А.С. Ципко

Русская апатия. Имеет ли Россия будущее

© Ципко А. С., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Вместо введения

Исповедь пессимиста

Название этой книги родилось у меня только после того, как я заставил себя заново прочитать свои последние статьи, которые я решил собрать вместе в виде сборника. Я-то хотел прежде всего обратить внимание читателя на факты из нашей советской истории, которых упорно, на протяжении десятилетий сторонятся россияне. Сначала я хотел во главу книги поставить статьи, посвященные рассказу о родстве национал-социализма с большевизмом, о родстве Гитлера со Сталиным. Но если суммировать все то, с чем я как публицист борюсь в последнее время то получается, что, на мой взгляд, главная наша беда не в дефиците правды о большевизме, об его антинациональной, античеловеческой сущности, а в отсутствии запроса на нее, на правду о громадной человеческой цене, заплаченной народами России за достижения советской истории. Как сегодня становится ясно, сама по себе правда мертва, если не существует в ней потребность. У русского человека хватило духа самому расстаться с советской политической системой, но в условиях апатии и растерянности, рожденными «лихими девяностыми», у него уже просто нет сил освободить свою душу от советских «пустых идеалов». Сама по себе истина и правда, как становится ясно, не обладает ценностью для уставшего душой народа. Мечта русских философов в изгнании о нравственном перерождении русского человека, об очищении его души от скверны коммунистических соблазнов так и остается мечтой. Пока что, в силу нынешней духовной апатии, мы не в состоянии «жить не по лжи», к чему нас призывал еще в 70-х прошлого века Александр Солженицын. Как выясняется, настроения осажденной крепости, рожденной «русской весной» 2014 года только ослабляют и без того скукоженный запрос на правду. Но в то же время эти милитаристские настроения создают благодатную почву для замораживания и мысли, и совести. Драматизм нынешней ситуации состоит в том, что тем россиянам, которым все-таки нужна правда о своей истории, которые сохраняют способность видеть и мыслить, все меньше и меньше нужна сама Россия. Так называемый «креативный класс» после побед «бывших шахтеров и трактористов Донбасса», стал всерьез бояться опоздать на последний поезд, уходящий из «державной России» на «либеральный Запад». Тем более, что многие посткрымские патриоты, к примеру, Никита Михалков в своем «Бесогоне», открыто призывают Путина возродить советский железный занавес, без которого, с их точки зрения, невозможно спасти современную Россию.

Наша нынешняя власть не учитывает, что в России уже добрых двести лет образованные, творческие, способные люди всегда были западниками. Западниками на самом деле были и ранние, настоящие славянофилы. А потому нынешняя антизападная Россия, отрицающая ценность свободы и человеческой жизни, для них, думающих молодых людей, становится чужой страной. Россия, превратившая изоляцию от лидеров современной человеческой цивилизации в свою государственную политику, становится для них, талантливых и одаренных, чужой страной. Конечно, слава богу, не для всех, но для многих точно. Россия, которая не в состоянии защитить свое достоинство кроме как восстановлением своих баз на Кубе или во Вьетнаме, начинает пугать не только прозападную интеллигенцию, что естественно, но и даже наше уходящее поколение, которое помнит о Карибском кризисе 1961 года, об афганской авантюре, погубившей СССР.

Конечно, далеко не все, живущие «чемоданными настроениями», покинут Россию, тем более навсегда. Но сами эти настроения усиливают апатию и равнодушие у тех, кто не хочет и не имеет сил куда-то эмигрировать, что-то менять в своей судьбе. И очень часто осознание своего бессилия и беспомощности, вместе с ростом традиционных русских настроений жертвы, ведет к агрессии, к нетерпимости, к поиску врагов.

Парадокс состоит в том, что взрыв патриотических чувств, вызванный у подавляющей части населения присоединением Крыма к России, не привел не только к росту гражданской активности, энергии созидания, но и не укрепил у русских веру в будущее своей страны. И получается, что апатия, «безумное русское молчание», которое пугало книжников начала XVII века, времен смуты, может быть реакцией не только на хаос, разорение всего и вся, жестокость власти, но и реакцией на победы своей страны. Все это свидетельствует о поразительной усталости русской нации в целом. «Пофигизмом», на который обращает внимание в своих статьях социолог Леонтий Бызов, на мой взгляд, один из самых честных социологов постсоветской России, растет изо дня на день. Эта усталость проявляется в тотальной апатии, в понижении психической активности, в лености не только души, но и ума, в нежелании соединить в сознании тяготы и неудобства нового русского кризиса с «победами бывших шахтеров и трактористов Донбасса», в стремлении отгородиться от всего, что выходит за границы забот сегодняшнего дня, забот семьи. Но если мало кого сейчас в России интересует и малая и большая политика, то еще меньше простого человека, погрузившегося всем своим умом в заботы о выживании, интересует правда о Сталине, о русской катастрофе 1917 года. В этих условиях, когда душа у многих скукожена, невозможна какая-либо моральная реакция на преступления большевиков, Сталина. На самом деле от традиционной русскости, описанной и русскими писателями, и русскими философами, осталось только то, что было порождено «наследством Чингисхана», порождено традиционным деспотизмом и всевластиями наших царей, Генеральных царей. Речь идет о покорности, долготерпении, патернализме, отчуждении умом и сердцем от власти вообще. Нет на самом деле уже желания что-то изменить в своей судьбе. Есть желание только сохранить то, что есть, сохранить как можно дольше. Отсюда и феноменальный политический успех Владимира Путина. И чем выше популярность Путина с его нынешним, уже абсолютным всевластием, тем возможность создать гражданское общество, возродить все-таки существовавшую в начале девяностых гражданскую активность внизу, в провинции.

Но одновременно исчезает на глазах традиционный русский мессианизм, желание прыгнуть в другой мир, заглянуть в будущее, который так умело эксплуатировали большевики. И это очень хорошо чувствуют те представители нашей интеллигенции, которые напрямую соприкасаются с теми, кто потерял надежду на лучшую жизнь, что-то изменил в своей судьбе, занимается благотворительностью. В июле этого года в Caux, в Швейцарии, на конференции, посвященной диалогу России и Запада, руководитель благотворительного фонда «Предание», сотрудничающего с РПЦ, Владимир Берхин открывал собравшимся в том числе и мне, подлинную правду о современной массовой, типичной русскости. Оказывается, люди, с которыми он общается, кому помогает вместе с РПЦ их фонд, не просто живут только сегодняшним днем, отгородились от будущего, но вообще утратили способность описывать мир в каких-либо абстрактных понятиях. «Мы должны учитывать, обратился к своим коллегам, руководителям благотворительных организаций Запада Владимир Берхин, что русская нация в последние 100 лет живет в состоянии непрекращающегося стресса: мировые войны, революции, репрессии, жестокий бедный недружелюбный советский мир, его болезненное крушение, и снова войны, и снова потери и снова страх. И все это отнюдь не способствует доверию русского человека к абстрактным понятиям». К тому же, продолжал Берхин, «каждая новая беда в России происходит под новые красивые слова и абстрактную концепцию, как в кино: красные приходят – бьют, белые придут – бьют, рыночники пришли – били, а теперь патриоты пришли – тоже бьют, и так далее». Я так обстоятельно процитировал размышления Берхина, ибо они подтверждают мои предположения о причинах русских неудач в строительстве демократического, нетоталитарного общества. Не может нация, большинство которой всегда, не только за последние 100 лет, составляют бедные, нуждающиеся люди, не только создать Магдебургское право, но и жить в соответствие с ним, с законами нормального гражданского общества. Рожденная бедностью зависть, злоба, отчаяние, агрессия, нетерпение могут породить только бунт. А в перерыве между бунтами, как у нас было, бедности сопутствует покорность, апатия, вера в чудо, надежда на случай, халяву, и всевластие руководителей нашей страны. Мы до сих пор не может понять, что в результате так и не преодоленной бедности не может зародиться сознание ценности человеческой жизни. Бедный не ценит не только чужую, но и свою жизнь. Рационализм, реализм, чувство меры, способность слушать другого человека, считаться с его мнением – эти качества, на которых держится демократия, как полноценная жизнь не совместима с психологией русского человека, который веками мучается неустроенностью быта.

Так что было бы несправедливо утверждать, что неуверенность в будущем, которая выталкивает сегодня молодежь из России, появилась только после «крымской весны». Длинных русских денег, то есть русских инвестиций на 10–20 лет не было и в благополучные нулевые. Понятно, и это было предсказуемо, что после того, как мы начали исправлять «исторические ошибки Хрущева», никто вкладывать деньги в Россию не будет. А, может быть, завтра Путин захочет присоединить к России часть русской Сибирь вместе с Карагандой, которую тот же Хрущев отдал Казахстану в те же годы, в середине 1950-х. Не забывайте, русская Нарва, в которой до сих пор проживает 90 %, как теперь принято говорить, наших соотечественников и которая после революции 1991 года стала частью независимой Эстонии, куда глубже погружена в русскую историю, чем на самом деле татарский еще с середины XIII века Крым. И слава богу, что русские Нарвы не хотят вернуться в Россию, ибо там пенсии не были такими тощими, как в украинском Крыме. Но на самом деле и не исправленных ошибок Хрущева осталось много и сакральных для русского человека мест на постсоветском пространстве осталось много. Отсюда и страхи не только прибалтов, но и казахов, отсюда и болезненный страх Запада перед «непредсказуемым Путиным». Но понятно, что непредсказуемость внешней политики еще больше пугает потенциальных инвесторов. Тем более, когда судьбу страны определяет воля всего одного человека.

«Есть ли будущее у России? Почему вы считаете, что у России есть будущее?» – эти вопросы задавали мне довольно часто и во второй половине нулевых, когда я ездил по стране и читал лекции об истории русского патриотизма для идеологического актива «наших». А теперь мне из-за моей телевизионной популярности нет прохода даже на улице. С одной стороны, у людей радость в глазах, а, с другой стороны, растерянность и вечный вопрос: «Когда кончится кризис? Что будет с нами?»

«Не надо так эмоционально реагировать, расстраиваться по поводу нездоровых явлений в посткрымской России. Обуздайте несвойственный вам пессимизм», – советовал мне во время конференции в Caux настоятель одной из православных церквей в Италии, потомок первой «белой» эмиграции отец Владимир (Владимир Зелинский). Конечно, мое самолюбие грело, что, как выясняется, отец Владимир, как и многие священнослужители Зарубежной русской православной церкви, уже давно проявляют интерес к моей антикоммунистической публицистике. Уже в начале 1990-х, когда я начал выезжать на Запад, эмигранты говорили мне, что я целюсь в коммунизм, в отличие от других «не для того, чтобы убить Россию». Правда, это были представители НТС, и прежде всего Владимир Поребский, который присутствовал на многих моих выступлениях в Италии, во Франции, в Германии. Но сейчас, учитывая, что Владимир Зелинский пытался противопоставить моему пессимизму свой оптимизм публично, я был вынужден серьезно поспорить с ним. Правда, уже не в зале заседаний, а за скромным протестантским вегетарианским ланчем, которым нас одарили хозяева Caux, 90-летние антифашисты, которые здесь же, в этом замке, в 1947 году помогали организовать примирение между де Голлем и Конрадом Аденауэром. Я обратил внимание отца Зелинского, что в его оптимизме, основанном, как он говорил, на том, что в России все равно все меняется, что на место самодержца и крепостника Николая I приходит освободитель Александр II, как раз и коренится мой пессимизм. В том-то и беда, что после перестройки, после демократических реформ начала 1990-х мы двинулись не вперед, к современному гражданскому обществу, без которого невозможно развиваться в условиях глобальной цивилизации, в условиях глобальной конкуренции, а назад, к традициям русского самодержавия. Конечно очень хорошо, что самодержец Путин, от воли которого зависит наша судьба, все-таки не Сталин, что бы там ни говорили, при Путине сохранились основные демократические завоевания последних 25-ти лет. Конечно, возвращаясь к дореволюционному самодержавию, мы в каком-то смысле движемся вперед по сравнению с советской системой. Не забывайте, русское самодержавие накануне 1917 года было в десятки раз демократичнее, чем самодержавие большевиков, особенно самодержавие Сталина. Я объяснял отцу Владимиру, с нами за столом был и отец Димитрий (Михаил Першин), один из руководителей миссионерского отдела Русской православной церкви, что пугает не столько само по себе самодержавие Путина, сколько то, что оно на самом деле было и является запросом снизу, запросом подавляющей части населения России. Для многих до сих пор настоящая власть – это самодержавная власть, когда решения принимает «хозяин» и только «хозяин». Меня пугает, объяснял я отцу Владимиру, что на самом деле в России как не было, так и нет предпосылки для создания гражданского общества, демократии. В России нет у людей желания брать ответственность за свою судьбу, желания думать, рисковать, искать какие-то свои новые решения. Демократия, свободные выборы и т. д. на самом деле подавляющему большинству людей не нужны. Как это ни странно, но многие не хотят в России, чтобы власть их о чем-то спрашивала. Так что даже если после Путина придет более вольнолюбивый самодержец, то ничего в нашей русской судьбе не изменится.

И здесь, общаясь со священнослужителями, которые обладают способностью придать любой нашей русской проблеме всечеловеческий характер, я неожиданно для себя осознал и вселенский смысл нашего возродившегося самодержавия. Больно осознавать, что мы какие-то не такие. В отличие от бывших социалистических стран Восточной Европы мы так и не сумели освободиться от авторитарной власти, создать конституционную систему сдержек и противовесов нашим русским традициям самодержавия, хотя бы раз после гибели коммунизма провести подлинные, альтернативные выборы главы государства. Только м и румыны шли к посткоммунистической конституции через кровь, расстрел парламента из танков. На самом деле наша демократическая революция 1991 года просто выродилась. Мы, русские, не можем даже то, что умеют многие народы Африки, создать Конституцию, которая предусматривает разделение властей, демократическую смену власти. Наше не выборное, а назначенное самодержавие сделало всех нас, многомиллионный российский народ, заложником состояния ума, души, а иногда просто настроений всего одного человека, а именно Владимира Путина. И нет сегодня политики политиков в России, ибо нет сегодня ни одного представителя власти, кто бы рискнул не то, что критиковать Путина, а просто с ним поспорить.

И, таким образом, на самом деле, что мучает меня сегодня. Гарантии сохранения России нет ни сверху, ни снизу. Может быть, о чем я не думал раньше, может быть потому и нет драйва внизу, что решение одного человека наверху может в одну секунду убить труд, старания миллионов людей внизу. Но факт остается фактом. У нас нет серьезного массового желания людей лучше работать, совершенствовать себя, совершенствовать свою жизнь, делать более привлекательной для других нашу Россию. Мы так и не научились связывать свое национальное достоинство с нашими успехами, с благоустроенной жизнью, со счастьем как можно большего количества людей. И, к моей радости, отец Димитрий (он почти ровесник моего сына) поддержал мои страхи и опасения, связанные с состоянием духа современной России. Он даже в своем публичном выступлении обращал внимание, что современная Россия является «самой демократичной страной Европы» потому, что разрешает делать аборты, в отличие от стран Европы, на большом сроке беременности. Когда я слушал рассказ отца Димитрия о причинах нашего «чемпионства» в Европе по количеству абортов на 10 тысяч населения, то я осознал, что все это от нашей старой русской болезни, от нашего неумения или нежелания ценить человеческую жизнь. В конце концов, в католической Польше вообще запрещают аборты. Наши, особенно молодые, матери относятся к своему будущему ребенку точно так, как многие относятся к приплоду котят от своей кошки: приходится топить этих котят, если они никому не нужны.

Я не случайно обращаю внимание на свое запоздалое открытие, на мой взгляд, на уникальную личность – отца Димитрия, на его миссионерскую деятельность и мысли. Мне было, естественно, приятно слышать, что он, как и я, видит нечто общее между равнодушным отношением матерей к своим детям, которых они убивают во время аборта, и нашим поразительным русским равнодушием к мукам и страданиям жертв сталинизма. Христианское человеколюбие, как показывает пример отца Димитрия, неизбежно должно вести и к отторжению от преступлений большевиков, Сталина. Как оказывается, что было для меня неожиданным, и публицистика отца Димитрия посвящена критике преступлений Сталина, его трагических для России ошибок накануне 1941 года. Патриотизм отца Димитрия отличается от патриотизма неосталинистов прежде всего своим почитанием человеческой жизни. И я думаю, что не случайно участник антифашистского движения в Норвегии, ветеран Caux Енс Веллингтон, пригласил сюда из России именно нас троих, непримиримых антисталинистов. Я забыл сказать, что отец Владимир является автором целого ряда статей, опубликованных в «Новой газете», в которых рассказывается о садистских наклоннастях «отца народов», о том, как они проявлялись на его жизненном пути. Антифашизм и антибольшевизм, антисталинизм в христианском сознании Запада, кстати, в отличие от левого сознания Запада, тесно связаны. И это объясняется тем, что я пытаюсь показать в своих статьях о родстве большевизма и национал-социализма, представленных в этой книге, что и Ленин, и Сталин, и Гитлер были не просто атеисты, но враги христианской морали, заповеди Христа «Не убий». И совсем не случайно среди тех, кто сегодня заявляет, что Россия не Запад, очень много апологетов «красного проекта», апологетов революционного насилия, большевистского человеконенавистничества.

Уже после наших бесед в Caux отец Димитрий прислал мне свои публикации, где он на основе мемуаров Ильи Старинова, командира наших диверсионных групп, работавших на оккупированных территориях во время войны 1941–1945 годов, показывает исходную порочность сталинской политики выжженной земли, которая не столько сдерживала продвижение немцев к Москве, сколько лишала крыши и хлеба тысячи и тысячи советских людей. Отец Димитрий напоминает о том, о чем писал Некрич в своей книге «22 июня 1941 года», которой мы, студенты философского факультета МГУ, зачитывались то ли в 1967, то ли в 1968 году, о том, что Сталин, уже когда началась война, в октябре 1941 – начале 1942 года, истреблял десятки офицеров высшего звена, уровня Рокоссовского. «Герои Советского Союза, прошедшие Испанию, – пишет отец Димитрий, – могли бы принести большую пользу стране и армии в эти драматические дни начала войны».

Зачем я вспомнил о своих беседах с отцом Владимиром и отцом Димитрием в Caux? Мне думается, что этот антисталинский патриотизм, основанный на христианской морали, который объединяет нас и который при всей нашей любви к России заставляет нас видеть ее пороки и слабости, коренным образом отличается от посткрымского патриотизма, который заполонил сегодня наши средства массовой информации. И я не понимаю, почему наш патриотизм является менее русским, менее национальным, чем, к примеру, патриотизм Владимира Куликова, патриотизм с пеной на губах, который призывает нас вернуться к лагерной, военной, мобилизационной экономике времен Сталина. Ведь настоящий патриотизм, антибольшевистский патриотизм Петра Струве, Николая Бердяева, Ивана Ильина, патриотизм лучших сынов России сочетал в себе любовь к стране с непримиримым отношениям к слабостям русской души, с умением извлекать уроки из нашей совсем непростой истории. И причина тому очень простая, потому что в основе антикоммунистического патриотизма основателей русской религиозной философии начала ХХ века, в основании патриотизма Ивана Ильина лежал выросший из христианства гуманизм, лежало человеколюбие, заставляющее осуждать все то, что мучило русского человека, оскорбляло его достоинство, лишало его права на нормальную человеческую жизнь. А наш нынешний, посткрымский патриотизм воспринимает любую критику очевидных ошибок и просчетов власти как предательство, ибо ему абсолютно, на самом деле, безразлична жизнь простых людей. Нынешним певцам «русской весны» нет никакого дела, чем обернется для нашего и без того тощего русского здравоохранения, деградирующего русского просвещения победа «бывших шахтеров и трактористов Донбасса». Этих патриотов абсолютно не волнует, что победы «русской весны» в конце концов оборачиваются снижением продолжительности и без того недолгой русской жизни.

И еще одна особенность этого посткрымского патриотизма, который меня не только настораживает, но и иногда больно задевает. Речь идет о том, чего никогда не было в России, речь идет об этнизации патриотических чувств. Если у тебя русская фамилия, оканчивающаяся на – ов или на – ин, то ты настоящий патриот, а если у тебя фамилия на – ко, да к тому же ты не идешь в ногу с «линией партии», то ты не можешь быть настоящим патриотом. Даже политкорректный Слава Никонов публично, на людях, особенно среди именитых гостей перед передачей Владимира Соловьева, чтобы дистанцироваться от Ципко как критика «русской весны», любит как-то невзначай сказать, дословно: «Что с тебя, Саша, взять. Ты же не русский, а поляк». Да, мать моей матери, как о ней вспоминал дед Ципко, «пани Домбровская», родилась и жила до брака на Польской улице в Одессе. Скорее всего ее брат или родственник, Анджей Домбровский, был руководителем польской общины, которого, как рассказывает в «Окаянных днях» Иван Бунин, расстреляли красные в 1918 году. Но какое отношение польскость моей бабушки имеет к моему мировоззрению, к моим чувствам? По логике Славы Никонова, из русской истории надо вычеркнуть и Антона Деникина, у которого не бабушка, а мать была полькой, и Колчака с его польской фамилией (что Колчак, что Собчак – одно и то же), и многих представителей русской истории. Этнизация русскости – это полный бред!. Но самое главное, отец моего отца, дедушка Леонид очень бы расстроился, если бы узнал, что его внука Александра обвиняют в недостаточной русскости. Сам он, несмотря на то, что был рожден от латыша-лютеранина Дзегузе, начальника почтово-телеграфной станции Лиды, очень гордился предками своей бабушки по материнской линии, которая была внучкой генерал-адъютанта Андриана Карповича Денисова, соратника побед Александра Суворова, и которая умерла у своего внука, моего дедушки Леонида, тогда работника ЧК, на квартире в Киеве в возрасте 104-х лет в 1924 году. Дед Леонид, у которого я обычно жил летом на Нежинской улице в Одессе, когда его вторая жена уезжала к родственникам, любил мне рассказывать, как Андриан Денисов, тогда еще молодой донской казак-сотник спас под Измаилом Суворова от турецкого плена. И при этом много раз демонстрировал шкатулку адъютанта Суворова из все еще красного дерева, где хранились гусиные перья. Конечно и дед Леонид Дзегузе не рассказывал всю правду о своих знаменитых предках, ведь фамилия его матери, как я узнал из его личного дела (под номером 521), с которым мне разрешил ознакомиться президент Кучма в 1997 году, была Цецура. Статский советник Виленской губернии Павел Цецура был его дедушкой. Мой сводный брат Игорь нашел в Опочке под Псковом остатки имения Цецур, и теперь я понял, почему тетка моего дедушки, девичья фамилия которой тоже Цецура, прежде чем приезжать из Лондона в СССР к своему племяннику в Одессу, всегда навещала Опочку, где она, оказывается, вместе с моей прабабушкой провела все детство. И она мне рассказывала то, о чем мне не рассказывал дед, что он, дед Леонид, в конце концов стал революционером из-за того, что дед Павел Цецура лишил свою дочь, мать деда Леонида, дворянства из-за брака с лютеранином. Я очень благодарен сестре моей прабабушки Анне Малевич (в девичестве Цецуре), что, приезжая в 1056–1957 году в Одессу, в свои 85 лет она уделяла мне, мальчику, много времени и рассказывала об истории нашей семьи. Благодаря этим рассказам она меня погрузила еще тогда в русскую историю, и поэтому, честно говоря, когда я разговариваю с этими нынешними новыми патриотами, я всегда чувствую какое-то непонятное превосходство перед ними. Это, конечно, плохо, но я бы советовал всем разоблачителям антирусскости Ципко замолчать. В отличие от них моя русскость погружена в историю столетий. И вообще я думаю, что очень опасно в современной многонациональной России, чья элита всегда была многонациональной, сводить патриотизм к количеству русской крови. И мне думается, а это уже серьезно, что этнизация патриотизма, все эти разговоры о количестве русской крови тоже являются свидетельством духовного вырождения современной России. Я, честно говоря, тоже очень хотел, чтобы Россию в конце концов доверили коренным русским, чтобы они сами несли ответственность за судьбу страны и не искали виновных в наших бедах среди «инородцев и масонов». Но мне думается, что при всем этом крайне опасно связывать патриотизм, любовь к России с качеством крови.

И уж совсем меня удивляет, когда у нас ретивые патриоты причисляют меня к «пятой колонне», называют «агентом ЦРУ». Кстати, как я знаю из личного опыта, американцы приглашает к сотрудничеству только русских с мозгами, наделенных аналитическими способностями. И искренне удивляется, что русские люди, умеющие думать, могут быть патриотами и отказываются от их соблазнительных предложений. Но при всем этом американцы, и это делает им честь, намного больше уважают русских, которые отказываются от их соблазнительных предложений, чем тех, о которых рассказывал Коржаков в своих воспоминаниях. Но видит бог, нынешние ура-патриоты с пеной на губах могут спать спокойно. Никто им никаких соблазнительных предложений делать не будет. Они могут с утра до вечера рассказывать с экранов телевидения о растущей любви народа к Путину. Осмелюсь сказать, что, наверное, главная наша беда состоит в том, что сейчас политическая и идеологическая инициатива в России перешла к людям, которые не блещут, прямо скажем, умом и способностями.

И самое главное, чего не понимают наши нынешние борцы с «пятой колонной». Сам тот факт, что публицист, эксперт чувствует приближающуюся для его страны беду, видит угрозы ее существованию, подводные камни, о которые она может разбиться, совсем не значит, что он сам желает гибели своей стране. Я, как помнит старшее поколение, первым или одним из первых выступил в прессе против, как я тогда писал, «безумной идеи суверенитета РСФСР», которая неизбежно должна была привести к смерти русского мира, распаду славянского ядра СССР, к созданию нэзалэжной Украины и превращения белорусов снова в «литвинов»[1]. Но я одновременно страшно не хотел, чтобы моя родная Одесса перестала быть русским городом и отчаянно и на телевидении и на радио боролся с идеологами суверенизации РСФСР.

Кстати, уже с тех пор, с конца 1980-х – начала 1990-х пробуждающийся от долгого советского сна русский патриотизм был отмечен не только червоточиной опасного для Росси этнического похода, и садомазохистскими настроениями. Не забывайте, идею суверенитета РСФСР выдвинули литераторы-почвенники Балашов и Костров. Суверенитет русских от своей, своими руками созданной России? Такого, наверное, в истории человечества еще не было. А сегодня патриоты-суверенщики расширяют изоляцию России от остальных. В начале 1990-х патриоты-суверенщики настаивали на изоляции России от славян, украинцев и белорусов, а теперь (вместо суверенщиков появились идеологи особой русской цивилизации) наши патриоты настаивают уже на полной изоляции России от всего мира, и прежде всего от Запада. Вот такая история.

Но тогда, в 1991 году, я был очень удивлен, что и Анатолий Собчак, и Гавриил Попов, которые, как умные люди, отдавали себе отчет о негативных последствиях суверенитета РСФСР, были все же противниками распада СССР, но тем не менее призывали россиян накануне 12 июня, дня выбора президента РСФСР, голосовать за Ельцина как сторонника полной и окончательной суверенизации РСФСР. Сегодня все наши силовики – безумные патриоты. Но ведь никто из тех, кто сегодня при власти, не выступил против Беловежских соглашений. Молчали в эти дни даже адмиралы Черноморского флота, который терял свою родную гавань. Многие нынешние военачальники стали генералами именно благодаря национальному предательству сторонников суверенизации РСФСР, благодаря тому, что они были вместе с Ельциным.

Сегодня меня обвиняют в предательстве те известные стране еще со времен перестройки люди, которые всячески желали вместе с Ельциным, в чем я их тогда обвинял, «обменять Крым на Кремль», чтобы освободится от советской элиты и занять ее кабинеты. Тогда, в 1990 и в 1991 годах меня обвиняли в том, что я «в силу своей украинской фамилии не хочу счастья русскому народу», что я не хочу согласиться с сыном Елены Боннэр Игорем Шабадом, который тогда с утра до вечера на новом, демократическом Первом телеканале убеждал русский народ, что на самом деле Горбачевский «центр – это дырка от бублика». Тогда я был «враг русского народа», потому что боролся за целостность СССР, по крайней мере за целостность его славянского центра, боролся с безумными идеями «кружка Сахарова», с безумием идеи суверенитета РСФСР.

Теперь я снова стал «врагом русского народа» или, еще хуже, «предателем», потому что пытаюсь показать тем людям, которые заняли кремлевские кабинеты благодаря агитаторским способностям Игоря Шабада, что на самом деле реванш, исправление преступных ошибок 1990–1991 годов, исправление при помощи армии «ошибки Хрущева» вместо укрепления «русского мира» может его окончательно разрушить. Отношения между русскими и украинцами, по крайней мере сейчас, все больше и больше напоминают отношения сербов и хорватов. Лукашенко и Назарбаев уже недвусмысленно дают понять Путину, что они тоже готовы с оружием в руках защищать свою «суверенность» от России.

Так что не надо криков по поводу тех, кто, как я, видит крайне негативные последствия политики «исправления ошибок Хрущева» для будущего страны. Назад, конечно, дороги нет. Но надо хотя бы осознавать, что нас на самом деле ждет и как хоть в какой-то мере нейтрализовать негативные последствия бунта «русского медведя».

Все дело в том, о чем я уже сказал выше, что мой патриотизм существенно отличается от нынешнего посткрымского патриотизма. Для меня патриотизм – это прежде всего способность распознавать угрозы жизни, будущему моей страны, для меня патриотизм – это жить по совести, ощущать сердцем боли своей страны. Именно потому, что я люблю Россию, мне больно видеть, как мы сами, собственными руками с весны 2014 года засыпаем источники ее полноводной жизни камнями. Конечно, Россия в той или иной форме, в тех или иных границах всегда будет существовать. Но появится ли когда-нибудь Россия, которая заботится, дает полноценное человеческое счастье своим гражданам? Вот вопрос, который сейчас мучает меня.

Для меня как бывшего советского интеллигента патриотизм означает способность называть вещи своими именами, «жить не по лжи», как призывал нас Александр Иванович Солженицын. По этой причине украинцы при всем своем анархизме уже имеют опыт демократической смены власти, а русские, великороссы уже четверть века движутся от одного государственного переворота к другому. Мы воспроизвели снова царскую единоличную власть, сталинскую модель власти, а они, украинцы, худо-бедно, не без помощи майданов, уже несколько раз провели настоящие альтернативные выборы главы государства. И самое главное, мы никак не можем согласиться с правдой, что все же и царская Россия и особенно СССР никогда не были результатом добровольного объединения народов, что фактор силы играл все же решающую роль в создании исторической России, при всех особенностях Российской империи, где государственно образующий народ не имел никаких особых привилегий, обычно жил хуже всех. В своих статьях, посвященных украинской проблеме, собранных в этой книге, я пытался уже добрых двадцать лет обратить внимание общественности на то, что идея «нэзалэжности» всегда означала независимость именно от России, и что она родилась не в Западной Украине, а в самой что ни на есть Центральной, крестьянской Украине. Мне повезло. Я прочитал еще в начале 1990-х полемику между Н.С. Трубецким и Д.И. Дорошенко по поводу различий между великорусской и малорусской нациями. Я знал, что ценность свободы для наследников Запорожской сечи всегда были выше, чем для наследников империи Чингисхана. Знал в том числе и благодаря книге Сергея Щеголева «Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма», цензора Российской империи, который видел в «малороссийском сепаратизме» основную опасность для будущей Российской империи, обращал внимание, что самыми активными носителями идеи «нэзалэжности» от России всегда были студенты Киевского университета. Они в 1911 году требовали украинизации не только своего, но и Одесского, Херсонского университетов, они сотнями погибали, встречая с оружием в руках Красную армию, которая входила в Киев в 1918 году, и они, студенты Киевского университета, что уже было неизбежно, восприняли как оскорбление их национального достоинства отказ Януковича подписать соглашение об ассоциации из родины с Европой. Я включил в книгу свой конспект книги Сергея Щеголева.

Но вряд ли когда-нибудь нынешние разработчики внешней политики заставят себя что-то знать о реальной истории российско-украинских отношений. Сергей Щеголев как русский патриот был непримиримым противником украинского сепаратизма. Но он, в отличие от нынешних «патриотов», не боялся правды о реальной истории русско-украинских отношений. В современной России стало преступным, по крайней мере нежелательным то знание, которое не согласуется с иллюзиями и мифами нашего нового русского царя.

По сути, подавляющая часть моих последних статей, представленных в этом сборнике, посвященных критике советских мифов, которыми мы продолжаем жить и из-за которых, на мой взгляд, мы делаем стратегические ошибки во внешней политике, из-за которых не в состоянии довести до конца антикоммунистическую очистительную духовную революцию, которую мы сами начали во время перестройки. Мы до сих пор не хотим знать, что я надеюсь доказать в этой своей книге, что ничего «святого» и гуманистического в идеалах марксизма не было, что великороссы и малороссы (украинцы) не «разделенная нация», как настаивает Владимир Путин, а всего лишь родственные народы, с различной многовековой историей, с различной национальной идентификацией и даже с различным культурным кодом.

Видит бог, только человек, лишенный разума и совести, не может не видеть очевидное, что праздник «русской весны» обернулся окончательной гибелью «русского мира», который начался в 1991 году, что после присоединения Крыма к России и побед «бывших шахтеров и трактористов» в Донбассе основой «украинскости» стали окончательно и скорее всего бесповоротно антироссийские настроения. Только человек, лишенный разума, не может не видеть, что Белоруссия Лукашенко тихой сапой движется в том же украинском, антирусском направлении, что после того, как мы начали исправлять «исторические ошибки Хрущева», уже практически нет шансов проводить интеграцию русского постсоветского пространства на добровольной основе. Неужели не видно, что создавая своими собственными руками коалицию государств, враждебных России, ставших послушными вассалами США, мы подрываем основы нашей военной, национальной безопасности. Неужели не видно, что произошедшее после присоединения Крыма к России сближение Польши и Украины, сближение на антирусской основе, создание почти что стомиллионного польско-украинского блока у своих границ крайне опасно для нас с военно-стратегической точки зрения.

Неужели разработчикам нашей внешней политики не было ясно, что принуждение Путиным Януковича к неподписанию в Вильнюсе договора об ассоциации экономики Украины с ЕС будет восприниматься и украинской интеллигенцией, и, самое главное, новой, молодой Украиной как оскорбление национального достоинства и неизбежно приведет ко второму Майдану со всеми вытекающими последствиями. Только политики, потерявшие чувство реальности, могли думать, что четверть века после распада СССР украинцы и русские все еще «лишь разделенная случайно нация», как продолжает говорить наш президент. Неужели руководителям нашей пропаганды не было ясно, что выпуская осенью 2013 года Александра Проханова на экран с его откровенно провокационными заявлениями по поводу Украины и ее территориальной целостности, мы провоцируем уже у всех украинцев, вообще жителей Украины, включая миллионы русских, не столько страх, сколько чувство оскорбленного национального достоинства.

Патриотизм с закрытыми глазами, т. е. наш нынешний патриотизм, имеет много сходства с тем «казенным патриотизмом», который разоблачал Лев Николаевич Толстой. Как он, Толстой, говорил, этот патриотизм выгоден власти, ибо избавляет ее от необходимости объяснятся с народом по поводу своих просчетов и ошибок, позволяет ей превратить свой народ в средство достижения своих откровенных авантюр. И что не менее важно, говорил тот же Лев Толстой, победный «казенный патриотизм» открывает дорогу во власть откровенным циникам и негодяям, которые, как мы видим сегодня, готовы с пеной на губах отстаивать и защищать самые безумные идеи, к примеру, идею реставрации в России мобилизационной, военной экономики.

Видит бог. И в СССР во внешней политике делали ошибки. Чего стоит авантюра с Афганистаном, которая во многом тоже способствовала распаду страны. Но поразительно, что в советское время на партсобрании в моем ИЭМСС АН СССР наши ветераны войны Владимир Шеститко, Вячеслав Дашичев находили в себе мужество вслух говорить о неизбежных, крайне негативных последствиях ввода войск в Афганистан. А сейчас, когда на самом деле интеллигентные люди мало чем рискуют, когда за критику «линии Путина» все-таки не сажают, не выгоняют с работы с «волчьим билетом», только несколько человек решилось поставить под сомнение целесообразность запоздалого «исправления ошибок Хрущева».

Как сотрудник бывшего ИЭМСС АН СССР, писавший записки в ЦК КПСС, а потом, на протяжении почти четырех лет – сотрудник группы консультантов ЦК КПСС, исполнявший с сентября 1988 года обязанности помощника Александра Яковлева, могу сказать, что в погибшем СССР мысль, здравый смысл, мозги ценились куда больше, чем сейчас. На «любви» к Генеральному секретарю в СССР нельзя было сделать карьеру. Охранник Брежнева до конца жизни так и оставался охранником. А сейчас на вершину общественной жизни выходят прежде всего те, кто призывает русский народ отказаться от сытости нулевых, от чая с медом, и во имя «побед Путина» снова с честью пройти через те испытания, через которые прошли жители блокадного Ленинграда. Для того, чтобы сделать сегодня карьеру, надо не только умело играть роль дурака, который ничего не видит, ничего не знает, но и быть откровенным циником.

И откуда у меня может появиться оптимизм и вера в счастливое будущее России? Ни один из представителей экономического блока в правительстве, состоящего целиком из выходцев из команды Гайдара, не рискнет сказать, что пора нашу внешнюю политику привязать к реалиям углубляющегося экономического кризиса. Об этом говорит только Алексей Кудрин. Но, наверное, потому, что является лишь нештатным «советником» Путина. Самое поразительное, что и у меня появилась ностальгия по СССР. Ностальгия о той жажде к правде, в том числе и правде о страшной человеческой цене сталинских побед, которая была характерна для нас, советской интеллигенции. Глубоко убежден в способности к состраданию жертвам сталинских репрессий, в глубинном интересе к творчеству запрещенных в СССР русских философов, в неиссякаемом интересе к запрещенной правде о гражданской войне, вообще по накалу мысли советская Россия и 1960-х, и 1970-х, и первой половины 1980-х стояла выше, чем нынешняя, якобы свободная Россия, где обещают тюрьму за слова об очевидном, о родстве политической системы Гитлера с политической системой Сталина. Именно инициатива ЛДПР наказывать тюрьмой за разговоры о родстве большевизма и национал-социализма заставила меня сесть за тексты Муссолини и Гитлера и показать в своих статьях, представленных в этом сборнике, что революционизм Карла Маркса породил не только революционизм Ленина и Сталина, но и революционизм Гитлера. Поразительно, но в России до сих пор инстинктивно сторонятся этой очевидной правды о родстве национал-социализма с большевизмом. Вчера на ночь читал статьи из «Русской идеи» Николая Бердяева и снова наткнулся на то, что он повторяет как мантру: «Возникновение на Западе фашизма… стало возможно только благодаря русскому коммунизму, которого не было без Ленина»[2]. А у нас даже сегодня власть в лице господина Нарышкина, руководителя нашего Исторического общества, настаивает на том, что ленинский Октябрь был все-таки «великим». Чем великим, господа? Тем, что убил Россию, породил социал-национализм Гитлера?

В СССР, я уже повторяюсь, все-таки если ты даже с утра до вечера говоришь о гениальности Леонида Ильича, так просто нельзя было сделать карьеру. Мы, критики советской системы, писали, что «партийный подход» ведет в кадровой политике к антиотбору. Но, как выясняется, в новой посткрымской России антиотбор, связанный с проверкой на лояльность Путину куда мощнее, чем наш старый советский антиотбор в силу приоритета партийного билета.

В начале нулевых я даже защищал путинских силовиков от нападок его тогдашнего советника Глеба Павловского, обвиняющих их, силовиков, в недооценке демократических ценностей. Защищал, ибо в тех условиях, на мой взгляд, только они могли преодолеть хаос, рожденный «лихими девяностыми». Но ведь очевидно, и это показал опыт последнего десятилетия, что генералы, способные навести порядок, речь шла о создании единого правового поля в стране, не годятся для прорывов в экономике. Чужаки, что чужаки в генеральских погонах, что чужаки-либералы типа Белых, остаются временщиками, как выясняется не в состоянии как правило совершить то чудо, которое оказалось по силам детям своей земли, привязанным к своей малой родине, тому же Артамонову в Калуге, Савченко в Белгороде, Ткачеву в Краснодаре.

Так почему снова, как это показал «чистый четверг» Путина от 28 июля 2016 года, на губернаторские должности назначаются прежде всего работники ФСО и ФСБ? Неужели задача сохранения стабильности, а на самом деле власти Путина, выше задач экономического развития?

Но для меня лично – это еще один аргумент, питающий мой пессимизм, еще одно свидетельство того, что идея развития, процесса совершенствования нашей все еще «отсталой» русской жизни уходит в посткрымской России на задний план. К сожалению, оправдываются прогнозы наших либералов, что за созданную Путиным «вертикаль власти» мы платим полной и окончательной утратой политики как конкуренции людей и идей, как того, на чем основана современная европейская цивилизация. Даже весьма лояльный к власти, просто думающий обозреватель «МК» Михаил Ростовский, чьи комментарии я всегда читаю с удовольствием, пишет, что от чего ушли, к тому пришли. Снова в России всем, абсолютно всем заведует один и только один человек, а именно «Путин и только Путин. Только ему в нашей стране принадлежит право: кого карать, а кого миловать, кого повышать, а кого понижать, кого двигать по горизонтали, а кого отправлять на выход. А все остальные политические игроки – это всего лишь карты в умелых президентских руках»[3].

Но ведь на самом деле в условиях глобального, взаимосвязанного мира, в условиях современной цивилизации подобная система управления страной, когда никто и ничто не в состоянии сдержать, оспорить решение «умелых рук» Путина, опасна. А что будет со всеми нами, если его «умелые руки» устанут или начнут делать то, что противоречит здравому смыслу, интересам страны? Вообще, на что я обращал внимание в своих статьях в «НГ», это страшно, несправедливо, античеловечно, что жизнь, будущее миллионов людей стали целиком зависеть от склада ума, души всего одного, к тому же, как он сам недавно говорил, случайно оказавшегося у власти человека. Буду справедлив. Презумпция невиновности применима к Путину как к любому человеку. Я верю, что он патриот и любит Россию. Но всегда ли у него хватает воли, души, чтобы отделить свои собственные, несомненно честолюбивые интересы от долговременных, стратегических интересов России?

При подобной политической системе даже задачи сохранения политической стабильности, что несомненно важно до сих пор, нельзя будет долго решать. Ума много не надо, чтобы понимать, что в обществе, в стране, где чаще всего успех, карьерный успех и собственное благосостояние связаны прежде всего с близостью к преемнику Ельцина или родство с его ближайшим окружением, или с бывшей работой в ФСО, ФСБ, а не с личными профессиональными достижениями, с особыми, выдающимися качествами и навыками, на самом деле невозможен экономический рост. При подобной кадровой политике наша и без того низкая во всех отношениях конкурентоспособность будет только понижаться. При такой кадровой политике будут умирать зачатки гражданского общества.

И здесь глубинное противоречие нынешней посткрымской ситуации, противоречие, которое я ощущаю как многие, уходящие, как я в последнее время, во внутреннюю эмиграцию в России. Легче тем, кто предпочел внешнюю эмиграцию внутренней, кто, как выясняется, не сильно привязан к России. В СССР имел возможность предпочесть внешнюю эмиграцию внутренней только обладатель дефекта по «пятому пункту» анкеты. Да и потом, как выяснилось после 1991 года, внешняя эмиграция не избавила их от переживаний и мыслей, характерных для внутренней эмиграции. Еще в начале нулевых социолог Володя Шляпентох, который покинул СССР в 1970-е, приезжал в Москву, на квартире родственников своей жены на Зоологической улице устраивал встречу своих бывших коллег, друзей, где обсуждались до глубокой ночи судьбы уже новой, путинской России.

Душа шестидесятников навсегда, до смерти была связана с их Родиной, с СССР, с Россией. И я не знаю исключений из этого правила. Но как выяснилось сейчас, внутренняя эмиграция в СССР обладала большим оптимизмом, чем внутренняя эмиграция в нынешней России, свободной все-таки во многих отношениях. После возвращения из Польши в 1981 году меня, как свидетеля и в каком-то смысле участника событий, связанных с «Солидарностью», приглашали на «чаепития» на кухне в разные собрания думающей интеллигенции Москвы. Но, как я помню, больше всего меня мучили вопросами наши именитые социологи – Левада, Грушин, Шубкин, – собравшиеся для встречи на квартире Лени Гордона весной 1981 года. И сколько было надежды в их умных глазах, активного интереса к будущему, надежды, что советской системе приходит конец. А сейчас на что надеяться? Революции, самые демократические, как выясняется, не прибавляют нам ни разума, ни уважения к свободе, ни сознания самоценности человеческой жизни.

Глубинное противоречие, которое сидит в моей душе и которое на самом деле мучает меня, о чем свидетельствует моя публицистика последних лет, представленная в этой книге, состоит в том, что в СССР на самом деле было куда больше оснований для глубинного пессимизма, чем сейчас, но, тем не менее, одновременно и веры в будущее России, в то, что она станет более разумной, заботливой к русскому народу, избавит нас наконец от вечной нищеты, вечной неустроенности быта, традиционной русской дури, было куда больше, чем сейчас. Лично меня как мальчика, проведшего все свое детство и юность на огороде маминого отца, деда Еремея Ципко, на огороде, которым моя семья добывала средства на пропитание, как это не покажется странным, угнетал не столько дефицит свободы, сколько безумие нашей колхозной системы. 30 %, иногда и больше урожая погибало на всем протяжении советской власти, для которой самой большой бедой был урожайный год: не хватало рук, чтобы убрать урожай, складских помещений, чтобы его хранить и т. д. В техникуме, во второй половине 1950-х, когда нас, пацанов, вывозили в колхозы Одесской области собирать початки кукурузы, я начал осознавать изначальную противоестественность советского колхозного строя. Мы уезжали из деревни на учебу в Одессу уже в середине октября, начинаются дожди, но значительная часть урожая остается в поле и мокнет так до первых морозов, пока не погибнет. Сами селяне для себя, для своих хозяйств убрали бы урожай за несколько дней, работали бы даже по ночам. Но, как известно, даже при Хрущеве председателя колхоза, который разрешил бы селянам разносить по домам погибающее колхозное добро, посадили бы как минимум на пять лет. Кстати, я с 8 лет на коленях пропалывал дедушкины помидоры от сорняков, и поэтому убирал за смену в колхозе в три раза больше кукурузы, чем мои совсем городские однокурсники. Но делал это не для того, чтобы стать «передовиком производства», а потому что всегда душа болела при виде погибающего урожая, погибающего труда человека. Мне до сих пор больно, когда я вижу погибающий урожай. Наверное моя крестьянская наследственность сильнее военной и чиновничьей. За что, конечно, мои однокурсники меня, «очень сознательного», недолюбливали, к тому же всегда, где бы я ни учился, я был или старостой или секретарем партийной организации. Особенно досталось моим однокурсникам, когда нас, студентов первого курса философского факультета, вывезли убирать погибающую картошку в село Курапово Нарофоминского района Московской области.

Таких кричащих абсурдов, как колхозная система, в советской системе было заложено множество. И я, как человек, сформировавшийся не просто в городе, а в Одессе, где главной идеологией всегда был здравый смысл, где бабушки нам говорили, что самое позорное в жизни – быть дураком или «идиотом», всегда видел, с юности остро реагировал на абсурды и советской системы и советской истории. Инженер в конструкторском бюро одесского завода «Красная гвардия», куда меня распределили после техникума, получал всего 120 рублей, а в моем литейном цеху формовщик зарабатывали по 200, а иногда и по 300 рублей. Уже позже, будучи студентом философского факультета МГУ, я осознал, что этот абсурд идет от наследства классового подхода гражданской войны, когда во время военного коммунизма преподаватели и профессора Московского или Петербургского университетов, как «социально неполноценные люди», получали пайку хлеба в два раза меньше, чем рабочий-грузчик.

Бесконечные разговоры о преимуществах социализма над капитализмом, но при этом извечный, мучающий людей дефицит, «колбасные электрички» в Москву. На самом деле в СССР люди существовали только для того, чтобы произвести вооружение необходимое для сохранения «завоеваний Октября». Я уже не говорю о политических маразмах советской системы, об аморализме марксизма, обо всем том, что открылось мне после погружения (опять всей душой) в русскую религиозную философию начала ХХ века, в «Вехи», в доступные для нас, студентов философского факультета МГУ дореволюционные труды Николая Бердяева, Петра Струве, Михаила Туган-Барановского и т. д.

Но этот пессимизм, идущий от кричащих абсурдов советской системы и советской идеологии, пессимизм, который был рожден моим наверное не по возрасту развитым здравым смыслом, легко заглушался верой в то, что стоит избавиться от оков советской системы, и все будет у нас «как у людей», как на Западе. Крестьяне, ставшие фермерами, начнут также усердно работать, как они в советское время работали на своих так называемых «приусадебных участках». Свободные от советской системы граждане начнут избирать во власть самых умных, профессиональных, успешных людей. И т. д. и т. п.

Даже если произойдет чудо и Путин снова, на этот раз серьезно отдаст власть преемнику, который начнет серьезно думать именно о развитии страны, что невозможно без преодоления нашей снова углубляющейся бедности, я не уверен, что он, этот лишенный болезненных геополитических амбиций президент, простой, умелый хозяйственник, как Артамонов или Собянин, сможет преодолеть нынешнюю русскую духовную пассивность, русскую апатию, крепнущее в последние годы неверие в то, что в России что-то можно изменить к лучшему.

Сегодня, спустя ровно четверть века после перестройки, после демократических преобразований начала 1990-х, лично у меня нет веры в то, что демократические перемены в политической системе, о которых пишут уважаемые мной авторы уважаемой «Новой газеты», в то, что «новая перестройка» приведет к оздоровлению настроений новой России. Но на самом деле, по крайней мере сейчас нет ни одного факта, ни одного свидетельства того, что люди просыпаются от сна, начинают думать, всерьез защищать свои интересы, что есть сила, способная противостоять происходящему на наших глазах укреплению традиционного русского самодержавия. Напротив, я все больше и больше нахожу свидетельств тому, что наши евразийцы правы, что политическая культура нынешних русских мало чем отличается от политической культуры наших подлинных братьев от политических нравов современного Казахстана, Азербайджана и т. д. Даже у киргизов больше политической активности, больше запроса на демократическую смену власти, чем у нынешних русских, боготворящих нового русского самодержца. Навальные и им подобные для меня не в счет. Они хотят перемен только для себя, для своего собственного либерального единовластия и сверхвластия. Кровь октября 1993 года на совести людей, называющих себя либералами.

Пессимизма в отношении будущего, не просто будущего, а успешного, полноценного будущего, у меня сегодня даже больше, чем в самые маразматические советские времена. Но мой пессимизм идет не от того, что я перестал любить Россию, но от того, как я все больше и больше убеждаюсь, что наш русский абсурд нескончаем, что мы так и не хотим знать правду и о нашей советской истории, и о том, чем на самом деле был СССР, не хотим руководствоваться простым здравым смыслом, учиться на трагедиях и катастрофах прошлого. Конечно, авторитет власти в России очень важен для сохранения политической стабильности. Но нашей власти пора понять, что без стабильной, успешной экономики, при нашей традиционной, так и не преодоленной русской бедности никакие успешные пиар-кампании, никакие мнимые или реальные победы во внешней политике не в состоянии гарантировать сохранение стабильности и целостности страны. На мой взгляд, Россия без Крыма, которой доверяли, которая была равноправным членом «восьмерки», которая получала извне инвестиции, необходимые для модернизации в том числе и оборонного сектора, имела куда больше шансов на сохранение, на достойную жизнь, чем нынешняя посткрымская Россия, которая стала пугать Запад своей «непредсказуемостью», своим садомазохизмом.

История необратима. Назад, к возможностям докрымской России, дороги уже нет. Что произошло, то произошло. Но я никак не могу понять, почему у нас люди при власти не слышат голос истории, забыли, что в условиях нищеты, загнивающей экономики Россия с Крымом имеет куда больше шансов погибнуть, чем развивающаяся, как в нулевые, Россия без Крыма. Казалось бы, нынешним руководителям не чужда дореволюционная Россия, и они знают, как легко бунт голодных, с пустыми кастрюлями, может разрушить куда более великую Россию, чем нынешняя, знают, как легко меняются в России настроения. Казалось бы, знания элементарной арифметики, арифметики третьего класса достаточно, чтобы понять, что страна, обладающая всего лишь 2 % мирового ВВП, которая уже сейчас бедна наукоемкими производствами, которой уже сейчас перекрыт доступ к технологиям двойного назначения, не выдержит долго противостояния с Западом, который уже сейчас превосходит нас в экономическом отношении в 20 раз. Власть не учитывает, что, несмотря на временный, но сейчас уже иссякающий энтузиазм, вызванный присоединением Крыма, русский человек уже экзистенциально устал от своей вечной бедности, вечной неустроенности, борьбы за существование.

Наверное много ума не надо, чтобы понимать, что на самом деле и судьба России и судьба русского мира зависит от того, сумеем или не сумеем мы избавить русского человека от этой постоянной боли, от этого вечного стресса. Только идиот, позволю себе сказать, или откровенный циник может рассчитывать на то, что русский человек еще раз может «затянуть пояса» и жить на «минимуме материальных благ» во имя реализации честолюбивых планов своих лидеров, которые хотят оставить «красивый след» в истории.

Трудно быть оптимистом, если у тебя не высохли мозги и есть совесть, когда на самом деле даже проповедники «ура-патриотизма» не верят в будущее своей страны и стремятся побольше урвать себе сейчас, попробовать для себя все радости жизни, которые никогда бы им не достались в стране, которая живет по уму. Трагедия наша и беда, которую я осознал только сейчас, состоит в том, что все наше и политическое и моральное несовершенство от того, что за века так и не сформировалась русская нация как нечто целое, органичное, взаимосвязанное, заинтересованное. После реформ Петра I появилось две нации, и так сами по себе они живут до сих пор. Для власти народ всегда был всего лишь средством достижения ее честолюбивых замыслов, средством для создания «великой империи», или «первого социалистического государства на земле», или, как сейчас, защиты оскорбленного достоинства президента, или средством для его бессмысленных попыток воссоединить заново распавшийся союз республик СССР. А для народа русская власть всегда была «чуждой силой», от которой ничего хорошего ждать не приходится. Откуда наши кровавые революции, откуда наше поразительное равнодушие к репрессиям Сталина, к мукам миллионов жертв Гулага, голодомора? Вспомните, с каким равнодушием толпа наблюдала, как танки Грачева расстреливают Белый дом и давят своими гусеницами москвичей, пришедших с детьми поддержать мятежный Съезд народных депутатов РСФСР. От того, что у нас никогда не было того, что всегда было, к примеру, у поляков, не было чувства национального единства, чувства сопереживания бедам своих соотечественников. Народы Прибалтики, даже Западная Украина, не могут простить Сталину уничтожения значительной части их национальной элиты, интеллигенции в 1940 году и после победы 1945 года. А подавляющей части современных русских, и не только поклонников Сталина, абсолютно «до фонаря», что большевики с 1917 по конец 1930-х годов проводили сознательную политику истребления мозгов нации, ее элиты, по сути занимались тем же, чем, к примеру, занимался Гитлер по отношению к польской интеллигенции с 1939 по 1944 год. И здесь, на мой взгляд, как я стал понимать только в посткрымской России, главная причина вех наших русских бед. Легче всего развязать гражданскую войну в стране, где нет национального единства. Невозможно сформировать гражданское общество, какие-либо предпосылки демократии там, где люди не ощущают национального единства. Репрессии против народа многие прощают Сталину, ибо для них его жертвы – чужие люди. И что с этим делать?

Так мы и живем по сей день. Правда и идеи, мир исторических смыслов и абстрактных ценностей, абстрактные рассуждения интеллигенции абсолютно не интересуют простых людей, которые живут внизу, а погруженную в интеллигенцию, элиту власть мало интересуют заботы простого человека, у которого вечно не хватает денег, чтобы купить самое необходимое для семьи. По данным последних социологических опросов нищим в подлинном смысле этого слова, т. е. доходы которого ниже черты бедности, является уже каждый шестой россиянин. А почти половина россиян жалуется на то, что им не хватает денег, чтобы купить «необходимую одежду». И чем больше нищих, нуждающихся, тем больше в обществе апатии, осознания того, что нищему, нуждающемуся суждено всегда оставаться нищим, и тем больше и сильнее замыкание в себе и одновременно подозрительности к другому, недоверия к нему, тем больше причин для агрессии, тем больше вспышек гнева на весь этот мир.

И вот здесь у меня, кстати, впервые возникла мысль, что русской наци в подлинном смысле этого слова так и не появилось из-за нашей вечной нищеты и неустроенности, той второй, крестьянской, а потом рабочей русской нации, которая всегда была внизу. Не забывайте, сегодня разрыв между состоянием тех, кто наверху, и достатком тех, кто внизу, сильнее, чем был в царской, феодальной России.

Гражданское общество создавали равные в правах и практически равные в достатке бюргеры торговых городов. А какое гражданское общество и собственно гражданскую европейскую нацию могут создать бывшие рабы, которых бары столетиями продавали наравне со скотом, которые денно и нощно, чтобы не умереть с голоду, добывали хлеб насущный. И этого, на мой взгляд, не понимали наши либералы 1990-х, которые, с одной стороны, лишили людей советского минимализма во имя «успеха рыночных реформ», а, с другой стороны, его, полуголодного, призывали строить «демократию», «гражданское общество». И мне думается, из-за так и не искорененной традиции русской нищеты мы и вернулись к хорошо известным традициям русского самодержавия.

Я не оправдываюсь перед читателями, я просто хочу объяснить, почему в этой моей книге все-таки очень много пессимизма.

Книга I

Независимая Украина не может не быть антирусской

Сталин, голодомор и дружба народов

Споры о причинах и истории голодомора еще раз высветили существенные различия между национальным сознанием бывших великороссов и малороссов. И эта разница проявляется прежде всего в отношении к Сталину. Среди украинцев, речь идет прежде всего о православной центральной и южной Украине, на протяжении по крайней мере двух поколений сохранялась память и о муках сталинской коллективизации, и о кошмарах голодомора. В России тоже значительная часть крестьянского населения, особенно воцерковленная, воспринимала в массе Сталина как «душегуба». Но все же русские крестьяне, особенно после победы 9 мая, многое Сталину простили. Кстати, отношение к Сталину моего наставника и шефа по ИЭМСС АН СССР, участника Великой Отечественной войны, профессора Анатолия Бутенко, который пережил голод 1932 года на Полтавщине, ничем не отличалось от отношения к Сталину нынешнего Президента Украины. Конечно, во всех пропагандистских кампаниях Ющенко вокруг жертв голодомора на Украине много политики и пиара на костях. Но надо понимать, что кампания по осуждению голодомора 1932–1933 годов возникла не на пустом месте, она опирается на национальную память украинцев. Надо понимать, что, во-первых, сам Ющенко как уроженец сумской деревни несет в себе эту ненависть к Сталину как отцу голодомора, а во-вторых, что вся эта кампания опирается на болевые точки украинского, по природе своей крестьянского национального самосознания. И сам тот факт, что политический класс России начинает постепенно осознавать, что украинцы – это не просто «младшие братья», а особая славянская нация с особенностями своего восприятия жизни и русской истории, придает надежды. Надо видеть, что все кричащие провалы политической элиты бывшей РСФСР и новой России на украинском направлении как раз и проистекали от советского мифологического и одновременно невежественного отношения к украинской проблеме. Ельцин думал, что он выталкивает Украину из нашей общей страны на время, что после того, как он освободит Кремль от Горбачева, независимая Украина «приползет к нему на коленях» (эту стратегию Ельцина в отношении Украины излагала нам, членам общественного совета «МН», Галина Старовойтова в ноябре 1991 года). И, соответственно, администрация Путина в критической ситуации выборов президента Украины в конце 2004 года исходила из ложного посыла, что основная угроза интересам России находится в Галиции, на западных землях Украины. И в 1991 году, и в 2004 году политический класс России не видел, не хотел знать, что мечта о «самостийности», о независимости от России, о создании своего собственного национального государства коренится и в сознании православной Украины, которую триста пятьдесят лет назад Богдан Хмельницкий привел в состав Московского царства. Надо признать, что российский котел даже за триста лет не смог сделать то, что сумел сделать германский котел за пятьдесят лет. Бывшие малороссы и великороссы так и не стали единой нацией. А бывшие пруссы, саксонцы, баварцы очень быстро стали единой германской нацией. И тут есть над чем подумать.

Так что на самом деле нынешние русские и нынешние украинцы и братья, и не братья. Правда состоит в том, что украиноговорящие украинцы (и не только в Галиции) действительно выбрали так называемый «западный вектор» и умом и душой, выходят из когда-то общего русского мира, особенно новое, молодое поколение. А своей российской неадекватностью, своими разговорами о том, что проблемы голода 1932–1933 годов нуждаются в дополнительных исследованиях и дискуссиях, мы просто ускоряем этот процесс расставания украинцев с Россией.

И, несмотря на то, что на самом деле этнические украинцы правили в СССР более четверти века, вплоть до 1991 года, начиная от Брежнева и кончая Горбачевым, все равно где-то в глубине украинского национального сознания, как и во времена Екатерины II, московская власть воспринималась как чужая власть. Так что российским политикам, если они действительно хотят все же сохранить влияние на созданную ими по собственной инициативе независимую Украину, придется больше изучать историю народа, который сегодня называется «украинцами», и больше считаться с достоинством тех, кого мы по инерции продолжаем называть частью разделенного развалом СССР «единого народа». Сила России все же заключена не в газе, а в мудрости и государственном опыте ее правящего класса.

Что касается самой полемики между руководством Украины и России по поводу голода 1932–1933 годов в СССР, то, на мой взгляд, грешили искажением фактов обе стороны. Конечно, не соответствует фактам утверждение Ющенко, что за последние пятьдесят лет советской власти население Украины сократилось вдвое. Рассуждения Ющенко о каких-либо «качественных отличиях» голода на Украине от голода в России и других регионах СССР, конечно же, иначе как спекуляциями не назовешь. Заградительные отряды вокруг сельских районов, где вымирали от голода крестьяне, создавались не только на Украине, но и в Поволжье, в Ставропольском крае. Примечательно, что даже в моей родной тогда еще послевоенной русской Одессе была жива память об этих заградительных отрядах, которые стояли на окраине города, на Дальних мельницах, и где в упор красноармейцы расстреливали рвущихся в Одессу голодных крестьян.

Но Дмитрий Медведев явно пережимает в полемике с Ющенко, когда настаивает, что якобы «любой гражданин Украины, утверждающий, что помимо украинцев в этот период от голода погибли русские, казахи, белорусы, является, по вашему мнению, уголовным преступником». Сам Ющенко в своих выступлениях, посвященных осуждению преступлений сталинизма, вспоминает о голоде в Казахстане в 1931 году, который истребил два миллиона казахов, и об «искусственном голоде на Северном Кавказе в 1932–1933 годы».

Есть все-таки во всех наших российских инвективах, направленных против голодоморской кампании на Украине, какое-то равнодушие ко всем этим, сейчас далеким от них бедам украинских крестьян. Никогда, кстати, само украинское руководство не трактовало голодомор 1932–1933 годов на Украине как политику русской нации, направленную на уничтожение украинцев. Ющенко все время говорит о том, что не могут быть преданы забвению все жертвы сталинизма, уничтоженные Гулагом, в том числе «и сотни тысяч россиян, представителей братских народов».

И самое важное, во имя чего я пишу эти заметки. Не имел бы Ющенко возможности призывать мировое сообщество осудить советский тоталитаризм, коммунистический режим, если бы руководство новой, якобы некоммунистической России на официальном уровне, к примеру, через постановление Думы, осудило все преступления большевистского режима, и ленинского, и сталинского. Тем самым, то есть путем осуждения так называемого «коммунистического тоталитаризма» на государственном уровне, мы бы показали миру, что нынешняя свободная Россия, кстати, сама освободившаяся от советской системы, ни по происхождению, ни по идеологии не имеет ничего общего с большевизмом. Кстати, надо понимать, что наши красные патриоты, настаивающие на русском национальном происхождении большевизма, наносят урон нашим национальным интересам. Во-первых, это неправда, а во-вторых, зачем нам брать ответственность за строй, созданный при активном участии европейских марксистов и при значительной поддержке старой Европы, и прежде всего Германии? Так что, на самом деле, если бы мы были умны, то мы, новая Россия, должны были бы быть впереди планеты всей по разоблачению красного и сталинского террора и не возмущаться тем, что украинцы говорят о том, о чем мы молчим.

В осуждении преступлений Сталина мы пока что не продвинулись ни на шаг по сравнению со знаменитым постановлением ЦК КПСС 1956 года по осуждению «культа личности Сталина». Ведь надо признать, что до начала этой голодоморской кампании на Украине у нас практически никто не сделал достоянием общественности, не изучал последствия подобного же голодомора в Ставропольском крае, на Кубани. Хотя Путин как президент в своем июньском, 2007 года выступлении, посвященном памяти жертв «Бутовского полигона», говорил о том же, о чем говорит Ющенко, о том, что большевистский режим и во времена красного, и во времена сталинского террора занимался уничтожением наиболее талантливых, одаренных представителей российской нации.

Кстати, и здесь в оценках и Путина и Ющенко преступлений сталинского режима снова проявляются различия между национальным самосознанием великоросса, президента России, и национальным самосознанием президента Украины Ющенко как украинца. Для Путина как русского основной ценностью является государство, а потому он сожалеет прежде всего об убиенных большевистским режимом образованных и талантливых людях, которые могли бы послужить Отечеству, прославить его. Тут мы имеем дело с тем, что можно назвать героическим национальным сознанием. Для Ющенко как украинца основную ценность составляет крестьянство как основа национального бытия, как возможность создания своего украинского национального государства. Отсюда и мифологемы Ющенко типа того, что Сталин уничтожал голодомором украинцев для того, чтобы они не имели возможности создать свое государство. Но беда как раз и состояла в том, что Сталин и мысли не допускал, что когда-то распадется СССР и вылезут наружу, станут явными все его преступления, тем более он не предполагал, что социалистическая Украина когда-то будет независимой. Все дело в том, что ни у Ленина, ни у Сталина как у большевиков на самом деле не было чувства истории.

В том-то и дело, что у украинцев как крестьянской нации, как нации холопов у польских панов, а затем как у нации крепостных рабов в царской России, сложилось мученическое самосознание, самосознание нации, участью которой является тяжкая доля. Понятие доля тяжкой судьбы является как бы камертоном души украинца. Вирши Тараса Шевченко как крестьянского сына, как крепостного, как раз и отражают специфику этого украинского мировосприятия жизни как тяжкой доли. У украинцев нет того мессианизма, героики государственности, которая спасала великоросса от тяжких мыслей о своей крепостной судьбе. Возможно, малороссы так тяжко воспринимали крепостное право потому, что оно у них появилось только в 1770 году, в эпоху царствования Екатерины, когда на самом деле оно себя изжило и в духовном, и в экономическом смысле. Рискну предположить, что именно Екатерина II превратила малоросса в украинца, в носителя особой «доли тяжкой».

То, что нами воспринимается только как идеологическая кампания, направленная на обособление Украины от России, является, тем не менее, одновременно закономерностью, обусловленной самим существованием Украины как независимого государства. Для русского человека с его государственническим сознанием Екатерина II является великой державницей, которая оставила после себя сотни новых городов, создала Новороссию. Для украинца с национальным сознанием, я уже не говорю об украинских националистах, Екатерина II является поработительницей, которая ввела в Малороссии крепостное право. В советское время все эти национальные обиды были на периферии сознания. Теперь, уже в независимой Украине, эта негативная память всплывает, и она, естественно, эксплуатируется новой национальной элитой. У украинского руководства на самом деле нет другого пути скрепления своей нации, кроме как скрепления ее общей бедой, какой, несомненно, является рукотворный во многих отношениях голод на Украине в 1932–1933 годы. Как говорят, за что боролись, на то и напоролись. Надо, в конце концов, иметь мужество и увидеть, что на самом деле означает распад СССР, которого так активно добивалась политическая элита нынешней России, кстати, и демократы, и коммунисты. Независимая Украина несет в себе для России многие очень неприятные вещи.

Мы правы, когда напоминаем Ющенко, что изымали у украинских крестьян зерно, обрекая их на смерть, коммунисты-украинцы, что сталинизм не имел национальной окраски. Но мы не можем запретить Ющенко рассматривать преступления сталинизма через национальную призму, обращать внимание на то, как сказался голод, возникший в результате изъятия государством у крестьян зерна, на жизни и судьбе украинского народа.

В том-то и дело, в чем не отдает себе отчет политический класс новой России. Новая Россия как правопреемник СССР, как правопреемник многонациональной России, вынуждена, обречена говорить о голодоморе как о нашей общей беде. Но мы должны одновременно понимать, что новые национальные государства, созданные на основе бывших советских республик, будут делать акцент не на общей беде, а на своих национальных особых трагедиях. Сам факт националистических спекуляций на негативном историческом опыте не дает оснований для отрицания права бывших советских республик на свою особую национальную трактовку преступлений сталинской эпохи.

На мой взгляд, у нас до сих пор нет продуманной политики по отношению к бывшим славянским республикам СССР потому, что мы все время пытаемся мерить поведение их новых элит на свой общий, общесоветский аршин. Мы все время хотим, чтобы они – украинцы, белорусы – смотрели на свою национальную историю нашими, общероссийскими глазами. Но это уже невозможно. Народы СССР, вспоминая о сталинском терроре, уже неизбежно будут акцентировать свое внимание прежде всего на жертвах со стороны своей титульной нации. Латыши и эстонцы обращают внимание в первую очередь на репрессии по отношению к своей национальной интеллигенции. Украинцы в силу крестьянской природы своей нации придают первостепенное значение ужасам голодомора 1932–1933 года в украинской деревне. Все это естественно. И не их вина в том, что, к сожалению, русские, в отличие от других народов бывшего СССР, в массе довольно равнодушно относятся к гибели представителей своего этноса в эпоху сталинизма. Мы никак не можем понять, что независимая Украина – это прежде всего независимость от России, что с того момента, как она стала независимым государством, она инстинктивно стремится освободить себя от забот о нашей общей русской судьбе и о наших общих бедах. Независимая Украина прежде всего мыслит в самостийном измерении. Сегодня Украина пытается, и, наверное, не совсем удачно, сплотить свой народ, актуализируя память о национальных трагедиях прошлого. Такова трудная логика формирования созданной во многом по инициативе Ельцина независимой Украины.

С исторической точки зрения точка невозврата к России для Украины еще не пройдена. Украина еще не потеряна для новой России окончательно, «западный вектор» Украины, спровоцированный распадом СССР, может затеряться в пучине экономических потрясений, которые ожидают в условиях глобального кризиса Украину. Но на Россию, как на хранительницу общероссийского очага, ложится громадная ответственность за сохранение самой возможности воссоединения русского мира. Вот почему мы обязаны быть честны во всем, что касается нашей общей российской истории и наших общих бед.

НГ, 16.12.2008

Особенности украинской национальной идентификации и их влияние на внешнюю политику независимой Украины

Понять зигзаги современных отношений России и Украины нельзя, не поняв идентификацию двух народов. Москва исходит из того, что это некогда один, но позднее разъединенный народ. Киев скорее утверждается в самобытной украинской национальности. Кто прав, кто виноват – как всегда, рассудит история.

Миф о «разделенном народе»

Разочарование внешней политикой якобы «прорусского» президента В. Януковича вызвано, прежде всего, историческим невежеством нынешних российских политиков. Они никак не могут понять, что прорусского руководителя по определению не может быть в независимой, «нэзалэжной» Украине. Они до сих пор живут советскими мифами о неразрывном единстве украинцев и русских, единстве «народов-братьев», которое якобы было случайно разрушено и легко восстановимо при определенной политике российского руководства. Отсюда и надежды, что Украина рано или поздно станет членом Таможенного союза и членом создаваемого по инициативе России «евразийского союза». Отсюда и удивление, что команда В. Януковича дословно повторяет кредо команды В. Ющенко: «Украина ни при каких условиях не будет принимать участия в создании наднациональных структур, ущемляющих ее суверенитет».

Российская политическая элита никак не может понять самого главного – она абсолютна чужая для своих контрагентов на Украине, независимо от их идейной ориентации. Не может понять то, что для украинской политической элиты сближение с Россией, а тем более новое объединение с ней, подрывает основы власти и самого существования Украины как самостоятельной, суверенной политической силы. Не может понять, чту сидит в сознании и подсознании каждого украинского политика. В силу того, что выход из состава СССР, разъединение с Россией стали главным условием зарождения независимости Украины, то главной угрозой этой независимости как раз и становится движение назад, в сторону России.

Не надо удивляться тому, что эксперты В. Януковича, как и эксперты В. Ющенко, считают, что главной угрозой «нэзалэжности» Украины была и остается Россия. Но команда В. Путина наступает на те же грабли, на которые накануне распада СССР наступал Б. Ельцин, полагая, что суверенитет Украины – это не всерьез, что, «нахлебавшись суверенитета, она, Украина, приползет на коленях в Россию». Да, легкий, безболезненный выход УССР из исторической России, да еще в придачу с Новороссией, с теми территориями, которые были отвоеваны у турок и заселялись как русскими, так и украинцами, было чудом, в историческом смысле случайностью.

Корыстная, невежественная элита РСФСР не имела представлений о геополитической сущности России, сложившейся на протяжении веков. Не отдавала себе отчет, о чем писали российские мыслители начала ХХ века, что без того славянского, демографического ресурса, который заключен, как они тогда говорили, «в малоросской нации», Россия не удержит Сибирь. Из советской образованщины выросла иллюзия (она была характерна и для патриотов-суверенщиков, желающих создать Россию, где этнические русские будут составлять абсолютное большинство, и для демократов – борцов с «советской империей»), что «братский украинский народ», получив государственную независимость, будет обязательно выстраивать «дружественные» с Россией отношения. И здесь всегда, как помнится, приводились в пример отношения дружбы и сотрудничества между США и Канадой.

Впрочем, драматизм ситуации состоит в том, что и сейчас, спустя двадцать лет после распада СССР, жила и живет эта иллюзия о случайно «разделенном народе» (В. Путин). Живет вера, что главным препятствием на пути нового объединения России и Украины стали зловредные украинские националисты типа бывшего президента Украины В. Ющенко и, конечно же, «антирусская» Западная Украина. Отсюда и обманутые на сегодня надежды на якобы своего, прорусского В. Януковича и раздражение тем, что на самом деле приход к власти донбасской группировки во главе с Партией регионов не только не ускорил экономическую интеграцию России и Украины, а, напротив, стал для нее серьезным препятствием.

Поразительно, но никакие факты не могут заставить нынешнюю политическую элиту страны увидеть правду: для Украины, равно как и для республик Прибалтики и Закавказья, государственная независимость есть прежде всего независимость от России, а гарантом их независимости выступает в первую очередь Запад. Конечно, не в силу того, что там исповедуют особый пиетет и чувства дружбы к Украине и украинскому народу, а потому, что Запад в отличие от бывшей политической элиты бывшего РСФСР прекрасно понимает: Россия без Украины – все же не совсем Россия.

Мы до сих пор не хотим согласиться с тем, что альтернативный Б. Хмельницкому выбор прозападного развития – вектор и идеология И. Мазепы – всегда рассматривался в украинском национальном сознании как упущенная возможность. Стоило России, как в 1991 году, предоставить право на самоопределение Украине, она сразу же воспользовалась этим. Россия до сих пор не может понять, что превращение Украины из советской республики, тесно интегрированной в общее российское государство (в социалистическую Россию), в независимое национальное государство украинцев уже неизбежно ведет и к переоценке всей совместной русско-украинской истории.

Логика здесь простая. В рамках общего государства героями были те, кто ратным трудом укреплял русско-украинское единство. Но как только появляется национальное независимое государство, героями становятся те, кто не просто боролся за независимую Украину, а боролся прежде всего с Россией. Именно, исходя из этой логики, якобы прорусский президент Украины Л. Кучма, который без российской помощи никогда не выиграл бы в 1996 году борьбу за президентство у Л. Кравчука, пишет книгу «Почему Украина не Россия». В ней И. Мазепа представлен фигурой, равноценной в украинской истории Б. Хмельницкому, который будто бы «уравнивает его». Согласно Л. Кучме, только «духовно незрелый» человек может считать И. Мазепу «предателем».

Не следует предаваться особым иллюзиям и по поводу желания политической элиты нынешней Белоруссии как можно быстрее интегрироваться в Россию. Подобные настроения в Восточной Белоруссии были сильны в середине девяностых, когда речь шла всерьез о создании союзного государства, обеспечивающего политическое равенство белорусов и русских. Но после того как В. Путин в 2004 году предложил Белоруссии войти в РФ в качестве нескольких простых субъектов, сторонников интеграции в этой республике оказалось не более 10 %.

Что же касается лукашенковской элиты, то она дорожит суверенитетом не меньше, чем элита Украины, и соглашается на различного рода интеграционные проекты с Россией только в силу бедности и понимания того, что их лидер А. Лукашенко загнал себя и вместе с собой их в объятия России. Отношения России с Белоруссией – предмет особого разговора. Стоит напомнить, что белорусы, и даже белорусы Востока, на самом деле народ, не более братский русскому, чем украинцы, что и в их белорусском подсознании не выветрилось более чем полутысячелетнее развитие в рамках литовского, а затем польско-литовского государства, то есть в рамках европейского мира.

Инициатива РСФСР добиться суверенитета, настойчивое желание Б. Ельцина и его команды как можно быстрее вытолкнуть УССР из состава СССР, создав тем самым условия для выдворения М. Горбачева из Кремля, были не простой случайностью, а предательством по отношению к нашим российским предкам, которые на протяжении двух веков обустраивали то, что они называли югом России, Новороссией. Политическая элита УССР еще в начале 1991 года и мысли не допускала, что произойдет подобие чуда и Россия сама отдаст в ее руки Украину. При этом позабудет и о российском духе, и о происхождении Крыма, и о городе русской славы Севастополе. И о том, что Россия без южного побережья, без Новороссии, которая создавалась в рамках единого русского государства и которая потом вошла в состав УССР, на самом деле уже не Россия в точном смысле этого слова. Н. Бердяев еще в 1917 году утверждал, что Великороссия без Украины – это уже не Россия, а «Московское царство».

Что касается внешнеполитической мотивации независимой Украины, то постичь реальность нельзя, не познав историческую правду и не отказавшись от двух мифов. Во-первых, о том, что русские и украинцы – один и тот же случайно «разделенный народ», и, во-вторых, о том, что основной преградой на пути их интеграции была и остается Западная Украина. Дело как раз в том, что главное препятствие на пути новой интеграции России и Украины – это православная, центральная Украина, Украина Т. Шевченко, которая при всей бедности не откажется от шанса создать собственную национальную государственность. Не могу не обратить внимания и на то, что миф о русских и украинцах как одной «разделенной нации» и миф об идейном и политическом противостоянии Восточной и Западной Украины тесно связаны.

Правда же в том, что на президентских выборах 2004–2005 годов православная Украина так же рьяно отдавала предпочтение националисту В. Ющенко, своей украинской кровушке, как и униатская Украина. И в Кировоградской, и в Винницкой, и в Киевской областях В. Ющенко получил от 70 до 80 % голосов избирателей. Православная Украина отдавала себе отчет, что она голосует не просто за В. Ющенко, а против кандидата России, и делала это с явным энтузиазмом. «Разве не понимаете, – говорил мне директор школы, руководитель участковой избирательной комиссии на Украине во время второго тура президентских выборов в ноябре 2004 года, – что мы голосуем не за В. Ющенко, а за национальное достоинство украинцев».

Конечно, само по себе появление в Москве, в России руководителей, которые будут сознательно добиваться разрушения складывающегося столетиями русского мира, объединяющего всех восточных славян, и русских, и украинцев, и белорусов, – больше случайность, чем необходимость. Еще в 1989 году никто на Украине, даже самые ярые националисты, не предполагали, что всего через два года вековая мечта о «нэзалэжности» воплотится в жизнь, став каким-то чудом. Но как поразительно быстро свалившаяся с неба независимость Украины входила в сознание не только элиты, но и украиноязычного населения республики, как быстро, уже в начале нулевых, точка возврата в общее прошлое, в единое государство была пройдена.

Популярный среди российской политической элиты миф о русских и украинцах как о «разделенном народе» на самом деле – продукт поразительного невежества и незнания. С одной стороны, национальной истории, культуры, политических нравов Московии, которая пошла на объединение с украинским казачеством, а с другой – менталитета того восточнославянского племени, которое привел в Московское царство Б. Хмельницкий. Сегодня в России на украинском направлении встречаются политики, которые ничего не знают ни о реальной истории российско-украинских отношений, ни об особенностях менталитета, политической ориентации украинцев, называемых братским народом. Многие до сих пор полагают, что «украинскость» как самосознание, противопоставляющее себя «русскости», – всего лишь результат антирусского проекта, осуществляемого на протяжении столетий поляками. Отсюда и предложение перековать украинское национальное самосознание, создать новую прорусскую украинскую идентичность.

Исторические факты

Чтобы преодолеть эти мифы, надо начинать с ликбеза, с восстановления правды о тех событиях и фактах украинской истории, которые игнорировались или замалчивались советской историографией. Конечно, в середине XIII века, а тем более во второй половине XII века никаких украинцев и русских не было. Характерные для последователей М. Грушевского попытки описать расправу войск А. Боголюбского в 1169 году над населением взятого им Киева как расправу великороссов над украинцами – откровенная националистическая пропаганда. В то время население и Киева, и Смоленска, и Новгород-Северска, и Суздаля говорило на одном и том же старославянском языке, исповедовало одну и ту же православную религию, жило одной и той же византийской культурой. Это было время кровавых, непрекращающихся междоусобиц русских городов.

Так что нельзя говорить о Киевской Руси как государстве в современном смысле слова. Никакими этническими соображениями не объяснить еще более кровавое событие, чем взятие Киева А. Боголюбским. Черниговский южнорусский князь расправился с южнорусским Киевом еще жестче. Речь идет об упоминающемся в летописях разгроме Киева в 1203 году объединенными смоленско-черниговскими войсками под предводительством князя Рюрика Ростиславовича. Летопись сообщает, что союзные с Черниговом половцы убивали монахов, священников и монахинь, забирая молодых монашек в свои лагеря. Не было в то время этнических различий между русскими и украинцами: одни и те же книги читались в Киеве и в Новгороде, одни и те же князья княжили то в «России», то на «Украине».

Правда, расправа А. Меншикова над защитниками резиденции И. Мазепы, над защитниками города Батурина, в результате которой, по некоторым источникам, было перебито 60 тыс. человек, включая и мирное население, уже была расправой великороссов над украинцами. Здесь действительно русское войско воевало против украинского казачества, которое под руководством И. Мазепы изменило русскому царю.

Но в том-то и дело, что в 1708 году, спустя почти полтысячелетия после упомянутых междоусобиц Киевской Руси, речь уже шла о двух различных восточнославянских народах, отличавшихся на тот момент языками и самосознанием, а самое главное – политической культурой. В. Вернадский, украинец по происхождению, в своей статье «Украинский вопрос и русская история» настаивает на том, что Россия в момент объединения относилась к украинскому казачеству как к «инородному политическому элементу», который лишился политического и культурного своеобразия лишь к началу XIX века. Россия как московское царство сформировалась в рамках восточной, монгольской деспотии, а украинская нация – в рамках литовско-польского, по природе своей европейского мира. В. Вернадский считал также, что поскольку у Украины были давние связи с Западной Европой, она была «проникнута духом демократизма».

Н. Трубецкой отмечал, что в момент объединения левобережной Украины с Московским царством украинская элита находилась на более высоком уровне цивилизационного развития, чем книжники Московии. Вот почему, как известно, «началом создания общерусской культуры послепетровского периода послужила духовная украинизация Великороссии… Общерусская культура преемственно связана только с западнорусской, украинской культурой допетровского периода, а не со старой великорусской культурой, традиция которой оборвалась в конце XVII века»[4].

Особенности и украинского менталитета, и политической культуры связаны именно с тем, что на протяжении нескольких веков бывшая Юго-Западная Русь жила и развивалась в рамках польского варианта западной культуры.

Надо также учитывать, что в 1654 году в политическую связь и близкое культурное общение с Московией вошла не вся Украина, а только часть ее, левый берег Днепра, так называемая Гетманщина, то есть позднейшие Полтавская и Черниговская губернии, рядом с которыми пребывали в связи с Москвой еще Слободская Украина – Харьковская губерния. Что касается правого берега Днепра, Киевщины, Волыни, Подолии, то ведь они оставались под властью Польши до самого упадка Речи Посполитой, до 1793 года[5]. Таким образом, украинец правобережной Украины более половины тысячелетия развивался вне Северо-Восточной Руси, вне народа, который в конце концов назовет себя русским.

Характерное для нынешних горе-специалистов по украинскому вопросу деление Украины на Восточную, «пророссийскую», и Западную, антироссийскую, некорректно, ибо не учитывает особый менталитет и особые настроения правобережной православной Украины. Ментально, как выясняется, правобережная Украина всегда была отделена от России, всегда ощущала отличие особой «украинскости» от «русскости». Сам факт, что именно в Киевской, Винницкой, Житомирской, Хмельницкой областях националист В. Ющенко на президентских выборах 2004–2005 гг. получил более 70 % голосов, свидетельствует, что правобережная Украина до сих пор ментально более отделена от России, чем Восточная. Судьбу В. Ющенко на президентских выборах в 2004–2005 годах решила не Западная, а правобережная Украина.

На самом деле, на что до сих пор не обращают внимания многие исследователи, чего не видел и Н. Трубецкой, украинская культура – вовсе не один из «вариантов» общерусской культуры, как принято считать. В XV, XVI и первой половине XVII века развитие Украины и Московии сильно отличалось, а во второй половине XVII века различие между их культурами было чрезвычайно глубоким. Русь северная, позже объединенная Москвою, осталась при своем византийском наследии. Культура Юго-Западной Руси, то есть Украины, сначала при галицко-волынских, потом при литовских князьях, а с XVII века через Польшу продолжала поддерживать общение с Западом, отражая у себя и Ренессанс, и Реформацию.

Все это объясняет, почему у украинцев всегда было особое национальное самосознание, дистанцированное от русского. Самое поразительное, что мечта о самостоятельности Украины, распространенная уже с начала XIX века, выражалась на русском языке. «Общерусский» писатель Н. Гоголь в минуту откровенности писал земляку М. Максимовичу: «Туда, туда, в наш Киев! Ведь он не их, он наш, он наш!».

Так что главный вывод предшествующих рассуждений в том, что глубинной основой украинского национального самосознания была не мова, не язык, а жажда самостийности, самостоятельности Украины от России. И родилась эта идея «нэзалэжности» от России не в Галиции, а именно в центральной, православной Украине. Совсем не случайно, как только в 1918 году возникла украинская «Держава», российские профессора украинского происхождения сразу же присягнули на верность своему национальному государству. Тогда же организатором Украинской академии наук стал член Петербургской академии наук В. Вернадский.

Существенным оказалось то, что украинское национальное самосознание, как оно сложилось уже в XIX веке, неразрывно связано с идеей, по словам Н. Гоголя, отделения своего, «нашего», украинского от «ихнего» русского, с идеей независимости от России. Это как раз и не учитывала советская власть, занимаясь в двадцатые годы насильственной украинизацией юго-восточной Украины. Тогда в соответствии со сталинским принципом «национальное по форме, социалистическое по содержанию» проводилась политика «коренизации кадров» (когда местная бюрократия должна быть национальной) и «украинизации». Именно применительно к Украине в начале двадцатых годов И. Сталин говорил: «Нельзя идти против истории. Хотя русский элемент все еще доминирует в украинских городах, ясно, что со временем они неизбежно украинизируются»[6]. Украинизация дошла до того, что в некоторых регионах Восточной Украины, в частности Донбасса, местные газеты на русском, исчезнувшие в начале двадцатых, появились лишь во время гитлеровской оккупации.

Украинская нация сформировалась в рамках литовско-польского мира, в рамках которого она прожила более 400 лет до Переяславской рады 1654 года, а русская нация уже сформировалась в рамках империи Чингисхана, под пятой ордынских ханов, где оказалась Северо-Восточная Русь после 1240 года. Другое дело, что Северо-Восточная Русь под властью монголов куда больше сохранила национальную, религиозную самобытность, чем Юго-Западная Русь в составе польско-литовского государства. Совсем не случайно уже в 1299 году центр русского православия из Киева перемещается во Владимир Суздальский, а затем в Москву (1322 год).

В то же время в Юго-Западной Руси господствующим языком становится польский, сильно повлиявший на формирование украинского и белорусского языка и, соответственно, на особенности менталитета и мировосприятия украинцев и белорусов. Не следует забывать, что Галиция, Западная Украина, уже в XIV веке стала польским воеводством и вообще на протяжении 700 лет, до 1940 года, никогда не была в составе России. Вот почему Галиция больше других княжеств Киевской Руси утратила исходные древнерусские корни. Надо учитывать, что в целом Украина пришла в Россию с Запада. И потому нет ничего неожиданного, что, выйдя из России, из СССР, Украина идет прежде всего на Запад.

Нет ничего неожиданного в том, что «оранжевая», антироссийская революция 2004 года проходила при непосредственном участии президента Польши А. Квасневского и экс-президента Л Валенсы. Прозападная ориентация для независимой Украины (именно потому, что она стала независимой прежде всего от России) будет всегда доминирующей. По этой причине прозападные настроения характерны не только для Западной, но и для Центральной Украины. Правда в том, что не общие исторические корни, а бедность заставляет руководителей Украины – от Л. Кравчука до В. Януковича – балансировать между Россией и Западом.

В 1654 году Переяславская казацкая рада, присягнувшая на верность царю Алексею Михайловичу, объединила не столько две части разделенного русского народа, сколько две восточнославянские нации. Впрочем, не следует забывать, что сама казацкая Рада рассматривала события в Переяславле не как исторический выбор украинского народа, на чем настаивала советская историческая наука, а как тактический ход. Вот почему всего через четыре года, в 1658 году, та же казацкая Рада во главе с новым гетманом И. Выговским предала русского царя, заключив мирный договор с Польшей, по которому Украина должна была получить автономный статус внутри Речи Посполитой.

Совсем не случайно украинское казачество качнулось спустя четыре года после Переяславской рады в сторону поляков. Истина, которую не признают до сих пор многие в России, в том, что для украинского казачества того времени ненавистные ляхи были в культурном и политическом отношении ближе, чем московиты. Понятно, что Д. Дорошенко как украинский националист в споре с русским патриотом Н. Трубецким делал акцент на том, что преимущество украинского заключалось в его отличии от великорусского. Но и сам Н. Трубецкой говорит о том же – о цивилизационном, культурном превосходстве Украины над Московией в XVII и XVIII веках. Украина превосходила Россию того времени прежде всего по уровню образования народных масс.

Действительно, Петру I приходилось силой заставлять юных московитов ехать в иноземные страны для обучения, а на Украине не только дети старшин, но и простых мещан и казаков давно уже совершенно добровольно устремились в чужие края для изучения науки. Геттинген, Бреславль, Кенигсберг, Галле, Лейпциг, Берлин, Киль, Страсбург, Париж, Лондон, Рим – вот где можно было встретить с конца XVII века украинскую молодежь в качестве студентов тамошних университетов, колледжей, академий и школ. До введения в 1770 году Екатериной II на Левобережной Украине крепостного права все эти цивилизационные преимущества сохранялись даже на территории гетманщины. На территории позднейших Черниговской, Полтавской, Харьковской губерний в 1748 году было зарегистрировано в местах расквартирования семи полков 866 народных школ (1 школа на 2500 душ). В это же время в самой Запорожской сечи имелась школа на 150 мальчиков.

Отсюда, от более высокого уровня народного образования, и поразительное различие в области правовых понятий и судебной практики. Жестокость пыток, характерная для Московии, а потом для России Петра I, холопское уничижение и равенство всех перед царем в бесправии, суровость, зависимость московских судов, крепостная зависимость вызывали отвращение на Украине того времени. Там часто народный гласный суд избегал налагать полагающиеся по литовскому статусу тяжелые наказания и ограничивался штрафом и церковным покаянием. В инструкции гетмана Д. Дорошенко послам для переговоров с поляками в 1670 году говорится об основании гимназии для украинской молодежи и также свободе печати.

Когда украинские казаки в 1654 году присягнули на верность царю Алексею Михайловичу, они пытались в соответствии с традициями казацких «умов», договоров получить равноценную присягу, равноценные обязательства от московского правительства, на что московский посол В. Бутурлин ответил категорическим отказом. Но именно потому, что переяславская присяга была односторонней, а вовсе не равным договором между царем и Радой, украинское казачество спустя четыре года начало искать согласия с поляками. Показательно, что в Гадечском трактате с Польшей 1658 года уже прописаны обязательства польской стороны перед украинским казачеством. Речь идет о неслыханном в Московской Руси: об открытии на Украине двух университетов, о введении свободы преподавания, свободы исследования, свободы печати, даже в области церковных дел.

Н. Трубецкой тем не менее признавал ту правду, что украинцы видят свою жизнь несколько другими глазами, чем великороссы. Так уж получилось, пишет он, что русские, ведя на протяжении веков борьбу с татаро-монголами за независимость и сохранение своего византийского первородства, сформировались прежде всего как государственническая нация. В украинской же национальной идентификации изначально нет того государственничества, которое характерно для русских. «Для украинцев, – утверждает историк, – государственность большого стиля была чем-то чужим и внешним, ибо она ассоциировалась для них с государством польским, от которого им приходилось обороняться. Развиваясь в постоянном отмежевании от давления государств, они, естественно, были склонны к известному государственному минимализму, граничащему с анархией»[7].

Действительно, теоретиками анархизма были русские – М. Бакунин, П. Кропоткин. Но создал на основе анархизма регулярную армию только украинец Махно, рекрутируя в нее именно украинских крестьян.

В отличие от украинцев великороссы как нация «выросли и развились в государственном строительстве, в сознании колоссальных возможностей и миссии государственного объединения, государственность большого стиля была для них национальным делом, национальной миссией, а потому естественным для них (русских. – А. Ц.) являлся известный этатизм, государственный механизм, по необходимости связанный с некоторой жестокостью в государственной власти»[8].

* * *

Очевидны несколько выводов. Во-первых, требовать от Украины невозможного, что противоречит исходной антирусской природе украинской национальной самоидентификации, – только во вред России. Требовать невозможного, например, интеграции Украины с Россией в рамках Евразийского союза, значит только подогревать прозападные эмоции ее нынешней элиты. Хорошо известно, что антиукраинская риторика бывшего мэра Москвы Ю. Лужкова и одновременно его попытки создавать различного рода «русские партии», вступающие в конфликт с руководством Украины, напротив, до сих пор только способствовали консолидации современной украинской нации, консолидации украиноговорящей Украины с западной.

Во-вторых, еще больше вреда приносят России ее доморощенные специалисты по Украине, которые открыто оскорбляют национальное достоинство украинского народа. К сожалению, в нулевые годы Кремль посылал работать на украинском направлении, как правило, откровенных украинофобов, что вело к осложнению и без того сложных отношений между Москвой и Киевом. Сейчас ситуация меняется в лучшую сторону, но подлинного понимания самой сложности выстраивания прагматичных отношений России с Украиной нет до сих пор. Не учитывая уроки прошлого, мы забыли, что российское донорство в украинскую экономику во время правления Л. Кучмы не подвинуло реальное сближение стран ни на один шаг.

«Мир перемен», № 2, 2013

Как оправдывают колхозы и сталинщину

Учение о «русской цивилизации» может привести к распаду русского мира

В свое время Борис Ельцин со всей своей пламенной страстью желал победы украинских сепаратистов на референдуме 1 декабря 1991 года. Но когда ему говорили, что их победа обернется гибелью России, полным и окончательным распадом СССР, он, усмехаясь, отвечал: ничего, мол, страшного, помается Украина со своей независимостью и приползет к нам на коленях. Отзвуки этого «глубокого» понимания сущности украинской независимости, этого пренебрежительного отношения к независимой Украине как к чему-то изначально неполноценному я слышал в последние дни в телевизионных комментариях Александра Проханова, Михаила Леонтьева, Сергея Маркова накануне готовящегося подписания Януковичем договора об ассоциации Украины с Евросоюзом.

Украинская доля

Скажу сразу: второй Майдан со всем своим вандализмом – это не только продукт «западенского» национализма и интервенциализма США и Европы, но и продукт очередного русского абсурда, который стал хозяином на нашем государственном телевидении с самого начала всей этой истории с подписанием Соглашения об ассоциации Украины с Евросоюзом. Нельзя же так: и говорить о братстве украинского и русского народов, и при этом с перекошенными от злобы лицами пугать своих «братьев» аннексией Крыма, различного рода проектами распада Украины. Неужели не было понятно, что Александр Проханов без провокаций жить не может, что он сделает все возможное и невозможное, чтобы возбудить ненависть украинцев к России?

Драма, историческая драма состоит в том, что на самом деле все, что происходит сегодня на Украине, находится в полном противоречии с прогнозом Бориса Ельцина. Украинцы действительно маются со своей свалившейся им с неба государственной независимостью. Но каждый очередной политический кризис на Украине не только не приближает ее к России, а, напротив, отдаляет. Надо отдавать себе отчет, что после того, что произошло на Майдане и во всей Украине в последние два месяца, уже нет абсолютно никаких шансов на какие-либо проекты интеграции «нэзалэжной» Украины с «суверенной Россией».

И здесь возникает вопрос: почему так происходит? Ведь на самом деле до сегодняшнего дня Украина сохраняла свою независимость и свою политическую устойчивость именно благодаря экономической помощи России. И было бы опрометчиво думать, что прогноз Ельцина не оправдался только из-за наследников Бандеры и из-за вероломного Запада, который вмешивается во внутренние дела Украины, хотя, действительно, никогда не проявлялся так откровенно политический цинизм США и Запада, как во время нынешнего кризиса на Украине. Но все дело в том, что и агрессия «западенцев», и вероломство Запада ложатся на благодатную для них психологию значительной части этнических украинцев.

К сожалению, сейчас, спустя двадцать два года после распада СССР, Украина со своей историей и со своим специфическим национальным сознанием, как недавно писал Леонид Млечин, остается «инкогнито» для политической элиты современной, «суверенной» России. Многие у нас до сих пор думают, что русские и украинцы – это две части одной и той же «разделенной» нации. Мы до сих пор не хотим видеть и знать, о чем писали русские мыслители в изгнании и о чем говорит опыт украинской независимости 1918–1920 годов: «нэзалэжность» для украинцев – это прежде всего независимость от России и страх снова быть поглощенными русским «братским» народом. Об этом, о том, что они не хотят снова стать «колонией России», говорили многие ораторы, представители украинской интеллигенции с трибуны как раз еще мирного Майдана.

Мы не хотим знать, что, начиная со времен Тараса Шевченко, «нэзалэжность» Украины связывали всегда с независимостью от России. И подобное восприятие независимости сидит в сознании у населения не только Западной Украины, но и Украины Центральной, православной, сидит в сознании всех тех, у кого украинская страшная «доля», страшная судьба ассоциируется прежде всего с муками крепостного права, муками сталинской коллективизации и искусственного голода 1932–1933 годов.

Но если негативное, болезненное отношение к Сталину у украинцев (и Центра, и Юга) было порождено тем, что они называют «голодомором», то антирусские настроения «западенцев», вообще вся бандеровщина порождены прежде всего сталинскими репрессиями 1940 года, в результате которых была уничтожена значительная часть элиты Западной Украины. Трагедия состоит в том, что на фоне чудовища Сталина население Западной Украины воспринимало в 1941 году чудовище Гитлера как освободителя. Об этом почему-то наши «специалисты по Украине» никогда вслух не говорят. Мы до сих пор не хотим принимать во внимание, что характерная для Виктора Ющенко трактовка искусственного голода 1932–1933 годов как «голодомора», как геноцида украинского народа родилась еще в советское время, и прежде всего в умах партийной, советской элиты Украины. Посмотрите опубликованные в последние годы дневники руководителей Компартии Украины – Андрея Гиренко и Александра Капто. Олесь Гончар, самый советский из советских писателей Украины, лауреат Сталинской премии, писал: «С какой сатанинской силой уничтожалась Украина… Сталинщина своими ужасами, государственным садизмом превзошла все. Геноцид истребил самые деятельные силы народа. За какие же грехи нам выпала такая доля?». У Олеся Гончара, как и у Тараса Шевченко, «доля» – это прежде всего украинская доля, это страшная доля, и связана она с общей для нас всех русской историей, историей первого и второго, сталинского, крепостного права.

Что нас разделяет

И как только вы начнете всерьез относиться к тому, что лежит в основе украинского национального сознания, осознавать, что эту «страшную долю» украинцы связывают прежде всего с временами пребывания в российском государстве, то вы поймете, почему в их сознании так прочен миф о якобы спасительном европейском, антирусском векторе. По крайней мере, в сознании подавляющей части украинской элиты само понятие «независимая Украина» имеет смысл только тогда, когда их страна хотя бы символически, на словах движется от России в сторону Европы. Правда состоит в том, что за вторым Майданом, особенно сейчас, когда я пишу эту статью, стоит не столько желание интегрироваться в Европу, сколько страх перед возможными политическими последствиями вхождения Украины в Таможенный союз. В этих условиях было просто политическим безумием ставить, как это делал Сергей Глазьев (слава богу, на более высоком государственном уровне об этом речи нет), Украину перед выбором: или Таможенный союз, или европейская интеграция.

Так вот, главный мой вывод состоит в следующем. Состояние российско-украинских отношений зависит на самом деле не столько или, вернее, не только от количества денег, которые мы вливаем в украинскую экономику, но и от интенсивности страха утратить независимость и, самое главное, волю, свободу, в результате новой интеграции с Россией. Очевидно, – и надо учитывать это при выработке нашей политики в отношении Украины, – состояние и интенсивность такого страха во многом зависит от образа современной России, который складывается на сегодняшний день у украинцев. Одно дело – Россия девяностых, которая, как и украинцы, дружно осуждала преступления сталинской эпохи, и совсем другое дело – современная Россия, где даже иерархи РПЦ связывают русскость целиком и полностью с садизмом сталинской эпохи. И если идея суверенитета РСФСР тогда, в начале девяностых, физически убила русский мир, оставила Россию без юга, без значительной части Новороссии, то сегодня уже идея особой русской цивилизации отделяет нас от Украины надолго, а может быть, навсегда, морально, духовно.

По моему глубокому убеждению, и за идеологией суверенитета РСФСР, и за модным ныне в России учением об особой русской цивилизации стоит утрата современной русской политической элитой инстинкта самосохранения. Не могут украинцы и, конечно, прежде всего украинская национальная элита позитивно относиться к России, среди ценностей которой якобы – повторяю, якобы – нет ни ценности свободы, ни ценности благополучия, ни, самое главное, ценности человеческой жизни. Я ничего не придумал. Прочтите в «НГ-Политика» (21.01.14) статью руководителей Всемирного Русского Народного Собора протоиерея Всеволода Чаплина и Александра Рудакова «О Боге, человеке и цивилизации». Там прямо говорится, что ненавистные украинцам до сих пор колхозы являются «отражением христианского идеала», то есть освящены божественным промыслом. На мой взгляд, это не только духовное безумие, но и политическое. И после этого мы удивляемся, что многие украинцы так страшно боятся снова оказаться в составе России.

Я, упаси бог, не оправдываю вандализма «правого» сектора Майдана, не оправдываю явные преступления молодчиков военизированной «Свободы». Я просто хочу обратить внимание, что антирусские настроения в этой стране имеют не только историческую подоплеку, но и идеологическую, и связаны во многом с тем образом России, ложным образом, который мы сами сегодня себе выдумываем. Как можно было давать Александру Проханову комментировать российско-украинские отношения, Александру Проханову, который известен среднему и старшему поколению современной читающей Украины только тем, что он на протяжении всей своей жизни был певцом сталинского периода? Кто-то о чем-то думает у нас на государственном телевидении?! Как можно выпускать на экран «специалистов по Украине», у которых на лице всегда написано: «Я вру, я врал и буду врать»?

Идеология абсурда

Основное противоречие, кричащее противоречие в нашей политике состоит в том, что, с одной стороны, мы предпринимаем серьезные усилия, чтобы хоть в какой-то степени сохранить, хотя бы духовно, остатки русского мира, который мы сами начали сознательно разрушать в 1991 году, а с другой стороны – создаем непреодолимые морально-психологические препятствия на пути духовного, культурного сближения разорванных частей когда-то целостного русского мира. Ну трудно украинцу, даже не радикалу, не националисту, позитивно воспринять мать-Россию, где всерьез, на высшем уровне обсуждается вопрос: «Имеет или не имеет право население России ставить памятник Сталину». Трудно этническому украинцу, живущему до сих пор поэзией Тараса Шевченко, памятью об ужасах голодомора 1932–1933 годов, позитивно воспринимать современную Россию, где не только убежденные марксисты-ленинцы, но и иерархи РПЦ настаивают на том, что сталинская послевоенная эпоха была «периодом возвращения России к самой себе». Означает ли это, что сталинская Россия, где, как до сих пор помнят украинцы, давали восемь лет за две пригоршни зерна, вынесенного с поля, должна для них стать моральным идеалом? Абсурд.

И, обратите внимание, еще несколько лет назад этого абсурда в русской государственной идеологии не было. К примеру, Владимир Путин в речи на Бутовском полигоне 30 сентября 2007 года оценивал не только сталинский, но и ленинский период советской истории точно так, как упомянутый выше Олесь Гончар. Он говорил о том, что на практике реализация «пустой на поверку идеи», коммунистической идеи, когда игнорировалась ценность человеческой жизни, ценности прав и свобод человека, была, по сути, геноцидом против всего русского народа. Путин говорил о том, что масштаб этой трагедии «колоссальный: сотни тысяч, миллионы человек погибли». До настоящего времени ни один государственный деятель в России не связывал русскость со сталинщиной. Напротив, к примеру, тот же Путин еще совсем недавно отделял русскость от советскости, настаивал на том, что «Катынь – это преступление тоталитарного режима». То есть совсем недавно Путин (я уже не говорю о Медведеве) косвенно подтверждал, что Сталин совершил преступление против человечности. А сегодня даже у Путина в речах появляется словосочетание «государство-цивилизация», «страна-цивилизация».

Правда, слава богу, пока нет оснований считать, что Путин не связывает нашу страну-цивилизацию со свободой, с правами и ценностями личности. И, самое главное, к счастью, нет оснований считать, что Путин, как и нынешние идеологи особой русской цивилизации, отрицает самоценность человеческой жизни, отказался от христианского «не убий». Нет оснований считать, что Путин сегодня вкладывает в понятие «русская цивилизация» такой же смысл и такие же ценности, какие вкладывает в него Святейший Патриарх Кирилл. Хотя надо осознавать, что если, не дай бог, Путин сделает уступку адептам идеологии особой русской цивилизации и свяжет, в соответствии с ней, русскость с советскостью, то негативные политические и моральные последствия будут велики. Если русскость и советскость, как утверждают идеологи особой русской цивилизации, – это тождественные понятия, то тогда русским надо нести ответственность и за Катынь, и за все преступления, которые были совершены создававшимися при нашей поддержке прокоммунистическими властями Восточной Европы. Но, видит бог, никто всерьез уже в России не станет воспринимать Путина, который вслед за нынешними идеологами особой русской цивилизации будет говорить, что русские являются русскими только до тех пор, пока они полуголодные и «живут на минимуме материальных благ». На мой взгляд, вообще неприлично обвинять, как это делают некоторые идеологи особой русской цивилизации, население России в потребительстве, обвинять в потребительстве нацию, которая почти сто лет, по крайней мере начиная с 1917 года, недоедала, голодала, десятилетиями мучилась от советского дефицита.

* * *

Повторяю, что попытки превратить модное ныне в России учение об особой русской цивилизации, согласно которому, цитирую дословно, «советский строй – это реализация цивилизационного проекта, рожденного Россией и лежащего в русле ее истории и культуры», в государственную идеологию, нанесут огромный вред нашей стране. Если в свое время идеология суверенитета РСФСР убила СССР как историческую Россию, то идеология якобы особой и якобы коллективистской русской цивилизации начисто убивает какую-либо возможность сохранить русский мир, и прежде всего – как православный мир. Нельзя не видеть то, о чем не принято говорить сейчас в России: благодаря второму Майдану не только униаты, но и независимая украинская православная церковь Филарета укрепили свои позиции, по крайней мере в Киеве. Нельзя не видеть, что чем больше мы здесь, в России, будем настаивать, что сталинская советская система была выражением духовной сути русской нации, тем благодатнее будет морально-психологическая почва для пропаганды русофобии на Украине.

НГ, 05.02.2014

Дмытро Ярош и мистика российской истории

Мои совсем несвоевременные мысли

Я говорю о Дмитрии Яроше не как о бандеровце, не как об украинском националисте и даже не как об участнике боев с российской армией в Чечне. Дмитрий Ярош для меня – собирательный образ, олицетворение той слепой случайности, той злой воли, которая играла и продолжает играет большую роль в нашей русской судьбе. Посудите сами, не было бы Дмитрия Яроша с его «Правым сектором» и с его готовностью умереть, не было распада так и не состоявшейся до сих пор украинской государственности, не было бы у Путина соблазна присоединить Крым к РФ, вызванного распадом современной Украины, не было бы нынешней угрозы прямого вооруженного столкновения украинцев с русскими, не было бы нового издания холодной войны, и т. д. и т. п. Кстати, в этот момент, когда я пишу эти строки, Рада объявила о частичной мобилизации на Украине, а CNN берет интервью у представителей украинской интеллигенции, готовых «воевать» за независимую Украину.

Повторяю. Душа этого человека, Дмитрия Яроша, не вызывает у меня никакого интереса. Все они, борцы с «самодержавием», устроены одинаково. Хотя для понимания того, что происходило и, наверное, будет происходить на постсоветском пространстве, было бы интересно выяснить, почему этот человек, в прошлом – молодой рабочий из совсем советского Днепродзержинска Днепропетровской области, представитель не Западной, а Восточной Украины, бывший советский военнослужащий, не просто стал русофобом, а стал рисковать своей единственной жизнью во имя того, чтобы помочь врагам России. Американскими деньгами невозможно объяснить природу русофобии, которая живет и процветает на постсоветском пространстве.

Вся эта история с Дмитрием Ярошем, вообще с бойцами «Правого сектора», говорит о том, что все же сначала было украинское национальное сознание, вырастающее из родной мовы, из украинского языка, а потом уже – сакрализация Степана Бандеры как национального героя, как борца за независимую Украину. Вся эта идеализация Бандеры, конечно, от бедности своей украинской национальной истории. Но теперь уже, после того, что произошло на Майдане, после возникшей опасности прямого вооруженного противостояния русских и украинских солдат, очевидно, что на самом деле украинская идея – это самая что ни на есть антирусская идея. Теперь вышесказанное – медицинский факт. Теперь уже, после неизбежного присоединения Крыма к России, «разделенный народ», как раньше любил говорить Путин, превращается в противостоящие друг другу нации. Еще немного, и мы начнем воспринимать друг друга, как сербы хорватов и, наоборот, как хорваты сербов.

Я – о случайности в российской истории, ибо, не будь заявления соратника Дмитрия Яроша, сотника самообороны Майдана, 26-летнего Владимира Парасюка, прозвучавшего в тот момент, когда вечером 20 февраля 2014 года Виталий Кличко докладывал на сцене Майдана о результатах договоренностей между Януковичем и оппозицией, то, наверное, все бы вернулось на круги своя, и целостная Украина после очередных президентских выборов продолжала бы по-старому лавировать между Россией и Западом. Но этот 26-летний парень не согласился с результатами переговоров, возбужденно выскочил на сцену, перебил Кличко и закричал, что если к десяти часам утра «зек не пойдет вон», то они, «Правый сектор», пойдут «с оружием в руках штурмовать» резиденцию Януковича. А дальше все пошло-поехало по новому сценарию и украинской, и русской истории. Янукович услышал, испугался крови и убежал из Киева. В столице Украины начался хаос безвластия, крымчане действительно испугались пришествия на их землю бандеровцев, а дальше все, о чем я уже говорил: Путин решил воплотить в жизнь давний проект Лужкова и Затулина. Я уже не говорю о том, что с присоединения Крыма к России все только начинается. Лично я понимаю, что многое в действиях Путина вытекало из объективной обстановки, складывающейся на Украине. В конце концов, он прав: Запад, заигрывая с Майданом, сам стимулировал распад Украины. Их аналитики еще меньше знают о реальной Украине, чем наши собственные «специалисты». Но все мы оказались в водовороте событий, и чем все это кончится – никто не знает. Если честно, то с моей точки зрения для позитивного сценария шансы есть, но они совсем невелики. И все, что было спровоцировано «Правым сектором» Майдана, и образование новой украинской и новой русской нации – это только начало полного и окончательного распада складывавшегося по крайней мере три столетия русского мира, распада, начало которому (о чем все забыли) положило объявление в июне 1990 года Верховным Советом Съезда народных депутатов своего суверенитета, суверенитета РСФСР. Русский мир продолжает распадаться по сценарию, который был заложен в эти годы. Понятно и очевидно, я уже повторяюсь, что после всего, что произошло в Крыму накануне референдума 16 марта, после всех тех унижений, которые выпали на долю украинских военных в Крыму, которые остались верны своей присяге, так называемый раскол русского мира стал неизбежным. Эта сцена, когда растерянные молодые украинские солдаты через решетку ворот своих казарм смотрят на окруживших их русских десантников, наверное, навсегда останется в памяти украинского народа. Кстати, я обратил бы внимание на статью Андрея Кураева в «Московском комсомольце», где он всерьез пишет, что события в Крыму и вообще на Украине могут привести к тому, что православный Киев может окончательно распрощаться с Москвой, и вместе с приобретением Крыма будет утрачено складывавшееся веками единство русской православной церкви. По крайней мере, обращает на себя внимание, что киевский Синод Украинской православной церкви Московской патриархии однозначно осудил так называемые «злодеяния» государственной власти, то есть осудил Януковича и одновременно заявил о том, что он выступает «за сохранение целостности украинской державы».

Как советский интеллигент, испытывавший отвращение ко всей советской пропаганде, изобличающей на протяжении десятилетий «происки американского империализма», не могу не сказать, что и сегодня мы создаем очень поверхностный, односторонний образ событий, происходящих на Украине. Мы, как я уже пытался показать, ничего не говорим о неизбежных негативных последствиях нашего праздника единения Российской Федерации с Крымом. Мы все же преувеличиваем ксенофобию и националистические страсти боевиков Майдана. Ведь на самом деле националистический «Правый сектор» на смену политикам-украинцам привел космополитов. Теперь во главе Украины стоит одессит Яценюк, украиноговорящий русский Турчинов и, самое главное, армянка Юлия Тимошенко. Кстати, в ненависти Дмитрия Яроша к белорусу Януковичу, о чем свидетельствует его интервью нашей «Новой газете», нет ничего этнического. Он, этот боевик, ненавидит Януковича чисто классовой ненавистью эксплуатируемого к эксплуататору. И совсем не случайно экономическая программа «Правого сектора» почти дословно переписана из экономической программы КПРФ Геннадия Зюганова. Здесь и возвращение национальных богатств народу, и отмена частной собственности на землю и лесные угодья, и т. д. и т. п. Надо понимать, что радикализм среди славян чаще всего связан с «левой» идеей. Не очень объективно мы оцениваем и природу нынешней украинской власти. На самом деле Верховная Рада состоит из тех же депутатов, которые были легально избраны в 2011 году. Перемены произошли просто из-за того, что 12 депутатов бывшего премьер-министра Тигипко отказались от коалиции с «Партией регионов» и перешли на сторону «Батькивщины». И никто на самом деле не виновен, что Янукович струсил и фактически отказался от своей власти. И надо понимать, что если действительно растущее с каждым днем у многих этнических украинцев разочарование в своей слабой и никчемной государственности не заморозит боль от унижений, идущих от «старшего брата» в последние дни, то неизбежно укрепление антирусской основы украинской национальной идентичности. Надо понимать, что православное украинское национальное сознание – это сознание крестьян, страдающих от своей крепостной доли. В советское время к сознанию своей тяжкой украинской доли крестьян-рабов прибавилась память о муках так называемого голодомора. А теперь еще – унижение и переживания от решения «старшего брата» вернуть себе после шестидесяти лет Крым. С российской точки зрения, все, что сейчас происходит, – это восстановление исторической справедливости, а с украинской – это сплошной беспредел. Сначала эти русские, как это было в 1991 году, выталкивают УССР из СССР, чтобы самим владеть запасами газа и нефти, а теперь, когда они разбогатели, они используют уже свое военное преимущество, чтобы вернуть себе «жемчужину Черного моря». И там правда, и здесь правда. И в этом – весь драматизм ситуации. И в результате, если еще, не дай бог, произойдет вооруженное столкновение между российской и украинской армией, начнет формироваться уже общее и для униатской и для православной Украины антирусское национальное сознание. И тогда остатки бывшей УССР начнут ускоренными темпами двигаться на Запад, сожалея еще раз о том, что они не послушались в свое время Виктора Ющенко и не бросились в объятия НАТО.

И надо понимать, чего еще не осознали в новой, объединенной с Крымом России, что «Правый сектор» создал не только новую, антирусскую Украину, но и новую русскую нацию, нацию, живущую уже по законам военного времени, по законам осажденной крепости. Надо понимать, о чем образно, но, на мой взгляд, предельно близко к истине написал обозреватель «МК» Михаил Ростовский. Присоединив Крым к России, «Россия под руководством Путина не просто наступила на любимую мозоль Запада, мы переехали Западу „ногу“ на многотонном „КамАЗе“, а потом развернулись и переехали еще раз. Нынешний кризис не может завершиться по формуле „пошумели, поругались, разошлись, стали жить дальше“». От себя добавлю: наличие у России ядерного оружия помогло нам, по крайней мере на первом этапе, безболезненно, без особых рисков присоединить Крым к России. Но то же ядерное оружие провоцирует у Запада страстное желание во что бы то ни стало ослабить, уничтожить эту непредсказуемую Россию, «с ее непредсказуемым лидером». Я слышал эту фразу не один раз на CNN в последние дни, и все это серьезно. Мы действительно вступили в новую эпоху развития России. Мы превратились в нацию, которая, защищая свои (с нашей точки зрения) национальные интересы, вступила в долговременный, затяжной конфликт с Западом. Все верно. Сначала последствия экономических санкций не будут сильно сказываться на внутренней политической стабильности. Но по мере того, как консолидация народа и власти, вызванная соединением Крыма с Российской Федерацией, будет ослабевать, будет расти недовольство, связанное с неизбежной утратой существующего сейчас уровня благосостояния. И так далее, и так далее. Я согласен с тем, что после референдума 16 марта назад дороги нет, что лучше страдать, сохранив свое достоинство и честь, чем страдать, будучи к тому же униженным и оскорбленным в своих чувствах. И только политики, не имеющие ума, а может, и совести, могут уверять народ, что и на этот раз все обойдется, что никаких серьезных санкций не будет, что нас вместе с Крымом ожидает счастливое будущее.

Надо понимать, что Дмитрий Ярош со своим «Правым сектором» создал не только прозападную, антирусскую украинскую нацию, которая уже сейчас во всех своих бедах обвиняет Россию, но и новую, очень прокоммунистическую русскую нацию. Надо видеть, что в России в последние дни вместе с ростом желающих объединиться с Крымом (два месяца назад их было всего 35 %) росли просоветские настроения. Праздник объединения Крыма с Россией сегодня у нас празднуется чисто по-советски, как День победы 9 мая. Теперь уже окончательно главным героем новой России становится вождь наших побед товарищ Сталин, о чем мы слышим в последние дни на телевидении. Нельзя не видеть, что за стремлением вернуть в Россию Крым стояло не дореволюционное понимание России и русскости (в рамках этого сознания вся Новороссия, и прежде всего Одесса, является неотъемлемой частью России), а советское сознание русскости, связывающее понятие Россия с границами, созданными большевиками РСФСР.

Я, честно говоря, не вижу у России возможностей в условиях новой конфронтации с Западом сохранить себя, ответить на новые вызовы без восстановления цензуры и железного занавеса, без отмены права на эмиграцию. Очевидно, что наш креативный класс, который и без всякой новой «холодной войны» думал о том, чтобы «свалить из России», вряд ли захочет жить в стране, будущее которой стало крайне неопределенным. И получается, что Дмитрий Ярош со своим «Правым сектором» создал не только новую Украину, где нет места тем, для кого Степан Бандера никогда не станет национальным героем, но и новую Россию, где придется молчать всем тем, для кого Ленин и Сталин остаются заурядными палачами. Кстати, без всякого противостояния с Западом, по новому закону всем тем, кто, как я, утверждает, что Сталин был палач пострашнее Гитлера, ибо он убивал своих, а тот чужих, уже полагается двухгодичный срок.

И последнее, почему меня потянуло на философские размышления о русской истории, и откуда этот пессимизм, которым дышит, наверное, эта моя статья. Но ведь действительно, если посмотреть на происходящее в контексте нашего страшного русского ХХ века, то история повторяется. Мы все время ищем себе на голову новые приключения, не способны нормально жить и развиваться, не способны строить, созидать без надрыва, без мобилизационной экономики, без тягот и лишений. Все-таки все поразительно зыбко, неустойчиво в нашей русской истории. Нам быстро надоедает нормальная, спокойная жизнь, и мы дружно, как настоящие самоубийцы, ломаем все устоявшееся, ищем конфликтов, а на самом деле просто смерти.

Честно говоря, и это не преувеличение, я смотрю на все происходящее не только как человек, вся основная жизнь которого пришлась на годы «холодной войны», но и как глубокий старик, как будто живущий второе столетие. Моя беда, а может быть, мое счастье состоит в том, что мои дедушки, которые меня воспитывали в детстве и отрочестве, влили в мое сознание свою собственную историческую память. Отец моего отца, отставной чекист, полурусский-полулатыш Леонид Дзегудзе, был 1890 года рождения. Отец моей матери Еремей Ципко, крестьянин из Проскурова, ровесник Сталина, был 1880 года рождения. Так вот, поразительно, они, «красные», никогда ничего не рассказывали о революции, а только о том, что они потеряли, что было в николаевской России. Первый, интеллигент, все время рассказывал о своей прабабушке, дочери адъютанта Суворова Андриана Денисова, которая умерла у него на руках в Киеве в 1924 году в возрасте 104 лет, и, естественно, о воинских подвигах своего прадеда-генерала. А второй дед, Ципко, по поводу и без повода, рассказывал о голоде 1901 года в его родной деревне Ольшаны под Каменец-Подольском и о том, как он был счастлив, что в конце концов попал в сытую Одессу. Кстати, они почему-то настойчиво (теперь я понимаю, почему) внедряли в мою голову все эти события в их жизни, которые имели отношение к российской истории. Кстати, и дед Леонид, и дед Еремей очень гордились тем, что судьба свела их в разное время с Максимом Горьким. Первый показывал мне фотографию 1912 года, на которой он сидит рядом с Горьким у него на вилле на Капри, тогда дед Леонид учился на инженерном факультете Неаполитанского университета. А второй, дед Еремей, рассказывал мне о том, как они вместе с Горьким в 1901 году работали грузчиками в одесском порту и вместе ходили в «обжорку», где обед стоил всего 18 копеек. И почти каждый вечер, когда я был рядом с ними, то с первым, то со вторым, они говорили о прошлом как об утерянном рае. И мое сознание все-таки политизированного ребенка пронизывала их болезненная ностальгия о той России, которая по их вине была утрачена ими навсегда.

Я вспомнил о своем, о личном, о сидящей во мне, благодаря моим дедушкам, памяти о дореволюционной России для того, чтобы объяснить, почему все, что происходит сейчас и на Украине, и в России, вызывает в моем подсознании почти животный страх. На фоне того, что пережили последние четыре-пять поколений русских людей, ничего нового нет. Наша русская, все-таки страшная судьба толкает нас неумолимо опять в новую чрезвычайщину, в новые испытания. Наверное, у всех народов власть здравого смысла зыбка и легко отступает перед напором тех, кто, как Ленины, Яроши, ищет бури, под напором различных мечтателей, готовых умереть за свою «идею», а иногда просто под напором авантюристов. Но ведь у нас, русских, беда не только в том, что власть здравого смысла зыбка, что все всегда держится на волоске, но и в страсти постоянно шарахаться из крайности в крайность. Нет у нас никакого инстинкта самосохранения. Сначала, в 1917 году, в России многим вместе с большевиками захотелось создать мир, которого никогда не было, мир без частной собственности, рынка, эксплуатации человека человеком. Через семьдесят лет русские с таким же страшным рвением начали ломать только что устоявшийся социализм и строить заново капитализм. Но этого оказалось мало. Вместе с советской экономикой именно русские, воодушевленные идеей суверенитета РСФСР, начали уничтожать создававшийся четыре столетия русский мир, оставив Крым, Одессу, сознательно отказавшись от результатов всех наших военных побед. Но не прошло и четверти века, как те же русские (примером тому Геннадий Зюганов) со всей решимостью начали восстанавливать разрушенный ими русский мир и, не думая о последствиях, присоединять к РФ Крым. И никто не знает, что в этом решении от действительно проснувшегося русского патриотизма, а что – от неистребимой русской страсти самим создавать на своем пути непреодолимые преграды к нормальной человеческой жизни, нормальному человеческому счастью.

И самое главное. Опасность состоит в том, что у нас самих очень много тех, кому, как бойцам «Правого сектора», скучно так просто жить и работать, кто ищет бури и готов идти на все, лишь бы на дыбы встала их страна. Надо понимать, что чрезвычайное политическое положение, возникшее в стране после присоединения Крыма, на руку тем, кто жаждет бури, кто мечтает о своем русском Евромайдане, о свержении ненавистного им «режима Путина». И как только те, кто с утра до вечера занят проблемой выживания, поймут, что возникшее в результате неизбежных санкций снижение прежнего уровня жизни – надолго и всерьез, что от присоединения Крыма пострадали прежде всего они, простые смертные, а не олигархи, то наступит час наших собственных Ярошей. Дай бог, чтобы на этот раз я ошибся, чтобы на этот раз мой пессимизм не оправдался. Не было у меня никакой радости от того, что я первый в 1990 году сказал, что суверенитет РСФСР убьет Россию, и мой прогноз оправдался. Надеюсь, что на этот раз мои пессимистические настроения не имеют под собой почвы.

17.03.2014[9]

Конспект книги Сергея Щеголева «Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма»

(Киев, изд. Товарищества И. Н. Кушнарев и К°, Караваевская № 5. 1912 год)

«Под южнорусским сепаратизмом или отщепенством мы разумеем попытки ослабить или порвать связь, соединяющую малорусское племя с великорусским. По тем средствам, с помощью которых сепаратисты стремятся к достижению своей цели, мы можем различать сепаратизм политический (государственная измена гетманов Выговского и Мазепы) и культурно-этнографический или украинофильский (Максимович, Костомаров и, пожалуй, Кулиш)».

«В 1360 году литовский князь Ольгерд присоединил к Литве Черниговское княжество, через три года – Подолию и Киевскую землю, а в 1377 году – Волынь; в 1386 году превратилась в польскую провинцию Галицкая Русь. Литовско-русское государство уже в начале XV века, после сейма в Городле, открывшего широкое поле для окатоличения высших классов, стало в лице многочисленных русских православных бояр как малорусского, так и белорусского происхождения тяготеть к Москве и искать у нее помощи».

«Допуская, что Богдан был не столько сознательным, сколько стихийным орудием воссоединения Малороссии, невозможно не видеть во всех его действиях и начинаниях сепаратизма антипольского – противоположность антимосковскому сепаратизму полонофила Мазепы, который «был воспитан в польских обычаях и считал польское государственное устройство наилучшим»[10].

«В начале 1825 года состоялся в Житомире съезд польских и русских заговорщиков, под именем «славянского собрания». Из русских были здесь, в числе прочих, Сергей и Ипполит Муравьевы-Апостолы и поэт Рылеев. В этом заседании поляк Фома Падурра доказывал необходимость «для дела общей свободы» восстановить независимость Малороссии, изъявив готовность в таком направлении вести пропаганду в народе, напоминая ему его прежнюю «козацкую славу». Все присутствовавшие – и поляки, и русские – одобрили эту мысль. За выполнение ее принялся помещик-украинофил Вацлав Ржевусский, называвший себя «атаманом Ревухой»; вместе с Падуррой он принялся за распространение среди южнорусского населения мысли о независимости Малороссии. Позднее он основал в Саврани «школу лирников»; к составляемым Падуррою тенденциозным песням Ржевусский сочинял музыку; когда их лирники были подготовлены, они пустили их в народ; туда же пошел и сам Падурра с лирою в руках».

«Как уверяет польский писатель Л. Яновский, в начале царствования Александра I «в Харькове и Полтаве у некоторых ожили планы отдаления левобережной Малороссии от России; планы эти нашли себе выражение в полтавской масонской ложе „Любовь к истине“, где играл заметную роль (творец „Энеиды“) Котляревский».

«Наиболее видными из старших представителей украинофильства были Костомаров, Шевченко и Кулиш. В 1846 году они образовали тайный панславистский республиканский кружок по имени Кирилло-Мефодиевского братства и в основу программы положили федерацию автономных славянских штатов, из числа коих назовем: 1) белорусский, 2) польский (этнографич. Польша), 3) западный малороссийский (часть Галиции и Юго-западный край) и 4) восточный малороссийский. Кроме России, предполагалось пригласить также Чехию, Болгарию и Сербию. Все столицы (в том числе Петербург и Москва) упраздняются. Сейм собирается в Киеве, где резиденция президента республики. Россию предполагалось разделить на 14 частей, не считая автономной Польши. По оценке М. Грушевского, братство (иначе «Кружок Шевченко») противопоставляло самодержавному режиму идею свободной славянской федерации, это было возобновлением федеративных идей «Соединенных Славян» 1820-х годов («Славянское собрание» в Житомире), но с тою существенною поправкою, что принцип национальной федерации проводился теперь и внутри восточного Славянства».

«Не была свободна поэзия Шевченко и от польских влияний и даже воздействий. Покойным киевским профессором Н. И. Дашкевичем было доказано, что поэзия Шевченко раннего периода находится в теснейшей связи с польской литературой, с произведениями, особенно революционными: Мицкевича, Чайковского, Залесского и Гощинского. Влиянием некоторых польских писателей он склонен объяснять «антимосковское» настроение Шевченко. По мнению польского публициста Василевского, политические стихотворные памфлеты «Сон» и «Великий Лех», а также многие мелкие стихотворения Шевченко написаны под очевидным влиянием мицкевичевских «Дзядов» и «Книг пилигримства». Не следует забывать, что накануне польского восстания 1831 года шестнадцатилетним юношей Шевченко проживал в Вильно и Варшаве, где восприимчивое воображение его впитывало, как губка, революционные настроения польской молодежи: ненависть к «Москве», к царской власти вообще, а в частности к императору Николаю Павловичу. Семевский также склонен думать, что ненависть к русскому правительству должна была поддерживаться в Шевченко некоторыми произведениями Мицкевича, которыми он зачитывался, как, например, «Dziady»; эта мысль косвенно подтверждается тем, что отправившийся заграницу в 1847 году член кирилло-мефодиевского общества Савич передал в Париж Мицкевичу, по поручению Шевченко, его поэму «Кавказ».

«„Две русские народности“ сливались, в глазах Костомарова, в высшее национальное „единство русского народа“. Деля русскую историю на периоды, он от Киевского периода переходил к владимирскому и московскому, что с точки зрения современной украинской партии является страшной ересью; в своих характеристиках малорусского племени Костомаров неоднократно подчеркивает его неспособность к политической жизни и высказывает уверенность, что воссоединение Малороссии с Россией закончило навсегда самостоятельную политическую карьеру Малороссии. Современный украинских дел мастер проф. М. Грушевский укоряет Костомарова и за то, что он, работая над историей казаччины, не становился на точку зрения „украинских интересов“: резко осуждал Хмельницкого за его переговоры с Турцией после 1651 года и неуважительно отзывался о гетманах Выговском, Дорошенко и Мазепе, говоря, что масса казачества не шла «за этими господами, когда они являлись противниками и врагами царя». Не одобряет г. Грушевский Костомарова и за то, что последний объясняет позицию малорусских народных масс „инстинктивным чувством“, повелевавшим всегда и при каждом случае держать сторону русского правительства».

«Украинофильство польских писателей соединялось с чисто-польской точки зрения на прошлое малорусской народности; они останавливались на тех моментах, когда она действовала заодно с поляками. Казак польских украинофилов был казак на службе у Речи Посполитой. Увлечение малорусской народностью и казачеством создало среди поляков политическое направление так наз. „казакофильство“ или „хлопоманию“. Это было демократическое течение, особенно развившееся среди польской молодежи перед последним польским восстанием. В 1851 году польским эмигрантом Михаилом Чайковским, принявшим ислам и известным более под именем Садыка-паши, была в Турции сделана попытка восстановления Запорожской Сечи, с тем же польско-казацким оттенком, какой носили казаки в произведениях польско-украинской школы. Восстановленная Сечь должна была, по мысли Чайковского, служить возрождению Польши. В войну 1853–56 годов Могаммед-Садык Чайковский боролся со своими „казаками“ в турецких рядах против России.

В начале шестидесятых годов усилились со стороны поляков попытки разжечь в юго-западной Руси украинофильское движение для использования его в своих польских целях. Готовясь к мятежу, поляки усердно культивировали южнорусский сепаратизм, ибо знали свое слабосилие и рассчитывали руками и боками малороссов побороть Россию и восстановить Польшу».

«Неудивительно, что аппетиты украинофилов разыгрались: некоторые из них стали добиваться введения малорусского языка в школы на Юге России уже не как вспомогательного, а как главного. Министр Головнин шел и этому преступному требованию навстречу, но честь народного просвещения была спасена другими ведомствами».

«20 января 1863 года состоялось Высочайше одобренное распоряжение министра внутренних дел Валуева о приостановке печатания книг религиозных, популярно-научных и учебных на малорусском языке, так что применение этого языка оказалось разрешенным лишь для изящной словесности. На протест со стороны украинофильствующего Головнина Валуев пишет (в июле 1863 года), что, по его мнению, замыслы малороссов (склонных к литературному сепаратизму) не только совпадают с намерениями поляков, но и чуть ли не вызваны польской интригой. В упомянутом распорядительном циркуляре Валуева (по цензурному ведомству) высказывается подозрение, что украинское движение инспирируется „политическими замыслами Польши“ и базируется на „сочиняемом“ некоторыми малороссиянами так называемом украинском языке».

«Московское царство, поясняет Драгоманов, выполняло и наши национальные задачи, с тех пор как история сложилась так, что мы сами для себя не могли их выполнять; такими задачами были освобождение нашего края от ига татарско-турецкого и от подданства польского. „Я прошу кого угодно, – иронически восклицает женевский эмигрант, – представить себе культурную Украйну с набегами татар за ясырем (на Полтавщине это было еще в 1739 году), с турками в Азове и на лиманах, без Одессы, Таганрога и т. д. <…> А если так, то нужно же признать, что московское царство все-таки выполнило элементарную географически-национальную задачу Украины“».

«В тридцатых и сороковых годах постепенно росло в Галиции сознание кровного родства местного населения и его речи с русским народом и русским книжным языком; талантливым апостолом такого сближения был наш знаменитый историк М. Погодин, посетивший Львов в 1835, 1839 и 1842 годах. Еще большее значение имело, несомненно, прохождение через Галицию в 1849 году русской армии (венгерский поход), когда народ услышал родную и понятную для него русскую речь. Если бы не упомянутое давление австрийского правительства, то русская культура пустила бы в Галиции корни гораздо глубже, нежели это случилось на деле».

«Еще более определенно высказывается по этому поводу современный сотрудник М. Грушевского М. Возняк: по его убеждению, даже в первой половине XVII века все говоры Галичины принадлежали к северно-малорусскому поднаречию, и лишь во время казацких войн туда привнесены были южно-малорусские элементы».

«В 1910 году кандидатом украинской партии в Галиции Лагодинским была опубликована речь, произнесенная на предвыборном собрании; оратор приглашает галичан „организовать восстание малороссов в России, чтобы пробить окно в великой… тюрьме народов“. Осенью 1911 года член венского парламента Сенгалевич произнес, при открытии памятника писателю Маркиану Шашкевичу на его родине, перед толпой делегатов и селян, публичную речь, представляющую, так сказать, квинтэссенцию ирредентизма. Украинцы, по словам оратора, стоят теперь исполинской толпой в тридцать миллионов, оживленные одним огненным лозунгом „Свободная Украина“. Огонь разгорается по всей Украине… у всех есть непреклонная вера в будущность народа во всеукраинской совокупности и объединении. Кончая речь, оратор призывает идти неустрашимо в освободительный бой.

Член венской палаты депутатов и профессор львовского университета Днестрянский, в речи на партийном митинге в м. Куликове (в Галиции) 15 октября 1911 года заявил, что „украинцы“ стремятся с помощью австрийского правительства исправить ошибку великого Богдана, именно – оторвать Украину от москалей и основать свое особое украинское королевство».

«На стр. 14 Записка ставит в вину ограничениям 1863 года „ненаступление полного расцвета малорусской письменности во всех родах, выработки единого малорусского литературного языка, осмысленного первоначального обучения малорусского простого народа посредством родной его речи“. <…>

«На странице 16 записки мы читаем, что в 1859 году „некоторые из украинофилов добивались даже введения малорусского языка в украинские школы уже не как вспомогательного, а как главного, и в поддержку этим требованиям в журнале министерства народного просвещения (при министре Головнине) была напечатана статья Львовского о самостоятельности малорусского языка“. <…>

На стр. 18 Академия Наук устанавливает, что к 1863 году малорусский язык „уже испытал себя на всех поприщах“. Такая аттестация, даже в применении к тем немногим поприщам, на которых малороссы действительно испытали свои силы, верна лишь постольку, поскольку речь идет об испытании, ибо результаты последнего нельзя, как мы увидим, причислить к удовлетворительным. <…>

Касаясь (стр. 36–37) Закона 1876 о разрешении печатания „по-малорусски“ произведений изящной словесности, а также исторических документов и памятников, Записка странным и непонятным образом допускает объединение под термином „малорусский язык“ трех совершенно различных понятий. В эту рубрику зачисляет она, во-первых, книжный язык Западной Руси, развившийся на древней общерусской основе, воспринимавший в XIV–XVII веках малоруссизмы, белоруссизмы и полонизмы, оставивший много документов и с XVIII века отчасти вытесненный московской книжной речью, отчасти слившийся с ней. Во-вторых, малороссийским языком Записка называет (и совершенно справедливо) литературную обработку (или воспроизведение) народных малорусских говоров, начиная от виршей и интермедий XVII–XVIII века и продолжая произведениями Котляревского, Квитки, Шевченко, Кулиша и др. (до 1876 года)».

«Резолюции в пользу „украинских кафедр“ приняты были осенью 1905 года сходками студентов-„украинцев“ сперва петербургского, а потом новороссийского университетов. Вскоре, однако, все университеты были закрыты на целый год, и лишь осенью 1906 года украинское студенчество возобновило свои домогательства, коим предшествовали аналогичные ходатайства харьковской, черниговской и полтавской городских дум и советы трех университетов Юга России. Застрельщиками оказались, на этот раз, киевские студенты; кроме малороссов, в этой агитации принимали систематическое участие студенты-поляки и семиты (в числе последних убийца статс-секретаря Столыпина – Мордко Богров). <…>

Киевская студенческая сходка высказалась за желательность „украинизации всех трех университетов, находящихся на территории украинского народа“, а на первое время ограничилась подачей ректору петиции об учреждении кафедр украиноведения (литературы, истории, языка и права); под петицией, которая побывала еще на нескольких студенческих сходках, собрано 1430 подписей. Местная партийная газета печатала коллективные сочувственные студенческим домогательствам письма, за подписями преимущественно учеников среднеучебных заведений и учителей народных школ, а также крестьян и рабочих; всего таких подписей было, будто бы, более десяти тысяч. Солидарно с киевским студенчеством выступили с требованием учреждения украинских кафедр слушательницы женских курсов в Петербурге и Киеве и студенты университетов в Харькове, Одессе, Петербурге и Москве. Ответы получились по всем петициям отрицательные, а кое-где и вовсе не были даны».

«Попытки „украинских“ авторов экспроприировать всю древнерусскую литературу и налепить на ее памятниках украинские ярлычки нашли себе еще в 1894 году оценку в отзыве проф. М. Драгоманова. „Иногда причисляют к украинской литературе, – пишет Драгоманов, – старые памятники дотатарской эпохи; но эти памятники (Нестор и др.) писаны были языком старо-болгарским, а не украинским, к тому же они очень подкрепляют «общерусские» теории, ибо переписывались не меньше в Новгороде и Суздальском княжестве, чем в Киевском, а некоторые только на Севере и сохранились. Это вопрос, с которым нужно быть весьма осторожным“».

«Приведенные рассуждения едва ли оставляют место сомнению в том, что сине-желтый цвет, по традиции от галицко-волынской (якобы украинской) державы, а также от эпохи гетманщины и гайдаматчины, избран украинской партией в качестве национального символа и лозунга „Соборной Украины“. Примеров использования этих цветов при украинских манифестациях в России и за кордоном легко найти много в текущей прессе; мы ограничимся лишь несколькими».

«Из 22^1/3 миллионов малороссов, числившихся в Империи по последней переписи 1897 года, на Малороссию, Новороссию и Предкавказье падало около 18^1/4 миллионов. В Правобережной Малороссии, то есть трех губерниях Юго-Западного края, было 7^1/3 миллионов малороссов при 400 тысячах великороссов, что соответствует отношению 18:1. В Левобережной Малороссии (губ. Черниговская, Полтавская и Харьковская) на 6^1/5 мил. малороссов приходился 1 миллион великороссов (отношение 6:1). В трех Новороссийских губерниях (Екатеринославской, Херсонской и Таврической) сожительствовали 3½ миллиона малороссов и 1^1/5 мил. великороссов (отношение 3:1). В Предкавказье (губ. Ставропольской и области Кубанской) 2^1/2 миллиона русского населения распределялись между обеими ветвями поровну (отношение 1:1). Во всех перечисленных 10 губерниях и 1 области число малороссов (18^1/4 мил.) относилось к числу великороссов (почти 4 мил.) как 5:1. Нужно полагать, что за последние 15 лет, при громадной малорусской эмиграции в Азию рядом с торгово-промышленным тяготением Великороссии к Черному морю, указанное выше отношение осталось, по меньшей мере, неизменным. Неизбежное взаимное перебалтывание „кацапов“ с „хохлами“ и многочисленные смешанные браки с „общерусским“ потомством в результате и с гибридными формами речи в домашнем обиходе известны каждому жителю Юга».

«Из кадетов вспомнил об „украинцах“ (в Холмщине) лишь один оратор г. Лучицкий; его речь „была настолько неясна («невиразна»), что производила впечатление произнесенной ради приличия“ („для годиться“). Трудовики Булат (литовец) и Петров (великоросс) „дали в своих речах образец симпатий к украинскому народу“ (то есть к украинству). Социал-демократ Покровский (великоросс) также ораторствовал за претензии укр. партии; его товарищ Чхеидзе восклицал о трагической судьбе украинцев в России; вся социал-демократическая фракция объявила, что украинская национальность, как и польская, являются в России нациями „порабощенными“. Медвежью услугу оказал украинской партии одессит Никольский (кадет), огласивший в Думе претенциозное письмо проф. М. Грушевского, отрицающее пользу русской культуры для населения Холмщины: письмо это отчасти раскрыло перед Думой чудовищность претензий партии».

«Украинская партия, в оправдание своего существования, своей работы и своих надежд, выдвигает стихийность стремления малороссов к обособленности. Тот же г. Грушевский находит у этого „огромного тридцатимиллионного населения естественные стремления к своему самоопределению“; он констатирует „у украинского населения стихийную привязанность к своему языку“ и, таким образом, провозглашает „органичность, стихийную силу и значение украинских национальных запросов“ и даже отождествляет „нужды и задачи украинства“ (подразумевая укр. движение) с „нуждами и задачами украинского крестьянства“. В том же роде высказывается и „Рада“, уверяющая, напр., будто „воля украинского народа к самостоятельной культурной жизни всегда (?) проявлялась, проявляется и теперь“. „Рада“ твердит, что в настоящее время „национальное возрождение охватило широкие массы украинского народа“. Газета ставит „сознание своего украинского я“ рядом с „сознанием интересов своего края“. Но особенно ценна и показательна для нас угроза опять-таки г. Грушевского, будто „украинство развивается, благодаря стихийной силе народной жизни независимо от того, существуют ли «Просвиты» или иные товарищества, существует ли украинская пресса или нет“».

«Украинские земли, хотя бы только по Днепру, это один из самых богатых, пахотных в мире, с большими задатками на промышленно-торговое развитие. Великая сплавная река, выгодные пристани на берегу моря облегчают сообщение. А Черное море? Оно соединяет три части мира с собою и в недалеком будущем будет тем, чем было в древние века, то есть одним из самых оживленных центров торговой и культурной жизни на Востоке. С падением Турции и сооружением багдадской железной дороги, через Черное море будет идти одна из главных артерий мирового движения; туда пойдут европейский вывоз, колонизация вглубь Азии и на Индийский океан в восточную Африку. Одним словом, такая Одесса, Николаев, Херсон и устье Дуная без сравнения более ценны для Австрии, чем Солунь».

«Щирый украинец В. Жаботинский, кладущий в свой портфель претензий и защиту европейского национализма, заявляет не без апломба, что „национальная проблема должна занять отныне свое место во главе, в центре, на первом плане российской политической жизни“. Для южнорусского населения восточная фантазия этого публициста рисует целую демократическую идиллию. Мужик, по убеждению г. Жаботинского, все перенесет, все переживет, всех перепрет (переспорит) и постепенно, шаг за шагом, но неудержимо и непобедимо пролезет в города, и то, что теперь считается мужичьим языком, будет в городах через два поколения языком газет, театров, вывесок – и еще больше».

«Оставляя в стороне вопрос о 98 языках, попытаемся взвесить шансы южнорусского сепаратизма (украинского движения).

Движение это за последние 20–25 лет росло в России по мере снятия ограничений с малорусского печатного слова; в последние 6–7 лет, благодаря малой осведомленности правительства и широких кругов русского общества с сущностью этого движения, с его тактикой и (выражаясь термином проф. Грушевского) „дипломатикой“, оно успело принять довольно значительные размеры и вьет свои гнезда в некоторых сельских школах и кооперативах, в земствах и муниципалитетах, под сенью храмов веры и храмов науки».

«По словам польского историка А. Яблоновского, „после татарского разгрома (1482 год) элемент кривичский и родств. племен, по нынешнему белорусский, начал сильно напирать, наплывать на Юг, где он растворялся в малорусском элементе“. Наплыв этот с течением времени рос, переваривание пришельцев южанами становилось более медленным, и тот же историк констатирует, что „в половине XVI века области нижнего Днепра (dolongo Dniepru), даже за Черкассами, преобладал элемент белорусский“».

«Украинская партия следит ревнивым оком за судьбой малороссов-переселенцев (эмигрантов). Издания львовской „просвиты“ пророчествуют даже о появлении „новых Украин“ в Сибири.

Наша азиатская колонизация увлекает за Урал действительно много малороссов, образующих иногда на новых местах целые малорусские села. Малороссы оселились преимущественно в Томской губ. и областях: Акмолинской, Тургайской, Приморской и Амурской. В Приморской обл. они составляют 54 % населения, в Амурской даже 80 %. Украинская пресса призывает своих адептов вести в Сибири пропаганду украинства и отмечает проявления этой пропаганды во Владивостоке, Никольске Уссурийском и Хабаровске, где в „Хохлацкой слободке“ роль „сознательных украинцев“ ведется ссыльными. В порыве ажитации или агитации „Вiстник“ предсказывает образование „Дальневосточной Украины у Великого Океана“, а „Рада“ зовет Владивосток „столицей“ этой Украины».

Книга II

Постсоветский реванш губит душу русского человека

И снова жажда лжи

Страстью советской интеллигенции была жажда правды. На самом деле за горбачевской перестройкой ничего не стояло, кроме усталости от советской пропаганды, от примитива марксистско-ленинской государственной идеологии, усталости от этой бесконечной тягомотины рассуждений о «загнивании капитализма» и «преимуществах развитого социализма». И поэтому призыв Солженицына «жить не по лжи» многие из нас воспринимали как освобождение от догм государственной идеологии, как доступ к правде о советской истории, которая на протяжении многих десятилетий находилась под запретом. Но ни мы, жаждущая правды-истины советская интеллигенция, ни наш духовный лидер Александр Солженицын не понимали, что основной источник нашей советской тотальной лжи все же не власть, которая, как нам казалось, не дает нам свободно дышать, а наши собственные русские души. Мы не понимали, что советская система с ее государственным насилием над правдой не просуществовала бы семьдесят лет, если бы не наш глубинный русский страх перед правдой, если бы не наша привычка жить во лжи, радоваться лжи, создавать различного рода красивые мифы. Мы не понимали, не знали в силу нашей советской образованщины, что на самом деле русскому человеку легче умереть с красивой ложью в душе, чем найти в себе мужество и впустить в нее правду о себе и своей стране. Обратите внимание. Никогда не была так крепка всенародная любовь к Сталину, как в наши дни, когда правда о его преступлениях доступна каждому, когда сакрализация вождя и его дел идет снизу, от души, по велению сердца прежде всего новой, молодой России.

Так вот, особенность нашей новой русской эпохи, которая началась уже несколько лет назад и которая заявила о себе в полный голос именно во время зарождения новой, «майдановской» Украины, состоит в том, что жажда красивой лжи снова, полностью и окончательно вытеснила перестроечную, интеллигентскую жажду правды. И совсем не случайно мы, остатки перестроечной интеллигенции, чувствуем себя очень неуютно в новой России. Сегодня страх перед правдой у многих идет прежде всего от нежелания, неспособности увидеть все неизбежные негативные последствия присоединения Крыма к России. Мы никак не можем увидеть то, чему нас учили бабушки в детстве, увидеть то, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. И именно по этой причине наш новый русский обыватель готов согласиться с любой «клиникой», которую ему внушают осатаневшие от проснувшегося наконец патриотизма обозреватели ТВ. Он, новый русский человек, просто жаждет этой мобилизационной лжи, которая спасает его от неприятной для него правды – и о подлинных причинах Майдана, и о негативных, ставших уже сейчас ощутимыми для нас последствиях нынешнего кризиса на Украине. Мало кто сегодня в России хочет слышать о том, что на самом деле консолидация новой украинской нации происходит в основном на антирусской основе, на чувстве национальной обиды, вызванной утратой Крыма. Даже противники Майдана в Одессе говорили мне: «У нас забрали наш украинский Крым». По этой причине из-за страха перед правдой о том, что происходит на самом деле в современной Украине, наш российский зритель готов согласиться с тем, что целых 30 миллионов граждан Украины, мечтающих о сохранении унитарной независимой Украины и признавшие, в конце концов, легитимность новой украинской власти, сплошь и рядом «бандеровцы». В нашем сознании восставшему Славянску, где живет всего лишь несколько десятков тысяч человек, противостоит огромная, многомиллионная, сплошь бандеровская Украина.

Еще один характерный пример нашей нынешней жажды лжи обо всем, что происходит на Украине. Подавляющая часть зрительской аудитории нашего ТВ знает, что, действительно, восставшие против новой украинской власти Донбасс и Луганск – это не только не весь юго-восток Украины, а всего лишь часть востока Украины. Как известно, и подавляющая часть населения Харьковской, Запорожской, Днепропетровской, Херсонской, Николаевской и даже Одесской областей поддерживают власть, поддерживают идею сохранения унитарной Украины. Многие на юго-востоке хотят только особого статуса для русского языка и экономической и политической децентрализации. Но ложный, расширенный образ восставшей Украины нам нужен, ибо нам очень хочется, чтобы она окончательно распалась. Поражает, что не только аудитория нашего государственного телевидения, но даже разработчики российской политики в отношении Украины не знают, что Новороссия создавалась благодаря переселению, прежде всего этнических украинцев, на новые, отвоеванные у Турции территории. Не знают, что, к примеру, в той же Одесской области этнические украинцы составляют большинство. К слову, разработчики идеи федерализации Украины не учли и тот факт, что подавляющая часть современной украинской интеллигенции не хочет распада страны, не хочет воссоединения с Россией, ибо боится снова оказаться в роли провинциальной, второсортной российской элиты.

Но есть еще и внутренние причины, возрождающие у нас желание снова жить во лжи. Запад, на что рассчитывал наш народ в начале девяностых, нам не помог, и мы, в отличие от бывших социалистических Польши и Чехословакии, так и не сумели решить задачи посткоммунистической модернизации. Отставание от Запада в области высоких технологий не уменьшается, а увеличивается, надежд на дальнейшее увеличение благосостояния людей уже нет, и потому, чтобы успокоить свою душу, мы снова настаиваем на своей цивилизационной исключительности, на том, что западные представления о прогрессе, о благосостоянии для нас не указ. Русская душа просто устала от правды о реальной русской жизни и о наших перспективах, и потому снова укутывает себя в мягкое и пушистое одеяло мифа об особой, великой русской цивилизации. Всенародный патриотический подъем от новой русской победы позволил русскому человеку, правда, на время, забыть о таких неприятных вещах, как наша высокая по европейским меркам преступность, как убивающие русский народ алкоголизм и наркомания, как продолжающаяся уже два десятилетия война на Северном Кавказе, как наше удручающее социальное неравенство.

Все с нами просто. На место немцев-«фашистов» в современное русское сознание вошли украинцы-«бандеровцы», противники нашего русского мифа о федеративной Украине, и теперь нам уже не только не жалко украинской крови, а, напротив, во имя сохранения нынешних российских представлений об украинской власти как преступной хунте, многим у нас очень хочется, чтобы они убили как можно больше людей. Дай бог, чтобы я ошибался.

И это еще один пример, подтверждающий, что за страхом перед неприятной для многих из нас правдой о подлинных причинах Майдана стоит еще и моральная неразвитость. Многие из современных русских, при всех разговорах о братстве русских и украинцев, не воспринимают украинцев как равных себе в политическом отношении, не способны хотя бы на секунду поставить себя на их место, признать за ними право самим решать свою судьбу. Мне вообще в последнее время кажется, что нам, остаткам хрущевской «шестидесятнической» молодежи, с нашим, неизвестно откуда появившимся гуманизмом, вообще не место в новой России. Правда, наверное, состоит в том, что Майдан 2013 года сформировал не только новую украинскую нацию, но и новую русскую нацию, где появившийся наконец патриотизм сочетается с непомерным, кстати, нехарактерным для русских национальным эгоизмом. Раньше советский человек был убежден, что позволено все, что служит победе коммунизма. А теперь многие, и прежде всего молодые, считают, что позволено все, что служит интересам российской государственности. Я обратил внимание, что почти все те, кто говорил мне о необходимости вводить русские войска в Донецк и Луганск, являются неосталинистами. И это говорит о многом.

Этот новый национальный эгоизм как бы ослепляет людей. Они не могут увидеть очевидного, не могут увидеть, что после того, как Россия присоединила к себе Крым, украинцы чувствуют себя обиженными. Многие из нас не могут увидеть, что для Запада, который пережил две мировые войны, произошедшее – пересмотр границ, присоединение Россией территории другого государства – воспринимается как откровенный вызов. Честно говоря, только идиот мог ожидать восторга Запада по поводу присоединения Россией к себе де-юре уже шестьдесят лет украинского Крыма. То, что для нас объективно является восстановлением исторической справедливости, для Запада является отказом от закона, от принятых когда-то Россией договоренностей. И слава богу, что эта западная реакция на произошедшее носит для нас все-таки щадящий характер, что у нас существует геополитическая альтернатива. Хотя есть что-то наивное и столь же детское в наших надеждах, что на этот раз нам Китай поможет. И это еще один пример того, что мы живем не столько разумом, сколько мифами и иллюзиями. Меня, честно говоря, пугает, что люди, отдающие себе отчет в несопоставимости нашего довольно слабого научно-технического потенциала с потенциалом объединенного Запада, все-таки советуют Путину идти до конца «крымским» путем и «подтверждать величие и державность новой России» путем постоянной территориальной и политической экспансии.

Трагедия, на мой взгляд, состоит в том, что этот рожденный всплеском нового ура-патриотизма абсурд – всерьез и надолго. Русская душа, как выясняется, устала просто так жить, работать, строить, воспитывать детей, совершенствовать себя морально и духовно. Прошло всего двадцать с небольшим лет после распада СССР и революции 1991 года, и русской душе снова стало скучно, она снова жаждет бури и рвется в последний решающий бой с «американским гегемонизмом». Но на самом деле это бой с самим собой, с надеждами сохранить Россию в современном мире. К сожалению, сегодня это мало кто видит, мало кто понимает. Обратите внимание. На наших глазах всего за несколько месяцев визгливый и агрессивный либерализм, жаждущий нового русского бунта, сменился столь же визгливым и агрессивным патриотизмом, который жаждет войны, конфликтов. И, честно говоря, я уже не знаю, что опасней для современной России: или либеральная жажда новой русской революции, или патриотическая жажда геополитических потрясений.

На мой взгляд, для будущего России представляет угрозу и тот факт, что даже у той части интеллигенции, которая питала и питает отвращение к «навальщине», новая идеологическая ситуация с ее откровенным примитивизмом мышления вызывает уныние. Опасно потому, что эта часть интеллигенции снова уходит в себя и не готова к активному сотрудничеству с властью во имя России. Вообще стабильность, которая поддерживается многочисленными запретами на правду, держится благодаря игнорированию позиций тех, кто мыслит иначе, чем нынешнее взвинченное и озлобленное патриотическое большинство, является очень хрупкой. Пугает, что в последние месяцы инициатива законотворческой деятельности оказалась в руках не очень мудрых, не очень образованных, не очень погруженных умом и душой в русскую историю политиков. Неужели непонятно, что попытки на законодательном уровне определить, какой русский патриотизм является подлинным, а какой неподлинным, отдают «клиникой». Говорю об этом как человек, отдавший много лет своей жизни изучению русского патриотизма. Не меньшим идиотизмом являются попытки превратить государственную идеологию в какой-то вариант славянофильского антизападничества. Николай Бердяев якобы стал популярным в России, но на самом деле его никто не знает и не читает. Он, Николай Бердяев, не только одним из первых обнаружил то, о чем я говорил выше, что запрос на ложь в России идет прежде всего снизу, но и то, что самым унизительным и опасным для России является ложь о нашем якобы исходном моральном превосходстве над Западом. Да, именно Бердяев еще в 1918 году, наблюдая за энтузиазмом, рожденным нашей большевистской революцией, сказал, что все наши беды от тех, кто «утверждал, что русский народ выше европейской цивилизации, что закон цивилизации для нас не указ, что европейская цивилизация слишком „буржуазна“ для русских, что русские призваны осуществить Царство Божие на Земле, царство высшей правды и справедливости». Все эти опасные патриотические мифы порождены, как настаивал Бердяев, нашим русским страхом перед правдой о себе, порождены «малодушием и бессилием русских мыслящих людей, боязнью возложить на себя ответственность и самим решить, где истина и правда». И теперь, спустя сто лет, мы опять возвращаемся к идеологии и мифам, которые, как считал Бердяев, всегда препятствовали нашему цивилизационному, моральному и духовному развитию. Правда, сегодня у нас наши «мыслящие» политики уже не могут придумать новых мифов, а потому просто находят способы поставить всяческие препятствия на пути поиска истины и правды.

Я, честно говоря, поражаюсь мужеству Путина, который, в конце концов, поддержал инициативу бывшего прокурора Ирины Яровой и подписал так называемый закон об уголовной ответственности за реабилитацию нацизма. Ведь, не дай бог, власть в стране окажется в руках Ирины Яровой, и она его, Путина, засудит за то, что он, согласно ее святому и патриотическому мнению, «распространяет заведомо ложные сведения о деятельности СССР в годы Второй мировой войны». Все зависит от того, как она, Яровая, будет трактовать заявления Путина о репрессиях НКВД против крымских татар именно во время войны, в мае 1944 года. Ведь Путин всего несколько дней назад на встрече с лидерами крымских татар сказал то же самое, что говорил о преступлениях против человечности, совершенных нашим НКВД в годы войны, Леонид Гозман, чем и вызвал гнев нашей новой патриотической общественности. Цитирую дословно Путина: «Войсками НКВД была проведена бесчеловечная акция – выселен целый народ из Крыма».

И я думаю, что если мы хоть немного заботимся о нашей главной безопасности, о нашей интеллектуальной безопасности, о сохранении нашей способности думать, то пора кончать с этим слепым ура-патриотизмом, который может довести нас до беды. Повторяю, что запрет на правду, идущий сегодня снизу, для духовного здоровья нации куда более опасен, чем ложь, навязываемая обществу властью, как в советское время. Раньше была надежда, что умрет система, посадившая правду в тюрьму, и русская мысль снова окажется на свободе. А что будет с нами, если нынешний запрос на ложь, идущий снизу, будет всерьез и надолго? Не следует забывать, что СССР со всеми своими танками, со всеми своими ракетами, со всем своим геополитическим могуществом погиб не только потому, что он никогда не умел прокормить свой народ, но и потому, что в критические минуты истории у него оказался серьезный дефицит на мозги. Вообще я бы советовал нынешним политикам, министрам перед тем, как они выступают перед народом, хоть немного подумать. Как-то не к лицу успешному и очень довольному жизнью Дмитрию Рогозину призывать наш измученный и советским дефицитом, и демократическим неравенством русский народ снова затянуть пояса во имя его бредовых в нынешней ситуации планов. Не зовите русских людей на Марс, дайте им в конце концов хоть раз в истории возможность нормально прожить на своей земле свою собственную жизнь. Я не знаю, честно говоря, с чего начинать оздоровление нашей нынешней интеллектуальной ситуации. Но убежден, что, если деградация нашей политической, общественной и, самое главное, народной мысли будет продолжаться и дальше, то мы долго не просуществуем. На этот раз долго жить во лжи нам не удастся.

НГ, 20.06.2014

О соблазнах постсоветского реванша

Русского мира больше нет, а мы все настаиваем на его приоритетности

«Русская идея» с диагнозом «аутизм»

Летают души российских добровольцев, погибших в Донбассе, над растрескавшимися от жары полями и продолжают мучить себя вопросами, на которые они не нашли ответа еще при жизни, накануне своей гибели. Останки их тел в цинковых гробах под номером 200 уже давно отправили семьям домой, а их неприкаянные души никак не могут расстаться с землей, по которой они ходили в последние часы своей жизни. И действительно, зачем эти русские мужики, как правило, из российской провинции, оказались здесь, во имя чего отдали свои жизни? Ведь нет никаких гарантий, что Бог им простит добровольное участие в братоубийственной войне, охоту за неопытными «укропами», которые так и не научились держать автомат в руках. На различного рода встречах ветеранов, которые в последнее время проходили в воинских частях, вернувшиеся живыми и невредимыми с Донбасса ополченцы рассказывают, что так называемая «антитеррористическая операция» на Востоке Украины очень напоминает нашу первую антитеррористическую операцию в Чечне в конце 1994-го – начале 1995 годов. Разница состоит только в том, что наши добровольцы, прошедшие через войны на Северном Кавказе, а некоторые даже через Афганистан, теперь оказались в роли своих бывших врагов – боевиков-чеченцев, а армия независимой Украины – в роли необученных солдат Грачева, пошедших 31 декабря 1994 года брать Грозный.

Де-факто гражданская война на Украине, спровоцированная прежде всего вторым Майданом, а более точно – отказом Януковича под давлением Москвы подписать в Вильнюсе в ноябре 2013 года подготовленный прежде всего по его инициативе договор об экономической ассоциации Украины с ЕС, уже давно превратилась в русско-украинскую войну. О десятках русских добровольцев, гибнущих на Востоке Украины, пишет не только либеральная «Новая газета», но и орган патриотического «Изборского клуба» газета «Завтра». Правда о цинковых гробах, пересекающих границу Украины в сторону Ростова, кочует уже по всей России. Наши пограничники, как рассказывают их родственники, уже морально устали от созерцания человеческой цены наших новых русских побед. Не всех вывозят в цинковых гробах, не всех забирают родственники. А потому для остальных – простая яма, наскоро засыпанная землей.

Руководитель русской общины Украины К. В. Шуров, участвовавший в ситуационном анализе, посвященном кризису на Украине, который проводил наш Институт экономики РАН 10 сентября, как бы отвечая на вопросы, терзающие души ушедших в мир иной в Донбассе добровольцев, сказал, что те (по его словам, 5–6 тысяч добровольцев из России), которые пришли воевать и умирать за русский Донбасс, являются героями, ибо они пришли на «фашистскую Украину» спасать «русский мир», «русскую идею», пришли доказать, что идея «нэзалэжной Украины» была изначально ложным и вредным «проектом». И, несмотря на то, что руководитель русской общины Украины обвинял нынешнее украинское правительство в том же, в чем его обвиняют разработчики нынешней политики России в отношении Украины, к примеру, Сергей Глазьев, в том, что якобы «украинские националисты… уже трансформировали украинское государство в фашистское государство со всеми признаками фашизма, известными науке», он все-таки был против ввода российских войск на Украину, а настаивал на том, что украинский проект умрет только тогда, когда его задушит собственными руками население Украины. А гражданин России, сотрудник Института экономики РАН, генерал в отставке Владимиров, напротив, настаивал, что украинскую проблему можно решить только военным путем, путем похода на Киев, а дальше на запад, на Львов, чтобы окончательно «задавить фашистскую гадину в ее логове». Обращает на себя внимание убеждение генерала Владимирова, что кризисы, подобные нынешнему украинскому, решаются только военным путем и только через кровь. И так считают многие в нынешней России.

Когда я слышу подобные речи, у меня складывается впечатление, что мутность сознания многих наших нынешних «спасителей русского мира» достигла полной, пугающей черноты. Их глаза светятся безумием, когда они в истерике призывают «идти на Киев», а потом до конца наступать на горло «западной гадине». В современной России миллионы людей полностью утратили инстинкт самосохранения.

И, честно говоря, чем больше я слушал рассуждения о противостоянии «русского мира» с «фашистской» идеей «украинской нэзалэжности», тем больше у меня крепло убеждение, что наши добровольцы в Донбассе погибают не за правое дело, а за так и не преодоленные советские мифы, за так и не преодоленную советскую образованщину. Наша политика в отношении Украины, на мой взгляд, от начала до конца – продукт лености ума, русского «авось» и нашего неумения совладать со своими эмоциями и непомерными амбициями. И слава богу, что в последнюю неделю в результате перемирия не выросло количество русских душ, обреченных вечно страдать в аду от наших болезненных русских амбиций.

Идея «нэзалэжности» всегда была антирусской идеей

Нечего обвинять нынешнюю Украину в том, что она изменила русскому миру и решила уходить в объятия «загнивающего Запада». Нэзалэжность как идея, как мечта спустя века создать наконец свое собственное национальное государство, всегда предполагала независимость прежде всего от России, всегда предполагала сознание того, что основная опасность для независимой Украины будет исходить от России. Руководители нынешней Украины не говорят о целях укрепления своей государственности ничего такого, чего не говорили бы на эту тему руководители независимой Украины 1918–1920 годов, тот же академик Вернадский, говорили в то время, когда еще не было фашизма как идеологии. Ни в чем так не проявляется страх перед правдой разработчиков нынешней политики в отношении Украины, того же С. Глазьева (я цитировал его статью «Сохранить русский мир», опубликованную в газете «Завтра», № 36, сентябрь 2014 года), как в попытках связать (уже после присоединения Крыма к России) откровенно антироссийскую политику руководителей нынешней Украины с фашистской идеологией. За всеми нашими нынешними разговорами о фашизме стоит агрессия нашего советского невежества во всем, что касается истории ХХ века. Между исходным фашизмом, фашизмом Муссолини как радикальным национализмом, и национал-социализмом существует качественная разница. В фашизме Муссолини, который был прежде всего консервативным ответом на большевизацию Италии (и в этом смысле фашизм был порожден ленинским Октябрем) не было человеконенавистнического расизма, болезненного антисемитизма, определяющего сущность национал-социализма Гитлера. Многие на Украине, как и на других оккупированных немцами территориях, сотрудничали с немцами не в силу своих идеологических убеждений, а просто из-за обид, рожденных сталинскими репрессиями. А в сознании нынешних необразованных россиян все смешалось в кучу, и для них любой украинец прозападной ориентации уже фашист. Бред. Но послекрымская Россия все больше и больше погружается в море абсурда.

Наши русские разговоры о фашизме нынешних руководителей Украины – от желания скрыть неприятные для честолюбия наших политиков факты, и прежде всего тот факт, что наша ставка на федерализацию Украины была ошибкой, что своей политикой, вместо раскола Украины, мы получили консолидацию подавляющей части населения Украины вокруг власти, которая, кстати, по нашему примеру пытается военным способом восстановить территориальную целостность страны. Киев со своим АТО точь-в-точь повторяет то, что мы делали во время трех войн с Чечней.

От страха перед неприятной для нашего самолюбия правдой – обида, злоба, желание всяческих бед украинцам, которые напоминают нам, что российская политическая элита как жила мифами, так и продолжает ими жить. Все напоминает басню Крылова о волке и ягненке. Мы корим украинцев за то, что они сегодня слабые, что они не в состоянии постоять сами за себя, не в состоянии сохранить территориальную целостность своего государства. А представьте себе, что бы произошло, если бы в марте 2014 года на всю украинскую армию нашелся хотя бы один батальон, который начал бы сопротивляться нашему новому «покорению Крыма». Ведь все было на волоске, но, слава Богу, пронесло.

Академику Сергею Глазьеву надо знать, что фашизм как национал-социализм все же был левой, антибуржуазной, антилиберальной идеологией, проповедовал вражду к буржуазному праву, буржуазным свободам. А особенность идеологии нынешних руководителей Украины как раз и состоит в том, что они исповедуют ценности демократии, свободы личности, чем и вызывают симпатии у лидеров современного Запада. Если уж говорить всерьез о природе нынешнего конфликта на Украине, который, несомненно, приобрел черты гражданской войны, то он носит на самом деле не этнический характер, не является тем более расовым конфликтом, а, напротив, сугубо мировоззренческим конфликтом. Наше телевидение, за исключением канала «Мир», не говорит правду, не говорит о том, что на якобы русском Донбассе почти две трети населения, то есть абсолютное большинство, составляют русскоговорящие этнические украинцы и что их отталкивает нынешний Киев прежде всего своим откровенным антисоветизмом, своими откровенно прозападными настроениями. Основу ополчения на Донбассе составляют не просто прорусские, а прежде всего просоветские люди, которым дороги памятники Ленину, – мужчины в возрасте от 30 аж до 70 лет. А добровольцами, пришедшими воевать за территориальную целостность Украины, являются прежде всего молодые люди от 20 до 30 лет, сформировавшиеся уже в условиях «нэзалэжной Украины» и аплодирующие тем, кто сносит памятники Ленину. На самом деле нынешняя Украина не столько этническое государство, сколько второе, последовательное антисоветское русское государство. Украинизация на самом деле дальше и больше невозможна. И командиры проукраинских батальонов, которые формировались на Востоке Украины, и их бойцы, как и ополченцы ДНР, говорят прежде всего на русском языке. Телевидение современной Украины на телеканале «1 + 1» рассказывает о военных преступлениях советской армии на территории современной Украины в годы Великой Отечественной войны. Для старшего поколения Донбасса, как и для старшего поколения современной России, для всех тех, кто пострадал от реформ девяностых, напротив, свято все то, что связано с СССР и советским строем.

Злоба, откровенная ненависть нашей политической элиты к современной, уже окончательно прозападной и проамериканской Украине идет во многом еще от того, что второй Майдан полностью и окончательно разрушил советский миф о русских и украинцах как о братских народах. Выяснилось, что братских народов быть не может, что если русские и украинцы не слились в одну нацию за триста с лишним лет, то они все же по психологии, ценностям разные народы.

Вся наша украинская политика на протяжении более двадцати лет, даже после первого Майдана, после прихода к власти Ющенко, кстати, впервые канонизировавшего Бандеру как национального героя (тогда в России никто не говорил, что к власти в Киеве пришли фашисты), строилась на мифе, на убеждении, что антирусской, стремящейся дистанцироваться от России, является лишь западная, униатская Украина, а вся остальная Украина, не только бывшая Новороссия, но и левобережная, центральная и даже правобережная Украина тяготеют к России, являются по природе прорусскими.

А тут выяснилось, что наше «принуждение» Януковича не подписывать договор об ассоциации с Евросоюзом, принуждение, подкрепленное угрозами Проханова на «России-24» вернуть себе в крайнем случае Крым, вызвало широкий протест прежде всего у киевской интеллигенции и украинской студенческой молодежи, выяснилось, что многие в Украине не хотят в объятия Таможенного союза, не хотят какой-либо интеграции с Россией, и прежде всего подавляющая часть уже новой украинской элиты. Благодаря второму Майдану выяснилось, что прозападный, а тем самым антирусский вектор развития Украины приобретает силу, что при подобных настроениях Украина рано или поздно придет в НАТО. И, самое главное, стало до боли зримо, благодаря репортажам «Дождя» с Майдана, что украинцы и русские – не «разделенные» случайно народы, о чем любил говорить Путин, а народы, стремящиеся после веков совместной жизни сами определять свою судьбу и, наконец, разойтись. И чем больше становилась очевидной глубинная, национальная, историческая природа антирусских настроений, тем больше наши СМИ стали нажимать на «фашистскую» природу идеи «нэзалэжности». Отсюда и стремление наших руководителей наказать Украину за измену «русскому миру», наказать за собственные русские, прежде всего советские иллюзии, русские просчеты. Украинцы оказались виновными в советском невежестве и советской образованщине российских политиков, в том, что новая Россия никогда не принимала во внимание глубинные истоки так называемой «мазеповщины», которую славил даже Кучма в своей книге «Почему Украина не Россия», не принимала во внимание фундаментальные различия между великорусской и малороссийской идентичностью, объективную, историческую природу украинской прозападной ориентации. Все же они, украинцы, четыреста лет жили и развивались в литовско-польском мире. Мы не принимали во внимание первый «развод» между украинцами и русскими в годы гражданской войны. Украинцы оказались ответственными за то, что наше посольство и наша ФСБ не обратили внимание на то, что политическая инициатива на Украине переходит к детям новой, уже независимой от России Украины, что на самом деле (о чем начали говорить украинские политологи уже добрых десять лет назад) точка невозврата бывшей УССР в общую Россию уже пройдена.

Историческая драма состоит в том, что русские люди решили умирать за возрождение русского мира тогда, когда он на самом деле уже окончательно умер. «Народный губернатор» Донецка Павел Губарев посылает ополченцев и добровольцев умирать за «возрождение настоящего русского мира во всей полноте и красе», мечтая совершить то, что на самом деле можно было совершить еще в 1991 году, но уже невозможно совершить после присоединения Крыма к России и братоубийственной войны на Востоке Украины, после того, как украинская нация окончательно сформировалась как антирусская нация, как нация, навсегда обиженная Россией, как нация, дети которой умирали от пуль ветеранов спецназа РФ.

Трагедия состоит в том, что граждане РФ, пришедшие действительно в силу своих убеждений, по зову своего сердца умирать за русскую идею, каждой своей победой, гибелью каждого убитого ими «укропа» убивают остатки надежды на возрождение русского мира и даже на мирное сосуществование когда-то действительно близких друг другу народов. А где гарантии, что не повторится 1991 год, что РФ не начнет распадаться и украинцы не начнут восстанавливать «историческую справедливость»? Ведь Севастополь – город не только русской, но и украинской славы, славы матроса Кошки.

Но наши политики, формирующие сейчас политику России в отношении Украины, и лидеры самопровозглашенных республик Востока Украины не принимают во внимание, что понятие «Россия» и понятие «русский мир», о чем напоминал Николай Бердяев еще в 1918 году, когда и «малороссийский сепаратизм», и «великорусский сепаратизм» начали разрывать на куски когда-то могущественную, единую и неделимую Россию, имеют смысл только применительно к союзу русских племен, союзу великороссов, малороссов и белорусов. Великороссия сама по себе, настаивал Николай Бердяев, не является Россией, а лишь ее бывшим ядром. Но после того как РФ сама, по собственной воле спровоцировала в 1991 году распад русского мира, вытолкнула из него и УССР, и БССР, и тем более после того, как Украина, и снова не без нашей помощи, ушла, спустя три с половиной века, в западный мир, русский мир в точном смысле этого слова умер. Трогательное единение, начиная с первого Майдана, польской и украинской политической элиты – наглядное подтверждение тому, что Украина возвращается туда, где она веками жила после гибели Киевской Руси.

На самом деле нынешняя РФ не имеет никаких прав учить другие русские народы, то есть украинцев и белорусов, как жить и с кем дружить, ибо она является не только продуктом распада СССР, но и инициатором распада русского мира. Сейчас все в России забыли, что политическая элита УССР, в отличие от политической элиты РСФСР, дольше всех, до 24 августа 1991 года боялась объявить о независимости своей республики. И только тогда, когда Ельцин 23 августа 1991 года объявил о юрисдикции РСФСР над союзной собственностью, находящейся на ее территории, депутаты украинской Рады осмелились и, по инициативе Олеся Гончара, внесли жовто-блакитное знамя в зал заседаний Рады. Так это было. Русский мир погиб в августе 1991 года, и прикончили его прежде всего те, кто называет себя сегодня русскими.

Ожесточенная критика Украины, откровенная ненависть и злоба нынешней российской политической элиты и части населения к Украине, на мой взгляд, имеет иррациональное происхождение и связана, как я пытался показать, со стремлением заморозить, забыть тот стыдный факт, что именно нынешние русские (до 1917 года они назывались великороссами) сами, собственными руками убили в 1991 году русский мир. Нынешние критики «украинских фашистов», как правило, в 1991 году были сторонниками Ельцина, сторонниками суверенитета РСФСР. Тогда, в 1991 году, их не интересовала ни судьба Севастополя и Крыма, ни судьба русского мира, они это признают и помнят, но оправдывают себя тем, что они тогда действовали «по пьяни».

Истерика по поводу «украинского фашистского государства», взрыв ненависти к тем, кого еще год назад они называли своими «братьями», идет не только от нежелания осознать свою личную ответственность не просто за ошибки, совершенные, как сейчас любят говорить бывшие поклонники Ельцина, «по пьяни», но и за поступки и решения, напоминающие о том, что русские как внизу, так и наверху лишены инстинкта самосохранения. И не важно, чем продиктованы эти акты саморазрушения – или жаждой халявы, куска помещичьей земли, как в 1917 году, или жаждой и халявы, и власти, как в 1991 году, или просто оскорбленным самолюбием, желанием отомстить обидчику, как это было весной и летом 2014 года. На мой лично взгляд, наша традиционная русская неразвитость инстинкта самосохранения как раз и проявилась в нашей установке всеми силами и всеми способами поддерживать федерализацию Украины, а на самом деле – ее распад.

Своими нынешними модными разговорами о «великом Октябре», о нашей особой русской цивилизации мы уходим от той правды о том, как писал тот же Николай Бердяев, что именно великороссы, русские оказались народом, который не просто пошел прежде всего за большевиками, а сам, своими собственными руками разрушил русский мир, посягнул на русские святыни, на русскую веру. «Такого отречения от собственной истории, – писал Николай Бердяев, – такой измены великим историческим заветам не было никогда и нигде. Это – самоубийство народа, отказ его от великого прошлого и великого будущего во имя корысти данного мгновения».

А сегодня истерика по поводу «украинского фашизма» идет от нежелания признать, что русские второй раз в ХХ веке, а именно в 1991 году, во имя очередной «корысти данного мгновения» снова отказались от «дела всей русской истории», от дела «собирания России с Ивана Калиты», чтобы не «кормить больше украинцев и белорусов, чтобы самим пользоваться богатствами Сибири». Мы не хотим признать и осознать, что нынешний уход Украины в западный мир был спровоцирован русским желанием во что бы то ни стало создать суверенную РСФСР, выйти из состава СССР, что на самом деле мы пожинаем горькие сейчас для нас плоды нашей привычки жить радостью мгновения.

Всеразрушающая сила соблазнов русского реванша

И трагедия состоит в том, что нынешние попытки исправить и «ошибки Хрущева», и «ошибки Ельцина» работают уже не на укрепление остатков русского мира, укрепление уже московского мира, а на его окончательное разрушение. Ошибаются все те, кто сейчас говорит, что все же наши добровольцы погибают на Донбассе не напрасно, что, разрушая нынешнюю Украину, они тем самым жертвуют собой во имя безопасности своей страны, ибо чем более слабой и более раздрызганной уйдет Украина в НАТО, тем меньше угроз на наших границах. Но ведь на самом деле, если напрячь свои мозги и начать думать, то все происходит прямо противоположным образом. Чем будет слабее Украина, тем больше она будет зависеть от Запада, от США, и тем больше у НАТО оснований строить базы на слабой и «незащищенной от России Украине».

Националистическая истерика последних дней, реставрация оборонной психологии с ее поиском врагов, призывы идти на Киев и задушить украинских фашистов в их собственном логове идут уже от новых страхов, от нежелания увидеть, чем обернулась для новой России политика реванша, расширения русского мира последних месяцев. Благодаря нашей «мудрой» украинской политике прежде всего окончательно сформировалась новая украинская нация как антирусская нация. Раньше украинский национализм питался воспоминаниями о муках крепостного права, введенного в 1770 году Екатериной II на Украине, воспоминаниями о сталинском голодоморе 1932–1933 годов. Теперь уже новая украинская нация будет питать антирусские настроения обидой за «отнятый Крым», воспоминаниями о крови своих сыновей, погибших от рук прорусских сепаратистов и просто русских добровольцев. К счастью, сейчас антирусские настроения проявляются прежде всего как антипутинские настроения. Но еще несколько «побед русского оружия» на Востоке Украины, и антирусские настроения получат чисто этническое звучание. Я думаю, что все же поход на Киев, к которому призывают наши генералы-отставники, не состоится. Косвенная, а иногда и откровенная поддержка Украинской православной церкви Московского патриархата пророссийского сепаратизма уже обернулась переходом многих ее прихожан (прежде всего в правобережной Украине) в антироссийскую Украинскую автокефальную церковь Филарета. И это еще один пример того, как нынешняя наша борьба за «русский мир» оборачивается утратой духовного влияния России на нынешнюю даже православную Украину. Еще один пример, как русские сами убивают свой русский, на этот раз православный мир.

Каждая наша новая победа на пути «расширения русского мира», как и следовало ожидать, ведет к консолидации на антироссийской основе наших стратегических конкурентов. Благодаря нашим «победам» на Украине произошла консолидация США и Западной Европы на антирусской основе, появилась возможность морально оправдать свою прежнюю политику продвижения НАТО на Восток в глазах общественности Запада. США от прежней политики аккуратного «сдерживания России» перешли к откровенной политике разрушения экономического потенциала России, ее постепенной экономической деградации. Теперь, после присоединения Крыма к России, уже не надо доказывать руководителям бывших советских республик, что единственным гарантом их территориальной целостности является членство в НАТО. Своей украинской политикой мы явно ускорили вхождение Грузии в НАТО. Обращает на себя внимание, что участие Казахстана в Таможенном союзе не мешает Назарбаеву интенсифицировать в последние дни реальную интеграцию своей экономики в Европу. И т. д. и т. п. И самое опасное, что об очевидных негативных последствиях русских побед на Украине начинает говорить раздраженный ростом цен обычный русский человек. Как-то незаметно для нас начинают разрушаться социально-психологические основы с таким трудом достигнутой в «нулевые» стабильности.

Меня тревожат уже не отдельные факты, напоминающие о стратегических издержках нашей нынешней борьбы за «расширение русского мира», издержках нашего решения бросить вызов сложившемуся после 1991 года миропорядку, а утрата способности видеть, осознавать крайне опасные перемены в нашей русской жизни, грозящие основам нынешнего, все же благополучного бытия. Мало кого сейчас в России волнует тот факт, что в Донбассе во имя очередной мгновенной популистской корысти, ни за что ни про что погибают наши современники, ставшие жертвами нашей зубодробительной пропаганды ненависти к Украине и украинцам, что страдают уже тысячи матерей, отцов, жен, потерявших на Востоке Украины своих близких. Мы поразительно равнодушны к горю матерей украинских солдат, погибших из-за нашего желания во что бы то ни стало сделать как можно разрушительнее, болезненнее попытки Киева добиться того, чего мы добивались в Чечне, на Северном Кавказе, то есть восстановить территориальную целостность страны, которая им по счастливому случаю досталась от распада СССР. Наша нынешняя эйфория по поводу возвращения домой Крыма и побед ополченцев над украинской армией очень напоминает эйфорию России марта 1917 года по поводу свержения самодержавия. Мы, как и наши предки в 1917 году, не чувствуем, не понимаем, что может быть хуже, чем было раньше, что уютная, предсказуемая докрымская путинская Россия рушится на наших глазах, а ее будущее окутывает туман полной неопределенности. Но чтобы с нами ни произошло, никогда уже не найдут смысл и оправдание своей преждевременной смерти те, чьи душ все еще летают над степями опустошенного и разрушенного во имя «русской идеи» Востока Украины.

НГ, 16.09.2014

Не может быть внешнего могущества без внутреннего

О непреодоленных иллюзиях постсоветской интеграции

«Мы, казахи, до последней капли крови будем защищать данную нам Богом независимость». Эта ключевая фраза Нурсултана Назарбаева из его речи на торжественном собрании, посвященном Дню независимости 16 декабря, как и весь его доклад, была произнесена на русском языке. Кстати, обращает на себя внимание, что никогда раньше на подобного рода торжественных собраниях, то есть в докрымскую эпоху, Нурсултан Назарбаев не упоминал о якобы многовековых традициях, 550-летних, независимости своей страны, не говорил о государственной независимости Казахстана как о главной ценности народа.

Я начал свою статью с упоминания речи Нурсултана Назарбаева 16 декабря в Астане для того, чтобы обратить внимание читателя на очевидное, с чем, кстати, до сих пор не считается руководство посткоммунистической России, обратить внимание на то, что сам по себе факт сохранения русского языка, даже в качестве государственного, в странах СНГ ни в коей мере не ослабляет центробежные силы, то есть «бег от России», спровоцированный распадом СССР. На самом деле, несмотря на огромные усилия нынешней российской власти заново интегрировать постсоветское пространство, бывшие советские республики мечтают только о том, чтобы укрепить свою независимость, и прежде всего от РФ. Нынешнему руководству РФ, примером чему является статья Дмитрия Медведева в НГ «Россия и Украина: жизнь по новым правилам» (15.12.2014), до сих пор почему-то представляется противоестественным тот факт, что сегодня в бывшей УССР, которую по инерции мы более двадцати лет называли «братской республикой», люди, как он пишет, «живущие под лозунгом „Украина – не Россия“, продолжают говорить на русском языке». Но ведь Украина потому и стала в 1991 году независимой, чтобы не быть Россией. Кстати, тогда за независимость Украины проголосовало и почти 80 процентов русских, живших в этой республике. И 80 процентов населения юго-востока Украины, и прежде всего Донбасса, тогда голосовали за то, чтобы Украина не была Россией. Наша политическая элита до сих пор не может понять, что до сих пор сохраняющаяся общность языка, религии и даже общность культуры прошлого (речь идет о бывших славянских республиках СССР) не были и не являются препятствием для продолжения курса на укрепление суверенитета и независимости. Мы никак не можем понять, что само по себе использование русского языка ничего не говорит об отношении его носителя к русским ценностям так, как их трактуют сегодня в РФ. Большинство командиров украинской армии, осуществляющих так называемую антитеррористическую операцию в Донбассе, говорят на русском языке.

Правда состоит в том, что независимость не только для новой Украины, но и для Белоруссии – это прежде всего независимость от России, это стремление обеспечить условия для проведения независимой и самостоятельной внешней политики, обеспечить условия для резкого крена на Запад, когда он понадобится. Кстати, даже Лукашенко стремится сохранить за собой внешние условия для резкого крена на Запад, когда ему это понадобится. За европейским вектором нынешнего руководства Украины и подавляющей части ее интеллигенции стоит на самом деле не столько выбор «европейских ценностей», сколько страх перед возможным новым поглощением их страны Россией. Не надо особой прозорливости, чтобы увидеть, что присоединение Крыма к России в 2014 году резко усилило эти страхи и тем самым создало дополнительные морально-психологические препятствия для наших интеграционных инициатив. И трагедия состоит в том, что на экономическое сотрудничество бывших советских республик, на различного рода интеграционные инициативы России «мы и они» смотрим разными глазами. Руководство России продолжает верить, что его инициативы по интеграции, к примеру, создание Таможенного союза, Евразийского экономического союза, будут способствовать идеологическому и политическому сближению его участников. Верит в возможность в той или иной форме исправить катастрофические ошибки 1991 года. И вообще складывается впечатление, что нынешнее руководство России оценивает свою роль в истории нашей страны прежде всего по тому, насколько ему удастся соединить разорванные части СССР. Отсюда, кстати, и советское, во многом мифологическое видение истории взаимоотношений «братских народов», нежелание считаться с тем фактом, что на самом деле никакой единой тысячелетней истории у великороссов, малороссов и литвинов (белорусов) не было, что, к примеру, белорусы вошли в так называемую русскую историю всего лишь 200 лет назад. Кстати, Полоцкое княжество имело собственную государственность, независимую от Киева, собственные законы и т. д. А прошлое руководство Украины, и в лице Кучмы, и в лице Януковича, и нынешнее белорусское руководство, напротив, рассматривают экономический союз с Россией и связанные с ним выгоды только как необходимое условие для сохранения и укрепления своей политической независимости. Если с нашей точки зрения экономика должна вести к политике, то для бывших советских республик политика упрочения независимости стоит превыше всего и диктует экономическую политику. Мы до сих пор, о чем, кстати, свидетельствует упомянутая статья Дмитрия Медведева, не хотим признать тот очевидный факт, что США удается «диктовать правила Украине» только потому, что она в этом диктате нуждается, что она согласна на любой диктат, который помогает ей стать окончательно независимой от России. Кстати, еще в конце двадцатых годов ХХ века евразиец Николай Алексеев писал, что «нэзалэжна» Украина после неизбежного распада СССР обязательно превратится в покорного вассала Запада.

Наша беда состоит в том, что постсоветская политическая элита не в состоянии поставить себя на место руководства «братских республик», которое, как видно из упомянутой речи Нурсултана Назарбаева, видит главную цель своей жизни в том, чтобы сохранить на века, по словам Назарбаева, полученную в 1991 году независимость. Мы до сих пор не понимаем, что после того, как, к примеру, Украина и Белоруссия вышли из общей с Россией истории, они вынуждены делать акцент не на том, что объединяло наши народы (на чем делает акцент в своей статье Дмитрий Медведев), а прежде всего на том, что их разъединяло в прошлом и на чем выросла их особенная этническая идентичность, отличная от русских.

Конечно, память о последних общих столетиях, особенно память о совместной жизни в условиях СССР, куда сильнее и прочнее, чем память о пяти столетиях их жизни в рамках Великого княжества Литовского, а затем в Польском государстве. На самом деле памяти о жизни в Западной Руси, когда белорусы назывались «литвинами», а украинцы – «малороссами», нет у подавляющего большинства нынешних украинцев и белорусов. Исключением, конечно, являются прежде всего жители Западной Украины, которые имеют очень короткий (не более сорока лет) опыт совместной жизни, да и то в советской России. И проблема состоит в том, на что я обращаю особенное внимание, что при всех качественных различиях между внешней политикой нынешней Украины, ставшей откровенным вассалом США, и внешней политикой Александра Лукашенко, при котором Белоруссия стала военным союзником России, идеология белорусского суверенитета строится на той же антимосковской, «антимоскальской» матрице, которая лежит в основе идеи украинской «нэзалэжности». И, честно говоря, о чем до сих пор мало кто знает в современной России, у белорусов на самом деле куда больше исторических оснований доказывать независимость своего менталитета от русского. У белорусов не было ни Богдана Хмельницкого, ни Переяславской рады. На самом деле они были присоединены к России насильственно, благодаря трем разделам Польши в конце XVIII века. Более того, многие белорусы были насильственно переведены Екатериной II из униатов назад в православные.

И в этих фактах, на мой взгляд, заключены серьезные идеологические препятствия на пути реальной интеграции постсоветского пространства. Процессы декоммунизации в Белоруссии не так сильны, как в Украине и даже в России. Но культурная политика нынешнего руководства страны на самом деле направлена на всемерную активизацию особой, белорусской идентичности. Примером тому экспонаты музея истории Белоруссии. Два зала музея отданы под портреты польской шляхты, проявившей «белорусско-литовский патриотизм», здесь же говорится о том, что Белоруссия была сердцевиной Великого княжества Литовского, и она действительно была его сердцевиной. Но в то же время обращает на себя внимание диорама «Петр I сжигает Могилев». Конечно, молодежь Белоруссии не взрывает памятники Ленину, как делают это ее сверстники в современной Украине – в Киеве, Днепропетровске, Харькове, – но у нее есть свой тихий протест против русского мира. Сотни молодых белорусов в последние годы охотно ездят в Польшу и Литву по различным образовательным программам. В Белоруссии открыто полсотни Домов Польши, белорусская интеллигенция сегодня обращается к Лукашенко с просьбой перевести вузовское преподавание на белорусский язык. Белорусизация Белоруссии происходит ускоренными темпами.

И здесь возникает главный, судьбоносный вопрос, на который мы не имеем сегодня ответа. Если идейно, духовно уход Белоруссии из когда-то общего русского мира, и особенно уход молодежи, будет происходить столь же интенсивно, как сейчас, если на самом деле мы ничего не можем противопоставить инерции распада СССР, то имеют ли смысл наши отчаянные попытки, наши дорогостоящие усилия сохранить, а тем более воссоздать экономические связи между членами ЕврАзЭС? Имеет ли смысл экономический союз, если он не имеет политических перспектив, если все его субъекты, за исключением России, являются противниками создания наднациональных структур? Ведь очевидно, что и Лукашенко, и Назарбаев не только сохраняют многовекторную внешнюю политику своих стран, но ее укрепляют. Кстати, в упомянутой выше речи Назарбаев все-таки больше внимания уделил рассказу о совместных проектах своей страны с Китаем, чем анализу перспектив Евразийского союза. На мой взгляд, он сказал о нем только для того, чтобы напомнить о своем несомненном авторстве этой идеи. Но что будет, когда и Назарбаев, и Лукашенко уйдут с политической сцены? На самом деле экономическая составляющая Евразийского союза не выглядит очень впечатляющей. К примеру, экспорт в РФ во внешней торговле Казахстана никогда не был выше 9 %. Обращает на себя внимание, что Лукашенко в последние дни, когда решался вопрос о снятии запрета на ввоз мясной продукции Белоруссии в РФ, вдруг опять заговорил о белорусском суверенитете, о мощи своей армии и т. д.

Мне думается, что настало время нам расстаться со многими иллюзиями, связанными с постсоветской интеграцией. Конечно, государственный союз с Белоруссией нам важен, ибо он обеспечивает нам военную безопасность. Но какой смысл тратить неимоверные усилия для интеграции с бывшими советскими республиками, которые не имеют никакого экономического потенциала? Что касается бывших славянских республик СССР, то, наверное, надо расстаться с иллюзиями Бориса Ельцина, что «рано или поздно они сами приползут к нам на коленях». На самом деле мы вряд ли сможем противостоять стремлению бывших славянских республик уйти в тот мир, откуда они к нам пришли, уйти в Европу. Пора осознать тот неприятный факт, что русский мир, несмотря на свои огромные моральные и духовные достижения, который возник в рамках российской империи, уже обречен. А для того, чтобы воссоздать этот русский мир уже на добровольных, неимперских основаниях, наверное, нужно и много времени, и, самое важное, культурное и цивилизационное развитие современной России. Наверное, если бы Российская Федерация сразу, с начала девяностых, строила свои отношения с бывшими УССР и БССР на хозрасчетной основе, не жила бы иллюзиями Ельцина, то шансов на новое добровольное объединение русских племен было бы больше.

И самое важное. Пора осознать, особенно сегодня, в условиях надвигающегося экономического кризиса, что в настоящий момент судьба новой России зависит не столько от нашей способности интегрировать постсоветский мир, сколько от сохранения с таким трудом достигнутой стабильности, условий для цивилизованного развития. Надо видеть, что в последние дни субстанциальный, духовный кризис опережает экономический. Веру в будущее России теряют даже нынешние ура-патриоты. Если, как они говорят, «не будет Путина – не будет России», то у них, на самом деле, нет никакой веры ни в свой народ, ни в исторический потенциал своей страны. За попыткой связать будущее страны с одним человеком стоит, на самом деле, национальный нигилизм. Поэтому мне думается, что коренная проблема будущего России заключена в преодолении нынешнего национального пессимизма, настроений страха, апатии, растерянности. И, в конце концов, надо видеть правду: до тех пор, пока, как часто говорят молодые белорусы, на улицах Смоленска больше грязи, чем на улицах Вильнюса и Минска, нам трудно рассчитывать не реальную политическую и духовную интеграцию бывших славянских республик СССР. России пора сделать уроки из прошлого, пора понять, что внешнее геополитическое могущество, которое держится на способности русского человека «затягивать пояс», недолговечно и непрочно.

НГ, 24.12.2014

Идеалы и дела скопцов живы

«Товарищ абсурд» захватывает власть в России

Слава богу, каких-либо зримых следов начавшегося разрушения российской экономики нет. Дыры от разбитых окон и дверей еще не зияют у нас в стенах разрушенных зданий. Напоминаний о катастрофе 1917 года и недавней катастрофе 1991 года пока что нет. Но особенность начавшегося на наших глазах нового кризиса, кризиса уже послекрымской России, состоит в том, что у нее духовный, экзистенциальный распад явно опережает распад экономический, тем более политический. Политическая стабильность сохраняется, заметного влияния западных санкций на уровень жизни людей пока еще нет. Но обвал веры русского человека в будущее России происходит быстрее, чем обвал сложившегося за последние десятилетия достатка.

Почему по темпам девальвации рубля все еще тучная Россия обогнала девальвацию слабенькой украинской гривны? Наши золотовалютные запасы несравненно выше, чем золотовалютные запасы растерзанной войной Украины. Наверное, наша девальвация обогнала украинскую потому, что измученные надвигающейся нищетой украинцы все же больше верят в свое национальное будущее, чем мы, русские, сегодня. Взрыв нашей гордости от того, что Крым вернулся в Россию, странным образом соединяется в сознании многих людей с ожиданием «черных дней». И трагедия состоит в том, что вера в будущее России испаряется прежде всего у так называемого креативного класса, у тех, кто сохранил способность думать, видеть факты такими, какие они есть, соотносить принимаемые нашей властью решения с их очевидными, неизбежными последствиями. Но разве не было понятно, что после присоединения Крыма к России Украина откажется от своего внеблокового статуса и заявит о своем желании вступить в НАТО? Но почему-то мы устраиваем истерику по поводу того, чего уже нельзя избежать после «исторического» поворота апреля 2014 года.

В старой России к лету 1918 года уже многие погибли от голода. Кошмар начавшейся гражданской войны унес уже сотни тысяч жизней, а русские мыслители, издавшие в эти дни свой сборник «Из глубины», все как один заявили о своем историческом оптимизме, о вере в русского человека и том, что рано или поздно Россия освободится от большевиков. С одной стороны у них – описание ужасов разразившейся катастрофы, а с другой стороны – теплые, пронизанные добротой слова о будущей России. «Русский народ низко пал, но в нем сокрыты великие возможности, и ему могут раскрыться великие дали». Эти слова принадлежат Николаю Бердяеву. И у каждого русского мыслителя, теперь мы называем их гениями, бесконечная вера в счастливое посткоммунистическое будущее России была связана с надеждами, что русский человек, вырвавшись из пут туранщины, пойдет на Запад, впустит в свою душу ценность человеческой жизни, идею личности, осознающей себя и свободной, и ответственной за свою судьбу, и, конечно же, «ценность ежедневного труда».

Так вот, меня настораживает тот факт, что особенность уже новой, абсолютно новой, послекрымской России состоит в том, что у нее даже нынешний взрыв патриотизма, гордости за то, что мы не дали себя в обиду «америкосам», как это ни поразительно, не сопровождается ощутимым оптимизмом, ростом веры в будущее России. Не светятся верой в будущее даже глаза тех, кто с утра до вечера, как мантру, повторяет: «А все-таки Крым наш!». И, конечно, меньше всего веры в будущее у тех, кто еще в начале девяностых обращал внимание, что постсоветская Россия слаба, что она, как они говорили, «ничего не может взять из своего прошлого». И меня еще пугает тот факт, что у тех, кто видит признаки надвигающегося кризиса, называет вслух и открыто его причины, кто решается критиковать нашу внешнюю политику, куда больше мыслей в словах, куда сильнее аргументы, чем у тех, кто буквально изрыгает свой агрессивный патриотизм и всячески проклинает Запад и все западное. Наверное, даже в дни расцвета «черносотенства» патриотизм не был таким мутным, импульсивным и раздражительным, как сейчас.

И, конечно, страшно, что самые умные, образованные, показывающие образцы глубины исследования занялись прежде всего предсказаниями грядущей русской смерти. Страницы массовых изданий никогда не пестрели так часто заголовками типа «Россия – вперед ногами». Для Михаила Эпштейна, который попытался дать анализ причин начавшегося духовного распада России, самый главный герой – Бобок из одноименного рассказа Достоевского, а сама Россия – «лопающийся пузырь последнего вздоха отходящего исторического организма». Даже у нынешних воинственных патриотов наша Россия – тоже на самом деле «отходящий организм». Вдумайтесь в смысл их причитаний по поводу того, что «не будет Путина – не будет России». Если будущее страны целиком связывается со смертной личностью, совсем не молодым человеком, то тогда на самом деле нет никакой веры ни в свой народ, ни в свою национальную тысячелетнюю историю. В начале девяностых, накануне распада СССР все сторонники суверенитета РСФСР, как мантру, повторяли: «А Россия, несмотря ни на что, возродится из пепла». Никогда не забуду, как писатель Леонид Латынин, отец нашей Юлии Латыниной, еще в 1991 году, накануне распада СССР, на своей кухне убеждал меня, что грядущая катастрофа – это благо, ибо, цитирую почти дословно, чем разрушительнее будет распад, тем быстрее новая Россия восстанет из пепла. И тогда у Леонида Латынина глаза действительно горели блеском оптимизма, восторгом по поводу неизбежного грядущего разрушения своей страны. Но теперь те, кто призывает нас идти на решительный бой с Западом, постоять за наши евразийские идеалы, ничего не излучают, кроме какой-то растерянности. Наверное, от страха.

И здесь встает вопрос, который мучает всех, кто видит, чувствует неизбежные негативные последствия для будущего России нашей украинской политики 2014 года. Почему же Россия, заявившая на сочинской Олимпиаде всему миру о своей успешности, о своей способности побеждать на ниве спорта, труда, созидания, вдруг неожиданно соскочила на поле брани не только с Украиной, но и со всем нынешним могущественным Западом? Почему страна, производящая всего лишь несколько процентов мирового ВВП, вдруг сознательно пошла на откровенную конфронтацию с основными лидерами мировой экономики? Почему мы вспомнили снова о нашей «русской рулетке»? Вызовет ли нажатый нами курок геополитики пулю смерти, или и на этот раз все обойдется, как в 2008 году? И действительно, откуда эта российская страсть, которая дала о себе знать в 2014 году, русская страсть – будучи в здравии, при расцвете физических сил вдруг неожиданно подходить к краю пропасти и испытывающее заглядывать в глаза смерти? На мой взгляд, модные ныне в России, и прежде всего в либеральной прессе, рассуждения о непреодоленных русских настроениях имперскости как о причине и войны на Украине, и конфликта с Западом мало что объясняют. Ностальгия об утраченном великодержавии СССР, о том времени, когда «нас все боялись», наверное, присутствует у какой-то части населения. Но, на мой взгляд, эти настроения реванша и сведения счетов с прошлым, с девяностыми, не являются определяющей причиной нашего сползания в катастрофу. Не следует забывать, что именно русские дважды в течение ХХ века, в 1917-м и в 1991 году, по собственной воле разрушили сначала царскую империю, а потом советскую. Никто сейчас не стремится присоединить к России ни Среднюю Азию, ни Южный Кавказ, ни даже Прибалтику. И Донбасс, как выясняется, на самом деле не нужен подавляющей части нынешних россиян. Рискну утверждать, что радость по поводу присоединения Крыма тоже не связана с так называемым имперским синдромом. Просто Крым – это красиво, приятно, туда можно поехать, как к себе домой. При оценке присоединения Крыма, конечно, присутствует и патриотический момент, но лично я не пойму, почему для русского Путина Крым имеет сакральное значение, а мать городов русских – Киев – его не имеет.

Рискну предположить, что все же взрыв иррационального, который привел сегодня и к войне на Украине, и уже к тотальному, опасному для нас, затяжному конфликту с США, а может, и со всем Западом, имеет не идеологические, не ценностные, а сугубо экзистенциальные причины. Просто, наверное, русская душа за последние двадцать лет устала от спокойной, равномерной и, по нашим русским меркам, тучной жизни. Русской душе вдруг захотелось снова радости мгновения, радости от победы над здравым смыслом, радости от того, что она позволит себе то, что никогда, ни при каких условиях благоразумный человек себе не позволит. На мой взгляд, причину нашего очередного русского желания заглянуть в глаза смерти куда лучше объясняют упомянутые выше русские философы, чем нынешние разоблачители так называемого «непреодоленного синдрома русского империализма». Просто названные русские мыслители не свели концы с концами, не соединили свой оптимистический прогноз на будущее со страшной правдой о русском человеке, которую они обнаружили, анализируя причины катастрофы 1917 года. Они же писали и говорили, что особенность русской «самочинности» (не путать с украинской «нэзалэжностью») состоит в уникальной способности к саморазрушению, в понимании исторического творчества как способности самому, своими руками разрушить то, что для меня представляет ценность. Все они обращали внимание, что за катастрофой 1917 года стоит не столько жажда свободы, равенства и даже не жажда расправы с «бывшими», а прежде всего жажда саморазрушения. Какое-то утонченное изуверство самоистязания! А все остальное – и русский максимализм, и русский дефицит чувства реальности, и отсутствие инстинкта самосохранения, и русская внушаемость, податливость к соблазнам красивого слова и красивых идеалов, и то, что Федор Достоевский называл «зверем гневливости», – лишь приложение к нашей жажде испытать себя на прочность в самом опасном начинании. Мы, русские, о чем предупреждал еще Федор Достоевский, во имя своей прихоти, во имя того, к чему мы привыкли, что нам в сию минуту хочется, готовы весь мир спалить. «Мне надо спокойствия, – говорит герой романа „Записки из подполья“. – Да я за то, чтоб меня не беспокоили, весь свет сейчас же за копейку продам. Свету ли провалиться, или вот мне чаю не пить? Я скажу, что свету провалиться, а чтоб мне чаю всегда пить». Русский человек ставит свою прихоть выше всего света, всего человечества скопом. Правда, он, русский человек, до сих пор не понял, что если дело дойдет до «ядерной пыли», как об этом говорили наши некоторые деятели культуры, то уже не будет ни чая, ни стула, сидя на котором его можно пить.

И кто где давал гарантии, что посткоммунистический русский человек освободится от всех страстей, которые привели его предков к катастрофе 1917 года, освободится от своей привычки находить радость, смысл своего существования в изуверстве саморазрушения? Откровенно говоря, так и не понятно, откуда тот же Бердяев брал свою веру в то, что русский человек в конце концов станет западником, начнет ценить и свою и чужую жизнь, начнет ценить человеческую свободу, закон и права личности. Тем более, откровенно говоря, было очевидно, по крайней мере когда наши русские мыслители в конце сороковых – начале пятидесятых годов ХХ века уходили в мир иной, что на самом деле советская эпоха со своей марксистской идеологией только усугубит нашу русскую недооценку ценности человеческой жизни и ценности свободы личности. Кстати, меня поразило, что Путин на вопрос о погибших на Донбассе волонтерах из РФ делал акцент на том, что они были добровольцами, а не наемниками. Но так и не высказал своего сожаления по поводу гибели, наверное, нескольких сотен наших соотечественников, молодых людей, на Украине. Видит бог, геополитика превыше всего. Человеческие жизни для нас как не были важны раньше, так и не важны сейчас.

Но надо быть справедливым. Один раз в своих описаниях путей «оздоровления России» Николай Бердяев вдруг неожиданно сбивается со своего оптимизма и начинает говорить, что все же мы, русские, – нация, породившая скопцов, что только русские додумались до того, чтобы доказывать свою верность богу не просто самоистязанием, а самокастрированием, превращением себя своими руками в евнухов. И мне думается, что все, что происходит с нами сейчас, – это на самом деле рецидив нашей русской традиции скопчества. Ведь мы сами, своими руками набросили на себя вместе с присоединением Крыма, как петлю на шею, неизбежные санкции. И ведь на самом деле все произошедшее – историческая ловушка. Крым отдать нельзя, ибо мы убьем себя в этом случае морально, но, с другой стороны, вместе с Крымом мы навечно превращаемся в государство с непризнанной территорией, во врага современной европейской цивилизации. И с этим мы будем жить до дней своих последних. Лично мне от этого страшно. И понятно, что никогда в ближайшем будущем по крайней мере США не откажутся от нынешней политики полного и окончательного разрушения России. Мы можем каждый день испытывать новые баллистические ракеты, пугать США, что мы превратим их города в ядерную пыль, как это делают иногда идеологии «партии войны», но на самом деле все это бряцание оружием только ускоряет неизбежный экономический кризис. Раньше, до «Крым – наш», Запад сознательно сдерживал экономическое развитие России. А теперь он будет медленно и осторожно разрушать «непредсказуемую Россию».

И дальше, как писал Федор Михайлович Достоевский, шаг за шагом, «нелепость за нелепостью»: вместо того, чтобы расширять экономические предпосылки роста «боеготовности» и «боеспособности», мы их сужаем, как шагреневую кожу. И при этом мы мало задумываемся о том, как скажется вызванное нашей внешней политикой, нашей борьбой за достоинство медведя снижение экономического потенциала страны на сохранившемся росте центробежных настроений, на стабильности на Северном Кавказе, в Чечне и т. д. Самое поразительное, чему мы до последнего времени мало придавали значения, – то, что ставка на новую «холодную» войну ведет к возрастанию опасности «горячей» войны. А что, если традиции скопчества возобладают на Западе? И, на мой взгляд, цитировавшийся выше Михаил Эпштейн абсолютно прав, что этот очередной праздник русского скопчества (он называет его праздником «человека из подполья») сейчас куда опаснее, чем праздник большевиков, разрушающих «старый мир до основанья». В том-то и дело, что мирозлобие героя Достоевского, его желание отправить в небытие весь свет, лишь бы пить чай, как ему хочется, где ему хочется, к примеру, в Ливадийском дворце, не было опасно в 1917 году, ибо тогда еще не было ядерного оружия, не было, на самом деле, опасности спалить весь мир во имя самочинности и суверенитета любителей попить чай. А сегодня лично меня пугает тот факт, что даже накануне Нового года и Рождества идеологическая инициатива на каналах телевидения была отдана лидерам «партии войны», всем тем, которые призывают Россию к смерти во имя сохранения своего антизападного, евразийского достоинства. И меня, кстати, очень обрадовало, что Владимир Путин во время своей пресс-конференции 16 декабря успокоил нас, заявил, наконец, о своей самоиронии и сказал, что на самом деле «он не совсем озверел», что он кого-то любит и его любят. А то в последнее время многие на страницах наших российских газет пугают мир тем, что Путин и сам ушел в другие измерения жизни, и готов всех нас туда потянуть. А тут все-таки нормальный человек, который умеет шутить и проявляет здравый смысл.

Конечно, есть соблазн связать наш нынешний срыв в очередной русский экстрим, в испытание на прочность и Запада, и самих себя с особенностями психологии Путина, с особенностями психологии окружающих его силовиков. И действительно, декабристам не удалось прийти к власти, генералу Корнилову в августе 1917 года – не удалось, ГКЧП во главе с генералом Крючковым в августе 1991 года – не удалось. А Путину, благодаря Ельцину и активной поддержке со стороны либералов, действительно удалось впервые в российской истории сформировать власть военных. Вместе с приходом силовиков во главе с Путиным начался новый эксперимент в истории России. Никогда раньше в истории нашей страны власть целиком и полностью не находилась в руках этнических русских, в руках Путиных, Ивановых, Патрушевых, Сечиных, Грызловых, Нарышкиных, в руках выходцев из Центральной России. Не забывайте, даже курский Хрущев был ближе к южнорусскому типу, чем потомок тверских крестьян Путин, я уже не говорю о полуполяке Брежневе и почти украинце Горбачеве. Видит бог, интересный эксперимент. Я его ждал. Но теперь, честно говоря, смотрю в наше общее русское будущее с тревогой.

Конечно, наши силовики во главе с Путиным очень много сделали для сохранения посткоммунистической России. Но одновременно отсюда, от военной, тем более «подпольной», разведывательной профессии – и сакральное отношение к геополитике, и соблазн перескочить от скучной и нудной работы по возделыванию поля жизни на поле брани, жажда какой-то зримой воинской победы, а отсюда – убеждение военного человека, что сохранение достоинства страны с ядерным оружием превыше всего. Несомненно, наша нынешняя, на мой взгляд, опасная внешняя политика идет не только от коварства и происков американцев, но и от психологии людей, которые оказались у власти сегодня. И тут понятие вины не работает. Это уже судьба нашей России. Причем, обратите внимание, на самом деле и во время перестройки уже давал о себе знать «подпольный русский человек». Я наблюдал это собственными глазами. Ярославский крестьянин Александр Яковлев, придя вместе с Горбачевым к власти, мечтал только о том, чтобы при своей жизни увидеть распад не только ненавистной ему идеологии, – Маркса он ненавидел лютой ненавистью, – но и распад советской системы. Когда он узнал в августе 1989 года (я передавал ему сообщение посольства Венгрии в Москве), что венгры выпустили беженцев из ГДР в Австрию, он с радостью в глазах сказал мне: «Александр, наконец-то социалистическая система погибла». А разве Борис Ельцин не страдал той же страстью «подпольного человека»? Ведь он не просто был готов до основанья разрушить весь этот СССР, складывавшуюся веками Россию во имя того, чтобы отомстить обидчику Горбачеву и созерцать его выход из Кремля с чемоданчиком в руках, но и с бешеной страстью добивался этой главной своей цели в жизни.

И только ничего не понимающий в русской психологии, в русском человеке Обама может поверить в то, что отставка Путина, переход власти к либералам избавит его от всего, что связано с непредсказуемостью русского характера. Разве не либералы, кстати, при помощи США, сохранили в октябре 1993 года власть за Ельциным и тем самым открыли дорогу русским силовикам к власти? В том-то и дело, что, если говорить о нынешней ситуации всерьез, то на самом деле никто не знает, что надо сделать, чтобы русские одолели свои садомазохистские привычки, чтобы они по собственной воле не встретились уже в последний раз лицом к лицу со своей смертью. Надежда есть. На самом деле мы отказались от проекта «Новороссия», заговорили о территориальной целостности Украины, делаем явные шаги для того, чтобы избежать дальнейшей конфронтации с Западом. Но, на мой взгляд, для коренного перелома в нашей судьбе нам дальше надо, как завещал тот же Федор Достоевский, обуздать свою гордыню, привести свои эмоции, страсти в соответствие со своими возможностями. Бывают минуты в истории, когда приходится жертвовать самолюбием во имя сохранения жизни, тем более жизни тысячелетнего государства, жизни десятков миллионов людей. Мне кажется, что нам не хватает до сих пор здравого смысла, и прежде всего во внешней политике, потому что мы так и не вышли за рамки советского иллюзорного мира и самих себя. Да не был СССР великой державой. Мы упустили, как писали те же русские философы, возможность стать полноценной, великой европейской державой еще в 1917 году. Не может быть никакого «величия» без развитой, конкурентоспособной экономики, без благ современной цивилизации. Страна тотального дефицита во всем, что касается жизни людей, их элементарных человеческих потребностей, страна «колбасных электричек» никогда не была великой в полном смысле этого слова. Десятки тысяч танков, стоящих у границ с западным миром, рождали на десятилетия страх и озлобление соседей России. Но не давали ни достоинства, ни «величия».

В конце концов, ни США, ни Запад не несут ответственности за то, что мы начали свой безумный 70-летний коммунистический эксперимент, выбрали, как писал тот же Путин, «тупиковый путь развития». Но, по определению, выход из советской истории, из советской системы не может быть простым. За семьдесят лет мы создали сами, своими руками многие препятствия на пути цивилизационного развития. За семьдесят лет, за Будапешт 1956-го, за Прагу 1968-го мы создали море неприязни к России. Мы никак не можем понять, и это настоящая драма, что для некоторых народов бывшего СССР зверства НКВД были куда более чувствительны и болезненны, чем зверства гестапо. Поэтому в городах и селах Прибалтики и Западной Украины летом 1941 года немцев встречали с восторгом, с цветами, со слезами радости на глазах. Так это было. Зверства НКВД заставили десятки тысяч молодых украинцев записаться добровольцами в дивизию СС «Галичина». За многими нынешними антирусскими настроениями стоит тяжелое наследство сталинских методов строительства социализма. И если бы мы более трезво относились и к так называемым «достижениям советской эпохи», и к самим себе, то, наверное, у нас было бы больше здравомыслия, и уменьшилась бы опасность сползания страны в очередную русскую катастрофу.

НГ, 16.01.2015

Религия войны побеждает?

Почему сострадания в русской душе так мало, а изуверской жестокости все больше и больше

И снова – за ценой не постоим

И все-таки я был прав. Россия в 2014 году предпочла редкие для нас радости достатка, нормальной человеческой жизни, все то, что рождало в нулевые веру в будущее страны, радостям нашего военного сословия, жаждущего исторического реванша, хотя бы маленьких побед на поле брани (см.: Александр Ципко. Идеалы скопцов живы. – НГ, 16 января 2015 года). Но смогу сразу сказать, что каждая новая победа на полях Донбасса увеличивает в России количество молодых людей, и прежде всего одаренных, желающих раз и навсегда расстаться со своей родиной.

Замаячившей на горизонте после Минских соглашений 13 февраля хотя бы частичной нормализации отношений с Западом, частичному смягчению санкций мы сознательно предпочли радость побед «бывших шахтеров и трактористов Донбасса» над «продавшимся американцам олигархом Порошенко». И уже сейчас, спустя несколько дней, видно, что за моральную победу ополченцев над Порошенко Россия заплатила немалую цену, прежде всего экономическую. В тот момент, когда ополченцы водружали флаг над завоеванным ими Дебальцево, международное рейтинговое агентство Moody’s обрушило рейтинг гособлигаций РФ с инвестиционного уровня до спекулятивного. Теперь это уже не бумаги, а мусор, и от него все будут как можно быстрее избавляться. Шансы на внешние источники развития России в будущем сокращаются, как шагреневая кожа. Все более дает о себе знать раздражение Запада тем, что Керри назвал «лицемерием» нашей дипломатии. К экономическим уронам, таким образом, добавляются политические. У лидеров Запада все меньше и меньше желания о чем-то договариваться с Россией. И это еще одно напоминание о том, что никакие самые разумные программы выхода России из кризиса ничего не дадут, если мы во главу угла нашей внешней политики будем ставить радость от побед «бывших шахтеров и трактористов». У нас внешняя политика существует сама по себе. И экономика – сама по себе. И наши до смерти робкие министры экономики никак не решатся вслух сказать, что так долго продолжаться не может. Сервильность посткрымской России ставит небывалые рекорды. Даже в советские времена чиновники меньше держались за свое кресло, чем сейчас.

Ситуация серьезная, ибо Путин при всем при этом остается для большинства населения национальным лидером и в своем осознанном или неосознанном (я этого не знаю) стремлении подчинить целиком и полностью судьбы России идее всяческого ослабления решившей уходить на Запад Украины. Судьба многомиллионной России с ее тысячелетней историей стала зависеть от строя души одного-единственного человека. Правда состоит и в том, что подавляющая часть населения действительно верит, что судьбы России решались в Дебальцево, что никакие «модисы» и новые санкции нам нипочем, что мы погибнем, если Новороссия не будет с нами. Я уже не говорю о том, что даже образованные люди – врачи, учителя – как мантру повторяют, что если бы Россия в марте 2014 года не присоединила Крым, то она бы обязательно погибла. И если ты начинаешь объяснять этим людям, что до присоединения Крыма, до последовавших санкций мы имели в десятки раз больше возможностей для экономического развития страны и, тем самым, для модернизации вооруженных сил, то на тебя смотрят как на сумасшедшего. Нет ничего опаснее в современной России, чем здравый смысл и навыки мышления бывших отличников. И это еще одно свидетельство того, что полная и окончательная победа военного мышления, победа «партии войны» ведет к утрате у нас инстинкта самосохранения, чувства реализма, способности думать. Мечта Геннадия Зюганова, о которой он много писал еще в середине девяностых, мечта о том, чтобы русские забыли о западной рациональности, перестали «жить умом» и стали жить по-русски, «жить сердцем», наконец-то реализовалась в посткрымской России. И русские действительно уникальный народ. Они готовы пожертвовать и здравым смыслом, и способностью мыслить во имя того, чтобы всласть прочувствовать поражение своего очередного врага.

На самом деле так называемые моральные победы «партии войны» сопровождаются не только утратой реализма и тем самым – инстинкта самосохранения, но и одновременно – элементарным озверением людей, утратой способности к состраданию, к жалости, и не только к тем, кого нам навязало в качестве врагов наше телевидение, но и к своим. Я имею в виду сострадание к тем, кто уже отдал свои жизни за радости тех, кто придумал план об отторжении Новороссии от Украины. Но нам абсолютно не жалко тех, кто будет завтра умирать в Украине, если, не дай бог, мы перейдем к «экстраординарным мерам» по защите русскоязычного населения в Восточной Украине. В том-то и дело, что злоба, агрессия к «пятой колонне», ко всем тем, кто сохранил в России здравый смысл и берется говорить обезумевшим людям правду, соседствует у нас одновременно с каким-то поразительным равнодушием, о чем я уже сказал, к тем, кого наши новые патриоты будут посылать воевать за свои идеалы.

Я только сейчас понял смысл слов Ивана Бунина «Мне истина дороже России». Главный конфликт современной России состоит в конфликте между теми, кто сохранил способность думать, и теми, кто восстал против здравого смысла. И что поразительно! Сама по себе способность к состраданию, способность ценить человеческую жизнь, сознавать, что на самом деле на крови ничего прочного построить нельзя, что человек не может быть средством, не возродилась у нас в России вслед за смертью русского коммунизма. Кстати, что, очевидно, не надо доказывать, сознание идеологов «партии войны» – чисто советское, марксистско-ленинское. Для этих людей очевидно, что «без крови ничего прочного построить нельзя», что «лес рубят – щепки летят». И опасность состоит в том, что в современной России вместе с победой религии войны возрождается коммунистическое мировоззрение, возрождается ленинское «нравственно все, что служит великим идеалам». Просто сейчас вместо идеала коммунизма «партия войны» ставит идеал возрожденной Новороссии. Все идеологи Изборского клуба, которые морально и идейно поддерживают войну в Восточной Украине до победного конца, или являются коммунистами, или симпатизируют «красному проекту». Мы как никогда не ценили человеческую жизнь саму по себе, ни свою, ни чужую, так и не ценим.

Восстание нынешней РПЦ против христианства

Обратите внимание. Как только религия войны победила Россию окончательно, не только авторы новой концепции советской истории, но и РПЦ на самом деле отказалась от морального подхода к истории, отказалась от осуждения преступлений против человечности, совершенных Лениным и Сталиным, советской властью в целом. И даже наш Святейший патриарх Кирилл, идя вслед за настроениями посткрымской России, только вскользь упомянул о крови революции 1917 года в своем выступлении в Думе 22 января сего года. А «справедливость», якобы привнесенная Октябрем в нашу историю, назвал одним из величайших завоеваний советской власти. В чем «справедливость»? В убиении сотен тысяч, миллионов людей только за то, что они были священниками, дворянами, офицерами, только за то, что они ходили в пенсне? А потом убиение крестьян за то, что без их голода и смерти нельзя было построить Днепрогэс?

Как мы видим, даже патриарх, глава РПЦ, имеющей тысячелетнюю историю, идет вслед за требованиями нашего «военного» времени и уходит от того, в чем, казалось бы, состоит назначение церкви, если она считает себя христианской. Уходит в своем анализе русской истории от осуждения изуверств, насилия, от заповеди Христа «не убий». Церковь на самом деле почти ничего или очень мало делает для пробуждения в наших все еще советских марксистско-ленинских душах сострадания к мукам и болям мучеников советской эпохи. Мало делает, на мой взгляд, для напоминания о самоценности данной человеку одной, неповторимой жизни. Более того, как видно из текста выступления Патриарха в Думе, он осуждает тех историков, которые уделяют слишком большое внимание пролитой во время революции крови.

И все это очень серьезно и очень характерно, практически неизбежно для посткоммунистической страны, подчинившей себя религии войны. По моему глубокому убеждению, никакое подлинное возрождение православия в России невозможно, если руководство РПЦ полностью и окончательно откажется от морального, христианского подхода к российской истории, откажется от попыток отделить в советской истории добро от зла.

Критика Патриархом, как он считает, излишнего увлечения разговорами о крови, пролитой революцией, является вызовом не только христианскому «не убий», но и всей великой русской литературе, великой русской религиозной философии начала ХХ века. Все, что было в русской культуре подлинно христианским, вошло в сокровищницу мировой культуры, было пронизано проповедью того, что человек не может быть средством, что не стоит счастье всего человечества слез одного замученного ребенка. В этом – великая русская культура, подлинно гуманистическая, подлинно христианская. И этим она облагораживала русские души, несла в себе свет веры в Бога, в человека. Но, отказываясь от моральной оценки истории, призывая забыть о крови революции, советской истории, мы тем самым отвергаем все самое ценное, что было создано нашей нацией. Не забывайте, что все эти подлинные гении русской культуры учили до самой смерти, что русская душа никогда не проснется, так и останется в советской мертвечине, пока не осознает изначально аморальную, античеловеческую и противоестественную сущность советского эксперимента.

В том-то и дело, что, когда в России так не хватает добра, так много жестокости, злобы, к сожалению, даже церковь мало напоминает о христианской любви к ближнему, о важности сострадания к болям человека. По какой-то непонятной причине каждая новая идеологическая инициатива руководства РПЦ в последние два года не просто отделяет нас от Запада, но и отделяет от всего того, что порождено христианским учением об исходной, равной моральной ценности каждого человека. Каждая ее новая идеологическая инициатива противопоставляет Россию идеалам свободы, ценности человеческой личности, ценности человеческой жизни, гуманизму в целом. Я имею в виду прежде всего проповедуемое Патриархом в его публичных выступлениях учение об особой русской коллективистской цивилизации, якобы имеющей моральное превосходство над западной. Ведь еще до революции многие русские мыслители доказали, что на самом деле учение об особой русской коммунистической цивилизации является вызовом христианству, вызовом учению об исходном моральном равенстве людей и наций, вызовом учению Христа, что для него нет ни эллина, ни иудея. Учение об особой русской цивилизации на самом деле было рецидивом древнеиудейской идеи богоизбранности своего народа. Даже характерный для славянофильства русский мессианизм, сама вера в то, что русская идея в чистом ее виде есть идея осуществления правды, братства людей и народов, – в последние годы ее разделял даже Николай Бердяев, – с точки зрения большинства русских философов противоречит сути христианства. Владимир Соловьев в этой связи писал, что национальная идея состоит не в том, что народ думает о себе во времени, а в том, что думает о нем бог в вечности. Философ Е. Н. Трубецкой, критикуя мессианские идеи Николая Бердяева, обращаясь к новозаветным текстам, напоминал ему слова апостола Павла о том, что человечество – как дерево, у которого корнем является христианство, а отдельные народности – лишь ветви: если корень свят, то и ветви питаются его соком, и ни одна из них не может превозноситься, если корень свят. Для Е. Н. Трубецкого, что должны учитывать поборники идеи особой соборной русской цивилизации, было очевидно, что «с точки зрения этого органического понимания взаимных отношений мессианского и народного ясно обнаруживается логика всяческого национального мессианизма. А смягченный мессианизм, утверждающий особую близость русского Христа, превращается в явно фантастическое суждение, будто на всенародном дереве жизни ветвь нам ближе корня»[11]. Но мы почему-то до сих пор, вопреки своим собственным традициям, настойчиво внедряем в сознание уже новых русских эту изначально антихристианскую и антигуманистическую идею особой русской цивилизации.

Но совсем поражает и даже шокирует, по крайней мере меня, учение одного из ведущих иерархов РПЦ, Всеволода Чаплина, учение о том, что именно при позднем, послевоенном Сталине страна стала на подлинно «русский путь». В чем тогда русскость? В муках сотен тысяч матерей, которые были отправлены в ГУЛАГ только за то, что они вынесли с поля своим голодным детям несколько жменей зерна? Непонятно, как можно иерарху РПЦ славить личность руководителя России, с именем которого связаны муки и страдания миллионов людей? Если, конечно, исходить из того, что радость избранных на небе пропорциональна их мукам на земле, то Сталин действительно очень много сделал для радости загробной жизни. Но тогда по этой логике надо рядом со Сталиным ставить Гитлера, ведь его преступления, в том числе трагедия Холокоста, тоже создали моря человеческих страданий. Призывы поклоняться Сталину – абсурд со всех сторон, не говоря о том, что они аморальны, что они вообще ставят крест на попытках морального выздоровления посткоммунистической России.

Всенародная реабилитация Сталина породила посткрымскую Россию

И, я думаю, совсем не случайно нынешним победам религии войны, по природе своей несовместимой с вопросом о жертвах и, самое главное, религии, отвергающей с порога саму возможность сострадания к жертвам «великих побед», предшествовала наша массовая, идущая в последние годы и сверху и снизу реабилитация Сталина как руководителя страны. Вслед за реабилитацией Сталина мы начали мыслить в категориях военного времени, настойчиво отделяя врагов от друзей, стимулируя характерные для войны настроения агрессии и ненависти. Тут все логично. Если у нового человека нет никакого сострадания к жертвам сталинских репрессий, репрессий прошлого, то у него и не появится сострадания к тем, кто сегодня умирает во имя воодушевляющих нас моральных побед на Донбассе. Сострадания нет, а какой-то изуверской жестокости все больше и больше. И она дает о себе знать не только у поклонников «красного проекта», но и у нового поколения, которое не имеет опыта жизни в условиях советских ограничений и запретов. Советскую идеологию они не знают и знать не хотят, а вот ленинское «Цель оправдывает средства, нравственно все, что служит великим идеалам» у них есть. И самое главное – у нового поколения, выросшего уже в условиях якобы демократии, так и не появилось понимание самоценности человеческой жизни. Вернее, свою жизнь они очень ценят, а смерть других у них, как правило, не вызывает никаких чувств. Книги, прославляющие «мудрость» Сталина, раскупает прежде всего молодая интеллигенция.

На мой взгляд, откровенно игнорируют уникальную сложность и драматизм нынешнего момента русской истории и те авторы, кто сводит нынешний всплеск агрессии, злобы, нынешнюю жажду крови к непреодоленному так называемому «имперскому синдрому». Факты не соответствуют этим представлениям. Совсем недавно, чуть более двадцати лет назад, те же люди, которые радуются, что Крым наш, что жители Донбасса хотят вернуться в Россию, не только мечтали, но и делали все возможное и невозможное, чтобы «советская империя распалась», чтобы эти «братья-украинцы», которые им надоели, шли себе восвояси. Никакой не только «имперскости», но даже «русскости» не проявляли миллионы сторонников «суверенитета РСФСР». Тогда им была абсолютна безразлична судьба 25 миллионов русскоязычного населения, оставшегося за границами РСФСР, в том числе и судьба крымчан. Но сегодня эти же люди не могут простить Украине, что она не сделала русский язык государственным и что она избрала так называемый западный вектор развития[12].

Мне думается все же, что причины произошедшего в 2014 году морального кризиса глубже. Наверное, больше правы те авторы, которые обращают внимание на то, что, в силу того что русские не знают середины, они рано или поздно переходят из одной крайности в другую. Начавшуюся еще в шестидесятые годы прошлого века эпоху морального отторжения интеллигенции от так называемых преступлений Сталина, начавшуюся эпоху совести и сострадания сегодня сменяет эпоха традиционного русского зверя, жаждущего насилия и крови. В советское время даже в рамках советской идеологии происходила гуманизация и тем самым христианизация мыслей и чувств простого человека. Правда о сталинских репрессиях вызвала у многих чувство сострадания к бедам узников ГУЛАГа. А по логике перехода от одной крайности к другой, когда коммунизм умер и, казалось бы, о чем я уже говорил, должно было бы возвращаться христианское отношение к страданиям и мукам наших соотечественников, напротив, многими нашими душами начал овладевать холод, началась романтизация насилия «во имя идеалов», романтизация красоты революции. И я думаю, это связано с тем, что нам не удалось использовать благо полученных свобод, не удалось использовать правду о прошлом для того, чтобы очеловечить нашу жизнь, очеловечить наши мысли, внедрить в наше сознание самоценность человеческой жизни.

По непонятной причине, о чем я уже сказал, РПЦ так и не включилась активно в процесс декоммунизации русских душ. Не поставила себе цель осудить жестокость и злость, которые стояли за ужасами революции и «революционного преобразования человека». И вот отсюда, на мой взгляд, от явных неудач в деле облагораживания и гуманизации посткоммунистического человека, появилась жажда простых побед. Сначала – побед в спорте, на Олимпиаде, а потом побед более серьезных, геополитических. И все это для того, чтобы забыться, уйти от уймы проблем, которые, как оказалось, мы не способны решить. Военные победы на Украине, сначала бескровные, а потом кровавые, нужны были нам для того, чтобы забыться, уйти от неприятных мыслей, от наших поражений на пути преодоления нашей цивилизационной отсталости, забыть о крахе наших надежд начала девяностых о создании полноценной демократии, гражданского общества, забыть об опасной сверхцентрализации, когда власть над страной оказалась в руках одного человека, забыть о созданном и либералами, и патриотами всевластии одного человека, забыть о нашем бессилии в борьбе с коррупцией, бессилии в борьбе с преступностью, забыть о наших неудачах в деле модернизации России. И, действительно, произошло то, о чем так много пишут сейчас: интерес к победам бывших «шахтеров и трактористов», интерес к событиям на Украине полностью вытеснил не только с экранов телевидения, но и из нашего сознания мысли о том, от чего действительно зависит сохранение России, ее будущее, если у нынешней России есть будущее.

Но за потребление наркотика «Крым наш» мы платим не только материальную, но и большую моральную, духовную цену. Посткрымская Россия деградирует прежде всего в моральном, духовном отношении. Злобы и ненависти, агрессии и одновременно растерянности, неверия в будущее стало куда больше, чем в девяностые, я уже не говорю о, как теперь представляется, благополучных в духовном отношении восьмидесятых. И направлена эта злоба прежде всего на так называемую «пятую колонну», на тех, кто вопреки всему сохранил способность думать, сохранил совесть, кто отчаянно борется с наркотиком военного положения. Обращает на себя внимание, что даже радикальные либералы, которые еще несколько лет назад жаждали очередного русского бунта, сегодня куда более серьезно относятся к угрозам и рискам России, чем их противники – наши патриоты.

«Русский человек может быть часто жесток»

И трудность нынешней ситуации состоит в том, что патриотизм эпохи военного времени мешает нам понять, почему совесть и разум так быстро сдают свои позиции злобе и жестокости, мешают начать серьезный разговор о традиционных достоинствах и недостатках русской души. Вообще, если следовать советам госпожи Яровой и всех тех, кто исповедует ее охранительский патриотизм, то пора запретить вообще всю русскую литературу, начиная от Пушкина и заканчивая Буниным и Горьким, ибо все они осуждали, разоблачали нашу традиционную русскую жестокость. Опасен и Некрасов со своими «До сумерек», где он описывает, как обезумевший погонщик «бьет поленом, жестокой рукой человека» по глазам свою чуть живую, обессилевшую лошадь. О Достоевском, как и в советское время, тогда тоже надо забыть, забыть не только «Бесов», но и «Братьев Карамазовых», где он упомянул об этой несчастной лошади из стихотворения Некрасова и рассказал, как секут в России не только лошадей, но секут до смерти людей и даже своих детей. И вот, писал Федор Достоевский, «интеллигентный, образованный господин и его дама секут собственную дочку, младенца семи лет розгами. Папенька рад, что прутья с сучками, „Садче будет“, – говорит он. И вот начинает сажать родную дочь… Секут минуту, наконец, пять минут, секут десять минут. Дальше – больше, чаще, садче. Ребенок кричит, ребенок, наконец, не может кричать, задыхается».

Не было никакого народа-богоносца. Великая революция «справедливости», которую сегодня славит даже нынешнее руководство РПЦ, полностью и окончательно развенчала миф о богоизбранности русского народа. Наш русский Ницше Константин Леонтьев, учивший, что жалость и сострадание к болям и мукам ближних даже нам во вред, ибо приносит в наши души «гнилую западную гуманность», тем не менее не строил особых иллюзий по поводу добродетелей реального русского человека. Он говорил своим близким, а это были далекие восьмидесятые XIX столетия, что не за горами «грядущий шквал беспощадного всероссийского разрушения» и русской «бессмысленной жестокости», и добавлял всякий раз: «Поднял бы я тогда из могилы Федора Михайловича и заставил посмотреть на народ-богоносец».

Я напоминаю о том, о чем сотни раз писали русские мыслители, примером тому «Вехи», «Из глубины». Образцов благочестия и христианского подвижничества в России было всегда много. Этим святым люди поклонялись, но мало кто в жизни сам, в своих поступках следовал их примеру. Никогда мораль в России не была выше, чем у других европейских народов – католиков, протестантов. На этом настаивали все представители русской религиозной философии начала ХХ века. И это связано с тем, что религия Христова была для нас, русских, прежде всего укладом жизни, привычкой, обычаем, и меньше всего – работой души, соприкосновением с Богом через совесть, покаяние в грехах. И не важно сегодня, откуда эта традиционная холодность русской души. Георгий Федотов в своих «Письмах о русской культуре» называл эту холодность «китайской». «Чаще всего русский человек, – писал он, кстати, с болью, с сожалением, – …удивляет нас каким-то восточным равнодушием к ближнему, его страданиям, его судьбе… Есть что-то китайское в том спокойствии, с каким русский крестьянин относится к своей или чужой смерти».

Я вспомнил об этих словах Георгия Федотова, ибо, действительно, сегодня многие у нас в России, о чем я уже говорил, поразительно спокойно, с каким-то равнодушием относятся к смерти наших соотечественников, которые погибают на Донбассе. Ведь многих из них, как известно из прессы, закапывают в землю, не дожидаясь цинковых гробов из Ростова. Никто у нас всерьез, тем более в Думе, в Общественной палате, не поднимает вопрос о русских жертвах войны на Донбассе, о том, насколько оправданы эти жертвы. Более того, у нас даже деятели культуры, к примеру, мой вечный оппонент на передаче Владимира Соловьева Карен Шахназаров, настаивает на том, что надо покончить с уходящей в прошлое слезливостью и слабостью души. Ему не жалко не только тех, кто погибает во имя его мечты о свободной от Украины Новороссии, но и наших современников, русских людей, которые начали страдать от санкций. Карен Шахназаров осуждает нынешних русских за то, что они в прошлом, в нулевые, в годы достатка, «как мухи, долго лизали чужой мед», и советует им затягивать пояса и жить во имя национального достоинства, как всегда, на минимуме материальных благ. Никто у нас всерьез не говорит о человеческой цене реализации «проекта Новороссия», о том, как сложится жизнь у тех, кто и без всяких санкций испытывал нужду и по европейским меркам жил на минимуме материальных благ. А действительность кричит, бьет в глаза: даже в тучной и сытой Москве растет количество старух, настоящих нищих, кто как-то растерянно, с чувством стыда просит им помочь[13].

И я думаю, что нам на самом деле, как говорил Георгий Федотов, не было жалко своих, ибо никогда не было и, наверное, нет русской нации в точном, европейском смысле этого слова. Еще Деникин говорил, что большевики никогда бы не победили в России, если бы русские были нацией, а не собранием ненавидящих друг друга классов. Не может быть жалости к своим, если нет того, что, кстати, лежало в основе идеи европейской нации, а именно сознания того, что человек, который рядом со мной, имеет такую же ценность, как я, имеет право на свою собственную единственную жизнь, право быть самим собой, на тебя не похожим. Миллионы русских, возненавидевших за несколько месяцев своих бывших «братьев» и радующихся гибели как можно большего числа воинов-неумех, «укропов», никак не хотят допустить мысли, что они, украинцы, бывшие «братья» – не меньше люди, чем мы, русские, что они имеют право, как мы, распоряжаться своей судьбой и выбирать, кто является для них близким, а кто – дальним.

Не может быть на самом деле никакого подлинного патриотизма, любви к родине, если у тебя нет в душе любви к своим соплеменникам, другим гражданам своей страны, внутренней причастности к тому, чем они живут, что их заботит. И, наверное, этот уникальный для человечества опыт массового поклонения к величайшему в истории Европы изуверу, садисту Сталину характерен именно для значительной части русского населения. У нас миллионы людей до сих пор любят Сталина прежде всего потому, что он немерено убивал прежде всего своих, убивал русских. Подобное по определению невозможно ни у одного из христианских народов. К примеру, у поляков уйма слабостей, причуд, они об этом говорят сами, но в критические минуты – я это наблюдал и слышал сам осенью и зимой 1980–1981 годов – они, боясь крови, повторяют: «Поляк в поляка не стреляет». Но мы – особая нация. Наш НКВД проявлял куда больше жестокости к своим, русским, чем гестаповцы даже к чужим.

Зачем я обо всем этом говорю? Только для того, чтобы обратить внимание на неизбежные негативные последствия нашего нынешнего увлечения «религией войны». «Религия войны», овладевшая нашими умами после присоединения Крыма, по всем линиям вытесняет из нашей души и без того слабое у нас в России христианство. «Религия войны» снова делает нас язычниками, поклоняющимися, кстати, чужому, балтскому богу Перуну, который ждал обязательно человеческих жертвоприношений. Вместе с «религией войны» мы, примером чему названное мной выступление Патриарха в Думе, вольно или невольно начинаем реабилитацию изуверств нашей революции. Каждая новая победа «религии войны» на самом деле отделяет нас от христианства. Наш нынешний лозунг «Россия – не Запад» – на самом деле лозунг «партии войны», это свидетельство моральной капитуляции современной России. Не надо иметь особое гуманитарное образование, чтобы понимать, что, объявляя войну Западу, мы объявляем войну христианству, лежащему в основе европейской западной культуры. Впрочем, на что я уже обращал внимание, тем самым мы объявляем войну великой русской гуманистической культуре. Настаивая на том, что для морали нет места в истории, что нет необходимости моральной оценки и советских лидеров, мы посягнули на различия между добром и злом, отменили понятие «преступление». Это уже отход не только к Марксу, а еще к Леонтьеву как предшественнику Ницше. Подменив ценность свободы ценностью справедливости, как это делает наш Патриарх, мы посягнули на основу христианства, на право на творчество духа, на свободу выбора. Здесь, вслед за «великим инквизитором», мы посягнули на «свободу веры людей». Достоевский был прав, без свободы веры людей нет ни христианства, ни человека. И даже объявив войну буржуазной демократии, откровенно защищая традиции русского всевластия и покорности власти, мы снова тем самым посягнули на христианство, ибо, по мнению творцов идеи демократии, именно потому, что человек принадлежит Богу, он не имеет права отдавать целиком власть над собой другому человеку, такому же смертному, как он, не имеет права «навсегда себя подарить другому» и т. д. и т. п. Перечень наших гуманитарных утрат из-за нашего вздорного желания не быть европейцами очень велик. И, к несчастью, ненависть к Западу, а тем самым – к христианству, а тем самым – к основам нашей русской культуры, растет с каждым днем.

И последнее. Теперь уже многие, очень многие – и образованные, и не очень образованные – все время мучают меня вопросом: «А чем кончится для нас, для России вся эта история с Украиной?». И я отвечаю: если у нас окончательно победит «партия войны», партия, жаждущая новых побед «бывших шахтеров и трактористов», то нас неизбежно ждет разруха и прозябание. Медведю не нужно вырывать зубы, чтобы он превратился в шкуру, висящую над диваном. Его можно просто уморить голодом, оставив для красоты все его зубы. К сожалению, и с этим не считаются идеологи «партии войны», у Запада, которому мы объявили войну, есть все возможности, чтобы ускорить уже начавшуюся экономическую деградацию России. А рост нищеты и безработицы приведет не к взрыву духовности, как убеждают нас, к примеру, идеологи Изборского клуба, а только к углубляющейся моральной деградации, углубляющейся апатии, к росту и без того большой жестокости, ненависти друг к другу. Те, кто, как «политологи» посткрымской России, призывают русских пройти в национальном масштабе через испытания, через которые прошли жители блокадного Ленинграда, забыли или не хотят знать, что ленинградская блокада – это не только образец мужества и жертвенности во имя победы, но и дичайший аморализм, каннибализм, охота за детьми, убийство близких во имя своего спасения. Полное и окончательное забвение истины и правды, совести, здравого смысла во имя новых побед «партии войны» неизбежно приведет к гибели России. Это уже начинают осознавать те, у кого есть голова на плечах. И этого ни в коем случае нельзя допустить. В этом состоит моральный и гражданский долг каждого, кому дорога судьба России.

Полная версия статьи, напечатанной в «НГ» 03.03.2015

Сталин вернулся к тридцатилетию перестройки

Об итогах дискуссии о реформах конца восьмидесятых

Возвращение Сталина

На контрасте настроений середины восьмидесятых годов ХХ века – времен начала перестройки – и нынешних становятся зримыми, очевидными перемены, произошедшие в нашем национальном сознании за последние тридцать лет. И прежде всего разительные перемены, спровоцированные в душе русского человека исправлением «исторических ошибок Хрущева». Только несколько примеров. Три года назад только 25 % опрошенных считали жертвы сталинских репрессий оправданными, а сегодня – уже 45 %. Сострадание к жертвам сталинских репрессий в России всего за год уменьшилось почти в два раза. Запрос на правду середины восьмидесятых сменил запрос на сталиниану. Вместо развития традиций русского гуманизма, традиций сострадания к униженным и оскорбленным – отношение к людям как к песку, из которого строилась великая социалистическая держава.

Во время перестройки некоторые деятели культуры – Ольга Чаковская, Алесь Адамович, Натан Эйдельман – призывали Горбачева провести «в какой-то форме свой Нюрнберг», хотя бы составить список всех преступлений сталинской эпохи, список всех миллионных жертв того времени. Сегодня за подобные инициативы могут на вполне законном основании посадить в тюрьму или, в лучшем случае, обвинить в «очернительстве советской истории» и «отождествлении большевизма с нацизмом». И, естественно, чем больше людей у нас в России положительно оценивают саму личность вождя, тем больше у нас врагов Горбачева, которые не могут простить ему десталинизацию страны, разрушение «скреп» сталинской системы. И потому неудивительно, что у нас сегодня самыми востребованными, в том числе и у молодежи, являются авторы книг, прославляющих Сталина как личность, и прежде всего публицист, якобы историк Николай Стариков. Среди нынешних разоблачителей «предательства» Горбачева он – одна из самых их заглавных фигур. Массовка на телевизионных шоу, посвященных тридцатилетию перестройки, всегда встречает его обвинения в адрес Горбачева в предательстве бурными аплодисментами. И этот факт свидетельствует о том, что его, Николая Старикова, трактовка перестройки Горбачева как заговора, как «успешной операции по ликвидации СССР», востребована снизу. Массовка аплодирует и требованию Николая Старикова убрать из нашей Конституции «заимствованные» Горбачевым на Западе «чужеродные» нам ценности, ее 2-ю статью, утверждающую, что «человек, его права и свободы являются высшей ценностью».

И этот факт действительно свидетельствует, на мой взгляд, о негативных переменах в ценностной ориентации нынешней России по сравнению с временами демократических перемен конца восьмидесятых – начала девяностых. Конечно же, Горбачев со своей политикой гласности, со своим стремлением соединить реальный социализм с демократией, со свободой, был стихийный западник. Подчеркиваю, стихийный. А сегодня у нас в России, и в верхах, даже на уровне руководства РПЦ, и, самое главное, внизу, доминирует совсем другая философия русской истории. Сегодня мы, вслед за нашим Министерством культуры, утверждаем, что «Россия не Запад», что мы должны вернуться на свой «особый русский путь».

И это еще один, уже философский повод не любить Горбачева и обвинять его в предательстве. И никто из его нынешних критиков – ни упомянутый выше Николай Стариков, ни Геннадий Зюганов, ни Владимир Жириновский, ни ушедшие в политическое небытие Александр Руцкой и Сергей Бабурин, – на самом деле не учитывают или забыли, что ценности и идеалы перестройки были «заимствованы» не на Западе, а из доклада Хрущева «О культе личности Сталина» на ХХ съезде КПСС, были заимствованы из далекого февраля 1956 года.

Любой человек, имеющий маломальское представление об истории СССР, истории КПСС, знает, что идеологема, духовный корень перестройки, стремление к полной и окончательной десталинизации страны, все то, что легло в основу горбачевской политики гласности, родились не в стенах ЦРУ, как сегодня считают многие, а является инерцией ХХ съезда КПСС, хрущевской оттепели. Дети хрущевской оттепели, живущие так называемыми идеалами шестидесятничества, сразу после отстранения от власти Хрущева в 1964 году начали мечтать о новом Генеральном секретаре, когда страна вернется к ХХ съезду КПСС и осудит целиком и полностью преступления Сталина, начали мечтать о том времени, когда соединят наш советский социализм с демократией. Горбачев на самом деле был ответом русской истории на возникший после Сталина запрос на демократизацию страны.

Да, несомненно, за антисталинизмом и Хрущева, и Горбачева стоял прежде всего европейский гуманизм, идеалы Возрождения, сознание самоценности каждой человеческой личности с ее правом на свою, единственную жизнь. И в этом перестройка с ее идеалами свободы и прав личности, другое дело – насколько осознанно, была направлена на ценностную интеграцию СССР в современный ему западный мир.

Но в современной России, как мы видим, настроения изменились коренным образом. Сострадание к миллионам жертв сталинских репрессий, осознание самоценности человеческой жизни сменились старым русским «Лес рубят – щепки летят». Всенародный запрос на правду об истории СССР, правду о большевизме и его вождях сменился сакрализацией советской истории и коммунистических ценностей, сменился убеждением, как настаивает архимандрит Чаплин, что правда опасна, ибо она может привести русского человека к унынию и утрате веры в самого себя. Желание времен перестройки вернуться в свой дом, в европейскую христианскую цивилизацию – отсюда и призыв Горбачева «построить единый общеевропейский дом» – сменилось невиданными в истории России настроениями изоляционизма, вражды к Западу, манией разоблачения заговоров.

И самое главное, что больше всего вызывает у меня тревогу. Страх перед угрозой ядерной войны, термоядерной войны – отсюда всенародное одобрение внешней политики Горбачева, политики запрещения ядерного оружия, – сменился готовностью значительной части населения нынешней России к использованию ядерного оружия во имя сохранения результатов произошедшего «исправления ошибок Хрущева». До нынешней посткрымской России (уже шестьдесят пять лет назад у меня проснулся интерес к политическим разговорам взрослых) я ни разу не встречал человека, который желал бы ядерной войны, был бы к ней готов. А теперь на каждое телевизионное шоу обязательно почему-то приглашают полусумасшедшего, который кричит, что ядерная война неизбежна, что к ядерной войне надо готовиться и что мы просто обязаны пройти через новые испытания истории. Сегодня я практически ежедневно сталкиваюсь с разговорами о том, что катастрофа неизбежна, что ее предсказывала Ванга и т. д. Ядерная война, к сожалению, стала повесткой не только большой политики, но и повесткой нынешних умонастроений. И понятно, что Горбачев стал так ненавистен нынешним сторонникам войны с опорой на ядерное оружие, ибо он сделал все возможное и невозможное, чтобы избавить человечество от вполне возможного самоуничтожения.

От советской образованщины к посткоммунистическому воинствующему невежеству

Я могу найти хоть какое-то объяснение, оправдание нежеланию представителей новой, молодой России, тому же сталинисту Старикову, исходить при оценке перестройки Горбачева не из реальной истории, а просто из нынешнего запроса на героизацию СССР. Хотя, конечно, надо быть честным, и я об этом не могу не сказать: любить Сталина, восхвалять Сталина могут люди с особым складом ума и сердца, люди, у которых или бог от рождения, или родители заморозили изначально чувство сострадания, чувство любви к ближнему. Чаше всего любят Сталина люди с евразийским складом ума. Представители нового поколения к тому же не могут не быть поверхностными в оценке прошлого, ибо история СССР – это не их история. Но меня, честно говоря, смущает тот крикливый, ругательный тон, которым Геннадий Зюганов, член КПСС с начала шестидесятых, к тому же работник ЦК КПСС времен Горбачева, разоблачает его «предательство». Вообще, все эти шоу о перестройке, в которых мне довелось участвовать, превратились в соревнование между Геннадием Зюгановым и Виктором Алкснисом в том, кто громче крикнет в микрофон: «Горбачев предатель!». И в этом соревновании, кстати, всегда побеждает Алкснис. У него, как у бывшего майора советской армии, все-таки лучше поставлен голос, чем у лидера КПРФ. И от себя добавлю, что все-таки у потомков «красных латышей», у того же Алксниса, есть действительно серьезные основания быть противником Горбачева. В результате перестройки он потерял единственную возможную для себя, а именно социалистическую Латвию. Но то, что миллион латышей, его соплеменников, приобрели для себя необходимую им независимую Латвию, его, как коммуниста, конечно, не волнует. Но Геннадий Зюганов, на мой взгляд, может обвинять Горбачева в предательстве, только зажав обеими руками в тиски свою совесть, которая, как я убежден и знаю, у него все же есть. Ведь, в конце концов, о чем нельзя не напомнить в эти дни, когда так много говорят о Горбачеве, он все же был противником распада СССР, пытался воплотить в жизнь новый Союзный договор, а Геннадий Зюганов, как руководитель КПРФ, активно поддерживал ельцинскую политику выделения РСФСР из СССР, политику распада исторической России. Сам факт создания КПРФ в 1990 году, при активном участии Геннадия Зюганова, был ножом в спину и КПСС, и СССР. Депутаты от КПРФ, все как один, по настоянию Геннадия Зюганова на историческом заседании Верховного Совета РСФСР в декабре 1991 года, одобрили Беловежские соглашения и тем самым действительно совершили предательство. Конечно, нет смысла говорить о чувстве человеческой благодарности, когда замолчала совесть. Не было бы перестройки Горбачева – не было бы Геннадия Зюганова как политика, все-таки остающегося в истории России.

И я открою секрет, связанный с КПРФ и с президентскими выборами 1996 года. Я сам был свидетелем того, когда посланник кандидата в президенты Геннадия Зюганова, депутат в Думе от КПРФ Светлана Горячева в США, кстати, на закрытом совещании в Фонде Карнеги в начале 1996 года убеждала присутствующих, в том числе и представителей Госдепа, что если в России на июньских выборах победит Геннадий Зюганов, то в стране сохранятся завоевания перестройки. Кстати, некоторые кремленологи, в том числе и советник президента Питер Родэвей, подданный Ее Величества, считали, что для Запада лучше победа Зюганова, чем Ельцина. С их точки зрения, при Зюганове было бы меньше коррупции в России.

А сегодня уже катастрофа. Человек, уже вошедший в историю России, унижается, теряет чувство приличия, не в состоянии даже оборвать стоящего с ним рядом во время телешоу провокатора посткрымской Росси политолога Владимира Куликова и оборвать его, когда тот в очередной раз откровенно врет, что все эти «горбачевы и яковлевы», весь этот партийный аппарат начали перестройку из-за жадности и корысти, во имя того, чтобы превратить власть в собственность. Геннадий Зюганов уж точно помнит, что все обстояло прямо противоположным образом, что весь партийный аппарат был против перестройки Горбачева и на самом деле не очень думал о собственности. Но современная Россия по-прежнему разоблачает аппарат и КПСС с помощью мифов Гдляна и Иванова. Геннадий Зюганов ведь точно знает, что в то время его шеф, заведующий Отделом пропаганды Александр Яковлев не отличался особой корыстью, и как фронтовик был довольно безразличен к благам жизни, и ел все что попало. Ведь хорошо известно, что именно Яковлев отказался от предложения Ельцина приватизировать его государственную дачу в Переделкино.

И трагедия состоит в том, что сегодня действительно ни Геннадию Зюганову, ни Владимиру Жириновскому нельзя сохранить свой электорат, не поддерживая у него настроения ненависти к перестройке и Горбачеву. Правда состоит в том, что запрос на ненависть и вражду идет на самом деле снизу, ибо в новой посткрымской России легче найти себя в жизни, успокоить душу, ощущая себя одновременно и жертвой перестройки, и жертвой злокозненного Запада. На самом деле, на мой взгляд, нынешняя неспособность России объективно и честно оценить перестройку Горбачева, воспринять распад СССР как драму своей национальной истории идет еще от нежелания людей брать на себя ответственность за свои собственные поступки, собственные решения. Ощущая себя жертвой, русскому человеку не надо обременять себя мыслями о причинах своих неудач, неустроенной жизни, обременять себя неприятными мыслями о своей собственной ответственности за тот неудобный мир, в котором мы живем. Ощущение себя жертвой не только ведет к апатии, но и оправдывает равнодушие к собственной судьбе.

Мне могут сказать, что все же за нынешним критическим отношением к перестройке Горбачева стоят и позитивные перемены в русском национальном сознании. Теперь уже никто не рискнет сказать, что патриотизм является «убежищем негодяев». Безразличие к судьбам СССР, действительно характерное для конца восьмидесятых – начала девяностых, сменилось горечью от утраты СССР, сознанием распада СССР как национальной катастрофы. И, конечно, переход от национального нигилизма к нынешним патриотическим настроениям несет в себе и много позитивного.

Но лично меня, во-первых, пугает резкость в произошедшей перемене настроений. Мы, как всегда, перескакиваем от одной крайности к другой. Смущает то, что эти резкие перемены произошли не в силу внутренних факторов, а в силу откровенного зомбирования нашим телевидением сознания людей. Еще в январе-феврале 2014 года не более 20 % населения РФ желало присоединения Крыма к России. А всего через два месяца, в апреле, уже 90 % населения радовались тому, что Крым наш.

Повторяю, лично меня пугают эти резкие по историческим меркам перепады в настроениях постсоветского русского человека. Вчера ему было абсолютно наплевать на то, что будет после распада СССР с Крымом, с городом русской славы Севастополем. А сегодня он готов спалить и себя, и все человечество во имя того, что он вчера на самом деле предал. Меня лично пугает этот резкий, во многом неожиданный, правда, спровоцированный СМИ, перепад от атрофии национального чувства к готовности пожертвовать всем на свете во имя проснувшейся национальной гордыни. Видит бог, я очень хотел, чтобы в России проснулся патриотизм, любовь к Родине. Но нынешний «безбашенный» патриотизм, сжигающий и совесть, и ум, меня действительно пугает.

Горечь утраты СССР заморозила мозги

И действительно, наш нынешний патриотизм почему-то лишает нас способности думать, и прежде всего лишает этой способности бесчисленных критиков перестройки Горбачева. Я возьму на себя ответственность утверждать, что беда наша в том, что мы, начиная с конца 2013 года, на всех уровнях думаем намного меньше, чем это нужно для сохранения России как государства с тысячелетней историей в современном глобальном мире. Ситуация для нас на самом деле в стратегическом плане стала намного хуже, чем она была до нашего праздника 16 марта 2014 года. Мне вообще кажется, что наша эйфория, наша якобы готовность умереть в ядерной войне, идет не столько от мужества, от проснувшегося патриотизма, сколько от атрофии ума, от неспособности просчитать, сколько будет два плюс два, просчитать все неизбежные, неотвратимые последствия, негативные последствия наших новых якобы побед.

Никто из нынешних критиков Горбачева, обвиняющих его в том, что он не использовал шанс, не предложил стране стратегию спасения советской социалистической экономики, не в состоянии сам сформулировать эту экономическую программу, альтернативную перестройке. Да, в основе перестройки лежал миф, что можно было соединить советскую, созданную Сталиным политическую систему с демократией, что можно возникшую в тридцатые мобилизационную, административно-командную систему соединить с рынком. В этот миф верили не только идеологи «пражской весны», но и наши шестидесятники. Даже спустя три года после начала перестройки и Николай Шмелев, и Гавриил Попов предлагали свои рецепты спасения созданной Сталиным экономической системы. Но ведь сейчас, имея за плечами и опыт реформ Горбачева, и опыт предшествующих перестройке экономических реформ в странах Восточной Европы, неужели не видно, что на самом деле каждая якобы «реформа» была откровенным шагом назад, от социализма к капитализму? Кстати, этот шаг в СССР первым сделал Сталин, когда вернул колхозникам после голода 1932–1933 годов их подворья, назвав их «личными подсобными хозяйствами». Ведь сегодня очевидно, что советскую экономику нельзя было реформировать, как и Берлинскую стену. Ее, Берлинскую стену, можно было разрушить, что и произошло, или ее можно было сохранить на какое-то время, пока пограничники ГДР были способны стрелять в тех, кто пытался перелезть через нее. Но делать в ней дыры, как предлагают нынешние критики Горбачева, было абсолютно бессмысленно. И самое поразительное, что критики Горбачева, упрекающие его в том, что он не сделал того, что сделали китайцы, не видят, что заслуга руководителей КНР в том и состоит, что они не реформировали свою социалистическую экономику, а на ее месте, правда, постепенно, используя руководящую роль КПК, начали создавать полноценную капиталистическую экономику. Сначала – в особых зонах, а потом – во всей стране. Мозги нашей интеллигенции, и не только критиков перестройки, заморожены. Мы видим – и ничего не видим. Мы не в состоянии понять, что это мирное сосуществование в Китае советской по происхождению политической системы и развитой капиталистической экономики американского образца не может быть долговечным. А в СССР, в силу культурной специфики нашей страны, наличия многомиллионной интеллигенции, подобное сосуществование вообще было невозможно. Это понял Троцкий еще в середине двадцатых. Ведь на самом деле Сталин не сделал ничего того, чего бы не предлагал Троцкий, желающий спасти политические результаты гражданской войны, спасти руководящую роль коммунистической партии. И я бы мог привести множество примеров, показывающих, что беда не только в том, что мы, в силу моральных изъянов, не в состоянии по достоинству оценить то, что нам дал Горбачев со своей перестройкой, но и не в состоянии понять весь изначальный драматизм тех проблем, перед которыми он стоял еще в 1985 году.

На мой взгляд, наше спасение не в расправе с перестройкой Горбачева, чем мы сейчас занимаемся, а в избавлении от всего вышеперечисленного, от того, что нам мешает честно и объективно оценить события второй половины восьмидесятых и начала девяностых. За критикой перестройки стоит непонимание, что на самом деле внешнее величие СССР не было подкреплено внутренним величием, не было подкреплено эффективной экономикой, способной накормить людей. Отсюда извечный советский дефицит и зависимость от Запада во всем, что касалось решения проблемы зерна и хлеба. Нам пора отказаться от великодержавных амбиций на пустом месте, от роли Верхней Вольты с ядерным оружием, и заняться, наконец, всерьез долгой и кропотливой работой по строительству внутреннего величия России. Нам пора, наконец, найти причины, из-за которых нам так и не удается модернизировать посткоммунистическую Россию, создать конкурентоспособную экономику, покончить с нашим опасным неравенством и зашкаливающей за всякие пределы преступностью. Понятно, что критики Горбачева к этой работе ума по определению не способны. Они потому и занимаются разоблачением «предательств» Горбачева, ибо не в состоянии зарабатывать себе политический капитал другим способом.

Далее. Нынешний демонстративный отказ от ценностей перестройки, от ценностей свободы и демократии, от ценностей европейского гуманизма на самом деле ведет нас к тотальной деморализации, к мракобесию сталинских времен. И если мы хотим спасти российскую нацию, мы должны заняться совсем другим: говорить о наших заслугах в деле декоммунизации советской системы, напоминать о вкладе великой русской культуры в мировую цивилизацию, в дело очеловечивания человечества. Пора, наконец, понять, что второй в своей истории «железный занавес», который предлагает в своих «Антибесах» восстановить Никита Михалков, Россия уже не переживет. Антизападная политика изоляционизма в современном глобальном мире равносильна самоубийству. Наша антизападная политика сегодня – это на самом деле изоляция от передовых технологий, от дешевых кредитов, от современных достижений человеческой культуры, от современной глобальной цивилизации в целом. А наша нынешняя игра военными мускулами, все эти запуски баллистических ракет – это вообще безумие. Неужели нам не хватает всех русских катастроф ХХ века? Неужели мы всерьез хотим самоуничтожения в ядерной войне? Видит бог, если в нас не проснется инстинкт самосохранения, мы действительно обречены. И в этом не будет никакой вины Горбачева и его перестройки.

НГ-Политика, 19.05.2015

Коммунизм и человеколюбие несовместимы

Именно на марксистско-ленинских идеях были основаны преступления большевиков

Настроение в нашей «святой Руси» меняется быстро и самым решительным образом. Еще не прошло четверти века с тех августовских дней 1991 года, когда именно русский народ окончательно отвернулся от Горбачева, призывающего его уважать «социалистический выбор» наших предков, и в едином порыве пошел за своим «крутым мужиком» Ельциным, одним росчерком пера запретившим нашу еще недавно «великую КПСС». В 1991 году наш русский народ вместе с Ельциным решил раз и навсегда «покончить с нашим коммунистическим прошлым». На одном дыхании наш народ с энтузиазмом переименовал Ленинград в Санкт-Петербург, посносил памятники Дзержинскому, Свердлову и даже Карлу Марксу и Фридриху Энгельсу, вернул исторические названия многим улицам Москвы и Ленинграда. Не могу не вспомнить, что еще в 1996 году, во время президентских выборов, наш русский народ снова пошел за Ельциным, и только для того, чтобы «коммуняка Зюганов» не стал главой государства и не вернул ему все еще ненавистное «коммунистическое прошлое».

А сегодня бывшая «братская Украина» стала окончательно нашим врагом, ибо позволила себе пойти русским путем начала девяностых, позволила себе не просто запретить советскую символику, но и сделать то, на что мы не смогли решиться, то есть поставить коммунистический режим в один ряд с национал-социалистическим. Не забывайте, совсем недавно наш президент Путин говорил, что «Катынь – это преступление тоталитарной власти», говорил на Бутовском полигоне, что советская власть убивала самых талантливых представителей российской нации, самых одаренных людей, обладающих чувством собственного достоинства. Так почему украинцы, решившие, вслед за нами, полностью и окончательно сказать «нет» советской власти и советской идеологии, являются предателями?

Мы, русские, по крайней мере оставили себе право славить борцов с коммунизмом – генералов Корнилова, Колчака, Деникина, – то есть руководителей сопротивления большевизму. Но когда речь идет о попытках стран Прибалтики, Украины героизировать своих «лесных братьев», то есть борцов с советской властью, то у нас даже Никита Михалков, сделавший все возможное и невозможное для перезахоронения с почестями праха генерала Деникина на Родине, говорит им, бывшим советским республикам, «нет». А почему «нет»? Ведь значительная часть жителей Западной Украины, о чем рассказывает Леонид Млечин в своей книге «Степан Бандера и драма Украины», пришла в УПА, когда уже не было ни Гитлера, ни войны, ни нацистской Германии. Она пришла в УПА, чтобы не просто бороться за независимую Украину, но еще и для того, чтобы бороться с той властью, которую наш президент Путин называет «тоталитарной и преступной». Конечно, советскость и русскость слиты более тесно, чем украинскость и советскость. И с этим тоже необходимо считаться, хотя нынешняя власть в Киеве переоценивает антикоммунистическую невинность украинцев. Не было бы Железняков и многочисленных Дыбенко – не было бы и ленинского Октября.

И в этих совсем непростых условиях, когда шаг в сторону от неожиданно возродившихся просоветских, прокоммунистических, зюгановских настроений карается (пока что только морально) как очернительство «национальной истории», как «проявление русофобии», необходимо гражданское мужество, чтобы поплыть против течения, осудить преступления советской эпохи и даже сказать, что эти преступления большевизма в главном сродни преступлениям национал-социализма. Проявлением редкого для наших дней мужества я считаю статью Владислава Иноземцева «Решение, от которого не уйти» (МК, 13 апреля 2015 года). Владислав Иноземцев не просто поддержал решение Верховной Рады Украины запретить советскую символику наряду с национал-социалистской, но и настаивает на том, что от имени марксистской идеологии «творились чудовищные преступления против собственного народа», настаивает на том, что «на протяжение ХХ века жертвами коммунизма в разных его проявлениях стало большее число людей, чем жертвами нацизма». «Улицы, – настаивает Владислав Иноземцев, – не должны носить имена убийц, а площади не могут быть украшены их памятниками».

Согласен я с Владиславом Иноземцевым и в том, что новая Россия, несмотря на все объективные трудности, должна пройти до конца начатый ею процесс декоммунизации, что «если мы не хотим в один прекрасный день проснуться в обществе гораздо более сталинском не только по риторике, но и по реалиям, то нам не уйти от решения, схожего с тем, которое было принято украинскими парламентариями». Нам надо добиться хотя бы малого. Запретить прославление ленинизма и особенно сталинизма. Как автор статей «Истоки сталинизма» («Наука и жизнь», № 11, 12, 1988 год; № 1, 2, 1989 год), с которых в СССР началась декоммунизация, не могу не добавить, что до тех пор, пока мы на государственном уровне не осудим чудовищные преступления большевизма против собственного народа, мы никогда не станем полноценной в духовном и моральном отношении нацией. Несомненно, наша гражданская война по самой своей природе была национальной драмой. Но все равно нам рано или поздно надо сказать, на чьей стороне были «пустые идеалы», а на чьей стороне – национальные святыни, исходные коренные условия полноценной европейской жизни. Нельзя соединить, как это нам предлагает Геннадий Зюганов, а за ним сегодня и некоторые иерархи РПЦ, атеизм красногвардейцев, которые расстреливали по приказу Ленина православных священников, с верой их мучеников.

Но, на мой взгляд, все же в статье Владислава Иноземцева сокрыто глубинное противоречие. Автор статьи «Решение, от которого не уйти» осуждает преступления советской эпохи и советской системы как-то по-шестидесятнически: с одной стороны, он настаивает (о чем я уже говорил), что по количеству жертв советская система обогнала национал-социализм. Но, с другой стороны, одновременно настаивает, что эти преступления советской системы не имеют никакого отношения к лежащим в ее основе идеалам, что якобы на самом деле идеалы коммунизма, в отличие от идеалов национал-социализма, были «человеколюбивы» и что «мечты и идеи», стоящие за «коммунистической идеологией, никогда не перестанут быть популярными». И получается, по логике Владислава Иноземцева, что преступления советской системы были совершены «от имени идеалов коммунизма», но вопреки им.

Но ведь именно старая, советская вера Владислава Иноземцева в то, что идеалы коммунизма были человеколюбивы, как раз и является серьезным, если не главным препятствием на пути осуждения преступлений большевиков, к которому призывает власть Владислав Иноземцев. Ведь очевидно, что мы не можем решить задачи декоммунизации, ибо боимся или не можем сказать, что сами так называемые идеалы коммунизма были в своей основе порочны, что они на самом деле вместо рая на земле призывали к смерти, к убийству, к морям крови. Если идеология коммунизма была и остается «человеколюбивой», как настаивает Владислав Иноземцев, то есть основания сохранить старую, шестидесятническую веру (а она стала сегодня снова популярной в России), что если эти светлые идеалы попадутся в более умелые и добрые, чем у Ленина и Сталина, руки, то тогда действительно наступит рай на земле. В России всегда хочется верить во что-то светлое и невозможное. И до тех пор, пока в РФ будет сохраняться эта шестидесятническая вера, что ленинцы не поняли, а потому извратили «человеколюбивую» сущность марксизма, всегда у нас будут сохраняться морально-психологические условия для реванша зюгановцев, для реставрации коммунистического тоталитаризма. Опасность нынешней идеологической ситуации состоит в том, что на самом деле уже нет никакой качественной разницы между идеологией якобы оппозиционной КПРФ и правящей «Единой России». Сегодня депутаты от КПРФ, от «Единой России» говорят на самом деле одним и тем же советским, марксистско-ленинским языком.

Я согласен с Владиславом Иноземцевым, что точно так, как Руссо не несет ответственность за преступления якобинцев, Карл Маркс не несет прямой ответственности за преступления большевиков. Но при этом мы, по крайней мере те, кто считает себя образованными людьми, не имеем права забывать, что знали и понимали даже современники Карла Маркса, что агрессии, ненависти к врагам пролетариата, к тому миру, который есть, у него было куда больше, чем любви к будущему коммунистическому человеку. Во всем убеждении Карла Маркса, что праздниками истории являются классовые революции со всеми их «кровавыми муками рождения нового общества», было что-то болезненное, садистское. Мессианизм Карла Маркса был завязан на катастрофизм, на жажду, ожидание бесчисленных человеческих жертв. И когда вы будете это учитывать, знать на самом деле, что такое революционизм Карла Маркса, что такое учение о диктатуре пролетариата, то вы с ужасом обнаружите, что весь наш русский кровавый ХХ век действительно был «воплощением теоретического прогноза Карла Маркса».

Карл Маркс не просто оправдывал революционный террор якобинцев, но и призывал рабочий класс и его вождей повторить кровавый опыт якобинцев. «Сократить, упростить и концентрировать кровожадную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества, – настаивал именно Карл Маркс, – может только одно средство – революционный терроризм»[14]. Карл Маркс не несет прямой ответственности за преступления большевиков, но нельзя забывать, что Маркс одобрял все эти методы борьбы с врагами, которые использовали якобинцы, а потом взяли на вооружение Ленин и особенно Сталин. Карл Маркс, оправдывая террор якобинцев, тем самым одобрял и квоты Конвента на отстрел людей, которые были придуманы при Робеспьере. Конвент предлагал расстреливать людей, причем случайно попавшихся под руку, во имя сохранения «энтузиазма революции». Конечно, у Робеспьера речь шла о тысячах, а у Сталина – о сотнях тысяч, но это не меняет дела. Якобы «человеколюбивый» марксизм на самом деле звал к убийству и к террору.

Кстати, в России еще в шестидесятые годы XIX века молодой Николай Данилевский, создатель модного ныне учения об особой русской цивилизации, привлеченный к суду по делу петрашевцев, сумел доказать следователям, что идеи фурьеризма, идеи добровольной кооперации, которые он разделял вместе с петрашевцами, не имеют никакого отношения к идеям коммунизма, бабувизма, к идеям революционного насилия, к отмене частной собственности и свободы личности. А мы, к своему стыду, пройдя через семь десятилетий коммунистического эксперимента, на самом деле не имеем ни малейшего представления о понятиях, которыми мы оперируем.

В конце концов, настаивая на «человеколюбии» идеала коммунизма, мы просто-напросто обманываем уже новую Россию. Сегодня мало кто знает, что сам Карл Маркс никогда не настаивал на человеколюбии своих идеалов, что он как атеист, как революционер был категорическим противником не просто христианства, но христианской идеи изначального морального равенства людей, лежащей в основе европейского гуманизма и, как он говорил, «буржуазной демократии». Кстати, молодой Маркс начинает свое движение к коммунизму с критики христианского гуманизма. Карл Маркс уже тогда настаивал, что нельзя уравнивать в правах на человечность промышленного рабочего, который, с его точки зрения, является «социальным разумом и социальным сердцем общества», с человеком, «испорченным всей организацией нашего (буржуазного. – А. Ц.) общества». Карл Маркс соединяет в своем учении о коммунизме самые жестокие идеи европейской культуры. От Руссо он берет идею «переделки природы человека», идею принуждения человека к свободе силой и идею изъятия у людей «излишков», то есть всего того, что превышает их индивидуальные потребности. У Бабёфа Карл Маркс берет идею диктатуры пролетариата, идею казармы, то есть военной организации производства, идею трудовых армий. Бабёф призывал уничтожить на корню все, что защищало неравенство, отсюда его, Бабёфа, «или равенство, или смерть». Маркс вместе с Энгельсом в «Манифесте» призывают уничтожит все, что «защищало частную собственность». Вот что такое на самом деле идея коммунизма. И, кстати, в советское время все, кто хотел знать правду о подлинных истоках идеалов коммунизма, имели подобную возможность. Другое дело, что в рамках советской идеологии вся эта правда об антихристианских истоках коммунизма, вся эта правда о классовой морали воспринималась со знаком «плюс». А сейчас, примером чему статья Владислава Иноземцева, революционный террор советской власти, репрессии Сталина оцениваются исходя из христианского «не убий», а лежащий в их основе марксизм – по-прежнему, по-советски – с позиций веры в победу коммунизма. И без преодоления этого глубинного противоречия нашего нынешнего постсоветского сознания мы обречены навсегда остаться палатой № 6.

Конечно, Карл Маркс не призывал «испорченных» людей сжигать в газовых камерах, как это позже предлагал Гитлер, но он, как я уже обращал внимание, всячески одобрял «плебейские», изуверские расправы якобинцев со всеми «испорченными» сословиями, не только с феодалами, но и даже с «мещанством». Жертв большевистского террора действительно было больше, чем национал-социалистского, на что обращает внимание Владислав Иноземцев, не только потому, что «красный» террор продолжался дольше, с 1917 года до смерти Сталина, но еще и потому, что у большевиков перечень «неполноценных людей» был шире, чем у Гитлера. У Гитлера агрессия и ненависть были направлены прежде всего на евреев, поляков, цыган, а у марксистов, а тем более у ленинцев, в разряд «неполноценных людей», не имеющих ничего общего с «социальным сердцем истории», попадали не только буржуи, интеллигенты, но и представители самого многочисленного класса общества – крестьяне-собственники. Карл Маркс прямо говорил о крестьянах-собственниках как об «отжившем классе».

Не забывайте, теоретический антисемитизм начинается с Карла Маркса. Именно Карл Маркс говорил, что вместе с отмиранием капитализма и рынка исчезнет и еврейская нация. В «Майн кампф» Гитлера есть идеи, которые повторяют статью Карла Маркса «К еврейскому вопросу». К примеру, Карл Маркс писал, что «в еврейской религии заключено презрение к теории, искусству, истории, презрение к человеку как самоцели». «Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги. Какова мирская основа еврейства?.. Своекорыстие». Карл Маркс, конечно, не призывал сжигать евреев в газовых камерах, но само учение о полноценных и неполноценных нациях тоже впервые появляется у Карла Маркса. Как известно, Карл Маркс и Фридрих Энгельс относились к славянам как к неполноценной нации. Карл Маркс называл народы Балкан «реакционными», «неисторическими» и т. д. Вот чем на самом деле было «человеколюбие» Карла Маркса.

Коммунистическая практика была жестокой не вопреки учению Карла Маркса, а в строгом соответствии с этим учением. Кстати, Андрей Платонов и в «Котловане», и в «Чевенгуре» еще в конце двадцатых – начале тридцатых образно показывает, что за убийством ни в чем не повинных людей стоят именно идеалы и идеи марксизма, а именно, как писал Платонов, «стремление упразднить старинное природное царство», стремление к тому, чтобы «у нас сейчас не было ни капли стихии». Отсюда, от этих стремлений, писал Андрей Платонов, идет убеждение, что «все кулаки должны умереть». Кстати, безразличие к неизбежным жертвам пролетарской революции отличало не только Ленина, но и Карла Маркса. Он, Маркс, полагал, что деморализация рабочего класса была бы «гораздо большим несчастьем», чем гибель «какого угодно числа вожаков». Наше родное, советское, ленинско-сталинское «За ценой не постоим!» было уже у якобы «человеколюбивого» Карла Маркса.

В дореволюционной России были написаны сотни страниц о том, что ничего, кроме страданий и мучений, русским людям не принесет идеал коммунизма, который учит ненавидеть тот несовершенный частнособственнический мир, который есть, но и откровенно презирает того человека, который, как говорил Карл Маркс, «испорчен капитализмом». Все русские философы обращали внимание, что Карл Маркс любил не того человека, который есть, а того человека, который будет. Все русские философы обращали внимание, что сама идея «революционной переделки человека» приведет к морям крови. Все они обращали внимание, что любовь Маркса к «дальнему», несуществующему человеку оборачивалась у него «нигилистическим отношением» к человеку «ближнему», то есть к тому человеку, который сегодня живет на этой земле. Их, русских философов, отталкивало от марксистского «человеколюбия» декларируемое им право на насилие.

И поэтому не случайно все они, упомянутые мной философы, – и Николай Бердяев, и Семен Франк, и Иван Ильин, и Сергей Булгаков – сразу же, как только появился на политическое сцене Европы сначала итальянский фашизм, а потом гитлеровский национал-социализм, заговорили о родстве идей, стоящих и за большевизмом, и за фашизмом. И первых, и вторых объединил, обращал внимание, в частности, Николай Бердяев, прежде всего «антигуманизм», «антидемократизм» восстания против гуманистического учения о ценности человеческой жизни. И за большевистским, и за фашистскими переворотами, обращал внимание Николай Бердяев, стояла сверхжестокость. Все они, говорил Бердяев, «не стесняются никакой жестокости», ставят во главу угла первенство революционного насилия над законом, над «буржуазным законом». И большевики, и Гитлер, обращал внимание Николай Бердяев, страдают гордыней мессианизма. Они присвоили себе право судить человеческую историю, право на окончательную и последнюю истину, право переделать природу человека. И большевизм, и фашизм, писал Николай Бердяев, «выделяли вождя масс, наделенного диктаторской властью». Тоталитарность в идеологии вела к тоталитаризму в политике, к деспотизму. Скорее всего, в тот момент, когда Николай Бердяев работал над своим трудом «Истоки и смысл русского гуманизма», он не читал, не имел перед глазами текст «Майн кампф» Адольфа Гитлера. Но если бы он имел возможность сопоставить революционизм вождя национал-социализма с революционизмом «основателя научного коммунизма», то он бы поразился сходству их революционного языка, сходству тех аргументов, которые они выдвигают, оправдывая свое право на революционное насилие, на повторение якобинского террора. Да, Гитлер, как социалист, настаивает на том, что «инстинкт самосохранения угнетенных» дает им право на насилие. Сам факт угнетения, настаивал Гитлер, дает народу «священное» право «борьбы всеми средствами». «Человеческое право, – настаивал Гитлер, – ломает государственное право». Гитлер, как и марксисты, является врагом буржуазной законности и буржуазного парламентаризма. «Скорее верблюд, – писал Гитлер, – пройдет через игольное окошко, чем великий человек будет „открыт“ путем выборов». Далее. Что поразительно, Гитлер начинает изложение своего учения, как и Карл Маркс до него, с критики христианских идей, лежащих в основе европейского гуманизма. «За фразами о любви к ближнему, – настаивал Гитлер, – кроется настоящая чума, от заразы которой надо как можно скорей освободить землю под страхом того, что иначе земля может стать свободной от человека». Не забывайте, Гитлер со своим учением, как и марксисты, тоже претендовал не просто на переделку природы человека, но и на спасение всего человечества. Гитлер настаивал на том, что он спасает человечество от угрозы коммунизма. Не будь СССР, не будь угрозы повторения ленинского Октября в европейском масштабе, не будь ни Грамши, ни Тольятти, никто бы ни в Италии, ни в Германии не допустил к власти фашистов.

И все эти совпадения, родство идей, даже антигуманистической и антихристианской философии марксизма и национал-социализма не случайны. Ведь на самом деле есть много общего между упомянутым мной социальным расизмом Карла Маркса, который отличал полноценные классы от неполноценных, так называемых «отживших классов», с этническим расизмом Гитлера, который, в свою очередь, отличал полноценные расы от неполноценных. Гитлер к социальному расизму Карла Маркса, к учению о праве «угнетенных на восстание» добавляет право обиженной природными ресурсами нации на переделку земельных богатств человечества. «Возникающая нужна, – настаивал Гитлер, – дает народу моральное право на приобретение чужих земель».

Вместо пролетариата как «социального сердца» у Карла Маркса, у Гитлера появляется арийская раса, которая якобы, как он считал, обязана спасти человечество. Карл Маркс призывал к жертвам во имя сохранения морального здоровья пролетариата, и Гитлер убеждал своих сторонников, что «великие жертвы приведут в лагерь борьбы новые великие резервы». Маркс настаивал, что без «плебейского», якобинского террора нельзя решить задачу освобождения пролетариата, и Гитлер признается, что еще в начале двадцатых пришел к пониманию важности «значения физического террора по отношению к отдельным лицам и к массе». Кстати, Гитлер тоже говорит о важности «плебейского», «грубого», «скотского» террора. Марксисты, особенно Ленин, говорили о необходимости применения «самых жестоких» мер для победы пролетариата. И Гитлер говорит о «применении самых жестоких средств для уничтожения врагов».

Я не знаю лично Владислава Иноземцева и не могу судить, что в его вере в «человеколюбие» идеалов коммунизма идет от так и не преодоленной советской «образованщины», от незнания предмета, о котором он пытается судить, а что от политики, от нежелания окончательно поругаться с «российским большинством», которое усмотрело в принятом на Украине законе о декоммунизации предательство, посягательство на наши уже не коммунистические, а русские ценности. Ситуация серьезная. Даже, как я точно знаю, антикоммунист по убеждениям патриарх Кирилл, чтобы не терять духовный контакт с новой Россией, вынужден в своих публичных выступлениях соединять русскость с советскостью и говорить, что советская система, несмотря на реки крови, принесла в русскую историю святое чувство «справедливости». Но я убежден, что я, как мог, пытался доказать в этой статье, что антигуманизм и социальный расизм учения о классовой борьбе, советское учение о справедливости имели не только прямое отношение к преступлениям большевизма, но и их стимулировали, оправдывали. И вы никогда не вернетесь к идеалам гуманизма, подлинного человеколюбия, кстати, к идеалам русской культуры, если не откажетесь от марксистско-ленинского «нравственно все, что служит победе идеалов коммунизма». Или по-марксистски, по-ленински, или по нормальному, по-человечески. Третьего не дано.

НГ, 27.05.2015

Думающий русский человек не может не быть западником

Власть отнимает у талантливой молодежи веру в будущее своей страны

Уезжайте и, главное, увозите детей.

Владимир Яковлев, основатель «Коммерсанта»

Из этого названия – главный вывод моих размышлений. Любая антизападная политика в России неизбежно ведет не только к росту эмиграционных настроений, но и к конфликту власти с наиболее образованной, талантливой частью общества. Надо отдать должное вице-премьеру Ольге Голодец, которая на Санкт-Петербургском экономическом форуме сказала, что в последние месяцы растет опасность эмиграции из России наиболее образованной, талантливой части молодого поколения.

Для понимания истоков нынешнего разочарования образованной, талантливой молодежи России своей страной надо принимать во внимание природу нынешнего кризиса, рожденного прежде всего нашим активным участием в политических событиях на Украине в последние годы. Нынешний кризис, в отличие от кризиса начала девяностых, является по качеству не столько экономическим, не столько политическим, сколько ценностным кризисом, кризисом смысла существования России. Вызванный событиями на Украине конфликт России с Западом, сопровождаемый истерией, «поиском врагов», воспринимается талантливой молодежью прежде всего как посягательство на их будущее. Россия, которая отказывается от своего родства с Западом, от ценностей свободы, ценностей благосостояния, ценностей гуманизма во имя своей якобы «цивилизационной особости», становится им чуждой. Власть, отдав идеологическую инициативу защитникам «красного проекта», новоиспеченным идеологам особой, антизападной русской цивилизации, на самом деле сделала все возможное для подрыва у талантливой, прозападной молодежи веры в будущее своей страны. И они, молодые, крайне негативно воспринимающие антизападные бредни идеологов «русского мира», во многом правы. А есть ли смысл в стране, которая, в отличие от всех народов, не может сохранить свой суверенитет, свою государственность, не мучая свое население «жизнью при минимуме материальных благ», не мучая голодом, тяготами мобилизационной экономики? Не имеет ни морального, ни цивилизационного смысла желаемое великодержавие, тем более в XXI веке, которое не будет подкрепляться внутренним великодержавием, не будет подкрепляться моральной и материальной полнотой жизни своего населения. И к тому же, как выясняется, сегодня речь идет о суверенитете страны, которая якобы готова угрожать человечеству новой ядерной войной. Конечно, такая сумасшедшая Россия не нужна людям, которые мечтают о свободе творчества, о ценностях демократии, о возможности раствориться в современном глобальном человечестве.

Все дело в том, что думающий, стремящийся сохранить свое достоинство русский человек, тем более ценящий себя и свою жизнь, не может не быть западником, ибо все то, что составляет для него приоритет, – и главенство разума, здравого смысла, и ценность истины, и право на Правду, и ценность свободы выбора, право самому распоряжаться своей судьбой, в конце концов, чувство автономной личности – имеет западное происхождение, является духовной основой христианской цивилизации. Да, свобода без морали действительно опасна, но не менее опасна мораль по принуждению, отвергающая право думать о различии между добром и злом. И поэтому неизбежна вся эта нынешняя антизападная истерика, все эти разговоры о том, что Россия держалась и будет держаться не свободой, а «скрепами» крепостного права, все эти разговоры о том, что достаток и благосостояние для русского человека – это погибель, что русским можно стать только тогда, когда ты живешь на минимуме материальных благ, воспринимается думающим человеком как проявление полного безумия. Тем более что подобные идеи проповедовали чиновники, которые стеснялись декларировать свои многомиллионные долларовые зарплаты за месяц. Еще большее раздражение у молодого поколения вызывают модные сейчас в России призывы восстановить советскую мобилизационную экономику, подготовить себя к длительным экономическим тяготам, вызванным неизбежными санкциями. Но ведь даже молодые люди знают, что советская мобилизационная экономика была крайне неэффективна, что она не могла существовать без армии доносителей, без вышек Гулага, без репрессий, якобы, как говорят наши неосталинисты, «укреплявших трудовую дисциплину». И дело не только в том, что, к счастью, нельзя второй раз в истории войти в «красную реку», но и в том, что Россия, возрождающая коммунизм, уже ничего, кроме сожаления и отторжения, не будет вызывать у современного человечества.

Мне кажется, что наша нынешняя власть после крымской победы 2014 года не учитывает крайне негативную реакцию, прежде всего современного Запада, и на нашу внешнюю политику, и на то, что происходит у нас в самой России. Конечно, всех в мире пугает, что у нас сейчас в России, благодаря нашей антизападной истерии, появилось в народе много тех, кто, по крайней мере на словах, готов на гибель России в термоядерной войне, лишь бы «дать по морде обнаглевшим америкосам». Я слышал сам подобные речи от марийца Васи из Йошкар-Олы, который занимается частным извозом на северном Кипре. И получается, по этой логике, что если раньше наше русское призвание, по словам Чаадаева, состояло в том, чтобы показать человечеству, чего не надо делать ни при каких условиях, то сейчас в нашем народе (и это самое страшное) появилось много тех, кто убежден, что мы были созданы для того, чтобы пройти через катастрофу термоядерной войны, чтобы забрать с собой в мир иной сразу все человечество. И современное человечество очень пугает эта наша русская готовность, может быть, только на словах, к жертвам, готовность умереть в схватке с Западом.

Беда наша в том, что и власть, и население уже привыкли к тотальной иррационализации нашей жизни. Как иначе объяснить демонстрацию по телевидению в стране, где более 25 миллионов людей являются нищими, актов сожжения десятков тонн пригодных к употреблению продуктов? Власть не учитывает, что наши показные радости по поводу побед бывших «шахтеров» и «трактористов» над армией ненавистного Порошенко вызывают у тех же украинцев не только раздражение, но и жажду мщения. На мой взгляд, нынешние страхи Запада, вызванные нашей непредсказуемостью, нашей непоследовательностью, а иногда и нашей откровенной агрессивностью, куда более опасны для нашей страны, чем экономические санкции. Опасно появившееся у многих политиков Запада желание не только отгородиться от России, но и всеми силами способствовать ее саморазрушению. Мы забыли, что новая Россия является наследницей СССР, который своей политикой экспорта коммунизма вызывал на протяжении десятилетий страх у Запада. Мы забываем, что во второй половине сороковых годов ХХ века мы навязали силой странам Восточной Европы свой советский рай. А потому новые страхи, рожденные нашей победой в Крыму, наслаиваются на старые страхи. Тем более что трудно согласовать со здравым смыслом поведение русских в последние десятилетия. Для нас нет ничего неожиданного в нашей резкой перемене настроений. Сначала мы устали от своих русских больших территорий, захотели новой жизни в независимой, суверенной РФ, без Крыма, без Минска, без «всякой» Новороссии. Сначала мы сами, в начале девяностых, создали «нэзалэжную», суверенную, независимую от нас Украину. Но не прошло и четверти века, как мы вспомнили о сакральной ценности Крыма, и начали исправлять ошибки Хрущева и Ельцина, и решили во что бы то ни стало лишить Украину всего, что связано с русским наследством. Не прошло и четверти века, и мы начали говорить, что расширение территорий РФ, в том числе и за счет расширения акваторий РФ на Сахалине, куда более важно, чем сохранение достигнутого в «нулевые» уровня жизни. В начале девяностых мы, русские, гордились тем, что сами освободились от советского тоталитаризма, от наследства сталинизма, что мы сами начали строить демократическое общество. Но опять, не прошло и четверти века, как даже на государственном уровне мы начали оценивать перестройку Горбачева как предательство, проклинать западные ценности, и прежде всего ценности свободы, начали мечтать о создании какой-то своей особой русской цивилизации. Эта непредсказуемость русских, трудность прогнозирования поведения российских руководителей как раз и пугает Запад.

И все эти негативные последствия нашей решимости наказать Украину за ее желание выйти из русского мира накладываются друг на друга: и раздражение Запада нашей непредсказуемостью, и углубление экономического кризиса в стране, и возрастающий разрыв в настроениях между теми, кто поддерживает внешнюю политику Путина и кто относится к ней негативно, усугубляют ситуацию в стране. И даже те, кто весной прошлого года активно поддерживал решение Путина присоединить Крым к РФ, к примеру, обозреватель «МК» Михаил Ростовский, начинают говорить о том, что Россия попала в лабиринт, из которого пока что ему, Ростовскому, не видится никакого выхода. Как пишет этот автор, все пошло наперекосяк, «морально-психологическая атмосфера в стране дальше будет только ухудшаться. В условиях экономического спада эмоциональный подъем противоестественен». Наши традиционные партнеры с Запада увеличивают давление на Россию, и давят все более и более серьезно. И, действительно, Россия как страна, производящая не более 2–3 % мирового ВВП, уже не в состоянии всерьез противостоять этому давлению. Теперь уже, по мнению Михаила Ростовского, ничего не видно, кроме «отблесков грозовых разрядов, шторма… в который Россия впадает все глубже и глубже».

Лично я говорил о том же, о том, что присоединение Крыма и последующая попытка создать независимую от Украины «Новороссию» – это капкан. Но меня лично сегодня волнует не столько живописание негативных последствий русской весны 2014 года, сколько поиски возможного выхода из сложившейся для России крайне опасной ситуации. Если мы и в дальнейшем будем настаивать на нашем праве отстаивать наши национальные интересы так, как нам вздумается, то нас уже ничего хорошего не ждет. И здесь мне пришла мысль, что наше возможное спасение – в самой природе нынешнего кризиса, в том, что он все-таки сегодня является не столько экономическим, не столько политическим, сколько духовным, мировоззренческим. Может быть, наше спасение в том, чтобы отказаться, пока не поздно, от мифа и иллюзий, которые загнали нас в лабиринт, о котором пишет сегодня тот же Михаил Ростовский. Ведь в податливости нашего населения к государственной пропаганде есть и свои плюсы. И, на мой взгляд, если власть перейдет на язык здравого смысла, будет принимать более осмысленные решения, то и население в конце концов выйдет из нынешнего психоза иррациональности. Ведь при спокойном разговоре люди поймут, что углубление конфликта с Западом, который сосредоточил у себя все необходимые для нас технологические и экономические ресурсы, действительно противоречит нашим национальным интереса и угрожает будущему России. Но, видит бог, нельзя показывать по телевидению, что мы, вольно или невольно, связали судьбы тысячелетней России с амбициями бывшего продавца мяса Захарченко, который, как он сам говорит, готов к ядерной войне во имя сохранения своей власти над ДНР. Но это явный абсурд! Не показывайте эти безумные речи Захарченко по телевидению.

Не может быть, и я хочу в это верить, чтобы у россиян окончательно пропал инстинкт самосохранения, что они никогда не поймут, что сами по себе большие территории России не прибавляют нам ни силы, ни шансов выжить в условиях длительного противостояния с Западом. Оптимистично то, что на наших глазах изменяется настроение в обществе, что все больше и больше людей начинают осознавать связь между нашими, во многом вынужденными, ошибками во внешней политике и углублением экономического кризиса в стране. Мой оптимизм проистекает не только от того, что многие представители интеллигенции, даже в условиях патриотического «психоза», оставили за собой право называть вещи своими именами, но и от того, что на самом деле все это время сохранялись политические условия для достойного поведения. На самом деле беда не в политике, как выясняется, а в моральном состоянии нашей интеллигенции, в ее желании сохранить наследство демократической революции начала девяностых, в ее желании жить не по лжи. На самом деле мы оказались в лабиринте с трудно просматривающимся выходом не только из-за ошибок властей, но и из-за духовной слабости нашей посткоммунистической интеллигенции. А если, в конце концов, с интеллигенцией будет происходить то, что на наших глазах происходит с публицистикой упомянутого мной обозревателя МК, то и наше население скоро отрезвеет от патриотического угара «русской весны». Но не может оно, население, долго испытывать радость от того, что его деньги уже ничего не стоят, что многие, очень многие уже лишились возможности отдыхать за рубежом, покупать качественные импортные лекарства и вовремя выплачивать взятые ранее кредиты, что попасть к врачу становится все тяжелее и тяжелее. Экономия на здравоохранении приводит к тому, что смертность в селе, где позакрывали медпункты, становится все выше.

Я ни в коей мере не связываю будущее России с нынешней оппозицией, с ее нынешними лидерами. Для меня куда важнее гражданская позиция и моральный выбор тех 10–15 % населения, кто с самого начала осознавал все очевидные, опасные, негативные последствия нашего стремления одним махом исправить все ошибки бывших руководителей СССР и РФ. Эти люди, кого в последнее время часто называли «предателями», сохранили шансы для развития России. И власть, на мой взгляд, во имя будущего страны должна повернуться к ним лицом и не связываться в дальнейшем с «мечтателями» из Изборского клуба. Тем более что после присоединения Крыма к России и рождения антирусской Украины никакого русского мира уже не существует. Великороссы поссорились с малороссами уже надолго. Но надо спасать хотя бы то, что осталось, спасать РФ как наследницу русского мира. Почему бы нынешней власти без революций, без потрясений, согласовав свои амбиции с нашими реальными возможностями, не начать, опираясь на здравомыслящих, борьбу с иррациональным в нашей внутренней и внешней политике. Шаг за шагом, ни в коей мере не посягая на наше национальное достоинство. Ведь на самом деле за трагедией нынешней Украины стоит вина абсолютно всех игроков большой геополитики. Конечно, для оздоровления ситуации необходимы компромиссы со всех сторон. Но, на мой взгляд, первыми сигнал к диалогу, к компромиссам в сложившейся ситуации должны дать мы.

НГ, 15.09.2015

И снова «мания грандиоза»

Послесловие к дискуссии об учении патриарха Кирилла об особой русской «цивилизации справедливости» («Право голоса», 16 ноября)

На вопрос: «Является ли Россия самостоятельной цивилизацией в семье крупнейших цивилизация планеты?» – мы обязаны дать утвердительный ответ: «Да!». Россия – это страна-цивилизация, со своим собственным набором ценностей, своими закономерностями общественного развития, своей моделью социума и государства, своей системой исторических и духовных координат.

Патриарх Кирилл

На самом деле серьезного разговора по существу, об истоках и философской природе предлагаемого главой РПЦ учения об «особой русской цивилизации и справедливости», не получилось. Представители РПЦ и Всемирного русского народного Собора в своих выступлениях делали акцент на бесспорных высказываниях патриарха, к примеру, о том, что нельзя «подвергать сомнению фундаментальные, непреложные, Богом заложенные в человеческую природу, а потому абсолютные и универсальные нормы морали». Но при этом представители Патриархата старательно уходили от разговора об откровенно дискуссионных идеях патриарха, к примеру, об убеждении патриарха в том, что русским идеалом всегда была не конкуренция, не борьба за выживание, а «соревновательность, сотрудничество, солидарное общество», где «разные участники политических и экономических процессов являются не борющимися друг с другом конкурентами, а со-работниками». Представители РПЦ в нашей дискуссии так же старательно обходили утверждение патриарха о том, что историческая миссия России и в прошлом, и сейчас состоит в том, чтобы предложить человечеству «гармоничную форму общественного устройства», предложить новое устройство экономики, где будет преодолен разрыв между деньгами и трудом, где не будет спекулятивного капитала, игры на бирже и т. д. И причина подобного откровенного умолчания представителей Патриархата об основных спорных идеях учения патриарха о «солидарной цивилизации», наверное, состоит в том, что его глубинная противоречивость просто бьет в глаза.

Если мы во всем особые, живущие в другом, неевропейском мире, по своей особой системе ценностей, если мы своеобразные марсиане, то тогда у нас нет никакого права, нет никаких оснований указывать другим народам, то есть «немарсианам», дорогу в будущее. Если у нас собственное представление о добре и зле, то у нас нет оснований учить добру, учить правилам справедливости другие народы. Но если, как считает патриарх Кирилл, можно жить так, как живут русские – по своим исключительным представлениям о добре и зле, – то тогда на самом деле вся эта теория об «особой русской цивилизации» является призывом к русским выйти навсегда из европейской системы ценностей, из всех тех ценностей, которые сформировались на основе христианства. Если называть вещи своими именами, то концепция патриарха Кирилла об особой русскости выгодна прежде всего коммунистам, всем тем, кто отрицает общечеловеческую мораль, кто до сих пор считает, что морально все то, что, как говорил Ленин, служит делу победы коммунизма. Кстати, не следует забывать, о чем я скажу дальше более подробно, что и гитлеризм был основан от начала до конца на идее об исключительности германской расы и германской морали.

В конце концов, надо видеть очевидное – что учение об особой русской цивилизации, как его излагает патриарх Кирилл, призывает не просто к тотальному изоляционизму, но к отказу от всей европейской культуры. Зачем нам нужна другая европейская культура, если мы особый народ со своей системой ценностей? Дьявол национальной гордыни, питающий убеждение патриарха Кирилла, что мы не просто крупнейшая, но особая моральная цивилизация, обладающая преимуществами над всеми другими цивилизациями, на самом деле толкает Россию на тотальный изоляционизм, который в условиях глобальной цивилизации приведет к тотальной маргинализации. Я не могу понять, почему этого не чувствует духовный лидер нашей православной церкви. Да, членам КПРФ, да и то, наверное, не всем, выгодно учение патриарха, ибо позволяет уходить от однозначной христианской моральной оценки Сталина как несомненного злодея, ответственного за гибель миллионов и миллионов русских людей. Но зачем все эти теории христианину, православному человеку Владимиру Гундяеву? Не пойму. И снова повторяю: ведь эта идея исключительных моральных преимуществ своей нации принесла столько бед европейским народам. Ведь и Гитлер считал, что немцы имеют право убивать других, потому что у них, у немцев, настоящее, подлинное понимание человеческой справедливости.

Я считаю своим долгом обратить внимание прежде всего православной общественности на то, что учение об особой русской солидарной цивилизации, которое развивает в своих публичных выступлениях патриарх Кирилл, не просто наносит ущерб авторитету нашей тысячелетней православной церкви. Это учение, скажу откровенно, – вымученный мессианизм, приходящий на смену прежнему, куда более органичному коммунистическому мессианизму, является откровенным вызовом не только христианскому учению об изначальном моральном равенстве всех людей как тварей Божьих, но и всей русской культуре и особенно русской религиозной философии ХХ века. Не забывайте, вся русская религиозная философия ХХ века всем своим существом была направлена против учения об особой русской цивилизации, против различных вариантов коммунистического мессианизма. Ведь очевидно, что сегодня, после всех ужасов нашей русской, самой кровавой гражданской войны в истории Европы, гражданской войны 1918–1920 годов, когда не только класс шел на класс, но брат шел на брата, сосед на соседа, после ужасов кровавой расправы русского крестьянина над «бывшими» и над собственной православной церковью, как-то неуместно, несолидно слепо, по-школьному повторять идеи Данилевского, повторять то, что величайший русский философ Владимир Соловьев называл «поэзией и красноречием» Николая Данилевского.

Владимир Соловьев называл учение Данилевского об особой русской цивилизации «поэзией», ибо в своем обширном труде «Россия и Запад» он не приводит ни одного факта, свидетельствующего о том, что русские, в отличие от европейских народов, обладают бульшим нравственным достоинством. Кстати, если уж вспоминать о Николае Данилевском, то он и сам относился к своему учению как к мечте. Ведь он говорил не столько о той русской цивилизации, которая есть, а о той русской цивилизации, которая, как он верил, разовьется в будущем из пока что молодых и грубых корней русскости. Николай Данилевский избегал логических противоречий, которые, как я попытался показать, присущи учению патриарха Кирилла об особой русской цивилизации. Если мы, русские, особые, будем жить по своей особой системе ценностей, говорил Николай Данилевский, то мы и не имеем права чему-то учить Европу, живущую давно уже по другим, отличным от наших ценностями. А у Кирилла, как я обратил внимание, с одной стороны, мы особые, ни на кого не похожие, а с другой стороны, будем открывать человечеству в «критические минуты истории» путь в будущее. Тут, при всех мечтаниях, у естественника и биолога Николая Данилевского было больше уважения к логике, чем у естественника и биолога Владимира Гундяева.

И второе, на что я хотел обратить внимание в связи с упоминаниями о книге Николая Данилевского «Россия и Запад». Николай Данилевский при всех своих мечтаниях был откровенный противник идеи коммунизма как «военного деспотизма» и противник так называемой «солидарной, коммунистической организации труда». Ему и в страшном сне не снилось, что кто-то будет использовать его учение об особой русской цивилизации для оправдания колхозного строя, нового русского крепостничества. Собственное глубинное противоречие учения Данилевского состояло в том, что он, с одной стороны, был на словах антизападник, а в своем тексте выступал как яростный критик крепостного права, как защитник европейских ценностей свободы и человеческой жизни. Патриарх же Кирилл, в отличие от Николая Данилевского, в своих выступлениях делает все возможное и невозможное, чтобы принизить в глазах посткрымской России ценность человеческой свободы. Правда, надо быть справедливым: когда патриарх забывает о своей, на мой взгляд, не нужной ему миссии идеолога посткрымского русского оптимизма и выступает перед слушателями как священник, как теолог, он говорит прямо противоположное. Здесь он говорит, что свобода как свобода выбора, как свобода греха, лежит в основе христианства, в основе христианской культуры.

Глубинное противоречие рассматриваемого мною учения о «цивилизации справедливости» состоит в том, что, по сути, оно является разрывом с мечтаниями Николая Данилевского. Николай Данилевский, как я сказал, был убежденный противник коммунистического деспотизма, коммунистической организации труда. Он, кстати, защищал право крестьянина на свой собственный клочок земли. А патриарх Кирилл, косвенно или прямо, будем говорить откровенно, создал свое учение об особой русской солидарной цивилизации для того, чтобы оправдать идею социалистического соревнования, идею колхозного солидарного труда, практику нового русского крепостного права. И здесь мне, честно говоря, становится страшно. Казалось бы, патриарх Кирилл, верующий человек, должен был напомнить нам о муках, страшных муках миллионов людей, связанных с созданием социалистического соревнования, колхозного строя. Это не «слезы и муки одного измученного ребенка», как у Федора Достоевского, а это одновременно муки миллионов русских, украинских, казахских детей, умирающих одновременно от голода зимой 1932–1933 года. Колхозный строй – это муки сотен тысяч крестьянок, оказавшихся в тюрьме за то, что они рискнули принести две жмени зерна своим умирающим от голода детям. Когда Всеволод Чаплин говорит, что сталинская эпоха конца 1940-х – это время возвращения России на путь православия, то мне становится страшно за судьбу нашего православия. Иван Ильин уже после войны, в конце сороковых, писал, что не может быть ничего более противоестественного для посткоммунистической России, чем характерные для славянофильства настроения мессианизма, настроения славянофильской гордыни. После всего, что пережила, наделала Россия при Советах, говорил Ильин, не только неприлично, но даже бессмысленно и опасно говорить о нашей особой исторической миссии, опасно «ставить себе задачу „русификации“ Запада. <…> Мы сами не оправдались перед судом истории. Мы сами не сумели отстоять ни нашу свободу, ни нашу государственность, ни нашу веру, ни нашу культуру. Чему же мы стали бы „обучать“ Запад? Русский народ должен думать о своих собственных недостатках и пороках, о своем духовном возрождении…» Я рискну утверждать, что все это учение об особой русской цивилизации и особой русской миссии придумано для того, чтобы мы ушли от серьезного разговора о преступлениях советской эпохи, о преступлениях большевиков, не только Ленина, но и Сталина, чтобы мы ушли от серьезного разговора о тех слабостях русской души, которые мы должны в конце концов преодолеть, чтобы оставаться частью человеческой цивилизации.

И отсюда, от изначального морального изъяна всех этих рассуждений об особой русской солидарной цивилизации – и ее глубинные противоречия. С одной стороны, напоминание патриарха Кирилла о том, что «у Христа нет избранных народов, он любит и ждет всех», а с другой стороны – вера или имитация веры в то, что именно русским была приготовлена сверхморальная судьба. На мой взгляд, ни в чем так не проявляется глубинная противоестественность этого учения об особой русской цивилизации, как в том, что оно является прямым вызовом духовной сути русской религиозной философии начала ХХ века и философскому наследию Ивана Ильина. И здесь снова одно не сходится с другим: тот же патриарх Кирилл бьет поклоны (и правильно делает) русской религиозной философии ХХ века, говорит о том, что она внесла (и действительно внесла) огромный вклад в мировую культуру. А с другой стороны, здесь же отстаивает идеи, прямо противоположные тому, что говорили основатели русской религиозной философии.

Первое, что пришло в голову в этой связи: и патриарх Кирилл, и архимандрит Чаплин, как я уже обращал внимание, связывают колхозы и социалистическое соревнование с сущностью православия. А отец Сергий Булгаков, кстати, тоже священник, центральная фигура русской религиозной философии, по убеждениям до мозга костей русский, напротив, считал, что коллективизация и колхозы были свидетельством человеконенавистнической природы советской системы и что именно практика колхозной жизни, насильственная коллективизация начала тридцатых являются свидетельством «родства», изначального родства фашизма с русским коммунизмом. И «фанатизм – советский», и фанатизм российский, националистический, пишет Сергей Булгаков уже во время войны с фашистской Германией зимой 1941–1942 годов, «жаждут все человечество обратить в колхозное послушное стадо и не останавливаются ни перед чем на путях своего агрессивного империализма. Оба – и расизм (национал-социализм – А. Ц.), и большевизм – с одинаковым безбожием хотят обратить человечество в колхозных гомункулов и различаются, помимо исторического своего возраста… лишь флагом, но не методикой жизни». А патриарх Кирилл пытается нам доказать, что советская система была выше в моральном отношении, чем национал-социалистическая, ибо она была лишь «репрессивной», в отличие от «человеконенавистнического» фашизма.

Честно говоря, мне, как русскому патриоту, посвятившему много лет, со студенческих времен (а это было полвека назад), изучению религиозной философии, до боли трудно слушать то, что говорит наш патриарх, которого называют «святейшим», о советской истории, о Сталине, об идеалах солидарности и т. д. Православие, христианство, которые укрепили мои религиозные чувства, которые укрепились в моей душе благодаря текстам отца Сергия Булгакова, Николая Бердяева, Семена Франка, имеют малое отношение к нынешнему православию, которое косвенно, а иногда и напрямую оправдывает коммунистический эксперимент в России, которое, как патриарх Кирилл, никогда не говорит о безумной, страшной человеческой цене так называемых успехов индустриализации и модернизации при Сталине. Как можно говорить, как это делает патриарх Кирилл, о том, что идея солидарности была главенствующей в советской жизни, в той жизни, которая до Хрущева, до оттепели была основана на страхе, на страхе стать жертвой доносительства, доносительства не только со стороны коллег по работе, соседей, но даже со стороны собственных детей. Что здесь нашел солидарного патриарх Кирилл? Что есть солидарного в паранойе советских людей, призывающих расстреливать, убивать так называемых врагов народа?

Кстати, не только Николай Бердяев, Иван Ильин, Сергий Булгаков обращали внимание на страшную, непомерную человеческую цену успехов сталинской индустриализации, но и вполне советский писатель, атеист Константин Симонов, на мой взгляд, в полном соответствии с подлинным, настоящим христианством писал в своей книге «Сегодня и давно», изданной в 1974 году, в советское время, что «нельзя возвратиться к правде о Сталине», о его действительной роли в годы войны, не учитывая трагедию нашего народа, нашей армии в 1941–1942 годах. Говоря о Сталине, настаивал Константин Симонов, надо знать, что «именно на этом человеке лежит ответственность за начало войны, стоившее нам лишних миллионов жизней и миллионов квадратных километров опустошенных территорий. На этом человеке лежит ответственность за 37-й и 38-й годы». А патриарх Кирилл, как мы убедились из его недавних выступлений, никогда ничего не говорит о страшной человеческой цене, заплаченной русским народом за «несомненные успехи» сталинского периода. Разве можно на одно место ставить успехи, а на другое место, как нечто равное, – «злодейство»? Трагедия же состоит в том, что так называемые успехи были достигнуты за счет безумного злодейства, такого злодейства, которого никогда не знала Европа. Да, Гитлер мечтал избавиться от русского, а особенно от украинского крестьянства. Но он не знал, что эту задачу за него уже выполнил Сталин путем своей безумной коллективизации. Кстати, Путин прав, когда он говорит (часто говорит), что индустриализация привела к полной и окончательной гибели русского крестьянства. Об этом, кстати, говорил и покойный ныне Валентин Распутин.

Надо учитывать, и с этим не считается патриарх Кирилл, что та же логика, которую он применяет при оценке личности Сталина, может быть использована и при оценке личности Гитлера. У Гитлера тоже были несомненные успехи на пути индустриализации Германии. Причем он, в отличие от Сталина, достигал этих успехов без репрессий и уничтожения собственного народа, к тому же у Гитлера темпы индустриализации были многократно выше, чем у Сталина. Но тем не менее ни у кого не повернется язык сказать, что при оценке злодейств Гитлера мы должны учитывать и его успехи на пути индустриализации.

Более того, хочу напомнить снова патриарху Кириллу, что его противники-либералы, упрекающие его в том, что его учение о солидарной цивилизации напоминает учение Гитлера об особой арийской расе, во многом правы. Кстати, надо учитывать и то, что создатели русской религиозной философии находили родство большевизма и национал-социализма именно в мессианизме этих учений, в их претензии осчастливить человечество своими собственными, правда, отличными друг от друга, идеалами справедливости. Ведь надо знать, что фашизм возник как реакция на большевизм. Фашисты просто противопоставляли интернационалистскому социализму, интернационалистской солидарности свою национальную солидарность. Гитлер тоже в своей «Майн кампф» связывал особую миссию арийской нации с ее якобы особыми духовными качествами, с ее якобы жаждой солидарности. Хочу напомнить, что призывы и патриарха Кирилла, и особенно Всеволода Чаплина создать особую солидарную экономику, где не будет капиталистической конкуренции, где деньги будут соответствовать труду и где не будет хищного финансового капитала, где не будет ростовщичества, на самом деле повторяют и тексты Муссолини, и тексты самого Гитлера: «Арийцы велики не просто своими духовными качествами, а прежде всего своей способностью отдать эти способности на службу обществу»; «Высшее предназначение арийской расы – пожертвовать интересами своего собственного „я“ в пользу общества»; «арийцы велики тем, что в каждом… как известно, живет глубокое стремление к большей социальной справедливости».

Все это говорит о том, что нельзя в начале XXI века бездумно повторять идеи XIX века, при всей их привлекательности. Надо учитывать, во-первых, что идеалы человеческой солидарности использовались в своекорыстных, эгоистических целях не только большевиками, но и вождями фашизма, и прежде всего Муссолини и Гитлером. Сегодня надо учитывать, о чем предупреждал идеолог русской религиозной философии Семен Франк еще в 1909 году, что идеи коммунистического солидарного общества при всей своей внешней привлекательности опасны тем, что они вызывают неуважение, вражду к той жизни, которая есть, ко всей предшествующей человеческой истории. Отсюда, предупреждал Семен Франк еще в 1909 году, исходная, человеконенавистническая природа идеалов, которые исповедуют большевики. Трагедия состоит в том, что для них, для большевиков, неполноценными людьми являются не только отжившие эксплуататорские классы, но и сами рабочие, члены их партии, которые как личности сформировались в условиях «гниющего капиталистического общества». Еще раз повторяю: как только появился фашизм, особенно национал-социализм, они, русские философы, увидели, что солидарное общество фашистов ничем не отличается от солидарного общества русских коммунистов, что за этими родственными философиями стоит агрессия, ненависть и жажда крови. Я бы советовал идеологам особой солидарной русской цивилизации в ее посткрымском розливе учитывать, что действительная заслуга русских, русской культуры состоит не в том, что они якобы открыли путь человечеству в светлое, солидарное общество, а, напротив, в том, что они, начиная с «Бесов» Достоевского, предупредили о человеконенавистнической сути шигалевщины, об опасности тех людей, которые говорят, что нет бога, а есть только идеалы солидарного общества.

Я, честно говоря, не верю, что у философии русского солидарного оптимизма, которую излагает патриарх Кирилл и на заседаниях Всемирного русского Собора, и в Думе, есть будущее. На откровенной лжи, даже если она красивая, ничего устойчивого и крепкого не построишь. Сейчас многие люди понимают, что и на крови, о чем предупреждала русская религиозная философия, нельзя построить устойчивого, прочного общества, устойчивого государства. И точно так, как ветер правды в свое время смыл советский патриотизм, основанный на ложной идеологии, точно так ветер правды очень скоро смоет с поверхности русской жизни ложную, вымученную идею об особой русской солидарной миссии.

НГ, 02.12.2015

Голос из «пятой колонны»

В нынешней России иррациональное полностью вытесняет собою рациональное

Россия есть Россия – «от сумы и тюрьмы не зарекайся». Правда, для интеллигенции, для той ее части, которая имеет голову на плечах, эта присказка имеет «частное определение». Какой бы ты ни был патриот и как бы ты ни любил Россию, может наступить день, когда ты окажешься с теми, кого «безбашенные патриоты» называют «предателями», «пятой колонной». Лично для меня открытие сегодняшнего дня состоит в том, что «безбашенные», радикальные патриоты куда опаснее для страны, чем «безбашенные», радикальные либералы. «Безбашенные» либералы хотя бы не призывали воевать со всем миром и погибнуть во имя того, чтобы еще один раз «дать по морде америкосам».

И этот день превращения сознательного патриота в предателя наступает тогда, когда власть отдает идеологическую инициативу в руки певцов войны. Все дело в том, что «безбашенные» державники имеют в России куда больше шансов стать ее голосом, чем «сознательные» или «просвещенные» патриоты, которые задумываются о причинах русских неудач и катастроф, пытаются извлечь уроки из нашего прошлого. К сожалению, в России мало шансов на лидерство у тех, кто призывает людей думать, нести ответственность за свои решения, считаться с голосом правды.

И в этом наша русская трагедия. Середины у нас нет.

Во власти случая

Еще недавно, в 1990-е, России угрожал хаос, утрата национальной идентичности. Еще недавно стабильности в России угрожали радикальные, воинствующие либералы, зовущие разгневанных избирателей идти на Кремль. Но не прошло и нескольких лет, и вот «вертикаль власти», созданная для противостояния хаосу, превращается в традиционное русское самодержавие. И снова, как всегда в России, ее судьба, жизнь и благосостояние многомиллионного народа становятся целиком зависимыми от склада ума и склада души ее нового всевластного хозяина. И не важно, кто этот хозяин – или царь, или генеральный секретарь, или «преемник первого президента России». Важно то, что сейчас, как всегда, каждое слово нового хозяина трактуется как текст Священного писания. Будет у нас одна судьба, когда при власти будет хозяин, который в детстве любил первым начинать неизбежную драку. Но если бы хозяином страны оказался тот, который в детстве не любил драться, то у нас, наверное, была совсем другая судьба. Самое страшное в нашей русской судьбе, неискоренимой русской судьбе состоит в том, что наша жизнь целиком и без остатка зависит от случая.

И у меня вообще в последнее время возникают страшные вопросы. Я не люблю Смердякова. Но, с другой стороны, не могу не спросить себя: «А имеет ли какой-то смысл вся наша русская история, если вся наша жизнь и наша судьба, жизнь идущих друг за другом поколений целиком зависит от случайности?». Не было бы у Николая II больного наследника, не было бы Распутина, и у нас, наверное, была бы другая судьба. Страшные мысли рождает и нынешняя Россия, хотя на самом деле, если быть честным, то, может быть, нулевые были самым благодатным периодом в русской истории. И сейчас многие блага нулевых все-таки сохраняются, а пессимизм почему-то разлит во всей этой все еще благополучной России. И трудно сказать, что опаснее для будущего России: или радикализм «безбашенных» либералов, зовущих к бунту, к очередной русской смуте, или радикализм победивших «безбашенных» патриотов, готовых умертвить и себя, и свою Родину, и даже все человечество во имя своих, во многом «безбашенных», иллюзорных представлений о «подлинном величии России».

Наши «безбашенные» патриоты забыли, что мы живем в XXI веке, в эпоху четвертой научно-технической революции, что сегодня новый железный занавес, новая изоляция от развитого и прогрессирующего Запада обернется элементарной деградацией. Эта деградация может продолжаться пять лет или пятнадцать лет, но от этого ситуация не меняется. И трагедия состоит в том, что даже умные наши политики, которые всегда отличались разумом, начинают говорить о том, что нужно создать российскую экономику, которая была бы целиком независимой от Запада. Без инвестиций с Запада, без новых технологий, которыми обладает Запад, без рынка, который во многом все еще остается западным, мы не сможем долго существовать. Не надо забывать о том, что реалии нынешнего, действительно неуютного для русского достоинства мира создали наши «безбашенные» предки, которые решили построить то, чего никогда не было, и которые мучили себя и соседние страны этим социалистическим или коммунистическим экспериментом. Невозможно величие и подлинное достоинство во внешней политике, когда у тебя нет «величия» в экономике и когда ты объявляешь войну Западу, который по меньшей мере в двадцать раз сильнее тебя. И тут снова возникает старый русский вопрос, на который мы так и не нашли ответа. Быть Смердяковым зазорно. Проигрывая войну, ты теряешь национальную государственность. А без сохранения национальной государственности невозможно обрести полноценное европейское национальное достоинство.

Достаточно вспомнить драматическую судьбу польской нации, которая на 120 лет лишилась государственности. Но что делать, как поступать, когда твое национальное государство превращается в откровенного монстра, который во имя забавы своего очередного хозяина убивает сотни, тысячи, а при Сталине – миллионы людей? Что делать в этой ситуации? Кричать «приговоренные к смерти приветствуют тебя!», приветствовать убийцу государства? В трудные минуты, когда на твою Родину напал враг, эта русская дилемма уходит, и даже люди, недовольные монстром, идут умирать во имя спасения своего национального достоинства. Но что делать, когда твоя страна сама начинает войны, начинает посягать на суверенитет других стран, соседей? В советские времена я хотя бы мог осуждать уродства царского крепостничества, когда «добрая» русская барская душа торговала своими «братьями по Богу» как рабами, точно так, как она торговала пенькой и овсом. А теперь, для того чтобы тебя признали подлинным русским патриотом, «державником», ты должен восторгаться опричниной Ивана Грозного, должен восторгаться всеми «скрепами» русской истории, не только сталинским «державным крепостным правом», но и дореволюционным рабством. Оказывается, как говорят сегодня некоторые православные священники, Сталин, возрождая дореволюционное крепостное право, своими колхозами возвращал нас на истинно русский путь. Видит бог, трудно русскому человеку, имеющему душу, чувство совести, способному сострадать другим людям, привыкнуть к тому, что сегодня многие связывают с русским «достоинством» и русским «патриотизмом». Теперь во имя того, чтобы укреплять «достоинство посткрымской России», ты должен верить и говорить, что Сталин, наградив и поляков, и чехов, и венгров колхозами, советской системой, принес им счастье, говорить о том, что миллионы погибших в 1941–1945 годах по вине Сталина своими жертвами только укрепили величие нашей победы, говорить, как некоторые авторы «ЛГ», что миллионные бессмысленные жертвы 1941 года «заложили фундамент нашей великой победы». И так до бесконечности. И, я думаю, демонстративный отказ значительной части постсоветской интеллигенции, особенно сорокалетних, от моральной оценки и руководителей СССР, и советской системы идет от нашей неспособности ответить на эти действительно трудные русские вопросы.

И тем не менее факт остается фактом: проснувшееся у нас с опозданием на четверть века национальное достоинство снова, в который уже раз, привело к полному отрыву государственных, державнических ценностей от ценности человеческой жизни. Более того, в посткрымской России произошло то, чего никогда не было в русской истории. Никто, кроме России и внука Ким Ир Сена, не прибегает к угрозе ядерной войны во имя защиты своих, во многом болезненных, неадекватных представлений о подлинном национальном суверенитете. Но у нас даже режиссер Карен Шахназаров, представитель культуры, предлагает бросить на Стамбул ядерную бомбу. Вот такая новая реальность. И мне кажется, что мы не отдаем себе отчета в опасности подобных всеразрушительных настроений. Мир начинает смотреть на нас после подобного рода заявлений не просто как на непредсказуемых людей, а как на изгоев, лишенных разума. Советскую нацию, которая на протяжении десятилетий говорила «лишь бы не было войны», сменила посткрымская русская нация, которая морально себя готовит под руководством нашего государственного телевидения к полной и окончательной гибели человечества во имя нашего «подлинного русского достоинства».

Готовность к смерти

Посткрымская Россия принесла в русскую культуру новое понимание национального достоинства, достоинства, зачатого на идее «смерти», на идее саморазрушения во имя того, чтобы сделать то, что другие не могут себе позволить, во имя того, чтобы «ударить еще раз по морде зарвавшихся америкосов». Подобные речи я слышу до сих пор, каждый день, от самых разных людей. Не важно, что мы погибнем, говорят сторонники нынешней внешней политики, главное, что мы сможем сделать то, чего не могут сделать другие. Я лично у себя в церкви Воротынского женского монастыря подобных речей не слышал, а вот модный ныне в России священник Охлобыстин даже с экрана телевизора говорит, что если мы не сумеем создать независимую от США цивилизацию, то «тогда у нас не останется другого выхода, как уничтожить весь остальной, прогнивший насквозь пороками и равнодушием мир и покончить с собой в надежде, что из чудом уцелевших человеческих особей появится наконец новое, лучшее человечество». Вперед, к полной гибели человечества – вот лозунг сегодняшней «достойной России».

Сама по себе готовность умереть за свою идею и свои идеалы с поднятой головой достойна уважения. Но когда ты связываешь достижение своих идеалов не только со своей гибелью, но и с гибелью своей страны, с гибелью всего человечества, то тут, на мой взгляд, мы имеем дело не с национальным достоинством, а с приступом откровенного человеконенавистничества. Кстати, подобное человеконенавистничество появилось у Гитлера на пороге полного и окончательного поражения во Второй мировой войне.

И вот здесь, в переходе России от безумного либерализма девяностых к безумной державности посткрымской России, и заключается причина того, что многие люди, любящие свою страну, вынуждены встать в оппозицию к так называемому достоинству, которое угрожает не просто разуму, а всему, на чем держится человечество и человеческая цивилизация. В таких условиях многие патриоты оказываются причислены к рядам «пятой колонны». Не может человек, который действительно заинтересован в будущем своей страны, быть с теми, кто зовет, часто не сознавая этого, к ее погибели. Очевидно, что в нынешнем «достоинстве России» нет главного, нет не только заботы о будущем, но даже мысли о том, что будет с нами завтра. С мыслями вообще плохо. Если мы погибнем во имя достоинства, то кто воспользуется плодами наших жертв? И это только один пример того, что в нашем проснувшемся «национальном достоинстве» нет не только ума, но и элементарного инстинкта самосохранения. Особенность нынешней России, ее настроений состоит в том, что иррациональное полностью вытесняет собою рациональное. Обратите внимание: даже в советское время, как я помню, во время самых бешеных «антиимпериалистических» пропагандистских кампаний не было на поверхности общественной жизни, не присутствовало в СМИ так много откровенно глупых людей с откровенной мутью в глазах. По своему опыту участия в телевизионных шоу знаю, что ведущие по непонятной причине отдают больше времени тем, кто не мыслит, а кричит, тем, кто говорит о неизбежности новой, третьей мировой войны. В советское время никогда бы не допустили на телеэкран тех, кто призывает к ядерной войне, а сейчас это стало признаком нашего нового «национального достоинства». Здравый смысл, чувство возможного, инстинкт самосохранения не просто непопулярны в современной России, а превращены в основную угрозу для нашей страны. Видит бог, «идейный идиотизм» ленинцев был куда больше насыщен мыслью, чем «идейный идиотизм» нынешних борцов с Западом.

Никогда в России не витало в воздухе так много пессимизма, исторического пессимизма, как сейчас. Даже в советское время, я уже не говорю о годах перестройки со всеми ее иллюзиями, было куда больше веры в Россию и в русского человека, чем сейчас. При всем нынешнем относительном благополучии многие говорят о какой-то зыбкости современной России, многих давит неопределенность во всем, что касается будущего нашей страны. «Уже не страшно, – признается литератор либерального направления Дмитрий Быков, – а стыдно как-то, мы все в провале, с детьми и женками, бойцы-коллеги, певцы-калеки, и после черных будут желтые, боюсь, надолго, боюсь, навеки». Но самое поразительное, что все эти идеологи «русской весны», которые ввели Дмитрия Быкова в зеленую тоску, в своих речах излучают все ту же, уже не зеленую, а черную тоску. Прослушайте снова речи и Игоря Стрелкова, и Эдуарда Лимонова во время презентации (это было 25 января) их нового «Союза спасения России». Наши идеологи «русской весны» абсолютно не верят в то, что нынешняя путинская Россия устоит. Все их планы связаны с ожидаемым «системным кризисом», с неизбежной новой русской смутой, которая приведет их к власти. И надо видеть правду: каких-либо серьезных оснований для веры в счастливое будущее России ни у кого нет. Меньше всего надежд на будущее у либералов. И либеральный проект, как мы видим, в политике в России неосуществим. Любая революция, как я уже сказал, у нас всегда заканчивается возвращением к традиционному царизму, к всевластию Помазанника Божиего. Гражданского общества как не было, так и нет, разделения властей как не было, так и нет. Впрочем, надо быть честными: либералы, которые критикуют сегодня Путина, сделали все возможное, чтобы подготовить конституционные условия для его нынешнего всевластия. Они написали Конституцию, в которой ничего не говорится о разделении властей. Череда государственных переворотов, через которую прошла Россия с 1991-го по 1993 год, не могла не привести к сверхвластию. Образование и грамотность, пришедшие на смену невежеству царской России, ничего не изменили в российской психологии. Отсутствие навыков самостоятельного мышления, легковерие, плохо развитое чувство личной ответственности за свой выбор, поразительная внушаемость, вера в мифы, переход из одной крайности в другую, традиционный патернализм и т. д. и т. п. – все эти особенности нашего национального сознания мешали и мешают формированию полноценной политической системы. Поэтому не случайно многие сегодня подменяют анализ своих прежних ошибок поиском врагов. Отсюда и то, что мы сегодня наблюдаем: иррациональное полностью вытесняет разум, речи и мысли становятся мутными, отсюда и модные ныне среди мужиков разговоры о готовности взять автомат и идти в бой с америкосами. Подобные речи я слышу даже у себя в Академии наук. Глаза горят злобой, а речи пустые-пустые.

* * *

Таким образом, на самом деле нынешний всплеск иррационального и мутного тоже имеет свои причины. Когда нет серьезных аргументов для веры и в свое будущее, и в будущее своей страны, то нет места и для здравого смысла. Отчаяние разума и рождает эти параноидальные настроения, все эти разговоры о третьей мировой войне.

В том-то и дело, что сегодня Россия делится на тех, кто нашел или ищет для себя запасной аэродром на случай окончательного ухудшения экономической ситуации, кто понимает, что, пока у инвесторов нет веры в будущее России, нам не на что надеяться, и на тех, кто не имеет сил вырваться из нашей русской жизни. Лучше всего чувствуют себя олигархи, которые уже давно переписали свои состояния на своих детей, получивших гражданство на Западе. Международное право защищает их будущее. А что делать тем, у кого нет никаких сбережений, тем, у кого каждое колебание нашей экономики с болью отзывается в повседневной жизни? Выход только один, старый русский выход. Основная особенность нашего русского культурного кода и состоит в том, что мы умеем нашим бедам и страданиям, которые чаще всего являются результатом наших ошибок или лености ума, придать религиозный смысл. Нет бед и страданий, а есть только наша «особая русская судьба». И, как убеждает наше телевидение нынешних, потерявших шансы на будущее людей, их достоинство как раз и состоит в том, что они изначально лишены «сытости» и что они «жизнью на минимуме материальных благ» укрепляют свою духовность. И тогда, когда мы особые, мы сакральные, можно не видеть того, что подавляющее большинство наших бед идет от непрофессионализма и ошибок тех, кто принимает у нас судьбоносные решения.

НГ, 05.02.2016

Об окаянном патриотизме несвоевременные мысли

Думать о причинах наших неудач и искать наши русские слабости сегодня куда опаснее, чем в «славные» либеральные 1990-е

Те, кто знает историю русской публицистики, поймут, на что я намекаю в названии своей статьи. Да, я буду писать о том же, о чем писали Иван Бунин и Максим Горький во время гражданской войны 1918–1920 годов. Сегодня, слава богу, нет войны «красных и белых», но почему-то агрессии, злобы и даже жестокости столько же, сколько было в то страшное время.

Иван Бунин и Максим Горький о лености души русского человека

Публицистика Ивана Бунина и Максима Горького актуальна сегодня со всех точек зрения. Мечта Ивана Бунина наконец сбылась. Россия начала управляться не «Гоцами и Данами», а, как он хотел, чистокровными русскими, детьми «русского народа», Путиными, Ивановыми и Патрушевыми. Но, наверное, именно по этой причине, потому, что судьба в лице Березовского и «семьи» доверила Россию не просто исконно русским, а русским с военной закваской, мы такими ускоренными темпами, всего за четверть века после демократической революции 1991 года, вернулись к нашему родному русскому традиционному самодержавию. И, соответственно, русский народ проявил в своей красе все традиционные русские качества, сопутствующие русскому самодержавию. А именно покорность, долготерпение и способность закрывать глаза на все очевидные ошибки, промахи полюбившегося им самодержца. Наверное, не случайно любовь к Сталину проснулась в русском народе с новой силой именно тогда, когда самодержавие Путина стало безальтернативным.

Герои моего рассказа правы, самая страшная русская леность – это леность спящего всю жизнь ума. Интересно, что этой «отрешенностью от живой действительности, незнанием ее и (прежде всего. – А. Ц.) нежеланием знать ее», как обращал внимание тот же Бунин, страдают не только простые люди, но и их «защитники», народническая интеллигенция. Все происходит, как говорил Иван Бунин: «…народ сам создает правительство, и нечего все валить на самодержавие. Очевидно, это и есть лучшая форма правления для русского народа, недаром же она продержалась триста лет»[15]. К сказанному можно только добавить: не триста лет, а уже целых четыреста.

И опять о русском народе и особой русской цивилизации. И тут все было сказано давным-давно. Ведь ничего нового нынешняя якобы патриотическая интеллигенция придумать не смогла. И снова актуален тот же Иван Бунин. Ложь о несуществующих достоинствах, писал он, русского народа и создается для того, чтобы не надо было «думать (об) исправлении его недостатков». «О какой правде писать, – возмущался Иван Бунин, – когда всюду ложь. Нет – вот кому бы рты разорвать! Всем этим Михайловским, Короленкам, Цириковым. А то: „мирские устои“, „хоровое начало“, „как мир батюшки скажет“, „Русь тем крепка, что своими устоями“ и т. д. Все подлые фразы! Откуда-то создалось совершенно неверное представление об организаторских способностях русского народа. А между тем нигде в мире нет такой безорганизации!»[16]

И снова все повторяется. Конечно, нынешний народ не такой «темный», как тот народ, невежество и дикость которого обличал и Максим Горький. Но все же в цивилизационном отношении он остался таким же «маломощным», отстающим от Запада, как и в 1917 году. Но сегодня, как и в 1917 году, миф о том, что русский народ призван быть «мессией Европы», быть «духовным водителем мира», используется как наркотик для того, чтобы этот русский народ ничего не делал для оздоровления своей души.

И поразительно, что не только барин Иван Бунин и дитя народа Максим Горький в штыки встречают красивую ложь о моральном превосходстве русского народа над народами Запада, о том, что «наши Каратаевы» обладают «исключительными качествами души», что они «не просто мужики, а всечеловеки»[17]. Иван Бунин выступил против учения об особой русской моральной цивилизации накануне революции, а Максим Горький – уже в начале гражданской войны.

Начал я в который раз перечитывать и «Окаянные дни» Ивана Бунина, и «Несвоевременные мысли» Максима Горького, и никак не могу найти в их обличительных речах того, чего в нынешней посткрымской России уже нет. Разве что анархизма сейчас, несомненно, меньше. Но самое страшное, что в быту, в жизни народной сегодня много того же зверства, что и было сто лет назад. «Пришло трое людей в гости к знакомому, но что-то не понравилось гостям в хозяине, и они разрубили его на двенадцать частей, собрали кусочки в мешки и бросили в Обводной канал. Просто»[18].

В советское время я не слышал о «простых» зверствах народа, которые описывает Максим Горький в своих «Несвоевременных мыслях». Может быть, о подобных историях было запрещено рассказывать в СМИ, не знаю. Но сегодня что ни день – пресса рассказывает о пьянках, которые оканчиваются убийством хозяина. Познакомились с хозяином в электричке, пришли в гости и убили его по пьянке. Все просто. Позвали приехавшие в деревню мотоциклисты местного парня, напоили его, чем-то обидели, он пошел к себе в дом, взял ружье, вернулся и всех их убил. Так просто. Или, желая завладеть квартирой своей семьи, сын заказывает киллеру не только мать и отца, но и сестру. Все просто. И, видит бог, чем больше у нас успехов на пути укрепления нашей пошатнувшейся «державности», тем больше зверств в жизни. И это понятно. Каждая новая победа на пути укрепления державности ведет к росту безработицы, к росту бедности. В результате растет преступность. Когда ты голоден, уже нет ни морали, ни закона, тогда все можно. И это, по всему, только начало нового этапа в очередном озверении русской души. Все чаще и чаще дети убивают друг друга. Никто не может отрицать, что в посткрымской России вследствие милитаризации сознания людей растет не просто агрессия, злоба друг к другу, но и какое-то легкое отношение к преступлению. Число преступлений, совершенных в нетрезвом состоянии в России, только за последний 2015 год выросло на четверть. Как всегда, у нас все просто. Девочки-школьницы убивают друг друга. Подобного не было ни в царской, ни в советской России. Но наш нынешний якобы взрыв патриотизма начисто затемнил, заставляет нас забыть об угрозах моральному здоровью нации. Даже церковные иерархи в своих публичных выступлениях не вспоминают о красоте человеческой совести, чувствах добра, прощения, не призывают помогать друг другу, заботиться о падших и сирых. Мы навсегда забыли о лучших чертах русского характера.

Но при этом, как во времена революционных бурь, катастрофически падает ценность добросовестного труда, профессионализма вообще. Падает ценность интеллектуального труда, ума, интеллекта вообще. Катастрофически падает и без того низкая у нас ценность человеческой жизни. Превалирует пропаганда войны, ненависти, расправы. Превалирует то, что Горький назвал «грязной литературой», которая «в людях возбуждает все темные инстинкты… чувства негодования, обиды, – чувства, возбуждающие месть»[19].

А тот, кто пытается думать, говорить вслух правду о неизбежных печальных последствиях нашей новой внешней политики, воспринимается многими как «враг». Совсем недавно в очереди на вход в «Ломоносовский центр» МГУ, где в марте 2016 года проходил Московский экономический форум, ко мне подошел почти мой ровесник, лет семидесяти. Смотрит в глаза и говорит: «Вы враг, вы подорвали у людей веру в социализм». Никогда в России не был так силен запрос на ложь и никогда так не была ненавистна правда.

«Надо же понять, пора понять, – призывал русский народ его дитя Максим Горький, – что самый страшный враг свободы и права – внутри нас: это наша глупость, наша жестокость и хаос темных анархических чувств»[20]. Горький обращал внимание на негативные последствия «милитаризации сознания», особенно милитаризации искусства, которая «возбуждает жажду крови, убийства, разрушения»[21]. Вместо того, чтобы воспитывать так необходимое русскому народу «чувство брезгливости к убийству, чувство отвращения к нему, милитаризация сознания, и особенно искусства, говорил Горький, убивает у русского человека и без того слабый у него инстинкт самосохранения. Люди, писал уже Иван Бунин в 1918 году, «спасаются от страха перед своим будущим только слабостью своих способностей – слабостью воображения, внимания, мысли, иначе нельзя было бы жить»[22]. Но ведь и сегодня нежелание думать и видеть вызвано теми же страхами.

Все актуально, все не в бровь, а в глаз, что писали о русском человеке Иван Бунин и Максим Горький в это страшное время начавшейся гражданской войны 1917–1920 годов. Я бы мог до бесконечности проводить параллели между теми угрозами духовному здоровью русского народа, которые называли в цитируемых мной произведениях Иван Бунин и Максим Горький, и теми угрозами существованию России, которые обнаружились во всей страшной красе во время «русской весны». И еще более важно. Накануне столетнего юбилея ленинского Октября важно видеть и знать, что все слабости, особенности русского национального сознания, которые привели к власти большевиков, не только сохранились, но и благодаря семидесятилетнему коммунистическому эксперименту укрепились. Сохранились и укрепились, как свидетельствуют нынешние настроения, прежде всего то, что Николай Трубецкой называл «наследством Чингисхана», то есть «азиатская доблесть смирения». Более двухсот человек погибло над Синаем в результате теракта, последовавшего через несколько дней после начала наших бомбардировок ИГИЛ в Сирии. Но никто никогда и не подумал призвать к ответственности власть, которая не позаботилась о мерах по увеличению безопасности пассажиров, продолжающих летать в страны, в которых существует возможность для терактов ИГИЛ. Народ по традиции терпит все неудобства нарастающей бедности, вызванные откровенными ошибками в нашей внешней политике. Чего стоит только авантюра с созданием Новороссии. Несколько сотен наших добровольцев погибли, как выясняется, только для того, чтобы Ахметов снова стал хозяином Донбасса. Но все молчат. Смирение и терпение для нашего русского человека прежде всего. Хотя гибридная война в Донбассе с самого начала не пользовалась поддержкой большинства населения страны. Ведь всегда поразительная внушаемость русского человека делала его легкой добычей различного рода шарлатанов, обещающих ему в два года построить рай на земле. Кстати, иностранцы, изучающие и описывающие особенности русского человека еще в XIX веке, поражались этой особенности русского человека резко менять свои настроения в зависимости от того, кого они слушают. Поражались этой податливости к механике пропаганды. «Масса нации, – писал еще в 1869 году русский чиновник, немец по происхождению, Винборген, – представляет собой податливый воск, который отлично подойдет для того, чтобы его каждый день заново формировали и переформировывали политические механики… Оттого так трудно определить, какой принцип окажется в основе новой эры»[23].

И когда начинаешь соотносить все то, что писали о слабостях, о пороках русской народной души и пороках ложного русофильства, со страстями, которые вызрели у русского человека вместе с «русской весной», то становится страшно. Получается, что в духовном отношении мы, русские, прожили сто лет, ровно сто лет впустую. Реального оздоровления русской нации за сто лет так и не произошло. У нас так и не произошло отвращения к убийству, к которому призывали и Иван Бунин, и Максим Горький. Ведь вся наша пропаганда военных успехов «бывших шахтеров и трактористов» Донбасса, все эти призывы сбросить на Стамбул атомную бомбу на самом деле были откровенной пропагандой убийства. Негативные моральные и духовные последствия нынешней милитаризации сознания сопоставимы с негативными последствиями милитаризации сознания в России, вызванными войной 1914–1918 годов. А мы сегодня с утра до вечера внушаем русскому народу, что без насилия невозможно сохранить национальное достоинство.

Сознательный патриотизм предполагает право на оппозицию, на критику власти, все то, что сегодня воспринимается как проявление в лучшем случае пораженческих настроений. Вопреки предостережениям Ивана Ильина о том, чего нам не надо делать, нынешний патриотизм как раз и дает о себе знать как «слепое, высокомерное чувство», «вырождается и становится злой и хищной страстью – презрительной гордынею, буйной, агрессивной ненавистью». Как и следовало ожидать, подобная любовь к России, вырастающая из национального высокомерия, не просветляет душу человека, а, напротив, что мы наблюдаем сегодня, ведет к ее одичанию, убивает чувство реальности, желание думать о негативных последствиях наших новых побед. И самое главное и трагичное, что подобное национальное высокомерие убивает желание и способность думать о достоинстве тех, кто стал жертвой наших побед. Нынешний патриотизм начисто убил христианское «не желай другому того, чего себе не желаешь», а может быть, его никогда у нас и не было? Подобная любовь к родине ведет на самом деле не только к дегуманизации сознания многих людей, но и к полному и окончательному расхристианиванию русской души. Мы сегодня, не осознавая того, довершаем дело, начатое безбожной советской властью.

Когда-то, в конце восьмидесятых – начале девяностых, когда я пытался пропагандировать в новой, еще перестроечной России учение о «сознательном», «просвещенном» патриотизме, я был на стороне тех, кто обвинял Толстого в недооценке моральной ценности патриотизма, кто говорил, что «вреден только дутый патриотизм, джингоизм, шовинизм, но что настоящий, хороший патриотизм есть очень возвышенное нравственное чувство, осуждать которое не только неразумно, но преступно»[24]. Под влиянием проповедника русского сознательного патриотизма Петра Струве и Ивана Ильина я написал, правда, уже в нулевые, книгу «Ценности и борьба сознательного патриотизма».

Но сегодня, когда, как я мечтал в девяностые, патриотизм стал у нас новой «русской идеей», я вынужден признать, что правда в споре о русском патриотизме была на стороне Льва Толстого. По крайней мере, у нас в России распространение получает прежде всего казенный патриотизм, который используется «правящими классами» для оправдания своей неограниченной власти над своими подданными, для оправдания своих военных авантюр. Нынешний казенный патриотизм, как и предвидел Лев Толстой, оказался выгоден прежде всего для циников, использующих патриотические страсти для продвижения по службе. Патриотизмом, писал Лев Толстой, люди сами «связывают себя» таким образом, что власть уже может с ними делать все, что ей хочется. Патриотизмом люди «старательно свяжут себя так, чтобы один человек мог со всеми ими делать все, что захочет, потом конец веревки, связывающей их, бросит болтаться, предоставляя первому негодяю или дураку захватить ее и делать с ними все, что ему вздумается»[25].

Правда и русский патриотизм несовместимы

Понятно, что при подобном «веревочном» патриотизме нет места для собственной мысли, поиска правды, нет места для свободы выбора. Честно говоря, пропагандируя многие годы патриотизм, я не осознавал то, что видел Лев Толстой. Да, нигилистическое отношение к своей Родине, смердяковщина аморальны. Но надо учитывать, что в условиях вызванного патриотизмом единения людей становится уже трудно противостоять ошибкам стоящего над нацией лидера. Для созидательного патриотизма необходимо гражданское общество, которого у нас не было и нет. В нынешнем посткрымском патриотизме ненависти к врагам куда больше, чем любви к собственной стране. Характерный для русской культуры поиск истины, правды, справедливости сменился поиском врагов, которые воспринимаются как основной и единственный источник наших бед и страданий. И в результате вместо преображения души – рост злобы, агрессии, недоверия ко всему и всем, и даже к самому себе. В нынешней посткрымской России многие, очень многие теряют веру не только в будущее России, но и в самих себя. Правда о причинах крушений и неудач, которую призывал уважать тот же Иван Ильин, правда о тех чертах национального характера, которые мешали и мешают нам стать вровень с современной европейской цивилизацией, становится не только ненужной, но и главным врагом проснувшегося наконец какого-то странного патриотизма. Правда преследуется как плод «русофобии», как грязное очернительство нашей «святой русской души», как диверсия враждебного нам Запада. Соответственно, те, кому истина дороже возможности сегодня называться «патриотом», кто рискует сегодня вслух сказать о той страшной цене, которую мы платим за возрожденный «державный блеск» посткрымской России, оттесняются на обочину политической жизни как «пятая колонна» или «агенты ЦРУ».

Парадокс в том, что сегодня, в дни державного блеска России, стать сознательным патриотом в точном научном смысле этого слова, то есть думать о причинах наших неудач и искать наши русские слабости, куда опаснее, чем в славные либеральные девяностые, когда тебя отлучали от интеллигентности за то, что ты не соглашался с теми, кто учил Россию, что патриотом могут быть только неполноценные люди, которым «некого и нечего любить».

Отлучение от интеллигентности тебе все-таки ничем серьезным не угрожало, хотя лично я в 1990 году за право пропагандировать сознательный патриотизм Николая Бердяева заплатил потерей места на съезде народных депутатов СССР. Но сегодня попытка оценивать жизнь новой России по гуманистической мерке неизвестно чем может обернуться для тебя.

И самое главное, самое опасное, что заставляет меня вспоминать о болезнях России времен Гражданской войны, что в нынешнем патриотизме ненависти к врагам, особенно к своим бывшим «братьям-украинцам», куда больше, чем любви к своему народу. Нынешние патриоты готовы сжечь в огне мирового пожара не только свою родную Россию, но и все человечество, и только во имя того, чтобы еще раз «ударить по морде зарвавшихся американцев».

Люди, называющие себя патриотами и готовые на все, даже на ядерную войну, лишены не только инстинкта самосохранения, но и самой элементарной заботы о своих детях, о будущем семьи. Сегодня, как и в советское время, любви и заботы о своей армии куда больше, чем заботы о возможности создать нормальную, полноценную жизнь для своих детей. Сегодня, по данным, собранным ВЦИОМ, 49 % россиян, то есть почти половина, готовы отправить своих детей или родственников на фронт, если начнется война. Никогда так, как в наши дни, не была видна традиционная слабость нашего русского национального сознания, отсутствия заботы и интереса к жизни вообще как уникальной, неповторимой ценности. Никогда в посткоммунистической России, как сейчас, не проявлялось нынешнее стремление во всем противопоставить ценность государственного суверенитета ценности человеческой жизни. Понятно, что это оттого, что жизнь человеческая сама по себе и человек сам по себе так и не стали у нас ценностью, как у католических и протестантских народов Европы.

Сердцевиной сознательного гуманного патриотизма, который так и не пришел на смену марксизму-ленинизму в нашей якобы посткоммунистической России, все-таки является убеждение, что человек не может быть средством. Кстати, уже у славянофилов, в частности у Ивана Аксакова, выражен, особенно в письмах отцу, протест совестливого русофила против царствования Николая I, при котором державный блеск империи был построен на муках и крови крепостных. Андрею Тесле в монографии «Последний из отцов» (издательство «Владимир Даль», Москва, 2015) удалось, на мой взгляд, доказать, что в мировоззрении его героя Ивана Аксакова не было ничего, что не было бы откликом на гуманистические ценности Запада. В этой монографии прекрасно показано, что нет никаких базовых русских ценностей, которые бы не были одновременно ценностями западной христианской цивилизации. Речь идет о ценности свободы, достоинства личности, о ценности человеческой жизни, просвещения и даже о ценности гражданского общества и гражданской активности.

Но очередной парадокс нынешнего посткрымского патриотизма состоит в том, что его идеологи, называя себя славянофилами, вступили в смертельную борьбу со всеми вышеназванными ценностями, и прежде всего с ценностью свободы и прав личности. Все они, не буду называть их фамилий, на самом деле они этого недостойны, убеждают с утра до вечера Россию, что она не обретет подлинное достоинство, если не пройдет сразу, целиком через испытания, подобные мукам блокадного Ленинграда. Видит бог, есть что-то изуверское, античеловеческое во всем этом нынешнем посткрымском патриотизме. Проповеди аскетизма, борьбы с «соблазнами сытой жизни» слышны сегодня изо всех щелей нашего единого медийного пространства. К жертвенности призывают простых людей, пенсионеров, которые вынуждены жить на 12 тысяч в месяц, политики, члены правительства, у которых на лице ничего, кроме довольства удобной, комфортной жизнью. Откровенный цинизм какой-то части нашей чиновничьей элиты зашкаливает за все пределы. Министр по туризму, который еще недавно владел коттеджами на Бали, убеждает обедневшую Россию, что море и все эти южные курорты – только во вред русскому человеку. Министр культуры, который вряд ли испытал, что такое бытие «на минимуме материальных благ», советует нашим гражданам забыть о тлетворном Западе и целиком переключиться на старый советский туризм с рюкзаком на плечах по бесконечным просторам России[26].

И, как всегда, цинизм во благо державы соседствует с откровенной ложью во благо той же державной мощи России. Наш спикер парламента принимает гостей из Европы за полных идиотов и говорит им перед телекамерами, что Украина якобы в 1954 году «совершила мирную аннексию русского Крыма». Разве им, этим гостям с Запада, не известно, что в 1954 году не было ни независимой Украины, ни обиженной независимой России, что тогда Хрущев и мысли не мог допустить, что РФ во имя «суверенитета Ельцина от Горбачева» будет разрушать страну, обменивая Крым на право выгнать Горбачева из Кремля? Кстати, ложь сегодня используется для того, чтобы, не дай бог, у русского человека не появилось то, без чего невозможен подлинный патриотизм, то есть чувство личной ответственности за свой политический выбор.

Вот с такого рода патриотизмом мы имеем дело в нынешней посткрымской России. Конфликт с правдой, ложь во имя державного величия, враждебное отношение ко всему, что напоминает о ценностях европейского гуманизма, и прежде всего к свободе, к свободе мысли, страх перед будущим, психология жертвы, осажденной крепости, паранойя поиска врагов, паралич мысли и желания что-то творить, созидать. Терпимости к чужому мнению нет, нет памяти о тех, кто страдал, кто стал жертвой коммунистического великодержавия. Нет понимания, что если мы не можем решить без рек крови и мук человеческих простые школьные задачи модернизации, то, значит, чего-то очень важного не хватает в наших русских мозгах. И самое главное – снова реанимация старого русского «Лес рубят – щепки летят». Я уже не говорю о том, о чем все пишут и говорят: какая-то мутная агрессия, злоба, и при этом поразительное самодовольство и пустое, ни на чем не основанное тщеславие.

Россия не способна расстаться с коммунизмом

Сначала, когда я вынашивал идею этого текста, я исходил из своего прежнего убеждения, что гуманный, сознательный патриотизм не смог утвердиться в посткоммунистической России, ибо крымская эпопея не позволила нам до конца провести декоммунизацию страны. И мы действительно единственная из бывших социалистических стран Европы, которая так и не смогла расстаться с ценностями коммунизма. Я исходил из того, что мы просто из-за своей нерасторопности не сделали того, что можно было при желании, особенно при Ельцине, сделать в короткие сроки. А теперь, когда мы снова превратились в осажденную крепость, понятно, что просто нет условий сделать то, что можно было сделать вчера. Сегодня, когда, по сути, мы вернулись во времена холодной войны, трудно подвергать сомнению все ценности, которые помогли в свое время выжить СССР. Все-таки, что бы ни говорил Лев Толстой, ценности коллективизма, жертвенности во имя общественных целей сохраняют свое значение и для нынешней России. В советском было много и от общечеловеческого. И потому я понимаю, почему сегодня так трудно вести фронтальное, жесткое наступление на все ценности советской эпохи. В условиях возрождения мобилизационного сознания становится трудно критиковать мобилизационную экономику. Трудно критиковать сегодня Сталина, который теперь уже полностью и окончательно ассоциируется с главной русской победой – победой 1945 года.

Трагедия нынешней ситуации состоит в том, что гуманизм и мобилизационная психология несовместимы. В условиях «осажденной крепости» нет подлинных демократических свобод, которые на самом деле являются условием формирования полноценного, очеловеченного патриотизма.

Но я теперь начинаю все больше осознавать, что главным препятствием на пути полного и окончательного преодоления коммунистической идеологии все же является не столько особенность нынешнего момента, сколько особенности нашего русского национального сознания, идеология и психология осажденной крепости. Я думаю, что главным препятствием на пути преодоления коммунистических ценностей, и прежде всего учения о классовой морали, о том, что во имя победы коммунизма все позволено, является все же наше не вполне развитое христианское сознание. В подлинно христианской стране не только никогда не появился бы Сталин, убивший миллионы людей, но и никогда бы он, этот злодей, не пользовался массовой любовью народа. Об этом стоит подумать нашим многочисленным сталинистам. В нашем православии все-таки нет чего-то главного, нет подлинной любви к ближнему. По этой причине большевики легко развязали братоубийственную войну, по этой причине мы сегодня так и не научимся осуждать вождей большевизма как откровенных преступников. На самом деле гуманизм великой русской культуры абсолютно нетипичен для обычного народного сознания. Простые русские люди, как правило, за редким исключением, не могут дать исчерпывающую моральную оценку историческому деятелю, не могут понять, что человек, совершивший преступление, даже если он руководитель страны, все равно является преступником, несмотря на его личные качества и былые заслуги. У нас нет понимания, что преступление, измена христианскому «не убий», тем более убийство во имя политической корысти, из-за чувства мести, ревности, сразу же переводит любого человека, независимо от его положения, в разряд преступников. А он, нынешний русский человек, обязательно скажет, что нет, нельзя так говорить о Сталине, что надо все высчитывать, соотносить: сколько у него хорошего, сколько у него плохого. Евразийцы говорили, что это в русском человеке дает о себе знать откровенное наследство туранской, монгольской психологии. Несомненно, у тюрков жизнь человеческая ценилась меньше, чем у европейцев, особенно после эпохи Возрождения. Не знаю, но я обратил внимание, что, как правило, люди, принадлежащие к мусульманской культуре, на дух не выносят какую-либо критику Сталина. Исключение, конечно, только чеченцы и ингуши, балкарцы, крымские татары, которые были жертвами его репрессий. Но в целом, на мой взгляд, именно туранское наследство русской психологии, своеобразие нашего православия мешает нам до конца перейти на последовательную христианскую гуманистическую оценку преступности большевистской идеологии, учения о классовой борьбе. Нет на самом деле в современной России места не только для подлинного христианства, для ценностей европейского гуманизма, но даже для нашей родной, великой русской литературы, великой религиозной философии начала ХХ века. Ведь совсем не случайно книги о Сталине пользуются, особенно у новой, молодой России, куда большей популярностью чем, к примеру, дневники Толстого, Достоевского.

И, я думаю, совсем не случайно Путин в последнее время вдруг коренным образом меняет свое отношение к ценностям коммунизма. Еще недавно, в речи на Бутовском полигоне в 2007 году, он называл эти идеалы коммунизма не только пустыми, но и кровожадными, ибо они были поставлены советской властью «выше основных ценностей – человеческой жизни, ценности прав и свобод человека», ибо они привели «к трагедии колоссальной – сотни тысяч, миллионы человек погибли». А сейчас Путин признается в якобы своей давней любви к этим якобы «пустым и кровожадным идеалам», сейчас якобы беда России не в коммунистических идеалах, а в Ленине, который якобы не так их воплощал в жизнь. С точки зрения истории марксизма-ленинизма все, что говорит Путин о якобы извращении Лениным идеалов коммунизма, – это полный абсурд, но, наверное, с позиции нынешних настроений – большая политика.

Меня в данном случае не интересует, когда Путин говорил голосом своей внутренней правды – или в 2007 году, или сейчас, во что на самом деле Путин верит и какие мотивы на самом деле движут его поступками и решениями. Такой тайны, как Путин, действительно не было в русской истории: ни дневников, ни статей, ни друзей, с которыми он близок и которые нам могут что-то рассказать о нем как о личности. В глазах этого человека, особенно в последнее время, – откровенное, кричащее одиночество, какая-то откровенная драма власти. У царя были братья и сестры, сановные члены царской семьи, которые могли на равных с ним общаться и что-то ему советовать. У Брежнева, к примеру, были Суслов и Громыко, без совета с которыми он не принимал важных решений. А Путин, как мне кажется, существует один на один со своей страшной ответственностью за судьбы России. Его окружение – силовики – не в счет, ибо на самом деле между военными не может быть равных, доверительных отношений. Подчиненный военный не советует, он только выполняет команду своего командира. Вообще, эпоха Путина, эпоха правления силовиков в истории России, первый раз в истории России принесла очень много и поучительного, и об этом следует думать.

И как только мы отдадим себе отчет, как устроена на самом деле наша современная путинская Россия, Россия, где власть целиком, без остатка принадлежит одному человеку, то мы поймем, что все наши разговоры о воспитании патриотизма имеют очень второстепенное значение в жизни нашей страны. А имеет ли вообще смысл при такого типа политическом устройстве, при нашем традиционном самовластии, когда все целиком и полностью зависит от личных качеств руководителя страны, всерьез заниматься патриотическим воспитанием? Ведь, как мы видим, отношение к Путину не меняется в зависимости от того, какую идеологию он исповедует, как он относится к идеалам коммунизма. Самое главное, мне думается, для подавляющего большинства населения состоит в том, что Путин олицетворяет близкую душе русского человека жесткую, абсолютную, беспрекословную власть, и это, на мой взгляд, куда более важно, чем его личное отношение к Ленину или к Сталину. Надо понимать, что на самом деле сам патриотизм как сознательный выбор человеком своего способа связи со страной тесно связан с той политической культурой, с теми институтами, которых у нас до сих пор нет. При всевластии руководителя страны патриотизм всегда неизбежно будет казенный, будет публичной формой проявления своей лояльности власти. На самом деле тот патриотизм, о котором мечтали русские философы, тот же Николай Бердяев и Иван Ильин, то есть патриотизм, связанный с правом выбора, с правом на сомнение, патриотизм поиска правды, сравнения аргументов, при нашей политической системе никому не нужен. При наших политических традициях и при нашей политической системе сознательный патриот, исповедующий гуманистические ценности, на мой взгляд, обречен или быть диссидентом, или уходить во внутреннюю эмиграцию.

Как выясняется, патриотизм в России несовместим с голосом правды. Подлинный гуманистический патриотизм в России невозможен, ибо мы просто не в состоянии преодолеть аморализм марксистской идеологии. Из-за нашего «евразийства», туранского наследства Чингисхана мы никогда не расстанемся с коммунизмом. При нашем русском традиционном самодержавии патриотизм может быть только казенным, солдатским. У нас никогда не было и, наверное, никогда не будет демократических институтов, и прежде всего разделения властей, без которых у нас никогда не зародится полноценный сознательный патриотизм. Вот такие грустные мысли вызвали у меня нынешние дискуссии о патриотизме как национальной идее.

Полный текст статьи, опубликованной в «НГ» 16.02.2016

О предателях подлинных и мнимых

Почему мы утратили перестроечную веру в свой народ

Сегодня только политик-самоубийца выйдет к избирателю с добрым словом о Горбачеве. Даже патриарх Кирилл предпочитает в публичных выступлениях высчитывать едва ли не процентное соотношение между заслугами Сталина и его злодеяниями. У патриарха Кирилла получается где-то 50 на 50, то есть добра и зла поровну. Но при этом, упаси бог, мы не услышим от нашего патриарха ни одного доброго слова о Горбачеве. Но ведь он, Горбачев, сделал для РПЦ чрезвычайно много, практически спас ее от гибели. Отменил государственный атеизм, начал возвращать церкви отнятые у нее большевиками национальные святыни, к примеру, возвратил ей Оптину пустынь. По сути, возрождение РПЦ после семидесяти лет большевистского государственного атеизма стало возможным только благодаря перестройке Горбачева. Но, наверное, слова благодарности от РПЦ Горбачев никогда не услышит.

Возродившийся русский патриотизм имеет антигорбачевскую направленность. С одной стороны, белый патриотизм получил политические права благодаря Горбачеву. В советское время за пропаганду белогвардейщины могли посадить. Но абсурдность нынешней ситуации состоит в том, что больше всего ненавидят Горбачева именно белые патриоты. Они ненавидят Горбачева за то, что он осуществил их мечту, дал им возможность сказать вслух правду о моральных заслугах белой гвардии. Кстати, это противоестественное отношение антикоммунистов к Горбачеву было характерно даже для Солженицына. Но, оказывается, этот очередной русский абсурд становится почти что доминирующим настроением современной России. Никита Михалков на все сто, на полную катушку использует дарованное Горбачевым право защищать дело белой гвардии, экранизирует запрещенные в СССР «Солнце мертвых» Ивана Шмелева и «Окаянные дни» Ивана Бунина. Но в то же время называет политику гласности преступной, призывает организовать суд над Горбачевым. Никита Михалков откровенно пользуется благами перестройки и одновременно называет Горбачева инициатором «преступной политики».

Вот такая история. И этой истории с Никитой Михалковым трудно найти простое объяснение. Во времена перестройки Никита Михалков никогда не занимал антидемократическую позицию. Как я помню, и позже, в 1994 году, Никита Михалков, который вместе со мной и тогда еще митрополитом Кириллом создавал идеологию так называемого Земского союза, не требовал никакого суда над Горбачевым, не осуждал его перестройку. А теперь он берет на себя непосильную для него роль судьи перестроечной эпохи. Не имеет права Никита Михалков ставить фамилию Горбачева рядом с фамилией Ельцина через запятую, ибо он, Михаил Сергеевич, в отличие от первого президента РФ, был категорическим противником распада СССР.

На мой взгляд, Горбачев не несет ни моральной, ни тем более политической ответственности за то, что дарованная им свобода была действительно использована политиками РСФСР и прежде всего Ельциным для разрушения исторической России.

Но и с Ельциным не так все просто. Он шел за настроением подавляющей части населения РСФСР, которое, как тогда говорили, устало «кормить Кавказ, Украину и Прибалтику». Так это было! И, я думаю, Никита Михалков все же это помнит. Но, решив стать популярным политиком, он откровенно, как и многие, впадает в беспамятство. Кстати, Владимиру Путину, мне кажется, стоило бы в какой-то форме дистанцироваться от политических заявлений Никиты Михалкова. Пикантность ситуации состоит в том, что, как говорил Михаил Горбачев в своем юбилейном интервью одному из российских СМИ, Никита Михалков воспринимается в России почти как «друг президента», который проводит «с Путиным все время». Не дай бог, многие подумают, что Путин как преемник Ельцина солидарен с судейскими инициативами Никиты Михалкова.

Вся эта, на мой взгляд, некрасивая в моральном отношении история с призывами Никиты Михалкова судить Горбачева и Ельцина свидетельствует о глубочайшем не только моральном, но и умственном кризисе современной России. Мы всё забываем. Мы не хотим думать. Не хотим ничего знать о подлинной глубинной причине распада СССР и социалистической системы. Есть что-то нездоровое в этом антигорбачевском патриотизме, во всем этом судейском настроении. Мы забыли, что Горбачев был против не только распада СССР, но и против тех радикальных экономических реформ, которые после его отставки начала команда Ельцина – Гайдара. Кстати, от Горбачева потому и отвернулось население РСФСР, что он был против радикальных реформ, что он настаивал на постепенном преобразовании советской экономики. Мне кажется, что Горбачева многие не любят потому, что он напоминает им об их личном безумии, об их желании достичь всего и сразу.

В далеком 1995 году, когда мы вместе с Горбачевым после его выступления во Владимире ехали в Москву, домой, он целую дорогу объяснял мне, что приватизация земли, на которой настаивали реформаторы, обернется бедой для простого крестьянина, который, по словам Горбачева, «снова начнет батрачить на новых хозяев». Мы забыли, что за перестройкой Горбачева стоят его простое крестьянское русофильство, его вера, что если освободить русского человека от бессмысленных советских запретов, то он, русский человек, распрямит плечи, станет во весь рост, начнет по-умному хозяйничать на своей земле. Горбачев до сих пор верит, как видно из упомянутого выше его интервью, что русский человек не может жить без гласности, открытости, свободы мнения и так далее. Отличие Горбачева от его нынешних критиков состоит в том, что он действительно был и является русофилом, что он верит, что свобода и демократия нужны русскому народу. На мой взгляд, все нынешние критики Горбачева, которые осуждают его за политику гласности, демократические реформы, на самом деле являются не просто сталинистами, но отъявленными русофобами. Еще раз повторяю, критика Горбачева, желание сделать его крайним проистекает от стремления не только нынешних политиков, но и подавляющей части населения бывшей РСФСР снять с себя личную ответственность за разрушение собственной страны. Горбачев не несет никакой ответственности за то, что дарованные им свободы были использованы людьми не для созидания, а для разрушения того, что было, для разрушения собственной страны. Вся беда и все «преступления» Горбачева состоят в том, что он, в отличие от нынешних его критиков, верил в созидательные гражданские потенции своего народа.

Я думаю, что Горбачев стал враждебен нынешней посткрымской России прежде всего потому, что мы в последние годы утратили эту перестроечную веру в свой народ, в его готовность создать полнокровное, демократическое, успешное во всех отношениях общество. На мой взгляд, за антигорбачевским настроением стоит утрата веры в способность русского человека на равных соревноваться со странами Запада, на равных конкурировать с ними в сфере экономики, науки, конкурировать с ними в политике очеловечивания человеческой жизни. За критикой Горбачева стоит наш уход от гуманистических критериев оценки человеческой жизни.

Суть нынешнего так называемого державнического патриотизма состоит в том, что он лишен самого главного – лишен любви к человеку. В том-то и дело, что в годы перестройки Горбачев не делал ничего, чего бы не желали простые люди. Он начал возвращать человеку элементарные права, отнятые у него, как любил тогда говорить Горбачев, «сталинской системой», он возвращал человеку право на свободу совести, право на свое собственное мнение, право на историческую правду, в конце концов, право на историческую память, которую отняли у него большевики. За перестройкой стояла моральная и психологическая усталость населения СССР от холодной войны. От вечного ожидания ядерной катастрофы, от растянувшейся на семьдесят лет жизни в осажденной социалистической крепости, окруженной со всех сторон врагами. Уже при Брежневе люди перестали верить в сказку о коммунизме, о том, что враждебная нам капиталистическая система когда-то распадется. По сути, в идеологическом отношении перестройка как освобождение от идеологических мифов началась еще при Брежневе. На самом деле перестройка стала выражением назревших потребностей освобождения страны от наиболее одиозных черт советской системы – от цензуры, железного занавеса, преследования за инакомыслие. Люди уже при Брежневе поняли, что не существует какого-то серьезного содружества социалистических государств. Блоковое сознание начало умирать задолго до прихода к власти Горбачева. За перестройкой стояло инстинктивное движение от ценностей советского державничества в сторону ценности жизни, ценности достатка, благополучия, свободы, личного успеха. Уже никто не хотел посвящать свою жизнь мнимым успехам СССР в деле экспорта революции. Матери и отцы уже не хотели, чтобы их дети погибали в далеком Афганистане непонятно во имя чего. В эпоху перестройки в глазах русского человека возрастала ценность его собственной жизни. Поэтому в эти годы, да еще в начале девяностых, сохранялось резко критическое отношение к Сталину, погубившему из-за своей паранойи и садистского настроения миллионы людей. Горбачев просто шел за этим настроением. Другое дело, что ни он, ни те, кто его активно поддерживал, не понимали, что разрушение сталинских скреп социализма обернется разрушением многих основ общественной жизни. Горбачев, как я точно знаю, во многих отношениях был дитя, жертва советской пропаганды.

В том-то и трагедия, что мы умудрились за последние два года уйти от всех тех ценностей и идеалов, которыми жили советские люди в годы перестройки. Жизнь человеческая у нас мало что стоит. Горбачев спасал человечество от угрозы ядерной катастрофы, а сегодня, напротив, у нас многие готовы к использованию ядерного оружия, чтобы превратить ненавистную Америку в «сплошной пепел». На место советской идеи победы социализма любой ценой, победы даже ценой «невиданных жертв», как любил говорить Ленин, мы ставим сегодня идею возрождения русского мира, и снова любой ценой. Сколько погибло наших ребят во имя безумного проекта воссоздания Новороссии! Никто об этом вслух не говорит. Проблема жертв и слез матерей, потерявших своих детей, снова, как и в советское время, никого не волнует. За критикой Горбачева, конечно, стоит возрождение ценностей, враждебных его перестройке. И это медицинский факт. Мы снова, как и в советское время, начинаем противопоставлять бедность и нищету «буржуазному потребительству». Мы до сих пор не можем понять, что на самом деле бедность, которую мы снова стали сегодня обожествлять, ничего, кроме зависти, злобы и агрессии, не рождает. Мы снова не хотим знать правду о жертвах, бессмысленных жертвах, принесенных русским народом на алтарь бессмысленных и пустых идеалов коммунизма.

Но именно по этой причине горбачевская критика преступлений Сталина сегодня начала оцениваться как «эпоха очернительства достижений советского строя». На место учения о коммунизме пришло учение об особой русской цивилизации. Их объединяет враждебное отношение к европейским ценностям, ко всем тем ценностям, которые лежали в основе горбачевской политики гласности. Поэтому совсем не случайно Горбачев стал врагом номер один для идеологов и проповедников нынешнего античеловеческого державничества. Кстати, о том, что без снижения уровня жизни и тягот дефицита мы не достигнем подлинного национального достоинства, начал говорить даже министр иностранных дел РФ Сергей Лавров. Хватит пить чай с медом на блюдечке, говорит вслед за министром иностранных дел режиссер Карен Шахназаров. И это советуют нищему русскому человеку люди, которые, как я знаю, с детства привыкли к меду достатка. Властная элита никогда в России не любила свой народ, не заботилась всерьез о его благосостоянии. Но такого, чтобы власть оправдывала нищету своего народа, звала к нищете, – такого никогда не было даже при Сталине. Опасность антигорбачевских настроений не только в их беспамятстве, исходном антикоммунизме, но и в том, что они на самом деле отвлекают нас от преодоления реальной угрозы существования современной России. Подыгрывая державническим страстям подавляющей части населения, мы все время рассказываем им или о победах «бывших шахтеров и трактористов Донбасса», или о растущем количестве боевых вылетов наших бомбардировщиков в Сирии. Но при этом ни слова о том, от чего на самом деле зависит наше будущее. Ни слова о нашей вопиющей отсталости в уровне производительности труда, о нашей растущей бедности, могущей в любую минуту взорвать стабильность в России, ни слова о нашем чемпионстве в преступности, о нашей коррупции, о вымирании населения в Сибири, о 50 миллионах гектаров пустующих земель, о нашем чемпионстве в области абортов, ничего никогда о том, что действительно угрожает самому существованию России. Наше нынешнее болезненное державничество стало основным идеологическим препятствием на пути развития России. Когда-то, во времена перестройки, мы верили в возможность благодаря демократическим реформам стать частью, конкурентоспособной частью современной европейской цивилизации. За нынешними рассуждениями об особой русской цивилизации на самом деле стоит открытая капитуляция, отказ всерьез заняться преодолением своей углубляющейся цивилизационной отсталости. И по этой причине Горбачев со своим русским оптимизмом тоже враг современным патриотам.

И чтобы уйти от трудной для нашего сознания реальности, мы и начали возрождать миф об утраченном могуществе СССР и социалистического лагеря. И чтобы уйти от трудной правды сегодняшнего дня, мы снова стали возрождать советскую ложь и начали жить в советской лжи. Понятно, что о декоммунизации в нынешних условиях не может быть и речи. Понятно, что в нынешних условиях никому не нужна правда о реальных причинах распада СССР и распада мировой социалистической системы. Никто не хочет знать сегодня, что скрепами социалистического содружества были только количество советских танков в странах Восточной Европы и наша готовность вводить войска СССР для подавления очередного восстания, как мы это делали в Берлине в 1953 году, в Будапеште в 1956 году, в Праге в 1968 году. Никто не хочет знать сегодня, что на самом деле советская система изначально была обречена, ибо наше советское колхозное сельское хозяйство никогда не могло накормить население. Никто у нас не хочет знать, что и население Польши, и население Венгрии, и население Чехословакии всегда воспринимало свою советскую власть как оккупационную, как орудие Москвы. А вместо этого мы придумали, что Горбачев разрушил уникальный, благополучный СССР и якобы крепкое мощное содружество социалистических государств. Повторяю, ненависть к Горбачеву – от беспамятства, от утраты веры в себя, в свою способность на равных соревноваться с другими в современном глобальном мире. Отказ от идеалов перестройки, от идеалов свободы – это свидетельство капитуляции современной России. Мы ругаем Горбачева за то, что он не мог и не хотел во имя наших мистических целей держать советских людей в голодном или полуголодном состоянии, как это делал Сталин. Кстати, гуманизм Горбачева на самом деле является продолжением гуманизма оттепели, гуманизма Хрущева. Но трагедия состоит в том, что нынешний русский человек поклоняется Сталину, который убивал, мучил и воспринимал его как винтик, одновременно не в состоянии оценить заслугу тех, кто сделал все возможное и невозможное, чтобы как-то очеловечить его твердокаменную советскую жизнь.

И я, честно говоря, не знаю, что нас ожидает, если мы долго пробудем в состоянии этого античеловеческого беспамятства. Горбачев привык к критике, он, как мы видим из его интервью, даже спокойно отнесся к призывам Никиты Михалкова посадить его в тюрьму. Но что будет с нами, если мы с утра до вечера будем слушать шарлатанов, которые врут, которые заморозили наши мозги рассказами о якобы утраченном могуществе великого СССР? Не знаю, как можно долго жить, игнорируя правду о своей истории и о себе, игнорируя вызовы современной цивилизации. Даже если нам удастся снова количеством танков и самолетов запугать своих соседей, это на самом деле не прибавит нам достоинства. А, напротив, чем больше нас будут бояться, тем больше будут нас снова ненавидеть. В современной глобальной цивилизации нельзя завоевать достоинство без реальных цивилизационных достижений. Идеология великодержавия любой ценой на самом деле обрекает нас на медленную смерть. Наша нынешняя самоизоляция, противостоящая попыткам Горбачева ввести Россию в «общеевропейский дом», только подрывает условия нашего существования. Все мои надежды на спасение моей страны состоят только в том, что с каждым днем все большее количество людей начинает понимать противоестественность нынешних великодержавных амбиций, подрывающих основные условия развития страны. Никто не будет сотрудничать со страной, которая добивается того, чтобы ее боялись. Никто не будет вкладывать деньги в страну, которая жаждет различного рода военных конфликтов. Нельзя же до бесконечности переходить от одной войны к другой. От бескровной войны в Крыму к кровавой войне в Донбассе и снова пока что бескровной войне в Сирии. Пора остановиться в этом поиске войны во имя спасения будущего нашей страны. И давайте, наконец, по-человечески оценим заслуги Горбачева перед нашей страной, который хотел очень простого: чтобы мы жили достойной жизнью, чтобы нас в этом мире уважали. Ничто так не опасно для здоровья современной российской нации, как предательство по отношению к памяти того праздника свободы, который нам подарил именно Горбачев. Неприлично ненавидеть человека за то, что он хотел облагородить, сделать достойной, полноценной именно твою жизнь.

НГ, 22.03.2016

Книга III

И все-таки большевизм и национал-социализм – близнецы-братья

Большевиками становились социалисты с пеной на губах

Идеал коммунизма как симфония смерти

Разум не посещает нации, лишенные памяти.

В споре между Женей Альбац и Зинаидой Миркиной я на стороне автора статьи «Дьявол начинается с пены на губах ангела» (Новая газета, № 88, 27.06.2014). Нельзя «вычеркнуть из памяти и сознания это время… „вычеркнуть“ и всех нас, тогда живых», настаивает автор упомянутой статьи Зинаида Миркина. Нельзя, ибо, не осмысливая советское прошлое, не сделав моральные выводы из растянувшегося на семьдесят лет советского эксперимента, невозможно и сегодня стать полноценной в моральном отношении нацией.

Правда, скажу сразу, мое личное понимание причин, побуждающих нас не забывать о советских идеалах и советском семидесятилетии, отлично от того, с чем связывает Зинаида Миркина в первую очередь память об истории большевистского СССР. Я лично, вслед за модным ныне в России Николаем Бердяевым, полагаю, что русские никогда не станут в духовном отношении полноценной нацией, пока, как он говорил, «не узрят в большевистском социализме образ сатаны», пока русские «не вернутся на свою родную землю, пока не поймут, что каждый максималист есть убийца». На мой взгляд, именно для распознания в идеалах и в теории социализма источников наших бед и страданий нам необходимо помнить и знать и советскую историю, и советскую идеологию.

Но Зинаида Миркина, напротив, в отличие от меня, полагает, что пора отделить мотивы, идеалы, веру Ленина, верных ленинцев от «дел ленинской революции», которые, с ее точки зрения, «действительно страшны». Зинаида Миркина настаивает на том, что истинная вера ленинцев – это одно, а то, «что Октябрьская революция была бедой для России», – это совсем другое. Зинаида Миркина настаивает, что даже такой фанатик, как Ленин, тем более «идеалисты и романтики», пошедшие за ним, были в духовном отношении выше, чем «прагматик Сталин».

Конечно, сопереживание советской истории является делом сугубо индивидуальным, особенно для нас, для старшего поколения, у которого все главное в жизни связано с СССР, с советской историей. Но сегодня уже не начало девяностых, а середина второго десятилетия XXI века, когда нам на самом деле угрожает не столько очернительство Ленина и большевизма, против которого восстала Зинаида Миркина. Нам угрожает не то, как она говорит, что Ленина воспринимают как «исчадие ада», а, напротив, идеализация Ленина и его революции, идеализация СССР как великой сверхдержавы, идеализация большевизма. Сегодня, уже в новой, посткрымской России, не принято говорить о «страшных делах» ленинского Октября, о преступлениях большевизма и ленинской, сталинской гвардии. Сегодня, напротив, принято бороться с так называемым «очернительством» советской истории. Поэтому я убежден: историю нельзя вычеркнуть из памяти, ибо нам, в конце концов, надо узнать правду о советском семидесятилетии, нам пора доказать, что дело не в том, что великую идею социализма испоганили, как сегодня считает вместе с Зинаидой Миркиной подавляющая часть интеллигенции, а в том, что эта идея изначально несла в себе смерть и разрушение.

Согласен с Зинаидой Миркиной, что после присоединения Крыма мы живем в другой в духовном отношении России, когда идейная и политическая инициатива переходит к тем, кого она называет «фанатичными националистами», переходит к тем, кого сейчас принято называть «сверхдержавниками». И нельзя не видеть, что чем теснее связывают нынешние сверхдержавники свое представление о русском мире с советским миром, тем спокойнее они относятся к тому, сколько умрет тех несчастных, кто поверил им, что они приведут Донбасс в Россию. Поразительно, но оправдывается предвидение русских мыслителей о том, что чем сильнее у революционеров вера в счастливое будущее (в данном случае – вера в то, что все русские вернутся «домой», под крыло Москвы), тем безразличнее они к мукам тех, кто страдает, умирает на пути к этому будущему русскому счастью.

По логике Зинаиды Миркиной, надо искать позитивное и высокоморальное в любом фанатике, раз у него есть чистая вера. Но как быть с тем, что дела нынешних фанатиков-сверхдержавников, которые предлагают Путину не ограничиться присоединением Крыма к России, а идти в Донбасс и бросить вызов «господствующему ныне миропорядку» (Олег Немецкий), могут обернуться настоящей катастрофой.

Зинаида Миркина так и не выяснила, в конце концов, свое отношение к «фанатичным националистам». Но все факты говорят о том, что чем больше они занимают места в сводках наших новостей на телевидении, тем чаще на его экранах появляются кадры с телами убитых, картины разрушенных домов, тем больше наши умы занимает своеобразная поэзия смерти.

Симфония смерти как советский гимн

Вспомните, чем отличалось советское, выросшее из революции, из гражданской войны, сопереживание жизни, действительности! Конечно же, поразительным, спокойным восприятием смерти, и не только чужой, но и своей. Еще в начале пятидесятых мы, пионеры 1941 года рождения, пели: «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и, как один, умрем в борьбе за это!». И, на мой взгляд, правы те, кто видит в идее коммунизма прежде всего поэзию смерти. И ведь, действительно, больше всего воодушевления, взлета общего чувства вызывало вот это: «как один, умрем…» И, на мой взгляд, ужас, трагедия состоит в том, что это воодушевление от созерцания смерти, от сопереживания своей возможной смерти, характерно не только для молодежи Гражданской войны и тех, кто рвался на передовую во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов, но и для многих представителей нынешнего посткрымского патриотизма. Привычное, родное – «лишь бы не было войны», – с чем советские люди покидали в 1991 году СССР, у многих сегодня сменяется желанием созерцать, быть рядом со смертью. Наши государственные СМИ, сумевшие вернуть сознание людей на семьдесят лет назад, ко временам войны с фашистской Германией (для этого понадобилось только на место гитлеризма поставить «бандеровскую Украину», на место фашистов – «киевских карателей», а на место советского солдата – ополченца ДНР), одновременно вернули нам образ смерти в качестве доминанты мыслей. Но ведь образ смерти, гибели людей, конечно, во имя великой цели, как раз и был сердцевиной советского сопереживания действительности.

Нельзя не обратить внимание на то, как легко за несколько месяцев украинского кризиса к нам вернулось чисто советское восприятие жизни и смерти. После бескровного, действительно бескровного присоединения Крыма к РФ как-то неожиданно, впервые после октября 1993 года, снова проснулась, напомнила о себе кровавая мистика нашей национальной истории. Тема количества погибших как-то сама собой стала доминирующей в сводках телевизионных новостей. И здесь все один к одному: тела погибших под завалами после артобстрелов в Луганске и Донецке, поиск тел погибших после катастрофы в московском метро и, наконец, поиск тел погибших пассажиров малазийского Боинга, случайно прикоснувшегося к боям за русскую правду. И не менее страшно, что в эти дни победы смерти над жизнью образ России в глазах всего мира связался с лицами каких-то странных, не очень вменяемых людей, с лицами пришедших к нам из преисподней Гиркина-Стрелкова, Бородая, с лицами людей, которые не скрывают, что они всю жизнь мечтали умереть за Россию и что им не жалко жизней тех, кто встал под из знамена. И самое страшное, что в современной России не только утратившая инстинкт самосохранения власть, но и подавляющая часть интеллигенции не понимает, что нельзя героизировать людей, которые сознательно ищут смерти и у которых так много пены на губах. Ведь на самом деле они ищут смерти и для тех, кого они соблазнили героикой войны, ищут смерти для России.

Можно ли совместить христианское «не убий»

с революционным «к топору зовите Русь!»?

Я откликнулся на заметки Зинаиды Миркиной, ибо удивился ее попытке доказать, на мой взгляд, невозможное: что можно одновременно нести в своей душе совесть и руководствоваться иезуитским «цель оправдывает средства», что можно сочетать ставку на топор с совестью. Ведь она не просто оценивает ленинский Октябрь как национальную катастрофу, пишет, что «ленинская революция открыла ящик Пандоры, что дела ее были страшны», но и признает, о чем не принято говорить в современной России, что Ленин по отношению к названному иезуитскому принципу ничем не отличается от Гитлера и от Сталина. Вот такая история. С одной стороны, революционная практика по принципу «цель оправдывает средства», а с другой стороны, у одного и того же человека, как утверждает Зинаида Миркина, вера в счастливое будущее, равная совести. И для укрепления своей позиции Зинаида Миркина говорит, что вся интеллигенция XIX века, и прежде всего русская, как Ленин, большевики, считала, что «меч (топор, гильотина) – целитель».

Не все так просто. С одной стороны, Зинаида Миркина предлагает программу облагораживания души современного русского человека, программу, несущую в себе уроки семидесятилетнего советского эксперимента, «показавшего нам, что царство Божие на земле невозможно, пока не будет открыто царство Божие внутри нас», а с другой стороны, предлагает нам относиться к Ленину с уважением, как ко всякому «романтику», «идеалисту», как ко всякому фанатику. Предпринимается попытка доказать, что идеал обладает ценностью сам по себе и, соответственно, что человека можно принести ему в жертву. Но надо отдавать себе отчет, что подобная философия, оправдывающая преступления большевизма, оправдывающая гибель миллионов ни в чем не повинных людей, находится в противоречии со всей русской культурой, литературой и философией. Русская литература, русская общественная мысль еще с середины XIX века предупреждала увлекающуюся социалистическими идеями Европу, что «революционирование широких народных масс» приведет к «прискорбным последствиям». Уже Герцен видел, что на самом деле «идеал», цель «бесконечно далекая» – всего лишь «уловка», которая должна насторожить людей, предупреждал, что в красивой, бесконечно далекой цели, в сказке о «прекрасной жизни» на земле заключен одновременно приговор всем ныне живущим на земле. С далекой прекрасной целью надо быть осторожным, ибо она завораживает людей, лишает их инстинкта самосохранения, и все оборачивается упоением от саморазрушения. Предупреждение, что попытка переустройства мира на основе идеала обернется вселенской катастрофой, что сама философия коммунизма, утверждающая, что нет преступления, а есть только голодные, изначально обагрена кровью, уже позже в лице Достоевского, Владимира Соловьева и его последователей в лице веховцев становится, как сегодня принято говорить, мантрой, сердцевиной русской духовности. По этой логике, как известно, все русские мыслители в изгнании связывали освобождение России от коммунизма с окончательным освобождением русского человека от соблазнов коммунистического идеала, с осознанием, что нет большей ценности, чем человек, живущий сегодня на земле, его заботы, радости. Да, именно Герцен настаивал, что цель для каждого поколения – оно само. Природа не только никогда не делает поколения средствами для достижения будущего, но она вовсе о будущем не заботится.

Так вот. Меня крайне удивило, что Зинаида Миркина, которая по-веховски, точно так, как, к примеру, Николай Бердяев, Семен Франк, оценивает ленинский Октябрь как катастрофу, пишет, что «ленинская революция открыла ящик Пандоры», что дела ее были страшны, что у Ленина, Сталина, Гитлера действительно общим было «цель оправдывает средства», в то же время полагает, что Ленин и его ленинская гвардия несли в себе совесть, что, несмотря на то, что «они убивали, сносили храмы», они были идеалистами и романтиками, несли в себе настоящую, истинную веру. И, в соответствии с этой логикой, противопоставляет идеализм и романтизм Ленина безверию прагматика Сталина. Зинаида Миркина считает, что присущая большевикам, Ленину вера в то, что меч (топор, гильотина) – учитель, была верой всей интеллигенции XIX века.

Меня позиция Зинаиды Миркиной удивила, ибо я никак не могу совместить разумом, конечно, своим разумом, ее близкую моим убеждениям программу оздоровления России с ее идеализацией Ленина. С одной стороны, характерное для Зинаиды Миркиной убеждение, что идеал обладает ценностью сам по себе и, соответственно, что человек, по настоящему верящий в этот идеал, подчиняющий ему свои действия и поступки, недоступен для морального осуждения, «не был исчадием ада». Но, с другой стороны, все надежды на реабилитацию христианской морали, на восстановление различий между добром и злом, на освобождение от того же ленинского «нравственно все, что служит делу коммунизма». Речь в данном случае идет о том, чтобы совместить ценности Чернышевского с ценностями Достоевского.

Я не хочу возвращаться к бесконечному, идущему еще с шестидесятых спору о том, кем был Сталин: верным ленинцем или циничным прагматиком, который во имя укрепления своей власти изменил идеалам Октября. Мне думается, что шестидесятник Михаил Гефтер, сказав еще в конце восьмидесятых, что любой ленинец, верящий, как марксист, что «существуют толчки истории», толкающие человечество в сторону коммунизма, должен понять, что если бы Сталин не вернулся в начале тридцатых к «громаде военного коммунизма», не начал бы силой внедрять в жизнь принципы коммунистической организации труда, государственной коммунистической идеологии, то от дела Ленина, идеалов Октября ничего бы не осталось. Россия нэпа постепенно вернулась бы в досоветское прошлое. Именно по этой причине, обращал внимание трезвый и последовательный Михаил Гефтер, нельзя не быть сталинцем, будучи ленинцем. Не говоря уже об очевидном, что в методах строительства социализма в СССР во время Сталина не было ничего, чего бы не было в больших или меньших размерах во времена Ленина. Разве не ленинец, соратник и близкий к вождю Георгий Зиновьев утверждал, что с теми десятью процентами населения, «которым нам нечего сказать, нам придется расстаться»? Разве не ленинец Бухарин придумал «логистику» концентрационного лагеря, которую переняли у большевиков гитлеровцы? Кстати, еще до появления шестидесятников Николай Валентинов, специально исследовавший философию и психологию Ленина, большевизма, сказал в своих мемуарах: «…из централизма Ленина выросло… государство концентрационных лагерей». Речь шла об СССР времен Сталина.

Нет смысла еще раз напоминать о том, что так называемое «палачество» было родовой особенностью всех без исключения вождей большевизма. У Свердлова, Георгия Зиновьева и Сталина больше, у Бухарина и Каменева меньше. Но эти детали не отменяют того несомненного факта, что сущностной чертой большевизма была редкая для образованных и интеллигентных людей готовность к использованию насилия, готовность убивать во имя достижения своих целей. Не думаю, что фашистская ненависть к коммунистам и евреям в своей духовной сущности чем-то отличалась от большевистской ненависти к представителям буржуазии.

И здесь я снова подхожу к несколько неожиданной мысли Зинаиды Миркиной, что большевикам удавалось сочетать эту готовность убивать, эту ставку на топор с совестью. Последняя в данном случае отождествляется с верой в то, что возможна другая, более справедливая, более достойная для рабочих жизнь. Лично для меня подобное утверждение является неожиданностью, ибо, на мой взгляд, совесть как страх совершить грех, обидеть другого человека, как чувство раскаяния, боли за совершенный проступок, как золотое правило Библии, как осознание того, что нельзя желать другим, чего не желаешь себе, вообще несовместима с революционной деятельностью, тем более с классовой теорией. Совесть, свобода совести предполагает исходное, абсолютное, моральное равенство людей, противоречит учению о классах. Если бы у большевика, набирающего заложников для расстрела во имя «устрашения врагов революции», действительно проснулась совесть, то он должен был в тот момент наложить на себя руки.

Одно дело, когда твоя вера в счастливое будущее является твоим личным делом, частью твоего сознания души. Но совсем другое дело, когда ты насильственно принуждаешь к своей вере тех, кто ее не разделяет, когда ты покушаешься на их жизнь, на их представления о счастье. Уже то, что большевики присвоили от имени своей особой веры право распоряжаться имуществом, жизнью своих соплеменников, говорит о том, что в их мировоззрении не было и в помине того, на чем основывалось чувство совести, то есть сознания изначального морального равенства всех людей как тварей Божьих.

Вера в коммунистическое будущее – это не просто вера в рай на земле, а убеждение, идущее, кстати, к Марксу от Руссо, через Бабёфа, что можно и нужно силой принуждать людей к счастью, что право и закон – не святыни, ибо имеют буржуазное происхождение. Нельзя не учитывать, раз мы всерьез заговорили о вере настоящих ленинцев, что Ленина и Сталина сближает не только иезуитское «цель оправдывает средства», о чем говорит и Зинаида Миркина, но и негативное отношение к буржуазному праву. Кстати, наша традиционное интеллигентское русское противопоставление справедливости праву – от недоразумения. Не может быть справедливости в точном смысле этого слова без лежащего в ее основе убеждения в изначальном моральном равенстве людей. А потому наша русская борьба за справедливость не только у большевиков, но и во время крестьянских бунтов оборачивалась величайшими несправедливостями, морем преступлений и крови.

Сам классовый подход, на самом деле классовый расизм, то есть деление людей на тех, кто принадлежит к передовому классу, к пролетариату, а кто – к «отжившим классам», к буржуазии, к крестьянам-частникам, свидетельствует о том, что люди, исповедующие марксизм, тем более такие ортодоксальные марксисты, как большевики, которые гордились и как зеницу ока хранили свой догматизм, изначально несовместимы с совестью как с нормальным сопереживанием жизни. Одно дело – просто вера в возможность рая на земле, а другое дело – марксистское учение о диктатуре пролетариата как необходимом условии создания коммунистического общества. И нет особых оснований полагать, как Зинаида Миркина, что, несмотря на то, что и большевики, и национал-социалисты исповедовали один и тот же принцип – «цель оправдывает средства», – у них были разные идеологии, ибо за этим принципом стояли разные идеалы. Не хочу обременять текст философскими рассуждениями, но очевидно, что марксистская идея неполноценных, отживших классов очень напоминает гитлеровское учение о неполноценных нациях. Обратите внимание, писал тот же Бердяев, уделявший много внимания анализу родства большевизма и национал-социализма, что для марксиста буржуа, даже самый образованный и честный, все равно неполноценный человек, ибо он принадлежит к неполноценному, обреченному по Марксу классу. Даже не весь пролетариат получает право на человечность, право на свой особый голос, а только так называемый «сознательный пролетарий». Отсюда, как заметил Николай Бердяев, «принципиальное оправдание диктатуры, тираническое господство меньшинства, истинных носителей чистой социалистической идеи», над большинством, пребывающим во тьме. Кстати, Ленин первым из русских социал-демократов, еще в 1904 году, начал говорить о том, что «социалисты могут прибегать к «щелчкам» и репрессивным мерам по отношению к народным массам». Не могу совместить с понятием «совесть» молодого Ленина, который настаивал на том, что не надо помогать голодающим Поволжья, ибо чем больше крестьян умрет от голода, тем сильнее у них будет ненависть к самодержавию.

Допустим, как говорит Зинаида Миркина, что у Ленина была глубже и чище, чем у Сталина, вера в коммунистическое будущее человечества. И действительно, как отмечали многие современники Ленина, его хилиастическая вера в неизбежность победы коммунизма завораживала окружающих его социал-демократов. Но, как было десятки раз доказано именно на примере Ленина, большевистский революционизм и ленинский коммунистический мессианизм вызвал не только «демоническое напряжение воли», но и «кровавый фанатизм». И вообще очевидно, само собой разумеется, что чем сильнее у революционера вера в идеал, тем меньше он ценит жизнь и человека, который есть, живет сегодня, тем больше он морально готов к разрушению того мира, который есть сегодня. Особая разрушительность большевистской революции как раз и была вызвана мессианизмом ее вождей. Мессианизм Троцкого не был слабее мессианизма Ленина. Нет на самом деле у истинно верующего большевика и особой любви к тому пролетарию, который есть сегодня, ибо он для него, большевика, такое же несовершенное существо, как и представители других «отживших классов», ибо нынешний, сегодняшний пролетарий неизбежно отмечен червоточиной частнособственнического общества.

Об эгоизме большевистской жертвенности

Я не случайно упомянул выше о воспоминаниях Николая Валентинова о Ленине, написанных уже в конце его жизни, в первой половине пятидесятых. В том-то и дело, что он смог вести свои наблюдения над Лениным в момент его окончательного размежевания с меньшевиками в контекст уже послесталинских споров о духовной сущности большевизма, когда уже и в Европе стало модно сравнивать Сталина с Лениным. И поразительно, что он как бы нарочно полемизирует со всеми теми доводами в пользу ленинской духовности, которые спустя шестьдесят лет приводит в своей статье Зинаида Миркина. Неверно, настаивает Валентинов, что все русские социал-демократы исповедовали принцип «дело прочно, когда под ним струится кровь», что все социал-демократы настаивали на необходимости революционного терроризма. В том-то и дело, что ленинская идея вооруженного восстания, вооруженного захвата власти была, с его точки зрения, близка только той части социал-демократов, которые позже пошли за Лениным. И знаменательно, обращает внимание Валентинов, что после революции в большевистскую партию вступили все оставшиеся в живых русские якобинцы, соратники автора одной из самых кровавых русских прокламаций, а именно Зайчевского, который заявлял, что «мы будем последователями великих террористов 1793 года, мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка придется пролить втрое больше крови, чем пролито якобинцами в 1790-х годах».

Все верно, пишет Н. Валентинов. Ленин испытывал искренний, глубокий гнев по поводу угнетения буржуазией рабочего класса, но все дело в том (и здесь он повторяет почти дословно слова Федора Достоевского), что самый справедливый гнев революционера по поводу несправедливости сего мира опасен тем, что в каждом человеке вместе с гневом проявляется «зверь гневливости», который обычно «распаляется от криков истязуемой жертвы». Все дело в том, обращает внимание Н. Валентинов, что большевизм Ленина, его ставка на «якобинское насилие диктатуры пролетариата» вытекали из его особого склада характера, где за «насмешкой» над другим человеком, за «колючим презрением» к своему идеологическому врагу стояли «непроницаемый холод, глубочайшая злость». Отсюда и поразительный интерес не столько к тому, что будет в будущем, к идеалу, а прежде всего к самому процессу революции, к борьбе, физическому столкновению с врагом, отсюда постоянные слова Ленина: «Нужно и хотеть драться, и уметь драться. Слов мало».

И последний момент заочного спора Н. Валентинова с теми, кто, как Зинаида Миркина, будет искать в ленинской вере в коммунизм присутствие совести. Во-первых, говорил Н. Валентинов, не преувеличивайте готовность большевиков к жертвенности. Зинаида Миркина говорит о готовности ленинской гвардии «пожертвовать жизнью, а не совестью». Все дело в том, на протяжение всей своей книги о Ленине напоминает Н. Валентинов, что самодержавие было куда добрее и гуманнее, чем выросшее из ленинизма «государство концентрационных лагерей». Его, социал-демократа Н. Валентинова, после двенадцатидневной голодовки отпустили из киевской тюрьмы, ибо главный полицмейстер очень боялся, чтобы, не дай бог, он не умер. Но «если бы я сидел в тюрьме при коммунистическом режиме, в управлении Сталина, – писал Н. Валентинов, – то… за попытку чего-то требовать, угрожая голодовкой, мне просто бы всадили пулю в затылок». Ссылка Ленина в Сибирь напоминала пребывание на курорте по сравнению с Гулагом. Во время ссылки, как известно, Ленин постоянно охотился, занимался спортом, регулярно получал почту, денежные переводы[27].

Во-вторых, обращал внимание Н. Валентинов, посвятивший много времени изучению в результате личного общения мировоззрения Ленина, следует понимать, что за его верой стоял не просто марксизм, а самый жесткий, самый отсталый, примитивный по тем временам марксизм. Истина как таковая никогда не волновала Ленина и тех, кто шел за ним. Они, большевики, воспринимали только те факты, которые укладывались в прокрустово ложе их марксистского миросозерцания. За этой верой, за этим догматизмом стоял еще особый эгоизм, сознательное стремление отгородить себя от всего того, что может подорвать свое, особое мировоззрение, свои, особые революционные взгляды. Уже во времена Ленина расходилась с жизнью и теория абсолютного обнищания рабочего класса, и теория трудовой стоимости. Но Ленин, как тогда говорили многие, «загородился броней ортодоксального марксизма и не желает видеть, что вне этой загородки находится множество вопросов, на которые марксизм бессилен дать ответ».

За догматизмом большевиков стоял эгоизм в том смысле, что их вера в догматический марксизм, дающая им цель в жизни и цельность мировоззрения, была для них превыше всего. Поэтому они не задавали себе очевидные вопросы, которые были уместны для любого действительно совестливого человека, ответственного за свои поступки. Ведь одно дело – буржуазная революция, которая дает простор тому, что есть, что о себе заявило: капиталу, индивидуальному предпринимательству. И совсем другое дело – революция во имя того, чего никогда не было в истории человечества. Где вероятность того, что удастся создать экономику без рынка, без денег, без частной инициативы, без частной собственности? Ведь подобная коммунистическая организация труда противоречила всему опыту человечества. А, может быть, мы рискуем жизнями миллионов людей напрасно? Может быть, и Маркс ошибается? Подобных вопросов якобы совестливые большевики никогда себе не задавали. Многие соратники Ленина, к примеру, Пятаков, о чем вспоминает тот же Николай Валентинов, признавались, что их привлекает не только идея, но и предоставившийся им, большевикам, шанс «расширить область возможного до гигантских размеров, а область невозможного сжать до крайних пределов, до нуля». Теперь понятно, почему к большевикам тяготели не только русские якобинцы, но и русские ницшеанцы (знаю это из истории своей семьи), все те, кто мечтал переступить через различия между добром и злом.

Сегодня уже нельзя не учитывать, о чем было сказано десятки раз, что за жертвенностью революционера всегда стоит эгоизм. В революцию приходят особого склада люди, которые не могут заявить о себе иначе, чем через баррикады, чем через восстание против существующего порядка вещей. По этой причине они, революционеры, и видят в той жизни, которая есть, только черное, грязное, что оправдывает их революционное предназначение. И на самом деле, как честно признался в своей исповеди революционера «Моя жизнь» Лев Троцкий, за жестокостью большевиков, за его собственной жестокостью стоял еще и элементарный инстинкт самосохранения. Если ты не убьешь сегодня реального или потенциального врага революции, то он, оставшись в живых, завтра убьет тебя.

Видит Бог, светлым является христианское стремление Зинаиды Миркиной найти в каждом человеке, даже в революционере, чья воля и вера обернулись, как она говорит, «великой бедой для России», чистоту исходных мотивов. Все-таки в Ленине было многое, что привлекало окружающих его людей. Но одновременно я не могу не сказать, что христианское стремление разглядеть что-то человеческое, достойное внимания в идеализме и романтизме вождя Октября должно все же быть уравновешено пониманием того, что, действительно, Октябрьская революция была не просто «великой», а, как говорит Зинаида Миркина, «великой бедой для России».

Сталинисты-сверхдержавники целились в «нэзалэжную Украину», а попали в «святую Русь»

Сегодня, на мой взгляд, куда более важно говорить о тех неисчислимых бедах, которые были принесены людям ленинским «романтизмом» и ленинской верой в социалистические идеалы. Сегодня, когда мы призываем отделить идеалы Октября от тех «бед» и страданий, которые они, идеалы, принесли русским людям, то надо считаться еще и со спецификой нашего национального сознания, и со спецификой нынешней идеологической ситуации в стране. Нельзя забывать, о чем я попытался напомнить в начале статьи, что после присоединения Крыма как-то само собой получилось, что мы вернулись не просто к временам «оборонного сознания», но и к советскому мировосприятию власти. Сегодня со всех сторон, даже от интеллигентных людей, слышишь, что «молодец тот, кто умеет вовремя хапнуть». При этом имеется в виду присоединение Путиным Крыма в условиях кризиса власти на Украине. Наверное, в условиях, когда русский дефицит правового сознания сохранился, следует проявлять особую осторожность при реабилитации ленинской психологии и ленинских ценностей. Сегодня же очевидно, что мы никогда не преодолеем традиционный русский дефицит правового сознания, укоренившийся в советское время, до тех пор, пока не воспитаем в себе критическое отношение к ленинским мотивам, которые лежат в основе его Октября. Мне думается, что видно многим, что главной опасностью для современной России является не просто возрождение «оборонного сознания», а жажда возрождения якобы утраченной нами во времена Горбачева сверхдержавности. Если бы мы всерьез обращали внимание населения на причины, приведшие к гибели СССР, то тогда, наверное, не было бы этого желания возродить то, чего никогда не было, возродить былую, несуществующую сверхдержавность. Мы до сих пор не понимаем, что на самом деле не было и не может быть внешней сверхдержавности, внешнего величия, неподкрепленного внутренней мощью, и прежде всего – здоровьем существующей экономики. Не мог СССР быть могущественной державой хотя бы потому, что производительность труда у нас в сельском хозяйстве была в пять раз ниже, а в промышленности в три раза ниже, чем у нашего идейного противника – капиталистических стран Запада. Не могла быть могущественной держава, политическое единство которой на самом деле держалось на цензуре, на «железном занавесе», на монополии КПСС на власть, на эффективности политического сыска. Когда я читал рассуждения Зинаиды Миркиной о том, что СССР погиб от того, что люди перестали верить в идеалы, что «постепенно настоящая вера сменилась пропагандой, зомбирующей людей», то у меня складывается ощущение, что я жил совсем в другой стране. Я лично, еще в конце сороковых – начале пятидесятых, среди окружавших меня соседей в родной Одессе, так и не встретил настоящего коммуниста, верящего в идеалы. Трагедия в том и состоит, что миллионы людей в рамках советской системы на протяжении десятилетий только тем и занимались, чтобы добыть хлеб насущный, обмануть власть, не подпадая под закон, и найти возможность как-то более-менее устроиться в жизни. Правда, эти люди не думали, что советская власть когда-то уйдет, что произойдет распад СССР. Они просто смирились с советской жизнью. Но на самом деле отнюдь не вера в идеалы скрепляла СССР.

Еще одно серьезное обстоятельство, которое заставляет меня обратить внимание на опасность идеализации чистоты веры самой по себе. Согласен с Зинаидой Миркиной, что нынешний ура-патриотизм в России является во многом реакцией на то, что у многих наших либералов «нет боли за свою страну и свой народ». Я сам отдал много лет жизни критике национального нигилизма нашей посткоммунистической либеральной интеллигенции. Но я лично не предвидел нынешней ситуации, что ура-патриотизм, настроения сверхдержавности, толкающие Россию к войне не только с Украиной, но и со всей современной цивилизацией, несут в себе куда больше опасности для страны, чем повышенный критицизм либералов к России и ко всему русскому. Я не предвидел, что патриотизм может стать прибежищем для невменяемых людей, лишенных чувства реализма, и своей политикой затягивающих петлю на шее России. Но нельзя не видеть, что вера людей, которые толкают сегодня Россию в пропасть, очень похожа на веру большевиков, которая принесла, по признанию Зинаиды Миркиной, «неисчислимые беды России». Разве Александр Бородай не левый, разве он не верит в идеалы Октября? Верит и он, и вся команда Проханова, завоевавшая высоты нашей нынешней пропаганды. Кстати, в отличие от Ленина, Александр Бородай готов к настоящей жертвенности. Он с автоматом в руках воевал в Приднестровье, в Чечне. Все его качества подходят под идеальный тип большевика-революционера. Но чем оборачивается его «чистота» для тысяч людей, которые поверили ему, что он, как он им обещал, «приведет их в Россию», и которые сегодня умирают на Востоке Украины?!

Все это говорит о том, что на самом деле без декоммунизации к нам не вернется чувство реальности и мы не сможем жить в современном мире. Советские мифы и советские стереотипы сознания толкают нас в бездну небытия. Надо понимать, что на самом деле за нынешним конфликтом между Россией и Украиной стоят не столько этнические, сколько идеологические различия. Трудно найти общий язык тем, кто видит в сталинской насильственной коллективизации зло и цепь преступлений, и тем, кто до сих пор опьянен успехами социализма накануне войны с фашистской Германией. Именно от советского мифа, что русские и украинцы – это «единый братский народ, спаянный одной судьбой», – вся трагическая цепь событий, последовавшая после того, как удалось принудить Януковича не подписывать в ноябре 2013 года договор об ассоциации с ЕС. Когда выяснилось, что украинская элита и значительная часть населения думают по-другому, что на самом деле многие из «братского народа» видят в России угрозу своему национальному суверенитету, мы начали наказывать «братский народ» за то, что он не хочет быть таким, каким он виделся нам по нашему невежеству и легкомыслию. Без советского мифа мы бы, наверное, проводили бы более реалистическую, менее затратную в экономическом отношении политику. Советский миф о братстве социалистических стран Европы мешает нам увидеть, почему все эти бывшие страны в течение нескольких дней выбросили навязанный им советский строй «на сметник» и побежали прятаться за спины членов НАТО. Наша советскость мешает нам увидеть, какую опасность несут модные у нас разговоры о том, что пора отказаться от «границ Беловежья», стесняющих наши национальные плечи, что Украина, которая «состоит из кусочков», обречена на гибель. Эти наши сверхдержавники, в силу своего советского невежества, не знают, что все современные европейские страны состоят «из кусочков». Мы никак не можем понять, что именно по нашей вине Запад переходит от политики сдерживания России к политике ее вытеснения из современной цивилизации, переходит к откровенной политике разрушения России как непредсказуемой страны. Глубоко убежден, что эта наша вера в ленинские социалистические идеалы мешает нам быть адекватными и разумными в современном мире. Мы так и не научились смотреть на себя глазами тех, кто не занимался, как мы, безумным коммунистическим экспериментом. Я, честно говоря, уже мало верю, что в ближайшее время к нам вернется здравый смысл, но считаю своим долгом напоминать о вещах очевидных, о том, что идеализация социалистических идеалов является идеализацией смерти и никогда еще не способствовала духовному оздоровлению нации.

Наши новые патриоты, которые на чем свет клянут Горбачева, который, по их словам, разрушил «могущественную социалистическую державу», не знают и знать не хотят, что, какую великую стройку социализма ни возьми, с ней соседствует кладбище сотен тысяч, миллионов людей, отдавших свою жизнь во имя «великих побед социализма». Победа Днепрогэса обошлась в шесть миллионов жизней, и прежде всего детей, украинцев, русских, казахов, умерших во время голодомора 1932–1933 годов. Рядом с громадой Норильского комбината покоится ровно полмиллиона его строителей. На всем пути канала Москва – Волга покоятся тела погибших от голода и болезней его строителей. И так далее. И так до бесконечности. Величайший абсурд в истории человечества. Десятки миллионов русских людей погибли, были умерщвлены, и только для того, чтобы человечество еще раз убедилось, что идеал коммунизма не только пуст, но и кровожаден, что он, как еще в далеком 1849 году предупредил Александр Герцен, задолго до ленинского Октября, напоминает «Молох, который по мере приближения к нему тружеников, вместо награды пятится и, в утешение изнуренным и обреченным на гибель толпам, которые ему кричат: „Обреченные смерти приветствуют тебя“, только и умеет ответить горькой усмешкой, что после их смерти будет прекрасно на земле».

Несомненный успех нашей государственной пропаганды, сумевшей за несколько месяцев убедить россиян, что власть на Украине после их майских президентских выборов 2014 года полностью и окончательно перешла к «фашистам», что миллионы украинцев, которые, сохраняя целостность своей страны, противостоят нашей политике «федерализации», обязательно «бандеровцы» и «националисты», свидетельствует о том, что «русская душа», которая помогла большевикам прийти к власти в 1917 году, сохранилась. И, кстати, этот факт лично у меня вызвал шок. И в этом унынии и я пребываю уже несколько месяцев. Все, что в русской душе мешает победе здравого смысла, осталось. Поразительная внушаемость, податливость к восприятию красивого мифа, дефицит чувства реальности, возможного, максимализм, не только дефицит самостоятельного мышления, но и откровенное нежелание самому начать брать ответственность за свою жизнь, дефицит правового сознания, понимания, что другой, тем более «брат», имеет такие же права, как я, и т. д. и т. п. Самое поразительное, что все откровенные дефекты советского сознания, советского типа мышления у постсоветских русских, у нынешних молодых выражены более ярко, чем у нас, бывших советских людей.

Полный текст статьи, опубликованной в «НГ» 01.08.2014

Идеология смерти

От государственничества любой ценой один шаг до фашизма

Я, честно говоря, не могу понять, почему нынешняя российская интеллигенция с какой-то отстраненностью, поразительным равнодушием наблюдает за дискуссией, спровоцированной законодательной инициативой фракции ЛДПР в Думе сажать в тюрьму до трех лет тех, кто «публично приравнивает политический режим СССР к режиму нацистской Германии». Критика советской политической системы как тоталитарной, родственной тоталитаризму режимов Муссолини и Гитлера, согласно этой инициативе, рассматривается не только как посягательство на моральную ценность победы 1945 года, но и как посягательство на моральную ценность «отечественной истории» вообще. С Жириновского вообще взятки гладки. Он стал популярным политиком в России благодаря нашему всенародному запросу на абсурд. И сейчас антикоммунист Жириновский предлагает сажать в тюрьму тех, кто критикует советскую систему. А что будет, если абсурдную инициативу Жириновского поддержит ЕР, в рядах которой очень много прокоммунистических депутатов, близких по духу фракции КПРФ? Обращает на себя внимание, что эта инициатива может быть активно поддержана и силовиками при власти. Соавтор бывшего генерала КГБ Владимира Якунина по целому ряду книг, много лет с ним сотрудничающий Вардан Багдасарян в своей недавней статье в «ЛГ» призывал к возвращению страны ко временам советской мобилизации, к возвращению на политическую сцену людей «такого типа, как Дзержинский», к возвращению «всесилия КГБ». Этот текст написан с откровенно прокоммунистических позиций и содержит в себе призыв к полной и окончательной реабилитации советской системы. Остается только для возвращения к временам СССР, как предлагает Владимир Жириновский, сажать в тюрьму за критику советской политической системы. И таким образом все идет к тому, что все те, у кого осталась совесть, остался разум, кто способен видеть очевидное, что политическая система, созданная большевиками (о сталинском режиме в СССР разговор особый), была воспроизведена до деталей, сначала робко – в фашистской Италии Муссолини, а затем – в гитлеровской Германии, будут вне закона. Кстати, эта инициатива Жириновского косвенно защищает и фашизм, ибо в нацистской Германии так же жестоко преследовали инакомыслие, как и в СССР. Теперь мы не можем говорить о том, что Гитлер, в отличие от «стыдливого» фашиста Муссолини, и не скрывал, свидетельством чему его «Майн кампф», что его учение о диктатуре фашистской парии повторяет «удачный опыт» русских марксистов с «их ставкой на централизм», с превращением партии в «боевой отряд рабочего класса».

Жириновский, кстати, со своей провокационной поправкой в статью 354.1 УК «О реабилитации нацизма» на самом деле не ведает, что творит. Если советский режим эпохи Сталина сакрален, обладает неоспоримой моральной ценностью, находится вне критики, если, упаси бог, нельзя говорить правду о родстве (здесь я цитирую Бердяева) «вождей масс, наделенных диктаторской властью», о родстве Гитлера и Сталина, «не стесняющихся никакой жестокости», если нельзя говорить о том, что в основе и советской системы, и фашистских политических систем лежал, как говорил уже Муссолини, принцип «всеобщей власти, всевластия „руководящей партии“», то тогда действительно Горбачев, а за ним Ельцин были «предателями», ибо покусились на святое, разрушили безукоризненную во всех смыслах систему. Кстати, подтверждением моего тезиса о том, что нынешние силовики при власти тяготеют к оправданию советской системы, является недавнее выступление министра обороны Сергея Шойгу, который неожиданно предал анафеме события августа 1991 года как «цветную революцию», то есть как заговор ЦРУ. Но тогда, если быть последовательным, если действительно и перестройка, и август 1991 года являются результатом заговора против России, то и господин Жириновский, и министр обороны Шойгу, ставшие политиками всероссийского масштаба благодаря этим событиям, не имеют никакой моральной и правовой легитимности. Кстати, с этим обстоятельством, что запрет на правду о советской истории подрывает историческую легитимность всей нынешней властвующей элиты, включая президента Владимира Путина, надо считаться депутатам от «Единой России», когда они будут определять свое отношение к рассматриваемой инициативе Жириновского. Я думаю, нашей правящей партии нетрудно понять, что правда о большевистском тоталитаризме ни в коей мере не умаляет подвиг советского народа в Отечественной войне 1941–1945 годов. Почему всегда в России, и даже в советское время, осознавали, что победа в Отечественной войне 1812 года ни в коей мере не реабилитирует крепостное рабство тех времен, а мы не в состоянии своим умом отделить подвиг людей, которые защищали свою родину от врага, от особенностей политического уклада того времени? Почему великая победа 1945 года должна закрывать нам глаза на то, что сталинская колхозная система была вторым изданием русского крепостного права, что русское крестьянство на самом деле так и не приняло «сталинскую мобилизационную систему»? Свидетельством тому и превышение колхозной производительности труда в личных подсобных хозяйствах в десять раз. Два процента земли, находящейся в частном пользовании, на протяжении всей советской истории производили не менее 25 % ВВП. Потери в колхозном и в совхозном секторе всегда, на протяжении всей истории советской власти, составляли одну треть. Государственное, колхозное всегда было «чужим», а потому его не берегли.

Надо понимать, что законодательная инициатива ЛДПР является вызовом и выдающимся представителям русской общественной мысли, в том числе и работам упомянутого выше Николая Бердяева. И тут мы снова рискуем воссоздать очередной русский абсурд. С одной стороны, Бердяев является для нашего президента несомненным авторитетом в вопросах определения консерватизма. Он на него ссылается во многих своих выступлениях. А с другой стороны, мы будем сажать в тюрьму тех, кто повторяет мысли Бердяева об исходном идейном и политическом родстве русского коммунизма и национал-социализма. Да, Николай Бердяев говорил, что «русское коммунистическое государство» было до прихода Гитлера к власти «единственным… в мире типом тоталитарного государства, основанным на диктатуре миросозерцания, на ортодоксальной доктрине, обязательной для народа. Коммунизм в России принял форму крайнего этатизма, охватывающего железными тисками жизнь огромной страны». Бердяев обращал внимание на то, что большевикам удалось создать это уникальное по тоталитарности государство потому, что они использовали традиции русского самодержавия, потому что большевизм «воспользовался русскими традициями деспотического управления сверху, и вместо непривычной демократии, для которой не было навыков, провозгласил диктатуру… схожую с царизмом». И Николай Бердяев настаивал на том, что русский коммунизм роднит с фашизмом и ставка на революционное насилие, отрицание права, и антигуманизм, и антидемокраизм. Бердяев обращал особое внимание на «вождизм нового типа, который выдвигает вождя масс, наделенного диктаторской властью». Кстати, Николай Бердяев обратил внимание, что ставка Сталина на строительство социализма в одной стране, превращение социалистического советского государства в сакральную ценность сблизило русский коммунизм с фашизмом и в целях. Все дело в том, что национальное государство было сакральной ценностью и для Муссолини, а затем для Гитлера. «Сталинизм, – писал Николай Бердяев, – то есть коммунизм периода строительства, перерождается незаметно в своеобразный русский фашизм. Ему присущи все особенности фашизма. Тоталитарное государство, государственный капитализм, национализм, вождизм и, как базис, – милитаризованная молодежь».

Ума много не надо, говорил Николай Бердяев, чтобы понять, что сакрализация марксизма, его обожествление как истины в последней инстанции, как единственно верного научного мировоззрения, неизбежно должно было вести у его последователей к тоталитаризму и диктатуре в политике. Отсюда, говорил Бердяев, появляется новый вариант аристократического общества. Власть сознательного меньшинства передового рабочего класса, власть его вождей, власть «носителей чистой социалистической „идеи“ над большинством, пребывающим во тьме». Вера в научную непогрешимость марксизма, в свою очередь, уже давала «сознательному меньшинству» право преследовать, лишать свободы инакомыслящих, тех, кто не верил в истинность марксизма. «Социализм принципиально нетерпим и эксклюзивен. Он по идее своей не может предоставить никаких свобод своим противникам, инакомыслящим». И понятно, объяснял Бердяев, что главным жрецом абсолютной истины – марксизма – в этой советской иерархии должен быть вождь партии. Гримаса истории, писал Николая Бердяев, состояла в том, что после Ленина малообразованный начетчик Сталин, «лишенный всякой философской культуры», становился главным судьей в спорах о марксизме. И, соответственно, добавлял Николай Бердяев, в фашистской Германии «также и Гитлер будет признан судьей в философской истине». И ничего неожиданного, непредвиденного в этом не было. Диктатура миросозерцания ведет к диктатуре «основанного на ней авторитарного строя».

И с чем тут можно спорить? Только циник от политики может утверждать, что именно Бжезинский придумал этот миф о советском тоталитаризме. Что отличало советскую систему? Закрепленная в конституции руководящая роль коммунистической партии. А что было сердцевиной фашизма? Муссолини говорит прямо и честно: «То, чего раньше не было в истории», а именно «партии, управляющей тоталитарно нацией». И здесь же Муссолини добавлял: фашизм – это «всеобъемлющая власть всеобъемлющей партии».

Конечно, вся эта история с законодательной инициативой ЛДПР и призывы Шойгу предать анафеме августовскую демократическую революцию 1991 года говорят о серьезном изменении политической и идеологической ситуации в стране после присоединения Крыма. Еще несколько лет назад даже прокоммунистические публицисты, такие певцы советской цивилизации, как Сергей Кара-Мурза, в своих работах исходили из очевидного, из того, что «немецкий фашизм и русский коммунизм – два тоталитаризма», что в их лице мы имеем дело с «двумя мессианскими проектами», что большевики и гитлеровцы применяли «сходные политические технологии» и во «взаимосвязи партии и государства», и в проводимых ими «репрессивных мерах». Несомненно и то, признавал Сергей Кара-Мурза, что и фашизм, и коммунизм нанесли обществу «травмы». Другое дело, настаивал Сергей Кара-Мурза, что сущность этих двух тоталитарных проектов надо определять не по их политическим технологиям, не по интенсивности применяемых ими репрессий, не по направленности этих репрессий (у большевиков эти репрессии были направлены против своих, а у гитлеровцев – против чужих), а по тому, во имя каких целей и идеалов эти тоталитаризмы существовали. Кстати, цитируемый выше Бердяев настаивал на том, что на самом деле родство русского коммунизма и национал-социализма надо определять прежде всего по применяемым ими средствам достижения целей, по тому, что они отрицали в морали и в политике. Но в любом случае существует проблема отличий между этническим расизмом и классовым расизмом, на которую обращал внимание Сергей Кара-Мурза и которая может быть предметом серьезных дискуссий. Но особенность нынешней ситуации как раз и состоит в том, что о каких-либо серьезных дискуссиях о тождестве и различии русского коммунизма и национал-социализма уже не может быть и речи. И здесь возникает проблема, которая на самом деле подтолкнула меня к этим заметкам. В чем причины происходящих на наших глазах существенных перемен в настроениях якобы посткоммунистической России?

На мой взгляд, корни законодательных инициатив, запрещающих под страхом тюрьмы напоминать о карательной, репрессивной сущности созданной большевиками социалистической системы, надо искать не в желании придать сакральную ценность победе 1945 года, а прежде всего в доминирующих настроениях нынешних властвующих элит, которые были спровоцированы вторым изданием холодной войны. События на Украине привели к погружению страны в мобилизационный дискурс, к милитаризации национального мышления, к ожиданию, даже у некоторой части населения жажде войны. Отсюда и все нынешние разговоры о готовности нашего народа на любые новые жертвы и лишения, вплоть до повторения тягот и голода блокадного Ленинграда времен войны. Обращает на себя внимание, что даже руководство страны заявляло о готовности применить ядерное оружие во имя сохранения за Россией сакрального Крыма.

В новой морально-политической ситуации, когда война во имя сохранения национального достоинства и восстановления государственного суверенитета России как великой державы стала новой повесткой дня, неизбежно должен был быть поставлен и вопрос о полной реабилитации советской системы. Россия была великой державой в военном смысле только в советскую эпоху. Эта взаимосвязь между желанием восстановить утраченную в 1991 году независимость от Запада и реабилитировать советскую систему как раз и проявилась в упомянутой выше речи министра обороны Сергея Шойгу. На наших глазах либеральный «белый» патриотизм, который был характерен еще недавно для речей Владимира Путина, вытесняется сталинским, «красным» патриотизмом, советскими традициями борьбы с врагом до победного конца.

Если Запад снова наш главный враг, как утверждает власть, угрожает нашему существованию как суверенной страны, если встал вопрос «быть или не быть?», то тогда, по логике военного времени, все идеологические проблемы упрощаются, выпрямляются. Тогда подавляющей части населения не до драматизма нашей истории, тогда все наше, и даже сталинский социализм, является хорошим, а все западное – плохое, чуждое нам. Мы вошли в эпоху, когда третьего не дано, когда не может быть оттенков. Милитаризация сознания неизбежно ведет к его примитивизации. Отсюда и нынешний гламур войны 1941–1945 годов, нежелание упоминать о причинах катастрофы 1941 года, о том, как трудно было превратить «защиту социалистического Отечества» в «победоносную Отечественную войну». Логика холодной войны ведет неизбежно и к примитивизации патриотизма, отрицающего сегодня за русским человеком способность вместе с поисками правды любить свою страну вопреки катастрофами, трагедиям, которые выпали на ее долю в ХХ веке. Когда враг рядом, когда задача состоит только в том, чтобы показать «кузькину мать» зарвавшимся «америкосам», то тогда действительно становится ненужной правда о болезненных страстях вождей большевизма, о том, что стояло за сталинскими репрессиями, тогда трудно взглянуть нормальными, человеческими глазами на неуемную жажду смерти, жертв, разрушений, которые действительно двигали в России Лениным, Троцким, потом Сталиным, а в Италии – Муссолини, в Германии – Гитлером. В этих условиях действительно воспринимается как святотатство напоминание о том, что в большевизме Ленина и Сталина было столько же жажды расправы, убийств, сколько в национал-социализме Гитлера. И уж полным кощунством для подобного слепого патриотизма будет правда о том, как настаивал до конца жизни тот же Николай Бердяев, что фашизм, в том числе и национал-социализм Гитлера, является детищем ленинского октября, неизбежной реакцией на угрозу прихода к власти просоветской национальной коммунистической партии. «Возникновение на Западе фашизма, – настаивал Николай Бердяев, – стало возможно только благодаря русскому коммунизму, которого не было бы без Ленина». Более того, считал Николай Бердяев, «вся западная история между двумя войнами определилась страхом коммунизма»[28].

Но, с другой стороны, надо понимать, что мы никогда не расстанемся с коммунистическими иллюзиями, пока не заглянем в бездну правды об Октябре, пока не увидим, что за вселенскую трагедию Холокоста отвечает не только национал-социализм, но и революция Ленина и Троцкого. Кстати, в моей родной Одессе умные евреи это понимали. Бабушка Сара, жена нашего семейного парикмахера дедушки Савелия, которая потеряла всю свою родню в гетто под Березовкой, всегда к месту и не к месту повторяла: «Я бы на месте матери Левушки Троцкого задушила бы его в пеленках». Но то, что было понятно многим в послевоенной Одессе, до сих пор остается тайной за семью печатями для посткоммунистической России.

И надо отдать должное политическому чутью Владимира Жириновского. Он своей сокрушительной победой декабря 1993 года обязан тому, что Россия «сдурела» после расстрела Ельциным Белого дома. А теперь он пытается получить дивиденды от того, что Россия озверела после событий на Украине. Но, самое главное, чутье Жириновского проявляется в том, что он не исключает возможность того, что в условиях новой холодной войны политическая инициатива может окончательно перейти не просто к силовикам, а к той части военных, для которых война не просто специальность, а смысл жизни, самовыражение, наслаждение.

В этих новых условиях, когда Россия вновь встала перед выбором, во имя чего дальше жить, на мой взгляд, как раз крайне важна правда об античеловеческой и антинациональной сущности большевизма, правда, которая была под запретом в СССР и о которой после августовской демократической революции 1991 года, во многом по вине команды Ельцина, просто забыли. Я не говорю о цивилизационном выборе новой России, ибо советская мобилизационная модель, сталинское крепостное право, основанное на всесилии ЧК-КГБ, не имели ничего общего с христианской сущностью европейской цивилизации. Советская мобилизационная модель, кстати, как и мобилизационная модель Гитлера, отрицала европейский гуманизм, право человека на жизнь, на свободу выбора и т. д. То, что нам предлагают возродить поборники «красного проекта» (теперь уже к Александру Проханову, Сергею Кургиняну и Сергею Черняховскому присоединяется Вардан Багдасарян), на самом деле не имело никакого цивилизационного смысла. Своим советским экспериментом мы просто показали человечеству, как предсказал Чаадаев, чего не надо ни при каких условиях делать. На сегодняшний день наиболее полным и последовательным воплощением советской мобилизационной модели является Северная Корея потомков Ким Ир Сена.

И самое страшное, что на самом деле выхода назад из той пропасти, в которую толкают Россию сторонники реставрации советского крепостного права, уже не будет. Россия на пути к третьему изданию русского крепостного права, скорее всего, окончательно рассыплется. Рассыплется под аплодисменты современной цивилизации, которая всерьез испугана нашим страстным желанием доказать любыми средствами, что мы имеем право на свои собственные законы. К сожалению, российское население не знает, какое отторжение, и прежде всего у Запада, вызывает и наше решение исправлять спустя шестьдесят лет ошибки прежних руководителей, и убийство по непонятным причинам лидера оппозиции, и наше новое издание всенародной любви к маньяку-убийце Сталину. Мы до сих пор не учитываем крайне негативные последствия для судеб России, для ее будущего возрождающегося у нас на глазах советского милитаризма.

И в этих условиях, когда все же самого страшного еще не произошло, пока мы на государственном уровне не отказались от ценностей перестройки и августовской демократической революции 1991 года, закрепленных в нашей Конституции, напротив, важно говорить, показывать на примерах, на исторических фактах, что мы, защищая сегодня достоинство и ценности Ленина и Сталина, тем самым на самом деле реабилитируем ценности фашизма. В силу своего советского невежества нынешняя политическая элита не отдает себе отчет в том, что, настаивая на том, что «Россия – не Запад», что нам чужды ценности буржуазной свободы и буржуазного индивидуализма, ценности сытой жизни, она дословно повторяет Гитлера. В том-то и дело, что кровное родство большевизма с национал-социализмом, на что обращал внимание Николай Бердяев, как раз и состоит в отрицании ценностей европейского гуманизма, традиций парламентаризма, свободы, права человека на выбор. Наша элита не знает, что на самом деле вся идеология национал-социализма – это бунт против буржуазных ценностей, и прежде всего бунт против индивидуализма и права человека на свободу выбора.

Для Гитлера главным врагом, как, кстати, и для Ленина, был оппортунизм западных буржуазных партий со всеми их разговорами о демократии, о легитимности, которые не понимают, что интересы «великой нации» куда более священны, чем законы демократии. И здесь Гитлер, как «стыдливый» социалист, шел за марксистами-большевиками, которых он ненавидел. Напомню тем, кто забыл, что для Ленина главным врагом пролетариата, стоящим на его пути к власти, является «буржуазная интеллигенция», которая «характеризуется, в общем и целом, именно индивидуализмом и неспособностью к дисциплине и организации»[29]. Гитлер, как и Муссолини, критикует «гниль трусливого буржуазного мира» и «мещанскую жажду удовольствий». Идеологи особой русской цивилизации, повторяющие призывы жить на минимуме материальных благ, не знают, что они дословно повторяют гитлеровскую критику «мещанской жажды удовольствий».

Кстати, все нынешние настроения партии войны, которые озвучил в своих заметках в «ЛГ» Вардан Багдасарян, то есть убеждение, что мы не вернем себе утраченный суверенитет и величие державы, пока не пойдем на откровенное военное противостояние с Западом, очень похоже на настроения Муссолини, который, придя к власти, тоже настаивал на том, что Италия только тогда вернет себе величие Древнего Рима, когда она одержит внушительную победу в кровопролитной войне. И об этом, о близости милитаристских настроений нашей «партии войны» к настроениям фашистов, жаждущих реванша, надо говорить вслух и не бояться, ибо происходящий на национальном уровне отказ от позднесоветского «лишь бы не было войны» возвращает нас не столько в СССР, сколько в Италию и Германию накануне прихода к власти фашистов. Знание об истоках и психологии фашизма нам необходимо, ибо по неведению, ставя во главу угла восстановление национального суверенитета и утраченного великодержавия, мы можем стать на путь фашизма, отвергнутого человеческой историей. Надо знать, что именно эта иррациональная жажда войны, жертв, равнодушие к гибели людей, миллионов людей, как раз и сближало вождей большевизма с вождями фашизма. Сегодня важно знать, что драма европейского ХХ века состоит в том, что многие народы, сначала русские, потом итальянцы и, наконец, немцы, отдали свою судьбу в руки людей с подобными настроениями, в руки людей, жаждущих войны, видящих в ней свое призвание. И здесь нет никакой разницы между жаждой гражданской войны и жаждой войны вообще. Кстати, у Муссолини и Гитлера жажда гражданской войны и войны вообще были слиты воедино.

Ленин призывал к массовому классовому террору, к репрессиям задолго до Первой мировой войны, как только он встал на тропу полного разрыва с так называемым меньшевистским оппортунизмом. Петр Струве, который в начале века, в 1901–1902 годах, сотрудничал с Лениным в социал-демократических кружках Петербурга, уже тогда обнаружил в нем, как он позже писал, склонность к «палачеству». Валентинов порвал с Лениным и ушел к меньшевикам после нескольких месяцев тесного сотрудничества весной 1904 года, когда почувствовал, что Лениным как личностью движет не столько далекий идеал социалистического равенства, сколько жажда борьбы, столкновений, внутренняя неуемная агрессия, требующая самовыражения.

И, действительно, еще не пришел день «кровавого воскресенья» января 1905 года, но Ленин «шаг вперед» в русской социал-демократии связывает прежде всего с «военными временами», с наступающей эпохой «гражданской войны». «Все в мире берется с боя», – настаивает Ленин. «Восстание прекрасная вещь. Мир движется революциями». А потому для него главным врагом является «буржуазный индивидуализм» с его жаждой счастья на этой земле, с его призывами ценить каждую человеческую жизнь. Но уже через год, когда Россия начинает дышать революцией, Ленин дает уже волю своей жажде смерти и видит основную задачу большевистской партии в том, чтобы она научила восставший народ, научила «пролетариат и крестьянство» разделаться со всем, что связано с царизмом «по-плебейски», разделаться с «аристократией и дворянством», царским двором «по-плебейски», «беспощадно уничтожая врагов свободы, подавляя силой их сопротивление». И при этом Ленин все время научает свою партию, что революция не должна оставлять врагов живыми, ибо «после победы революции над контрреволюцией контрреволюция не исчезнет, а, напротив, неизбежно начнет новую, еще более отчаянную борьбу»[30].

Муссолини даже обижался, когда его обвиняли в ленинском, чекистском пристрастии к репрессиям. «Обо мне говорили, – жаловался он членам парламента в своей речи от 3 января 1925 года, – будто я основал ЧК. Где, когда? Каким образом? Никто не может этого сказать. В России без суда и следствия были казнены от 150 до 160 тысяч людей, как показывает приближенная к официальной статистика. В России действительно существовала ЧК, которая систематически применяла террор против среднего класса в целом и отдельных его представителей, та самая ЧК, которая называет себя карающим мечом революции».

Если судить объективно, то в 1925 году Муссолини имел еще право на подобное оправдание. На самом деле сравнение советского тоталитаризма с фашистским – не в нашу пользу. Наш тоталитаризм отличался куда большей жестокостью к своим и потому принес местному населению куда больше страданий, чем фашисты своим народам. И поэтому в России было гораздо сильнее сопротивление большевистской власти, чем сопротивление той же Германии приходу к власти фашизма. В конце концов, Гитлер пришел к власти на основе закона и Конституции.

На парламентских выборах 31 июля 1932 года, на свободных демократических выборах в Рейхстаг, «национал-социалисты добились беспримерного триумфа. Они получили 14 млн голосов и 230 мандатов. В выборном округе Хемниц – Цвиккау, одной из старейших цитаделей рабочего движения, национал-социалисты получили около 550 000 голосов, социал-демократы – 260 000, коммунисты – 230 000, в то время как все остальные партии вместе едва дотягивали до 80 000»[31].

А в России большевики после успешного переворота в Петрограде завоевали свою власть, как в Москве, прежде всего с помощью оружия. И с каждым днем после октября 1917 года все больше и больше приходилось применять аргумент пулеметов для сохранения своей власти.

Только объявленная Лениным и Троцким политика военного коммунизма и продразверстки вызвала более двух тысяч крестьянских восстаний. О размахе крестьянского бунта против большевиков свидетельствует многотысячное Тамбовское восстание 1920–1921 годов. По этой причине даже карающий меч революции Гитлера по отношению к своим немцам работал значительно реже, чем карающий меч партии меченосцев – большевиков – по отношению к своему населению. Хотя после прихода к власти национал-социалисты более интенсивно использовали свой карающий меч революции, чем большевики в первые два месяца после прихода к власти. Сразу же после прихода к власти 30 января 1933 года гитлеровское СА и СС начало самочинно создавать концентрационные лагеря по всей стране, куда были заточены десятки тысяч политических противников. Суровые меры против коммунистов и коммунистической прессы с первых же дней стали характерной чертой национал-социалистического режима. Именно против коммунистов был направлен указ Гитлера о расстрелах от 17 февраля 1933 года.

Но если вы начнете сопоставлять текст исповеди Муссолини «Третий путь», я уже не говорю о «Майн кампф» Гитлера, с наиболее «революционными» работами Ленина, где он оправдывает революционное насилие, то вы увидите, что Гитлер говорит о праве на революцию и на насилие тем же языком, что и Ленин. Все, что говорил Федор Достоевский в «Бесах» о пагубной страсти социалистов привести к счастью человечество путем уничтожения многих миллионов людей, в равной мере относится и к большевикам, и к фашистам. Все они славили войну, все они обожествляли смерть. Муссолини со своим «стыдливым» итальянским фашизмом не дорос до апокалипсических размеров смерти, продемонстрированных человечеству большевиками Лениным и Сталиным и нацистом Гитлером. Но он тоже очень откровенно, как, наверное, никто до него, славит войну вообще, а вместе с ней и гибель людей. Если для Ленина как марксиста праздником истории является революция и развязанная ей гражданская война, то для Муссолини нет ничего более одухотворенного и животрепещущего, как война вообще, в том числе и гражданская война. Кстати, для фашиста Муссолини, как и для марксиста Ленина, дисциплина централизма, противостоящая анархии буржуазного децентрализма, обладает особой ценностью еще потому, что стимулирует у населения, у трудящихся способность к жертвенности, готовность умереть за святое дело. У Ленина понятия «гражданская война», «пролетарская сознательность» и «дисциплина» идут друг за другом, а у Муссолини понятие «война» связывается с понятиями «жертвы и святыни». Социалист Маттеотти был врагом для Муссолини прежде всего потому, что он «ненавидел войну». С точки зрения Муссолини, только через войну, через гибель людей проявляется смысл назначения человека и человеческой истории. Муссолини гордился тем, что он был одним из тех, кто настаивал на активном участии Италии в Первой мировой войне, кто «подвиг страну на войну». Для Муссолини «война – такой же долг, как и жизнь». Он гордится тем, что его последователи-фашисты, чернорубашечники показали «образцы умения умирать». Жизнь, считает Муссолини, не будет «возвышенной», если она не знает войны с ее жертвами.

Без знания этого удивительного родства античеловеческой сущности и большевизма, и фашизма мы никогда не поймем главный урок страшного ХХ века. Оказывается, инстинкт самоубийства, самоуничтожения всегда жил в человеке, и он может проявиться в любое время, в любую эпоху. Трагедия ХХ века состоит в том, что народы, сначала русские, а потом итальянцы и немцы, по недомыслию, из-за жажды национального реванша, а в России – просто из-за жадности, из-за нашей страсти к халяве, пошли за политиками, которые на самом деле были людьми с больной психикой, страдали жаждой смерти, жаждой разрушения, которые видели в революциях, в насилии, в войнах красоту и смысл человеческой истории. Кстати, заслуга русских, и в этом было их преимущество по сравнению с итальянцами и немцами, что мы сами освободились, правда, уже от остатков сталинского тоталитаризма, сами освободились от уродливых черт политической системы, рожденной жаждой смерти и жаждой разрушения. И надо отдавать себе отчет, что в России возбудить психоз милитаристских настроений, жажды войны и жажды борьбы с врагами, в том числе и выдуманными, легче, чем в странах Запада, ибо у нас, по нашей русской традиции, жизнь человеческая меньше стоит или вообще ничего не стоит. В том-то и дело, что, заражаясь психозом войны и милитаристских настроений, мы, русские, можем потерять последние остатки инстинкта самосохранения, инстинкта человечности. И здесь возникает вопрос, который возник лично у меня при одновременном чтении и классики марксизма, большевизма, и классики фашизма. Ведь действительно эти, характерные для названных текстов, призывы к войне, к убийствам, жертвам отдают на самом деле патологией. Кстати на самом деле в переводе исповеди-книги Муссолини «Третий путь» для души куда меньше опасного, чем в текстах Ленина типа «Диктатура пролетариата и ренегат Каутский». А почему политики, люди, якобы принадлежащие к разным цивилизациям, в одинаковой степени страдают этой болезнью жажды смерти? Почему европейские народы, несомненно, принадлежащие к разным цивилизациям, одинаково податливы к этой проповеди войны, вражды и неизбежных жертв? Если вы думаете, что политики типа Сталина и Ленина не могут прийти к власти и в XXI веке, то вы ошибаетесь. Сам тот факт, что возможность ядерного противостояния России и Запада стала новой повесткой дня, говорит о том, что угроза уничтожения человечества, человеческой цивилизации вполне реальна. И ужас состоит в том, что нынешний русский обыватель спокойно рассуждает о неизбежности «большой войны с США». Сравнивая революционизм Владимира Ленина с революционизмом Муссолини и Гитлера, я обнаружил для себя очевидное, что всегда лежало на поверхности. А почему пропаганда классовой ненависти, ведущая к гибели миллионов людей, не является таким же преступлением против человечности, как и пропаганда национальной ненависти?

Да, у Ленина, Сталина и Гитлера направленность террора была разной. Большевистский террор с традициями якобинства был направлен прежде всего против своих, был связан, как любил говорить Ленин, с «плебейской расправой» над представителями высших классов, аристократии, дворянства, православного духовенства, расправой со всем, что связано с ненавистным ему самодержавием. Карающий меч фашистской революции Гитлера, напротив, был направлен против чужих, против еврейского народа, еврейской интеллигенции. Уже в «Майн кампф», изданной в Веймарской Германии в 1926 году, он открыто сожалеет о том, что его родная немецкая нация накануне войны 1914–1918 годов «не решилась задушить ядовитыми газами 12–15 тысяч этих еврейских вожаков, губящих наш народ».

Но поразительно, что при всем при этом и вожди большевизма, и вожди фашизма, жаждущие расправы над разными врагами, одновременно откровенно жаждут и гибели своих – своих сограждан, своих бойцов, представителей своего класса. И при этом, как я обращал внимание, не только Муссолини и Гитлер, но и Ленин в своих речах видит в величии массовых неслыханных жертв среди рабочего класса свидетельство величия их исторического дела.

Ни Ленин, ни Сталин, а за ними и Муссолини и Гитлер, не задумывались об оправданности тех человеческих жертв, мук, страданий, которыми должны будут заплатить их народы, человечество во имя осуществления их программ и идеалов. Никто не спрашивал себя: «А может быть, коммунизм невозможен?. (Это касается Ленина и большевиков.) А может быть, корпоративное государство, основанное на уголовном преследовании за антифашизм и инакомыслие, невозможно в Италии? А может быть, расовое превосходство немцев может обернуться для них катастрофой?». И никто из названных вождей не ставил под сомнение свои цели, свои теории. Кстати, фашисты, как и марксисты, говорили о «всемирно-исторической значимости их учения». И Бердяев был прав: сакрализация и марксизма, и фашизма была нужна их вождям для того, чтобы оправдать характерную для них сверхжестокость, их страсть к убийству, к смерти. Ленин в своей проповеди жертв среди рабочего класса вообще уникален. «Не надо стремиться к бескровным пролетарским революциям, – учил делегатов съезда III Интернационала Владимир Ильич, – не надо стремиться к тому, чтобы они, эти революции, были не слишком тяжелыми», то есть были бескровными. Ильич настаивал, что «каждая революция влечет за собой огромные жертвы для класса, который ее производит». И ничего страшного нет в том, успокаивал своих слушателей Ленин, что «диктатура пролетариата в России повлекла за собой такие жертвы, такую нужду и такие лишения для господствующего класса, для пролетариата, какие никогда не знала история, и весьма вероятно, что и во всякой иной стране дело пойдет точно так же»[32]. Мы, советские люди, читали эти строки по-советски и никогда не задумывались о страшной, дьявольской сущности этих слов. Ведь, как видно из тональности этой речи, Ленин действительно доволен, что без огромных жертв революции невозможны. И Гитлер в «Майн кампф» почти дословно повторяет Ленина и говорит, что национал-социализм «имеет гигантское, всемирное значение, и именно поэтому мы с первой же минуты считали, что в защиту его нужно и должно идти на самые тяжелые жертвы». Для Гитлера, как и для Ленина, когда речь идет о великой цели, великой идее, не может быть разговора о сохранении человеческой жизни. «Чтобы завоевать массы на сторону идеи национального возрождения, – настаивал Гитлер, – никакие социальные жертвы не являются слишком большими». Как это похоже на призывы нашей «партии войны» идти на любые жертвы, чтобы наказать ненавистных «укропов» и стоящий за ними Запад.

Мне могут сказать, что, выступая против милитаристских настроений в России, отождествляя Ленина с Гитлером, выступая против возможности ядерной войны во имя сохранения подлинного суверенитета и государственного величия новой России, я встал на пораженческие настроения и изменил себе как русский патриот. Но в ответ я вынужден сказать: не вижу ничего патриотического в идеологии, допускающей гибель собственной страны в результате ядерной войны. Далее. Я вынужден сказать, что Россия, пытающаяся реабилитировать советский тоталитаризм, преступления Ленина и Сталина против своего народа, Россия, всерьез рассуждающая о необходимости восстановления советской мобилизационной системы вместе с «всесилием КГБ» и «железным занавесом», Россия, готовая восстановить снова крепостное право, где людям предназначена роль винтиков при жизни впроголодь, как говорят идеологи нашей особой цивилизации, при «минимуме материальных благ», на самом деле не нужна ни собственному населению, ни тем более человечеству. Неужели не видно, что подобное будущее России, которое рисуют нам идеологи возрождения мобилизационной советской системы, уже сейчас выталкивает из страны самых образованных, самых талантливых молодых людей, ту креативную часть населения, без которой у нас на самом деле нет будущего. Я часто слышу от молодых ученых, случайных попутчиков, с которыми еду в электричке в Дубну, что им стало стыдно за нынешнюю Россию. И молодец вице-премьер Ольга Голодец, что она говорит об этом вслух, говорит об опасности выезда из страны наиболее талантливых и образованных людей. Много ума не нужно, чтобы понять, что законодательная инициатива, которая спровоцировала мои заметки, сама по себе вызывает у любого здравого человека отчуждение от собственной страны. Не может образованный, честный человек любить страну, где угрожают сажать в тюрьму за безусловную правду.

И самое страшное, в чем у меня нет духа признаться самому себе. А какой, на самом деле, смысл – моральный, человеческий – имеет государственный суверенитет страны, который достигается за счет обеднения своего населения, за счет того, что оно снова будет лишено многих благ современной человеческой цивилизации? И к тому же речь сегодня идет о суверенитете страны, которая готова угрожать человечеству новой ядерной войной во имя права мучить свой народ бедностью и нищетой. Я не вижу никакого смысла в той новой России, в которой будет восстановлена мобилизационная советская экономика и которая, в конце концов, станет подобной нынешнему уроду человечества – Северной Корее.

Я не знаю, на самом деле, ответа на эти вопросы. Но не могу не сказать, что нынешняя атмосфера вражды, запретов, поиска врагов и даже убийств политиков по непонятным причинам заставляет меня задуматься всерьез о будущем собственной страны. На самом деле пока что оптимизма в моей душе нет. Я не вижу, как при нынешней апатии, безразличии ко всему, что происходит рядом, русский человек вырвется из нынешнего тупика, в который загнала нашу страну неуемная гордыня нынешних правителей России.

НГ, 05.09.2015

Сатанистское насильничество большевизма и национал-социализма

Размышления о судьбах «посткрымской» России

Зачем нам нужна полная и окончательная декоммунизация России?

Интересно, что характерная для современной посткрымской России жажда изоляционизма от остальной якобы смертельно больной европейской цивилизации была характерна не только для СССР эпохи Сталина, но и для Италии Муссолини и особенно для Германии Гитлера. Настроения изоляционизма – это первый признак ментального заболевания европейской нации. И они характерны для нас сегодня. Ответом на жажду изоляционизма, вызванную событиями на Украине, вызванную осознанием того, что «братский народ» навсегда уходит из русского мира, как раз и является реанимация давно забытого учения об особой антизападной русской цивилизации, пропагандируемой в последние годы патриархом Кириллом. Вольно или невольно патриарх Кирилл конструирует концепцию русской истории, где стирается различие между добром и злом, где «злодеяния» перечислятся наряду с успехами, через запятую, где, конечно же, в соответствии с требованиями патриотизма а-ля ЛДПР говорится о якобы качественной разнице между человеконенавистническими идеалами фашизма и привлекательными идеалами коммунизма, где не принято говорить о страшной человеческой цене успехов сталинской индустриализации. Изоляционизм всегда ведет к утрате способности видеть ошибки, слабые стороны своего народа, к утрате морального подхода к национальной истории.

И в результате забвение человеческой страшной цены успехов СССР, соседствующее с ностальгией о геополитическом могуществе СССР, становится мощным препятствием на пути декоммунизации мыслей и чувств современной России, на пути осознания бессмысленности и тупиковости русского коммунистического эксперимента. За попытками трактовать преемственность русской истории только со знаком плюс стоит на самом деле отказ от морального подхода к деятельности исторической личности, отказ от ценности человеческой жизни, от ценности гуманизма. Люди сегодня просто не в состоянии осознать, что они и их предки мучились, страдали, умирали не столько во имя своей страны, сколько во имя сохранения власти коммунистической утопии и ее бесчисленных жрецов. И пока мы не поймем, что нет ничего важнее и ценнее, чем человек, что никакая цель не оправдывает преступление, мы не станем полноценной европейской нацией. Сейчас уже видно, что без декоммунизации, без выхода из системы советских ценностей невозможно возрождение в России правового сознания, а тем самым и адекватной и объективной оценки и советской истории, и, что не менее важно, геополитических последствий пребывания у власти в России большевиков, к примеру, последствий внешней политики Сталина.

Парадоксально, но это неоспоримый факт. Советский человек хрущевской эпохи, эпохи оттепели и позже, до конца 1960-х, был куда больше готов духом воспринять правду, страшную правду о «перегибах» сталинской коллективизации, о репрессиях 1937–1938 годов, о сталинском репрессивном законодательстве конца 1940-х, когда сажали в тюрьму за пригоршню зерна, вынесенную с колхозного поля голодающим детям, чем нынешний сытый россиянин, пользующийся всеми благами современной цивилизации. Убежден, что советский человек в условиях всех стеснений полицейского государства был куда здоровее в моральном отношении, чем нынешние русские или россияне, живущие все-таки в свободном по русским меркам обществе. Понятно, почему прокоммунистически, просоветски настроенная часть интеллигенции сегодня всячески противится очевидной правде об аморальном родстве большевизма с национал-социализмом. Нетрудно понять, почему даже интеллектуалы, такие как Никита Михалков, не скрывающие своей симпатии к «белому делу», противятся правде об античеловеческой сути большевизма, не хотят видеть, как писал Николай Бердяев, что если «ленинизм не есть, конечно, фашизм, то сталинизм уже очень походит на фашизм»[33].

Казалось бы, современные русские могли бы гордится тем, что они, в отличие от немцев, постепенно, начиная с Хрущева и кончая Горбачевым, сами смогли освободиться от позорного наследства сталинского, большевистского тоталитаризма, от всех уродств созданного большевиками полицейского государства. Но правда состоит в том, что люди, не ценящие свободу, не в состоянии осознать даже свои победы на пути к ней.

Мы никак не хотим увидеть очевидное – что нынешнюю враждебную к России Западную Украину и враждебную Прибалтику породил НКВД Иосифа Виссарионовича Сталина, который, после прихода туда Красной армии в 1940 году, отправил в Сибирь или в мир иной по меньшей мере одну треть национальной элиты этих народов. Мы никак не можем впустить в свою душу правду о сути большевизма и созданной им политической системы, которая состоит в том, что победы советской власти всегда и везде начинаются с уничтожения цвета нации, ее самых одаренных, образованных, независимых представителей. Еще совсем недавно об этом говорил даже наш президент Путин. Интересно, что после того, как я одному из режиссеров Первого канала сказал, что во время ток-шоу Петра Толстого я буду цитировать речь Владимира Путина 2007 года на Бутовском полигоне, где он говорил, что большевистская власть проводила геноцид против собственного народа, убивала самых одаренных, талантливых людей, имевших собственное достоинство[34], приглашение на участие в передаче было отменено. Мотивировано это было заботой о моем больном сердце и моем возрасте. Сегодня, как выясняется, России нужен другой Путин, а именно Путин, сожалеющий о том, что якобы Ленин извратил суть «великих идеалов коммунизма».

Не осознав, что созданная большевиками политическая система была противоестественной, несла людям лишения и страдания, мы не поймем, почему, как я уже сказал, в тамбовском восстании против большевиков участвовало более ста тысяч крестьян, почему коллективизация была насильственной, почему в первые годы войны во многих городах РСФСР какая-то часть населения встречала гитлеровцев с цветами, к примеру, в Калуге, почему в первые месяцы войны сотни тысяч советских солдат добровольно сдавались в плен, почему впервые в русской истории на стороне врага в войне в различных формах участвовало более миллиона бывших советских военнослужащих. Только в армии Власова – четыреста тысяч. На мой взгляд, достоин внимания комментарий Эрнста Нольте по поводу причин массового перехода и военнопленных бойцов Красной армии, и населения оккупированных территорий СССР на сторону немцев. Во всех городах и деревнях Латвии и Литвы немецкие войска принимали с ликованием в силу откровенной ненависти к советской власти, которая вместе со своими репрессиями пришла к ним в 1940 году вместе с Красной армией. Украина почти повсеместно встречала немцев хлебом-солью, ибо над ней довлела память об ужасах голодомора и насильственной коллективизации. Кстати, Никита Хрущев в своей секретной речи не просто шутил, что Сталин наряду с чеченцами и крымскими татарами депортировал бы и украинцев, если бы их не было так много. А значительная часть многих народов Северного Кавказа – ингуши, чеченцы, балкарцы – переходили на сторону немцев в надежде на независимость и свободу от колхозного строя[35].

Ничто, конечно, не может оправдать предательство. Но мы, в конце концов, обязаны знать, почему оно было массовым. Нельзя стать полноценной нацией, утаивая от себя правду о цене нашей великой победы, о драме 1941–1945 годов. В конце концов, пора осознать, что не просто слабое место, а коренной порок нашего национального сознания состоит в том, что мы никогда, ни во время царизма, ни тем более в советское время, не заботились о потерях во время войн, о гибели населения во время царских и советских эпидемий голода. Герой романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» командир танковой бригады генерал Новиков накануне прорыва блокады Сталинграда вспоминает, что «всю свою солдатскую жизнь он знал страх перед начальством за потерю техники и боеприпасов, за просроченное время, горючее, за оставление без разрешения высоты и развилки дорог. (Но) не встречал он, чтобы начальники всерьез сердились на то, что боевые действия сопровождались большими потерями живой силы. А иногда начальник посылал людей под огонь, чтобы избегнуть гнева старшего начальства и сказать себе в оправдание, разведя руками: „Ничего не мог поделать, я половину людей положил, но не смог занять намеченный рубеж“»[36]. В отличие от гитлеровцев, а тем более от наших союзников, мы никогда не берегли солдат, не считались с потерями и во время войны 1941–1945 годов.

И тем более не осознав противоестественного, основанного на насилии и терроре характера большевистской власти и особенно сталинизма, мы не поймем, почему вся история социализма в странах Восточной Европы была историей восстаний против навязанной этим странам советской власти: берлинского восстания 1953 года, польского в Познани в 1956 году, венгерского восстания в 1956 году, никогда не поймем причины пражской весны 1968 года, массового, девятимиллионного протеста польской «Солидарности» в 1980 году, бегства десятков тысяч жителей ГДР в ФРГ в июле 1989 года через границу с Венгрией и т. д. Не созрев до морального осуждения коммунизма, мы не поймем, почему, как было сказано выше, в 1941 году жители республик Прибалтики и Западной Украины встречали гитлеровцев как освободителей, почему им казалось, что не может быть ничего страшнее сталинского НКВД. Худой, высокий старик-украинец, герой романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», рассказывает красноармейцу Семенову, который прятался на оккупированной территории у крестьянки Христи, что селяне сначала все же надеялись на немцев, ибо «вначале люди надеялись, что немцы „аннулируют колхозы“. Но потом они стали и немцев ругать, ибо те по советскому образцу завели те же „бригады и звенья“»[37].

Когда я переписывал из романа «Жизнь и судьба» слова генерала Новикова о безразличии его высокого командования к количеству потерь во время ведения боевых действий, я вдруг осознал, что причина этого безразличия и царских и советских военачальников к цене их побед состоит в том, что у нас, у русских, в отличие от англичан, французов и даже немцев, так и не сложилось глубинное ощущение единства нации, без которого невозможна забота вышестоящих о сохранении жизни у нижестоящих. Наше понимание государства, идея государственничества не включает в себя заботу о сохранении жизни и процветания ее граждан. Не включает и до сих пор. «Успехи» нашей нынешней внешней политики уже сейчас оборачиваются деградацией и без того хилой российской системы здравоохранения, ростом очередей на прием к врачу, недоступностью для подавляющей части населения лекарств, увеличивающих продолжительность жизни человека, и т. д. И при этом российские политики, которые никогда в жизни себе ни в чем не отказывали, предлагают своему народу «затянуть пояса».

И мне почему-то все чаще и чаще приходит в голову мысль, что, несмотря на нынешний, вызванный присоединением Крыма к РФ патриотический восторг (кстати, когда я сейчас, летом 2016 года, вношу последние коррективы в этот текст, патриотический восторг все больше и больше обнаруживает следы угара), все же русские устали от своей многовековой бесконечной жертвенности. Есть много признаков того, что им постепенно становится все более и более чужда кровожадная русская «государственность» и «суверенность». Разочарование в собственной стране, характерное сегодня для части так называемого «креативного класса», которому сейчас все чаще и чаще становится стыдно за свою страну, может переметнуться и на остальную часть общества. Подобное бывает в России редко, но бывает! Дай бог, чтобы я был неправ, чтобы мои страхи оказались неосновательными. Но мне думается, что новая внешняя политика Путина, приведшая, по сути, к реанимации старой «холодной войны», к милитаризации российской экономики и милитаризации общественного сознания и особенно государственной пропаганды, находится в противоречии с особенностями новой глобальной цивилизации, в которой просто трудно долго держать мысли и чувства граждан в «патриотической узде». Уже сегодня даже «крымнашевцы» все чаще и чаще сетуют на власть, которая «не думает о простом народе и человеке». Быстрый рост нищеты уже сейчас ведет к массовому росту неуверенности в будущем России. А страхи, связанные с будущим России, могут привести и к разочарованию в собственной стране, чего, кстати, раньше не было в нашей истории.

Не осознав противоестественного, во многом преступного характера большевизма, мы не поймем, почему после распада мировой социалистической системы все страны Восточной Европы и страны Прибалтики на всякий случай устремились в НАТО, почему так сильны до сих пор в этих странах страхи, связанные с возможностью новой оккупации, на этот раз новой Россией. История довлеет над сознанием народов Восточной Европы. А мы никак не хотим осознать правду и истоки этого недоверия к новой России, увидеть все негативные последствия сталинской политики экспорта социализма в страны Восточной Европы.

Без декоммунизации мы так и останемся слепой нацией, которая не в состоянии осознать реалии посткоммунистической Европы, постсоветского мира, и тем самым строить адекватную этим реалиям внешнюю политику. Мы никак не поймем, что нация, продолжающая жить советскими мифами, смотрящая на мир через штампы советской пропаганды, нация, лишенная моральных чувств, способности к моральной оценке своей истории, на самом деле лишает себя будущего, обречена на постоянную маргинализацию. К сожалению, идеологи посткрымской России не осознают, что нынешний взрыв патриотизма, не подкрепленный моральным возрождением, которое невозможно без осуждения явных преступлений большевистской эпохи, без осознания драмы русского ХХ века, лишен глубинных моральных оснований и на самом деле ничего, кроме агрессии и поиска врагов, не может породить. Нация, не способная мыслить категориями правды, не способная назвать преступление преступлением, на самом деле не имеет будущего.

Руководители нашего государства, обуреваемые честолюбием, желанием в очередной раз расширить свою территорию или исправить «исторические ошибки Хрущева», не думают, что даже если эти исторические инициативы приносят временный политический успех, то они все равно наносят вред долговременным национальным интересам, ибо их победы достигаются за счет «поражения» соседей, за счет их территориальных утрат, за счет их «обид», что неминуемо плодит врагов России, жажду реванша с их стороны. Иван Ильин еще в 1948 году, в самом начале строительства социализма в странах Восточной Европы, оккупированных советскими войсками, предупреждал, что это расширение территории социалистического мира ни к чему не приведет, кроме как к росту врагов России. А «поднять всех против своего народа значит погубить его»[38]. После присоединения Крыма к России даже Белоруссия и Казахстан стали настороженно относиться к интеграционным проектам Путина. Ведь много ума не надо, чтобы увидеть, что и присоединение, а на самом деле оккупация Крыма Россией, а затем вся эта авантюра с расчленением оставшейся Украины при помощи выделения из нее, из, как говорил Путин, «сложносочиненного государства», Новороссии на самом деле вместо укрепления и расширения «русского мира» привело к его гибели. Понятие «русский мир» без Украины и Белоруссии – это откровенная бессмыслица. А на самом деле вместо реанимации русского мира мы получили на десятилетия (а может быть, и на века, если, конечно, сохранятся и сегодняшняя РФ, и сегодняшняя Украина) вражду украинцев и русских, получили враждебную России сорокамиллионную Украину, готовую к активному сотрудничеству с актуальными и потенциальными соперниками и даже врагами России. А посткрымская Белоруссия в своей доктрине безопасности уже намекает об угрозе своему суверенитету с Востока, о готовности с оружием в руках воевать с теми, кто будет посягать на ее суверенитет. Много ума не надо, чтобы понять, что после присоединения Крыма к России Белоруссия будет медленно и осторожно сокращать свою нынешнюю экономическую зависимость от России и уходить от нее туда, откуда она пришла в конце XVIII века, уходить на Запад.

В Белоруссии ускоренными темпами растет количество ее граждан, «симпатизирующих Западу». На сегодняшний день они составляют уже более 40 %. При этом надо учитывать, что это, как правило, наиболее образованные экономически и политически граждане Белоруссии. Далее, война в Донбассе, присоединение Крыма резко ослабили позиции Украинской православной церкви Московского патриархата. Рада от имени украинского народа обращается к вселенскому константинопольскому патриарху с просьбой предоставить УПЦ автокефалию. И это стремление Украины как можно быстрее выйти из всего, что связывало ее с русским миром, дает о себе знать все сильнее и сильнее. На мой взгляд, у современной России ни сейчас, ни в отдаленной перспективе нет шансов возродить русский мир в подлинном смысле этого слова. На самом деле русский мир погиб еще в 1917 году. Русский мир, возрожденный позже, при помощи «большевистских скреп», не имел, как выяснилось, внутренней органики. Тем более невозможно воссоздать русский мир, когда его центр, РФ, до сих пор сохраняет, живет коммунистическими ценностями. Как показали события конца 2013 года в Киеве, Россия до сих пор в сознании многих украинцев воспринимается как страна Ленина и Сталина.

Кстати, и Эрнст Нольте в своем исследовании родства и взаимосвязи большевизма и национал-социализма приводит много аргументов в пользу приведенного выше утверждения Николая Бердяева (с мыслями которого на эту тему он, судя по всему, не был знаком), что «коммунизм периода строительства перерождается незаметно в своеобразный русский фашизм» И действительно, Сталину, в отличие от Ленина и особенно Троцкого, становится дорога национальная идея, для него национальная государственность уже не менее важна, чем идея коммунизма. В самом отказе от установки Ленина и Троцкого на мировую пролетарскую революцию и идее строительства социализма в одной отдельно взятой стране уже присутствовала ставка на особенное, на свое, национальное. И Э. Нольте, на мой взгляд, прав, когда говорит, что переход Сталина на национальные позиции, реабилитация национальных традиций и национальных, прежде всего военных ценностей, военных побед начались задолго до войны с Германией, а именно с 1934 года, когда Сталин дал сигнал к преодолению исторической школы академика Покровского, рассматривающего русскую историю в строгом соответствии с марксистским учением о классовой борьбе, и особенно с акцентом на осуждение и «деспотичных царей», и «помещиков-эксплуататоров», и «свирепых полководцев». «Теперь же, – обращает внимание Э. Нольте, – Сталин и вслед за ним многочисленные историки указывали на то, что история Российской империи ни в коей мере не была вереницей ужасных сцен; на то, что скорее пробивал себе путь могучий исторический прогресс; и на то, что цари и их прислужники достаточно часто способствовали прогрессу и даже боролись за него. Теперь был написан новый – куда в более ярких красках – портрет Ивана Грозного, и даже режим Николая I уже нельзя было характеризовать как „кровавый полицейский террор“. Больше всего в позитивную сторону изменилась оценка завоевательных походов царей, и дело шло к тому, чтобы экспансию Московии во все стороны света, в которой Карл Маркс видел опаснейшую угрозу для Европы, признать в качестве парадигмы исторического прогресса. В новой присяге красноармейца, утвержденной в 1936 году, уже не было речи о долге перед пролетариатом. Начиная с 1935 года во главе Красной армии были поставлены маршалы Советского Союза. Большая чистка значительно ослабила интернациональный характер командирского корпуса, и освободившиеся высокие посты занимали преимущественно молодые русские и украинцы. В июне 1940 года были вновь введены звания генерала и адмирала, которые до тех пор считались буржуазными или царскими»[39].

Перемены в государственной идеологии, в трактовке русского ХХ века, которые происходят на наших глазах в посткрымской России, очень напоминают сталинский отказ от тотального осуждения истории царской России как «империи зла». Показательно, что официальная историческая наука в современной России занялась реабилитацией эпохи Николая I, как говорили в советское время – «царя-крепостника». Мы сегодня, как и Сталин, стали делать акцент на позитивной преемственности нашей национальной истории, стали искать позитив даже там, где его не было. Разница состоит в том, что Сталин после социалистической революции решился говорить о позитиве дореволюционной России, о ее успехах на пути территориальных приобретений, а мы сегодня уже после антикоммунистической революции стали говорить о позитиве советской эпохи, бороться с ее «очернительством». И если Сталин постепенно отказывался от классовых ценностей во имя государственнических ценностей, то мы сегодня отказываемся уже от гуманистических ценностей, от ценности человеческой жизни, ценностей гласности, прав человека, европейских ценностей во имя все тех же государственнических, строго говоря, имперских ценностей.

На мой взгляд, путь, по которому пошел Сталин, отказываясь от исторической школы Покровского, имел куда больше гуманитарных перспектив, чем путь, по которому идет историческая наука посткрымской России. Все же реабилитация национальных ценностей, воинских побед – это шаг вперед по сравнению с национальным нигилизмом Ленина и Троцкого. Со сталинской трактовки национальной истории началось все же постепенное восстановление национальной памяти, которое, как это ни покажется парадоксальным, привело и к докладу Хрущева на ХХ съезде, и к горбачевской политике гласности. Признание того, что дворяне Суворов и Кутузов могли служить России, приносить пользу, было кинжалом в спину марксистского учения о классах. Но нынешние призывы российских политиков, в том числе и патриарха Кирилла, отказываться от морального подхода к историческим деятелям России, оценивать их только по их вкладу в укрепление российской государственности – это уже уход от гуманизма в сторону человеконенавистничества. Тем более что все, что создавали цари-палачи, было непрочно, рассыпалось при малейшем дыхании истории. Воинские победы Ивана Грозного были убиты опричниной и завершились смутой начала XVII века. Советская империя, созданная Сталиным перед войной при помощи репрессий НКВД, рассыпалась в результате демократических реформ Горбачева. После того, как города и деревни Прибалтики с восторгом, со слезами на глазах встречали в 1941 году немцев как освободителей, было ясно, что эти народы никогда не примирятся со сталинской оккупацией 1940 года и всегда будут мечтать о выходе из России.

И я не случайно напоминаю об опасности и исторической бесперспективности характерного для нынешней посткрымской России забвения морального подхода к истории. Нам, в конце концов, надо знать, что политическая система, созданная Гитлером, была как две капли воды похожа на политическую систему, созданную Лениным и Сталиным, ибо именно отказ от ценностей гуманизма, забвение ценностей человеческой жизни были общими для большевизма и национал-социализма. Нам надо знать, что мы на самом деле идем тем же путем, которым шел в идеологии Гитлер. Гитлер предал анафеме гуманизм и ценность человеческой жизни во имя спасения национальной государственности. И мы сегодня откровенно игнорируем гуманитарные издержки нашей «суверенной внешней политики».

Вот почему, на мой взгляд, для сохранения морального и политического здоровья нации нам надо не карать за правду о родстве большевистского тоталитаризма с фашистским, а, напротив, все время напоминать об изначальном моральном уродстве большевизма как предтечи фашизма.

Все здесь, у этих братьев по тоталитарной крови, похоже. Большевики, придя к власти, издали в январе 1918 года закон о роспуске Учредительного собрания. Гитлер, придя к власти уже в марте 1933 года, наделил себя «чрезвычайными полномочиями», которые, кстати, потом были закреплены законом. При Сталине СССР превратился окончательно в идеологическое государство, где один человек – Сталин – и одна партия – ВКП(б) – при страхе перед репрессиями и одновременно при энтузиазме масс держали в своих руках монолитную, непоколебимую политическую власть. При Гитлере массовых репрессий не было и энтузиазма масс было больше, чем в СССР. Но тем не менее и при нем Германия превратилась в идеологическое государство, судьбу которого решал один человек. Не забывайте, в 1936 году в Германии, в которой свобод все же было больше, чем в сталинском СССР, на выборах в Рейхстаг 98,8 % населения проголосовало за партию Гитлера. И самое поразительное, о чем мы в России не знаем до сих пор, что Гитлер накануне прихода к власти был куда более популярен среди рабочего класса, чем среди интеллигенции и буржуазии.

И что теперь делать с произведениями наших русских философов, в которых доказывается родство советской политической системы с национал-социалистической?

Надо понимать, что в СССР, где действительно сказать вслух о родстве большевизма с национал-социализмом было равносильно самоубийству, где именно в силу родства политических систем, созданных русским коммунизмом и фашизмом, никто всерьез не изучал идейные корни, к примеру, национал-социализма Гитлера, где никто не хотел задумываться всерьез, почему же Гитлер назвал свое движение «социалистическим», была хотя бы какая-то логика в запрете на правду. Стоило советскому исследователю процитировать, что я попытаюсь сделать дальше в своих заметках, рассуждения того же Гитлера о месте и роли насилия, революции в человеческой истории, рассказать о его отношении к «буржуазной морали» и «буржуазному праву», о его отношении к «буржуазному парламентаризму», и любой человек, имеющий представление о марксизме-ленинизме, увидел бы в этих рассуждениях Гитлера много родного, ленинского. Вождь Октября говорил, что нравственно все, что служит победе коммунизма. Гитлер считал нравственным все, что служит победе национал-социализма. Ленин настаивал на том, что «сила решает все»[40], Гитлер исходил из того же, из того, что «сила господствует над слабостью»[41]. И именно по этой причине в советское время под запретом находились исследования русских философов, рассказывающих о родстве фашизма и русского коммунизма, к примеру, работы Николая Бердяева, Сергея Булгакова, Ивана Ильина. Советский запрет на правду о родстве русского коммунизма с фашизмом поддерживался тем, что в СССР не издавались, не были доступны советскому читателю работы русских мыслителей в изгнании, того же Бердяева, Сергея Булгакова, Ивана Ильина, в которых впервые в европейской общественной мысли обращалось внимание на поразительное сходство вождизма Сталина с вождизмом Гитлера и т. д.

Василий Гроссман о родстве советского тоталитаризма с гитлеровским

По этим же причинам, на мой взгляд, чтобы не допустить подрыва идеологических устоев СССР, и была изъята в 1960 году у Василия Гроссмана рукопись его романа «Жизнь и судьба». Духовный опыт Василия Гроссмана как советского человека, выросшего в семье русских социал-демократов (меньшевиков), русских марксистов, показывает, что стоит интеллектуалу перейти на позиции гуманизма, проникнуться осознанием противоестественности насильственной смерти, и вы, если у вас есть душа, совесть, будете вынуждены увидеть родство большевизма и национал-социализма. Из текста романа Василия Гроссмана «Жизнь и судьба» видно, как трудно дается автору выход из характерного для его поколения традиционного противопоставления ленинской гвардии, верящей в «советские идеалы коммунизма», ренегату и цинику Сталину. И, самое главное, как трудно дается ему осознание античеловеческого тождества большевизма с национал-социализмом. И это поразительно. Из текста романа видно, что к пониманию тождества того, что он называет «сверхнасилием тоталитарных социальных систем», как «основанных на социальных теориях», то есть основанных на марксизме, так и основанных на «расовых теориях», он, Василий Гроссман, приходит к пониманию того, что и в основе большевизма, и в основе национал-социализма лежит маниакальная сверхжестокость, приходит сам, без подсказки Николая Бердяева, Сергея Булгакова[42]. Я лично не обнаружил в тексте романа каких-либо свидетельств, признаков его знакомства с «Вехами», с трудами основателей русской религиозной философии начала ХХ века. Впрочем, как художник, исследующий человеческую суть, он не нуждался в подобного рода подсказках. Он знал, помнил, как готовилась «кампания по массовому забою людей» при Сталине, «кампания по уничтожению кулачества как класса, кампания по истреблению троцкистско-бухаринских выродков и диверсантов». С точки зрения Василия Гроссмана, то, что делал во время коллективизации Сталин на украинской и белорусской земле, ничем не отличалось от того, что делал Гитлер с евреями на этой же земле десять лет спустя. Кстати, Василий Гроссман как художник видит и то, что видел и философ Николай Бердяев, видел, что идеалы, зовущие к ненависти, к убийству, к агрессии, во время подобного рода кампаний воплощают в жизнь совсем не святые, а, напротив, подонки, маргиналы. «Кровожадные, радующиеся и злорадствующие, идейные идиоты, либо заинтересованные в сведении личных счетов, в грабеже вещей и квартир, в открывающихся вакансиях»[43].

Отсюда главный вывод, который следует за признанием изначального аморального родства большевизма и национал-социализма. Прочность и устойчивость тоталитарных систем обеспечивается отнюдь не преданностью так называемым «идеалам» большинства населения, а, напротив, способностью этих систем обеспечивать карьеру, блага жизни меньшинству, способному к доносам, к предательству и т. д. Всем своим романом «Жизнь и судьба» Василий Гроссман показывает, что война с фашизмом при всех своих жертвах вела к духовному оздоровлению советской нации, ибо в эти годы она отдала инициативу не гетмановым, кто сделал карьеру благодаря сталинским репрессиям, а грековым, новиковым, кто сохранил человеческое достоинство, способность даже в сталинское время говорить правду. Участники Сталинградской битвы, показывает Василий Гроссман, в открытую проявляли интерес к «послевоенному устройству колхозов». При чтении романа Василия Гроссмана у меня возникла мысль, что на самом деле кроме «идейных идиотов» не было каких-либо особых советских людей. Нормальный, совестливый человек всегда, при любой политической системе остается просто человеком. Я лично благодарю судьбу, что родился и вырос в Одессе, где специфических «советских людей» почти не было. Наряду с теми, кого сломал советский страх, существовали многие, которые вынуждены были жить по советским правилам, но постоянно осознавали их противоестественность. Повторяю. В моей родной Одессе «идейных идиотов» практически не было. И зав. кабинетом металловедения Одесского автомеханического техникума, доцент Захарьев, который сделал меня, пятнадцатилетнего мальчика, студента техникума, своим лаборантом, и моя бабушка Аня все время повторяли: «Советская экономика не может быть эффективной, без коммерции, без свободной торговли дефицит будет вечен». Так это было.

И роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», который он начал писать еще при жизни Сталина, в конце сороковых – начале пятидесятых, – яркий пример того, как восстает душа против противоестественности советской системы, против того, чем гордятся нынешние неосталинисты, которые хотят карать тюрьмой за право человека видеть правду, называть вещи своими именами, называть преступление преступлением. И здесь встает самый главный вопрос. Если вполне советский интеллигент Василий Гроссман, выросший в семье революционеров, марксистов, отдав себя во власть своей совести, все время приходит к опасной для себя мысли, которую произносит вслух его герой, гестаповец оберштурмбанфюрер Лисс, приходит к пониманию того, что на самом деле нет ничего роднее и ближе национал-социализму, чем железная воля большевиков, способных на «великий террор», на «ваш террор», который «убил миллионы людей», то почему в посткоммунистической России глава РПЦ, христианин Кирилл отрицает человеконенавистническое родство большевизма и национал-социализма?

И старый большевик Мостовский, слушая своего якобы идейного врага, гестаповца Лисса, никак не может до конца оттолкнуть всю эту страшную правду, о которой говорит его враг Лисс. Ведь если впустить в душу ту правду, о которой напоминает ему Лисс, то «нужно отказаться от того, чем жил всю жизнь, осудить то, что защищал и оправдывал. Не осудить, а всей силой души… ненавидеть лагеря, Лубянку, кровавого Ежова, Ягоду, Берию! Но мало, – Сталина, его диктатуру! Но нет, нет, еще больше! Надо осудить Ленина!»[44].

И мне думается, что сравнение настроений атеистической советской интеллигенции с настроениями нынешней якобы православной России совсем не в нашу пользу. Что стоит за нынешним страхом перед правдой о преступлениях большевизма? Что с нами на самом деле происходит? Василий Гроссман в условиях господства государственной марксистской идеологии, за тридцать лет до отмены цензуры, не просто для себя пишет, а в 1961 году отдает редактору советского журнала «Знамя» текст, где откровенно говорится по крайней мере о родстве сталинизма и гитлеризма, и, самое главное, отдает в надежде, что он будет напечатан. А в наше время, спустя более чем полвека, уже в якобы демократической России, где нет ни КПСС, ни КГБ, за подобные же мысли о сходстве между «фашистской империей» и социалистическим государством грозит тюрьма, а если не тюрьма, то обвинение в «предательстве», «русофобии», национальном нигилизме. И самое страшное. Не только сохранившиеся до сих пор «идейные идиоты», но даже церковь, наша родная РПЦ воспринимает критику «советской», «солидарной» системы как посягательство на национальное достоинство русских. Как всему этому найти объяснение?!

У Василия Гроссмана рукопись со всеми его странными по тем временам мыслями изъяли. Но его никто не исключал из Союза писателей СССР, не лишал наград, тем более не сажал в тюрьму. А сейчас за публичное признание в том, что не видишь разницы между политической практикой большевизма и национал-социализма, ты рискуешь всем на свете. И это еще раз говорит о том, что моральное здоровье русского человека в хрущевскую эпоху было лучше, чем сейчас, в эпоху якобы возрождения русского православия.

Мы вступаем в эпоху, когда русскость, как в свое время «советскость», связывается с недомыслием, с атрофией разума, совести, всего, что делает человека человеком. И скажу откровенно. Недочеловеки нынешней России, я имею в виду прежде всего неосталинистов, куда более уродливы, чем советские недочеловеки или советские «идейные идиоты». У них, советских недочеловеков, было хотя бы оправдание – страх: страх потерять работу, лишить себя свободы. А что стоит за нынешним «недочеловечеством»?

Текст «Майн кампф» на русском языке до сих пор продается на книжных развалах в Москве, и каждый, кто сохраняет интерес к трагическому ХХ веку, может найти в нем многие слова и строки, близкие тем, которые еще совсем недавно мы воспринимали как сердцевину своего советского мировоззрения. Возьмем, к примеру, отношение Гитлера к коллективизму. Но ведь здесь без преувеличения на каждой странице наше родное, советское, а именно призыв подчинить всю жизнь общества ценностям коллективизма. Тут, в «Майн кампф», мы находим полное, дословное повторение советского славословия по поводу преимуществ коллективизма над индивидуализмом. Люди достойны своего высшего предназначения только тогда, рассуждал Гитлер, когда они «готовы пожертвовать интересами своего собственного „я“ в пользу общества»[45]. Подлинный, «действительный коллективизм» как высшая ценность, настаивал Гитлер, предполагает «подчинение интересов и всей жизни отдельного лица интересам и всей жизни интересам общества»[46]. Понятия «коллективизм» и «готовность к самопожертвованию» являлись для Гитлера синонимами. И здесь загадка. Почему в советское время многим само собой приходило в голову то, что находилось под спудом цензуры, было закрыто камнем страха? А сегодня, когда нет ни цензуры, ни страха, когда правда голенькая лежит перед нами и ждет, когда мы ей скажем: «Мы тебя видим, мы теперь тебя никому не отдадим», новая Россия, напротив, с глазами, наполненными злобой, говорит ей, правде: «Уйди прочь, для нас ты враг»?

Сначала был большевизм, а потом фашизм

Страшная правда, которую мы скрывали от населения в СССР и которую до сих пор скрываем от обычного российского обывателя, состоит в том, что наш якобы «великий» Октябрь породил не только страну Гулага, но и породил фашизм Муссолини и национал-социализм Гитлера вместе с его Бабьим Яром и Освенцимом. Конечно, как считал Сергей Булгаков, этнический расизм Гитлера чудовищнее, чем классовый расизм большевиков, этнический геноцид, когда убивают детей только из-за принадлежности к нации, чудовищнее, чем геноцид по классовым соображениям, когда мужчин, а иногда и их жен, убивают из-за принадлежности к «реакционным классам». Но все же никуда не уйти от той страшной правды, что сначала была сверхжестокость, беспрецедентная в европейской истории жестокость большевиков, жестокость ЧК, а потом уже жестокость гестапо, что Муссолини правящие классы Италии, Ватикан допустили к власти только из-за страха прихода к власти поклонников Ленина – партии Грамши. Кстати, Грамши является безусловным авторитетом для создателя новой прокоммунистической интерпретации учения об особой русской цивилизации – для Сергея Кара-Мурзы. Так вот, Муссолини потому и называл свое учение о фашизме «Третьим путем», что рассматривал его как альтернативу не только западной либеральной демократии, но и как альтернативу русскому коммунизму, большевистской/советской власти. Страх перед вполне возможной советизацией Италии пронизывает всю «Исповедь» Муссолини. Он создает, как он пишет, свое «фашистское государство», чтобы противостоять настроениям «классовой ненависти и вражды», которые росли в Италии после 1918 года под влиянием «подрывной пропаганды Ленина»[47]. Гитлер в заключении своей «Майн кампф» прямо говорит, что историческая заслуга Муссолини состоит в том, что он спас Италию от «марксистской опасности», и что он, Гитлер, является продолжателем дела этого «великого человека». Свою историческую миссию, как известно, Гитлер видел в продолжении антикоммунистического и антимарксистского дела Муссолини. «Я должен открыто признать, – пишет Гитлер задолго до прихода к власти, а именно в 1926 году, – что именно в эту пору я проникся особенно глубоким уважением к тому великому человеку, который в горячей любви к своему народу не стал мириться с внутренними врагами Италии, а решил добиться и добился уничтожения этого врага всеми средствами и на всех путях. Муссолини завоевал себе выдающееся место среди самых великих людей человечества именно своей решимостью не делить власти над Италией с марксистами. Уничтожив интернационализм, Муссолини спас свое отечество от марксистской опасности»[48]. Еще больше страх перед возможным приходом промосковской компартии Эрнста Тельмана способствовал приходу партии Гитлера к власти. Если проследить шаг за шагом (это делает в своем исследовании Эрнст Нольте), как созревало на протяжении полугода решение президента Германии Гинденбурга сделать Адольфа Гитлера рейхсканцлером, то вы увидите, что главным аргументом в пользу этого драматического, вымученного решения было убеждение, что все же партия национал-социализма является меньшим злом по сравнению с партией «красной», «советской звезды» Эрнста Тельмана. Как пишет в своей книге Э. Нольте, Гинденбург, как и все современники, видел перед собой две враждебные партии, причем откровенно враждебные Конституции. Но одна хотела уничтожить капиталистическую систему, а другая – Версальскую систему. Одна была враждебно настроена к Веймарскому государству, а другая – к государству вообще. Одна требовала снова лишить гражданских прав меньшинство, а другая требовала социального уничтожения всей буржуазии, включая офицеров и зажиточных крестьян, и без всяких оговорок идентифицировала себя с соседним государством, которое эти классы отчасти физически истребило, отчасти подвергло таким преследованиям и бесправию, каких в Германии никто и представить себе не мог. И потому Гинденбург, как и все современники, видел в коммунистах, которые во время демонстрации в Берлине вывешивали на своей резиденции, доме Карла Либкнехта, советский флаг и любили на своих транспарантах рисовать пятиконечную красную звезду Льва Троцкого, большую опасность, чем в национал-социалистах. Тем более что КПГ прямо заявляла о себе, в соответствии с учением Ленина, как о партии «гражданской войны», которая за основу своей программы взяла апрельские тезисы Ленина 1917 года, программу насильственного захвата власти, разоружения полиции, экспроприации капитала и т. д. Роковую роль, напоминает Э. Нольте, сыграла и такая, казалось, мелочь, как доклад главы берлинской полиции министру внутренних дел от 14 января 1933 года, где сообщалось об опросе, который провела КПГ на берлинских предприятиях и который был назван самой КПГ одной из подготовительных мер для успешного проведения в жизнь ожидаемых от нее в обозримом времени решительных боев. «Поскольку радикализм в среде рабочего класса все нарастает, – говорилось в этом докладе, – то КПГ определенно считается с возможностью захватить вскоре власть в Германии. Она снова проводит подготовительные мероприятия, чтобы оказаться победительницей в гражданской войне»[49].

Гражданская война в Германии, которая началась под прямым влиянием победы ленинского Октября 8 ноября 1918 года, закончилась на самом деле 30 января 1930 года приходом Гитлера к власти. Это медицинский факт. Не было бы логики и страхов гражданской войны, никто бы не отдал Гитлеру власть. Все, что рассказывает Э. Нольте о неумолимой логике событий, которая привела к решению Гинденбурга отдать власть в стране Гитлеру, о неумолимой логике всеобщего страха перед вполне возможным приходом к власти в Германии партии III кремлевского Интернационала, целиком соответствует тому, что писал на эту тему цитируемый мной выше Николай Бердяев.

Страшная правда европейской истории ХХ века как раз и состоит в том, что после победы интернационалистского социализма в России стало неизбежным появление националистического социализма в разных вариантах. До сих пор в России практически никто не знает, что истоки страшных испытаний, которые выпали на народы России в войне с фашистской Германией, лежат и в нашем до сих пор «великом празднике Октября». Эксперимент первого фашистского государства, корпоративного государства Муссолини, был порожден во многом началом осуществления коммунистического эксперимента в России. Муссолини, излагая философию своего фашизма, корпоративного, националистического социализма, прямо говорит, что его задача состояла в том, чтобы, с одной стороны, отстоять «интересы рабочих классов Италии», а с другой стороны, сохранить единство нации, уйти от традиционной борьбы классов. Корпоративный социализм Муссолини, который он называет фашизмом, был во многом такой же утопией, как интернационалистский социализм большевиков с его ставкой на классовую борьбу. Но его появление как альтернативы русскому коммунизму в условиях общего кризиса стало неизбежно после нашего «Октября». И в этом состоит страшная правда, которую мы до сих пор не хотим признавать.

Муссолини, как было видно из его «Исповеди», многое в своей политической и экономической стратегии берет от марксистов, от большевиков, и прежде всего моральное оправдание экспроприации капитала, как он говорит, права на «исправление жестокой несправедливости», берет от марксизма «право нанести удар по некоторым разновидностям чрезмерного и внезапного богатства, добытого за счет высокой наживы»[50]. Придя к власти, Муссолини, как подлинный социалист, «принял меры по надзору за биржевой деятельностью», принял меры по борьбе со «старыми» рыночными деловыми традициями. С одной стороны, на словах он противник «социальной экспроприации», но, с другой стороны, осуществил широкое наступление на «капитал», начал задолго до Гитлера создавать «государственный», управляемый сверху капитализм.

И, что самое поразительное, Муссолини, по крайней мере на словах, пытается заверить читателя своей книги, что он создавал свое фашистское государство для того, чтобы, не дай Бог, в Италии не пришли к власти большевики вместе со своим ЦК и не начали истреблять интеллигенцию и представителей высших классов, не начали бы насаждать государственный атеизм.

В тексте своего «Нового Средневековья» Николай Бердяев не говорит, почему для него фашизм Муссолини является «творческим» явлением в послевоенной Европе начала двадцатых, а порожденный тем же кризисом капиталистической цивилизации коммунизм этими качествами не обладает. Об этом можно только догадываться, только сравнивая его, бердяевский, проект «новой жизни», нового феодализма с проектом итальянского фашизма. Близость многих идей Бердяева с идеями Муссолини поражает. И я думаю, что главная причина, которая заставляла тогда Бердяева дать все же позитивную оценку идеологии итальянского фашизма, наверное, состоит в том, что Муссолини, в отличие от коммунистов и социалистов, позиционирует себя не только как христианин, католик, но и в своей программе объявляет войну и атеизму, и «либеральному подходу к вере как к личному делу каждого»[51]. Муссолини объявляет войну так называемым «антиклерикальным силам», которые «зашли так далеко, что даже запретили использование католических символов и понятий христианской доктрины в школах»[52].

Философия фашизма Муссолини исходит из «религиозного понятия жизни», и «в ней человек рассматривается в его имманентном отношении к высшему закону, к объективной Воле…»[53] И, наверное, это негативное отношение итальянских фашистов к атеизму, антиклерикализму, их желание «сохранить религиозную веру общества», «веру отцов», и привлекло внимание Николая Бердяева к их доктрине. Ведь и он в своей программе создания «нового Средневековья» призывает вместо «антигуманистического и атеистического коммунизма» поставить на «долженствующую» высоту «Церковь Христову», объявить о «начале новой религиозной эпохи»[54]. Конечно, уже в конце тридцатых, когда Николай Бердяев пишет «Истоки и смысл русского коммунизма», когда стала очевидной античеловечность, преступность гитлеровского фашизма, фашизма вообще, он уже уходит от позабытой оценки фашизма Муссолини, которая характерна для его работы «Новое Средневековье». Теперь уже он обращает внимание исключительно на антигуманистическое родство фашизма с коммунизмом как преступной идеологии. Хотя обращает на себя внимание, что в своей исповедальной, заключительной книге «Самопознание» Бердяев ужесточает свою критику тоталитаризма национал-социализма, но почему-то нигде ни слова не говорит об исходном фашизме Муссолини.

Иван Ильин, в отличие от Николая Бердяева конца тридцатых, эпохи национал-социалистической Германии, даже после войны, когда понятие «фашизм» начало отождествляться с национал-социализмом Гитлера, все же напоминает об отличии Муссолини от Гитлера в подходе к религии и церкви. Он, Иван Ильин, называл безрелигиозность первым, главным недостатком фашизма, называл «безумием» стремление фашизма «претендовать на религиозное значение». Но все же напоминает, что «Муссолини скоро понял, что в католической стране государственная власть нуждается в честном конкордате с католической церковью. Гитлер с его вульгарным безбожием, за которым скрывалось столь же вульгарное самообожествление, так и не понял до конца, что он идет по путям антихриста, предваряя большевиков»[55].

Все верно. Только не «предваряя», а повторяя. Ибо здесь же, в статье «О фашизме», Иван Ильин напоминает о том, чего до сих пор не хочет знать нынешняя посткоммунистическая Россия: что «фашизм возник как реакция на большевизм, как концентрация государственно-охранительных сил направо. Во время наступления левого хаоса и левого тоталитаризма – это было явлением здоровым, необходимым и неизбежным… Встретить волну социалистического психоза – социальными и, следовательно, противосоциалистическими мерами – было необходимо»[56].

История не терпит сослагательного наклонения. Но все же очевидно, что если бы не было победы большевиков в гражданской войне, то не было бы опасности советизации Европы, не было бы, к примеру, опасности прихода к власти в Италии Грамши и не было бы точно и прихода Муссолини к власти. Антикоминтерновский пакт, как известно, был реакцией на активное участие СССР в гражданской войне в Испании на стороне левых. И трудно сказать, чего в «Майн кампф» Гитлера больше – или жажды военного реванша, или страха от возможного прихода к власти в Германии просоветских, ненавистных ему промарксистских сил.

На самом деле знание истории прихода к власти сначала в Италии Муссолини, а затем в Германии Гитлера очень много дает для понимания причин европейской трагедии 1939–1945 годов, для понимания крайне негативных последствий прихода к власти большевиков не только для судеб миллионов людей в России, но и для судеб миллионов людей в Европе. За коммунистический эксперимент в России заплатили страшную цену не только народы России, но и напрямую народы Восточной Европы. В восьмимиллионной Венгрии за время развернутого строительства социализма в конце сороковых годов было заведено 400 тысяч уголовных дел. Я уже не говорю о сотнях погибших во время подавления советской армией так называемого Будапештского восстания в 1956 году. Как правда о причинах прихода к власти в Европе фашистов, так и правда о человеческой цене побед социализма в Восточной Европе (если бы эта правда присутствовала в информационном поле) много бы дали для окончательного преодоления ностальгии о коммунизме в нынешней России.

К примеру, нам сегодня важно знать, что и марксистская идея особой исторической миссии пролетариата, и учение Гитлера – Розенберга об особой исторической миссии арийской расы являются лишь вариантами извращения древнеиудейского мессианизма, учения об избранном народе.

Отец Сергий Булгаков о родстве большевизма и национал-социализма

Сергей Булгаков еще в 1904 году в своей работе «Карл Маркс как религиозный тип» обратил внимание на то, что на самом деле в учении Карла Маркса об исторической миссии пролетариата ничего оригинального нет. Он просто на место идеи Израиля как «избранного народа» ставит пролетариат. И Карл Маркс оправдывает «революционный терроризм» пролетариата якобы спущенной ему сверху историей миссией перевести человечество от «предыстории» к подлинной истории, к коммунизму. И, собственно, как только появляется фашизм, Сергей Булгаков видит в нем новую форму идеи «избранного народа».

Сергей Булгаков, когда на политической сцене появился национал-социализм Гитлера, приходит к неожиданному для себя выводу. Парадокс истории состоит в том, обращает внимание Сергей Булгаков, что и антисемитизм Гитлера, и в свое время воинственный атеизм Карла Маркса являются на самом деле пародией на древнеиудейский мессианизм Ветхого Завета. Сергей Булгаков напоминает, что все виды социального утопизма Средневековья и Нового времени (последним из которых, по мнению Сергея Булгакова, является национал-социализм Гитлера) выросли из древнего иудейского мессианизма. «Расизм, как национал-социализм, в котором одновременно и с одинаковой силой подчеркиваются оба мотива, и социализм… и национализм… – настаивал Сергей Булгаков, – не что иное, как пародия и вместе повторение или по крайней мере вариант на тему иудейского мессианизма»[57]. И на самом деле, обращал внимание Сергей Булгаков, мессианизм большевиков как наследников Карла Маркса, их обещание создать тысячелетнее царство равенства и интернационализма с философской точки зрения ничем не отличается от обещаний Гитлера и Розенберга создать тысячелетнее царство арийской, избранной расы. Гитлер просто вместо детей Израиля как избранного народа ставит арийскую расу.

Идеологи национал-социализма, развивает свои мысли Сергей Булгаков, в частности Розенберг, находят национальный иудаизм как в Талмуде, так и у Маркса и вообще у всяческих представителей социализма и большевизма. Но при всем при этом они не понимают, пишет Сергей Булгаков, что их «фюрер» со своим национал-социализмом является тоже повторением образа мессии, очередной исторической пародией на претензии иудейского мессианизма. «Вообще, – подводит итог исследованию этой проблемы Сергей Булгаков, – социальный утопизм разных оттенков в наши дни является своеобразной дегенерацией древнего иудейского мессианизма, в котором мессия является социально-революционным вождем, имеющим осуществить земное царство, Zukunftstaat. Своего рода „фюрер“ национал-социализма на почве иудаизма. В этой последней роли и выступали в разные времена разные претенденты лжемессианства, например Баркохба… и в наши дни Маркс, который, впрочем, отличается от своих предшественников своей исключительной религиозной слепотой и духовной тупостью в своем материализме. В этом смысле духовно он стоит, конечно, неизмеримо ниже своих предшественников, невзирая на свою „научность“, впрочем, тоже совершенно мнимую»[58].

Во время чтении работы Сергея Булгакова складывается впечатление, что новые для него как религиозного философа проблемы национал-социализма – это только повод для того, чтобы еще раз обратить внимание на исходную «зверскую» природу большевизма, на исходную «дьявольскую», «сатанистскую» природу этих родственных по духу идеологий. «Итак, – пишет Сергей Булгаков, – еще раз повторяем: германский расизм воспроизводит собою иудейский мессианизм, который является противником и соперником христианства уже при самом его возникновении… При этом от коммунистического интернационализма он отличается своим национализмом, от национальных же движений, свойственных и нашей эпохе, – революционным своим национализмом. Фюрерство же, как личное воплощение в „вождя“ духовного движения в некоем цезаризме народных трибунов, является как бы исторической акциденцией, которой как будто могло бы и не быть. Но его наличие довершает сходство и родство современного расизма и фашизма с иудейским мессианизмом. Место прежних „помазанников Божиих“ на престоле „Божией милостью“ заняли теперь вожди на трибуне волею народною: Гитлер, Муссолини, Сталин – одинаково, хотя и с различием оттенков. Их своеобразный мессианизм неудержимо приближается к абсолютизму и деспотизму партии, объявляющей свою волю волею народною… Таков большевизм и таков же расизм. И это соединяется с оборонительно-завоевательными тенденциями нового мессианства»[59].

Интересно, что Сергей Булгаков, вскрывающий общие философские корни и большевизма, и гитлеровского мессианизма именно в те дни, когда решалась судьба СССР во Второй мировой войне зимой 1941–1942 годов, погружаясь в мистику человеческой истории, предвидит не только неизбежное поражение гитлеровцев в этой войне, но и последующую отдаленную во времени гибель СССР, большевистской утопии. Здание советской власти, созданное с помощью уникального насилия, пишет он, погибнет точно так же, как и машина гитлеризма. Ведь было же очевидно для любого человека, обладающего гуманитарной культурой, я уже не говорю – обладающего религиозным чувством, чувством сопричастности Богу, что на насилии, на крови ничего прочного, того, что существует на века, невозможно построить. На мой взгляд, заложен какой-то серьезный моральный дефект души не только у тех, кто любит «красный проект», но и кто ностальгирует об «утраченной советской системе».

Но «насильничество, – писал Сергей Булгаков, – может внушать только страх, а не любовь, в таком отношении – как это ни покажется неожиданным – расизм имеет большую аналогию с большевизмом. Оба они способны до времени увлекать и опьянить внешними успехами и государственными достижениями, но это здание, как построенное на песке, может рушиться от внешнего толчка, как не имеющее в себе внутренней связанности»[60]. Не может быть, настаивал Сергей Булгаков, чтобы большевизм как «сатанистское насилие над русским духом», «как деспотическое насилие над нашей родиной, сопровождаемое ее развращением», был вечен, не был бы отброшен, разрушен им же, «русским духом».

Вера в возрождение «русского духа», который отбросит это чудовище – большевизм, у Сергея Булгакова сильна, как и у Ивана Ильина, Петра Струве, Николая Бердяева. И, на мой взгляд, самое страшное состоит в том, что на самом деле этой силы, которая вырвала бы из его души пустые идеалы коммунизма, так и не появилось у русского человека.

Большевизм, так же как и расизм, национал-социализм, с точки зрения Сергея Булгакова, погибнут, ибо они «равно бесплодны и бездарны». Поэтому, развивает свои мысли Сергей Булгаков, «когда придет час освобождения от большевизма, оковы его спадут, как внешнее бремя, как татарское иго, как власть завоевателей, как тяжелый кошмар истории, сила разрушения, которая сама по себе оставит лишь пустоту. Порода комиссаров в своем зверином образе, поскольку она выражает русскую стихию, есть порождение варварства, которое… упразднится в истории бесследно»[61].

«Гордость Великой Победой 1945 года» и осуждение «преступлений большевизма» могут сосуществовать в русской душе

Особая тема – в какой мере оправдались предсказания Сергея Булгакова о «бесследном» исчезновении большевизма, исчезновении культа насилия из русской души после распада советской системы. На мой взгляд, Сергей Булгаков, в отличие от Николая Бердяева, недооценивал силу и живучесть большевизма, ментальные предпосылки победы большевиков. Для Сергия Булгакова большевизм был прежде всего внешним насилием над его Родиной. Для него большевизм – такая же форма насилия, как и возможное, правда, временное, насилие национал-социализма на оккупированных территориях СССР. С точки зрения Сергея Булгакова, совсем не случайно национал-большевик Сталин нашел накануне войны общий язык с национал-социалистом Гитлером, но не с либерал-консерваторами Черчиллем и Рузвельтом. И, кстати, о чем также не говорится в нашей литературе о Второй мировой войне, что окружение Гитлера, руководители министерства иностранных дел Германии в своих беседах с представителями СССР в Берлине выводили необходимость пакта о ненападении между нашими странами из родственной большевизму и национал-социализму враждебности к капитализму и капиталистической демократии. На этом, кстати, со времен переговоров о предстоящей договоренности между СССР и Германией говорил руководитель экономико-политического отдела иностранных дел Германии на беседе с атташе посольства СССР в Берлине Астаховым. А Риббентроп в своем письме Молотову накануне подписания пакта о ненападении прямо говорил, что «капиталистические западные демократии являются непримиримыми врагами как для Германии, так и для СССР»[62]. В беседе с одним из немецких дипломатов в середине тридцатых годов министр иностранных дел Литвинов сказал, что Советский Союз видит, что Германия обращается со своими коммунистами так, как Советский Союз вел себя в отношении врагов своего государства[63].

Так что у Сергея Булгакова было более чем достаточно оснований утверждать, что «парадоксия обоих видов национал-социализма, черного и красного, националистического и интернационального такова, что оба они сближаются, и в известной мере и отождествляются, как деспотическое насилие над нашей Родиной, сопровождаемое ее развращением: Гитлер – Розенберг – Сталин – Троцкий в их тождестве. Большевизм есть сатанинское насилие над Русским домом. Он развивался в благоприятной среде русского варварства, унаследованного в многовековой истории как жертва европейской катастрофы, общеевропейского банкротства. В этом состоянии и Россия перестала быть сама собой, извратив свой лик, утеряв свое собственное естество, именно свою женственность, которую подменила солдатчиной и интернациональным комиссарством, этой духовной клоакой для всех отбросов Европы»[64].

Но все дело в том, что не учитывал Сергей Булгаков, что «русское варварство», которое для него является средой, благоприятствующей победе большевиков, не может исчезнуть сразу же после распада политической системы, созданной большевиками. Тем более что система смерти, о которой он говорил, сумела еще при его жизни еще больше укоренить в душе русского человека «варварство» как пассивность мышления, апатию, преклонение перед сильной властью, патернализм и т. д. Правда, надо быть справедливым. Николай Бердяев, который в своих размышлениях о причинах победы большевиков видел, в отличие от Сергея Булгакова, «варварство» русского народа не в «дефиците мистического созерцания» и «соборности», а, напротив, в дефиците здравого смысла и чувства реальности, в дефиците чувства личности, все равно не предвидел те препятствия на пути преодоления «сатанинского» коммунизма, с которыми мы столкнулись сегодня. И эта проблема сути большевизма и пути его преодоления – еще один пример важности и актуальности изучения его природы в связи с родственными ему антигуманистическими идеологиями ХХ века. Наверное, из социалистической близости Гитлера и Сталина Сергей Булгаков черпал свою уверенность в том, что «фактически именно в большевизме, а не в русском народе нашел своего союзника в начале войны Гитлер»[65].

И мне думается, что если смотреть на проблему исходного родства русского коммунизма как наиболее последовательного революционного марксизма с фашизмом, исходя из национальных, российских интересов, то попытки уголовного преследования за публичное обсуждение этой темы, по сути, являются не только запретом на право мыслить, видеть, в чем была суть советской системы и почему она принесла так много страданий людям, но и запретом на знание собственной национальной культуры, своей национальной психологии. Пора уже всерьез изучить духовное наследство советского эксперимента, понять, почему мы так легко отдали свою судьбу во власть «пустых идеалов». В посткоммунистической России мы воспроизводим советские запреты на полноценную национальную память. Вся эта нынешняя борьба с «очернительством» становится запретом на полноценную духовную жизнь, на право мыслить, искать. Изоляционизм, как мы видим на примере нынешней России, ведет еще и к изоляционизму от собственной национальной памяти.

Все эти нынешние борцы с «очернительством» советской истории в силу своего невежества не знают и не хотят знать, что вклад русской религиозной философии начала ХХ века в европейскую культуру состоит не только в том, что она первая со страниц «Вех» предупредила человечество о разрушительных последствиях революционизирования широких народных масс, прихода к власти революционных марксистов, но и в том, что после прихода к власти фашистов еще раз обратила внимание на опасность псевдорелигиозных, мессианистских идеологий, толкающих целые народы к самоистреблению. Ведь драма человеческой истории состоит в том, что нет никаких гарантий, что ужасы прошлого не вернутся к вам в новом обличии, что нечто подобное и умершему национал-социализму, и умершему большевизму не повторится. Свою статью о фашизме, написанную еще в 1948 году, как я уже обращал внимание, Иван Ильин заканчивает предупреждением, что до тех пор, пока существует естественная потребность в чувстве национального достоинства, в сохранении самоуважения, всегда есть опасность сохранения и приумножения своей национальной гордости за счет унижения своих соседей. Ничто так не противоречит традиционным представлениям о благородстве русской души, как нынешнее массовое уничижительное отношение многих русских к украинцам как к людям второго сорта, которым якобы от природы не дано то, что дано нам, русским.

Да, можно одновременно видеть родство фашизма с большевизмом и желать поражения гитлеровской Германии в войне со своей страной, которая оказалась под пятой коммунистов. Почему великая победа 1945 года должна закрывать нам глаза на то, что сталинская насильственная коллективизация подорвала жизненные силы русского крестьянства, на то, как писал тот же Сергей Булгаков, что «фанатизм советский» родственен «фанатизму гитлеровскому» и что они оба «жаждут все человечество обратить в колхозное послушное стадо и не останавливаются ни перед чем на путях своего агрессивного империализма. Оба – и большевизм и расизм (национал-социализм. – А. Ц.) – с одинаковым безбожием хотят обратить человечество в колхозных гомункулов и различаются, помимо исторического своего возраста, лишь флагом, но не методикой жизни»[66].

Кстати, на что обращал внимание покойный Алексий II, победа 1945 года является великой еще и потому, что многие воевали и умирали за страну, вопреки «системе», вопреки своему негативному отношению к советской власти. Патриарх обращал внимание, что война с фашистской Германией стала победоносной только тогда, когда она из защиты «социалистической Родины» превратилась в «отечественную войну», когда на повестку дня встало спасение «отечества вообще», спасение российской нации.

Кстати, неспособность нынешней России отделить умом подвиг солдата, рожденный чувством национального достоинства, от временного, от советской, сталинской системы, является наглядным свидетельством, что мы так и не преодолели марксистский детерминизм, старое, в целом советское убеждение, что политическое бытие автоматически определяет мировоззрение людей. Мы так и не пришли к пониманию того, что национальные ценности у нормальных людей стоят выше классовых. Отсюда и наши советские страхи, что разговор о политических и моральных уродствах советского строя может подорвать ценность воинского подвига, совершенного советским солдатом.

Я уже приводил в качестве примера возможности, способности соединить воедино любовь к России, жажду ее победы над фашистской Германией с ненавистью к моральным уродствам советской системы творчество Сергея Булгакова во время войны 1941–1945 годов. На одной и той же странице своего произведения «Расизм и христианство» он и убеждает читателя в неизбежности поражения немцев во Второй мировой войне, и одновременно не устает повторять, что не было в истории человечества ничего свирепее, чем «чекистские палачи». «Душа содрогается, – пишет Сергей Булгаков, – при одной мысли о том, что совершалось на нашей родине последнюю четверть века»[67].

Но лично меня поражает и удивляет, что советский писатель, военный корреспондент «Красной звезды» Василий Гроссман своим романом «Жизнь и судьба» (я бы сказал – своим исследованием души, строя мысли советского человека) наглядно иллюстрирует, показывает, как в жизни, в душе советских солдат часто уживалось критическое отношение к колхозам, к советской системе в целом с ненавистью к врагу, с жаждой победы над ним. Видит Бог, только человек, у которого мысль подменяется движением заскорузлых штампов, советских идеологем, не в состоянии понять реальную драму русского солдата в прошедшей войне, понять изначальный драматизм войны с фашистской Германией 1941–1945 годов. С немцами воевали, погибали на фронте люди, которые, мягко говоря, не несли в себе симпатии к советской системе, особенно к колхозному строю, который сегодня славят высшие иерархи РПЦ.

По сути, роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», особенно в той его части, где рассказывается о настроениях, о чувствах и мыслей солдат, тех, кто своим самопожертвованием, ратным подвигом принес нам, своим потомкам, великую победу, как раз и показывает, что отнюдь не вера в светлые идеалы коммунизма была решающим мотивом их подвига. Сознание русскости, национальное сознание, чувство национального достоинства, показывает Василий Гроссман, куда сильнее питало их подвиг, чем забота о судьбе первого социалистического государства на земле. И совсем не случаен исходный мировоззренческий конфликт между старым коммунистом, комиссаром дивизии Крымовым и «выдвиженцем» войны капитаном Грековым, организовавшим партизанскими методами защиту дома № 6 в Сталинграде от окружающих его со всех сторон немцев. Автор показывает, что сила капитана Грекова, сила его бойцов прежде всего в том, что «они знали… о том, какую сила таят в себе русские, да они, собственно, и были самым прямым выражением этой силы»[68]. Ощущение скорой смерти в неравном бою дает этим русским людям свободу. Зная, что им уже не надо заботиться о будущем, они, приговоренные к смерти, дают себе право поиздеваться над абсурдами коммунистической идеологии, которую для них олицетворяет старый коммунист, комиссар Крымов. Война, ощущение равенства перед смертью, которое было характерно для защитников Сталинграда, показывает Василий Гроссман, дает им право сказать «посланцу партии» все, что они думают на самом деле и об учении о коммунизме, и о советской системе, в частности о колхозах. Василий Гроссман за полвека до нынешних попыток жестко связать воедино ценность победы 1945 года с идеалами советской системы показывает, что, напротив, русский солдат воевал и побеждал, надеясь, что его победа приблизит хотя бы смерть ненавистных ему колхозов. Очень важны для понимания сути этой проблемы, настоящей правды о войне следующие строки из романа «Жизнь и судьба»: «Сапер с головой, перевязанной окровавленным, грязным бинтом, спросил (комиссара Крымова. – А. Ц.): – А вот насчет колхозов, товарищ комиссар? Как бы их ликвидировать после войны? – Оно бы неплохо докладик на этот счет, – сказал Греков»[69]. И получается, что миллионы русских солдат, истекающие кровью, раненные, как этот сапер, герой романа «Жизнь и судьба», воевали с немцами не во имя укрепления основ созданной Сталиным советской системы, а, напротив, во имя надежды, что победа освободит их от мертвых цепей этой системы. И трагедия состоит в том, что нынешняя, якобы христианская наша РПЦ вопреки правде о войне, правде о советской истории, вопреки надеждам солдат, крестьян, отдавших жизнь во имя победы, убеждает нас в прямо противоположном, в том, что русская солидарность, воплощенная в колхозах, в социалистическом соревновании, – это и есть национальный русский путь. Трагедия войны, особенно в ее начале, как раз и состояла в том, что не все, кто ненавидел колхозы и создавшую их советскую власть, сумели заботу о русскости поставить выше своих обид. Кстати, автор романа Василий Гроссман так и не говорит, что было причиной ранения в плечо посланца партии комиссара Крымова во время его ночлега у Грекова. Или шальная пуля, или шалость противников колхозов!

Мы сегодня не просто забыли, а не хотим знать, как в начале войны проявили себя крайне негативные для духовного здоровья российской нации последствия «красного террора», и коллективизации, и репрессий конца тридцатых. В ходе Первой мировой войны немцам так и не удалось из русских военнопленных создать какое-либо военное образование, воюющее на их стороне. А на стороне фашистской Германии во время Второй мировой войны участвовало более миллиона граждан СССР. Только в армии генерала-предателя Власова состояло около 400 000 военнопленных. В Орловской области, на родине лидера КПРФ Геннадия Зюганова, немцы создали «орловскую бригаду» численностью более десяти тысяч штыков, которая активно воевала на их стороне. Если бы все русские люди сердцем и умом восприняли советскую власть, то не было бы в начале войны такого массового предательства. Достаточно прочитать в архивах НКВД признания сознательных предателей из военнослужащих, которые переходили на сторону немцев, убивали своих комиссаров, чтобы понять масштабы бедствия, которое обрушилось на Красную армию во время войны. Так что не следует целиком и полностью привязывать, как это делает Геннадий Зюганов, победу русского солдата в войне с фашистской Германией к советской политической системе. Конечно, советская система со своей жесткостью, со своей государственной дисциплиной, внушающей страх, очень многое дала для организации сопротивления немцам.

Кстати, Гитлер в конце войны, осознавая свое неизбежное поражение, сожалел, что он не вел так последовательно борьбу с «общественной оппозицией», как Сталин, не привил своим командирам идеологический фанатизм, характерный для комиссаров Сталина. Уже с 1942 года главным требованием Гитлера и Гиммлера к немецкому солдату стало желание фанатизма. А идеалом фанатизма постепенно становился политкомиссар Красной армии. В публичной и частной обстановке Гитлер все чаще и чаще нападал на «буржуазный сброд», на аристократию, на «прогнившве и упаднические высшие сословия». А Гиммлер недвусмысленно объявлял, что преимуществом русских является то, что у них есть «армия, политизированная до последнего кули, то есть мировоззренчески обработанная и руководимая»[70]. Правда, циник Сталин больше опирался не на идеологию, а на тот метод ведения войны, который он сам позже описал Черчиллю в своем письме следующим образом: «В Советском Союзе каждый – герой, потому что знает, что для того, чтобы выжить, надо бросаться на врага, а если отступишь, значит умрешь»[71].Так что даже Сталин признавал, что все же не идеалы партии были главным источником героизма и жертвенности советских людей.

Уже после победы СССР в войне с фашистской Германией Иван Ильин также обращает внимание на то, что на самом деле природа «советского империализма» не изменилась, что, освободив страны Восточной Европы от фашизма, СССР в свою очередь подчинил эти территории своему диктату, навязав им свое безбожие, тоталитарное растление нравов, нищету, озлобление и жажду мести – кому? «Русским»[72]. Иван Ильин в 1949 году, когда уже с нашей советской «помощью» даже Чехословакия и Польша «стали на путь социализма», предупреждает, что сам тот факт, что «„взятое“ Советами уже пережито всем остальным миром», не отменяет того, что он, остальной мир, воспринимает «совершенное русскими» «как возмутительное противоправие» и никогда никто в мире не примирится с увековечиванием этого «грабежа» и «насилия». И само собой разумеется, предупреждал Иван Ильин, что и в самих советизированных СССР странах Восточной Европы не будет «признаваться правомерность этих аннексий», вытекающих из внешней политики СССР, политики экспорта коммунистической системы[73].

И прогноз Ивана Ильина оправдался целиком через сорок лет. Как только появилась возможность, страны Восточной Европы сбросили с себя навязанную им СССР советскую систему. И при этом они, конечно же, сохранили в национальной памяти «озлобление» по поводу навязанного им СССР в сороковые «социалистического пути развития». А мы никак до сих пор в России не можем понять, почему страны Восточной Европы после смерти СССР на всякий случай, чтобы гарантировать себя от всяческих русских «аннексий», поспешили в НАТО.

Любовь к своей стране, желание ей победы в войне с фашистской Германией, как мы видим на примере русских мыслителей в изгнании, не могла заморозить в их душе здравый смысл, их духовные ценности, которые сделали их еще в 1917 году непримиримыми противниками большевизма, самой политики коммунизации России. Конечно, для всех них было важно, чтобы Россия сохранила свою государственность, но они не могли не видеть, что российская государственность, подчиненная большевикам и большевистской идеологии, одновременно является угрозой для прав и свобод наших соседей. У всех русских философов (свидетельством тому и процитированные выше размышления Ивана Ильина, и мысли Сергея Булгакова, Николая Бердяева о родстве большевизма с фашизмом) фундаментом их исходных ценностей, фундаментом их мировоззрения является и примат права, и примат самоценности человека и его жизни, примат прав и свобод личности, примат христианской идеи исходного морального равенства людей. Надругательством над всей русской культурой, и русской литературой, и русской мыслью, как уже было сказано, являются нынешние разговоры о какой-то особой русской, неевропейской системе ценностей. Русские философы видели в большевизме, а позже в национал-социализме врага, ибо оба они были направлены прежде всего против выросших из христианства ценностей гуманизма. Но это невозможно понять, если не видеть изначальное аморальное родство русского коммунизма с национал-социализмом.

У русских философов в изгнании, особенно у создателей русской религиозной философии начала ХХ века, моральный подход к истории, к руководителям России, в том числе и к вождям большевизма, предполагал прежде всего оценку их человеческих качеств исходя из заповедей Христа. Логика здесь была простая, как на суде. Каковы бы ни были профессиональные достоинства человека, он должен быть осужден, если он совершил преступление, посягнул на основы человечности.

Не важно для них, русских философов в изгнании, верили ли вожди большевизма в свои идеалы или не верили. Скорее всего, Сталин верил меньше, чем Ленин. Решающее значение при оценке их деятельности имело то, что они, вожди большевизма, добивались своей цели превратить миллионы людей в «колхозных гомункулов» путем насилия, убивая их, что они навязали народу свою жесточайшую большевистскую деспотию, тиранию своих вождей, уничтожили в России всякую свободу. Как православные, христиане, русские философы исходили прежде всего из того, насколько действия большевиков, их вождей соответствовали заповедям христианства. Убийца для них был прежде всего убийцей, преступником, даже если с его именем связаны успехи на ниве государственного строительства. И потому и Николай Бердяев, и Сергей Булгаков, и Иван Ильин ставили имя Сталина через запятую с именем Гитлера.

Большевизм и национал-социализм: старые и новые угрозы человеческой цивилизации

Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До вашей революции фашизма не было.

И. П. Павлов. Из письма к В. М. Молотову [74]

Почему мы боимся правды о родстве национал-социализма с большевизмом?

Само собой разумеется, что путинское большинство, пресловутые 85 % населения, состоит в основном из россиян с патерналистским мышлением, которые всю ответственность за свою судьбу, за свое благосостояние переносят на главу государства. Советская государственная экономика, не допускающая хозяйственной, рыночной инициативы снизу, только укрепила традиционный русский патернализм. Хотя надо учитывать, что русский крестьянин куда меньше связывал свое благосостояние с щедростью царя, чем советский рабочий, радующийся тому, что Сталин периодически снижал цены на хлеб и водку. Но несомненно, что чувство личной ответственности у русского было куда меньше развито, чем у католических и особенно протестантских народов Европы.

Сегодня даже те немногие, которые разочаровались во внешней политике Путина, испытывают отторжение от организованного им парада войн, которые обнаружили для себя связь между испытаниями новыми, непосильными для себя ценами и праздником 2014 года под названием «Крым – наш», говорят: «А разве власть спрашивала нас, простых людей, что ей делать?». Столь же очевидно, что при таком массовом синдроме патернализма, неучастия в политике даже мыслью, невозможно создать гражданское общество, невозможно создать гражданскую нацию. Гражданской нации, то есть нации в точном смысле этого слова, как она возникла в Европе в середине XIX века, в России как не было, так и нет до сих пор. И это обстоятельство объясняет многие особенности идеологической и моральной ситуации в современной России. Непреодоленный синдром патернализма с неизбежностью ведет к возрождению традиционного для России авторитаризма, что мы сейчас и наблюдаем.

Не менее очевидно, на что я попытаюсь обратить внимание в данной статье, что когда человек не в состоянии взять на себя ответственность за свое благосостояние, за свою судьбу, он не в состоянии и взять на себя ответственность за свою национальную историю, не в состоянии впустить в свое сознание, а тем более в душу правду, а для россиян – страшную правду о себе, о нашем драматическом ХХ веке. Кстати, это обстоятельство не учитывали создатели русской религиозной философии начала ХХ века, которые, как Николай Бердяев, Семен Франк, Сергей Булгаков, надеялись, что смерть коммунизма в России неизбежно приведет к очищению русской души от скверны большевизма, к моральному отторжению его преступлений. «Русский вопрос, – писал Николай Бердяев, – есть прежде всего духовный вопрос. Вне духовного перерождения Россия не может быть спасена»[75].

Мы не смогли даже начать декоммунизацию массового сознания не столько из-за страха, как говорят некоторые иерархи РПЦ, «породить уныние» и исторический пессимизм у россиян, сколько в силу лености нашей постсоветской души, нежелания обременять ее неприятными для нашей национальной гордости (а ее до сих пор у нас очень много) неприятными фактами, неприятной правдой. Все-таки прорывы русского человека к Правде с большой буквы случаются у нас очень редко. Как теперь становится понятно, эпоха гласности Горбачева с ее жаждой правды – это отклонение от русской нормы. Отсюда и неосталинистский гламур победы 1945 года, традиционные советские рассуждения о «вероломном нападении фашистской Германии на СССР». И ни слова о чудовищных просчетах, болезненных, иррациональных «странностях» Сталина, из-за которых в 1941–1942 годах погибли миллионы людей, миллионы красноармейцев оказались в плену. Есть что-то традиционно русское в наших нынешних садомазохистских рассуждениях о том, что победа была «великой», ибо 70 % потерь во Второй мировой войне приходится на СССР. Все по-нашему: «Дело прочно, когда под ним струится кровь».

В этих условиях мы никогда, тем более на официальном уровне, не вспоминаем, что «пакт Риббентропа – Молотова» сопровождался не только участием СССР в новом, четвертом по счету разделе Польши – мы зашли с востока в Польшу в тот момент, когда она продолжала сопротивляться немцам, защищать Варшаву, – но и активным экономическим взаимодействием с Германией, воюющей с Францией и Англией. Ушел из нашего русского национального сознания и тот факт, что мы не только вели кровопролитную войну с фашистской Германией с 1941-го по 1945 годы, но и активно сотрудничали с ней с 1939-го по 1941 год, то есть в первые два года Второй мировой войны. Мы практически в первые два года войны были продовольственным тылом гитлеровской Германии. Составы с зерном ушли в Германию еще утром 22 июня 1941 года. Конечно, это сотрудничество было выгодно для нас, мы обменивали продовольствие на промышленные товары, в том числе и на военную технику. Были взаимные поздравления между Гитлером и Сталиным по поводу дней рождения. Был запрет на критику национал-социализма коммунистическими партиями III Интернационала.

Мы продолжали сотрудничать с Германией, несмотря на то, что после сентября 1940 года немцы начали свозить евреев в гетто в Варшаве, продолжали сотрудничать, когда воочию уже была видна откровенная расистская, античеловеческая суть национал-социализма. Правда, в способности закрывать глаза на расистскую, античеловеческую суть национал-социализма мы были не одиноки. Правда состоит в том, что пакт «Риббентропа – Молотова» был после Мюнхена. Не зная ничего о происхождении национал-социализма, мы, естественно, не знали ничего и о том, что антисемитизм, который был на самом деле сердцевиной национал-социализма, сердцевиной радикального национализма, был вообще доминирующим настроением Европы в начале 1920-х.

В монографии Эрнста Нольте «Европейская гражданская война 1917–1945 годов. Большевизм и национал-социализм» приводятся многие высказывания политических деятелей Европы начала 1920-х, подтверждающие широкое распространение антисемитских настроений в это время. Многие консерваторы Европы, как, к примеру, член английского парламента лорд Ротт, приписывающий национал-социалистам в своей статье в «Daily Mail» (25 сентября 1930 года) роль окончательного спасения всей Европы от угрозы большевизма, не знал или не хотел знать, что «гарант» его надежд Адольф Гитлер в «Майн кампф» открыто сожалел о том, что его родная немецкая нация накануне 1914–1918 годов «не решилась задушить ядовитыми газами 12–15 тысяч еврейских вожаков, губящих наш народ»[76]. Ненавистью к «западной демократии» дышат многие страницы того же «Майн кампф»[77]. Откровенный расизм Гитлера был откровенным вызовом всей европейской культуре. Но почему-то консервативная Европа 1920-х годов видела в Гитлере только «гаранта» безопасности среднего сословия. И, честно говоря, до сих пор трудно сказать, что несет большую опасность человечеству: или те, кто хочет построить новый коммунистический мир, или те, кто вслед за Гитлером повторяет, что «раса, которая не выдержала испытания», обречена «погибнуть и очистить место более здоровой, стойкой расе»[78]. Я думаю, что сталинский социализм или нынешний корейский коммунизм внука Ким Ир Сена не менее уродливы в гуманитарном, политическом смысле, чем национал-социалистическое государство Гитлера.

Но по непонятной причине тогда, во второй половине 1920-х, консервативная, антибольшевистская Европа обошла вниманием, за редким исключением, расистские, человеконенавистнические мотивы новых борцов с угрозой большевизации Европы, с угрозой победы всеевропейской пролетарской революции. И это, наверное, объясняется тем, что тогда, после прихода большевиков к власти в России, весь консервативный лагерь Европы, к которому принадлежали и радикал-националисты, фашисты Италии и Германии, страдал антисемитизмом, в той или иной мере связывал революционный коммунизм с еврейством. Тогда, в 1920-е, сам Уинстон Черчилль писал в одной своей статье: «Это движение не ново среди евреев. Со времен Спартакуса Вайсгаупта до Карла Маркса и далее до Троцкого (Россия), Белы Куна (Венгрия), Розы Люксембург (Германия) и Эммы Гольдман (Соединенные Штаты) этот всемирный тайный заговор, направленный на свержение цивилизации и преобразование общества на основе сдерживания развития, завистливого недоброжелательства и невозможного равенства растет <…> (Это движение) было движущей силой каждого деструктивного движения XIX столетия, а теперь эта клика исключительных личностей из числа деклассированных элементов крупных европейских и американских городов взяла за горло русский народ и стала практически неоспоримым хозяином огромной империи»[79].

Подобные же антисемитские настроения вызывала у Томаса Манна в 1919 году гражданская война в Германии. Просоветский «Союз Спартака» для него был олицетворением угрозы уничтожения европейской культуры, тем, что он называл «смесью еврейского интеллектуал-радикализма со славянским православным фанатизмом». Когда в Мюнхене еще были слышны звуки перестрелки между бойцами входящего в город добровольческого офицерского корпуса и отступающими силами «Союза Спартака», в последние минуты жизни Баварской Советской республики Томас Манн записал в свой дневник: «Мы говорили о том, возможно ли еще спасение европейской культуры <…> или победит киргизская идея уничтожения <…> Мы говорили также о типе русского еврея, вождя международного движения, этой взрывоопасной смеси еврейского интеллектуал-радикализма со славянским православным фанатизмом. Мир, которые еще не утратил инстинкта самосохранения, должен с напряжением всех сил и в короткие по законам военного времени сроки принять меры против этой породы людей»[80].

Кстати, мы забываем, что Сталин тоже разгромил в середине двадцатых левую оппозицию на волне антисемитских настроений в партии среди бывших красноармейцев. Сам этот наблюдаемый в Европе в двадцатых годах ХХ века факт перерастания этнического консерватизма в антисемитизм – еще один серьезный аргумент, свидетельствующий о необходимости перехода от охов и вздохов по поводу гитлеризма к серьезному и всестороннему анализу идейных, психологических, исторических истоков фашизма. Нельзя забывать об уроках послевоенного сталинского СССР. Вслед за убеждением, что «Россия является родиной слонов» появилось «дело врачей». Наши идеологи «русской весны», настаивающие на том, что «один народ – одно государство», не знают, что они дословно повторяют первые строки «Майн кампф» Гитлера. Кстати, фашизм был возможен и без антисемитизма. Примером тому исходный, первоначальный фашизм Муссолини. Его радикальный национализм, о чем он сам говорил, является реакцией на радикальный интернационализм большевизма, ленинизма, ответом на угрозу советизации Италии. Все это – азбучная история ХХ века.

Но не только наше обыденное сознание, что объяснимо в силу указанных особенностей русского национального сознания, но и постсоветская, якобы свободная от идеологических шор политическая наука всячески избегает серьезного разговора о связи между радикальным интернационализмом исходного, первоначального большевизма, между марксизмом Ленина и Троцкого, и практически неизбежной реакцией на него в виде радикального национализма, радикального, «революционного народничества», как говорил о своей идеологии Гитлер. Ведь точно так, как якобинство, революционный терроризм Робеспьера породил консерватизм де Местра, интернационалистский революционизм Ленина и Троцкого породил националистический революционизм Муссолини и Гитлера.

Радикальный интернационалистский либерализм рождает столь же радикальный этнический национализм

То, что радикальный либерализм с радикальным интернационализмом неизбежно ведут к радикальному национализму или просто к фашизму в его расистской версии, особенно необходимо учитывать в России, где, по традиции, на смену одной радикальной идеологии приходит другая, столь же радикальная идеология. В девяностых годах ушедшего века у нас доминировало убеждение, что новой демократической России нечего взять из своего прошлого. Теперь, спустя двадцать лет, идеолог путинской России патриарх Кирилл настаивает на том, что Россия играла доминирующую роль в духовном развитии человечества, ибо «в критические моменты истории указывала ему дорогу в будущее». Октябрь останется «великим» даже для руководителя РПЦ постсоветской истории.

Кстати, из руководителей большевистской России только Лев Троцкий, и то будучи в изгнании, в начале 1930-х, обнаружил то, чему посвятил названную выше монографию Эрнст Нольте, – что гражданская война в Германии, борьба между КПГ Э. Тельмана и партией Гитлера, является продолжением гражданской войны, начатой в России в 1917 году. Троцкий уже в 1929 году увидел, что сталинская политика натравливания коммунистов Германии на социал-демократов как на «национал-фашистов» открывает дорогу к власти подлинным фашистам, то есть национал-социалистам. Троцкий понимал и то, что, если это произойдет, если Гитлер придет к власти, то надежды КПГ на то, что они вместе со всеми пролетариями Германии, если уж не через две недели, то через месяц, объединенными силами его свергнут, тщетны. Троцкий видел и то, что даже в голову не могло тогда, в 1929 году, прийти Сталину и руководителям ВКП(б), что если уж Гитлер придет к власти, то не буржуазная Англия или буржуазная Франция, а именно национал-социалистическая Германия начнет войну с коммунистической Россией. И в этой войне, считал Троцкий, Гитлер будет «исполнительным органом всего мирового капитализма»[81]. Как видно, и Троцкий еще в начале 1930-х годов не вычленяет, не рассматривает обособленно антисемитскую природу национал-социализма, а рассматривает его просто как вариант буржуазной идеологии.

Но Троцкий, несмотря на свои пророческие способности, не мог «опуститься до того», чтобы увидеть идейное родство все-таки ненавистного ему национал-социализма с его революционным марксизмом. Он никак до конца дней своих не мог увидеть, что революционизм и стремление к единовластию Гитлера, ставка национал-социализма на насилие и т. д. порождены прежде всего его родным «все или ничего», «жизнь или смерть – третьего не дано». Ставка Гитлера на насилие, его религия войны, войны до победного конца путем физического уничтожения противника, его вождизм, стремление к всевластию, абсолютной власти – все это было позаимствовано национал-социализмом у большевиков. Это видели многие их современники, но только не вожди большевизма.

Лев Троцкий, как и Ленин, и мысли не мог допустить, что может быть нечто общее между марксистами, которые делают ставку на промышленный пролетариат как на «сердце и совесть истории», и национал-социалистами, которые, по его словам, делают ставку на «человеческую пыль», на «чиновников и служащих вместе с их женами и тещами»[82]. Кстати, уже эти приведенные выше рассуждения Льва Троцкого о «непролетариях» как «человеческой пыли» подтверждают мое убеждение, что социальный расизм марксизма так же уродлив, как и этнический расизм Гитлера. Гитлер в этом отношении был более честным. Он никогда не скрывал, что для формирования его стратегии политический опыт большевиков имел для него решающее значение. Гитлер в 1936 году в своем меморандуме о задачах четырехлетнего плана прямо ссылался на «грандиозный» пятилетний план советского государства. Он прямо говорил, что он повторяет советский опыт «мобилизации народа» с «военным вооружением» страны. Опыт всеохватывающей мобилизации на основе государственной идеологии, опыт тотальной централизации всей общественной жизни сверху донизу во имя подготовки к грядущей неизбежной войне был заимствован Гитлером у СССР первой половины 1930-х. Философия диктатуры ускоренного развития была общей и для гитлеровской Германии, и для СССР эпохи сталинской индустриализации. Разница между Гитлером и Сталиным состояла только в том, что национал-социалисты, в отличие от ленинцев, в отличие от Сталина, не проводили во время ускоренной индустриализации грандиозных мероприятий по физическому истреблению населения, целых классов. Национал-социализм не знал ни опыта «ликвидации кулачества как класса», ни «голодомора» как «условия ускоренной индустриализации». Разница между преобразовательными планами русских коммунистов и национал-социалистов состояла только в том, что первые стремились переделать капитализм, классовую природу послефеодального общества, а вторые – национальную природу человечества. Трудно понять, почему, несомненно, один из умнейших лидеров Октября, а может, и умнейший, так и не увидел, что максимализм, ставка на насилие, которые его отпугивали в национал-социализме, являются философскими основаниями исповедуемого им революционного марксизма.

Ведь и он сам, Лев Троцкий, и Владимир Ленин, и автор «Азбуки коммунизма», вначале самый левый из ленинцев Николай Бухарин, как и Гитлер, рассматривали насилие, физическое уничтожение противников как необходимое средство облагораживания мира, переделки мира. Революция для вождей большевизма не просто предусматривала террор, она была праздником террора. Все-таки наиболее откровенно связал коммунистический мессианизм с расстрелами людей именно Николай Бухарин. Он так и говорил: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов (выделено мной. – А. Ц.) и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи»[83].

И это признание Николая Бухарина – яркое доказательство того, что большевистская революция Ленина по своим целям, по своей идеологии качественно отличалась от буржуазных революций «нового времени». Если и английская буржуазная революция середины XVII века, и французская революция 1789–1794 годов, до якобинцев, до 1973 года, делали акцент на правах человека, который есть, ставили во главу угла равенство перед законом всех людей и сословий, тех людей, которые есть, ставили задачу создания гражданской нации, то начиная с Робеспьера и Сен-Жюста и дальше Ленина, Гитлера во главу угла ставится не проблема, идея прав, жизни человека, который есть, а проблема изменения человека и мира вообще. Суть якобинства, как мы знаем, стояла в призыве Конвента «бить всех врагов революции на верхах и низах». «Нужно, – говорил Сен-Жюст, – чтобы террор и справедливость одновременно наносили свои удары»[84]. Революционный террор не прекратится и во время нэпа, успокаивает актив партии Владимир Ленин, который писал своему заместителю в правительстве Льву Борисовичу Каменеву: «Величайшая ошибка думать, что нэп положил конец террору. Мы еще вернемся к террору, и к террору экономическому»[85]. Для Бухарина, как видно из его высказывания, даже рабочие – всего лишь «человеческий материал капиталистической эпохи». Суть большевизма – в идеологии якобинства, в использовании революционного терроризма, говорил Ленин уже в своей собственной исповеди революционера, в своей работе «Две тактики социал-демократии в демократической революции» своим оппонентам-меньшевикам. Да, мы, большевики, «якобинцы современной социал-демократии», мы хотим, чтобы «народ, то есть пролетариат и крестьянство, разделался с монархией и аристократией „по-плебейски“, беспощадно уничтожая врагов свободы, подавляя силой их сопротивление…»[86]

И здесь, продолжая свою исповедь революционера, Ленин говорит от имени русских якобинцев русским жирондистам, меньшевикам, новоискровцам, что отношение к революционному, плебейскому террору якобинцев есть лакмусовая бумажка, по которой можно отличить подлинного марксиста от неподлинного, отличить революционера от оппортуниста. Все дело в том, говорит здесь Ленин, что и для самого Маркса подлинная революционность связывалась с положительным отношением к якобинскому терроризму. И здесь Ленин цитирует статью Карла Маркса из знаменитой «Новой Рейнской газеты 1948 года», где он доказывал, что «весь французский терроризм был не чем иным, как плебейским способом разделаться с врагами буржуазии, с абсолютизмом, феодализмом и мещанством»[87].

Правда, и Маркс, и за ним Ленин забыли или не знали, что на самом деле плебейский терроризм якобинцев был направлен не столько против аристократии или «зажиточных классов», а прежде всего против зарождающейся буржуазии, спекулянтов, против «врагов революции». Из 2750 гильотинированных во время якобинского террора с 17 апреля 1793 года по 10 июня 1974 года, согласно исследованиям Луи Блана, всего лишь 650 человек принадлежали к зажиточным классам. Особенность террора якобинцев состояла на самом деле не в расправе с антиреволюционными классами, а в том, что он, террор, согласно логике вождей, должен был содействовать «устрашению» потенциальных врагов революции, «колеблющихся». Большевики, как покажет потом эпоха гражданской войны, заимствовали у якобинцев не саму процедуру физического уничтожения врага, а его обоснование, отказ, как говорил Робеспьер, от «судейского крючкотворства». А обоснование простое. Смерть людей в любом случае будет оправдана, если она содействует «утверждению республики». В написанной рукой Робеспьера инструкции, которая послужила основанием для закона, изданного 22 прериаля 1793 года, говорится: «Враги революции суть те, которые какими бы то ни было способами и какими бы видимостями они ни прикрывались, стараются препятствовать ходу революции и мешать утверждению республики. Наказание за такое преступление – смерть; доказательства же, нужные для признания приговора, будут всякие сведения, какого бы рода они ни были, лишь бы они могли убедить разумного человека и друга свободы. Правилом при произнесении приговоров должна быть совесть судей, освященная любовью к справедливости и к Отечеству; их цель общеизвестна – спасение и гибель врагов народа». И здесь же: «Хотят управлять революциями при помощи судейского крючкотворства… чтобы казнить врагов Отечества, достаточно установить их личность. Требуется не наказание, а уничтожение их»[88].

И если мы сравним инструкцию для террора, написанную Робеспьером, с инструкцией для красного террора, написанной Михаилом Лацисом в 1918 году, то обнаружим не только сходство их философии физического уничтожения врагов революции, но и сходство опознания этих врагов, а именно – по их «личности», по их «принадлежности к классам». М. Лацис откровенно говорил, что в основе красного террора лежит стремление «уничтожить буржуазию как класс». «Мы за то, – учил М. Лацис, – чтобы искоренить буржуазию как класс. Вам не нужно доказывать, что тот или другой словом или делом вредят интересам советской власти. Первое, что вы должны спросить у арестованного: к какому классу он принадлежит, откуда родом, что за воспитание он получил и кто по профессии? Эти вопросы должны решить судьбу обвиняемого. Это есть квинтэссенция красного террора»[89]. Общим и для якобинства, и для большевизма, и для национал-социализма было уничтожение людей не за совершенное преступление, а из-за принадлежности к сословиям, а у Гитлера – к нациям, которые якобы являются врагами человечества, врагами прогресса.

А теперь послушаем, что говорит Гитлер о главной миссии своей партии. Она у него, как оказывается, тоже носит «истребительный» характер. О том же – почти ленинскими словами: «Чтобы довести до конца истребительную (выделено мной. – А. Ц.) борьбу против старого, чтобы приступить затем всерьез к строительству нового – для этого требуются действительно решительные бойцы, ибо борьба эта всегда сопряжена с серьезными опасностями. Цельное мировоззрение победит лишь в том случае, если в рядах его сторонников соберутся действительно наиболее решительные и мужественные люди эпохи и если они сумеют создать с этой целью действительно крепкую боевую организацию»[90]. Видит бог, все по-ленински. Не только в сути, но и на словах.

У национал-социалистов, как и у большевиков, ничто не имело права противостоять, спорить с их единственно верной государственной идеологией. Гитлеровцы, как только приходят к власти, копируя конституцию СССР, закрепляют законом руководящую роль своей национал-социалистической партии. Вместо главлита – «штаб уполномоченных по контролю над мировоззренческой подготовкой и воспитанием»[91]. Как и у большевиков – классовый, «партийный» подход к искусству. Геббельс почти дословно повторял Ленина, когда говорил, что «искусство в абсолютном смысле, как его понимает либеральная демократия, не имеет права на существование»[92].

Но то, что особенно сближало, делало родственным большевизм и социализм, так это общее для них отрицание буржуазного права. Национал-социализм, как и большевизм, прежде всего не хотел связывать себя ни с какими возникшими до них законами. На это обстоятельство обращали в первую очередь внимание все исследователи философского родства национал-социализма с большевизмом. Гитлер, который в «Майн кампф» присваивает себе право на жизнь тех, кто стоит на дороге его борьбы, по сути, действительно повторяет все то, что говорил об особенностях революционного права Ленин, то есть то, что революционное право требует бесправия для врагов революции. Э. Нольте для подтверждения этого тезиса ссылается на речь Ленина, произнесенную перед Центральным советом профсоюзов, в которой Ленин «выделил Статью 23 Конституции РСФСР, где сказано, что Советская республика отнимает у отдельных лиц и отдельных групп те права, которые можно использовать в ущерб интересам социалистической революции, – и продолжал: „Мы открыто заявили, что в переходный период не только не обещаем никакой свободы направо и налево, но и говорим заранее, что будем лишать всяких прав буржуазию, мешающую социалистической революции. А кто об этом будет судить? Судить будет пролетариат“»[93].

Поэтому, как говорил чекист Петерс, «внутри страны должна вестись систематическая война против буржуазии, чтобы преобразовать ее из паразитического класса в сообщество трудящихся и тем самым способствовать ее исчезновению как класса; во внешней же политике следует любым мыслимым образом способствовать переходу средств производства в руки рабочего класса и тем самым – превращению международного коммунистического движения в „могильщика буржуазного общества“. Пролетарская диктатура не должна связывать себя законами, даже собственными, потому что вновь и вновь может потребоваться прямое применение насилия ради того, чтобы способствовать победе „революционного правосознания“»[94]. Поэтому, кстати, Троцкий охарактеризовал казнь царя и его семьи как «быстрое правосудие», которой дулжно было показать сторонникам и противникам, что вожди пролетариата полны решимости вести беспощадную борьбу, принимая лишь одну альтернативу: «победа или полная гибель»[95].

Судил представителей отживших классов не пролетариат, а ЧК. А она, как известно, упрощала ленинские мысли о лишении буржуазии всяческих прав. Кстати, как я уже обращал внимание, именно стремление рассматривать политику в экстремальном дискурсе «жизнь или смерть», «победа или полная гибель», роднило национал-социализм с большевизмом. И революционная законность по Ленину обернулась просто массовым истреблением людей, ибо мешать делу социалистической революции можно было и в прямом смысле этого слова, занимаясь контрреволюционной деятельностью, и косвенно, просто своим присутствием на земле, своим существованием как прослойки людей, несовместимой с картиной будущего царства пролетариата. Судьба миллионов людей, как честно признался Ленин, теперь целиком стала зависеть от того, в чем видят угрозу революции наделенные судейскими полномочиями представители пролетариата. Поразительно, но Ленина (это в полной мере относится и к Троцкому, и ко всем членам ленинского Политбюро) никогда не смущало то обстоятельство, что он своим учением о революционной пролетарской законности на самом деле отдал судьбу всех непролетарских классов, и прежде всего образованной России, в руки трудовой России, которую он бесцеремонно обличал в «дикости», в «азиатчине», в «варварстве». Он никогда не задумывался над тем, что, начиная свою большевистскую революцию в «варварской России», как он любил говорить, он тем самым открывает дорогу истреблению неварварской, образованной Руси.

И трагедия ХХ века состоит в том, что на фоне откровенно человеконенавистнического большевизма эпохи Сталина, эпохи репрессий 1937–1938 годов, когда центр «доверял» руководству НКВД области, как это было в Смоленске, «задачу уничтожения десяти тысяч врагов народа» и требовал как можно быстрее «сообщить о ее выполнении радиограммой», а лучше о перевыполнении, Гитлер со своей «ночью длинных ножей», когда были убиты чуть более сотни сторонников Рема со своим шефом, выглядел еще долго, до его похода на Восток, европейцем. Холокост как геноцид по отношению к еврейскому народу на самом деле начался после июня 1941 года, на территории СССР. На Украине спецотряды СС убили 33 000 евреев в урочище Бабий Яр близ Киева, взвалив на них ответственность за спецотряды Красной армии, которые во время вступления немцев в Киев организовали поджоги и взрывы в административных зданиях в центре Киева, уничтожившие сотни немецких солдат.

Не будь зверств и человеконенавистничества сталинизма, Европа, наверное, быстрее осознала бы человеконенавистническую сущность национал-социализма с его проповедью расизма. И когда Эрнст Нольте пишет, что на фоне почти миллиона людей, расстрелянных в СССР в 1937–1938 годы (он упоминает здесь об обнаруженных немцами во время войны в Виннице свыше 9000 убиенных, «ликвидированных выстрелом в затылок» летом 1938 года), национал-социалистическая Германия этого периода со своими «всего» 30 000 политзаключенных в сравнении с СССР производила впечатление, можно сказать, нормального западноевропейского государства. И, действительно, даже по отношению к КПГ Эрнста Тельмана Гитлер не применял такие крупномасштабные расправы, как Сталин по отношению к «ленинской гвардии». Когда в 1939 году был созван XVIII съезд партии, то оказалось, что из 1966 делегатов предыдущего, XVII съезда 1108 были мертвы или просто исчезли[96].

Не было до большевиков в истории Европы такой власти, которая бы систематически и целенаправленно истребляла собственное население во имя идеологических целей или страхов и комплексов своих руководителей. Отсюда, кстати, и многие мотивы «политики умиротворения» по отношению к Гитлеру, проводимой правительством Англии Чемберлена накануне Второй мировой войны, отсюда и ложное убеждение, что в данный момент для Британской империи все же наибольшую угрозу представляют «мировые притязания» коммунистического СССР. Когда лорд Эдвард Галифакс, тогда еще Лорд-хранитель печати, а немного позже – министр иностранных дел, посетил Гитлера 19 ноября 1937 года в Оберзальцбурге, он все же согласился с высказыванием Гитлера, что «единственной катастрофой для Европы является большевизм, а все прочее можно урегулировать». Правда состоит в том, что созданию единой антифашистской политики западных государств с привлечением СССР долгое время противостояли те же антикоммунистические страхи. И надо признать, что в сознании самого Гитлера откровенный расизм, ничего не имеющий общего с европейским гуманизмом, убеждение, что сильный имеет право забрать «жизненное пространство» у слабого, действительно соседствовало с его ненавистью к классовому расизму большевиков. В ходе беседы с сэром Джоном Смитом и Энтони Иденом в 1936 году, по сообщениям переводчика Пауля Шмидта, «его ноздри раздувались от возбуждения, когда он изображал те опасности, что несет для Европы большевизм». Он в страстном возбуждении «подчеркивал, что сотни его партийных товарищей были убиты большевиками, что многочисленные немецкие солдаты и гражданские лица отдали свою жизнь против большевистских восстаний»[97].

Правда, которую мы, русские, не хотим знать до сих пор, даже спустя четверть века после окончательной гибели советского полицейского государства, что не было в истории человечества более репрессивного законодательства, чем в СССР во время успехов в строительстве социализма. К примеру, вместо «буржуазного» права на эмиграцию в СССР в июне 1934 года выходит закон об «измене Родине», угрожавший смертной казнью за попытку покинуть Советский Союз, предусматривающий отправку в лагерь всех членов семьи «предателя» даже в том случае, если они не имели никакого понятия о его планах.

Освенцим, отправивший в газовые камеры миллионы детей, – чудовищная жестокость, позор человеческой цивилизации, позор рода человеческого. Но сам тот факт, что СССР сыграл решающую роль в уничтожении гитлеровского чудовища, не дает оснований для реабилитации большевистских, сталинских преступлений против человечества. Не меньшим уродством человечества является вся эта большевистская история очищения общества от людей, «мешающих делу пролетарской революции». Разве Сталин и окружавшие его еще тогда живые «ленинцы» не понимали, что, выселяя зимой кулаков вместе с семьями в товарных вагонах в Сибирь, они обрекали их детей на болезни и верную смерть? Знали, понимали. Но ведь для Сталина, для всех этих верных ленинцев это были не просто дети, а дети обреченного погибнуть класса, дети, как любил говорить Лев Троцкий, «пыли истории».

И, кстати, это еще один пример, показывающий, что нынешние попытки представить Ленина как выразителя «русской идеи» являются полным бредом. Именно потому, что Ленина никогда не волновала судьба русской нации, он спокойно жертвовал жизнью образованной, «неварварской» России во имя победы мировой, прежде всего германской, пролетарской революции. Он спокойно зачищал Россию, как плацдарм для дальнейшего наступления на капиталистический мир, от всякого «исторического сора».

Мессианизм всегда ведет к насилию над людьми

И большевизм, и итальянский фашизм, и национал-социализм Гитлера, обращал внимание Николай Бердяев, объединяет мессианизм, претензия на выражение своим учением смысла истории (марксисты говорили о закономерности человеческой истории), объединяет претензия придать не только новое содержание человеческой истории, но и переделать самого человека. Не забывайте, Гитлер считал, что его миссия состоит в том, чтобы спасти от марксистских интернационалистов чувство нации, понятие «нация». И это еще одно свидетельство того, что фашизм был порожден революционным марксизмом, марксистской идеей уничтожения нации.

Муссолини излагает суть, кредо своего фашизма языком Карла Маркса, фашизм, как он пишет, «стремится переделать не форму человеческой жизни, но ее содержание, самого человека, характер, веру»[98]. Если для большевиков «подлинная история», уход от предыстории начинается с победы «диктатуры пролетариата», с его всевластия, с того момента, когда к пролетарской партии приходит «руководящая и направляющая роль»[99], то для Муссолини как бывшего социалиста, марксиста, очевидно, что мессианизм в идеологии неизбежно ведет к тоталитаризму в политике, к подчинению всей жизни общества «высшим ценностям», а потому фашизм по природе «тоталитарен». Фашизм, говорил Муссолини, допускает только ту свободу, которая связана со «свободой» государства, а потому «фашизм тоталитарен», как фашистское государство. И у марксистов свобода превращается в подлинную свободу, когда она становится осознанной необходимостью, когда она отражает закономерность истории, то есть служит победе пролетариата, является «объективной необходимостью». Для Муссолини было очевидно, как и для Ленина, что «сверхцентрализм», железная дисциплина в партии в случае ее победы, с того момента, когда она становится руководящей и направляющей силой всего общества, переносится на все общество. Понятия «централизм», «дисциплина», «коллективизм» на страницах «Третьего пути» Муссолини используются столь же часто, как на страницах работ Ленина накануне и в годы его большевистской революции.

Фашизм был близок большевизму в его крайне негативном отношении к буржуазному индивидуализму, к буржуазной демократии с ее количественным подходом к политике. Наши нынешние защитники непреходящей моральной ценности советского строя забыли, чему их учили на лекциях по истории КПСС, забыли, что тот «чудовищный централизм», присущее Ленину «стремление придать неограниченную власть, право неограниченного влияния на все»[100], в чем меньшевики обвиняли Ленина, действительно вытекало из сути марксизма, из его веры, что можно целиком и полностью вытеснить «стихию» из общественной жизни, целиком и полностью подчинить ее указаниям единственно верного «научного социализма». Сама исходная идея марксизма, идея вытеснения случайностей, переноса военной организации не только на производство, но и на общественную жизнь, неизбежно вела к сверхцентрализации, к тому, что уже Муссолини называл тоталитарной организацией национальной жизни.

Именно в силу уникального характера власти в будущем обществе (у Ленина социалистической власти, а у Муссолини фашистской власти), ставящей во главу угла кооперацию интересов всех сословий и уникальности ее задачи всецело подчинить жизнь людей так называемым общественным, коллективным интересам, она может быть доверена только избранным, то есть людям, отличающимся не просто знаниями, квалификацией, но и особой сознательностью, людям, всецело разделяющим идеалы правящей партии. Парадокс, на который у нас мало кто до сих пор обращает внимание, что большевизм и фашизм проповедовали идею новой аристократии, власти избранных, власти привилегированных групп общества. На самом деле, как показала история СССР, история фашистских государств, равенство было только для тех, кто был внизу, кому в силу «недостаточной сознательности» не надлежало быть у власти. И надо признать, здесь меньшевики были правы. Они во всем оказались правы. Ленинское учение об особой роли в пролетарской революции избранных, «передовых отрядов» рабочего класса несло в себе опасность будущего раскола не только среди рабочего класса, но и внутри будущего социалистического общества. Но Ленин, как противник буржуазной демократии, как позже и Муссолини, как противник количественного подхода в политике, настаивал на том, что нет единого рабочего класса с равными правами в политике, что надо видеть разницу между передовым отрядом рабочего класса (для Ленина это были сторонники революционного, «военного ниспровержения буржуазного общества) и остальными «широкими слоями» рабочего класса, которые являются неизбежными жертвами бесконечного раздробления и отупления капиталистического буржуазного общества. «Ведь нельзя же смешивать, в самом деле, партию как передовой отряд рабочего класса со всем классом», – настаивал Ленин. Для него было очевидно, что «отупление» неизбежно будет тяготеть над очень широкими слоями «необученных», неквалифицированных рабочих[101]. Гитлер, как следует из процитированного выше отрывка из его «Майн кампф», тоже связывает успех своей «истребительной борьбы» с избранными, с «решительными бойцами».

В силу сказанного очевидно, что фашизм, как и большевизм, были партиями меньшинства, требующими неограниченной власти над большинством населения своих стран. Муссолини требовал отличать права авангарда партии, то есть меньшинства, еще и по моральным соображениям. Ведь оно, меньшинство, активисты партии, первыми пошли за ним, Муссолини, рискуя жизнью. А большинство с его низким «уровнем многих», занимало выжидательную позицию. На самом деле, настаивал Муссолини, народ не есть «большинство», а те «немногие», которые олицетворяют в своем «сознании и воле» животрепещущую идею фашизма. «Фашизм, – настаивал Муссолини, – против демократии, приравнивающей народ к большинству и снижающей его до уровня многих». Напротив, идея фашизма, с точки зрения Муссолини, «осуществляется в народе через сознание и волю немногих, даже одного, и, как идеал, стремится осуществиться в сознании и воле всех»[102].

Отсюда, кстати, об этом писал Бердяев, снова сползание к неизбежному тоталитаризму, «принципиальное оправдание диктатуры, тираническое господство меньшинства, истинных носителей чистой социалистической идеи» над «большинством, пребывающим во тьме». И, действительно, обращает на себя внимание, что сама характерная для большевиков, вообще для марксизма претензия на знание абсолютной истины, и отсюда и претензия на всевластие, неограниченную власть неизбежно ведет уже к социалистическому самодержавию, к нетерпимости, к подавлению тех, кто мыслит иначе, не признает его социалистическую, абсолютную истину. Марксистский социализм, писал Николай Бердяев, «принципиально нетерпим и эксклюзивен, он по идее своей не может предоставить никаких свобод своим противникам, инакомыслящим»[103].

Кстати, Октябрь и последовавшая кровопролитная гражданская война в России полностью подтвердили предвидение Сергея Булгакова, что мессианизм марксистского учения о пролетарской революции, учения Карла Маркса о неизбежности страшного суда над капиталистической цивилизацией, его учение о «непреодолимой пропасти» между «облеченным высшей миссией пролетариатом» и «общей реакционной массой» неизбежно приведет к тому, что «ноты классовой ненависти» полностью вытеснят из коммунистической практики «идеалы всечеловеческой любви»[104]. Учение о коммунизме, как оно изложено в «Манифесте Коммунистической партии», действительно было атеистической интерпретацией христианского учения о конце света накануне второго пришествия Христа. Стилистика «Манифеста Коммунистической партии», утверждающего, что у «пролетариев нет ничего своего, что надо было бы им охранять, они должны разрушить все, что до сих пор охраняло и обеспечивало частную собственность»[105], уничтожить религиозное чувство, семью, торговлю, дом как частный быт, право наследования, «идиотизм деревенской жизни», абсолютно совпадает с апокалиптическими картинами Откровения Иоанна Богослова. «И детей ее поражу смертью», «И я взглянул, и вот конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“, и ад следовал за ним, и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором и зверями земными»[106].

И когда Гитлер говорил, что марксизм является «учением, всецело направленным на разрушение всего человечества»[107], то он как консерватор был прав. Марксизм действительно является учением о разрушении той частнособственнической цивилизации, которая была и которая существует до сих пор. Если вы коммунист, ненавидите капитализм, мир частной собственности, верите в возможность абсолютного равенства, то для вас марксизм является учением о созидании прекрасного будущего. Но если вы консерватор, просто реалист и понимаете, что без частной собственности, рынка, социальных различий мир не может не только существовать, но и развиваться, то для вас марксизм действительно является учением, враждебным существованию человечества. Гитлер при всей свой антисемитской психопатии во всем, что касается экономики, обладал куда более здравым смыслом, чем большевики.

И снова никуда не уйти от того факта, что болезненный мессианизм Гитлера с его болезненным антисемитизмом является прежде всего реакцией на коммунистический мессианизм, который заявил о себе в полный голос после ленинского Октября, после создания III Интернационала. Если марксисты покушаются на понятие нации и ценность национального государства, то мы, национал-социалисты, говорит Гитлер, будем «говорить о высокой миссии немецкого народа на этой земле… Миссия эта может заключаться только в создании такого государства, которое будет видеть самую высшую свою задачу в сохранении и поддержке еще сохранившихся наиболее благородных частей нашего народа, а тем самым всего человечества»[108].

Об общих чертах этнического геноцида с классовым

До большевиков история Европы уже знала безумие зверской расправы со своими соплеменниками. Примером тому – гражданская война во Франции во время революции 1789–1793 годов, расправа якобинцев с восставшей Вандеей. Но до большевиков не было такого, чтобы один из лидеров победившей в гражданской войне партии не из мести, а во имя якобы «великих исторических целей» призывал к физическому уничтожению миллионов людей. Все-таки Гитлер готовил «решение основного вопроса» из-под полы, не придавая публичной огласке свои преступные античеловеческие планы. А вот соратник Ленина Григорий Зиновьев вслух и открыто говорил, что большевики пришли к власти, чтобы уничтожить миллионы людей. Вот что он сказал в своей речи на партийном собрании в Петрограде 17 сентября 1918 года: «Из ста миллионов населения советской России мы должны привлечь на свою сторону девяносто. С прочими нам не надо говорить, их надо уничтожить»[109]. И если посмотреть статистику, то из тех «22 миллионов эксплуататоров», которые были в России в 1913 году (среди них было 17 миллионов кулаков), многие и многие миллионы были просто физически уничтожены. Все произошло, как и обещал Григорий Зиновьев. Идея коллективной ответственности, рожденная якобинской революцией, лежала в основе так называемого «плебейского» революционного террора. Но после появления учения Карла Маркса об «отживших», обреченных историей умереть классов она, эта теория коллективной ответственности, приобрела апокалипсический, вселенский характер. И соратник, и друг Ленина Григорий Зиновьев выразил в прямой и открытой форме эту претензию от имени прогресса решить судьбу миллионов людей. Марксизм породил право лидеров революционной партии решать судьбу, вопрос жизни и смерти миллионов людей. После победы Октября жизнь, образ жизни, ее уклад уже целиком зависели от того, какие чертики засели в головах руководителей большевистской партии.

И здесь надо проводить различия между геноцидом мирного населения во имя военных целей, во имя ускорения военной победы, от геноцида населения во имя идеологических целей или во имя завоевания жизненного пространства для своего народа путем истребления другого народа. Фактически англичане и американцы еще до открытия в июне 1944 года второго фронта вели полномасштабную войну, войну на уничтожение в виде воздушных налетов против населения Германии вообще. Их жертвами, как пишет тот же Эрнст Нольте, стали 700 000 человек, погибающих при доселе невообразимых муках тактики «выжженной земли», которую у себя в СССР проводил Сталин во время наступления немцев в 1941–1942 годы. Эта тактика была вызвана военной необходимостью. После его стратегических просчетов, допущенных в начале войны, приведших к гибели миллионов людей, спасти страну и армию можно было только чрезвычайными мерами. Но она, конечно же, была и своеобразным геноцидом против собственного населения. Эта тактика вела к тому, что без крова и средств существования оставались не столько наступающие немцы, за которыми не поспевал, но все же шел тыл, но прежде всего местное население. Тактика выжженной земли вела к тому, что без дома и средств существования, без выращенного урожая оставались прежде всего советские люди. По этой причине, как рассказывал во время научной конференции, посвященной семидесятилетию начала войны с фашистской Германией, проводившейся в 2011 году в нашем бывшем ИЭМСС АН СССР, профессор Е. А. Ануфриев, служивший в диверсионных группах, обеспечивавших эту стратегию выжженной земли, а потом в СМЕРШе, многие командиры во время боев под Москвой осенью 1941 года отказывались сжигать дома своих, советских крестьян. Рисковали попасть под суд, быть расстрелянными, но не могли сами оставлять своих сограждан без средств к существованию. И самое страшное, о чем говорил ветеран войны Ануфриев: многие миллионы из тех 27 общих миллионов жертв войны погибли именно в результате проводимой нами тактики выжженной земли. Советская авиация перед наступлением бомбила советские города, в которых были расквартированы немецкие войска. Еще недавно, когда российские историки Второй мировой войны не боялись обвинений в «очернительстве», они рассказывали в телевизионных передачах, посвященных событиям 1941–1945 годов, что массовые бомбардировки жилых зданий Сталинграда в начале 1943 года во имя того, чтобы принудить Паулюса, засевшего в окруженном советскими войсками городе, к сдаче в плен, привели к гибели тысяч советских граждан.

Руководитель специальных диверсионных групп, сотрудничавших с партизанами на оккупированных территориях, ветеран гражданской войны Илья Старинов в своих мемуарах оценивает приказ Сталина превратить Подмосковье в «снежную пустыню» не просто как «дикий и бесчеловечный» приказ, который, по словам Ильи Старинова, на самом деле «гнал русских на мороз», но и как вредный в военном отношении. Подобная тактика не просто «обрекала на смерть местное население, но и приводила к высыханию у него желания участвовать в сопротивлении немцам, в партизанском движении». Илья Старинов в своих мемуарах напоминает, что до приказа о «выжженной земле» в Ленинградской области было 18 тысяч партизан, а после приказа осталось всего три тысячи. На Украине до приказа о «выжженной земле» действовало 30 тысяч партизан, а к весне 1942 года осталось всего четыре тысячи. И самое страшное, по словам Ильи Старинова, состоит в том, что тактика «выжженной земли» подтолкнула многих на сторону немцев. Люди, и прежде всего крестьяне, пошли в полицаи, чтобы спасать от огня свои дома. Илья Старинов утверждает, что общее число полицаев у русских, украинцев и белорусов приближалось временами к миллиону.

Нынешняя украинская, окончательно антисоветская власть к «военным преступлениям» советской армии во Второй мировой войне относит, наряду со взрывом плотины Днепровской ГЭС в 1942 году, который унес жизнь не только нескольких тысяч наступающих немцев, но и несколько тысяч жизней красноармейцев, не успевших уйти от линии обороны, и гибель нескольких десятков тысяч мирного населения, жителей центра Киева, которые погибли во время пожаров, организованных теми же диверсионными группами перед вступлением немцев в город, и т. д. и т. п. Готовность Сталина и нашего командования жертвовать жизнями своего собственного населения во имя военных целей, во имя нанесения даже незначительного ущерба противнику, шла у него не столько от коммунистического мессианизма, сколько от нашего русского пренебрежения к человеческой жизни, и прежде всего жизни собственного населения. К сожалению, мы не жалели свое население и в царское время. Понятно, что и французы, и англичане, будь они на нашем, советском месте, оставили бы окруженный Гитлером Ленинград, лишь бы не дать умереть от голода миллиону своих соотечественников. Но у нас, у русских, особая русская логика ведения войны. Никто, кроме СССР Сталина, во время Второй мировой войны не отказывался от выполнения Гаагского меморандума о военнопленных, который гарантировал им жизнь после того, как они сдали своему врагу оружие.

Но геноцид классовый, когда людей убивают во имя скорейшей победы коммунистической идеи, или геноцид этнический, когда пытаются истребить народ во имя победы арийской расы, во имя болезненного антисемитизма потерявшего разум вождя, все же несет в себе куда больше человеконенавистничества, чем геноцид во имя победы в войне. И надо сказать, что в геноциде армян во время Первой мировой войны, что бы ни говорил сегодня Эрдоган, близкая Гитлеру идея «расчистки» территорий от другого народа превалировала над военными соображениями – уничтожить народ, симпатизирующий противнику. Проводимая Лениным и, кстати, уже после гражданской войны политика террора против «реакционного духовенства» была вызвана не столько военными, сколько идеологическими причинами. Речь уже шла, как позже у Гитлера, о расчистке почвы от «сорняков истории», от идеологических «сорняков». Но надо здесь же сказать, что правда состоит в том, что геноцид Гитлера был вызван, как оказалось, не столько идеологическими соображениями, желанием спасти мир о «коммунистической чумы», сколько элементарной варварской жаждой новых земель, желанием расчистить завоеванные территории от мешающего продвижению немцев на Восток населения. Еще в «Майн кампф», которую Гитлер писал в первой половине 1920-х годов, он говорил о русских как о «великой нации». А уже в начале войны с СССР Гитлер говорит о русских как на 80 % монголах, которых нужно уничтожить. В январе 1941 года Гиммлер в одной из речей в Вевельсбурге сказал, что на Востоке надо уничтожить тридцать миллионов человек. Речь в данном случае шла прежде всего об уничтожении поляков. Попытку уничтожения польской интеллигенции Гитлер начал осуществлять сразу, еще в сентябре 1939 года, с расстрела профессоров Краковского университета.

И нельзя не согласится с теми, кто полагает, что это соединение политики и философии смерти, политики уничтожения миллионов людей с мировоззренческими задачами, с различного рода мессианизмом начинается с большевизма. Никто раньше в истории человечества не говорил, как это делал тот же Григорий Зиновьев, что те «десять миллионов», которым их особая, решающая «всемирно-исторические задачи» власть «не имеет, что сказать, должны быть уничтожены». Повторяю, что отличие Гитлера от вождей большевизма состоит в том, что он все же о своей жажде уничтожать десятки миллионов людей говорил только в приватных беседах. У Григория Зиновьева, у той же «ленинской гвардии» было в этом смысле преимущество перед Гитлером, все же их вера, во имя которой они намеревались убить десятки миллионов людей, выглядела более импозантно, чем примитивный гитлеровский расизм.

Но все же для национал-социализма характерна преступная жестокость к чужим, к представителям не своей национальности – к евреям, цыганам, полякам. А особенность большевизма, особенно в его сталинском варианте, состояла в той же поразительной жестокости, но к своим. То сладострастие, с каким большевики убивали своих, было уникально для человеческой истории. Одним из многих примеров человеконенавистнической сути большевизма была история раскулачивания, переселение так называемых кулаков и их семей в Сибирь зимой. Недавно «Новая газета» опубликовала воспоминания подобной жертвы раскулачивания, переселенной в Сибирь старообрядки Феоктисты Помоновны Казанцевой. Вот выдержки из ее рассказа: «Пороли и гнали – как скотину, охранники все с бичами. У меня годовалое дитя на руках умерло в дороге. Похоронить не дали. Били плетьми, рядом еще трое ребятишек ревут. Положила мертвого сына под кустик, заложила ветками и пошла. В топях под Колпашево три года терпели, потом сбежали. Была красивая шаль, за нее наняла людей, сплавили нас по реке. Долгой дорогой домой младший сжег пятки: в костер погреть ножки совал. До конца жизни потом с ними маялся»[110]. И здесь жестокость марксизма соединялась с русской жестокостью. Особенность русской национальной жестокости состоит в том, что она проявляется прежде всего по отношению к своим. Поэтому картина этого сталинского истязания собственного населения производила такое ужасное впечатление на современников нашей коллективизации в Европе.

В самих антисемитских страстях Адольфа Гитлера ничего нового не было. Решить «основной вопрос», как известно, пытался и ветхозаветный Навуходоносор. Как писал по этому поводу Сергей Булгаков, антисемитизм сидит в душе каждого христианина. Но надо видеть и знать, особенно нынешним, все еще многочисленным в России поклонникам коммунизма, что до марксистского учения о классах, о так называемых «раскулаченных», «отживших» классах не могла возникнуть сама проблема социального, а тем более физического уничтожения людей в таких гигантских, многомиллионных масштабах! Конечно, лично Карл Маркс не несет ответственности за преступления против человечности, совершенные большевиками, как и Жан-Жак Руссо не несет ответственности за преступления якобинцев. Но нельзя не видеть, что сама логика красного террора, то есть казнь человека не за совершенный поступок и даже не за убеждение, а за принадлежность к классу, а чаще всего за внешний вид, вырастала из учения о противоположности между классами, противоположности между пролетариатом, который был, по Марксу, «сердцем» и «смыслом» человеческой истории, и классами, которые, как он считал, были обречены на исчезновение самим ходом истории. Кстати, идеологи красного террора не стеснялись своих зверств, своей жестокости по отношению к своим жертвам, ибо они были убеждены, что каждое совершенное ими убийство приближает человечество к тысячелетнему счастью. История нашей гражданской войны подтвердила мысль Семена Франка, что чем выше идеал, чем сильнее стремление к «всечеловеческому счастью», тем больше жажда разрушения того, что есть, тем больше зверств и преступлений допускается при его достижении[111]. Право на насилие, на «ломку государственного права», как правило, оправдывается святыми правами обездоленных, у Гитлера – святыми «правами народа». У большевиков и национал-социалистов, конечно, было различное понимание справедливости. Но тем не менее и у первых, и у вторых само понятие «справедливость» является исходным при обосновании права на насилие, права на существование «революционной партии». Гитлер, как и Ленин, называет свое детище «революционной партией».

И, наверное, совсем не случайно во всех исследованиях преступлений большевизма, которыми в той же Германии уже с начала 1920-х занимались целые коллективы, главным аргументом, свидетельствующим об античеловеческой сущности советской власти, была концепция красного террора, изложенная в одной из статей М. Лациса. Лацис откровенно говорил, что в основе красного террора лежит стремление «уничтожить буржуазию как класс». «Мы за то, – учил М. Лацис, – чтобы искоренить буржуазию как класс. Вам не нужно доказывать, что тот или другой словом или делом вредят интересам советской власти. Первое, что вы должны спросить у арестованного: к какому классу он принадлежит, откуда родом, что за воспитание он получил и кто по профессии? Эти вопросы должны решить судьбу обвиняемого. Это есть квинтэссенция красного террора»[112].

Для меня большевизм и немецкий национал-социализм – равное зло. Я не вижу существенных различий между классовым геноцидом, когда человека можно было убить за его профессию, и этническим геноцидом, когда человека, даже младенца, убивают за принадлежность к нации. «Уникальность» нацистских преступлений состояла только в том, что гитлеровцы использовали, в отличие от большевиков эпохи Сталина, самые современные технологии уничтожения людей. Газовые камеры, с помощью которых палачи убивали евреев, детей, были действительно самой отвратительной формой массового убийства людей. Все-таки массовые формы ликвидации людей посредством выстрела в затылок во время красного террора и сталинских репрессий 1937–1938 годов – это еще один признак традиционной отсталости России.

Конечно, как во всем, Ленин еще не Гитлер. При нем борьба с классовым врагом не распространялась на жен обреченных, тем более на их детей. Но выселение во время коллективизации кулаков вместе с семьями, с детьми, зимой в Сибирь, в неотапливаемых товарных вагонах было уже чем-то, напоминающим гитлеровские газовые камеры. Ведь было очевидно, что этого переселения и этого холода не выдержит большинство детей, и они умрут еще по дороге. Свидетельством тому – процитированные выше воспоминания об ужасах коллективизации староверки Феоктисты Казанцевой. А политика голодомора, изъятие у крестьян хлеба – это уже откровенный Холокост. Муки матери, на глазах которой с криками умирают ее дети, иногда по очереди все дети, ничем не отличается от мук матери, которая с ребенком на руках идет в газовую камеру.

Трудно спорить с теми, кто утверждает, что декрет о «красном терроре» от 5 сентября 1918 года, провозгласивший, что «укрепление Советской Республики против своих классовых врагов должно осуществляться путем их изоляции в концлагерях, и лица, имеющие отношение к организациям, заговорам и мятежам белогвардейцев, подлежат расстрелу», давал «зеленый свет» концлагерям Гитлера.

Понятно, что сам факт первенства во времени преступлений против человечности, совершенных большевиками, над преступлениями национал-социализма ни в коей мере не оправдывает ужасы Освенцима. В равной мере как и решающая роль СССР в разгроме фашизма не может быть моральным оправданием откровенных зверств красного, а потом сталинского террора. Никуда нам не уйти от того страшного и неприятного факта, что именно советская Россия принесла в историю уникальный опыт уничтожения классов, уничтожения миллионов людей. Понятно и то, что национал-социализм, используя красный, большевистский террор как пугало для растерявшегося буржуазного общества, нес в себе не меньше человеконенавистничества, чем русский марксизм. На мой взгляд, этнический геноцид, когда убивают даже грудных младенцев только потому, что они евреи или цыгане, страшнее, бесчеловечнее, чем классовый геноцид, когда мужчину, взрослого мужчину убивают за принадлежность к классу или к партии. Безумие классового геноцида, организованного большевиками, иногда приближалось, даже совпадало со зверством этнического геноцида. Красноармейцы, по признанию Крупской, получали удовольствие от четвертования штыками тел детей-юнкеров. Приговаривая к голодной смерти деревни, окруженные красноармейцами, Сталин уже предвосхитил, по сути, газовые камеры Гитлера. От голода прежде всего умирали маленькие дети. Так что спор между большевиками и гитлеровцами о первенстве в деле жестокости можно продолжать до бесконечности. Коммунистический идеал равенства породил не меньше страданий, чем расистский идеал превосходства арийцев над другими народами.

Пангерманизм как составная часть идеологии национал-социализма появился задолго до рождения Гитлера как политика. Книга Отто Рихарда Танненберга «Великогермания. Предстоящая работа в ходе ХХ века» была издана в 1911 году. Но после появления первого марксистского государства на земле, после появления угрозы современной Европе, после появления угрозы распространения на всю Европу карательного опыта русской ЧК и связанного с ней «страха» появляется возможность соединить идею пангерманизма с исторической миссией противостояния марксизму и тем самым – якобы, повторяю, якобы спасения человеческой цивилизации. Большевистская революция с ее зверствами придавала на первых порах – на самом деле до начала 1939 года, до начала Второй мировой войны – гуманистическую легитимность фашизму как силе, способной уберечь Европу от кошмаров ЧК. Несомненно, Сергей Булгаков был прав, мессианизм фашизма сначала Муссолини, а затем Гитлера был порожден мессианизмом марксизма с его учением о победе мировой пролетарской революции. В изданных Бухариным «Директивах Коммунистического Интернационала» говорилось: «Родилась новая эпоха. Эпоха крушения капитализма, его внутреннего распада, эпоха коммунистической революции пролетариата <…> Она должна свергнуть господство капитала, исключить возможность войн, уничтожить границы между государствами, превратить весь мир в сообщество, работающее для себя, сделать реальностью братство и освобождение народов. <…> Отбрасывая половинчатость, лживость и разложение отживших официальных социалистических партий, мы, коммунисты, объединенные III Интернационалом, ощущаем себя прямыми продолжателями героических стремлений и страданий целого ряда поколений революционеров от Бабефа до Карла Маркса и Розы Люксембург»[113]. Но апофеозом этих мессианистских надежд и предвидений стал призыв Исполнительного комитета Интернационала, адресованный в честь 1 Мая коммунистам Баварии, воодушевленный сознанием того, что теперь наряду с Российской существуют уже Венгерская и Баварская Советские республики: «Буря грянула. Пожар пролетарской революции с неудержимой силой полыхает по всей Европе. Приближается момент, которого ожидали наши предшественники и учителя <…> Мечта лучших представителей человечества становится явью <…> Час угнетателей пробил. День 1 Мая 1919 года должен стать днем выступления, днем пролетарской революции во всей Европе <…> В 1919 году родился великий Коммунистический Интернационал. В 1920 году родится великая Интернациональная Советская республика»[114]. Мессианизмом, ожиданием скорой всемирной, всечеловеческой победой пролетариата дышали все воззвания, обращения рожденного Лениным в 1919 году III Интернационала.

В том-то и дело, что тогда, в начале двадцатых годов ХХ века, после того, как Европа узнала об ужасах большевизации России, фашизм воспринимался не только консерваторами, но и даже некоторыми интеллектуалами именно как свидетельство утраты «инстинкта самосохранения» у испуганной Европы. В ответ на марксистскую программу освобождения человечества от классов, наций, государства с его суверенитетом неизбежно должно было появится учение, претендующее на защиту таких ценностей европейской цивилизации, как народ, нация, национальное государство, национальная культура и т. д. Воинственный радикальный интернационализм марксизма рождал воинственный радикальный национализм фашизма.

Идее классов, борьбы классов Гитлер противопоставляет ценность народа как этнической, исторической общности людей. Отличие народничества Гитлера от русского народничества второй половины XIX века в том, что для него «Народная партия» или национал-социалистическая партия – это объединение всех сословий, и прежде всего интеллигенции и людей физического труда. «Чтобы действительно обеспечить победу народнических идей, – писал Гитлер, – мы должны были создать народную партию, то есть партию, состоящую не только из интеллигентных вождей, а объединяющую в своих рядах и людей физического труда»[115]. А в России в понятие «народ» включались прежде всего и исключительно люди физического труда. Кстати, после появления марксизма как учения о борьбе классов, о противоречии их интересов, было неизбежно появление идеологии, которая бы защищала не просто идею единства нации, но и, упростив, поставила во главу угла идею создания «фашио», сплетения пучка интересов различных сословий и классов. Прямолинейности учения о противоположности классов, об отмирании классов пытались противопоставить довольно сложную конструкцию соединения их интересов в рамках народной целостности фашисты и прежде всего Муссолини.

Тогда, в 1920-е годы, традиционная буржуазная Европа воспринимала созданную большевиками советскую систему с ее подвалами ЦК, где расстреливают людей нагишом, как основную угрозу человеческой цивилизации. О том, что возможны еще более чудовищные преступления против человечности, что возможны газовые камеры, где убивают матерей с грудными младенцами на руках, Европа узнала только в 1945 году. Хотя еще до начала войны, до 1939 года, было много признаков готовящихся Гитлером чудовищных преступлений против человечности. Но тогда, в начале 1920-х, когда только возникал фашизм, сначала в Италии, а потом в Германии, либеральная просвещенная Европа воспринимала его прежде всего тем, чем он на самом деле вначале был, – консервативным националистическим ответом на угрозу советизации, на угрозу прихода к власти коммунистических партий III ленинского Интернационала.

Не забывайте, что Гитлер сначала, до захвата власти, заявлял о себе прежде всего как интеллектуал, защищающий Германию от угрозы надвигающейся марксистской тирании. И в качестве «страшного примера» он, конечно, приводит большевиков, которые действительно умудрились «в короткий срок истребить носителей интеллекта нации»[116]. В нашем российском сознании до сих пор нет понимания того, на что обращали внимание все великие русские философы ХХ века, оказавшиеся после 1917 года в изгнании, – что большевизм, ленинский Октябрь во многом, если не в основном, породил фашизм как радикальный национализм, как идеологию, противостоящую, по словам Гитлера, марксизму как идеологии «быстрого уничтожения независимости всех свободных наций на этой земле»[117]. По крайней мере, подавляющая часть текста «Майн кампф» Гитлера посвящена формированию идеологии и политической партии, которая могла бы на равных сражаться и победить в борьбе с этой, как он считал, марксистской угрозой существованию европейской, даже, по его словам, человеческой цивилизации. Таковы факты, которые мы до сих пор игнорируем при оценке происхождения и идеологической сути гитлеризма. Он, Гитлер, создает, как он пишет, «народническое миросозерцание», которое «должно выковать себе оружие, которое дало бы ему возможность драться за свое дело с таким же успехом, как это делает марксистская партийная организация в ее борьбе за интернационализм»[118]. И после того, пишет Гитлер, как марксизм победил в России, «в своей фанатической дикости погубил 30 миллионов человек, безжалостно перерезав одних и подвергнув бесчеловечным мукам голода других – и все это только для того, чтобы обеспечить диктатуру над великим народом»[119], остается только одно: или выжить, уничтожив опасность марксизации мира, или самим погибнуть.

Об альтернативе: или создание нового немецкого, «нового народного государства», или участь «свидетелей полного краха и гибели буржуазного мира»[120] – Гитлер постоянно говорит в «Майн кампф». Фашизм появляется на политической сцене сначала в Италии, потом в Германии как радикальная тоталитарная форма, противостоящая угрозе распространения власти большевистского ЧК на всю Европу. Социальный расизм большевиков родил еще более уродливую идеологию – этнический расизм Гитлера.

Альтернатива, перед которой Гитлер в своей «Майн кампф» ставил человечество, была ложной. Реальной альтернативой и коммунизму, и фашизму является только либеральная демократия, во главе которой стоят ценности гуманизма. Но угроза экспорта мировой пролетарской революции со всеми ее «чекистскими» достоинствами из России была реальной. И Гитлер искусно использовал эту угрозу большевизации Европы для прихода к власти в Германии. Фашизм и как идеология, и как политическая сила, противостоящая угрозе советизации Западной Европы, сначала в Италии, а затем в Германии воспринимался многими просто как меньшее зло по сравнению с большевизмом. Отсюда и недооценка правящей элитой Запада фашизма как радикального национализма. Почему организаторы мюнхенского «пивного путча» 8–9 ноября 1923 года, в том числе Адольф Гитлер, Эрих Людендорф, отделались сравнительно мягким приговором? По той простой причине, что защита организаторов путча играла на национальных чувствах судей, на их негативном отношении к «революционным посягательствам берлинских коммунистов, руководимых из Москвы», на общем страхе, что из-за слабости социал-демократов, «слабости буржуазно-марксистского берлинского правительства Германия оказалась в смертельной опасности». И Гитлер в своей заключительной речи на суде уже обращался к своим судьям как к единомышленникам, оправдывая себя тем, что он «хотел уничтожить марксизм», поскольку марксизм со своей разлагающей деятельностью повинен в поражении Германии в мировой войне и стоит на пути того «последнего Божьего суда, предстать пред которым… мы готовы и желаем»[121].

Марксистская идея уничтожения нации как социальной общности людей неизбежно должна была породить в национализированной с середины XIX века Европе защитников этой «национальной скрепы». На чем накануне прихода к власти делал акцент Гитлер в своих речах, выступая перед массовой аудиторией? На идее спасения немецкой нации от угрозы марксизма, на идее защиты нации как национальной ценности. Он в это время, как мантру, повторял: «Победит либо марксизм, либо немецкий народ». И, кстати, не зная трудов русских критиков марксизма, того же Бердяева, он все время повторял его слова о том, что марксизм является «мировоззрением разрушения и вечного отрицания».

Мессианизм Гитлера, как и мессианизм марксизма, проявляется прежде всего в его стремлении вписать свой расовый проект в столетия мировой истории. Мессианизм Гитлера проще, вульгарнее мессианизма Маркса. У последнего переход от «предыстории» к «подлинной истории», к тысячелетней эпохе коммунизма. А Гитлер марксистскому мессианизму противопоставляет свой мессианизм, свою программу спасения мира. Он пытается оправдать свой «фантастический антисемитизм» тем, что он, в отличие от «марксизма, отрицающего в человеке личность» и «оспаривающего значение народности и расы» и тем самым якобы «отнимающего у человечества предпосылки его существования и культуры», ставит во главу угла принцип «извечного превосходства силы и индивидуальности»[122]. Радикальный национализм, как и революционный марксизм, не может существовать без образа «заклятого врага». И, конечно, Гитлер, как и его учителя большевики, видит в «народных массах» источник великих свершений. «Движущей силой больших переворотов», настаивает Гитлер, являются «широкие массы народа». Он, Гитлер, призывает свою партию понять, «какие невиданные силы заложены именно в народной массе как носительнице революционной борьбы»[123]. И гитлеровское «здоровый дух живет только в здоровом теле» тоже близко нашему советскому сознанию. Речь идет о «каких-нибудь 600 лет, в течение которых созданное им нацистское государство будет заниматься производством физически полноценных немцев»[124].

И сам тот факт, что Ленин, большевики позиционировали себя на мировой сцене как подлинные марксисты, и, на мой взгляд, они действительно были подлинными революционными марксистами (нереволюционный марксизм – это бессмыслица), давал основание сначала Муссолини, а затем Гитлеру возможность жестче привязывать кровь и ужасы большевистской революции, ужасы ЧК к понятию «марксизм». «Устранил ли этот марксизм нищету там, – спрашивал Гитлер своих слушателей в берлинском Дворце спорта 2 марта 1933 года, – где он одержал стопроцентную победу, там, где он царит реально и безраздельно, в России?» И сам себе отвечал: «Действительность говорит здесь прямо-таки потрясающим языком. Миллионы людей умерли от голода в стране, которая могла бы стать житницей для всего мира… Они говорят „братство“. Знаем мы это братство. Сотни тысяч и даже миллионы людей были убиты во имя этого братства и вследствие великого счастья. <…> Еще они говорят, будто превзошли тем самым капитализм… Капиталистический мир должен давать им кредиты, поставлять машины и оснащать фабрики, предоставлять в их распоряжение инженеров и десятников – все это должен делать этот другой мир. Они не в силах это оспаривать. А систему труда на лесозаготовках в Сибири я мог бы рекомендовать хотя бы на недельку тем, кто грезит об осуществлении этого строя в Германии <…> Если слабое бюргерство капитулировало перед этим безумием, то борьбу с этим безумием, вот что поведем мы»[125].

Даже характерная для соратников Ленина ненависть к сытости, к достатку так называемой буржуазной «цивилизации», ненависть, конечно, на словах, отпугивала Запад от большевистской России. В своих воспоминаниях о «Двенадцати днях в Германии» (октябрь 1920 года) Григорий Зиновьев больше всего возмущался «изобильными магазинами, битком набитыми деликатесами», и сытыми, тупыми буржуями», которыми полна столица Пруссии. Ненависть к буржуазии и капитализму Зиновьева, как и у всех ленинцев, была замешана на ненависти ко всем благам жизни, которые принесла людям западная цивилизация. Отсюда, соответственно, и реакция Запада на призывы советской России к уничтожению созданной им цивилизации. Как писала в начале 1930-х газета «Таймс», «в мире недостаточно места сразу для большевизма и цивилизации». Фашизм – не меньшее зло, чем большевизм. Но надо помнить, что это страшное зло появилось в контексте противостояния русского коммунизма и европейской цивилизации.

Национал-социалисты, что, на мой взгляд, важно учитывать и сегодня, в начале XXI века, крайне умело использовали самые слабые места всех марксистских партий – и социал-демократических, и коммунистических. А именно – их нарочито критическое отношение к традиционным ценностям, к национальным традициям, национальным святыням. Национал-социалисты выступили на политической сцене и как борцы за немецкую национальную культуру. Еще до прихода к Гитлеру его соратник, идеолог национал-социализма Альфред Розенберг в 1929 году основал «Союз борьбы за немецкую культуру», призывавший немцев на борьбу против «культурного распада» и за «возрождение души». Показательно, что национал-социалистические ячейки на промышленных предприятиях Германии в конце 1920-х – начале 1930-х годов, с одной стороны, не менее жестко, чем марксисты, критиковали деспотизм, эксплуатацию человека человеком, но, с другой стороны, защищали христианские национальные ценности. В брошюре Ганса Шемма с многозначительным названием «Красная война. Мать или товарищ?», которая раздавалась рабочим, читателям предлагалась альтернатива: «христианское жизнеутверждение или варварское уничтожение! <…> Гитлер или Сталин!», и Ганс Шемм призывал их, рабочих, при вечернем звоне произносить молитву: «Сохрани нас, господи, от чумы, от уничтожения большевистским зверем»[126].

Даже исторический материализм Карла Маркса признает громадную роль случайности в человеческой истории, тем более случайности в появлении тех или иных лиц на политической сцене. Но нельзя не видеть, что объективных фактов для появления на политической сцене Европы после Первой мировой войны радикальных националистов, защитников так называемых «национальных ценностей», «национальных святынь», «национальной интеллигенции», то есть фашистов в точном смысле этого слова, было не меньше, чем объективных факторов для победы большевиков в гражданской войне в России. И несомненно, что одним из важных факторов, который породил характерную для фашистов неприязнь, ненависть к советской системе, было физическое уничтожение большевиками прежде всего представителей мелкой буржуазии, духовенства и консервативной интеллигенции. Впрочем, защитник немецкого бюргерства Гитлер на самом деле тоже, как и большевики, расправился с носителями, как он говорил, культа денег. Он их убил не в ГУЛАГе, а на фронтах Второй мировой войны.

Гитлер во многом был тоже революционером-марксистом

Хотя складывается впечатление, что немецкий бюргер, пошедший за Гитлером из-за КПГ как партии III Интернационала, его «Майн кампф» не читал. Партия Гитлера потому и называлась национал-социалистической, что в ней коллективизм был такой же ценностью, как и для марксистов. Другое дело, что он, коллективизм, служил разным ценностям. У марксистов – победе мировой революции, у гитлеровцев – победе арийской расы. Но вытекающая из самоценности коллективизма неприязнь к буржуазному индивидуализму и особенно к бюргерству у большевиков-ленинцев и у Гитлера была идентична. «Современное наше бюргерство, – пишет Гитлер, – никакой цены не имеет в деле борьбы за более высокие задачи человечества»[127]. «Обыватели и мещане» для Гитлера, как и для марксистов, – неполноценные в духовном отношении люди, недостойные «творца всемогущего». «Вы с вашими моральными качествами ни для чего великого не годитесь. Вы, господа мещане, знаете только одну заботу: о самих себе! Вам, господа, знакомо только одно божество: ваши деньги!»[128] Поэтому, говорил Гитлер, мы, национал-социалисты, обращаемся не к вам, «а к великой армии бедняков, кто слишком беден, чтобы свою личную жизнь считать высшим смыслом на земле… и прежде всего мы обращаемся к громадной армии нашей немецкой молодежи»[129].

В том-то и дело, что в определенной степени Гитлер тоже марксист, ибо заимствовал у Маркса целиком и полностью учение о революционном терроре и позитивной роли насилия в человеческой истории. Все, что Гитлер заимствовал у Ленина, у большевиков, – и ставку на насилие как повивальную бабку истории, и «плебейские» методы расправы со своими политическими противниками, и пафос борьбы до победного конца, до полного физического уничтожения противника, и претензии на всевластие своей партии – имеет, как я уже обращал внимание, марксистские корни. Наверное, нельзя создать полноценную картину идейного родства большевизма и национал-социализма, упуская из виду, что не «азиат Ленин», а сам Карл Маркс пришел к выводу, что опыт революционного террора якобинцев может стать мощным оружием в руках победившего пролетариата. «Сократить, упростить и концентрировать кровопролитную агонию старого общества и кровавые муки родов нового общества может только одно средство – революционный терроризм»[130].

Поэтому Ленин, уже в 1905 году призывающий «разделаться с царизмом по-якобински, или, если хотите, по-плебейски»[131], точно следовал заветам Карла Маркса. Ленин также любил марксистское: «Битва или смерть: кровавая борьба или небытие. Такова неумолимая постановка вопроса»[132]. Кстати, у Гитлера в «Майн кампф» мы находим близкое по духу выражение. Гитлер не скрывает, что он строит свою национал-социалистическую организацию, исходя из опыта социал-демократии, опыта большевизма, исходя из опыта III коммунистического Интернационала. Имея в виду опыт КПГ, Гитлер говорит, что ее сила в том, что она «создала строгую организацию, в которой дисциплина была такая же крепкая, как в армии»[133]. Даже для широкой организации собраний гитлеровцы использовали «опыт и технику марксистских собраний». Гитлеровцы, как и большевики, называли себя «партийными товарищами», использовали красный цвет для своих плакатов. Но самое главное, чего не знают до сих пор в России, что сама партия национал-социалистов крепла и расширяла свои ряды путем практического ежедневного соревнования с коммунистами, красными, за право выражать интересы рабочих. Национал-социализм вырос, как и весь фашизм, из идейного и организационного противостояния красным, сторонникам большевизма. И каждая новая организационная победа партии Гитлера была связана с переходом, как пишет Гитлер, «десятков тысяч обманутых марксистами рабочих на нашу сторону». Правда, которую мы до сих пор от себя скрываем, что национал-социалистическая партия была не в меньшей степени рабочей, чем большевистская партия Ленина.

И, действительно, надо признать, что на самом деле в «Майн кампф» у Гитлера, по крайней мере на словах, очень многое заимствовано от социалистической идеи. Гитлер восстает, кстати, как и до него Карл Маркс, против «ужасов пролетаризации»[134] общественной жизни». Он настаивает на признании моральной равноценности физического и умственного труда, моральной равноценности труда рабочего и, к примеру, труда изобретателя. На мой взгляд, Гитлер имел полное право называть свою идеологию «социальной» и, соответственно, свое новое народное государство – социалистическим. «Наше государство должно будет во что бы то ни стало покончить с нынешним недостойным отношением к физическому труду. Этого надо добиться, хотя бы для этого потребовались усилия столетий. Наше государство будет судить о человеке не по тому, какую он работу делает, а по тому, каково качества его труда»[135] и т. д.

Но при этом Гитлер настаивает на качественном отличии своего социализма от марксистского коммунизма. Для него социализм – это «социальная идея», практика облагораживания жизни рабочих и постепенное преодоление различий в уровне жизни всех слоев общества. Гитлер обещает вернуть немецкого рабочего немецкой нации «политикой системного и планомерного улучшения социального и общекультурного положения»[136].

У национал-социалистов, как и у большевиков, ничто не имело права противостоять, спорить с их единственно верной государственной идеологией. К примеру, о многом говорит тот факт, что Третий рейх Гитлера, как и СССР, был партийным государством, что он начинается 1 декабря 1933 года, с внесения в Конституцию Германии положения о руководящей роли НСНРП как «ведущей и движущей силы национал-социалистического государства»[137]. Вместо главлита – «штаб уполномоченных по контролю над мировоззренческой подготовкой и воспитанием»[138]. Как и у большевиков – классовый, «партийный подход к искусству. Геббельс почти дословно повторял их, когда говорил, что «искусство в абсолютном смысле, как его понимает либеральная демократия, не имеет права на существование».

Сразу после прихода Гитлера к власти во многих местах назначались «комиссары по делам искусств». И, конечно, как в СССР, начали создаваться списки запрещенных книг, которые изымались из библиотек, а потом сжигались. «10 мая 1933 года длинные колонны немецких студентов выстроились на площадях многих городов Германии, чтобы совершить масштабную акцию по сожжению книг, а в Берлине Йозеф Геббельс вместе с новым ординарным профессором политической педагогики Альфредом Боймлером произнесли страстные речи против интеллектуального разложения, царившего в Германии на протяжении четырнадцати лет. Сожжены были, среди прочего, книги Зигмунда Фрейда, Фридриха Вильгельма Фёрстера, Карла Маркса, Эриха Марии Ремарка; некоторые из «приговоров к сожжению» звучали следующим образом: «Против декадентства и морального распада. За дисциплину и нравственность в семье и государстве! Я предаю огню произведения Гериха Манна, Эрнста Глезера и Эриха Кестнера». «Против калечащей душу переоценки половой жизни, за благородство души человеческой! Я предаю огню произведения Зигмунда Фрейда». «Против литературной измены солдатам мировой войны, за воспитание народа в духе правдивости! Я предаю огню произведения Эриха Марии Ремарка»[139].

Но то, что особенно сближало, делало родственным большевизм и социализм, так это общее для них отрицание буржуазного права. Национал-социализм, как и большевизм, прежде всего не хотел связывать себя ни с какими возникшими до них законами. На это обстоятельство в первую очередь обращали внимание все исследователи философского родства национал-социализма с большевизмом. Гитлер, который в «Майн кампф» присваивает себе право на жизнь тех, кто стоит на дороге его борьбы, по сути, действительно повторяет все то, что говорил об особенностях революционного права Ленин, то есть то, что революционное право требует бесправия для врагов революции. Э. Нольте для подтверждения этого тезиса ссылается на речь Ленина, произнесенную перед Центральным советом профсоюзов, в которой Ленин «выделил Статью 23 Конституции РСФСР, где сказано, что Советская республика отнимает у отдельных лиц и отдельных групп те права, которые можно использовать в ущерб интересам социалистической революции, – и продолжал: „Мы открыто заявили, что в переходный период не только не обещаем никакой свободы направо и налево, но и говорим заранее, что будем лишать всяких прав буржуазию, мешающую социалистической революции. А кто об этом будет судить? Судить будет пролетариат“»[140].

О роли III Ленинского Коммунистического Интернационала в приходе Гитлера к власти

Правда, о которой мы до сих пор мало знаем в России, состоит в том, что активность и энергия Гитлера и его партии в борьбе за власть росла пропорционально влиянию III Интернационала, советской России на политику просоветской КПГ Эрнста Тельмана. Проводимая Лениным, Троцким и потом Сталиным политика экспорта пролетарских революций в Западную Европу, и прежде всего в Германию, провоцировала поддержку населением, немецким бюргером, а к концу 1920-х и немецкими рабочими партии Гитлера как единственной реальной защитницы от угрозы прихода к власти промосковских коммунистов.

И все дело в том, что КПГ Эрнста Тельмана как секция Коммунистического Интернационала не просто изучала большевистский опыт революционного захвата власти, но и готовилась к этому захвату, и не только морально. Ленинская идея вооружения революционного пролетариата с самого начала применялась германскими коммунистами и на практике. Клара Цеткин на V Конгрессе Коминтерна, который проходил в Москве в июне-июле 1924 года, открыто докладывала: «Мы организовывали боевые кадры, мы устраивали школы, где наши товарищи, имеющие способности к военному делу, приобретали квалификацию красных офицеров, мы создавали партизанские группы, специальные комиссии для железнодорожников, мы впервые приступили к организации службы новостей <…>, задачей которой была контрразведка, разоблачение шпиков и проч.». Действительно, по поручению Коминтерна был создан так называемый М– (военный) и Н– (новостной) аппарат, а также специальная военно-политическая (МП) организация в качестве отдела кадров для Красной армии.

Рейхслейтером МП стал советский генерал, и Германия была поделена на шесть МП-округов, во главе которых, наряду с немецкими ответственными стояли в качестве советников также советские генералы. Одновременно был создан и террористический аппарат (Т-группа), задачей которого было устранять шпиков и организовывать отдельные покушения для подготовки массового террора[141].

С момента поражения Германии в Первой мировой войне, с ноября 1918 года, лидеры немецких коммунистов Карл Либкнехт и Роза Люксембург считали, что сейчас наступил час Германии, наступил «решительный момент», аналогичный русской революции правления Керенского, когда необходимо нечто подобное ленинскому Октябрю, то есть утверждение социализма как господства трудящихся. В силу этого радикализм сторонников Гитлера вытекал не только из их философии полной и окончательной победы без всяких компромиссов, но и был ответом на радикализм их главных противников – немецкой партии Коминтерна. В этой связи тот же Э. Нольте напоминает, что «не подлежит сомнению, что КПГ стремилась не только нейтрализовать, но и вовсе истребить фашистов в собственном смысле, сторонников Гитлера и Людендорфа. Например, коммунистическое партийное руководство потребовало 12 июля, чтобы каждый пятый фашист был поставлен к стенке, поскольку фашисты хотели расстрелять каждого десятого бастующего рабочего. А уже в апреле „Роте Фане“ опубликовала длинный доклад бежавшего из России коммуниста, из которого ясно следовало, что предстоящая революция понимается III Интернационалом не только как внутреннее дело Германии. В беседе с главнокомандующим Западного фронта товарищем Тухачевским корреспондент как представитель ЦК КПГ убедился, что Красная армия полна энтузиазма прийти на помощь немецкому пролетариату и что ее при этом ничто не остановит: „Русская армия сметет, как былинку, польскую насыпь, которая будет отделять ее от немецкого пролетариата в его роковой час“»[142]. Подобные настроения расправы с национал-социалистами в свою очередь опекун III Интернационала Карл Радек приветствовал как признак «здоровых инстинктов народа», противостоящих «трусости и лжи» пацифистских, примитивных настроений. Для представителя ленинской гвардии жажда расправы была «здоровым инстинктом».

Настойчивая, открытая активность Карла Радека на политическом поле Германии как «смотрящего» от Коминтерна за революционной работой немецких коммунистов, признания, подобные процитированному выше докладу Клары Цеткин в штабе мировой революции в Москве, давали больше, чем нужно, оснований национал-социалистам пугать немецкого бюргера скорым приходом к власти промосковских коммунистов со всеми последующими красотами русского чекизма. Что они, национал-социалисты и Гитлер, весьма умело и эффективно, с пользой для себя и делали. Тем более что к моменту прихода к власти Гитлера картина ужасов большевизма дополнилась рассказами об ужасах раскулачивания и начинающегося российского ГУЛАГа. «Вам нужны тысячи немецких трупов на уличных фонарях каждого города? – обращалось к немецкой нации руководство НСНРП. – Или вы намерены ждать, пока, как в России, в каждом городе не начнет функционировать большевистская комиссия смерти, и каждый, кто не с диктатурой, будет отправлен к праотцам как „контрреволюционер“? или вы хотите спотыкаться о трупы ваших жен и детей, которые так же, как в Москве и Петербурге, подлежат устранению как „репродуценты буржуазии“? Нет, воскликнете вы. И тем не менее мы говорим вам: все это произойдет с той же планомерностью, как в России, если вы не вспомните, что теперь нужно бороться, если хочешь жить»[143].

Наверное, у марксистов, особенно у большевиков, были особые мозги. Их вера в неизбежность смерти мира капитализма и собственно неизбежность победы мировой пролетарской революции была настолько сильной, что делала их слепыми во всем, что касалось очевидных, негативных последствий их настырного желания во что бы то ни стало ускорить приход к власти немецких братьев по Коминтерну. Если, на мой взгляд, верно утверждение Э. Нольте, что «страх бюргерской Германии перед грядущей коммунистической революцией в стране» сыграл бульшую роль в приходе Гитлера к власти, чем потрясения кризиса конца 1920-х – начала 1930-х годов, то нельзя не видеть, что тактика КПГ, руководимой Москвой, делала все возможное и невозможное, чтобы эти страхи усиливать. Не забывайте, накануне прихода Гитлера к власти в начале 1933 года, в январе-феврале, появились слухи о том, что коммунисты готовятся к гражданской войне, слухи о тайных поставках оружия из СССР и даже о планах поджогов немецких церквей и музеев. И именно потому, что у немцев, в отличие от русских, было больше развито национальное сознание, сознание ценности своей истории, культуры, большевистская, коммунистическая идея «разрушения до основания старого мира» действительно воспринималась ими как «смертельная опасность», существовала эмоциональная почва для прихода к власти фашистов как защитников национальных святынь. Фашизм, потом национал-социализм – это на самом деле действительно особое, «неподмененное» место в рамках неизбежного антибольшевизма, не только как итальянского или немецкого, а как общеевропейского явления. Такова правда, которая до сих пор не проникла в наше русское, все еще коммунистическое сознание. Раз появилось учение, практика, отрицающая коренные условия европейской цивилизации нового времени, отрицающей частную собственность, буржуазное право, национальное государство, должна была родиться консервативная идеология, идеология защиты всех этих опор буржуазной цивилизации. На правом фланге этого антибольшевистского фронта неизбежно должен был появиться радикальный консерватизм, радикальный национализм как реакция на радикальный интернационализм. Если Муссолини со своим «третьим путем» был просто фашист, то Гитлер со своим болезненным антисемитизмом был фашист радикальный. Болезненный антисемитизм Гитлера придал фашизму уже пещерный, биологический расизм.

Конечно, в книге Эрнеста Нольте, из которой я позаимствовал все приведенные выше факты, свидетельствующие о несомненном влиянии вполне реальной угрозы советизации Европы на появление национал-социализма Гитлера, есть определенный перекос. В этой книге угроза советизации Германии откровенно доминирует над всеми другими факторами, действительно породившими национал-социализм. Наверное, пангерманизм, идея превосходства арийской расы тоже сыграли громадную роль в появлении национал-социализма. Наверное, если бы не было Версаля, не было бы оскорбленного поражением в Первой мировой войне достоинства немцев, то не было бы и таких страхов, как страх оказаться под властью немецких большевиков.

Философия смерти объединяет национализм и революционный марксизм

Николай Бердяев уже во второй половине тридцатых годов прошлого века обратил внимание, что эти две, на первый взгляд, враждующие идеологии роднит и антигуманизм, и антидемократизм, и, конечно же, болезненная жажда разрушения и смерти. У большевиков, у Ленина «право индивидуальной свободы» уступает интересам трудящихся. У Гитлера «право индивидуальной свободы должно отступить на задний план перед обязанностью сохранения расы»[144]. Бердяев обращал внимание, что для Ленина как большевика характерно и отсутствие веры в человека, веры в первенство «духа и свободы», характерна ненависть к свободе, то есть все то, что появится позже у национал-социализма.

И, конечно, ничто так не сближало национал-социализм с большевизмом, как откровенная ненависть к «западной демократии» и традициям парламентаризма. Парламентаризм для Гитлера – это «самое грязное внешнее проявление» демократии «современного Запада»[145]. «Грязи» парламентаризма Гитлер вслед за Лениным противопоставляет вооруженное восстание, «диктатуру». Конечно, когда Гитлер писал свой «Майн кампф», у него не было перед глазами текста ленинских работ, посвященных разработке теории вооруженного восстания, изучению качественных отличий революционной партии от парламентской, реформистской. Но когда читаешь рассуждения Гитлера на заданную тему, не устаешь поражаться революционному родству воззрений этих политиков. У Ленина – диктатура во имя победы пролетариата. У Гитлера – диктатура во имя победы нации. Ленин переступает через «право», «закон» во имя величия пролетариата, Гитлер – во имя «величия нации». Гитлер борется с католической партией точно так, как Ленин боролся с оппортунизмом меньшевиков. «Такие люди (речь идет о католической партии. – А. Ц.) выскажутся против всякой политики национального восстания только потому, что восстание предполагает насильственное устранение пусть хотя бы самого плохого и вредного правительства. Как же, ведь это было бы преступлением перед „авторитетом государства“. А в глазах такого жалкого фетишиста „государственный авторитет“ является не средством к цели, а самоцелью. Такие герои… с негодованием выскажутся, например, против попытки диктатуры… На том единственном основании, что для таких чудиков закон демократии более священен, чем великая нация»[146]. Бердяев уже тогда обращал внимание, что фашистские «перевороты» сближала с большевистскими прежде всего ставка на революционное насилие, жажда гражданской войны, полной и окончательной победы над противником. Антитеза «жизнь или смерть» характерна и для большевиков, и для фашистов. Конечно, писал Николай Бердяев, «ленинизм не есть… фашизм, но сталинизм уже очень походит на фашизм»[147]. И, действительно, тоталитаризм Гитлера, основанный на «диктатуре миросозерцания», уже до деталей повторял диктатуру Сталина, основанную на «единственно верном марксистско-ленинском учении»[148]. Иезуитское «цель оправдывает средства», конечно же, роднило национал-социализм с большевизмом. Национал-социализм и большевизм были коллективистскими идеологиями.

Честно говоря, когда читаешь полемику немецких философов 1986 года по поводу исследования Эрнстом Нольте влияния большевистской революции на зарождение национал-социализма, то обнаруживаешь для себя явное превосходство нашего русского понимания марксизма над немецким. Лично меня поражает позиция Юргена Хабермаса, который в споре с Эрнстом Нольте настаивает на том, что идеалы коммунизма, которыми руководствовались большевики, были наполнены «гуманистическими традициями», а вот политика национал-социализма выросла из «грошовых брошюр вульгарных антисемитов»[149]. На этом основании Ю. Хабермас настаивает на том, что нельзя ни в коем случае искать родственные черты между большевизмом и национал-социализмом. Вряд ли работу Альфреда Розенберга «Безнравственность в Талмуде» можно считать «брошюрой вульгарного антисемита». Но стал бы такой серьезный мыслитель, как русский теолог Сергей Булгаков, посвящать целый раздел своей книги «Расизм и христианство» полемике с авторов дешевых брошюр? Кстати, именно «Безнравственность в Талмуде» Альфреда Розенберга позволила Сергею Булгакову раскрыть родство национал-социалистического мессианизма с марксистским. Еще меньше было оснований у Ю. Хабермаса интерпретировать марксизм как средоточие европейского гуманизма. Сергей Булгаков, кстати, как и Ю. Хабермас, переболевший в молодости увлечением марксизмом, еще в 1904 году доказал, что смысл марксизма надо искать не в его якобы высоких гуманистических идеалах, а в тех средствах, которые он хочет использовать во имя их достижения. Вся проблема в том, обращал внимание Сергей Булгаков, что Карл Маркс связывает достижения своих идеалов с самыми низменными человеческими страстями, а именно жаждой классовой борьбы и уничтожением своего противника. Социалистическая эсхатология Карла Маркса, доказал Сергей Булгаков, не несет в себе ничего гуманистического, ибо на самом деле Карла Маркса «не беспокоит судьба индивидуальности», а «личности погашаются социальной категорией». Люди для Карла Маркса «как бы алгебраические знаки, предназначенные быть средством для тех или иных, хотя бы весьма возвышенных целей»[150]. Но самое главное, обращает постоянно внимание Сергей Булгаков, что Маркс стремится достигнуть возвышенной цели с помощью низменных человеческих чувств, делая ставку на «ноты классовой ненависти», на классовый расизм, противопоставляя пролетариат «общей реакционной массе»[151]. И здесь, задолго до появления этнического расизма Гитлера (речь идет о статье Сергея Булгакова «Карл Маркс как религиозный тип», написанной в 1904 году), он показывает, что социальный расизм Маркса вытекает из его воинствующего атеизма. Карлу Марксу, как, кстати, позже Гитлеру, не нравилось, что христианство считает «суверенным высшим существом» каждого человека и уравнивает его с человеком будущего, который, как он считал, станет «действительно родовым существом»[152]. Гитлер, понятно, в своей «Майн кампф» восстает против христианского учения о человеке, ибо оно несовместимо с его, гитлеровским, учением о превосходстве арийской расы. Уже на первых страницах своей «Майн кампф» Гитлер восстает против христианского «люби ближнего», в котором для него кроется «настоящая чума», «зараза»[153]. Подлинная, то есть революционная партия, считал Гитлер, несовместима с какой-либо религией, какой-либо моралью, альтернативной ее идеологии. Для большевиков морально все, что служит победе коммунизма, для Гитлера приемлемы только те заповеди, которые не «губят обычаи и нравственность своей собственной расы»[154]. Гитлер, конечно, осознавал, что его фашистское мировоззрение является вызовом не только христианству, но и всей европейской гуманистической культуре.

И поэтому не случайно Сергей Булгаков, в отличие от уважаемого лидера современной немецкой философии Юргена Хабермаса, видит, что на самом деле мессианизм Гитлера, учение о тысячелетнем царстве арийской расы является очередным истолкованием древнеиудейского мифа. Речь идет об иудейском представлении о Царстве Мессии, который дарует своему «избранному народу» тысячу лет сплошной «субботы» – отдыха от трудов и лишений в качестве воздаяния за страдания прошлого. Учение Маркса о коммунизме обещает тысячелетнее царство равенства для трудящихся. А Гитлер как социалист обещал не только тысячелетнее царство трудящихся, но и счастье, благоденствие арийской расы.

Парадокс истории состоит в том, обращает внимание Сергей Булгаков, что и антисемитизм Гитлера, как и в свое время воинственный атеизм Карла Маркса, являются на самом деле пародией на древнеиудейский мессианизм Ветхого Завета. Сергей Булгаков напоминает, что все виды социального утопизма Средневековья и Нового времени (последним из которых, по мнению Сергея Булгакова, является национал-социализм Гитлера) выросли из древнего иудейского мессианизма. «Расизм, как национал-социализм, в котором одновременно и с одинаковой силой подчеркиваются оба мотива, и социализм… и национализм… – настаивал Сергей Булгаков, – не что иное, как пародия и вместе повторение или по крайней мере вариант на тему иудейского мессианизма»[155]. И на самом деле, обращал внимание Сергей Булгаков, мессианизм большевиков как наследников Карла Маркса, их обещание создать тысячелетнее царство равенства и интернационализма с философской точки зрения ничем не отличается от обещаний Гитлера и Розенберга создать тысячелетнее царство арийской, избранной расы. Гитлер просто вместо детей Израиля как избранного народа ставит арийскую расу.

Идеологи национал-социализма, развивает свои мысли Сергей Булгаков, в частности Розенберг, находят национальный иудаизм как в Талмуде, так и у Маркса и вообще у всяческих представителей социализма и большевизма. Но при всем при этом они не понимают, пишет Сергей Булгаков, что их «фюрер» со своим национал-социализмом является тоже повторением образа мессии, очередной исторической пародией на претензии иудейского мессианизма. «Вообще, – подводит итог исследованию этой проблемы Сергей Булгаков, – социальный утопизм разных оттенков в наши дни является своеобразной дегенерацией древнего иудейского мессианизма, в котором мессия является социально-революционным вождем, имеющим осуществить земное царство, Zukunftstaat. Своего рода „фюрер“ национал-социализма на почве иудаизма. В этой последней роли и выступали в разные времена разные претенденты лжемессианства, например Баркохба… и в наши дни Маркс, который, впрочем, отличается от своих предшественников своей исключительной религиозной слепотой и духовной тупостью в своем материализме. В этом смысле духовно он стоит, конечно, неизмеримо ниже своих предшественников, невзирая на свою „научность“, впрочем, тоже совершенно мнимую»[156].

Во время чтения работы Сергея Булгакова складывается впечатление, что новые для него как религиозного философа проблемы национал-социализма – это только повод для того, чтобы еще раз обратить внимание на исходную «зверскую» природу большевизма, на исходную «дьявольскую», «сатанистскую» природу этих родственных по духу идеологий. «Итак, – пишет Сергей Булгаков, – еще раз повторяем: германский расизм воспроизводит собою иудейский мессианизм, который является противником и соперником христианства уже при самом его возникновении… При этом от коммунистического интернационализма он отличается своим национализмом, от национальных же движений, свойственных и нашей эпохе, – революционным своим национализмом. Фюрерство же, как личное воплощение в „вождя“ духовного движения в некоем цезаризме народных трибунов, является как бы исторической акциденцией, которой как будто могло бы и не быть. Но его наличие довершает сходство и родство современного расизма и фашизма с иудейским мессианизмом. Место прежних „помазанников Божиих“ на престоле „Божией милостью“ заняли теперь вожди на трибуне волею народною: Гитлер, Муссолини, Сталин – одинаково, хотя и с различием оттенков. Их своеобразный мессианизм неудержимо приближается к абсолютизму и деспотизму партии, объявляющей свою волю волею народною… Таков большевизм и таков же расизм. И это соединяется с оборонительно-завоевательными тенденциями нового мессианства»[157].

Идеология и научность несовместимы

И трудно сказать, что на самом деле в идеологии важнее – или картинки будущего, или инструментарии их достижения. В любом случае, чем красивее картинка будущего, тем больше преувеличение, тем страшнее образ врага, тем больше страсти к упрощению самой проблемы. И правы те, кто считает, что избыточность, максимализм, прямолинейность, утрата чувства меры на самом деле являются характерными чертами всех идеологий. И это, наверное, связано с тем, что идеология, даже та, которая претендует на научность, как марксизм, обращена не столько к разуму, сколько к чувствам, к иррациональным страстям человека. Гитлер, конструируя свою идеологию, исходил из того, что «психика народных масс не восприимчива к слабому и половинчатому». Они, народные массы, готовы воспринять только «единственно верное», «единственно правильное учение», то есть такое учение, как говорил Гитлер, «которое не терпит рядом с собой никакого другого»[158]. В «Майн кампф» Гитлер несколько раз повторяет, что цельное мировоззрение предполагает активную «нетерпимость» к другим мировоззрениям. «Цельное мировоззрение никогда не согласится делить свое влияние с другим миросозерцанием»[159]. Гитлер, скорее всего, не был знаком с проповедью «Великого инквизитора» из «Братьев Карамазовых» Федора Достоевского. Но он знал, что на самом деле «большей частью масса не знает, что ей делать с либеральными свободами»[160], а потому предлагал ей идеологию, в которой не было места для сомнений и личного выбора. Большевики приравняли «истины марксизма» к слову божьему, а потому свобода для них была лишь свободой следования единственно «верному учению».

Психологию «широких народных масс» Гитлер знал не хуже большевиков. Он прекрасно понимал, что сердцевиной идеологии является не картинка красивого будущего, а образ врага, против которого надо направить ненависть широких народных масс. А потому он связывал искусство вождя революционной партии, искусство «истинно великого народного вождя» прежде всего с его умением «не дробить внимание народа, а концентрировать его всегда против одного, единственного противника»[161].

И никуда не уйти от того факта, что на самом деле национал-социализм, как и большевизм, делал ставку все же на самые темные стороны человеческой души. Большевики – прежде всего на зависть, ненависть, жажду расправы и отмщения. Но и национал-социалисты, естественно, делали ставку прежде всего на ненависть. В первом случае – ненависть к буржуазным, отжившим классам, а во втором случае – ненависть к якобы неполноценным нациям. Правда состоит в том, что и у большевиков, и у национал-социалистов ненависть была завязана на веру в прогресс, у каждого из них была своя вера и свое понимание прогресса. Но, как показала, кстати, и советская, и гитлеровская история, в условиях идеологии, основанной на ненависти, на ценностях гражданской войны никакое умственное развитие на самом деле невозможно. Примитивизм национал-социалистической идеологии ничем не отличался от примитивизма большевистской идеологии. Идеология борьбы неизбежно упрощает картину мира, в котором все подчиняется поиску и сокрушению врага как источника всех наших бед. На самом деле, что мы должны учитывать сегодня, оборонное сознание несовместимо с каким-либо развитием. Идеологическое мышление линейно, все высвечивает в бело-черных тонах.

И Гитлер говорит вслух то, о чем лидеры большевизма умалчивали. Никакая идеология, пишет Гитлер в «Майн кампф», как бы она ни была соблазнительна, не принесет победу ее партии, если она не будет подкреплена пропагандой ненависти к ее врагам. «Ведь все мы знаем, что французская революция отнюдь не была результатом философских теорий. Революции этой не было бы, если бы демагоги большого стиля не создали целую армию людей, травивших монархию, систематически раздувавших страсти страдающего народа, – пока наконец не разразился чудовищный взрыв, заставивший трепетать всю Европу. То же самое приходится сказать о самом большом революционном перевороте новейшего времени. Не сочинения Ленина сделали большевистскую революцию в России. Главную роль сыграла ораторская деятельность больших и малых идеологов ненависти, разжигавших страсти народа в невероятные размеры. Народ, состоящий из неграмотных людей, стал вовлечен в коммунистическую революцию не чтением теоретических сочинений Карла Маркса, а картинами тех небесных благ, которые рисовали им тысячи и тысячи агитаторов, руководившихся при этом, конечно, только одной определенной идеей»[162].

И, как показала история, национал-социализм, благодаря пропагандистской машине Геббельса, с успехом использовал для успеха своего национал-социалистического дела и опыт комиссаров Конвента, и опыт комиссаров Ленина. И это дает основания утверждать, что не только большевистская революция и большевизм были подтверждением якобинского, как любил говорить вслед за Карлом Марксом Ленин, «революционного террора», но и национал-социалистическая революция Гитлера. Как известно, комиссары Конвента связали предпосылки победы революции с «крайними мерами истребления» не только противников революции, но даже сомневающихся в ее победе. Военный комиссар Сюше сжег в 1793 году 433 дома в деревне Ведуне у подошвы гор Ванту за то, что ее жители срубили символ революции – «дерево свободы» – и декреты Конвента были повергнуты в грязь. Сталин зимой 1932–1933 годов убивал голодом жителей деревень, не вступивших в колхоз. А гитлеровцы во время войны сжигали деревни, приютившие партизан. За так называемым «революционным терроризмом» якобинцев стояла идеология коллективной ответственности. Эту идеологию в широчайших масштабах использовали сначала большевики во время гражданской войны. Представителей аристократии и духовенства убивали в соответствии с традициями якобинства только за принадлежность к «реакционным классам» или «отжившим» классам. Гитлер сделал ответственным за поражения Германии в Первой мировой войне целый народ, включая младенцев. У Гитлера идея коллективной ответственности приобрела апокалипсические масштабы. Но по сути его философия ничем не отличалась и от философии террора Робеспьера, и от философии террора большевиков.

Революция как праздник смерти

С якобинства, с Робеспьера начинается целая вереница праздников смерти, шагающая по Европе с конца XVIII века. Но обратите внимание: с каждым веком, по мере технического прогресса, эти праздники смерти пожирали все больше и больше людей. Революционный трибунал конвента со дня основания, с апреля 1793 года, до своего роспуска, до июня 1794 года, казнил всего 4000 человек. Сталин умудрился во время своих репрессий 1937–1938 годов убить более 800 тысяч человек. Гитлер своим Холокостом уничтожил шесть миллионов человек!

Но если суммировать все жертвы большевистского террора, начиная с расстрела демонстрации рабочих-путиловцев в Петрограде в ноябре 1917 года, то большевики остаются несомненными чемпионами в деле убийства людей. Не просто людей, а своих соплеменников. Тут счет идет по крайней мере на десятки миллионов. Искусственный голод 1932–1933 годов унес жизни шести миллионов человек. А миллионы умерших в ГУЛАГе от голода, холода и непосильного труда? Только строительство Норильского комбината отмечено 500 тысячами погребенных в вечную мерзлоту. Так что пора и нам, русским, заняться исследованием причин возрождения начатых якобинцами праздников смерти.

Опасность состоит в том, что эти праздники смерти приходят каждый раз в маске прогресса, защиты достоинства человека, идеалов равенства и свободы. Гитлер, как и марксисты, предлагал в своих выступлениях «светлое будущее». И чем идеология ближе к народным массам, тем больше в ней примитивизма. И это, кстати, прекрасно понимали и использовали национал-социалисты. «Народные чувства не сложны, – писал Гитлер, – они очень просты и однообразны. Тут нет места для тонкой дифференциации. Народ говорит „да“ или „нет“. Он любит или ненавидит. Правда или ложь. Прав или неправ. Народ рассуждает прямолинейно»[163].

Все дело в том, что сама по себе государственная идеология, как не подлежащая обсуждению истина, предполагает именно прямое, односложное, линейное мышление, предполагает безальтернативность. Инакомыслие при Гитлере так же жестоко преследовалось, как и в рамках созданной Лениным советской системе. Кстати, по этой причине в тоталитарных обществах (примером тому состояние общественных наук в СССР) гуманитарная мысль чахнет, хиреет. Стоит сравнить дореволюционную публицистику с советской, партийной, и становится очевидна умственная деградация коммунистической России. Идея тысячелетнего царства коммунизма, как и идея тысячелетнего рейха, является покушением на время, и потому они были несовместимы с чем-то неоднозначным и сложным.

Все это говорит о том, что все же национал-социализм не был «досадным эпизодом» в развитии европейской цивилизации, как считал Ю. Хабермас. Национал-социализм, как и русский коммунизм, был порождением кризиса европейской цивилизации начала ХХ века. И нет никаких гарантий, что подобные идеологии смерти, зовущие к уничтожению миллионов людей, не появятся и в будущем. И большевизм, и национал-социализм – напоминание о том, что инстинкт самосохранения все-таки у человечества развит недостаточно. И большевизм, особенно в его сталинистском обличии, и фашизм в его гитлеровском обличии – серьезное напоминание об опасности самоуничтожения человеческой культуры, которая всегда живет рядом с нами. Большевизм и национал-социализм были прежде всего антирелигиями, праздником смерти, праздником для тех, кто живет страстью разрушения. Такие люди тоже всегда находятся рядом с нами. И поэтому лично для меня родство фашизма и особенно национал-социализма с большевизмом – именно в этой неуемной жажде смерти, гибели людей.

Если вы начнете сопоставлять текст исповеди Муссолини «Третий путь», я уже не говорю о «Майн кампф» Гитлера, с наиболее «революционными» работами Ленина, где он оправдывает революционное насилие, то вы увидите, что Гитлер говорит о праве на революцию и на насилие тем же языком, что и Ленин. Все, что говорил Федор Достоевский в «Бесах» о пагубной страсти социалистов привести к счастью человечество путем уничтожения многих людей, в равной мере относится и к большевикам, и к фашистам. Все они славили войну, все они обожествляли смерть, кровь. Гитлер призывает не забывать, «что самой священной является та кровь, которую мы проливаем в борьбе за землю»[164]. Муссолини со своим «стыдливым» итальянским фашизмом не дорос до апокалипсических размеров смерти, продемонстрированных человечеству большевиками Лениным и Сталиным и нацистом Гитлером. Но он тоже очень откровенно, как, наверное, никто до него, славит войну вообще, а вместе с ней и гибель людей. Если для Ленина как марксиста праздником истории является революция и развязанная ей гражданская война, то для Муссолини нет ничего более одухотворенного и животрепещущего, как война вообще, в том числе и гражданская война. Кстати, для фашиста Муссолини, как и для марксиста Ленина, дисциплина централизма, противостоящая анархии буржуазного децентрализма, обладает особой ценностью еще потому, что стимулирует у населения, у трудящихся способность к жертвенности, готовность умереть за святое дело. У Ленина понятия «гражданская война», «пролетарская сознательность» и «дисциплина» идут друг за другом, а у Муссолини понятие «война» связывается с понятиями «жертвы и святыни». Социалист Маттеотти был врагом для Муссолини прежде всего потому, что он «ненавидел войну». С точки зрения Муссолини, только через войну, через гибель людей проявляется смысл назначения человека и человеческой истории. Муссолини гордился тем, что он был одним из тех, кто настаивал на активном участии Италии в Первой мировой войне, кто «подвиг страну на войну». Для Муссолини «война – такой же долг, как и жизнь». Он гордится тем, что его последователи-фашисты, чернорубашечники показали «образцы умения умирать». Жизнь, считает Муссолини, не будет «возвышенной», если она не знает войны с ее жертвами. Идея мученичества, ореол мученичества сопровождают и размышления Гитлера о сущности революционной партии. Отличие последней от обычных парламентских партий, считал Гитлер, состоит в том, что она черпает «силу… в ореоле мученичества, идя навстречу трагической судьбе»[165]. И здесь же: «Великие жертвы приведут в лагерь борьбы новые великие резервы. В конце концов упорство будет вознаграждено победой»[166]. Жажда «великих переворотов в истории» у большевиков, а позже и у фашистов, у Гитлера, предполагала готовность к вооруженной борьбе, готовность погибнуть. «И как один умрем в борьбе за это». Это у нас, у советской молодежи. Но сердцевиной песен национал-социалистов являются те же слова: «Никогда еще великие движения не были продуктами лимонадных литературных эстетов и сальных героев»[167]. Под этими словами подписался бы любой «настоящий ленинец». Правда, если бы он не знал, кому они принадлежат.

Сравнивая человеконенавистническую сущность национал-социализма с большевизмом, необходимо учитывать, что последние все же, в отличие от гитлеровцев, свой классовый геноцид направляли прежде всего против национальной элиты, наиболее образованной части нации. Большевики после прихода к власти, в соответствии с логикой учения о классах, вели целенаправленную политику уничтожения тех, кого Европа всегда относила к «цвету нации». Политика военного коммунизма 1918–1920 годов, политика Ленина и Троцкого, в соответствии с которой ученые, профессора Московского университета рассматривались как «полупаразитическая прослойка», получали от красноармейцев и рабочих карточки на хлеб «второго сорта», что фактически обрекало их на голодную смерть. Особенно большие персональные потери в период военного коммунизма, на что обращают внимание в своих исследованиях этой проблемы А. Г. Аллахвердан и Н. Г. Аголова, понесла отечественная гуманитарная наука. Список умерших от недоедания, самоубийств, арестов, заключений в тюрьму, последующей высылки и эмиграции был впечатляющим. В 1918–1923 годах под арестом побывали академики С. Ф. Ольденбург, А. С. Соболевский, А. А. Белопольский, В. И. Вернадский, И. Ю. Крачковский, почетный академик Н. С. Таганцев, члены-корреспонденты Н. К. Кольцов, Ф. Ю. Левинсон-Лессинг, А. А. Дмитриевский. В 1918–1920 годах скончались от голода и болезней члены Академии – В. В. Радлов, Я. И. Смирнов, А. С. Лапо-Данилевский, Е. С. Федоров, Б. А. Тураев и другие.

Ректор Петербургского университета В. М. Шимкевич вынужден был как-то обратиться к преподавателям университета с такими трагическими словами: «Господа! Прошу вас не умирать так поспешно. Умирая, вы получаете выгоду только для себя, а сколько проблем и трудностей оставляете другим. Вы же знаете, как сложно достать лошадей для погребальной процессии, сколько трудов надо затратить для получения гроба… Пожалуйста, обсудите этот вопрос с коллегами и попытайтесь жить долго, как только можете».

Социальную ситуацию, в которой оказались в тот тяжелый период многие российские интеллигенты, описал петербургский ученый и врач И. И. Манухин: «Годы 19-й – 20-й были периодом все нарастающего, из недели в неделю, из месяца в месяц тягчайшего для нормального человека ощущения какой-то моральной смертоносной духоты, которую даже трудно определить точным словом, разве термином „нравственной асфиксии“. Люди были поставлены в условия, когда со всех сторон их обступала смерть либо физическая, либо духовная. Декреты сыплются на обывателя без счета, а закона нет и сам принцип его отсутствует. Нет ничего удивительного, что русские люди устремились к границам – кто куда: в Финляндию, на Украину, в Польшу, Белоруссию. Хотелось жить как угодно: в бедности, в убожестве, странником, пришельцем, лишь бы не быть принужденным жить не по совести»[168].

Нет сомнений, что политика смерти, которую принесли в человеческую цивилизацию большевики, подлинные марксисты, была куда более изощренной и целенаправленной, чем примитивное гитлеровское «решение вопроса». Инстинкт смерти дает о себе знать прежде всего с антиинтеллектуализма, с политики прямого и косвенного уничтожения образованной, думающей части общества.

Без знания этого удивительного родства античеловеческой сущности и большевизма, и фашизма как идеологии смерти мы никогда не поймем главный цивилизационный урок страшного ХХ века. Оказывается, инстинкт самоубийства, самоуничтожения всегда жил в человеке, и он может проявиться в любое время, в любую эпоху. Трагедия ХХ века состоит в том, что народы, сначала русские, а потом итальянцы и немцы, по недомыслию, из-за жажды национального реванша, а в России – просто из-за жадности, из-за нашей страсти к халяве, пошли за политиками, которые на самом деле были людьми с больной психикой, страдали жаждой смерти, жаждой разрушения, которые видели в революциях, в насилии, в войнах красоту и смысл человеческой истории. Кстати, заслуга русских, и в этом было их преимущество по сравнению с итальянцами и немцами, что мы сами освободились, правда, уже от остатков сталинского тоталитаризма, сами освободились от уродливых черт политической системы, рожденной жаждой смерти и жаждой разрушения. И надо отдавать себе отчет, что в России возбудить психоз милитаристских настроений, жажды войны и жажды борьбы с врагами, в том числе и выдуманными, легче, чем в странах Запада, ибо у нас, по нашей русской традиции, жизнь человеческая меньше стоит или вообще ничего не стоит. В том-то и дело, что, заражаясь психозом войны и милитаристских настроений, мы, русские, можем потерять последние остатки инстинкта самосохранения, инстинкта человечности. И здесь возникает вопрос, который возник лично у меня при одновременном чтении и классики марксизма, большевизма, и классики фашизма. Ведь действительно эти, характерные для названных текстов, призывы к войне, к убийствам, жертвам отдают патологией. Кстати, на самом деле в переводе исповеди-книги Муссолини «Третий путь» для души куда меньше опасного, чем в текстах Ленина типа «Диктатура пролетариата и ренегат Каутский». А почему политики, люди, якобы принадлежащие к разным цивилизациям, в одинаковой степени страдают этой болезнью жажды смерти? Почему европейские народы, несомненно, принадлежащие к разным цивилизациям, одинаково податливы к этой проповеди войны, вражды и неизбежных жертв?

Почему якобы христианские народы с тысячелетним опытом воцерковления в один прекрасный день переступают через заповеди Христа, заповедь «не убий», и с каким-то остервенением предают смерти не только дальних, как это делали немцы во времена Гитлера, но и своих, как это делали французы во время своей якобы великой революции 1789–1793 годов, и русские во имя своей якобы великой революции 1917–1920 годов? Неужели и религия, и гуманистическая культура – это всего лишь колпак, который можно в любую минуту снять с головы, повинуясь приказу очередного любимца народных масс? Не забывайте, Гитлера немцы любили куда более искренне и самозабвенно, чем русские Сталина. Гитлера не боялись, он своих убивал редко. Объявил комиссар Конвента Фуше в сентябре 1793 года войну религии как «суеверию и лицемерию» во имя перехода к республиканской «естественной морали», и многие, правда, не все, примером тому Вандея, легко и быстро начали отказываться от многовековых церковных традиций. Похороны, как приказал революционный народный Конвент, начали совершаться без всякой религиозной церемонии, в полях, обсаженных деревьями, «в тени которых возвышалась статуя, изображающая вечный сон». Другой комиссар Конвента, Лежло, действовавший в городе Рофшоре, обратил приходскую церковь в «храм правды», причем восемь католических священников и один протестантский пастор явились в этот «храм правды» и сложили с себя священный сан[169]. Конвент, возглавляемый Робеспьером, как и позже большевистская власть при Ленине, отбирал церковные ценности и отсылал в Монетный двор на переплавку. Многие бывшие католические священники не только сложили коллективно с себя священнический сан, но и отдавали свои серебряные медали на переплавку[170]. Жажда разрушения старого, и прежде всего религиозных святынь, у французов конца XVIII века была столь же сильна, как и у русских начала ХХ века. На самом деле Ленин и Троцкий ничего нового в сравнении с Робеспьером и Сен-Жюстом не изобрели. Колпак культуры можно в любую эпоху сменить на красную шапку. И об этом нужно помнить всегда.

Если вы думаете, что политики типа Сталина и Гитлера не могут прийти к власти и в XXI веке, то вы ошибаетесь. Сам тот факт, что возможность ядерного противостояния России и Запада стала новой повесткой дня, говорит о том, что угроза уничтожения человечества, человеческой цивилизации вполне реальна. И ужас состоит в том, что нынешний русский обыватель спокойно рассуждает о неизбежности «большой войны с США».

Ни Ленин, ни Сталин, а за ними и Муссолини и Гитлер, не задумывались об оправданности тех человеческих жертв, мук, страданий, которыми должны будут заплатить их народы, человечество за осуществление их программ и идеалов. Никто не спрашивал себя: «А может быть, коммунизм невозможен? (Это касается Ленина и большевиков.) А может быть, корпоративное государство, основанное на уголовном преследовании за антифашизм и инакомыслие, невозможно в Италии? А, может быть, расовое превосходство немцев может обернуться для них катастрофой?». И никто из названных вождей не ставил под сомнение свои цели, свои теории. Кстати, фашисты, как и марксисты, говорили о «всемирно-исторической значимости» их учения. И Бердяев был прав: сакрализация и марксизма, и фашизма была нужна их вождям для того, чтобы оправдать характерную для них сверхжестокость, их страсть к убийству, к смерти. Гитлер говорил в «Майн кампф» прямо и откровенно: мы обращаемся за поддержкой своих идей к тем, для кого их собственная жизнь мало что стоит, кто не считает «жизнь на земле высшим счастьем»[171]. Но и Ленин, и руководители III коммунистического Интернационала обращались за поддержкой своих идей к тем, кто готов был жертвовать своей жизнью во имя всемирной победы пролетариата. И в свете этого становится понятно, почему идеи Карла Маркса были осуществлены именно в России. Жизнь человеческая у нас всегда стоила меньше, чем даже в Германии. Хотя, честно говоря, в мечте Гитлера о тысячелетнем царстве Третьего рейха было больше откровенного безумия, чем в марксистском учении о переходе к «подлинной», а именно к коммунистической истории. Но бреду Гитлера о тысячелетнем рейхе поверила Германия Канта и Гете.

Ленин в своей проповеди жертв среди рабочего класса вообще уникален. Он считал, что бескровная победа вообще менее ценна, чем победа, орошенная кровью. «Не надо стремиться к бескровным пролетарским революциям, – учил делегатов съезда III Интернационала Владимир Ильич, – не надо стремиться к тому, чтобы они, эти революции, были не слишком тяжелыми», то есть были бескровными. Ильич настаивал, что «каждая революция влечет за собой огромные жертвы для класса, который ее производит». И ничего страшного нет в том, успокаивал своих слушателей Ленин, что «диктатура пролетариата в России повлекла за собой такие жертвы, такую нужду и такие лишения для господствующего класса, для пролетариата, какие никогда не знала история, и весьма вероятно, что и во всякой иной стране дело пойдет точно так же»[172]. Мы, советские люди, читали эти строки по-советски и никогда не задумывались о страшной, дьявольской сущности этих слов. Ведь, как видно из тональности этой речи, Ленин действительно доволен, что без огромных жертв революции невозможны. И Гитлер в «Майн кампф» почти дословно повторяет Ленина и говорит, что национал-социализм «имеет гигантское, всемирное значение, и именно поэтому мы с первой же минуты считали, что в защиту его нужно и должно идти на самые тяжелые жертвы»[173]. Для Гитлера, как и для Ленина, когда речь идет о великой цели, великой идее, не может быть разговора о сохранении человеческой жизни. «Чтобы завоевать массы на сторону идеи национального возрождения, – настаивал Гитлер, – никакие социальные жертвы не являются слишком большими»[174]. Как это похоже на призывы нашей «партии войны» идти на любые жертвы, чтобы наказать ненавистных «укропов» и стоящий за ними Запад.

И последнее. Глубоко убежден, что сегодня запрет, слава богу, неофициальный, на правду о родстве национал-социализма с большевизмом является главным препятствием на пути окончательной декоммунизации России, на пути очеловечивания нашего нынешнего национального сознания. Только тогда, когда мы поймем, что наш родной классовый, социальный расизм мало чем отличался от гитлеровского этнического расизма, когда поймем, что убийство невинного во имя «великих», как мы считали, идеалов ничем не отличается от убийства людей во имя, несомненно, грязных идеалов расизма, мы наконец-то станем здоровой, полноценной европейской христианской нацией.

Книга IV

Почему Россия не может стать Западом

Путинская Россия и духовное наследство Чингисхана

Факты и цифры, которые не оставляют места для оптимизма

Не случайно у многих образованных, умных, самодостаточных русских, как я вижу и слышу, растет пессимизм в отношении будущего своей русской нации. Опасность нынешней ситуации состоит еще и в том, что в сознании современных россиян русскость оказалась жестко связанной с Путиным и его ближайшим окружением, которое, как и он, является представителем коренного великорусского населения. А потому разочарование в Путине, характерное сегодня прежде всего для наиболее образованной, творчески мыслящей, самодостаточной части населения, ведет к разочарованию в самом русском народе. Это несправедливо. К примеру, среди тех, кто поддерживал все эти два года мою критику внешней политики Путина, большинство – этнические русские. Слова «о нашем русском безбашенном патриотизме, который погубит Россию», я слышал от жителя Твери, который подрабатывает извозом в Москве. В последние несколько месяцев, начиная с весны, ко мне часто приходят крепкие, самодостаточные русские мужики и благодарят меня за то, что я «защищаю на телевидении ум русского человека». И желают мне здоровья и долгой жизни. Слава богу – есть разные русские.

Но, на мой взгляд, нынешняя команда Путина своими прямолинейными, спонтанными действиями во внешней политике нанесла урон авторитету своего собственного русского народа. К сожалению, оправдываются прогнозы тех, кто в начале девяностых говорил мне, что «Россия слишком серьезная вещь, чтобы ее целиком доверить этническим русским». Конечно, оценка нынешней ситуации целиком зависит от того, кто ее оценивает. Для таких, как я, западников, воспринимающих мир через идеалы гуманизма, все, что происходит в современной России, – духовная катастрофа. Для наших евразийцев Путин и его нынешняя политика – праздник, переход на подлинно русский путь развития.

Но парадокс состоит в том, что одновременно нынешний русский официоз, по крайней мере на словах, демонстрирует свое уважение к нашей национальной гордости, к создателям русской религиозной философии начала ХХ века, особенно к Николаю Бердяеву, который был не просто западник, а беспощадный критик азиатской природы нашего культурного кода. А на деле нынешний всплеск антизападных, антигуманистических настроений не только поддерживается нынешней властью, но и активно насаждается. Но если всерьез и последовательно сопоставлять нынешнюю посткрымскую русскую нацию, ее нынешнюю душу с тем образом посткоммунистической России, который рисовали в своих мечтах эти русские мыслители (и здесь нет никакой разницы между Николаем Бердяевым и не менее авторитетным в современной России Иваном Ильиным), то тебя начинают посещать очень грустные мысли. Ни на одном направлении нет существенных прорывов. Напротив, в моральном отношении, в отторжении от преступлений и зверств Сталина советская Россия шестидесятых и особенно восьмидесятых – начала девяностых стояла выше современной России, где более 60 % населения называет Сталина «мудрым руководителем». Как мы видим, всевластие руководителя страны, который присвоил себе власть над жизнью подданных, является до сих пор нормой для русского человека. Никого из его поклонников не смущает, что сталинский порядок держался на ГУЛАГе, на крепостном праве для крестьян, на доносах, на жестокости власти по отношению к своему народу. Подавляющее большинство современной русской нации не несет в себе ни чувства сострадания к болям и мукам близких, жертвам сталинских репрессий, ни духовного отторжения от откровенного убийцы Сталина. Я уже не говорю о том, что этим людям, как правило, называющим себя православными, абсолютно чуждо христианское «не убий!». Еще десять лет назад я все-таки считал, что мы, русские, – европейская нация, впитавшая в себя христианские ценности. Сейчас с каждым днем я все больше и больше теряю веру в возможность духовного оздоровления русской нации, очеловечивания нашей русской жизни.

И самое для меня страшное состоит в том, что я не вижу путей искоренения наших русских бед, нашей традиционной неустроенности, недочеловечности (не могу придумать другого слова). Я не вижу, как сегодня можно начать успешную борьбу против нашей традиционной бедности. Конечно, речь идет о бедности по европейским, христианским меркам, а не по африканским меркам. Ведь большевики победили не только из-за оскорбленного достоинства тех, с кем бары говорили на «ты», но прежде всего из-за того, что более 60 процентов русских крестьян всегда были бедняками, лишенными в жизни самого главного, а именно веры в то, что честным трудом можно выбраться из своей бедности. Отсюда и распределительный подход вместо производственного, жажда халявы, присвоение чужого, жажда расправы, отсюда и вера в чудо. Отсюда и нежелание брать на себя ответственность за свою судьбу, вера в доброго царя, который решит все мои проблемы. Отсюда и наша традиционная русская апатия. Подавляющее большинство наших интеллектуалов, жаждущих радикальных демократических реформ, никак не поймут, что наша традиционная бедность и демократия, гражданское общество в принципе несовместимы. Ведь Ельцин, как и большевики, пришел к власти благодаря на этот раз советской нищете, усталости от советского дефицита. Он, Ельцин, и его команда обещали преодолеть советскую бедность за счет борьбы с привилегиями «партийной номенклатуры». Но бедность осталась и сейчас, и власти, на мой взгляд, пока что не удается (да она к этому даже не стремится) преодолеть кричащий, ядерный разрыв между достатком абсолютного меньшинства и откровенной скудостью жизни абсолютного большинства. Нам надо знать, что на самом деле бедность недолго питает надежды на манну небесную, надежды на то, что царь в конце концов заступится за простой народ.

Программа духовного оздоровления русской нации, составленная Николаем Бердяевым еще в начале 1918 года (он тогда не осознавал, что большевики пришли к власти всерьез и надолго), так и осталась мечтой Бердяева. Мы, видит бог, за сто лет не продвинулись в деле очеловечивания русской души. И самым серьезным доказательством нашего русского морального застоя является медленный, не неуклонный рост популярности убийцы Сталина в современной России. У нас так и не появилось не только сознание самоценности человеческой личности и ее жизни, но и самоценности жизни вообще. Чего только стоит нынешняя готовность многих русских мужчин к войне с применением ядерного оружия. Инстинкт самосохранения, наверное, утерян значительной частью современной России. Призыв Бердяева связать религиозное возрождение посткоммунистической России с «более творческим и более ответственным отношением к жизни», к жизни вообще, не услышан русскими до сих пор. У русского человека так и не появилось чувство ответственности за свой выбор и свои решения. Русские забыли сегодня, что они в большинстве пошли за Ельциным, который откровенно призывал к распаду СССР, к полной независимости РСФСР от союзного центра. Мы так и не освободились от своего пристрастия к «безответственным притязаниям», несовместимым с нашими возможностями. На самом деле мы не пришли даже к идее «нации», ибо для тех, кто сегодня поклоняется «мудрости Сталина», не имеют никакой ценности жизни выдающихся представителей русской нации, русской культуры, которые были расстреляны по указанию Сталина. Всех этих поклонников администраторских талантов Сталина абсолютно не волнует тот факт, что сталинская насильственная коллективизация привела к гибели «цвета крестьянства», ядра русской нации.

Русской интеллигенции, наверное, уже нет. В советское время находились все же одиночки, находились те, кто, как Солженицын, Шафаревич, Сахаров, рискуя многим, тем не менее обращались к нации через сборник «Из-под глыб». Находились в советское время люди, которые, рискуя многим, все же не только сами не жили «по лжи», но и призывали общество жить «не по лжи». Сегодня, слава богу, серьезный профессионал мало чем рискует. Выгонят за правду со службы – пойдет работать в бизнес, в иностранную компанию или просто выедет за рубеж. Но практически никто из профессионалов высокого уровня, даже якобы наследники демократа Гайдара, не в состоянии назвать вещи своими именами, сказать, что на самом деле «король голый», сказать, что наши беды в экономике вызваны прежде всего нашей внешней политикой, что если мы не изменим нашу внешнюю политику, то чуда не будет. Но все, абсолютно все молчат и делают вид, что мы имеем дело только с временными трудностями, вызванными дефицитом структурных реформ. Никогда в России не было такой трусливой и во многом циничной интеллигенции.

Вот почему растет мой пессимизм, и этому трудно что-нибудь противопоставить. Русские аргументы русского оптимизма исчезли. Обратите внимание на самые простые абсурды нашей государственной пропаганды. Власть даже в лице премьера с утра до вечера говорит людям: «Денег нет и не будет». И при этом власть требует от людей оптимизма. Власть даже не пытается найти какие-то факты, аргументы, которые бы породили у людей веру в будущее страны. Само собой понятно, что в этих условиях не может сохраниться даже традиционная русская вера в русское светлое будущее. Эту веру исчерпали до дна большевики за семьдесят лет своего коммунистического эксперимента. Нет уже тех, кто, как герои «Чевенгура» Андрея Платонова, был готов умереть за светлые идеалы Розы Люксембург. Никто всерьез не воспринимает проповеди Александра Проханова, живописующего счастье русского человека в возрожденной «советской империи». Наверное, эту веру в счастливое русское будущее мы на самом деле утратили. Может быть, я ошибаюсь. Но, на мой взгляд, мессианизм как черта русского национального характера, исчез. Гибридную войну в Донбассе как способ расширения «русского мира» на самом деле поддерживало меньшинство. От мессианизма осталось только пренебрежение к фактам, к своим возможностям. От призывов полусумасшедших патриотов, призывавших «с автоматами идти на Киев», отшатнулась подавляющая часть населения. Хотя, наверное, людей с врожденной агрессивностью, все время ищущих врагов, у русских больше, чем у других народов Европы. И здесь еще один повод для лично моих пессимистических настроений. Традиционная русская неразвитость инстинкта самосохранения дает о себе знать все больше и больше. Никто у нас, даже президент, не считается с неизбежными негативными последствиями нашей нынешней преднамеренной конфронтацией с Западом. Дефицит, а если говорить прямо, отсутствие правового сознания, непонимание, что подписанные международные договоры надо соблюдать, соединенное с нежеланием думать, просчитывать негативные последствия принимаемых решений, с неизбежностью и привело к нынешней опасной ситуации.

Пессимизм, страх перед будущем засел в душе даже тех, для кого присоединение Крыма к России стало главным праздником жизни. Отсюда растерянность, напряженность в глазах тех, для кого Путин и Россия слились воедино. Злоба, то и дело перерастающая в агрессию, у многих полностью вытеснила способность думать, рассуждать, анализировать. Даже в советское время не было на информационном поле, на телевидении так много откровенно глупых, необразованных, просто больных душой людей.

Традиционный русский недостаток, дефицит самостоятельного мышления, который обличала русская интеллигенция, начиная со статьи Александра Герцена «О дилетантизме», стал острее, чем даже в советское время. В СССР многие, даже очень многие думали, но про себя. Но сейчас, кстати, как всегда было на Руси, думающий русский – или «еврей», или «поляк», или враг, предатель. На Руси, на что обращал внимание Максим Горький, думающий человек всегда чужой.

Теперь становится очевидным, что сегодня стали доминирующими те особенности русского национального сознания, которые, как говорил Николай Трубецкой, являются «наследством Чингисхана», наследством всевластия правителей России, которые сдерживают творческие, созидательные потенции русского народа. Нельзя созидать, творить, заниматься самосовершенствованием, к чему призывал тот же Бердяев, если ты лишен чувства реальности, живешь мифами, иллюзиями, не хочешь знать, видеть правду. Еще раз хочу сказать. Запрос на красивую ложь, на самодержавие, запрос на «подданство», на долготерпение как шел снизу, так и идет снизу. Какой может быть оптимизм в отношении народа, который так и не смог за четверть века назвать преступление преступлением, осудить красный террор и особенно сталинские репрессии, который по-прежнему, в силу своего романтизма, так и лишен чувства реальности, не в состоянии впустить в душу Правду, которая ему неприятна, напоминает ему о несовершенстве, отсталости его быта, жизни. И самое поразительное, что само по себе преодоление безграмотности, того, что Иван Бунин, Николай Бердяев называли «дикостью и невежеством» русского народа, не привело к оздоровлению ума, к преодолению традиционного дефицита реализма. Напротив, чем образованнее русский человек, тем легче его соблазнить различного рода мессианистскими проектами типа проекта воссоздания Новороссии, «спасения русского мира».

Современный русский человек в подавляющем большинстве во имя сохранения духовного комфорта просто выбрасывает из своего сознания те факты, события, тот опыт, который подрывает его веру в утраченный советский рай. Один из участников московского экономического форума 2016 года, доктор экономических наук, кстати, одновременно успешный предприниматель, со страстью доказывал мне, внушал мне абсолютный абсурд, что «в СССР было легче выехать за рубеж, чем сейчас». Понятно, что не может быть диалога в России между теми, кто живет мифами, и теми, кто наделен здравым смыслом. Не забывайте, что те, кто наделен здравым смыслом, чувством реальности, уважением к истине, составляют абсолютное меньшинство.

Изучая русскую публицистику, посвященную особенностям русского национального сознания, начиная с «Избранных мест из переписки с друзьями» Гоголя, я создал список черт, отличающих русского человека от западного. Сейчас, примеривая этот образ русскости к современной России, я обнаруживаю, что на самом деле русский ХХ век, русский большевистский век не привнес в русское сознание ничего нового. Понятно, что большевизм мог только обострить те болезни, которые помогли ему прийти к власти и к освобождению от которых призывал тот же Бердяев в своей программе оздоровления России. «Народная идея распределения и раздела», противостоящая западному производственному подходу, который ставит во главу угла культуру и дисциплину труда, «личную инициативу и личную ответственность», жива до сих пор. Конечно, не у всех. Но нуждающиеся, которые составляют большинство, связывают все надежды на выживание с государством. Правового сознания как не было в России, так и нет. Подавляющее большинство населения России не интересуют правовые аспекты присоединения Крыма к России. И здесь в отношении к праву опять коренные различия между традиционным русским сознанием и сознанием западного человека. Мы по-разному отвечаем на вопрос: что можно и что нельзя?

Все те черты русского национального характера, которые Николай Трубецкой называл «наследством Чингисхана», не только остались, но и укрепились. Лидером, вождем для русских, как и для их учителей-монголов, может быть только жесткий, твердый политик, который не боится смерти, стремится и добивается всевластия, то есть по природе авторитарная личность. И подобное отношение к власти до сих пор удобно русскому человеку, ибо снимает с него личную ответственность за просчеты и ошибки самодержца, – сегодня даже представители «путинского большинства», которые начали связывать свою бедность с его внешней политикой, с Крымом, как мантру, повторяют: «А нас, простых людей, никто никогда в России не спрашивает».

Отсюда и успех Путина, несмотря на то, что его на самом деле четвертый президентский срок отмечен существенным снижением уровня жизни подавляющей части населения. Никого у нас в России не интересует ни гибель сотен русских людей во время гибридной войны с Украиной, ни гибель 230 пассажиров «Когалымавиа» под Синаем, что было расплатой за начало нашей бомбежки ИГИЛ в Сирии. Проблемы жертв, человеческой цены наших побед как не было в России, так и нет до сих пор. Нам не жалко прежде всего себя, своих. Горбачеву не простили «пустые полки» магазинов, а Путину пока что прощают утрату «сытости» нулевых. Большинство начало сегодня уже экономить на еде, но молчит. И слава богу. Ибо нет ничего страшнее в России, чем бунт нуждающихся и голодных.

Сегодня в России все держится на так и не преодоленном «беспрекословном подчинении» власти, которая, согласно учению Николая Трубецкого, есть стержень туранской, тюркской психологии и на которой, как он считал, «держалась Русь, что придавало ей устойчивость и силу»[175].

Поразительно, но это тяжкое «наследство Чингисхана», какая-то мутность сознания, проявляющаяся, согласно учению Николая Трубецкого, в дефиците концептуального мышления, способности искать истину, смысл происходящего, характерна не только для малообразованных русских, но и довольно часто для русских с научными, докторскими степенями. Дефицит страсти к самопознанию, как обращал внимание Николай Трубецкой, – это у нас тоже от монголов, от эпохи Чингисхана. Преобладающее большинство «Московского экономического форума», который проходит в МГУ весной, – это преподаватели и ученые не просто левых, прокоммунистических взглядов, но люди с какой-то «неподвижностью», косностью ума. Даже они, якобы экономисты, ничего не хотят знать о структурных и прежде всего экономических причинах распада СССР, об обреченности советской мобилизационной экономики, и, как простой, далекий от науки народ, во всем обвиняют Горбачева, который якобы «сознательно, по заданию американцев развалил страну».

Исследователи русского национального сознания – и Иван Бунин, и Максим Горький, и Николай Бердяев, и Семен Франк, и даже Николай Трубецкой – не связывали русский максимализм, неумение найти середину, прийти к компромиссам с туранским, монгольским наследством. Хотя обращает на себя внимание, что и украинцы, и белорусы, сформировавшиеся как нация в литовско-польском мире, как раз и отличаются от великороссов именно способностью к компромиссам, как говорят белорусы, «умиркованностью». Чувством меры. И мне думается, что в русском максимализме все-таки больше от туранского культурного, политического наследства, чем от славянских корней. Известно, что большевиков отличала от меньшевиков именно ставка на революцию, то есть философия «максимализма». Максимализм как особенность русского национального сознания как раз и был благодатной почвой для распространения большевизма как философии революции, то есть того же максимализма. «Максимализм», объяснял Ленин Патресову, как раз и есть суть революции. Если «либералы ограничивались реформами, – писал Ленин, – мы требовали, проповедовали, готовили и пр. революцию. Тут дело не в „конкретности“, а в основном принципе (сути) всякой революции: смещение старого класса, завоевание „всей власти“ новым классом»[176]. И эта характерная для Ленина революционность, ставка на максимализм и делали его, Ленина, как точно подметил Лев Троцкий, «русским национальным типом». И он был типично русским человеком не только по психологии. Для него была характерна традиционная русская жестокость, и прежде всего жестокость по отношению к своим, полное отсутствие идеи национальной общности, отсюда и его «палачество» по отношению к «реакционным классам». Он отличался не только максимализмом, но и неразвитостью способности к сомнению. Он никогда не терзался сомнениями, а от начала до конца был верен раз и навсегда вошедшим в его сознание идеям, и прежде всего идеям революционного марксизма. Не забывайте, у Ленина по отцу было и туранское происхождение, его бабушка была калмычкой. Все народы России соединились в этом человеке. Мировоззрение Ленина, его дела свидетельствуют о том, что максимализм, отсутствие способности к компромиссам и дефицит национального сознания в европейском смысле этого слова тесно связаны. Чувство национальной общности у других народов сдерживает, как правило, максимализм по отношению к своим, рождает потребность договориться.

Само собой понятно, что либерализм как ставка на реформы несовместим с нашим максимализмом, нашей революционностью. Гайдар не проводил реформы. Он устроил новую революцию! В том-то и дело, и этот факт также подрывает оптимизм в отношении будущего России, что и либералы, оппоненты нынешней власти, точно так же страдают туранским максимализмом. Люди, называющие себя в России «либералами», «демократами», после своей победы в октябре 1993 года строили именно самодержавную Россию. Конфликт между Горбачевым и Ельциным был и конфликтом между южнорусским типом, смесью малоросса и великоросса, с характерной для этого типа неконфликтностью, поиском компромисса, и московским, туранским типом, который хочет всего и сразу, который вместо того, чтобы договариваться со своим политическим противником, предпочитает его по-русски, «по-революционному» убрать. Но для того, чтобы «убрать» Горбачева из Кремля, Ельцину пришлось убрать с политической карты мира и СССР. На мой взгляд, Путин, в отличие от Горбачева, является истинно русским национальным типом, ибо он на самом деле несет в себе все наследство туранской психологии. По строю души и ума он ближе к турку Эрдогану, чем к славянину Горбачеву. Отсюда максимализм во всем: если «суверенитет», то абсолютный суверенитет от США, несмотря ни на что. Кстати, когда Путин пришел к власти, я сразу понял, что русско-украинский конфликт неизбежен. У Путина нет в душе того славянства, «умиркованности», которые были необходимы, чтобы сохранить Украину в русском мире.

И отсюда, от несовместимости реформ как постепенного, поэтапного преобразования действительности с нашей психологией с ее максимализмом, жаждой всего и сразу, тоже идет пессимизм. Скоро уже нечего будет революционизировать, не будет ни «старого класса», который надо убрать, ни «нового класса», который придет ему на смену. А у нас, у русских, нет этих чувств, которые у других народов сдерживают насилие по отношению к своим. «Поляк в поляка не стреляет», – как мантру, повторяли поляки осенью 1980 года, когда возникла угроза гражданской войны. У нас, у русских, подобные настроения невозможны. Поэтому русские танкисты спокойно расстреляли русских у Белого дома утром 4 октября. И, кстати, РПЦ, по сути, мало что сделала, чтобы избежать этого кровопролития. Кстати, поляки, среди которых я жил несколько лет в конце семидесятых – начале восьмидесятых, при всех своих славянских чертах, к счастью для них, лишены и туранской покорности, туранского русского долготерпения, и, самое главное, русского спокойного отношения к проявлению всевластия своих правителей. В Польше по этой причине не было никаких шансов у просоветских коммунистов, не мог появиться правитель со сталинскими садистскими наклонностями и тем более не могло появиться всенародной любви к тирании убийцы.

И самое поучительное, что имеет отношение к сегодняшнему дню, к постсоветской истории. Большевизм вырос из русского максимализма. Но после смерти большевизма, распада советской системы этот максимализм как сознательное отречение от учета неоднозначности, противоречивости человеческого бытия остался и, как всегда, стал основным препятствием на пути постепенных реформ. Теперь лично мне стало понятно, что и смена власти демократическим путем, путем перехода власти к оппозиции, тоже невозможна в России в силу того, что революции, кардинальные перемены наверху ближе нашему национальному сознанию, чем реформы, смена власти в рамках одного и того же идеологического тренда. Смена власти у нас обязательно связана со сменой государственной идеологии. Отсюда и наше чисто русское существование «несистемной оппозиции», партии государственного переворота наряду с системной оппозицией. За тактикой Навального стоит чисто русский, ленинский максимализм: добиться власти путем государственного переворота. Отсюда его призывы «идти на Кремль». И полностью сменить «класс», стоящий у власти, ибо он, с его точки зрения, аморален: «ЕР – партия жуликов и воров».

Поэтому и все движение нашей политики начиная с 1991 года есть движение от одной революции к другой, от революции 1991 года к революции 1993 года, а затем к антиолигархическому перевороту Путина, забравшего власть у Березовских и Ходорковских. Нельзя понять смысл дела «ЮКОСа», не учитывая не только его политическую подоплеку, но и русскую историческую подоплеку. Пора понять, что наша самодержавная политическая культура в принципе несовместима с рыночной экономикой в точном смысле этого слова. При традиционном русском самодержавии, которое стоит за нынешним авторитаризмом Путина, когда президент России приобретает полномочия главного и единственного арбитра абсолютно по всем спорным вопросам, начиная от конфликтов между братьями Ротенбергами и дальнобойщиками и заканчивая конфликтом между «Роснефтью» и Владимиром Евтушенковым, невозможно существование права собственности в европейском смысле этого слова. Этого не понимал якобы умный Михаил Ходорковский, который начинал борьбу за власть с Путиным, получившим в том числе и от него самодержавные полномочия по нашей самодержавной конституции.

И, честно говоря, шансов на оздоровление нашего традиционного российского максималистского, а потому мифологического мышления на самом деле мало. Здесь снова серьезным препятствием является туранское наследство. Откуда идет неподвижность, леность мысли русского человека, особенно леность мысли при оценке общественных процессов, которые он наблюдает? От того, объяснял Николай Трубецкой, что русские как представители «туранской психики» всегда сводят неоднозначное и сложное к простому и однозначному, мыслят, как правило, «простыми и симметричными схемами». Ленин был как раз типичным представителем туранской психологии и именно потому до конца жизни (в отличие от немецких марксистов, к примеру, в отличие от Бернштейна), так и не смог выйти за рамки простого и односложного революционного марксизма конца сороковых годов XIX века, от марксизма «Коммунистического манифеста». Он никогда не принимал в расчет те изменения в положении рабочего класса, которые легли в основу «ревизионизма Бернштейна». И подавляющее большинство бывших советских людей просто не в состоянии выйти за рамки «простых и симметричных» идеологических схем, на которых была построена советская идеология, выйти за рамки советского идеологического дискурса. Понятие «эксплуатация человека человеком», «античеловеческая сущность капитализма», а потому и ожидание неизбежной гибели капитализма, сидит не только в сознании Геннадия Зюганова, членов КПРФ, но и подавляющего большинства современных россиян. Советская туранская вера в возможность создания непротиворечивого, абсолютно доброго мира сидит до сих пор в нашем русском сознании. А потому и нет на самом деле реализма, нет понимания, что непротиворечивую, без недостатков экономику создать невозможно, что надо выбирать что-то одно – или эффективную экономику, которая может накормить людей, или полное, абсолютное коммунистическое равенство.

Часто полемизируя с Александром Прохановым в различного рода телевизионных шоу, я имел возможность убедиться, что на самом деле нас отличает друг от друга не столько система ценностей, сколько способ мышления. Проханов, как всегда, строит однозначную красивую картину мира, не задумываясь о существовании условий ее воплощения в жизнь. Для него важнее всего картинка, образ будущего. Раньше – счастье коммунизма, сейчас – счастье возрожденной из пепла «российской империи». Я, как дитя трех славянских народов – русских, украинцев, поляков, с примесью латышской крови, тем более как одессит с характерным для них чувством реализма (для одесситов здравый смысл является религией), просто не мог не видеть, что картинка «русского мира» или «возрожденной империи» находится в вопиющем противоречии с реалиями жизни постсоветского мира. И какой тут может быть спор, диалог по существу? – никакого! Конфликт между путинским большинством и теми, кто критически, как я, относится к его новой внешней политике, – это не столько идеологический конфликт, сколько цивилизационный. Особенность тех 80 % населения, которые сейчас поддерживают конфликтную внешнюю политику Путина, в том, что они не видят, более точно, не хотят в упор видеть некоторые неизбежные негативные последствия новой внешней политики Путина. Из того факта, что неистребима привычка русского человека мыслить «простыми и симметричными схемами», то есть на самом деле привычка не мыслить, не видеть, не признавать то, что не укладывается в простые, красивые схемы, как раз и происходит мой пессимизм. И именно это органическое слияние туранского максимализма в стремлении к однозначным, простым ценностям с максимализмом, мессианизмом марксизма как раз и породило эту поразительную устойчивость советских стереотипов сознания.

И беда наша состоит не только в том, что этот советский схематизм сознания, привычка мыслить плоско, просто, становится неадекватной современному миру, который построен на динамизме, творчестве вечно ищущего, спорящего мышления. Беда еще в том, как предупреждал еще Николай Трубецкой, что конфликт между простыми и красивыми схемами и реальностью рождает «маньяка-фанатика, лишенного всякой душевной ясности и спокойствия», рождает маньяка, который стремится воплотить в жизнь свою простую схему «путем насилия»[177].

Наша неспособность соединить в сознании ценность свободы, ценность человеческой жизни с ценностью национальной, государственной, на мой взгляд, также идет не столько от скреп, сколько от груза туранского наследства. Поляки не меньше нас озабочены своим национальным достоинством, не меньше нас гордятся своей польской государственностью. Но им, в отличие от нас, удается соединить свои государственнические чувства с христианским отношением к человеку как к самоценности. Все-таки поляки, при всех оговорках, любят друг друга.

А у нас, свидетельством чему посткрымская Россия, снова государственность как самоцель противопоставляется ценности человеческой жизни, ценностям свободы и достатка, ценности личного счастья. Сытые, не знающие в жизни нужды члены правительства с утра до вечера убеждают теряющих свое скромное благосостояние граждан, что во имя возрождения нашего традиционного державничества не грех снова пройти через голод блокадного Ленинграда.

И здесь, на мой взгляд, многое объясняет то, от кого мы, русские, получили свою государственность и каким образом. Честно говоря, рассуждения Николая Трубецкого о татарском происхождении «Московского государства» с каждым днем становятся все более и более актуальными. Наблюдаешь соревнование Путина и Эрдогана в защите своего национального достоинства и сразу осознаешь, что действительно «русский царь явился наследником монгольского хана», что «свержение татарского ига» свелось лишь к смене названия самодержавия, «к замене татарского хана православным царем и к перенесению ханской ставки в Москву»[178]. Но при этом, как подчеркивал Николай Трубецкой, суть этого самодержавия, этого всевластия не изменилась.

Да, идейная, вернее, религиозная суть превращения московского улуса империи Чингисхана в Московское царство, то есть «религиозное горение помогло Древней Руси облагородить татарскую государственность»[179], но ее политическая суть, а именно сверхвластие ее правителей, осталась неизменной.

И поэтому наша беда не только в традиционной неповоротливости и бездеятельности теоретического мышления, доставшегося нам, русским, в наследство от империи Чингисхана, но и в унаследованной от татар политической культуре. Лично у меня уже нет веры в то, что мы сумеем изменить характерный для русского человека дефицит самобытности мышления.

О причинах популярности предшественника Ницше Константина Леонтьева в современной России

Мои размышления о причинах популярности идеолога «охранительского» или «реакционного» консерватизма Константина Леонтьева именно сегодня, в посткрымской России, были спровоцированы конкурсом, который объявил ИСЭПИ в 2014 году в связи со 140-летием со дня рождения Николая Бердяева. По логике, в уже четверть века как посткоммунистической России, тем более в конкурсе, объявленном в честь юбилея Бердяева, должны были победить работы, посвященные анализу творчества, значимости именно его, Николая Бердяева, как одного из основателей русской религиозной философии начала ХХ века, предтечи европейского экзистенциализма середины ХХ века, в конце концов, русского мыслителя, который за семьдесят лет до смерти только что родившегося советского государства попытался сформулировать идейную программу духовного выздоровления русского человека после начавшегося коммунистического эксперимента.

Но скажу сразу. Как я постараюсь дальше доказать, нынешняя Россия живет не в соответствии с заветами западника, либерального консерватора Николая Бердяева, а мыслит порой по логике «изуверства» Константина Леонтьева, его веры в антизападную, антиевропейскую миссию России. Справедливости ради надо сказать, что тогда, в середине 1918 года, когда Николай Бердяев писал свою программу «Оздоровление России», программу для новой, посткоммунистической России, он не предполагал, что большевики победили всерьез и надолго. Но в любом случае для него было понятно, что большевики победили в России потому, что она была недостаточно европейской, недостаточно «цивилизованной», что ей были чужды ценности эпохи Возрождения и Просвещения, гуманизма, ценности, выросшие из христианства. Они, эти ценности европейской цивилизации, были ей чужды в силу того, что русское православие имело слишком восточный «склад», что наш «восточный склад религиозности принижал человека»[180]. Отсюда, считал Бердяев, главная задача посткоммунистической России состоит в том чтобы покончить с нашим традиционным «минимализмом довольно низменной бытовой жизни», покончить не только с моральным минимализмом нашего быта, но и с его материальным минимализмом и традиционной неустроенностью русского быта, нашей русской полуголодной жизнью. Особый акцент Бердяев делал на преодолении минимализма морали в быту, в отношении друг к другу. Здесь, кстати, Николай Бердяев ссылается на Константина Леонтьева, который «не без основания говорил, что русский человек может быть святым, но не может быть честным»[181].

Отсюда и задачи европеизации русского человека, как их формулировал Николай Бердяев, задачи развития в русском человеке «начал личности», ухода от нашей восточной религиозности, в которой «личность расплывалась и тонула в природном коллективизме, который принимали за духовную соборность»[182]. Отсюда и призыв вместе с началами личности, с возвышением человека и ценности человеческой жизни развивать в русском человеке «школу личной дисциплины и личной ответственности», которую «прошел» западный человек, но не прошел русский[183]. Бердяев, несмотря на свое критическое отношение к западному мещанству, призывает после коммунизма развивать в русском человеке все, что было порождено буржуазией, и прежде всего ценность личной свободы, ценность творящей свою жизнь личности, «идею личности, сознавшей себя свободной, ответственной и творческой силой», затем идею «нации», затем «повысить до высочайшего напряжения личную инициативу и личную ответственность», потом «чувство долга» и уважение к праву, которое у русских почти атрофировано. И т. д. и т. д.

Так вот. Я думаю, что совсем не случайно на конкурсе, посвященном 140-летию со дня рождения Николая Бердяева, основателя западнического русского консерватизма (наряду с Петром Струве), не было представлено ни одной серьезной работы, посвященной именно ему, за исключением нескольких аспирантских статей, а лавры победителя, и, кстати, заслуженно, достались монографии, посвященной идейному противнику, антиподу Николая Бердяева, русскому предшественнику Ницше Константину Леонтьеву, а именно работе О. Л. Фетисенко «Гептастилисты. Константин Леонтьев, его собеседники и ученики»[184].

Возможно, это всего лишь случайность. Хотя библиография работ, изданных в посткоммунистической России и посвященных личности, творчеству Константина Леонтьева[185], свидетельствует о невиданном интересе не только к творчеству, но и к личности мыслителя, которого в дореволюционной России называли «философом реакционной романтики» и которого тот же Бердяев называл «проповедником изуверства во имя мистических целей», предтечей Ницше, ибо «он брезгливо отрицал всякую мораль и считал все дозволенным во имя мистических целей»[186]. На это же, на то, что Константин Леонтьев добивался признания «прав зла как такового», что он «„аморалист“ по глубочайшей основе своего мировоззрения», обращал внимание в своих статьях, посвященных творчеству «русского Ницше», и основатель русской религиозной философии начала ХХ века (наряду с Николаем Бердяевым и Сергеем Булгаковым) Семен Франк. В пору всеобщего негодования на турецкие зверства, обращал внимание Семен Франк, мнимый «славянофил» Леонтьев бестрепетно выступил с принципиальной защитой их во имя «красоты героизма». «С отуплением турецкого меча, – говорит он, – стало глохнуть религиозное чувство… Пока было жить страшно, пока турки насиловали, грабили, убивали, казнили, пока в храм Божий нужно было ходить ночью, пока христианин был собака, он был более человек, так как был идейнее»[187].

Интрига, повторяю, в том, что по крайней мере с весны 2014 года, начиная с ввода санкций, антизападник Леонтьев, открыто ненавидевший современный ему буржуазный Запад, отрицавший какие-либо права за западным гуманизмом, считавший, в отличие от Бердяева, что от Запада Россия ничего не может и не должна брать, стал, на самом деле, более популярен, чем философ творчества и свободы Николай Бердяев. И вот что интересно. Мне думается, что в этом парадоксе коренится идейная подоплека нынешних философских настроений в России. Автор названной книги о Константине Леонтьеве О. Л. Фетисенко посвятила годы, значительную часть своей жизни в науке собиранию, сведению воедино эпистолярного наследия Константина Леонтьева, анализу личных отношений своего героя с его современниками, собеседниками. В своей книге, как я покажу дальше, Ольга Фетисенко приводит те высказывания Константина Леонтьева, которые давали основание обвинить его в проповеди изуверств, в оправдании насилия во имя мистических целей, но принципиально не комментирует их. И здесь напрашивается вопрос. Почему в своей монографии она, О. Л. Фетисенко, старательно обходит философскую, религиозную сущность споров Константина Леонтьева с современниками? Но нельзя же, рассказывая о «нескончаемом споре» между Леонтьевым и Достоевским, не обратить внимание на то, что основным предметом спора между ними было не только место страха Божьего в религиозном чувстве, но и отношение к морали в целом, к гуманизму, чувству «гуманности», к самому праву человека сострадать горю другого, к праву осуждать насилие, зло в истории[188]. Ведь, казалось бы, современный русский человек, занимаясь Константином Леонтьевым, не может не учитывать тот идейный контекст, в котором он пишет о своем герое, не может не учитывать, что в полемике между Константином Леонтьевым и Федором Достоевским сокрыт основной нерв не только великой русской культуры XIX века, но и основной нерв русской истории. Речь идет о вечном споре, полезно или вредно русскому человеку благоденствие в земной жизни, как материальное, так и духовное. Речь идет о центральной проблеме не только истории России, но и сегодняшнего дня, об отношении к ценности отдельного человека, его жизни. «Корень изуверской и вместе с тем романтической реакционности Леонтьева, – писал Николай Бердяев, – я вижу в том, что он забыл и не хотел знать самой несомненной истины религиозного откровения, данной и в религии Христа – о безмерной ценности человеческого лица, образа и подобия Божьего, потенциально абсолютного, которого нельзя превращать в средство»[189].

И это поразительно, автор упомянутой выше монографии, наш современник, несомненно, интеллигентный человек, никак не реагирует на то, что во взглядах Константина Леонтьева имеет прямое отношение ко всем болевым проблемам современной России, – на так и не нашедшие своего ответа извечные русские вопросы. Возможно, я требую от автора того, что не входило в его исследовательские планы. Но все же не могу понять, почему она никак не отреагировала на суть философии Константина Леонтьева, на его утверждение, что нам не дано измерить, оценить меру человеческих страданий, меру благоденствия человека в те или иные эпохи. Я имею в виду его утверждение, что «никакой нет статистики для определения, что в республике жить лучше частным лицам, чем в монархии; в ограниченной монархии лучше, чем в неограниченной; в эгалитарном государстве лучше, чем в составном; в богатом лучше, чем в бедном»[190]. Ведь многие до сих пор мучаются вопросом: когда у нас была более достойная жизнь – в эпоху побед индустриализации, где одновременно над головами людей возвышались бесконечные вышки ГУЛАГа, или в эпоху демократических реформ Горбачева, когда уже никаких великих побед не было?

Скорее всего, те, кто пришел в науку в девяностые, как Ольга Фетисенко, по-иному воспринимают и русскую философию, и русскую историю, чем мы, поколение, сформировавшее свое мировоззрение в эпоху разоблачения культа личности Сталина и верящее в то, что Россия, покончившая с вечным недоеданием и ГУЛАГом поздней сталинской эпохи – это намного лучше, чем Россия времен индустриализации. Я думаю, что изуверство и проповедь страданий Константина Леонтьева вызывает меньше эмоций у тех, кто не пережил, не наблюдал муки и страдания советских людей в эпоху сталинских прорывов. И это, на мой взгляд, объяснение, почему в новой России делают больший акцент на оригинальности и силе ума Константина Леонтьева, чем на моральную, вернее, антиморальную суть его учения.

Я понимаю, что автор отмеченной премией ИСЭПИ работы – филолог, и со своими специфическими задачами он справился блестяще. Мы теперь все знаем даже о том, как Константин Леонтьев проявил себя как цензор. Теперь мы знаем практически все и об эпистолярном наследстве Константина Леонтьева. Но непонятно, почему автор книги, описывая славянофильские мечты Константина Леонтьева об особой исторической миссии России, а именно миссии «противопоставить бесцветной буржуазной прозе Запада – поэзию новой русской жизни, разнообразной и богатой»[191], не затрагивает исходные философские мотивы Леонтьева, побуждающие его критически, негативно относиться к ценностям гуманизма.

Наверное, во всей своей критике мировоззренческой, моральной отстраненности Ольги Фетисенко от идей Константина Леонтьева я не учитываю специфику начала второго десятилетия XXI века, когда в условиях запоздалого оправдания права на патриотизм было важно прежде всего показать, что у нас в России было много выдающихся умов, в том числе и Константин Леонтьев. Я не могу не видеть, что научным подвигом Ольги Фетисенко прежде всего двигал русский патриотизм. В конце концов, даже Николай Бердяев, который разоблачал аморализм и реакционность Константина Леонтьева, в статье «К. Леонтьев – философ реакционной романтики», опубликованной в 1904 году, уже в своей классической монографии о Константине Леонтьеве («Константин Леонтьев. Очерк из истории русской религиозной мысли»), написанной в эмиграции в 1926 году, тоже прежде всего обращает внимание на уникальность Константина Леонтьева как мыслителя. В работе о Константине Леонтьеве 1926 года Николай Бердяев не скрывает уже свое сочувствие его драме как творческой личности, выражает солидарность с Василием Розановым, который обращал внимание на его, Константина Леонтьева, «положение единственное, оригинальное, указывающее уже самою необычайностью своею на крупный, самобытный ум, на великую силу…»[192] Но тем не менее я не могу не видеть, что в нынешней посткоммунистической России, особенно после марта 2014 года, идейные предпочтения отдаются не национальным мыслителям, мечтающим о нашей и вашей свободе, а тем, кто учил, что ограничение свободы, бедная жизнь во имя процветания государства оправданны. Не могу не обратить внимания, что никогда в истории России не говорили так много, как сегодня, о том, что бедная жизнь более достойна русского человека, чем «богатая». Никогда не был так нужен нам Константин Леонтьев, утверждающий, что никто еще не доказал, что бедная жизнь хуже богатой.

Посткрымская Россия вернулась к традиционному российскому противопоставлению ценностей государства, ценностей великодержавия ценностям свободы и прав личности, ценностям человеческой жизни. Самый последний пример: гибель командира бомбардировщика СУ-24, выполнявшего боевое задание, гибель одного военного заслонила в современном русском сознании гибель 224 гражданских, пассажиров самолета А-321, выполнявшего рейс Шарм-эль-Шейх – Москва и взорванного террористами ИГИЛ. Подобное вытеснение сострадания гибели нескольких сот пассажиров возмущением «вероломством», «предательством» «проклятых турок», конечно, выгодно власти, которая от начала до конца несет ответственность за происшедшее. Ведь было очевидно, что после того, как мы начнем бомбить ИГИЛ, его бойцы попытаются найти самое слабое место в безопасности близлежащих аэродромов. Но лично мое внимание привлекает сам факт такого молниеносного замещения боли, связанной с гибелью сотен людей, очередным всплеском ненависти к очередному врагу России. Для нас и вчера, и сегодня жизнь человека в мундире, который выполняет свой долг перед государством, важнее жизни сотен гражданских лиц. Тут, по крайней мере, есть о чем подумать.

В посткоммунистическую эпоху во всех бывших социалистических странах Восточной Европы происходила реабилитация национальных мыслителей-консерваторов. И мы здесь не исключение. Исключение состоит только в том, что у нас, особенно в нынешней посткрымской России, патриотической интеллигенции становятся все более и более близки не просто консерваторы, а в первую очередь консерваторы-охранители, каким и был Константин Леонтьев.

Казалось бы, у либерала-консерватора Николая Бердяева, а еще больше – у Петра Струве, все-таки в начале девяностых были шансы стать идеологами посткоммунистической России, которая сбросила с себя коммунистическую идеологию и коммунистическую мораль с ее «нравственно все, что служит победе коммунизма», были шансы стать идеологами России, которая покончила с коммунистическим тоталитаризмом, вернула своим гражданам политические свободы, идеологами России, которая заявила о своей готовности вернуться в западную цивилизацию. Но либеральные консерваторы – и Николай Бердяев, и Петр Струве – не стали идеологами посткоммунистической России в девяностые потому, что они были не просто западники, а западники-патриоты, западники-государственники. У них ценность свободы была тесно связана с ценностью государства, с традициями русского патриотизма. А такое соединение ценностей свободы и государственничества было неприемлемо для тех, кто определял судьбы России в девяностые, для наших демократов, отождествляющих государственничество с реакционностью, считающих вообще, что патриотизм был «последним прибежищем негодяев». Демократы были тогда хозяевами положения, а потому борцы с «национальным», «религиозным», «государственным отщепенством» российской интеллигенции, веховцы – и Николай Бердяев, и Петр Струве, – то есть западничество, исповедующее ценности государственничества, не имело шансов на признание в новой России[193].

Качественное отличие России начала второго десятилетия XХI века от России девяностых годов ХХ века состоит в том, что на этот раз государственное и национальное отщепенство было преодолено, русский патриотизм реабилитирован, но именно в противовес ценностям свободы, ценностям западной цивилизации. Нынешний патриотизм, нынешнее государственничество уже питается антизападными настроениями, критическим отношением к буржуазной цивилизации в целом. А потому снова либеральному консерватизму Николая Бердяева, а тем более откровенному защитнику западной цивилизации Петру Струве не оказалось места в душах патриотической интеллигенции нынешней России. На самом деле в России, которая, по мнению даже министра культуры, должна гордиться тем, что она «не Европа», нет условий для реализации приведенной выше программы Николая Бердяева. Нет условий для вытеснения из наших душ наследства восточного склада нашего христианства, нашего православия, наследства того, что евразийцы называли «туранской психологией», и прежде всего моральной пассивности русской души, нашей традиционной русской апатии. Речь идет о вытеснении того, что в прошлом растворяло личность в «природном коллективизме», что «принижало человека», недооценивало его уникальную сущность как подобия Бога. Сегодня, уже в посткрымской России, на самом деле призывы Николая Бердяева взять все то положительное, что было у католичества, которое всегда «развивало и дисциплинировало личность», в котором всегда была «динамическая энергия»[194], будут восприниматься как откровенное предательство по отношению к России.

Уже бессмысленно спорить о том, можно или нельзя было избежать нынешнего фронтального, в том числе и идеологического противостояния посткоммунистической России с Западом, избежать войны на Украине. Не забывайте, что идеология культурного противостояния России с Западом стала, по сути, государственной по крайней мере за два года до событий на Украине, до присоединения Крыма к России.

Но когда это, то есть конфронтация России с Западом, произошло полностью и окончательно, когда многие в России, и не только в России, воспринимают нынешнюю гражданскую войну в Донбассе как войну России с США, с Западом, Константин Леонтьев окончательно получил право на духовное и идейное лидерство в посткоммунистической России. Все в данном случае оказалось к месту: и учение о грядущей смерти западной, мещанской буржуазной цивилизации, цивилизации всеобщей пользы, и критика ценностей буржуазной цивилизации, ценностей свободы, особенно демократии, «равенства личных прав», прав личности, самоценности человеческой жизни, и его критика космополитизации вкусов, нравов. И самое созвучное нынешним настроениям – убеждение, что без таких скреп, как «крепостное право» (вспомните о недавнем признании Валерия Зорькина), Россия не стала бы великой державой. «…Пора же, наконец, сознаться громко, – настаивал Константин Леонтьев, – что и вся Россия, и сама царская власть возрастали одновременно и в тесной связи с возрастанием неравенства в русском обществе, с утверждением крепостного права…»[195] Нынешней России особенно близка вера Леонтьева в то, что Россия несет в себе лекарство, дающее возможность человеческой цивилизации спастись от убивающей ее болезни буржуазности. Нынешней России Константин Леонтьев близок прежде всего как последователь Николая Данилевского, создателя учения об особой русской цивилизации, противостоящей Западу, как мыслитель, который вслед за Николаем Данилевским верил, что русским суждено создать совершенно своеобразную культуру, отличную от западноевропейской. Я чуть не забыл сказать и о не менее важной для современной России идеи, что моральный подход к оценке исторических эпох и исторических деятелей неправомерен. На самом деле Константин Леонтьев стал для нас «Карлом Марксом» посткоммунистической России. Правда, из нынешних патриотов мало кто знает, что они исповедуют ценности Константина Леонтьева, а иногда дословно повторяют его высказывания.

Можно привести множество доказательств того, что на самом деле современная Россия исповедует прежде всего консерватизм Константина Леонтьева, а не консерватизм Николая Бердяева. Примером тому могут быть и труды Центра проблемного анализа, возглавляемого руководителем Фонда Андрея Первозванного В. И. Якуниным. В трудах этого центра происходит уже советская интерпретация аскетического, монашеского православия Константина Леонтьева. Никто так откровенно не настаивал, что монастырский труд и монастырский образ жизни при «минимуме материальных благ» является уделом и привилегией русских, как эксперты названного выше центра. Этими экспертами было потрачено много сил, чтобы доказать, что «существование на минимуме материальных благ» ближе душе русского человека, больше дает для духовного здоровья нации, чем благополучная жизнь при достатке[196].

Но, на мой взгляд, наиболее ярким доказательством того, что философия Константина Леонтьева все больше и больше овладевает в последние годы умами нынешней России, является перемена идеологических акцентов в публичных выступлениях бывшего митрополита, а последние пять лет – Патриарха РПЦ Кирилла. В середине нулевых, когда митрополит Кирилл был руководителем Отдела внешних сношений РПЦ, как известно, некоторые представители националистической интеллигенции даже обвиняли его в «экуменизме». По крайней мере, обращает на себя внимание, что в публичных выступлениях митрополита Кирилла, и в особенности в экономической доктрине РПЦ, которую он часто озвучивал тогда, не было признаков увлечения им учением об особой русской цивилизации, критики гуманистических ценностей благополучия, тем более не было даже намеков на отказ от моральной оценки событий русской истории. Я тогда, как обозреватель «ЛГ», с удовольствием комментировал эти выступления митрополита Кирилла, ибо все, что он говорил, мне как противнику марксизма, коммунистического учения и морали, было близко. Все-таки во всем, что тогда говорил митрополит Кирилл, чувствовался и гуманизм, и реализм. Тогда митрополит Кирилл защищал право русского человека на достаток, его собственный благоустроенный дом. Если человек создан по образу и подобию бога, говорил Кирилл, то тогда и его дом несет в себе божественное начало. Тогда, еще шесть – восемь лет назад, православие, которое присутствовало в публичных выступлениях митрополита Кирилла, было ближе к тому, что русские философы называли «социальным» христианством, несущим в себе терпимость к благам жизни человека в земной жизни. Тогда я лично не слышал от митрополита Кирилла того, что он, к примеру, говорил в рождественском интервью Дмитрию Киселеву, что после сытой и обильной жизни нулевых не будет ничего плохого, если русские временно пройдут через лишения.

Но самое показательное. Тогда митрополит Кирилл активно выступал против того, что сейчас пропагандирует архимандрит Всеволод Чаплин, а именно против идеи создания особых православных банков, особых акционерных обществ. Тогда митрополит Кирилл говорил, что рынок и финансовая система не имеют в глобальном мире своего особого национального лица. А самое главное, тогда митрополит Кирилл позиционировал себя не только как антикоммунист, осуждающий преступления большевиков, но и как откровенный западник. На VII Всемирном русском национальном Соборе во время спора об истоках победы над фашистской Германией митрополит Кирилл поддержал патриарха Алексия II, настаивающего на том, что русский народ победил в этой войне не благодаря советской системе, а вопреки ей. И даже когда митрополит Кирилл был избран Патриархом, в одном из своих первых выступлений он сказал, что муки и страдания, поражения первых лет войны с фашистской Германией были ниспосланы русскому народу Богом за его грехи тяжкие, совершенные во время революции.

Но уже в речи, произнесенной 4 ноября 2013 года у стен Кремля по поводу открытия отреставрированного обелиска, который был воздвигнут сто лет назад в честь 300-летия царствования династии Романовых, патриарх Кирилл сформулировал концепцию русской истории, где нет места христианской моральной оценки поступков руководителей, политиков России. В этой речи слышны уже мотивы Константина Леонтьева, осуждающего саму возможность осуждения преступлений, если они совершены во имя мистических, высоких целей. «Сегодня мы рассуждаем о том, – говорил патриарх Кирилл, – каким должен быть учебник истории, и я хотел бы сказать что-то очень важное для меня. Можно до бесконечности спорить о тех или иных эпизодах истории, подходах к ним с идеологической или политической точки зрения. Но если так подходить, то истории не существует, потому что сколько голосов, столько и умов. У нас должна быть общая концепция нашего исторического развития, которая в первую очередь воздавала бы дать всем тем, кто жизнь свою положил за Родину, кто прославил нашу страну, будь то цари, политики, ученые, военачальники, священнослужители, представители интеллигенции».

Но тогда, если следовать признанию Патриарха о том, что для него на самом деле важно в русской истории, правда и за теми, кто прославляет такие «поступки Сталина», как большой террор конца тридцатых, и одновременно за теми, кто их осуждает. Тогда получается, что невозможен моральный подход к истории, ибо правы все, ибо уравнение всех идеологий по своей значимости, на чем настаивает Патриарх, равносильно уравнению и христианского «не убий», и ленинского «морально все, что служит делу победы коммунизма». Тогда получается, что моральный подход, осуждающий преступления, в том числе преступления против человечности, и учебник по национальной истории – вещи совместимые. Тогда получается, что, характеризуя, к примеру, Сталина, нам достаточно обращать внимание лишь на его несомненную роль в победе над фашистской Германией, что, кстати, недавно в одном из своих последних интервью и сделал патриарх Кирилл. Говоря о месте Сталина в российской истории, он на первое место поставил волю и интеллект Сталина, проявленный во время индустриализации и войны с фашистской Германией, и уже на второе место, через запятую, поставил его злодейства.

На самом деле изложенная патриархом Кириллом концепция национальной истории действительно повторяет философию Константина Леонтьева, утверждающую, что вредно руководствоваться гуманизмом и моралью, оценивая события своей истории. Нет, оказывается, преступлений, а есть только поступки, которые прославляют Россию. Кстати, по этой логике нет и героизма митрополита Филарета, который осудил зверства Ивана Грозного. При таком подходе мы освобождаем себя от оценки той страшной цены, которую заплатили народы СССР за успехи индустриализации, за маниакальную жестокость человека, оказавшегося во главе страны.

И уж совсем непонятно предложение патриарха Кирилла, изучая историю русской «революции» и Советского Союза, обращать внимание в первую очередь не на кровь, а на то «хорошее», что они (большевики) принесли, и прежде всего революцию, а именно ответ на «стремление людей к справедливости». Речь идет о его концепции русской истории, изложенной им в его выступлении перед депутатами Думы 22 января 2015 года.

Концепция революции и советской истории, предложенная Патриархом в этом выступлении, в корне противоречит всему, что было написано на эту тему выдающимися русскими мыслителями начала ХХ века. Во имя сохранения правдоподобности этой триады – «вера», «державность», «справедливость» – как основных русских ценностей, патриарх откровенно искажает причины и смысл «революции». Даже большевики признавали, что главным мотивом участия крестьян в революции были жажда расширения своего земельного надела, желание спасти свою жизнь от войны и, что не менее важно, как говорил Николай Бухарин, «жажда расправы». Если быть точным в оценке «революции», на что обращали внимание все русские мыслители, начиная с Бердяева и кончая Иваном Ильиным, то единственным ее духовным мотивом было стремление решить проблему человеческого «достоинства». И эти проблемы уже решила Февральская буржуазная революция. А ленинская революция, а потом Сталин, лишили права не только на достоинство, но и на жизнь многие миллионы людей, и не только представителей «бывших классов». Нельзя не учитывать, что не только русские мыслители, враги большевизма, при оценке «революции» ставили на первое место проблему крови, несоразмерной цены достижений советской власти, но и руководители нынешней России. На самом деле, говорил Путин у Поклонного креста на Бутовском полигоне 30 сентября 2007 года, ничего светлого в коммунистических идеалах не было, они были «пустыми», ибо они отрицали основные ценности, «ценность человеческой жизни, ценности прав и свобод человека». И самое важное, во имя этих «пустых на поверку идей… сотни тысяч, миллионы людей погибли».

Нигде так не очевиден, на мой взгляд, разрыв Патриарха с христианским «не убий», как в его трактовке революции. Честно говоря, мне как православному, который высоко ценит все человеческие достоинства нынешнего патриарха Кирилла, как человеку, который много и с удовольствием общался с ним, когда он был митрополитом, трудно понять, почему он преднамеренно отодвигает в сторону моральную оценку российской истории и особенно революции и советского периода. Разве русский человек не может гордиться тем, что мы сами, по собственной воле преодолели все моральные уродства советской системы, что у нас хватило духа самим назвать зло злом?

Я не пойму, чем продиктованы эти очевидные перемены в настроениях патриарха Кирилла. Свои обращения к людям, слушателям еще несколько лет назад он строил на совсем другой системе ценностей. Только один пример, а их можно привести много. В своем выступлении перед студентами РГГУ в июле 2006 года, как я уже сказал, митрополит критиковал учение об особой русской цивилизации с позиции российских западников. С его точки зрения, как он считал тогда, ничто так не препятствует развитию модернизации России, как идеология особого русского пути, особой русской цивилизации.

Как он тогда говорил в актовом зале РГГУ, «упрямым консерваторам» необходимо увидеть очевидное, отказаться от идеи особого русского пути, им необходимо увидеть, что по определению нет «совершенно особого», «русского» пути экономической модернизации России. Он говорил, что новым славянофилам необходимо согласиться с тем, что мы не можем «реставрировать, будь то советское прошлое или прошлое Российской империи», с тем, что на сегодняшний день «Россия не является лидером в модернизации». Речь идет о том, что к «модернизации» необходимо относиться не идеологически, а «чисто прагматически. Если на Западе банковская система работает хорошо, так почему же нам избегать тех же самых принципов работы банковской системы?». В данной речи, как мы видим, звучал призыв учиться у Запада тому, как надо проводить модернизацию, добиваться успехов в экономике.

Но сравните приведенный выше отрывок из речи митрополита Кирилла в актовом зале РГГУ в июле 2006 года с текстом выступления уже патриарха Кирилла на XVII Всемирном русском народном соборе 2013 года, и вы услышите снова идейные интонации Константина Леонтьева, и прежде всего его идейное антизападничество. Здесь уже, напротив, патриарх Кирилл выступает как последовательный антизападник, последователь учения об особой русской цивилизации, и видит уже в западной психологии рынка, во всем, что стояло и стоит за модернизацией Запада, за принципом «рыночной конкуренции», свидетельство ее морального, духовного уродства.

«Является ли Россия особой, уникальной, самостоятельной цивилизацией, равновеликой Западу, Индии или Китаю?» – задал себе в начале своего выступления на XVII заседании Собора патриарх Кирилл. И ответил: «На наш взгляд, ответ может быть только положительным». «Если в современном мире преобладает модель конфликта, – настаивает патриарх, – то нашим идеалом, напротив, является солидарность общества, общество социальной симфонии, где разные слои и группы… разные участники политических и экономических процессов являются не борющимися друг с другом конкурентами, а соработниками. И конкуренция в таком солидарном обществе поощряется как соревновательность, но не как борьба за выживание». Более того, патриарх Кирилл здесь же заявил, что своими ценностями солидарности мы «определяем путь человечеству на решающих исторических перекрестках». В результате получается, что совсем не случайно эксперимент по воплощению в жизнь идеалов коммунизма впервые в истории человечества начался в России. Уникальный эксперимент, как считает патриарх Кирилл, начался на благодатной почве уникальной русской цивилизации. И получается, что даже у патриарха свойственное русским чувство национального достоинства используется для реабилитации «советского строя» и всего, что с ним было связано.

На мою попытку поспорить с патриархом Кириллом по поводу его, по сути, позитивной оценки коммунистического эксперимента в России, обратить внимание, что в соответствии с его логикой стахановское соревнование, организованное Сталиным, ближе русской душе, чем предреволюционная рыночная конкуренция (см.: Александр Ципко. Нужен ли бог особой русской цивилизации // НГ, 17.12.2013), на страницах той же газеты ответил архимандрит Всеволод Чаплин (НГ, 21.01.2014). И дело в том, что этот ответ уже не оставил никаких сомнений, что нынешнее руководство РПЦ оправдывает не только коммунистический эксперимент в России, но и сталинскую коллективизацию в частности.

Всеволод Чаплин от имени Всемирного русского народного собора и РПЦ утверждал, что, действительно, советская система времен Великой Отечественной войны и после нее, несмотря на противодействие такому возвращению со стороны Хрущева и Горбачева, «вернулась к себе», «к своей модели общества». Всеволод Чаплин от имени ВРНС и РПЦ утверждал, что «столь нелюбимые господином Ципко колхозы, при всех ужасах коллективизации, не были бы приняты людьми, если бы их идея не отражала христианского идеала». И самое главное, авторы этой статьи утверждали, что не человек, его права и свободы, а «ценности и убеждения» стоят не только твоей жизни, но и чужой, если против этих ценностей совершается «агрессия». И получается, что не только сталинские колхозы соответствуют русскому культурному коду, но и произведенная большевиками экспроприация собственности крестьян сначала в ходе продразверстки, а потом уже в ходе коллективизации.

И здесь возникает главный вопрос, спровоцированный моим знакомством с новыми работами, посвященными исследованию творчества Константина Леонтьева, спровоцированный особенностями идеологической ситуации в посткрымской России. Почему начавшаяся очевидная реабилитация революции, большевистской революции, опирается не напрямую на ее идейные основа, на марксизм, а именно на позднее славянофильство, более точно – на охранительный консерватизм Константина Леонтьева? Ответ, на мой взгляд, простой. Константин Леонтьев позволяет оправдать репрессии большевиков, гибель, как говорил Путин, сотен тысяч и миллионов людей, не посягая на патриотические чувства, не вступая в противоречие с произошедшей за последнюю четверть века реабилитацией, возрождением православия. Все дело в том, и я это попытаюсь доказать, что в православии, как его понимал Константин Леонтьев, есть все, что необходимо для оправдания большевизма и большевистской революции. Оказалось, что можно совместить то, что на первый взгляд противоречит друг другу, а именно веру в бога, особый русский вариант православия с реабилитацией советского крепостного права, реабилитацией ущемления прав и свобод личности, реабилитацией государственного принуждения жить на минимуме материальных благ, в условиях дефицита на все необходимое, и, самое главное, соединить веру в Бога с оправданием большевистских, сталинских репрессий. Христианство, как его понимал Николай Бердяев, как учение о «безмерной ценности человеческого лица, образа и подобия Божьего», как «потенциального абсолюта, которое нельзя превращать в средство», уже несовместимо с идеологией и практикой марксизма-ленинизма. А христианство по Константину Леонтьеву, как «мрачная религия страха и насилия», как, по Семену Франку, «признание прав зла как такового», как отрицание «гуманности» как таковой, как я попытаюсь далее показать, вполне совместимо с марксистским учением об обществе и революции.

Кстати, Николай Бердяев уже перед смертью, наблюдая при позднем Сталине признаки оживления РПЦ, отмечал, что она, православная церковь, в эти годы особенно «в официальной церковности, в высшей церковной иерархии» тяготеет к консерватизму XVI и XVII веков», то есть к традиционному аскетическому русскому православию. РПЦ конца сороковых, при Сталине, трактует христианство только как «религию личного спасения для вечной жизни», проявляя прежде всего безразличие к «социальному преображению», безразличие к тому, как живут люди, в каких условиях протекает их земная жизнь, что, естественно, как замечает Бердяев, «поощряется советской властью»[197]. И действительно, аскетическое православие самоистязания тела во имя спасения души времен Ивана Грозного вполне вписывалось в СССР конца сороковых, во времена нового голода, расширения просторов ГУЛАГа от Волгодона до Магадана. И, наверное, в этом смысле, в смысле погружения в муки и страдания миллионов людей, и надо понимать убеждение Всеволода Чаплина, что Россия при позднем Сталине встала на свой «истинный путь». Константин Леонтьев учил, что русское рабство в моральном отношении было выше западной демократии. Архимандрит Чаплин считает, что в советском колхозном строе, в новом издании русского крестьянства, когда за труд ничего не платили, кроме «галочки», и дети снова, как в 1932–1933 году, умирали от голода, как раз и состоит полученное от Бога назначение России. Хрущев, который, напротив, дал этим рабам паспорта, начал платить за трудодни, а рабочих переселил из бараков в пятиэтажки, который решил дать русскому человеку благополучие при жизни, конечно, с этой якобы церковной, православной точки зрения был врагом русскости. И только одних этих рассуждений Всеволода Чаплина, одного из ведущих иерархов нынешней РПЦ, достаточно было для доказательства того, что Константин Леонтьев с его изуверским православием, с его убеждением, что все несчастья человека – от заразы благополучия, стал идеологом посткоммунистической России.

Но Константин Леонтьев для новой России сегодня ценен еще и тем, что он позволяет, казалось бы, невозможное, то есть сохранить веру в Бога с абсолютным безразличием к страданиям жертв ГУЛАГа. У Константина Леонтьева есть все, что необходимо для тех, кто при слове «Сталин» с благоговением осеняет себя крестным знамением и даже начинает вслух молиться. Кстати, православные сталинисты (не буду называть фамилии) впервые получили право голоса на Пленарном заседании Всемирного русского народного собора. Я сам лично общался с молодым священником, искренним патриотом, который считает, как и Всеволод Чаплин, что действительно при Сталине, в сороковые, Россия встала на свой истинный православный путь. И при этом этот священник не только оправдывал репрессии конца тридцатых в целом, но и в частности – расстрелы православных священников в это время. Есть множество фактов и свидетельств, что изуверское христианство Константина Леонтьева все больше и больше овладевает душами нынешних русских патриотов.

Советские авторы, конечно, были несправедливы в оценке мировоззрения Константина Леонтьева. Несправедливы, ибо они обвиняли в мракобесии, в реакционности, называли идеологом, предтечей фашизма единственного русского мыслителя XIX века, который не только предвидел победу коммунизма в России, переход от капиталистической к «общинно-государственной» организации труда на земле, но и заранее оправдывал насилие, репрессии, деспотизм будущего государства как необходимые условия не только строительства, но и сохранения коммунизма, правда, который он, Константин Леонтьев, называл «новым рабством». Авторы концепции «рационального подхода» к Большому террору конца тридцатых, к сталинским репрессиям, просто изобретали велосипед, не зная, что повторяют рассуждения на эту тему самого Константина Леонтьева. Сама идея авторов этой концепции, что «террор может быть поставлен на службу задачам национального развития»[198], была предельно лаконично сформулирована уже Константином Леонтьевым. Задолго до прихода к власти большевиков Константин Леонтьев оправдывал репрессии во имя идеала, репрессии во имя нового, грядущего будущего, оправдывал насилие во имя «мистических целей». «Репрессивные меры» «реакционно-дисциплинарного свойства» необходимы, настаивал Константин Леонтьев, но они «не могут быть сами по себе целью: они только временный прием для того, чтобы люди не мешали приготовить что-нибудь более прочное в будущем»[199]. Сталин, как известно, отправил в мир иной остатки старой России, священников, бывших и новых кулаков, остатки старого офицерства, остатки дореволюционной интеллигенции и остатки думающего большевизма, чтобы они ему «не мешали» утвердить «прочный» социализм. Все в соответствии с советами Константина Леонтьева. И Константин Леонтьев воспринял бы «советское царство», где «процветает насилие, шпионаж и удушение свободного слова», как предполагал не любящий его Федор Степун, не только потому, что, по его словам, Константин Леонтьев исповедовал аскетическое, монашеское православие, «исповедовал культ сладострастного мученичества и истязания», но и потому, что сама идеология коммунизма как «новая философия» все же, при всех оговорках, была ему ближе, чем враждебные ему «буржуазная проза Запада» с ее культом «мещанства», «однообразия» и «безличного царства масс»[200].

В монографии «Гептастилисты. Константин Леонтьев, его собеседники и ученики» О. Л. Фетисенко как раз и свела воедино все соображения и доводы Константина Леонтьева в пользу возможного коммунистического выбора России. Обращает на себя внимание, кстати, что в первой фундаментальной работе Николая Бердяева, посвященной анализу мировоззрения Константина Леонтьева, кстати, в работе, где Бердяев еще позиционирует себя как марксист, сторонник исторического материализма, ничего не говорится об отношении героя его исследования к социалистической идее. Правда, уже в книге «Русская идея» Николай Бердяев позиционирует Константина Леонтьева как «ненавистника социализма», наряду с «либерализмом», «демократией»[201].

Правда, уже в своей поздней работе, в книге «Истоки и смысл русского коммунизма», написанной уже после прихода Гитлера к власти, Николай Бердяев напоминает, что Константин Леонтьев чувствует, что русские родят из своих недр антихриста, коммунистическую революцию. «Коммунистическую революцию, – пишет Николай Бердяев, – он предвидел более точно и детально, чем Достоевский. Он предсказывает, что революция будет тиранической и кровавой, что она будет не либеральной, а коммунистической, что в ней не будут провозглашены права и свободы, и будет низвержена либерально-радикальная интеллигенция. Революция не будет гуманной, и ей понадобятся древние инстинкты властвования и подчинения». Но почему-то снова здесь Бердяев настаивает, что Константин Леонтьев был якобы врагом идеи социализма, не связывает исходный «аморализм» Константина Леонтьева, о котором упоминает в его исходной характеристике[202], с его положительным отношением к «древним инстинктам властвования и подчинения», к государственному насилию, которые вернутся в мир вместе с неизбежной победой коммунизма в России. В этом отношении, как я уже обратил внимание, в монографии О. Л. Фетисенко дается более целостная, объективная и, самое главное, последовательная картина формирования позитивного отношения Константина Леонтьева к возможной победе коммунизма в России.

На самом деле, как показывает О. Л. Фетисенко в своей монографии, Константин Леонтьев, в отличие от Герберта Спенсера, которого он читал и который, по его словам, как либерал ужасался возможным коммунистическим насилием «всех над каждым», а потому не допускал даже возможности возвращения Европы назад к коммунизму как военной организации общества, напротив, не только не допускал возможность «социалистического устройства», как он его называл – «охранительского социализма», но и предпочитал его буржуазному обществу как будущему России. «Социализм, – настаивал Константин Леонтьев, – так или иначе восторжествовать должен. Что он такое будет – сам этот социализм – орудие<м> ли только всеобщей анархии или залогом и основой нового неравенства и деспотической организации – это еще загадка»[203]. Саму идею социализма, правда, в его понимании как реставрацию феодальной иерархии на основе общинно-государственной организации труда, Константин Леонтьев считал «не „мечтою“, не „благочестивым желанием“, – но одним из таких необходимых условий нашего дальнейшего развития – без которого наша Россия должна весьма ненадолго пережить Европу, эгалитарно таящую сверху и анархически (либерально) – взрываемую снизу»[204].

Константин Леонтьев выбирает социализм, ибо, с его точки зрения, преимущество нового рабства состоит в том, что оно «уменьшает подвижность», характерную для буржуазного общества, потому что «людей к чему-нибудь и к кому-нибудь прикрепляют, противоборствует прямо тому мелкому индивидуализму, той чрезмерной подвижности строя… которой стали страдать и мы, русские, с 61-го года нашего столетия»[205]. Хотя надо учитывать, что Константин Леонтьев не знал текстов Маркса, для него социализм – это сен-симоновский социализм как «новый феодализм». На самом деле у марксизма было куда больше общего с утопией Сен-Симона, чем с учением о фаланстерах Фурье. Константин Леонтьев предвидел, что переход от старой России к новой начнется из «всеобщей анархии» и начинаться социализм будет с деспотической организации и нового неравенства. «По выходе из анархии, – писал Константин Леонтьев, – придется опять повиноваться, опять слушаться и нехотя; опять выносить нечто вроде нового рабства, нечто вроде нового деспотизма, быть может, даже нечто вроде новых сословий… Если эта организация будет снабжена <достаточною> властью, достаточн<ою> неравноправно<стью> – то она может держаться не век, а целые века…»[206]

Продержалась эта власть коммунистическая не века, а всего лишь семьдесят лет. Но в остальном все точно в соответствии c прогнозом Константина Леонтьева. Советы установили такую государственную дисциплину, такой «деспотизм», по сравнению с которым даже эпоха Александра III была либеральным раем. Новые сословия действительно появились сразу. Сначала люди делились на полноценных граждан и «лишенцев» в правах. А потом, уже при Сталине, страна разделилась на тех, кто жил в «доме на набережной» и «высотках», и тех, кто строил коммунизм, живя в бараках в состоянии перманентного недоедания, как говорят нынешние идеологи «русской идеи» – на «минимуме материальных благ».

И действительно, если классический марксизм исключал и частное жилище, и частную собственность, исключал кооперативную собственность, то наш социализм, как предвидел Константин Леонтьев, был своеобразным сочетанием «лично-сословной», неотчуждаемой собственности с «общинно-государственной». Опыт личных подсобных хозяйств крестьян и рабочих совхозов – это уже вклад советской России в учение о коммунистической организации. Но самое поразительное, что, как и предвидел Константин Леонтьев, наш социализм на земле, для крестьянства стал реставрацией русского крепостного права, новым изданием русского крепостничества. С той только разницей, что «социалистическое рабство» на земле стало государственным вместо «лично-феодального», как предвидел Константин Леонтьев. Ну а о том, что «социалистическое устройство» в России будет основываться на репрессиях, подавлении личных свобод и деспотизма государственной дисциплины, я уже сказал.

Правда, если Николай Бердяев, Федор Степун, Семен Франк, Георгий Федотов говорят о философских истоках одобрительного отношения Константина Леонтьева ко всему, что будет сопровождать победу коммунизма в России, о философских истоках его позитивного отношения к насилию над людьми, подданными государства, позитивным отношением к репрессиям во имя упрочения привлекательного проекта будущего, то почему-то автор названной мной монографии, как я уже обращал внимание, нигде не говорит о философии, которая стоит за оправданием насилия, смерти, изуверского отношения к людям. Ведь за тем очевидным фактом, что между утверждением Константина Леонтьева, что репрессии оправданы, когда они убирают тех, кто может «помешать приготовить что-нибудь более прочное в будущем», и ленинским «нравственно все, что служит победе коммунизма», стоит общий аморализм, характерный и для русского ницшеанства, и для русских марксистов.

Разница между Константином Леонтьевым и идеологами будущего большевистского садизма и изуверства состояла только в том, что он, Константин Леонтьев, не лицемерил, а видел в садизме, насилии, изуверском издевательстве, мучительстве людей главное условие сохранения красоты мира сего, как он ее понимал. Нет места в мире для сострадания к мукам ближнего, настаивал он, если стоны, боль, печали являются спутниками человеческой жизни. «Какое дело честной, исторической, реальной науке до неудобств, до потребностей, до деспотизма, до страданий? К чему эти ненаучные сентиментальности, столь выдохшиеся в наше время, столь прозаические вдобавок, столь бездарные? Что мне за дело в подобном вопросе до самих стонов человечества?» Или: «А страдания? Страдания сопровождают одинаково и процесс роста и развития, и процесс разложения… Все болит у дерева жизни людской»[207]. И действительно, все это близко проповеди Заратустры у Ницше, отвергающего жалость. «В чем моя жалость! Разве жалость – не крест, к которому пригвождается каждый, кто любит людей? Но моя жалость не есть распятие»[208]. Расизм всегда ведет к насилию над людьми, дает идейное оправдание для совершения репрессий и расправы.

На примере Константина Леонтьева видно, что все же за апологией изуверства, насилия над людьми, оправданием деспотизма, страданий, мук человеческих в конечном счете стоит разновидность расизма, противопоставление тех, кто наделяется качеством подлинной человечности, тем, кого этого права быть подлинным, настоящим человеком лишают. Константин Леонтьев, чем он и уникален, был проповедником особого эстетического расизма. Он делил людей на то уникальное меньшинство, которое создает красоту, красоту искусства, воинского подвига, от тех ничтожеств, которые просто живут, работают, мучаются от тягот (речь шла о тяготах русского крепостничества) и тем самым создают условия для различного рода подвигов. «Жалости» по Ницше, а по-русски «сострадания» к мукам этих простых людей нет, ибо они как раз и созданы для того, чтобы другие, уникальные и неповторимые, могли создавать красоту. И при этом не забывайте, о чем, кстати, напоминает несколько раз в упомянутой монографии Ольга Фетисенко, русский патриот и государственник Константин Леонтьев был не очень высокого мнения о моральных качествах простого русского народа, которому выпала судьба мучится и страдать на этой земле. И здесь, кстати, снова духовное родство русского марксизма с Константином Леонтьевым. Ленин, как известно, крайне подозрительно относился к частнособственнической психологии русского крестьянина. Он, Ленин, как писал Николай Бердяев, вообще «не верил в человека, не признавал в нем никакого внутреннего начала, не верил в дух и свободу духа»[209]. Константин Леонтьев в этом отношении к человеку вообще и к русскому человеку в частности во всем был предтечей Ленина. Я только не пойму, почему Николай Бердяев, так много написавший о Константине Леонтьеве, не увидел, что на самом деле у Леонтьева куда больше идейных, философских истоков русского коммунизма, чем у Бакунина и Чернышевского. Константин Леонтьев, как видно из его спора с Достоевским, не верит, что сам человек, культивируя в себе любовь к ближнему, отдав себя во власть голоса совести, найдет в себе бога.

Отсюда – от туранства, от наследства монгольской психологии – и протест Константина Леонтьева против призыва Достоевского искать Бога в своей душе, созерцать идею Бога в факте любви и милосердия. Отсюда, от туранства – его, Константина Леонтьева, акцент на чувстве страха перед Богом, на первенстве страха перед Богом, на религиозном обряде. Он, Константин Леонтьев, не связывает веру с творчеством души, с поисками смысла жизни, мироздания. В этом отношении, в соответствии с евразийским учением о туранской природе русского человека, Константин Леонтьев является не только последователем аскетического православия, призывающего к всяческому истязанию плоти, но и выразителем специфического русского восприятия веры в Бога, сформировавшегося под влиянием «туранской культуры». Речь как раз шла о неразвитости у русских способности к понятийному, абстрактному восприятию Бога, к проникновению в «философские абстракции», сопутствующие постижению Троицы, сущности Бога. Все дело в том, обращал внимание Трубецкой в своей работе «О туранском элементе в русской культуре», что, несмотря на то, что «самое православие было воспринято русскими не от туранцев, а от Византии, все-таки самое отношение русского человека к православной вере и самая роль, которую эта вера играла в его жизни, были в определенной части основаны на туранской психологии. Именно в силу туранских черт своей психики древнерусский человек не умел отделять своей веры от своего быта, и именно потому он оказывался слабым богословом, когда встречался с греками»[210].

Константин Леонтьев напоминал Достоевскому в своем самом, наверное, глубоком философском произведении «О всемирной любви», что «начало премудрости (то есть религиозной и истекающей из нее житейской мудрости) есть „страх Божий“ – простой, очень простой страх и загробной муки, и других наказаний в форме земных истязаний, горестей и бед»[211]. Кстати, если «марксизм, – как считал тот же Бердяев, – думает, что добро осуществляется через зло, свет через тьму»[212], то и Константин Леонтьев потому и оправдывает разбой, преступление, насилие одного человека над другим, что, с его точки зрения, только покаяние в совершенном преступлении может вызвать подлинное, глубинное соприкосновение с Богом. «Чтобы самаритянину было кого пожалеть и кому перевязывать раны, необходимы же были разбойники»[213]. И здесь же: «без страданий не будет ни веры, ни на вере в Бога основанной любви к людям»[214]. Кстати, свой социальный расизм Константин Леонтьев тоже выводит из своего своеобразного толкования Библии.

И действительно, на что обращал внимание тот же Николай Бердяев в своей статье, «К. Леонтьев – философ реакционной романтики», он, Константин Леонтьев, ищет в Святом писании, в Евангелии прежде всего апокалипсические предсказания конца света, религиозные обоснования самой идеи избранности. Он в полемике с Федором Достоевским все время подчеркивает, что Христос не обещал всеобщего спасения, он обещал, что спасутся только избранные; он, Константин Леонтьев, настаивает вслед за церковью, что «званых много, проповедано будет Евангелие везде; только нудящие себя восходят в Царствие Небесное»[215]. И самое главное, что, на мой взгляд, точно подметил Николай Бердяев, все эти апокалипсические настроения христианства, предсказания пророка Даниила о «пагубе, мерзости запустения, смерти мира и Страшном Суде» Константин Леонтьев использует для оправдания своего аристократизма, того, что я называю эстетическим расизмом, для оправдания своего деления людей на то меньшинство, которое определяет смысл истории, и подавляющее большинство, кому суждено страдать во имя осуществления предначертанных Богом целей. «Зловещая сторона апокалипсических предсказаний, – писал Николай Бердяев, – дает возможность истолковать христианство как религию аристократическую, и это радует Леонтьева»[216]. Его радует, что останутся верными церкви ко дню гибели всего человечества на этой планете только некоторые, что «господь будет или с 30 000 или 300 человеками», а может, только с «тремя человеками», «а все остальные миллионы будут в заблуждении»[217].

И Константину Леонтьеву, который видел в грядущей русской катастрофе напоминание о «близости конца света», не жалко уже мук миллионов соотечественников, русских, которые неизбежно станут жертвой предустановленных богом предпочтений. Все дело в том, на что справедливо обращает внимание в своем исследовании Ольга Фетисенко, что Константин Леонтьев, в отличие и от ранних славянофилов, и от Николая Данилевского, был невысокого мнения о духовных, моральных качествах русского человека. Он вообще считал, что того русского, о котором писали славянофилы, вовсе не было в природе, что они писали не о реальных русских, а о «своем идеале русскости». На самом деле, настаивал Константин Леонтьев, тот народ, который Достоевский называл «богоносцем», жесток. И потому, как свидетельствовал в своих воспоминаниях, которые приводит в своей книге Ольга Фетисенко, о. Иосиф Фудаль, «…он предвидел и предсказал грядущий символ беспощадного всероссийского разрушения и бессмысленной жестокости и добавлял всякий раз: „Поднял бы я тогда из могилы Федора Михайловича и заставил бы посмотреть на народа-«богоносца»“…»[218] В том-то и дело, что Константин Леонтьев, в отличие от ранних славянофилов, народников и Николая Данилевского, философские воззрения которого он разделял, был категорическим противником поклонения перед русским народом. В словах Достоевского, писал он, «…смирение перед народом (или как будто перед мужиком в специальности) – есть нечто очень сбивчивое и отчасти ложное. В чем смиряться перед простым народом, скажите? Уважать его телесный труд?! – Нет. Всякий знает, что не об этом речь: это само собою разумеется, и это умели понимать и прежде даже многие из рабовладельцев наших. Есть, конечно, очень хорошие. Но не думаю, чтобы семейные, общественные и вообще личные, в точном смысле, качества наших простолюдинов были бы все уж так достойны подражания. Едва ли нужно подражать их сухости в обращении со страдальцами и больными, их немилосердной жестокости в гневе, расположению столь многих из них к постоянному лукавству и даже воровству… Конечно, не с этой стороны советуют нам перед ним смиряться»[219].

Мне думается, что просто у Николая Бердяева тексты Константина Леонтьева никогда не лежали рядом с текстами Карла Маркса, текстами Ленина. Если бы он действительно сопоставил исходную философскую основу того, что он называл леонтьевским «изуверством во имя мистических целей», с изуверством и откровенным садизмом Карла Маркса во имя победы коммунизма, с его изуверством, оправдывающим революционный терроризм якобинцев, рассматривающим революцию как «повивальную бабку истории», то он бы увидел, что они очень близки. Сопоставьте приведенные выше оправдания гибели миллионов во имя спасения «трех людей», по-настоящему достойных Бога, с призывами Ленина к миллионным, неслыханным в истории России и Европы жертвам во имя победы диктатуры пролетариата. Ведь на самом деле в ленинском призыве к жертвам не меньше «изуверства во имя мистических целей», чем у откровенного садиста и изувера Константина Леонтьева. Вспомните речь Ленина на III Конгрессе Интернационала (1921 год), которая у нас, советских людей, вызывала такой же духовный подъем, как слова песни о том, как все мы, «как один, умрем в борьбе за это». Тут у Ленина такая же откровенность изувера, как и у Константина Леонтьева. «Естественно, что каждая революция влечет за собою огромные жертвы для класса, который ее производит, – настаивает Ленин. – Революция отличается от обыкновенной борьбы тем, что в ее движении принимают участие в десять, в сто раз больше людей, и в этом отношении каждая революция означает жертвы не только для отдельных лиц, но и для целого класса. Диктатура пролетариата в России повлекла за собою такие жертвы, такую нужду и лишения для господствующего класса, для пролетариата, каких никогда не знала история, и весьма вероятно, что во всякой иной стране дело пойдет точно так же»[220].

Федор Степун был абсолютно прав, когда утверждал, что Константин Леонтьев точно бы принял и поддержал предсказанную им коммунистическую революцию в России. Но, на мой взгляд, он, идеолог аморализма во имя мистических целей, даже возрадовался бы неслыханному ранее в истории Европы, как признавался Ленин, «апокалипсическому» масштабу жертв и страданий людей во имя, как он говорил, укрепления опор нового, неизведанного. Леонтьев, как враг всего буржуазного, обыденного, устоявшегося, усредненного, не мог бы не восхищаться неслыханными масштабами крови и садизма большевистской революции.

Ведь на самом деле близость эстетического, религиозного расизма Константина Леонтьева с классовым расизмом учения Карла Маркса о диктатуре пролетариата, то есть принципиальный отказ от моральной оценки истории, от сопереживания бедам и страданиям тех, кому уготована роль жертв исторического процесса, не может не предполагать наличия неких родственных, близких по духу, глубинных основ этих двух мировоззрений.

Да, принципиальное отрицание необходимости сострадания, жалости к тем, кто был распят на древе истории, делает Константина Леонтьева предшественником Ницше. Но ведь, как я пытаюсь доказать, еще больше он, Константин Леонтьев, был идейным предшественником русского коммунизма. И сам факт, что Константин Леонтьев проповедовал изуверство во имя мистики религиозных целей, а марксисты – во имя победы коммунизма, не отменяет исходного глубинного аморализма этих учений.

Тем более не следует забывать, на что обращал внимание у нас в России Сергей Булгаков, что на самом деле учение Карла Маркса о мистическом предназначении пролетариата является своеобразной интерпретацией ветхозаветного древнеиудейского мессианизма. Конечно же, учение о пролетариате как о «сердце и совести истории» было повторением ветхозаветного учения о богоизбранности еврейского народа. Конечно же, учение о пролетарской революции как «устойчивой» необходимости перехода от «предыстории» человечества к его подлинной истории является повторением зловещей стороны апокалипсических предсказаний, которые так любил цитировать Константин Леонтьев, особенно слов Христа о том, что «надлежит всему быть», и «восстанию народа на народ», и «гладу, мору и землетрясению».

На самом деле Карл Маркс, породивший учение об исторической миссии пролетариата, был такой же «религиозный тип», как Константин Леонтьев, и, точно как он, отличался ветхозаветным сопереживанием человеческой истории. На самом деле все, с чем боролся Константин Леонтьев как философ, такие «чувства, как любовь, непосредственное сострадание, вообще теплая симпатия к человеческим страданиям», были чужды Марксу просто как человеку, ожидающему конца мира, в котором он в том числе живет, гибели капитализма. Константину Леонтьеву не жалко тех миллионов, которым не суждено спасение на небесах; Карлу Марксу, как обращал внимание Сергей Булгаков, не жалко, он даже презирает тех, кто «испорчен» капитализмом. Любовь к «дальнему», несуществующему человеку оборачивается для Карла Маркса нигилистическим отношением к «ближнему»[221].

И, как это ни парадоксально, учение Карла Маркса о пролетариате как избранном классе сродни тому, что Николай Бердяев называл аристократизмом Константина Леонтьева. Карл Маркс просто на место аристократов, избранных в феодальном обществе, поставил новых избранных, а именно пролетариат. Все это – разновидности того же самого социального расизма, который отличает подлинных людей от неподлинных. И не надо думать, обращал внимание Николай Бердяев, что на этот раз избранных, обладающих подлинной человечностью будет намного больше, чем у Константина Леонтьева. Демократии, говорил Николай Бердяев, у марксистов не больше, чем у феодалов. Ведь для них, писал Бердяев в работе «Демократия, социализм и теократия», «избранным» классом, аристократией нового общества является не просто рабочий, а «лишь избранная часть пролетариата», обладающая пролетарским сознанием и социалистической «волей». А «всех» остальных рабочих, обращал внимание Николай Бердяев, всех тех, «которые не осознали идеи пролетариата», которые не обладали «истинной социалистической волей», русские коммунисты, большевики уже лишили права быть полноценными гражданами нового общества, лишили «права на изъявление воли и направление общественной жизни»[222].

И получается, что «изуверство» Константина Леонтьева, его принципиальный отказ от осуждения насилия в истории, от сострадания к мукам человеческим, и учение о классовой морали марксизма, оправдывающее право на насилие над представителями эксплуататорских, отживающих классов, имеют одну и ту же философскую основу. И этой основой является разновидность социального расизма, отрицающая основы европейского гуманизма, отрицающая моральную самоценность каждой, абсолютно каждой человеческой личности, независимо от ее сословной, этнической принадлежности.

И обращает на себя внимание, о чем, наверное, я напомню впервые, что и Карл Маркс, и, казалось бы, далекий от него по происхождению и по сопереживанию жизни и мира Константин Леонтьев практически одними и теми же словами выражают свой протест против гуманистического учения о человеке, оправдывая свое право отделять избранных и посвященных от неизбранных. Для Константина Леонтьева современный ему европеец вообще не человек. А потому он «постичь не может, за что можно любить современного человека», к чему призывал Федор Достоевский в своей речи о Пушкине. А «гуманизм», гуманность для него вообще есть зло, ибо «гуманность простая хочет стереть с лица земли… полезные нам обиды, разорения и горести…» И все потому, настаивает Константин Леонтьев, что без «горя, страданий, разорений» невозможно «посещение человека Богом»[223].

Николай Бердяев, на мой взгляд, прав, когда выводит изуверство, исходный аморализм Константина Леонтьева и его бунта против европейского гуманизма, против лежащего в основе его поклонения человеку как человеку, из гуманистического признания исходной самоценности каждой человеческой личности, абсолютно каждой человеческой жизни. И действительно, Константин Леонтьев был раздражен тем, что «европейская мысль поклоняется человеку потому только, что он человек. Поклоняться она хочет не за то, что он герой или пророк, царь или гений. Нет, она поклоняется не такому особому и высокому развитию личности, а просто индивидуальности всякого человека и всякую личность желает сделать счастливой, равноправной, покойной, надменно-чистой и свободной в пределах известной морали. Это-то искание всечеловеческой равноправности и всечеловеческой правды, исходящей… от того, что философы зовут личной, автономной нравственностью, это-то и есть яд, самый тонкий и самый могучий из всех столь разнородных зараз, разлагающих постепенным действием своим все европейские общества»[224].

Но сегодня важно учитывать и то, что Карл Маркс начал создавать свое мировоззрение, идеологию диктатуры пролетариата с бунта против «поклонения человеку потому только, что он человек». Правда, атеист Карл Маркс, в отличие от якобы христианина Константина Леонтьева, отдает себе отчет, что европейская политическая демократия, признание морального равенства людей имеет христианское происхождение. Но он ее, буржуазную демократию, критикует за то же, за что позже будет ее критиковать Константин Леонтьев, за то, что она уравнивает неравных в своей социальной, как он считал, исторической значимости людей. Различие состоит только в том, что, с точки зрения Константина Леонтьева, нельзя уравнивать в правах на человечность царя с пастухом, а Маркс настаивал, что нельзя уравнивать в правах на человечность промышленного рабочего, который, с его точки зрения, является «социальным разумом и социальным сердцем общества»[225], с человеком, «испорченным всей организацией нашего (буржуазного. – А. Ц.) общества». Отсюда и поразительное сходство бунта Карла Маркса против христианского поклонения человеку просто как человеку с тем, что позже будет писать о пагубности европейского поклонения личности как личности, поклонения моральной автономии личности Константин Леонтьев. Разница между ними состоит только в том, что атеист Карл Маркс осознает христианское происхождение поклонения человеку как человеку, как творению божьему, а православный Константин Леонтьев сводит его целиком к грехам гуманизма. «Политическая демократия является христианской постольку, – настаивал Карл Маркс, – поскольку в ней человек – не какой-либо отдельный человек, а всякий человек, – имеет значение как суверенное, как высшее существо, но этот человек в его некультивированном, несоциальном виде, человек в его случайном существовании, каков он есть, человек, испорченный всей организацией нашего общества, потерявший самого себя, ставший чуждым себе, который еще не есть действительно родовое существо»[226]. Кстати, уже позже Федор Степун обратит внимание, что на самом деле не понимал христианского происхождения так называемой «буржуазной демократии», не осознавал христианского происхождения поклонения человеку как человеку не только Константин Леонтьев, но и его критик Николай Бердяев, «много издевавшийся над мещанством Запада»[227]. «Трагедия русской публицистики – от Герцена до Горького, от Леонтьева до Бердяева, – писал Федор Степун, – состояла в том, что она, много издевавшаяся над мещанством Запада, никогда, к сожалению, с достаточной остротой не отделяла мещанства от демократии и тем самым много повредила правильному пониманию духовной сущности демократического принципа. <…> Самое поверхностное знакомство с историей с неоспоримой ясностью устанавливает, что корни демократии – религиозные корни Реформации, корни мещанства – рационалистические корни позднего просвещенства. Даже такой мыслитель, как Локк, обосновывает демократию совершенно религиозно: человек принадлежит Богу и потому не может отдать себя в полное распоряжение другому человеку, ни взять другого в распоряжение. В качестве „Божьей собственности“ человек имеет „право распоряжения своею волею, лишь на время доверить другому, свободно избранному им человеку“, но навсегда подарить себя другому он не может, ибо он искони принадлежит не себе, а Богу»[228].

Конечно, Бердяев был все же прав в главном, в том, что христианство Константина Леонтьева – особое, отличное от христианства Локка, от социального христианства Запада, поклоняющегося индивиду как божьей твари. Православие Константина Леонтьева тяготело к «монашескому аскетизму», было «мрачной религией страха и насилия». Он, Константин Леонтьев, не только не хотел счастья человеку на земле, но жил ожиданием смерти мира, страшного суда, и не видел ничего страшного в том, что из миллионов спасутся «всего три человека», что «новое небо и новая земля» воцарятся после «гибели остальных миллионов».

Что следует из приведенного выше анализа исходных родственных черт, исходного антигуманизма, эстетического расизма Константина Леонтьева и исходного антигуманизма классового расизма марксизма? Очевидно, что расизм, независимо от того, кого он наделяет чувством избранности, всегда ведет не только к насилию, но и к оправданию всего, что ему сопутствует, и прежде всего к оправданию крови. Далее становится очевидно, что питательной почвой для поклонения, по крайней мере для нейтрального, пассивного отношения к изуверству Константина Леонтьева стали у нас сегодня антизападные настроения, усиливающиеся по мере наших неудач в деле модернизации посткоммунистической России, в деле преодоления того, что, по мнению Николая Бердяева, привело к экономической и духовной отсталости России.

Наш нынешний лозунг «Россия – не Запад» – на самом деле лозунг «партии войны», свидетельство моральной капитуляции современной России. Не надо иметь особого гуманитарного образования, чтобы понимать, что, объявляя войну Западу, мы объявляем войну христианству, лежащему в основе европейской западной культуры. Впрочем, на что я уже обращал внимание, тем самым мы объявляем войну великой русской гуманистической культуре. Настаивая на том, что для морали нет места в истории, что нет необходимости моральной оценки и советских лидеров, мы посягнули на различия между добром и злом, отменили понятие «преступление». Это уже отход не только к Марксу, а еще и к Леонтьеву как предшественнику Ницше. Подменив ценность свободы ценностью справедливости, как это делает наш патриарх, мы посягнули на основу христианства, на право на творчество духа, на свободу выбора. Здесь, вслед за «великим инквизитором», мы посягнули на «свободу веры людей». Достоевский был прав, без свободы веры людей нет ни христианства, ни человека. И даже объявив войну буржуазной демократии, откровенно защищая традиции русского всевластия и покорности власти, мы снова тем самым посягнули на христианство, ибо, по мнению творцов идеи демократии, именно потому, что человек принадлежит Богу, он не имеет права отдавать целиком власть над собой другому человеку, такому же смертному, как он, не имеет права «навсегда себя подарить другому» и т. д. и т. п. Перечень наших гуманитарных утрат из-за нашего вздорного желания не быть европейцами очень велик. И, к несчастью, ненависть к Западу, а тем самым – к христианству, а тем самым – к основам нашей русской культуры, растет с каждым днем.

И мне думается, что наш нынешний переход от романтического западничества начала девяностых к своеобразному сочетанию нашего восточного христианства с марксистским учением о морали, с марксистским оправданием насилия во имя торжества коммунистических идеалов, не случаен. И виной тому отнюдь не «партия войны», которая сегодня играет большую роль в духовной жизни России. Наверное, вообще декоммунизация в чистом виде, как она произошла в католических и протестантских странах Восточной Европы, как она произошла в советских республиках Прибалтики, у нас в РФ, в сердце исторической России была по определению невозможна. И в том числе в силу того, что советская система была создана нами и опиралась во многом на некоторые особенности нашего русского архетипа. И это, на мой взгляд, то есть уникальные по своей сложности задачи, возникающие в ходе декоммунизации России, не учитывали русские мыслители, предсказывавшие гибель коммунизма в России. Они в своих программах декоммунизации России не принимали во внимание то, на что они сами не один раз указывали в своих работах, а именно то, что русский коммунизм имел, естественно, западное, марксистское происхождение, но почва для его реализации была чисто русской. Идея революционного террора, диктатуры пролетариата легла на традиционное русское «дело прочно, когда струится кровь», на нашу традиционную русскую недооценку самой человеческой жизни, человека как такового. И получается, как стало очевидно сейчас, что отказ от того, что Бердяев называл «восточным христианством», отказ от изуверско-аскетического отношения к себе и к своим близким не может произойти сразу, в короткие сроки. Наверное, декоммунизация в России возможна только постепенно. Причем она, наверное, должна проходить в различных, сменяющих друг друга идеологических одеяниях. И получается, что первой такой формой частичной декоммунизации при сохранении исходной нравственной основы теории революции как раз и является русский охранительский консерватизм, различного рода интерпретации особой русской коммунистической цивилизации. И как только у русских возникло разочарование в новой, некоммунистической жизни, возникала ностальгия об утраченном советском рае, они нашли себе суррогат коммунистичности в учении об особой русской общинной цивилизации. Вера в коммунизм остается, но только эта вера – уже нечто свое, русское, якобы данное нам Богом. На место исторической миссии пролетариата ставится миссия особой русской, якобы антизападной цивилизации. На место борьбы мира социализма с капитализмом ставится конфликт особой русской цивилизации с западной буржуазной цивилизацией и т. д. Отсюда и нынешние попытки вычленить, сделать предметом внимания, поклонения то, что несло в себе общее с советской системой. Отсюда попытки доказать, что колхозы были продолжением традиций русской общинности и монастырского труда, что русская церковная соборность была предтечей советского коллективизма. И человеку на душе спокойно: с одной стороны, он патриот, любит Россию, любит традиции, а с другой стороны, не выходит за рамки советского мировоззрения и советской системы ценностей. И, мне думается, вот эту логику соединения национального с советским, эту логику оправдания революции ссылкой на требования русской души как раз и отражает в своих последних выступлениях патриарх Кирилл. И он, на мой взгляд, делает это для того, чтобы не потерять контакт с теми, кто приходит в храм, но кто на самом деле остается в мировоззренческом отношении советским человеком. И в этом, наверное, состоит драма, изначальный драматизм ухода России от коммунизма после того, как ничего не осталось на самом деле от дореволюционной России и от дореволюционного православия. Но это, на мой взгляд, все-таки не движение по кругу, а движение к концу, к концу русской истории.

Еще раз о различии между русофобией и просвещенным патриотизмом

Заметки на полях книги «Русский вопрос в истории политики и мысли»[229]

Так и не решенные задачи декоммунизации постсоветской России по-прежнему предъявляют серьезные требования к нашей способности к самокритике, к нашей способности увидеть все слабые стороны нашего национального сознания, которые способствовали приходу к власти большевиков и всей истории саморазрушения и самоистребления русского ХХ века. Тем более нам до сих пор важно увидеть те особенности нашего национального сознания, которые были гальванизированы советской политической системой и которые до сих пор, на мой взгляд, дают о себе знать. Речь идет, прежде всего, о традициях патернализма, о привычке к всевластию, о слабом развитии чувства личности.

На кого и на что развешаны ярлыки русофобии

Между тем особенность нынешней посткрымской России, родившейся год назад, состоит в том, что вместо преодоления всего, что связано с российскими традициями всевластия, умаления достоинства человека и ценности его жизни, многочисленные идеологи – и провластные, и околовластные – занялись, напротив, сакрализацией того, что мешает России прийти к свободе. Сегодня у нас принято приветствовать в русском архетипе все то, что способствовало советизации России. И, соответственно, все те, кто продолжает обращать внимание на изначальную цивилизационную отсталость России, осуждаются как русофобы. Еще в начале девяностых многие использовали книги, посвященные описанию нравов России, написанные европейцами, к примеру, «Письма из России» А. де Кюстина, для расширения своих представлений о том, каким был на самом деле русский человек ХIX века. Сегодня же всех этих путешественников, рассказывавших в своих воспоминаниях о России, мы зачисляем, как правило, в разряд русофобов, свидетельством чему – «Антология. Русский вопрос в истории политики и мысли» (изд-во Московского ун-та, 2013). Вот почему я ради исторической правды попытался в тексте, который предлагаю читателю, доказать, что в подавляющем большинстве случаев то, что у нас сегодня называют «проявлением русофобии», в действительности – забота о том, чтобы наша Россия была в авангарде цивилизации, а не на ее обочине.

Если вы, к примеру, сами не прочли с карандашом в руках статьи И. Ильина, объединенные названием «Наши задачи», то вы согласитесь с тем, как настаивает в цитируемом составителями сборнике отрывков из статей сам автор, что все разговоры Запада о «варварской», «религиозно разлагающейся», «хозяйственно несостоятельной» России – сплошная клевета наших недругов[230]. Но как только вы примете во внимание все, что говорит сам Иван Ильин в этом же сборнике статей о причинах победы большевиков и о том, что необходимо преодолеть русскому человеку в самом себе, чтобы обрести моральную полноту жизни, то вы обнаружите, что он сам находит в русском человеке то, что несколькими страницами выше называл «клеветой».

И. Ильин, как известно, был противником ныне модного в нашей стране учения об особой русской коллективистской цивилизации и настаивал на том, что все наши беды от «хозяйственно несостоятельной» общинной организации труда. Да, И. Ильин говорил о том же, о чем говорили и «русофобы», о том, что община, «ограничивающая свободное распоряжение землей», на самом деле привела к «аграрному перенаселению в общине и во всей стране, к экстенсивности и отсталости крестьянского хозяйства, к стеснению и подавлению личной хозяйственной инициативы и аграрным иллюзиям, и потому к нарастанию революционных настроений в стране»[231].

Общим для И. Ильина и для всех русских философов начала ХХ века было утверждение, что основной причиной победы большевиков было как раз злополучное «разложение» национального и религиозного чувства у русского народа, слабость религиозного чувства, что привело к активному участию русского народа в разрушении национальных святынь, надругательству над церковью. «…Безумие русской революции, – настаивал И. Ильин, – возникло не просто из военных неудач и брожения, но из отсутствия политического опыта, чувства реальности, чувства меры, патриотизма и чувства чести у народных масс и революционеров. Люди утратили органическую национальную традицию…»[232] И здесь же он пишет о том, что «все… слабости и недостатки» русской души, а именно «безумное молчание нашего народа», то есть «отсутствие гражданского мужества», «малодушное „пораженчество“ и непротивление злодеям», о которых писали русские летописцы времен смуты, «сыграли свою роль и в нынешней революции (1917 года. – А. Ц.). Но были у нас и другие грехи: утрата русских органических и священных традиций, шаткость нравственного характера, безмерное политическое дерзание и отсутствие творческих идей»[233].

Составители сборника русофобских текстов XIX века, написанных в Европе и в России собственными «русофобами», не учли, что на самом деле многое из того, что они, «русофобы», вменяли России и русским, и прежде всего невежество крестьянских масс, слабость религиозных чувств, недооценка права, вернее, неразвитость правового сознания, максимализм, дефицит чувства реальности, традиционная русская зависть, распаленная уравнительными настроениями, не только проявились, но и зацвели пышным цветом и в революцию 1905–1907 годов, и в революцию 1917 года.

В конце концов, читая тексты этих русофобов, надо отделять факты, которыми они оперируют, от их (это уж точно) высокомерного отношения к России и к русскому народу. В конце концов и нам, русским, пора увидеть себя такими, какие мы есть и как мы выглядим в глазах других народов.

Только несколько примеров, несколько мыслей так называемых русофобов о нашей русской жизни, которые дают обильную пищу для размышлений. Русофоб А. де Кюстин в своем одиннадцатом письме о России говорит, что «чем больше я узнаю Россию, тем больше понимаю, отчего император запрещает русским путешествовать и затрудняет иностранцам доступ в Россию. Российские политические порядки не выдержали бы и двадцати лет свободных сношений между Россией и Западной Европой»[234]. Но ведь все сказанное А. де Кюстином о николаевской России первой половины XIX века еще более верно при оценке причин прочности советской системы, созданной большевиками. Ведь на самом деле советское прикрепление русских к своей стране было куда более жестким, чем во времена Николая I. Не будь советского железного занавеса, не будь граница СССР на замке, Сталину никогда не удалось бы провести ни коллективизацию, ни тем более индустриализацию.

Вообще, если сравнить все то, что писали о коренных пороках своего народа русские философы начала ХХ века, размышляя о причинах катастрофы 1917 года, – и Н. Бердяев, и С. Франк, и Г. Федотов, – то приводимые в книге примеры «клеветы» западных русофобов на Россию – просто детский лепет по сравнению с беспощадным разоблачением моральных пороков своего народа самими русскими.

Ни один русофоб так жестко не критиковал русского крестьянина, как плоть от плоти русского народа М. Горький, который куда глубже и серьезнее рассматривает причины низкой культуры русского крестьянского труда, чем авторы текстов, собранных в книге «Русский вопрос». «В русском крестьянине, – писал М. Горький, – как бы еще не изжит инстинкт кочевника. Он смотрит на труд пахаря как на проклятье божие и болеет „охотой к перемене мест“. У него почти отсутствует – во всяком случае, очень слабо развито – боевое желание укрепиться на избранной точке и влиять на окружающую среду в своих интересах… Тех, кто пытается внести в жизнь деревни нечто от себя, новое, – деревня встречает недоверием, враждой и быстро выжимает или выбрасывает из своей среды». На М. Горького бедность и убогость русской деревни производит такое же гнетущее впечатление, как и на европейцев, посещавших нашу страну в царское время: «Безграничная плоскость, на которой тесно сгрудились деревянные, крытые соломой деревни, имеет ядовитое свойство опустошать человека, высасывать его желания»[235].

С легкостью можно на каждый русофобский выпад, собранный в антологии «Русский вопрос», найти десятки подобных критических оценок слабости русской души, содержащихся в русской литературе, в текстах русских мыслителей.

«Русофоб» Ф. Достоевский, вслед за «русофобом» Н. Некрасовым, видели в нашем русском жестоком отношении к животным свидетельство нашей опасной русской духовной болезни, видели, что мы проявляем присущую человеку жестокость прежде всего по отношению к своим. Мужик, как писал Ф. Достоевский, сечет лошадь кнутом по глазам, «по кротким глазам». «А вот интеллигентный, образованный господин и его дама, – пишет Ф. Достоевский, – секут собственную дочку, младенца семи лет, розгами… Папенька рад, что прутья с сучками: „Садче будет“… Секут минуту, секут, наконец, пять минут, секут десять минут. Ребенок кричит, ребенок, наконец, не может кричать, задыхается»[236].

Кстати, опять о русофобии М. Горького. Ни один иностранец не изобличал так жестко традиционную русскую жестокость, как он. В статье «О русском крестьянстве», изданной уже после революции в Берлине в 1922 году, М. Горький как бы суммировал свои размышления о причинах русской жестокости, которыми наполнены его «Несвоевременные мысли» времен гражданской войны. «В русской жестокости, – писал он, – чувствуется дьявольская изощренность, в ней есть нечто тонкое, изысканное. Это свойство едва ли можно объяснить словами „психоз“, „садизм“, словами, которые, в сущности, и вообще ничего не объясняют. Наследие алкоголизма? Не думаю, чтобы русский народ был отравлен ядом алкоголя более других народов Европы, хотя допускаю, что при плохом питании русского крестьянина яд алкоголя действует на психику сильнее, чем в других странах, где питание народа обильнее и разнообразнее. …Поражает, что жестокость проявляется прежде всего как коллективные забавы муками человека. В Сибири крестьяне, выкопав ямы, опускали туда – вниз головой – пленных красноармейцев, оставляя ноги их – до колен – на поверхности земли. Потом они постепенно засыпали яму землею, следя по судорогам ног, кто из мучимых окажется выносливее, живучее, кто задыхается позднее других… Красные, вскрыв пленному живот, вынимали тонкую кишку и, прибив ее гвоздем к дереву или к столбу-телеграфу, гоняли человека ударами вокруг дерева, глядя, как из раны выматывается кишка. …Кто более жесток: белый или красный? Вероятно – одинаково, ведь и те, и другие – русские… Думаю, что нигде не бьют женщин так безжалостно и страшно, как в русской деревне, и, вероятно, ни в одной стране нет таких пословиц-советов: „Бей жену обухом, припади да понюхай – дышит? – морочит, еще хочет“, „Жена дважды мила бывает: когда в дом ведут, да когда в могилу несут“, „На бабу да на скотину суда нет“, „Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее“»[237]. Как видим, ни один автор сборника «Русский вопрос» не сможет соревноваться с пролетарским писателем М. Горьким в критике изъянов русской души. По нынешним дням, когда так много идеологов «особой русской цивилизации» пишут о нашем нестяжательстве, М. Горький вообще совершает страшное преступление, ибо полагает, что все же наша жестокость шла от нашей бедности, от того, что у нас жизнь человеческая никогда ничего не стоила. В подтверждение этой своей мысли он приводит очень характерное признание русского солдата, «участника европейской войны, который ныне командует значительным отрядом Красной армии». «Внутренняя война, – говорит упомянутый русский солдат, – это ничего! А вот междоусобная, против чужих, – трудное дело для души. Я вам, товарищ, прямо скажу: русского бить легче. Народу у нас много, хозяйство у нас плохое: ну, сожгут деревню, – чего она стоит! Она и сама сгорела бы в свой срок. А вот когда я в начале той войны попал в Пруссию, боже, до чего жалко мне было тамошний народ, деревни ихние, города и вообще хозяйство. Какое величественное хозяйство разоряли мы по неизвестной причине. Тошнота!»[238]

Перемена настроений, произошедшая в России за 2014 год, возрастание количества людей, враждебно относящихся к Западу, в 10–15 раз, подтверждает наблюдение немецкого историка и путешественника Виктора Гена о том, что «масса (русской) нации представляет собой податливый воск, который отлично годится для того, чтобы его каждый день заново формовали и переформовали политические механики, а инертная суть остается все той же. Оттого так трудно определить, какой принцип окажется в основе новой русской эры, который положит начало новой России»[239]. Кстати, русофоб В. Ген здесь же одновременно много говорит о достоинствах русского человека, что «русский смышлен, гибок»[240]. Но все же точно подмечено, что из-за русской податливости к «переформованию» трудно предсказать нашу национальную судьбу. Действительно, большевикам удалось всего за 10–20 лет превратить народ-богоносец в самую атеистическую нацию Европы. Нашим нынешним СМИ удалось за несколько месяцев убедить подавляющее большинство русских, что украинцы совсем не их братья, а сплошь бандеровцы и фашисты.

Мне, честно говоря, даже трудно сказать, чего больше в критике русского народа тем же В. Геном – высокомерия или просто жалости к несчастным, среди которых, кстати, он прожил всю свою жизнь. Наверное, и того, и другого. По крайней мере, много жалости и боли в его утверждении, что в России, в отличие от Запада, мы «видим… несчастный, жертвенный народ, без саморефлексии, который забывается в водке, народ, привыкший за многие столетия к побоям, издевательствам, к порке розгами и кнутом, к зуботычинам и пощечинам, народ с азиатской доблестью смирения»[241].

Но бесспорно то, что критика духовных уродств дореволюционной России, недостатков и слабостей русского национального характера у того же М. Горького уже точно идет не от русофобии, а от сострадания, от боли души, от внутреннего протеста против кричащих уродств нашей русской жизни. Но что важно видеть и понимать, и это для меня главное: что критикуют уродства нашей жизни, жестокость нашего русского быта, его убогость, бедность наши писатели-мыслители, конечно же, с позиций гуманизма, исходя из западных представлений о полноценной жизни, исходя из того, что жизнь человеческая для них бесценна, исходя из того, что благосостояние, добротный каменный дом, обильная, сытая жизнь имеют большую ценность, чем русский труд на надрыве, голодная жизнь в доме с соломенной крышей.

Все русские мыслители, писатели, которые проповедовали человеколюбие, были подлинными христианами, и в этом смысле – подлинными западниками. И трагедия новой России, на мой взгляд, состоит в том, что у нас эту неразрывную связь христианства с западными гуманистическими ценностями не осознают. У нас не осознают, что все великое, что было создано русской нацией в XIX веке, пронизано западными гуманистическими ценностями.

Кстати, по логике составителей сборника историю русофобии надо начинать не с англичан, французов, немцев, критикующих русских за то, что у них жизнь человеческая ничего не стоит, что они, «московиты, не знают прав человека», что они невежественны, а с нашего родного Ивана Тихоновича Посошкова, русского мыслителя из народа петровской эпохи, автора «Книги о скудости и богатстве» (1721–1724). Вся беда наша русская, пишет он, что «в немецких землях вельми людей берегут, а наипаче купецких, и то богати зело. А наши судьи нимало людей не берегут и тем небрежением все царство в скудость приводят, ибо в коем царстве люди богаты, то и царство то богато, а в коем царстве будут люди убоги, то и царству тому не можно слыть богатому»[242].

Когда исторические аналогии актуальны и поучительны

Не могу не обратить внимания составителей сборника на то, что наш первый «западник» И. Посошков выступает против главной идеи нынешней посткрымской России, против идеи строить внешнее могущество суверенной России путем «затягивания поясов». И вообще, все, что пишет о современной ему петровской России первой четверти XVIII века И. Посошков, целиком совпадает с тем, что составители сборника оценивают как «клевету» на Россию и русский народ. И. Посошков сожалеет о всеобщей неграмотности русских крестьян. «Паки немалая пакость крестьянам чинитца, – пишет он, – и от того, что грамотных людей у них нет. Аще в коей деревне дворов дватцать или ж тритцать, а грамотного человека ни единаго у них нет и какой человек к ним не придет с каким указом или без указу, да скажет, что указ у него есть и верят и от этого приемлют себе излишние убытки, потому что все они яко слепые ничего не видят, не разумеют»[243].

И уж совсем, по нынешним понятиям, понятиям об особой русской коллективистской цивилизации, клевещет на Россию И. Посошков, когда говорит, что на самом деле никакой общины как взаимной заинтересованности соседей в безопасности друг друга нет, что в России «крестьянству чинитца великое разорение от разбойников, ибо, аще в коей деревне десятка два-три или и гораздо болите, а разбойников аще и не великое число придет к кому на двор и станут ево мучить и огнем жечи и пожитки ево явно на возы класть. А соседи все слышат и видят, а из дворов своих вон не выдут и соседа своего от разбойников не выручают. И такова ради порядка разбойники по своей воле чинят и многих крестьян и до смерти замучивают и того ради не можно никакому крестьянину богату быть»[244].

Дело в том, что всё, абсолютно всё, что говорили о жизни русского человека в крестьянской России многие из «русофобов» (не все), по определению составителей сборника, – абсолютная правда. По крайней мере, всё, что говорит о московитах француз Мартен, близко к тому, что писали о русском человеке такие исследователи русского мира, как Энгельгардт, Г. Успенский, а потом И. Бунин в своей «Деревне». Имеется в виду утверждение Мартена, что русских отличает «…отсутствие индивидуальности, всесторонней развитости, изобретательности и непременно порождаемой ей способности к самосовершенствованию, что сочетается с необычайной покорностью и умением с большой легкостью подражать другим. У московитов совершенно нет никакой расположенности к созданию свободных обществ, если только речь не идет о религиозном сектантстве. У них нет традиции совещательных органов и институтов защиты от произвола, особенно со стороны верховной власти, оппозиция которой считается в некотором роде кощунством. Московиты не знают прав человека, у них наличествует влечение к самовластью и фанатичное преклонение перед грубой силой»[245].

Именно это видели в реальной русской жизни истинные русские патриоты, люди, любящие Россию, верящие в ее будущее. Я напоминаю об этом, чтобы еще раз провести грань между критикой явных, кричащих цивилизационных изъянов русской народной жизни и русофобией в точном, непередернутом смысле этого слова. Из того несомненного факта, что русофобы XIX века и нынешние не любят нас, русских, не верят в Россию, совсем не следует, что в нас нет или не было тех цивилизационных и моральных недостатков, о которых они писали и говорили.

Н. Бердяев в своем анализе «духовных основ русского народа» в статье «Оздоровление России» (1918) говорит о тех же недостатках русской политической культуры, вернее, о ее отсутствии, что и Мартен. «К самоуправлению народ не был подготовлен всем своим прошлым»; «у русских никогда не было ничего от духа Возрождения, у русских не было творческой изобретательности»; «в русском православном сознании заложено своеобразное народничество, недоверие к культуре и культурному слою» и т. д. Кстати, далее Н. Бердяев говорит о том же, о чем писал «русофоб» Г. Доре: на самом деле не может русский народ считаться «самым религиозным, единственным религиозным народом в мире», ибо на самом деле «Церковь русская была в унижении, в немощи, в параличе». «…Невозможно могущественное проявление и процветание Церкви в жизни исторической, когда народ в значительной части изменил вере и отпал от Церкви». Н. Бердяев, наблюдая за катастрофой начавшейся революции, увидел то, о чем писали в сборнике «русофобы» XIX века: что на самом деле русский православный человек менее религиозен, чем католики и протестанты Запада. «И, как это ни горько, но нужно иметь решимость признать, – настаивал Н. Бердяев, – что ныне русский народ менее религиозен, чем многие народы Запада»[246].

Конечно, чтобы отделить зерна от плевел, важно понять, почему тот же И. Ильин, с одной стороны, с явным раздражением воспринимал критику цивилизационных изъянов русского национального характера со стороны Запада, но вместе с тем сам бичевал эти же болезни русской души. В данном случае, наверное, надо учитывать прежде всего контекст высказываний того же И. Ильина. Все-таки западные политики и дипломаты, тексты которых приведены в сборнике «Русский вопрос», разоблачают цивилизационную отсталость России, чтобы действительно обосновать свои права на экспансию, на агрессивную внешнюю политику по отношению к России. И. Ильин же и все выдающиеся представители русской общественной мысли критиковали те же исторически сложившиеся изъяны русской души, нашу цивилизационную отсталость для того, чтобы указать на основные препятствия на пути будущего духовного перерождения русского человека.

Речь у них, и прежде всего у И. Ильина, шла о возрождении русской души после преодоления власти коммунистов. Здесь критика русского человека и вера, что он справится с этими задачами декоммунизации, были соединены воедино. Надо понимать, что и И. Ильин, и Н. Бердяев, и, по сути, тот же М. Горький исповедовали «сознательный патриотизм» или «просвещенный патриотизм», где любовь к народу органически соединяется с критикой его ошибок, недостатков. «Любить свой народ, – настаивал И. Ильин, – не значит льстить ему или утаивать от него его слабые стороны, но честно и мужественно выговаривать их и неустанно бороться с ними. Национальная гордость не должна вырождаться в тупое самомнение и плоское самодовольство, она не должна внушать народу манию величия».

Когда мы сегодня цитируем И. Ильина, авторов «Вех» и сборника «Из глубины», Г. Федотова, то надо учитывать, в первую очередь, что все они были убежденные антикоммунисты и вписывали свои рассуждения о русской душе в контекст будущего, так как верили в неизбежное оздоровление русского человека. Кстати, они, особенно И. Ильин, предупреждали, что важным условием оздоровления русского человека служит преодоление внушенного ему советской властью болезненного самомнения. Речь шла о советской «гордыне собственного безумия и иллюзии преуспеяния». «Отсюда, – писал И. Ильин, – трагическое самомнение советского человека, его презрительное недоверие ко всему, что идет не из советской коммунистической России»[247].

Те, кто цитирует сегодня И. Ильина, должны сознавать, что при всем своем настороженном отношении к угрозам, идущим от Европы, он все же был русским западником, всегда осознавал не только особенность России, но и ее цивилизационную отсталость. Поэтому, говорил он, не будет ничего более противоестественного, чем то, что мы наблюдаем сегодня, чем попытки нынешней России, прошедшей через катастрофу коммунистического эксперимента, снова, на манер славянофилов, учить Европу, как жить.

По мнению И. Ильина, нет ничего более противоестественного, чем попытки руководителей нашего Всемирного русского народного собора настаивать на том, что Россия указывала и всегда будет указывать, человечеству путь в будущее «в критические минуты истории». «Ставить себе задачу „русификации“ Запада, – настаивал И. Ильин, – значит предаваться духовно-беспочвенной и нелепой национальной гордыне и проявлять сущее ребячество в государственных вопросах. Мы сами не сумели отстоять ни нашу свободу, ни нашу государственность, ни нашу веру, ни нашу культуру. Чему же мы стали бы „обучать“ Запад? Русский народ должен думать о своих собственных недостатках и пороках, о своем духовном возрождении, укреплении и расцвете, а не о том, как бы ему навязать искаженное „русскоподобие“ народам, сложившимся в другой культуре… Смешно слушать „мудрые“ советы разорившегося хозяина…»[248]

На мой взгляд, трагизм нынешней духовной ситуации в России состоит в том, что мы, окончив свой коммунистический эксперимент, вместо того, чтобы, в соответствии с советами духовных лидеров российской нации, заняться выяснением того, что мешает нам, русским, встать вровень с наиболее развитыми странами Запада, напротив, сознательно создаем себе одно за другим идеологические препятствия на пути нашего духовного отрезвления и вообще оздоровления нашей жизни. Мы делаем все возможное, чтобы уйти от неприятного разговора о недостатках русской души и о причинах нашей цивилизационной отсталости. Вместо того, чтобы выяснить, почему у нас производительность труда в четыре раза ниже, чем в развитых странах Запада, почему у нас так много людей, живущих за чертой бедности, откуда удушающая по масштабам коррупция, мы начинаем утверждать, что наша русская традиционная бедность, то есть жизнь на минимуме материальных благ, напротив, есть наше духовное преимущество перед «загнивающим, потребительским Западом».

Ухабы «особого русского пути»

Конечно, работа, которую проделали составители сборника, важна. Подобный труд нужен, и собирание текстов иностранцев, размышляющих об особенностях и судьбах России, необходимо продолжать. Но надо и сознавать, что приведенные в сборнике тексты работают не на укрепление нынешнего враждебного отношения к Западу, не на идеологемы «Россия – не Запад» и «Запад нам не указ», а, напротив, заставляют еще раз подумать о том, кто мы, русские, такие на самом деле и что мешает нам стать нормальной, цивилизованной страной. Те, кто сегодня считает, что все наши нынешние беды от «козней американцев», тексты сборника, тем более записки английских дипломатов о внешней политике России начала и середины XIX века, читать не будут. Им даже выдержки из писем А. де Кюстина «Россия в 1839 году» не по зубам. Того же, кто имеет какие-либо познания по истории России и кто всерьез задумывается о дальнейших судьбах уже новой, посткрымской России, кто питает уважение к истине, все эти тексты действительно подталкивают к очень серьезным размышлениям.

Ведь, по сути, мы снова находимся на распутье, и судьба наша зависит от того, как мы станем относиться к тем, по европейским меркам, изъянам нашего национального характера, о которых говорят авторы текстов. В действительности ни один серьезный русский мыслитель не оспаривал сам факт туранской закваски нашего национального сознания, присутствия так называемой азиатчины в худшем смысле этого слова в наших нравах. Примером тому жесткость русского быта, о чем было уже сказано. Никто не скрывал того, что набожность у нас соединялась, прежде всего, с восточной недооценкой человеческой жизни, дефицитом правовой культуры, со слаборазвитой способностью к саморефлексии, с дефицитом личной инициативы, с привычкой к всевластию правителей, которые от начала до конца определяют твою судьбу, и т. д.

Проблема сегодня состоит не в том, существуют или не существуют остатки этого туранского рабского наследства в нашей национальной психологии, всего того, что мешает нам создать гражданское общество, а в том, как мы к этому туранскому наследству относимся, хотим ли мы европеизировать, гуманизировать наши отношения или нет. Ведь сущность европейскости не в однополых браках, как пытается доказать наша пропаганда, а в признании самоценности каждой человеческой жизни, каждой личности.

Совсем недавно, в конце восьмидесятых – начале девяностых годов ХХ века, мы к этому туранскому наследству, по примеру Н. Бердяева, относились негативно и ставили задачу европеизации нашего русского, советского сознания. Примером тому активная десталинизация, за которой стояло осознание самоценности человеческой жизни, реабилитация европейского гуманизма и гуманистических ценностей. Тогда, кстати, никому в голову не приходила инициатива разоблачать русофобию западных политиков и мыслителей. Тогда, в начале девяностых, по крайней мере в идеологии, «оздоровление России», как и предлагал Н. Бердяев в одноименной статье, шло вслед за реабилитацией Запада и западной культуры, которая, по его словам, подготовила «народы Запада для исторической жизни, выработала задел характера, необходимый для созидания»[249].

Тогда мы говорили о реабилитации личности, которая у нас «расплывалась и тонула в природном коллективизме», тогда мы говорили о том, что наша русская беда состоит в том, что русский человек не прошел «школы личной дисциплины и личной ответственности», ибо для оздоровления России нам надо воспитать уважение к праву[250]. Тогда мы все были уверены вслед за Бердяевым, что оздоровление России связано с западными ценностями, и прежде всего с ценностями гуманизма, свободы, что оно, оздоровление, должно идти «от идеи личности, сознавшей себя свободной, ответственной и творческой силой»[251].

Между тем сегодня у нас формируется не просто негативное отношение ко всем основным ценностям западной цивилизации, а предпринимается попытка доказать, что наше преимущество перед Западом как раз и состоит в нашем непреодоленном туранстве, в том, что разоблачали в русском человеке господа «русофобы». Достаточно сопоставить процитированные отрывки из книги А. Мартена «Россия и Европа», все эти рассуждения о неразвитости в русском крестьянине индивидуальности, чувства личности с текстами идеологов модного ныне в России евразийства, чтобы понять идеологическую особенность нынешней России. Мы отказались преодолевать в себе то, что было нашими недостатками, по мнению этих «русофобов», и, напротив, видим свое преимущество в том, что мы так и не стали западниками. Кстати, составители сборника не учли то обстоятельство, что идеологи евразийства, тот же Н. Трубецкой, целиком принимали их сторону в оценке «уродств» русской жизни, говорили, что беда всех этих путешественников в том, что они не в состоянии оценить системообразующий характер того, что они критиковали, и, в частности, русское раболепие перед властью.

В превращении нашей, с европейской точки зрения, цивилизационной недоразвитости в наше цивилизационное преимущество действительно играют до сих пор большую роль тексты евразийцев. К примеру, Н. Трубецкой в своей классической работе «О туранском элементе в русской культуре» к психологическим особенностям московита относит все то, что обнаруживает в нем «русофоб» А. Мартен. Да, говорит Н. Трубецкой, «беспрекословное подчинение власти» было и есть основа «туранской государственности» и при потомках Чингисхана, и при московских царях. То, что «поверхностные иностранные наблюдатели», пишет Н. Трубецкой, называли «раболепием народа перед агентами власти, а этих последних – перед царем», на самом деле было фундаментальной основой сохранения и выживания государства российского[252]. Да, продолжает он, у русских, как и у туранцев, монголов, татар, не развита саморефлексия, способность к сомнению, присутствует «некоторая пониженная психическая апатичность», которая в некоторых случаях «может привести к полной неподвижности, к косности», но зато подобная пониженная психическая активность, когда «нет разлада между мыслью и внешней действительностью», порождала устойчивость, «стабильность допетровской Руси»[253].

По Н. Трубецкому, у русского как наследника туранской, монгольской психологии нет религиозного чувства как осмысленного постижения Бога в качестве высшей абстракции. Мышление абстрактными понятиями трудно давалось московиту. Для русского, настаивал он, божественное сокрыто во всем укладе жизни, в котором вероисповедание и быт составляли одно («бытовое исповедничество»). Но в результате, по мнению Н. Трубецкого, все это вело к устойчивости нации, ибо «и государственная идеология, и материальная культура, и искусство, и религия были нераздельными частями единой системы»[254]. И, получалось у Трубецкого, все, что русофобы называли леностью мысли, нежеланием входить в тонкости, в детали, соотносить принимаемые решения с их неизбежными последствиями, думать о глубинных причинах наблюдаемых явлений, на самом деле было благом, скрепой нашей русской жизни. Тем более что все «русофобы» признавали в русском человеке смелость, воинскую доблесть и жертвенность во имя государства.

Правда, в итоге, признается Н. Трубецкой, из-за нашей русской туранской неспособности мыслить абстракциями, «чрезмерной неповоротливости и бездеятельности теоретического мышления» и поразительная бедность по сравнению с греками, Западом нашей богословской мысли. «Московская Русь, несмотря на всю силу и напряженность религиозного горения, не дала ни одного православного богослова, совершенно так же, как турки не дали ни одного сколько-нибудь выдающегося мусульманского богослова, хотя всегда были набожнее арабов»[255].

Парадокс в том, что сам Н. Трубецкой еще при жизни отказался от идеализации туранского, тюркского наследства в российской психологии, отказался от собственного призыва предать анафеме все европейское, что приобрела Россия в послепетровскую эпоху, целиком и полностью освободиться от «влияния романо-германской культуры»[256]. В 1930 году в письме к П. Савицкому он назвал все эти призывы «безответственными», ибо за ними не стояло ничего, кроме «специфической поверхностной смелости»[257].

Сегодня мы используем самые различные идеологемы прошлого: и славянофильскую утопию, и теоретическое наследство евразийцев, – чтобы отказаться от западной мерки определения уровня нашей цивилизованности, отказаться от перспективы очеловечивания и гуманизации нашей русской жизни. И скажу откровенно, если рассматривать сборник текстов мыслителей Запада XIX века, посвященных описанию современной им России и русских, только как доказательство исходной, непримиримой русофобии, ненависти Запада к России, то он тоже может внести свою лепту в сворачивание западного проекта, который Россия взяла на вооружение в начале девяностых годов ХХ века.

Ведь, например, нынешнее угодничество интеллигенции по отношению к верховной власти сродни тому угодничеству власти, которое царило при дворе Николая I и которое описывает А. де Кюстин в своей «России в 1839 году». Ведь все, что составители сборника назвали «клеветой» на русский народ, живо в нас до сих пор, и прежде всего поразительная внушаемость русского человека, его способность поверить всему на свете, лишь бы не включать в работу свой мозг. Я лишь благодаря многим текстам сборника увидел, что в содержательном отношении евразийство было своеобразным рецидивом западной русофобии.

Конечно, в самом этом русском отношении к Западу и западной культуре есть нечто драматичное, к чему трудно спокойно относиться. С одной стороны, любой образованный человек знает, что и наука, и образование, и гуманитарная культура, и даже религия, христианство пришли к нам с Запада. Мы как-то забыли, что Византия как Восточно-римская империя во всем была наследством и продолжением греко-римской цивилизации. В конце концов, даже письменность пришла к нам с Запада. Русскую империю от начала до конца создали немцы.

Но в силу того, что мы оказались на окраине европейской цивилизации из-за татаро-монгольского владычества над нами, на несколько веков оказались оторванными от развития европейской цивилизации, от эпохи Возрождения и Просвещения, мы, Россия, оказались в роли догоняющей страны. И, несмотря на то, что Россия своей литературой и общественной мыслью внесла существенный вклад в развитие европейской культуры, мы в цивилизационном отношении, в плане обустройства быта людей, развития социальной сферы всегда отставали от своих западных соседей, и даже от Польши, Чехии. И даже несмотря на рывок в области образования и науки, успехи в области индустриализации, сделанные Россией в советское время, мы по многим показателям социального развития продолжали отставать от развитых стран Европы. У нас до сих пор 14 500 женщин погибают каждый год от побоев мужей, любовников и даже собственных детей.

Поэтому всегда был соблазн отказаться от нашей судьбы, от идеи догоняющего развития, от труда по благоустройству своей жизни и сказать, что, напротив, наше преимущество как раз и состоит в том, что мы не Европа, что в нашем цивилизационном отставании, в нашей бедности и убогом, неустроенном быте, в наших брошенных своими родителями детях есть наше моральное преимущество над «мещанским Западом». Ведь на самом деле это наше характерное стремление к цивилизационной особости шло также и от комплексов. Тот же Бердяев в своей статье «Гибель русских иллюзий» (1918) предупреждал, что обещание большевиков поставить русских впереди планеты всей – из этой же серии вечных попыток найти повод отказаться от своей западной родословной, от ежедневного, кропотливого труда по оздоровлению, облагораживанию русской жизни. «Самые противоположные русские идеологии утверждали, что русский народ выше европейской цивилизации, что закон цивилизации для него не указ, что европейская цивилизация слишком „буржуазна“ для русских, что русские призваны осуществить Царство Божие на Земле, царство высшей правды и справедливости»[258].

И вся эта красивая патетика, которой обычно сопровождается уход от сравнения русской жизни с нормами и «законами цивилизации», говорил тот же Н. Бердяев, от «малодушия и бессилия русских мыслящих людей», от нежелания смириться с «истиной и правдой»[259].

Конечно, и русофобия как традиционное нежелание Запада и его мыслителей считаться с нашим национальным достоинством, несомненно, имеет место. К догоняющим странам и цивилизациям те, кто впереди, никогда не относятся с уважением. Но надо понимать, что если мы отдадим себя во власть обид только за то, что они «нас не уважают», то будем влачить такое же жалкое существование, как нынешняя Северная Корея. На обиженных, как говорится, воду возят.

Журнал «Мир перемен», № 2, 2015

Пути советской интеллигенции к российскому консерватизму

О стихийном антикоммунизме, подорвавшем идеологические «скрепы» СССР

Сегодня идеологическая инициатива в России принадлежит тем, кто утверждает, что нельзя стать консерватором, будучи антикоммунистом. Но мне думается, что те, кто так считает, не учитывают качественную разницу между тем, как приходило к русскому консерватизму, к ценностям докоммунистической России наше поколение, поколение хрущевской оттепели, и тем, как осваивают ценности российского государственничества и российского патриотизма они, нынешние сорокалетние и пятидесятилетние. Сегодня для многих консерватизм и антизападничество стали синонимами, а для тех, кто во второй половине шестидесятых и в семидесятые зачитывался Солженицыным, постигал трудный язык Андрея Платонова, консерватизм и антикоммунизм как ценности гуманизма, как ценности Запада, были тесно связаны.

В советское время было понимание того, что разрушенная большевиками Россия была ближе к Западу, к ценностям свободы, к ценностям достатка, чем СССР, в котором мы жили.

Наш консерватизм и наша русскость – речь идет о поколении, заявившем о себе на страницах советской печати еще в середине шестидесятых – являются прежде всего результатом нашего сознательного или стихийного преодоления советской идеологии. И в этом мы, часто сами того не осознавая, были последователями антикоммунизма русских мыслителей начала ХХ века, последователями всех тех, кто предупреждал о большевистской революции как национальной катастрофе и кто после Октября встал на защиту тех русских ценностей, которые разрушила «ленинская гвардия», а потом уже Сталин. На мой взгляд, наше поколение – я имею в виду прежде всего сознательных антисоветчиков – было ближе к традициям русского консерватизма, чем те, кто сегодня связывает русский консерватизм с ценностями коммунизма.

Консерватизм моего поколения – и тех, кто исповедовал ценности «шестидесятничества», и тех, кто, как идеологии «русской партии», развивал идеи национал-коммунизма, – вырастал из оппозиционных настроений, из противостояния господствующей марксистско-ленинской идеологии. Шестидесятники искали отдушину, связывали будущее СССР с реабилитацией нэпа, программой Бухарина, с реабилитацией права на внутрипартийную демократию. Наследники «шестидесятничества» верили, что можно соединить созданную Лениным и Сталиным политическую систему и нашу советскую общенародную собственность с демократией и рыночной конкуренцией. А идеологи русской партии верили, что можно соединить коммунизм с идеалами «Святой Руси», с духовным наследством православной России.

Надо сказать сразу, что идеологи русской партии были антикоммунистами только в одном смысле: в отрицании марксистского интернационализма, в их противостоянии марксистскому учению об отрицании наций и национального сознания. Кстати, идеологов «русской партии», как я помню, очень раздражало высказывание Юрия Андропова о советском народе как новой исторической общности людей. Надо еще осознавать, что в шестидесятые-семидесятые сама постановка вопроса о русских святынях, об особенностях русской души, особенностях русского национального сознания была вызовом официальной идеологии. Газета «Правда» в то время таких понятий не знала.

И первые, и вторые, правда, по-своему, противостояли сложившейся политической системе и господствующей марксистской идеологии, и в этом смысле были двумя частями легальной оппозиции. И те, кто в своем сознании консервировал нэпманскую, досталинскую Россию, и те, кто консервировал в своем сознании начатую Сталиным реабилитацию героики русской истории, были антикоммунистами в том смысле, что противостояли идеологии «реального социализма». Первые противостояли ленинско-сталинской, как они считали, «догматической» трактовке марксизма, вторые, то есть идеологи «русской партии», боролись с интернационалистской трактовкой учения о коммунизме.

Никто из идеологов «русской партии», как я точно знаю, не был всерьез знаком с историей русской общественной мысли, с дореволюционной русской философией. Но все они рано или поздно выходили на идеи Николая Данилевского, на его учение о моральных преимуществах особой русской цивилизации перед Западом. Конечно, идейная борьба между партией «Молодой гвардии» и партией «Нового мира» была борьбой между славянофилами и западниками советского розлива. Надо учитывать, что консерватизм как идеология, как система ценностей, всегда вторичен. Консерватизм Ж. де Местра был реакцией на разрушение французской революции. Консерватизм Николая Бердяева, консерватизм «веховцев» был сначала реакцией на революцию 1905–1907 годов, а потом реакцией на катастрофу 1917 года. Охранительский консерватизм Георгия Победоносцева и Константина Леонтьева, само стремление «заморозить» Россию, был вызван опять-таки стремлением противостоять грядущей социалистической революции.

В том-то и дело, что русский консерватизм моего поколения, поколения тех, кто родился в конце тридцатых – начале сороковых, если и возникал в сознании, то обязательно как антикоммунизм, и прежде всего как разочарование в советской экономической системе. К началу перестройки я не встречал среди интеллигенции ни одного человека, который бы верил в преимущества советской экономики над капиталистической. Конечно, этот стихийный процесс приобщения к ценностям консерватизма, и прежде всего к ценностям религии, православия, внутренний протест против государственного атеизма, рост понимания того, что без частной собственности нельзя создать эффективную экономику, чаще всего не носил концептуального характера. Понятие «консерватизм» не использовал даже Александр Солженицын в своих трех антикоммунистических статьях, вошедших в сборник «Из-под глыб».

Этот наш стихийный консерватизм как антикоммунизм нес в себе, во-первых, протест против государственного атеизма, политики разрушения церквей, во-вторых, протест против ленинского «нравственно все, что служит победе коммунизма», то есть нес в себе стихийное оправдание того, что Горбачев называл «общечеловеческой моралью». В-третьих, наш стихийный консерватизм нес в себе утрату веры в преимущества социалистической организации труда над частнокапиталистической, утрату веры в возможность построения коммунизма. В-четвертых, он нес в себе негативное отношение к пролетарскому интернационализму, к идее отмирания наций и национального сознания. Но, сколько я помню, к началу перестройки уже было мало тех, кто верил в историческую неизбежность социалистической революции в России. Кстати, я пришел на философский факультет МГУ, чтобы доказать самому себе, что Октябрь все-таки был случайностью в русской истории, что Россия могла развиваться по-другому, по тому пути, по которому она развивалась до 1917 года. И на первом, и на втором курсе я писал курсовые на кафедре диамата по теме «Необходимость и случайность в историческом развитии» и в то время «откопал» и у Энгельса, и у Плеханова много идей, которые работали на мои убеждения. Хотя, наверное, мой антикоммунизм разделяли в то время не более 10–15 студентов философского факультета МГУ. Кстати, все они, антикоммунисты и антимарксисты, за исключением меня, уходили на кафедру логики, чтобы не связывать свою жизнь с преподаванием официальной идеологии в вузах.

Все эти разговоры о том, что русский консерватизм и антикоммунизм несовместимы, порождены особенностями нашей демократической революции 1991 года, порождены тем, что ее инициаторами и вождями были не лидеры оппозиции, как в странах Восточной Европы, не борцы с системой, сидевшие в тюрьмах, а члены КПСС, представители партийной номенклатуры третьего розлива, как правило – марксисты и коммунисты до мозга костей.

Были у нас в СССР, конечно, и те, кто, в отличие от шестидесятников и представителей «русской партии», прямо переходил на позиции русского консерватизма и русского антикоммунизма. Несомненно, к примеру, Александр Солженицын и Игорь Шафаревич были куда ближе к русскому консерватизму, чем те же идеологии «русской партии». Но на самом деле, как мы знаем, все наши настоящие оппозиционеры, борцы с системой не сыграли какой-либо существенной роли в политических процессах, которые происходили в последние годы перестройки. Не могу не напомнить, что мои статьи «Истоки сталинизма», опубликованные подряд в четырех номерах журнала «Наука и жизнь» (№ 11–12 за 1988 год и № 1–2 за 1989 год) и посвященные разоблачению аморализма учения Маркса о революционном терроре, пропаганды Марксом «плебейского терроризма» якобинцев, были в штыки встречены как нашими шестидесятниками, так и идеологами «русской партии». Еще раз повторяю: на самом деле нынешняя мода на соединение традиций русскости с ценностями коммунизма является не столько продолжением традиций русского консерватизма, сколько реакцией на хаос девяностых, на национальный нигилизм бывших шестидесятников, пришедших в 1991 году к власти в России с помощью Ельцина. Отсюда, от негативной реакции на распад государственности в начале девяностых, и неизбежная идеализация «советской державности», «советской государственной дисциплины», которую мы наблюдаем сегодня в посткрымской России. Не забывайте, Николаю Бердяеву и Петру Струве и в голову не приходило связывать свой консерватизм с традициями российской имперскости. Хотя они были сторонниками великой России. Но для них великая Россия связывалась прежде всего с внутренним, духовным и экономическим могуществом.

Я как выпускник философского факультета МГУ (1963–1968 годы), привлекший внимание к своим статьям в «Комсомольской правде» еще в 1966 году, и как человек, которому посчастливилось быть знакомым и часто общаться со всеми выдающимися представителями советской интеллигенции того времени, утверждаю, что тогда, во второй половине шестидесятых – начале семидесятых, сами понятия «мысль», «интересно», «достойно внимания» были синонимами понятий «антидогматизм», «антисоветизм». И в этом стремлении выйти за рамки официальной идеологии представители шестидесятнического направления ничем не отличались от «молодогвардейцев».

Для «левых» героизм состоял в критике с помощью Карла Маркса советского бюрократизма. Для сторонников «русской партии» героизм состоял в публикации статей и книг о масонах, о масонском происхождении Февраля. Этим мы жили и этому радовались, и, честно говоря, никто тогда не думал, что через какие-нибудь двадцать лет советская система со своей марксисткой идеологией распадется.

Не все, кто претендовал в советское время на собственное мнение, на собственную позицию, на собственные мысли, осознавали изначальную антисоветскую направленность своего интеллектуального творчества. Но, на самом деле, медленно, постепенно все эти маленькие прорывы за рамки официальной идеологии расшатывали советскую систему. Иногда то, что было в подсознании, невольно вырывалось на люди публично. И даже у очень правоверных советских людей. Наиболее характерно в этом отношении признание профессора МГУ Василия Васильевича Соколова, одного из самых ортодоксальных преподавателей нашего факультета, во время круглого стола «КП», посвященного преподаванию философии в вузе, который я проводил в июне 1967 года в стенах редакции. Речь идет о его признании, что «ленинское учение о противоположности материализма и идеализма является слишком зыбкой почвой для серьезного изучения истории философии». Редактор отдела Валентин Чикин (в будущем – бессменный главный редактор «Советской России») этот подкоп под ленинизм сознательно пропустил в печать. Кстати, тогда Валентин Чикин был типичный шестидесятник. Он, как и все мы, работники отдела, считал, что если бы вместо Сталина пришел к власти Бухарин, то СССР превратился бы в демократическую страну с эффективной экономикой. Кстати, в своей книге «Сто зимних дней» Валентин Чикин обращал внимание на ленинское учение о кооперации, которое предполагало соединение частной рыночной инициативы с основами советской власти. И самое страшное, что цензор «Комсомолки» тоже пропустил в печать этот откровенный выпад против философских основ советской государственной идеологии. Скандал! Василия Васильевича спасло положения участника ВОВ. Меня спасло мое положение отличника, одного из лучших студентов факультета. Но факт остается фактом. Эта антисоветская, антисистемная интенция, то, что я называю стихийным антикоммунизмом, сидела в душе каждого, кто обладал способностью самостоятельно мыслить и обладал каким-то достоинством.

Еще один пример. Один из наиболее талантливых и одаренных, но ортодоксальных марксистов нашего времени, знаменитый Эвальд Ильенков, на мой вопрос в публичной аудитории, еще в 1982 году, в актовом зале Института психологии Академии наук СССР: «Как совместить с материализмом кантовский императив?» – отвечает: «Там, где начинается чувство совести, кончается материализм».

Но советскую систему и марксистско-ленинскую идеологию спасало то, что каждый отряд советской интеллигенции, решившись на поступок, на самостоятельную мысль, противостоял только одной из многих «скреп» советской идеологии и никак не связывал свое идеологическое новаторство, свой скромный антикоммунизм в рамках советской системы с идеологическим новаторством других интеллигентских партий. Сегодня понятно, что частный выпад против идеологии по поводу одного из догматов марксизма допускался, ибо он не выглядел как революция против основ. А те, кто выступал сразу против господствующей идеологии и заявлял о себе во всем как антикоммунист и антисоветчик, естественно оказывались уже в тюрьмах, а после 1974 года – за границей. А так, по кусочку, бороться с идеологией более-менее удавалось.

История «русской партии» началась с текста обращения выдающихся, старейших деятелей советской культуры – Сергея Коненкова, Павла Корина и Леонида Леонова – к молодежи с призывом «Берегите святыню нашу!». Здесь впервые было сказано этими деятелями культуры, что «церкви и другие культовые здания» – это не только «объекты религиозного значения», не место пребывания «опиума для народа», но и свидетельство художественного и духовного творчества русского народа. Кстати, с этого обращения, которое на самом деле инициировал мой шеф, тогда завотделом пропаганды ЦК ВЛКСМ Валерий Ганичев, и началась в СССР реабилитация православия, русских святынь, а потом и русских православных традиций. Негативной реакции Политбюро ЦК КПСС на это послание не было. Но в данном послании на самом деле явственно звучал призыв вернуться к традиционным ценностям русского консерватизма.

Писатели-почвенники подрывали социалистическую идеологию рассказом правды об ужасах коллективизации, голода тридцатых годов. Обычно вспоминают в этой связи «Драчунов» М. И. Алексеева. Но лично для меня правда об ужасах начала тридцатых, о тяготах советской жизни, о том, как много пережили русские люди и даже дети во время раскулачивания, раскрылась в повести Виктора Астафьева «Кража». Вся эта литература, русская по духу и по сути антисоветская, в том числе романы Василия Белова «Кануны» и «Год великого перелома», «Прощание с Матерой» Валентина Распутина, подрывали веру во все то, что говорила об истории СССР официальная идеология. Валентин Распутин в своем романе «Прощание с Матерой» словами своей героини Дарьи прямо осуждает официальную мораль за то, что для нее недоступно понятие совести, что она такая глыба, из-за которой невозможно отличить добро от зла.

На самом деле, если всерьез судить о подвиге советской литературы второй половины шестидесятых – семидесятых, то можно сказать, что она на самом деле камня на камне не оставила от официальной классовой морали, вольно или невольно ставила под сомнение моральную ценность социалистического строительства в СССР. В 1996 году, точно не помню, Александр Солженицын на приеме во французском посольстве по случаю вручения ему очередной премии жаловался на свою судьбу: «Валентин Распутин, – говорил он мне, – не меньший антисоветчик, чем я. Но меня за „Один день Ивана Денисовича“ в конце концов выслали из страны, а его, Валентина Распутина, за его антисоветское „Прощание с Матерой“ наградили Ленинской премией». И действительно, парадокс состоит в том, что при Брежневе довольно часто, несмотря на мнимый догматизм Михаила Суслова, государственные награды присуждались за очередное литературное восстание против официальной советской идеологии, за реабилитацию основ консерватизма, за реабилитацию христианского «не убий». Кстати, что имеет прямое отношение к теме моего разговора, в новой, якобы посткоммунистической России многие не понимают, что без консервации абсолютного приоритета христианской морали, принципа «не убий», без консервации самоценности человеческой жизни, консерватизм вообще не имеет смысла. Нынешнее «державничество», опирающееся на принцип «цель оправдывает средства», – это уже не консерватизм, а идеология репрессий.

Шестидесятники-западники подрывали советскую идеологию уже по-своему. Они уже, как могли, пытались опрокинуть советскую идеологию ссылками на ценность свободы, демократии. Кстати, не могу не сказать, что все-таки для шестидесятников-западников ценность человеческой жизни, при всех и симпатиях к Ленину, была выше, чем у идеологов «русской партии».

Но, повторяю, все эти формы подкопа под существующую государственную идеологию существовали сами по себе. С одной стороны, наблюдалось противопоставление русских национальных традиций и святынь безликости советского интернационализма. С другой стороны, наблюдалось противопоставление ценностей демократии и свободы русским державническим, и прежде всего советским, традициям. Но никогда, ни в шестидесятые, ни в семидесятые, ни в первой половине восьмидесятых я не встречал в легальной советской печати попыток совместить государственничество, державничество как ценности русского патриотизма, русского консерватизма, с ценностями свободы и человеческой жизни. Ни одна партия, ни один политик в годы перестройки не выступили с политической программой, которая бы последовательно опиралась на ценности просвещенного русского патриотизма, на либеральный консерватизм Николая Бердяева и Петра Струве. Ни одна партия не пыталась в это время соединить русское государственничество с ценностями свободы и гуманизма.

Правда, был один такой случай. Когда Президиум Академии наук выдвинул мою кандидатуру на освободившееся место от Академии наук СССР на Съезд народных депутатов СССР, на место умершего Андрея Сахарова, я предложил во время своего выступления перед собранием выборщиков программу сохранения СССР, сохранения нашего исторического государства, но опирающегося на ценности свободы и гуманизма. Но против меня прежде всего выступили либералы-академики во главе с Георгием Аркадьевичем Арбатовым. Как они мне потом честно сказали, для них любой русский патриотизм и любой русский консерватизм, даже либеральный, несет в себе опасность черносотенства.

Теперь, сравнивая задним числом этот стихийный и сознательный антикоммунизм в СССР во второй половине шестидесятых, в семидесятые, с уже сознательным антикоммунизмом польской интеллигенции конца семидесятых, я могу понять, почему у нас произошла антикоммунистическая революция сверху, а у них – подлинное народное восстание против советской системы. Не забывайте, что мне, как автору революционной по тем временам статьи «Подлинные противоречия социализма», опубликованной в августе 1980 года в Варшаве в журнале «Студиа филозофичне», выпала честь быть не только идеологом горбачевской перестройки, но и одним из идеологов польской «Солидарности», как полушутя, полусерьезно говорили ее лидеры (с 1978 по 1981 год я работал доцентом Института философии и социологии ПАН по специальному приглашению Академии наук Польши). Теперь понятно, почему у них, поляков, победа национального консерватизма совпала с декоммунизацией, а у нас, особенно в последнее время, русский консерватизм стал оправданием большевистского эксперимента. Там, в Польше, декоммунизация в идеологии сознательно и последовательно связывалась с традициями польского консерватизма, со стремлением значительной, подавляющей части польской интеллигенции, которые были воцерковленными католиками, не просто освободиться от навязанной СССР советской системы и марксистской идеологии, но восстановить многовековую, традиционную католическую Польшу с ее традициями польской демократии, с традиционным укладом польской деревенской жизни. У нас же, как я попытался показать, ни одна из партий интеллигенции не стремилась восстановить дореволюционную, разрушенную большевиками Россию, у нас никто не исповедовал последовательно целостный русский консерватизм. И это, наверное, еще связано с тем, что у поляков была живая преемственность между теми, кто пришел к консерватизму еще в довоенной Польше, и кто, как друзья и однокурсники кардинала Войтылы, будущего Папы Римского, последовательно разрушали польский социализм. Будем откровенны: если бы не стал кардинал Войтыла Папой Римским, то разрушение социализма в странах Восточной Европы задержалось бы на добрых десять лет. Но все таки, я имею право об этом говорить, польский социализм был куда слабее, чем наш, советский. И это, наверное, связано с тем, что польская католическая интеллигенция была куда более польской, куда более преданной своим национальным традициям, чем, к примеру, советские литераторы и публицисты, объединившиеся вокруг «русской партии». Я, наверное, единственный человек в мире, кто имел возможность почти одновременно общаться и с идеологами «русской партии», и с идеологами «польской партии». Так уж получилось, что осенью 1980 года я подружился всерьез с идеологами «польской партии», теми представителями Костела, которые почти вручную руководили Лехом Валенсой. Я имею в виду прежде всего руководителя Клуба католической интеллигенции Анджея Веловейского и руководителя Собрания ста выдающихся представителей польской интеллигенции Клуба «ДиП» Богдана Готовского. Так уж получилось, что у меня в квартире на Грохове в Варшаве они вместе с вновь избранным руководителем Союза польских журналистов Стефаном Братковским обсуждали свою программу действий. Моя задача состояла в том, чтобы указать им на те шаги «Солидарности», которые могут вызвать болезненную реакцию со стороны СССР. Но я не об этом, я о том, что больше всего волновало этих представителей польской интеллигенции. Первое и самое важное – чтобы те или иные действия «Солидарности» не привели к гражданской войне. Они, обсуждая свои программы, все время повторяли: «Поляк в поляка не стреляет!». Далее, они все думали о том, как бы не подставить своими действиями польский Костел. С их точки зрения, польский Костел не должен напрямую вмешиваться в начавшуюся политическую борьбу. Далее, их очень волновало, чтобы сблизить позиции рабочей и интеллигентской «Солидарности» с интересами польских хлопов, польских крестьян. Ну и для них было ясно, что не может быть возрождения Польши, восстановления национальных традиций без освобождения от навязанной им СССР социалистической системы. Так вот, я, честно говоря, никогда не слышал от моих соседей и тоже друзей, идеологов «русской партии», каких-либо серьезных сожалений по поводу сталинского раскулачивания, по поводу гибели крепкого, настоящего русского крестьянина. Кстати, у всех деревенщиков есть какое-то доброе отношение к крепкому крестьянину. Здесь они ничем не отличаются от Андрея Платонова. Но лично я не помню, чтобы идеологи «русской партии» говорили что-то хорошее о русском кулаке, о добротном хозяине. Все идеологи «русской партии» были сторонниками колхозов, социалистической организации труда на земле. Только в начале девяностых мой сосед, идеолог русской партии Сергей Семанов согласился со мной, что коллективизация погубила русскую деревню.

Как я уже сказал, это был какой-то особый русский патриотизм без любви к конкретному русскому человеку, и прежде всего без любви к основе русской нации – крестьянству. Далее. «Русская партия» качественно отличалась от «польской партии» тем, что она не только не имела никаких планов по поводу расшатывания и ослабления советской системы, но и, напротив, делала ставку на сохранение основ политической системы, созданной Сталиным. И когда уже позже, в 2006 году, тот же Сергей Семанов в своем предисловии к сборнику «К не нашим» будет утверждать, что «приклеить к деятелям „русской партии“ политические обвинения было нельзя, все они искренне, открыто стояли за советскую власть, в диссиденты не стремились, с иностранцами не якшались», он был абсолютно искренен. Идеологи «русской партии» до начала перестройки ожидали появления какого-то члена Политбюро, а еще лучше – нового Генерального секретаря, который бы, опираясь на них, довел бы до конца сталинскую политику национализации КПСС. Различия между «русской партией» и «польской партией» носили качественный характер, хотя и первые, и вторые желали возрождения своей национальной церкви, усиления ее позиций и т. д. За различным отношением «русской» и «польской» партий к крестьянству стояли исходные мировоззренческие различия. «Польская партия», как настоящая консервативная партия, ставила, наряду с религией, во главу угла ценность частной собственности. Наша «русская партия» хотела одновременно и возрождать православие, и сохранить результаты сталинской коллективизации. И это связано с тем, что на самом деле наша «русская партия» создала себе тот образ русского народа и русского крестьянина, который на самом деле не имел никакого отношения ни к русской жизни, ни к русской действительности. Польская интеллигенция знала своего хлопа, была рядом с ним и всегда отдавала себе отчет, что, если кто-то убьет традиционный крестьянский труд на своем поле, то от польской нации ничего не останется. Когда-то Константин Леонтьев говорил, что славянофилы придумали себе русский народ, которого никогда не было в действительности. С чистой совестью могу сказать, что при всем своем патриотизме, при всей своей любви к России идеологи «русской партии» жили мифами, которые имели малое отношение к советской действительности, к тому, чем жил и к чему стремился русский народ в последние годы советской власти.

Даже те идеологи «русской партии», которые выросли в деревне, как Михаил Лобанов, о чем свидетельствует его публицистика, не желали русскому крестьянину каких-либо благ в его жизни, не желали ему лучшей доли в этой жизни, на этой земле. И все дело в том, что практически у всех идеологов «русской партии», особенно это чувствуется в публицистике Виктора Чалмаева, русскость обязательно связывается со страданием, с испытанием бедностью, с неустроенностью быта. Как говорят сегодня его последователи, так называемые идеологи особой русской цивилизации, жить по-русски – это жить обязательно «на минимуме материальных благ» и работать «с надрывом» во имя великих целей. При всем уважении к тому, что сделала «русская партия» для пробуждения в СССР интереса к нашему духовному наследству, к нашим славным воинским традициям, все-таки у ее идеологов не было какой-то человеческой любви к самим людям, желания, чтобы русские все-таки имели какие-то радости в жизни, имели право на счастье. На самом деле за всей этой борьбой «с утробностью» стоит какой-то труднообъяснимый садизм. Ведь никто столько не страдал в нашем ХХ веке, как русский народ. Но вся проблема в том, что, как мы видим, возрождение русского консерватизма в рамках советской идеологии не сопровождалось оживлением человеколюбия, традиционного русского сострадания к болям близкого человека.

В силу сказанного, на мой взгляд, реабилитация русскости у идеологов этой партии почему-то всегда оборачивалась реабилитацией идеалов Октября. За всеми этими разговорами о русскости, которыми насыщена публицистика деятелей «русской партии», всегда слышится «Как закалялась сталь» Николая Островского. Поэтому на самом деле никакого русского консерватизма в точном смысле этого слова у нас в советское время не было. Пронзительные и даже неожиданные для того времени, для шестидесятых, для семидесятых слова о «русской душе», о «русских святынях» у идеологов «русской партии» по непонятной причине не сопровождались состраданием к судьбе этого народа, к его мукам, к его трудной, неустроенной жизни. Напротив, все время подчеркивалось, что он русский именно потому, что он должен вечно страдать. И, честно говоря, мне трудно понять Юрия Андропова, который обнаружил в текстах идеологов «русской партии», в том числе и в текстах Сергея Семанова, какой-то подкоп под советскую идеологию. На самом деле идеологи «русской партии» были самыми искренними и самыми последовательными советскими людьми. Ведь на самом деле в одном и том же тексте, в одном и том же разговоре, наряду с обличением «большевиков-инородцев», которые якобы разрушили исконную Русь, слышался восторг по поводу, как писал тот же Семанов, «великой революции», которая якобы была и есть «наше бесценное национальное достояние». И критика русофобского переворота Ленина, и патетика по поводу ленинского Октября, якобы прославившего на века Россию, соседствовали рядом и никогда не осознавались как кричащее противоречие в сознании этих людей. И этого осознания не могло произойти, ибо тогда разрушилась бы вся эта приятная для их души идеологическая конструкция, где находилось место и для осуждения большевистской катастрофы, и одновременно для веры в исключительность русской нации, в ее якобы исходное коллективистское превосходство над мещанским Западом. И, кстати, по этой причине идеологи «русской партии» куда более враждебно относились к «предателю» Александру Солженицыну, чем те же демократы-шестидесятники. И это не случайно. Последовательный русский патриотизм Александра Солженицына, доведенный до логического конца, до осуждения преступлений ленинского Октября, разрушившего православную Русь, напоминал идеологам «русской партии» об их непоследовательности. Тем более оставался для идеологов «русской партии» болезненным вопрос о причинах активной поддержки русским народом русофобов, которые призывали его надругаться над своими собственными святынями. На самом деле идеология «русской партии», которая пыталась расширить ценностную основу того, что Сергей Семанов называл «начатой при Сталине широкой кампанией по возрождению государственного российского патриотизма», в главном, в отношении к ценности человеческой жизни, к ценностям свободы и демократии, тем более к ценностям права, частной собственности, была чисто коммунистической, марксистской. Просто идеал коммунизма был подменен ими, идеологами «русской партии», их своеобразным пониманием идеалов русскости, просто историческая русскость была довольно грубо подправлена под коммунистичность, превращена в бесконечную жертвенность и в борьбу со своей «утробностью» во имя идеалов коммунизма.

И парадокс состоит в том, что у врагов «русской партии», у шестидесятнической интеллигенции, с которой я общался, дружил в стенах «Комсомольской правды» и позже, которой действительно «не было жаль старой России», которая была далека от православия, все же в отношении к русским людям, к тем же жертвам сталинских репрессий, сталинской коллективизации и сталинского раскулачивания, было больше гуманизма и человечности, больше сострадания, чем в душе тех, кто на словах поклонялся православным святыням. И это поразительно. Интеллигентский гуманизм шестидесятников, разбуженный хрущевской оттепелью, по моему глубокому убеждению, нес в себе больше христианства, чем идеология «русской партии», якобы основанная на идеалах православия. И поэтому, честно говоря, я, со студенческих лет «веховец» (во всех доносах, которые на меня писали в КГБ «профессионалы», присутствовало это обвинение меня в преклонении перед Бердяевым), находил чаще общий язык с шестидесятниками, чем с идеологами русской партии. И общим с шестидесятниками у меня было не только желание и ожидание демократических перемен, но и отношение к ценности человеческой жизни. Все дело в том, теперь я это начал понимать, что за моим расхождением с идеологами «русской партии» в отношении к Сталину стоял различный подход к смыслу и ценности человеческой жизни. Конечно, радоваться свету, которым якобы «озарил человечество» ленинский Октябрь, могли только люди, не думающие о судьбе тех, кто сгорел в огне гражданской войны. И у многих шестидесятников отношение к свету ленинского Октября мало чем отличалось от отношения к этому же свету у идеологов «русской партии». Но все же у них, у шестидесятников, по отношению к жертвам сталинских репрессий, в том числе и по отношению к мукам и страданиям коллективизированного русского крестьянства, было много человеколюбия.

Шестидесятник, наш с Игорем Клямкиным заведующий отделом пропаганды «Комсомольской правды» Владимир Кокашинский очень любил Федора Достоевского и очень часто любил повторять его слова, что «счастье всего человечества не стоит слез одного измученного ребенка». Именно он, Владимир Кокашинский, еще в 1965 году посоветовал мне один на один, не отрываясь, прочитать главу «Великий инквизитор» из «Братьев Карамазовых». И после этой ночи, когда я вошел душой в текст «Братьев Карамазовых», я действительно стал другим человеком. Меня еще утром тряс нервный озноб. Правда состоит в том, что идеологи «русской партии», с которыми я общался, прекрасно знали историю России, классику русской литературы, но не питали особой симпатии к, как они говорили, «нервическому» Достоевскому. Обращает на себя внимание, что во всей публицистике русской партии не присутствует какое-либо влияние русской религиозной философии, вообще русской дореволюционной антимарксистской публицистики.

И самое поразительное, что идеологи «польской партии», с которыми я общался в 1980 году в Варшаве, по своему отношению к реалиям социализма в своих первых программах по совершенствованию социалистической экономики были очень близки шестидесятничеству моих коллег в «Комсомолке». Володя Кокашинский вместе с Анатолием Стреляным давали мне задание найти марксистское оправдание для опыта Худенко, для обоснования бригадного подряда, бригадного хозрасчета в рамках колхозов. Я им тогда предложил ссылаться на учение Карла Маркса об отличии реального, эффективного обобществления от формального, юридического. А в сентябре-октябре 1980 года мои знакомые, идеологи «Солидарности», пытались использовать те же идеи Маркса о реальном обобществлении для оправдания бригадного подряда на судоверфи имени Ленина в Гданьске. Кстати, Лех Валенса добивался в конце семидесятых того же, чего добивался Худенко в СССР в середине шестидесятых, то есть права на бригадный хозрасчет. Не могу не сказать, что идеологи «русской партии» были очень далеки от этих споров о месте рынка и рыночных отношений в советской экономике.

Я думаю, не случайно в очередной критический момент русской истории, в начале девяностых, когда решалась судьба России, идеологическая инициатива оказалась не за русской партией, а именно за шестидесятниками – Гавриилом Поповым, Юрием Афанасьевым, Леонидом Баткиным, Галиной Старовойтовой. И не потому, что названные политики больше были погружены в духовные основы русской культуры, чем идеологи русской партии, а потому, что они обладали более реалистичным образом русского человека, его интересов и дум. Идеологам «русской партии» в тот момент нечего было сказать советскому русскому человеку, который устал от вечного советского дефицита, от жизни на «минимуме материальных благ», который на самом деле больше всего мечтал о достойной, устроенной жизни, которой, как он считал, живут люди «за бугром». Идеологи «русской партии» не учли тогда, что западниками были не только их противники – демократы-шестидесятники, но и советские народные массы. Кстати, ни одни народ в человеческой истории никогда не связывал смысл своей жизни с сознательным умерщвлением своей плоти, с жизнью на «минимуме материальных благ».

И думается, что эти уроки перестройки, уроки распада СССР необходимо учитывать новому поколению российских патриотов и государственников. На мой взгляд, беда посткрымских патриотов состоит в том, что они, как и их предшественники, идеологи «русской партии» шестидесятых, живут иллюзиями о русской душе, которая якобы счастлива только тогда, когда мучает свою плоть и умирает во имя великих целей. На самом деле миф об особой русской цивилизации и особом русском человеке-нестяжателе создан для того, чтобы погреть душу среди своих единоверцев – русских мечтателей. Но с этим мифом выходить к людям, на мой взгляд, пустая затея. При помощи учения об особой русской цивилизации, при помощи учения о консерватизме, который якобы тождественен идеалам коммунизма, невозможно заниматься серьезной политикой. Русский консерватизм, который не свяжет красоту духовного порыва со здоровьем «человеческой утробы», не свяжет внешнее могущество государства с внутренним, экономическим, не имеет никаких шансов овладеть современной, кстати, самой индивидуализированной Россией в ее истории. Антизападничество, то есть нарочитое противопоставление ценности суверенитета и национального достоинства ценностям свободы, ценностям достатка, на самом деле оттолкнет от русскости значительную часть новой, посткоммунистической России. Не может быть духовного возрождения России, опирающегося на ее святыни, без последовательной декоммунизации. Нет на самом деле сегодня какой-либо серьезной альтернативы либеральному консерватизму Николая Бердяева, который пытался связать русскость не только с традициями нашей духовности, но и с традициями свободы, гуманизма и любви к человеку.

«Тетради по консерватизму», № 4, 2015 год

Вместо заключения

Пора кончать с русской бедностью

Мой собеседник, прихожанин церкви в Спасе-на-Угре, мужчина лет шестидесяти, по всему – отставной военный, на лестнице у входа в главный храм Воротынского женского монастыря, в перерыве между службами (это было 31 июля 2016 года) тоже учил меня русскому оптимизму. «Слава богу, – говорил он с восторгом, – наш родной Путин – православный, а не мусульманин, какой-нибудь Кадыров. А с остальным мы сами справимся. Прожили худо-бедно в СССР семьдесят лет в окружении врагов, а сейчас вместе с Путиным тем более выдюжим».

И когда батюшка после крестного хода по случаю праздника Калужской иконы Божьей Матери привел нас в трапезную, мой собеседник-оптимист показал мне на обильный стол – рыбная запеканка, пироги с красной смородиной, каша, мороженое – и сказал: «Вот так и будем жить – не тужить».

Но, наблюдая, как мой оптимист-собеседник, сосед по столу, во время чтения нам матушкой истории чудесных исцелений, связанных с Калужской иконой Божьей Матери, набрасывался на очередную, вторую или третью, порцию рыбной запеканки, что, на мой взгляд, не приличествовало торжественности момента, я лично еще раз убедился, что мое восстание против тех, кто, как руководители Всемирного русского собора, призывают подданных нового русского царя «жить на минимуме материальных благ», оправдано. Нет в душе нуждающегося, голодного ни чувства стыда, ни Бога, ни силы, способной привести его на путь к Всевышнему. Не сможет нынешняя, озлобленная от своей вечной неустроенности Россия второй раз пройти через испытания «осажденной крепости».

Я никого не осуждаю, но я не могу жить с закрытыми глазами и не видеть, что в нашей новой, наступающей на нас бедности на самом деле ничего возвышенного и духовного нет. Я не могу не видеть, что рост бедности ни к чему, кроме агрессии, зависти, озверения и одичания, не ведет. Если даже для отставного военного, при его пенсии, халявный обед – большая радость, то каковы реальные настроения тех 20 процентов населения страны, у которых, как показывают опросы, уже не хватает денег для приобретения самой простой пищи?

Радость и восторг по поводу того, что Путин, наш новый самодержец, «свой, русский, православный», даже если эта радость идет от души, во что я, честно говоря, мало верю, на самом деле, как все эмоциональное, временное не имеет глубинных корней. Русский ветер перемен в настроении людей может унести ее, эту радость, в небытие, точно так, как этот ветер уносит прочь парашютики одуванчиков. Уже сейчас много простых, далеких от политики русских людей, как в сказке Андерсена, начинают видеть очевидное, то, что не было видно в нулевые, в том числе и мне. Начинают видеть простую телесность, голость путинского желания как можно дольше оставаться у власти, сделать все возможное, чтобы ее сохранить. И я их, прозревших, понимаю. Голая жажда власти у меня вызывает такое же отвращение, как и голая жажда майданов. Наверное, Путину самому трудно ответить на вопрос, что на самом деле движет им сегодня – желание сохранить Россию или страх потерять свою уникальную самодержавную власть. И только Бог знает, когда кончится этот уникальный для современной европейской цивилизации эксперимент по удержанию самодержавной власти. Хотя Путину вряд ли удастся побить рекорды самодержавия, установленные к сегодняшнему дню тем же Назарбаевым. Может быть, действительно нам надо примириться с нашей евразийскостью и мыслить образами и примерами политики Средней Азии? У меня нет оснований считать, что потребность в демократических реформах в России выше, чем, к примеру, в Азербайджане или Казахстане.

Я, честно говоря, не знаю, как минимизировать негативные последствия «крымской весны», как убедить Запад, что у нас на самом деле нет ни сил, ни желания восстановить Россию в границах бывшего СССР. Мы на самом деле не имеем ни сил, ни желания с кем-то всерьез воевать. Но я убежден, что в любом случае, пока не поздно, пора остановиться, не переходить из-за неоправданных державных амбиций, из-за амбиций честолюбивого русского медведя через красную черту, за которой начинается хаос и беспредел людей, которым нечего терять, кроме своей нищеты. Никакая национальная гвардия или возрожденное сталинское НКВД нам не поможет, если у матерей не будет чем накормить своих детей перед школой.

Старый русский проект «великодержавие за счет пустых щей крепостного», на мой взгляд, себя исчерпал полностью и окончательно. И на этот счет не должно быть никаких иллюзий у нынешней власти. Если можно действительно спасти остатки русского мира, то только за счет того, что жизнь простого русского человека станет достойнее, обильнее и радостнее, чем жизнь белорусская, казахстанская или украинская. Чем больше мы будем тратить денег на иллюзии, связанные с различного рода инициативами по поводу Евразийского союза, тем сильнее наши соседи – и белорусы, и казахи – будут смотреть на Запад.

Из-за простого, кстати, естественного желания Путина как постсоветского государственника привести Украину в Таможенный союз на самом деле распалась сердцевина русского мира. Скорее всего, надолго великороссы и малороссы стали врагами. Пора расстаться с советскими иллюзиями. Никакое прочное единство бывших советских республик в ближайшее время не предвидится. Пора, наконец, расстаться со своими великодержавными собирательными иллюзиями и вплотную заняться собой, заняться благоустройством русской жизни. Единственная русская идея, которая всем будет по душе и которая может нас спасти, – это политика последовательного преодоления традиционной русской нищеты, от которой действительно русский человек окончательно устал. Россия сегодня не Запад прежде всего потому, что мы беднее, чем другие народы Европы, никак не можем преодолеть наше отставание, неустроенность нашего быта, нашей жизни. Теперь я понимаю то, чего не понимал в начале девяностых, полемизируя с уже покойным Колей Шмелевым, понимаю, что даже чистота в общественных туалетах очень важна для полноценной человеческой жизни.

Не знаю, но, точно как в начале восьмидесятых я ощутил неизбежность гибели мира социализма, как я ощущал неизбежность распада СССР в результате суверенизации РСФСР, точно так я чувствую неизбежность окончательной гибели России, если власть будет продолжать свою нынешнюю политику «затягивания поясов» во имя государственнического престижа. Беда в том, что «затягивание поясов» в условиях нашего вопиющего неравенства, когда несколько процентов населения владеет 80 % национального богатства, на самом деле является просто безумием потерявших чувство реальности людей. Ведь простые люди прекрасно понимают, что сама власть не будет заниматься этим «затягиванием поясов» ни у себя, ни тем более у своих детей, которые, как правило, являются гражданами или Англии, или Швейцарии. Не смогут русские снова пройти через семьдесят лет противостояния с Западом в полуголодном состоянии, с чем связывал свой русский оптимизм мой собеседник на лестнице, ведущей в храм села Спас-на-Угре.

Но я думаю, и только в этом состоит мой оптимизм, что все-таки пока есть возможность сохранить стабильность, которую принес в нулевые Путин, сохранить управляемость страной, надо все усилия власти переключить на борьбу с возрастающей бедностью. Пора перестать дергаться во внешней политике и использовать все возможности для преодоления нашей традиционной русской нищеты. И если сохранится стабильность, тем самым мы избежим нового витка распада России, который начался в 1991 году, и тем самым мы сохраним возможность хотя бы в будущем, при новых поколениях строить полноценную жизнь, когда в России вместо подданных появятся граждане, желающие сами строить свое будущее. Но и для того, чтобы сохранить стабильность, при нашем самодержавии надо, чтобы Путин, от которого стала зависеть целиком и полностью судьба страны, не просто ходил в церковь, как православный человек, но и привнес в свою душу немного смирения, смирения перед фактами, сумел обуздать свою гордыню военного человека во имя благосостояния своих подданных, во имя сохранения своей Родины. Нельзя уже точно во имя очередного щелчка по носу Обамы или госпожи Меркель сокращать и без того короткую жизнь в России, лишать ее так нам необходимых инвестиций в и без того отсталое производство. Я прекрасно понимаю необходимость и сохранения безопасности страны, и ее суверенитета. Но надо понимать, что если не будет достойной и полноценной жизни граждан, не будет здорового во всех смыслах общества, развивающегося общества, то и суверенитет потеряет свой смысл. Еще раз повторяю: великодержавность за счет пустых щей себя дискредитировала полностью и окончательно.

Примечания

1

См.: Ципко А. Русские уходят из России // Известия, 26.05.1990.

2

Бердяев Н. А. Русская революция и мир коммунистический // Русская идея. – Харьков, «Фолио» – Москва, АСТ, 2002. – С. 478–479.

3

Михаил Ростовский. Чистый четверг… // МК, 29 июля 2016 г.

4

Трубецкой Н. С. К украинской проблеме. Избранное. – М., 2010. – С. 471.

5

Дорошенко Д. И. По поводу статьи кн. Н. С. Трубецкого. См.: Трубецкой Н. С. Указ. соч. С. 572–573.

6

Х съезд Российской коммунистической партии: Стенографический отчет. – М.: Государственное изд-во, 1921. – С. 115.

7

Дорошенко Д. И. По поводу статьи кн. Н. С. Трубецкого. Указ. соч. С. 485.

8

Дорошенко Д. И. Указ. соч. С. 485.

9

Это тот редкий случай, когда моя любимая «НГ» отказалась опубликовать мою статью.

10

М. Грушевский.

11

Цит. по: Волкогонова О. Бердяев. Жизнь замечательных людей. – М.: Молодая гвардия, 2010. – С. 363.

12

Обращает на себя внимание, что ни Глеб Успенский, ни Александр Энгельгардт, ставшие первопроходцами на ниве изучения психологии русского крестьянства, не обнаружили даже признаков особой российской имперскости, особого русского государственничества. Скорее всего был прав Лев Толстой, который весьма скептически относился к способности массового русского человека, русского крестьянина проникнуться всей душой заботой о судьбе своего государства, государственническими чувствами. «Я прожил полвека среди русского народа, – писал Лев Толстой, – и в большой массе настоящего русского народа в продолжение всего этого времени ни разу не видел и не слышал проявления или выражения этого чувства патриотизма, если не считать тех заученных на солдатской службе или повторяемых из книг патриотических фраз самыми легкомысленными и испорченными людьми народа. Я никогда не слыхал от народа выражений чувств патриотизма…

Рабочий народ слишком занят поглощающим все его внимание делом поддержания жизни, себя и своей семьи, чтобы он мог интересоваться теми политическими вопросами, которые представляются главным мотивом патриотизма. <…>

В России, где патриотизм в виде любви и преданности к вере, царю и отечеству с необыкновенной напряженностью всеми находящимися в руках правительства орудиями: церковью, школой, печатью… прививается народу, русский рабочий человек – сто миллионов русского народа, несмотря на ту незаслуженную репутацию, которую ему сделали, народа, особенно преданного своей вере, царю и отечеству, есть народ самый свободный от обмана патриотизма и от преданности вере, царю и отечеству.

Веры… той православной, государственной, которой он будто бы предан, он большей частью не знает, а как только узнает, бросает ее и становится рационалистом… К царю своему, не смотря на непрестанные, усиленные внушения… он относится как ко всем насильственным властям, если не с осуждением, то с совершенным равнодушием; отечества своего же, если не разуметь под этим свою деревню, волость, он или совершенно не знает, или, если знает, то не делает между ними и другими государствами никакого различия. <…> Как прежде русские переселенцы шли в Австрию, в Турцию, так и теперь они селятся совершенно безразлично в России, вне России, в Турции, в Китае» (Толстой Л. Н. Христианство и патриотизм. Полн. собр. соч. т. 39. – М.: Гос. изд. художественной литературы, 1956. – С. 53–54.). По крайней мере поразительное равнодушие миллионов и миллионов русских людей и к гибели Российской империи, и к гибели СССР свидетельствует о том, что скептик Лев Толстой лучше знал русский народ, чем идеологи русского казенного патриотизма, как прошлые, так и особенно нынешние.

13

И самое страшное, что продолжающаяся и до сих пор милитаризация сознания убивает у современного русского человека жалость к своим, к собственным детям. Жажда смерти, которая обуяла сегодня миллионы русских людей, переносится и на собственных детей. Психология войны затмила в сознании русского человека самое святое, заботу родителей о жизни детей. «Согласно данным, собранным ВЦИОМ, 49 % россиян, то есть почти половина, готовы отправить своих детей или родственников на фронт, если начнется война. 15 % хотели бы удержать детей дома. При этом в вопросе, который задавали гражданам социологи, не подчеркивается, что речь идет о справедливой войне, о защите своей земли от агрессора. Россиян спрашивают о „войне с соседней страной“, с какой страной, какова причина войны, где она ведется, не конкретизируется» (Должен ли патриотизм быть военным: НГ, 24.06.2016. С. 2).

14

Маркс К., Энгельс Ф. Собрание сочинений. Т. 5, С. 494

15

Бунин И. Окаянные дни. Горький М. Несвоевременные мысли. – М.: Айрис-Пресс, 2004. – С. 13.

16

Бунин И. Окаянные дни. Горький М. Несвоевременные мысли. С. 116.

17

Там же. С. 309.

18

Там же. С. 295.

19

Бунин И. Окаянные дни. Горький М. Несвоевременные мысли. С. 193.

20

Там же. С. 189.

21

Бунин И. Окаянные дни. Горький М. Несвоевременные мысли. С. 187.

22

Там же. С. 73.

23

Русский вопрос в истории и политике. С. 535.

24

Цит. по: Русский мир. Толстой Лев. – М.: Изд-во Алгоритм, 2012. – С. 31.

25

Там же. С. 37.

26

Матери и отцы, которые послушались нашего министра культуры и из-за своей бедности вынуждены были отправить своих детей отдыхать на озерах Карелии, теперь в подмосковном морге занимаются их опознанием.

27

В своих воспоминаниях о ссылке в Вологодскую губернию за участие студентом в революционной деятельности в 1898 году Николай Бердяев подчеркивает: «По личному опыту должен сказать, что тюрьма в старом режиме была более патриархальным учреждением, чем усовершенствованная тюрьма в советском режиме. …В среднем соотношение мне представляется таким. В старом режиме стража тюрьмы состояла из довольно добродушных русских солдат, которые видели в заключенных не „врагов народа“, а врагов правительства… В режиме советском революционная стража тюрьмы видела в заключенных „врагов народа и революции“, и управление тюрьмой… отражало диктатуру и террор» (Бердяев Н. Русская идея. – Харьков, «Фолио» – Москва, «АСИ», 2002. – С. 365).

28

См.: Бердяев Н. Русская идея. С. 478–479.

29

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 254.

30

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 21.

31

Нольте Эрнст. Европейская гражданская война (1917–1945 г). – М.: Логос, 2003. – С. 165.

32

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44, с. 45–46.

33

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – С. 103.

34

«Для нас это особая трагедия. Это случилось, когда привлекательную на первый взгляд, но пустую на поверку идею мы пытались ставить выше основных ценностей – человеческой жизни, прав и свобод человека. Масштаб трагедии колоссальный: сотни тысяч, миллионы человек погибли. Причем это были люди со своим собственным мнением, которые не боялись его высказывать, цвет нации. Мы до сих пор ощущаем эту трагедию на себе» (из выступления В. В. Путина у поклонного креста на Бутовском полигоне 30 сентября 2007 года).

35

См. Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). Национал-социализм и большевизм. Пер. с немецкого. – М.: Логос, 2003. – С. 48.

36

Гроссман В. Жизнь и судьба. – Изд-во «Книжная палата», 1988. – С. 471.

37

Там же. С. 527.

38

Ильин И. Собрание сочинений в 10 т. Т. II. Книга I. – М.: Русская книга, 1993. – С. 88.

39

Нольте Э. Указ. работа. С. 429–430.

40

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 17.

41

Гитлер А.. Моя борьба / Пер. с нем. с комментариями редакции. – М.: Изд-во «Витязь», 2000. – С. 205.

42

См.: Гроссман В. Жизнь и судьба. – С. 196–197.

43

Там же. С. 197.

44

Гроссман В. Жизнь и судьба. С. 374–375.

45

Гитлер А.. Моя борьба / Перевод с нем. – М.: «Витязь», 2000. – С. 250.

46

Там же.

47

Муссолини Б. Третий путь… С. 219.

48

Гитлер А. Моя борьба / Перевод с немецкого. С комментариями редакции. – М.: «Витязь», 2000. – С. 580.

49

Нольте Э. Гражданская война… С. 172–173.

50

Муссолини Б. Третий путь… С. 209.

51

Там же. С. 241.

52

Там же.

53

Там же. С. 251.

54

Бердяев Н. А. Смысл истории. Новое средневековье. С. 244.

55

Ильин И. Собр. соч. в 10 т. Т. 2. Кн. I. С. 87.

56

Там же. С. 24.

57

Булгаков С. Н. Расизм и христианство. С. 31.

58

Там же.

59

Булгаков С. Н. Расизм и христианство. С. 32.

60

Там же. С. 38.

61

Булгаков С. Н. Расизм и христианство. С. 50.

62

Нольте Э. Указ. работа. С. 255–256.

63

Там же. С. 35.

64

Булгаков С. Н. Расизм и христианство. С. 49–50.

65

Там же. С. 49.

66

Булгаков С. Расизм и христианство. С. 54.

67

Булгаков С. Расизм и христианство. С. 55.

68

Гроссман В. Жизнь и судьба. С. 398.

69

Там же. С. 400–401.

70

Нольте Э. Указ. работа. С. 435–436.

71

Там же. С. 389.

72

Ильин И. Собр. соч. Т. 2. Кн. I. С. 128.

73

Ильин И. Собр. соч. Т. 2. Кн. I. С. 86.

74

Герчиков О. Рефлекс свободы. Академик Павлов и советская власть едва терпели друг друга // Аргументы и факты. № 39. 24.09.2014

75

Бердяев Н. А. Смысл истории. Новое средневековье. – М., 2002. – С. 152.

76

Гитлер А.. Моя борьба. С. 579.

77

Там же. С. 203.

78

Там же. С. 208.

79

Цит. по: Нольте Э. С. 96.

80

Там же. С. 79.

81

Э. Нольте. С. 158.

82

Там же.

83

Цит. по: Млечин Л. «Мы еще вернемся к террору, и к террору экономическому». Новая газета, 20.05.2016.

84

Цит. по: Кропоткин П. А. Великая французская революция 1789–1793. – М.: Наука, 1972. – С. 429.

85

Цит. по: Млечин Л. Указ. статья. С. 16.

86

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 47.

87

Там же.

88

Цит. по: Кропоткин П. А. Великая французская революция 1789–1793. С. 420–421.

89

Цит. по: Нольте Э. С. 309.

90

Гитлер А.. Моя борьба. С. 382.

91

Цит. по: Нольте Э. С. 346.

92

Там же. С. 344.

93

Цит. по: Э. Нольте. Указ. работа. С. 350.

94

Там же. С. 349.

95

Цит. по: Э. Нольте. Указ. работа. С. 349.

96

См.: Нольте Э. Указ. работа. С. 227.

97

Там же. С. 208.

98

Муссолини Б. Третий путь… С. 127.

99

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11, С. 31.

100

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 235.

101

См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 8. С. 224–246.

102

Муссолини Б. Третий путь С. 253.

103

Бердяев Н. Смысл истории. Новое средневековье. С. 295

104

Булгаков С. Н. Два града. – М.: Астрель, 2008. – С. 47.

105

Маркс К., Энгельс Ф. Собр. соч. Т. 4. С. 434.

106

Библия. Новый завет. Откровение, 6:8.

107

Гитлер А. Моя борьба. С. 140.

108

Гитлер А. Моя борьба. С. 333.

109

Цит. по: Нольте Э. С.80.

110

Цит. по: Новая газета. 01.04.2016.

111

См.: Франк С. Л. Этика нигилизма. В сб. «Вехи. Из глубины». – М.: Изд-во «Правда», 1991. – С. 183.

112

Цит. по: Нольте Э. С. 109.

113

Там же. С. 79.

114

Цит. по: Э. Нольте. С. 80.

115

Гитлер А.. Моя борьба. С. 387.

116

См.: Гитлер А.. Моя борьба. – М.: Витязь, 2000. – С. 105.

117

Там же. С. 319.

118

Там же. С. 321.

119

Гитлер А.. Моя борьба. С. 274.

120

Там же. С. 340.

121

Цит. по: Нольте Э. Европейская гражданская война (1917–1945). Национал-социализм и большевизм. – М.: Логос, 2003. – С. 133.

122

Гитлер А.. Моя борьба. С. 57.

123

Там же. С. 91–92.

124

Там же. С. 339.

125

Цит. по: Нольте Э. С. 33.

126

Цит. по: Нольте Э. С. 153.

127

См.: Гитлер А.. Моя борьба. С. 340–341.

128

Там же.

129

Там же.

130

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 5. С. 499.

131

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 47.

132

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 4. С. 185.

133

Гитлер А.. Указ. соч. С. 383.

134

Там же. С. 360.

135

Там же. С. 362.

136

Там же. С. 284

137

См.: Нольте Э. Указ. соч. С. 289–290.

138

Там же. С. 346.

139

Там же. С. 344.

140

Цит. по: Нольте Э. С. 350.

141

Там же. С. 107.

142

Нольте Э. Указ соч. С. 109.

143

Нольте Э. Указ. соч. С. 102.

144

См.: Гитлер А.. Моя борьба. С. 213.

145

Там же. С. 68.

146

См.: Гитлер А.. Моя борьба. С. 94.

147

См.: Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – С. 102–103.

148

Там же. С. 121.

149

См.: «Спор историков» в книге Нольте Э. Европейская гражданская война… – С. 521.

150

См.: Булгаков С. Н. Два града. – М.: Астрель, 2008. – С. 15.

151

Там же. С. 146.

152

Там же. С. 138.

153

См.: Гитлер А.. Моя борьба. С. 35.

154

Там же. С. 98.

155

Булгаков С. Н. Расизм и христианство. С. 31.

156

Там же.

157

Там же. С. 32.

158

Гитлер А.. Моя борьба. С. 39.

159

Там же. С. 381.

160

Гитлер А.. Моя борьба. С. 39.

161

Там же. С. 100.

162

Гитлер А.. Моя борьба. С. 399–400.

163

Гитлер А.. Моя борьба. С. 153.

164

Гитлер А.. Моя борьба. С. 565.

165

Гитлер А.. Моя борьба. С. 89.

166

Там же. С. 87.

167

Там же. С. 91.

168

Манулин В. И. Революция // Новый журнал, 1963. Кн. 73. С. 196.

169

См.: Кропоткин П. А. Великая французская революция 1789–1793. – М.: Наука, 1979. – С. 403.

170

Там же. С. 404–405.

171

Гитлер А.. Моя борьба. С. 340.

172

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 45–46.

173

Гитлер А.. Моя борьба. С. 447.

174

Там же. С. 129.

175

Трубецкой Н. Избранное. С. 261.

176

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 386.

177

Трубецкой Н. Избранное. С. 259.

178

Там же. С. 262–263.

179

Там же.

180

«Православное воспитание не оставило в душе русского человека твердого осадка в форме культурных добродетелей, норм цивилизации, как оставило религиозное воспитание на Западе. Русский человек легко переходит из религиозного воспитания в состояние совершенно нигилистическое» (Бердяев Н. А. Падение священного русского царства. – М.: Астрель, 2007. – С. 770).

181

Бердяев Н. А. Указ. соч. С. 770.

182

Там же. С. 770–771.

183

Там же. С. 770.

184

Фетисенко О. Л. Гептастилисты. Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. – СПб.: Пушкинский дом, 2012.

185

Хатунцев С. В. Константин Леонтьев. Интеллектуальная биография 1850–1874 гг. // Историческая книга. – СПб.: Алетейя, 2007.

186

См.: Бердяев Н. А. Опыты философские, социальные и литературные. – М.: Канон, 2002. – С. 343–344.

187

См. об этом: Франк С. Л. Русское мировоззрение. – СПб.: Наука, 1996. – С. 402–403.

188

Константин Леонтьев настаивал, что «гуманность», сами попытки отличать деспотические режимы, мучающие человека, от гуманных, само сострадание к болям и мукам людей несовместимы с христианством. На мой взгляд, на взгляд всех русских философов, исследующих творчество Константина Леонтьева, моральный смысл его учения состоял в его утверждении: «Горе, страдание, разорение, обиду христианство зовет иногда посещением Божиим. А гуманность простая хочет стереть с лица земли полезные нам обиды, разорения и горести» (Леонтьев К. Цветущая сложность. – М.: Молодая гвардия, 1992. – С. 150).

189

Бердяев Н. А. Опыты философские, социальные и литературные. – М.: Канон, 2002. – С. 361–362.

190

См.: Леонтьев К. Цветущая сложность. С. 80.

191

См.: Фетисенко О. Л. Указ. соч. С. 59.

192

См.: Бердяев Н. Константин Леонтьев. Алексей Степанович Хомяков. – М.: Хранитель, 2007. – С. 6.

193

См. об этом более подробно: Ципко А. С. Ценности и борьба сознательного патриотизма. – М.: Изд-во ЛКИ, 2009. – С. 23–69.

194

См.: Бердяев Н. Падение священного русского царства. С. 769–770.

195

Леонтьев К. Цветущая сложность. С. 298.

196

См. об этом: Ципко А. С. Перестройка как русский проект. Отечественные мыслители в изгнании о судьбе советского строя. – М.: Алгоритм, 2014. – С. 20–21.

197

См.: Бердяев Н. Русская идея. – М.: Фолио, 2002. – С. 600.

198

См. об этом более подробно в статье Александра Ципко «Неосталинизм и красный патриотизм» (Время, № 199, 27 октября 2008 года).

199

Цит. по книге: Фетисенко О. Л. Гептастилисты. Константин Леонтьев, его собеседники и ученики. – СПб.: Пушкинский дом, 2012. – С. 71–72.

200

См.: Степун Ф. А. Избранные труды. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 546.

201

«После К. Леонтьева нельзя уже вернуться к прекраснодушному славянофильству. Подобно Герцену, которого он любил, он восстает против мещанства и буржуазности Запада, это основной его мотив, и это в нем мотив русский. Он ненавидит буржуазный мир и хочет его гибели… если он ненавидит прогресс, либерализм, демократию, социализм, то исключительно потому, что это все ведет к царству мещанства, к серому земному раю» (Бердяев Н. А. Избранные труды. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 455).

202

«Леонтьев был во многом предшественник Ницше. Воля к могуществу, аристократизм, трагическое чувство жизни, острый эстетизм, аморализм… – все это роднит Леонтьева с Ницше» (Бердяев Н. А. Избранные труды. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 312).

203

См.: Фетисенко О. Л. Гептастилисты… С. 78.

204

Там же. С. 78–79.

205

Там же. С. 79.

206

Там же.

207

Цит. по: Бердяев Н. А. Опыты философские, социальные и литературные. С. 395.

208

Фридрих Ницше. Сочинения в двух томах. Том 2. – М.: Мысль, 1990. – С. 9.

209

См.: Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – С. 105.

210

Трубецкой Н. С. Избранное. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 262.

211

Леонтьев К. Избранные статьи. Цветущая сложность. – М.: Молодая гвардия, 1992. – С. 151.

212

Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 113.

213

Леонтьев К. Указ. соч. С. 136.

214

Там же.

215

Там же.

216

Бердяев Н. А. Опыты философские, социальные и литературные. С. 357.

217

Там же.

218

Фетисенко О. Л. Указ. соч. С. 262.

219

Леонтьев К. Избранные статьи. Цветущая сложность. С. 155.

220

Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 45–46.

221

См.: Булгаков С. Н. Два града – М.: Астрель, 2008. – С. 138–139.

222

Бердяев Н. А. Смысл истории. Новое Средневековье. – М.: Канон, 2002. – С. 294.

223

Леонтьев К. Избранные статьи. Цветущая сложность. С. 150.

224

Цит. по: Бердяев Н. А. Опыты философские, социальные и литературные. – М.: Канон, 2002. – С. 348.

225

См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 1. С. 425.

226

Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 1. С. 397.

227

Не могу не сказать, о чем более подробно позже, что не осознают христианское происхождение европейской демократии и нынешние идеологи РПЦ. Они, нынешние иерархи РПЦ, которые видят в позднем сталинизме возвращение к «русскому пути», тоже, как и их предшественник Константин Леонтьев, являются «убежденными православными, но вряд ли настоящими христианами».

228

Степун Ф. А. Избранные труды. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 375–376.

229

Русский вопрос в истории политики и мысли. Антология / Под ред. А. Ю. Шутова, А. А. Ширинянца. – М.: Изд-во МГУ, 2013.

230

Цит. по: Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 6–7.

231

Ильин И. А. Собр. соч. В 10 т. Т. 2. Кн. I. М.: «Русская книга», 1993. С. 41.

232

Там же. С. 134.

233

Там же. С. 134–135.

234

Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 227.

235

Цит. по: Горький М. О русском крестьянстве. – Берлин, изд-во И. П. Ладыжникова, 1922. – С. 5.

236

Цит. по: Достоевский Ф. М. Полное собр. соч. в 10 томах / Братья Карамазовы. – Т. 8. – М., 1985. – С. 357.

237

Цит. по: Горький М. О русском крестьянстве. – Берлин, изд-во И. П. Ладыжникова, 1922. – С. 21.

238

Цит. по: Горький М. О русском крестьянстве. – Берлин, изд-во И. П. Ладыжникова, 1922. – С. 15.

239

Цит. по: Горький М. Несвоевременные мысли. С. 535.

240

Там же.

241

Цит. по: Горький М. Несвоевременные мысли. С. 537.

242

Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве. Завещание отеческое. – М.: Росспэн, 2010. – С. 93.

243

Там же. С. 163.

244

Посошков И. Указ. соч. С. 161.

245

Русский вопрос в истории политики и мысли. С. 26.

246

Бердяев Н. А. Падение священного царства. – М.: Астрель. 2007. – С. 752–760.

247

Ильин И. А. Наши задачи. В 2 томах. Том 1. – М.: Книга по требованию, 2013. – С. 160.

248

Ильин И. А. Указ. соч. С. 165.

249

Цит. по: Бердяев Н. А. Судьба России. Сборник статей. – М.: АСТ, 2005. – С. 43.

250

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства. С. 767–770.

251

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства. С. 772.

252

Трубецкой Н. С. Избранное. – М.: РОССПЭН, 2010. – С. 261.

253

Там же. С. 260.

254

Там же. С. 261.

255

Трубецкой Н. С. Указ. соч. С. 264.

256

Там же. С. 240.

257

Там же. С. 17.

258

Бердяев Н. А. Падение священного русского царства. С. 745–746.

259

Там же. С. 746.

Content

А.С. Ципко
Русская апатия. Имеет ли Россия будущее

Вместо введения Исповедь пессимиста

Книга I Независимая Украина не может не быть антирусской

Сталин, голодомор и дружба народов

Особенности украинской национальной идентификации и их влияние на внешнюю политику независимой Украины

Миф о «разделенном народе»

Исторические факты

Как оправдывают колхозы и сталинщину

Украинская доля

Что нас разделяет

Идеология абсурда

Дмытро Ярош и мистика российской истории

Конспект книги Сергея Щеголева «Украинское движение как современный этап южнорусского сепаратизма»

Книга II Постсоветский реванш губит душу русского человека

И снова жажда лжи

О соблазнах постсоветского реванша

«Русская идея» с диагнозом «аутизм»

Идея «нэзалэжности» всегда была антирусской идеей

Всеразрушающая сила соблазнов русского реванша

Не может быть внешнего могущества без внутреннего

Идеалы и дела скопцов живы

Религия войны побеждает?

И снова – за ценой не постоим

Восстание нынешней РПЦ против христианства

Всенародная реабилитация Сталина породила посткрымскую Россию

«Русский человек может быть часто жесток»

Сталин вернулся к тридцатилетию перестройки

Возвращение Сталина

От советской образованщины к посткоммунистическому воинствующему невежеству

Горечь утраты СССР заморозила мозги

Коммунизм и человеколюбие несовместимы

Думающий русский человек не может не быть западником Власть отнимает у талантливой молодежи веру в будущее своей страны

И снова «мания грандиоза» Послесловие к дискуссии об учении патриарха Кирилла об особой русской «цивилизации справедливости» («Право голоса», 16 ноября)

Голос из «пятой колонны»

Во власти случая

Готовность к смерти

Об окаянном патриотизме несвоевременные мысли

Иван Бунин и Максим Горький о лености души русского человека

Правда и русский патриотизм несовместимы

Россия не способна расстаться с коммунизмом

О предателях подлинных и мнимых

Книга III И все-таки большевизм и национал-социализм – близнецы-братья

Большевиками становились социалисты с пеной на губах

Симфония смерти как советский гимн

Можно ли совместить христианское «не убий» с революционным «к топору зовите Русь!»?

Об эгоизме большевистской жертвенности

Сталинисты-сверхдержавники целились в «нэзалэжную Украину», а попали в «святую Русь»

Идеология смерти

Сатанистское насильничество большевизма и национал-социализма

Зачем нам нужна полная и окончательная декоммунизация России?

Василий Гроссман о родстве советского тоталитаризма с гитлеровским

Сначала был большевизм, а потом фашизм

Отец Сергий Булгаков о родстве большевизма и национал-социализма

«Гордость Великой Победой 1945 года» и осуждение «преступлений большевизма» могут сосуществовать в русской душе

Большевизм и национал-социализм: старые и новые угрозы человеческой цивилизации

Радикальный интернационалистский либерализм рождает столь же радикальный этнический национализм

Мессианизм всегда ведет к насилию над людьми

Об общих чертах этнического геноцида с классовым

Гитлер во многом был тоже революционером-марксистом

О роли III Ленинского Коммунистического Интернационала в приходе Гитлера к власти

Философия смерти объединяет национализм и революционный марксизм

Идеология и научность несовместимы

Революция как праздник смерти

Книга IV Почему Россия не может стать Западом

Путинская Россия и духовное наследство Чингисхана

О причинах популярности предшественника Ницше Константина Леонтьева в современной России

Еще раз о различии между русофобией и просвещенным патриотизмом

На кого и на что развешаны ярлыки русофобии

Когда исторические аналогии актуальны и поучительны

Ухабы «особого русского пути»

Пути советской интеллигенции к российскому консерватизму

Вместо заключения Пора кончать с русской бедностью

Примечания