кучук-Ламбатской бухте быстро и всерьёз. Ну, и дорогу от бухты до санатории тоже пришлось проложить. А Исаак Наумович, поди, удивляется, зачем мне деньги.

Затем!

Правда, я прикупил двести десятин земли задёшево. После установления регулярного сообщения с Ялтой цена на землю растёт, и, продавая участки под дачи, я остаюсь в выигрыше. Таков план. А жизнь покажет.

Пароходик я назвал «Лошадка». Хотел «Гиппокампом», но передумал. Больно вычурно. Крейсерская скорость пароходика двенадцать узлов. С нас довольно. Час сорок пять до Кучук-Коя, три рейса в неделю. Шесть часов до Севастополя — два рейса в неделю. Шесть часов — немало, но куда комфортнее, чем в карете мальпоста — в хорошую погоду, разумеется. И груза можно взять изрядно. Нет, не мой лично пароходик, а товарищества «Пегас». Пригодится для съёмок с моря. Будет что снимать, ещё как будет. Ещё и второй пароход куплю, но уже весной. В Италии, уже заказал. И «Лошадка» тоже итальянская. Опять деньги нужны, и побольше, побольше!

Завтра с утра «Лошадка» отправится в Севастополь. Встречать Суворина, его сына Бориса и внучку Надю. И груз для Фабрики Грёз, преимущественно аппаратура. Кинопроекторы, кинокамеры, осветительные приборы, всего тридцать пудов брутто. На то и склад строился.

Но это завтра. А сегодня я прошёлся по пароходу, хозяйским взором оценивая чистоту и порядок. Пассажиры у меня публика чистая, так считается, но без пригляда впадает в ересь свинячества-поросячества. С чем мы боремся твёрдо, хотя и вежливо. За борт не бросаем. Пока.

Последнее время я размышлял о том, что, собственно, агентам Японии делать в Ялте. Пришёл к выводу, что, кроме подготовки покушения на императора, дел у них нет никаких. Но хоть Ливадия и недалеко, но запросто государя не достанешь. Охрана дело знала туго, не подступишься.

А вот если его, дворец, обстрелять с моря… Не из винтовки, а из двенадцатидюймового орудия… Из нескольких орудий… Результат будет потрясающий.

Где взять? А в Севастополе и взять! Броненосец «Георгий Победоносец» — шесть двенадцатидюймовых орудий! «Князь Потемкин Таврический» — четыре двенадцатидюймовых орудия! И множество орудий поменьше. Стреляй — не хочу!

Главное — поднять мятеж, когда государь будет в Ливадии. А для этого и нужны агенты в Ялте, вооруженные хорошими ушами и зоркими глазами.

Ничего. Глаза и запорошить можно. А уши просто оторвать.

Глава 17

14 сентября, вторник

Ялта

— В мешок Наполеона! В мешок!

Бравый богатырь затолкал императора в огромный мешок.

— Снято!

Император вылез из мешка.

— Я бы попросил поаккуратнее! Не свинью в плен берете!

— Отлично, Павел Алексеевич, отлично! Вашу реплику мы используем, с меня шампанское, — сказал Дофин.

Дофин, Алексей Суворин, взялся за синематограф расчётливо. Изучил литературу, поговорил с практиками — всё более в ресторанах, угощая по-русски, с шампанским и коньяком, — и только потом, облачившись в английский клетчатый пиджак и бриджи, стал снимать фильму.

Суворин-старший в процесс не вмешивался. Дал волю сыну, дал и смотрел, что получается.

А я и вовсе стоял в сторонке. Пусть сами, всё сами. Тем более, что получалось недурно. Артистов позвали из провинциальных театров, молодых, да ранних, как сказал Дофин, «с выраженной цирковой ноткой». И в самом деле, в отсутствии звука требовалось искусство жеста, такое, как у актеров-циркистов. Впрочем, и традиционные театральные артисты тоже были — первый любовник, трагик, комик, субретка, мать семейства. Дивой согласилась стать Андреева. Видно, получила указание в Центральном Комитете. Или артистическая натура взыграла. Или кефир по душе пришёлся. Или мои миллионы. Но уж никак не я, это очень вряд ли. Уж больно я неромантичен и негероичен. Хотя кольцо с сапфиром приняла, просияв. Нет, не предложение, какое может быть предложение, если она замужем?

Выход Марии на арену — так Дофин называл съемочную площадку — будет через час. Шекспир, «Ромео и Джульетта», ни много, ни мало. Мария, разумеется, Джульетта. В фильме будет много фехтования, и даже Джульетта со шпагой в руках станет сражаться за свое счастье. Наняли учителя фехтования, что бы уж совсем глупо не вышло. И — возрадуйтесь! — смерть возлюбленных мы отменили, история закончится свадьбой и примирением сторон. Это электротеатр, у него свои законы. Народу нужны трагедии, но трагедии со счастливым исходом. Несчастливых исходов у народа довольно и в жизни.

А сейчас снимался эпизод комедийно-героического сериала «Юнкер Шмидт». Юнкер, довольно субтильный малый (артист Семенов-Вольский), во сне преображается в Геркулеса (играет цирковой силач Пафнутий) и совершает самые невероятные подвиги: берёт в плен Наполеона, спасает персидскую княжну (разумеется, Андрееву), побеждает Кощея Бессмертного и даже, превратившись в огромное чудовище, топит японскую эскадру, которую будут представлять три макета броненосцев, что готовят в срочном порядке ялтинские столяры. Двенадцать эпизодов по пять минут, включая титры типа «Поокуратнее! Я император, а не свинья!». Если публике понравится, будут и следующие.

И одну фильму мы уже сняли. Рекламную, коротенькую. Призыв посильно жертвовать Красному Кресту. Мужик Пантелеймон хотел идти в кабак, но, встретив юную сестру милосердия (опять Марию), жертвует содержимое карманов на дело Российского общества Красного Креста. И в ту же минуту к его раненому сыну Андрею в далеком Порт-Артуре является некто в ангельском обличии, и Андрей прямо на глазах выздоравливает: вскакивает с койки и бежит в церковь помолиться святым угодникам.

Простенько, но так и задумано. Эту фильму в тридцати копиях мы бесплатно разослали кинопрокатчикам. Наша выгода, помимо, разумеется, того, что доброе дело само по себе награда, заключается в налаживании связей с кинопрокатчиками и приучению публики как к нашим актерам, так и к заставке ФГ «Пегас»: крылатый конь на фоне Ялты и сама надпись ФГ «Пегас». ФГ означает «Фабрика Грёз». Но это тайна. Мы договорились никогда ни подтверждать, ни отрицать значения аббревиатуры. Маленькая тайна рождает большой интерес, что нам и нужно.

Полдень! Время кефира!

На выбор предлагается кефир медовый, кефир вишнёвый, кефир грушевый, кефир клубничный и кефир чистый классический. По одному стакану на брата, впрочем, не возбраняется и два стакана. Больше — нет, может нарушиться производственный процесс. Я подумываю о небольшой фабрике мороженого, но это уже на будущий год. Да и болезнь Хоттабыча немножко пугает. Хотя кино немое, если охрипнут и осипнут — не страшно.

А пока — кефир.

Я ушёл тихонько. Полюбоваться стройками. Строили много — бассейн, второй павильон, большой дом для артистов, другой дом для персонала, коттеджи для звезд второй величины, виллы для звезд первой, пока одну (Андреевой!), конюшню, гараж… Много чего строили, со всего полуострова работников собрали. Хорошо, что кино немое, иначе звуки топоров, молотков и пил мешали бы. А сейчас — бодрят и воодушевляют.

Фабрика Грез пусть строится дальше, а нам с Булькой нужно домой. К розам.

На самом деле — к мистеру Джонсу.

А на самом-самом деле — к Джону Дэвидсону Рокфеллеру.

Старость не радость, но если у тебя есть состояние, можно подсластить пилюлю. А если у тебя огромное состояние, почему бы не повернуть время вспять? Хотя бы личное время, раз уж нельзя общее, пусть некоторые и пытаются.

И вот Джон Дэвидсон Рокфеллер пересекает океан, потом Средиземное море, потом проливы и море Черное, и в Одессе на берег сошёл мистер Джонс, археолог, профессор Чикагского университета. Сошёл, пересел на местный пароход «Витязь» — и вот она, Ялта. Дом Роз.

Разумеется, предварительно мы договорились об условиях. Я воплотил в жизнь мечту Чехова: получил в свое распоряжение шесть миллионов рублей. Точнее, три миллиона долларов, что по курсу то же самое. Можно построить новый крейсер «Варяг» с полным вооружением. Нет, от частного лица такой заказ, конечно, не примут, но ведь можно передать их правительству, чтобы на средства колхозника построить самолет. Правда, сейчас колхозников нет, да и с самолетами не сказать, чтобы очень, но — крейсер! А, может, сразу дредноут? А что, я бы мог. Если бы захотел пустить ко дну пятнадцать миллионов рублей. Или уж сразу тридцать. Но — зачем? Гигантомания хороша в кино.

И потому деньги Рокфеллера пойдут на другое дело. У царя кораблей много…

Мистер Джон сидел беседке среди роз. Наслаждался, отдыхал. И вида не подавал, что взволнован. А ведь взволнован: не каждый день ложишься на обновление. Некоторые так и никогда. Да почти все — никогда.

— Рекомендую чай, мистер Рокфеллер.

— Просто Джон, господин барон, просто Джон.

— Тогда просто барон, Джон. Или Питер.

— Отлично, Питер. Значит, сегодня и начинаем?

— Если вы ничего не ели в течение восьми часов — то да, сегодня.

— Не ел. Даже более восьми часов. Сутки.

— Отлично. Через час вы получите первую дозу препарата Аф, разведенную в кефире. Вы любите кефир?

— Никогда прежде не пробовал.

— Значит, любите.

— Интересное заключение.

— Самое интересное впереди. Препарат, в содружестве с кефиром, проникнет в ваш организм и запустит механизм оптимизации. Все болезни, явные и тайные, будут ликвидированы. Все органы получат капитальный ремонт с полным восстановлением износа. Для этого, помимо собственно препарата, потребуется материал, энергия и время. Первые двое-трое суток материалом будете вы сами. Затем организм будет извлекать его, материал, из пищи. Вместе с энергией. Диета специально подобрана вашим лечащим врачом господином Альтшуллером, эффективность её проверена и подтверждена. Весь цикл займет четыре недели. Все ваши силы будут уходить на тотальное обновление, потому вы будете как младенец — много спать и есть. Тут важно медицинское сопровождение, поэтому я и настаиваю на месячном пребывании здесь под контролем опытного врача. Но через месяц вы вернетесь в большой мир капитально отремонтированным. Препарат не возвращает молодость, это невозможно. Он ликвидирует преждевременную старость, ту старость, которая обусловлена вредными влияниями внешней и внутренней среды. Ваше состояние по окончании курса оптимизации будет состоянием совершенно здорового мужчины примерно сорока, сорока двух лет от роду. Никаких страхов, что всё вдруг исчезнет, и вы проснетесь опять стариком, быть не должно. Разумеется, вы будете стареть, но обычным, даже замедленным темпом. То есть лет через тридцать пять, примерно в сороковом году, вернетесь к своему нынешнему состоянию — и двинетесь потихонечку дальше. Если вы будете придерживаться здорового образа жизни, доживете до середины нашего века, возможно, и дольше.

— Из чего вы делаете подобные выводы, Питер? Ведь у вас нет и не может быть подобных наблюдений.

— Личных наблюдений о том, что будет с человеком, принявшим препарат Аф, через пятьдесят лет, у меня нет, вы правы. Но я знакомился с источниками, в компетентности которых у меня нет сомнений. Жить до ста лет без дряхлости — это реально, и в вашем случае это будет достигнуто. До ста пятидесяти — будем смотреть. Ну, а после ста пятидесяти время возьмет своё.

— Вы это серьезно — сто пятьдесят лет?

— Поживем — увидим. Но то, что вы будете до ста лет сохранять здравый ум в здравом теле — совершенно серьезно. Могу выписать гарантию и заверить у местного нотариуса. И если вы умрете раньше одна тысяча девятьсот сорокового года, сможете лично получить назад все затраченные деньги, да ещё с процентами.

Мы посмеялись. Чуть-чуть. Не из веселья, а давая понять друг другу, что сознаем необычность ситуации.

— Теперь о деньгах, — сказал Джон.

— Деньги на мой счет поступили.

— Я не об этом. Пять тысяч долларов вашему доктору Альтшуллеру — ну, это я понимаю. С такого человека, как я, меньше брать грешно. Но три миллиона долларов за снадобье… препарат Аф, так вы его называете… Три миллиона! Почему не тридцать миллионов? Ведь если то, что вы обещаете, реальность, вы можете требовать у меня половину царства — как в тех самых компетентных источниках, о которых вы упомянули. В сказках.

— Начну с того, что половина вашего состояния это никак не тридцать миллионов долларов Северо-Американских Соединенных Штатов. Скорее, триста. Хотя, конечно, передача мне подобных активов вызовет биржевые потрясения…

— Любопытно, — заметил Джон. — Насчет биржевых потрясений.

— Далее. Согласно сказкам, подобные истории — с половиной царства — кончаются всегда нехорошо. Мы оба с вами шотландцы, и цену деньгам знаем. Через самое непродолжительное время вы решите, что половина состояния — это перебор, с этого шмендрика и тысячи долларов бы хватило. И решите меня наказать. Дискредитируя собственные активы. Я тоже терпеть не буду, завяжется война, и в той войне погибнет великое царство. Два царства. Миллионы сгорят безо всякой пользы.

— Ну, прямо уж война…

— Хорошо, пусть не война, а особые отношения. Как ни назови, а убытки будут. Зачем? Но и это не главное.

— А что же главное?

— Главное — деньги. Зачем они вообще нужны, большие деньги? Я имею в виду — очень большие?

— Просветите.

— Мой добрый знакомый, господин Энгельс — крупный теоретик в области мироустройства. Очень крупный, хотя предпочитал оставаться в тени своего товарища, господина Маркса. Рассматривая роль денег в жизни человека, он выделил три ступени потребления. Первая — это необходимость. Еда, кров, обязательная в нашем климате и нашем обществе одежда. Вторая — комфорт. Еда становится вкусной и здоровой, кров — благоустроенной квартирой или особняком, одежда — нарядной и удобной, человек может, если желает, путешествовать, опять же с комфортом, заниматься науками, искусствами, не обязательно в мировом масштабе, а для себя. И третья ступень — это роскошь. Особняк превращается в дворец с дюжиной слуг или больше, вместо каюты первого класса на трансатлантичеом лайнере заказывается мегаяхта с экипажем в сто человек, а для розжига камина используются долларовые купюры. Роскошь неизбежно ведёт к расточительству, к тратам, не имеющим смысл. Нормой первой ступени для семьи Энгельс считал доход в один фунт в неделю, второй — в двадцать фунтов в неделю, тысяче фунтов в год, то есть пяти тысяч долларов. Та сумма, которую вы заплатили доктору Альтшуллеру. Роскошь, тем паче расточительство границ не знает. Расточить можно любое состояние.

— В первом приближении согласен, — после короткого раздумья ответил Джон. — Но какое отношение это имеет к нашему случаю? За исключением гонорара доктору Альтшуллеру?

— Я ещё не кончил. По Энгельсу, у человека разумного существует иерархия интересов. В первую очередь он заботится о себе и о своей семье. Это очевидно, не так ли?

— Пожалуй.

— Достигнув уровня комфорта, стремление к которому понятно и естественно, человек становится перед выбором: идти ли к роскоши, или заботиться о своем роде. Под своим родом Энгельс подразумевает не обязательно одних лишь близких родственников, под это понятие попадают и дальние родственники, и знакомые, и просто земляки. При наличии средств человек поможет попавшему в беду знакомому или сделает взнос в пользу строительства школы или университета в родном городе, даже если у него нет детей, которые учились бы в этой школе. В определенном смысле понятие рода расширяется до понятия государства: человек поддерживает своих против чужих. Во время войны идет добровольцем в армию, или помогает Красному Кресту, или дает приют и работу беженцам.

— Так…

— И, наконец, за родом идет вид: человек действует во благо всего человечества. Помогает всем беженцам, борется с засухой в дальних странах, жертвует средства на исследования болезней, от которых страдают люди — негры, китайцы и прочий народ.

И опять расходы идут по нарастающей: для поддержки себя и своей семьи достаточно двадцати фунтов в неделю, поддержание рода может поглотить сотни и тысячи фунтов. Поддержание же вида пределов не знает, оно поглотит любое состояние, миллион ли, биллион или алмаз величиной с отель Риц. Тут важнее не сколько средств, а как ими распорядиться.

Мои личные потребности я вполне удовлетворяю сам. Для проектов в моей стране я привлекаю сторонние средства. Трех миллионов долларов для старта мне достаточно, впоследствии дело будет само себя финансировать. Тридцать миллионов — это чистое расточительство, а расточительство ведёт к беде. Ну, и наконец, для потребностей человека как вида совершенно безразлично, кто и где финансирует проекты — барон Магель в России или Джон Рокфеллер в Америке. Инфраструктура общества сейчас такова, что крупные проекты, будь то исследование Луны или создание электростанции на ядерной энергии, эффективнее создавать именно в Северо-Американских Соединенных Штатах. На данном временном отрезке. Но лет через пятнадцать, через двадцать Россия встанет с Америкой плечом к плечу, и мы ещё посмотрим, кто первый ступит на Луну.

— Вы полагаете?

— Да. Если, конечно, не вмешаются своекорыстные интересы плутократии, задержавшейся на первом этапе, этапе личного потребления и не мыслящей жизнь без роскоши.

— Интересные у вас мысли, Питер. Надеюсь, я буду иметь достаточно времени для их обдумывания.

— Будете, Джон, будете.

Здесь к нам присоединился Альтшуллер. Озабоченный, серьезный, но уверенный в себе, он олицетворял собой всё лучшее, что может дать современная русская медицина: внимание, участие и высокий профессиональный уровень, который всегда с ним, будь гонорар пять тысяч долларов, пять рублей или вовсе «выучили вас, иродов, на нашу голову». Разговор, впрочем, был короток: английский доктора желал много лучшего, а немецким они оба владели достаточно скверно. Прямо хоть включай киберпереводчика. Но нет, обойдутся без техники будущего. Излишества ни к чему. В крайнем случае позовут меня.

Но не сейчас. Попозже. Сейчас Джону предстоят вступительные медицинские процедуры. Для предупреждения побочных явлений.

И начинаются эти процедуры с очистительного клистира.

Сюрприз-сюрприз, Джон!

Глава 18

15-го октября 1904 года, пятница

Ялта

— Это не позор. Это позорище! — Альтшуллер печально покачал головой.

— Что вы так переживаете, Исаак Наумович? Ну, постреляли моряки не в тех. Дело на войне обыкновенное, — Синани говорил взвешенно и спокойно. — На войне, как и в мирное время, лучше перебдеть, чем недобдеть!

— Да постреляли бы — беды большой не было, если бы только не в тех. Они же и свой крейсер, «Аврору» обстреляли, а это уж никуда не годится!

У Альтшуллера на «Авроре» служит муж кузины. Вот он и волнуется, Исаак Наумович.

— Не торопитесь, и не торопимы будете. Вполне возможно, что обстреляли как раз тех. Что были там миноносцы. Японские или нет, но были. Но ушли. А рыбаки… рыбаки стали жертвой Большой Политики, — Суворин отложил газету.

Мы, по привычке, собрались у Синани в задней комнате «Избушки». Дела у Исаака Абрамовича шли хорошо, он нанял третьего приказчика и подумывал о расширении магазина. Пока только подумывал: впереди зима, время небойкое. Да и «Франция» не резиновая.

К трём стратегам присоединился четвертый, Алексей Сергеевич Суворин. Он решил, что внучке Наде лучше бы провести зиму в Крыму, ну, и он заодно тоже побудет на полуострове. Альтшуллер осмотрел девочку, и счёл совершенно здоровой, но идею зимовки здесь, на Юге, одобрил. Петербург, конечно, столица, но не детский город, особенно в тёмную половину года, от осеннего до весеннего равноденствия.

Я думаю, что Суворину было здесь просто интересно. Синематограф, ветровые электростанции, и, в особенности, санатория. Мы и собрались обсудить санаторию, но вмешались новости. Эскадра Рожественского вступила в бой с английскими рыбаками. Утопили одно рыболовецкое судно, двое рыбаков погибли. С нашей стороны от дружественного огня на крейсере «Аврора» ранены двое, сам крейсер получил повреждения. На броненосце «Орёл» разорвало орудие, о жертвах не сообщается.

— А ваше мнение, Петр Александрович? — спросил Синани.

— Ну какое у меня мнение? Отсюда, из Ялты, Даггербанку не видно. Англичанка, понятно, гадит, так ведь другого от неё ждать и не приходится. Настораживает то, что понадобилось целых пятьсот орудийных выстрелов, чтобы потопить одно несчастное рыболовецкое судно. Как-то не впечатляет. Уж ежели вступили в бой, нужно топить всё и всех. Что будет, когда нашей эскадре будут противостоять вражеские броненосцы? Тревожно всё это, тревожно и печально, здесь я согласен с Исааком Наумовичем.

— А могли это быть японские миноносцы? — не отставал Синани.

— Это могли быть и марсианские треноги. Но вряд ли. Миноносцы не иголка, миноносцам до Немецкого моря из Японии идти долго, и не просто идти, а где-то бункероваться, запасаться провизией и прочим. Где? И чтобы все это проглядели? Так не бывает.

И мы поговорили о марсианских треногах. Готовили снимать фильму «Война Миров», по роману господина Уэллса, и треноги, выполненные местными умельцами, занимали немало в ней место. В фильме. Покадровая мультипликация — дело непростое, кропотливое. И костюмы для марсиан тоже непростые. Вместо чудовищ мы решили сделать марсиан вампирами — оно и проще, и понятнее. Мария, конечно, будет марсианской принцессой. Чёрный плащ с кровавым подбоем. Только фильма-то черно-серо-белая, и потому подбой тоже будет белым. Для контраста. Теперь, кстати, Андреева не просто Мария, а Мэри Дрим. Мэри — понятно, а Дрим — как производное от анДРЕЕвой. Электропсевдоним. И фотокарточки с ней уже пользуются немалым спросом. Это была идея Дофина: сделать набор из двенадцати карточек, сцены из «Ромео и Джульетты». Заказали в московской типографии, и уже неделю, как идёт продажа. Похоже, удачно идёт. Бойко. Все права, конечно, у «Пегаса», но артисты получают отчисления и с проката, и с карточек. От каждого по способностям, каждому по труду. Богатенькими станут. Потом. Те, кто будет работать. Кое-кого уже пришлось уволить, синематограф требует лучших. С первого дня.

Потом поговорили о школе при детской санатории. Ну, школа — это сильно сказано. Нечто вроде, как говорит Чехов. Дети ведь будут проводить в санатории и три месяца, и больше — нужно же, чтобы время шло с пользой не только для здоровья. Чему учить и как учить? Чему-нибудь полезному. А что является полезным сейчас, в одна тысяча девятьсот четвертом году? Танцы, пение и рисование? Нет, толку с них мало. Но детям нравится, потому пусть танцуют, поют и рисуют. А еще английский язык. Почему английский? Потому что дети разные. И пять лет, и десять, и пятнадцать. И из разной среды. Что у них общего? То, что английский язык не знает никто. Ну, практически никто. Здесь и сейчас преподают французский и немецкий. Потому английский уравнивает всех. Как кольт. Нет, за три месяца язык, конечно, выучить нельзя. Но кое-что можно. Дети восприимчивы, и учатся очень хорошо. Если учителя хорошие. Потому учить девочек и танцам, и пению, и рисованию будут английские педагоги. Мисс Игер как раз свободна!

И, конечно, опять обсуждали вопрос о плате за санаторию. Прибыль не цель, но обязательное условие, считает Суворин. Дети не виноваты, что им достались бедные родители, возражает Альтшуллер. Не обязательно родители, говорит Суворин. Есть благотворительные общества, есть филантропы. Пусть организуют сборы для лечения детей, возьмут шефство над детьми. С привлечением прессы. И синематографа тоже. Можно с каждой фильмы отчислять определенную часть от чистой прибыли — на лечение детей. Скажем, два процента. Нужна малость — эта самая прибыль.

— Пришли! — в комнату вошел Дофин. — И много! Очень много!

В самом деле, перед магазином образовалась толпа. Для Ялты толпа. Человек сорок. И подходили новые.

— Как бы они мне магазин не разнесли, — сказал Синани, но было видно, что он доволен.

— Едут! Едут! — заволновались в толпе.

Маленькая колонна, три коляски и автомобиль, показались на набережной.

Это была идея Суворина-старшего: устроить встречу ялтинцев с Мэри Дрим, звездой отечественного электротеатра. Иначе как узнают обыватели, что Мэри Дрим — звезда, принцесса синематографа?

Принцессу играет свита, и свита прибыла первой. Из колясок сошли артисты. Некоторых публика уже знала — силача Пафнутия, стройного Семенова-Вольского, комика Захарченко («Наполеон, Наполеон из мешка!»), остальных узнает в скором времени.

И, наконец, апофеоз: подкатил автомобиль! И из него сошла на землю звезда! Мэри Дрим! В костюме Гамлета, фиолетовом, бархатном, с отложным воротником, высоких сапогах и при шпаге! Выглядела Мэри очень эффектно, на все сто. Вернее, на все двадцать пять — больше ей дать было невозможно. Мужской костюм подчеркивал всё, что следовало подчеркнуть, и мужчины смотрели на Мэри во все глаза. Дамы, впрочем, тоже.

Мэри в сопровождении свиты проследовала в «Избушку» Синани, которая по такому случаю преобразилась во дворец. Публику запускали маленькими группками, по семи человек. Публика покупала набор карточек, и Мэри расписывалась на той, где она была в наиболее выигрышном виде. Другие артисты — тоже.

За полтора часа было продано сто сорок наборов карточек, тридцать шесть экземпляров «Ромео и Джульетты» и двадцать четыре — «Гамлета». Суворинские издания.

Дело, конечно, не в прибыли, которую получил Синани от продаж. Дело в славе. Ждать, когда слава сама придет? Ну нет. Мы её позовём, славу. Каждый, получивший карточку с автографом, станет агитатором. Хвастаясь, расскажет об этом событии дюжине знакомых. Или двум дюжинам. Люди в это время и общительны, и словоохотливы. Развлечений-то немного, и одно из развлечений — поговорить. С друзьями, со знакомыми, с малознакомыми, с совсем незнакомыми.

А потом артисты, мы и дюжина особо приглашенных прошли в кефирное заведение Аксельрода. Волшебное действие модного напитка и прежде привлекало дам, а уж после сегодняшнего дня…

— Устала, — пожаловалась Мария, когда мы вернулись в Дом Роз. — Рука устала, — но чувствовалось — довольна. Артисты падки до внимания. А внимания сегодня она получила вдоволь.

— То ли ещё будет, — сказал я.

— А что будет?

— Их будут тысячи, поклонников. Буквально тысячи. В Москве, Санкт-Петербурге, Варшаве, а потом и в Берлине, Лондоне и Париже.

— Так уж и в Париже?

— «Пегас» продал двадцать копий во Францию. Десять в Англию. Тридцать в Германию. И это только начало.

— А… — она замялась.

— А деньги? — угадал я. — Это будет в конце года. По итогам. Пока только жалование.

Жалование у Мэри Дрим было хорошее. Выше, чем у Ольги Книппер в Московском Художественном театре.

— А как ты справился с великим князем? — сменила разговор она, чтобы я не заподозрил её в корысти.

— Никак я с ним не справлялся. Великому князю сейчас не до меня. У великого князя война с Японией. Не может он месяц отдать лечению. Вот разобьет японский флот, тогда и посмотрим.

На случай, если после войны великому князю вдруг захочется омолодиться, у меня был план. Месяц строгой диеты, умеренных физических упражнений и активный лечебных процедур — морские купания, токи Дарсонваля, франклинизация, очистительные клизмы… Аппаратура, закупленная в Германии, уже работала, и на чувствительные натуры оказывала весьма благотворное воздействие. Вместе с кефиром. За вполне умеренную цену — триста пятьдесят рублей за месячный курс. Этим, разумеется, занимался Альтшуллер, которому пришлось завести ассистента, свежеиспеченного выпускника медицинского факультета Харьковского университета. Думаю, великий князь остался бы доволен и безо всякого препарата Аф. Обойдётся. На великих князей никаких препаратов не напасёшься. Да и ни к чему это.

Вечером мы тихонько заглянули в Особую Ложу электротеатра. Особая Ложа — для особой публики. Ходили слухи, что сам Государь посещает «Пегас-Иллюзию» инкогнито, что, конечно, было ерундой: государь в Ливадию в этот год вовсе не приезжал. Но да, он смотрел и шекспировскую трагедию, и «Юнкера Шмидта». Изволил смеяться, интересовался, когда будет продолжение. Скоро, пообещала дирекция ФГ «Пегас». И обещание собиралась исполнить к Рождеству — нашему, православному. Вот только снимем «Войну Миров» и «Гамлета», и возьмемся. Снимают быстро, две недели на часовую фильму. Ну так артисты — профессионалы!

Сегодня, как и обычно, аншлаг. Ялта небольшой город, но население любит синему и ходит по три, по четыре, по десять раз на полюбившуюся фильму. Не просто ходит, а несёт денежки в кассу. Конечно, немного выходит, но все-таки прибыль. Когда число всякого рода «Иллюзионов» пойдет на сотни — тут-то червонцы рекой и хлынут. А это будет скоро. Очень скоро. При пятидесяти процентах прибыли капитал готов работать круглосуточно — и работает! Люди, однажды распробовав магическую силу синематографа, остаются верны ему в девяти случаях из десяти.

Мэри уехала на виллу. Работа на образ: скромная юная девушка, всецело посвященная синематографу, не может оставаться на ночь у мужчины, пусть даже и барона. Вся жизнь — иллюзия, главное, выбрать правильную иллюзию. Чтобы не было мучительно больно за бессмысленные грёзы. Пусть грёзы будут со смыслом!

Октябрь, нынешний октябрь в Крыму стоит иного августа в Санкт-Петербурге: тепло и солнечно. В ноябре уже не так, в ноябре осень всерьез, холодная, промозглая, скучная, но у нас пока октябрь. Радуемся.

Я посмотрел на грибную делянку. Шампиньоны, осенние крымские шампиньоны дружно вылезли из земли, погреться на уходящем солнышке. Завтра нужно будет убрать последний урожай. Не нервировать Альтшуллера: он смотрит на грибы, как язычник на деревянного домашнего идола. Вдруг да и чудо?

Ага, ага, ага. На чудо надейся, а сам не плошай. Он и не плошает, Исаак Абрамович. Недавно на пять тысяч купил привилегированные акции нашей электрокомпании, а до того вложился в «Пегаса». Не то, чтобы уж очень крупно, но, с учетом перспектив, он заткнет за пояс и харьковских, и одесских светил.

И тут показался доктор. Был он грустен, задумчив и даже напуган.

— Что-то случилось, Исаак Наумович?

— Да вот… Думаю, идиотская шутка, но… — он протянул конверт. Обыкновенный конверт, такие продаются везде, да вот хоть у Синани, рубль — пятьдесят штук. Налепил марку — и посылай хоть во Владивосток. Но этот конверт был без марки.

— Внутри… — сказал Альтшуллер.

Я отогнул клапан, достал листок. На самой обыкновенной бумаге самым обыкновенным пером самыми обыкновенными чернилами было написано: «Положите пятьсот рублей в урну рядом со скамейкой Чехова этим вечером. Если не сделаете — ваша дочь умрет в страшных мучениях».

Однако!

— Как вы получили это письмо? Марки-то нет!

— Кто-то бросил в почтовый ящик.

Альтшуллер принимал на дому, и ходили к нему многие. Кто-то и подбросил. Нет, я догадывался, кто. Даже не так — знал, кто. Просто не хотел торопить события: известный враг наполовину обезврежен. А пришлют неизвестного — опять морока. Но делать нечего.

— Видите, доктор, некоторые буквы чуть-чуть размыты? Нет, нет, не трогайте. Булька хоть и не ищейка, но нам поможет.

Мы сели в коляску Альтшуллера и поехали во «Францию». Доктор нервничал, но старался держать себя чинно и благородно.

— Мы к Синани? — спросил он, когда мы остановились перед «Русской избушкой».

— Нет, не будем тревожить Исаака Абрамовича. Но тут рядом.

Рядом — это заведение Роффе. Пресные и морские ванны. Но нам нужны не ванны. Нам нужен Валерий Николаевич.

По вечернему времени посетителей нет.

— Здравствуйте, здравствуйте, — поднялся Никитин. — Пришли так, или желаете брать ванны?

— Деньги принесли. Пятьсот рублей, — ответил я.

— Принесли… Позвольте, какие пятьсот рублей? Кому?

— А вот сейчас посмотрим.

Я достал конверт, развернул и дал понюхать Бульке.

— Ищи!

Искать долго не пришлось: Булька подбежал к Никитину и, как бы резвяся и играя, ухватил его за ногу чуть повыше щиколотки.

Ухватил и ухватил. Крепко. И не захотел отпускать.

— Чего это он? Уберите собаку!

Я неспешно подошел к столу, на котором лежала конторская книга.

— Чернила — похожи, перо — похоже, а почерк — очень похож. Смотрите, и здесь, и в письме буквы «р» и «б» написаны одинаково, обратите внимание на завиток, — показал я Альтшуллеру.

— Да… Да, похоже…

— Настолько похоже, что можно говорить об идентичности.

— Но зачем? Валерий Николаевич, зачем?

— Это не я! Вы ничего не докажете? И уберите собаку, наконец!

— Не я — что? Что «не я»?

— Ничего!

— И мы не собираемся никому ничего доказывать. Нужды нет.

— Тогда что вам нужно?

— Лично мне — успокоить доктора Альтшуллера.

— Ну, успокоили, и что?

— А вот, — я сел за стол, обмакнул перо в чернильницу и написал на листке бумаги, диктуя себе вслух: «Я, Никитин Валерий Николаевич, получил от агента М. пятьсот рублей за сведения об организации „Прометей“, членом которой состою, в чём и даю данную расписку. Дата, подпись».

— Что за ерунда? Какие пятьсот рублей?

— За деньгами дело не станет, — я достал бумажник и выложил пять сторублевых купюр. — Извольте получить.

Я помахал листком, чтобы чернила окончательно высохли.

— Смотрите, буквы «р» и «б» — копия тех, что в конторской книге. И подпись господина Никитина, может, и не идеальна, но для Аспида сойдет. Вы, господин Никитин, ведь знаете, как поступает Аспид с предателями? Это ликвидатор у них, в «Прометее», по кличке Аспид. Ненавидит чиновников, особо ненавидит охранное отделение, но пуще всего — предателей. Их он казнит особым лютым способом… впрочем, к ночи рассказывать не буду.

— Это… Это подло!

— Ага! А похищать девочек — не подло? Я, Исаак Наумович, навел справки. Действительно, это сын почтенного купца Николая Сергеевич Никитина. Был в подозрении по поводу похищения Тани Куташовой, дочери известного адвоката. С адвоката потребовали выкуп. Он заплатил, но девочку так и не вернули. Она пропала. Среди прочих подозревали Валерия Николаевича. Но доказательств не нашли. Однако Николай Сергеевич Никитин сына своего знал, и потому велел никогда более на пороге своего дома не появляться. Как он оказался в Ялте — отдельная тема. Но, видно, старые повадки неискоренимы. Похищать девочку ему не с руки — Ялта город маленький, такое незаметно не провернуть, тем более в одиночку. А денег хочется. Вот он и пошел на компромисс: напугать. Ну, попугал. А теперь я его напугаю. Завтра утром эту расписку получит Аспид. Так что сроку у тебя, малой, двенадцать часов. Беги, Никитин, беги!

— Я-то убегу, — внезапно успокоившись, сказал Никитин. — А вас всех ждет гибель. Не сегодня, может быть даже не завтра, но неизбежная гибель. А девочка жива и здорова, не волнуйтесь. Её удочерили порядочные люди. И я, конечно, никого похищать не собирался. Просто срочно понадобились деньги.

— Так берите, — ответил я. — Булька, идем.

Булька нехотя отпустил ногу Никитина. Так весело играли…

— Нет, он не бандит, Никитин. Он анархист. Идейный, — рассказал я доктору на обратном пути. — Поэтому я и дал ему двенадцать часов. Пусть бежит.

— А этот… Аспид…

— Я блефовал. Я не знаю, где Аспид (тут я соврал, знаю, далеко, в Варшаве), но и он не знает. Он даже в лицо не знает Аспида, конспирация. Но наслышан. И теперь в каждом он будет подозревать палача. А нечего похищать девочек!

— Но он ведь сказал, что с девочкой все в порядке.

— Кроме того, что родители лишились дочери, а дочь родителей.

— Но как это могло случиться? Почему девочка никому ничего не сказала?

— Ей было два года, девочке. Ну, и другие обстоятельства… — я вышел у Дома Роз и распрощался с доктором.

— Но почему вы дали ему деньги? — задал последний вопрос Альтшуллер.

— Заслужил.

Авторское отступление

Происшествие у Доггер-банки, или же Гулльский инцидент, получивший в английской прессе прозвище «The Russian Outrage» случилось во время похода Второй Тихоокеанской эскадры. Российские суда были атакованы неизвестными миноносцами, открыли ответный огонь, в результате которого потопили английское рыболовецкое судно и повредили собственный крейсер «Аврору».

Были там миноносцы, или за них приняли английских рыбаков, до сих пор неясно.

В результате наступило дальнейшее охлаждение англо-российских отношений. России пришлось выплатить более полумиллиона рублей компенсации английским рыбакам, международная пресса назвала эскадру Рожественского «флотом безумцев» (fleet of lunatics).

Словно предчувствуя это, царская чета незадолго до происшествия на Доггербанке уволила няню-англичанку: «Сегодня после многих недель колебаний Аликс, сильно поддержанная мною и княг. Голицыной, наконец решила уволить англичанку — няню детей Мисс Игер» (Дневник Николая Второго, запись от 29 сентября 1904 года).

Угроза похищения дочери доктора Альтшуллера — реальный факт. «Больные и неимущие студенты постоянно жили в доме Альтшулеров на бесплатных харчах, и тут даже случались курьезы. Доктору стали приходить письма неизвестного шантажиста с требованием денег: иначе будет похищена его дочь. И вот однажды жена врача Мария Абрамовна понесла наверх поднос с обедом… и застала „бедного студента“ за сочинением очередной анонимки» (Геннадий Шалюгин, «Врач великих писателей», «Медицинская газета» от 31 июля 2002 года).

Глава 19

27 октября 1904 года, среда

Ялта

— Вполне удовлетворительно, если не сказать отлично, — похвалил я сам себя.

Пришло письмо от господина Бирна, эсквайра, в котором тот уведомлял, что оговоренные средства переведены на счет Владимира Ульянова своевременно. Двести пятьдесят фунтов за переработку труда «Развитие капитализма в России». И ещё двести фунтов за две брошюры, «Экономика русско-японской войны» и «Внутренние и внешние займы Российской Империи». С учётом уже уплаченных двухсот пятидесяти фунтов аванса, господин Ульянов получил семьсот фунтов, начиная с июня этого года. Сумма не дикая, но вполне приятная. Для эмигранта особенно.

Кроме того, писал господин Бирн, израсходовано восемьдесят фунтов на отклики в прессе. Вырезки прилагаются.

Я взялся за вырезки. Взвешенный анализ и сдержанное одобрение. Общий вывод: на горизонте мировой политической науки появился интересный, и, очевидно, крупный мыслитель, достойный продолжатель дела Маркса. Но не будем спешить, будем ждать новых публикаций.

Что ж. Поощрение толковых критиков — дело благородное. Пиши господин Ульянов чушь и дичь, никакие субсидии не помогли бы. А так — критики прочитали, подумали, потом ещё раз подумали, и дали отзыв. Как обычно, честный и беспристрастный. Восемьдесят фунтов — не подкуп, а цена работы. Девиз английских обозревателей «Нам платят за правду» — не пустые слова. И брошюрки с работами Владимира Ульянова покупают не только подставные лица, далеко не только. А клака, что клака? Клака — штука нужная и нисколько не зазорная, напротив. Ведь что такое чирлидинг, как не клака? А выглядят чирлидерши очень симпатично.

И я поручил господину Бирну заказать у господина Ульянова серию статей о геополитических последствиях русско-японского конфликта. И, в связи со срочностью и высоким качеством, поднять оплату труда господина Ульянова с двадцати до тридцати фунтов за тысячу слов. Это первое. Заказать обзор произведений господина Ульянова в двух, нет, лучше в трех ведущих газетах Северо-Американских Соединенных Штатов, это второе. Пора, пора выходить на трансатлантический уровень.

Написал, запечатал письмо в синий конверт. Синий — значит, господин Бирн найдет его в своей почте завтра утром. Как? Секрет фирмы. Нуль-туннели и прочая наукообразная белиберда. Да.

Или просто: магия.

Нет, я не пытался подкупить господина Ульянова. Замысел другой: во-первых, сделать из него мыслителя-марксиста мирового масштаба. Сейчас он миру неизвестен. Сейчас он и России практически неизвестен. Маленькая заграничная партийка, погрязшая во взаимной грызне — кому она интересна? А вот интересна. Видные социалисты всего мира теперь читают Ульянова, цитируют Ульянова, спорят с Ульяновым — это вам не шутка, русский человек живет с оглядкой на Запад, даже когда всецело отрицает влияние Запада. Даже особенно когда отрицает. Второе — возможность — пусть чисто гипотетическая — возглавить мировое социалистическое движение. Провести революцию в мировом масштабе, по Марксу — от таких перспектив у любого голова закружится. Ну и в третьих — обуржуазивание, куда же без этого. Легко нищему и бездомному призывать к разрушению мира. А если ты в этом мире уважаемый, авторитетный человек, человек, ко мнению которого прислушиваются лучшие умы, который сам может стать лучшим умом? Ну, и на бытовом уровне сознание того, что сам, своим трудом, а не попрошайничеством, обеспечиваешь себя и свою семью? Не просто обеспечиваешь, а даешь семье комфорт, достаток, опять же уважение окружения? Тридцать фунтов за тысячу слов — это сто пятьдесят фунтов за брошюру. Годовое жалование отца, Ильи Николаевича Ульянова — за брошюрку! Видишь, папа, я тоже кое-чего стою! Добился! Сам добился!

И, зная характер Владимира Ильича, можно предположить, что брошюры он пишет самым серьезнейшим образом, с полным напряжением ума, привлечением всех сил. И его агенты в России займутся сбором сведений, способных и удивить, и поразить западного читателя.

И на следующем съезде партии все эти Плехановы, Мартовы и прочие потресовы будут выглядеть очень и очень бледно. Местечковые болтуны, и только. Лягушки в болоте. Нет, даже не лягушки — головастики!

Но это так… мелкий побочный эксперимент. Важнее другое: предотвратить гибель Государя с семьёю и последующую за этим смуту, что вошла в историю как «Семь дней в мае». Не то, чтобы Шефу было жалко Николая Александровича. Никого ему не жалко. Просто хочет посмотреть, как будут развиваться события, если вместо взбалмошного Михаила на троне останется спокойный и рассудительный Николай. Любопытно ему.

И вот теперь начинай сызнова. Никитин Валерий Николаевич, установленный наводчик анархотеррористов, теперь бежит куда глаза глядят — или лежит на дне морском, с колосниками, привязанными к ногам. Уже неважно. Есть ли у него дублер? Возможно. Если нет, то скоро будет. Но как его найти? Не думаю, что дублер будет устраиваться на службу в ванные заведения. Вряд ли. Теоретически, чисто теоретически дублер должен быть там, где сможет получать сведения о присутствии Государя в Ливадийском дворце. Но это вовсе не обязательное «смотрю и примечаю» с помощью мощного бинокля или даже вот как у меня — телескопа. Критических точек множество. Почта, телеграф. Полиция. Да практически все казенные учреждения будут поставлены в известность о присутствии Государя. Чтобы трепетали, бдели и старались.

Что ж. Можно ведь и с другой стороны подойти. С царской. Идти от царя к цареубийцам.

Но это не сегодня. Царя поблизости нет. Придется годить.

Маленькая лампочка, символ прогресса, давала света чуть более свечи, и я, за письменным столом, среди бумаг мог вообразить себя Гоголем, Пушкиным или даже Юрием Казаковым.

Но не воображал.

Не то у меня настроение — воображать. Писатель, что Гоголь, что Казаков, пишет для читателя-конфидента, пусть и не существующего на самом деле. А я… За что ни возьмусь, получается отчет о проделанной работе, и только.

И это не беда, многие известные, а, главное, читаемые книги — отчет о проделанной работе, будь то поиск капитана Гранта, расследование пропажи алмаза Раджи или история с подвесками королевы.

Беда то, что моя работа не проделана, вот в чем проблема. Кому нужен отчёт о непроделанной работе? Вернут с надписью красным карандашом: «Завершить!»

Ага, ага, побежал.

Я поднялся в башню, осмотрелся. Вечереет. Узкий серп луны повисел немного над водою, да и сдался. Утонул. Ночь будет звёздной и прохладной. Завтра придут татары-садовники, готовить сад к зиме. Укутывать кусты роз, присыпать нежные цветы… Заморозки в Ялте редки, но предусмотрительный хозяин заботится о тех, кто сам о себе заботиться не в силах. Грибную делянку тоже прикроют хитрой смесью. Опилки, солома, пальмовые ветви и немножко конского навоза. Для тепла. Слухи о моих грибах ходят самые разные. Будто грибы эти лечат, будто грибы эти убивают, будто, высушив и выкурив эти грибы, можно увидеть будущее…

А это просто шампиньоны и трюфели. Трюфельная грибница растет долго, а шампиньоны я уже пробовал. Хорошие шампиньоны. Крымские. Будь я селекционером, попробовал бы разводить их в знаменитых крымских пещерах, а потом продавать втридорога в фирменном ресторане «Пегас». А что, почему не найти какого-нибудь энтузиаста и не подвигнуть его на это? Ресторан-то, пожалуй, не только можно, но и нужно открыть. Фирменный, куда люди будут стремиться попасть, записываясь загодя, в надежде увидеть Мэри Дрим или Герцога Севоля, то бишь Федю Семенова-Вольского, которого молва не без помощи прессы превратила в итальянца, герцога, большого друга России. Поскольку Семенов-Вольский был воспитанником приюта, подкидышем, а по документам Ромашкиным, то мог вполне искренне говорить «тайна моего происхождения скрыта во мраке». И эта искренность действовала на многих очаровывающее.

Сумерки перешли в ночь. Я посмотрел в телескоп на двойную звезду, Мицар и Алькор, на самом малом увеличении, чтобы пара уместилась в поле зрения.

Тайных знаков не увидел.

Потом стал обозревать Ливадийский Дворец. Всё тихо, всё спокойно. Будь я главным охранителем, непременно бы три-четыре раза в год устраивал имитацию прибытия Государя. С двойником. И чтобы служба не дремала, и чтобы вводить в заблуждение шпионов и террористов.

Но я не главный охранитель. Формально. Хотя идею можно и реализовать. Другим способом.

Зима надвигалась на Ялту, и признаки её становились очевидны: нет той вечерней приятности, что присуща сентябрю и даже началу октября. И ветер неласков, и розы не цветут. А я привык к запаху роз.

Чу! — как любят писать авторы-натуралисты, изображая словами лесную поляну.

И всё же — чу! Где-то неподалёку стукнуло железом о камень. Что стукнуло, каким железом, пока не ясно. А камнем вымощена мостовая.

Ну, наконец-то. Придут. Пожалуют. А то я уже заждался.

Сижу, никого не трогаю, смотрю на звезды. Размышляю о великой судьбе великой страны.

Ялта — город хороший. Криминальный элемент здесь скромный и малочисленный. Процветают контрабандисты, но к ним относятся с пониманием: ведь нужно ж людям жить. Водятся и карманники, тех, если попадутся, бьют и без полиции. С полицией тоже. И по мелочи то тут, то там: бельё с веревки украдут, и вообще, если плохо лежит, тоже. Всё больше нищета среди нищеты крадёт. А чтобы пошаливали по крупному — это редко, это гастролёры. Нет, бывает, и местные теряют чувство меры, но полиция бдит. Заботится о репутации Ялты как города, в котором хорошо жить, особенно тем, у кого хорошо с деньгами.

Но таинственные грибочки — приманка знатная. Ну ведь хочется, очень хочется! К Мустафе подкатывали — не продаст ли он грибочков? Непродажные, отвечал Мустафа. А грибницу, грибницу не продаст? Хорошо заплатим, не сомневайся! Золотом! Хозяин не велит, отвечал Мустафа, поглаживая рукоять кинжала. Одевался Мустафа роскошно, но по российским понятиям, слишком уж экзотично. Арнаут арнаутом, хотя Мустафа говорит, что арнаут он только по матери, а отец у него правоверный мусульманин, как и он сам.

Мусульманин, так мусульманин. Мусульмане тоже не прочь приодеться красиво.

Что же до грибочков, то за грибницей идти — самое время. Ещё неделя — и она уснет, грибница, до весны. А сейчас её можно пересадить на новое место. В парник, в пещеру, да хоть в подвал. Грибам свет не нужен. Грибам нужны тепло и влага. И любовь, конечно. Куда ж без любви.

И вот сегодня, похоже, будет попытка похищения грибницы. То есть не будет, а уже происходит.

Позвонил Мустафа:

— Хозяин, я слышу, грабить нас идут!

— Не грабить, а только обокрасть хотят. Тайное хищение имущества.

— Какое ж оно тайное, если я слышу?

— Они не знают, что ты слышишь.

Говорили мы по внутренней линии. Я устроил в Доме Роз собственную телефонную станцию. С виду «Эриксон», но немножко подправлено. Пришлось, не нанимать же телефонную барышню ради полудюжины абонентов. Я, Мустафа, рентгенкабинет, гараж, флигель для служащих, лечебный покой. Ну не кричать же на всю усадьбу «господин Сорель, подавайте „Пегас“ к подъезду». А держать дополнительную прислугу не хочу. Лимита на модификацию сознания у меня нет, но есть внушенные с детства убеждения о свободе воли и прочих пустяках. Нет, модификацию я применяю только добровольно и только в рамках служебных обязанностей, но всё равно осадочек остаётся.

— Так что, хозяин, будем резать?

— Все бы тебе, Мустафа, резать. Нет, не будем. Ждать будем.

И мы стали ждать.

Из окон Дома Роз свет слабый, до делянки не достает. Но у меня при себе ночезрительные очки. С виду обыкновенные, но видно хорошо. Эту технологию разработают лет через сто пятьдесят, кажется, но я не паладин аутентичности. Позволяю всякие вольности. Не люблю прибегать по пустякам к магии.

Итак, их двое. А и Б. У обоих заступы. Делянка в полусотне метров от Дома Роз, но Булька слышит, рычит тихонько. Громче ему Мустафа не велит, чтобы не портить представление.

И какой сюжет мне выбрать? Здесь, в башне, помимо телескопа, есть у меня ещё кое-что. Например, направленный инфразвуковой излучатель.

И я его включил. Двенадцать герц, самая слабая мощность. Вызывает чувство неуюта, легкой тревоги. Думаю, она и без генератора присутствует, легкая тревога. Но хорохорятся, даже фонарь зажгли, потайной. Правильно, нужно же видеть, где копать.

Но копать я им не дал. С самой малой мощности поднял до малой просто. Теперь тревога перешла в страх.

И, для полноты картины, выпустил Каа. Удава, вернее, его ку-проекцию из детской игрушки 2043 года. Слабо мерцающая тварь в поларшина толщиной, в семь саженей длиной — такие параметры задал я проектору. И звук, теперь уже не инфра, а слышимый уху, вкрадчивый и жуткий шорох наполняющий душу страхом и смутным ужасом.

И ночные грабители грибниц сделали то, что сделал бы на их месте всякий: они побежали. Побросав и фонарь, и заступы. Побежали резво, очень резво: страх придает силы, порой силы невероятные. Перемахнули через ограду и дальше, дальше, дальше. Нет, за десять секунд стометровку они не пробежали, а вот за пятнадцать — легко.

Ну и ладно. Ночные пробежки способствуют здоровью.

С Мустафой и Булькой я встретился внизу, у грибницы.

— Хороший фонарь, — сказал хозяйственный Мустафа.

И в самом деле хороший. «Бычий глаз», фонарь лондонской полиции конца прошлого века. Сделан добротно, ещё сто лет прослужит.

А заступы обыкновенные, ничем не примечательные, такие в каждой скобяной лавке за рубль сорок можно купить. Но и заступы в хозяйстве пригодятся.

— А они, похоже, опростались, — сказал Мустафа, поведя носом. — Точно опростались!

— Это бывает, — согласился я. — Профессиональный риск.

— А мы что, не будем их преследовать? Булька по запаху найдет легко!

— Зачем их искать?

— Ну, если резать нельзя, тогда в тюрьму посадить!

— Не нужно в тюрьму. На воле от них пользы больше. Будут рассказывать о Доме Роз страсти и ужасы, и никто к нам по ночам больше лазить не станет. Да и вреда от них особого нет, напротив, коллекционный фонарь получили. Нет, пусть себе бегут, им ещё штаны отстирывать, — сказал я, а сам подумал, что нужно будет на днях дать-таки Альтшуллеру грибницу на развод. Пусть выращивает трюфели, вдруг и получится.

Трюфель — гриб полезный.

Глава 20

18 ноября 1904 года, четверг

Севастополь

— И я увижу царя?

— Вполне вероятно, Надя, вполне вероятно!

Карета неспешно катила по мостовой. Холодно, осень, но мы радовались. Мэри Дрим радовалась, Суворин радовался, но больше всех радовалась девочка Надя. Оно и понятно — у неё у неё сегодня День Рождения, исполняется двенадцать лет, это во-первых. Во-вторых, она получила поездку морем на «Лошадке»! Море сейчас спокойно, что для ноября редкость, пароход бежал резво, в общем — весело! В-третьих, её пригласили на бал, и не абы кто, а сам Государь! Второе и третье в её представлении вытекало из первого, поездка и бал — в честь Дня Рождения! Ура!

Ура, конечно.

Приглашению, присланному через министерство двора, мы были обязаны синематографу. Нашим фильмам. Государю они очень нравились и, говорили знающие люди, он чуть ли не ежедневно смотрит «Подвиги юнкера Шмидта». Для поднятия настроения. Сам смотрит, с семейством смотрит, с доверенными людьми смотрит. Получить приглашение на просмотр в дворцовой синемозале считалось делом почётным и престижным. Вот Государь и захотел познакомиться с теми, кто делает фильмы. Не со всеми, конечно. Я, Мэри и Суворин — потомственные дворяне, никаких препятствий. А вот Севоля министерство двора отсеяло, даром что герцог. Не настоящий, сказали. О Пафнутии и других речи вовсе не было. Потом, может быть. Приедет Государь в Ливадию, и непременно посетит нашу Фабрику Грез.

А Надя? Надя играла эпизодические роли, эпизоды раз от раза становились весомее, и Государь особо выразил желание познакомиться с юной артисткой.

Ну, пусть.

Государь вчера пожаловал в Севастополь, сегодня утром произвел смотр кораблей, затем традиционный Синопский обед в Морском Собрании, а вечером там же — Синопский бал. В ознаменования очередной годовщины славной победы Черноморского флота. С победами последнее время как-то негусто, вот и приходится отмечать давнишние.

По случаю присутствия Государя в Севастополь съехалось множество людей, всё больше в чинах. Ну, и мы приехали. Украсили «Лошадку» цветами и лентами, и приехали. Украсили буквально, особенно каюту Нади. Пришвартовались, сошли на берег, и вот теперь едем по Артиллерийской улице в пункт временного пребывания. Я загодя снял квартиру — на год, а там посмотрим. В Севастополе много интересного ожидается. Вот на квартиру мы и едем — отдохнуть и перегруппироваться. То есть переодеться.

Приехали. Карету я нанял на весь день, иначе в день Синопского бала можно остаться без транспорта.

Отдыхаем. Дамы — отдельно. Шушукаются и наводят красоту. Мы с Алексеем Сергеевичем не шушукаемся, красоту не наводим, сидим в креслах и читаем купленные по пути газеты. Суворин, понятно, позавчерашнее «Новое время», а я — сегодняшний «Крымский вестник». Новости в местной газете были свежее, чем в Суворинской, поскольку получала она эти новости по телеграфу, а «Новое время» везли из Санкт-Петербурга поездом.

— Однако, ругают нашего Антона Павлович, — сказал я.

— Ругают? За что?

— За военнопленных. За наших военнопленных. Чехов обустраивает госпитали для российских солдат и офицеров, оказавшихся в плену. И не только госпитали, а целые городки. Ставит бараки, закупает одеяла, бельё, одежду и прочие необходимые предметы. Некоторые считают, что это потакание слабости. Русские-де в плен не сдаются, а уж если попали, то терпите. А господину Чехову нужно заботиться о тех, кто продолжает воевать, — я передал Суворину газету. Пусть читает.

Он и читал.

— Пишут, что миссия Чехова получает огромные грузы из Америки, — наконец, сказал он.

— Из Америки ближе всего. Через Тихий океан. Из России-то не привезёшь, да и из Европы далёконько будет.

— Но откуда у Антона Павловича такие средства? Пишут о миллионах!

— Ну, пишут… Чужой кусок всегда кажется больше своего. А хоть и миллионы — расходы-то велики.

— Именно, речь идет о сотнях бараков, которые возводит миссия Чехова!

— Ещё и не хватит — сотен. Тысячи нужны. Пленных будет много.

— Вы полагаете? — посмотрел на меня Суворин поверх очков.

— Жизнь покажет. Но запас плеча не тянет.

Я не стал говорить, что грузы из Америки оплачивает Рокфеллер — в счёт лечения. И что одеяла, перевязочные средства, медикаменты, костыли, бараки и прочее, доставленное из Америки в Японию, стоят втрое-впятеро дешевле тех же предметов, доставленных из центральной России во Владивосток. Тут и дешевизна морского пути, и скидки за крупный опт, и контроль Рокфеллера, не дающего поживиться сверх меры всяким посредникам.

Я пошёл переодеваться. По протоколу мне полагается быть в форме. Я её и надел, парадную форму. Свеженькую, созданную вчера «Мидасом» по моей фигуре. Нон-айрон, шерсть и ультралавсан. То есть шерсть африканской винторогой козы — если спросят. Только не спросят.

Оделся, огляделся в зеркале. Ордена в положенных местах, Владимир, Анна, Святослав. С мечами, разумеется, я же военный. Шинель… Акакию Акакиевичу бы такую. Легкая и тёплая. Уложенная известным каждому юнкеру способу, она почти не смялась. А что смялось — отвиснет.

И я повесил шинель на плечики. Прислуги-то нет, всё сам, всё сам. Мустафа остался в Ялте, с Булькой.

Сам чайник поставил, электрический. Сам чай заварил, контрабандный, с собой привёз. Сам подал в столовую.

Пили чай вприкуску с конфектами рамонской фабрики. Хорошие конфеты, чернослив в шоколаде. По маленькой чашечке чаю и по одной конфете. Перед обедом наедаться не след.

— Ах, какой вы красавчик, — сказала Мэри Дрим (на людях мы на вы).

— Стараюсь соответствовать.

Поели, и стали собираться.

— Дядя Магель, вам очень идет военная форма, — сказала Надя.

— Спасибо на добром слове.

Суворин ничего не сказал, просто покачал головой.

У Морского Собрания вышли.

Ах, торжественный обед, торжественный обед! Нужно быть либо юным и наивным, либо прожженным и циничным, чтобы получать удовольствие от подобных обедов. Обязательные речи, пафосные, на грани истерики, о величии прошлом, настоящем и грядущем. Осмотр на месте — кто с кем, кто в чем. А вкушение пищи — на шестнадцатом месте. Но это я ворчу из глубины своего опыта. Доводилось пировать и с князем Владимиром, и с Чингисханом, и с Нероном. Не волею своей, а токмо выполняя поручения Шефа. Стол здесь куда лучше, нежели у Нерона, не говоря уж о князе Владимире. Все эти античные изыски, на вкус современного человека очень так себе. Сегодня куда вкуснее. Или привычнее.

Государя не было. Он инспектировал корабли. Вместо него присутствовал Великий Князь Николай Николаевич. Другой Великий Князь, Алексей Александрович, сопровождал Государя. Но скоро будут. Оба. Как не быть государю, если мы привезли ему подарок!

Закончился обед. Перерыв. Бал состоится тут же, в Морском собрании.

Надю доверили Мэри Дрим — и они пошли в дамский зал. А мы с Сувориным — в курительную комнату.

У Суворина нашлись старые знакомые, у меня новые. Но мало. Средь шумного бала я — фигура невеликая. Что такое капитан, когда кругом полковники, генералы и адмиралы? Нет, нельзя сказать, что капитан уж совсем мизерная фигура, но — не впечатляет.

Что мне и требуется.

И курят здесь отчаянно. Вентиляция естественная, но дым неестественный, вот и не справляется. Правда, табак отменный, адмиральский, что примиряет с действительностью. И практическая польза от дыма: моль мундир не съест. А что от мужчины пахнет табаком, так это столь же естественно, как запах духов от дам.

Табачный дым мне не страшен, а всё же нехорошо. Но и это прошло: раздался гонг, наступает время бала.

Мы вернулись в общую залу, где встретились с нашими дамами. Суворин стал кавалером Мэри, я же, понятно, должен развлекать юную Надю.

Ах, первый бал Наташи Ростовой! Но Наташа, помнится, была постарше. Шестнадцати лет, что ли. Зато Надя во-первых, совершенно здорова, во-вторых, питается рационально, и, в-третьих, живёт в благодатном краю. В Ялте! За последнее время она вытянулась, и ростом если не превосходит большинство дам, то и не уступает. Но фигура, конечно, детская. Всё впереди.

Я в её глазах лучше всех. Да, не генерал, но генералы старые, а я молодой. Выгляжу молодым — на фоне генералов. Спокойным, уверенным. И ордена — не слишком много, не рождественская ёлка, но и не слишком мало. В самый раз.

Внезапно по залу пробежала волна, сначала жу-жу-жу, потом почтительная тишина.

Государь!

Николай Александрович сказал коротенькую речь: Синоп вошёл в мировую историю как блестящая победа, и нашим славным морякам есть с кого брать пример.

И началось веселье. Кавалеры приглашают дам. Сам Государь не танцевал: то ли устал, то ли просто не хочет. Примерный семьянин, он не любитель шаркать по паркету.

Ан нет! Встал, прошёл по залу и, поклонившись, пригласил Надю!

Мэри сдержалась. Она-то думала… Что ж, этого следовало ожидать. Начиная с Павла Петровича, все Романовы немножко артисты. Любят внешние эффекты. А уж тут эффект — всем эффектам эффект.

Надя молодцом, не заробела. По окончании танца Государь вернул её, внимательно осмотрел меня и, слега поклонившись, отошёл.

Ну-ну.

Через пять минут Государь покинул залу. Теперь молодежь может чувствовать себя посвободнее, а люди в летах и в чинах спокойно вернуться в курительную. В карты поиграть — это для генералов считалось приемлемым времяпрепровождением.

А еще через пять минут распорядитель подошел к нам:

— Вас приглашают в Большой Кабинет.

Ничего удивительного. Для этого нас, собственно, и пригласили. Мы привезли подарок: новые части похождений юнкера Шмидта.

В Большом Кабинете устроили синемазалу. Выбеленную парусину натянули на раму, аппаратом управлял лейб-механик, и за кабинетном роялем сидел лейб-тапёр.

Помимо Государя, присутствовали лучшие люди общества. Генералы и адмиралы. Без жён. Всего числом двенадцать. Ну, и мы — Надя, Мэри Дрим, Суворин и я.

— Ну, что ты привез нам? — спросил Государь у Суворина, как у старшего нашей маленькой группы.

— Новые фильмы, Ваше Императорское Величество.

— Хорошо. Посмотрим. Надеюсь, они будут столь же хороши, как и прежние.

Освещение погасили, и начался показ.

Механик крутит ручку аппарата в произвольном темпе, он волен то ускорить, то замедлить действие на экране. Этот механик был артистом, и комические эффекты при его показе только выигрывали. Хорош был и тапер — на лету выбирал подходящие мелодии из багажа.

Государь изволил смеяться. Громко и много. И вместе с ним смеялись все. Как не смеяться, если смешно? Юнкер Шмидт оказался двойником бразильского императора Педро, и первые три минуты пользовался незаслуженным почетом, а остальные шесть — убегал от охраны вместе с верным слугою Пафнутием. Прятался в сундук, а Пафнутий — в рыцарские доспехи, оглушая короткими, но мощными ударами тех, кто к сундуку подходил. Бегали по крышам, по переходам, по подземельям… Смешно! Нет, я не при чём. Всё придумали Дофин, Пафнутий, Герцог и комик Захарченко. С добавлениями по ходу съемки.

Показали три части. Почти полчаса. Больше не было, не успели. И это-то сняли впритык, сделали дюжину копий, одну из которых преподнесли Государю.

— Чудесно! Просто чудесно! — сказал Николай Александрович, вытирая слезы счастья. Хорошо, не счастья, а веселья. Смеха. — Вы прекрасны, — обратился он к Мэри Дрим. — Какая тонкая, волшебная игра! Восторг! И ты, девочка! Ты талант, большой талант! Огромный!

Сказав еще с полдюжины фраз, он остановился перевести дух. Все ждали.

— Хорошо, господа, хорошо. Но нам пора вернуться в общество, чтобы не скучали жены! — Государь тактично дал понять, что пора удалиться.

Все и стали удаляться, восторгаясь и фильмой, и Мэри Дрим, и девочкой Надей. Негромко, но отчётливо. Чтобы Государь слышал, что они полностью разделяют его, Государя, мнение.

Двинулись и мы. Чинно, как и подобает в присутствии императора.

Дошли до выхода.

— Господин барон, задержитесь, пожалуйста!

Ну, вот теперь и начнется Дело.

Все ускорили шаг, торопясь освободить кабинет. Механик с тапером тоже вышли. Мы остались вдвоем, я и Государь. И еще кто-то за портьерой, верно, телохранитель. На всякий случай.

Я подошел к креслу, в которое уселся император.

— Магель… — Николай Александрович посмотрел на меня, а потом, будто спохватившись, предложил садиться.

Я сел. Не в кресло, но на хороший и удобный чиппендейловский стул.

— Магель, Магель, — Николай Второй прикрыл глаза, будто припоминая. — Петр Александрович, тридцать девятый барон Магель. Одна тысяча восемьсот пятьдесят четвертого года рождения, служил, ценим начальством, отмечен наградами, и вдруг в разгар карьеры уходит в отставку в восемьдесят седьмом году. Почему? Почему вы бросили службу?

— Я не мог продолжать службу по состоянию здоровья. Подал прошение, которое удовлетворили. Вышел в отставку с половинным жалованием и правом ношения мундира.

— Странно то, что поначалу в вашем формуляре написано «В связи со смертью», и только потом — «удовлетворить прошение об отставке». Получается, что вы сначала умерли, а потом подали прошение.

Я промолчал. Не люблю врать без нужды.

— Ладно, порой в канцелярии чудят. Потом барон Магель отправился в Европу, выучился на врача, побывал на бурской войне, а в феврале этого года возвращается в Россию, покупает особняк в Ялте, где и живет интересной и увлекательной жизнью.

Что вы на это скажете, барон?

— Что ж тут скажешь, Ваше Императорское Величество? Всё так и есть, живу интересной и увлекательной жизнью.

— Строите санатории, электростанции, синемафабрику завели. Это требует немало расходов, но средства у вас есть.

— Не стану отрицать очевидного. Есть средства.

— Любопытно, откуда? Магели — род древний, но небогатый.

— Не то, чтобы совсем небогатый, Ваше Императорское Величество…

— Обращайтесь ко мне просто — Государь.

— Не то, чтобы совсем небогатый, Государь, но да, сои средства благоприобретенные. Юг Африки — это пещера Аладдина, наполненная сокровищами и чудесами, не даром же Британская Империя воевала эти земли. Золото, алмазы, платина и многое другое.

— Но в вашем случае речь не о платине, не так ли? Вы привезли из Африки некое снадобье, возвращающее молодость и здоровье, и отдаете его задорого, весьма задорого.

— Нет, Государь. Я его не отдаю ни задорого, ни задешево. Я его применяю, а это совсем другое дело. Да и не снадобье тут главное.

— А что?

— Стихотворение пишут чернилами, пером по бумаге. Но это не значит, что любой, получивший перо, бумагу и чернила, станет великим поэтом. Лечению требуется научный метод. Правильное применение препарата Аф способно исцелить многое. Неправильное — способно навредить и убить. Главное же в том, что препарат Аф подходит не всем. Далеко не всем. Во всяком случае, пока. И его мало, очень мало. Со временем, когда ученые сумеют химическим путем создать его аналог… Но до этого пока далеко.

— Но вы этот секрет, секрет лечения оставили себе, не так ли?

— Нет никакого секрета. Был бы секрет, вы, Государь, ничего бы и не узнали.

— Но снадобье, препарат… Мне говорили наверное, что эта девочка, Надя, была смертельно больна, а сегодня она совершенно здорова. Это чудо? Или действие препарата?

— Препарат получается из реликтового гриба, рода трюфеля, произрастающего в Трансваале. Он встречается редко, весьма редко. Не чаще, чем столетний панцуй в Уссурийском крае. Можно снарядить и послать в Трансвааль экспедицию, и рано или поздно они отыщут этот реликт.

— Но вы же нашли его!

— Я получил его от аборигенов. Можно сказать, в знак признательности. Так что секрета я не делаю никакого. Просто не пишу об этом в газетах. Снаряжайте экспедицию из опытных людей, и…

— Но Трансвааль — это земля Британской Империи!

— Именно, государь. Именно. Я пытаюсь выращивать этот гриб здесь, в Крыму. Но трюфель — это не шампиньон.

— Но… Но у вас есть это средство? Осталось?

— Ни вам, ни вашим детям нечего опасаться, Государь. В смысле болезней.

— Да? Ну, ладно, ладно…

Глава 21

22 декабря 1904 года, среда

Ялта

Утром ко мне подошёл нахал. Вернее, три нахала. Но двое стояли в пяти шагах, а один, самый боевой, подошел почти вплотную, приподнял шляпу и сказал:

— Не желаете ли пожертвовать десять тысяч рублей на дело социализма?

— Вот прямо сейчас? Десять тысяч?

— Ну почему же прямо сейчас. Можно через час, даже через два, — нахал старался говорить убедительно, но получалось не очень.

— Вот что, господин бывший студент, денег я вам не дам, но дам один совет.

— Совет?

— Да. Очень ценный. Никогда не заговаривайте с незнакомцами вообще. А уж о деньгах… Пользы никакой, а последствия — самые непредсказуемые.

— Значит, денег дать не желаете?

— Вы правы. Булька, Булька!

Булька опустил лапку, но брючина нахала была испорчена.

— Вот видите! Последствия уже начались.

Нахал хотел пнуть собаку, но вовремя одумался: Булька уже подрос настолько, что запросто может напугать кого угодно. И не только напугать.

— Понятно, — протянул нахал. — Если слов недостаточно, придется поискать что-нибудь поубедительнее, — и нахал присоединился к поджидавшим его приятелям.

А мы с Булькой пошли дальше, гулять.

В обществе — брожение. Террористы всех мастей бросают бомбы, стреляют, режут, а уж угрозы и вымогательство — дело самое обыкновенное. Но не в Ялте. Впрочем, в Ялте тоже, случай с Альтшуллером тому пример, но вот так, открыто, средь бела дня, вернее, утра… Видно, известия о сдаче Порт-Артура подхлестнуло революционный пыл. Некоторым кажется, что империя уже рушится, и всё дозволено.

Ошибаются.

Булька нахала пометил. Я тоже. Маячок на пиджачок. Пригодится. У меня этих маячков в трости много. Духовые пятнашки.

Даже в кефирном заведении чувствовалась подавленность. Что нам Порт-Артур, что мы Порт-Артуру, а вот же — печаль и тоска почти всеобщие. Мы-то думали, что побеждать будут наши, а получилось, побеждают нас. Отсюда и депрессия.

Пройдёт. Но не сразу. Начнутся поиски виновных. А кто отвечает за всё?

Хороший вопрос.

Ничего, Рождество лечит. Люди покупают подарки, ждут подарки, надеются на подарки. А некоторые желают взять сами. Десять тысяч, как же. Эсеры? Чёрное знамя? Просто взбесившиеся мелкие буржуа? Они хоть и мелкие, а бешенство — болезнь страшная.

Я шёл и раскланивался с встречными. После того, как местные газеты рассказали о том, что Государь удостоил меня личной беседы (нет, это не аудиенция, это больше!), я стал человеком особенным. Я и прежде был непростым, но теперь всякий чиновник считал за обязанность приветствовать меня. Хорошо еще, что сегодня по случаю неважной погоды чиновники на улицу выходят редко. Сидят в присутственных местах и служат отечеству. А я вот гуляю.

Нахалы, возможно, тоже газеты читают. Или им подсказал Никитин? Или ещё кто-нибудь?

Вариантов масса. Нет, я, собственно, и ожидал, что ко мне проявят внимание определенные круги. Но, право же, это как-то мелко — десять тысяч. Требовали бы уж сразу миллион, что ли. Или это рыбки-лоцманы, акула же пока не показывается?

Очень может быть.

По привычке я заглянул к Синани, но у него сейчас горячее время: покупают открытки, календари, книги, табак… Подарки. Рождество всё ближе. Мы обменялись парой фраз, я воспользовался его телефоном и вызвал Жана Сореля вместе с «Пегасом».

И мы поехали на Фабрику Грез.

Артисты разъехались на рождественские каникулы, пожинать плоды успеха, ликовать в лучах славы. Но работа кипела вовсю: мы готовили копии, старые и свежие фильмы расходились отлично. Новая волна пойдет после рождества, мы готовим премьеру: боевую фильму «Восстание ихэтуаней». Множество поединков, цирковых трюков, вольтижировки, и прочего и прочего и прочего. Наши циркисты старались необыкновенно, изобретая на ходу и китайский бокс, и полёты над крышами Лондона, и многое другое. Императрицу Цыси мы сделали юной девушкой (Мэри Дрим, конечно), император Гуансюй (Севоль) оказался ей вовсе не племянником, а чужим по крови человеком, ах, любовь и китайский бокс.

И — я оскоромился. Сыграл написанную специально для себя роль: Чёрного Злодея. Чёрный Злодей в чёрной хламиде обещал простому китайскому народу счастье и достаток, но сам мечтал лишь об одном: напустить в страну Злых Врагов, сиречь японцев. Он подговорил доверчивых пейзан пойти к императору с Челобитной Счастья, а сам предупредил императорскую стражу, что под видом народа идут убийцы. Стража из луков расстреляла пейзан, Челобитную Счастья втоптали в пыль, и началась Великая Смута… Продолжение, понятно, последует.

Мало того, что я сыграл в фильме (в титрах — «Специальный гость из Шотландии»), я еще разослал в лучшие газеты обзор фильмы за подписью Синемафила Африканского с акцентом на эпизод с Челобитной Счастья. Заработал сорок три рубля!

Получится ли таким пустячным способом изменить историю, нет — будет ясно в ближайшие недели.

На Фабрике Грез встретился с Сувориными. Дофин работал, и был счастлив: дело кипело. Из разных синематеатров приходили телеграммы с просьбой, требованием, мольбою: пришлите свою новую фильму. Даже из-за границы пишут! Фабрика Грез обещает прибыль, и не только обещает, а уже приносит. Нет, не очень большую — пока, но лучше небольшая прибыль, чем большие убытки. Мы ведь только начинаем.

Суворин-pere сегодня покидает Ялту — вместе с внучкой едет на месяц в Санкт-Петербург. Посмотреть, что там в столице, без него делается. Разведать. И вообще.

Мы поговорили и о Порт-Артуре, куда же без этого. Огромное число пленных, большие тысячи. Вот и пригодятся чеховские посёлки, за которые Антона Павловича травили воинственные патриоты.

— Жаль, что наша эскадра не поспела вовремя, — сказал Суворин.

— Вовремя — это было бы год назад. Лучше два. А теперь чего уж. Теперь нужно мир заключать поскорее.

— Сейчас? Когда пал Порт-Артур?

— Именно сейчас.

— Это невозможно.

— То-то и беда, что невозможно. Придётся Антону Павловичу изыскивать средства для будущих поступлений.

— Вы полагаете?

— У нас служил малоросс, продувная бестия, но острый на язык. Так вот он говорил, что не за то отец сына бил, что в карты играл, а за то, что отыгрывался. А сейчас не на деньги игра, на людей, но вместо того, чтобы выйти из-за стола, нами будут играть дальше и дальше, пока не проиграют подчистую.

— Не проиграют. Россия не Япония. Мы долго запрягаем, но быстро едем.

Разубеждать Суворина и сыпать новыми пословицами и поговорками я не стал. Зачем?

Я немного походил по Фабрике, а потом отправился назад, в Дом Роз. Пора.

Обедать пора, а не что-то иное.

Мэри отправилась в Москву ещё вчера. Блистать. По опросам «Нового Времени» Мэри Дрим — самая известная актриса года, далеко оставила позади и Ольгу Книппер, и Веру Комиссаржевскую, и всех остальных. Ничего удивительного: фильмы с участием Мэри Дрим смотрят ежедневно тысячи и тысячи, а классические спектакли — сотни. Несопоставимые масштабы. Но все читатели «Нового Времени» сделали вывод: Мэри Дрим — лучшая! «Русское Слово» повторила опрос. Москвичи тоже поставили Мэри на первое место. Триумф! Бесспорный, несомненный, безоговорочный триумф!

Я подъеду вслед, но уже после Рождества. Сначала Москва, потом Петербург. В обеих столицах открываются фирменные электротеатры «Пегас-Иллюзия», вот и посмотрю, как воплощается идея собственной сети проката. Глядишь, вслед за нами потянутся и другие.

Вечерело. Декабрь, дни коротки.

— Хозяин! Нам тут бомбу бросили! — сказал Мустафа.

Пришлось смотреть бомбу.

Ничего особенного. Самоделка. Не взорвалась, да и не должна была взрываться. Должна была напугать.

Ну да. Нахалы резвятся. Очень уж им денег хочется. Партийную кассу пополнить, и тем продвинуться в партийной же иерархии.

Сейчас отнесу денежки. На деревню дедушке.

А в почтовом ящике — конверт. Кто-то принес. Верно, тот, кто и бомбу.

«Не хотели дать десять тысяч — теперь готовьте пятнадцать. Если пожадничаете — в следующий раз бомба будет настоящая. И взорвем мы ее в „Пегас-Иллюзии“. Гибель людей будет на вашей совести. Как и куда доставить деньги, мы вам сообщим. Союз Освобождения».

Написано грамотно, без ошибок.

А ведь взорвут. Со вздохом, но взорвут. И если я дам денег, пойдут пугать других, третьих, пока не натолкнутся на того, кто платить не будут. Вот тогда и взорвут, пусть не электротеатр, а магазин, доходный дом или пароход.

Что ж, придется действовать.

— Мустафа! Готовься, поедем.

— На «Пегасе», хозяин?

— На нём.

— Сказать Жану, чтобы револьвер взял?

— Не нужен ему револьвер. И тебе не нужен. Стрелять не будем.

— Это хорошо, — обрадовался Мустафа. — У меня кинжал! Ах, какой кинжал! Лучше глупого револьвера!

Себе я всё-таки взял глупый револьвер. Не би-лилипут, он и без того всегда со мной. А пошлый «наган». Командирский вариант, тот, что начнут делать через четверть века. Ничего, сойдёт и сейчас. Я же в кожаном пальто, а под пальто не видно. Ну, а когда я достану револьвер — если придётся доставать, — то уже никто ничего никому не расскажет.

А хоть и расскажет…

Поехали…

Совсем стемнело, и на главных улицах засиял электрический свет.

Маячок сдал нахалов с потрохами и привел нас… Нет, не в пролетарскую часть города. Вполне приличный дом, во вполне приличном районе. Не экстра-люкс, но в таких домах обыкновенно селятся на месяц-другой земские врачи, преподаватели гимназий, штабс-капитаны и титулярные советники, выкроившие время и деньги подышать целебным крымским воздухом.

По моим предположениям, нахалы сняли комнату — или комнаты — с отдельным входом. Но где он? Я гадать не стал, пустил Бульку. Тот нашел моментально. Налево, и по ступенькам вниз. Цокольный этаж. Дёшево и сердито. Как раз для студентов.

Она, дверь, была заперта. Думаю, не на засов, чего бояться троим революционерам, да ещё вооруженным? Разве что полиции, но от полиции засов не спасёт.

Но ломиться, причинять ущерб домовладельцу я не стал, да мне это и не к лицу. И Мустафе не к лицу. Я постучал: два раза, пауза, три раза, пауза, один раз. Ничего этот стук, конечно, не означал, кроме того, что казался условным.

— Кто? — не спешили открывать дверь нахалы.

— Барон Магель. Принес деньги для вашей партии, — ответил я.

За дверью пошептались. Из окошка на уровне щиколоток попытались разглядеть меня, но — темно и низко.

Наконец, решились.

И я вошел. Вошел и достал свой командирский «наган». А вслед за мной ворвался Мустафа с кривым турецким кинжалом. Рад.

— Спокойно, господа, спокойно, — сказал я, заметив, что нахалы переглянулись. — Не бойтесь, никто вас убивать не будет.

— Мы и не боимся, — ответил главный нахал. — Нас ножичками не напугаешь.

— Конечно, конечно. Вы сами кого хочешь напугаете. Бомбами, — я сел за стол, на котором стояла едва початая бутылка водки, три стакана и больше ничего.

— А хоть и бомбами. Чем бомбы хуже виселиц?

— Неизбирательностью. Вы грозите взорвать «Пегас-Иллюзию» вместе со зрителями. Ладно, я вам не глянулся, а зрители-то причем?

— А при всём! Мы приближаем рождение нового мира, а при родах кровь — самое обычное дело.

— Вы, молодой человек, учились на медицинском факультете?

— Учился, — согласился нахал.

— И вот так запросто готовы проливать кровь?

— Не я сказал: дело прочно, когда под ним струится кровь, — с вызовом сказал недоучившийся медик.

— Не вы, не вы. Я, кстати, знавал господина Некрасова. Между нами, вредный был старик. Но деньгу зашибать умел, не отнять. Вот и вы бы с него пример брали, что ли — журналы да книги издавали, ну, или хоть в карты бы наловчились.

— Ничего, мы и так…

— А зачем вам деньги? Нет, в самом деле, зачем? На закуску не хватает? Так я вам скажу, что пить перед делом никуда не годится. И дело завалишь, и сам пропадёшь. Кто вас только учит…

— Мы не пьём, — но было видно, что нахал смутился. — Это просто символ. Для достоверности.

— Ну да, ну да. Последняя вечерня. Понимаю. Так зачем вам деньги, если не пьете?

— На дело революции — не выдержал один из нахалов-молчунов.

— А революция зачем?

— Свергнуть власть царя! Освободить народ!

— Ну хорошо, свергните, а кто же управлять страной будет?

— А сам народ и будет!

— Вы думаете?

— Мы знаем! Это Карл Маркс предсказал!

— Ах, Карл Маркс! Призрак бродит… Ладно, что мне с вами делать прикажете?

— Хозяин, давай, я их зарежу! — вызвался Мустафа.

— Ты, Мустафа, вчера курицу резать не стал, пожалел.

— Зачем говоришь, хозяин? Курица полезный зверь, никому вреда не делает, яйца несёт, пусть живёт, сама радуется, нас радует. А эти бомбы взрывать хотят в синематеатре! Их зарезать — семь грехов с души снять!

— Не будем мы их резать, — твердо сказал я. — Но и отпускать вас нельзя. Где ваши револьверы?

Нахалы молчали, но по взглядам было ясно — в тумбочке они. Мустафа проверил — точно, в тумбочке. И бомба в тумбочке тоже. Настоящая, снаряженная.

— Пусть лежит. И револьверы верни, нам этот хлам ни к чему.

— Почему же хлам, — обиделся главный нахал.

— Потому что ржавые они у вас. На базаре покупали? Если больше трех рублей за каждый заплатили, то прогадали. Ладно, не моё дело.

— Ну, так что с нами-то делать будете?

— Вы мечтаете о времени, когда не будет царя?

— Не мечтаем, а готовы умереть за это!

— Умирать пока не нужно. Но каждому воздастся по его вере. Отправлю-ка я вас в царство свободы! Этак лет на тридцать вперед. Туда, где нет царя. Идем, Мустафа.

И мы ушли.

А нахалы…

Нахалы отправились на соседнюю веточку баньяна. Все трое. Магия!

…………..

Игнат проснулся. Судя по свету, позднее утро. Голова болит.

Тут он вспомнил вчерашнее. Может, этот барон меня оглушил?

Он осторожно ощупал голову. Шишки нет. Пальцы чистые, без крови. Значит, по голове не били. Похоже, вовсе не били. Тогда что с ним случилось? От напряжения уснул? Вот так, в одежде?

Он сунулся в тумбочку. Револьверы на месте, бомба тоже. Вдруг они просто приснились, барон и его бешеный слуга?

— Ох! — это Борис. — Что-то я того… Выключился. Может, от водки?

Они посмотрели на бутылку, полную на три четверти. С чего выключаться-то?

— Ты что от вчерашнего помнишь?

— Как пришел этот… в чёрном пальто. С револьвером наперевес. И с ним турок, с кинжалом, резать нас хотел.

Значит, не сон. Не может один сон обоим присниться.

Тут и Семён очухался, и тоже турка поминать стал.

— Может, водка с душком? Отравленная? Такой водки и глотка хватит, — предположил Борис. — Мы ж её у бабы купили, не в лавке.

— Может.

— И очень может, — поддакнул Семен. Ну да, тогда понятно, почему они так бездарно впустили барона. Отравленные были. А то б…

— Есть хочется, — сказал Борис.

Посчитали деньги. Три рубля на троих. Деньги нужны, срочно, а где взять? С бароном, похоже, не вышло совсем. Им еще доктора назвали, как возможную цель. Богатый доктор, свои лошади, свой дом. Но как-то… Он же с бароном дружит, говорят. Может, просто попросить? Рублей сто? Или хотя бы десять? Он вроде добрый, доктор этот.

Через десять минут они уже шли по улице.

Как-то она, улица, за ночь поветшала. Мусора много, краски поблекли, штукатурка посыпалась. И прохожие какие-то пуганые, одеты поганенько, хуже студентов. И всё больше худые. Хотя, конечно, пост. Вот разговеются, тогда…

— Смотри, Игнат!

Семен показал на афишную тумбу. Вчера её, кажется, не было.

Подошли.

Газета. «Правда». Что за газета?

— Ты число смотри, число!

Первое января 1935 года, вторник. Цена 10 коп. Орган Центрального Комитета и МК ВКБ(б). Передовица: «Ударникам и ударницам великой страны Советов, передовикам овладения техникой — большевистский привет!

И два человека нарисованы — один, китайского вида, с протянутой левой рукой, другой, тоже явно нерусский, усатый. «Героика гражданской войны», «Героика социалистических будней», и еще много чего. Написано неграмотно, многие буквы отсутствовали, но дело не в этом. Тридцать пятый год?

— Шуткуют господа. Развлекаются, — сказал Семен. — Отпечатали для смеха номер в типографии, расклеили. Денег деть некуда, вот и бесятся.

Может, и шуткуют. Но — гражданская война? Но — социалистическое строительство? Но — большевистский привет? За такие шуточки мигом загремишь. А газета, судя по всему, висит не один день.

— Сударыня, — обратился он к женщине средних лет, шедшей вдоль обшарпанного забора. — Сударыня, какое сегодня число?

— Пятое, — устало ответила женщина.

— А год какой?

— С утра налакались, да? Тридцать пятый, какой же, — и пошла себе дальше.

— Тоже… шуткует, — сказал Семен, но как-то неуверенно.

Они шли дальше по малолюдной улице.

— Граждане! Да, да, вы! Кто такие? — спросил человек в сером пальто — или шинели? — и фетровой каскетке со звездой.

— Мы? Граждане? Мы студенты, из Санкт-Петербурга. На отдых приехали! — он назвал нас гражданами!

— Из Санкт-Петербурга? Документики предъявите!

— Доку… Документы на квартире остались!

— Тогда пройдемте, граждане. Для выяснения! Эй, Жуков, иди-ка сюда, — подозвал полицейский (ведь это полицейский, повадку не спутаешь, маскарад у них, не маскарад). — Нужно граждан в отделение сопроводить. Из самого Санкт-Петербурга приехали.

Ну, в отделение, так в отделение. Разберемся. Неужели и правда — тысяча девятьсот тридцать пятый год?

Глава 22

27 декабря 1904 года, понедельник

Москва

Человечество делится на две части: на тех, кто живет в Москве, и тех, кто в Москве не живёт. Гордецы называют Москву Третьим Римом, пересмешники — Римом третьего сорта. Вот уж нет.

Я бывал и в Риме времен Цезаря, и в Риме времен Гракхов, и в Риме Суллы. Ничего общего. Да и вообще, Москва настолько своеобычна, что просто не нуждается в сравнениях. Москва есть Москва!

Я шёл вдоль улицы, вспоминая, какой она была тридцать лет тому вперед и двадцать лет назад. Мало изменилась. Потом, через тридцать лет, появятся моторы, да, но моторы Москву не украсят. А прежде здесь не было канализации, и это чувствовалось — тогда. А сейчас ничего, сейчас даже хорошо. Жаль, Бульки нет, я его оставил в Ялте, с Мустафой. А то бы он тут как лесковский Левша, на каждом дереве расписался.

Особняк стоял внешне неизменным почти сотню лет. Построенный сразу после изгнания Наполеона, он более всего походил на человека, знавшего себе цену, но не кричавшего об этом на каждом углу. Кому нужно, те понимают, что к чему.

Я поднялся на крыльцо, постучал в дверь — массивную, дубовую, окованную железом.

Через полминуты дверь открылась.

— Если позволите, замечу, что вы давно у нас не были, господин барон, — сказал швейцар.

— Дела, Еремеич, дела… Есть кто-то из гвардейцев кардинала?

— Господин Артеньев, в библиотеке. И ждём господина Ипатова.

Я прошел в холл. Всё, как и прежде. Запах воска, панели черного дерева, портьеры и шторы тёмной материи… Граф Кушелев-Безбородко в первые годы царствования Александра Николаевича выкупил этот особняк у прежнего владельца, графа Орлова, и устроил в нем Клоб Математиков — в пику Английскому Клобу, в то время еще говорили клоб. Теперь прогресс, теперь клуб.

Математиков в Клубе раз, и обчелся, но Клуб стал штаб-квартирой Священной дружины. Со всеми вытекающими.

Освобожденный от шубы, я проследовал в библиотеку.

— Барон, — приветствовал меня Артеньев.

— Граф, — ответил я.

Эмоции в клубе неуместны.

Я сел неподалеку от Артеньева, давая тому возможность продолжить чтение газеты.

Но он этой возможностью пренебрег, и подсел поближе.

— О вас я слышал мало, но то, что слышал — на грани чудес, — начал он разговор.

— Вся наша жизнь — на грани чудес, — ответил я.

— Вы, говорят, теперь миллионщик, открыли синемафабрику, исцеляете сверхбогачей и запросто беседуете с императором.

— Слухи не всегда лживы.

— Я так и думал. Еще тогда, после выстрела, когда вы закрыли собой государя, а потом вдруг при невероятных обстоятельствах исчезли из госпиталя, решил, что дело на этом не кончится.

— Всё только начиналось, во всяком случае, для меня, — согласился я.

— А теперь…

— Да и теперь всё впереди.

— И вы, барон, собираетесь вновь своим телом защитить теперь уже другого императора?

— Все мы, вольно или невольно, своими телами защищаем императора, иногда совершенно того не замечая. Так уж устроен мир.

— И вот вы в Москве…

— Да. Сегодня Морозов открывает электротеатр «Пегас Иллюзия», любопытно посмотреть.

— Вы и Морозова к делу приспособили, это интересно. Он совершенно перестал финансировать социалистов и анархистов всякого толка, ему это стало скучно. Глядя на него и другие фабриканты вдруг да и возьмутся за ум. Дело станут делать, а не со смертью заигрывать.

— Со смертью?

— С революцией. Для господ фабрикантов революция — смерть. И не только в образном смысле.

— Это вы уж слишком мрачны, граф. Хотя, конечно, революции бывают разные. Но ведь причину-то я не устранил. Паллиатив.

— В каком смысле — паллиатив?

— Морозову и тысячам других фабрикантов и промышленников, особенно нового закала, только делать деньги уже недостаточно. Они хотят большего. Хотят влиять на политику, хотят сами заниматься политикой. Оно и с коммерческой стороны выгоднее, зачем платить за покровительство царедворцам, лучше бы самим.

— О политике мечтают? — граф усмехнулся, отчасти саркастически, отчасти печально. — В России единственная возможная политика — это исполнение воли Государя. Никакая другая политика здесь долго не протянет.

— Это они понимают. И потому хотят изменений.

— Каких изменений? Изменения ищите там, по ту сторону Вержболово. А здесь — только следовать воле государя, как бы его, государя, не называли — император, президент или Первый Гражданин. Если предположить, что какой-нибудь социалист, да вот хотя бы ваш любимый Ульянов, вдруг станет правителем, — это я, понятно, в порядке фантазии, — то все, от мала до велика, будут выполнять только то, что он велит, иной политики он не потерпит. Кстати, барон, вы и в самом деле думаете, что Ульянова можно прикормить?

— Попробовать-то стоит, — ответил я. Нет, не потерял нюх Артеньев. Знает, многое знает. — Требушеты — хорошо, а осёл, нагруженный золотом лучше. И, замечу, дешевле. Кстати, об Ульянове. Полагаю, в его окружении немало ваших агентов?

— Ошибаетесь, барон, ошибаетесь. Нет, агенты, конечно, есть, но они не мои. У меня нет никаких агентов.

— Так уж и нет?

— Именно. Вы долго отсутствовали, Магель. За это время много дерьма утекло. Нынешний Государь ясно выразил свою волю: Священной дружине не бывать. Вот нас и нет.

— Проблемы с деньгами, с финансированием?

— С финансированием тоже, не все у нас миллионщики, совсем не все. Но деньги мы бы нашли. Нет, просто по мнению Государя, мы безнадежно устарели. Государь верит в прогресс. Прогресс во всех областях. Он ездит на велосипедах и моторах, он завел во всех дворцах электрическое освещение, даже самовар электрический поставил, он увлекается фотографией, собственноручно возится с реактивами и наклеивает в альбом карточки, он вводит различные усовершенствования в армии и во флоте. Государь считает, что достаточно продвинуть по пути прогресса все государственные институты, включая Охранное отделение, как невзгоды исчезнут сами собой. Да вот хоть опять взять вашего Ульянова: когда его брат стал злоумышлять против Государя — его судили и повесили в назидание другим. А Ульянова младшего, Владимира, при государе нынешнем сослали в Сибирь, платили ему содержание, которому всякий мужик был бы рад без памяти, а когда Ульянов вздумал жениться, вспомоществование стали платить и жене, чтобы они могли нанять прислугу, ходить на охоту, петь песни… Мы же, с нашими методами, показались Государю анахронизмом, пережитком времен Ивана Четвертого. И он повелел прекратить всякую деятельность Священного Союза, как несоответствующую высоким идеалам. И все мы теперь не более как досужие старички, отправленные за ненадобностью в чулан. Сидим, наблюдаем, а действовать — ни-ни. Да и некому теперь действовать.

— Наблюдаете?

— По-стариковски. Сплетничаем, строим догадки между клистирами и притираниями.

— И не пытаетесь…

— Нет, — отрезал граф. — Не вмешиваемся, во всяком случае, не более, чем это позволительно обывателю. Для Государя мы, те кто служил его отцу — балласт. Он окружает себя своими людьми. Нам там нет места. Вам известно, как обошлись с Сергеем Васильевичем Зубатовым? Дельный человек, хоть и молодой. Решил действовать парадоксально — возглавить протест, перевести его в законное русло. Социалисты его возненавидели, тот же Ульянов с пеной у рта боролся против зубатовщины, как он назвал маневры Сергея Васильевича. Еще бы, он, Зубатов, оставлял социалистов без последователей. И вот Зубатова представили чуть ли не заговорщиком, вынудили подать в отставку и выслали во Владимир под гласный надзор.

— Но после убийства Плеве…

— Да, обвинения с Зубатова сняли, даже пенсию назначили, но дело его загубили бесповоротно.

— Хорошо. Но что вы, как наблюдатель, можете сказать о ситуации в Москве?

— О ситуации в Москве, барон, я скажу просто: месяц назад я купил с полдюжины револьверов для всей моей семьи, и проследил, чтобы каждый отстрелял три дюжины патронов в полицейском тире. Вот такая ситуация в Москве. И, что самое поганое, нет одного источника угрозы, она, угроза, рассеяна в воздухе. Нельзя удалить одного или даже десять зачинщиков, их, потенциальных зачинщиков сотни. Что тому причиной? Возможно, прав ваш Ульянов: неудачи в войне поднимают революционную волну. Если бы наша армия одержала решительную победу, всё было бы куда светлее. Но что-то нет побед. Вы читали последнюю статью Пешкова, тоже, кстати, вашего хорошего знакомца?

— Нет, не читал ни последнюю, ни предпоследнюю, я вообще не слежу за его публицистикой. За прозой, впрочем, тоже не слежу.

— Но то, что он на деньги американских социалистов издает в Японии газету, разумеется, знаете.

— Я что-то слышал об этом, но в руках не держал. У нас в Ялте её никто не выписывает.

— Ценю ваш юмор, барон. Так вот, он написал статью, с хлёстким таким заголовком: «Сто сражений — сто поражений», в которой предрекает неминуемое поражение не только армии и флоту, но и самому государственному устройству Империи. И тут же — тут же, заметьте, — эту статейку публикуют и в Нью-Йорке, и в Лондоне, и в Берлине.

— Ничего удивительного. Телеграф на то и придуман.

— Удивительно то, что деньги дают социалисты, а перепечатали статейку солидные и респектабельные газеты.

— Чужой беде всякий радуется. Издавна заведено. Собственно, никакой не секрет, что Великобритания берёт сторону Японии.

— Но если та же Великобритания, Германия и Япония станут финансировать наших революционеров, и финансировать крупно, на миллионы, что тогда?

— Я бы, граф, считал, что уже. Что уже и Великобритания, и Япония, и прочие страны субсидируют революционеров. И, полагаю, что и Охранное отделение так считает. Ну не дураки же там все.

— И если нашим революционерам раздать десять тысяч винтовок, тогда я со своими револьверами, пожалуй, и не отобьюсь.

— Вот вы сказали, что у революционеров нет ярко выраженного предводителя. Но даже в Ялте мы слышали о Гапоне. Разве он не предводитель?

— Гапонишко? Этот попик? Авантюрист — да, ширма — да, предводитель — нет. За ним стоят силы, касаться которых не рекомендуется никому. Ни мне, ни вам, если вы, барон, вдруг захотите ввязаться в это дело.

— Заграница?

— Если бы. За Гапоном стоят первейшие сановники нашего любимого Отечества.

— А имена у этих сановников есть?

— Назовите любое — не ошибетесь. Каждый стремится продать, купить, а потом опять продать, но уже дороже. Например, некто Икс хочет подавить революцию. Похвальное желание. Но ему отчаянно нужен предмет подавления, то есть революция, иначе как же себя проявить? И таких хитросплетений множество. Система сложнейшая и запутанная, потянешь за ниточку — и сам окажешься в тенетах.

— И получается в итоге…

— И получается, что «Священная дружина» сейчас не более, чем клуб бесполезных старичков. Но мы свою задачу, уберечь императора Александра, третьего своего имени, выполнили. Упрекнуть себя нам не в чем. Ну, а императора Николая, второго своего имени, берегут другие и нас до этого дела не допускают. С благоволения самого Николая Александровича.

Мы еще поговорили о том, о сём, и я стал прощаться.

— Барон! — сказал граф. — Не забудьте штраф, триста рублей. За неуплату клубных взносов. Если, конечно, желаете составить нам компанию.

— Непременно! Не забуду!

От клуба до «Пегас — Иллюзии» два километра. Две версты. Я брать извозчика не стал. На ходу думается лучше.

Вот я и думал о разговоре с графом Артеньевым. Понятно, что сказанное — так, пустяки, отвод глаз. Важно не то, о чём мы говорили, а то, о чём мы молчали.

Клуб выглядит ухоженным. Значит, его по-прежнему посещают многие — содержание стоит немалых денег. А почему сейчас там только граф? А потому, что сейчас люди на службе. И слова графа о бесполезных старичках имеют иной смысл. Это не они, это я — бесполезный старичок. Бесполезный для Священной Дружины. Но если постараюсь, смогу быть полезным, на то намекают слова о штрафе. Дело, понятно, не только в деньгах, и уж точно не в трехстах рублях. Чтобы вернуться, я должен полностью отдаться во власть руководства Священной Дружины. Со всеми потрохами. И с миллионами тоже, во всяком случае, с частью этих миллионов.

Но я-то не прежний Магель. Совсем не прежний.

Насчет же Ульянова, прикармливаемого мной. Дело не только и не только в прикормке. Дело в психологии человека. Граф прав: политика у нас то, что тебе поручил Государь и только до тех пор, пока он тебе это поручил. Но есть и другие особенности национального мышления. Мы охотно сочувствуем попавшим в беду и готовы помочь гривенником или полтиной. Но вот успех ближнего переносим плохо. Даже такой пустячный, как тысяча-другая фунтов. Ульяновы теперь живут на хорошей квартире, носят хорошую одежду, у них прислуга — и эти малозначительные, в общем-то, признаки обеспеченности у многих вызывают зависть. Не у абстрактных многих, а у товарищей по партии. Ах, у него жена новое платье купила? Буду голосовать против! Ах, он в шести комнатах живет? Ах, он во втором классе едет — или даже в первом? Ах, ах, ах…

Время покажет.

Я шёл и смотрел. Прогулка по городу стоит кипы отчётов чиновников. Им, чиновникам, из кабинетов плохо видно. Настроение людей знают нижние полицейские чины, да кто ж их будет спрашивать? Чиновник пишет то, что понравится министру. А министру понравится то, что от него хочет услышать Государь: народ Государя любит, народ за Государя жизнь отдаст.

Я видел людей. Нет, вряд ли. Вряд ли любят, вряд ли отдадут. Да и не нужно этого, отдавать свою жизнь. Лишь бы чужую не забирали.

Народ был похож на убранное поле. Стерня. Пойдет дождь — сгниет, а поднесут огонь — загорится. И очень запросто загорится. Особенно если керосина плеснут.

Людей я заметил шагов за сто до электротеатра, да и мудрено не заметить — сотни, сотни и сотни. Пришли поглазеть на открытие. Внутрь-то попадут не все, во всяком случае, не все сразу. Но желание увидеть Мэри Дрим, Герцога Севоля, Пафнутия и других велико. Увидеть вживую, а не в бесплотном виде на экране! И потом рассказывать, мол, вот как вас видел, рядышком!

Дюжина полицейских поддерживала порядок. Настойчиво, но вежливо — насколько может быть вежливой московская полиция. А она может. Когда попросить вежливо. Ну, и поблагодарить не словами только.

Я подошёл. Несколько раз спрашивали, нет ли билетика лишнего, или контрамарки. У меня не было.

Вошёл со служебного входа. Привратник, дюжий отставник-полицейский, сверился со списком, потом распахнул дверь — «проходите, ваше благородие».

Прошёл.

Московский «Пегас — Иллюзия» имеет два зрительных зала, большой, на четыреста мест, и малый, на восемьдесят. Большой рассчитан на простую публику, малый — на благородную. Ну, и подороже малый, что есть, то есть. Собственно, это два электротеатра, публика не смешивается, хотя можно, распахнув большие двустворчатые двери, сделать пространство общим. Вот как сегодня. Потому что сегодня и в большом, и в малом зале отборная публика. По приглашениям, но только сегодня. С завтрашнего дня за свой счет, билеты раскуплены на неделю вперед. По пять электропредставлений в день. То есть без малого две с половиной тысячи зрителей будут приносить свои деньги ежедневно. Никакого «Мидаса» не нужно. Целлулоид превращается в золото безо всяких технологий будущего.

В фойе медленно фланировала публика, московские сливки. Я прошел в директорский кабинет, где собрались наши — артисты, дофин и сам Савва. Савва долго думал, как будет лучше: сначала показать фильму, а потом банкет, или сначала банкет, а потом фильма? Решил начать с фильмы, потом банкет, потом призовая фильма, потом продолжение банкета.

Дофин был бледен, но собран. Только кивнул, но приветливо.

— Восторг! — шепнула Мэри, обнимая. Одета на восточный манер, прическа как с японских гравюр. Юная императрица Китая!

Герцог обниматься не стал, но изящно поклонился. Так, должно быть, кланялся Арамис, встречая герцогиню де Шеврез. А Пафнутий просто сказал, что рад меня видеть.

— Видите, господин барон? Аншлаг, полный аншлаг! — Морозов был возбужден, но совершенно трезв.

— Вы, Савва Тимофеевич, к аншлагам привычны. В Художественном театре, к примеру.

— Художественный театр — дело хорошее. Но для меня убыточное. Одни расходы. А здесь — доходы. Даже без своего электротеатра, на съемных площадках были доходы. Теперь, думаю, станет лучше. Билетов наперед продано на тысячи! Можно было бы и дальше продавать, да нужно и честь знать.

— Доходы — это радует, — согласился я.

— Ещё как! — у Саввы совпали и художническая сторона натуры, и купеческая. Вот оно, счастье!

Раздался удар гонга. Через пять минут начало фильмы.

— Вы пойдете на просмотр, Петр Александрович? — спросил меня Савва.

— Посижу здесь. Очень, знаете ли, волнуюсь.

— Это понятно. Я сам волнуюсь. Но — пойду, как без меня, — и он отправился к артистам, представлять фильму.

Без меня, без меня. Это вы таланты, это вы всё придумали, это ваша заслуга, это вам будут посвящены звезды на Арбате. А я — ну, один из пайщиков. Не более.

Я услышал аплодисменты. Бурные. Это артисты, ведомые Саввой, вышли на сцену. Коротенькое представление перед фильмой. Савва молодец. И Дофин молодец. А уж какие молодцы артисты!

Все молодцы!

Аплодисменты, наконец, стихли, раздалась музыка. Началось главное — фильма.

Дверь открылась, вошла старушка. Та еще старушка, конечно. Мария Федоровна. Нет, не императрица-мать, бери выше: Мария Федоровна Морозова.

Я вскочил:

— Добрый день, сударыня!

Морозова не ответила, молча подошла поближе и поклонилась в пояс.

— Э… А… — я решил, что лучше всего подойдут смущение и растерянность.

— Поклон тебе за Савву. Боялась я за него, что с пути собьется, а теперь не боюсь, теперь вижу — нашёл он себя. Должница я твоя по гроб. Обращайся, — и она, не дожидаясь ответа, развернулась и ушла.

Да… Есть женщины в русском купечестве. Думаю, что не меньше, чем успехам Саввы на поприще синематографа, Мария Федоровна рада разрыву сына с Андреевой. То есть с Мэри Дрим. И в том и видит мою заслугу.

И опять открылась дверь, и опять вошла женщина. Ольга Леонардовна.

И я опять вскочил:

— Рад вас видеть, сударыня!

— Нет ли у вас вестей от Антона Павловича? — спросила Книппер.

— Нет. Россия и Япония сейчас в состоянии войны, потому лишний раз письма не напишешь. Долго идти будет, через Америку-то.

— Я так за него волнуюсь!

— Голубушка, мне доподлинно известно, что со здоровьем у Антона Павловича всё хорошо.

— Ах, причём здесь здоровье! Он же в ужасной Японии, среди врагов!

— И здесь могу успокоить вас. Он не среди врагов, а среди наших воинов, которых превратности войны довели до плена. Наши воины относятся к Антону Павловичу с искренней любовью.

— Но японцы, эти узкоглазые макаки!

— И японцы уважают Антона Павловича, и, без преувеличения, относятся к нему с почтением. Он ведь и японцев лечит безотказно, такой Антон Павлович человек. Дочь губернатора префектуры вылечил. Потому смею вас заверить — Чехову в Японии ничего не грозит.

— Но как же это… Почему он не открыл госпиталь у нас, на нашей земле? А теперь о нём пишут всякое, чуть ли не изменником считают!

— Это пишут люди глупые и недалёкие. Антон Павлович, конечно, большой писатель, но в историю он войдет как человек, спасший множество русских солдат. Ему памятники будут ставить. И в Москве, и в Петербурге, и в Японии.

— Это когда будет… А сейчас… Меня, меня обвиняют в том, что я вышла замуж за непатриота! Это так тяжело!

Тут я промолчал. Да, Ольге Леонардовне непросто. В театре обошли главной ролью в одном спектакле, а теперь и в другом, да и публика шикает. Но не потому, что Чехов в Японии, а просто такая полоса в жизни артистки. И еще с деньгами… После того, как Савва увлекся синематографом и стал вкладывать капитал в него, с деньгами в театре стало не так, чтобы хорошо. И Чехов распорядился, чтобы все полагающиеся ему отчисления шли в Красный Крест. Вот и тревожится. К тому же у Андреевой, у Мэри Дрим, всё, напротив, отлично. Успех, обожатели, да и гонорары побольше, чем в театре. Ну, и покровитель, да. Я.

— Может быть… Я бы могла сыграть в какой-нибудь фильме, — наконец произнесла главное Книппер.

— И очень может быть, — ответил я.

— У вас найдется для меня…

— Голубушка, я в искусстве полный профан. Я не занимаюсь постановкой фильмы. Это к Сувориным, отцу и сыну. Уверен, что артистка такого великого таланта, как вы, украсит любую сцену. В том числе и сцену электротеатра. Если вы желаете, я намекну им о вашем интересе к синематографу, и уже они обратятся к вам.

Ушла и Книппер. Для «Пегаса» она — хорошая находка. Мэри, конечно, возмутится, но когда я скажу, что нам нужна артистка на возрастные роли, тут же успокоится. Одно дело — затмевать на расстоянии, а другое — в одной фильме.

Снова бурные аплодисменты. Фильма закончилась.

Время банкета.

Глава 23

6 января 1905 года, четверг

Санкт-Петербург

— А он, Чёрный Злодей, значит, тихоней прикидывается. Святым человеком. Глаза в небо, будто с Господом разговаривает. А сам чуть что — человека на тот свет спроваживает. Китайской боксой. Его главный стражник совсем было раскусил, а злодей раз — рукой ткнул в шею, и всё, нет начальника стражи…

Я сидел в трактире невысокого сорта, для публики самой простой: спивающихся с круга учителей, мастеровых средней руки, мелких чиновников, лиц без определенных занятий и им подобных. Сидел за кружкой скверного разбавленного пива и слушал пересказчика. Их, пересказчиков, породил синематограф. При всей доступности электротеатр всё ещё не для всех. Электротеатры Санкт-Петербурга могли принять за неделю около пятнадцати тысяч человек. А желающих было в сто раз больше. Счастливчики пересказывали те фильмы, которые сумели посмотреть, их слушали жадно, со вниманием, представляя себе то, что другим довелось видеть. А потом пересказывали пересказ, и так далее… И многие если и не посмотрели нашу последнюю фильму, то досконально знали её содержание. Даже больше — поскольку пересказчики добавляли и украшали фильму в меру собственных представлений о прекрасном.

— А каков он с виду, Чёрный Злодей? — спросил один из слушателей.

— С головы до ног в чёрном.

— Вроде попа, что ли?

— Во-во, вроде. Притворяется, будто за бедный люд стоит, а сам хочет ихнее китайское царство извести. Взбунтовать народишко китайский, а тем временем японцы страну и захватят.

— Японцы, они такие… Хитростью берут. Против нашего солдата — плюнуть и растереть, облизьяны мелкие, а хитрости у них побольше, чем у ванек. Хитростью и берут.

— А если на попа — так, может, это вроде Гапона будет? Он, Гапон, тоже как бы за рабочего человека…

— Да погоди про Гапона, дай послушать!

И пересказчик продолжил живописание китайского бунта, рукопашного и суматошного.

Я отставил недопитое пиво и стал пробираться к выходу.

— Чё, барин, брезгуешь пролетарской компанией? — крикнул плюгавенький мастеровой.

Я не ответил, прошел мимо.

— Брезгует. Ребята, он нами брезгует!

Другой мастеровой, покрепче, ухватил меня за руку. Я освободился, сломав палец мастеровому. Мизинчик. И вышел на улицу.

В Санкт-Петербурге зимой темнеет рано. И сейчас было темно. Чем я и воспользовался — стал в темное место и прикинулся мраком. Стою, смотрю.

За мной выскочили на улицу все трое. Лоцман и две акулы. Так себе акулы, но для обывателя — беда. Разденут, изобьют, хорошо, если не прирежут. Когда с собой револьвер, другое дело, но Шеф не одобряет смертоубийство. Иногда можно, но только иногда. Без фанатизма.

Троица стояла, ругалась, грозилась. Можно было подождать, они б ушли назад, но на свою беду мимо шел прохожий. Нет, он не был похож на меня, но гнев, обида и кураж требовали выхода, и спустя минуту прохожий стоял перед ними в белье.

— Не, сымай дальше.

— Ей, русика мужика, ты почто русика барина обижаишь? — сказал я с дурацким акцентом.

— А! Барин нашелся! — обрадовался мелкий. — Не было ни гроша, а тут алтын!

— Я есть япопона самурая! Я буду вас убивайт быстро, ири вы сограситесь быть моими рабами!

— Чего это он лопочет?

— Убить грозится, — рассмеялся мелкий.

— Это хорошо! — и второй, со сломанным мизинцем, достал нож. Только держал он его, нож, неловко. Из-за мизинца.

— Ты есть борьшая бака, — сказал я, — и я тебя сирьно накажать!

И наказал. Всех троих.

Через пять минут они на коленях уползли назад, в трактир, крича «Слава Японии! Слава Японии».

Так они до завтрашнего вечера кричать будут.

Шеф, конечно, не приветствует применение практических магик, утверждая, что с магией каждый дурак успеха добьётся. С другой стороны, что проку в магии, если её вовсе не применять? Нет, тут тот случай, когда она, магия, вполне уместна. Так я Шефу и скажу. Если спросит.

— Одевацца, господина хорошая, — сказал я совсем уже замерзшему прохожему. Тот поспешил облачиться.

— Вы… Вы японец?

— Банзай, — ответил я, и удалился.

Теперь по столице прокатится слух о таинственном самурае, спасшем русского титулярного советника от русских же головорезов. И о головорезах, уверовавших в Японию настолько, что те стали славить нашего врага прямо в лицо нашим патриотам. И, возможно, полиции.

Кто ж этот самурай? Уж не Черный ли Злодей?

И люди устремятся в электротеатр, а там билеты давно распроданы. Но — ура-ура! Завтра суворинская типография отпечатает первый выпуск романа-фельетона «Ветка Сакуры на Невском Проспекте», о невероятных приключениях русского офицера с крейсера «Варяг» Ивана Петрова и японского самурая Буракуву Ирана, посланного в Санкт-Петербург с секретным предписанием — тогда посмотрим. То есть почитаем. Или сначала почитаем, а потом посмотрим.

Постепенно я выбрался в места воистину столичные — с электрическим освещением, с чистой публикой и с дюжими полицейскими, следящими за соблюдением общественного порядка. А совсем рядом, хорошо, пусть не совсем, но рядом — кипят возмущенные инстинкты. И надолго ли хватит бравых полицейский с шашками в ножнах и револьверами в кобурах, когда вдруг на Невский выйдут тысячи и тысячи заклейменных проклятием рабов? Граф Артеньев вооружил семейство револьверами. Но смогут ли дамы, гимназисты и почтенные надворные советники стрелять в людей?

Об этом я подумаю завтра.

А сегодня отдохну и развеюсь. Заслужил. Ну, я так считаю — заслужил.

Прогулка по Невскому — чем не отдых? Тут, верно, во множестве прекрасных блондинок и брюнеток, но — зима, не очень-то и разберешь.

И потому я особо и не разгулялся. Да и время поджимало. Я выбрал конку — отчасти и как аттракцион. Любопытно же. Хотя трамвай лучше — тот, дореволюционный трамвай, когда запрещалось набиваться под завязку и выше, ехать пьяным, плеваться и осквернять воздух, зрение и слух.

Но и на конке все вели себя благовоспитанно. Кланялись дамам. Не шумели. Заплатив пятачок, сумму не слишком большую, но и не совсем ничтожную, человек сознавал, что он звучит гордо. Столица!

Ну да, скорость движения невелика, но и через сто лет, когда под капотом автомобиля будет сто или даже двести лошадиных сил, здесь, на Невском, она будет не больше. Количество губит качество.

Я сошел у Полицейского моста, и двинулся к дому Котомина, ныне Пастухова. В ресторан «Альберт».

Здесь время от времени собиралось «Общество любителей древних литератур». И сегодня как раз нужный день.

В отличие от Москвы с её славянофильским «Обществом любителей древней письменности», здесь верх брали западники, преимущественно латинисты. Власти, по гимназической памяти считая латинский и древнегреческий языки оплотом правильного классического образования, относились к древним литературам благосклонно и препятствий не чинили. Дозволено. Тем более, что сам Великий Князь Константин Константинович был покровителем сего общества.

Москва простодушна. Если люди хотят выпить и закусить, они идут в ресторан в полной уверенности, что никто не углядит ничего постыдного, что выпить и закусить есть неотъемлемое право всякого человека. Петербуржцы не то. Им совестно просто так выпивать и закусывать. Они непременно обряжают совместную трапезу в белые одежды: мы не просто собрались, а по важному делу. Поговорить о мировых экономических проблемах, о том, как помочь детям Амазонии, или вот как сейчас — о древней литературе. Ну, а под важный разговор можно и закусить, потому что иначе и с голоду умрёшь, всё в делах да в делах…

Сегодня Общество собралось для того, чтобы послушать доклад профессора Валенберга о книге папы Сильвестра Второго «Подлинные и мнимые реликвии», обнаруженной совершенно неожиданно среди бумаг недавно скончавшегося Мойше Мошковского, директора Центральной Иудейской библиотеке в Варшаве.

И решили пригласить меня.

Я пригласился.

Почему бы и нет? Тем более, что с Гербертом Аврилакским я даже был знаком, хоть и не близко.

И вот любители древних литератур числом дюжина собрались в Особом Кабинете ресторана и при пустых столах (присутствовала только зельтерская вода) мы слушали доклад, читаемый профессором на средневековой латыни, языке Саксона Грамматика, Фомы Аквинского и, конечно, Сильвестра Второго.

Нет, ничего нового я для себя не открыл, хотя Герберт на малом материале сумел познать истину. Как писал один мой добрый знакомый, «по одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о возможности существования Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого и никогда о них не слыхал». Так и Герберт, имея в своем распоряжении один лишь Гвоздь Креста Господня, и то не подлинный, сумел сделать вывод о свойствах реликвий настоящих. «Реликвия говорит за себя сама, не оставляя ни малейших сомнений. Там, где есть место сомнениям — нет места реликвии», сказал он мне много веков назад, а потом записал в свою книгу. По сегодняшним меркам — брошюру в пять тысяч слов.

После доклада последовало обсуждение. Приветствовалась латынь, но можно было и по-русски, по-французски и по-немецки. Да по любому можно.

Высказывались дельные предложения — взять, к примеру, все копья Лонгина, положить в ряд и выбрать настоящее. Ведь не могут же они все быть настоящими?

Не могут. Но запросто могут быть ненастоящими. Все, да. И не просто могут, а так оно и есть. Почему? Потому что я знаю, где находится настоящее копьё.

Но этого я, конечно, не сказал. Ещё и потому, что копье это совсем не то, что о нём воображают современные мистики. Оно вовсе не даёт власти над миром своим фактом присутствия, скорее, оно даёт чувство власти над миром. А это совсем другое. Но и этого я не сказал.

Вдоволь поговорив, и не придя к единому мнению — да и странно было бы прийти к единому мнению по такому неопределенному вопросу как подлинность реликвий в отсутствии самих реликвий, -

Общество перешло ко второй части: торжественному обеду. Для меня эта часть не имела особого смысла. Я не чревоугодник, более того, я могу прекрасно обходиться без еды и день, и три, и неделю без малейших признаков истощения любого рода. Но манкировать знаменитым обедом Общества любителей древних литератур — значит повесить на себя ярлык «Внимание: странность!»

Сегодня мне это не нужно.

И я остался. До пятой перемены блюд. После чего решил: пора!

И стал уходить на английский манер, не прощаясь. То есть это у нас так считают, что англичане уходят не прощаясь. На самом деле ещё как прощаясь. А в Париже до сих пор живёт выражение «уходить по-русски», то есть стремительно и не заплатив. Со времен взятия Парижа живёт, хотя сегодня русский — самый щедрый посетитель ресторана. Но худая слава по дорожке бежит, а добрая — камнем лежит.

У гардероба меня настигли.

— Господин барон! Господин барон!

Я обернулся. Один из любителей древних литератур. Как и я, только слушал, но не выступал.

— Да?

— Вы так стремительно ушли… Позвольте рекомендоваться: Альбрехт Эйсебиус, граф фон Тилле, атташе германского посольства в России.

— Чем могу быть полезен, господин граф?

— У нас с вами общий знакомый, граф Берголо.

— Как он поживает?

— Великолепно.

— Вот и хорошо.

— Граф порекомендовал обратиться к вам…

— Ко мне? Хорошо, я весь внимание.

— Мы можем куда-нибудь пройти? Поговорить. Я задержу вас ненадолго, совсем.

— Я должен присутствовать на встрече в «Пегас — Иллюзии», собственно, поэтому я и покинул обед. Если хотите, поедем вместе: там у нас будет время и поговорить. Или же встретимся в иной день, я пробуду в Санкт-Петербурге минимум неделю.

— Нет, «Пегас-Иллюзия» вполне подойдет.

На этот раз по Невскому нас вёз петербургский лихач. Да, лихач — это не конка. Лихач — это роскошь, а не средство передвижения.

Но мы всё-таки передвигаемся.

И здесь тоже — толпа перед входом в электротеатр. Но меня местные служащие уже знают, и мы с графом прошли беспрепятственно.

Старший Суворин предоставил нам библиотеку — комнату с книжными стеллажами, парой кресел и столиком, на котором стояла бутылка шустовского коньяка, нарезанный костромской сыр и нарезанный же лимон из теплицы князя Урусова. Всё патриотично.

— Итак, господин граф… или, может, для начала по сто граммов? Согласно русскому обычаю. За встречу.

Сто, не сто, а по пятьдесят граммов мы приняли: к ночи морозец усилился, и мы немного замерзли в дороге.

— Граф Берголо рекомендовал вас, как лучшего знатока реликвий времен Иисуса Христа, — перешёл, наконец, к делу германский дипломат. — Он полагает, что вы — единственный эксперт, который может разрешить мою проблему.

Я не стал ни подтверждать, ни отрицать оценку Берголо.

— Сегодня на заседании Общества любителей древних литератур зашла речь о копье Лонгина. Как вы считаете, какое из них подлинное? — задал мне вопрос германский граф.

Вопрос ценой в миллиард марок, не меньше. Если считать, что ответ реально откроет истину. Но фон Тилле миллиарда мне не предложил. Немецкая страсть с халяве. Нет, немцы прекрасно понимают, что всё стоит денег — в Лондоне, в Париже, в Риме. Но Россия — щедрая душа, за ласковую улыбку пошлёт пять дивизий на убой ради выручки союзников.

Но я — Магель. Шотландский барон. Хоть и обрусевший. А шотландцы — люди скупые и недоверчивые.

— Как эксперт, я скажу, что давать экспертные заключения без проведения самой экспертизы крайне безответственно, непрофессионально и ненаучно. Рассуждения «из общих соображений», учитывая исключительную важность предмета, недопустимы.

— И…

— И если вам нужен ответ профессионала — то закажите экспертизу у профессионала. А так, чтобы поболтать… Вот, к примеру, есть у вас родственник, страдающий от кишечных колик. Если вы хотите разобраться в его страданиях, вы повезёте его к врачу, по возможности, к наилучшему. Или пригласите этого врача к больному. А просто спросить у доктора, какое снадобье принять при коликах, конечно, проще, но с тем же успехом можно подкинуть монету или погадать на кофейной гуще. Да, я понимаю, больной порой категорически не хочет довериться врачу. Боится услышать, что у него неизлечимое и очень серьезное заболевание. И потому по лечебникам или газетным заметкам пьёт то настой ромашки, то отвар коры дуба, а иногда даже натирает живот куриным пометом, как советует знахарка Милле, живущая в соседней деревне. Но в случае с вашим больным, дорогой граф, все поправимо. Уж поверьте, а лучше проверьте.

— Откуда… откуда вы знаете о моем отце? — спросил потрясенный фон Тиле.

— Прямое знание, граф, прямое знание. Наследственный дар Магелей.

— Но… Вы бы взялись за экспертизу? Экспертизу копья? Разумеется, щедро оплаченную?

— Дорогой граф, вы, полагаю, знаете, что я — человек обеспеченный. Да и вообще, одно дело — лечить людей. А другое — вручить кому-то копье Лонгина. Последствия несопоставимы. Первое — частное дело. Второе — большая политика.

— Вы отказываетесь?

— Я могу взяться за это дело только по поручению государя. Своего государя. Так что если император Вильгельм Второй обратится с соответствующей просьбой к императору Николаю, второму своего имени, и мой император поручит мне провести экспертизу… да что экспертизу, поручит мне найти это копье — то я, как подданный Российской Империи, исполню повеление государя.

— То есть вы знаете, где находится подлинное копье Лонгина? — воодушевился граф.

— Скажу так: это возможно узнать. Буде на то воля Государя — я сказал так, что было ясно: Государь для меня — только Николай Александрович.

Сказал — и солгал. Дипломатия-с. Мне совершенно не требовался приказ государя. Я служу не ему, а лишь Шефу. А копьё, что копьё… Не даёт оно власти над миром.

Не даёт.

Глава 24

9 января 1905 года, воскресенье

Царское Село

— Везёт лошадка дровенки, на дровнях мужичок… — вертелся в голове стишок из далекого детства. Я его даже на музыку положил, не ту, бекмановскую, а что-то бетховенское, в миноре. При известном воображении можно услышать «Сурка».

Немного нервничаю. Чуть-чуть. Я не в Петербурге, я в Царском Селе, и везет четверка лошадок карету, а я в той карете как раз и нахожусь. Нет, сюда-то я приехал поездом, самым обыкновенным. Но в сопровождении. Сопровождали меня двое в штатском, но с военной выправкой. Охранка есть охранка. Обращались со мной вежливо и даже предупредительно, но…

Но я был вынужден уйти прямо с торжественного обеда, посвященного созданию Всероссийского Синематографического Союза. Он, Союз, ещё не создан, всё впереди, но обед — это первый в череде десятков и десятков обедов. Ближайшая цель: в каждом губернском городе должен быть синематографический театр, и не абы какой, а на уровне лучших электротеатров Москвы, Санкт-Петербурга и Ялты. Цель номер два — открывать театры в уездных городах, сначала крупнейших, а потом и во всех. Синематограф — искусство нового века, и он произведет переворот в культурной жизни нашего благословенного отечества!

Вот тут меня и выдернули из-за стола. Государь изволил пригласить барона Магеля на детский праздник! Великая честь!

Что делать барону Магелю на детском празднике? Вырос он из детских праздников, давно вырос. Но как отказать Государю?

Вот и пою песенку про срубленную под корешок ёлочку. Ну да, нарядная, на празднике побыла, а потом? Что было с ёлочкой после праздника?

И вот мы, проехав через тройной заслон, оказались перед Александровским дворцом.

Правый сопровождающий посмотрел на часы.

— Вовремя. Пройдемте, господин барон.

Прошли. К малоприметному боковому ходу.

Меня провели в изолятор. В помещение, предназначенное для пребывания лиц, не входящих в круг обычного общения Государя, но вызванных к Нему по Его воле.

Слуга снял с меня шубу, провел умыться и освежиться, потом вернул в изолятор, щеточкой почистил мое платье, предложил газету и чай с бутербродами. От чая я отказался, а газету взял, сегодняшнюю, вечернюю. Уселся и стал читать. Ничего особенного. Продолжается стачка фабричных рабочих. Несколько сот человек утром вознамерились было идти к Зимнему с петицией на имя Государя, но прохожие по пути высмеивали воинство Черного Злодея — так с недавних пор стали называть священника Гапона обыватели под влиянием новой фильмы, показываемой в синематографических театрах. Высмеивали, а порой и откровенно называли японскими пособниками. И с каждым кварталом число манифестантов таяло: с сотен до десятков, а потом и вообще осталось около дюжины. Оконфуженные, Гапон и его приближенные остановились у Троицкого Моста. На этом всё: номер отдан в типографию, ждите специальный выпуск!

Ну, допустим, допустим. Шествие не получилось, расстрел манифестантов не состоялся. Сегодня не состоялся.

А завтра, через месяц, летом?

Всё висит на ниточке. Положим, удалось спрятать ножницы, и эту ниточку сегодня не перерезали. Но ножницы не единственные, а ещё есть ножи, косы и прочие острые инструменты. Все не спрячешь. А, главное, ниточка и без инструментов лопнет, потому что груз всё тяжелее и тяжелее.

Но разница всё-таки есть. Две капли дождя, упавшие рядышком на водоразделе, могут попасть в разные океаны. То ж с историей — ничтожные нюансы способны привести к разительным последствиям.

Посмотрим. Шеф посмотрит. У него свой синематограф. Весь мир для него театр.

Я дошел до шахматной страницы, которую за сто пятьдесят рублей в месяц ведёт господин Чигорин. Дошёл и отложил — никакого настроения разбирать шахматные партии у меня не было. Не до того.

И тут, словно подсмотрев — или в самом деле подсмотрев — пришел камергер, барон фон Корф и после обмена обязательными любезностями сообщил, что Государь ждёт меня.

А уж я-то как жду!

Коридоры, ковры, картины…

Государь встретил нас в кабинете. Большой кабинет, приятный. С диваном, с биллиардным столом. Книги тоже есть. Сиди, работай. А надоест — покатай шары. Рояля не хватает, чтобы в минуты тягостных раздумий о судьбах родины сыграть бетховенскую «Аппассионату» и тем пробудить волю, прозорливость и энергию. Собачий вальс сыграть тоже можно.

За письменным столом, очень хорошем, сидел государь. В двух шагах от него — человек штатский, судя по всему — доверенное лицо. Известный хирург, восходящее светило, Сергей Петрович Фёдоров.

Государь читал газету. Ту же, что и я. Их тут, думаю, несколько экземпляров выписывают. Одну для Государя, другие для окружения.

При нашем появлении, он отложил газету, привстал.

— Благодарю, что откликнулись на моё приглашение, господин барон, — сказал он мне и указал на полукресло рядом со столом. — Присаживайтесь, пожалуйста.

Я присел.

Корф поклонился — и ушёл. Не положено ему слушать наш разговор.

— То, что я собираюсь вам сказать, должно остаться между нами, — предупредил Николай.

— Останется, — пообещал я.

— Что вам известно о кровоточивой болезни? Есть ли, по-вашему, способ её излечить? Можете ли излечить её вы? — задал он сразу три вопроса.

— Считается, что законы наследования кровоточивой болезни открыл германский врач Христиан Нассе. Кровоточивая болезнь, она же гемофилия — весьма редкое наследственное заболевание, характеризующееся нарушением свертываемости крови, что ведёт к длительным кровотечениям. При этом возникают кровоизлияния в суставы, мышцы и внутренние органы, как спонтанные, так и в результате травмы или хирургического вмешательства. При кровоточивой болезни резко возрастает опасность гибели больного от кровоизлияния в мозг и другие жизненно важные органы, даже при незначительной травме, — ответил я как по писаному. Собственно, по писаному и говорил. Не я писал, но я читал. Перед командировкой сюда, в это место и это время.

Государь посмотрел на конфидента. Тот помедлил немного, поморщился, разве можно говорить царям, что их дети смертны и даже очень смертны, но кивнул, мол, верно говорит барон.

— Второе. Современное состояние медицинской науки может лишь смягчить и облегчить течение кровоточивой болезни, и то лишь в самой незначительной степени. Больные отданы на откуп судьбе, и никто не может предсказать, когда наступит финал. Наиболее известные случаи гемофилии — это болезнь детей, внуков и правнуков королевы Виктории. Известно с полдюжины больных — прямых потомков королевы. Её сын Леопольд, герцог Олбани, умер в возрасте тридцати лет, весною тысяча восемьсот восемьдесят четвертого года. За прошедшие двадцать лет медицинская наука не продвинулась в отношении лечения этой болезни.

Помрачневший Николай опять посмотрел на советника. Тот с непроницаемым видом кивнул. Да, всё верно.

— И третье, Ваше Императорское Величество. Могу ли я излечить кровоточивую болезнь. Отвечу прямо. В мировом масштабе, то есть ликвидировать болезнь на всей земле — нет, не могу. Могу ли я излечить одного человека? Да, могу.

Николай просветлел. А советник, напротив, состроил презрительную мину.

— Каким же образом, милостивый государь, вы можете излечить одного человека? — спросил он.

— Вопрос стоит — могу или нет. А как — это уже другой вопрос, ответ на который предполагает обоюдное знание таких сторон человеческого бытия, которые пока за гранью обыденных представлений. Вкратце отвечу — если, конечно, Его Император…

— Государь, — перебил меня Николай. — Да, ответьте, пожалуйста, только простыми словами.

— Хорошо, Государь. Организм страдающего кровоточивой болезнью не вырабатывает фактор, способствующий своевременной свертываемости крови. Это наследственное. Я привношу элемент, который исправляет эту оплошность организма. Исправленный организм сам вырабатывает этот фактор. В итоге — любой ушиб, порез или иная травма протекают обыкновенно, как у всякого смертного. Человек здоров. Может ползать, бегать, прыгать, то есть жить так, как захочет. И да, это навсегда. То есть до смерти.

— До смерти? — спросил Николай.

— Люди смертны, Государь. Иногда внезапно смертны. Взрыв бомбы или крушение поезда — тут медицина точно бессильна. Но в отсутствии подобных эксцессов человек доживет до самых-самых преклонных лет в добром здравии и ясном сознании. Я обещаю.

— Да кто вы такой, чтобы обещать? — возмутился конфидент.

— Я Петр Александрович Магель, тридцать девятый барон своего рода. В Эдинбурге после обучения получил диплом врача. Работал судовым доктором на китобойных судах, участвовал в антарктической экспедиции лорда Уитфорда, во время англо-бурской войны работал в отряде Врачей без границ.

— Ну, Эдинбург… — проворчал советник по медицинским делам. — Положим, Эдинбургский университет — заведение серьезное, однако излечивать кровоточивую болезнь там не умеют.

— Я могу излечить не болезнь, но больного. Впрочем, Сергей Петрович, я ведь не навязываюсь. То есть совершенно, — продолжать я не стал. И так понятно, что не навязываюсь. Вот прямо сейчас не только готов, но и просто хочу вернуться в Петербург, на учредительное собрание Синематографического Союза. Оно будет идти всю ночь, собрание. С шутками, песнями, плясками и шампанским.

— Когда бы вы могли приступить к делу? — спросил Николай по существу.

— Раньше начнем — раньше кончим, Государь. Тут откладывать не стоит. Каждый день — это день риска.

— Но вот сейчас… вот прямо сейчас?

— Конечно.

Фёдоров фыркнул.

— Что вам понадобиться для лечения?

— Больной понадобится, Государь. Без больного никак.

— То есть вы готовы начать прямо сейчас?

— Начать и кончить, государь.

— Хорошо. Сергей Петрович, помогите барону Магелю, пожалуйста.

Хирург отвел меня в помещение, где я, сняв смокинг, облачился в белый накрахмаленный халат и белый же стоячий колпак.

— Если вы попытаетесь навредить… — начал Фёдоров.

— Помилуйте, Сергей Петрович, с чего вы решили?

— Нет и не может быть никакого лечения кровоточивой болезни, это я знаю наверное.

— Так ведь и столбняк прежде не лечили, а теперь ведь лечат. Ну, пытаются. То ж и с кровоточивой болезнью.

— Я не позволю вводить цесаревичу шарлатанские снадобья!

— Где вы были десять минут назад, коллега? Почему не сказали это Государю? Мол, не позволю, и точка! Ещё не поздно. Идите и скажите. Распорядитесь, так сказать.

Ответить Фёдорову было нечем. И хотелось — а нечем. Не мог он возразить Государю. Да и как возразить? Я такой же врач, как и он. Диплом мой, пожалуй, и весомее — в России, несмотря на патриотическую риторику, всё же предпочитают иностранные лекарства и иностранных лекарей. Не верят, что потомок крепостного способен лечить их тонкие дворянские организмы. Сословная спесь. Клистир поставить, мозоль срезать — может, а что посерьезнее — это к европейским светилам.

— Чем же вы будете пользовать наследника, коллега? — спросил Фёдоров, выделяя слово «коллега» так, будто он вовсе и не считает меня врачом.

— А увидите, Сергей Петрович, увидите, — я вытащил из кармана смокинга небольшой портсигар. Скромный, серебряный. И положил в карман белого халата. Халат у меня терапевтический, с карманами. Чтобы было куда деньги класть, так считают обыватели.

И мы пошли в детскую.

Детская — комната как комната. То есть большая, конечно. Тёплая. Чистая. В кроватке лежал цесаревич. Рядом стояла нянька, фрау Цапф. И вторая нянька, фройлян Мюллер. Обе с лучшими рекомендациями, причем Цапф — дипломированная сестра милосердия.

И государь. Государыни же не было. Больна государыня. Нервический припадок у неё. Оно и к лучшему.

Младенчик как младенчик. В меру упитанный. Взгляд осмысленный.

Я быстро раздел его. Он не противился, напротив, радостно гукал.

Повернул на бочок.

— Пришёл серенький волчок!

Я достал из кармана портсигар, раскрыл. Вынул пакетик вощеной бумаги. В пакетик был завернут пластырь. Плоский блинчик на подложке.

И я прилепил пластырь к попке цесаревича. К левой ягодице.

Все внимательно смотрели.

Я выждал пять минут. В молчании.

— Вот и всё, — сказал я.

— Как — всё? — спросил Николай.

— Всё — значит всё, государь. Кожа у младенцев тонкая, препарат проник в организм. Сеанс закончен. Конечно, потребуется время на выработку фактора свертываемости крови. К утру младенец будет совершенно в порядке.

Няньки смотрели на меня скептически. Фёдоров — с облегчением: я ничего младенцу не впрыскивал, ничем подозрительным не кормил, а пластырь, что пластырь? Пустое пластырь. Но он все-таки спросил:

— Можно снимать пластырь?

— Сам отвалится. Впрочем, можно.

Фёдоров деревянным шпателем соскоблил остатки пластыря — его и было-то немного, десятая часть золотника, — и собрался протереть кожу спиртом.

— Вы не возражаете, коллега? — опять ироническое «коллега».

— Какова крепость спирта? — спросил я.

— Семьдесят градусов.

— Для младенческой кожи избыточно. Используйте воду, коллега. Обыкновенную кипяченую воду. Тёплую.

Фёдоров хмыкнул, но спорить не стал. Фройлян Мюллер подала требуемое, доктор смочил ватку водой и тщательно протер ягодицу наследника.

Поучаствовал. Мы пахали.

Остатки пластыря он, конечно, отдаст на анализ. Или сам попробует проанализировать, Фёдоров — человек пытливый. Только ничего интересного он не найдёт. Нет пока технологий.

Этот пластырь будет применяться ещё не скоро. В двадцать третьем веке, в поселениях пояса Койпера. Там каждая жизнь — великая ценность, и потому все младенцы вакцинируются подобным способом. И теперь цесаревичу не грозят недуги. Детские инфекции, взрослые инфекции, генетические болезни — вероятность их проявления сведена к нулю. Оптимизация генома, оптимизация иммунитета. На Земле? Нет, на Земле подобную вакцинацию не применяли. Считали, что не след мешать естественному отбору.

Государь выглядел разочарованным. Видно, ждал чего-то значительного. Дым, гром, молнии. Или, по крайней мере, сложные манипуляции, даже операции — немедики считают, что только операции и важны, а остальное так, то ли шарлатанство, то ли психология. Назначишь обывателю пилюли, он выздоровеет, и скажет — да, я себя вылечил. Пилюлями. А врач так, ненужное приложение к пилюлям, только деньги тянет. В другой раз прямо за пилюлями в аптеку и пойду.

— Ваше Императорское Величество, успокойтесь. Всё прошло замечательно.

— Но как понять — помогло, нет?

— Если желаете — утром можете определить время остановки кровотечения. Уколоть пальчик скарификатором и замерить, когда кровь остановится. Обычно минуты за три.

— Уколоть пальчик?

— А можно и не колоть. Просто — жизнь покажет. Повторяю — успокойтесь. Всё будет хорошо.

Я, конечно, малость приврал. Даже не малость. От комиссарской пули, от снаряда взбесившегося броненосца, от падения аэроплана в Атлантику пластырь не спасёт, но это уже не медицинская проблема.

— Полагаю, младенцу нужно кушать. Кушать и спать. Моё присутствие излишне, так что…

— Да, да, разумеется, — Николай наклонился к ребенку. Тот погукал весело, и обрадованный император пощекотал ему животик.

Вот и славно.

— Неужели вы, барон, считаете, что я поверю в ваш пластырь? — сказал Фёдоров во время переодевания в цивильные одежды.

— Неужели вы, господин Фёдоров, считаете, что для меня имеет значение, верите вы, или нет? Опыт — критерий истины. Вы будете наблюдать младенца, будете наблюдать ребенка, будете наблюдать подростка. И, не видя никаких признаков кровоточивой болезни, решите, что тогда — в смысле сейчас — ошиблись. Что не было у цесаревича никакой кровоточивости. Или что болезнь самоликвидировалась. Постараетесь внушить эту мысль Государю. Возможно, преуспеете в этом. И что?

— И что? — переспросил Фёдоров.

— И ничего. Цесаревич будет здоров, в этом и состоит мой замысел. Другого я не жду, да и не нужно.

— Вам не нужна благодарность Государя?

— Скажу так — я делаю это не ради благодарности. Собственно, о какой благодарности может идти речь? Станислав, Анна, Владимир? У меня уже есть ордена, я не служу, новых чинов не ищу. Графский титул — нет, чисто гипотетически? Но я уже говорил — я тридцать девятый барон в роду, мои предки бок о бок сражались с Ричардом Львиное Сердце. Деньги? Я богат, я распоряжаюсь миллионами. Так что мне достаточно обыкновенного спасибо.

Фёдоров опять хотел бы возразить — а нечем. Он не был титулованным дворянином, он не был богат, он жаждал орденов. Получит, всё получит. Богатая жена уже есть, Владимир, дающей право на потомственное дворянство, у него будет, он дослужится до действительного статского советника, штатского генерала. И станет официальным лейб-медиком. Социальные лестницы работают.

Но в чудеса верить не сможет.

Не дано.

Эпилог

12 марта 1905 года, суббота

Ялта

— Атос, Атос, вы же граф, а не мужлан! Улыбайтесь, когда кладете голову на плаху! — втолковывал Дофин Лихачеву, новому лицу в нашем дружном гадюшнике.

Атос улыбнулся — загадочно, словно видел перед глазами сценарий. Видел, конечно. По сценарию голова останется на месте: верные друзья в последнюю минуту привезут помилование, подписанное Людовиком Тринадцатым. Его Величество, помиловав мушкетера, отправил его в изгнание. И вместе с Атосом отправились в изгнание и его друзья — Арамис, Портос и, конечно же, д’Артаньян.

Куда отправились? В Московию! На службу царю Михаилу Федоровичу! И ждут их впереди невероятные приключения, жаркие баталии и русские красавицы. Вот так!

Я — сторонний наблюдатель. Дело идёт своим чередом, Дофин набрал силу и смелость, да и остальные тоже — ну, так пусть работают.

Замыслы Дофина обширны: к трехсотлетию Дома Романовых создать синематографический Мир Романовых. Но изображать не царей — это было бы непросто даже в отношении цензуры, — а их сподвижников и верных слуг. И путь ими для начала будут мушкетеры. Публика это любит.

Съёмка закончилась.

Мы с Булькой вернулись в «Пегас» и отправились привычным путем.

Что-то засиделся я в этом времени. Того и гляди, мхом покроюсь. Лететь по баллистической траектории на второй космической скорости от Земли к Прометею — то еще удовольствие. И двигатели лишний раз не включишь. Нет, горючего довольно, но орбита уже скорректирована, дополнительных маневров не требуется.

Но раз я по-прежнему здесь, следует соответствовать ситуации.

Планов у людей немало. Тяжелой промышленности в Крыму не место, а вот легкая нужна. Производство предметов потребления.

Построить в Ялте граммофонную фабрику. Механизмы из Франции, корпуса же свои, российские. Построить фабрику иголок — не только граммофонных, но и обыкновенных. И — запись и тиражирование грампластинок. Синематограф ещё долго будет нем, но публика желает слышать песенки мушкетеров — и готова за это платить. Будут, будут песенки… Уже пишут, чернила не успевают высохнуть.

Жан вез меня по привычному маршруту. Одному из трёх — я всё-таки не хочу быть слишком предсказуемым. Кефирное заведение. Русская Избушка. Обмен мнениями по поводу положения в столицах: в Петербурге всё спокойно, бастующие вернулись на рабочие места, в Москве же промышленники прибегли к локаутам: не хотите работать — и не надо!

Поражение в Мукендском сражении — вовсе не поражение, оно истощило силы противника, и теперь ему остается только капитулировать. Генерал японский Ноги, батюшки, уноси скорее ноги, матушки! А уж когда вступит в бой эскадра Рожественского, в войне будет поставлена не точка, а большой восклицательный знак!

Никаких сомнений.

В Доме Роз садовники готовятся к весне. Она уже близко, уже почти пришла, ялтинская весна. Булька давно её учуял, да и я, хоть и не собака, тоже ощущаю воздействие марта.

Заглянул Альтшуллер. Как там грибочки, интересуется. С грибочками полный порядок, скоро верну в грунт.

Поговорили о другом, о третьем. Очень много желающих поправить здоровье в санатории. Он показал письмо, написанное с чувством: «Если вы откажете мне в лечении, я застрелюсь!»

Я напомнил ему о подметных письмах молодого Никитина. Но если и в самом деле застрелится, волнуется Альтшуллер. Что ж, значит, таков его выбор, отвечаю я. Но как же так, сокрушался Исаак Наумович. А так, отвечал я. Жизнь такова, какова она есть. Не пытайтесь быть ангелом-хранителем. Во-первых, не получится, во-вторых, ангел обидится. Они, ангелы обидчивы, уж поверьте. У них свое ведомство, в которое другим хода нет. А у нас, у нас своё…

И тут вздрогнул дом, задрожали стекла окон, и низкий гул, пробирающий до сердца, прокатился по Ялте.

— Это… Это гроза? — спросил Альтшуллер.

— Это палят корабельные пушки, — ответил я. — Идёмте, посмотрим.

Мы поднялись на самый верх, вышли на балкон.

— Смотрите!

Над морем стоял султан дыма, чёрного, грязного. Уголёк, видно, не самый лучший. Не кардиффский. Ну, или кочегары не очень искусны.

— Позвольте представить: Князь Потёмкин Таврический, человек и броненосец.

— Но что он здесь делает?

— Обстреливает ливадийский дворец, я полагаю.

Главный калибр выплюнул новый снаряд. Огненный хвост, дым, и только через четверть минуты до нас донесся звук выстрела.

— Калибр триста пять миллиметров, двенадцать дюймов. Это, знаете ли, серьезно — снаряд в двадцать пудов, — я протянул Альтшуллеру морской бинокль, что хранился здесь ради такого случая. Мне бинокль не нужен. И так видно: броненосец стоял километрах в пяти, а силуэты кораблей Черноморской эскадры я выучил давно. Ну, и зрение у меня — пятерка. Спутники Юпитера вижу невооруженным глазом. Серп Венеры.

— Но… Но почему? Зачем?

— Должно быть, бунтуют. Восстание, не иначе. Ну, и кто-то подсказал: а давайте покончим с царским самодержавием!

Донесся гул теперь уже с суши.

— Это… это отвечают?

— Нет, это снаряд взорвался. Фугасный. Он далеко летит, снаряд. Верст на пятнадцать, если захотеть.

— Но Ливадийский дворец ближе!

— Ближе, — согласился я. — Только стреляют ведь матросы, не офицеры. Да хоть бы и офицеры. Не в обиду им будет сказано, со стрельбой у наших моряков неважно.

— Это почему? — обиделся за офицеров Альтшуллер.

— Тренировки нет. Один выстрел стоит дороже годового жалования капитана броненосца. А чтобы хорошо стрелять, нужно стрелять много и часто. Никаких денег не хватит. Кстати, Исаак Наумович, вы хорошо стреляете? Из револьвера, из ружья?

— Не знаю. Никогда не пробовал. Не любитель я охоты.

— Понятно, — я пододвинул два стула. — Усаживайтесь, чего стоять.

Альтшуллер покорно сел.

Я в телефон заказал Мустафе капитанского чаю. И бубликов. Здесь свежо, а чай согревает. Особенно капитанский.

— Смотрите, дымы на горизонте! — закричал Альтшуллер. Волнуется. Хоть и в сторону от нас стреляют, а всё равно спокойно смотреть трудно.

Да, дымы.

— Вот теперь и посмотрим, революция или мятеж, — сказал я.

— То есть?

— Если эти корабли идут бомбить Ливадию, и, как знать, Ялту — значит, революция. Если идут приструнить «Потёмкина» — стало быть, мятеж.

— Они могут стрелять по городу? По Ялте?

— Увидим.

Корабли медленно приближались. Стали в полуверсте от «Потёмкина», флажки поползли вверх. Я взял бинокль у доктора, все-таки флажки — это не Венера. Маленькие

— Насколько я понимаю, предлагают «Потёмкину» сдаться.

— Значит, обстрела Ялты не будет?

— Надеюсь, надеюсь. Но «Потёмкин» между кораблями и нами. Будет сражение — и нас могут зацепить. Случайно. От недостатка практики.

Мустафа принес чай, отдельно — коньяк и бублики.

— Капитаны пьют с умом, — стал учить я доктора. — отпивают чай на четверть, доливают коньяк. Потом опять отпивают на четверть, и опять доливают коньяк. И так, пока не напьются.

— Нет, я не буду.

— Надо, доктор, надо. Не напиваться, но сто граммов коньяка просто необходимы.

И мы пили чай, ели бублики, пока совсем не стемнело.

— Видно, на «Потёмкине» думают. Или надеются ночью уйти.

— Куда уйти?

— Куда-нибудь. В Турцию, или в Румынию.

— Мне пора, — вдруг спохватился Альтшуллер. — Мои волнуются.

— Конечно, конечно. Вы ведь пешком пришли?

— Пешком.

— Сейчас подадут «Пегас».

— Нет, зачем, тут и недалеко.

— Во-первых, всё-таки и неблизко, а во-вторых, в городе могут начаться беспорядки. С мятежами и революциями всегда так.

Альтшуллер спорить не стал.

Предлагать Альтшуллеру револьвер я не решился. Если он никогда не стрелял, то проку чуть. Еще и себя подстрелит. Достаточно «нагана», что захватит Жан. Жан колебаться не будет. И стрелок хороший. С модификацией каждый станет хорошим стрелком.

Я проводил Альтшуллера до мотора, кивнул Сорелю, мол, смотри, Жан, если что — бандитов не жалей. Тот кивнул в ответ — с чего бы вдруг жалеть?

Загорелись уличные фонари. Опыта революций у города нет, и потому иллюминация радовала глаза. В ней и моего меда капля есть, вернее, товарищества «ЭЛЯ». Работает ветер на благо Электрификации Ялты, работает.

Надеюсь, шальной снаряд не долетит до ветряков. Если долетит — сам потоплю всех. Вот прямо тут.

Шучу.

Я не покидал балкона. Можно сказать, присутствую на премьере, как пропустить. «Георгий Победоносец» и два номерных миноносца, зажгли прожектора, лучи скрестили на «Потёмкине». Чтобы не убежал.

Всего «Потёмкин» сделал шесть выстрелов. Дворец в Ливадии не пострадал, снаряды упали много дальше. Да и не было во дворце императора. Март — не то время.

И опять — взрыв, но другой, тихий, глухой — если бывают глухие взрывы.

А — бывают. Это миноносец пустил торпеду в борт «Потёмкина». Одной торпедой броненосец, может, и не потопишь, но теперь уж точно никакой стрельбы не получится — корабль накренился, и накренился заметно.

Всё. Мятеж, а не революция.

«Потёмкина» — в ремонт, бунтовщиков — на каторгу, или ещё дальше.

Но что будет со мной, с бароном Магелем, тридцать девятым своего рода?

Не знаю. Шеф что-нибудь придумает.

Послесловие

Если вам понравилось произведение, вы можете поддержать автора подпиской, наградой или лайком.

Страница книги: Барон Магель Поправка курса

Content

Василий Щепетнев
Барон Магель Поправка курса

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Эпилог

Послесловие