Джеймс Кори

Грехи отцов наших и другие рассказы

Боги риска

– Какого рода проблемы? – спросил Хатч. У него, уроженца поселения близ долины Маринера, почему-то не было вольного тягучего выговора этих краев Марса. Голос Хатча шуршал, как плохо настроенная рация.

– Да не такие уж, – поспешно вступилась за него Лили. – Правда же, Дэвид, ничего такого? Даже и не проблемы, в общем то. Просто неудобство.

– Неудобство, – эхом повторил Дэвид.

Повисла неуютная пауза. Дэвид теребил пальцы, вытягивал по одному, пока не хрустнут суставы, потом переходил к следующему. Он был на полголовы выше Хатча, но не мог поднять взгляд выше груди худощавого мужчины. Дэвиду через два месяца должно было исполниться шестнадцать, а чувствовал он себя не старше шести. Хатч всегда устраивал встречи в маленьких комнатах, подальше от главных тоннелей и коридоров. Вот эта с первого поколения поселенцев служила чуланом. Стены из гладкого марсианского камня когда-то покрыли изолирующей керамикой, сейчас она уже вспузырилась и посерела от времени. Освещением служил фонарь, как на стройке, – пылающую белизну светодиодной лампочки смягчал и румянил наброшенный на него шелковый, раскрашенный под кашемир платок Лили. Сидели на остывших в холодном воздухе металлических ящиках. Хатч почесал шрам на запястье.

– Не держи в себе, Крошка, – сказал Хатч. Это была их старая шутка – семья Дэвида до Марса была полинезийской, и генетика в сочетании с третью земной гравитации подарили ему два метра роста и некоторую пухлость. – Выкладывай. Что, пропала партия?

– Нет, что ты. С партией все нормально. Просто к нам приехала пожить моя тетя Бобби. Она теперь все время там. Все время. Приду домой – а там она.

Хатч нахмурился, склонил голову набок. Лили обняла его, прижалась потеснее. Хатч повел плечом, но отстранять ее не стал.

– Она знает, что ты стряпаешь?

– Ничего она не знает, – ответил Дэвид. – Просто целыми днями тягает гантели и смотрит видео.

– Тягает гантели? – переспросил Хатч.

Тень улыбки в его голосе сразу помогла Дэвиду расслабиться. Он решился заглянуть в глаза цвета крепкого чая.

– Она служила в десанте.

– Служила?

– Там что-то такое случилось. Вроде как она ушла в отставку.

– Значит, уже не десантница. А теперь что она такое?

– Просто охрененная неприятность, – сказал Дэвид, не без удовольствия позволяя себе грязное словечко. В доме Драперов допускались, самое большее, «черт» и «проклятый». За «охрененную» ему бы устроили жуткий скандал. А о других выражениях он и подумать не смел. – С этой партией все нормально. Но со следующей будет труднее. Мне теперь дома готовить невозможно.

Хатч, откинувшись назад, наполнил комнатушку смехом. Лили расслабилась, и морщинки беспокойства на ее гладкой, как яичная скорлупа, коже пропали.

– Ну, ты даешь, – выговорил Хатч. – Я уж думал, правда проблемы. Думал, придется сказать людям, что лишился лучшего повара.

Дэвид подобрал свой рюкзак, порылся в нем, вытащил побрякивающий пластиковый флакон. Хатч, содрав крышку, высыпал себе на ладонь четыре или пять розовых таблеточек и одну передал Лили. Та забросила таблетку в рот, как карамельку. 2,5-диметокси-4-N-пропилтиофениламин представлял собой антагонист серотониновых рецепторов, разлагавшийся в числе прочего на окислитель моноамина, 2,5-десметокисин. Ингибитор. В ближайшие полчаса эйфория будет разгибать суставы Лили и поднимать ей настроение. Галлюцинации придут только через час, а может, и полтора, зато их хватит на всю ночь. Она постучала таблеткой по зубам, погоняла ее языком, ухмыльнулась Дэвиду. Тот, почувствовав приближение эрекции, отвел взгляд.

– Ты хорошо поработал, Крошка, – сказал Хатч, доставая ручной терминал. Тихий гудок сообщил о переводе. На секретный счет Дэвида поступило еще немного денег – хотя он этим не ради денег занимался. – А теперь насчет тетушки. Как она повлияет на твое расписание?

– Ну, учебной лабораторией я по-прежнему могу пользоваться, – объяснил Дэвид. – Могу записаться на больше часов. Старшим первая очередь, так что слишком сложно не будет. Просто…

– Э, нет, – перебил Хатч, – лучше не рисковать. Говори-ка, сколько тебе потребуется времени на следующую партию; в смысле как уложишься?

– Думаю, самое малое – две недели, – сказал Дэвид.

– Они твои, – махнул отмеченной шрамом рукой Хатч. – Нам с тобой еще работать и работать. Не стоит жадничать.

– Ага.

Худой мужчина поднялся. Дэвид никак не мог решить, сколько Хатчу лет. Старше него и Лили, моложе родителей Дэвида. В этот просвет укладывались бесконечные варианты. Хатч накинул свой пыльно-красный плащ и достал из кармана коричневый вязаный колпачок, встряхнул, как хлыстом щелкнул, и натянул на белесые волосы. Лили встала одновременно с ним, но Хатч, взяв девушку за голое плечо, развернул ее к Дэвиду.

– Ты не проводишь мою девочку в мир живых, Крошка? У меня еще дела.

– Ладно, – согласился Дэвид.

Лили стянула с лампы свой платок, и грязная комнатушка ярко осветилась. Хатч насмешливо отсалютовал тремя пальцами, разгерметизировал дверь и вышел. По правилам Хатч покидал место встречи первым, а через десять минут мог уйти и Дэвид. Он точно не знал, куда уходит Хатч, и, пока Лили была здесь, с ним, не хотел знать. Она прислонилась к нему, от нее пахло вербеной и девушкой. Она была годом старше, а он мог пристроить подбородок ей на макушку.

– У тебя все хорошо? – спросил он.

– Да, – глуховато и мягко ответила она. – Начинает пробирать.

– Вот и хорошо. – Он прижал ее к себе чуть покрепче. Она опустила голову ему на грудь, и оба молча провели эти драгоценные десять минут.

Семь общин – их называли районами, – разбросанные по северной оконечности залива Авроры, составляли Лондрес-Нова. Город, если это можно так назвать, глубоко зарылся в тело Марса, используя грунт как изоляцию и антилучевое покрытие, а на поверхность пробивались только десять куполов. Здесь жили и работали сорок тысяч человек, высекающих себе пространство в неподатливом камне новой родины – Марса. Станции «трубы» образовали простую сеть, которая определяла форму и структуру общества. Единственной станцией, связанной со всеми районами напрямую, был Атерпол, он де-факто и стал центром города. Солтон располагался под крупнейшим агрикультурным куполом, и от него по поверхности шел монорельс к обсерватории Дханбад-Нова, поэтому в нем концентрировались отделения верхнего университета и технические лаборатории. Нижний университет устроился в Брич-Кэнди, где жила семья Дэвида. Нариман и Мартинестаун с первой волны колонизации стали промышленными и энергетическими районами, а когда их потеснили новые технологии, вступили в борьбу за перестройку и новое предназначение. Иннис-Дип и Иннис-Шэллоус располагали всего одной линией «трубы» на каждый район, что превращало их в тупики и рай для тех марсиан, которые почти уподобились астерам – асоциальным, независимым и нетерпимым. Адрес в любом из Иннисов был меткой маргинала – опасного или беззащитного. Лили жила в Шэллоус, а Хатч – в Дип.

При всех различиях между районами станции «трубы» всюду были одинаковы: высокие сводчатые потолки, свет полного спектра и какофония гулких отголосков: в воздухе смешивались объявления и блеющая музыка настенных пленочных видеомониторов, накатывающая волнами реклама ларьков, торгующих едой и одеждой. Сверху за всем присматривали камеры слежения; программы распознавания выхватывали из толпы лица и помечали их именами. Воздух, кажется, всегда пах озоном, дешевой едой и мочой. Афиши из полимерной пленки все были на один манер, что бы ни возвещали: занятия йогой, просьбы вернуть потерявшихся животных или самодеятельные концерты. Дэвид бывал в городах долины Маринера и под горой Олимп – станции «трубы» там такие же. Единственная объединяющая черта марсианской культуры.

Дэвид провел Лили сквозь толкотню на станции Мартинестаун. Он пристроил сумку на плече так, чтобы не мешала девушке взять его под руку. Ее походка с каждым шагом становилась все более шаткой. Лили обвилась вокруг него, как плющ на колонне, так что он ощущал напряжение ее мышц, различал его и в голосе, когда она заговаривала. Зрачки у нее сузились от наслаждения и каскада химических процессов в мозгу. Он гадал, что ей видится.

– Ты сам никогда не пробовал? – спросила она, забыв, что делает это уже в третий раз.

– Нет, – снова ответил Дэвид. – У меня старший год. Ни одного вечера свободного. Может, позже, когда получу распределение.

– Какой ты умный, – сказала она. – Хатч всегда говорит, какой ты умник.

Впереди, ближе к краю платформы, что-то скандировала и вздымала плакаты толпа человек в пятьдесят. Дюжина полицейских в форме стояли поодаль, не вмешиваясь, но пристально наблюдая. Дэвид пригнул голову и обошел митинг стороной. Может, если пройти к туалетам, найдется такой выход на платформу, чтобы не проводить спотыкающуюся девушку мимо полиции. Не то чтобы полиция особенно занималась потоком пассажиров. Все их внимание сосредоточилось на протестующих. Плакатики были написаны от руки или склеены из распечаток на стандартных листах. Один или двое принесли пленочные мониторы, на которых по кругу прокручивались надписи в психоделической радуге цветов: «ДАДИМ СДАЧИ!», и «ЧЕГО ЖДЕМ, ЧТОБЫ И НАС УБИЛИ?», и «ЗЕМЛЯ НАЧАЛА, НАМ ЗАКАНЧИВАТЬ». Последний лозунг сопровождался неумело сделанной анимацией: падающая на Землю глыба и огромный метеоритный кратер с расплавленной лавой, похожий на кровавую рану в теле планеты.

Среди протестующих были разные люди, но большинство немногим старше Дэвида и Лили. Потемневшие от прилива крови лица, разинутые рты – они, как жаром, лучились яростью. Дэвид замедлил шаг, пытаясь сквозь отголоски эха разобрать, что они выкрикивают, но определил только, что фраза была из семи слогов: четыре в зачине, три в ответе. Один из полицейских повернулся к Дэвиду, и тот снова ускорил шаг. Это не его борьба. Ему нет до них дела.

К тому времени, как они вышли на платформу, Лили притихла. Дэвид подвел ее к литой пластиковой лавочке, рассчитанной на троих, но для них двоих в самый раз. Пластик захрустел и скрипнул под его весом, и Лили вздрогнула от этих звуков. Между бровями у нее пролегли горькие морщинки. Табло обещало «трубу» до Иннис-Шэллоус через шесть минут, четкими арабскими цифрами отсчитывало секунды. Лили заговорила – сдавленным голосом, только Дэвид не знал: от огорчения, или это был побочный эффект наркотика.

– Какие все злые, – сказала она. – Вот бы люди не были такие злые.

– У них есть причины злиться.

Ее взгляд поплыл, не сразу нашел собеседника.

– У всех причины, – сказала она. – У меня причины. У тебя причины. Но мы же не такие. И не хотим такими быть, да? Ты же не злой, Дэвид?

Вопрос прозвучал едва ли не мольбой, и он рад был бы ответить, что нет, он не такой. Он бы что угодно сказал, лишь бы разгладить ее безупречный лоб, а потом отвести ее домой, в ее комнату в жилом комплексе, и целовать, и снимать с нее одежду. Лишь бы увидеть ее нагой, и услышать ее смех, и заснуть без сил в ее объятиях. Он кашлянул, поерзал на лавке.

– Ты ведь не злишься? – спросила она.

Прозвучало негромкое трезвучие сигнала.

– «Труба» на подходе, – выдавив улыбку, сказал он. – Все будет хорошо, ты только расслабься.

Она кивнула и сделала движение, чтобы от него отодвинуться.

– Все красные. Ты тоже красный. Как большая-пребольшая вишня. Ты такой умный, – бормотала она. – Так ты сам никогда не пробовал?

В вагоне «трубы» лучше не стало. Эта линия шла на Атерпол, пассажиры здесь были лет на десять старше него. Демографическое давление настроило вагонный монитор на новости. В какой-то обдуманно выбранной студии худой седовласый мужчина перекрикивал смуглую женщину.

– А мне все равно! – кричал он. – Пусть они превратили в оружие объект из какой-то дальней, внесолярной экосистемы – меня это не касается. Мне нет дела до Фебы. И до Венеры дела нет. Меня волнует, зачем они это сделали. Факт тот – и никто его не оспаривает, – факт тот, что Земля это оружие закупила и…

– Вы непозволительно упрощаете. Есть сведения о нескольких заказах, в том числе…

– Земля купила это оружие и обстреливает нас. Вас, меня, наших детей и внуков.

Двери бесшумно закрылись, вагон начал ускоряться. Вагоны «трубы» двигались в вакууме, на подушке магнитного поля, как снаряд гауссовой пушки. Но разгон брали плавно. Через двадцать минут они будут в Атерполе. Или раньше. Лили закрыла глаза, запрокинула голову к стенке вагона. Губы у нее сжались в тонкую линию, и она все крепче цеплялась за руку Дэвида. Наверное, не надо было позволять ей принимать таблетку, пока она не окажется в более тихом и надежном месте.

– Земля предоставила им данные для наведения по целям, – сказала женщина на экране, направив указующую длань в седого мужчину. – Да, преступные элементы в их военных силах, но нельзя пренебрегать ролью официальной, санкционированной…

– Официальной, санкционированной ролью армии? Вас послушать, на Земле идет гражданская война. Я такого не замечаю. Ничего подобного. Я вижу, что самому существованию Марса постоянно угрожают, а правительство пальцем не шевельнет.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Лили. – Или спой. Что-нибудь.

– У меня на терминале есть музыка. Хочешь?

– Нет. Ты, своим голосом.

Дэвид поставил сумку под ноги и повернулся к девушке, приблизил губы к самому уху. Ему пришлось немного пригнуться. Он облизнул губы, пытаясь что-нибудь припомнить. В голове было пусто, и он ухватился за первое, что пришло на ум. Почти касаясь губами ее ушной раковины, запел тихо, чтобы никто другой не услышал: «Добрый король Венцеслав на пиру у Стефана глянул в окно…»

Глаз Лили не открыла, но заулыбалась. Вот и хорошо. Десять минут Дэвид напевал ей на ухо рождественские гимны. Если забывал строчку-другую, сам подбирал слова. Наугад, лишь бы кое-как укладывались в размер и мотив.

Удара громче этого Дэвид в жизни не слышал. Именно что не звук, а удар. Вагон дернулся вперед, задел стену «трубы», потянул за собой Дэвида, потом отбросил назад. Свет мигнул, погас и загорелся другим цветом. Они встали между станциями. Перезагружавшиеся мониторы залило розовато-серой мутью, а когда экраны ожили, на них мерцали трилистники тревоги.

– Это на самом деле? – спросила Лили. Ее расширенные зрачки стиснули радужку до тонкой каемки. – Дэвид, это взаправду?

– Да, но ничего страшного, – сказал он. – Я здесь. Все хорошо.

Дэвид проверил ручной терминал: может, в новостях скажут, что происходит: энергетическая авария, бунт, вражеская атака, – но сеть вырубилась. С публичных мониторов зазвучал голос, почти сверхъестественно спокойный: «Система общественного транспорта столкнулась с аномалией давления и для безопасности пассажиров закрыта. Сохраняйте спокойствие, скоро прибудут ремонтные бригады».

Важно было не столько сообщение, сколько тон этого голоса. Лили села чуть свободнее. И захихикала.

– Ну мы и в жопе, – проговорила она и ухмыльнулась Дэвиду в лицо. – В жопе, в жопе, в жопе!

– Да уж, – протянул Дэвид. Мысли его мчались вскачь. Домой он опоздает. Отец захочет узнать причину, а когда обнаружится, что он был в Мартинестауне, начнет задавать вопросы. Что там делал, с кем встречался, почему никому не сказал? Взрослые пассажиры со всех сторон ворчали, вздыхали, усаживались поудобнее в ожидании спасателей. Дэвид встал и снова сел. Лили с каждой минутой как будто расслаблялась, освобождалась от зажима в спине. Он поймал свое отражение в двери «трубы» – оно взглянуло на Дэвида воровато и испуганно.

Через полчаса со скрипом и хлопком отодвинулся запасной люк в конце вагона. В него вошли мужчина и женщина в одинаковой форме безопасности.

– Привет, люди, – заговорил мужчина. – Все целы? Просим прощения, какой-то придурок взломал герметизацию. Вся система встала часов на шесть минимум. А кое-где и дольше. Мы подогнали рабочие дрезины, они развезут вас по автобусам. Постройтесь по одному, и мы доставим вас к месту назначения.

Лили, когда Дэвид затянул ее в очередь, что-то мычала себе под нос. Он не мог довезти ее до Иннис-Шэллоус и вернуться домой. Пока «труба» не работает – никак. Дэвид прикусил губу. Они продвигались по одному, пассажир за пассажиром скрывались в аварийном выходе, выбираясь во временный шлюз. Он ждал своей очереди целую вечность.

– Вам с ней куда? – спросил мужчина, сверяясь со своим терминалом. У него работал, у Дэвида по-прежнему нет. Мужчина поднял озабоченный взгляд. – Германо[1], вы куда направлялись?

– В Иннис-Шэллоус, – ответил Дэвид и поправился: – Ей в Иннис-Шэллоус. Я хотел ее проводить, она плохо себя чувствует. А мне самому в Брич-Кэнди. Я опаздываю на лабораторную.

Лили окаменела.

– Иннис-Шэллоус и Брич-Кэнди. Проходите.

Временный шлюз соорудили из гладкого черного майлара, внутри Дэвид почувствовал себя как в воздушном шарике. Давление подобрали не слишком точно, так что, когда открылась наружная перепонка, у Дэвида щелкнуло в ушах. Проход был широким и низким, оранжевые аварийные лампочки наполнили его тенями и высосали все цвета. Здесь было по меньшей мере на десять градусов холоднее – хватило, чтобы кожа пошла мурашками. Лили больше не держалась за его локоть. Она шла, вздернув брови и поджав губы.

– Все будет хорошо, – сказал он, подходя к электрическим тележкам. – Они довезут тебя до дому.

– Да, нормально, – отозвалась она.

– Ты извини. Мне надо домой. Папа…

Она повернулась к нему. В тусклом освещении расширенные зрачки смотрелись естественно. Ее трезвый ответ заставил его задуматься, сколько в ее недавнем опьянении было настоящего, а сколько наигрыша.

– Ты не волнуйся, – сказала она. – Мне не впервой спотыкаться на людях. Я о себе позабочусь. Просто думала, ты зайдешь поиграть. Ошиблась. Обломалась, и не будем об этом.

– Извини. В следующий раз.

– Звони. – Она пожала плечами. – В следующий раз.

Водитель кара на Иннис-Шэллоус выкликнул пассажиров, и Лили забралась к нему, втиснувшись между пожилым мужчиной и какой-то бабушкой. Она коротко махнула Дэвиду. Пожилой мужчина бросил взгляд на Дэвида, снова на Лили, присмотрелся к ее фигуре. Тележка дернулась, взвизгнула и снова дернулась. Дэвид посмотрел, как она отъезжает. Из-за стыда, раскаяния и желания он почувствовал себя больным. Кто-то тронул его за локоть.

– В Брич-Кэнди?

– Да.

– Тогда тебе сюда. Черт, какой ты большой! Ну, ничего, найдем место.

К этому дню прошло почти ровно два года, как Дэвид познакомился с Хатчем в нижнем университете. Дэвид сидел в общем зале на широких, покрытых ковром скамьях с мягкими, органическими изгибами, радушно принимавших обедающих студентов. Дэвид к тринадцати годам уже два года специализировался на биохимии. Его последняя лабораторная касалась транспортной системы тРНК, а сейчас он читал литературу по работе углеродного комплекса, по плану на следующее полугодие, и тут один из старших – смуглокожий паренек по имени Альвази, – подсев к нему, сказал, что Дэвиду надо бы познакомиться с одним человеком.

Хатч тогда представлялся обычным научным сотрудником, хотя уже в те времена в нем что-то такое чувствовалось. Дэвид несколько месяцев считал этого человека независимым репетитором – из тех, кого нанимают для отстающих. Дэвиду еще оставалось семь лабораторных практик до распределения, так что он не уделял мыслям о Хатче много времени. Тот стал всего лишь одним из лиц в круговерти нижнего университета, одним из тысячи незначительных персонажей. Или хотя бы из сотен.

Задним числом Дэвид понимал, как Хатч его испытывал. Началось с невинных мелких просьб – передать соседке по столу, что Хатч ее искал, добыть ему несколько граммов разрешенного реактива, подержать у себя его коробочку. Дэвиду нетрудно было все это исполнить, он и исполнял. Хатч каждый раз хвалил его или расплачивался мелкими услугами. Дэвид стал замечать, с какими людьми Хатч водил знакомство: с хорошенькими девушками, с крутыми на вид парнями. Несколько преподавателей нижнего звена знали Хатча в лицо и держались с ним пусть не слишком дружелюбно, но уважительно. Дэвид не сумел бы точно сказать, когда он из простого знакомого Хатча превратился в его «повара». Он пересек черту так гладко, что ни разу не тряхнуло.

По правде сказать, он бы работал по заданиям Хатча и бесплатно. Открыто тратить деньги он не мог, родители стали бы задавать вопросы, – поэтому спускал по мелочам: купить маленький подарок для Лили, заплатить за всю компанию за столом или порадовать себя покупкой, какую сумел бы объяснить. Большей частью деньги оставались лежать на счету, и понемногу их прибывало. Деньги для него были ценны не сами по себе, а в качестве тайны, его собственной.

После распределения, переселившись в студенческое общежитие в Солтоне, Дэвид получил бы больше свободы. На деньги Хатча обзавелся бы самой лучшей игровой панелью, приоделся. И водил бы Лили по шикарным ресторанам, никому не объясняя, где был и с кем. Вкалывать придется как следует, особенно если попадет в медицину или на разработки. Он слышал рассказы о первогодках, которым в командах разработчиков приходилось отбывать пятидесятишестичасовые смены без сна. После такого выделить еще шесть часов на Хатча будет непросто, но об этом он подумает, когда дойдет дело. Пока у него имелись более насущные проблемы.

Автобусы оказались старыми визгучими электрокарами, многие отстали от жизни на два поколения. Под Дэвидом щелкала какая-то тяга, пенорезиновые колеса словно липли к дороге. Дэвид ссутулился в кресле, по возможности прижимая к себе локти. Все пассажиры вокруг скучали и ерзали. Система так и не подключилась, ручной терминал мог порадовать только тем, что хранилось в локальной памяти. Дэвид проверял его каждые несколько секунд – просто от нечего делать. Мимо медленно проплывали широкие тоннели, трубы и кабели напоминали кровеносную систему зверя. Казалось, коридор никогда не кончится, а ведь расстояние от Мартинестауна до Брич-Кэнди составляло не больше сорока километров.

Ему сегодня полагалось быть в лабораториях нижнего университета. Оттуда, даже если весь общественный транспорт отменили, до дома было полчаса пешком. Дэвид прикинул, что можно будет сказать, будто увлекся и дольше обычного не мог закончить работу. Только вот тем же предлогом он объяснял лишние часы работы для Хатча. Мать, как у нее водилось – укоряя без слов, – уже задумывалась, не отвлекается ли он от дела. Узнай родители, что он покидал район, получится уже плохо. А если узнают зачем – вообще конец света. Дэвид хрустел суставами пальцев и усилием воли торопил автобус.

Нетрудно было бы вообразить, будто Лондрес-Нова существует только вдоль линии труб, но в действительности поколения колонистов и предтерраформаторов создали под безвоздушными промерзшими пустынями Марса целую сеть тоннелей. Многие ветви первых тоннелей забросили: отгородили герметичными переборками и оставили выпускать атмосферу и тепло в плоть планеты. Доставочные тоннели подсоединили к линиям профилактики электросети. Дорогу можно было срезать, и водитель автобуса знал короткие пути. Как раз когда Дэвид готов был расплакаться или заорать от злого нетерпения, показался край парка Левантин и северная окраина Брич-Кэнди. Автобус шел быстрее пешехода, но от одного понимания, где он находится, от возможности мысленно проложить маршрут до дома нетерпение чуточку отступило. А страх, пожалуй, усилился.

«Я ничего плохого не сделал, – твердил он себе. – Был в лаборатории. Объявили тревогу, и сеть легла. Мне надо было закончить опыт, а времени ушло больше обычного, потому что все суетились, выясняя, что случилось. Только и всего. И больше ничего».

Пятая остановка автобуса была самой ближней к их семейной норе. Дэвид вывалился в коридоры своего квартала, понурив голову и сдвинув плечи, словно защищал что-то, прижатое к груди.

Семья жила в разделенном на восемь комнат отростке тоннеля, пробитого в камне и отделанного текстурированной органикой. Бамбуковый пол сочного бежевого оттенка сходился с коричневыми, как шляпка гриба, стенами. Рассеянный свет подражал солнечному вечеру на земле. Дэвид считал, что домашнее освещение именно таким и должно быть. В общей комнате бормотали новости – значит, какую-то часть системы безопасники уже подключили. Дэвид закрыл за собой дверь и прокрался через кухню, прижав сжатые кулаки к бедрам и часто, неглубоко дыша.

Тетя Бобби сидела в своем логове одна. В другой семье она была бы великаншей, а на кривой роста Драперов укладывалась в середину, зато была спортивной и сильной. Носила она простую свободную одежду – не то тренировочные костюмы, не то пижамы. Они почти скрывали изгибы ее фигуры. Повернувшись к Дэвиду от экрана, она встретила его взгляд и убрала звук. Репортер серьезно говорил что-то в камеру. За его спиной мех-подъемник тащил ферробетонную плиту.

– Где папа? – спросил Дэвид.

– Они с твоей мамой застряли в Солтоне, – ответила Бобби. – Прорыв как раз на той линии. Безопасники обещают все запустить примерно за десять часов, но твой отец сообщил, что они, скорее всего, снимут комнату, а домой вернутся утром.

Дэвид заморгал. Никто не собирался устраивать ему выволочку. Где же чувство облегчения? Он повел плечами, чтобы сбросить с них тяжесть, но та никуда не делась. Хотя и нелепо злиться на родителей за то, что не придется с ними ссориться.

– Известно, что случилось? – спросил он, проходя в комнату.

– Диверсия, – ответила тетя Бобби. – Кто-то пробил стенку между «трубой» и техническим тоннелем, в нее засосало несколько тысяч кубов воздуха. И вакуумную герметизацию вывели из строя, вот вся система «трубы» и лопнула, как воздушный шарик.

– Земля?

Тетя Бобби покачала головой.

– Земляне так не мелочатся, – сказала она. – Это местные что-то затевают.

– Зачем бы местным портить свое добро, если они злы на Землю?

– Затем, что до Земли слишком далеко.

Дэвид не услышал в ее словах ответа на свой вопрос, но только пожал плечами.

Тетя Бобби смотрела и на экран, и мимо экрана. Видела что-то другое. Дэвид знал, что война застала ее на Ганимеде и там случилось нечто такое, что она ушла из армии и поселилась с ними. Он считал, что она не вправе тащить свои проблемы к ним в дом.

Бобби вздохнула и выдавила улыбку:

– Как у тебя с лабораторными?

– Порядок.

– Над чем работаешь?

– Просто опыты, – сказал он, глядя в сторону.

– Твой папа говорит, у тебя скоро распределение. Узнаешь, чем будешь заниматься в ближайшие восемь лет.

– Наверное.

Тетя Бобби улыбнулась.

– Помню, когда я начинала подготовку, в системе уведомлений случился срыв, и мне шесть дней не могли найти место распределения. Я каменную стену прогрызла, пока добилась. А ты как? Чего больше: волнения, страсти или злости?

– Не знаю.

– Папа тобой по-настоящему гордится, – сказала тетя Бобби. – Что бы ни случилось, он всегда будет гордиться тобой.

Дэвид почувствовал, как горячая волна заливает шею и щеки. На секунду подумалось, что от стыда, но почти сразу он распознал в себе ярость. И, сцепив зубы, уставился в монитор, лишь бы не глядеть на тетю Бобби. Мех двигался к рваной дыре метра два высотой и полметра шириной, управляющий им человек говорил с репортером, а стальной коготь машины нацелился на трещину, непредсказуемо расползавшуюся по стене от пробоины. У Дэвида заныли зубы, он заставил себя разжать челюсти. Тетя Бобби снова повернулась к экрану. Он не мог прочесть ее мыслей по лицу, но чувствовал, что чем-то выдал себя.

– На ужин у нас что-нибудь есть?

– Я ничего не готовила, – сказала она. – Но могу.

– Да ладно. Ухвачу тарелку риса. У меня еще работа. По практике.

– Хорошо.

Комната Дэвида была последней. Пробитая в расчете на человека среднего роста, его она прижимала к земле. При стандартной кровати между ногами и стеной оставался бы полуметровый просвет: кровать Дэвида еле влезла. Игровая панель – единственное, на что он потратил деньги Хатча, – стояла на краю стола. На стене застыл кадр из «Богов риска»: Каз Пратьяри готовился к поединку с Микки Саанамом, оба выглядели сильными, опасными и несколько меланхоличными. Когда защелкнулся дверной замок, Дэвид переключил стену на любимый портрет Уны Мейнг и рухнул на кровать. Из общей комнаты доносилось бормотание новостей и сквозь него, на грани слышимости, медленное, ритмичное покряхтывание тети Бобби. Скорее всего, она работала с эспандером. Ему хотелось вовсе избавиться от звуков. Чтобы дом принадлежал ему одному. Дэвид подумал, все ли в порядке с Лили. Благополучно ли она добралась. Сердится ли на него. Или разочарована?

Загудел его ручной терминал. Сообщение от нижнего университета. Вследствие террористической атаки на линии «трубы» завтра лаборатории будут закрыты. Учащиеся, чью работу нельзя отложить на сутки, должны обратиться к куратору сектора, который либо даст им спецпропуск, либо проделает за них часть работы. Дэвид мысленно пробежался по списку. У него ничто не требовало его присутствия, а если он немного отстанет, так ведь отстанут все. Он не хранил в лаборатории реактивов от Хатча, так что, если служба безопасности устроит проверку, тоже ничего страшного. Значит, завтра у него выходной.

В голове прозвучал голос Лили: «Почему бы тебе самому не попробовать?» Вот сейчас где-то в Иннис-Шэллоус химические процессы в мозгу Лили текут по длинному ряду каскадов, от одного неравновесного положения к другому. Зрительная кора запускает странные волны, гиппокамп плывет. Дэвид перевернулся на бок, сунул руку в просвет между рамой кровати и стеной и вытянул маленький фланелевый мешочек. Розовые таблеточки почти потерялись в его широкой ладони. На вкус они были как клубничный ароматизатор с декстрозой.

Дэвид сцепил пальцы на затылке, посмотрел на глядящую со стены женщину и стал ждать, ждать, ждать, когда наступит блаженство.

Нижний университет был одним из старейших комплексов Лондрес-Новы; автоматические строймехи сделали первую отметку, когда на планете жило всего несколько тысяч человек. Сеть коридоров была простой, прямоугольной и жесткой. В общих помещениях – все предпочитали говорить «на улице» – чувствовались попытки смягчить и очеловечить пространство, но внутри оставались низкие потолки и прямые углы. К тому же первые проектировщики колонии и не думали прятать инфраструктуру. В и без того узких коридорах часть места по углам занимали трубы и электропроводка. Полы были покрыты металлическими решетками, и, чтобы пройти в дверь, Дэвиду приходилось пригибать голову. Сотни вытяжек, уводящих испарения к воздухоочистительным установкам, создавали постоянный сквозняк от входной двери, подталкивали студентов внутрь и мешали выйти.

Шкаф Дэвида располагался в третьем коридорном холле. В ряду старших. Он был вдвое шире прошлогоднего, и запорный механизм не заедало, как у старого. На дверцу Дэвид налепил пару наклеек – Каза Пратьяри и мультяшный кадр из канджи, – но ему было далеко до многоцветного сияния соседнего шкафчика. Тот принадлежал девочке с промышленной инженерии – Дэвид сталкивался с ней только в этом холле. На каждом шкафчике что-нибудь да было: картинка, табличка, шарж, распечатанный на пластике и вплавленный в металл дверцы. Просто метки, говорящие, что шкаф принадлежит определенному человеку, немного – совсем немного – отличающемуся от других.

В конце цикла каждый из старшего ряда получит распределение, заберет вещи, и шкафы перейдут следующему году. Их отскребут дочиста, продезинфицируют, снова обезличат до прихода новых хозяев. Дэвиду рассказывали, как прилив смывает песчаные замки на берегу, но он никогда не видел океана. Ближайшим подобием были для него шкафчики старших.

Закрыв дверь, Дэвид подошел к своему рабочему месту. Станции «трубы» заработали, родители вернулись домой, нижний университет открылся, и теперь лаборатория была местом, которое отвращало его меньше других. Мышцы спины и бедер еще ныли после ночи, когда он испробовал свой товар, и Дэвид вместе с удовлетворением, что можно будет сказать Лили – да, попробовал, – чувствовал облегчение, что новой пробы ему не позволит расписание. Все это было как очень длинный, приятный, но скучноватый сон. И туман, оставшийся после у него в голове, Дэвида не радовал.

Лабораторный опыт подходил к концу. Вмонтированный в рабочий стол терминал был настроен на данные со всех семи образцов, составлявших комплекс его последней лабораторной. Идея работы состояла в том, чтобы создать сложные клеточные структуры, способные секвестровать железистые соединения. Не святой грааль, но добротная солидная головоломка, которая, если сложится, найдет множество применений в работе по терраформированию. За день, пока его не было, накопилась двойная порция данных для оценки.

Как и у всех остальных.

– Эй, Большой Дэйв?

Стефан вместе с тремя другими студентами работал в группе мистера Ока. Он стоял в дверях, опирался на костыль и неловко улыбался. Бледен он был как беленая мука, да еще страдал аллергией на фармакоктейль, который придавал плотность его костям и позволял мускулам функционировать в низком тяготении Марса. С начала года он второй раз ломал ногу.

– И тебе эй, – отозвался Дэвид.

– Сумасшедший дом с «трубой», да?

– Блеск, – сказал Дэвид.

– Такое дело, я хотел спросить… э-э…

– Тебе что-то нужно, – констатировал Дэвид.

– Ага.

Дэвид побарабанил толстыми пальцами по экрану, предоставляя системе накапливать данные без его участия. Стефан прохромал в комнату. Для них двоих лаборатория была тесновата.

– У меня там в одной серии аномальные результаты. То есть здорово отклоняются. Втрое против стандартного.

– Влип ты, кузен.

– Знаю. Подумал, может, беда в реактивах.

– Беда? Или ошибка?

– Ошибка – тоже беда. В общем, такое дело. Я знаю, у тебя есть запас, вот и подумал…

– Запас?

В груди у Дэвида стянулся узелок. Стефан пожал плечами и отвел взгляд, словно нечаянно сказал лишнее.

– Ну да. Ничего такого, верно. Но в моих хромидах много требуется таких же. Если соберу на новую серию, можно будет стереть ошибочный результат.

– У меня не так уж много.

Стефан склонил голову и потупил глаза. Облизнул губы, и во всей его позе угадывалось отчаяние. Дэвид сам тысячу раз пытался представить, что будет, если он запорет лабораторную. Тем более прямо перед распределением. Это был общий кошмар.

– Да есть у тебя, – сказал Стефан. – Ты всегда берешь оборудование и запасы из того шкафчика. То есть, ну, ты понял.

– Не понял, – отрезал Дэвид. Во рту появился вкус меди.

– Наверняка понял, – не поднимая взгляда, произнес Стефан.

В комнате запахло жареным. Стефан прятал глаза, как побитая собака, но отступать не собирался. Стены сдвинулись слишком тесно, воздуха стало мало. Стефан выдышал весь кислород. Он метнул взгляд в лицо Дэвиду и тут же снова отвел. Много ли он знает? А подозревает? И кто знает, кроме него?

– Я тебе помогу, – проговорил Дэвид так осторожно, будто слова могли поранить ему язык. – Напиши, что тебе понадобится для нового опыта, а я помогу достать, годится? Сможешь начать сначала. И с удалением данных разберемся.

– Конечно, спасибо. – Стефан расслабил плечи с неподдельным облегчением. – Спасибо тебе.

– А мистер Ок знает про тот другой шкафчик?

– Нет, – почти заговорщицки ухмыльнулся Стефан. – И не узнает, верно?

Итак, вместо того чтобы обрабатывать свои результаты, Дэвид целое утро слонялся по лабораториям в поисках человека, с которым можно было бы договориться. Таких хороших знакомых оказалось меньше, чем он надеялся, а от повисшего в воздухе напряжения все стали несговорчивыми. Все отставали от графика. У каждого хватало своих проблем. Все волновались из-за лабораторных, распределения, из-за отношений с родными. К полудню Дэвид сдался. Оставался единственный выход: выйти в сеть и заказать реактивы для Стефана у поставщика. Это не так уж истощит его тайный счет, и не он один спохватывается насчет материалов для лабораторной в последнюю минуту. Большинство закупают материалы для себя, подумалось ему, но не покажется странным, если кто-то окажет такую услугу приятелю. Лишь бы никто не спросил, откуда деньги.

Вернувшись к собственному столу, он чувствовал себя так, словно уже отпахал целый день, – а ведь еще и не начинал толком.

Быстро пролетели часы. К обеду он разобрал и обработал все данные за день аварии на «трубе» и перешел к результатам следующего. Но тут стали поступать данные за время, что он прослонялся по комнатам. С каждым входящим файлом перед Дэвидом сгущалась ночь. Может, не спать сегодня? Если до завтра продержится – успеет разобрать завал. Это если никто ничего больше не взорвет, если Стефан не потребует за молчание чего-то еще, и тетя Бобби не вздумает втянуть его в силовую зарядку, и вообще. Дэвид попытался вытряхнуть зарождающуюся в затылке боль и вернулся к работе.

На седьмой минуте обеденного перерыва у него загудел терминал. Он большим пальцем нажал: «Принять».

– Ты на обед не придешь? – спросила мать. Голос звучал тонко и слабо, словно втянутый через соломинку воздух.

– Нет, – ответил Дэвид, – мне тут надо закончить с результатами.

– Мне казалось, для этого тебе целый день дают, – сказала она. На экране терминала мать выглядела иначе, чем вживую. Не моложе, не старше, а то и другое вместе. Как если бы уменьшенное изображение стерло ей все морщинки у глаз и губ, зато проявило всю седину в волосах.

– У меня еще дела появились.

Ее уменьшенное экраном лицо казалось холодным и далеким. Усталые плечи Дэвида словно взвалили на себя тяжелый груз.

– Надо уметь распределять время, Дэвид, – произнесла мать, словно ей это только что пришло в голову. Безотносительно к нему.

– Знаю, – сказал он.

– Я приготовлю что-нибудь к твоему возвращению. Не задерживайся после полуночи.

– Не буду.

Связь прервалась, и Дэвид вернулся к своим данным, зарычал и врезал кулаком по дисплею. Монитор не сломался. И даже не выдал ошибки. Как будто ничего не было. Следующий вызов поступил вечером, когда лаборатории уже стали пустеть. Голоса в коридоре затихали, почти терялись в гудении и постукивании аппаратуры. Появились уборщики, пожилые мужчины и женщины с влажными тряпками и чистящими средствами. Дэвид едва не пропустил трезвучия вызова. Только чуточку забеспокоился: зачем бы кому-то посылать сообщение вместо того, чтобы выйти на связь. И он все-таки посмотрел. Сообщение было от Лили, с заголовком: «ОТКРОЙ, КОГДА БУДЕШЬ ОДИН». Дэвид забыл о работе. В воображении пронеслись всевозможные варианты записок, которые девушка может тайком присылать юноше. Плотно закрыв дверь лаборатории, он склонился над терминалом.

У нее там было темно, свет падал сбоку. На заднем плане пели радж, сплошные трубы и заливистые трели мужским голосом. Она облизнула губы, бросила взгляд на панель управления и снова на экран.

– Дэвид, кажется, я влипла, – заговорила она. Голос дрожал, слова она произносила с придыханием. – Мне нужна помощь, да? Мне понадобится помощь, а тебе я нравлюсь, я знаю. Ты мне тоже нравишься, и, мне кажется, ты мне поможешь выбраться, да? Мне нужно денег в долг. Может быть… может быть, много. Скоро буду знать. Может быть, завтра. Просто пришли сообщение, если сможешь. И не говори Хатчу.

Женский голос откуда-то издалека перекрыл музыку, Лили протянула руку. Дисплей вернулся к настройкам, и Дэвид ввел запрос на связь, который после положенной паузы предложил оставить сообщение. Крякнув с досады, он ввел новый запрос. И еще раз. Система Лили была не в сети. Дэвиду страшно хотелось броситься на станцию «трубы» и самому добраться в Иннис-Шэллоус, но он не знал, где ее там искать. Не знал даже, откуда она отправила сообщение. Любопытство и ужас сплетали для него сотню объяснений. Лили взяли с товаром, и теперь надо заплатить полицейским, чтобы не попасть за решетку. Ее нашел кто-то из врагов Хатча и угрожает смертью, если она не скажет, где его искать, – и ей надо бежать с планеты. Или она забеременела, и ей надо в Дханбад-Нова на аборт. Он задумался, сколько ей понадобится денег. Представил, как она улыбнется, когда он их принесет. Когда спасет ее – от чего там надо спасать. Но прежде всего следовало зафиксировать данные и попасть домой. Чтобы никто ни о чем не узнал. Он поставил ручной терминал на запись и сдвинулся к центру картинки.

– Я постараюсь, Лили. Только ты со мной свяжись. Расскажешь, что случилось, и я сделаю, что тебе нужно. Обещаю. – Он чувствовал, что не все сказал. Что-то надо было добавить. Что – он не знал. – Что бы там ни было, мы пробьемся, да? Ты только мне позвони.

Он ввел адрес и отправил сообщение. И весь вечер ждал гудка вызова. Не дождался.

Домой он попал ближе к полуночи, но отец и тетя Бобби еще не спали. Монитор в большой комнате передавал популярную программу – там что-то воодушевленно вещал седой мужчина с рублеными чертами лица. Звука не было, и казалось, будто выступающий добивается их внимания. Отец Дэвида сидел на диване, массивной фигурой подавив все пространство от подлокотника до подлокотника – как король на троне. Тетя Бобби прислонилась к стене, на каждой фразе поднимая одной рукой тридцатикилограммовую гирю и плавно опуская, пока слушала.

– Мне так видится, – сказала она.

– Но это не так, – ответил ей отец. – Ты – подготовленный профессионал. Сколько средств вложил в тебя Марс, пока ты служила? Эти ресурсы не с неба свалились. Марс кое-что отдал, чтобы открыть тебе дорогу, обучить тому, что ты умеешь.

Этот тон был знаком Дэвиду с малых лет – тон, от которого у него внутри все сворачивалось. Мужчина на экране гневно воздел руку – и, опустив ее, изобразил обаятельную улыбку.

– Я это ценю, – заговорила тетя Бобби тихо и сдержанно – но ее слова кричали громче, чем повышенный тон отца. – Я служила. На этой моей дороге случилось много восемнадцатичасовых вахт и…

– Нет-нет-нет. – Отец замахал широкой ладонью, словно дым разгонял. – Ты не должна жаловаться на переработки. Работа инженера требует не меньшей отдачи…

– И много погибавших у меня на глазах друзей, – закончила тетя Бобби. Гиря поднялась и опустилась во внезапно наступившем молчании. Тетя Бобби переложила груз в другую руку. У отца лицо налилось кровью, пальцы сжимали колени. Тетя Бобби улыбнулась. И грустно продолжила: – Ты хочешь взвалить на меня еще и это. Валяй, попробуй.

Дэвид поставил терминал на кухонный стол – пластик, щелкнув по пластику, предупредил их о его приходе. Когда взрослые обернулись к нему, Дэвид заметил фамильное сходство. На миг ему увиделись старший брат с младшей сестрой, ведущие не прекращавшийся с детства разговор. Кивнув им, Дэвид отвернулся, потому что эта мысль его взволновала и немного смутила.

– С возвращением, – приветствовал его отец, поднимаясь с дивана. – Как дела в лаборатории?

– Хорошо, – ответил Дэвид. – Мама обещала оставить мне поесть.

– В холодильнике карри.

Дэвид кивнул. Он считал, что карри – это невкусно, но есть можно. Положив двойную порцию в самонагревающуюся тарелку, он установил ее на подогрев. Глаз не поднимал, одновременно надеясь, что старшие, вернувшись к разговору, забудут о нем, и страшась услышать их ссору. Тетя Бобби откашлялась.

– Узнали что-то новое насчет «трубы»? – спросила она. Перемена голоса сказала Дэвиду, что она выбрасывает белый флаг.

Отец протяжно вдохнул и выдохнул через нос. В карри привкус имбиря был заметней обычного, так что Дэвид задумался, не тетя ли его готовила.

– В новостях говорили, что нашли улики, – наконец подал голос отец. – Думаю, до конца недели кого-то задержат.

– А о внешнем вмешательстве не упоминали?

– Нет. Какой-нибудь придурок из протестующих решил доказать, как мы уязвимы, – отрезал отец с такой уверенностью, словно знал наверняка. – Это всюду случается. Я так скажу – гнусные эгоисты. Мы как раз составляли месячный график. Теперь каждый потерял по меньшей мере день. Для одного человека это немного, но тут из графика выбились тысячи. Как это наш папа говорил: если триста шестьдесят пять человек пропустят одну смену, мы в один день потеряем год. Помнишь?

– Да, что-то такое было, – кивнула тетя Бобби. – Мне помнится насчет девяти тысяч, пропустивших час.

– Мысль та же самая.

Терминал Дэвида пропел трезвучие, и сердце у него забилось, но оказалось – просто автоматическая система оповещений нижнего университета прислала расписание на следующую неделю. Дэвид равнодушно просмотрел. Никаких неожиданностей. Со своей работой он как-нибудь уложится. Убрав звук, он переключился обратно к сообщению Лили – просто чтобы увидеть ее лицо, движение ее плеч. Она снова облизнула губы, опустила и подняла глаза. В памяти он услышал ее голос. Не по этому сообщению, а вчерашний – последнее, что она сказала в ночь аварии на «трубе». «Думала, ты зайдешь поиграть, и ошиблась».

О господи! Она думала о сексе с ним? А Хатч не рассердится? Или Хатч для того и отослал их вместе? Ради того все и затевалось? Унижение смешалось у него в крови с трудно сдерживаемым эротическим возбуждением, и карри показался совсем безвкусным. Надо найти Лили. Завтра, если она не даст о себе знать, он поедет в Иннис-Шэллоус. Поспрашивает там. Кто-нибудь ее да знает. Обработку данных можно отложить на денек. Или поручить Стефану. Как-никак, парень ему должен…

– Ну, детка, – сказал, заходя к нему, отец. Дэвид перевернул терминал вниз экраном. – Уже поздно, а мне завтра на работу.

– Мне тоже, – ответил Дэвид.

– Не засиживайся допоздна.

– Хорошо.

Отец пожал ему плечо и тотчас убрал руку. Дэвид доел последние крошки карри и запил холодной водой. Тетя Бобби в гостиной сменила программу на мониторе. Маленькая темнокожая старушенция в оранжевом сари, склонившись к интервьюеру, с вежливым презрением на лице выслушивала его вопрос. Тетя Бобби выдавила ядовитый смешок и отключила экран.

Она прошла в кухню, массируя себе левый бицепс правой рукой и морщась. Она вообще-то была ненамного крупнее отца, зато гораздо сильнее и от этого носила свой вес так, как носила. Дэвид стал вспоминать, убивала ли она кого-нибудь. Вроде бы кто-то рассказывал, как она кого-то убила, но он тогда плохо слушал. Она опустила глаза – может быть, на его перевернутый терминал. Улыбка ее показалась Дэвиду едва ли не жалобной – очень странно. Она прислонилась к раковине и принялась растягивать кисти, сцепив пальцы и напрягая запястья.

– Ты скалолазанием не занимался? – спросила она.

Дэвид, подняв на нее глаза, передернул плечами.

– Я в твоем возрасте все время лазала, – сказала она. – Брала дышалку и пару приятелей. Выбирались на поверхность – или вниз лезли. Пару раз до распределения я спускалась в пещеру Великана. Без страховки. И воздуха в баллоне брали ровно столько, чтобы хватило добраться и вернуться к ближайшему ходу. Вся штука была в том, чтобы насколько можно облегчить вес. Самый тонкий костюм. Ни веревок, ни крючьев. Раз я пережидала бурю на полкилометра над землей, забив кулак в трещину, чтобы не унесло. Слышала только, как песок скребет по шлему, а ребята орут, чтобы я выбиралась оттуда.

– Жуть, – равнодушно произнес Дэвид. Она не заметила сарказма – или не пожелала заметить.

– Это было здорово. Одна из лучших моих вылазок. Хотя твой дед этого не одобрял. Единственный раз, когда он назвал меня дурой.

Дэвид налил себе еще стакан воды и выпил. Ему было трудно это представить. Папин-пап всех и за все хвалил. Доходило до того, что его похвалы уже ничего не значили. Дэвид не мог представить деда настолько рассерженным. Отец, когда злился на папин-папа, иногда звал его «старшим сержантом». Дэвиду показалось, будто тетя говорит о ком-то другом, незнакомом.

– Была причина, – продолжала тетя Бобби. – За месяц до того разбился один знакомый парень. Трой.

– Как это случилось?

Теперь пришла ее очередь пожимать плечами.

– Поднялся довольно высоко и не удержался. При падении пробило баллон, и, пока до него добрались, Трой умер от удушья. Меня там не было. Мы не дружили. Но для папы все скалолазы были одним миром мазаны, и что случилось с Троем, случится и со мной. Тут он был прав. Он только думал, понимаешь ли, что я об этом не знаю.

– А ты знала.

– Знала, конечно. Потому и полезла, – согласилась она и кивнула на терминал. – Когда ты при нем так спешишь перевернуть, ему только любопытнее.

Дэвид проглотил медный вкус страха и на несколько сантиметров отодвинулся от стола.

– Там ничего такого. Прислали расписание.

– Пусть так. Но когда ты перевернул, ему стало любопытно.

– Ничего там любопытного нет, – повысил голос Дэвид.

– Да и ладно, – с мягкой силой произнесла она, и Дэвиду не захотелось ни продолжать разговор, ни поднимать на нее глаза.

Тетя Бобби ушла в гостевую комнату, где спала. Услышав, как у нее включился душ, Дэвид снова поднял терминал и проверил, не пришло ли чего от Лили. Пусто. Он сбросил остатки ужина в утилизатор и отправился к себе. Едва упал в постель, мысли понеслись галопом. В голове прокручивались варианты – зачем Лили могли понадобиться деньги: на наркотики, на адвоката, на выезд с Марса? Едва подумав, не собралась ли она улетать, он поверил в это, и в груди образовалась безнадежная пустота. И еще она велела не говорить Хатчу. Может, она чем-то его разозлила и теперь спешит сбежать?

Он задремал, представляя, как заслоняет Лили от Хатча, смело глядя ему в лицо. Он прогнал эту сцену с самого начала. Вот он застает их дерущимися и отталкивает Хатча от Лили. Или он с Лили, а Хатч бросается на нее. Он перепробовал разные фразы: «Тронь ее – и я превращу твою жизнь в ад!» и «Ты думаешь, сила за тобой, но я, братец, Дэвид Драпер, а не хрен с горы!» – и представил, как они подействуют. Благодарность Лили не ограничилась поцелуем – он вообразил, как она берет его ладонь и притягивает ее себе на грудь под блузку. Он почти ощутил пальцами ее тело. Он почти уловил ее запах. Сон перешел в другой, где надо было закончить обработку данных, а Лили требовались деньги, чтобы подделать тест на беременность, а банк располагался в трещинке в углу гостиной, и у него рука в нее не пролезала.

Когда зазвонил будильник, Дэвид решил, что часы врут. Тело было еще слишком тяжелым, слабым – как в середине ночи. Но нет, уже утро. Он подтянулся на край кровати, свесил ноги и зажал глаза ладонями. Воздушные фильтры пропустили желанные в другое время запахи кофе и сосисок к завтраку. Со стены на него смотрела Уна Мейнг, обещая взглядом нечто глубокое и таинственное. Со смутным раздражением, разлившимся по всему телу, он переключил ее изображение на предустановленный в настройках восход над горой Олимпа. Туристский вид.

Надо было составить план. Может, все-таки связаться с Хатчем. Не говорить, что Лили к нему обращалась, а просто – что ему за нее тревожно. Что он хочет ее найти. Тем более это правда. Он должен найти Лили, где бы она ни была, и проверить, все ли с ней хорошо. А потом закончить лабораторную. До Иннис-Шэллоус и обратно почти два часа дороги, но, если поработать в обеденный перерыв или поесть прямо в лаборатории, он потеряет всего час. Требовалось еще обдумать, как ее искать, когда он туда попадет. Очень хотелось с кем-нибудь поговорить. Пусть даже с Хатчем. Но никого не было, и решать приходилось самому. Шевелись, спрашивай, ищи. Она на него рассчитывает. На миг он снова ощутил прикосновение ее руки, тонкий мускусный запах волос. Да, он это сделает.

Никаких проблем.

В Иннис-Шэллоус ходила всего одна «труба» – туда и обратно по той же линии. После диверсии охрану усилили, по вагонам курсировали хмурые мужчины и женщины, вооруженные пистолетами и газовыми гранатами. На станции Иннис-Шэллоус не прозвучало даже лаконичного сообщения, что конечная – Атерпол, как будто в мире теперь было всего два места – Иннис-Шэллоус и все остальное. Согласно официальной статистике, в Иннис-Шэллоус жило и работало шесть тысяч человек, но Дэвид, выйдя из «трубы», попал в толпу. В главных коридорах сквозь изоляцию просвечивал древний камень. Места мелких происшествий были отмечены накопившимися за десятки лет белыми шрамами. Люди перемещались с уровня на уровень пешком или по эстакадам на электрокарах. Большинство не замечали Дэвида, но кое-кто подчеркнуто таращился. Он понимал, что чужой здесь. Его выделяла среди местных одежда и манера держаться. Целую минуту Дэвид проторчал посреди коридора, засунув руку в карман и обхватив пальцами ручной терминал. Тихое гудение готовящейся к отправке в обратную сторону «трубы» за спиной прозвучало как дружеский голос: «Иди ко мне. Убирайся отсюда. Не глупи».

И он бы послушался, сел снова в «трубу» и вернулся, не задержавшись в чужом районе и пяти минут. Если бы не Лили.

Дэвид сжал зубы, набычился и зашагал по коридору, забирая, сам не зная почему, влево. Горло перехватило, захотелось помочиться. Пройдя метров двадцать вдоль киосков аренды машин и настроенных на развлекательные программы мониторов, он высмотрел ресторанчик и зашел в него. Женщину за прилавком можно было принять за астерку: тонкое худое тело, слишком крупная голова. Она дернула подбородком и кивком указала вошедшему на полдюжины выщербленных пластиковых столиков.

– Выбирайте любой, – предложила она с незнакомым Дэвиду сильным акцентом.

Мальчик, застыв на месте, так долго набирался отваги заговорить, что женщина подняла бровь. Он выхватил из кармана терминал, протянул ей. На экране застыл стоп-кадр из сообщения Лили. Не слишком удачный, но лицо было вполне узнаваемым, рот не открыт на полуслове, ничего такого.

– Я ее ищу, – заговорил он и сам услышал, как резко звучит голос. Чуть ли не со злобой. – Вы ее не знаете?

Она потупила глаза, пожала плечами.

– Не знаю такой. Если хочешь задержаться, бери что-нибудь поесть. Выбирай любое место.

– Ее зовут Лили.

Женщина шевельнула бровью. Дэвид ощутил, как прихлынула кровь к щекам.

– Вы не знаете, где мне ее искать?

– Не здесь? – предположила женщина.

Дэвид запихнул терминал в карман и вышел. Глупо он придумал. Обходить станцию, наугад расспрашивая людей? Глупо и стыдно, но это ради Лили, и потому он продолжал действовать по плану. Целый час его встречали непонимающие взгляды, пожатия плеч и нарастающее чувство, что всем, к кому он обращался, за него неловко. К тому времени, как вернулась «труба», Дэвид так ничего и не узнал. На пластиковой вагонной скамейке он оказался один. На мониторе появилась миловидная девица из видеообозрения. Она чуть не выкрикивала каждое слово: «Лучший сюжет Дики Адалая!» Дэвид оглядел полупустой вагон и сделал вывод, что обозрение выбрано для него. Это наводило на мысль, каким он видится рекламной целевой программе. Что ему нужно. Знали бы они!

Он вытащил ручной терминал. Опять запросил связь, и Лили опять не ответила. Он, приглушив звук, перезапустил запись. «Мне нужна помощь, да? И не говори Хатчу». А кому еще сказать?

Он провел вторую половину дня, наверстывая работу, и с ужасом видел, насколько отстал. Он прогонял числа, корреляции, сверял результаты с ожидаемой нормой с умением и небрежностью, выработанными долгой практикой. Но ему нужно было найти дополнительное время. Разобраться со всем, что уже получено. Если он слишком далеко отстанет, мистер Ок заметит, а тогда его ждет полная проверка, всплывут дополнительные работы, которые он делал для Хатча, и ему конец. Дэвид взвешивал возможность обратиться к Стефану, но мысли то и дело возвращались к Лили и непроницаемым лицам обитателей Иннис-Шэллоус. Кто-то там должен был знать, где она. И кто она.

Надо работать…

В первый час проверка и обработка данных требовали усилий, но понемногу он вошел в ритм. Вводил статистику, выводил корреляции, вписывал все это в большой график для последующего метаанализа и чувствовал, что мало-помалу расслабляется. С катализаторами он был как дома – больше, чем дома, и они, как ничто в его жизни, подчинялись его власти. Сосредоточившись на привычном деле, измученный Дэвид впал в подобие транса. Он перестал ощущать ход времени. Под конец он не знал, провел здесь минуты или часы. Готов был поверить и в то и в другое. И не додумался заглянуть в терминал, пока не вернулся домой.

Его ждали четыре новых сообщения, но не от Лили. Первое – с поправками к лабораторному расписанию, два с геймерского форума, на который он подписался, хотя почти не играл. А последнее от центрального управления занятости в Солтоне, в верхнем университете. Он щелкнул по нему, и голова стала легкой, как воздушный шарик.

Он вышел в большую комнату. Отец и мать сидели перед монитором, ровно на таком расстоянии, чтобы не соприкасаться бедрами. На экране серьезно разглагольствовал немолодой мужчина. «Марсианский проект – не просто самое масштабное предприятие в человеческой истории. Наш общий долг перед угрозой с Земли…»

– Что такое? – спросил отец.

Дэвид поднял ручной терминал, словно это все объясняло. И только увидев, что они не понимают, заговорил. Как издалека услышал свой голос.

– Пришло распределение, – сказал он. – В разработчики.

Отец охнул, вскочил, чуть не опрокинув диванчик. Чувствуя, как отцовские руки обнимают его и подбрасывают под потолок, видя, как мать роняет в ладони счастливые слезы, Дэвид только и смог подумать: «Я должен радоваться».

Все теперь переменилось – и осталось прежним. Он двигался к распределению последние пять секций – или, если взглянуть иначе, всю свою жизнь. Он знал, что будет, – все знали, – но все равно известие его ошеломило. Застало врасплох. Все, о чем не стоило думать, потому что это будет потом, – теперь надо было делать сейчас. Запрашивать место в общежитии верхнего университета, подгонять долгосрочные эксперименты, которые Дэвид вел под руководством мистера Ока, чтобы новый старший, занявший его место, завершил их, и собираться, докупать, что будет нужно в ближайшие месяцы, выезжать из своей комнаты, из дома, впервые в жизни расставаться с семьей. И то изводиться нетерпением – то бояться до дрожи.

Он видел, что с родителями происходит то же самое. Мать все плакала, улыбаясь сквозь слезы, а отец вздумал посидеть с ним, пока Дэвид заполнял бланки, и запросил отпуск, чтобы через месяцы поехать с сыном в Солтон и помочь обустроиться, и принес ему кофе с сэндвичем. Дэвид проделал все, что полагалось: добился оценок, заслужил внимание и положение, достойные высшего из возможных распределений, а в награду лишился еще толики свободы. Родители как будто вдруг осознали, что он здесь не навсегда, и окружили его любовью, как полицейским оцеплением, – от нее некуда было деться. Он не мог ни отправиться на поиски Лили, ни даже вызвать ее по связи. И только тетя Бобби вела себя как раньше – она сохранила прежние странные и немного назойливые привычки: смотрела новости, таскала гантели.

Через три дня после письма Дэвид собрался в нижний университет поговорить о переводе с мистером Оком. Отец навязался с ним. Папа высоко держал голову и сиял так, будто это его ждало важное событие. Они вместе поднялись по лестнице в общий зал – у Дэвида голова совсем ушла в плечи. Здесь сосредоточился его мир – его друзья и враги, люди, которые знали его таким, как есть, – а папе здесь было не место. Стефан кивнул, но подходить не стал. Девочка, которая в прошлом году брала у него статистику попользоваться, хмуро взглянула на вышагивающего рядом с Дэвидом отца. Все понимали, что не стоило ему сюда приходить, и держались на расстоянии. Все здесь тоже вели двойную жизнь и не считали нужным смешивать одну с другой. Все понимали.

– Мистер Ок! – воскликнул отец, когда они зашли на островок с сидячими местами.

Куратор исследовательских работ вежливо улыбнулся, подошел.

– Мистер Драпер, – сказал мистер Ок, – это хорошо, что вы сопровождаете Дэвида.

– Просто чтобы все прошло гладко, – объяснил отец, приглаживая рукой воздух. – Отдел разработок – хорошее место, но трудное. Хотелось бы, чтобы Дэвида ничто не отвлекало.

– Конечно, – согласился мистер Ок.

Через плечо старика Дэвид заметил Хатча. Тот стоял с парой ребят младшего года, слушал девочку, объяснявшую что-то так горячо, что ее руки так и мелькали в воздухе. Лили с ними не было. Дэвид почувствовал, как разгоняется у него пульс. Это работа надпочечников. Мысли скачком переключились на лабораторную по физиологии. Надпочечники взаимодействуют с альфа-адренергическими рецепторами, снижают выработку инсулина, повышают расщепление сахаров и липидов. Стандартная реакция: дерись или беги. Хатч взглянул на Дэвида, вежливо кивнул. Дэвид подбородком указал на дверь туалета. Хатч чуть заметно помрачнел и мотнул головой – всего на несколько миллиметров, но не заметить было невозможно. Дэвид стиснул зубы и снова кивнул на туалет.

– Что с тобой? – спросил отец.

– Нужно выйти, – ответил Дэвид. – Сейчас вернусь.

Он оставил отца болтать с мистером Оком. Среди белого кафеля и видеозеркал мужского туалета он снова почувствовал себя в своем мире. Сбежал. Он встал перед писсуаром, сделал вид, будто мочится, и дождался, пока вымоет руки и выйдет зашедший перед ним студент. Вошел Хатч.

– Что хотел сказать, друг? – спросил он, но в голосе его Дэвид расслышал недовольство. – Вижу, ты сегодня с семьей. Хорошо, когда отец так заботится о сыне.

Дэвид застегнул ширинку и подступил к Хатчу. Сказал, понизив голос:

– Никак от него не отвязаться. Это ничего. Нам надо встретиться, – добавил он. – Поговорить. Не сейчас, но обязательно.

– Что за спешка? – отозвался Хатч. – Время неподходящее.

– Завтра вечером, – сказал Дэвид. – Где всегда.

– Не могу. Занят.

– Тогда сегодня, – прошипел Дэвид.

У Дэвида звякнул ручной терминал, и почти сразу загудел терминал Хатча. Местные новости настойчиво желали что-то сообщить. Дэвид не стал смотреть. Недовольство на лице Хатча перешло в гнев, а потом в настороженную улыбку. Он пожал плечами.

– Тогда увидимся вечером, Крошка.

Его кривая улыбка показалась Дэвиду опасной. Он кивнул и поспешил вернуться в зал. Он не станет докладывать Хатчу ни про сообщение, ни про то, что Лили попала в беду. Просто скажет, что хочет ее разыскать. Скажет, что это по поводу распределения, чтобы увести мысли Хатча в сторону. Отвлечь внимание.

Возвращаясь к отцу и мистеру Оку, он собрался, приказал себе держаться как ни в чем не бывало и только тогда заметил, как тихо в зале. Все склонились над своими терминалами – кто бледный как смерть, кто покраснев. Даже отец и мистер Ок. Новости принудительно включились и в общем коридоре. Мутный от дыма воздух. Полицейский, упершись одной рукой в колено, склоняется над чем-то. Бегущая строка: «ВЗРЫВ В СОЛТОНЕ».

– Что случилось? – спросил он.

– Протестующие, – ответил отец с поразившей Дэвида яростью. – Антиземная демонстрация.

У Дэвида снова загудел терминал. Бегущая строка переменилась.

«ВЗРЫВ В СОЛТОНЕ, ПОДТВЕРДИЛИСЬ СВЕДЕНИЯ О ЧЕТЫРЕХ ПОГИБШИХ».

Тетя Бобби, когда они вернулись домой, сидела, поджав губы, в общей комнате и тяжелую черную гантелю не поднимала, а просто сжимала в руке, как ребенок любимую игрушку. Монитор был настроен на новости, звук приглушен. По четырем углам монитора показывали в прямом эфире разрушения в Солтоне, но тетя на них не смотрела. Мать Дэвида сидела за столом, прокручивала вкладки на ручном терминале.

Когда вошли Дэвид с отцом, родители переглянулись с особой многозначительностью. Смысла их взглядов Дэвид не понял. Отец похлопал его по плечу – попрощался – и шагнул к загородке.

– Привет, сестричка.

– Привет, – сказала тетя Бобби.

– Из безопасности с тобой связались?

– Пока нет, – ответила она. – Если понадоблюсь, они знают, где меня искать.

Дэвид хмуро обернулся к матери. Он не представлял, зачем безопасникам может понадобиться тетя Бобби. Попробовал высмотреть в этом угрозу себе, к примеру, что им нужна от нее информация о товаре, который он стряпал для Хатча, но в это совсем не верилось. Должно быть, что-то связанное со взрывом, хотя и в этом не виделось большого смысла. Мать только повела бровью и спросила, как прошла встреча с мистером Оком. За Дэвида ответил отец, и неприятное напряжение, окружавшее тетю, отошло на задний план.

Завтра вечером, сказала Дэвиду мать, решено устроить семейный праздник. Папин-пап с кузенами приедут из Атерпола, а дядя Истван с новой женой добираются от Дханбад-Нова. Они сняли кабинку в лучшем ресторане Брич-Кэнди. Дэвид молча возблагодарил мироздание, что о встрече с Хатчем договорился на сегодня. Ускользнуть украдкой с собственного праздника он бы не сумел.

После ужина Дэвид пробормотал что-то про школьных друзей и вечеринку, пообещал не соваться в Солтон и юркнул за дверь, не дав никому полюбопытствовать, куда он направляется. По пути к станции «трубы» на него снизошел покой. Почти умиротворенность. Всю дорогу до Мартинестауна Дэвид словно парил в воздухе. Лабораторные закончены, а те, что не закончены, перешли к другим, а все прочее – Лили, Хатч, протестующие, взрывы, семейное сборище и перспектива отъезда из дома – не висело над ним, как меч над головой. Да, работа в Солтоне будет в тысячу раз тяжелее нижнего университета. Но это когда еще. А пока он поставил на терминале мотивчики бебапапу и расслабился. Пусть только на время пути до Мартинестауна, но ему было спокойно, как никогда в жизни.

Хатч его уже ждал. Строительный фонарь горел резким белым светом, батарейка почти неслышно шипела. Тени как будто съели глаза Хатча.

– Малыш, – обратился он к вошедшему Дэвиду, – не ожидал от тебя. Рискованное дело – заговаривать со мной при родичах и властях. Ты здорово дергался. Такие вещи люди замечают.

– Извини. – Дэвид, цепляясь штанинами за шершавый пластик, сел на ящик и одернул обшлага брюк. – Мне нужно было с тобой поговорить.

– Всегда к твоим услугам, друг мой, – сказал Хатч. – Ты же знаешь. Ты у меня номер первый. Твои проблемы – мои проблемы.

Дэвид кивнул, рассеянно ковыряя кожицу в лунках ногтей. Когда дошло дело, заговорить о Лили оказалось неожиданно трудно.

– Меня распределили в разработки.

– Уже знаю. Самое место для умников. Разыграй свои карты как надо, и будешь кататься на планете как в собственном каре, – сказал Хатч. – Но мы не за тем пришли. Так?

– Да, я… я хотел связаться с Лили. Думал, может, она захочет отметить со мной это дело. Но у меня не в порядке терминал, а в памяти я сведений не сохранил и подумал, раз ты… – Дэвид сглотнул, пытаясь избавиться от кома в горле. – Раз ты лучше всех ее знаешь…

Его взгляд случайно упал на лицо Хатча. Тот словно окаменел, замкнулся в себе и в молчании. Лучше бы он скалил зубы.

– Она обратилась к тебе. – Дэвид обещал не говорить Хатчу о сообщении Лили и действительно не сказал, но молчание его выдавало. Хатч глубоко вздохнул и провел рукой по волосам. – Ты за Лили не волнуйся. О Лили позабочусь я.

– Мне показалось, она попала в беду.

– Ладно, Крошка. Ты не в курсе, так я тебе помогу. Хозяин Лили – я. Она моя. Моя собственность, понял? А она наделала дел, связалась не с той компанией. Вляпалась в политику. Такие, как мы, этим не занимаются. Земля, Марс, АВП – это все дерьмо для добрых граждан. К таким, как мы, оно только внимание привлекает.

– Вид у нее был испуганный, – продолжал Дэвид. Услышал свой плачущий голос и обругал себя, что не сумел сдержаться. Скулит как младенец. – Она сказала, ей нужны деньги.

Хатч рассмеялся.

– Не вздумай давать сучке денег.

– Собственность, – повторил Дэвид. – Она хотела… хотела выкупить себя. Так?

Лицо Хатча смягчилось, стало почти сочувственным. Может быть, жалостливым. Наклонившись, он положил ладонь на колено Дэвиду.

– Лили – отрава с милым ротиком, малыш. Я правду говорю. Она сделала большую-большую глупость и теперь расплачивается за ошибку. Только и всего. Я знаю, сколько у тебя денег, ты ведь их от меня получил. Не хватит, чтобы выплатить ее долги.

– Может, я мог бы…

– У тебя и на половину не наберется. Хорошо если на четверть. Ты ничем не сумеешь помочь девочке. У тебя на нее встает – и ладушки. Только не принимай это за что-то большее. Ты меня понимаешь?

Унижение тошно сжало ему сердце. Дэвид опустил глаза, запрещая себе плакать. Он ненавидел себя за такую реакцию. Он злился на нее, и на себя, и на Хатча, и на родителей, и на весь мир. Его обжигал стыд, ярость, бессилие. Хатч встал, и его тень выплеснулась на пол и стену, как использованная смазка от двигателя.

– Нам пока лучше не общаться, – сказал Хатч. – Тебе и так хватает забот. Про товар пока не думай. Все уладим, когда ты обоснуешься в Солтоне. Тогда можно будет поставить выпуск на поток, а? Узнаешь, что такое настоящие деньги.

– Хорошо, – кивнул Дэвид.

Хатч со вздохом вытащил ручной терминал. Выстукивая по клавиатуре, продолжал:

– Я тебе подкину кое-что на счет, договорились? Считай, премия. Купишь себе что-нибудь для удовольствия, так?

– Так.

А потом Хатч исчез, ушел в Мартинестаун, к станции «трубы», в мир. Дэвид остался сидеть, как недавно сидел здесь с Лили. Ощущение покоя испарилось. Руки сжимались в кулаки, а бить было некого. Он чувствовал себя выпотрошенным. Пустым. Переждав положенные десять минут, он отправил себя домой.

На следующий вечер состоялся праздник. Его праздник. Папин-пап кривовато улыбался после удара и похудел с того раза, как Дэвид его видел, но был по-прежнему бодр и громогласен. Тетя Бобби заняла место рядом с ним, а по другую руку устроился отец Дэвида, словно папин-папу нужна была их поддержка, чтобы сидеть прямо. Негромкий стук столового серебра о тарелки и веселый шум разговоров состязался с просочившейся в их зал музыкой трио, игравшего на возвышении у входной двери. Зеленые с золотом скатерти накрывали сразу три столика, как бы объединяя их. Подавали курицу в черном соусе с рисом и овощным салатом – Дэвид два раза брал добавку, но так и не ощутил вкуса. Отец потратился на открытый бар, и новая жена дяди Иствана, уже основательно опьянев, подбивала клинья к одному из старших кузенов. Мать Дэвида расхаживала позади сидящих, трогала за плечи, иногда ненадолго вступала в беседу – словно налаживала совещание в офисе. Дэвиду страшно хотелось куда-нибудь свалить.

– Знаете, в старину, – говорил папин-пап, жестикулируя рюмкой виски, – люди строили соборы. Огромные церкви вздымались ввысь во славу Господа. Много-много больше, чем можно ожидать от каменотесов и плотников с простенькими стальными орудиями. С самыми простыми инструментами.

– Про соборы мы уже слышали, – отозвалась тетя Бобби.

Она тоже пила, только Дэвид не знал что. По закону Дэвиду еще год не полагалось спиртного, но в руке у него была кружка с пивом. Вкуса он не разбирал, но все равно пил.

– Тут важно время, понимаете? – продолжал папин-пап. – Время с большой буквы. Каждый собор возводили поколениями. Человек, начертивший план, не мог увидеть его воплощения. Он умирал задолго до окончания строительства. Готовую работу могли увидеть его внуки или правнуки, а то и прапраправнуки.

На дальнем конце стола расплакался маленький кузен, и мать Дэвида, склонившись к нему, взяла ревущего малыша за руку и отвела к его матери. Дэвид поперхнулся глотком пива. На следующий год он будет в Солтоне, слишком занятым для таких посиделок.

– В этом есть своя красота, – торжественно заявил папин-пап. – Такой масштабный проект, такой амбициозный. Тот, кто клал последний камень, мог обратиться мыслями к своему отцу, клавшему камни в нижнем ряду, и к деду, заложившему фундамент. Свое место в великом замысле – вот что прекрасно. Участвовать в деле, которое не ты начал и не увидишь законченным. Это было прекрасно.

– Папа, я тебя люблю, – сказала тетя Бобби, – но это чушь собачья.

Дэвид моргнул. Перевел взгляд с деда на отца и обратно. Мужчины заметно смутились. Как если бы она пукнула. А тетя Бобби сделала еще глоток из своего бокала.

– Бобби, – предостерег отец Дэвида, – ты бы полегче с этим делом.

– Я в порядке. Просто я с детских лет слышала про эти соборы, а это чушь собачья. Серьезно, кто решает, чем будут заниматься следующие четыре поколения? Они ведь не спрашивали, сколько правнуков захотят стать каменотесами. А вдруг кто-то из них захотел бы стать… музыкантом. Или, черт возьми, архитектором и построить что-то свое? Решать, что всем делать… кем быть. Не много они на себя берут?

– Мы, кажется, уже не про соборы говорим, сестричка?

– Ну да, это же просто довольно невнятная метафора, – признала тетя Бобби. – Я говорю, что план может быть великим, пока ты в нем участвуешь. А взгляни со стороны, и что тогда?

В ее голосе звучала необъяснимая для Дэвида боль, и отражение той же боли он видел в глазах деда. Старик накрыл руку тети Бобби своей, а она ухватилась за нее, как девочка, которую ведут в ванную перед сном. А вот отец Дэвида надулся.

– Ты не очень-то ее слушай, папин-пап. Она весь день говорила с безопасниками и еще не остыла.

– А должна остыть? Каждый раз, как что-то стряслось, давайте снова обратимся к Драпер.

– Этого следовало ожидать, Роберта, – сказал ее отец. Он звал дочь Робертой, только когда сердился. – Это результат твоего выбора.

– И что же я выбрала? – огрызнулась она, повысив голос.

Разговор кузенов заглох, теперь все смотрели на них.

Отец Дэвида рассмеялся.

– Ты не работаешь. Как там это называется? Бессрочный административный отпуск?

– Отпуск для психологической разгрузки, – поправила тетя Бобби. – Ты это к чему?

– К тому, что как же им не обращаться к тебе, когда происходит что-то странное. Нельзя винить их за подозрительность. Земляне нас чуть не убили. Всех, кто здесь есть, и за этими стенами, и в коридорах. А ты на них работала.

– Не на них! – Она не кричала – для крика голосу недоставало визгливой грубости. Но прозвучало это громко и подействовало как удар кулака. – Я работала с фракцией, пытавшейся предотвратить войну. И предотвратившей. Все, кто здесь есть, живы благодаря людям, которым я помогала. Но я работала с ними, а не на них.

В комнате стало тихо, но отец Дэвида увлекся ссорой и ничего не заметил. Он закатил глаза.

– Да что ты? А кто платил тебе жалованье? Земляне. Люди, которые нас ненавидят.

– Они не ненавидят, – устало проговорила Бобби. – Они нас боятся.

– Тогда почему действуют так, будто ненавидят? – Кажется, отец Дэвида торжествовал победу.

– Потому что так выглядит страх, ищущий себе выхода.

Мать Дэвида словно по волшебству возникла за спинами этих троих. Вот ее не было, а вот она здесь и придерживает мужа за плечо. И непробиваемо улыбается.

– Мы здесь сегодня ради Дэвида, – сказала она.

– Да. – Папин-пап погладил тетю Бобби по руке, утешая. – Ради Дэвида.

Его отец обиженно нахмурился, но тетя Бобби кивнула.

– Ты права, – отозвалась она. – Извини меня, Дэвид. Виновата. Действительно, у меня был трудный день, и выпила я, пожалуй, лишнего.

– Все хорошо, ангел, – сказал папин-пап. Его глаза блестели от слез.

– Я просто думала, что к этому времени уже начну понимать, что… кем я была. И что буду делать дальше, и…

– Понимаю, ангел. Мы все знаем, через что тебе пришлось пройти.

Она засмеялась, вытерла глаза кулаком.

– Все, значит, знают, кроме меня.

Остаток вечера прошел как полагается. Люди смеялись, спорили, пили. Отец попробовал призвать всех к молчанию и выступить с речью о том, как он горд, но маленькие кузены шептались и продолжали стучать по своим терминалам. Несколько человек преподнесли Дэвиду скромные денежные подарки, чтобы помочь устроиться в солтонском общежитии. Новая жена дяди Иствана влепила Дэвиду неприятно липучий поцелуй, потом взяла себя в руки и ушла с мужем. Чтобы добраться домой, наняли машину – для родителей, Дэвида и тети Бобби. Он все не мог избавиться от воспоминания, как она расплакалась за столом. «А если взглянуть со стороны, что тогда?»

Колеса липко шуршали по настилу коридоров, освещение по всему Брич-Кэнди уже приглушили в подражание сумеркам, которых Дэвид никогда не видел. Где-то солнце уходило за горизонт, темнело голубое небо. Он это знал по картинам и видео. Но в его жизни просто светодиодные лампы сменяли цвет и светимость. Дэвид прислонился лбом к подпорке, так что вибрация двигателя и колес передавалась ему прямо в череп. Так было уютнее. Мать, сидевшая рядом, пожала ему плечо, и он телом вспомнил, как возвращался с вечеринки совсем маленьким. Лет в шесть, может, в семь. Он тогда пристроился спать ей на колени, чувствуя щекой ткань брюк. Такого больше не будет. И женщина, сидевшая рядом, почти не напоминала ту, а через несколько месяцев он и с этой перестанет видеться. Не так, как сейчас. А что бы она сделала, если бы знала про Хатча? Про Лили? Мать улыбнулась ему, и в улыбке была любовь, но любовь к другому мальчику. К тому, кем она его считала. Он улыбнулся в ответ, потому что так полагалось.

Дома он сразу ушел к себе в комнату. Хватило ему людей вокруг. Стена еще работала, и он снова переключил изображение на Уну Мейнг. На него взглянули тяжелые темные глаза из-под густо накрашенных ресниц. Дэвид упал на кровать. За стеной разговаривали отец и тетя Бобби. Он вслушался, не гудят ли в голосах сердитые нотки, но их не было. Просто разговаривают. Заныла водопроводная труба. Мать принимала ванну на ночь. Все было маленькое, домашнее, безопасное и где-то не здесь. Лили отрабатывала долги. Она просила его о помощи, а он не помог. И Хатч… Наверное, он всегда боялся Хатча. Наверное, потому и решил, что стряпать для него нормально. И даже разумно. Хатч был из тех опасностей, которые способны превращать людей в свою собственность. Забрать себе, сделать так, чтобы они исчезли. Жить в этом мире было интересно. Волнующе. Как посмотреть со стороны на себя – хорошего ученика, хорошего сына с хорошими перспективами. Ну и что, если теперь ему страшно. Ну и что, если Лили, скорее всего, сдали внаем кому-то, у кого есть деньги, и Дэвид ее больше не увидит. Он сделал выбор, а вот и последствия.

Уна Мейнг не сводила с него душевного, эротичного взгляда. Дэвид выключил свет, схватил подушку и накрыл голову. В разваливающемся перед сном сознании снова и снова возникала Лили. Ее лицо. Ее голос. И как мягко, почти нежно Хатч произнес: «Я хозяин Лили» и «У тебя не хватит заплатить ее долги». Лучше бы хватило. Он оказался в безрадостной, как тюремная камера, комнате, порожденной полусонным воображением. Лили отпрянула от света, а потом разглядела, кто пришел, и просияла. «Дэвид, – сказала она, – как ты смог? Как ты сумел меня спасти?»

Резко, как электрический разряд, пришел ответ.

Дэвид сел и зажег свет. Хитровато-печальная улыбка Уны Мейнг показалась ему более понимающей, чем раньше. «Долго же ты соображал!» Он посмотрел время – основательно за полночь. Это ничего. Откладывать нельзя. Он несколько секунд вслушивался. За дверью никаких голосов, кроме профессионально-отчетливой речи ведущего новостей. Дэвид вытащил из сумки ручной терминал, поставил на край кровати и ввел запрос на связь. Он не ждал ответа, но на экране почти сразу появилось лицо Стефана.

– Большой Дэйв! Привет, – сказал он. – Слышал, куда ты попал. Хорошее начало, кузен.

– Спасибо, – понизив голос, ответил Дэвид. – Но, слушай, мне нужна помощь.

– Я готов, – сказал Стефан.

– У тебя много часов в лаборатории?

– Больше, чем на сон, – грустно сказал Стефан. – Но ты уже получил место. Тебе лабораторные часы теперь ни к чему.

– Да вот, понадобились. И лишние руки не помешают.

– О скольких часах речь?

– Десять, – сказал Дэвид. – Может, чуть дольше. Но часть может подождать, так что тебе и на свое останется. А я помогу тебе с работой, если ты поможешь с моей.

Стефан пожал плечами.

– Ладно. У меня завтра время начинается с восьми. Знаешь, где мое место?

– Знаю, – сказал Дэвид.

– Там и встретимся, – заключил Стефан и прервал связь.

Так, это первое. Мысли Дэвида уже неслись дальше. Триптамина для основы у него достаточно, а с катализаторами всегда было просто. Чего не хватает, это борогидрита натрия или амопроксана в нужных объемах. Закрыв глаза, он мысленно перебрал содержимое своего секретного шкафчика, припомнил каждый реактив и во что его можно изящно преобразить. Двойные связи углерода разрубались, образовывались кетоны, неактивные изомеры принудительно меняли конфигурацию. Медленно и постепенно выстраивался четкий план биохимической реакции. Дэвид открыл глаза, поспешно ввел схему и составил список необходимого. Закончив, переключил ручной терминал на сайт поставщика и заказал срочную доставку на лабораторию Стефана. Цены обещали подчистить его секретный счет, но это его не смущало. Дэвид никогда не волновался о деньгах.

К тому времени, как терминал включил будильник, он успел два часа вздремнуть. Переоделся в чистое, нырнул в ванную пригладить волосы и побриться. Мысли опережали его на три шага. Ручной терминал загудел: пришло чрезвычайное сообщение, и Дэвид не сразу отважился взглянуть, но в кои-то веки новость оказалась хорошей. Восемь человек арестованы в связи со сбросом давления в системе «трубы», идет активный допрос по взрыву в Солтоне. Чистя зубы, Дэвид смотрел репортаж. Когда замелькали полицейские снимки, он на миг заволновался: а если Лили среди них? Вдруг слова Хатча, что она ввязалась в политику, это и означали? Но знакомых лиц не оказалось. Все были молодые, не старше восемнадцати, хотя сильно потертые. У двоих подбиты глаза, одна девушка плакала. Или ее обработали слезоточивым газом. Дэвид не стал о них думать.

– Ты куда собрался? – спросила мать, когда он, склонив голову и ссутулившись, проходил к двери.

– Другу надо помочь. – Он хотел солгать, будто Стефану нужна помощь в лаборатории, но на полпути к нижнему университету заметил, что, не уточняя, нечаянно сказал правду. От этого ему сделалось не по себе.

В тот день они основательно сварились. Двоим было тесно в рабочем пространстве, к тому же Стефан с недосыпа не стал принимать душ. День, окутанный недотянутыми вытяжкой химическими парами, запашком двух подростков, жаром горелок и постоянной почти интимной близостью Стефана, еле полз. Но полз с толком. Стефан не стал спрашивать, что за опыт затеял Дэвид, а Дэвид в спокойные минуты прогонял результаты Стефана и даже выловил просчет в статистических прогнозах, после исправления которого окончательные результаты стали выглядеть красивее. За полдень, когда они выбились из сил, Дэвид отмерил малую дозу амфетамина и разделил ее на двоих. На вызов матери он не ответил, отбился сообщением, что домой придет поздно и пусть ужинают без него. Мать вместо обычных завуалированных упреков написала в ответ, что надеется: это не войдет у него в привычку. От ее записки он загрустил, но тут сработал таймер, подошло время охлаждать партию и добавлять катализаторы, и дело заняло его внимание целиком. Работать было настоящим удовольствием – он много лет не чувствовал себя так хорошо. Он знал каждую реакцию, каждую разорванную его стараниями связь, каждую конфигурацию молекулы. Он видел тончайшие изменения в текстуре молочно-белой взвеси и знал, что они означают. Вот так, подумалось ему, и ощущается власть.

Когда закончили последнюю серию, порошок развесили в розоватые гелевые капсулы и сплавили их в облитые сахарной глазурью таблеточки. Сумка у Дэвида раздулась от них, как мяч. Он прикинул, что отцовский пенсионный счет примерно равен тому, что у него сейчас на плече. Возвращался домой он в приглушенном свете коридорных фонарей. В покрасневшие глаза словно песку насыпали, зато шаги его были легки.

Тетя Бобби, как всегда, расположилась в общей комнате – делала глубокие растяжки и смотрела на монитор. В камеру серьезно говорила что-то молодая женщина с лицом цвета кофе со сливками и бледными губами. Красная полоса вокруг ее изображения на четырех языках возвещала: «Чрезвычайное положение». Дэвид задержался. Тетя Бобби, не прекращая упражнения, взглянула на него, и тогда он кивнул на экран.

– Нашли закладку для нового взрыва, – пояснила тетя.

– О-о, – протянул Дэвид. Это, пожалуй, было даже к лучшему. Пусть безопасники занимаются политикой. Меньше глаз будет нацелено на него.

– Твоя мать уже спит.

– А папа где?

– В Наримане. Срочная работа.

– Ладно, – сказал Дэвид и отправился к себе.

Тетя Бобби не заметила, как раздулась его сумка, – а если заметила, то не сказала. Благополучно закрыв за собой дверь, он посмотрел время. Поздно, но не слишком, а принятый днем амфетамин вместе с волнением и беспокойством все равно не дал бы отдохнуть. Теперь, получив товар, он хотел одного: скорей от него избавиться. Сплавить подальше, чтобы никто не наткнулся, и покончить с этим. Он вытащил ручной терминал и запросил связь с Хатчем по номеру, который тот оставил только на крайний случай. И стал ждать. Потянулись секунды. Когда прошла минута, паника стянула Дэвиду нутро в тугой узел.

Экран дернулся, и на нем появился хмурый Хатч. Голый выше пояса, светлые волосы всклокочены. Даже по связи видно было, какое жесткое у него лицо.

– Да? – спросил Хатч. Не слишком дружеское приветствие. Если бы через плечо Дэвиду подглядывали безопасники, они не поняли бы, знакомы ли Хатч с Дэвидом.

– Надо встретиться, – сказал Дэвид. – Сегодня же. По важному делу.

Хатч помолчал. Облизал нижнюю губу сухим языком и качнул лохматой головой. Сердце у Дэвида молоточком стучало о ребра.

– Не понял, кузен, – сказал Хатч.

– Нас никто не слушает. Я не попался. Но поговорить надо. Этой же ночью. И обязательно приведи Лили.

– Ты не против повторить?

– Через час. Где всегда. Приведи Лили обязательно.

– Эй, мне мерещится или ты мне указываешь, что делать, Крошка? – звенящим от злости голосом проговорил Хатч. – Я намерен поверить, что ты спалил этот номер, потому что пьян был или еще в каком дерьме. Потому что я охрененно добрый. Я сделаю вид, будто ты не забывал свое место, так? Так что ступай в постель и проспись.

– Я трезвый, – сказал Дэвид. – Но мне надо сегодня. Прямо сейчас.

– Ничего подобного, – бросил Хатч и наклонился, чтобы разорвать связь.

– Я позвоню в безопасность, – произнес Дэвид. – Если нет, я позвоню в безопасность. И все им расскажу.

Хатч замер. Сел прямо. Сложил ладонь к ладони, касаясь указательными пальцами губ, словно молился. Дэвид сжал кулаки, разжал, снова сжал и разжал. По шее и загривку ползали неприятные мурашки. Хатч глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

– Ладно, – сказал он. – Приезжай. Через час.

– И Лили.

– Я расслышал с первого раза, – холодным и серым, как сланец, голосом процедил Хатч. – Но, учую ловушку, твоя подруженька умрет первой. Савви?

– Тебе незачем ее обижать. Это не подстава. Это бизнес.

– Если тебе верить, – сказал Хатч и оборвал связь.

У Дэвида дрожали руки. Не надо было ему угрожать службой безопасности, но другого рычага не нашлось. Хатч просто не стал бы слушать. Он на месте все объяснит. Все будет хорошо. Дэвид запихнул терминал в карман, постоял немного, а потом сменил рисунок стены на кадр из «Богов риска». Двое мужчин лицом к лицу, и судьба всего на свете застыла в хрупком равновесии. Дэвид вздернул подбородок и взялся за сумку.

В общей комнате тетя Бобби бросила на него хмурый взгляд.

– Ты уходишь?

– К другу, – отмахнулся он и крепче прижал сумку к бедру. – Мне надо.

– Это здесь, а? В Брич-Кэнди?

Тревожные мурашки снова шевельнули ему волоски на загривке. В ее голосе не было ни укора, ни подозрительности. От этого делалось еще хуже.

– А что?

Тетя Бобби кивнула на экран, на серьезную дикторшу в красной рамке.

– Комендантский час, – объяснила она.

Дэвид как будто почувствовал, как это слово толкается в его сознание, норовя обозначить что-то, чего он не хотел знать.

– Какой еще комендантский час?

– Весь город на изоляции первого уровня. Несовершеннолетние без сопровождения не допускаются в систему «трубы» и служебные тоннели, запрещены собрания в публичных пространствах после семи вечера. И патрулирование удвоили. Если ты собрался в другой район, придется тебе послать свои извинения, – сказала она и почти сразу: – Дэвид? Ты здоров?

Он не помнил, как сел. Просто оказался на полу кухни, поджав ноги, как дзен-буддист какой. Кожа стала липкой от пота, а жарко ему совсем не было. Хатч придет на встречу, а его не будет. Он решит, что это подстава. А с ним будет Лили, потому что Дэвид сам сказал ее взять. Настаивал. Даже угрожал. Он, ни о чем не думая, достал ручной терминал и вызвал Хатча. «Номер не существует». Он уже уничтожил этот контакт.

– Дэвид, что случилось?

Она склонялась над ним – воплощением заботы. Дэвид замахал руками, как будто тонул. Несовершеннолетних без сопровождения… Ему надо в Мартинестаун. Надо сейчас.

– Мне нужна помощь, – тонким, придушенным голосом выдавил он.

– Хорошо.

– Съезди со мной. Чтобы меня пустили в «трубу».

– Хм… хорошо, – сказала она. – Дай надену чистую рубашку.

Пятьсот метров до станции они прошли пешком. Дэвид держал руки в карманах, а сумку перекинул на другую сторону, чтобы тетя Бобби не заметила, как она набита. Чувствовал он себя омерзительно. Грудь сдавило, и хотелось помочиться, хоть и не надо было. На станции «трубы» рыжий безопасник в защитной броне и с автоматической винтовкой остановил их. Сумка с наркотиком пригнула Дэвида к земле. Если попросят показать, что в сумке, это пожизненное. Лили убьют. Он потеряет работу в Солтоне.

– Имя и место назначения, пожалуйста.

– Сержант артиллерии Роберта Драпер. Флот МРК, – ответила ему тетя Бобби. – Со мной племянник Дэвид. Он получил распределение, а я провожаю его на вечеринку.

– Сержант? – переспросил безопасник. – Десант, а?

По ее лицу прошла тень, но ее стерла улыбка.

– Да, сэр.

Безопасник повернулся к Дэвиду. Смотрел он приветливо. У Дэвида во рту стоял вкус рвоты и страха.

– Праздновать собрался?

– Да. Сэр, – выговорил он. – Да, сэр.

– Ну, смотри, чтобы обошлось без невозместимого ущерба, – хихикнул безопасник. – Проходите, сержант.

И они прошли мимо, на станцию. Белые светодиодки казались ярче обычного, колени у Дэвида с трудом выдерживали вес тела. Когда он вернулся от киоска с билетами до Мартинестауна, тетя Бобби критически осмотрела его, но промолчала. Пятнадцать минут до Атерпола, там пересадка и двадцать до Мартинестауна. Пассажиры в вагоне были потертые, в обтрепавшейся по краям одежде. Напротив, не обращая внимания на орущего у него на коленях младенца, сидел измученный до желтизны в глазах старик. Необъятно разжиревшая женщина в конце вагона громко бранилась в ручной терминал, кто-то на том конце линии отвечал ей тем же. Пахло телами и старыми воздушными фильтрами. Лицо тети Бобби с каждым километром становилось холоднее и недоверчивей. Дэвид рад был бы рассердиться на нее: за то, что не одобряет его друзей из Мартинестауна, что заранее настроена против этого района только потому, что он старый и заселен рабочим классом. Но он понимал, что она права.

На станции Мартинестаун Дэвид повернулся к ней, протянул руку ладонью наружу.

– Ну, вот, спасибо, – сказал он. – Теперь ты подожди здесь, а я сейчас вернусь.

– Что происходит, мальчик? – спросила тетя Бобби.

– Ничего. Ты не волнуйся. Просто подожди меня здесь, а я сейчас вернусь.

Тетя Бобби скрестила руки на груди. Лицо у нее стало совсем холодным. Дэвид вдруг разозлился. Некогда ему было ее успокаивать.

– Просто жди, – резко бросил он, развернулся на каблуках и ушел быстрым шагом. Спустя несколько секунд рискнул обернуться через плечо. Тетя Бобби не двинулась с места. Застыла каменной статуей со скрещенными руками и неодобрительной гримасой на лице. Белый свет станционных ламп превратил ее в черный силуэт. Дэвид свернул за угол и потерял ее из виду. Сумка ударила его по бедру, и он бросился бегом. Через каких-нибудь пятьдесят метров стал задыхаться, но постарался не сбавлять скорости. Он спешил. Хатч, может быть, уже ждал.

Оказалось, что да, ждал.

Ящики переставили. Распихали вплотную к стенам, так чтобы никто не мог за ними укрыться или что-нибудь спрятать. За исключением только двух штабелей, телохранителями вставших справа и слева от Хатча. Словно массивные подлокотники огромного трона. Хатч стоял в их тени, к его губе прилепилась тонкая черная сигарета. Желтая футболка висела на нем свободно, а мышцы рук, казалось, сами отбрасывали тени. Из-за вороненого пистолета в руке его шрамы смотрелись зловещей приметой.

Лили стояла на коленях перед ним, посреди комнаты, и обнимала себя за плечи. Волосы у нее обвисли, будто давно не мытые. Лицо бледное, только вокруг глаз кожа покраснела от слез. На ней была мужская рубашка не по росту и рабочие штаны, испачканные в чем-то темном и отстиранные добела. Когда Дэвид, кашлянув, шагнул в дверь, удивление на ее лице сменилось отчаянием. Дэвид чертовски пожалел, что не зашел в уборную.

– А, привет, Крошка, – сказал Хатч. Наигранная небрежность тона сама по себе звучала угрозой. – Ну что, у тебя ко мне было дело, так?

Дэвид кивнул. Ком в горле страшно мешал говорить.

– Я хочу ее выкупить, – произнес он. – Выкупить ее долг.

Хатч тихо рассмеялся и затянулся. Кончик сигареты ярко вспыхнул и погас.

– Точно помню, мы это уже обсуждали, – сказал Хатч, выпуская слова как дым. – У тебя столько нет.

– Четверть. Ты говорил, четверть.

Хатч сощурил глаза, склонил голову к плечу. Дэвид уронил сумку на пол и носком ботинка придвинул к Лили. Она протянула к ней тонкую руку.

– Тронешь – прикончу, – пригрозил Хатч. Лили отпрянула. – Не скажешь ли мне, как это надо понимать?

– Я сварил партию. Большую. Таких больших еще не делал, – сказал Дэвид. – В основном тут 3,4-метилендиоксидометиламфетамин. Я приготовил и немного 5-гидрокситриптофана, потому что для него не надо было ничего дополнительно заказывать, и 2,5-диметокси4-бромофенетиламин. Его тоже немного. Все реактивы я сам добыл. И сам сделал всю работу. Это должно стоить больше чем в четыре раза против того, что у меня было, а тебе достается бесплатно. Вот что я предлагаю.

– Ты… – начал Хатч и замолчал, закусив губу. А когда снова заговорил, его голос звенел от ярости: – Ты наварил товара.

– Много. До черта.

– Ты. Тупой. Хрен, – отчеканил Хатч. – Ты хоть понимаешь, какую мороку мне навязываешь? Как я буду перевозить такую уйму дерьма? И кто его купит?

– Но тебе он достается даром.

Хатч ткнул стволом пистолета в сумку.

– Я завалю рынок товаром, обрушу цены. Не только у меня. У всех. Ты это понимаешь? У всех. Узнав, какая здесь дешевизна, к нам поедут аж из Дханбада. Все продавцы станут гадать, что это у меня на уме, и будет мне история.

– Ты мог бы подождать. Придержать товар.

– Да уж пришлось бы, так? Только, пока я так сижу на яйцах, кого-нибудь одолеет жадность. Решит, что пора со мной разобраться. И, ба-бах, я опять в истории. Как ни поверни, детка, ты меня подставил.

– Он не знал, Хатч, – сказала Лили. Так устало сказала.

Пистолет Хатча отрывисто рявкнул, ужасно громко в тесных стенах. Рядом с коленом Лили словно по волшебству появилась выбоина. Девушка расплакалась.

– Да уж, – сказал Хатч. – Думаю, ты больше не станешь меня перебивать. Дэвид, ты милый ребенок, но туп как чертова колода. Ты что мне принес? Проблемы!

– Я… извини. Я просто…

– И для их решения понадобится, – Хатч сделал затяжку и стал поднимать пистолет, пока Дэвид не заглянул в его черное дуло, – смягчить риски.

Воздух в комнате шевельнулся – за спиной открылась дверь. Дэвид оглянулся посмотреть, но что-то большое и быстрое мелькнуло неуловимо для глаз. Короткий звук яростной схватки. Дэвида с силой толкнули в спину. Он завалился носом, не успев выставить руки. Ударился лбом в покрытие каменного пола и задохнулся, решив, что получил пулю. Что убит. Но схватка завершилась воплем Хатча и грохотом ящиков. И треском лопнувшего пластика. Дэвид приподнялся на локтях. Носом шла кровь.

На месте прежнего бруствера Хатча стояла тетя Бобби. Она держала в руке пистолет и с профессиональным хладнокровием его рассматривала. Лили растянулась на полу головой к Дэвиду, словно хотела за ним укрыться. Хатч, уже без сигареты, зажимал левой рукой правую. Указательный палец правой руки – тот, что спускает курок, – торчал под немыслимым углом.

– Ты что за хрень! – низко и свирепо взревел Хатч.

– Я канонир Драпер, – отозвалась тетя Бобби, выщелкивая магазин. Она выбросила патрон из ствола и поймала медную блестку в воздухе. – Так что нам надо поговорить.

Лили коснулась плеча Дэвида. Он шевельнулся, подтянул ее к себе. От нее плохо пахло – немытым телом, дымом и еще чем-то незнакомым, – но ему было все равно. Тетя Бобби что-то нажала, и верхняя часть пистолета сдвинулась.

– О чем с тобой говорить, покойница? – огрызнулся Хатч. Прозвучало это не так круто, как он, наверное, надеялся.

Тетя Бобби сняла с пистолета верхнюю часть и отбросила в угол, в щель между ящиками и стеной. Она не поднимала глаз от оружия, но улыбалась.

– Мальчик ошибся, – сказала она, – но он отнесся к тебе с уважением. Он тебя не обокрал. Он не пытался сам выследить девочку. Он не пошел к безопасникам. Он даже не пытался сам сбыть товар и получить деньги.

Лили дрожала. Или дрожал Дэвид, а казалось, что она. Хатч хмурился, но в его глазах мелькнула какая-то мысль.

Тетя Бобби вытянула из пистолета длинную узкую металлическую деталь и выскочившую за ней черную пружинку и тоже побросала за ящики.

– Ты крутой, и дело у тебя крутое, и я это уважаю. Может, тебе приходилось убивать. Но ты деловой человек. Разумный. Способен увидеть картину целиком. – Она с улыбкой взглянула на Хатча и кинула ему рукоять пистолета. – Так что я вот что думаю. Бери сумку. Хоть продай, хоть закопай. Или брось в утилизатор. Она твоя, делай что хочешь.

– Она и так моя, – вмешался Хатч, но она его не слушала.

– Долги этой девочки оплачены, и Дэвид уходит. Выходит из игры. Ты его не заденешь, он тебя не заденет. И я тоже не задену.

Она бросила ему пустой ствол, и Хатч его поймал уцелевшей рукой. Припавшему к полу Дэвиду они оба казались нелюдски большими.

– Девчонка – пустое место, – заговорил Хатч. – Одни хлопоты, и заменить легко. А мальчик – другое дело. Хорошие повара на дороге не валяются.

Тетя Бобби принялась большим пальцем выщелкивать патроны из магазина, сбрасывая их на широкую сильную ладонь.

– В таком деле, как твое, незаменимых не бывает. Ручаюсь, у тебя таких уже четверо-пятеро в запасе. – Вынув последний, она убрала патроны в карман и протянула Хатчу пустой магазин. – А Дэвид от тебя уходит. Со всем уважением. Никакого риска для дела. Просто он свое отработал и ушел, никого не подставив. Вот мое предложение.

– А если отвечу – нет?

– Я тебя убью, – небрежно ответила тетя Бобби. – Мне бы не хотелось, но так будет, если откажешься.

– Так просто? – оскалился Хатч. – А вдруг это не так просто?

– Ты – крутой, а я – кошмар в обертке апокалипсиса. А Дэвид мой любимый племянник. Тронь его пальцем, и я прикончу тебя по кусочкам. – Улыбка Бобби стала грустной. – Со всем уважением.

Оскал Хатча мигом превратился в улыбку.

– Большие люди растут в ваших местах, – сказал он и поднял вверх разобранный на части пистолет. – Ты сломала мне пушку.

– Я заметила у тебя в левом кармане запасной магазин, – сказала она. – Дэвид, вставай, мы уходим.

Он вышел первым. Лили держалась за него и тихо плакала. Тетя Бобби двигалась в арьергарде, заставляя их идти быстро, но не переходя на бег, и часто оглядывалась. Когда подошли к станции «трубы», тетя Бобби тронула Дэвида за плечо.

– Тебя я проведу через пост, а ее не смогу.

Глаза у Лили были мягкими и влажными, лицо спокойное, безмятежное. Грязная, вонючая, она все равно была хороша. Выкупленная рабыня.

– Тебе есть куда пойти? – спросил Дэвид. – Есть в Мартинестауне место, где он тебя не найдет?

– Есть друзья, – сказала она. – Они помогут.

– Иди к ним, – посоветовала тетя Бобби. – Скройся с глаз.

Дэвид не хотел ее отпускать, не хотел разрывать связавшего их прикосновения руки к руке. Он видел, что Лили поняла. Она не столько бросилась, сколько перетекла к нему – мягкая, податливая, изменчивая как вода. На миг ее тело совсем слилось с его телом, их не разделяло ни миллиметра. Ее губы прижались к щеке, дыхание коснулось уха. Она на миг стала Уной Мейнг, а он Казом Пратьяри, и мир стал здоровым, сильным, романтичным. Она придвинулась еще ближе, и губы ее, мягкие и теплые, имели вкус обещания.

– Я тебя найду, – шепнула она, и вот миг прошел, и она уже уходила по коридору, чуть сбиваясь с шага, но высоко держа голову. Ему хотелось броситься следом, снова поцеловать, забрать с собой домой, уложить в свою кровать. Он чувствовал, как сердце бьется в горле. У него была эрекция.

– Идем, – сказала тетя Бобби. – Едем домой.

От Мартинестауна до Атерпола она молчала, просто сидела, опершись локтями о колени, двумя пальцами зажимая одну из пуль, а потом втирая ее в костяшки, словно фокус собралась показать. Дэвид, несмотря на вылившуюся в кровь химию облегчения, с ужасом ждал, что будет. Упреки, поучения, угрозы. Но тетя Бобби, когда до Брич-Кэнди оставалось всего пять минут, сказала совсем не то, чего он ждал:

– Та девочка. Знаешь, ты ее спас.

– Угу.

– Тебе это приятно. Ты поступил правильно, и это приятно.

– Угу, – сказал он.

– Это приятное чувство – самое большое, что она может тебе дать.

Дрожь «трубы» почти не ощущалась. Монитор, не сумев найти ничего общего для Дэвида и тетушки, перестроился на новости. Дэвид разглядывал свои ладони.

– Я ей не нравлюсь, – сказал он. – Она просто вела себя, как он ей велел. И потом, она знала, что у меня есть деньги.

– Знала, что у тебя есть деньги, и знала, что ты хороший парень, – поправила тетя Бобби. – Это другое.

Дэвид улыбнулся и с удивлением обнаружил, что улыбается искренне. Тетя Бобби откинулась назад, потянулась. Повернула голову, и шейные позвонки у нее щелкнули, как хлопушка.

– Я от вас съезжаю, – сказала она.

– Ясно, – отозвался Дэвид и вдруг поймал себя на сожалении. Слишком много потерь для одного дня, а ведь от этой он совсем не ждал боли. – Куда ты переезжаешь?

– Снова начинаю работать. – Тетя Бобби подкинула и поймала пулю, покрутила в пальцах. – Пора мне найти себе занятие. – Она подбородком кивнула на крутящий новости монитор. Речь шла о Земле, Марсе, о недовольных со взрывными устройствами. – Может, сумею помочь.

– Ясно, – повторил Дэвид. И добавил: – Я рад, что ты у нас пожила.

– Надо было вытащить тебя на скалы, – сказала она. – Тебе бы понравилось.

Дэвид видел Лили еще один раз. На втором году в разработке, примерно через три недели после восемнадцатого дня рождения. Он зашел в лапшичную с тремя ребятами из группы и куратором доктором Фучек. Стена показывала прямой репортаж с футбольного матча в долине Маринер, звук был приглушен и позволял вести разговор. А вот настольный экран – тот вел прямо к установкам верхнего университета, и молодые ученые за пивом и чаем, за черными керамическими мисочками лапши под соусом прогоняли на симуляторе последнюю модель.

Джереми Нг, сосед Дэвида по комнате и единственный в группе биохимик, покачал головой, тыча пальцем в сгенерированную лабораторным компьютером модель марсианской поверхности.

– Засаливание…

– Соль – не проблема, – не скрывая досады, возразил Дэвид. – Мы там ставим откачку натрия, забыл? За мембрану соль не пройдет.

– Джентльмены, – властно, хотя и с усмешкой в голосе, остановила их доктор Фучек, – вы это обсуждали семь месяцев по пятьдесят часов в неделю. Какой смысл начинать заново? Скоро у нас будет материальная модель.

Джереми начал отвечать, замялся, снова начал и замолчал. Сидевший рядом с ним спец по гидросистемам Кассио Эстинар ухмыльнулся.

– Если сработает в реале, вы, ребята, продвинете терраформирование с опережением на пару декад от графика. Сами знаете.

Доктор Фучек подняла руку, призывая к молчанию. Симуляция подходила к концу. Все затаили дыхание.

Дэвид не знал, что заставило его поднять взгляд. Может, почувствовал, что за ним наблюдают. Беспокойное чувство расползалось от спины к затылку. Лили стояла в глубине зала, у стойки, смотрела на него и не видела. Кожа у нее была в два раза старше ее возраста, прежний эльфийский подбородок выглядел просто маленьким. Она держала на руках ребенка месяцев шести на вид, еще не оформившегося настолько, чтобы определить пол. Просто какая-то женщина – однако он не сомневался. Его прошил колючий электрический разряд. На долю секунды он снова стал пятнадцатилетним – вот-вот исполнится шестнадцать – и пламенно-безрассудным. Он вспомнил ее поцелуй и, ничего не имея в виду, поднял руку помахать.

Она его узнала – округлились глаза, изменился наклон плеч. Лицо застыло в чем-то похожем на гнев. Страх, ищущий себе выхода. Сидевший рядом с ней мужчина тронул ее за плечо и что-то сказал. Она качнула головой, отвернулась. Мужчина хмуро обвел взглядом толпу. На миг встретился глазами с Дэвидом, но в его взгляде не было ничего похожего на понимание. Дэвид отвернулся от нее в последний раз.

– Ну, вот, – сказал Кассио, когда стали поступать первые результаты.

Дэвид поставил локти на стол, словно обозначил ими промежуток допустимой ошибки. Он видел, как поднимаются брови доктора Фучек, как расплывается улыбка по лицу Джереми.

Наступило блаженство.

Маслобойка

Бартон был маленький, тощий и смуглый. Носил безупречные костюмы, черные кудри и бородку тщательно расчесывал. В том, что он работал на криминал, виноват был не его характер, а мир. Будь у него другие возможности, более престижное образование, попадись ему пара влиятельных соседей по комнате в общежитии, выбился бы в первые ряды транспланетных корпораций с офисами на Луне и Марсе, на станции Церера или на Ганимеде. А так в его подчинении оказались несколько кварталов на затопленных окраинах Балтимора. Дюжина лейтенантов, пара сотен уличных громил, навострившихся ломать чужие ноги, кучка варщиков наркоты, хакеры по части подделки личности, грязные копы и торговцы оружием. И с тысячу профессиональных жертв: нарики, шлюхи, вандалы, бездомные дети и прочие обездоленные взирали на него как на Луну – образ власти и богатства в недостижимых высотах. Явление природы.

Беда Бартона была в том, что он родился там, где родился, и тогда, когда родился: в городе шрамов и порока, в век, когда пограничная линия в сознании населения пролегала между государственным базовым пособием и профессией, дававшей собственные деньги. Для него путь от незарегистрированных родов до какой ни на есть власти и положения был победой – большой и невидимой. Для принадлежавших ему мужчин и женщин его возвышение от самого дна было не обещанием, а доказательством небывалой силы, мифической, как полет чайки к луне. Сам Бартон никогда об этом не думал, но раз добился, чего добился, значит, мог. Кому не досталось его твердости, беспощадности и удачи, те заслужили все дерьмо, какое он им скармливал. И он не жалел выбившихся из ряда.

– М-м? И что? – спросил Бартон.

– Получил пулю, – ответил, глядя в стол, Оэстра. Обедавшие соседи по залу создавали белый шум, обеспечивая им подобие приватности.

– Получил. Пулю.

– Ага. Остин толковал, что деньги у него будут, дайте, мол, еще несколько дней. Тимми ему договорить не дал. Достал свой хренов обрез и… – Оэстра пальцами изобразил выстрел и без перехода пожал плечами – движение вышло сразу грозным и виноватым. Бартон, откинувшись назад, глянул на Эрика, словно спрашивая: «Не ты ли, песик, напрудил мне на ковер?»

Эрик привел Тимми, Эрик за него поручился, значит, он и в ответе, если что не так. А не так было очень многое. Эрик подался вперед, оперся на здоровый локоть, прикрывая страх натужной беззаботностью. Больная, левая рука у него была как у шестилетки, да еще с жуткими шрамами по суставам. Остались от полученных в детстве побоев. О них он Бартону не рассказывал и сейчас не стал вспоминать, хотя, когда речь шла о его жизни, этот факт приходилось принимать в расчет. Как и Тимми.

– Причина у него была, – сказал Эрик.

– Вот как? – Бартон с напускным долготерпением поднял бровь. – Это какая же?

У Эрика свело живот. Больная рука сжалась в крошечный кулачок. Жесткий взгляд Бартона напомнил, что при всех его познаниях и искусстве не он один умеет подделывать личные досье. И файлы с ДНК тоже. Бартон найдет на его место других. Эрик заменим. Бартон это и хотел ему внушить.

– Не знаю, – заговорил он. – Но я с Тимми знаком целую вечность, вот. Он без причин ничего не делает.

– Ну-у, – растянув это слово на два слога, отозвался Бартон, – если целую вечность, тогда, конечно, все в порядке.

– Ну, понимаешь, если он что сделал, значит, знал зачем.

Оэстра принялся почесывать плечо, скрывая под хмурой миной облегчение, что Бартон переключился на Эрика.

– Я его в кладовой оставил.

Бартон встал, отодвинув стул сгибом коленей. Официантка старалась не смотреть в сторону троих мужчин, которые направились через зал к двери, помеченной табличкой «Служебная». Бартон вышел первым, за ним Оэстра, последним прохромал Эрик. Официантка стала прибирать стол, только когда они скрылись.

Склад даже пустой вызывал бы клаустрофобию, а уставленный коробками делался еще теснее. Зеленые наклейки на бежевой биоразлагаемой упаковке сообщали о содержимом и предупреждали, если дешевые одноразовые датчики в пенопрокладках вынюхивали гниль или еще какую порчу. Стол на пятачке посередине был из прессованных опилок – клея больше, чем дерева. Тимми сидел за столом, так что светодиодка прямо над головой отбрасывала ему на глаза тень бровей. Парень едва прожил полтора десятка лет, но каштановые с рыжиной волосы уже отступали ото лба. Он был силен, высок ростом и как никто умел сохранять неподвижность. Когда трое вошли, он поднял взгляд, поровну разделив улыбку между другом детства, профессиональным громилой, чьих ожиданий не оправдал, и хорошо одетым мужчиной, который распоряжался всем, что было важно в его жизни.

– Привет, – сказал он всем сразу.

Эрик собирался подсесть к нему, увидел, что Оэстра с Бартоном остались стоять, и шагнул обратно. Тимми это заметил, но промолчал.

– Говорят, ты убил Остина, – начал Бартон.

– Угу. – Неизменная, ничего не значившая улыбка на губах Тимми не дрогнула.

Бартон отодвинул стул, сел напротив. Оэстра с Эриком старательно прятали взгляды друг от друга и от Бартона. Все смотрели на Тимми, а тот доверчиво ждал, что будет дальше.

– Не скажешь ли, зачем убил? – спросил Бартон.

– Ты велел, – ответил Тимми.

– Он был мне должен. Я велел получить с него сколько сумеете. Это была проверка, малыш. Тебя взяли в игру. И как это ты дошел от того, что я сказал, к тому, что ты сделал?

– Я получил что можно было, – ответил Тимми. Ни в голосе, ни в лице его Бартон не заметил страха и подумал, что имеет дело с недоумком. – Денег у него не было. Нечего взять. А то он бы тебе отдал. Он мог расплатиться, только научив других платить вовремя. Я этим с него и взял.

– Действительно?

– Ну!

– Ты уверен – убежден, – что Остин бы мне денег не вернул?

– Я даже гадать не хочу, с чего бы ему кто-то дал, – пояснил Тимми. – Если этот парень когда-нибудь и встречался с долларом, так тут же его вынюхивал, пропивал или вкалывал.

– Итак, ты все обдумал и пришел к выводу, что благоразумно и правильно будет превратить простой визит коллекторов в убийство?

Тимми чуть заметно повел подбородком.

– Чего тут долго думать? Вода мокрая. Небо наверху. С Остина мертвого проку больше, чем с живого. И так ясно.

Бартон молчал. Оэстра с Эриком на него не смотрели. Бартон потер ладони – шуршание кожи стало самым громким звуком в помещении. Тимми ждал, почесывая ляжку. В нем не было ни терпения, ни нетерпения. Эрика затошнило от уверенности, что старый друг и защитник сейчас у него на глазах станет покойником. Недоразвитая рука у него разжимала и сжимала пальцы, он с трудом запрещал себе сглатывать слюну. А когда Бартон улыбнулся, это заметил один Тимми и если понял, то не показал вида.

– Ты бы подождал здесь, малыш, – сказал Бартон.

– Лады, – отозвался Тимми, когда Бартон уже направлялся к двери.

Снаружи, в кафе, накатила суета обеденного времени. Кабинки и столики заполнялись, прибывающий народ мялся в дверях, косо поглядывая на официанток, на тех, кто успел занять места, и на пустующий столик, оставленный для Бартона и тех, кого тот соблаговолит привести с собой. Едва он уселся, подлетела, вопросительно подняв брови, официантка – словно клиенты только что пришли. Бартон отмахнулся. Ему чем-то нравилось сидеть за пустым столом на глазах у голодных людей. Весь его вид говорил: «Я могу забрать у вас все – или все оставить. Мое дело – лишить вас выбора». Эрик с Оэстрой сидели рядом.

– Этот парень, – нарочно протянул слова Бартон, – это что-то с чем-то.

– Да уж, – согласился Оэстра.

– Если берется, делает как надо, – подтвердил Эрик, – а он еще только учится.

Минуту Бартон молчал. Кто-то от входной двери сердито тыкал в их сторону пальцем, чего-то добиваясь от официантки. Та схватила незнакомца за руку и заставила опустить. Рассерженный мужчина вышел вон. Бартон посмотрел ему вслед. Если сам не знает, так и нечего ему здесь делать.

– Эрик, не думаю, что твоему другу можно зачесть испытательный срок. Этого мало. Рано еще.

Эрик кивнул, давясь желанием заступиться за друга и страхом спугнуть зыбкую снисходительность Бартона.

Молчание нарушил Оэстра:

– Поручить ему что-то еще?

В его голосе звучало взвешенное с точностью до грамма недоверие.

– Не ошибиться бы, – отозвался Бартон. – Надо подумать, чем его занять. Говоришь, он за тобой, маленьким, присматривал?

– Было дело, – сказал Эрик.

– Ну, так пусть и продолжает. На следующее дело бери Тимми личным телохранителем. Заодно проследишь, чтобы он не попал в беду. Ты, надеюсь, справишься с этим лучше Оэ, а? – посмеиваясь, добавил Бартон.

Оэстра рассмеялся вслед за ним, хоть и не слишком весело. Эрик выдавил только болезненную улыбку облегчения.

– Я ему скажу, – пообещал он. – Я этим займусь.

– Будь добр, – улыбнулся Бартон.

Переждав секундную неловкость, Эрик встал и с неуклюжей благодарностью по-птичьи кивнул. Бартон с Оэстрой смотрели, как он хромает обратно к складской двери. Оэстра вздохнул.

– Не понимаю, что ты возишься с этим убогим, – заметил лейтенант Бартона.

– Он не строевой, а документы хорошо стряпает, – ответил Бартон. – Мне нужен чистый человек, способный подчистить и мое имя.

– Я не про то, что он увечный. Я про другое. Право, с мальчишкой что-то неладно.

– По-моему, парень подает надежды.

– На что надежды?

– О том и речь, – сказал Бартон. – Ладно, давай договаривай. Что там еще?

Оэстра вздернул брови и подался вперед, опершись на локти. Ребятки, державшие на набережной игровые залы без лицензии, стали собирать меньше обычного. Один из борделей поразила вспышка устойчивого к антибиотикам сифилиса; у мальчишки из младших, пятилетнего, болезнь сказалась на глазах. Сосед Бартона с севера – земной филиал Локи Грейга – пострадал от наездов на фабрики наркоты. Бартон слушал, опустив веки. По отдельности все это мало значило, но в общей сложности превращалось в первые капли ливня. Оэстра это тоже понимал.

Ко времени, когда закончился обеденный час пик, кабинки и столики заполнились и опустели, повинуясь систоле и диастоле биения городского сердца, мысли Бартона переключились на множество других дел. Эрик с Тимми и смерть мелкого должника не забылись, но и не занимали особого места у него в голове. Он не зря был Бартоном: вещи, которые мелким личностям застилали горизонт, для него были лишь незначительными деталями. Он был – босс, человек широкого взгляда. Он, как сам Балтимор, выдержал не одну бурю.

Время не щадило этот город. По окраине тянулись руины затопленных зданий, спасать которые мешали запутанные права собственности, юрисдикция, законы и равнодушие, так что все они невозбранно достались морю. Движение за экологию города миновало пик десяток лет назад – когда развитие техники сделало реальностью мечту экологов о крупных самоподдерживающихся строениях. От мечты осталась семимильная двадцатиэтажная полимерная памятка разрушенных надежд, стеной протянувшаяся от городского диаметра до озера Монтебелло. По улицам раскинулась электрическая сеть, питающая и направляющая способный использовать ее транспорт. Воробьиный остров стоял в волнах, словно вдова, ждущая сгинувшего в море мужа, а Федерал-хилл хмурился на город через вонючее мелководье этаким императором опустевшей земли. Жилое пространство по всему городу считалось роскошью. Разрастающиеся семьи ютились в ветшающих квартирках, рассчитанных на половину от их числа. Люди, не зная, куда деваться из тесных комнат, проводили дни перед экранами терминалов, смотрели новости, драмы, порнуху, а питались текстурированным протеином с витаминизированным рисом – обычная диета базового пособия. Большинство если и ударялось в криминал, то вяло, без вдохновения: нелегально варили пиво, ребятишки воровали у соседей тряпье или портили им мебель, добывали металлолом из подземной инфраструктуры былого города. Балтимор был уменьшенной моделью Земли – мелкой, тесной и скучной. Горожане на жалком базовом застревали среди преград, выставленных классом, расой, случайностями, жестокой конкуренцией и скудностью ресурсов, и только самые упорные добивались профессии и живой валюты. Воля чикагской администрации просачивалась на улицы Балтимора медленно и трудно, а местные власти были хоть и слабее, зато ближе, так что точка равновесия между силами закона и беззакония приходилась чуть севернее Лэнсдауна.

Лидию время тоже не пощадило. Она принадлежала к зарегистрированным, но лишь очень малая и незначительная часть ее жизни попала в официальные досье. В них было ее имя – не Лидия, другое – и адрес, по которому она никогда не жила. А настоящим домом ей служили четыре комнаты на пятом этаже маленького экокупола над гаванью. Зарабатывала она, если по-настоящему, составляя инвентарные описи для одного из лейтенантов Бартона – Льева. Раньше она была его любовницей. Еще раньше – девкой в одной из его конюшен. Еще раньше тоже кем-то была, да забыла. Наедине с собой – а она часто оставалась одна – Лидия не переставала уверять себя, что ей посчастливилось. Она вырвалась с базового, у нее, пока работала, были подруги и наставницы, а отслужив свое, она оказалась в высших слоях городского дна. Многим-многим и близко не выпало такого счастья. Да, она постарела. Да, волосы стали седыми. Морщинки в уголках глаз, и на тыльной стороне ладоней проступают старческие пятна. Но и они, говорила она себе, – свидетельство ее успеха. Сколько ее подруг до таких не дожили. Не дождались. Ее жизнь, как лоскутное одеяло, была сшита из любви и насилия, и часто лоскуты накладывались друг на друга.

И все-таки у нее на окнах шелковые портьеры теплых тонов, на запястьях и лодыжках бубенчики по нынешней молодежной моде. Жизнь какая ни есть, а хороша.

Вечернее солнце повисло над крышами на западе, предосенний зной сгустил воздух. Лидия в кухонном уголке грела миску замороженного хумуса, когда дверь, звякнув, приоткрылась. Вошел Тимми, приветственно дернул подбородком. Она улыбнулась в ответ, шевельнула бровью. Он был один, как и всегда. Они никого не допускали до себя, когда бывали вместе. С той ночи, когда умерла его мать.

– Что, как прошло?

– Напортачил я вроде как, – сказал Тимми.

У Лидии сжалось сердце, но голос остался спокойным и легким:

– Как так?

– Бартон мне велел получить с парня, что можно. Теперь-то я вроде как понимаю, он только о деньгах говорил. Ну и вот. – Тимми, поглубже засунув руки в карманы, облокотился на кушетку. – Фигня вышла.

– Бартон сердит?

Тимми отвел глаза и пожал плечами. В этом движении она снова увидела его мальчиком, ребенком, малышом. Лидия работала с его матерью, они друг за другом приглядывали, когда залетали. Лидия присутствовала при рождении Тимми – среди стертого кафеля, под холодными лампами нелегальной клиники. Она, когда Льев впервые сдал Тимми клиенту, сварила мальчику суп, а пока он ел, наплела смешных побасенок про свой первый раз. Она вместе с ним выбирала музыку на похороны его матери и говорила, что та умерла как жила и пусть он себя не винит. Она никогда ни от чего не могла его защитить, зато помогала жить в жестоком мире, а он в ответ давал ей что-то, чего она не могла ни описать, ни назвать, но в чем нуждалась, как нарик в игле.

– Сильно рассердился? – осторожно спросила она.

– Да не так чтобы. Я теперь буду пока что прикрывать спину Эрику. Ему поручили там одно дельце, и босс хочет, чтобы все было тип-топ. Так что не так плохо.

– А ты? Ты сам как?

– А, в порядке, – отмахнулся Тимми. – Похоже, что-то подхватил. Может, грипп.

Лидия, бросив еду, вышла из кухни, потрогала ему лоб. Холодный.

– Жара нет, – сказала она.

– Может, и ничего, – кивнул он и стал через голову стаскивать рубаху. – Трясет малость, и на обратном пути голова пару раз закружилась. Ничего серьезного.

– А что с человеком, к которому посылал тебя Бартон?

– Я его застрелил.

– Убил? – переспросила Лидия, направляясь к себе в спальню. Сквозь желтые занавески сочился красноватый закат. У стены стоял платяной шкаф – серебряная отделка за годы почернела и выщербилась. Кроватью служил тот же двуспальный пеноматрас, на котором она когда-то работала, старые простыни протерлись и стали мягче ее кожи.

– Разрядил дробовик примерно в метре от его груди, – рассказывал, проходя за ней, Тимми. – В дыру бы твой кулак прошел. Так что, да, очень даже убил.

– А ты прежде кого-нибудь убивал? – спросила она, задирая подол выше бедер, выше пояса, выше головы.

Тимми хмуро расстегивал ремень.

– Не знаю. Бивал кое-кого крепко. Может, кто-то из тех и не дошел до дому, но я про таких не знаю. Наверняка то есть.

Лидия расстегнула крючки лифчика, уронила его на дешевый ковер. Тимми спустил брюки, протянул ботинки сквозь штанины. Белья он не носил, и возбужденный член качался в воздухе, словно сам по себе. На его лице не было желания, и особого огорчения тоже не замечалось.

– Тимми, – сказала Лидия, укладываясь на постель и выгибая бедра. – У тебя не грипп. Это стресс.

– Думаешь? – неподдельно удивился он. Кажется, эта мысль его насмешила. – А что, может быть. Ха!

Он стянул ей трусики к коленям, к щиколоткам.

– Бедный мой Тимми, – пробормотала она.

– А, ни фига, – сказал он, опускаясь на нее. – Я в порядке. Хорошо, что не заболел.

Для Лидии в сексе осталось мало тайн. Она сбилась со счета, скольких имела и сколько мужчин имели ее, и от каждого она чему-нибудь училась. Иногда мерзостям. Иногда чему-то прекрасному. Глубинным животным чутьем она понимала, что секс подобен музыке или языку. Он может выразить все что угодно. Любовь, да. И гнев, и горечь, и отчаяние. Сексом можно горевать, сексом можно отомстить. Он может быть оружием, кошмаром или утешением. Секс ничего не значит и потому может означать все.

То, что делали они с Тимми друг с другом, друг для друга, со своими телами, не обсуждалось. Она этого не стыдилась. Кто-то увидел бы здесь извращенную связь женщины с мальчиком-воспитанником, но это означало только, что другим не понять, каково быть ими, выживать в мире, в котором они жили. Они не были любовниками и никогда не будут. Ни суррогатной матери, ни инцеста с сыном. Просто Лидия и Тимми. То, чем они занимались, вписывалось в их искореженный, изломанный мир. Многим не выпадало и того.

После Тимми лежал рядом с ней, неглубоко, рефлекторно вздыхая. Тело его было приятно нежным и помятым. Желтизна в окнах сменилась сумерками, рокот воздушного движения звучал дальним громом – или городом за двумя хребтами. Наверное, транспорты уходили к орбитальным станциям. Или звено истребителей проводило учение в атмосфере. Если не смотреть, можно счесть этот шум чем захочется. Мысли ее ушли в сторону, к тому, что глодало Лидию после рассказа Тимми.

Бартон послал его вышибать долг. Тимми вместо этого убил человека, а Бартон его не выгнал. Две точки определяют прямую, три определяют игровое поле. Бартон не всегда находил применение мальчикам вроде Тимми, но иногда находил. Сейчас Тимми ему понадобился.

Лидия вздохнула.

Надвигалась маслобойка. Так это давным-давно назвал Льев. Во всей природе существуют ритмы, время роста и время спада. Они с Тимми, и Льев, и Бартон были млекопитающими, принадлежали к природе и подчинялись ее законам и капризам. Лидия пережила уже три, если не четыре подобные катастрофы. Достаточно, чтобы узнавать признаки. Белка перед суровой зимой запасает пищу, Бартон перед маслобойкой собирал склонных к насилию людей. Придет время, будет кровь, смерть, приговоры, может, на какое-то время даже введут комендантский час. Такие, как Тимми, будут умирать десятками, жертвовать собой ради чего-то, чего не знают и не понимают. Возможно, погибнет даже кое-кто из лейтенантов Бартона, как погиб во времена, когда она была любовницей Льева, Таннер Форд. А до него Стаси Ли. И Душегуб. История ее извращенного мира отзывалась именами мертвецов – материалом, пущенным в расход. Раз Бартон решил оставить Тимми, значит, ждет. А если Бартон ждет, то, уж верно, не зря.

Тимми дышал глубоко и ровно. Так дышат во сне, только у него глаза были открыты и неподвижно смотрели в пололок. Кожа у Лидии остыла, пот высох или почти высох. Над ними кружила муха – серая точка, мотающаяся по извилистой тропинке, увертываясь от несуществующих опасностей. Лидия отставила два пальца, отвела большой и прищелкнула языком, изобразив игрушечный звук выстрела. Насекомое невозмутимо продолжало полет – маленькая жестокая фантазия Лидии его не потревожила. Лидия обернулась к Тимми. Лицо его было пустым, ничего не выражало. Он не шевелился, и тело, даже согретое оргазмом, оставалось напряженным. Мальчик был некрасив. И мужчиной не станет красавцем.

«Когда-нибудь, – подумала она, – я его потеряю. Уйдет по какому-нибудь делу и не вернется. Я даже не узнаю, что с ним сталось». Она попробовала эту мысль кончиком языка, как пустоту на месте выбитого зуба. Стало больно, очень больно, но ведь еще ничего не случилось, так что как-нибудь перетерпит. Но готовиться лучше уже сейчас. Обдумать предстоящую потерю, чтобы быть готовой, когда придет время.

Тимми, не поворачивая головы, скосил на нее глаза. Лицо по-прежнему ничего не выражало. Лидия лениво улыбнулась ему.

– О чем задумался?

Он не ответил.

Катастрофа разразилась на четвертый день. Город без шума и с почти военной четкостью заключил контракт со «Звездной спиралью». Солдаты со всего земного шара прибывали мелкими группами и проходили инструктаж. План – покончить с криминальной сетью Балтимора – будет объявлен постфактум или хотя бы после первой волны. Администрация очень гордилась своим замыслом – захватить преступные элементы врасплох. Застав их в постели, безопасники могли покалечить организацию, лишить власти, восстановить в городе мир и порядок. Несколько нерассмотренных допущений так и остались без внимания, и власти раздавали броню и оружие для борьбы с уличными беспорядками в полной уверенности, что усиления никто не заметил.

На самом деле Лидия и Бартон знали – по опыту, а многие, многие другие чуяли нюхом. На улицах и в переулках, на крышах и за запертыми дверями стало неуютно. Город знал: что-то надвигается. Сюрпризом могли оказаться только детали.

Эрик ощущал опасность как зудящее место, которое нельзя почесать. Он сидел на раскрошившейся бетонной кромке тротуара, барабанил пальцами здоровой руки по колену. Вокруг кишела обычная сутолока пешеходов, велосипедов, широких голубых автобусов. Воздух вонял. Сточные трубы здесь, вблизи воды, часто протекали. Несколькими подъездами восточнее детишки завели какую-то сложную игру: связали в единую сеть гарнитуры и без видимого ритма выбрасывали и подтягивали руки и ноги. Тимми, стоя на тротуаре, щурился в небо. За спиной у них было оккупированное сквоттерами старое ферробетонное здание. Там, в запертой на замок комнатке, стоял включенный рабочий терминал Эрика, готовый, как только объявится клиентка, войти в сеть и вписать в нее новую личность от записи о рождении до ДНК-кода и подправленной истории. Если только она объявится. Она опаздывала на пятнадцать минут и, хотя парни, конечно, не могли этого знать, была уже задержана.

Тимми, крякнув, указал пальцем в небо. Эрик посмотрел. Далеко наверху в бескрайней как море синеве разгоралась звезда – сполох огня, выброшенный уходящим из атмосферы кораблем. Над горизонтом висел бледный полумесяц, сеть городских огней делила поле зрения пополам.

– Грузовик, – сказал Эрик. – Все, что не боится перегрузок, гоняют толкачами.

– Знаю, – отозвался Тимми.

– Тебе никогда туда не хотелось?

– Чего ради?

– Ну мало ли, – проговорил Эрик, высматривая клиентку. Он видел ее фото: высокая кореянка с синими волосами. Кем она была в прежней жизни, он не знал и знать не хотел. Бартон велел сделать из нее совсем другого человека. – Ну, нассать в окно, и пусть все думают, будто дождь пошел.

Тимми из вежливости хихикнул.

– Я бы, если бы мог, вот что сделал. – Эрик широко взмахнул здоровой рукой. Словно кадр очертил. – Убрался бы из колодца ко всем чертям. Там все равно, кто ты таков, лишь бы дело знал. Серьезно, там сейчас охренеть какой дикий запад. Хочешь в аризонский Томбстоун, ищи его на станции Церера. Так мне говорили.

– Чего же не улетишь? – спросил Тимми. В его тоне не было пренебрежения. Только сдержанное любопытство. Отчасти за это Эрик и любил Тимми. Его ничем всерьез не проймешь.

– Отсюда? Ничего не выйдет. Я от роду без регистрации.

– Мог бы признаться, – сказал Тимми. – Регистрируют в любое время.

– А потом тебя отслеживают, мониторят и оставляют подыхать на базовом, – докончил Эрик. – И на профобучение мне нипочем не попасть. Там очередь на восемь, а то и на десять лет. Пока дождусь, уже не подойду по возрасту.

– Ты бы мог сам сварганить, – заметил Тимми. – Соорудить себе новую личность и пропихнуть в начало списка.

– Может, и мог бы, – признал Эрик. – Если б мне дали пару лет вылизать все до блеска, как я делал для Бартона. Он-то с моими документами куда хочет попадет.

– Так что же ты не возьмешься? – снова спросил Тимми, эхом повторяя интонации первого вопроса.

– Наверное, не так уж мне хочется. Да и работа у меня есть, скажешь, нет? Где же эта зараза, а? – спросил Эрик, не замечая, что, по обыкновению, желая сменить тему, перешел на сплошные вопросы. И бессознательно сжал кулак на больной руке.

Тимми кивнул, прищурился, высматривая на улице запропавшую клиентку.

Они чуть не всю жизнь прожили так, на улице. Проституция и эксплуатация незаконных детей объясняли бо́льшую часть незарегистрированных рождений в этом городе. Никто не знал, сколько таких мужчин и женщин болтались на окраинах балтиморской жизни, сколько из них так и умирали, не попав в огромные базы данных ООН. Эрик мог припомнить около сотни таких – замешавшихся среди законных граждан, подобно членам тайного общества. Они собирались в обреченных на снос или захваченных зданиях, создавали теневой рынок экономики и выжимали из своей странной анонимности все возможное. Эрик, разглядывая изрытый ямами асфальт улицы, прямо сейчас насчитал бы на нем троих или четверых знакомых, которые оставались призраками для огромной мировой машины. Включая его и Тимми – полдюжины таких дышали одним воздухом под золотыми следами орбитальных транспортов. Внизу оставались заполненные гнилой водой канавы, черные плевки жвачки и вара на мостовой, запах мочи и плесени и вокруг всего этого – океан. Эрик смотрел в небо с тоской, которой не желал признавать даже перед самим собой.

Он хорошо себя знал, знал, чего хочет, чем недоволен, и успел с этим примириться. Черная пустота, в которой заслуги значили больше, чем место в списке бюрократа, где бордели получали лицензию, а проститутки организовались в профсоюз, где свобода означала корабль с экипажем и работой, позволяющей расплатиться за пищу и воздух… в ней была берущая за сердце романтика. На Церере, на Тихо, на Марсе медицинские технологии отрастили бы ему изувеченную руку, выправили бы укороченную ногу. Те же технологии существовали в каких-нибудь восьми милях от этой заплеванной мостовой, но на пути к ним стоял тройной барьер: отсутствие регистрации, очередь на базовое медобслуживание и способность Эрика держаться вопреки увечью. В сравнении с этим космос казался ближе. Там он мог бы стать самим собой. Эта мысль была для него манящей, властной, пугающей, как для подростка – обещание секса. Эрик тысячу раз решал попытаться, сделать себе выездные документы и сбросить цепи Земли, Балтимора, привычной жизни. И тысячу один раз откладывал на потом.

– Поднимайся, – сказал Тимми.

– Видишь ее? – спросил Эрик.

– Не-а. Вставай.

Эрик поерзал, нахмурился. Тимми смотрел на восток с легким любопытством случайного зеваки, наблюдающего за чужой бедой. Эрик встал. На перекрестке через квартал от них затормозили два бронированных фургона. Их борта украшали четырехконечные звезды. Из машин выскакивали мужчины или женщины – не разобрать под защитным снаряжением. Рот наполнился металлическим привкусом страха. Тимми, опустив сильную руку ему на плечо, мягко, но уверенно подтолкнул на другую сторону улицы. На перекрестке к северу остановились еще два фургона.

– Что за хрень? – спросил Эрик тонким, зазвеневшим в его собственных ушах голосом.

Тимми уже подводил его к приземистой пятиэтажке напротив. Эрик уперся.

– Мой терминал. И архив, надо за ними вернуться.

Низкий, нечеловеческий голос расколол воздух; слова, сконструированные в звуковой лаборатории, звучали отчетливо, ясно и устрашающе. «Проверка службы безопасности. Оставайтесь на месте, держите руки на виду, пока персонал службы не отпустит вас после проверки. Проверка службы безопасности…» На перекрестке люди в полицейских доспехах уже допрашивали трех мужчин. Один – тощий сердитый человечек с обстриженными почти наголо черными волосами и темной кожей – что-то выкрикнул, и безопасники заставили его опуститься на колени. Биометрия – сканирование отпечатков пальцев, радужки, экспресс-тест на ДНК – заняла несколько секунд, и все это время мужчина простоял, растопырив руки, со стянутыми за спину локтями.

– По-моему, отработал ты со своим терминалом, – сказал Тимми. – По-моему, у тебя его больше нет.

Эрик застыл, застряв между звериным порывом к бегству и желанием спрятать улики. Толстые пальцы Тимми сжали его здоровое плечо. На лице большого парня возникла легкая озабоченность.

– Уходим, пока и тебя не взяли с ним заодно. Прошлое поручение Бартона я вроде как пролюбил. Позволь не запороть второе дело – не попадайся.

«Проверка службы безопасности. Оставайтесь на месте, держите руки на виду, пока персонал службы не отпустит вас после проверки…»

Эрик проглотил слюну и кивнул. Говорить он не мог. Тимми развернул его к дверям дома и подтолкнул.

На улице медленно сближались две группы безопасников – переходили от человека к человеку, от двери к двери, с этажа на этаж. До конца операции им предстояло идентифицировать триста сорок три человека и задержать четверых, помеченных в базе данных на розыск. Трое лиц без регистрации будут установлены, введены в систему и задержаны для расследования. Двоим незарегистрированным, отказавшимся назвать имя, присвоят условные имена. Операция, охватившая три квартала, выявит нелицензированную клинику с тремя детьми в ужасающем состоянии, семь фунтов психоактивных веществ класса S, восемьдесят два случая незаконной деятельности и интерфейс с выходом в сеть и доступом к архиву, выданный синеволосой задержанной в расчете на более легкий приговор. Все это займет десять часов и еще не кончится, когда Тимми с Эриком вынырнут из не отмеченного на плане служебного тоннеля, соединившего пятиэтажку с заброшенной насосной станцией на побережье.

Они держались вместе: Эрик глубоко засунул в карман усохшую руку, Тимми сохранял свою неизменную дружелюбную мину. Эрик беззвучно плакал. Над ними уходил транспортный корабль, его золотой выхлоп уже скрылся, оставив в небе лишь струйку дыма.

– Я покойник, – сказал Эрик. – Бартон меня прихлопнет на хрен. У них мой терминал. В нем всё.

– Ты погоди, – остановил его Тимми. – Как это: «всё»? И на Бартона?..

– Нет. Что я, дурак? На Бартона я ничего не сохранял. Но я его не вымыл после ввода данных. Хотел отмыть, когда закончим. У них останется ДНК. Вот гадство, могли быть и отпечатки. Не знаю.

– Ну и что? – пожал плечами Тимми. – Тебя же нет в системе.

– Теперь есть, – сказал Эрик. – Стоит им взять меня за что угодно, тут же высветится связь с этим драным терминалом. Они поймут, чем я занимался. И начнут задавать вопросы.

– Ты им ничего не скажешь, – едва ли не виновато проговорил Тимми.

– До этого не дойдет. Бартон узнает, что у них моя ДНК, а от меня дорожка к нему. Я теперь ниточка, парень. Я покойник.

По всему городу захлопывались ловушки.

На севере шестьдесят бронированных безопасников блокировали перекрестки и закрыли станции метро. Поквартирные обыски приближались к семиэтажному офисному зданию, контролировавшемуся Локой Грейга. Местные попрятались кто куда: в ванные, в подвалы и забитые сажей кирпичные дымоходы. Лишь бы укрытие обладало достаточной плотностью, чтобы отразить инфракрасные сканеры, эхолокаторы и датчики сердцебиения, которыми снабжали группы «Звездной спирали». Сигнал сети пропал. Люди «Звездной спирали» продвигались плотным строем, вынужденные полагаться на собственные глаза, а не на технику, и походили в своих доспехах на огромных сверчков. Заблокировав периметр здания, они установили мониторинг, отслеживая вибрацию голосов на оконных стеклах. Волна стрекозок – крошечных разведочных дронов – ворвалась внутрь, и на миг можно было поверить, что до применения силы не дойдет. Но тут все маленькие дешевые роботы «Звездной спирали» разом осыпались наземь, сбитые контрмерами Локи Грейга, а дом расцвел дульными вспышками. До заката погибли семнадцать людей Локи Грейга, среди них Эдуард Хопкинс и Тона Дзурбан, считавшиеся земными координаторами действовавшего в Поясе синдиката. Столб поднявшегося над зданием дыма на несколько часов затмил свет и к утру оставил в воздухе серую муть.

В это время на западе, где муниципальная юрисдикция без видимого перехода сменялась региональной, закрылся склад, которым владела сложная сеть подставных фирм. Безопасники, используя эскадру бронированных автобусов и тактику, предназначенную против атаки зарином, очистили все в радиусе трех кварталов. Ворвавшись незадолго до полуночи в опустевшие складские помещения, они обнаружили десять тысяч незарегистрированных штурмовых винтовок, полмиллиона нетрассирующих патронов, семьдесят ящиков гранат и компьютерный зал, по щиколотку заваленный оплавленными платами. Следов человеческого присутствия на складе не обнаружилось и владельца установить не удалось.

Пункты досмотра на эвакуированном вокзале, в космопорту и доках выявили семьдесят человек с фальшивыми аккаунтами. Все самостоятельные или мелкие сошки из крупных организаций. С первого захода силы безопасности и не рассчитывали взять кого-то из верхушки. Более могущественная и снабженная хорошими связями добыча либо благоразумно воздержалась от передвижений в период операции, либо имела чистые документы. Расчет был на то, что среди мелких громил и исполнителей найдутся один-двое, с отчаяния и по глупости согласные вывести на крупную дичь. На стоящую добычу. Так что, не зная Бартона ни по имени, ни по описанию и точной роли в криминальной экосистеме Балтимора, охотились как раз за ним. И за другими, стоящими еще выше. В городе, кроме Золотой Ветви, присутствовала Организация Баййо, Тамара Слайдан контролировала несколько кварталов севернее экокупола, а Баазен Тагничзен владел районом вдвое больше бартоновского – хотя не таким выгодным – в жилом комплексе «Долина Патапаско». Представителям закона хватало забот с организованной и неорганизованной преступностью, а такой крепкой и частой сети, чтобы в нее нельзя было проскользнуть, на свете не бывает.

Бартон в такие времена, когда не знал, скомпрометирован он или нет, не лез на рожон. У него имелось полдюжины квартир и складов, подходящих под временный штаб, и он менял места пребывания в случайном порядке. Он был уверен, что кто-то из его людей попадется. И кто-то из попавшихся расплатится за мягкий приговор толикой информации. Он этого ожидал и приготовил планы, как укрыться от разоблачения, не позволить пришить себе дело и жестоко, раз и навсегда покарать тех, кто пошел на сделку. Все знали, что пойманному благоразумнее продать безопасникам собственных подчиненных, чем Бартона. Опасность грозила скорее мелкой рыбешке. Дерьмо, как водится от начала времен, стекает вниз. Отчасти потому-то случившееся с Льевом оказалось такой неудачей для всех.

Льев Андрополус работал на Бартона двадцать лет – с тех пор, как перебрался в Балтимор из Парижа. Он был крепкий мужчина, грудные мышцы выступали даже над круглым животом, и ему редко приходилось доказывать свою силу. Его аппетит к женщинам был темой для анекдотов, хотя в присутствии Льева шутники чаще прикусывали языки, но рассказывали и о его обыкновении устраивать давних любовниц на хлебные места в организации. Будучи лейтенантом Бартона, он заправлял тремя круглосуточными борделями, небольшой сетью наркоторговли, специализирующейся на дешевых наркотиках и психоактивных веществах, и нелицензированным медучреждением, наращивавшим численность незарегистрированного населения. Обычно он вел дела из маленькой бетонной постройки у самой воды, но, когда заработала маслобойка, перебрался в квартиру любовницы в Пратте. Женщина по имени Кэти была такой же смуглокожей и полногубой, как Лидия двадцать лет назад. Льев был человеком привычки и постоянства во вкусах. У дверей он поцеловал ее на прощанье, после чего ушел на север, а она на юг. Поцелуй был мимолетным и приобрел значение только задним числом, как многие прощальные поцелуи.

На улицах было полно народу: душно и тесно. Все пронизывал запах соли и гниющей рыбы от подступающей Атлантики – как всегда в жаркие дни. Личный транспорт был под запретом, и среди полуденной толкотни медлительными слонами пробирались громоздкие автобусы. Нищий потянул Льева за рукав и тут же попятился от его мрачной гримасы. Визг летучих дронов должен был затеряться в какофонии городского шума, но что-то привлекло внимание Льева, вздыбив волоски на его широком загривке. Он запнулся на ходу.

Прошедшая по толпе рябь сверху напоминала гладь тихого озера, потревоженную полудюжиной нацелившихся на одну муху рыб. Льев уловил лишь ощущение ужаса, всплеск бесполезного адреналина и возмущенные крики горожан, которых распихивали вооруженные безопасники. Вокруг него как по волшебству образовался пузырь пустого пространства. Льев видел теперь и грязь на асфальте, по которому ступал. Человек в униформе «Звездной спирали» двумя руками поднял пистолет, нацелив ствол в грудь Льеву. В центр тяжести. Как по учебнику. За прозрачным щитком шлема виднелось молодое лицо, испуганное и сосредоточенное. Льев внутренне усмехнулся не без жалости. Он раскинул руки как на кресте, а глазеющая толпа выбросила из себя еще пять безопасников.

– Льев Андрополус! – выкрикнул мальчишка. – Вы арестованы за рэкет, работорговлю и убийство! Вы не обязаны отвечать на вопросы без присутствия своего адвоката или представителя союза!

Мелкие брызги слюны точками испещрили лицевой щиток изнутри. Круглые глаза мальчишки едва не лезли на лоб от страха. Льев вздохнул.

– Спроси меня, – медленно, подчеркивая каждый звук, проговорил он, – понимаю ли я.

– Что? – вскрикнул парень.

– Ты огласил обвинения и предупредил о правах. А теперь спроси, понял ли я.

– Вы меня поняли? – рявкнул мальчишка, и Льев кивнул в ответ.

– Хорошо. Так-то лучше. А теперь отвали.

Тюремный фургон взвыл сиреной, раздвигая толпу, но еще прежде, чем Льев оказался в надежной стальной клетке, весть о его аресте уже разошлась по округе. К тому времени как машина снова тронулась с места, направляясь к ближайшему тактическому центру в северной части города, Бартон уже просмотрел запись ареста. Кэти, сидевшая с младшим братом в лапшичной, приняла новость на ручной терминал и расплакалась. По сети подручных и подопечных Льева разбегался страх. Все понимали, что теперь будет и чего не будет. Льева доставят в камеру, обработают и допросят. Если он будет молчать, его передадут государственным властям, свяжут и отправят в заключение, вероятнее всего, в Северную Африку или в Австралию. Но скорее он заключит сделку, будет капля за каплей сливать свою сеть в обмен на милосердие: имена и номера удостоверений своих сутенеров – за право отбывать срок в Северной Америке или Азии; способы отмывки денег – за персональную камеру; имя врача, обслуживавшего клинику, – за доступ к библиотеке.

Его будут спрашивать, на кого он работал, но этого он не скажет.

Для прочих лейтенантов Бартона его арест осложнял будущее, но упрощал настоящее. Один из их числа пропал без возврата. Когда минует худшее и маленькое королевство Бартона вернется к подобию нормы, задачи Льева придется разделить между ними, или ввести в дело нового человека из уголовной знати, или совместить то и другое. Предстояли долгие недели торговли и борьбы, но это потом. Потом. А сейчас эти соображения уступали более насущным проблемам: как укрыться от безопасников, сохранить связи и очень доходчиво внушить всем своим шестеркам, что сбывать информацию за милость – очень, очень неудачная мысль.

В подвальной лаборатории на углу Лексингтонской и Грин в водоочистную систему слили восемьдесят галлонов реагентов для синтеза алкалоидов. Из недавно отремонтированного дома на Бойер-стрит тихо пропали две слишком разговорчивые проститутки, а дом закрылся. Тело Майкла «Бэтмана» Чандури обнаружили на закате в его двухкомнатной квартирке, и, хотя совершенно очевидно, что скончался он медленной и насильственной смертью, соседям нечего было ответить на вопросы безопасников. Солнце еще не село, когда лейтенанты Бартона – Сирано, Оэстра, Симонсон, Крошка Коль и Тряпичник – по-лисьи забились в норы, чтобы переждать худшее, и каждый надеялся, что остальным – не всем, конечно, но хоть кому-то – это удастся. Один или двое, а может быть, и трое лелеяли собственные планы: способы подставить соперников по организации Бартона. Но об этих планах они говорили только с теми, кому готовы были доверить жизнь.

Эрик в нелицензированном кафе-баре на крыше с видом на забитую людьми улицу ссутулился над панелью для выхода в сеть – хозяева прикрутили ее к столику. Он старался скрывать панику, гадал, прослышал ли Бартон о захвате терминала, и надеялся, что Тимми скоро вернется из того места, куда сломя голову кинулся, узнав об аресте Льева. Черный кофе горчил, и Эрик не знал, отчего у него во рту медный привкус – от паршивых зерен или от непреходящего страха. Он смотрел новости в пассивном режиме – боялся, что поисковый запрос отследят, – видел, как кругом захлопывается капкан за капканом, и с каждым разом его кишки все крепче стягивало в узел.

Лидия, услышав о Льеве, первым делом взялась за косметику и укладку длинных, простреленных сединой волос. Она сидела перед зеркальцем в спальне, втирала основу телесного цвета, скрывая морщинки на коже. Губы сделала полнее, темнее и ярче, чем были даны ей от природы. Черная подводка для глаз, румяна цвета ржавчины. Опасность опасностью, но она не спешила. Опыт всей жизни связал в ее сознании сексуальную привлекательность со страхом и фатализмом. Отметь она такие связи в других, сочла бы их нездоровыми. Она высоко подобрала волосы и заколола так, чтобы ниспадали на плечи в стиле, который нравился Льеву во времена, когда тот выдернул ее из трудового населения борделя и сделал своей собственностью. В этом ей виделось последнее проявление верности – так обряжают покойника.

Сбросив с плеч халат, она натянула простую удобную одежду. Кроссовки. Дорожная сумка – неприметный синий рюкзачок с запасом лекарств на три месяца, двумя сменами одежды, четырьмя протеиновыми батончиками, двумя коробками патронов, бутылкой воды и тремя тысячами долларов на дюжине кредитных чипов. Рюкзачок она вытащила с верхней полки шкафа и, не проверяя содержимого, уселась перед окном на улицу. Она накинула на волосы желтый шарф, замотала шею и связала его узлом на груди, устроив ироническое подобие хиджаба. И замерла на месте: ступни параллельно, щиколотки и колени сведены. «Достойно», – подумалось ей. Она молча ждала, кто первым откроет ее дверь: группа безопасников или Тимми. Темнота или же свет.

Прошел без малого час. Позвоночник болел, но она упивалась болью, сохраняя неподвижность лица. От улыбки, как и от гримасы, потрескалась бы косметика.

В коридоре прозвучали шаги, кто-то откашлялся. В открывшуюся дверь шагнул Тимми. Он скользнул взглядом по ее плечу, поднял глаза на лицо. Мотнул головой в сторону коридора, словно говоря: «Не пора ли идти?» Лидия встала, на ходу надела рюкзачок и в последний раз покинула жилье. Она прожила в этой комнате чуть не десять лет. Ожерелье, подаренное Льевом в ту ночь, когда он сказал, что уходит к другой, но о ней позаботится, висело на крючке в ванной. В шкафу стояла дешевая керамическая чашка: восьмилетний Тимми разрисовал ее глазурью ко дню, который ошибочно считал днем рождения Лидии. Незаконченное вязание, оставленное пропавшей двадцать лет назад соседкой по комнате, лежало в полиэтиленовом пакете под кроватью и пахло пылью.

Лидия не обернулась.

– Мое животное – змея, – вымолвила она, уходя с Тимми на юг. Они шли бок о бок, но не прикасались друг к другу. – Я сбрасываю кожу. Просто позволяю ей сползать.

– Это хорошо, – сказал Тимми. – Нам прямо. У меня там кое-что приготовлено.

Участок набережной у нового порта был чище других. Здесь суда и плавучие дома отдыхали в чистых доках из гибкой керамики, а остовы затопленных зданий срезали и оттащили подальше. С каждой милей в сторону порта развалины становились все менее живописными, очарование завоеванного города уступало место подлинным обломкам его прошлого. На асфальте нанесло маленькие песчаные пляжи, серый песок окружил и толстые бетонные опоры, снизу позеленевшие от водорослей, а сверху выбеленные птичьим пометом. Густая, как суп, вода пахла гнилью, в ней расплывались трупики оставшихся после отлива медуз.

Лодка у Тимми была маленькая. Белая краска кое-где шелушилась – там, где под ней металл отскребли не дочиста. Лидия села на носу, подобрав ноги и гордо вздернув подбородок. Импульсный мотор ниже ватерлинии тихонько гудел. Плеск воды в кильватерной струе был громче. Солнце склонялось к закату, город отбрасывал на волны свои тени. На воде были и другие лодки, большей частью с детьми. На базовом нет лучшего занятия, как сумерничать на воде, прежде чем разбрестись по домам.

Тимми держал вдоль берега, потом свернул на восток, в океан. Луна уже села, но огни города указывали дорогу. Острова, принадлежавшие городу, вместе с ним обращались в руины. Тимми правил на маленький островок, горбиком выступавший из воды на длину пары городских кварталов. На нем еще уцелели несколько ветхих стен. Лодка коснулась твердого берега, и Тимми, промочив штанины доверху, выскочил, чтобы втянуть ее подальше. Металл скрежетнул о рассыпающийся бетонный настил.

Тимми вывел Лидию к укрытому в развалинах небольшому лагерю. Желтый спальник из спаскомплекта лежал, уже раскатанный, на пеноматрасе. Над ним примостилась светодиодка, шнур тянулся по грязной стене к окну с солнечной батареей. Походная химическая печурка стояла на выброшенных морем досках, положенных на два шлакоблока, а рядом с ней – маленький автономный холодильник. За дверным проемом виднелись еще две пустые комнаты. Если здесь и была когда-нибудь кухня или туалет, их засыпало обломками. Снаружи светился город, полный суеты и насилия, но представлявшийся прекрасным и мирным даже с такого небольшого расстояния. Вой сирен и раздраженные окрики безопасников, мистически преображенные полетом над волнами, звучали здесь музыкой.

Тимми стянул промокшие штаны, откопал под спальником сухие.

– Так вот ты где прячешься, – сказала Лидия, погладив ладонью выщербленное временем оконное стекло. – Когда не со мной, ты здесь?

– Здесь никто не достает, – объяснил Тимми. – Ну, ты понимаешь. Не по второму разу.

Она кивнула, столько же себе, сколько ему. Тимми оглядел комнату и потер ладонью высокий лоб.

– Не так уютно, как у тебя, – сказал он. – Зато безопасно. Временно.

– Да, – согласилась она. – Временно.

– Даже если Льев им про тебя не скажет, это еще не все. Тебе нужно новое имя. Новые документы.

Лидия отвела глаза от города, обхватила правой рукой левое плечо, словно прикрывая себя. Ее взгляд метнулся к пустому проему и вернулся обратно.

– Где Эрик?

– А, свидание не состоялось, – проговорил Тимми, привалившись к стене.

Лидия не переставала удивляться его внешности. Тело, словно кричавшее о невинности и уязвимости, тоже было оружием.

– Расскажи, – попросила она, и он заговорил. Рассказал все, медленно и подробно, словно боялся упустить что-то, что ей нужно. Что ей интересно. Низкий рокот у причала звучал непрерывным раскатом грома, а в ночном небе расцвел выхлоп ракетных дюз. Корабль еще не вышел на орбиту, а Тимми уже закончил.

– И где он теперь? – спросила она.

– В кафе-баре. Знаешь, на углу Франклина и Сент-Пола. На верхушке старой высотки. Я его туда отвел. У них там панели на поминутной оплате, и, раз он остался без своего, я так и решил. Надо сказать, он вроде как сбрендил. Насчет ДНК. Не представляю, чтобы это хорошо кончилось. Если он прав начет Бартона…

Лидия качнула головой – жест остался почти незаметным в свете единственной лампочки.

– По-моему, ты его телохранитель. Тебя приставили его охранять.

– Я и охранял, – сказал Тимми. – Но теперь работе конец. Бартон же не говорил, что я в сортир должен с ним таскаться до конца жизни, так? Кончили работу, и хватит.

– Я думала, ты ему друг.

– Друг, – сказал Тимми. – Но, понимаешь ли… ты.

– Обо мне не волнуйся. Что бы мне ни выпало, я это тысячу раз заслужила. Не спорь со мной! Не перебивай. Бартон просил тебя охранять Эрика, потому что Эрик для него большая ценность. Может, то дело, на которое он тебя нанял, и закончено, но в городе дальше будет хуже, а Эрик по-прежнему дорого стоит.

– Это понятно, – кивнул Тимми. – Только раз они взяли Льева…

– У меня это не первая маслобойка, милый мальчик. Я эти дела знаю. – Она повернулась к окну, указала на золотистые огни города. – Льев не единственный. Будут и другие. Много или мало, но некоторых своих Бартон отдаст безопасникам или смерти. И те, кто останется, сделаются для него важнее. Он из тех, кто ценит умение выживать. И верность ценит. Что он подумает, милый мой, узнав, что ты бросил Эрика, чтобы вытащить меня?

– Работа была закончена, – ответил Тимми, как ей показалось, с обидой.

– Этого мало, – сказала она. – Теперь не то, что раньше. Ты теперь не просто паренек, с которым Эрик сидит в барах. И даже не мамин сынок. Это в прошлом и больше не вернется. Ты теперь мужчина, который работает на Бартона.

Он молчал. Далеко над ними погас выхлоп транспортного корабля. Лидия подошла к Тимми вплотную, опустила ладони на плечи. Он не смотрел ей в глаза. Это хороший признак, решила она. Значит, она сумела до него достучаться.

– Мир меняется, и не в твоих силах этому помешать. Тот ты, который больше не нужен, должен будет уйти. Потому что если ты переживешь эти времена – просто переживешь, не более того, – ты станешь больше значить для Бартона. Этого тебе не избежать. Выбирать ты можешь только что ты будешь для него значить. Человека, на которого можно положиться – или на которого нельзя?

Тимми шумно потянул носом и выдохнул. Взгляд его стал твердым, глаза – непрозрачными.

– Пожалуй что я снова напортачил.

– Это еще не известно, – успокоила его Лидия. – Может, еще не поздно исправить ошибку, а? Ступай, найди своего друга. Можешь привести его сюда.

Тимми вскинул голову. Лидия нежно погладила его плечи, начиная от основания шеи до бугров мышц – и обратно. Это движение она повторяла с его раннего детства, оно кое-что значило на их тайном языке. От потери, от принесенной жертвы у нее ныло сердце. «Мир тебя меняет», – подумалось ей. Не сама ли она только что это сказала?

– Сюда? Ты уверена?

– Ничего, – сказала она. – Это же временно.

– Ну, ладно, – протянул он. Ей стало чуточку жалко, что он так быстро уступил, но обида тут же прошла. – Я оставлю тебе хорошую лодку.

– Хорошую лодку?

– Ту, в которой мы приплыли.

Дверь закрылась. Серый сумрак, сходивший здесь за темноту, поглотил Тимми, а минут через пять она услышала плеск – наверное, по волнам шел ялик. А может, ей померещилось. Она забилась в теплые, вонючие синтетические объятия спального мешка, уставилась в потолок и стала ждать, вернется он или нет.

По всему Балтимору продолжалась война между законом и рыцарями удачи, но большая часть горожан сохраняла нейтралитет. Нелицензированные кафе наполнялись клиентами, ищущими вкусного обеда в пределах базового пособия, а потом и молодежью, либо безденежной, либо склонной зарядиться амфетаминами перед нисхождением в ночные клубы радж-музыки на перегороженных облавами улицах. А иногда появлялись и родители, возвращающиеся с настоящей работы и с гордостью тратящие реальные деньги на черствый кексик, а кредиты – на полулегальные детсады в гостиной у соседки. Очень немногие стояли целиком за закон или целиком против, так что для этих людей катастрофа «маслобойки» выглядела либо неприятностью, которую надо обойти или перетерпеть, либо волнующей новостью. Событие делалось только увлекательней от того, что для кого-то оно было вопросом жизни и смерти.

Эрик, сидя перед чужой панелью, на которой быстро прокручивались новости, острее других чувствовал расстояние, разделявшее его с соседями. Ни тучная женщина, варившая кофе, ни худой мужчина у дальней стены, рассылавший романтические сообщения, не замечали его ужаса, не знали, что в его жизни заканчивается целая глава. Для других посетителей Эрик выглядел просто склонившимся над экраном калекой. Докукой или поводом для шуток, но в любом случае никто бы и не заметил, никому и дела бы не было, исчезни он вовсе.

Тимми вернулся после полуночи – его широкая дружелюбная улыбка смягчила застывший в глазах холодок. Если не присматриваться, всякий счел бы его безобидным, а кто же стал бы к нему присматриваться? Он придвинул к столу с панелью сваренный из стальных трубок стул и сел рядом с Эриком. Шли местные новости. Показывали бледную женщину с татуировкой Ассоциации Внешних Планет: рассеченным кругом посередине груди – и со слезинками Локи Грейга на щеках – роняя кровь из носа и из разбитого глаза, она отбивалась от двоих в форме «Звездной спирали», почти не похожих на людей в своей тяжеловесной броне.

Эрик, скрывая облегчение при виде вернувшегося Тимми, улыбнулся.

– У Локи, – заговорил он, кивнув на экран, – ночка тоже выдалась не из лучших.

– По всей округе такое, – отозвался Тимми.

– Да, правда? А про Бартона… что-нибудь слышно?

– Нет. Да я и не выспрашивал, – пожал плечами Тимми. – Ты хочешь еще здесь потусоваться или можно идти?

– Не знаю, куда мне идти. – В голосе Эрика прорезался тонкий плач скрипичной струны.

– Зато я знаю, – сказал Тимми.

– Ты заготовил норку? Господи, да ты же затем и уходил, да? Искал надежную крышу?

– Вроде того. Ну ты как, готов?

– Мне бы зайти куда. Раздобыть панельку.

Тимми, насупившись, кивнул на стол. «У тебя перед носом», – сказал его взгляд. Эрик ткнул пальцем в винты, крепившие машинку к деревянной столешнице. Лицо Тимми замкнулось, он встал.

– Эй, – позвал Эрик. – Ты куда… Тимми? Ты что?..

Варившая кофе толстуха подняла глаза на плечистого парня. Она хозяйничала в этом баре три года и достаточно насмотрелась, чтобы распознать неприятности.

– Эй, – едва ли не извиняющимся тоном заговорил парень… нет, скорее рослый мальчик. – Такое дело. Не думай, что я мерзавец какой, но эта штука мне нужна.

– Можете пользоваться здесь, если заплатите за кофе. Или по расценкам, указанным на боку, – сказала женщина, скрестив руки на груди.

Большой мальчик кивнул, свел брови. Достал облупленную, в пятнах, кредитку черного рынка и сунул чип ей в руку.

– Что за черт, Джонни? – удивилась хозяйка, моргая на высвеченную крошечным дисплеем сумму. – Сколько же тебе нужно кофе?

Мальчик уже вернулся к столику, за которым целый день просидел калека с младенческой рукой. После удара кулаком по столешнице к нему обернулись все посетители. С третьего удара дерево треснуло. Костяшки пальцев у здоровяка были в крови, а калека беспокойно ерзал, глядя на разбитый в щепки стол. Мальчик потянул маленькую панель – стол заскрипел. Винты с кусочками дерева так и остались висеть в гнездах. Парень, роняя капли крови с руки, сунул машинку под мышку и кивнул калеке.

– Что еще тебе нужно? – спросил Тимми.

Эрик с трудом сдержал улыбку.

– Ничего. Думаю, теперь обойдусь.

– Ну и хорошо. Пошли.

Тимми обернулся к женщине, помахал ей распухающей на глазах рукой:

– Спасибочки.

Она не ответила, спрятала кредитку в карман фартука и заковыляла за шваброй. Когда она вернулась, парни уже скрылись на ведущей на улицу лестнице.

– Невероятно! – заговорил Эрик. – Как это ты? То есть черт возьми! Там все остолбенели, а ты был само безумие и сила, друг. Ты видел? Видел, как все на тебя таращились?

– Ты сказал, тебе нужна панель, – напомнил Тимми.

– Да ну тебя. Это было что-то! Есть чем хвастаться.

– Столы сдачи не дают, – заметил Тимми. – Идем. У меня лодка.

Эрика от возбуждения пробило на болтовню, но о том, как он боялся, что Тимми не вернется, калека умолчал. Зато всю дорогу трещал о программе новостей – пересказывал события, как сказки о привидениях. Силы безопасности взяли под наблюдение порты, поезда, транспорт на орбиту и на Луну. За день восемнадцать человек убиты, наверное, втрое больше задержано. Новость разошлась по всей планете и дальше. Одна дама с Марса рассказывала об истории полицейских государств Земли. Здорово, верно? Они аж на Марсе толкуют о здешних, балтиморских делах! Все о них говорят.

Тимми слушал, вставлял слово-другое, но, главное, шел, до самой набережной, а потом греб. Керамические весла окунались в темную воду и выныривали из нее. Эрик барабанил пальцами по краденой панели – ему не терпелось заново подключить ее к сети и посмотреть, что еще случилось и переменилось со времени их ухода из кафе. Он в общем и целом сознавал, что обманывает себя, притворяясь, будто связь с миром его защитит, но лишь в общем и целом.

На берегу Тимми вытащил лодку и зашагал к развалинам, в которых горел свет. У химической печурки сидела старуха, помешивала что-то в жестянке. Запах чая боролся с соленым запахом моря и вонью гниющих медуз. Женщина подняла голову. Лицо походило на маску. Совершенство грима скрывало живые черты.

– Я нашла твой чай, – сказала она. – Надеюсь, ты не против?

– Не-а, – на ходу отозвался Тимми. – Давай сюда, Эрик. Устрою тебе выход в сеть.

Сквозь пустой проем они вышли в маленькую комнатушку. Здесь было еще неуютнее, чем в той, со старухой. Голый пол, пятна клея, оставшиеся от коврового покрытия. На стенах наросла плесень, черная, ветвящаяся кустами. Тимми поставил панель на пол. На костяшках у него уже запеклись темные струпья.

– Сумеешь здесь поймать сигнал? – спросил он.

– Наверное. Может, утром придется поискать способ подключить питание помощнее.

– А, да, что-нибудь придумаем. Тогда это твоя комната, лады? Твоя. А та ее. – Тимми ткнул большим пальцем в освещенный проем. – Ее. Если пригласит, входи, но как попросит выйти, выйдешь, договорились?

– Конечно. Обязательно. Господи, Тимми, твой дом – твои правила, так? Только, кроме шуток, она кто? Твоя мама?

Тимми словно не расслышал.

– Я сейчас вздремну, а утром можно будет сплавать за едой. И узнать, что там у него.

У Эрика похолодело в животе.

– Ты хочешь говорить с Бартоном?

– Конечно, если найду его, – сказал Тимми. – У него должен быть план, так?

– Верно, – признал Эрик. – Конечно.

Он открыл панель, прогнал варианты подключения и подсоединился к сети. Сигнал был не то чтобы сильный, но и не такой уж плохой. Ему полдюжины раз приходилось работать в подвалах, где обычно все гораздо хуже. Эрик открыл новости – по-прежнему в пассивном режиме. Кроме экрана, в комнате не было никакого освещения. Эрик замерз, но не жаловался. Тимми встал, потянулся, с горестной рассеянностью оглядел разбитые костяшки и повернулся к двери, за которой был свет и старуха.

– Слушай, мы ведь друзья? – спросил Эрик.

Тимми снова повернулся к нему.

– Ясное дело.

– Мы с тобой всегда друг за другом приглядывали, так?

Тимми пожал плечами.

– Не всегда, но когда могли – ясное дело.

– Не говори ему, где я, а?

Рейды служб безопасности, как и вспышки чумы, подчиняются естественным ритмам. Пик, за ним спад. Как бы ужасны они ни были на взлете, но навечно не затягиваются. Бартон, как и все его лейтенанты, об этом знал и соответственно строил планы. Он перебирался из одного надежного укрытия в другое, играл в наперстки с силами безопасности. В первую ночь, которую Эрик с Лидией провели каждый в своей комнате островных развалин, Бартон спал на чердаке склада с женщиной по имени Эди. Утром он переместился в хранилище на задах медклиники, запер дверь и взломал неотслеживаемое соединение, чтобы сравнительно безопасно поговорить со своими. Крошка Коль навесила замки на свои публичные дома, оборвала связи, зарыла месячный запас наркотиков и автобусом уехала к матери в Вермонт – переждать, пока не остынет. Оэстра был еще в городе – как и Бартон, менял укрытия. Тряпичник и Сирано исчезли, но беспокойство о них Бартон считал преждевременным. Во всяком случае, в новости они не попали. В отличие от Льева и Симонсона.

Были и другие, косвенные, но убедительные свидетельства хода этой маленькой войны. Уже в первое утро катастрофы безопасники смели людей Льева для допросов. Одних задерживали. Других отпускали. Бартону неоткуда было знать, кто из них вступил в сделку со следствием, а кому просто повезло проскользнуть сквозь ячейки сети. Это вряд ли было важно. Вся ветвь бизнеса скомпрометирована и должна отсохнуть. Но спрос на незаконные наркотики, дешевый товар, внеочередные медицинские процедуры и анонимный секс не исчезнет и не насытится, а значит, в главном маленькой империи Бартона ничто не грозило. Это навсегда. Вопрос, как утолить голод городского дна, – вопрос техники, а Бартон умел быть гибким.

Имелось, конечно, искушение ответить ударом на удар, и кое-кто в эти дни ему поддался. Пятеро рядовых Локи Грейга оставили бомбу у подстанции «Звездной спирали». Взрыв ранил двух контрактников и повредил здание, а всех пятерых «храбрецов» установили и задержали. Тамара Слайдан, которая могла бы быть умнее, организовала уличные волнения, и затянувшийся на два дня бунт кончился тем, что половина ее людей попали в больницу или за решетку, восемнадцать местных предприятий разграбили или подожгли, а ее клиентская база навсегда прониклась к ней неприязнью. Бартон ее понимал. Он сам был не лишен страстей. Конечно, когда ему причиняли вред, ему хотелось ответить тем же. На ум приходили фразы типа «сравнять счет» или «кровь за кровь», но он умел разобраться с такими мыслями. «Сравнять счет» – это об игре, а тут не игра. «Кровь за кровь» звучит так, будто новым насилием можно сгладить старое зло, а это невозможно. Бартон выучил самый жестокий урок – принимать удары, мириться с ущербом, а давать сдачи предоставлять другим. Скоро, очень скоро огромная, всепоглощающая мощь рейда разобьется на ручейки мелких схваток. Ему выгодно, чтобы такие схватки касались Локи Грейга и Тамары Слайдан, а не его людей. Как только в коллективном сознании «Звездной спирали» четко обозначится враг, а Бартон и его организация останутся на периферии их внимания, буря пройдет, и он сможет заново разворачивать втянувшиеся щупальца своего бизнеса.

А пока он перебирался с места на место. Сообщал своим людям, что направляется в одно убежище, а объявлялся в другом. Он оценил свои привычки беспощадным взглядом хищника и прикончил все, создававшие слабые места. Всё, что связывало его с накатанными путями, делало его уязвимым, а он по мере возможности стремился к неуязвимости. Он проходил все это не в первый раз. Научился.

И потому Тимми пришлось искать его почти неделю. Досада Бартона уравновесилась некоторым самодовольством.

Офис размещался в небеленых кирпичных стенах, по пяти экранам показывали новости. Раздвижная деревянная дверь стояла полуоткрытой, сквозь нее виднелся тюфяк, на котором провел эту ночь Бартон. Оэстра, хозяин убежища, сидел на окне, глядя на улицу. Автоматический дробовик у него на коленях не привлекал особого внимания. На улице трое охранников обыскали Тимми и ничего не нашли. Они обнаружили бы следящее устройство даже у него в желудке, и тогда вместо дружелюбного, с любопытством разглядывающего трубы на стенах паренька окровавленный кусок человечины шлепнулся бы в канаву.

– Ты ведь Тимми, да? – разыгрывая неуверенность, начал Бартон. Пусть мальчик порадуется, что его хоть так запомнили.

– Да, шеф, я самый.

Его открытость и дружелюбие раздражали. Бартон бросил взгляд на Оэстру, но лейтенант только щурился в ярком дневном свете. Бартон лениво почесал ляжку, прошуршал ногтями по ткани штанины.

– У тебя ко мне дело?

Тимми немного сник.

– Только новости. В смысле я ничего не принес. Ни посылки, ничего такого.

– Ну и ладно, – кивнул Бартон. – А что за новость, Малютка?

Тимми усмехнулся, оценив иронию клички, затем посерьезнел и приступил к докладу. Бартон подался вперед, ловя каждое слово, едва оно слетало с губ мальчика. Оэстра, рискнув оглянуться, увидел поющую птаху перед изготовившимся к прыжку котом. Мальчик выкладывал подробности без особого порядка. Эрик в надежном месте, еду Тимми ему приносит, работа с подделкой личности сорвалась из-за рейда. Собственный терминал Эрика пропал, но нашлась замена, у полиции теперь, возможно, есть образец его ДНК. Оэстра вздохнул про себя и снова отвернулся к окну. По улице тащились полдюжины юнцов, еще не приговоривших своих друзей к смерти.

– Он в этом уверен? – спросил Бартон.

– Не-а, – отозвался Тимми. – Мы же не стали задерживаться, чтобы посмотреть, как они найдут терминал. Я решил, так будет лучше, понимаешь? Убраться подальше.

– Понятно.

– Эрик хотел его забрать. Железку то есть.

– Это было бы ошибкой, – заметил Бартон. – Если бы безопасникам кроме машинки достался человек… ну, это было бы нехорошо.

– Вот и я так подумал, – сказал Тимми.

Бартон, скрипнув кожаной обивкой кресла, сел прямо. За его спиной, в спальне, Сильвия включила душ. Сильвия или Сара. Что-то в этом роде. Оэстра добавил ее как приложение к постели.

– Где это надежное место?

– Тут мне лучше промолчать, – ответил Тимми.

– Даже мне не скажешь?

У мальчишки хватило ума смутиться.

– Ага, никому. Ты же знаешь, как оно.

– С ним кто-то есть?

– Да, у меня там друг.

– Охранник?

– Не то чтобы. Просто друг.

Бартон кивнул в глубокой задумчивости.

– Но он в безопасности?

– Кругом вода. Станут подбираться – у него лодка и с десяток приличных укрытий. В смысле на сто процентов нигде не бывает.

– А ты его защищаешь.

– Моя работа, – пожав плечами, улыбнулся Тимми.

Бартон не сумел бы точно указать, чем его так заинтересовал мальчишка. За прошедшие годы он видел сотни таких – приходили, работали, пропадали, гибли, или их сдавали безопасникам, или они обретали Бога и билет из города. Но у Бартона был нюх на таланты, и что-то в Тимми наводило на размышления о возможностях парня. Может быть, непринужденная логика, приведшая его к убийству Остина. Или его мертвые глаза.

Бартон встал, поднял палец. Тимми врос в кресло, как хорошо обученная собака, готовая услышать команду. Сильвия – или как ее там – запела в ванной. Плеск воды по фаянсу скрыл щелчок дверцы ружейного сейфа, из которого Бартон достал пистолет и магазин к нему. Вернувшись в комнату, он увидел, что Тимми даже ноги не переставил. Бартон показал ему пистолет.

– Знаешь, что это?

– Десятимиллиметровый полуавтомат, – ответил Тимми. И протянул было руку к пистолету, но тут же перевел взгляд на Бартона, спрашивая позволения. Бартон кивнул и улыбнулся ему. Тимми взял оружие.

– Разбираешься?

Тимми передернул плечами.

– Имел дело. Этот… на ощупь липкий.

– Покрыт пленкой пищеварительных ферментов, – пояснил Бартон. – Кожу почти не разъедают, а отпечатков на них не остается, и все следы разрушают. Никаких ДНК.

– Круто, – одобрил Тимми и хотел вернуть пистолет.

Бартон кинул ему на колени магазин.

– С пластиковыми наконечниками. Внутренние органы в клочья, но брони не пробьют, – сказал он. – Все же получше твоего самодельного дробовичка, а?

– Верно.

– Ты зарядить сумеешь?

Тимми взвесил пистолет на одной ладони, магазин на другой. Свел руки вместе, проверил, нет ли патрона в стволе, пощелкал предохранителем. Не то чтобы отработанные движения профессионала, но Бартону годился и талантливый дилетант. Тимми с пустой, ничего не выражающей улыбкой поднял взгляд.

– Новая работа? – спросил он.

– Новая работа, – подтвердил Бартон. – Я знаю, вы с Эриком вместе росли. Тебе это не помешает?

– Не-а, – отозвался Тимми, опуская пистолет в карман. Без заминки.

– Уверен?

– Конечно, уверен. Я понимаю. Он теперь у них в системе. Если и его самого возьмут, он много кого подведет. Если он им не достанется, то никого и не подведет, а кроме меня никто к нему не подберется.

– Да.

– Ну, так я его для тебя убью, – сказал Тимми. Таким тоном говорят: «Так я захвачу обед по дороге». В нем не было никакой бравады.

Бартон сел, склонив голову к плечу. Рассматривая эту дружелюбную улыбку и пустой взгляд.

– Признаться, мне любопытно, – сказал Бартон. – Ты на это ставил? Заранее просчитал?

– Ни фига подобного, шеф, – возразил Тимми. – Просто так удачно сложилось.

Или он говорил правду, или Бартон встретил лучшего за много лет лгуна. Вода в душе перестала шуметь. На экране что-то говорила женщина в униформе «Звездной спирали» с мрачной миной на лице. Бартону хотелось включить звук, проверить, нет ли чего полезного в пресс-релизе, вроде как погадать на кофейных зернах. Он удержался.

– Мне понадобятся доказательства, – сказал он. – Подтверждение, э?

– Это как, принести тебе его сердце?

– Сердце. Мозг. Гортань. Что-нибудь, без чего он не выживет.

– Никаких проблем, – заверил Тимми. И, почти без паузы: – Что-то еще или мне идти?

– Ты всю жизнь присматривал за этим пареньком, – сказал Бартон. – Он за тебя поручился. Привел тебя ко мне. И ты правда готов так запросто всадить ему пулю в мозги?

– Конечно. Планирование по твоей части.

Когда мальчик ушел, Бартон встал рядом с Оэстрой, глядя, как он удаляется по залитой солнцем улице. Редеющие рыжевато-каштановые волосы и широкие плечи – парень выглядел фабричным рабочим вдвое старше своего возраста. Руки он засунул глубоко в карманы. Такой сойдет за кого угодно.

– Думаешь, сделает? – спросил Бартон.

Оэстра ответил далеко не сразу.

– Он может.

– Если он это для меня сделает, значит, готов на все. – Бартон хлопнул Оэстру по плечу. – Такой далеко пойдет.

– А если нет?

– Способов убрать, что нужно убрать, хватает, – отозвался Бартон.

Он вернулся в кресло, прокрутил новости к началу выступления женщины из «Звездной спирали». Она говорила, Бартон слушал.

Лидию уже замучили развалины, куда привел ее Тимми, и в этом мучении она находила подобие удовольствия. Установился дневной распорядок. Эрик утром просыпался первым, его неровная походка осторожным контрапунктом вливалась в шуршание прибоя. Лидия лежала в своем теплом коконе, завернувшись в скользкую ткань и оставив на воле только рот и нос. Устав притворяться спящей, она вылезала, варила на своей печурке чай, а когда заканчивала, Эрик переключал солнечный зарядник на свою панель и сидел над ней с яростной сосредоточенностью, которая приводила ей на ум поэта в поисках идеальной рифмы. Когда появлялся Тимми, Лидия ходила с ним осматривать лодки или проверять новые, доставленные на остров контрабандой припасы: смену одежды, тандури навынос, заряженные батарейки для панели и лампы. Чаще Тимми не было, и она, словно вдова моряка, бродила по берегу. Город через пролив сверкал на нее гневными глазами, осуждая все ее грехи.

«Время уже пришло? – гадала она. – Он уже исчез навсегда? Или вернется еще раз? Еще раз увидеть его лицо, услышать голос, поговорить, как мы можем говорить только друг с другом…»

Она знала, что там, за узкой полоской волн, без устали трудится маслобойка. Безопасники по наводке Льева наверняка побывали у нее и нашли жилье пустым. Мужчины и женщины, с которыми она работала в последние годы, остались в прошлом. Эта часть жизни ушла, хотя ничего нового не начиналось. Только этот остров изгнания и ожидание.

Вечером Эрик ел с ней вместе. Разговор с ним складывался неловкий. Она знала, что для него лишняя, что для этого мальчика Тимми – его друг, часть его прошлого. Она вместе с отговорками, которыми они с Тимми объясняли ее появление, оказалась для Эрика вроде вылезшего из моря омара, который заговорил бы вдруг по-испански. Впрочем, раз уж омар заговорил, приходится ему отвечать, так что Эрик с Лидией зажили в странном мире соседей по комнате: в полной интимности без малейшей близости.

В тот вечер возвращения Тимми не заметили ни она, ни Эрик. Лидия смотрела на восток – через руины на острове, в открытое море. Эрик свернулся калачиком в комнате, которую уже привыкли называть его комнатой, и тихо похрапывал, пока панель впустую тратила заряд. Тимми явился тихо, один, его приход возвестил лишь звук шагов и запах имбирного пива.

Он возник из темноты, подвесив на левом кулаке два пластиковых пакета. Лидия шевельнулась, но вставать не стала, а села на пятки, в позе, которая, как она думала, придавала ей сходство с гейшей, хотя настоящей гейши она никогда не видела. Тимми поставил рядом с ней пакеты, а сам смотрел в это время в темный проем. Далеко над водой жалобно кричали чайки.

– Два? – спросила она.

– М-м? – Тимми проследил ее взгляд – на пакеты. Что-то похожее на раскаяние скользнуло в его глазах и пропало, как солнечный зайчик. – А. Это на ужин. А что, Эрик там?

– Там, – сказала Лидия. – По-моему, заснул.

– Угу. – Тимми выпрямился. И сунул руку в карман. – Побудь здесь минутку.

Он подошел к проему, словно собирался разбудить приятеля. Может, позвать ужинать.

– Подожди, – сказала Лидия, когда он был уже в дверях.

Он оглянулся, развернув плечи – ноги и туловище продолжали движение.

– Посиди со мной.

– Ага, вот только…

– Сначала, – сказала она. – Посиди сначала со мной.

Тимми колебался, трепетал, как перышко, застрявшее на перекрестке ветров. Потом плечи его на сантиметр опустились, а ноги повернули к ней. Он вынул руку из кармана. Лидия раскрыла пакеты, развернула еду, положила рядом с тарелками одноразовые вилки. Каждое ее движение было точным и красивым, как на церемонии. Тимми сидел напротив нее, скрестив ноги. Штанину шишкой оттопыривал пистолет. Лидия склонила голову, словно в молитве. Тимми взял вилку, подцепил кусочек говядины. Лидия тоже стала есть.

– Так что, собрался его убить? – легко спросила Лидия.

– Ага, – ответил Тимми. – В смысле меня это не радует, но так надо.

– Надо… – В голосе Лидии утверждение точно уравновешивалось вопросом.

Тимми отправил в рот еще кусок.

– Я работаю на Бартона. Раньше была одна работа. Теперь другая. Не мне же учить его, что делать, верно?

– Потому что он – Бартон.

– А я нет. Это ты сама сказала, что я буду для него что-то значить, если выберусь живым из этого дерьма. Это дело по той же части.

– Я говорила, что Бартон увидит, что ты значишь, – поправила Лидия. – В тебе больше, чем ему видно. Больше, чем видят другие.

– Ну, – спросил Тимми, – а ты?

«Даже я не знаю, что у тебя в глубине», – застряло у нее в горле, как кашель. У нее не хватило духу сказать это вслух. Если это правда, тогда что? И когда это правда бывала ей другом? Она сунула в рот еще кусочек мяса. И он тоже. Ей почудилось, будто он дает ей время справиться с собой. Возможно, так оно и было. Идеально прямая молния запущенного электромагнитной пушкой грузовика осветила черное небо, волной раскатился гром. Перченое мясо жгло губы, горло, язык, и Лидия продолжала есть, радуясь боли. Всегда приятно, если боль приходит извне.

– А кем ты будешь для себя? – спросила она наконец. – Может, то, что думаешь ты, значит больше, чем что думает он?

Тимми наморщил лоб.

– Эй, я не понял, ты что сейчас сказала.

– Кем ты будешь для себя, если это сделаешь? – Она отложила вилку, склонилась через разделявшее их пространство. Задрала ему рубашку, как делала тысячу раз, и эротический импульс повторился как обычно. Без него никогда не обходилось. Она прижала ладонь к его груди, над сердцем. – Кем ты будешь вот здесь?

Лицо Тимми застыло – оно иногда застывало так, что делалось страшно. И глаза были плоскими, как у акулы, и рот как морщина на известке. Только голос остался тем же, легким и дружеским.

– Ты же знаешь, там никого нет, – сказал он.

Она оставила пальцы блуждать по его груди, вороша такие знакомые грубые волоски. Большим пальцем ощутила твердый сосок.

– И кого ты решил туда впустить? Бартона?

– У него сила, – сказал Тимми.

– Нет у него силы убить Эрика, – ответила она. – И тебя убить нет силы. Ты есть ты и только ты. Что мы за люди? Мы не праведники. Но можем такими притворяться, если захотим, и это почти все равно, как если бы на самом деле.

– У меня такое чувство, будто ты меня о чем-то просишь. А я не понимаю о чем.

– Я – не хорошая, – сказала она.

– Эй, ты брось…

– А если бы была? Будь я такой женщиной? Чего бы я от тебя хотела?

Тимми отправил в рот еще кусочек говядины и медленно заработал челюстями. В его сосредоточенности Лидии виделись отзвуки всех, кем он бывал в жизни, от младенца, ползунка, до молодого человека, который сидел сейчас перед ней. Она сложила руки на коленях.

– Длинный способ объяснить, что не надо так делать, – произнес он.

– Разве я это сказала? – спросила она.

За проемом шумно зевнул Эрик. У Лидии кровь отхлынула от лица, накатила яркая, как новенький пенни, вспышка страха, словно ее поймали на преступлении. Эрик вышел на свет, расчесывая всклокоченные со сна волосы здоровой рукой.

– Эй, – сказал он, – мне послышалось, ты вернулся, большой? Что нового?

Тимми молчал, уставившись на Лидию с лицом, пустым как маска.

– Люди, – хромая к ним, позвал Эрик. – Что такое? Что-то не так?

Тимми вздохнул так тихо, что и Лидия едва расслышала. Мальчик, которого она любила так долго и так по-разному, нацепил бодрую улыбочку и отвернулся от нее. У нее защипало глаза от слез.

– А, плохие новости, – ответил Эрику Тимми. – Бартон не слишком всем этим доволен. Дал на тебя заказ.

Эрик сел, без кровинки в лице. Он машинально, не сознавая, что делает, сжимал свою больную руку и бегал глазами от Тимми к женщине и обратно. Сердце стучало у него в ушах как барабан. Тимми дочиста облизал вилку и отложил ее. Женщина сидела неподвижнее камня. Эрик чувствовал, как мир выскальзывает из-под ног, и то, что он этого ожидал, утешало меньше, чем он надеялся. Тот, кто заглянул бы в узкий круг света из теней за ним, увидел бы только три лица на черном фоне – вроде семейного портрета беглецов.

Эрик нарушил молчание:

– Это точно?

– Да уж точно, – сказал Тимми, – раз меня подписали.

Эрик перестал дышать. Несколько бессчетно долгих секунд Тимми без выражения смотрел ему в лицо.

– Надо думать, как тебя вытащить, – сказал наконец его большой друг, и Эрик снова задышал.

– Выхода нет, – отозвался он. – Бартон меня всюду выследит.

– А что та панелька? – спросил Тимми. – Она не то что твоя старая, но сумел бы ты на ней смастерить образец?

– Ты это к чему? – не понял Эрик.

– Тебе нужен план побега от Бартона. Чистый. Почему бы тебе не ввести в него свою последовательность? Чтобы выбраться.

– Это, конечно, можно, только та, другая панель уже у них, не забыл? Моя ДНК в досье, помечена, я в розыске.

– Да, – согласился Тимми. – Ну, а может, ты бы… черт, сам не знаю. Может, ты бы что-то придумал?

– Я знал, – сказал Эрик. – Как увидел тех ублюдков на улице, понял, что мне конец. Я покойник. Это только дело времени.

– Это всегда так, – вставила Лидия, занятая другими мыслями. – Для всех.

– И ты мог так попасть, – сказал Эрик Тимми, заранее прощая друга. В его груди ужас сражался с любовью.

– Нетушки, – буркнул Тимми, склонив голову набок, как если бы в этот самый миг на что-то решился.

– Эрик… – начала Лидия.

– Пока я жив, – не слушая ее, продолжал Эрик, – Бартон под угрозой. Он меня из рук не выпустит.

Тимми нахмурился и крякнул – с удивлением, а больше с удовольствием.

– Что? – спросил Эрик.

– А то, что это и в обратную сторону верно, – сказал Тимми, поднимая себя на ноги. – В общем, я пошел обратно.

– Обратно? – повторил Эрик.

Тимми вытер ладони о широкие бедра.

– В город. Я возвращаюсь в город. Бартон меня ждет.

– Ты ему не скажешь, где я, правда? – спросил Эрик.

Тимми расхохотался, и Лидия подхватила его смех. Эрик недоуменно переводил взгляд с одного на другую.

– Не, не скажу я, где ты. Мне просто надо вернуть ему одну вещь. Ты можешь не волноваться.

– Тебе легко говорить, – выдавил Эрик, стыдясь своего плачущего голоса.

– Я оставляю вам хорошую лодку, – сказал Тимми, отворачиваясь в темноту.

– Ты вернешься? – спросила Лидия. Не хотела спрашивать, потому что сердцем, костями и еще глубже знала ответ. Тимми в последний раз улыбнулся ей. «Я беру свои слова обратно, – думала она. – Убей его. Убей этого мальчика. Убей всех на свете. Стреляй в лоб младенцам и пляши на трупах. Любые зверства, любое зло, только не покидай меня».

– Э, – сказал Тимми. – Как знать.

Темнота сомкнулась вокруг него. Руки у Лидии налились свинцом и вольфрамом. В животе осталась больная пустота, как после выкидыша. А под болью и ужасом, под покинутостью и наслаждением от боли шевельнулось и подняло голову что-то новое. Она не сразу распознала в этом новом гордость, а когда распознала, не сумела бы сказать, кем или чем гордится. Но гордилась.

Коротко плеснула вода под лодкой, и ее почти сын и временами любовник последний раз отчалил от берега. Ее жизнь состояла из потерь, и теперь она понимала: все они были тренировкой, подготовкой вот к этой боли – так боксер в кровь разбивает кулаки, наживая на них бесчувственные мозоли. Вся ее жизнь была подготовкой к этому невыносимому мгновению.

– Дерьмо, – подал голос Эрик. – Он только два обеда привез? А я что буду есть?

Лидия подобрала вилку, которой ел Тимми, сжала черенок в кулаке, словно в последний раз сжимала его руку. Коснулась того, чего касался он, потому что его ей больше не касаться. Вот этот предмет размыкал ему губы, ощущал мягкость языка и остался здесь. На нем остался его след.

– Ты что? – спросил Эрик. – Ты в порядке?

«Я не в порядке с тех пор, когда ты еще не родился», – подумала она. А вслух сказала:

– Я попрошу тебя кое-что для меня сделать.

Улицы Балтимора не заметили, как он проходил по ним в последний раз. В тот вечер, как и в любой другой, здесь жили и дышали, любили и расставались, надеялись и теряли надежду больше трех миллионов людей. Молодая женщина, спешащая вернуться домой до установленного отцом комендантского часа, уклонилась от молодого парня с редеющими волосами, в промокших до колен штанах, на углу Южной и Бомбардской и выругалась себе под нос, скорее в адрес собственных страхов, чем в его адрес. Четверо безопасников «Звездной спирали» в неслужебной одежде, закончившие смену, задержались у входа в итальянский ресторан, глядя на цивильных прохожих. Никто из них не взялся бы сказать, что в нем зацепило их внимание – может, они просто слишком давно работали в режиме повышенной бдительности. Цивильный прошел мимо, по своим делам, никого не трогая, а они нырнули в пропахший чесноком и луком зал и забыли о нем. Шофер автобуса остановился, впустил двух старух, узколицего юношу и широкоплечего приветливого парня. Проезд входил в базовое, машина автоматически следовала по маршруту. Никто не платил, никто не заводил разговоров, и шофер, как только автобус влился в поток движения, снова стал смотреть развлекательную программу.

Ближе к убежищу Оэстры кое-что изменилось. Здесь было больше глаз, и более внимательных. Воздух загустел от ударов маслобойки, судьба могла обрушиться в любой момент – в облике тюремных фургонов, людей в защитном снаряжении и голосов, приказывающих держать руки на виду. Ничего такого не случилось ни в тот день, ни вчера, но это пока никого не успокаивало. Охрана, остановившая Тимми, сменилась с прошлого раза, но размещалась на улице так же. Его задержали, отобрали полученный от Бартона пистолет, просканировали на предмет следящих устройств, взрывчатки, химии и, признав чистым, связались с внутренними помещениями. Голос Оэстры доносился из их наушников слабее писка москита, но был вполне узнаваем: знакомо жужжал и привизгивал. Тимми махнули проходить.

Оэстра открыл ему дверь, все еще держа в руках дробовик-автомат, словно весь день с ним не расставался. Может, так оно и было.

Тимми шагнул в большую комнату, добродушно огляделся. На экранах без звука мельтешили новости: вид дневной улицы с пятью фургонами безопасников, выстроившимися вдоль горящего жилого дома, серьезное лицо индуски, мрачно рассказывающей что-то на камеру, реклама с шестью кувыркающимися обезьянками и коробкой банановых чипсов. Мир отбрасывал тень на голые кирпичные стены и вываливал свои истории в серую известку. Маслобойка докручивала последние обороты. Пустоты заполнялись новостями из других частей света и мира наверху.

– Вернулся, – констатировал Оэстра.

– Угу.

– Дело сделал?

– Вышли кое-какие сложности, – сказал Тимми. – Он еще здесь?

– Подожди, я его позову.

Оэстра скрылся в глубине помещения, шаги пары ног заглохли, а потом, после паузы, наполненной бормотанием голосов, вернулись две пары. Метка времени рядом с мрачной индуской показывала 21:42. Тимми оценил занавеси. Выкрашенная в синий бумажная ткань с нейлоновой основой. Стул, с которого поднялся ему навстречу Оэстра, – кожа, натянутая на легкую металлическую раму. За аркой в кирпичной стене кухня. В глубине спальня с тюфяком и где-то за ней ванная.

– Малютка, – прозвучал голос Бартона. – Что нового, малыш?

Белая рубашка Бартона светилась в отблесках экрана, по ней пробегали зайчики сотни разных цветов. Мягкие брюки были темными, хорошего покроя. Тимми повернулся к нему, как к старому другу. Оэстра, пройдя мимо них, занял место у окна. Тимми глянул на расположившегося всего в нескольких футах мужчину с дробовиком на коленях.

– Ну, честно говоря, я малость завяз.

Бартон скрестил руки, расправил плечи, пошире расставил ноги.

– Что-то оказалось тебе не по силам? – с жестким неодобрением произнес он.

– Это мы еще посмотрим, – ответил Тимми.

– Посмотрим, сумеешь ли ты справиться?

– Ну да, – с широкой, открытой улыбкой кивнул Тимми. – Вообще-то даже забавно, что ты так сказал.

Рослый парень шагнул к окну так свободно, так невзначай, что ни Оэстра, ни Бартон не осознали происходящего. Толстые пальцы Тимми ухватили стул лейтенанта за спинку, резко и быстро дернули назад. Оэстра извернулся, спасаясь от падения и в то же время пытаясь поднять дробовик, и не сумел ни того, ни другого. Он растянулся на полу, колено Тимми прижало ему шею. В сдавленном вопле Оэстры в равных долях смешалась ярость и боль. Тимми опустил руку, оторвал упавшему правое ухо, потом ударил сверху вниз дважды, трижды, четырежды. Бартон бросился в спальню. Времени прошло немного.

Оэстра, прижатый к полу и бессильный воспользоваться дробовиком, выронил оружие, перевернулся, пытаясь подтянуть под себя руки и ноги и сбросить Тимми. Тот нагнулся ниже и вогнал палец в левый глаз стрелка, придержал голову коленом и покрутил запястьем, пока не почувствовал, как лопнуло глазное яблоко. Теперь Оэстра взвыл по-звериному, паника и боль завладели им целиком. Тимми ослабил нажим, потянулся влево, подобрал брошенный дробовик. Он выстрелил в голову один раз, и Оэстра замолчал.

Тимми, держа дробовик в одной руке, пробежал через комнату. Бартона вынесло из спальни с пистолетами в обеих руках, с собачьим оскалом на лице. Разлетелось окно на улицу. Тимми нырнул через арку в кухню, перехватил дробовик и с локтя, как крикетной битой, ударил ворвавшегося следом Бартона. Звук получился, будто кусок сырого мяса шмякнулся на асфальт. Ноги Бартона выскочили из-под него, но инерция движения несла тело вперед. Тимми опустил дробовик, нацелив его в голову, но Бартон увернулся, выронил пистолеты и ухватил ствол. Сразу завоняло горелой кожей. Тимми пытался вырваться, но Бартон выбросил ногу вперед. Он ушиб правую ступню о твердое, как пожарный гидрант, колено Тимми, но все-таки парень запнулся. Снова рявкнул дробовик, холодильник разлетелся брызгами металла и пластика. Бартон извернулся, подтягиваясь ближе. Слишком близко для длинного дула дробовика. Он дважды вогнал локоть в ребра Тимми, а на третий почувствовал, как что-то подалось. Тимми выпустил дробовик, и тут же оба оказались на полу. Они сцепились, сжимая друг друга в объятиях в злой пародии на секс. Пальцы левой руки Бартона подбирались к подбородку Тимми, впивались в шею, в твердый кадык на горле. Тимми задохнулся, булькнул, отпрянул на сантиметр, а Бартону хватило и того. Он втиснул в просвет правую руку, напрягся, перевернулся, зажав Тимми плечо и голову. И выдавил смешок.

– Ты кого вздумал за жопу взять? – прошипел он в лицо отбивающемуся парню. – Твоего увечного дружка я буду жечь день за днем. Я всех найду, кого ты любил, и убивать буду медленно.

Тимми закряхтел, отталкивая врага, но хватка Бартона стала только крепче.

– Я что, по-твоему, дерьмо тупое? – плюнул ему в ухо Бартон. – Вообразил, что круче меня? Я купил твою мамашу, малец. Ты – имущество второго порядка.

Всем прижавшимся вплотную телом Бартон ощутил, как Тимми напрягся и тут же, с мощным выдохом, обмяк, словно растаял. Пистолетным выстрелом щелкнул вывихнутый плечевой сустав, и сопротивление сразу ослабло. Бартон разжал руки. Тимми перекатился, отвел кулак и врезал Бартону по переносице. Боль взорвалась светом. Мир лишился объема. Кулак опустился еще раз, затмив кухню. Свет странно изменился, краснота кирпича и желтый цвет плиты подернулись оттенками серого. Бартон хотел вскинуть руки к лицу, защитить его от ударов, но руки оказались где-то очень далеко, он не сумел их найти. Кулак снова врезал ему по носу – он забыл, третий раз или четвертый.

«Дерьмо! – мелькнуло у него в голове. – Это не кончится, пока гад не решит перестать».

С новым ударом Бартон попытался что-то сказать, завопить. Еще один удар, за которым последовали несколько секунд в темноте, тишине и покое. Бартону страшно хотелось спать. Еще удар. Спокойствие. Удар следовал за ударом. И каждый раз бойня отдалялась, а пустота становилась глубже, пока его всего не захватило забытье.

Тимми, убедившись, что остался один, перекатился на спину. Вывихнутая левая рука висела бесполезным грузом. Он поднялся на колени, тяжело выдохнул сквозь зубы. И встал. Одной, здоровой рукой поднял дробовик и шагнул в большую комнату. На экране еще продолжала свой рассказ индуска, грозила в камеру пальцем. Метка времени переключилась на 21:44. Две минуты. Или чуть меньше. Тимми подошел к окну. Охранников на постах не было. Он кивнул самому себе и встал перед дверью на улицу. Когда ручка повернулась, он был готов. Дверь распахнулась, он дал три выстрела – один прямо перед собой, два под углом вправо и влево. Кто-то завопил, и дверь с грохотом захлопнулась.

Тимми вернулся на кухню. Он открутил до отказа краны горелок, раскатал рулон бумажных полотенец со стены. Нашел в буфете бутылку арахисового масла и половину вылил на полотенца, а потом набросил их прямо на спираль обогревателя. Услышав в комнате шаги, выстрелил, не целясь. Шаги удалились. Когда пропитанная маслом бумага занялась, Тимми, подхватив горящий рулон, перебежал в спальню, бросил пылающий ком в кучу одеял. Когда он возвращался в кухню, на стене перед ним уже плясали отброшенные пламенем тени. Вторую половину масла Тимми выплеснул прямо на обогреватель и вернулся в задние комнаты. В переулок за домом вела узкая белая лесенка. Он никого не видел, но все же выстрелил еще два раза, а потом забросил оружие в огонь. Если здесь была охрана, то разбежалась. Тимми ушел в ночь.

Он двигался медленно, но целеустремленно. Если попадались прохожие, кивал им и улыбался. Раз, уже почти у цели, попался старик в черном, который остановился, вытаращившись на его окровавленную руку. Тимми виновато улыбнулся, пожал плечами, но не замедлил шага. Старик не стал поднимать тревогу. В этих местах мускулистый громила с кровью на манжетах и ободранными костяшками заслуживал разве что укоризненного взгляда.

Безопасники навесили на дверь Лидии новый замок, но Тимми знал обходной путь. Он через окно забрался в ванную, ставшую за последние годы такой привычной. Здесь по-прежнему пахло ею. Они все перевернули. Полотенца, занавеска душа валялись на полу. Бутылочки с лекарствами в раковине. Он откопал среди них болеутоляющие и проглотил всухую три таблетки. В кухне приложил к плечу лед, подождал, не двигаясь, пока спадет отек – насколько он мог спасть. Чтобы вправить плечо, пришлось лечь на кровать, беспощадной хваткой вцепиться в нижний край матраса и тянуть медленно, отдаваясь боли, пока сустав с влажным сердитым хлопком не встал на место. Тимми разделся, обтерся мокрым бумажным полотенцем и надел все чистое из запаса своей одежды. Не ходить же измазанным в крови.

Маслобойка, рейд, катастрофа. Цикл: взлет-спад. Круговорот времен года. Как ни назови, неизбежный ход событий катился в городе тем же путем. После того как две пожарные машины задавили огонь, два тела признали Фьевелом Оэстрой и неизвестным. Мужчина без регистрации был малорослым, темнокожим, в дорогой рубашке и хорошем костюме. Без татуировок, с большим родимым пятном в форме широкого треугольника на правой лопатке. Оба мужчины погибли насильственной смертью. Если пожар устроили, чтобы это скрыть, то зря старались. Если огонь должен был лишь спутать следы ДНК и отпечатки пальцев, он свое дело сделал. Прибавьте к этому факт, что Оэстра числился в допросном списке «Звездной спирали», и общая картина вырисовывается довольно ясно.

В ту же ночь в ночном клубе окружили пятнадцать преданных Локе Грейга людей. Возникшая в результате ситуация с заложниками разрешилась двумя погибшими и десятью задержанными, а также иском управляющего к «Звездной спирали», после чего владельцы клуба попали в топ местных и региональных новостей. Смерть Оэстры на их фоне выглядела примечанием мелким шрифтом – упомянуть и перейти к следующему. Другие дела – еще мельче – не заслуживали даже упоминания. Некая торговка нелегальными анальгетиками, проживавшая вблизи купола, затеяла шумный скандал с клиентом, вызвала службу безопасности и была задержана для допроса. Обыск островных руин в заливе обнаружил маленький самодеятельный лагерь со светодиодным освещением, спальным мешком из аварийного комплекта и использованной почти до отказа химической печкой, но жильцов в нем не застали. Некий продавец произведений искусства, когда следствие обратилось к нему за содействием, предпочел покончить с собой, лишь бы не отзываться на просьбу. Все это осталось совершенно не замеченным журналистами.

Пароксизм насилия со стороны закона и прочих скоро должен был упасть до нормального для человечества фонового уровня. Очень серьезные люди будут спорить о результативности подобных мер. Одни скажут, что уровень преступности снизился, другие, напротив, что вырос. Кто-то из уцелевших лейтенантов выскочит на вершину, или вся машина преступности перейдет в другие руки, к новому поколению. За год установится новая рабочая норма, и она будет с большим или меньшим изяществом поддерживаться до следующего раза. Пешки уцелеют и станут фигурами. Могущественные падут, слабые возвысятся и станут могущественными вместо них. Но все это будет потом.

В жемчужном сиянии отчета произошло еще одно не замеченное никем событие, важное только для тех, кого коснулось.

Это было на улице у края воды. Восточное небо осветилось близившимся восходом, западное еще сияло россыпью звезд. По улице плотным потоком двигались машины, но до стоячей утренней пробки еще не дошло. Море и гнилье насыщали воздух ароматами, но прохлада придавала запахам даже некоторую приятность. Лотки, поившие чаем и кофе, уже открылись, перемигивались голубыми и розовыми логотипами популярной сети, а выпечка на них ничем не отличалась от миллионов других лотков пяти континентов и двух планет. По мостовой слонялись, шаркая ногами, старики и старухи на базовом – совершали моцион до восхода солнца. Молодежь после ночи в уличных клубах и кабачках рай-рай растекалась по домам, измученная многочасовыми танцами, выпивкой, сексом и безнадежными надеждами. Вскоре улицы и станции «трубы» заполнятся людьми, имеющими работу, но они быстро уступят место толпам, для которых базовое – образ жизни.

Мальчик, готовый стать мужчиной, стоял на углу рядом с лотком «Чай и кофе». Он был выше среднего роста, с крепкими мускулами. Коротко остриженные каштановые волосы уже в таком юном возрасте отступали у него ото лба. Лицо ничего не выражало, и держался он с напряженной замкнутостью человека, скрывающего горе или телесный изъян. Правая рука у него опухла, костяшки были ободраны до мяса. Если бы не последнее, группа безопасников могла бы пройти мимо. Три женщины и двое мужчин, все в противопулевой броне и шлемах «Звездной спирали».

– Доброе утро, – заговорил старший в группе, и высокий парень почти без заминки улыбнулся, кивнул в ответ. И отвернулся, чтобы отойти, но безопасники заслонили ему дорогу.

Молодой человек напрягся, потом с заметным усилием заставил себя расслабиться. И горестно улыбнулся:

– Извините, я ухожу.

– Мы уважаем ваше решение, сэр. Но, пожалуйста, задержитесь на минуту. – Старший коснулся рукояти своего пистолета. – Вашей руке, как я вижу, досталось.

– Да уж, побоксировали.

– Для разминки это иногда неплохо. Мне нужен номер вашего удостоверения.

– У меня его нет при себе. Извиняюсь.

– Тогда нам придется сверить вас с базой данных. Вы ведь не возражаете?

– А разве у меня нет права отказаться?

– Есть. – В голосе безопасника проскользнула жесткость, прикрытая небрежным тоном. – Но тогда нам пришлось бы доставить вас на подстанцию для полного биометрического сканирования, чтобы удостовериться, что вы не числитесь в розыске, а там целая очередь из очень малоприятных личностей. Вам бы не понравилось такое соседство. Если у вас есть хоть какой-то выбор.

Рослый парень, как видно, задумался. Оглянулся через плечо.

– Вы кого-то ищете? – спросил старший.

– Скорее смотрю, не ищет ли кто меня.

– Так-так. Что вы решили?

Парень пожал плечами и протянул ему ладонь. Аналитик группы выступил вперед и прилепил к широкому запястью коллектор данных. Табло мигнуло красным и тут же ровно загорелось зеленым. Тикали секунды.

– Если вы хотите о чем-то нам сообщить, – заметил старший группы, – сейчас самое время.

– Да не, – протянул здоровяк, – думаю, я хороший.

– Да?

– Ну, вы понимаете, – пояснил тот. – В меру возможного.

У старшего группы звякнул ручной терминал. Он вытянул его левой рукой, не отнимая правой от рукояти пистолета. На экране в красной рамке высветилось досье. Пока они читали, рослый парень не шевельнул ни одним мускулом.

После долгой паузы старший заговорил:

– Амос Бартон.

– Да? – откликнулся парень. Это могло означать: «Да, я его убил» или «Да, и что с ним?» Старший группы услышал всего лишь подтверждение.

– У вас здесь отмечен выезд. Вы уже опаздываете.

Амос Бартон поднял бровь, изогнул вниз уголки губ.

– Неужели?

– Рейс на Луну в полдень со станции Боготы, мистер Бартон. Я слышал, что на эти программы профобучения трудно пробиться, и, как мне говорили, они очень не одобряют опозданий. Нового шанса можно прождать десяток лет.

– Хм, – откликнулся здоровяк.

– Послушайте, станция скоростной линии всего в девяти кварталах отсюда на север. Хотите, мы вас подкинем?

– Эрик, сукин ты сын, – произнес парень. И, вместо того чтобы повернуть на север, обернулся к востоку, к морю и встающему солнцу. – Я не мистер Бартон.

– Простите?

– Я не мистер Бартон, – повторил он. – Можете звать меня Амос.

– Как скажете. Но, мне кажется, вам лучше убраться из городка, пока не вляпались в серьезное дерьмо, Амос.

– Не вы один так думаете. Но я разберусь. Я знаю, где станция скоростной линии. Я не опоздаю на рейс.

– Вот и ладно. – Старший группы сухо кивнул ему. – Всего наилучшего.

Группа двинулась дальше, обтекая рослого парня, как вода обтекает камень. Амос проводил их взглядом, купил с лотка чашку черного кофе с кукурузным маффином. И еще долгую минуту стоял на углу, ел, пил и дышал воздухом единственного знакомого ему города. Закончив, уронил стаканчик и обертку в бачок утилизатора и повернул на север, к скоростной станции, к Боготе, к Луне. И, как знать, к пространству за Луной? Ко множеству обжитых человеком планет, лун, астероидов, где почти невероятно столкнуться с человеком из Балтимора. Иголка в стоге сена размером со все человечество.

Амос Бартон был высоким коренастым светлокожим мужчиной с дружелюбной улыбкой, неприятным прошлым и даром бодро и непринужденно применять силу. Он оставил Балтимор в динамическом равновесии между законом и криминалом, экзотикой и серыми буднями, любовью и пустотой. Тех, кто его знал и любил, можно было пересчитать по пальцам одной руки, и не всем пальцам нашлось бы дело, так что город не заметил потери.

Палач станции Андерсон

Лет в пять или шесть маленький землянин Фред Джонсон заметил в темном погребе своего дяди проросшее растение. Побег был бледным и тонким, зато вдвое выше тех, что росли во дворе, – его изуродовала тяга к солнечному свету. Человек за стойкой был точь-в-точь как тот побег: слишком длинный, слишком бледный, изголодавшийся по тому, чего никогда не имел и никогда не получит. Все астеры такие.

Звучавшая в баре музыка сочетала пенджабские ритмы с пронзительным женским голосом, чеканившим рэп на многоязыкой астерской мешанине. В глубине зала звенел и пощелкивал автомат пачинко. В воздухе сладко пахло гашишем. Фред откинулся на барном табурете, рассчитанном на человека десятью сантиметрами выше него, и с ласковой улыбкой спросил:

– Какого хрена?

Бармен выглядел корейцем, или японцем, или помесью этих двоих. А значит, его семья, скорее всего, ушла в космос с одной из первых волн. Пять поколений они берегли каждый глоток воздуха, набивали разрастающиеся семьи в корабли-разведчики на семь коек, видели Солнце звездой немногим ярче других. Их уже трудно было признать людьми-.

– Никаких проблем, шеф, – проговорил бармен, однако не шевельнулся.

В зеркале за стойкой Фреду была видна дверь. Створка отъехала, и ввалились четверо астеров. У одного на нарукавной повязке красовался рассеченный круг Альянса Внешних Планет. Фред видел, что его заметили. Понял, что один из четверки его опознал. В кровь автоматически впрыснулась приятная струйка адреналина.

– Тогда где моя выпивка?

Не сразу, но бармен все же зашевелился. Виски в гравитации вращения лился иначе, хотя Фред не взялся бы точно сказать, что с ним не так. Сила Кориолиса на Церере не настолько велика, чтобы изменить угол наклона, – они не так близко к поверхности. Может быть, жидкость просто падала медленнее.

Бармен подвинул к нему стакан.

– За счет заведения, – сказал он и, выдержав чуть заметную паузу, добавил: – Полковник.

Фред встретил его взгляд. Оба помолчали. Фред аккуратно пригубил напиток. Он обжигал рот и оставлял на языке вкус подгнивших грибов и хлебной плесени.

– А кроме перебродившей грибницы ничего нет? – спросил Фред.

– Альс ю апрекки но, коай са-са? – прозвучало у него за спиной. «Если не нравится, зачем ты здесь?»

Фред развернулся на табурете. Один из вошедшей только что стаи прожигал его взглядом. Для астера он выглядел широкоплечим. Должно быть, водитель меха. Или не вылезает из тренажерки. Попадались среди них такие, кто машинами, гантелями и дорогими препаратами заменял недостающую гравитацию.

«Зачем ты здесь?» Хороший вопрос.

– Мне по вкусу виски, выгнанный из зерна. Вам нравится грибница – не смею спорить.

Водитель меха заерзал на сиденье. Фреду показалось, что он собирается встать, но мужчина дернул плечом и отвернулся. Его дружки переглянулись. Тот, что с нарукавной повязкой, достал ручной терминал и проворно что-то набивал на экранчике.

– Есть бурбон с Ганимеда, – предложил бармен. – Влетит в копеечку.

– Не дороже денег, – возразил Фред. – Неси бутылку.

Бармен наклонился, пошарил под стойкой. Там могло быть оружие. Фред вполне мог его представить. Что-нибудь, рассчитанное на «припугнуть», а если не удалось, то и свалить человека. Может, дробовик – обрез для стрельбы в упор. Фред изготовился, но в руке бармена оказалась бутылка. Он выставил бурбон на стойку. Фред выдохнул с облегчением, к которому примешалось разочарование.

– Чистый стакан, – распорядился он.

– Я и сам думаю, – заметил бармен, запуская руку на полку за зеркалом, – что вы здесь не случайно. Палач станции Андерсон в астерском баре?

– Просто выпить захотелось, – сказал Фред.

– Просто ни у кого ничего не бывает, – возразил бармен-.

– Я исключение.

Бармен ухмыльнулся.

– Это уж точно, – протянул он и низко наклонился, почти сравнявшись с Фредом ростом: – Взгляните на меня, полковник.

Фред отвернул пробку бутылки и налил на два пальца в чистый стакан. Вернул пробку на место. Бармен не шевельнулся. Фред встретил взгляд светло-карих глаз. Сейчас скажет, и наверняка что-нибудь жесткое, оскорбительное и грязное. В зеркале что-то шевельнулось. Те, за спиной.

Мгновение Фред готовился принять пулю, удар ножом или дубинкой, но вместо этого голову ему накрыл черный мешок.

* * *

Три года назад все было иначе.

– «Дагмар» на линии, девяносто секунд до контакта, все чисто.

– Понял вас, «Дагмар».

– Выход штурмовой группы через девяносто…

Фред уменьшил звук на частоте пилота, превратив переговоры в тихую фоновую музыку под песню о позициях и векторах. Девяносто секунд до выхода абордажной команды.

Ждать целую вечность.

Фред длинно выдохнул, затуманив щиток шлема, впрочем, сразу очистившийся. Хотелось потянуться, но амортизатор не позволял полностью расправить ни руки, ни ноги. Панель управления показывала восемьдесят три секунды до стыковки со станцией Андерсон. Вздох и потягивание выжгли всего семь из девяноста.

Он переключил дисплей на передний шлюз «Дагмара». Десантное судно, предназначенное для абордажа и взлома кораблей и станций, передавало изображение двухсот десантников, пристегнутых к вертикальным клеткам-амортизаторам, и рядом с каждым – установленное в легко отмыкающихся креплениях оружие. Люк должен был раскрыться диафрагмой сразу после того, как абордажная команда прорежет обшивку и установит герметичную трубу переходника.

Трудно сказать, когда они в последний раз вели бой в вакуумных боевых скафандрах, но выглядели десантники уверенно. Они проходили подготовку на Луне – отработали маневры в нулевой гравитации и вакууме так, что это стало второй натурой. Их набивали битком в корабельные помещения, привычкой устраняя клаустрофобию, добиваясь, чтобы их не пугало прохождение по тесным стальным коридорам со слепыми зонами на каждом перекрестке. Им столько раз твердили, что при прорыве десанта ожидается до шестидесяти процентов потерь, что эти слова перестали для них что-то значить.

Фред смотрел на людей в клетках и представлял, что шестеро из десяти не вернутся назад.

Табло показало тридцать секунд.

Фред переключился на данные радара. По сторонам «Дагмара» висели две жирные светящиеся точки.

Такие же десантные суда, по двести человек в каждом. Следом маленькие быстроходные кораблики сопровождения. Впереди, надвигаясь с каждой секундой, вращалось массивное кольцо станции Андерсон.

Все на местах, войска готовы к выдвижению, дипломаты не справились, и за дело пришлось взяться ему. Он открыл командирский канал со взводными, и в шлем ворвался шум помех на десяти частотах.

– Всем взводам, десятисекундная готовность. Прием.

Десять голосов подтвердили готовность.

– Доброй охоты, – сказал Фред и вывел на экран тактическую схему.

Двухмерная схема уровней станции обманывала чистотой и строгостью. Как знать, какие фортификации понастроили там астеры?

Его солдаты выглядели шестью сотнями зеленых точек, зависших прямо у обшивки.

– Прорыв! Пошли! Пошли! – взревел по связи пилот.

Корабль вздрогнул – захваты шлюза вцепились в металл станции, и металл издал вопль, который Фред ощутил даже через подушки кресла. Вернулась сила тяжести и дернула его вбок – это станция потянула за собой пристыковавшийся к ней корабль, создав гравитацию вращения 0,3 g. Загремели лязгающие удары – это включилась в работу абордажная команда.

Над тактической схемой мерцали десять экранов поменьше – взводные активировали встроенные в шлемы камеры. Десантники хлынули в три дыры, проделанные в обшивке станции. Фред переключился на тактическую схему уровня, застучал по ней пальцами.

– Всем взводам выделить штурмовые группы и держать позиции для отступления в коридоре L между развилками тридцать четыре и тридцать восемь, – передал Фред, в который раз удивляясь, как спокойно звучит в бою его голос.

Зеленые точки двинулись по отмеченному на его схеме коридору. Временами на ней возникали красные точки: это системы скафандров улавливали встречный огонь и помечали стреляющих как угрозу. Красные точки долго не держались. Иногда зеленая точка перекрашивалась в желтую. Солдат выбыл из строя, его бронированный скафандр определил ранение или смерть, причислив его к нестроевым.

Нестроевой…

Какой милый эвфемизм для кого-то из его ребят, истекающего кровью на дерьмовой станции в жопе Пояса. Шестьдесят процентов ожидаемых потерь. Четыре зеленые точки на каждые шесть желтых, и все они – его люди.

Он следил за ходом штурма, как за компьютерной игрой, двигал фигуры, отдавал новые приказания соответственно возникающим угрозам, вел счет – сколько зеленых точек оставалось зелеными.

Появились три красные точки. Четыре зеленые прекратили движение и заняли позиции в укрытии. Фред отправил еще четыре зеленые точки в боковой тоннель, обеспечив заход с фланга. Красные точки погасли, зеленые двинулись дальше. Его подмывало отдаться течению, забыв, что означают светящиеся на экране символы.

Взводный авангарда нарушил механический ход мыслей вызовом по основному каналу:

– Верхний, вызывает первый взвод.

Фред переключил внимание на изображение с камеры взводного. В дальнем конце длинного, плавно уходящего под уклон коридора раскорячилась самодельная баррикада. Тактическая схема обозначила на ней более дюжины обороняющихся. Под взглядом Фреда из-за баррикады вылетел маленький предмет и разорвался гранатой всего в нескольких ярдах от позиции взводного.

– Верхний – первому взводу, вижу вас, – ответил Фред.

– Проход по главному коридору перекрыт укрепленной позицией. Могу убрать ее тяжелым вооружением, но со значительным ущербом для структуры и, возможно, с утратой жизнеобеспечения в этом секторе.

Фред бросил взгляд на тактическую схему, отметил близость нескольких ключевых узлов жизнеобеспечения и энергии. Вот почему они здесь засели. Решили, что на такое мы не пойдем.

– Понял вас, первый взвод, – ответил Фред, выискивая альтернативный маршрут. Такого, похоже, не было. Умники эти астеры.

– Верхний, вопрос. Убрать баррикаду тяжелым вооружением или снести при наступлении?

Уничтожить солидный кусок жизнеобеспечения станции, убив бог весть сколько затаившихся в тех помещениях гражданских, – или послать вперед своих людей, потеряв при захвате позиции шестьдесят процентов.

На хрен. Астеры свой выбор сделали. Пусть принимают последствия.

– Первый взвод, разрешаю использовать тяжелое вооружение для устранения препятствия. Верхний, связь кончаю-.

Через несколько секунд баррикада исчезла в световой вспышке и туче дыма. Еще через несколько секунд его люди двинулись вперед.

Спустя три часа и двадцать три новые желтые точки пришел вызов.

– Верхний, это первый взвод. Командный центр захвачен. Станция наша. Повторяю, станция наша.

* * *

Ныли связанные за спиной руки. Связанные лодыжки позволяли только лежать на боку или приподняться на колени. Выпрямить ноги и встать было невозможно. Он предпочел стоять на коленях.

Мешок на голове совершенно не пропускал света, но, судя по гравитации вращения, Фред находился где-то вблизи наружной обшивки станции. Стало быть, шлюз. Он услышит шипение и хлопок при герметизации наружной двери. Потом либо понемногу иссякнет запас воздуха, либо, если они собираются выкинуть его в вакуум, кашлянет отключающийся предохранитель. Фред пошарил носками ступней по полу, отыскивая швы. Отодвинется люк или он старой модели, на петлях?

Он услышал другой звук, не механический. Слева от него прокашлялась женщина. Спустя несколько секунд открылась и закрылась дверь. Закрылась мягко, на герметизирующих прокладках, но на станции это мало о чем говорило. Здесь бо́льшая часть дверей воздухонепроницаемы. Шаги в его сторону. Пять человек. Или шесть. Женщины, прочищавшей горло, среди них не было.

– Полковник? Я сейчас сниму мешок.

Фред кивнул.

Мир снова стал светлым.

Помещение. Дешевое напольное покрытие и каменные стены. По потолку и вдоль стен тянутся проводка и трубы, в углу стоит металлический стол. Технический тоннель. Свет здесь был резким. Фред узнал четверку из бара. К ним добавился еще один. Тощий, молодой, с угрями, которые не мешало бы показать врачу. Фред изогнул шею, чтобы увидеть женщину. Та застыла по стойке смирно, в руках игольная винтовка устаревшей полвека назад модели, на бицепсе повязка с рассеченным кругом АВП.

Никто из них не надел маску. Плевать им было, узнает их Фред или нет.

– Полковник Фредерик Люциус Джонсон. Я давно ждал встречи с вами. Меня зовут Андерсон Доуз. Работаю на АВП.

– Андерсон, а? – переспросил Фред, и тот пожал плечами.

– Родители назвали в честь промышленного кооператива Андерсон-Хуйсанг. Считаю, я еще легко отделался.

– И что? Станция Андерсон вам как брат?

– Тезка. Зовите меня Доузом, так удобнее.

– Шли бы вы, Доуз.

Доуз кивнул и встал на колени перед Фредом.

– Си-чей о? – спросил один из барной четверки.

– Этчье, – ответил Доуз, и мужчина вышел. Доуз дождался, пока за ним закроется дверь, и продолжил: – Вы часто бываете в астерских барах, полковник. Можно подумать, чего-то там ищете.

– Доуз?

– Фред?

– Меня обучали технике допроса получше вашего. Хотите наладить отношения? Действуйте. Побеседуйте, развяжите меня, намекните, что сумеете меня спасти, если я расскажу все, что знаю. А потом я вам глаза вырву и череп наизнанку выверну. Поняли?

– Понял. – Доуз остался невозмутим. – Так расскажите мне, Фред, что произошло на станции Андерсон.

* * *

Как только стрелки полностью очистили коридоры, отделение десантников проводило Фреда на захваченную станцию. Он задержался у позиции, которую оставляли у самого шлюза на случай отступления. Десантники с других постов уже понемногу возвращались сюда. Все были накачаны адреналином и дергались от нахлынувшего задним числом страха. Фред дал им на себя посмотреть. Хлопал по плечам, говорил, как они хорошо поработали.

Кое-кто возвращался на носилках. Желтые точки во плоти. Санитары поспешно подключали к гнездам скафандров ручные терминалы, считывали диагностику и распределяли в очередь на операцию согласно тяжести ранений. Иногда они нажимали кнопку на терминале, и одна из желтых точек на экране у Фреда гасла. Его командирская программа отмечала безвозвратную потерю и отсылала сообщение соответствующему взводному и командованию части – для отправки письма родным. В его списке дел тоже появлялся новый пункт.

Все было так чисто, так упорядоченно. Столетия войн цифрового века отточили процедуру. Фред опустил ладонь на плечо молодой женщины, чей скафандр сообщал о тяжелых повреждениях позвоночника, пожал. В ответ она подняла большой палец – его словно ударили под дых.

– Сэр?

Фред поднял глаза на застывшего по стойке смирно старшего лейтенанта.

– Все в порядке?

– Да, сэр. Может, один или двое зацепились где-то, но коридоры мы контролируем отсюда до центра.

– Отведите меня туда, – сказал Фред.

Расстояние, которое его десантники преодолевали несколько часов, они прошли за несколько минут. Команды уборщиков на абордажных судах еще ожидали сигнала «путь свободен». В коридорах валялись тела убитых врагов. Фред разглядывал их. Всё, как он ожидал, кроме бросающегося в глаза отсутствия эмблем АВП. Долговязые тощие мужчины и женщины, смятые взрывами или многократно пробитые выстрелами. Большинство с оружием, но попадались и без.

Они свернули за поворот в главный коридор и вышли к баррикаде, уничтоженной по его приказу. Вокруг нее лежала дюжина трупов. Некоторые в самодельной броне, но большей частью просто в изолирующих скафандрах. Взрывная волна использованной его десантниками ракеты раздавила их, как переспелые виноградины. Вакуумный скафандр защитил Фреда от вони кишок, но система сообщила о легком повышении содержания метана в атмосфере. Смрад смерти, сведенный к числовым показателям.

Рядом лежала кучка оружия и самодельной взрывчатки.

– Вот этим они воевали? – спросил Фред.

Сопровождающий кивнул:

– Весьма легкое вооружение, сэр. Гражданский уровень. Нашу броню такие даже не промнут.

Нагнувшись, Фред подобрал самодельную гранату.

– Бомбу бросали, чтобы не подпустить вас на расстояние, на котором вы бы поняли, что их оружие не работает.

Лейтенант рассмеялся.

– И сами напросились, чтобы мы столько народу по-крошили. Знай мы, что они стреляют горохом, просто подошли бы и утихомирили шокерами.

Фред, покачав головой, положил гранату на место.

– Пусть саперы разрядят, пока эти самоделки не рванули и никого не угробили.

Он осмотрел ближайший узел жизнеобеспечения, поврежденный его ракетой.

На сегодня хватит с него гибели непричастных.

Фред запросил отчет о состоянии станции – его кибергруппа обновляла сведения раз в минуту. Нарушена система жизнеобеспечения в секторе, где он сейчас стоял, и в двух соседних. Чуть больше одиннадцати сотен человек без атмосферы и энергии. За каждой дверью могла задыхаться в последних глотках воздуха целая семья, запертая шайкой безмозглых астеров, выбравших здесь место для баррикады. И его приказом ее уничтожить.

Пока лейтенант вызывал саперов, Фред прошел к командному центру. По пути ему попались еще несколько мертвых астеров. Они пытались удержать коридор, даже когда его люди снесли их кустарную баррикаду и расшвыряли смешанную в ванне взрывчатку. Тянули время. Только для чего? Конечный итог не подлежал сомнению с самого начала. Они уступали в численности и были практически безоружны. Если его солдаты потратили три часа, то лишь потому, что Фред приказал продвигаться с осторожностью. Разглядывая не прикрытые броней трупы на полу, он понимал, что мог бы провести своих людей в центр в половину этого времени.

Они тоже понимали – все эти разбросанные вокруг него люди.

Болваны вынудили нас их убивать.

Лейтенант нагнал его на входе в центр управления. Полная комната трупов, добрых два десятка. Большинство в тех или иных изолирующих скафандрах, но на одном, лежавшем прямо посередине, был только дешевый голубой комбинезон с логотипом старательской компании на плече. Его прострелили дюжину раз. К его руке его же кровью приклеился мелкокалиберный пистолетик.

– Мы полагаем, главарь, – сказал сопровождающий. – Он пытался что-то передать в открытый эфир. Остальные вели бой, чтобы выиграть для него время. Мы хотели его взять живым, но он вытащил из кармана эту пукалку, и…

Фред обвел глазами бойню вокруг, и в животе возникло неприятное чувство. Оно тут же пропало, сменившись раскаленной добела яростью. Будь он один, набросился бы на этого, в голубом комбинезоне, с пинками. Но сейчас Фред только зубами скрипнул.

– Что за хрень в головах у ваших людей? – обратился он к покойнику.

– Сэр? – Лейтенант осматривал передатчик. – Он, похоже, до последней минуты рвался в эфир.

– Покажите передачу, – сказал Фред.

* * *

– На станции Андерсон я исполнил свой долг, – сказал Фред.

– Долг, – эхом отозвался Доуз. Он не переспрашивал. Не передразнивал. Он просто повторил.

– Да.

– Исполняли, значит, приказы, – сказал Доуз.

– С этой стороны зайти не пробуй, мудак. Нюрнбергское дерьмо не про меня. Я исполнил приказы, в которых высшее командование поручило мне вернуть контроль над станцией, захваченной террористами. Я считал приказ законным и уместным и отвечаю за все, что из этого вышло. Я захватил станцию и старался минимизировать в первую очередь потери среди своих и во вторую – повреждения станции.

Доуз смотрел на него. Тонкие морщинки между бровей спорили на его лице с угрями. В трубопроводе что-то лязгнуло, зашипело, снова лязгнуло и смолкло.

– Вам было приказано что-то сделать. Вы сделали. Разве это не исполнение приказа?

– Приказы отдавал я, – сказал Фред. – Потому что считал, что так надо.

– Так-так.

– Вы предлагаете мне вывернуться. Сказать, будто астеры на станции погибли потому, что так решил кто-то выше меня. Дерьмовая чушь.

– Зачем бы мне это делать? – спросил Доуз. Он хорошо держался. Казалось, ему действительно любопытно.

– Чтобы выстроить отношения.

Доуз кивнул и нахмурился, будто Фред сделал ему больно.

– После чего мы перейдем к выворачиванию черепов? – поморщившись, спросил он.

Фред не успел сдержаться – рассмеялся.

– Я не за тем здесь, полковник, – продолжал Доуз. – И не хотелось бы уклоняться от темы, но разве сказанное работает не в обе стороны? Вы не сделали ни единого выстрела. Не спускали курка, не вводили коды. Вы отдавали приказы, а сочли их законными и справедливыми ваши солдаты.

– Потому что такими они и были, – сказал Фред. – Мои люди действовали правильно.

– Потому что вы им велели. Они исполняли ваши приказы.

– Да.

– И вы в ответе.

– Да.

Женщина со старинным игольным ружьем снова закашлялась. Доуз опустился на дешевый настил пола, поджал ноги под себя. Даже так он был на полголовы выше Фреда. Кожа там, где не покраснела, стала бледной. Прыщи и сложение долговязого подростка – Доуз выглядел мальчишкой. Если не считать глаз.

– И террористы, – сказал Доуз.

– Что?

– Люди, захватившие станцию. Вы считаете, они тоже в ответе, не так ли?

– Да, – сказал Фред.

Доуз протяжно вдохнул и медленно выпустил струйку воздуха сквозь зубы.

– Известно ли вам, полковник, что штурм станции Андерсон документирован, как ни одна военная операция в истории? Камеры наблюдения видели всё. Я месяцами просматривал их передачи. И могу рассказать об этом штурме такое, чего даже вы не знаете.

– Если хотите.

– При взрыве баррикады сразу погибло одиннадцать человек. Еще трое перестали дышать в следующие две минуты, а последние двое дожили до подхода ваших людей.

– Мы не добиваем раненых.

– Одного вы убили, когда он полез за пистолетом. У другой было разорвано легкое, она захлебнулась в собственной крови прежде, чем ваши медики до нее добрались.

– Вы ждете извинений?

Улыбка Доуза застыла.

– Я показываю, что мне известно все, происходившее на станции. Каждый приказ. Каждый выстрел, и из какого оружия стреляли. Я знаю о том штурме все – так же, как и каждый второй астер. Вы здесь знаменитость.

– Это вы спросили, что там произошло, – напомнил Фред, пожимая плечами, насколько то возможно при связанных, занемевших руках.

– Нет, полковник. Я спрашивал, что произошло с вами.

* * *

Личный кабинет генерала Ясиры был отделан согласно чьим-то представлениям о британском мужском клубе. Мебель из темного дуба и еще более темной кожи. Тяжелый стол пахнет лимонами и тунговым маслом. Письменный прибор, увенчанный земным глобусом, блестит латунью. На полках настоящие бумажные книги и прочие сувениры долгой жизни, проведенной в разъездах. Нигде не видно ни единого устройства сложнее лампы. И если бы не лунная гравитация в 0,17 земной, никто бы не отличил комнату от лондонского кабинета начала двадцатого века.

Генерал ждал, пока он заговорит, поэтому Фред гонял льдинки в бокале скотча, наслаждаясь звяканьем кубиков и резким запахом виски. Потом выпил одним глотком и поставил бокал на стол перед собой с намеком, что можно повторить.

Ясира налил еще на два пальца и наконец сдался:

– Надо думать, у вас нашлось время просмотреть видео, которое транслировали террористы со станции Андерсон.

Фред кивнул. Он догадывался, что в этом причина приглашения во внеслужебные часы. Он попробовал сделать еще глоток виски, но напиток показался кислым, и он отставил бокал.

– Да, сэр, посмотрел. Мы на подходе глушили все передачи, согласно протоколу, но не заметили тоненького направленного луча, который они оставили…

– Фред, – со смешком остановил его Ясира. – Здесь не инквизиция. Вам не в чем каяться. Вы все сделали как надо, полковник.

Фред нахмурился, взял бокал в руки и поставил, не отпив.

– Тогда, сэр, честно говоря, не понимаю, зачем я здесь.

Ясира откинулся в кресле.

– Пара мелочей. Я видел ваш запрос на расследование работы переговорщиков. На снятие секретности с записей. Я был удивлен.

По ходу беседы Ясира разминал плечи, хотя лунная сила тяжести вряд ли могла его утомить. Должно быть, он много времени провел в колодце, а привычки умирают нескоро.

– Сэр, – медленно и тщательно подбирая слова, заговорил Фред. – Трансмиттер позволил широкой публике увидеть запись боя. Джинна не загонишь обратно в бутылку. Но никто не желает говорить о лучевой передаче, которую они гнали нам до самого конца.

– А что изменят эти разговоры? Вы сделали свое дело, солдат. Переговорщики сделали свое. Конец истории.

– На данный момент, сэр, люди, захватившие станцию Андерсон, выглядят безумцами, а мы выглядим палачами, – начал Фред и прервался, заметив, что повышает голос. Он продолжил тише: – Тут какая-то ошибка. Судя по второй передаче, они были уверены, что сдались. Из-за ошибки связи погибло много народу.

Ясира улыбнулся, но в улыбке не было веселья.

– Не судите себя слишком строго. У вас обошлось почти без потерь, – сказал генерал. – Так или иначе, ответ на ваш запрос отрицательный. Запись боя пошла в эфир и на данный момент работает в нашу пользу. Чем проще мысль, тем больше народу ее поймет. «Захватите нашу станцию – мы ее отобьем. Самым беспощадным образом». Путаясь в политику, мы только замутим эту мысль.

– Сэр. – Из голоса Фреда вытекло последнее тепло. – В ходе этой операции я убил сто семьдесят три вооруженных мятежника и более тысячи гражданских. Ваш долг перед погибшими – ваш долг передо мной – доказать, что мы действовали правильно. Что, если это поможет избежать повторений?

– Повторений не будет, – сказал генерал. – Вы об этом позаботились.

– Сэр, слушая вас, я начинаю сильно подозревать, что произошла вовсе не ошибка. Кто приказал игнорировать предложение сдачи и послать меня в атаку? Вы?

Ясира пожал плечами.

– Какая разница? Вы сделали то, что нужно. Мы этого не забудем.

Фред уставился на свои ладони. На ноги он поднялся чуточку слишком быстро, подскочил в низкой гравитации и четко отсалютовал. Ясира налил себе еще скотча и выпил, оставив Фреда стоять с рукой у виска.

– Что-то еще, сэр?

Ясира послал ему долгий холодный взгляд.

– Вам дадут медаль Свободы.

Рука у Фреда обмякла, салют сорвался.

– Что? – только и сумел выговорить он.

– Я возвращаюсь в колодец. Стар уже дышать вакуумом. Вам пришпилят высшую награду десантника ООН и с первой звездой тянуть не станут. Еще до конца года вы получите место в ВП-КОМе. Постарайтесь изобразить, что вы счастливы.

* * *

Молчание затягивалось. Фред старательно таращился на пустое место в десяти футах перед собой. Доуз чуть не целую минуту смотрел на него и наконец сдался.

– Ну, хорошо. С чего же мне начать? – заговорил он. – Дело было так. Вы спали с одной из своих десантниц. Втихаря, потому что для командира это ни-ни, так? Поэтому вы брали станцию с превеликой осторожностью. Почти без потерь, но вот не повезло вам, убили вашу любовницу.

Фред не изменился в лице, не дрогнул. Доуз откинулся назад, оперся на длинную тощую руку, словно расположился под деревом в солнечном парке.

– Обратиться, как положено, за психологической помощью вам нельзя, – продолжал он, – потому что пришлось бы рассказать о той связи, а вам до сих пор стыдно. И вот у вас маленький срыв. Вы шатаетесь по барам АВП в надежде, что кто-нибудь вас убьет.

Фред не отвечал. Его ноги, пройдя стадию онемения, начали болеть. Доуз ухмылялся. Он, похоже, наслаждался происходящим.

– Нет? – спросил альянсовец. – Не годится? Хорошо. А если так? Вы до того, как пойти в десант, были трудным ребенком. Много всякого натворили. Буянили. Армия наставила вас на путь истинный. Превратила в крепкого, правильного, законопослушного и приличного парня, какой вы теперь. И тут выходит в эфир передача со станции Андерсон. Кто-то из вашего прошлого узнает вас на записи. Вы возвращаетесь героем, но в славе скрыты шипы. Вас шантажируют давним… м-м-м? Изнасилованием? Или нет. Торговлей наркотиками. Вы когда-то варганили сладкие таблеточки у себя в общежитии, сбывали в клубах. А теперь все всплыло, вас преследуют, и у вас маленький срыв. Кончается тем, что вы шляетесь по барам АВП, ищете, кто бы вас убил.

Доуз поводил рукой перед глазами Фреда.

– Вы еще здесь, полковник? Это тоже не подходит? Ладно. Может, у вас была сестра, она ушла в космос, вы потеряли ее след…

– Может, хватит переводить ваш засранный воздух? – проворчал Фред. – Делайте, что собирались, и кончайте уже.

– «Почему» – не пустой вопрос, полковник. Всегда важно знать почему. С чего бы у вас ни началось, я знаю, чем кончилось. Тем, что вы здесь, беседуете со мной. Это самое простое, а мне сдается, вы как раз и искали простого выхода.

– Как понимать эту херню?

Женщина с ружьем что-то сказала. То ли из-за густого акцента, то ли она использовала какой-то астерский шифр, только для Фреда слоги ее речи не складывались в отдельные слова. Доуз кивнул, достал из кармана терминал и что-то в него ввел. Фред качнулся вперед в надежде протолкнуть кровь в сосуды ног. Доуз убрал терминал.

– Вы изменились, полковник. После станции Андерсон ведете себя иначе. До нее вы были обычным мерзавцем-внутряком, из тех, кому плевать, жив Пояс или сдох. Вы проводили время на своих базах, разыгрывали спектакли с «программами помощи» и держались тех уровней, где охране платят из налогов землян. А теперь нет. Я всю жизнь прожил в Поясе. Навидался мужчин, ищущих смерти. Все они такие, как вы сейчас. У женщин иначе. С женщинами я еще не разобрался, но вот мужчины? Даже если они выходят прогуляться в космос или глотают пулю, сперва всегда бывает вот это. Рискуют. Надеются, что мироздание сделает работу за них. Ищут простого выхода. Пояс ведь не прощает ошибок. Здесь, чтобы умереть, бывает достаточно просто расслабиться.

– Мне насрать, что вы думаете. И чего вы хотите, и что знаете, тоже насрать. И ваша популярная психология… запейте эту дрянь молоком. Мне незачем перед вами оправдываться. Я делал свою работу и не стыжусь принятых решений. Зная то, что знал, я бы и второй раз так поступил.

– Зная то, что знал… – Доуз голосом выделил каждое слово. – Стало быть, с тех пор узнали что-то новое?

– Отвяжись, Доуз.

– Что это было, полковник? Что за сведения превратили палача станции Андерсон в самоубийцу? Превратили в труса?

* * *

Сто семьдесят астеров, занявших станцию Андерсон, еще не перешли к враждебным действиям. Фред разглядывал инфракрасное изображение станции, раскрашенное компьютером.

– Срочное сообщение из ВП-КОМа, сэр, перепроверено и удостоверено, – говорил с его монитора офицер разведки. – Без озвучки. Пересылаю вам.

В сообщении содержалась одна текстовая строка.

«ПОЛНОМОЧИЯ НА ЗАХВАТ СТАНЦИИ ДАНЫ».

Вот и все. Тридцать семь часов переговоров позади. Командование Внешних Планет устало ждать и спускало псов с цепи.

Фред вызвал майора своей части и сказал:

– Всех по местам. Будет штурм. Один час, отсчет пошел.

– Подтверждаю, сэр! – Майор так просиял, что Фреду стало за него неловко.

Один час до входа в станцию. Фред вызвал переговорную команду с флагмана.

– Психокорпус вас слушает, – отозвался их главный, капитан Сантьяго.

– Капитан, это полковник Джонсон. Нас уполномочили отбить станцию. Мои люди выдвигаются через час. Что еще можно сделать? Помолиться перед смертью предлагали? Предупредили о штурме? Все средства испытаны?

Секретность больше не требовалась. Три десантных судна, совершающие абордажный маневр, никак не спрячешь.

На той стороне слишком долго молчали, и Фред уже подумал, не прервалась ли связь, когда услышал ответ:

– Вы меня проверяете, полковник?

Фред медленно сосчитал до десяти.

– Нет, капитан. Но мне предстоит послать на станцию шестьсот десантников. Там, кроме ста семидесяти враждебных лиц, больше десяти тысяч гражданских. Многим, возможно, предстоит умереть до исхода суток. Я просто хочу убедиться, что мы испробовали все возможности, прежде чем перейти к…

– Сэр, я, как и вы, подчиняюсь приказам. Мы сделали, что могли, но теперь психокорпус устраняется. Ваша очередь.

– И никто, кроме меня, не видит, как это бессмысленно? – спросил Фред. – Они заявляют, что захватили станцию из-за трехпроцентной наценки на поставки груза. Я к тому, что администратор, который ее ввел, уже вылетел из шлюза. Они абсолютно ничего не выигрывают, ввязываясь в бой.

Ответом ему был шум помех.

– Позвольте мне с ними поговорить, – сказал Фред. – Может, они хоть с другого голоса поймут…

– Сэр, – перебил Сантьяго, – на это я не уполномочен. Хотите поспорить? Свяжитесь с генералом Ясира из ВП-КОМа. Сантьяго, связь кончаю.

* * *

Фред кинулся на Доуза, оттолкнувшись бесчувственными коленями, и тот поспешно отодвинулся. Фред с силой ударился о палубу. Мир на секунду помутнел, во рту появился привкус крови. Фред потянулся вперед – достать ноги Доуза хоть зубами, если иначе не получается. Астер поднялся с колен и отступил. Фред извернулся. В левом плече у него что-то громко хрустнуло, шею прострелило болью. И тогда к нему шагнула женщина.

Он заглянул в треугольное отверстие ствола игольного ружья, потом поднял взгляд к глазам женщины. Голубые, как океан с орбиты. В них не было жалости. Большим пальцем она касалась предохранителя. Остальные лежали на спусковом крючке. Легкий нажим, и сотня спиц тоньше иглы каждая нашпигует его мозг. А ей не терпелось. По наклону плеч, по повороту головы было видно, как ей хочется его прикончить.

– Ваша беда… – спокойно заговорил Доуз, словно поддерживая беседу в баре за кружкой пива. – И я не хочу критиковать конкретно вас. Это относится ко всем, кто вырос не в Поясе. Ваша беда – мотовство.

– Ни хрена я не трус, – быстро опухающими губами выговорил Фред.

– Как же не трус? Вы умны, вы здоровы. Такое сочетание таланта и подготовки найдется, может, у одного из сорока миллиардов. А вы готовы выбросить такой ценный ресурс. Вы похожи на парня, который не спешит менять протекающие прокладки люка. Вам кажется, это мелочь. Не имеет значения. Всего один человек. Убьют вас – невелика потеря.

Фред слышал за собой шаги Доуза, но не отрывал взгляда от ствола. Доуз ухватил Фреда за шиворот и опять поставил на колени.

– Мальчишкой, если я сплевывал мимо утилизатора, папаша делал из меня котлету – так нам не хватало воды. Мы здесь ничего не выбрасываем, полковник. Не можем себе позволить. Вы ведь понимаете, правда?

Фред медленно кивнул. По подбородку у него стекала кровь, хотя ни Доуз, ни женщина пальцем его не тронули. Сам постарался.

– В пятнадцать лет я убил сестру, – сказал Доуз. – Не нарочно. Мы были на одном булыжнике в неделе от станции Эрос. Собирались выйти с корабля за застрявшим на осыпи разведзондом. Мне полагалось проверить герметичность клапанов ее скафандра, а я был не в духе. Пятнадцать лет, понимаете? Вот и проверил кое-как. Все шло нормально, пока она не свернула за выступ скалы. Я услышал по связи – просто хлопок. У нас были старые скафандры украинской модели. Крепкие как камень, пока что-нибудь не сломается, а уж тогда отказывает все разом.

Доуз пожал плечами.

– Стало быть, вы охрененный мудак? – осведомился Фред и получил в ответ ухмылку.

– Да уж, так себя и чувствовал. Я понимаю, почему после таких дел кому-то хочется умереть.

– А вы почему не покончили с собой? – спросил Фред и сплюнул на палубу перед собой темно-красный сгусток.

– У меня остались еще три сестры, – объяснил Доуз. – Кто-то должен был проверять им клапаны.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– Выстраиваю отношения, – ответил Доуз. – Как, получается?

Фред рассмеялся прежде, чем понял, что делает. Женщина с ружьем по знаку Доуза подняла ствол и отступила к дверям.

– Так. Полковник. Что за сведения по станции Андерсон довели вас до беседы с таким поганым дерьмом, как я?

Фред вздохнул.

– Они посылали нам сообщение, – сказал он. – Я увидел его слишком поздно.

* * *

– Покажите, – велел Фред.

– Здесь не одно, – пояснил лейтенант. – Есть незаконченное, оно так и не было отправлено. А другое, похоже, передавалось на флагманский корабль на бесконечном повторе. И еще передача, кажется, снятая прямо с камер наблюдения.

– Давайте сперва неотправленное.

Пошло видео, с экрана на него взглянул человек в шахтерском комбинезоне. Фреду увиделось нечто противоестественное в том, что этот человек был жив и разговаривал, когда за спиной у Фреда остывал на полу его труп.

«Я мог бы ему предсказать, что так кончится».

Мертвец говорил: «Граждане Солнечной системы, я Марама Браун. Вольнонаемный техник горнодобывающей компании „Промышленный кооператив Андерсон-Хуйсанг“. Я и несколько моих единомышленников захватили контроль над перевалочной станцией компании».

Фред нажал на паузу и повернулся к своему лейтенанту. В животе у него стало пусто. Покойник надеялся, что это услышат. Знал про глушилки, но надеялся, что его сообщение услышат.

– Куда шла передача с камер наблюдения? – спросил Фред.

– Я сейчас выясню, сэр, – ответил лейтенант и вызвал электронщиков с «Дагмара».

Фред отключился от переговоров и вернулся к записи.

«Я верю – все мы верим, что наши действия оправданы тем, что здесь делалось. Некий Густав Маркони, администратор станции, недавно ввел трехпроцентную наценку на поставки. Я знаю, для кого-то это выглядит пустяком, но мы тут почти все еле держимся. Старатели, вольные добытчики… не попадется богатой жилы, умрешь с голоду. Рискованная игра. А сейчас нам всем придется закупать на три процента меньше припасов, потому что они стали ровно на столько дороже. Можно съедать немножко меньше. Можно выпивать меньше воды. Можно летать немножко медленнее, чтобы на дольше растянуть горючее. Установить жизнеобеспечение на самый минимум. Но…»

– Сэр? – позвал лейтенант, и Фред прервался. – Сэр, сообщение, по крайней мере частично, прошло в эфир. Они установили приемник направленного луча и широкополосный передатчик на осколке за пределами действия наших глушилок. Мы его проглядели. Но сейчас электронщики засекли триангуляцией и уже послали «Фантом» его распылить.

«Поздно», – подумал Фред и снова нажал кнопку воспроизведения.

«…если вы и так на полном минимуме? Как насчет вообще не дышать три дня в году? Или три дня не пить ни капли воды. Или три дня не есть, когда вы и так на грани голодного истощения? Когда уже нечего сокращать, что тогда делать?»

Марама на секунду отвернулся от камеры, а когда повернулся снова, в руке он держал терминал. И поднял его к экрану. Терминал показывал изображение маленькой девочки. На ней был тускло-голубой комбинезончик с вышитой на груди надписью «Хинекири», и она улыбалась, показывая мелкие кривые зубки.

«Это моя малышка, моя Кири. Ей четыре года. У нее, как это называют медики, гипоксическая травма мозга. Она родилась чуть раньше срока, и ей нужно было повышенное содержание кислорода, но дело происходило на моем старательском кораблике, где воздух жиже, чем в базовом лагере под земным Эверестом. Мы только потом заметили, что она не развивается как положено».

Он отложил терминал.

«И она не одна такая. Нарушенное развитие от недостатка кислорода и плохого питания встречается все чаше. Когда это объяснили господину Маркони, он ответил: „Надо лучше работать, тогда сможете больше себе позволить“. Мы пожаловались в головной офис „Андерсон-Хуйсанг“, но нас не услышали. Мы жаловались в совет директоров Внешних Планет на Луне.

Это не… мы сначала не думали захватывать станцию. Это вроде как само вышло, – сказал мужчина. На миг голос у него задрожал. Фред видел, как он берет себя в руки. – Мы хотим, чтобы все знали: кроме господина Маркони, чьи преступления прямо привели к смерти тысяч астеров, при захвате станции никто не пострадал. Мы никому не хотели зла. Мы не сторонники насилия, но нас вынудили, нам некуда отступать. Мы почти двое суток спорили с военными переговорщиками ООН. Сейчас мы сдадим им станцию. Прежде чем ее сдать, мы отправляем это сообщение, чтобы нас услышали. Я надеюсь, никто никогда больше не попадет в такое положение, что будет вынужден действовать как мы. Я надеюсь, что все это заставит людей говорить о том, что здесь происходит».

Видео закончилось. Фред вызвал лучевую передачу, посланную переговорной команде во время штурма.

Опять Марама Браун, на этот раз с пистолетом в руке, лицо искажено страхом.

«Зачем десант атакует? – высоким, сдавленным голосом кричал он. – Нам нужно только немного времени! Мы же сдаемся!»

Сообщение пошло на повтор. Фред остановил его и выключил.

– Сэр?

Фред перевел дыхание, подавив накатившую вдруг тошноту.

– Говорите, лейтенант.

– «Фантом» докладывает, чистое попадание. Передатчик зажарили. Только, э…

– Продолжай, солдат.

– Он уже не вел передачу. Не знаю, что они передавали, но они успели закончить.

Фред вывел журнал связи и убедился в том, о чем уже догадывался: Марама Браун не отправил свой манифест. Фреду приказали начать штурм, и Мараме стало не до того – он боролся за жизнь. А вот его последнее обращение к психокорпусу прекрасно дошло. Они знали.

– Сэр? – спросил лейтенант.

– Неважно. Вызовите кибернетиков, пусть обдерут ядро компьютера. А я разыщу офицера по связям с общественностью. Переходим к фазе помощи гражданскому населению.

Лейтенант хихикнул.

– Ну, детишки, – заговорил он, – мы раздолбали вашу станцию, а теперь вот вам в подарок продовольственные наборы и книжки с наклейками десанта ООН.

Фред не засмеялся.

* * *

– Вы должны были знать, что они в отчаянном положении, – сказал Доуз.

– Знал, конечно, – ответил Фред. – Читал во всех докладах. Черт, да и по всем каналам новостей. Рост налогов. Людям не хватает самого необходимого. Об этом только и слышишь. Включите любые новости – и сейчас услышите.

У Фреда больше не шла кровь изо рта, но губы изнутри саднили. От плеч расходилась тупая боль. На палубе перед ним образовалась круглая лужица крови.

– А в этот раз было иначе? – спросил Доуз. Спросил без сарказма, без гнева. Просто поинтересовался.

Фред поерзал. Ноги у него превратились в мертвые куски мяса. Ничего не чувствовали. Воткни кто-нибудь нож ему в ляжку, он бы смотрел, будто это не с ним случилось.

– У того человека была дочь-калека, – сказал Фред. – Я его убил.

– ООН могла бы прислать другого, – заметил Доуз.

– И все равно его убил я.

– Не вы спускали курок.

– Я его убил за то, что он добивался для нее воздуха, – сказал Фред. – Я убил ее отца, когда он пытался сдаться, а мне за это дали медаль. Вот так. Вот что произошло на станции Андерсон. И что вы теперь собираетесь делать?

Доуз покачал головой.

– Слишком просто. Вы многих отцов убили. Чем этот особенный?

Фред начал отвечать, осекся, заговорил снова:

– Меня использовали. Чтобы внушить всем и каждому: с Землей не шутите, потому что смотрите, что мы устроили из-за поганого администратора захолустной станции. Из меня сделали посыльного для доставки асимметричного ответа. Сделали палача.

Произносить эти слова было больно, но Фред ощутил и странное облегчение. Доуз с непроницаемым лицом смотрел на него. Фред не мог поймать его взгляда. Доуз кивнул, словно пришел к какому-то решению, опустил руку в карман и достал рабочий нож. Открыл, показав старое, сточенное лезвие. Фред глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Он был готов. Доуз зашел к нему за спину. Резанет по горлу – Фред в несколько минут истечет кровью. Ткнет в почку – умирать придется часами. А если перережет путы на руках, это на много лет.

Доуз перерезал веревку.

– Это был не суд, – произнес Фред. – Вы не вынесли приговора.

– Даже не собирался, – сказал Доуз. – То есть если бы вы в самом деле крутили любовь со своей десантницей, я бы выпихнул вас из шлюза, хоть это и мотовство. Но я почти не сомневался, что прав.

– И что теперь?

Доуз наклонил Фреда вперед. В руках уже кололись иголочки. Доуз перерезал путы на ногах.

– Если вам нужен простой выход, потрудитесь убить себя сами и перестаньте подставлять АВП, черт вас побери. К моей дурной репутации не хватало только убийства героя станции Андерсон.

– А если нет?

Доуз присел на пятки и одной рукой закрыл нож.

– Я не разбрасываюсь ресурсами, полковник. Если вы решите умереть, той девочке и ее отцу это никак не поможет. Если вы захотите помочь ей и таким, как она, мне бы пригодился ваш опыт. Вы – редкий ресурс. У вас есть знания, есть подготовка, а человек, прославившийся по всей системе избиением астеров, внушит больше доверия как наш адвокат. Это означает уход от всего, что вы знали и любили. От жизни, которую вы для себя выстроили. От восхищенных взглядов снизу вверх. От всего, что вы и так потеряли.

– Так это вербовка.

Доуз встал и убрал нож в карман. На этот раз улыбка коснулась его глаз.

– А это вы мне скажите, – ответил он и бросил женщине: – Реканос ай постар. Аси геендихь.

– Айис, – сказала она, профессиональным движением вскинула винтовку на плечо, и оба вышли, оставив Фреда массажем выгонять из ног мучительную боль, сменившую бесчувствие.

Двигатель

Ускорение бросает Соломона на спинку капитанского кресла и тяжело наваливается на грудь. Правая рука падает на живот, левая – на обивку подголовника около уха. Лодыжки вдавливаются в подножку. Это как удар, как будто чья-то агрессия. Мозг, продукт миллионов лет примитивной эволюции, к такому не готов. Он принимает это за атаку, потом – за падение, потом – за страшный сон. Яхта – не продукт эволюции. Ее сигнал тревоги – строго информационное устройство. Кстати, мы ускоряемся на четырех гравитационных. Пять. Шесть. Семь. Больше семи. На экране наружной камеры проносится Фобос, а дальше – только звездное поле, неизменное с виду, как неподвижный кадр.

Только через пять минут до него доходит, что это было, и тогда он пытается улыбнуться. Натруженное сердце от восторга начинает биться еще чуть быстрее.

Отделка яхты в кремовых и оранжевых тонах. Панель управления – простой сенсорной модели. Поверхность по углам поблекла от старости. Не нарядно, зато функционально. Основательно. Вспыхивает тревожная лампочка – нет сигнала от восстановителя воды. Соломона это не удивляет – восстановитель не входит в спецификацию, – однако он перебирает в уме возможные причины отключения. Предположительно, перегрузка, направленная вдоль основной оси корпуса, повредила клапан резервуара – после испытания надо будет проверить. Соломон пробует пошевелить рукой и поражается ее тяжести. Рука у человека весит граммов триста. Даже при семи g – чуть больше двух кило. Вполне можно поднять. Он толкает руку к приборной панели, мышцы дрожат от напряжения. Он прикидывает, сколько сверх семи g успел набрать. Все сенсоры заблокированы, придется проводить расчет после испытания. Время на разгон, конечная скорость – простейшая арифметика, тут и ребенок бы справился. Соломон не тревожится. Снова толкает руку к панели – напрягая уже все силы, – и в локте что-то влажно, болезненно сдвигается.

Упс! Он бы скрипнул зубами, но это не проще, чем улыбнуться. Нескладно получилось. Если не отключить двигатель, придется ждать, пока выгорит топливо, и звать потом на помощь. А с помощью будет туго. Неизвестно точно, на какое ускорение вышла яхта, но спасателям долго придется ее догонять. Указатель топлива – простое цифровое табло в нижнем левом углу панели, зеленое на черном. Трудно сфокусировать на нем взгляд. Перегрузка деформирует глазные яблоки. Технологический астигматизм. Соломон щурится. Яхта предназначена для долгих рывков, а баки у него были заполнены на девяносто девять процентов. Сейчас табло показывает десять минут разгона. А на счетчике топлива – девяносто восемь и шесть десятых. Не может быть!

Через две минуты цифры сменяются на пять десятых. Еще две с половиной минуты – четыре десятых. При таком расходе топлива хватит на тридцать семь часов и конечная скорость немного не дотянет до пяти процентов световой.

Соломон начинает нервничать.

* * *

Он встретил ее десять лет назад. В научном центре Данбад Нова – одном из крупнейших на Марсе. Три поколения колонистов закапывались в каменистую землю нового дома для человечества: прогресс науки, знания и культуры дошел до того, что подземный город мог себе позволить пять баров – пусть даже один из них был безалкогольным заведением, в котором толклись джайнисты и возрожденные христиане. Остальные четыре продавали алкоголь и кушанья – точь-в-точь такие же, как в пункте питания, разве что ужин украшала музыкальная лента и встроенный монитор, круглосуточно транслировавший развлекательные программы с Земли. Соломон встречался здесь со своими кадрами два-три раза в неделю, если работы в центре было не слишком много.

Обычно народу в компании набиралось меньше дюжины. В тот день это были Тори и Радж из проекта по выведению воды на поверхность, Вольтер, которую по-настоящему звали Эдит, Джулио с Карлом и Малик – они работали в группе антираковой терапии. И Соломон. Марс, как говорится, самый тесный городишко в Солнечной системе. На нем редко встретишь новое лицо. Но сегодня оно появилось.

Она села рядом с Маликом. Темные волосы, на лице написано терпение. Черты островаты для классической красавицы, и на предплечьях темные волоски. При таких генах женщины после тридцати пяти вечно борются с усиками над верхней губой. Соломон не верил в любовь с первого взгляда, но, едва новенькая подсела к столу, сразу вспомнил, что с утра толком не причесался и у рубашки рукава длинноваты.

– Марс и есть Америка, – широко взмахнул пивной кружкой Тори. – Точь-в-точь.

– Вовсе не Америка, – возразил Малик.

– Не та, что теперь. Какой она была в начале. Вспомни, сколько занимал путь из Европы до Северной Америки в шестнадцатом веке. Два месяца. Сколько досюда от Земли? Четыре. Даже дольше, смотря по расположению на орбите.

– Вот и первое отличие от Америки, – сухо вставил Малик.

– Ну, порядок величины тот же, – упорствовал Тори. – Я к тому, что для политиков расстояние измеряется временем. Мы в месяцах пути от Земли. Они там до сих пор считают нас чем-то вроде затерянной колонии. Как будто мы перед ними в ответе. Вот сколько среди нас, сидящих за этим столом, получают указания от людей, в жизни не вылезавших из гравитационного колодца, но воображающих, что понимают, в каком направлении нам двигаться?

Тори первым поднял руку, за ним Радж, Вольтер. Карл. Нехотя – Малик. Тори самодовольно усмехнулся.

– Кто занимается настоящей наукой? – продолжал он. – Мы. Наши корабли новее и лучше. Наши разработки экосистем на доброе десятилетие обогнали все, что есть на Земле. В прошлом году мы вышли на самообеспечение.

– Не верю, – перебила Вольтер.

Новенькая пока молчала, но Соломон видел, как внимательно она слушает каждого говорящего. Он смотрел, как она слушает.

– Даже если мы еще нуждаемся кое в чем с Земли, то можем за это заплатить. Черт, дайте нам несколько лет, и наши шахтеры вытеснят их из Пояса, – разглагольствовал Тори, отступая от последнего утверждения только ради того, чтобы выдвинуть новое, столь же невероятное. – Я же не говорю, что надо полностью разорвать дипломатические отношения.

– Нет, – кивнул Малик, – но клонишь к тому, что нам следует объявить о своей политической независимости.

– Забегая вперед – так и есть, – признал Тори. – Потому что расстояние измеряется временем.

– А связность мысли – пивом, – вставила Вольтер, в точности копируя интонацию Тори.

Новенькая улыбнулась.

– Предположим даже, что нам нечего терять, кроме своих цепей, – сказал Малик, – но стоит ли возиться? Де-факто, у нас и так есть собственное правительство. Подчеркивая это, мы только замутим воду.

– А ты думаешь, Земля ничего не замечает? – спросил Тори. – Думаешь, ребятки в лабораториях на Луне и в Сан-Пауло не говорят, поглядывая в небо: «Вон та красная точечка пинает нас в задницу»? Они ревнивы и завистливы – и не зря. Я только об этом и говорю. Если мы сделаем что-то по-своему, у нас будут месяцы форы до их первой реакции. Англия потеряла американские колонии, потому что управлять с шестидесятидневной задержкой невозможно. Тем более – со стадвадцатидневной.

– Ну, – сухо напомнила Вольтер, – были еще французы.

– И очень хорошо, что потеряла, – словно не услышав ее, продолжал Тори, – потому что кто вставил свое слово, когда наци застучали в ворота Англии? Разве я не прав?

– Гм, – подал голос Соломон. – Вообще-то нет. Ты зашел совсем не с той стороны. На самом деле мы – Германия.

Как только он заговорил, взгляд новенькой обратился к нему. Соломон почувствовал, как перехватило горло, и поспешно отхлебнул пива. Теперь голос будет срываться, словно ему снова четырнадцать. Вольтер поставила локти на стол, обхватила щеки смуглыми ладонями и подняла брови, всем видом требуя: «Докажи!»

– Ладно. – Малик сразу забыл о разногласиях с Тори. – Беру наживку. Чем это мы похожи на палачей-фашистов?

– Тем, как будем драться, – ответил Соломон. – У Германии была самая передовая наука – как и у нас. И лучшая техника. Ракеты. Ни у кого не было ракет, а у них да. Один нацистский танк мог подавить пять танков союзников. Просто они оказались лучше. По конструкции, по исполнению. Немцы ценили науку и ученых, поэтому были тонкими и умными.

– Если не считать расизма и геноцида, – вставил Джулио.

– Да, если не считать, – согласился Соломон. – Только они проиграли. У них было техническое превосходство, совсем как у нас. Но они проиграли.

– Потому что были безумными психопатами, – сказал Джулио.

– Нет, – покачал головой Соломон. – То есть были, но история знает фашистов и психопатов, которые побеждали в войнах. Они проиграли потому, что, хотя танки у них были лучше, на каждый танк, выпущенный Германией, Америка выпускала десять. У нее была громадная индустриальная база, а что конструкцией они уступали – кому какое дело? У Земли тоже есть развитая промышленность. И люди. Пусть, чтобы добраться сюда, у них уйдут месяцы или даже годы, но, когда они доберутся, мы не сможем совладать с такими полчищами. Передовая техника – это замечательно, но пока мы строим свои лучшие образцы из сырья, доставленного раньше. Чтобы перебить демографическое преимущество Земли, нам нужна новая парадигма.

– Объявляю «новую парадигму» девизом этого вечера, – подняла руку Вольтер.

– Поддерживаю, – согласился Джулио.

Соломон почувствовал, как жар ползет от шеи к щекам.

– Все согласны?

Ей ответил дружный хор.

– Решено, – провозгласила Вольтер. – Кто-нибудь, поставьте этому человеку еще пива.

Разговор, как обычно бывает, перешел на другое. От политики и истории – к искусству и инжинирингу тонких структур. Главный спор в этот вечер завязался о превосходстве пучков нанотрубок над узелками при конструировании искусственной мускулатуры. Под конец обе стороны дошли до оскорбления словом. Впрочем, спор велся в добродушных тонах, искренних или притворных, не столь важно. Встроенный монитор переключился на музыкальную передачу из маленького селения в Сирии – вой и медный гром раджи вплетались в классические европейские напевы. Именно такую музыку предпочитал Соломон – потому что она была насыщенной и интеллектуальной и никто не звал под нее танцевать. Половину вечера он просидел рядом с Карлом, толковавшим о повышении КПД за счет подачи топлива. На новенькую он старался не смотреть. Когда та пересела от Малика к Вольтер, сердце у него подскочило: может, она пришла не с Маликом? – и тут же упало: а вдруг она лесбиянка? Казалось, лет десять свалилось у него с плеч – такого гормонального взрыва он не переживал с младших курсов университета. Соломон твердо решил забыть о существовании новенькой. Если она перевелась в центр на работу, еще будет время выяснить, кто она такая, и найти предлог для разговора так, чтобы не выглядеть отчаявшимся и одиноким. А если она просто с визитом, то нечего о ней и думать. И все-таки он часто поглядывал на нее, просто чтобы не терять из виду.

Радж ушел первым – как всегда. Он состоял в совете по развитию, а это означало, вдобавок к обычной работе инженера, еще и бесконечные совещания. Если проект терраформирования однажды заработает, в нем будет немало интеллектуальной ДНК Раджа. За ним ушли Джулио рука об руку с Карлом – оба подвыпили и разнежились. Карл все старался примостить голову на плечо Джулио. Остались только Малик, Вольтер и Тори. Теперь не замечать новенькую стало труднее. Соломон собрался было уходить, но задержался в гальюне и побрел обратно, сам не зная зачем. «Как только уйдет новенькая, – сказал он себе. – Посмотрю, с кем она уйдет, и буду знать, кого о ней расспрашивать. Или, если она уйдет с Вольтер, не расспрашивать. Обычный сбор данных, только и всего».

Когда монитор переключился на первую утреннюю программу новостей, пришлось признать, что все это – чушь. Соломон помахал на прощанье – теперь уже всерьез, – запихнул руки в карманы и направился в главный коридор.

Из-за инженерных сложностей в строительстве куполов и полного отсутствия у Марса магнитосферы все жилые помещения располагались глубоко под землей. Большие коридоры были высотой в четыре метра, светодиодки изменяли температуру и освещенность согласно времени суток, и все же Соломона временами мучила атавистическая тоска по небу. По ощущению открытого пространства и, пожалуй, по возможности хоть раз в жизни выбраться из склепа.

Ее голос догнал его сзади:

– Эй, алло?

Она шла свободной перекатывающейся походкой. Улыбалась тепло, разве что малость настороженно. Выйдя из полутемного бара, он разглядел светлые полоски в ее волосах.

– А, привет.

– Мы там так и не познакомились. – Она протянула руку. – Кэйтлин Эсквибель.

Соломон взял ее ладонь, коротко встряхнул, как было принято у них в центре.

– Соломон Эпштейн.

– Соломон Эпштейн? – повторила она, шагнув вперед. Само собой получилось, что они пошли рядом. Вместе. – И что же милый еврейский мальчик делает на такой планете?

Не будь он выпивши, просто отшутился бы, а так…

– В основном набираюсь храбрости с тобой познакомиться, – ответил он.

– Я вроде как заметила.

– Надеюсь, я был очарователен.

– Лучше, чем твой дружок Малик. Он не упускал случая потрогать меня за руку. Ну да ладно. Я работаю в управлении ресурсов, на Группу взаимных интересов Квиковски. Всего месяц как с Луны. Вот то, что ты говорил про Марс с Землей и Америку… Это было интересно.

– Спасибо, – сказал Соломон. – Я продвигаю движки в Масстехе.

– «Продвигаю движки»… – повторила она. – Звучит как тавтология.

– А мне всегда казалось пошловатым: «спец по тяге», – ответил он. – Ты надолго на Марс?

– До самого отлета. Открытый контракт. А ты?

– А я здесь родился, – сказал он, – и, наверно, здесь и умру.

Она с насмешливой улыбкой окинула взглядом его длинную тощую фигуру. Конечно, сразу видно, что он здесь родился. Этого не скроешь. Слова показались ему дешевым хвастовством.

– Человек компании, – выдала она как шутку, предназначенную для двоих.

– Марсианин.

«Аренда каров» предлагала на выбор несколько побитых электромобилей. Соломон достал свою карточку, помахал перед восьмеркой. Считывающее устройство разобрало сигнал, и огонек перед первым каром в ряду переключился с янтарного на зеленый. Соломон вывел его и только тогда сообразил, что колеса ему не нужны.

– Ты… – заговорил он, прокашлялся и начал заново: – Ты бы не зашла ко мне домой?

Он так и видел, как в ее мозгу формируется ответ: «Конечно. Почему бы и нет?» Он проследил его движение к губам. Ответ был уже так близко, что притягивал кровь в его жилах, как Луна – воды океанов. Но в последний момент мысль свернула в сторону. Кэйтлин мотнула головой – не столько отказываясь, сколько удивляясь себе. Но улыбнулась. Правда, улыбнулась.

– Уж очень ты торопишься, Сол.

* * *

Дело не в скорости. Если ни на что не налетать, скорость – это просто скорость: можно двигаться со скоростью света и пребывать в невесомости. Его плющит ускорение. Изменение. С каждой секундой он движется на шестьдесят восемь метров в секунду быстрее, чем секунду назад. А то и больше. Похоже, больше.

Вообще-то и ускорение не проблема. Корабли на первых химических ракетах могли разгоняться на пятнадцати, а то и двадцати g. Мощности всегда хватает. Проблема в эффективности двигателя. В отношении тяги к массе, когда бо́льшая часть твоей массы – топливо, уходящее на развитие тяги. Долю секунды тело может выдержать ускорение больше ста g – и выжить. Соломона убивает продолжительность ускорения. Оно длится уже не первый час.

Пошли аварийные отключения. Если начнет перегреваться реактор или магнитная ловушка, двигатель вырубится. Предусмотрены отключения при разных типах аварий, но пока все работает. Все в полном порядке. То-то и плохо, это его и убивает.

На панели есть и ручное отключение. На иконке изображена большая красная кнопка. Только коснуться ее, и все в порядке. Но до нее не достать. Радость ушла без следа. Вместо восторга – паника и нарастающая, сокрушительная боль. Если бы дотянуться до панели! Или пусть что-нибудь, хоть что-нибудь откажет.

Ни одного отказа. Соломон борется за каждый вдох, дышит так, как показывал инструктор спасательной службы. Если потеряет сознание – больше не вернется, а на краю зрения уже наползают темные пятна. Если не найти выхода, он здесь и умрет. В этом кресле, с прикованными руками и сползающим с головы скальпом. В кармане ручной терминал – давит так, словно в бедро норовят воткнуть тупой нож. Соломон пытается вспомнить массу ручного терминала. Не получается. Он тянет в себя воздух.

Ручной терминал! Если дотянуться до него, если достать, можно послать сигнал Кэйтлин. Может, она выйдет на дистанционное управление и отключит двигатель. Рука, лежащая на животе, тяжело продавливает брюшину. Зато от руки до кармана всего несколько сантиметров. Соломон толкает так, что трещат кости и сдвигается сустав в запястье. Трение о предохранительный ремень сдирает кожу, и кровь, словно испугавшись чего-то, спешит к сиденью, но рука движется. Еще толчок, немного ближе. Кровь работает смазкой. Трение становится меньше. Рука ползет дальше. Минута за минутой. Ноготь касается твердого пластика. Все получится!

Мощность и эффективность, думает Соломон и, вопреки всему, на миг поддается гордости. Он это сделал. Чудесная парочка.

Сухожилия пальцев ноют, но он отталкивает ткань кармана. Чувствует, как ручной терминал выползает наружу, но не видит, потому что головы не поднять.

* * *

Через три года после первого знакомства Кэйтлин пришла к дверям его норы в три часа ночи: плачущая, испуганная и трезвая. Такого Соломон от нее не ожидал – а ведь он проводил немало времени в ее обществе. Любовниками они стали месяцев через семь после первой встречи. Любовники – это его слово. Кэйтлин таких не любила. У нее все получалось грубовато и попросту. Такой она и была. Никогда не позволяла себе искренности до конца. Соломон видел в этом эмоциональную защиту. Способ сдержать страх и забыть о тревожности. Он не возражал, лишь бы она иногда проводила ночи в его постели. Впрочем, если бы перестала, он бы огорчился, но тоже пережил. Ему нравилась усмешка, с которой Кэйтлин смотрела на мир. Как уверенно держалась – тем более, что уверенность была поддельной. Словом, ему нравилось, что она такая, как есть. Так было проще.

Ее контракт дважды автоматически продлевался – Кэйтлин не использовала возможность его прервать. Когда Соломону предложили пост в группе функционального магнетизма, он среди прочего обдумывал, не разделит ли их нехватка времени. Они оба не заводили романтических связей с другими сотрудниками центра. Все словно бы признали, что они принадлежат друг другу, хотя их не связывали обещания. Соломон сказал бы, что оба они моногамны де-факто. Он бы наверняка обиделся и счел предательством, вздумай она переспать с другим, и предполагал, что она думает так же.

Но секс и дружба, доставляя немало удовольствия, не предполагали серьезной уязвимости. Поэтому Соломон удивился.

– Слышал? – спросила она. Голос ее был хриплым и срывался. Слезы текли по щекам, уголки губ загибались вниз.

– Наверно, нет, – ответил Соломон, пропуская ее к себе. Нора у него была стандартной планировки: первая общая комнатка позволяла готовить в ней простую еду и усадить троих гостей перед занимавшим четверть стены монитором. Дальше размещалась спальня, а за ней – стенной шкаф и ванная. На Марсе, как гласила расхожая шутка, нора человека была его замком, и ценность этого замка измерялась в пространстве для сна.

Кэйтлин рухнула на кушетку и обхватила себя руками за плечи. Соломон закрыл дверь. Он не знал, заговорить с подругой, обнять или то и другое сразу. Он чувствовал запах ее слез: они пахли солью, влагой и ее кожей. Она плакала у него на плече, пока любопытство и тревога не заставили его отказаться от роли плюшевой обезьянки.

– Ну, так что же я должен был услышать?

Она хрипло засмеялась – как закашлялась.

– ООН. Они проголосовали за разрыв договора об автономии. Их корабли берут разгон. Сорок кораблей, и все уже вышли на баллистическую кривую.

– Ох, – сказал он, а она снова расплакалась.

– Это треклятые сецессионисты. С тех пор как опубликовали свой манифест, все пошло всерьез. Можно подумать, это не шайка близоруких пидоров, мечтающих привлечь к себе внимание. А теперь они начали войну. Они не шутят, Сол. Они намерены швырять в нас камни, пока мы не превратимся в углеродный слой толщиной в десяток атомов.

– На это они не пойдут. Не пойдут, – сказал он и тут же пожалел, что повторился. Прозвучало так, словно он уговаривал сам себя. – ООН не первый раз нарушает договор, и всегда это означало просто, что они претендуют на новые ресурсы. Если они разбомбят наши инфраструктуры, ресурсов им не видать. Они нас просто запугивают.

Кэйтлин подняла руку – как школьница, желающая отвечать.

– Сработало. Меня запугали.

– И речь не о сецессии, что бы они ни говорили, – продолжал Соломон. Он разгорячился и больше не повторялся. – Речь о том, что Земле не хватает лития и молибдена. Даже разработка отходов дает недостаточно. Вот и все. Это вопрос денег, Кэйт. Не будут они сбрасывать камни. Кроме того, если начнут, мы ответим тем же. Наши корабли лучше.

– Восемнадцать кораблей, – напомнила Кэйтлин. – А они к нам послали сорок и еще столько же оставили в обороне.

– Но если они пропустят хоть один… – Он не стал заканчивать мысль.

Кэйт сглотнула и вытерла щеки ладонью. Он дотянулся до противоположной стены и оторвал ей кусок полотенца.

– Ты правда что-то знаешь, – спросила она, – или просто храбришься, чтобы меня успокоить?

– Ты ждешь ответа?

Она вздохнула и прижалась к его плечу.

– Это вопрос нескольких недель, – сказал он, – а то и месяцев.

– Так-так. Если бы жить тебе оставалось четыре месяца, как бы ты их провел?

– В постели с тобой – и не вылезал бы оттуда.

Она распрямилась и поцеловала его. В поцелуе была тревожная ярость. Нет, не ярость. Искренность.

– Пойдем, – сказал он.

Разбуженный тревожным гудком терминала, он смутно осознал, что слышит этот звук уже не первую минуту. Кэйтлин свернулась рядом: глаза закрыты, рот мирно приоткрыт. Сейчас она выглядела совсем молодой. Безмятежной. Отключая сигнал, он посмотрел на часы. С одной стороны, он бессовестно опоздал на смену. С другой – теперь лишний час уже не играет роли. На экране светились два сообщения от руководителя группы. Кэйтлин забормотала и потянулась. От этого движения с нее сползла простыня. Соломон отложил терминал, сунул руку под подушку и снова уснул.

Когда он проснулся в следующий раз, она сидела, разглядывая его. Мягкость снова ушла с ее лица, но красота осталась. Он улыбнулся и переплел ее пальцы со своими.

– Пойдешь за меня замуж?

– Ох, ты что это?

– Нет, правда, выходи за меня!

– Зачем? Из-за войны, которая убьет нас и всех наших знакомых, поэтому, что ни делай, никакой разницы? Торопимся завести что-нибудь постоянное, пока всякое постоянство не выдернули у нас из-под ног?

– Вот-вот. Выйдешь за меня?

– Конечно, выйду, Сол.

Свадьба была скромной. Подружкой невесты выступала Вольтер, шафером Соломона – Радж. Нашелся священник-методист, выросший в Пенджабе, но говоривший с псевдотехасской растяжкой долины Маринер. В научном центре было несколько церквей, и эта – по-настоящему красивая: всё, даже алтарь, вырезано из местного камня и покрыто прозрачным лаком, от которого все казалось влажным, сочным и ярким. По красному камню тянулись белые и черные линии, блестели вкрапления кристаллов. В воздухе густо пахло сиренью – Вольтер принесла из оранжереи целую охапку.

Они стояли рядом, обмениваясь традиционными обетами, и Соломон отметил, что лицо у Кэйтлин спокойное, как во сне. А может, ему показалось. Надевая кольцо ей на палец, он почувствовал, как что-то сдвинулось в груди. Он был безудержно, бессмысленно счастлив – как никогда прежде. Флоту ООН оставалось целых три недели пути. При самом худшем раскладе они проживут как супруги почти месяц. Жаль, что не собрались раньше. Например, в первую же ночь знакомства. И жаль, что встретились так поздно. На снимке, который они послали ее родителям, Соломон выглядел так, будто вот-вот запоет. Он терпеть не мог фотографий, но Кэйтлин их любила, поэтому он тоже полюбил.

Медовый месяц они провели здесь же, в отеле «Данбад Нова», вытирались полотенцами и мылись с мылом, наслаждаясь земной роскошью. Соломон купался вдвое чаще обычного, тепло воды и мягкость халата казались почти чудом. Как будто, окунаясь в декадентскую роскошь, он надеялся сойти за землянина.

Совпадение или нет, но это сработало. Неизвестно, какие переговоры шли за сценой, но корабли ООН раньше времени вышли на торможение, повернули и направились к дому. Соломон отслеживал их движение по новостям и пытался вообразить, каково десантникам на тех кораблях. Почти добраться до нового мира и повернуть, даже не увидев его. Больше полугода жизни у них ушло на политический спектакль. Кэйтлин сидела на краешке кровати, склонившись, не отрывая взгляда от экрана. Упивалась новостями.

Соломон, сидевший позади, спиной к изголовью, ощутил холодный, враждебный призрак тревоги.

– Кажется, наше постоянство затянется, – заметил он, постаравшись, чтобы это прозвучало как шутка.

– М-гм, – согласилась она.

– Это кое-что меняет.

– М-гм.

Он поскреб тыльную сторону ладони, хотя она вовсе не чесалась. Сухое шуршание ногтей по коже утонуло в голосе комментатора, так что Соломон скорее ощутил, чем услышал его. Кэйтлин запустила пальцы в волосы, спрятала ладонь в черной копне и вытащила снова.

– Так что, – спросил он, – хочешь развестись?

– Нет.

– Я ведь понимаю: ты думала вложить весь остаток жизни в один рывок. И если… если теперь ты бы выбрала иначе… я пойму.

Кэйтлин обернулась через плечо. Монитор осветил ей щеку, глаз, волосы – словно вся она была отлита из цветного стекла.

– Ты замечательный, ты мой муж, и я тебя люблю и доверяю тебе, как никогда и никому в жизни. Это я бы не променяла ни на что, кроме того же, только подольше. А что, ты хочешь сбежать?

– Нет, я из вежливости. Нет, не то. Вдруг почувствовал, как все ненадежно.

– Ты это брось. Кстати, ничего и не изменилось. Земле по-прежнему не хватает лития, и молибдена, и прочих промышленных руд. У нас они по-прежнему есть. На этот раз они отвернули, но никуда не делись и будут возвращаться снова и снова.

– Если не найдут способа применять для своих нужд другие металлы. Или не найдут другого источника. Все меняется. Может случиться что-то такое, что сделает эту проблему несущественной.

– Может, – согласилась она. – Это и есть мир, верно? Когда конфликт оттягивают до тех пор, пока не исчезнет причина для драки.

На экране разгонялись корабли ООН, за ними тянулись огненные дуги. Флот Земли возвращался восвояси.

* * *

Ручной терминал еще немного высвобождается из-под ткани кармана. Соломон совершенно уверен, что на бедре останется синяк шириной в футляр. Все равно. Он думает, работает ли голосовая активация, а если да, не слишком ли деформирована его гортань, опознает ли программа искаженный перегрузкой голос. Если нет, придется включать вручную. Расслабляться нельзя – сразу накатывает обморок, но помнить об этом все труднее. Умом он понимает, что кровь отливает к спине, накапливается в затылочных частях мозга, заливает почки. Он достаточно интересовался медициной, чтобы знать, к чему это ведет, да что толку? Терминал почти свободен, лежит в ладони.

Корабль вздрагивает, на экран выскакивает предупредительная надпись. Буквы янтарного цвета складываются в текст, но Соломон не может разобрать. Взгляд не фокусируется. Будь предупреждение красным, неполадка запустила бы отключение двигателя. Он выжидает несколько секунд в надежде, что неисправность усилится, но нет – яхта у него прочная. Хорошая конструкция, качественная сборка. Он снова переключает внимание на ручной терминал.

Кэйтлин сейчас должна быть в норе. Затевает ужин и слушает новости о кризисе на верфях. Если подать запрос на связь, она ответит. Он вдруг пугается мысли, что Кэйт подумает, будто он просто сел на свой терминал. Несколько раз окликнет по имени, засмеется и сбросит соединение. Когда она ответит, обязательно надо выдавить хоть какой-то звук. Пусть даже заговорить не удастся, она поймет: что-то случилось. Он тысячу раз набирал вызов не глядя, но сейчас все иначе, и мышечная память отказывает. Какой этот терминал тяжелый! Ладонь болит, словно по ней молотком били. И живот болит. В голове расцветает боль, какой Соломон и вообразить не мог. Ничто в его положении не радует, кроме мысли, что он победил. Сражаясь с терминалом, он в то же время прикидывает, что получается на практике. При такой эффективности двигателя корабль может весь рейс идти под тягой. Разгоняться до срединной точки маршрута, потом, отключив двигатель, перевернуться и пройти оставшиеся полпути на торможении. Даже привычная для марсиан треть g означает не только сокращение полетного времени, но и конец проблемам долгой невесомости. Он пытается подсчитать, сколько займет полет к Земле. Не получается. Все внимание – терминалу.

Топология его кишок резко меняется, и терминал теперь лежит на наклонной плоскости. Он начинает съезжать, а у Соломона нет сил его поймать – да и не успеть. Терминал уже сполз к боку, упал в кресло – всего на несколько сантиметров вниз. Соломон пытается приподнять левую руку, пришпиленную тяжестью рядом с ухом, но рука не движется. Совсем не движется. Даже не напрягается в ответ на мысленный приказ.

«Ох, – думает он, – у меня инсульт».

* * *

Они были женаты шесть лет, когда Соломон, собрав деньги, накопившиеся от лекций и премий, купил себе яхту. Небольшую – жилое помещение в ней было теснее его первой норы. Подержанная, почти пять лет на ходу, и, чтобы продлить ей жизнь, нужен был месяц в доке на орбитальной верфи. Внутренняя отделка в кремовых и оранжевых тонах Соломону тоже не нравилась.

Яхта восемь с половиной месяцев простояла в сухом доке после смерти прежнего владельца – президента какой-то лунной ассоциации. Его семья осталась на Луне и не собиралась на Марс, а корабль проще было по дешевке продать на месте, чем переправлять обратно. Для большей части населения Марса подобное суденышко было бы статусной игрушкой и не более. Вокруг планеты нет ни населенных лун, ни станций на линии Лагранжа – летать некуда. Полет к Земле оказался бы малокомфортабельным и небезопасным. Яхта могла крутиться на орбите. Могла выйти в окрестный вакуум и вернуться. Бессмысленность таких путешествий тоже способствовала снижению цены. Будучи символом богатства, покупка намекала, что у владельца многовато лишних денег. В качестве транспортного средства яхта была подобна гоночному автомобилю, не способному выехать с трека.

Для Соломона она оказалась идеальным испытательным судном.

Яхта была построена под знакомый ему двигатель, он сам участвовал в разработке конструкции. Просматривая спецификацию и отчеты ремонтников, он видел каждую деталь управления, каждый воздуховод и кожух. Соломон еще не ступил на борт, а яхта была ему знакома как собственная ладонь. Некоторые детали реактивной системы он разрабатывал лично – лет десять назад. А раз конструкция принадлежала ему, не пришлось убивать полгода на борьбу с чинушами, добиваясь разрешения на некоторые изменения в двигателе. От одной этой мысли он начинал самодовольно хихикать. Никаких вам разрешительных комиссий. Никаких техосмотров и рапортов о состоянии. Просто яхта, реактор, пара вакуумных скафандров и набор промышленных манипуляторов-уолдо, которыми Соломон обзавелся еще в школьные годы. В былые времена ученый мог разрабатывать у себя в сарае механизм ПЦР[2], или держать в подсобном флигеле ульи, или мастерить модели, которые перевернули бы мир, если бы изобретатель сумел заставить их работать. Соломон купил яхту, и это был самый своевольный, восхитительный и важный поступок с того дня, как он сделал предложение Кэйтлин.

И все же, хотя в голове расцветали зеленые ростки идей и проектов, испытаний и усовершенствований, он боялся сказать о покупке жене. И не зря, как оказалось.

– Ох, Сол, какой ты ребенок!

– Я не из жалованья купил, – оправдывался он. – Это все случайные деньги. Мои – наших я не тронул.

Кэйтлин сидела на диванчике в общей комнате и постукивала кончиками пальцев по губе, как всегда в задумчивости. Из системы лилась мягкая электронная музыка – эмбиент, перкуссия и струнные, заглушавшие шипение воздуха в вентиляции, но не вынуждавшие повышать голос. Как почти все новые строения на Марсе, их новая нора была больше, удобнее и глубже зарыта в землю.

– Ты хочешь сказать, что можешь, не советуясь со мной, тратить деньги со своего счета, если берешь меньше, чем заработал на премиях и надбавках? Так?

– Нет, – возразил он, хотя это было близко к истине. – Я хочу сказать, что на эти деньги мы не рассчитывали. Все наши долги оплачены. Нам не придется, отправившись за продуктами, обнаружить, что на счете пусто. Не придется оставаться на сверхурочные или брать дополнительную работу на стороне.

– Хорошо.

– А это важное дело. Моя идея магнитной обмотки для сопла действительно должна увеличить эффективность двигателя, если мне удастся…

– Хорошо, – сказала она.

Он прислонился к дверному косяку. Струны перешли на нежное арпеджио.

– Ты сердишься.

– Нет, милый, не сержусь, – мягко возразила она. – Когда сердятся – орут. А я – обижаюсь, потому что ты не поделился со мной забавой. Право, смотрю на тебя, вижу радость и волнение, и мне хочется их разделить. Хочется скакать, и махать руками, и говорить, как это здорово. Но эти деньги… Наша страховочная сетка. Ты не подумал, что растратил нашу страховочную сетку и, если мы оба о ней забудем, первый же непредвиденный случай нас прикончит. Я люблю нашу жизнь, значит, придется мне заботиться, не одобрять и отказывать себе в восторгах. Ты оставил мне роль взрослой. А мне не хочется быть взрослой. Хочется, чтобы взрослыми были мы оба, чтобы, когда ты вытворишь что-нибудь такое, оба могли ребячиться.

Она подняла на него взгляд, пожала плечами. Лицо ее было жестче, чем при первой их встрече. В волосах смешались черные и белые нити. Она улыбнулась, и он ощутил, как комок в груди растворяется.

– Я… наверное, меня занесло. Я увидел шанс, а мы могли себе это позволить…

– И ты рванулся к цели, не подумав, чем это отзовется. Ты же – Соломон Эпштейн, самый умный, правильный и методичный мужчина, какому случалось раз в жизни делать важный выбор по наитию. – Если бы не теплый смешок в ее голосе, это прозвучало бы приговором. А так – любовью.

– Зато я симпатичный, – сказал он.

– О, ты очаровательный. Просто я хотела бы заранее знать обо всех твоих новых затеях. Скажи, ты в следующий раз подумаешь о будущем?

– Да.

Они провели вечер, толкуя о мощности и эффективности, о реактивной массе и скоростном множителе. А потом перешли к ответственному планированию пенсионных накоплений и позаботились, чтоб завещания у них не устарели. Он чувствовал, что прощен, и надеялся, что она простит его и тогда, когда узнает, во что обходится содержание яхты. Эту ссору можно было отложить на будущее.

Днем он, как обычно, работал со своей группой. Ночами просиживал перед монитором в норе над собственной разработкой. Кэйтлин создала в сети группу из Лондерс Нова. Они обсуждали, каким образом компании вроде «Квиковски» могут прервать витки угроз и разногласий, в которых запутались Земля с Марсом. Иногда он слышал ее разговоры с другими участниками – о пропаганде, о различиях в моральном кодексе и прочих правдоподобных на слух абстракциях. Кэйтлин каждый раз напоминала о литии и молибдене. А теперь и о вольфрамовых сплавах. Все прочее тоже было интересно, важно, информативно и глубоко. Но, пока не докопаешься до сути, проблему не решишь. Слушая ее разговоры, он всегда гордился женой. Гуманитарию никогда не избавиться от либеральных идей, но она многого достигла.

Тем временем пора было проверить его идеи и замыслы. Соломон, воспользовавшись новой системой общественного транспорта, отправился на дальнюю верфь. Вагоны, направляемые электромагнитами, скользили по безвоздушным тоннелям, как медлительные снаряды гауссовой пушки. Тесно и неудобно, но тем не менее быстро. Он попал к своей яхте за час до заката солнца за крутой марсианский горизонт. Напоследок еще раз проверил слабые места изготовленной модели, дважды прогнал диагностику и вывел корабль за пределы разреженной атмосферы. На орбите немного поплавал, наслаждаясь незнакомым ощущением невесомости, вскипятил себе в груше чай, пристегнулся к капитанскому креслу и пробежался кончиком пальца по старому сенсорному экрану.

Если Соломон не ошибся, усовершенствование должно было дать больше шестнадцати процентов дополнительной мощности. Получив сводку, он увидел, что ошибся. Эффективность упала на четыре с половиной. Он посадил корабль и по тоннелям отправился домой, угрюмо ворча себе под нос.

Согласно новому распоряжению ООН, все марсианские корабли впредь должны были изготавливаться на верфях Буша – на орбите Земли. Местные власти этого даже не комментировали; просто продолжали запланированные стройки и торговались насчет новых. ООН распорядилась посадить все марсианские корабли для инспекционного осмотра. Семь месяцев на подготовку группы инспекторов и еще почти шесть – на перелет: так уж совпало расположение планет на орбитах. Если бы верфь закрыли, Соломон лишился бы испытательного судна. Но зря он переживал – все верфи работали по-прежнему. Снова пошли слухи о войне. Соломон старался их не замечать. Уговаривал себя, что в этот раз все кончится так же, как в прошлый и позапрошлый.

Радж удивил всех, уйдя из компании. Он снял дешевую нору у самой поверхности и занялся продажей керамики ручной работы. Уверял, что счастлив как никогда. Вольтер развелась и пыталась собирать старую команду в барах. Их теперь осталось восемь человек, но редко кто поддавался на ее уговоры. Джулио с Карлом завели ребенка и оторвались от людей. Тори перешел в маленькую консультацию по химическим проблемам – контора якобы обслуживала все марсианские чартерные компании, а на самом деле существовала только за счет проекта терраформирования. Малик умер от неизлечимого рака позвоночника. Жизнь боролась, побеждала и терпела поражения. Экспериментальный двигатель Соломона почти сравнялся в эффективности с обычной моделью. Потом чуточку обогнал ее.

Почти день в день в годовщину покупки Соломон испытал яхту снова. Если он не ошибся, эффективность должна была повыситься на четыре с половиной процента от стандартной. Он работал в машинном зале, когда запищал ручной терминал. Вызывала Кэйтлин. Он ответил.

– Что случилось?

– Мы договорились о недельном отпуске на следующий месяц? – спросила она. – Я помню, что обсуждали, но забыла, что решили.

– Ничего не решили, да мне бы и не хотелось. Группа немного отстает от расписания.

– Непозволительно отстает?

– Нет, просто «легкое отставание».

– Ладно, тогда мы, пожалуй, съездим куда-нибудь с Мэгги Чу.

– Благословляю. Я, как закончу здесь, сразу домой.

– Хорошо, – сказала она и дала отбой.

Он проверил установку, подпаял обмотку в том месте, где на нее приходилась наибольшая нагрузка, и вернулся на капитанский пост. Яхта прорвала редкую атмосферу и вышла на орбиту. Соломон повторил диагностику, проверил, все ли готово к старту. Почти полчаса он плавал над креслом, удерживаемый только ремнями.

Запуская стартовую программу, он вспомнил, что его группа собиралась на уик-энд в Лондрес Нова и он подумывал провести эти дни с Кэйтлин. Интересно, успела она уже договориться с Мэгги или еще не поздно все изменить? Он нажал пуск.

Ускорение отбросило Соломона на спинку капитанского кресла и тяжестью навалилось на грудь. Правая рука упала на живот, левая – на обивку подголовника около уха. Лодыжки вдавились в подножку.

* * *

Корабль выводит долгую песнь, гортанную, страстную и печальную. Так пел в храме отец Соломона. Он понимает, что здесь умрет. Он слишком разогнался и ушел очень далеко от помощи. На какое-то время – может быть, навсегда – его яхточка станет среди пилотируемых кораблей рекордсменом по удалению от гравитационного колодца Земли. Спецификацию модели найдут в его норе. Кэйтлин умница, она сумеет продать разработку. Денег ей хватит на всю жизнь, сможет устроиться по-королевски. Если не о себе, так о ней он хорошо позаботился.

Будь у него управление, мог бы долететь до пояса астероидов. Мог бы отправиться в систему Юпитера, стать первым человеком, ступившим на Европу и Ганимед. Однако не выйдет, этим человеком станет кто-то другой. Зато тех, кто доберется, донесет туда его двигатель.

А война! Если расстояние измеряется временем, Марс окажется близко, очень близко к Земле, а Земля останется все так же далека от Марса. Такая асимметрия изменит все. Интересно, что они сумеют выторговать? Как станут действовать? Теперь литий, молибден и вольфрам будут в пределах досягаемости добывающих компаний – в неограниченном количестве. В поясе астероидов, на лунах Сатурна и Юпитера. То, что мешало Марсу с Землей заключить прочный мир, больше не имеет значения.

Боль в голове и позвоночнике усиливается. С трудом вспоминается, что надо напрягать бедра и плечи, помогать усталому сердцу качать кровь. Он снова на грани обморока и не знает, от инсульта это или от перегрузки. Он точно помнит, что подъем кровяного давления при инсульте до добра не доводит.

Песнь корабля меняет тон, теперь он поет буквально голосом отца, выпевает слоги на иврите. Соломон если и знал, то давно забыл, что они значат. А, вот и эффект ауры. Любопытно.

Он хотел бы еще хоть раз увидеть Кэйтлин. Попрощаться, сказать, что любит ее. Он хотел бы увидеть, что даст людям его двигатель. Сквозь оглушительную боль пробиваются и заливают его покой и эйфория. «Так всегда было, – думает он. – С тех пор как Моисей увидел Землю обетованную, куда ему не суждено было ступить, люди хотят знать, что будет дальше». Он задумывается, не это ли придает святость Земле обетованной – то, что ты ее видишь, но не можешь в нее попасть. Там, где нас нет, трава всегда зеленее. Такое мог бы сказать Малик. Кэйтлин бы посмеялась.

Ближайшие несколько лет, а то и десятилетий будут завораживающе интересными, и это из-за него. Он закрывает глаза. Жалеет, что его там не будет.

Соломон расслабляется, и пространство обнимает его, как возлюбленная.

Чужие собаки

Луны-палочки появились за день до того, как Кара убила птицу.

Нет, не совсем так. Луны-палочки – родители звали их платформами – были всегда, сколько Кара себя помнила. По ночам они светились отраженным солнечным светом, как апельсиновые косточки, а днем виделись светлыми черточками в голубом небе. В книгах, которые она читала, луна всегда была бледным диском или обгрызенным печеньем, но то земная луна. На Лаконии луны другие.

Так что нельзя сказать, что они появились накануне, перед убийством птицы. Просто тогда они впервые загорелись красным, голубым и золотым. Родители оторвались от ужина и вышли во двор, вглядываясь в небо, и они с братишкой Ксаном тоже. Отец разинул рот, засмотревшись. Мама хмурилась.

На следующий день, лежа в синем клевере у пруда, разомлевшая на солнце Кара любовалась плывущими в небе блестящими лунами-палочками. Они теперь днем сияли так же ярко, как звезды ночью. И переливались красками, как в видео про обитателей моря. Как будто они стали немножко живыми. Они проплывали с востока на запад, кружево высоких облаков проходило под ними, а Кара со дна гравитационного колодца любовалась небесным простором, словно его нарочно вывесили ей напоказ.

Она больше всего любила побыть одна у пруда. По берегу изгибом тянулся лес. Толстые деревья в три или четыре ствола сплетались узлами, а потом выбрасывали черно-зеленые плети длинней ее тела и такие густые, что в нескольких шагах от опушки словно в пещеру попадаешь. Кара умела, когда хотелось, прятаться от яркого солнца Лаконии. Синий клевер у воды был мягче домашней постели и, примятый ее тяжестью, пах растертым на ладошке дождем. Ручейки, наполнявшие пруд и вытекавшие с другой стороны, бормотали и клекотали в мягком нестройном созвучии с козловолосыми лягушками. И еще разные звери приходили сюда попить, поохотиться или отложить яйца. Кара могла валяться здесь часами: прихватывала перекус и ладонник, чтобы почитать, порисовать, поиграть в игры подальше от родителей и Ксана. И подальше от города, солдат и Мари Танненбаум, с которой они, когда не ссорились, были лучшими подругами. В городе – самом большом на Лаконии – жило пять тысяч человек, а пруд давал Каре место от него спрятаться.

Она прожила половину десятого года, но видела только третье лето. Мама объясняла, что Лакония обходит свою звезду медленнее Земли, и толковала про наклон оси, пока Кара не притворялась, что поняла, чтобы поговорить о другом. Ее это не задевало. Лето есть лето, а день рождения есть день рождения. Общего между ними не больше, чем между сэндвичем из орехового хлеба и ее туфлями. Незачем всюду искать связь.

Она почти уснула, когда услышала тихий топоток и треск подлеска. Сперва решила, что померещилось, но, когда попробовала превратить звуки в музыку, которую порой слышала во сне, ничего не вышло. Она открыла глаза – а ведь даже не заметила, когда они закрылись. В кружащемся облачке голубых светлячков из-за деревьев показалась собака.

Длинное приземистое тело держалось на четырех лапах, прикрепленных как-то не так – будто на рисунке художника, только понаслышке знавшего, что такое лапы. Челюсти были маловаты для такой морды, и выпуклые карие глаза поставлены так, что взгляд казался виноватым. Кара таких прежде не видела, но это было обычное дело.

– Привет, – заговорила она, потянувшись. – Ты кто?

Собака остановилась.

– Не бойся, – успокоила Кара, – я друг. Видишь? – Она помахала рукой.

При таких скошенных глазах трудно было судить, но она решила, что зверь смотрит на нее. Кара медленно, старясь не спугнуть, села. Никто из обитателей Лаконии не ел людей, но иногда они пугались, а мама не раз говорила, что испуганный может быть опасен.

Собака подняла глаза на луну-палочку и снова опустила на девочку. У той вдруг закружилась голова, вернее, не закружилась, но что-то вроде того, так что она совсем растерялась. Собака шагнула к ней, и из темноты под деревьями показались еще две. И еще две.

С пруда зашипел солнечник – растопырил кожистые крылья, чтобы казаться крупнее, и оскалил зеленоватые зубки. Свирепая мордочка стала совсем старушечьей, а дюжина только что вылупившихся птенцов шмыгнули за спину мамаше. Первая собака повернулась к солнечнику-маме и отрывисто прокудахтала: ки-ка-ко. Остальные четыре подхватили. Птица-мама, поворачиваясь к каждой по очереди, шипела, брызгая слюной из уголков рта. Крик «ки-ка-ко» отдавался эхом, слишком далеким для тесной прогалины у пруда. У Кары чуточку заболела голова. Девочка опустилась на колени, отчасти из страха, как бы собаки не съели солнечников, потому что она не любила смотреть, как кого-то убивают, а больше ради того, чтобы они замолчали. Ее пакетик с завтраком и ладонник откатились в клевер. Когда Кара встала и шагнула вперед, собаки затихли, уставившись на нее, и ей пришло в голову, что это все-таки сон.

Она встала между собаками и берегом. Птица-мама снова зашипела, но этот звук показался Каре очень далеким. Собаки подошли, обступили ее, как дети учительницу. Издалека что-то подсказывало ей, что, может быть, стоит испугаться. Пусть собаки и не едят людей, все равно могут наброситься, потому что она стоит между ними и добычей. Кара не знала, почему она так уверена, что не бросятся.

– Вам сейчас сюда нельзя, – сказала она.

Собака-вожак, та, что показалась первой, смотрела мимо нее на воду. А потом перевела смущенный пучеглазый взгляд на Кару.

– Может, потом, – сказала та. – Потом можете прийти. А сейчас уходите. Идите себе. Кыш!

Она махнула рукой на деревья и тень под ними. Собаки застыли – жутко, полностью застыли на длину двух полных вдохов, а потом развернулись и на своих странных ногах заковыляли к лесу.

Кара почему-то удивилась. Как будто крикнула дождику «Перестань!», а он и перестал. Может, собаки просто решили с ней не связываться. И все равно случившееся немножко походило на чудо. Птица-мама теперь плыла вдоль берега, от Кары. Добравшись до дальнего края пруда и развернувшись, солнечник тихонько закрякал, забыв и об опасных собаках, и о Каре. Солнечники были не особенно умными – и даже не особо симпатичными, – но Кара все-таки радовалась, что не дала их съесть.

Она снова завалилась в синий клевер, но ленивая дремота отступила. Кара пробовала закрыть глаза, потом принялась рассматривать луны-палочки и переливы света на них, но всем телом чувствовала, что сон не вернется.

Она выждала несколько минут, чтобы убедиться, потом со вздохом села и подобрала ладонник и завтрак. Солнце стояло высоко, зной уже немножко давил к земле, а ела она давно. Кара вскрыла упаковку. Сэндвичи были простые, как раз как она любила: два ломтика орехового хлеба толщиной в ее большой палец и между ними слой патоки с корицей. Мама рассказывала, что мед вкуснее патоки, но на Лаконии не водилось пчел. Кара только раз видела их на картинке, и, по ней судя, мед ей бы не понравился.

Она откусила кусок, прожевала, проглотила и снова откусила. Маленькие солнечники выскакивали из воды, пробегали по земле и снова плюхались в пруд, сердито брызгались. Птица-мама не обращала внимания на их отчаянный писк, и они скоро перестали добиваться ее внимания, занялись плаванием и поисками пищи. Земные птицы ни на каких лаконских особо не походили, зато Кара немножко помнила, как с ними обращаться. И делиться. Когда птица-мама приблизилась к ней, Кара отломила кусочек хлеба и кинула в воду. Птица-мама набросилась на него, как на врага, и жадно проглотила. Потом она отрыгнет мелкие крошки на корм птенцам. Кара не первый месяц наблюдала за солнечниками на пруду. Она лучше всех знала, как они себя ведут.

И поэтому изданный птицей-мамой звук – вроде визга со щелчком посередине – оказался для нее внове. И для птенцов тоже. Они собрались вокруг матери, взбудораженно защебетали, захлопали крылышками по воде. Птица-мама их будто не замечала. Голова ее болталась на длинной тонкой шее. Расплывающийся взгляд стал яростным и недоумевающим.

Кара отложила сэндвич, в груди у нее стягивался комок. Что-то было не так. Птица-мама закружилась в воде в одну сторону, потом в другую, так бешено, что опрокинула двух малышей.

– Эй, – сказала Кара, – перестань. Не обижай маленьких.

Но птица, в отличие от собак, ее не услышала. Она расправила крылья, дважды хлопнула по воде и тяжело взлетела. Кара ухватила взглядом полуприкрытые глаза, разинутый зеленозубый рот, а потом птица-мама рванулась в полете, замерла и упала. Она не сделала попытки остановить падение, так и рухнула в клевер.

– Птица-мама? – позвала Кара, шагнув к ней. – Птица-мама, что с тобой?

Птенцы раскричались, лезли друг на друга в безумной свалке. Птица-мама попыталась найти их по голосам, но только раз или два мотнула растерянно головой и уронила ее. Кара протянула руку, помешкала и подхватила на ладонь теплое мягкое тельце. Птица-мама разок прошипела, но как-то вяло, и закрыла сердитые черные глаза.

Кара бросилась бежать.

Дорожка к дому была немногим шире звериной тропы, но Кара изучила ее, как коридор перед своей комнатой. Она оступалась только потому, что не могла вытереть слезы – обе руки были заняты птицей. До дома оставалось еще триста метров, когда птица привстала у нее на ладонях, выгнула спинку и кашлянула. И замерла. Уже показались глинобитные стены дома – красновато-рыжие, с темно-зелеными панелями солнечных батарей, развернутых к солнцу, – и Кара принялась звать мать. Она хотела верить, что время еще есть. Птица-мама не умерла.

Она хотела верить. Но умом знала.

Дом стоял прямо на опушке леса. Стены из набитых землей мешков напоминали наползающих друг на друга змей – так строились все здания первой волны колонизации. Эти стены окружали купольный огородик, где семья растила овощи на еду. Открытые настежь окна впускали внутрь воздух и насекомоподобных созданий. Окна были даже в сараюшке, где отец держал машинку для стрижки вьющихся растений и тачку для вывоза палой листвы.

Кара прошлепала по мощеной дорожке, сквозь слезы все: дом, небо, деревья – расплывалось, как во сне. Где-то поблизости прозвучал голос Ксана, ему отозвался его приятель Сантьяго. Кара не стала прислушиваться. В прохладный сухой воздух внутри помещения она вошла, как в иной мир. Лучи света, пробиваясь в окна, высвечивали пыль. Только здесь бегом бежавшая от самого пруда Кара замедлила шаг. Мышцы горели, огромные, как океан, ужас и горе забили ей горло, и когда вошла мать – ростом выше отца, темноволосая, застегивая на шее ожерелье из смолы и стекла, словно в гости собиралась, – Кара просто молча протянула ей тельце птицы-мамы. Она не смогла даже попросить о помощи.

Мать отвела ее на кухню и села перед ней и птицей, пока Кара сквозь всхлипы выкашливала свое понимание случившегося. Она чувствовала, что выходит все всмятку: птицы, собаки, птенцы, хлеб, – но ей надо было выбросить это из себя, и она надеялась, что мама разберет. И ей тогда объяснит.

Вошел испуганный, с круглыми глазами Ксан, погладил сестру по плечу, утешая. Мать улыбкой попросила его выйти. Сантьяго возник в дверях и растаял – любопытствовал и не хотел выдавать этого. Трагедия притягивает.

Наконец слова у Кары иссякли, и она замолчала, чувствуя себя совсем пустой. Будто сдулась. Сдалась. Трупику птицы-мамы на столе было все равно. Смерть отняла у птицы ее мнение.

– Ох, малышка моя, – произнесла мама Кары. – Как жаль.

– Это из-за меня, да? – спросила Кара. – Это я ее убила, разве нет?

– Ты не хотела. Это вышло случайно. Просто случай.

– Но я читала в книжке, – сказала Кара. – Птиц кормят хлебом. В книжке старушка гуляла в парке и кормила. И они не умирали. Все было хорошо.

Мать взяла ее за руку. Это было непривычно, но Кара понимала, что, будь она помладше – хотя бы как Ксан, – мама бы ее обняла. А теперь она уже большая девочка, больших не обнимают. А за руки держаться можно.

– Это не птицы, маленькая. Мы их так называем, потому что они чем-то похожи на птиц. Но у настоящих птиц перья. И клювы…

– Таких я никогда не видела.

Мама глубоко вздохнула и выдохнула улыбку.

– Когда на планете возникает жизнь, эволюция может пойти разными путями. Использовать разные белки. По-разному передавать информацию новому поколению. На Земле выбор был сделан давным-давно, и все земное имеет между собой что-то общее. В нас одни и те же белки. Мы одинаковым способом извлекаем из пищи химическую энергию. У нас одинаково устроены гены. А на других планетах был сделан другой выбор. Поэтому мы не можем есть то, что растет на Лаконии. Нам приходится выращивать растения с того же эволюционного древа, что мы сами.

– Но та старушка кормила птиц хлебом, – повторила Кара. Мать не поняла, а она не умела лучше объяснить, в чем дело. В книгах старушки кормили птиц хлебом, а птицы не умирали. А птица-мама умерла.

– То было на Земле. Или где-то, где прижилось древо жизни с Земли. Создания на Лаконии едят не то, что мы. Все лаконское для нас несъедобно.

– Неправда, – возразила Кара. – Я же пью воду.

Мать кивнула.

– Только вода – очень-очень простое вещество. Ничто живое не может обходиться без воды, потому что вода ближе к минералам и…

– Дот, – гаркнул за окном отец, – нам пора выходить!

– Я на кухне, – отозвалась мать.

Шаги. Отец вырос в дверях, челюсти сжаты, губы в ниточку. Он причесался и надел свою лучшую рубашку. И обвел взглядом Кару, мать, птицу-маму, всем видом вопрошая: «Какого черта?»

– Кара нечаянно отравила солнечника, – сказала ему мать, словно услышав вопрос.

– Дерьмово… – Отец поморщился на собственную грубость. – Мне очень жаль, детка. Это тяжело. Но, Дот, нам пора брать ребят и выходить.

Кара насупилась.

– Куда?

– Солдаты в гости к себе пригласили, – сказала мама. – Праздник по случаю включения платформ.

Она не улыбалась.

– Мы должны там быть, – проговорил отец, обращаясь больше к матери, чем к Каре. – Если не появимся, станут спрашивать, почему нас нет.

Мать Кары указала на свое ожерелье: «Я готова». Отец переминался с ноги на ногу. Кара ощущала тяжесть его тревоги как руку на плече.

– Мне тоже надо?

– Нет, детка, – ответил отец. – Если хочешь остаться дома хранительницей очага, это можно. Обязательно только нам с мамой.

– И Ксану, – добавила мать. – Если у тебя нет желания следить, чтобы он не попал в беду.

Кара поняла, что мать хочет пошутить, и хихикнула. Но смешно ей не было. Мать пожала ей пальцы и выпустила.

– Мне тоже жаль солнечника, малышка.

– Ничего, – сказала Кара.

– Мы вернемся к ужину, – пообещал отец и скрылся в глубине дома. Почти сразу Кара услышала, как он зовет Ксана и Сантьяго. Фокус семейной жизни сместился от нее. Птица-мама была забыта. Кара не взялась бы объяснить, почему ее это беспокоит.

До города полчаса ходу мимо полудюжины таких же, как у них, домиков. Все старые дома строились первой волной – учеными и исследователями, которые, как и ее родители, прилетели на Лаконию сразу после открытия врат. А вот сам город появился позже, вместе с солдатами. Даже Кара уже помнила, как строительные автоматы-уолдо закладывали фундаменты казарм и городской площади, дома для военных и термоядерную станцию. Другие солдаты пока жили на орбите, но город рос с каждым месяцем – новые здания, новые улицы. Другу Ксана, Сантьяго, уже исполнилось семь лет. Он был сыном солдат и таким же храбрым. Он часто один приходил к ним от своего дома поиграть. Отец Кары говорил, что со временем город окружит все их дома. Пруд и лес засыплют, сведут, застроят. Он говорил так, что нельзя было понять, хорошо это или плохо. Просто перемены – так зима сменяется весной.

Но все-таки пока ее дом был ее домом, а город – городом, и Кара могла посидеть на кухне, пока остальные куда-то собираются. Птица-мама не шевелилась. Чем больше Кара смотрела на птицу, тем меньше ей в это верилось. Как можно быть такой мертвой, когда только что плавала, летала, кормила малышей? Невозможно, как если бы скала запела. Птенцы, конечно, уже гадают, что случилось. Зовут мать. Кара задумалась, догадаются ли они вернуться к гнезду, когда некому показать, что пора.

– Мама? – позвала Кара, пока отец выпроваживал Ксана с Сантьяго за дверь. – Мне нужен дрон для сбора образцов.

У мамы, когда она бывала недовольна, между бровей пролегала такая маленькая морщинка – даже если мама в это время улыбалась.

– Малышка, ты же понимаешь, я сейчас не могу сходить. Мы с отцом…

– Я сама схожу. Просто мне надо позаботиться о малышах птицы-мамы. Всего несколько дней, пока они привыкнут, что ее нет. Я все испортила. Теперь я должна исправить.

Морщина разгладилась, взгляд смягчился. Каре уже казалось, что мама согласится.

– Нет, маленькая. Извини. Этот дрон – тонкое устройство. А если с ним что-то случится, нового нам не достать.

– Но ведь… – Кара кивнула на птицу-маму.

– Когда приду, мы его вместе запустим, если не передумаешь, – сказала мама, скорее всего, покривив душой. Ксан вернется уставшим и будет капризничать, и родители тоже устанут. И сразу захотят лечь. Им за серьезными делами будет не до стайки маленьких солнечников.

Снаружи их окликнул Сантьяго, в его голосе звенело молодое мужественное нетерпение. Мать сделала движение к двери.

– Хорошо, мама, – сказала Кара.

– Спасибо, малышка. – С этими словами мать вышла. Голоса еще звучали, но слов было уже не разобрать. Заорал Ксан, Сантьяго рассмеялся, но уже где-то дальше. Еще минута, и они скрылись. Кара одна сидела в затихшем доме.

Она прошлась по комнатам, глубоко засунув руки в карманы и хмурясь так, что заныли брови. Стены возле дверей все так же испачканы прикосновениями рук: пятна копились месяцами и годами. По углам шелушится белыми чешуйками скрепляющий конструкцию ламинат. Дом состарился – его рассчитывали на пять лет, а живут уже восемь. Ее комната с высоким раскладным диваном, напротив комната Ксана с таким же. Ее окно выходит на проселок, по которому только что ушла семья. Гнев засел у нее под ребрами, в животе, и выгнать его не получалось. Из-за него дом казался тесным и мерзким.

Она повалилась на диван, уставилась в потолок и подумала, не заплакать ли. Но не стала. Просто полежала немножко, переживая. А когда ей это надоело, перевернулась и подгребла к себе книги. Тонкую жестяную планшетку, настроенную на нее. Родители загрузили в нее стихи, игры, математические задачи, рассказы и сказки. Если бы сумели связаться с сетью по ту сторону врат, можно было бы обновить. Но пока здесь солдаты, ничего не выйдет. Содержание планшетки подбиралось для маленькой девочки, младше Ксана, но другого у нее не было, и она радовалась и этому. Раньше радовалась.

Она открыла рассказы, поискала среди них один – словно ранку расчесывала. На поиски ушло несколько минут, но все-таки Кара нашла. Книжка с картинками: «Эшби Аллен Аккерман в Париже» – про девочку с Земли. Иллюстрации были акварельные, серо-голубые, с искорками золота в уличных фонарях. Эшби с подружкой-обезьянкой Тан-Тан танцевали в парке на фоне высокой, витой, прекрасной высотки Данио. Но то, что искала Кара, располагалось на краю картинки. Старушка, сидя на скамейке, бросала крошки хлеба птицам, которых мама называла голубями. Вот откуда ее гнев. Старушка поделилась с птицами, и никто не умер. Никому от хлеба не было вреда. И это даже не совсем ложь, потому что, как видно, на Земле так можно. В Париже. Где она никогда не была и наверняка не побывает. А раз все ее книжки рассказывают о местах, где другие правила, они вовсе не про нее. Это как прийти однажды в школу и обнаружить, что школьная математика для тебя не работает, что, если ты получаешь такой же ответ, как у других, твой неверен.

Так что, нет, это не ложь. Это глубже лжи.

Кара приготовила себе суп из бобов с луком и съела его в одиночестве.

Она думала, что от переживаний не удержит в себе еду. Вышло наоборот, еда ее немного успокоила. Тишина в доме была почти приятной. Может, это от сахара в крови. Так сказал бы отец. Кожа птицы-мамы стала блестящей, как будто покрылась маслом или воском. Можно было так и оставить ее на кухонном столе. Кара подумала, не отнести ли обратно – пусть птенцы поймут, что ждать нечего. Что они теперь должны сами о себе заботиться. Она надеялась, что они найдут дорогу к гнезду. Там было кому съесть не спрятавшихся на ночь маленьких солнечников.

– Бл… – сказала пустому дому Кара и замолчала, потрясенная собственной дерзостью. Мать даже отцу не разрешала сквернословить, но сейчас их обоих здесь не было. И вот, словно проверяя, остались ли правила правилами, она повторила: – Бл…

Ничего, конечно, не случилось, ведь некому было за ней следить. А раз никто не смотрит…

Дрон для сбора образцов лежал в керамической коробке у кровати матери. Защелки приржавели, но все-таки открылись. Только поскрипели немножко. Сам дрон был составлен из маленьких, с палец Кары, вихревых двигателей, соединенных так, чтобы менять конфигурацию в дюжине разных вариантов. Рядами солдатиков торчали два десятка съемных уолдо на все случаи: отбивать образцы пород, брать кровь, – но Каре нужны были только три хватающих механизма, а из них – только два с гибкими силиконовыми захватами. Она положила уолдо в карман, дрон взяла на руки, как ребенка, и закрыла коробку, прежде чем направиться в сарай.

Птица-мама и дрон уместились на отцовской тачке, и еще осталась уйма места. Подумав, Кара прихватила маленькую ручную лопату. С помощью дрона она переправит птенцов в гнездо, а потом похоронит птицу-маму как положено. Этого мало, но ей под силу, и она это сделает.

Солнце уже начало долгий пологий спуск к ночи. Надвигавшийся с востока стелющийся туман пах остро, как мята, а тени деревьев в покрасневшем свете стали зеленоватыми. Единственное колесо тачки иногда застревало, и тележка дергалась за спиной, как заика, пока Кара ее не высвободит. Кара, опустив голову и поджав губы, шла к пруду. То, что стягивало ей лопатки, наверное, называлось решимостью.

Лес принадлежал почти ей одной. Ксан здесь иногда играл, но ему нравилось общество других детей, так что он больше времени проводил в поселке. Отец и мать занимались домом или работали в общественных парниках – на самом деле никакого пара там не было, – чтобы не иссякали запасы продовольствия. Кара знала лесные звуки, хотя не всегда – кто их издает. Она различала перестук крючковатой лианы и прямой, стрекот красного сверчка и зеленого. У многих здешних существ еще не было имен. Лакония – целый мир, а люди прожили в нем всего восемь лет. Даже потрать она всю жизнь, давая имена всему, что видела за день, многие виды остались бы безымянными. Кару это не волновало. Они и без имен остаются сами собой. То, что встречалось часто, получало названия, чтобы ее ровесники и взрослые могли об этом говорить. Солнечники, веревочные деревья, зубастые черви, стеклянные змеи, мерзотники… То, о чем не говорили, обходилось без имен, а если она сама придумывала имя, то порой тут же его забывала.

Ничего удивительного. С именами всегда так. Это просто удобный способ о чем-то говорить. Лакония – только потому Лакония, что ее так назвали. Пока не пришли люди, она была безымянной планетой. А если название и имелось, те, кто его дал, уже умерли, так что это неважно.

Пока Кара добралась до пруда, в небе остались только несколько золотых полосок – подсвеченных солнцем высоких облаков. Птенцы еще плавали и отчаянно заверещали при ее появлении. Вода уже потемнела – до нее дотянулись тени из-под деревьев. Скоро появятся ночные животные: чесуны, обезьяны-висельники и стеклянные змеи. Кара подчинила дрон своему ладоннику. Панель управления оказалась непривычно сложной, сбоку висело меню на дюжину непонятных ей режимов. Она была почти уверена, что сделает все, что нужно, на базовой настройке. Всего-то и надо: выловить малышей из воды и перенести в гнездо. И, пожалуй, подкинуть им туда какой-нибудь пищи. Сделать то, что сделала бы птица-мама. Потом она похоронит птицу-маму, и все будет… нет, не хорошо. Но не так плохо, как могло бы. Кара достала из кармана уолдо и мысленно примерила их к птенцам, щурясь в сгущающейся темноте, прикинула, смогут ли они удержать маленькие тела, не повредив.

– Извините, – обратилась она к бледным круглоротым птенцам, прилаживая к дрону меньший уолдо. – Я в этом деле новичок.

Один птенец заметил тело птицы-мамы в тачке и стал выкарабкиваться на берег, чтобы проковылять к ней. Вот с него можно и начать. Кара, поджав под себя ноги, села в клевер и запустила дрон. Машинка, взлетая, зажужжала.

Первый птенец пискнул, зашипел и пустился наутек. Кара с улыбкой покачала головой.

– Ничего, маленький, – сказала она. – Это же я. Все будет хорошо.

Но ничего хорошего не вышло. Птенцы рассыпались по краям пруда и огрызались на приближающийся к ним дрон. Когда машинка сумела подхватить одного, тот вывернулся на высоте полутора метров и свалился обратно в воду. Кара ничего плохого им не хотела, но близилась ночь, и надо было скорее отправить их в гнездо, похоронить птицу-маму и успеть домой до возвращения родителей с Ксаном. От спешки все получалось еще хуже. Она только тогда заметила, как сжимает челюсти, когда у нее заныли зубы. Без малого за час она сумела благополучно переправить в гнездо всего троих. Птица-мама укоризненно смотрела из тачки невидящими глазами. У Кары болели руки, она истратила половину заряда дрона.

– Ну что же ты! – вырвалось у нее, когда один из оставшихся двух птенцов юркнул в прибрежные заросли. – Перестань. Ты только…

Она направила к нему мягкие резиновые когти, но маленький солнечник укусил их и стал рвать неокрепшими зубками. Он вывернул голову и поплыл от аппарата, оставляя за собой мелкую рябь, а потом остановился, закачался на воде и принялся как ни в чем не бывало выкусывать себе крылья. Кара подвела к себе дрон и задумалась. Оставшиеся птенцы были самые крупные. И самые проворные, и не так быстро уставали. Может, они уже достаточно выросли, чтобы и без нее спастись от хищников? Может, им и не надо в гнездо?

Один из малышей подплыл к ней, чирикнул и встряхнул бледными кожаными крылышками. Как только дрон перестал жужжать, птенец успокоился, хотя и проявлял недовольство. Его черные глазки стреляли по сторонам, с одинаковым равнодушием осматривая лес и пруд, тачку и Кару. Он был совсем рядом.

Кара осторожно, чтобы не спугнуть, приблизилась к нему. Маленький солнечник запыхтел и окунул головку в воду, и тогда Кара прыгнула. Холодная вода намочила рукава и забрызгала лицо, зато извивающийся комочек дергался в ее ладонях, шипел и кусался. Она выпрямилась, улыбаясь до ушей.

– Попался, малыш, – сказала она. – Ох, тебе больно, зато сейчас я тебя отправлю в безопасное место.

Только вот она не знала, как теперь поступить. Чтобы управлять дроном с уолдо, требовались обе руки, но стоит отпустить солнечника, он снова удерет. Гнездо на дереве висело довольно низко, она сумела бы подтянуться к нему на одной руке. Кара шагнула назад, высматривая дорогу в густой листве.

Под ногой хрустнуло, она не сразу поняла что, а когда поняла, ужаснулась. С визгом выпустила птенца и отскочила. В клевере блестел дрон, два двигателя были вмяты в корпус ее тяжестью. Кара упала на колени, протянула руки, пальцы задрожали – хотелось все поправить и страшно было коснуться. Дрон сломался. Мамин дрон, который невозможно заменить, потому что такие поставляли с Земли, а теперь оттуда ничего не привозили. Ее накрыло чувство ужасной вины, которую невозможно исправить, – смятое тельце птицы-мамы и смятый дрон слились воедино.

Это уже слишком. Она спрячет дрон, хотя бы на время. Коробка на месте, мама неделями может не замечать. Месяцами. Если Кара оставит его здесь, где им можно заняться. Если она сохранит его до света, может, сумеет починить. Она подняла дрон, чувствуя, как щелкают друг о друга керамические детали, ощущая рваные края там, где раньше были гладкие округлости цилиндров, и понимая, что в клевере еще остались обломки. Воровской инстинкт привел ее к берегу пруда. Она сунула машинку под куст и навалила сверху сухих древесных плетей, почти не замечая, что все это время всхлипывала. Все устроится. Все как-нибудь устроится.

Не устроится…

Обернувшись, она увидела собак.

Она не слышала, как они вышли из темноты, а теперь они стояли неподвижно, словно каменные. Пять пар глаз смотрели на нее, словно извиняясь, что помешали.

– Что? – вскрикнула Кара, махнув на них ослабевшей рукой. – Чего вам?

Ближайшая собака – та самая, что появилась первой в прошлый раз, – присела и потянулась к ней мордой. Ее лапы сложились так, будто в них было слишком много суставов. Кара шагнула навстречу, не зная, кричать на них, стукнуть или что-то еще. Лишь бы отвлечься от своей беды. Она подхватила с земли лопату, замахнулась ею, как оружием, но собаки не шевельнулись. Им только вроде бы стало за нее стыдно. Три долгие секунды Кара дрожала, прерывисто дыша, мокрая, холодная и больная, как сковырнутая болячка, а потом села на край тачки, повесила голову и расплакалась. Трупик съехал к борту накренившейся тележки, блеснул восковой пленкой смерти.

– Я не хотела ничего портить, – выговорила она. – Ничего не хотела портить, оно само… а я… а я… а я…

Снова раздался тот странный звук: «Ки-ка-ко, ки-ка-ко», – но теперь он не мутил голову, а будто бы утешал. Кара воткнула лопатку в мягкую землю у тележки и сложила руки на коленях. Собаки подошли ближе. На минуту ей подумалось, что они хотят ее пожалеть. Она поняла, в чем дело, только когда одна протянула широкую морду и взяла в пасть тельце птицы-мамы.

– Нет! Эй, нельзя! Это вам не еда! – Она потянулась к мертвым, окоченевшим лапкам птицы-мамы, но собака уже убегала рысцой, и другие вслед за ней скрылись в темном туманном лесу.

– Стойте! – крикнула Кара, но «ки-ка-ко, ки-ка-ко» затихало и вдруг смолкло, словно щелкнули выключателем. Кара стояла, забыв, как оказалась на ногах. Закат погас, спустилась ночь, и небо покрылось россыпью звезд. Два маленьких солнечника покряхтывали на пруду – тихие голоса обиженных птиц. Мокрые рукава холодили запястья. Кара опустилась на землю, откинулась навзничь, слишком выжатая даже для слез. Звуки леса вокруг вроде бы становились громче. Тихое кудахтанье слева, ему отвечают два сзади. Шорох крыльев. Сердитое бормотание солнечников, которых еще предстояло как-то изловить и переправить в гнездо. И чем-то подкормить. Все было ужасно, а от того, что нельзя все бросить, становилось еще хуже.

Высоко над ней переливались луны-палочки, волны света катились с края на край, производя ту чертовщину, которую они там производили.

Захлебываясь отчаянием, Кара не увидела связи между лунами и собаками. Только гораздо позже, когда уже умер Ксан…

* * *

Лакония была всего лишь одним из тринадцати с чем-то сотен новых миров. Родителям Кары, как всей первой волне, предстояло стать разведчиками. Мать прилетела сюда как инженер, отец – как геолог. Кара тогда была младенцем.

Она видела свои снимки в ладоннике матери – в герметичных подгузниках, плавающей в семейной каюте «Сагана». Корабль и сейчас можно было высмотреть на орбите – светлой подвижной точкой, если солнце падало на него под нужным углом, – но Кара совсем его не запомнила. Ксан родился через год после высадки, которой Кара тоже не помнила. В своих первых воспоминаниях она сидела дома на стульчике, рисовала в художественной программе ладонника, а мама напевала что-то в соседней комнате.

Вторым воспоминанием был приход солдат.

Родители об этом не говорили, так что Кара складывала историю из обрывков подслушанных разговоров. Что-то произошло по ту сторону врат. То ли взорвалась Земля. То ли Марс. Или Венера, хотя на ней вроде никто не жил. Так или иначе, научная экспедиция, рассчитанная на пять лет, осталась здесь навсегда. Солдаты пришли и стали править. У них были корабли на орбите, и на поверхности уже строились города. Солдаты создали поселок. Они определили правила, по которым он жил. У них был план.

– Вы, вероятно, заметили, – говорил инструктор Ханну, учитель, – что активировались орбитальные платформы.

Школа заняла помещение, где после первой высадки был кафетерий. Десять на восемь метров, купольный потолок и опоры, позволявшие использовать его как укрытие в бурю, если бы здесь бывали бури, от которых стоило бы укрываться. Внутренние слои герметичного покрытия с годами побелели и зашелушились, но первые страхи перед лаконской экосферой, заставлявшие отгораживаться строгим карантином, со временем улеглись, так что никто не спешил его обновить. Окон не было, светили лампы в керамических креплениях стен.

– Нас просят наблюдать за происходящими здесь, внизу, изменениями, – продолжал учитель, – и сообщать о них военным.

Глупо, подумалось Каре. На Лаконии все время все меняется. Если сообщать солдатам о каждом новом растении, это была бы работа на полный день. Впрочем, именно такой работой и занимались все родители или должны были заниматься. Кара задумалась, как живут люди на космическом корабле, без окон. Месяцами или годами нельзя на улицу выйти, нельзя услышать, как дождь стучит по крыше, побыть без Ксана и без родителей. Совсем никогда не оставаться одной. Не чувствовать солнца на лице. Ничего не меняется. Ничего нового. Ужас!

Но тут собрание кружка закончилось, и ребята рассыпались по комнате в поисках заданий на утро. Кара помогала Джейсону Лу с фонетикой, потому что была старше и уже ее изучила. Потом позанималась комплексным умножением. А потом наступила перемена, и все высыпали на лужайку, на солнце. Ксан с двумя мальчиками из младших перебежали дорогу, чтобы побросать камни в водохранилище водяного управления, хоть делать этого и не полагалось. С тех пор как лучший друг Сантьяго перешел в школу с военной программой, Ксан играл с ребятами из первой волны. Кара тоже, но ее это не тяготило. Все равно у нее не было подруг из солдат.

Все станет иначе, когда они перейдут в Нижний университет и будут учиться все вместе, первая волна вместе с солдатами. Но этого ждать еще два года. За это время многое может случиться.

Мари Танненбаум с Терезой Эканджо подсели к ней и вскоре завели с другими старшими игру «пометь зомби». Звонок на вторую половину дня прозвучал слишком скоро, но со временем всегда так. Оно бежит очень быстро, когда о нем не думаешь, а когда за ним следишь, течет медленно, как вязкая жижа. Ксан захотел, чтобы Кара и ему показала фонетические обозначения звуков – не столько потому, что интересовался предметом, сколько потому, что она показала Джейсону. Закончив, она поискала кое-что для себя.

Из класса был доступ к данным наблюдения, которые собирали разведчики со времени высадки на Лаконию. Солнечники – достаточно распространенный вид, о них должно было что-нибудь найтись: чем питаются, как взрослеют, сколько времени им требуется забота – то, что ей нужно. Потому что после школы Ксан сразу отправится играть с Сантьяго в центр. А ей можно будет взять велосипед – отец его распечатал для нее в начале лета – и ехать на пруд к птенцам.

Здания в городке были двух типов. Старые дома, как у семьи Кары, бурые и комковатые, сделанные из лаконской земли, скрепленной печатными пластинами ламината, – это первоначальный поселок. Другие – крепкие железобетонные конструкции – появились вместе с солдатами. И дороги тоже проложили новые и продолжали строить. Кара, как и все ребята, любила кататься по гладкой твердой поверхности, когда вместо комковатой ненадежной земли под колесами ровно гудит и гудение передается через руль прямо в кости. Кататься по дорогам не полагалось, потому что солдаты иногда гоняли по ним транспорты и кары, но ребята все равно катались.

Солнечный свет тепло давил на кожу. Воздух мягко пах прелью – видно, близился дождь. Мать звала этот запах «плесневелым кофе». Дымные комарики роились над головой странными, угловатыми стайками, похожими на неизвестный алфавит. Кара чуть не засмотрелась. Дорога упиралась в казармы и стройку, солдаты в строгой форме глядели на проезжающую девочку. Она помахала, и один махнул ей в ответ. А потом она снова выехала на земляную дорожку, и тут уж пришлось взяться за руль обеими руками.

Равномерный нажим на педали вместе с полуденным теплом ввел ее в подобие транса, приятное бездумье. Подъезжая к дому, она постаралась снова сосредоточиться. Сведений о жизни солнечников нашлось не так уж много, но она разыскала записки первых разведчиков. В них говорилось, что солнечники едят много всякого, но предпочитают, кажется, маленькие серые наросты на корнях водных растений. Кара решила, что птица-мама, ныряя в пруд, отковыривала эти серые бородавки, а всплывая, скармливала их птенцам. Значит, надо придумать, как делать это за нее. Самое малое еще несколько недель. Пока птенцы не повзрослеют настолько, чтобы разлететься и выстроить свои гнезда.

Дверь дома была открыта, впускала прохладный воздух. Кара поставила велосипед у дверей. Родительские голоса внутри звучали громко, как будто они переговаривались из комнаты в комнату. Голос матери опасно натянулся, как готовый порваться провод. Кара остановилась послушать.

– Рискуем мы. Пока мы здесь живем, все, что они делают, отзывается на нас. Они сами не знают, что хотят разбудить.

– Это понятно, – ответил отец. – Послушай, я не говорю, что ты не права. Но мы не в состоянии оценить, насколько велик риск. И… что ты предлагаешь?

Она изучила интонации родителей: как они звучали, когда знали, что они с Ксаном слышат, и как – если думали, что одни. Сейчас был взрослый разговор.

– С этим я не спорю, – сказала мать, и Кара задумалась, с чем «с этим». – Но вспомни Илос.

– Илос не контролировался. Адмирал Дуарте, по-видимому, уверен, что хотя бы отчасти может влиять на их поведение.

– И кстати, где они возьмут живые образцы? – Голос матери стал тонким от досады. – Ты этого хочешь?

– Ты в этом понимаешь лучше меня, милая. Протомолекула не только строит мосты, но и работает как интерфейс. А возможность общения с другими артефактами – это же…

Голос его затих в глубине дома – отец перешел в комнату к матери.

Кара оглянулась на сарай. Она была почти уверена, что машинка для взятия образцов из сердцевины корней сгодится для отскребания бородавок, но она тяжелая. Может, лучше засучить рукава и поработать руками? К тому же ей не хотелось вырывать корни.

По дороге к пруду она думала о школьной работе. Урок фонетики. Во введении говорилось, что дети выучивают фонетику по голосам родителей еще до того, как начинают различать слова. Младенцы усваивают местное произношение звуков – различия между дифтонгами Цереры и Североамериканской зоны совместных интересов, Кореей, Титаном и станцией „Медина“, – еще не умея понять, что учатся.

Кара читала, как на Земле пытались научиться говорить с осьминогами, воспитывая своих детей вместе с осьминогами в надежде, что человеческие дети вырастут билингвами – будут знать и осьминожий, и человеческий языки. Тогда это показалось ей сумасшедшей идеей, но как знать? Если вспомнить про фонетику, может, в этом что-то есть. Правда, насколько она помнила, с осьминогами никто не умел разговаривать, так что, как видно, ничего из этого не вышло.

Она шла по дорожке вдоль оставленных тачкой следов. Вода в пруду наверняка холодная. Она заранее представляла, каково будет окунуть в нее руку до плеча. И гадала, найдет ли малышей в гнезде. Может, они уже умеют сами выпрыгивать в воду, только Кара не знала, стоит ли этому радоваться.

Запах ненастья стал гуще, но облака виднелись только в вышине, дымкой затягивая солнце и давая совсем легкую тень. Ветерок едва шевелил плети деревьев, они тихонько постукивали, как сухой дождь. Кара задумалась, изучал ли кто-нибудь те серые наросты на корнях, выяснял ли, что они такое. Скорей всего, нет. Может, дело не в том, что на Лаконии так много всего, а в том, что так мало людей. На то, чтобы открыть и понять планету, нужно несколько жизней. Если до этого дойдет. В прошлом году на истории науки им рассказывали, как долго люди Земли разбирались в собственной экосфере, а ведь на Земле тысячелетиями жили миллиарды людей. На Лаконии всего несколько тысяч и меньше десяти лет.

Птенцы плавали в пруду, плескали бледными кожистыми крылышками и пищали друг на друга. Вот и хорошо. Хоть настолько они способны о себе позаботиться. Дрон сломан, но переносить их в гнездо все равно придется. Впрочем, вспоминать про дрон ей не хотелось.

– Ну, малыши, – заговорила Кара, – проверим, сумею ли я раздобыть вам пропитание.

Она встала на колени у самой воды, так что влажный ил промочил ткань штанин. В глубине просвечивали светлые корни. Она всмотрелась, запоминая. Рубашка наверняка промокнет, но все-таки Кара стала закатывать рукава.

Птица-мама зашипела на нее.

Кара отскочила на четвереньках при виде взрослой птицы, показавшейся из прибрежных зарослей. Птица оскалила зеленоватые зубы. Крошечное морщинистое личико исказила ярость, она рванулась вперед, распластав крылья. Птенцы выстроились за ней, отчаянно гомоня. Птица-мама закашлялась, плюнула в опешившую девочку и повернула прочь. Кара попробовала уговорить себя, что это другая птица наткнулась на сирот и решила о них позаботиться.

Но нет. Кожа птицы блестела той же восковой пленкой, которая появилась, пока она лежала на кухонном столе. И черные глаза фокусировались не так, как у нормальной птицы. Солнечников в поселке хватало, Кара много их насмотрелась, и ни один не двигался так неловко, как этот. Ни у одного она не замечала такой заминки перед каждым движением, будто мышцы вспоминали, что от них требуется. Кара, волоча ноги по синему клеверу, поднялась выше на берег. Птица-мама, забыв о ней, выплыла на середину пруда, помедлила, замерев как статуя, – и нырнула. Малыши взволнованно закружили, дожидаясь матери. Их маленькие ротики хватали воду, выплевывали негодное в пищу и снова хватали.

Кары почувствовала, что задыхается. Воздух из ее легких вырвался неровными толчками, будто кто-то отключил атмосферу планеты и сердце словно по ошибке попало ей в грудную клетку, а теперь рвалось на волю.

– Взаправду? – спросила она.

Ей никто не ответил. Кара поджала под себя ноги и только потом вспомнила, что учитель называл эту позу «молитвенной». Она старалась не шевелиться, будто от движения могла лопнуть, как мыльный пузырь. Птица-мама снова нырнула и вынырнула, птенцы кормились, спокойные и довольные, словно ничего не случилось. Птица-мама застыла и снова задвигалась.

Кара понемногу оправилась от шока, сердце успокоилось, а губы растянулись в широкой ухмылке. Она обняла себя за плечи и стала молча смотреть, как мать, совсем недавно лежавшая мертвой, защищает и кормит своих малышей. От глубокого, животного облегчения кости Кары превратились в воду, и ничего не осталось у нее внутри, кроме изумленной благодарности.

Что-то шевельнулось в темноте под деревьями. Собаки показались на свет и, медленно, осторожно ступая, подошли к ней. Виновато взглянули выпуклыми глазами.

– Это вы? – спросила Кара. – Это вы сделали?

Собаки не ответили. Они только подогнули свои многосуставчатые лапы и прилегли, посматривая на Кару. Она наклонилась, погладила ближнюю по голове, там, где у земной собаки было бы ухо. Кожа оказалась горячей, мягкой, а под ней твердое: словно бархатом обтянули сталь. Собака издавала тихое ровное гудение, а потом все они дружно встали и повернулись к лесу. Кара поднялась и пошла за ними, не зная, на что хочет надеяться, хотя сердце так и торопило ее. Нельзя их отпускать. Рано.

– Постойте! – сказала она. И собаки остановились. Ждали. – Вы не можете… не можете мне помочь?

Они снова повернулись к ней, на удивление синхронным движением. Вдалеке послышалась трель, жужжание, снова трель.

– Вы починили птицу-маму, – заговорила Кара, кивая на пруд. – Вы и другое умеете чинить?

Собаки не шевелились, но и не отворачивались. Кара погрозила им пальцем – «не уходите!» – и вернулась к кустам. Дрон для сбора образцов лежал там, где она его оставила. Какой-то мелкий зверек немножко разбросал обломки, но вроде бы ничего не потерялось. Кара подняла сломанную машинку, брякнули обвисшие сочленения. Осколки она собрала в ладонь. Собаки неподвижно ждали. Их вечно смущенный взгляд казался ей теперь сочувственным, как будто они разделяли ее стыд за сломанный дрон. Одна собака вышла вперед – может, та же, которая появилась первой вчера. Кара ждала того странного «ки-ка-ко», но собака только приоткрыла пасть. Теперь стало видно, что у нее не зубы, а маленькие пупырышки, как на протекторе внедорожника. И языка нет. И в глубине пасти не было глотки. Каре пришел на ум игрушечный динозавр Ксана. Собака потянулась к ней, взяла дрон в пасть. Машинка бессильно повисла.

Вторая собака, шагнув вперед, широкой лапой тронула руку Кары. Та открыла ладонь с обломками. Собака потянулась, забрала в пасть всю ладонь целиком. Чем-то это ощущение напомнило слабый электрический разряд или первое прикосновение к едкому веществу. Пупырышки скользнули по руке, унося с собой обломки. Кара держала ладонь дощечкой, пока собака, подобрав все до последней крошки, не отступила. Рука осталась чистой, а слабый запах дезинфектанта пропал едва ли не прежде, чем Кара его заметила.

– Спасибо вам, – сказала Кара вслед уходящим в лесную тень собакам. Та, что несла дрон, оглянулась на нее, словно стесняясь благодарности, но принимая ее из вежливости. А потом они скрылись. Кара вслушалась в удаляющиеся шаги. Они затихли скорее, чем она ожидала.

Она сидела, обхватив руками колени, и созерцала жутковатое чудо – умершую, но не мертвую птицу-солнечника, – пока не решила, что отдала этому событию достойную дань почтения.

Она встала, как встают с церковной скамьи, с покоем в душе, и направилась к дому. По дороге представляла, как расскажет родителям о собаке и птице-маме. Правда, тогда бы пришлось рассказать им и о дроне. Она сделает это, когда его починят. К тому же так сладко было в одиночку владеть этой тайной!

* * *

– Не знаю, – сказала мать. – Мне это не нравится.

Ксан сделал большие глаза. И разинул рот, словно услышал что-то неслыханное и возмутительное.

– Мама!

Было воскресенье, они шли к церкви, теплый воздух казался густым и липким, и Кара держалась обочины, поросшей ковром мхов и клевера. Крошечные исчерна-зеленые листочки влажно хлюпали, но не намочили ног.

– У тебя есть обязанности по дому, – напомнила мать, а Ксан воздел руки жестом недоверчивого отчаяния – точно уменьшенная вдвое копия отца. Кара тысячу раз видела этот жест.

– Я уже обещал Сантьяго, что ему помогу, – сказал Ксан. – Он меня ждет!

– А дела все сделаны?

– Да, – заверил Ксан. Кара знала, что это неправда. И мама тоже знала. Оттого разговор становился таким интересным.

– Хорошо, – решила мать. – Но до темноты чтобы был дома.

Ксан кивнул. Больше самому себе, подумала Кара, чем маме. Маленькая победа упорства над правдой. После службы Ксану разрешили уйти играть к друзьям, а не сидеть дома, как следовало бы. Может, Кара и сердилась немножко, что Ксану позволяют нарушать правила, а ей нет, но и радовалась, что дом и лес останутся ей одной. Может быть, и родители тоже радовались. Неплохой результат, если все ему тайком радуются.

Отец Кары шел метрах в десяти перед ними с агрономом Джэном Полом. Дом Джэна стоял ближе к городу, и старик всегда присоединялся к ним по дороге в церковь. Во всяком случае, теперь, когда они стали посещать службы.

До прихода солдат, вспомнилось Каре, посещение церкви было свободным. Иногда месяцами подряд воскресное утро означало просто возможность отоспаться и позавтракать всем вместе в пижамах. Кара до сих пор не совсем понимала, почему это изменилось с появлением солдат и их кораблей. Не сказать, чтобы солдаты заставляли туда ходить. Большей частью мужчины и женщины, переселившиеся с кораблей на планету, церковь не посещали, а кто посещал, ничем не отличался от других ученых. На ее вопрос мать принялась рассуждать о сплочении общины, но ее объяснения ничего не объясняли. Все сводилось к тому, что теперь делается так, потому что теперь так. И они так и делали. Каре это не нравилось, но она была и не слишком против, да и прогулка получалась довольно приятной. Кара уже знала – как знала, что начнутся месячные или что когда-нибудь она переедет в собственный дом, – что когда-нибудь взбунтуется против этой еженедельной рутины. Но это «когда-нибудь» еще не настало.

Служба проходила в помещении, похожем на школьное, только из него вынесли столы, а скамьи из местного аналога древесины расставили рядами. Церемонию проводили разные люди. Чаще всего кто-то из первых научных групп, но пару раз и солдатский священник. Каре было все равно. Отличался только тембр голосов, а слова звучали почти одинаковые. Она обычно отпускала мысли блуждать где вздумается и разглядывала затылки сидящих впереди. Городские жители и спустившиеся на планету солдаты сидели вроде бы вместе, но порознь, как слова в предложении разделяются паузами.

С детьми по-другому. Ксан и маленький Сантьяго Син все время играли вместе. Все сплетничали, что Мэгги Краузер целовалась с Мухаммедом Серенжи. Не то чтобы дети не знали разницы, просто не замечали ее. Чем больше солдат спускалось в колодец, тем обычнее они становились. Если их присутствие тревожило родителей, так только потому, что раньше было по-другому. А для Кары, Ксана и их ровесников так было всегда. Нормально.

После службы люди ручейком потянулись на улицу. Одни семьи уходили сразу, другие, по обыкновению взрослых, останавливались поговорить, собирались кучками.

«Результаты новых опытов ксеноботаников многое обещают», и «Солдаты готовят площадки под новые казармы», и «Дэффиду Келлеру опять пора ремонтировать дом, а он подумывает принять предложение солдат и переселиться в город». Обсуждали проект по очистке вод, и данные по погодным циклам, и платформы, то есть луны-палочки, или кто как их называл. И в воздухе висел вопрос – иногда невысказанный: «Что-нибудь слышно с Земли?» На него неизменно отвечали «нет», и все равно люди спрашивали. В церкви всё – ритуалы. Кара стояла под бившим в лицо солнцем и старалась не выходить из терпения – это тоже давно стало ритуалом.

Ей казалось, прошло много времени, хотя на самом деле не больше получаса. Ксан и Сантьяго убежали с другими ребятами. Стефан Декаамп закончил разговор с ее родителями и двинулся к себе домой. Народ расходился, и Кара с родителями направились к дому. Дорога была ровной, но от надежды вернуться к пруду и снова увидеться с собаками девочке казалось, будто она бежит под горку.

– Опять, – сказала мама, когда их уже никто не мог услышать.

По голосу Кара поняла, что она продолжает какой-то разговор. Начала девочка не слышала. Вздох отца подтвердил догадку.

– Мы знали и раньше, – сказал отец. – Ясно, что они не вечно будут жить на орбите. Им лучше спуститься в гравитационный колодец.

– Не уверена, что нам от этого лучше.

Отец пожал плечами и покосился на Кару – не приглашая ее вступить в разговор, а предлагая закончить не при ней. Мать натянуто улыбнулась, но возражать не стала.

– Почему ты не ходишь играть с ребятами? – спросила она Кару, меняя тему.

– Хожу, когда мне хочется, – ответила Кара.

– Должно быть, это приятно, – хмыкнула мать, но развивать мысль не стала.

Дома Кара сразу сменила праздничную одежду на обычную, прихватила перекус из обжаренных зерен с сухофруктами и выбежала через заднюю дверь. Она взяла с собой куртку – не от холода. Рассчитала, что, если собаки вернут дрон, можно будет закутать его и незаметно пронести в дом. Положить его к маме в коробку она сможет потом, когда никто не видит. Что ни говори, дрон починить легче, чем мертвого солнечника.

У берега пруда сидела птица-мама, неподвижная, с восковой кожей. Крошечные сердитые глазки смотрели в никуда. Птенцы шипели, плевались, гонялись друг за другом по воде, иногда ныряли и хлопали крылышками. Кара села в сторонке и стала есть, наблюдая за ними. Может, собаки придут не сегодня. Может, они вообще не придут. Может, они едят дроны. Или солнечник сам по себе воскрес из мертвых. На Лаконии столько незнакомого и неизвестного, что все возможно.

Посидев немножко, она устроила из куртки подушку, достала ладонник и немножко почитала, как потерявшийся мальчик ищет семью в ужасном многолюдье Североамериканской зоны совместных интересов. Она попробовала представить тысячи людей на одной улице и решила, что это все-таки преувеличение.

От полуденного зноя у нее вспотела спина. По небу дымом из трубы протянулась стайка блестящих четвероногих «насекомых» и опустилась на воду, покрыв ее сине-зеленой пленкой ярче любого драгоценного камня, а минут через пять-шесть снова взлетела разом и скрылась за деревьями. Раньше Кара таких не видела. И не знала, мигрирующий это вид или местный, просто до сих пор ей не попадался. Может, как раз о таких вещах надо было рассказывать инструктору Ханну?

Только как об этом расскажешь? «Я видела кое-что, чего раньше не видела». Как будто у них не всегда так! Удивляться приходилось дням, когда такого не случалось.

Солнце сползало на запад. Плети деревьев постукивали на ветру, словно кто-то ронял из руки не кончавшуюся горсть палочек. Предвкушение, которое волновало Кару с утра, таяло и прокисало с каждым часом без собак. Тени становились нерезкими – прозрачные высокие облака перехватывали и рассеивали солнечный свет. Красные и желтые огни лун-палочек загорались, тускнели и вспыхивали снова. Изделия давно вымершей расы строителей врат…

Кара следила, как огоньки трепещут и струятся, словно воздушный змей, подхваченный новым легким ветром. Или как биолюминесцирующие животные, какие водились на Земле. Живое и неживое. Как птица-мама. Ей пришло в голову, что и луны-палочки могут быть такими же. Чем-то средним. А если и собаки?..

Когда что-то шевельнулось в темноте под деревьями, Кара села. Собаки, грациозно приплясывая на многосуставчатых лапах, шли к ней. Кара поднялась на ноги, шагнула навстречу собакам-несобакам. Может, все-таки собакам, может, на Лаконии это слово именно их и означает?

Большие виноватые глаза уставились на нее, и она крепко сжала руки. Сама не зная почему, она чувствовала, что надо помахать им или поклониться – как-нибудь показать, что она им рада.

– Привет, – сказала она. – Я уже думала, вы не придете.

Собаки обступили ее полукругом. У последней из пасти свисал дрон, вихревые двигатели отключены, пощелкивают друг от друга, будто ноготь о ноготь.

– Вы сумели?.. – начала Кара. – Вы его починили?

Собака с дроном вышла вперед, подняла к ней морду. Кара взяла дрон – собака выпустила. Дрон был мамин, совершенно точно. И вмятина никуда не делась, но выглядела иначе. Все трещины и осколки как были, но затянуты серебристо-белым кружевом. Как шрам на месте зажившей ранки. Мама, конечно, обязательно заметит. Ну и пусть, лишь бы он только работал. Кара опустила дрон на траву, подчинила своему ладоннику. Двигатели загудели. Дрон поднялся в воздух так же уверенно и устойчиво, как прежде. У Кары заныли растянутые улыбкой щеки.

– Превосходно! – сказала она. – Все как надо. Спасибо вам большое!

Собаки ответили смущенными взглядами. Она выключила дрон, бережно завернула его в куртку, а они за это время успели скрыться во мгле под деревьями. Куда они уходят от пруда? – задумалась Кара. Может, забираются в пещерку или ложбинку и спят там всю ночь, свернувшись калачиком? Представить такое было трудно. И настоящего рта, чтобы есть, у них вроде бы нету. Может, они подключены к какой-нибудь древней силовой сети и питаются от батареек или того, что там было вместо?

– Спасибо! – крикнула она темному лесу. И встала, прижимая дрон к груди, как ребенка. – Если я зачем-нибудь буду вам нужна…

Она не закончила.

Домой она шла быстро, ускоряла шаг, спеша пробраться с дроном к себе в комнату. Надо будет исхитриться, чтобы незаметно для родителей вернуть его в коробку. В дом можно было войти с двух сторон – с дороги в город и сзади, от огорода и сарая. Вопрос в том, где больше надежды избежать внимательных глаз и спокойно вернуться в комнату. Время шло к ужину, так что, наверное, лучше через переднюю дверь, потому что на кухне кто-нибудь да будет. Или запихнуть пока дрон в сарай под тачку и выждать, пока все уснут? Пожалуй, так даже умнее.

Беду она почуяла, едва переступив порог. Сам воздух стал другим, как перед грозой. Тихие, незнакомые голоса звучали в гостиной. Кара пошла к ним, как входят в кошмар.

Отец сидел в кресле буквально серый как смерть. Солдат в мундире стоял над ним, склонив голову, а позади смотрел в пол Сантьяго Син. Глаза у него припухли и покраснели от слез. На Кару никто не взглянул. Она словно стала невидимкой.

Мать вошла через переднюю дверь, ступая твердо, со стуком. Она сжимала губы, а взгляд у нее стал жестким, как сам гнев. Она взглянула на Кару и не увидела.

– Мама? – Каре казалось, что ее голос долетает откуда-то издалека. – Что случилось?

* * *

Так бывает. Несчастный случай. Если бы хоть чуть-чуть изменить одну из тысячи мелочей, ничего бы и не произошло. Солдат, управлявший транспортом, запил обед парой кружек пива, и его реакция чуть-чуть замедлилась. Ксан с Сантьяго и другими мальчиками решили поиграть в футбол, а не в «пометь зомби», вот и появился мяч, который можно пнуть с размаху. Ксан оказался ближе всех к дороге, потому и побежал за ним. Все было кончено раньше, чем кто-нибудь понял, что началось. Вот так, ее братишка умер, и ни дрон, ни птица-мама, ни собаки больше ничего не значили.

Кара сидела, слушая объяснявшего все это солдата. Сантьяго Син, пересказывая все, что видел, стоял по стойке смирно, как положено маленькому солдатику, каким он теперь был. В какой-то момент отец бросился вон из комнаты. Мать уронила любимое блюдо, осколки разлетелись по полу. Все это было как во сне – картинки, связанные только тем, что относились к чему-то одному, более или менее. Но Кара не сумела бы сказать, что было раньше, что потом. Что к чему привело. Ксан умер, и для нее все разбилось. Все сломалось.

Адмирал Дуарте передал свои соболезнования. Подобное ослабление дисциплины недопустимо. Адмирал уже приказал казнить солдата-пьяницу. Семья Кары поставлена первой в списке на новое жилье, а Каре гарантировано место в открывающейся вскоре академии. Адмирал понимает, что их потерю ничем не возместить, но солдаты сделают все возможное. С разрешения семьи адмирал хотел бы присутствовать при прощании. Кто-то сказал: «Конечно» – Кара не поняла, мать или отец. Могла и она сама сказать.

Морга в поселке не построили. За годы, проведенные на Лаконии, умирали считаные единицы, а дети – ни разу. До сих пор. Похоже, никто не понимал, как с этим быть и что делать. Кара еще не видела похорон. И не знала, чего ждать.

Ксана принесли домой к вечеру, уже обмытого. Кто-то нашел или сделал для него погребальные носилки, укрыл мальчика белым полотном от горла до босых ног. Его положили на стол между дверью и дорогой. Глаза у него были закрыты, руки сложены на животе. Кара встала рядом, смотрела на него и искала в себе хоть каких-нибудь чувств. В ней все как будто онемело.

Ей казалось, что Ксан спит. Потом стало казаться, что это не сам Ксан, а его статуя. Произведение искусства. Кара обнаружила, что ее мозг может переключаться с одного образа на другой, как при оптической иллюзии. Брат, но просто уснул. Что-то неживое, но не ее брат. И обратно. Любое из двух, только не оба вместе. Только не вместе: Ксан – и неживое.

Приходили жители поселка. Эдмунд Отеро. Джанет Ли. Семья Стоверов – Джулианна Стовер держала на руках новорожденного младенца. Они принесли поесть. Пару раз пробовали запевать гимны, но звук замирал, не успев окрепнуть. В какой-то момент Мари Танненбаум словно вынырнула из толпы и неумело обняла Кару, будто ей, а не Каре нужно было утешение. Потом Мари растворилась в толчее людей и приглушенных разговоров, а Кара снова стала смотреть на труп брата.

Там что-то было. Не синяк, но то, что стало бы синяком, если бы кровь Ксана не остановилась. Бесцветное пятно на голове. Кара никак не могла отогнать мысль, что в этом месте его коснулась смерть.

Она не столько увидела, сколько услышала появление солдат. Голоса вокруг зазвучали иначе. Когда она догадалась поднять глаза, адмирал Дуарте стоял, силуэтом на фоне светлого дверного проема, и разговаривал с ее родителями. Кара впервые увидела его вживую, и он оказался не таким высоким, как она ожидала. На сантиметр или два ниже отца. В безупречно подогнанном мундире. Изъеденное оспинами лицо делало его старше.

Когда Кара его увидела, он разговаривал с ее родителями, подавшись к ним так, словно весь вложился в беседу. Такое чувство, словно из книжки вышел греческий бог или персонаж старой сказки. Не только это казалось ей в тот вечер нереальным, но и это тоже.

Мать сказала что-то, неслышное Каре, адмирал кивнул и, отвечая, коснулся маминой руки. Пожал руку отцу – ни один из мужчин не улыбался. Когда Дуарте пошел в ее сторону, Кара решила, что он хочет увидеть Ксана. Обозреть тело – если так можно сказать. Она удивилась, когда он остановился перед ней.

– Кара? – Имя прозвучало в его устах так, будто он и проверял, та ли она, кто ему нужна, и говорил с равной себе. Глаза мягкого карего оттенка. Она видела в них грусть. – Меня зовут Уинстон.

– Я знаю, – отозвалась она так, будто принимала извинения. Отпускала его.

Он отшагнул, чтобы видеть Ксана. Несколько секунд они помолчали. Он вздохнул.

– Если бы я мог это исправить! Мне уже приходилось терять любимых людей. Это очень тяжело.

– Почему? – спросила она резче, чем собиралась. Нечестно было об этом спрашивать. Она вообще-то сама не знала, что хотела этим сказать, кроме как кто он такой, чтобы приходить на похороны ее брата и толковать о собственной боли. Уинстон принял вопрос, оттопырил губы, словно всасывал его в себя. Пробовал на вкус.

– Потому что я ненавижу бессилие, – сказал он. – Ненавижу, когда мне напоминают, насколько вселенная больше меня. И что не всегда в моих силах защитить людей.

Он встал так, чтобы опять смотреть прямо на нее. Как будто ему было дело, как она принимает его объяснение. Она поняла, почему солдаты готовы идти за ним. Почему они его любят.

– Вы бы это исправили, – спросила она, – если бы могли? Если бы могли его вернуть?

Кажется, он что-то услышал в ее вопросе. Или просто так глубоко вслушивался в каждое ее слово. Он помолчал, обдумывая.

– Думаю, что вернул бы, да. Мне нужно, чтобы в твоей семье все было хорошо. Отчасти этим я тут и занимаюсь.

– Захватываете Лаконию?

– Это только начало. Я добиваюсь безопасности для всех. Не только здесь, – повсюду. А люди Лаконии, не только те, кто пришел со мной, но и все мы, – моя главная надежда в этом деле. И да, если бы я мог спасти твоего брата, я бы спас, ради него, и ради твоих родителей, и ради тебя. Будь у меня волшебная палочка, позволяющая вернуться в прошлое и выхватить его с той дороги? Я бы это сделал.

– Вы убили солдата, который его убил. Разве он был вам не нужен?

– Мне нужнее, чтобы ты и твоя семья знали, как важен для меня твой брат. Я здесь правитель. Я занял это место, не спросив вашего разрешения. Это накладывает на меня некоторые обязательства. Это значит, что я обязан выказывать искреннее уважение к вашим законам, даже когда для этого требуется что-то, чего мне не хочется делать. Я не имею права на компромиссы.

– По-моему, это я понимаю.

– Мы должны быть одним народом, – сказал он. Голос звучал грустно. – На Лаконии нет места делению на племена. Это не старая Солнечная система с Землей, Марсом, Поясом. Мы пришли сюда, чтобы перерасти это деление.

– Здесь все по-другому, – согласилась Кара, и адмирал кивнул, словно она прекрасно его поняла, потом коснулся ее плеча и отошел.

За спиной Кары кто-то тихо плакал. Ей не хотелось смотреть кто. Впервые после возвращения домой в голове у нее почти прояснилось. Она тронула Ксана за пятку, как делала, когда хотела его разбудить, и ощутила холод тела.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Я знаю, как это исправить.

Родители сидели на кухне с Мари Танненбаум, перед каждым стоял низкий стакан с вином. В другой раз отец пошутил бы, что вино пятнадцатиминутной выдержки, но сейчас, похоже, и не замечал, что у него в руке. Непрозвучавшая шутка опечалила Кару, потому что показала, что отцу тоже грустно.

– Что с ним будет ночью? – спросила она.

Мари моргнула и на сантиметр отстранилась, как если бы Кара сказала что-то неприличное. Отец и вовсе не отреагировал, разве что чуть повернул к ней лицо с застывшей вежливой улыбкой. Отвечать пришлось маме.

– Сейчас не время…

– Я знаю, что похороны завтра, – сказала Кара, – но до тех пор его негде оставить, да? Можно, он будет здесь? Это его последняя ночь, и он должен остаться здесь. С нами.

Голос ее невольно прозвучал громко и пронзительно. Мари Танненбаум на нее не смотрела, зато смотрели другие. Глаза матери были мертвыми, как у птицы-мамы.

– Конечно, – сказала мама, – если для тебя это важно, пусть он останется здесь до похорон. Это будет… приятно. Что он с нами.

Мама расплакалась и никак не могла перестать. Отец все с той же улыбкой отставил вино и увел ее. Минуту Кара ждала, что Ксан вбежит с улицы и станет спрашивать, что с мамой, а потом вспомнила. И ушла стеречь тело. Вдруг кто-то придет и захочет его унести, тогда она скажет, что мама не велела.

Поминки затянулись допоздна, до темноты, которая как будто была всегда. Как будто день возможен только на другой планете. Кара все еще стояла над Ксаном, когда уехали адмирал Дуарте с его солдатами и когда Стефан Декаамп и Джанет Ли пришли, чтобы внести тело Ксана в дом. Пусть в местной биологической системе ничто не сочло бы его съедобным, но все-таки они его унесли, прямо так, на столе. И оставили в промежутке между столовой и кухней, одетого в белый саван. Все происходило как во сне.

Родители проводили всех, попрощались и закрыли дверь. Оба они молчали, и тогда Кара пошла в ванную и сделала вид, что собирается спать. Почистила зубы, умылась, переоделась в ночную рубашку. Поцеловала маму в щеку и ушла в спальню. Дверь не захлопнула, чтобы замочек не щелкнул, когда будет открывать. А потом, как можно тише, она стянула рубашку и переоделась в рабочее. Ладонник запихнула в ящик с носками. Если к ней заглянут, подумают, что она в своей комнате. Забравшись в постель, Кара доверху натянула одеяло, чтобы родители, если зайдут, увидели, что все как обычно. Самое трудное, подумалось ей, это не заснуть, пока они лягут. Она в темноте закусила губу, стала жевать мягкую кожицу, чтобы боль не дала уснуть. Посчитала в обратную сторону от пятисот, по одному числу на вдох, и снова до пятисот. И уже откинула одеяло, собираясь встать, когда открылась задняя дверь и до нее донеслись голоса родителей. Кара застыла, вслушиваясь.

Самое удивительное, как обыкновенно они разговаривали. Как мало горе на слух отличалось от нормальной жизни.

– Приберусь потом, – сказал отец.

– Пускай, мне все равно.

– Понимаю, но все же надо прибрать.

Призрачный смешок заглох чуть ли не раньше, чем прозвучал. Кара представила мать, опирающуюся на кухонный стол – как всегда, только вот Ксан умер. Так что, может, они и вели себя иначе. Все ведь должно было перемениться.

– Не могу поверить, – сказала мама. – Правда ведь, это… невероятно?

– Да, мне тоже все кажется, что я переболел или что-то такое. Как будто бредил, а теперь очнулся. Или снова заснул. Не могу… не чувствую, что его нет.

Кара ощутила, как улыбка растягивает уголки губ. На миг ей захотелось выбежать и сказать им. Чтобы сделать это всем вместе.

– Не хочу больше здесь быть, – произнесла мама. – Мы и не должны были здесь оказаться. Это не для нас. Не… – Голос у нее сел, и она умолкла, словно слова стали густыми и липкими, не проходили наружу. Отец чем-то шумел. Звук был как шуршание бумажных жучков.

Кара подвинулась к краю постели, подумывая выглянуть в дверную щелку. Посмотреть, что там у них. Ком под ложечкой был как секундный, ускользающий кошмар, а ей еще предстояло найти собак.

– Ему бы жить в Париже, – сказала мама. – С двоюродными братьями, а не на этой кошмарной планете.

– Знаю, – ответил отец.

– Ненавижу здесь все. Я хочу домой.

– Знаю, Дот. Я тоже хочу.

Кару как в живот ударили. Домой? Они хотят домой? Но ведь они дома. Их дом здесь. А они назвали домом Землю, где она не бывала, где все чужое. И для Ксана тоже.

Должно быть, она нашумела, потому что мама сиплым от слез голосом позвала:

– Малышка?

Кара замерла, а потом тихонько стала отодвигаться к кровати. Нельзя, чтобы ее заметили. Еще и одетой.

– Малышка? – повторила мама, и тогда Кара запрыгнула в кровать, натянула одеяло по горло и отвернулась к стене. Если увидят лицо, сразу поймут, что она не спит, а притворяется.

Дверь открылась. Кара заставила себя дышать глубоко и медленно. Что сказать, если ее коснутся? Сделать вид, будто проснулась? Как она выглядит, когда просыпается? Она не помнила.

– Я люблю тебя, маленькая, – шепнула мать, и дверь закрылась, язычок замка, щелкнув, встал на место. Кара медленно, с дрожью выдохнула. Пульс частил так, что хватило бы на двоих, – ей это показалось смешным, потому что было в чем-то правдой. Сердце у нее билось за себя и за Ксана. Хотя бы на время.

Голоса родителей звучали теперь глуше, но как закрылась дверь их спальни, она расслышала. И стала ждать, считая до пятисот и обратно и еще немножко. Больше ничего не слышно. И голоса замолкли.

Замочек щелкнул громче, чем она ожидала, а ведь она так старалась открывать осторожно. Ей почудилось, что щелчок эхом отдался в пустом доме, но на ожидание уже и так ушло слишком много времени. Она ступала бесшумно, перекатываясь с пятки на носок. Ксан так и лежал на столе. Кара открыла заднюю дверь и вышла к сараю. Выкатывая тачку, она чуть не вздрогнула, заметив все еще лежавший там дрон. Как будто память о другой жизни, словно он пролежал там много лет, а не часов. Забавно, как устроено время. Она провела кончиками пальцев по восстановленному корпусу с новыми прожилками.

Тело Ксана оказалось неожиданно тяжелым. Она иногда носила брата на руках, но тогда он ей помогал хоть немножко. Теперь тело обмякло, и, вытаскивая его через заднюю дверь, Кара спотыкалась. Стало легче, когда она попробовала нести его не как мальчика, а как мешок с землей. Когда Кара уронила его на тачку, голова Ксана со стуком ударилась о бортик.

– Извини, – прошептала она, как будто он что-то чувствовал. – Хотя на самом деле ты сам виноват. Когда все получится, будешь делать за меня все домашние дела.

Глаза у Ксана были закрыты не плотно. Между ресниц виднелись влажные щелки, отражавшие звездный свет. Когда она его укладывала, его руки подогнулись под тело под таким углом, что у Кары от одного вида заныли плечи. Но некогда было устраивать его поудобнее. Кара налегла на ручки тележки и покатила ее по дорожке, но вдруг задержалась и кинулась обратно к дому. Вытащила из кладовки мешочек с фруктами, и брикетики риса, и еще бутылку фильтрованной воды из холодильника. Подсунула все это под труп брата, снова взялась за ручки и двинула тачку дальше.

На Земле ночи светлые. Так ей рассказывали. Луна светила как второе, хилое солнышко. Города там такие большие, что своими огнями разгоняли звезды. Кара видела все это на картинках, но у нее было иначе. На Лаконии днем светло, а ночью темно. Ярче всего в небе сияла расплывчатая полоса галактического диска, и по ней кое-как можно было ориентироваться. Во всяком случае, понять, в какую сторону идешь. На фоне звезд парили две луны-палочки, мерцали, переливались, подплывали друг к другу в наднебесной темноте.

Кара опустила голову и налегла сильнее. Она столько раз ходила по этой дорожке в любое время дня и в любую погоду, что ноги узнавали ее без помощи глаз. Привычный шум травы и воды, места, где ветер меняет форму, запах размятой земли и шорох медового жука на нижних лозах деревьев. Она бы прошла здесь с закрытыми глазами, а в темноте это почти то же самое.

Скальный олень у пруда поднял голову, услышав ее шаги, – его чешуйки шевелились, отражали звезды, словно кусочек неба спустился на водопой. Глаз в темноте видно не было.

– Кыш, – сказала Кара, и животное, развернувшись, умчалось в заросли, разогналось быстрее солдатского грузовика, хотя дорог здесь не было.

Кара остановилась. Лоб у нее взмок от пота, и под мышками тоже было мокро. Зато она добралась. Справилась.

– Эй! – крикнула она. – Вы здесь?

Темнота не ответила. Даже ночные звери молчали, словно слушали ее. Теперь, когда она добралась до места, казавшийся таким простым план обнаружил пробелы. Чтобы отвезти Ксана к собакам, нужны собаки. А если их нет…

– Эй?.. – Голос ей самой показался тонким. Срывающимся, отчаянным. – Пожалуйста, где вы?

Она оставила тачку на мягкой земле у берега и шагнула к деревьям. И без того черная ночь стала еще темнее. Сюда даже звездный свет не проникал. Кара выставила перед собой руки, пальцами отводя невидимые лозы и прутики. От усилия что-нибудь разглядеть заболели глаза. В ушах звенела тишина.

– Пожалуйста… мне нужна помощь.

Ответа не было. Отчаяние, которое она, сама не замечая, отталкивала до сих пор, проникло в нее. Если собак здесь нет, Ксан пропал. Навсегда. А такого не может быть. Горе шевельнулось у нее в животе, сотрясло руки и ноги. Собаки пришли за птицей-мамой. Не могут же они оставить мертвым ее брата, если спасли паршивого солнечника?

Родители проснутся. Увидят, что тела нет и ее тоже. Они рассердятся, а что она может им сказать? Как им объяснить, что известные им правила ей не подходят и Ксану не обязательно оставаться мертвым? Они ей помешают. Кара до боли стиснула кулаки. Нельзя, чтобы ей помешали.

– Эй! – заорала она. И снова, так, что воздух рвал горло: – Эй! Вы мне нужны. Мне нужна помощь! Очень важно!

Полная тишина.

А потом тишины не стало.

Кара не сумела бы сказать, на каком расстоянии. Не видела, а звук бывает обманчив, но что-то перед ней шуршало и трещало, раздвигая ветки. Может быть, скальный олень. Или ползун. Или какой-то из тысяч не получивших еще имени лаконских зверей.

Или собаки.

Сомнения накрыли ее волной. Слишком велико и странно было происходящее. Как если бы она помахала рукой солнцу, а оно помахало в ответ. Может, это она плохо придумала, но теперь уже поздно. Кара приготовилась твердо встретить то, что явится из темноты. Треск приближался, становился громче. Он делился на части и ширился. Они подходили.

Что-то коснулось ее ладони. Нежное прикосновение, отдавшееся слабым ударом тока.

Кара упала на колени, обняла собаку, прижала к себе ее странное, слишком плотное тело. Щекой она чувствовала, какое оно теплое и шершавое. Пахло оно кардамоном и землей. Собака замерла, словно не знала, что делать с ее любовью и радостью, и стояла смирно, пока Кара ее не выпустила.

– Сюда, – сказала Кара и, спотыкаясь, двинулась к пруду. Она показала им рукой в темноте. Наверное, собаки увидели, потому что пошли за ней. Звездный свет мерцал в их выпученных глазах.

Погребальный саван на Ксане в темноте виднелся более светлой тенью. Собаки собрались вокруг него, и ей показалось, будто Ксан растворяется. Темнота поглощала темноту.

– Это мой брат, – сказала Кара. – Его сбил грузовик. Убил, как птицу-маму. А мне нужно его вернуть. Раз вы ее вернули, можете вернуть и его, верно? Я имею в виду, вы же сможете, да?

Она бормотала, а собаки не откликались. Почти вслепую она подошла к ним, нащупала ладонями их спины. Собаки застыли и молчали как статуи. А потом одна завела свое «ки-ка-ко», и другие подхватили, пока Каре не стало казаться, что она стоит среди хора. Пока голова не закружилась от этих звуков. Она опустилась на колени, чтобы не упасть. В небе сверкали голубым, зеленым, белым луны-палочки. Звезды казались теплее их огней.

Ксан закачался в темноте. Собаки его уносили. Одна приняла его вес на спину, другие поддерживали руки и ноги.

– Вы сможете, да? Сможете его починить?

Собаки не отвечали. Ксан подплыл к деревьям и скрылся за ними. Потом был только шум от собачьих шагов. А потом и его не стало.

Кара села у воды, обняв себя за коленки. Медленно возвращались обычные звуки ночи: трели насекомых, птичьи голоса. Высокий тон флейты издалека, и ответ, еще дальше. Тело от неподвижности остыло, но не слишком. Ей теперь оставалось только ждать.

* * *

Ее разбудили голоса. Звали по имени, а Кара не могла вспомнить, где она. Не в своей постели, и не в комнате, и не дома, потому что над головой было подкрашенное зарей небо. Одежда промокла от росы.

– Кара!

Она чуть было не отозвалась, но тут сонное забытье сползло с сознания. Она с размаху зажала рот ладошкой, словно рука не доверяла горлу, боялась, что проговорится. Кара вскочила на ноги. Птица-мама с маленькими уже плавали в пруду. Мертвые черные глаза не замечали Кару. Тачка стояла, где она ее оставила. Кара схватила мешочек с едой, сделала два шага на зов и два шага обратно. В голове жужжали мысли.

Если рассказать им сейчас, они позовут солдат. Солдаты придут и выследят собак. Она не верила, что они станут ждать, пока Ксан вернется, а ей нужно, чтобы он вернулся. Но дорожек здесь не так уж много. У пруда ее найдут, причем скоро. Придется что-то объяснять, да? А вдруг ей не разрешат снова сюда прийти?

Ей казалось, что она еще спорит сама с собой, а ноги уже несли ее в лес, в темноту под лозами. Она пробивалась сквозь подлесок, ветви и твердые пальцы кустов цепляли одежду. Грубый пролом в зарослях – звериная тропа уходила на юг, и Кара побежала по ней.

Она еще никогда не заходила дальше пруда. Может, карты этих мест где-то существовали. А может, и нет. Десять лет – долгий срок, но планеты больше добрых намерений. Кара могла попасть в места, где еще не бывали люди. То есть кроме Ксана.

Голоса отдалились, но слышались еще ясно. Ноги у Кары заныли, зато ходьба разогнала холод. И вот крики смолкли. Ей подумалось, что люди отказались от поисков, но стоило ей остановиться, и голоса зазвучали снова. Знакомые голоса. Инспектор Ханну, Стефан Декаамп, Мари Танненбаум.

И отец.

– Малышка! – Голос был хриплым, как будто он сорвал горло криком. – Маленькая, если ты там, то мы здесь! Малышка!

Ей хотелось вернуться к нему, сказать, что все хорошо. С ней хорошо и с Ксаном тоже. Слезы подступили к глазам, мир расплывался.

– Извини, – тихо сказала она, пробиваясь дальше. – Мне так жаль…

Она не останавливалась, пока не затихли голоса. Но все равно ее будут искать. Поднимут дроны. Проведут термальное сканирование. Если им на помощь придут солдаты, у них будут снимки с орбиты. Кара держалась под крышей ветвей. В лесу полно крупных животных. Не так-то легко отличить тепло ее тела от их тел. Во всяком случае, она на это рассчитывала.

Солнце продвинулось по небу, редкие узкие лучи, пробивавшие листву, падали теперь под другим углом. Кара устала. Надо было отдохнуть. И поесть. А потом отыскать дорогу обратно к пруду. Когда собаки вернут Ксана, она должна быть там. И все будет уже хорошо.

Она нашла место, где из земли выступал продолговатый бурый валун. Слишком округлый, чтобы заменить настоящую скамейку, а участки, поросшие синим мхом, были липкими и маслянистыми. Но Кара все равно на него села. Фрукты и рис дома никогда не бывали такими вкусными, а вода такой сладкой. Пока не начала пить, Кара и не замечала, как пересохло в горле. Мышцы подрагивали от усталости. Ей это скорее нравилось.

Лес вокруг притих, но не замолчал. С деревьев пощелкивали маленькие существа величиной с ее палец. У них были большие влажные глаза и крошечные мандибулы, растопыренные словно в вечной тревоге. Птицы порхали на широких кожистых крыльях, присаживались на плети лозы неподалеку от нее и бормотали себе под нос, как заскучавшие в школе дети. Ласковый ветерок пах подгорелым кофе, и свежей травой, и спиртовой протиркой. Насекомые мелькали в воздухе на блестящих крылышках, от которых в глазах оставались радужные блики.

В Кару проникало ощущение покоя, словно мир остановился рядом, тоже открыл мешочек с завтраком и решил просто посидеть за компанию. Все на этой маленькой полянке было прекрасным, спокойным и дарило ей миллионы не виденных прежде вещей. А здесь всюду так. На всей планете, во всей ее солнечной системе. Где-то найдутся пещеры, в воде живут существа вроде рыб. В океанских бухтах заполняются приливами прудики, населенные живыми организмами, которых не назовешь ни животными, ни растениями. У них нет имен, они не знают, что такое имена. Кара попыталась вообразить, каково было бы вернуться на Землю, где все уже известно и не осталось чудес. Вышло грустно.

Она пальцами подобрала последние крошки риса и уронила их на язык. Она не знала, ищут ли ее еще взрослые. И не знала, сколько времени нужно собакам, чтобы вернуть Ксана. Рано или поздно придется сходить домой за едой и водой. Но пока, хоть на несколько минут, ей было полностью спокойно.

Она сунула в карман пустую бутылку из-под воды, сложила и запихнула туда же мешочек от завтрака. Она опасалась вернуться слишком рано, боялась услышать знакомый голос, зовущий ее по имени. Но и задержаться не могла – чтобы не пропустить собак. Идеального решения не было, но идеальное ей и не требовалось. Лишь бы какое-то сгодилось.

Вернуться к дому оказалось труднее, чем от него уйти. Оно и понятно. Когда откуда-то уходишь, можно выбрать сколько угодно дорог, тебе подойдет любая. А чтобы вернуться на прежнее место, большая часть дорог не годится. След скального оленя теперь, когда она шла в обратную сторону, был не таким четким. Кару сбивали с пути ветки и повороты, которых она раньше не заметила. А с переменой высоты и света солнца менялись все цвета под лесной крышей. Дважды Каре пришлось возвратиться до места, в котором она была почти уверена, и свернуть на другую тропинку, решая все заново.

Лучи солнца уже потускнели и порыжели и воздух остыл, когда она, обойдя плотно стоявшие стволы, наткнулась на собак, аккуратно подогнувших под себя ноги. Выпуклые виноватые глаза обратились к показавшейся девочке. Волнение, или страх, или они вместе электрическим разрядом прошили тело Кары. А Ксан сел и посмотрел на нее.

Он изменился, это было сразу видно. Он был все в том же саване, но от левого плеча к боку тянулось черное пятно. И кожа, не подкрашенная красной кровью, стала сероватой. А глаза совсем черные. И между движениями появились такие же промежутки полной неподвижности, как у птицы-мамы, как будто каждый мускул, получив сигнал, должен был его сначала обдумать. Но волосы торчали во все стороны, как всегда с утра. И губы так же мягко изгибались, как у папы.

– Ксан? – шепнула она.

Он на миг замер как каменный, потом повернул голову.

– Со мной что-то случилось, – сказал он своим обычным голосом.

От улыбки у Кары заболели щеки. Она бегом пробежала последние оставшиеся метры и обняла его, подхватила на руки. В первую секунду это было как поднимать мертвый вес трупа. Но брат сразу обхватил ее за шею, прижался лбом.

– Я испугался, – сказал он. – Со мной что-то случилось. И кто-то со мной говорил, хотя и не со мной.

– Несчастный случай, – объяснила ему Кара. – Ты был ранен. Насмерть ранен.

Пауза.

– Ого, – протянул Ксан. Кара отступила, но все еще держала его за руку. Не хотела отпускать. Ксан моргнул. – Для убитого я что-то неплохо себя чувствую.

– Я принесла тебя собакам. Они все могут починить.

– Даже меня, – сказал Ксан и добавил: – Как-то неправильно все выглядит.

– По-моему, они тебя немножко переделали, – сказала она.

Ближайшая собака шевельнулась и отвела взгляд, словно каялась, что не все в ее силах. Кара покачала головой:

– Ничего. Все замечательно! Спасибо вам.

– Тут что-то такое, чего я раньше не видел, – сказал Ксан. Голос звучал слабо, словно он говорил издалека, а не сидел прямо перед ней. – Что-то другое. Не знаю что.

Кара потянула его за руку, как делала иногда раньше.

– Идем. Уже поздно. Нам надо домой.

– Что значит «принадлежать к субстрату»?

– Не знаю. – Кара снова потянула его за руку. – Пойдем, спросим маму. Если только я найду отсюда дорогу.

Повернувшись к собакам, она поклонилась. Неизвестно почему ей показалось, что так будет правильно.

– Спасибо вам, что вернули моего брата. Если я чем-нибудь смогу вам помочь, просто дайте мне знать, и я сделаю. Честно.

Собаки зачирикали по-птичьи, а потом все разом встали и на своих удивительных суставчатых ногах ушли в лес. Кара ожидала, что они заведут свое «ки-ка-ко», но не дождалась. Они просто растаяли в лесу, словно были его частью. Кара двинулась в сторону, в которой довольно твердо предполагала юг, и Ксан шел рядом, не отнимая холодной серой руки.

Пруда они не нашли, зато в просвет между деревьями открылась дорога к их дому. Серое небо сумерек поблескивало звездочками и лунами-палочками. Теперь Кара хотя бы знала, где они с братом находятся и как добраться, куда им надо. И только надеялась, что по дороге их никто не увидит. Хотела, чтобы о ее успехе первыми узнали родители.

Тихий ветерок с севера защелкал плетями лоз. Дети шли дорогой, которой каждый день возвращались из школы, знакомой и привычной, несмотря на все перемены. Кара уже предвкушала тарелку ячменного супа, постель и пробуждение утром среди общего изумления и восторгов. Ксан спросил, как он умер, и по пути она рассказала ему историю его смерти, похорон, и кто на них был, и как она добилась, чтобы его тело оставили там, откуда она могла его выкрасть. Он слушал как никогда сосредоточенно и почти не перебивал.

– Главный солдат приходил на меня посмотреть? – спросил он, когда Кара закончила.

– Да.

– Как ты думаешь, он из-за моего возвращения захочет снова нас видеть? Я не хочу им неприятностей.

«Им». Он говорил о собаках. Кара забеспокоилась. Солдаты наверняка захотят все узнать про собак, птицу-маму, дрон и Ксана. Тем более что собаки показались после того, как ожили луны-палочки. Надо будет обсудить с родителями, что и как сказать солдатам.

Она вспомнила Уинстона. Как он слушал. «Мне нужно, чтобы в твоей семье все было хорошо».

– Адмирал понимает, – сказала она. – Он знает, что Лакония не похожа на другие места.

Ксан обдумал это чуточку дольше обычного и кивнул скорее самому себе, чем ей.

В доме светились все окна. Горел свет во всех комнатах. Непохоже на родителей так транжирить энергию. А они были дома, виднелись в раме окна, как на экране ладонника. Мама стояла, опираясь руками на кухонный стол. Отец сидел. И выглядели они усталыми не меньше Кары. Ей подумалось, что они ее целый день искали. А вдруг кто-то до сих пор ищет?

Ксан остановился, разглядывая дом своими почерневшими глазами. На лице появилось изумление, словно он впервые его увидел. В каком-то смысле так и было. Кара ласково пожала ему руку. Брат не сразу пошел за ней, когда она шагнула к передней двери. Кара остановилась и помахала ему.

– Все будет хорошо!

Когда она открыла дверь, мама вскинулась, будто от выстрела, а потом бросилась к ней и обняла так крепко, что стало больно.

– Что ты натворила! – прорычала мама сквозь гневно сжатые зубы. – Какого черта?

И прижала Кару к себе так тесно, что та стала задыхаться. От всхлипов матери вздрагивали обе. Кара обхватила маму руками и заметила, что тоже немножко плачет. Чувство вины, и радость, и эхо горя от смерти Ксана, и торжество от его возвращения – все слилось в ней в эту минуту, и девочка цеплялась за мать, как цеплялась за нее совсем маленькой.

– Все хорошо, мама, – проговорила она сквозь слезы. – Теперь все хорошо.

Отец назвал мать по имени:

– Дот.

Всего один слог, но тревожнее крика.

Ксан остановился в дверном проеме, не в темноте и не на свету. Его саван собрал столько грязных пятен, что походил на маскхалат. И босые ноги были в грязи. Изгиб бровей над черными влажными глазами напомнил Каре собак – такой же неуверенный, смущенный, виноватый. Он сделал шаг в дом и остановился. А потом мгновенным движением вскинул к ним руки, как младенец, который просится на ручки. И под ногтями была грязь. А лицо из-за серой кожи казалось чумазым даже там, где было чистым.

Кара ощутила, как мать вздохнула – резко, толчком втянула в себя воздух и не выпустила обратно. Обнимавшие Кару руки окаменели, сжали ее до боли. Ксан попробовал улыбнуться. Его взгляд щелчками переключался с Кары на отца, потом на маму и снова на Кару, так же быстро, как шевелятся лапки насекомого. Он растопырил пальцы, сделал еще шаг к ним.

– Все в порядке, – сказала Кара. – Я его вернула.

Мать отдернула ее, рывком, так что мотнулась голова, перебросила за себя. Кара оказалась позади стола, ноги у нее болтались в воздухе, пальцы матери стиснули ее, и только тогда она осознала, что уже не на прежнем месте. Отец заслонил их обеих. Кара не поняла, зачем у него в руке нож.

– Гари? – позвала мама. – Что за чертовщина?

– Я тоже вижу, – сказал отец. – Это на самом деле.

Заговорить Кара не могла. Воздуха не было. Она стала выворачиваться из рук матери. Она должна объяснить им, что происходит. Все пошло не так, как она думала.

– Я тоже хочу обниматься, – сказал Ксан.

Он еще на шаг подступил к ним – неловким движением: только что стоял смирно, мгновенное переключение, и опять застыл. Отец взвыл – низкий прерывистый рев был слишком велик для знакомого ей отца. Он прыгнул на Ксана, в кулаке блеснул нож, и Кару наполнил ужас. Она изо всех сил лягнула маму ногой и почувствовала, что удар попал в цель. Хватка немного разжалась.

– Перестань! – взвизгнула Кара. – Что ты делаешь?

Ксан отбил нож ладонью, из рассеченной серой кожи хлынула черная кровь. Глаза у брата стали совсем круглые. Отец с тем же невнятным воплем рвался вперед. Он ухватил Ксана за саван и оторвал мальчугана от пола. Кара с силой толкнула мать в грудь и свалилась на пол. Теперь визжала мама – тонкий, срывающийся, панический визг. Отец успел распахнуть дверь чулана. Он зашвырнул Ксана внутрь и захлопнул дверь, не переставая орать. Теперь в его крике различались слова. Он орал: «Оставь в покое мою семью!»

– Да что с вами такое? – выкрикнула Кара. Она кулаком стукнула отца по спине и замерла. Она никогда еще его не била. Она никого не била. А он даже не заметил. Он кухонной табуреткой припирал дверь кладовки. Ксан бился о дверь изнутри – Кара никак не ожидала от него такой силы. Мать захлебнулась криком и принялась браниться тихой скороговоркой, похожей на молитву.

У Кары ручьем текли слезы, но не от грусти. Она ничего не чувствовала, кроме могучей, нарастающей ярости.

– Я его вернула! – выкрикнула она. – Он был мертвый, а я отнесла его к собаками и они его починили!

– К собакам? – повторил отец. – Какие еще собаки?

– Собаки пришли, когда включились луны-палочки, – заговорила Кара. Они так многого не понимали, что объясняться словами было как тянуть воду через соломинку. Смысл в них не умещался. – Они починили птицу-маму и дрон и Ксана починили, как я просила, и он вернулся. Я его вернула, а ты его поранил!

Она услышала голос матери за спиной – та что-то говорила в свой ладонник. «Свяжите меня с военными. Чрезвычайная ситуация». Гнев и возмущение ядом кипели в крови у Кары. Она толкнула табуретку, хотела открыть дверь чулана. Отец сгреб ее за плечи, притянул к себе так, что его лицо заслонило весь мир.

– Это не твой брат, – произнес он, чеканя каждое слово. – Это. Не. Ксан.

– Ксан.

– Мертвые не возвращаются, – сказал отец.

– Здесь возвращаются, – возразила Кара.

– Глаза, – заговорил он, встряхивая ее при каждом слове. – Как он двигается. Он не человек, малышка. Это что-то другое в теле нашего мальчика.

– Ну и что? – спросила Кара. – Он знает все то же самое, что Ксан. Он любит все, что любит Ксан. Получается, что он Ксан. Как ты мог так с ним обойтись только потому, что он не идеальный!

Мамин голос прозвучал тверже камня:

– Они высылают войска из поселка.

– Солдат? – Кара вырвалась из рук отца. – Вы наслали на него солдат? Вы же ненавидите солдат!

Она снова взялась за табурет, но мама обхватила ее сзади, оторвала от пола и унесла в ее комнату. Ксан кричал за дверью, глухим и низким от слез голосом. Кара извернулась, потянулась к нему.

Мама затолкала ее в комнату и загородила собой дверь. Она встретила взгляд Кары с лицом пустым и жестким.

– Все обойдется, – сказала она. – Но тебе придется побыть здесь, пока я не управлюсь.

Мысли нахлынули разом, теснясь в горле. «Все и так обошлось!», и «Почему вы творите такие гадости?», и «Ты позволила папе порезать Ксана!» – и девочка захлебнулась словами. Дверь закрылась. Кара, сжав кулаки, с воплем забарабанила в стену. Голоса родителей долетали обрывочными жесткими звуками, слов она не разбирала. Она села на свой диванчик, скрючилась, опустила голову на отбитые ладони. В крови пылала ярость, но ей надо было подумать.

Придут солдаты. Родители отдадут им Ксана. Заставят его забрать. Они скажут, что собаки плохие. Опасные. Что собаки могут причинить им вред.

И все потому, что так не бывает на Земле.

В ее комнате было полно вещей. Одежда – чистая, сложенная в ящиках, и ношеная, разбросанная по полу у корзины для грязного. Картина над кроватью – динозавры убегают от человека в розовой шляпе. Картинка, которую она выложила в семь лет из лаконской травы и макаронин, и рядом записка инструктора Ханну: «Хорошая работа!» Планшетка с ее книгами. Кара подхватила планшетку, включила. Открылась все та же страница из «Эшби Аллен Аккерман в Париже». Старушка кормит птиц хлебом. Кара ткнула в картинку пальцем. Это не настоящая женщина. Даже и картинка не настоящая. Это просто представление представления. Все они не имеют отношения к ее жизни, и она ничего не потеряет, оставшись без них.

Она закрыла книжку и вывела функцию звукозаписи. Время убегало на глазах, но она все-таки задержалась, чтобы обвести комнату долгим взглядом. Здесь была вся ее жизнь, записочки и вещи складывались в историю, понятную ей одной.

Никто другой не поймет.

Окно отворилось легко, а вот порвать жалюзи оказалось неожиданно трудно. Когда получилась дырка, куда протиснулись два пальца, рвать стало легче, но все равно кончикам пальцев было больно. С волокон, когда она проделала дыру, чтобы пролезть, сорвались облака пыли. Бутылка из-под воды вылетела из кармана, когда Кара стала протискиваться, и стукнула о плитки под окошком. Кара не подобрала ее. Она выбежала на дорогу, туда, где заросли кустов густели. Высокие облака полосами закрывали звезды, как будто на небе остались гигантские царапины от когтей.

Свет в доме и темнота снаружи позволяли ей видеть отца и мать в большой комнате. Отец держал в руках, как дубинку, металлический стержень длиной в свою руку. Он плакал, но слез не вытирал. Не хотел даже на секунду выпускать из рук оружия. Мать стояла у дверей, готовая сразу впустить солдат. Они скоро приедут. До поселка недалеко, когда у тебя военный транспорт.

Кара поставила планшет на запись. Медленно, глубоко вздохнула, просчитала до пятнадцати и взвизгнула: «Мама!»

Мать вскинула голову, вгляделась в ночную темноту. Кара открутила запись назад, закольцевала, вывела громкость на максимум и со всей силы забросила планшетку в кусты. Мать вышла из дома, щурясь, слепая в темноте. Из кустов снова позвал голос Кары: «Мама!»

– Кара, – окликнула мать. – Где ты?

Из дому вышел отец. Спросил: «Что там?»

Кара бросилась бежать. Она слышала свой голос за спиной и голос зовущей ее матери. И отца тоже. Времени у нее было мало. Обогнув дом, она подбежала к задней двери, осторожно, чтобы не нашуметь, открыла ее. Родители оба вышли, искали ее со стороны дороги. Хотели спасти. Их голоса напомнили Каре поисковую партию, от которой она сбежала. Все только и думают ей помочь, но никто не спросит, какая именно помощь ей нужна.

Она ногой отбросила табуретку и потянула на себя дверь кладовки. Ксан стоял на коленях в темноте, подогнув под себя ноги, точно как собаки. На его щеках остались влажные дорожки от слез. Черные глаза вобрали в себя Кару. Она протянула руку.

– Идем. Надо предупредить собак.

Передняя дверь осталась открытой. За дорогой трещали и шелестели кусты, родители проламывались сквозь заросли, звали ее по имени. В их голосах звучал страх. Каре было их жаль, но они сделали свой выбор. А она – свой. Ксан взял ее за руку здоровой рукой, и она подняла его на ноги.

Они выскочили на зады дома. В ночь, к собакам, где бы те ни были. Ксан приладился к ее шагу и руки не выпускал. Голоса родителей затихали за спиной. Кара не знала, нашли они планшетку или просто остались так далеко, что звук не долетал.

Все равно.

Ксан засмеялся, так радостно, как смеялся, играя с друзьями. И Кара ощутила, что улыбается. Воспрянула от чувства свободы. Пусть даже за ней гонятся солдаты. Пусть даже в сердце уже зародилась печаль, что она никогда не вернется домой. Ночь принадлежала ей, и Лакония принадлежала ей, и это было радостно.

Мышцы ног горели, голова кружилась от голода. Она ничего не ела после фруктов и риса в лесу. И в этом мире ей нечего есть. Все, что растет на Лаконии, для нее в лучшем случае несъедобно. А в худшем – яд. Солнечники, синий клевер, мерзотники и стеклянные змеи – все живое на уровне химии ощущало, что она – не своя среди них. Но и это ничего не значило.

В крайнем случае она умрет.

Собаки ее починят.

Оберон

Старик откинулся в кресле, провел языком по зубам и закурил свежую сигару. Левую руку ему заменял протез из титана и карбоволокна, врощенный в плечевую кость, но и натуральная правая была страшновата на вид: изрытая шрамами старых ран. Волосы облепили затылок мохнатой белой шапочкой, а тонкие усики он носил как бы в насмешку – над собой или над другими.

– Ладно. Итак, у нас новый губернатор, и над ним новое начальство, – подытожил он. – Бывает. Все играют по правилам, пока кто-то не перекроит их по-своему. Поначалу случится переполох, но скоро кто-нибудь сговорится и с новыми хозяевами.

Его помощницу звали Агнет, хотя на самом деле имя у нее было другое. Она не стала возводить глаза к небу. Привыкла, что старика заносит в философию, особенно когда мысли его чем-то заняты. Он бессознательно пошевелил пальцами металлической руки, кисть скрючилась, как раньше, когда рука была настоящей.

Они сидели не в кабинете. Старик полагал, что дела можно вести где угодно, поэтому предпочитал маленький бар на плаца Зилвер Страат, где под потолком крутились вентиляторы с широкими лопастями, а с залива доносились запахи серы и соли. Старик уверял, что это местечко напоминает те дыры и норы, в каких он рос на Земле. Иногда люди приходили к нему сюда. Бывало, он сам приходил к людям в разных частях города. К людям, которым негде было взять ссуду. К людям, нуждавшимся в поставках сельскохозяйственных химикатов или лекарств, в порнографии или незарегистрированных работниках секс-индустрии, в незасвеченных охранных службах или в разработках программ нулевого дня, – все они рано или поздно оказывались перед стариком.

– Тут в чем штука, – говорил он. – Разобраться в новых правилах надо к сроку. Вот в чем засада. Приходится рассматривать ситуацию, будто пришел в новые места, поскольку она такая и есть. И, конечно, в ней могут быть те же улицы с теми же людьми. Но место уже не то. Ты принимал за должное, как все устроено, а теперь надо снова устраиваться и…

– Разрешите?

Он поморщился, но кивнул – говори.

– Босс, – сказала она, – это не просто новый губернатор. Нас завоевали.

Старик пренебрежительно хмыкнул. Он не любил, когда его перебивали. Агнет кивнула на экран на стене за стойкой. Новостной канал Сол показывал генерального секретаря Земли, спикера марсианского парламента и президента Союза перевозчиков – самых могущественных персон разбросанного в пространстве человечества, униженных и усмиренных новым порядком, – будто бюргеров наполовину стертого с земли средневекового города. Объединенный флот разбит. Космические города разрушены или захвачены. Станция Паллада обращена в пепел и раскаленный газ. «Медина», сердце системы врат, захвачена выплюнутыми лаконской системой нечеловеческими кораблями. Весь человеческий порядок опрокинут, люди и глазом моргнуть не успели. Верховный консул Уинстон Дуарте провозгласил себя правителем всего человечества и в подтверждение убил достаточно людей. Галактический император…

– В этот раз все иначе, – сказала она.

Старик отплюнулся дымом и снова хмыкнул.

* * *

Сеть врат открыла человечеству тринадцать сотен новых систем, и почти в каждой нашлось от одной до трех планет в зоне Златовласки. Эволюция под сотнями солнц изобретала свои ответы на общий вопрос: «Что есть жизнь?» При наличии углерода и азота, водорода и солнечного света жизнь принимала бесконечное, непостижимое уму разнообразие форм. Органическая жизнь Земли и ее колоний в системе Сол с ее ДНК и хиральностью страдала аллергией на творения большой вселенной. Даже те существа, которых давление отбора уподобило терранским формам жизни, – как древотравы Бара Гаона, горбатые голуби Нова Бразил или кожерыбы Нового Эдема, – под микроскопом тотчас обнаруживали отличия от терранских двойников, причем отличия эти были не меньше, чем между быком и велосипедом.

В огромных садах Сигурты человек мог умереть с голоду, объедаясь яркими фруктами и сочными овощами, среди жирных птиц в древесных ветвях, над рекой, кишевшей почти точными копиями форели.

Лес жизни был разнообразным и экзотичным, росшие в нем деревья не ладили друг с другом. По крайней мере, в большинстве случаев не ладили.

С первого взгляда система Оберона не выглядела исключением. Три газовых гиганта скромных размеров, не больше Сатурна. Единственная влажная, обитаемая планета с большой, но не выдающейся луной. Здесь не было сверхчистых рудных жил, как на Илосе и Персефоне. Просто разбросанная вокруг солнца горстка планет, пара астероидных поясов и медленно выгоравшая звезда за миллиард лет до коллапса. Возьми любую из сотен систем, доставшихся в наследство человечеству, – найдешь практически то же самое.

И все же система Оберона попала в число важнейших для человечества – после Земли, Лаконии и, пожалуй, комплекса Бара Гаон. Через несколько десятилетий после первого заселения она могла похвастать дюжиной городов, окруженных сельскохозяйственными районами наподобие сердцевины ромашки в окружении лепестков. Шесть планет-карликов располагали запасом ископаемых, позволявшим наращивать на них и вокруг поселения добытчиков и переработчиков. Для торговых связей с другими, не столь удачливыми колониями построили трансферную станцию. По уровню развития Оберон занимал в мире второе место, и путь перед ним открывался на века вперед. Победу поселенцам, ухватившим в гонке за землями его солнце, принесла биосфера Оберона, слабо взаимодействовавшая с растениями и животными Земли.

Широко известная картинка изображала, как переплетаются корни земной яблони и аборигенного дерева Оберона, не воспринимающие друг друга, питаясь одной и той же почвой. Такое взаимное равнодушие позволяло вести фермерское хозяйство под открытым небом. Загрязнение местными организмами грозило разве что легким метеоризмом. И поскольку Оберон оказался на порядок более пригоден для обитания, чем другие новые миры, его стали развивать. Развившись, он приобрел влияние. Влияние принесло ему богатство. А с богатством пришла коррупция.

Решать эту проблему теперь предстояло Бирьяру Риттенеру.

На ладоннике появилось женское лицо. Выступающий подбородок, тугие кудри седых волос и высокий лоб… Бирьяр побарабанил пальцами по бедру. Он должен был ее знать. Лошадиная физиономия. Лошадь… по-французски…

– Мишель Шеваль, – сообразил он. – Президент профсоюза сельскохозяйственной и пищевой промышленности.

Теперь ладонник выдал ему лицо молодого мужчины. Приятное, нейтральное лицо с родинкой в уголке губ связалось у Бирьяра с образом кролика из детской книжки. Такой образ он и выстроил – кролик-баскетболист. Он сознавал, что образ подходящий, но вот откуда к нему тянется ниточка?..

Черт!

Он переключился на досье молодого человека. Имя – Августин Болчек. Заместитель министра транспортной безопасности планеты. Мона наклонилась над креслом, пристроила подбородок Бирьяру на плечо.

– Это кто? – спросила она.

Он уловил запах миндаля в дыхании жены и ощутил движение ее жующей челюсти. Он и на третьем году брака по-прежнему любил, как пахнет вблизи ее кожа.

– Кролик-баскетболист, – объяснил он. – Родинка – как кроличьи усики. Болчек – отсюда «бол». И еще в баскетболе важны передачи мяча, а он занимается транспортировками по планете.

Она вздохнула – значит, задумалась. Протянула тонкий изящный пальчик к родинке замминистра Болчека.

– Видно, у парня, у которого он брал за щеку, мошонка была перемазана в гудроне.

Бирьяр закашлялся – как бы рассмеялся.

– Щека напомнит о «чек» в «Бол-чек», – объяснила она. – А гудрон – о дорожной сети.

– Господи боже! У вас всегда такие грязные мысли, доктор Риттенер? Как я буду пожимать руку мужчине, вообразив его в сексуальной сцене?

– Если не нравится, сотри из памяти и вернись к картинке кролика, – посоветовала она.

– Боюсь, теперь уже не сумею.

Она постучала себя пальчиком по лбу и усмехнулась.

– О чем и речь. Это лучше работает, когда вовлекаешься в процесс.

И она чмокнула его в ухо.

Бирьяр должен был уложить в памяти двести восемнадцать человек и пятьдесят три организации. Мнемоническая карта лучше любой настоящей помогала освоить территории, принадлежавшие ему как первому лаконскому губернатору Оберона.

Он не удивился, узнав, что Дуарте выбрал его. Он стал трудиться на империю, едва возраст позволил поступить на государственную службу, непрерывно совершенствовался в ходе работы, всеми силами старался выделиться среди коллег. Он защитил диссертацию по юношеским философским трудам верховного консула Дуарте в связи с его величайшим в истории человечества стратегическим замыслом. Он целился не конкретно на Оберон, а на любой значимый для империи пост. «Медина», или Бара Гаон, или Сол, какой-нибудь пост в кабинете верховного консула или преподавание в Лаконском университете – любой вариант оправдал бы его надежды.

Он знал, что причина, приведшая его в тесную каюту военного корабля на пути к губернаторству, – в Моне. Круглое личико и большие темные глаза делали жену моложе ее лет и придавали ей нечто мальчишеское, однако она была лучшим почвоведом в своем поколении. Если он в диссертации признавался в любви к самому могущественному человеку империи, то она разрабатывала пути согласования тысячи различных биосфер – широкого распространения того, что однажды волей случая возникло на Обероне.

Мона еще ни шагу не ступила под солнцем Оберона, еще не дышала его воздухом, а уже понимала, как богата его земля и какие в ней кроются возможности. Она займет вакансию в агрикультурном концерне «Кси-Тамьян» в столичном городе Баррадан, где будет располагаться и резиденция губернатора. Их трудовые досье и компетенции словно нарочно созданы для этого поста. Оставалось надеяться, что население Оберона это тоже сознает.

Он переключился на новую картинку. Женщина с жестким лицом и темно-карими глазами. Для нее не пришлось изобретать мнемонических подпорок. Сайет Клингер – представитель Ассоциации миров на Обероне и единственная среди подданных Бирьяра, с кем он встречался вживую. Он движением пальца вызвал следующее изображение, но экран самопроизвольно переключился на строку расписания. Выдохнув сквозь зубы, Бирьяр встал с амортизирующего кресла. Мона забросила в рот новое зернышко миндаля и проводила его взглядом до двери каюты.

– Вернусь, – сказал он. Она молча кивнула.

Они уже тормозили, и пол «Нотуса» давил им на подошвы с силой в половину g. Бирьяр быстро дошел до комнаты для совещаний, где его уже ждал глава службы безопасности, недавно переведенный со станции «Медина», – корабль подхватил его на проходе через хаб колец. Бирьяр отложил заучивание лиц с большим облегчением, потому что для этого требовалось немалое усилие. Он сделал себе заметку в памяти: сразу после совещания вернуться к работе. Не потому, что хочется, а именно потому, что не хочется. А это его обязанность.

Майор Оверстрит был мускулистым и крепким, а бледная кожа и светло-голубые глаза придавали ему жутковатое сходство с трупом. Он достойно и успешно служил на станции «Медина» под началом полковника Танаки и губернатора Сина. А во время мединского кризиса он выступил против жестокостей и злоупотреблений, совершавшихся именем империи. Он был герой и заслуживал почестей. Но Бирьяр, усаживаясь напротив него, ощутил некоторый зуд в шее, словно на нее легла тень гильотины.

– Губернатор Риттенер, – заговорил Оверстрит, встав, чтобы отдать честь. – Спасибо, что уделили мне время.

– Как же иначе, майор. И вам спасибо за ваши усилия. – Обычный обмен любезностями. За ними не стояло ни приязни, ни вражды. Отношения этих двоих были строго формальными: отношения живых шестеренок в машине, которой они отдали свои жизни.

– Я еще раз просмотрел доклад от Ассоциации миров, – сказал Оверстрит. – Они ждут решений относительно вашего размещения, и мне было бы полезно представлять ваше отношение к рискам.

– Давайте посмотрим?

Оверстрит вывел сообщение на стенной экран. Формат был привычным. Бирьяр не первый год читал и разбирал доклады службы безопасности, причем обычно по поводу мест, где никогда не бывал сам. Мешанина линий сложилась для него в склоны барраданских холмов и изгибы улиц. Предложенные ему участки были выделены голубым цветом Лаконии. Бирьяр коснулся самого северного.

– К нему меньше всего подходов, – заметил он. – А это – ограждение?

– Декоративная ограда всего в полметра высотой. Ее легко усилить. Однако этот участок располагается дальше всего от кампуса «Кси-Тамьяна» – вот он. – Оверстрит указал на дальнюю окраину города. – Таким образом, перемещения доктора Риттенер будут наиболее открыты угрозам.

Бирьяр подался вперед, оценивая варианты своего нового дома.

– А здесь?

– Территория просматривается – как почти все в Баррадане, – и подходы открыты с трех сторон. Но мы могли бы возвести стену, а строения удобны для обороны. И ежедневные переезды сводятся к минимуму.

Потенциальная опасность насильственных действий сепаратистов была доказана на «Медине» и в нескольких колониях. Там нашлись враги Лаконии и верховного консула – найдутся такие и на Обероне. В Баррадане. Он может разминуться с ними на улице и не узнать.

И Мона может с ними столкнуться.

– Пусть будет тот, что ближе к «Кси-Тамьяну», – сказал он и сразу почувствовал, что выбрал правильно. – А стену строить ни к чему. Незачем показывать, что новая администрация прячется, будто черепаха в панцире. Персонал и активная охрана демонстрируют больше вовлеченности и открытости.

– Да, губернатор. – Оверстрит вежливо улыбнулся и закрыл доклад.

Настоящую защиту дают не стены и заграждения. Нужно создать впечатление силы. «Буря», хоть она и далеко, в системе Сол, послужит наилучшим репеллентом. «Нотус» меньше, зато ближе, а военные силы Оберона слабоваты, чтобы с ним спорить.

– После нашего прибытия будет прием, – сообщил Оверстрит. – Я согласовываю организацию с местными властями.

– Если вопрос безопасности решен, прошу вас переходить к следующему, – сказал Бирьяр. – Я полагаюсь на ваше суждение.

Бирьяру пришло в голову, что он сейчас выбрал дом, где, может быть, предстоит прожить остаток жизни, основываясь только на абстрактной информации, не спросив, какого цвета стены и какие в нем окна. А если бы и спросил, это ничего не меняло.

«Нотус» был приспособлен к атмосфере, так что причаливать к лунной станции не понадобилось. Посадочный комплекс к востоку от города выдерживал огонь дюз до переключения на маневровые и посадки на грунт. Когда остались позади атмосферная турбулентность и вибрация двигателей, ничто не заглушало пощелкивание остывающих пластин обшивки. Бирьяр отдался поддержке амортизатора. Поле тяготения новой родины мягко вдавливало его в прохладный голубой гель.

Он тысячу раз представлял себе эту минуту. Прибытие к новому месту службы и образ, в котором он предстанет перед своими новыми подданными, – суровый и героический. Важно, чтобы они видели в нем приближение к платоновскому идеалу правителя – строгого, милостивого и мудрого. И еще пусть видят в нем образец преданности верховному консулу и Лаконии. Живой пример.

Сейчас, с приближением встречи, его больше всего заботила необходимость посетить гальюн.

Он услышал, как открылась дверь его каюты, потом по полу мягко прошлепали подошвы. Мона улыбнулась ему сверху вниз. Парадный наряд она перекинула через локоть – приготовилась одеться. Платье было с высокой талией и высоким воротом, все в голубом кружеве – цвет Лаконии. В данном случае Мона одевалась не как почвовед, а как супруга губернатора. Глаза ее почти не выдавали волнения и усталости. А те, кто ее не знал, их бы вовсе не разглядели.

– Готов? – спросила она.

Готов взять планету в свои руки? Готов распоряжаться и выковать из самой ценной планеты в сфере единого человечества орудие, которое со временем будет кормить триллионы людей под тысячью разных солнц? Он уверял себя, что дрожь в животе – дрожь волнения. А не страха. И уж никак не отчаяния.

Любому другому представителю человечества он бы ответил: «Да, готов». Но это Мона, ей можно открыться.

– Не знаю.

Она его поцеловала, и в мягкости ее губ и в крепком поцелуе он ощутил утешение и обещание. Тело отозвалось, и он отступил от нее. Нельзя начинать губернаторскую службу в возбуждении, с посторонними мыслями. Мона на миллиметр подняла бровь, давая понять, что уловила и оставшееся невысказанным.

– Я собиралась в каюту переодеться, – сказала она.

– Разумно.

Она пожала ему руку.

– Все у нас будет хорошо.

Через час он спустился по сходням и впервые ступил на планету. На свою планету.

От восхода до заката на Обероне проходило чуть больше четырех стандартных часов, причем периоды света и темноты почти не менялись со временем года. Местные договорились считать днем два светлых периода и один темный, а ночь наоборот. В полдень на Обероне всегда было темно, а в полночь светло. Сейчас была середина утра, но солнце заходило. В вышине плыли красные облака, а местные сидячие организмы, похожие то ли на деревья, то ли на огромные губки, вздымали красные щупальца, так что казалось, будто весь мир охвачен огнем.

Маленькую группу, приглашенную их встретить, составляли самые почтенные граждане Оберона. Важно было соблюсти порядок приветствия. Много значила формальная манера держаться, улыбка или ее отсутствие при рукопожатии. Все имело значение – ведь Бирьяр был для Оберона тем же, чем верховный консул Дуарте – для империи. Начиная с сего момента.

Улицы Баррадана были у́же широких бульваров Лаконии, дома теснили проезжую часть. Кирпичи сохраняли серо-зеленый цвет местной глины. Огни сияли всем спектром солнечного света, превращая темноту в белый день и готовясь потускнеть, смягчить сияние, когда настанет условная ночь. Силы безопасности в полном защитном снаряжении, с винтовками, расчищали Бирьяру дорогу в лабиринте перекрестков. Если этот город строили по плану, планировщики позаимствовали эстетику у земных гетто. Но скорее Баррадан расцветал сам собой, строители не заглядывали дальше насущных потребностей.

Бирьяр ехал в открытом автомобиле, встречный ветер шевелил волосы. Откуда-то пахнуло гадостью. Словно протекли сточные трубы. Мона тоже наморщила нос.

– Индол, – сказала она. И, поймав его непонимающий взгляд, пояснила: – Формула – 2,3-бензопиррол. Пара углеродных колец с азотными вставками. Местный биом его просто обожает. Ничего страшного.

– Пахнет…

– Дерьмом. Это да, – согласилась Мона. – Наши почвоведы рассказывали, что за пару дней привыкаешь.

– Ну что же. Химия есть химия, ограниченный набор сочетания элементов, – вздохнул Бирьяр. – И не все пахнут одинаково приятно.

Участок, на который они въехали, был освещен по-полуденному. Дома стояли подковой, на оштукатуренных розовых стенах через каждые несколько метров горели блестящие металлические канделябры. В ярких лучах роились местные аналоги насекомых. Двор посередине был вымощен пластинами карбосиликатного кружева, с синим отливом жучиной спинки. В глубине их словно плавал звездный свет, отражение галактического диска над головой. Столица планеты еще не доросла до того, чтобы засвечивать небо. Одни только звезды напоминали Бирьяру о Лаконии.

Его личный штат выстроился по стойке смирно у широкого центрального входа. Лаконская охрана и местные администраторы, все в парадной форме после встречи нового хозяина, ожидали инспекции майора Оверстрита.

Итак, он дома. К добру или к худу, это его место в мире и, может быть, до конца карьеры. Он едва расслышал вздох Моны и принял его за вздох сожаления, но тут она заговорила:

– Как красиво.

* * *

Прием начался через несколько часов. Солнце второй раз за день поднялось над головой, и организм Бирьяра счел это полднем. Температура и влажность воздуха произвели на него впечатление. Запашок канализации то ли ослабел при высоком солнце, то ли становился привычным.

На прием собралась добрая сотня гостей. Многие из уложенного в памяти списка, но были и другие: узколицая женщина с замысловатой прической из кос, немолодой мужчина с тонкими усиками и протезом руки, бесполая личность в полотняном костюме в тонкую полоску с заученно почтительными манерами банкира. Сегодня Оберон впервые увидит, что значит власть Лаконии. Людей – из города, со всей планеты, со всей системы – влекли сюда страх и неуверенность. Бирьяр обязан был излучать спокойствие сильного, внушая непоколебимость нового режима и суля сердечную милость тем, кто отдастся ему с безраздельной верностью.

Он собирался надеть пиджак, но отказался от этой мысли. И с радостью увидел, что гости тоже предпочли легкие рубашки и мягкие просторные блузки. Голубое кружево на Моне выглядело рядом с ними едва ли не тяжеловесным, но она умела грациозно носить этот наряд. Она проходила между гостями с такой непринужденной уверенностью, словно прожила в этом доме не часы, а годы. Она легко смеялась, внимательно слушала человека с рукой-протезом. В груди у Бирьяра шевельнулась ревность, сложившаяся из восхищения, любви и усталости.

Обходя гостей, он заметил, что орбита движения пересекается с ее орбитой. Как бы невзначай тронул жену за руку, утверждая свои права на нее, как и на всю планету. Усмешка, блеснувшая в ее глазах и неуловимая для других, означала, что Мона видит, понимает и прощает ему эту слабость. Или наслаждается своей над ним властью. В сущности, это одно и то же, только разными словами.

Первое предвестье неприятностей выглядело такой мелочью, что Бирьяр не придал ему никакого значения. Он вышел в садик у дома, где румянец местных растений проглядывал сквозь траву газона. Земное фиговое дерево распростерло ветви над столиком из резного камня. Спелые плоды уже потрескались и добавили сладости зловонному воздуху.

Мона сидела напротив женщины лет на двадцать старше. Ее седеющие волосы выбивались из строгого узла на затылке, а щеки раскраснелись от лишнего стаканчика спиртного. Заметив, что Мона хмурится, Бирьяр непринужденно направился к женщинам с намерением выручить жену. Оказалось, он совершено ошибочно истолковал ситуацию.

– Мы были почти у цели, – говорила пожилая женщина. – Еще полгода, и раскололи бы. Богом и чертом клянусь.

Мона с сочувственной досадой покачала головой. Пожилая оглянулась на Бирьяра, вспышка недовольства от прерванной беседы переплавилась в смущение, когда женщина узнала губернатора.

Мона взяла его за руку.

– Дорогой, это доктор Кармайкл. Я тебе рассказывала о ее работе по трансляции аминокислотных структур.

Бирьяр, улыбаясь и кивая, лихорадочно вспоминал. Кармайкл… Что еще за аминокислотные структуры? Он же знал… А, вспомнил!

– Способ уговорить местные формы жизни вырастить что-нибудь питательное для нас?

Кармайкл чуточку преувеличенно закивала. Пряди волос незаметно для нее выбились из прически и рассыпались веером, словно она плыла в воде. Голос ее колебался, как тростник, между злостью и просительным поскуливанием.

– Нас лишили финансирования. Отняли и передали другим. Я не дала взятки, так они говорят, будто со мной трудно сработаться.

– Прискорбно. – Бирьяр подпустил в голос сочувствия, которого не вкладывал в слова.

– Именно, – закивала Кармайкл. В глазах у нее блестели слезы. – Именно прискорбно. Самое подходящее слово.

Бирьяр покивал, зеркаля ее движения.

– Я непременно разберусь, – пообещала Мона.

– Спасибо вам, доктор Риттенер, – не переставая кивать, сказала Кармайкл. – Мы подошли так близко. Я покажу вам результаты.

Бирьяр улыбнулся Моне.

– Это придется отложить до другого раза. Я хочу тебя кое с кем познакомить, милая.

– Конечно.

Мона встала. Они с Кармайкл попрощались, и Бирьяр увел жену к дому – все равно куда, лишь бы с глаз этой пожилой дамы.

– Тебе не кажется, что рановато еще принимать чью-то сторону в местных спорах? – спросил он ее на ходу.

Мона взглянула на него. Она тоже устала. Вымоталась и, так же как он, не в своей тарелке. Ответила она резко, почти огрызаясь:

– Она занимается именно тем, что нужнее всего Оберону. Если ее отстраняют потому, что она не дала взятки…

– Коррупция существует. Мы знаем об этой проблеме и занимаемся ею. Может, здесь случай коррупции, а может, она все выдумала, чтобы было не так обидно. В любом случае, пожалуйста, не втягивай нас в эти дела с первого дня.

Прозвучало жестче, чем ему хотелось. Хуже того, покровительственно.

Мона улыбалась тепло и неискренне – для случайных зрителей, а не для него. Она мягко пожала ему локоть, опустила голову и отстранилась. Бирьяр с огорчением подумал, что надо было отложить прием до времени, когда они оба отдохнут. Такие ссоры случались у них от голода или от усталости. Доссорятся наедине, если надо будет. Он не видел в этом ничего сверх обычного.

И все же пожалел о размолвке.

Прием затянулся на два оставшихся дневных часа, до второго за сутки заката. Когда свет порозовел, народ стал расходиться. Бирьяр мысленно перебрал людей, которым непременно надо было оказать внимание. Арран Глуст-Харт, аудитор Ассоциации миров. Наяд Ли, директор планетарной логистики. Дэви Ортиц, министр просвещения. Еще с дюжину. Вечер затягивался, и его начал мучить страх дважды представиться одному и тому же человеку. Он не достиг всех целей этого приема, но, хорошо зная себя, понимал, что приблизилась точка, когда прибыль не окупает расходов. Вспомнилось одно из высказываний верховного консула: «Излишнее усердие – тоже недостаток». Лучше по-хорошему закончить хороший вечер, чем, перестаравшись, уничтожить достигнутое.

Он проснулся на тормозящем корабле. А засыпать предстоит на дне гравитационного колодца. От одной этой мысли конечности наливались тяжестью. Пожалуй, стаканчик виски. Яйцо всмятку с перцем и солью. И спать!

Он сам не заметил, как очутился в маленькой гостиной с окнами во двор. Комната была уютная, с высокими узкими окнами и креслами из какой-то плотной волокнистой древесины, пахнущей шелком-сырцом. Пол выложен плиткой того же серо-зеленого оттенка, который Бирьяр отметил на въезде в город. Серединой комнаты завладел ковер узелкового плетения. Пожилой мужчина с протезом стоял у окна, глядя на восток, где небо из черного становилось угольно-серым, предвещая ночной рассвет, – значит, было около десяти часов вечера.

Бирьяр точно помнил, что в его списке этого старика не было. Протез – титан, сплавленный с живой плотью, – так легко не забылся бы. Да и без протеза само лицо его врезалось в память. Кожа, бледная и сухая как бумага, хрупкой не выглядела. Всего лишь хорошо пожившей. Линия пушистых волос тянулась от уха до уха через макушку, оставляя открытым широкий гладкий лоб. Тонкие седые усики. Черные узкие брюки и светлая рубашка с открытым воротом. Губами старик сжимал неприкуренную сигару. Обернувшись, однорукий кивнул Бирьяру так, словно ждал его.

– Говенная планета, – сказал он. – Но какой-никакой дом. Помню свою первую посадку. Думал, меня вывернет от вони. – Он взял сигару двумя пальцами. – Тогда я и принялся их курить. Лишь бы отбить нюх. А теперь полюбил.

– Надеюсь, мне эта планета тоже станет домом, – сказал Бирьяр. – Помнится, мы не представлены?

– Вот как подумаешь, что такое владычество, – продолжал однорукий, словно не услышав Бирьяра. – Странное дело, а? Сотня тысяч человек из сраной крошечной Британии топчет сапогом триста миллионов человек? Пусть даже у них лучшие в мире пушки, все равно счет не сходится. Нет, я вам не завидую. Ни капли.

Улыбка Бирьяра стала чуточку натянутой. Что-то здесь было не так.

– Мне кажется, ваше понимание истории оставляет желать лучшего.

Старик обернулся к нему, подняв седые брови. Пожал настоящим плечом.

– В этой части – возможно. Другие кусочки истории мне известны лучше. Слышали когда-нибудь вопрос: «Серебро или свинец?»

Бирьяр покачал головой.

– Не думаю. Как вас зовут? С кем вы пришли?

– Друзья зовут меня Эриком, – усмехнулся однорукий. Зубы у него были желтые, как старая слоновая кость. – Так вот, было дело в старые времена. Целые компании распространяли наркотики. Совершенно незаконно. А когда в городе появлялся новичок, проходил на выборах или еще как, вопрос ставился так: серебро или свинец? Plata o plomo? Возьмет новый шериф взятку или получит пулю? Тот еще девиз. Простая штука, понимаете. К этому все сводится. Вам это должно понравиться.

Бирьяр забыл об усталости. Сердце колотилось о ребра, но о панике речи не было. Мыслил он холодно и остро и весь вдруг собрался.

– Вы мне угрожаете?

– Что? Да ни боже мой! Мы же с вами об истории толкуем.

Старик достал что-то из кармана. Бирьяр решил – зажигалку для сигары, но он со стуком поставил маленькое устройство на подоконник. И отступил на шаг. Черная фишка, выгнутая с одной стороны.

Бирьяр подбородком указал на нее, спросил без слов.

– Это карта местной обменной сети, – пояснил однорукий. – Привязана к личному анонимному счету примерно на пятнадцать тысяч новых франков. Этого хватит на личные нужды даже такому, как вы.

– За что?

Старик развел руками.

– Мало ли. Это уж не мне судить.

Бирьяр осторожно приблизился к окну и поднял фишку. Пластик походил на дымчатое стекло. Обсидиан. Старик все улыбался, пока Бирьяр, уронив вещицу на пол, не наступил каблуком, растерев осколки о кирпич. Однорукий сощурил глаза. Маска добродушия спала, теперь Бирьяр видел перед собой хищника.

– Уверены? – спросил старик.

– Не вынуждайте меня повышать голос. Я в своем доме. И здесь рядом множество вооруженных людей, – сказал Бирьяр.

– Это точно, – улыбнулся старик. – И среди них, вероятно, найдутся такие, что верны вам. А другие, возможно, не слишком. Вы игрок?

За окном уже проступал единственный, скоротечный ночной рассвет. Синее небо и высокие быстро несущиеся облака. На три долгих вздоха двое мужчин застыли, а потом старший развернулся и вышел за дверь. Бирьяр ощутил скопившийся в груди крик. И не выпустил его наружу. Его трясло. Дрожа всем телом, он поднял платежный жетон. Пластик помутнел от царапин, но внутренний механизм мог уцелеть. Бирьяр говорил себе, что не следует выходить на люди, пока он не возьмет себя в руки. Но тут ему вспомнилась Мона, так внимательно слушавшая недавно этого однорукого, и он не утерпел.

Однорукий пропал. Мона сидела на мягкой софе с джин-тоником в руке, а при виде мужа отставила стакан. Бирьяр наделся, что только такой близкий человек, как жена, мог заметить, в каком он расстройстве. Когда Мона подошла, он поцеловал ее в ухо и шепнул:

– Найди охрану. С «Нотуса», не из местных. И не отходи от них.

Она отодвинулась, улыбаясь, как улыбаются маски. И, не шевеля губами, спросила:

– Опасность?

– Не знаю, – сказал он. – Выясню.

Предупредив Мону, он позволил себе резкие действия. Вызвал в кабинет майора Оверстрита. За большим деревянным столом, за которым еще ни разу не сиживал, он чувствовал себя в мышеловке.

Оверстрит, войдя, встал по стойке смирно. Его утомление выдавала лишь потемневшая кожа под глазами.

– Сэр?

Бирьяр сохранял хладнокровие – насколько мог. Когда он стал рассказывать об угрозах старика, неподвижность Оверстрита стала почти противоестественной. Договорив до конца, Бирьяр выложил на стол жетон. Оверстрит взял его, задумчиво осмотрел и положил обратно. Бирьяр наклонился к нему. До сих пор все сказанное им было известно старику, произошло с его участием. Дальнейший разговор пойдет о другом.

– Насколько вы уверены, что нас не прослушивают? – спросил Бирьяр.

Оверстрит замялся.

– Час назад я бы сказал, что уверен, сэр.

– А теперь?

– Не так уверен.

Молчание стало тяжелым.

– Мне бы очень не хотелось покидать это жилище, едва в него въехав. Утром я буду на «Нотусе», закончу разбор дипломатических документов. Можно поговорить там.

– Я поставлю лаконскую охрану для гарантии вашей безопасности.

– И безопасности доктора Риттенер.

– Да, сэр. И немедля займусь выяснением личности этого субъекта, а также способа, каким он проник на территорию.

– Благодарю вас, – кивнул Бирьяр. – Это первоочередное дело.

– Согласен, сэр. Предварительный доклад будет готов до вашего прибытия на «Нотус». И… – Оверстрит плотно сжал губы и отвел глаза.

– Что вас беспокоит, майор?

– Случившееся – либо позорный провал местных служб, либо открытое нарушение протокола безопасности. В любом случае этого нельзя оставить без последствий. До начала расследования я хотел бы составить представление, какие меры вы сочли бы приемлемыми. В случае необходимости.

Из того, что Бирьяр не задумался об этом сам, можно было сделать вывод, насколько его потрясла беседа с одноруким. На Лаконии подобная халатность означала бы, что кого-то по меньшей мере казнят, а скорее отправят в Боксы служить материалом для опытов. Впрочем, на Лаконии подобного и не могло произойти. Первым его решением на губернаторском посту должно стать решение о казни, которая, по всей вероятности, отвратит от него порученную ему планету. Принятие решения осложнялось еще и памятью о судьбе мединского губернатора Сина.

– Оба мы понимаем, как опасен перебор, – заговорил Бирьяр с такой осторожностью, будто опасался порезаться о слова. – Если виновные окажутся местными жителями, арестуйте их и передайте местным властям. Разбирательство дела тщательно и непрерывно отслеживать. Мы готовы уважать местные законы в той степени, в какой это возможно. Не будем обострять, пока есть надежда, что с делом справится юридическая система Оберона.

– А если это наш промах?

Бирьяр улыбнулся. На это ответить было несложно.

– Если виновным в нарушении протокола с риском для администрации, ныне или в будущем, окажется лаконец, мы публично казним его. Законы Лаконии нерушимы.

– Понял вас, сэр, – произнес Оверстрит так, словно Бирьяр не просто подтвердил политику, бравшую начало за тысячи световых лет отсюда, из кабинета верховного консула Дуарте. Помедлив, он добавил: – Еще одно, сэр. Пока продолжается разбирательство, я чувствовал бы себя спокойнее, если бы вы имели при себе оружие.

Бирьяр покачал головой.

– В этом увидят страх. Не нужно, я доверяю вашей охране.

– Я благодарен за доверие, но все же попросил бы вас вооружиться, – настаивал Оверстрит. – Тот человек проник в ваш дом.

Бирьяр вздохнул и кивнул – согласился. Оверстрит вышел.

Мона ждала мужа, сидя на краю кровати. Тревога проложила морщинки у ее губ. Наверное, и у его тоже.

– Что случилось? – спросила она. – Проблемы?

– Криминальный элемент Оберона озабочен нашим прибытием. Как и следовало ожидать, – добавил он. – Нам угрожали. Разбираемся.

Она подтянула колени к груди, обняла их и стала смотреть в окно. Она казалась маленькой и потерянной. И не зря. Им – людям, уместившимся на одном корабле, – предстояло командовать многомиллионной системой.

Плотные ставни отсекали свет здешнего торопливого солнца, жару и смрад условной полуночи. Шов между ними обозначился светлой полоской. Бирьяр сел рядом с женой. Он мог бы сказать ей многое. «Это наш долг», и «Сопротивления следовало ожидать», и «Мы их уничтожим».

Он поцеловал ее в плечо.

– Я никому не позволю нас обижать.

* * *

Агнет почесала подбородок, прикрывая задумчивостью усилие, с которым сдерживала себя. Старик сидел за барной стойкой. Неизвестно, какого цвета был его серый банный халат, пока не вылинял. Искусственная рука дрожала и подергивалась, проходя диагностическую перезагрузку. Старик проводил ее каждый день, хотя инструкция требовала всего раз в месяц. Скорость и жесткость перезагрузки напоминали Агнет движения насекомых.

Подавив ярость и поняв, что уже способна удержаться в рамках вежливости, она заговорила:

– Ну и ход, босс. Я бы, наверное, на такое не решилась.

– Риск был, – небрежно признал он.

Небрежность небрежностью, но встретились они не на Зилвер Страат. Сам факт, что он начал менять явки, говорил, что старик принимает ситуацию всерьез. Агнет не могла решить, хуже ей от перехода на новый уровень угрозы, или легче оттого, что он сознает проблему. Пусть даже вслух о ней не говорит.

Они сидели в квартирке над лапшичной. Не то чтобы тайное убежище, хотя у него на планете имелись и такие, и не обо всех Агнет знала. Лучи вечернего рассвета косо падали в потолочное окно, скользя по противоположной стене со скоростью, которая позволяла при должном терпении следить за бликом. Терпения у Агнет не хватало.

Старик здоровой рукой налил узо на кубики льда, и жидкость затуманилась, наполняя стакан.

– Теперь этот новый губернатор задаст нам жару, а? – спросила Агнет.

Старик ответил не сразу. Перезагрузка искусственной руки подходила к концу. Он взял ею стакан, и ничего. Справился. Сделал глоток.

– Непременно попробует. У него такая работа. Но мы-то у себя дома.

– Горячо будет? – спросила она. Раздражение почти улеглось, мысли обратились к вопросу, что делать дальше. К плану военных действий.

Старик ответил неожиданно легким тоном:

– Не знаю. Этот тип из твердолобых. В смысле все лаконцы, похоже, такие. Следовало ожидать. Возьми шайку фанатиков из Марсианской Республики Конгресса, дай им несколько десятилетий инбридинга и не жди особой гибкости ума. У нас там есть уши. Поглядим, что он будет делать.

– Электронные?

– Нет. Просто люди, склонные посплетничать в подпитии. Хватит и их. – Старик провел пальцем по кромке стакана, сложил губы в подобие улыбки. – Этот парень… Он… голодный. Просто не знаю пока, по чему он изголодался.

– А это важно?

Он залпом допил узо.

– Конечно, важно. Голодные оплачивают наши счета.

– Нет, я в том смысле, что кому интересно, чего он хочет и что ему нужно, если мы собрались его убить? Пусть даже он готов закрыть глаза, если мы обеспечим ему щедрые поставки экзотической тальковой присыпки и бутылочку виски, но что с того, если он покойник?

Старик медленно покачал головой.

– Я не думаю об убийстве. Пока нет. Если мы начнем выбивать губернаторов, может, и получим передышку до прибытия следующего, но тогда следующий окажется еще дерьмовей. Лучше бы разобраться с этим.

– Разрешите? – спросила Агнет.

Старик медленно описал круг искусственной рукой – приглашение говорить начистоту.

– Вы уже бросили вызов, – сказала она. – Он с нами, если берет взятку, или он отказывается, и тогда мы его убиваем. Он отказался, значит, придется убить. Таковы правила.

Старик почесал поросшую седым волосом грудь. На окно сел местный голубь – шесть лапок, фасетчатые глаза и крылья летучей мыши в перьях-чешуйках, – чирикнул и снова взлетел. Старик улыбнулся, словно птица сбила его с мысли. Но его слова показали, что это не так и что разговор окончен.

– Правила, – сказал он, – устанавливаю я.

* * *

Кабинет Моны Риттенер располагался на верхнем этаже в северо-западном углу здания «Кси-Тамьяна». Он был вдвое просторней ее каюты на «Нотусе», а умное стекло от пола до потолка позволяло не только подстраивать уровень освещенности независимо от бега оберонского солнца по небесной синеве, но и корректировать цвета, что придавало ландшафту за окном подобие постоянства. На планерке Мона слышала, что такая иллюзия облегчает переход к непривычному суточному циклу Оберона, но через несколько дней отключила устройство. Хотелось видеть окружающий мир таким, какой он есть.

– Доктор Риттенер? – спросил из дверей женский голос, и только потом раздался запоздалый стук. – Вы хотели меня видеть?

Веронику Диец назначили порученцем по связи с рабочими группами. Мона занимала этот кабинет уже неделю, но до сих пор служила только живым символом озабоченности концерна «Кси-Тамьян» прочными отношениями с новой лаконской властью, а ее роль в научной работе оставалась туманной.

Мона готова была определиться.

– Да, – сказала она. – Я слышала о каких-то исследованиях по трансляции аминокислотных структур. Хотелось бы посмотреть отчет.

– По-моему, эта группа распалась, – ответила Вероника. – Несколько лет мы вели предварительные исследования, но начальство решило, что работы по совместимости микробиот обещают больше.

– Понимаю, – с улыбкой кивнула Мона. – Принесите мне хотя бы то, что у вас есть по трансляции. Не обязательно все материалы.

– Все будет у вас. Что-то еще?

– Пока нет, – ответила Мона, и Вероника скрылась за дверью.

Срывающийся плачущий голос доктора Кармайкл преследовал Мону со дня приема. Бирьяр занимался только инцидентом, угрозой, или какими там эвфемизмами они с Оверстритом прикрывали случившееся. Преступниками и террористами, полагавшими, что Лаконии можно или должно сопротивляться. Угрозы, прозвучавшие в первый же день прибытия «Нотуса», тревожили Мону, но с ними она ничего не могла поделать. А здесь могла.

Отчеты упали в систему через несколько минут, и с ними – записка Вероники, предлагавшей принести из комнаты отдыха чаю и яблочный кекс. Мона письменно поблагодарила, но отказалась. Дружелюбие и заботливость полагались Веронике по должности, но Моне не стоило труда держаться с ней любезно.

Отчеты по работе доктора Кармайкл оказались, как и ожидала Мона, предварительными. И результаты не так впечатляли, как ее пытались убедить. Однако работа была хорошая, основательная. На Лаконии доктора Кармайкл щедро снабжали бы аппаратурой для опытов. Может, и снабдят, если Мона добьется ее перевода домой. Ее немножко щекотала мысль, что стоит ей вмешаться, и застопорившаяся карьера пойдет на взлет.

Группу по совместимости микробиот, которой передали финансирование, возглавлял широколицый мужчина, кареглазый, с редкими, как туман, волосами: доктор Гровер Балакришна с Ганимеда – одного из старейших и наиболее уважаемых агрикультурных центров системы Сол. Суть его проекта состояла в том, чтобы, варьируя эволюционное давление, создать почвы, пригодные для обоих древ жизни – оберонского и солнечного. Начать с нескольких сотен образцов смешанной микробиоты и отбирать наиболее успешные. Несколько дюжин итераций, и давление отбора сделает свое дело.

Это все висело в воздухе. И, на ее взгляд, воспроизводимых результатов скорее стоило ожидать от работы доктора Кармайкл. Что вовсе не означало заговора по подрыву проекта трансляции аминокислот. Могло быть просто неудачным решением. Мона вернулась обратно, к докладам финансового комитета. На то, чтобы найти главную улику, у нее ушло все утро и половина дневной темноты.

Из недр договора по оплате патента, покрывавшего всю продукцию группы по совместимости микробиот, всплыло новое имя. Впрочем, для Моны оно было вовсе не новым.

В. Диец.

Вероника.

Мона перебирала материалы по всем существующим группам, и это имя всплывало снова и снова, по всем исследованиям. Вероника Диец отхватывала кусок от каждого открытия, сделанного на оберонских предприятиях «Кси-Тамьяна». Кусочки были невелики, но в общей сложности складывались в фантастическое богатство. Людей, случалось, убивали за меньшее, чем получала ее секретарь за месяц. И это не говоря о жалованье.

Мона снова зарылась в доклады, на сей раз разыскивая оправдания выплат. Может быть, Вероника оказывала исследователям услуги, которые стоили таких денег? Ничего не обнаружилось, кроме неизбежного вывода: если кто-то хочет чего-то добиться, пусть отстегнет Веронике Диец.

От звонка системы Мона вздрогнула. Голос Вероники из динамика звучал как обычно, с дружеской непринужденностью. Только обострившийся слух Моны распознал в нем фальшь карнавальной маски.

– Приветствую, доктор Риттенер. Я собираюсь в столовую. Вам что-нибудь захватить?

Мона сама удивилась, как ровно прозвучал ее ответ. Казалось бы, голос должен дрожать – от удивления, от страха или от гнева. Но она просто ответила: «Нет, ничего», – и отключила связь.

* * *

Бирьяр всего дважды видел казнь. В первый раз он был еще ребенком, а Лакония тех времен – дикой, а не цивилизованной планетой. Один из солдат, прибывших с первым флотом, допустил небрежность при вождении. Возможно, даже был пьян, хотя за давностью лет подробности забылись. Он сбил насмерть мальчика из первой научной экспедиции. За исполнением приговора наблюдал Дуарте, и всех обязали присутствовать.

Перед тем как виновного убили, Дуарте объяснил, как важна для всех дисциплина. Они располагали малыми силами и единственной системой, притока иммигрантов ждать не приходилось. Тогда ему этот довод показался странным. Если люди – такая редкая драгоценность, то убийство каждого из них – расточительство?

Позднее он понял тонкий расчет, окупавший эту жертву. Солдат умер быстро, и хотя его смерть не воскресила убитого, зато показала гражданским ученым, что Дуарте и его последователи дорожат их жизнями и жизнями их детей. Останься водитель в живых, объединение двух фракций осложнилось бы или даже стало бы невозможным.

Второй была молодая работница, нарушившая пропорции цементной смеси при закладке фундамента одного из столичных зданий. Никто не погиб, но эта ошибка, если бы ее вовремя не обнаружили, могла привести к сотням смертей при обрушении здания. Дуарте провел церемонию – опять же с обязательной явкой – таким образом, чтобы каждый осознал серьезность проблемы и горестную необходимость отослать девушку в Боксы. Ее смерти Бирьяр не видел, но до сих пор помнил, как она, вся в слезах, просила прощения у общества.

Малочисленная и чистая Лакония выступала против многолюдных и развращенных систем. Подобно спартанцам, чье имя они носили, лаконцы суровостью к себе выковали железную дисциплину, которая вела к победам и доказывала посторонним искренность их убеждений.

Жестоко, но необходимо.

Сейчас присутствующие на плацу лаконцы стояли по стойке смирно, воплощая неколебимую твердость империи. Бирьяр занимал почетное место впереди собравшихся.

– Я приношу извинения, – сказал заключенный, – за позор, который я навлек на товарищей. И за вред, причиненный моему командованию и верховному консулу.

Солнце било Бирьяру в глаза, рубашка липла к спине от пота. Пистолет тяжело оттягивал кобуру, словно кто-то непрерывно трогал его за бедро, добиваясь внимания. Местных собралось неожиданно много. Кое-кто из сотрудников новостей, но большей частью зеваки и туристы, привлеченные зрелищем казни, как любым редким событием.

Заключенный – рядовой, занимавшийся логистикой и снабжением, – сбыл фармапринтер с двумя коробками реагентов из медобеспечения «Нотуса» местному уголовнику для производства нелицензированных наркотиков. Местный находился сейчас в оберонской тюрьме, и в случае осуждения ему полагалось два года за уход от налогов. Процесс обещал быть затяжным. Лаконский сообщник умрет до ужина.

Заключенный понурил голову. Охрана подвела его к ступеням невысокого помоста. Он встал на колени. Нос Бирьяра, уже почти не чувствительный к навозному запашку Оберона, сейчас уловил прилетевшую с ветром зловонную волну. Ему в этом почудился комментарий. Традиция, насколько она успела сложиться, позволяла отдать приказ любому из старших по званию, но ради символичности этим офицером должен был стать губернатор. Непосредственная начальница заключенного, с которой Бирьяр был бегло знаком почти десять лет, стояла на помосте с личным оружием в руке.

Бирьяр под отрывистые сухие удары барабана шагнул вперед, встретил ее взгляд и кивнул. Он был готов увидеть слезы в ее глазах, но лицо женщины осталось бесстрастным. Чуть помедлив, она кивнула в ответ, развернулась и выстрелила в затылок осужденному. Выстрел прозвучал на удивление тускло. Барабан замолчал, медик подошел удостоверить факт смерти.

И все. Бирьяр, не забыв представить свой самый удачный профиль, повернулся к местным корреспондентам. Толпа, судя по всему, была шокирована. Вот и хорошо. Государственное насилие и должно шокировать. Это делается ради внушения, и жаль было бы, если бы жертва пропала даром. Он постоял так достаточно долго, чтобы новости получили хорошие кадры, после чего повернулся к лаконским военным. Ему хотелось вернуться в кабинет, выпить холодного джин-тоника и посидеть с закрытыми глазами, пока не уймется головная боль.

Большинство из стоящих здесь в лаконской голубой форме прибыли вместе с ним на «Нотусе», но вот Сайет Клингер представляла Ассоциацию миров, а оделась и одела своих сотрудников в цвет с мундиром Бирьяра. Почти тот же оттенок, и покрой похож. Не лаконские мундиры, но нечто, рифмующееся с ними. Она обратила к подошедшему Бирьяру серьезное лицо.

– Весьма сожалею, сэр, – сказала она. – Понимаю, как это было тяжело для вас.

Он знал, что должен ответить: «Верховный консул требует дисциплины». Фраза должна была легко слететь с языка, но на ум первой пришла другая: «Почему вы так уверены?»

Клингер знала о нем не больше, чем ей рассказывали о Лаконии. Она проявила бы такое же сочувствие к любому, кто оказался бы на его месте. И он обращался бы с каждым, играющим ее роль, так же как с ней. Они друг для друга не люди. Они роли. Все это был этикет, и фальшь ситуации угнетала Бирьяра.

Он кивнул ей:

– Верховный консул требует дисциплины.

И она уважительно отвела взгляд. Формальности выполнены.

Он прошел через угрюмую толпу, узнавая каждого и узнаваемый всеми. Формальности. Все это формальности. Тени сдвигались вслед за несущимся по небу солнцем, создавая ощущение, что он провел здесь не один час, а надо было еще кивать, поддерживать беседу, говорить слова. Мертвеца уволокли в утилизатор, медики ушли.

Странным и в чем-то несправедливым казалось Бирьяру, что местный вор останется жить и, может быть, даже выйдет на свободу. Лаконцы придерживаются более высоких стандартов, и отклонение от них требует более строгого наказания, и все же его это волновало. Или хотя бы обеспокоило на минуту. Может быть, если отдохнуть и как следует поесть, это пройдет. Лица начали сливаться, он переходил от одного человека к другому, пока не перестал понимать и интересоваться, с кем разговаривает.

Перед ним оказался человек, с которым он лично еще не встречался: каштановые волосы, серьезный взгляд и родинка на щеке – как пятнышко гудрона. Бирьяр чуть не отшатнулся, пораженный всплывшим из подсознания образом, объяснявшим это пятнышко, и вдруг развеселился, взглянув на мужчину со странным удовольствием.

– Заместитель Болчек, – сказал он. – Наконец-то я вас вижу воочию.

Глаза Болчека чуть заметно округлились.

Он мгновенно спрятал удивление за улыбкой, они пожали друг другу руки, и Бирьяр перешел к следующему. Болчека эта встреча должна была убедить, что он важен для нового губернатора. Так выстраивались добрые отношения с местными властями, фундамент лаконской власти над Обероном. А Бирьяру встреча напомнила их с женой тайную шутку, но ее он не собирался обнародовать. Это для них с Моной.

«Это лучше работает, когда вовлекаешься в процесс», – сказала она тогда. Он должен вовлечься в процесс правления Обероном, и это особенно важно в той части, которая тяжелее дается.

Машина ожидала его на краю плаца, чтобы отвезти в офис. Когда Бирьяр нырнул в салон, майор Оверстрит влез следом и уселся напротив. Его бледное голое лицо блестело от пота.

– Как вы себя чувствуете, сэр?

– Прекрасно, – сказал Бирьяр. – Голова побаливает.

– Встряска, – заметил Оверстрит.

– Что?

Машина тронулась, прохладный воздух, словно из вентиляции «Нотуса», коснулся лица и проник в ноздри. Бирьяр отметил, что здесь не воняет Обероном, и с ужасом подумал, что в конце поездки придется вновь окунуться в этот запах. Умнее было бы отдаться здешнему гнусному воздуху целиком. Перерывы только затянут акклиматизацию.

– Здесь это называют встряской, сэр. Обычное дело для новичков. Четырехчасовой цикл плохо совмещается с нормальными циркадными ритмами. Раздражительность, головные боли… У некоторых через месяц возникает головокружение, продолжающееся несколько суток. Просто наш мозг приучается к новым условиям.

– Приятно слышать, – сказал Бирьяр. – Вас это тоже беспокоит?

– Да, сэр, – признал Оверстрит. – Но я ожидаю, что скоро пройдет.

Улицу заливали настоящие сумерки. Конец дня, начало вечера. По-хорошему, Бирьяру стоило бы прилечь до ночного рассвета. Если бы просто уснуть, чтобы организм решил, будто проспал двенадцать темных часов подряд… Тоска по отдыху удивила Бирьяра. Он и не подозревал, как устал.

– Человек с металлической рукой. – Оверстрит произнес эти слова как заголовок доклада. Не вопрос и не утверждение, а метка, обозначающая содержание нижеследующего. – Он известен в местном криминальном полусвете под несколькими именами, но досье на него в местной правоохранительной системе отсутствует. Известных счетов тоже нет, хотя, судя по жетону, которым он пытался вас подкупить, он имеет доступ к значительным суммам из неустановленных источников.

– Откуда он?

– Информации о его прибытии в базе данных нет.

– Что же он, в грязи самозародился? – резче, чем собирался, спросил Бирьяр.

Оверстрит пожал плечами.

– Я вынужден предположить, что местные базы данных, мягко говоря, неточны, а еще вероятнее, подвергаются постоянным правкам.

Бирьяр откинулся на сиденье. На улице играла в футбол молодежь, безопасники заорали ребятам, чтобы разошлись, пропустили машину. Бирьяр присмотрелся. Длинноногие, долговязые. Может, астеры. Или просто подростки. Любой из них мог оказаться сепаратистом и террористом. Все они могли. На миг ему подумалось, что безумием было даже высаживаться на планету. Здесь нет безопасных мест. И быть не может.

– Он не какой-нибудь гений преступного мира, – продолжал Оверстрит, когда машина двинулась дальше. – Просто у него была фора. Мы его выследим.

– Этого местной полиции не сдавайте. Пусть погостит у нас, пока мы не разберемся, как он обошел наши барьеры безопасности.

– Понимаю, – сказал Овестрит. – Значит, без формального ареста.

– Пусть сперва поможет пересмотреть наши меры безопасности, а потом уж подумаем, – распорядился Бирьяр и, помолчав, добавил: – Он говорил с моей женой.

– Да, сэр. Понимаю.

Территория теперь хорошо охранялась. Часовые, лаконцы в силовой броне, стояли на подходах и на крыше. От их присутствия Бирьяр что-то утратил. Он, рука власти Дуарте, должен воплощать собой уверенность и неизбежность. А стоявшая на виду охрана выдавала его озабоченность, то есть слабость, но и заставить себя отказаться, освободить людей для других обязанностей он не мог.

Пройдя в личные помещения, Бирьяр расстегнул воротничок. После прибытия он произвел в губернаторской резиденции кое-какие перемены. Из лаконского дома они привезли не многое, но то, что было, служило предметом гордости. Портрет Моны на вручении ордена за службу Лаконии в раме на передней стене, куда падал свет. Глиняная статуэтка – Бирьяр передает ей обручальный подарок. Оттиск выведенного каллиграфическим почерком изречения верховного консула Дуарте – «Дисциплина – усилием, добродетель – сама собой» – на золотом листе.

Остальное здесь было чужим. Вытянутые конусы канделябров, в темные часы дня и ночи излучавшие свет непривычного спектра. Зернистость панелей, изготовленных из древоподобных оберонских организмов в подражание земному дереву. Ничего подобного у него дома не было. Казалось, сама комната говорит, что ему здесь не место. Отталкивает его. Бирьяр верил, что со временем это чувство пройдет.

Он потянулся. Узел между лопатками стал уже привычным, как и песок под веками. Щелкнула, отворяясь, дверь за спиной, он услышал шаги Моны, знакомые, узнаваемые безошибочно, как и ее голос. Он оглянулся, и сердце ушло в пятки.

– Что случилось?

Она упала в мягкое кресло, мотнула головой. Этот легкий, напряженный, бессознательный жест он уже видел. Значит, сердится. Это лучше, чем страх. Он подошел, сел рядом, но не прикоснулся к ней. В гневе она плохо воспринимала телесную ласку.

– Здесь все прогнило, – сказала она. – Аферисты в «Кси-Тамьяне» годами тормозили первоочередные исследования. Годами! Может, с самого начала.

– Расскажи, – попросил Бирьяр.

Она рассказала. Мало того что ее секретарша вставляла себя в патентные договоры, она еще вышла замуж за контролирующего организацию представителя союза, она выбила место при Моне, задавив более квалифицированных претендентов, ее декларация о доходах и близко не лежала с полученными ею выплатами. С каждой фразой голос Моны звучал жестче – гнев усиливался, чем больше она об этом думала. Бирьяр слушал, сцепив пальцы и не сводя с нее взгляда. Каждая новая подробность ложилась тяжестью у него в груди. Коррупция слоями нарастала на коррупции, и здорового тела уже осталось меньше, чем болезни.

– И еще, – яростно заключила Мона, – если правление и союз не в курсе, значит, они некомпетентны, а если знали – они сообщники.

Бирьяр склонил голову, давая новостям улечься. Мона уставилась в пустоту перед собой, голова ее покачивалась на сантиметр взад-вперед, словно жена выговаривала воображаемому собеседнику. Возможно, так и было.

В дверь тихо постучали. Кто-то из домашних слуг хотел подмести или перестелить постель. Бирьяр велел зайти позже и получил в ответ скомканное извинение. Мона даже не заметила помехи. Он рискнул взять жену за руку.

– Это прискорбно, – сказал он.

– Мы должны все исправить, – отозвалась она. – Это недопустимо. Их афера обошлась в годы работы. Веронику надо арестовать и удалить, деятельность союза расследовать и очистить его. Не представляю, насколько глубоко это вросло.

– Я поставлю на вид местному магистрату, – сказал Бирьяр. – Мы этим займемся.

– Мировому судье? Нет! Мы должны сейчас же ее арестовать. Мы сами. Она ведет подрывную деятельность в самом ценном из колонизированных миров. А ты его губернатор.

– Я это понимаю. Правда. Но если она нарушила оберонский закон, это дело местного суда. Я, если и вмешаюсь, должен буду действовать очень осторожно.

Мона отняла у него руку. Тяжесть под ложечкой у Бирьяра стала еще тяжелее, между лопатками заболело.

– Я строю на фундаменте из страха и надежды. Страха перед «Бурей» и «Тайфуном» и надежды, что они сюда не придут. Нам следует выглядеть всесильными, но благожелательными. Даже снисходительными. Вот когда здесь будет наш флот, когда мы наберемся опыта, завоюем верность полиции и военных – тогда можно будет применить силу. Мы здесь всего несколько дней. Я вынужден быть осторожным, не усердствовать сверх меры.

У Моны от разочарования погрустнели глаза. И губы обмякли. У Бирьяра к горлу подступили слова извинения, но они бы прозвучали, будто он сожалеет, что отказывает ей в просьбе, а он сожалел, что положение дел таково, каково оно есть.

– А если выплаты на самом деле идут не ей? – предположила Мона. – Если ее декларация о доходах правильная? Может, она состоит в криминальном синдикате? Тот человек, что приходил сюда. С рукой… Может, она работает на него.

– И я распоряжусь, чтобы наши люди этим занялись. Если так, мы будем действовать.

– Нам в любом случае надо действовать, – возразила Мона. – Я – глаза Лаконии в самом значительном из агрикультурных проектов. Ты – губернатор планеты. Если мы ничего не предпримем, зачем мы здесь нужны?

– Пожалуйста, не так громко.

– Не говори со мной как с ребенком, Бирьяр! Это серьезный вопрос.

– Наше дело здесь – выжить, Мона, – огрызнулся он. – Мы ведем свою войну, мы определяем самые насущные угрозы и занимаемся ими, а еще создаем впечатление, что способны применить подавляющую силу и не применяем просто потому, что не хотим.

– А это не так, – сказала Мона.

– Будет так. Дай нам время утвердиться, мы возьмем в свои руки любую систему – но не все сразу. Потому мы и правим таким образом. Мы присутствуем, мы наращиваем влияние, мы применяем силу в меру необходимости и милостиво допускаем самоуправление, пока нет другой возможности.

– Самоуправление? – Голосом Моны можно было порезаться. – Дуарте послал нас сюда, чтобы мы видели происходящее своими глазами. И действовали. Что же это наше с тобой самоуправление ничего не делает?

– Самоуправление – это для них, – сказал Бирьяр. – Не для нас.

* * *

Старик сидел на стальной барной табуретке у стены склада. Пылинки плавали в лучах света из дыр, проклеванных под карнизом крысоголубями – которые не слишком походили ни на крыс, ни на голубей, – пробивавшимися в укрытие. Агнет рядом с ним переминалась с ноги на ногу, держа в руке пистолет. Старик который раз пересматривал видео правительственного новостного канала. Несчастный засранец становится на колени на помосте, выговаривает какие-то слова, потом губернатор кивает на манер древнеримского императора, обращающего вниз большой палец, и пуля палача пробивает заключенному череп. Под выстрел старик каждый раз смеялся. Не весело. Со злостью.

– Охренеть, – сказал старик, тыча пальцем в застывшее изображение губернатора Риттенера, – какой он весельчак.

– Он убил человека, чтобы произвести впечатление, – заметила Агнет.

– И впрямь? А знаешь, кто так делает? Звезды сцены, – ответил старик. И, взглянув ей в лицо, убрал терминал в карман. – Своего казнить легко. Легко убить тех, кто исполняет твои приказы. Вот это их: «Мы предъявляем к себе высочайшие требования» – я уже слышал и раньше. Впечатляет, потому что многие ли так поступают? Но это нетрудно.

– Не знаю, босс. Я впечатлилась, – сказала она.

Вдалеке взвизгнул электромотор и лязгнули, откатываясь, стальные ворота ограждения. Старик услышал и встал с табурета.

– И зря, – отрезал он, направляясь к помещению для приемки грузов. – Они точно ссорились? Он и его жена?

Агнет пожала плечами. Ей не нравилось, когда босс думал о двух делах сразу. Ей тогда казалось, что он уделяет мало внимания главному.

– Они орали друг на друга, – подтвердила она. – Что говорили, наш друг из домашней обслуги не разобрал.

– Любопытно. От денег наш парень отказался – может, он не жадный. Но раз он не ладит со своей милочкой, мы могли бы почесать, где у него зудит.

– Горшочек с медом?

– Классика не зря стала классикой.

Погрузочные ворота погудели, разогреваясь, и пошли вверх. В лучи света посыпалась пыль и прозрачные чешуйки. Грузовик был старый, ржавый. На боку еще не стерся логотип зерноперевозочной компании, разорившейся четыре года назад. Задняя дверь кузова открылась, из нее вышли четверо. Все при оружии.

Старик потянул носом, прокашлялся, чихнул.

– Будь здоров, – сказал один из четверых. Главный.

– Спасибо.

Мужчины ждали, не двигаясь с места. Агнет крепче сжала пистолет, но не подняла его. Долгое мгновенье никто не шевелился.

– Если доставка, – сказал старик, – так уж доставляйте. А если что-то еще…

Будьздоров покачал головой.

– Доставка, только вот цена подросла.

– Прискорбно, – довольно добродушно отозвался старик. – На сколько?

– Вдвое.

– Не пойдет, – сказал старик. – Жадничаете. Давай заново.

Будьздоров поднял ствол, а титановая рука старика неуловимо для глаза вскинулась вверх. Оглушительное эхо выстрела почти поглотило стальной удар пули. Громилы застыли, словно ошеломленные собственной дерзостью.

– Босс? – позвала Агнет.

Старик прижал настоящую руку к груди, на лице его отразилась боль. Искусственная рука протянулась вперед и раскрыла сомкнутый кулак. Пуля с резким стуком скатилась на пол.

– Вы, ребятки, – сказал старик, отчетливо артикулируя каждое слово, – совсем неправильные.

– Слушай, Эрик… – испуганно заговорил Будьздоров. Хотел извиниться? Если и так, закончить фразу ему не довелось.

Установленное под крышей вертлюжное орудие услышало условную фразу старика. Склад осветился очередью дульных вспышек. Четверо повалились все разом. Стаккато выстрелов наполнило склад эхом и заглохло, оставив только пронзительный звон в ушах Агнет.

– Вы в порядке? – спросила она. Собственный голос показался ей слабым и далеким. Она подвигала челюстью, разгоняя шум в голове.

– Да-да, – ответил старик. – Просто я терпеть не могу, когда моя рука так делает. Каждый раз кажется, что чертова дура оторвется.

– Однажды и вправду оторвется.

Агнет подошла к корчившимся в наслоениях гуано и пыли мужчинам. Стреловидные пули прорвали в их коже ярко-красные дыры. Электрический запах шоковых зарядов смешался с вонью сожженной кожи – словно свинью палили.

Старик всегда так действовал. Все смотрели на Агнет с пистолетом, думали, что она – вся его мускульная сила. И проникались самоуверенностью.

– Видишь ли, – старик обращался не к упавшим гангстерам, а к ней, – есть разница. Парень плохо себя ведет, и мне надо довести до него, что это нехорошо. Я мог бы поступить по-лаконски, да? Убить тебя, а этих мудаков отпустить домой. Какой в этом смысл?

– По-моему, никакого, – признала она.

– Показуха, – повторил старик, обхватывая пальцами искусственной руки глотку Будьздорова. – Ребячество это, вот что я тебе скажу.

Будьздоров пытался что-то выговорить. Не успел – старик отправил его доносить сообщение.

* * *

Самоуправление для них. Не для нас.

Мона достаточно разбиралась в физиологии, чтобы объяснить свое восприятие. Рассматривая Веронику, сидящую напротив и переключающую дисплей от отчета к отчету, сводя данные во вразумительное резюме, и выдающую общий обзор ситуации с активными экспериментами лабораторий, Мона умом понимала, что голос у нее вовсе не режет ухо. И привычка перебивать саму себя, больше не возвращаясь к начатому, не такая уж редкая причуда. И стрижка ее вовсе не создает впечатление, что она нарочно вырядилась в костюм «почтенного администратора». Все это были артефакты сознания.

Легче от такого понимания не становилось.

– Данные по опытам с фотосинтезом с Северного поля ожидаются к концу недели, – говорила Вероника. – Предварительные результаты, как вы сами видите, неплохие.

«Она должна понимать», – думала Мона. Радар Вероники не мог не уловить напряженности и неприязни. Но улыбается она точно так же, как всегда, и так же любезна, и все факты и доклады наготове. Эта женщина наверняка чувствует отвращение Моны, но ничем себя не выдает. Так что либо Мона очень ловко скрывает свои чувства – либо Вероника.

– А работы по совместимости микробиот? – спросила Мона.

– Это не на Северном поле. Группа Балакришны работает на старых мощностях. В смысле по-настоящему старого здесь ничего нет, понимаете? Мы всего-то пару десятилетий на планете.

«Виляешь», – думала Мона. Вывести из равновесия Веронику Диец – первое настоящее удовольствие за день.

– Когда ожидать результатов по работе Балакришны?

– Вероятно, следующая серия начнется в этом месяце, но не на сто процентов, – ответила Вероника. – Если хотите, уточню.

«И скажешь мне то, что тебе удобнее», – думала Мона. Она не сомневалась, что, если для сокрытия своих делишек Веронике потребуется неудача Балакришны, его опыт мистическим образом провалится. Так же как работы доктора Кармайкл по трансляции структур стали не столь многообещающими, когда этой женщине – змее, паразитке – не перепало от нее куска.

– Узнайте, пожалуйста, – сказала Мона, вставая. – Обсудим это… в пять часов?

– Хорошо, – согласилась Вероника, как если бы просьба звучала абсолютно резонно. Подготовить доклад за время, за которое разве что чашку чая заварить успеешь.

Мона дождалась, пока Вероника выйдет, – не собиралась оставлять ее одну в кабинете, – заперла за собой дверь и прошла по светло-зеленому коридору прямо и направо – в общую столовую.

Она налила себе зеленого чая и выбрала на десертном столике сахарное печенье, после чего села за угловой столик. На горизонте вставали высокие белые облака, солнце окрашивало их золотом и румянцем. Мона поморщилась на них. Она уже приспособилась к новой среде, перестала воспринимать фекальный запах местной биологии.

Вероника стала проблемой, и не только сама по себе. Моне полагалось отчитываться перед Лаконией. Целая группа почвоведов и агробиологов ожидала от нее данных по «Кси-Тамьяну» и Оберону. Уже приходили запросы от доктора Кортасара, а от него всего один шаг до самого Уинстона Дуарте. Ей уже пора подготовить к отправке предварительные результаты не только по местным исследованиям, но и по партнерским с Обероном мирам. А она вместо этого выявила криминальную интригу и получила от Бирьяра серьезное предупреждение, что разбирательство по ней следует предоставить тем самым органам, которые ее допустили. У нее накапливалось раздражение. Оно мешало сосредоточиться на работе. От него надо было избавиться.

Избавиться не представлялось возможным.

Мона все вспоминала доктора Кармайкл на первом оберонском приеме. И свое волнение, когда она услышала о трансляции структур, о возможностях, которые открывало прочтение кода биома, причем не только здесь, но по всем колониям. Как трудно ей было поверить, что кто-то способен преднамеренно мешать столь перспективным работам. Случилось это совсем недавно, но та прошлая Мона казалась уже такой наивной. Оберон менял ее, и она сомневалась, что ей нравятся перемены.

Забросив в рот печенье целиком и залпом допив остатки чая, она вернулась к себе. Не сказать, чтобы ее тянуло в кабинет. Просто столовая раздражала не меньше. Или, вернее, Мона была все так же раздражена, и ничто вокруг не приносило облегчения.

Вероника еще не вернулась с докладом. Мона села за свой стол и уныло взглянула в окно. Тот же вид под другим углом. Направо протянулся Баррадан: улицы, дома, купола. Налево лежала дикая планета – экзотическая, неприрученная, почти невообразимого разнообразия и богатства, полная чудес. Казалось бы, воплощение всех надежд. Все, что требовалось, присутствовало.

«Самоуправление для них, – произнес в памяти ее муж. – Не для нас». Однако…

Что-то шевельнулось у нее в подсознании. Мысль явилась ей совершенно оформившейся, словно давно сложилась и только ждала подходящего момента, чтобы всплыть.

Пункт первый: либо администрация «Кси-Тамьяна» в курсе делишек Вероники, либо им так качественно отвели глаза, что здесь позволительно творить все что угодно. Второе: она как супруга губернатора для «Кси-Тамьяна» ценнее, чем когда-либо была или будет Вероника Диец. Третье: что для гусыни хорошо, то для гусака просто отлично.

Она вернулась к столу, сдвинув брови до боли во лбу. Вывела на экран финансовые отчеты и попробовала перераспределить фонды – просто чтобы убедиться, что не имеет такой возможности. Ну и ладно. Мона часто дышала, но голос, когда ее соединили, звучал ровно.

– Доктор Риттенер? – спросил с экрана пожилой мужчина. Его седые волосы поредели, а борода не скрывала двойного подбородка. – Чем могу помочь?

– У меня затруднение со счетом. Мне нужно перевести средства на лаконский госпроект, а мне выдают ошибку пароля.

Человек с двойным подбородком смутился.

– Я не… не знаю, могу ли…

– У нашего спецпроекта должен быть код к Лаконскому управлению по науке. Какой?

– Мы, как мне кажется, не устанавливали такого, мэм.

– Ну, пусть будет хотя бы временный. Должна же быть возможность взаимодействия правительственных программ? Пока сойдет и она.

– Я… гм… это, вероятно, можно.

– Не идеальный вариант, но… – Мона со смешком пожала плечами. – Если вы решите проблему с доступом, я со своей стороны об этом позабочусь.

Мона терпеливо улыбнулась. Она не сделала ничего плохого. Пока еще нет. Если сейчас отступить, все можно будет объяснить. Но она была лицом Лаконии в «Кси-Тамьяне». А Лакония только что уничтожила величайший в истории флот и покорила человечество. Мона нарочно затянула паузу. Лицо бородатого наливалось кровью, пока он решал, можно ли сказать ей, что так нельзя.

Он отстучал что-то на своей панели.

– Вот, мэм. Если возникнут еще сложности, дайте мне знать.

Улыбка Моны стала на несколько миллиметров шире.

– Спасибо, – сказала она и дала отбой.

Дальше все было просто. Она скопировала прежнюю схему финансирования доктора Кармайкл и ввела ее в новый отдел в рамках совместного правительственного проекта, потом обновила контактную информацию, чтобы по всем вопросам обращались непосредственно к ней. Она ожидала, что ссылка от уровня финансирования приведет к некому денежному фонду, но обнаружила только текстовый файл. В него можно было вставить любое число, и деньги извлекались из ниоткуда. Мона обозначила сумму, в которой отказала ученым неведомая «рука власти» Вероники. Потом удвоила ее и закрыла файл.

Итак, она профинансировала проект, который должен был действовать уже много месяцев. Несколько дней Мона выждет. Убедившись, что нигде не выскочило красных флажков, сообщит доктору Кармайкл, чтобы та начинала арендовать лабораторные помещения и аппаратуру.

Откинувшись в кресле и сложив руки на коленях, Мона протяжно, удовлетворенно вздохнула. Зародившееся в груди тепло медленно разливалось по всему телу, словно от рюмочки джина. Спина расслабилась, сердце впервые встало на место. Удовольствие и риск. Подчиняясь порыву, она скинула туфли и босиком пробежала по ковру, подошвами ощущая ворс.

В дверь тихо постучали, вошла Вероника.

– Извините, немножко задержалась. Вы знаете, как это бывает.

– Знаю, – сказала Мона.

* * *

Бирьяр не понимал, почему изменилась Мона, но видел перемены и радовался им. Он замечал их в мелочах. Она теперь крепче спала и просыпалась сама, не приходилось тормошить. Она лучше ела и охотнее пробовала местные продукты: рыбу, лук и острый красный соус, который здесь назывался саркансмирч. Бирьяр и сам его попробовал, но ему не понравилось металлическое послевкусие. Она больше смеялась и держалась свободнее.

Возможно, дело было в ее работе с «Кси-Тамьяном». Мона начала отправлять отчеты ученым Лаконии и получала из дома одобрительные, ободряющие отзывы. Она завела переговоры о возможности получить для Лаконии полную базу данных прямо от компании и ввела кое-кого из местных исследователей высшего уровня в лаконский штат. Долгосрочный план Дуарте предусматривал в виде награды перевод в столицу. Как знак благосклонности. Мягкая сила и статус утвердят Лаконию в центре проекта великого человечества скорее, чем любые военные корабли. И хорошо, что позиция Моны помогала действовать в этом направлении.

У Бирьяра дела шли не так гладко.

Он все еще не научился спать оберонскими ночами с вечера до утра. Часто просыпался с полуночным закатом и половину темных предутренних часов лежал без сна. Он уже подумывал обратиться по этому поводу к врачу. Если проблема затянется, обратится. И местная еда ему не подходила, так что он держался рациона, к которому привык на «Нотусе»: карри с грибами и сыры на дрожжевой основе. Да и эти блюда казались не слишком вкусными. Хотя он теперь не так часто замечал зловоние планеты, все равно оно влияло на все органы чувств. И совещания с Оверстритом тоже не разгоняли неотступного беспокойства, смутного, но глубоко укоренившегося.

За несколько недель, которые Лакония официально правила системой, Оверстрит выявил десятки случаев растрат, краж, вымогательства и финансовых злоупотреблений в той самой машине власти, которую Бирьяр унаследовал от прежнего главы государства. Лаконцы оказались замешаны только в двух случаях. Одного казнили на площади, другой покончил с собой, когда за ним явилась военная полиция Оверстрита. Остальных сдавали местным властям, однако Оверстрит подозревал, что судебная система здесь столь же порочна, как исполнительные власти. Бирьяр ожидал, что, когда проверки службы безопасности распространятся на крупные предприятия – Транспортный союз, «Кси-Тамьян», «Истерлинг Биотикс» и еще полдюжины, – на свет выйдет новая гниль.

Одно доброе известие Оверстрит все же принес: об исчезновении однорукого. Тот не появлялся на мониторах публичных пространств. Он не светился в финансовых операциях. Если бы не запись камер на приеме, его можно было бы счесть неприятным сном. Оверстрит пришел к выводу, что местный преступный мир попробовал действовать силой, разыграл свои карты и обратился в бегство, поняв, как крупно просчитался.

Сообщения из других систем показывали, что сепаратисты отнюдь не унимаются. Губернатор Новой Каталонии, однокашник Бирьяра, погиб при крушении челнока, причиной которого оказался саботаж. Губернатор Сон на «Медине» обнаружил в схеме станции новые несоответствия, скрывавшие служебный тоннель, ныне покинутый, но прежде использовавшийся террористами для планирования операций. В полудюжине систем регистрировались дюзовые выбросы, не принадлежащие известным кораблям.

Повсюду бродили призраки волнений. Открытой битвы с Лаконией террористы не выдерживали, но сопротивлялись по мелочам, и эти мелочи могли сложиться в проигрышный счет. Жене Бирьяр на свои беды не жаловался. Пусть хоть кто-то из них двоих спит спокойно. Странновато было что-то от нее скрывать, но умолчания оправдывались благородством намерений. Его временами тянуло облегчить перед ней душу. Ни с кем другим он не мог говорить начистоту.

Вместо того Бирьяр пытался целиком уйти в исполнение своего долга: разыгрывал делателя королей в местной политике до времени, когда Лакония утвердится настолько, чтобы позволить ему самому играть роль короля. Он ловил себя на том, что оттачивает роль губернатора Риттенера, как актер – роль в пьесе. Он научился отмечать, когда его побуждения отличались от положенных губернатору, и в таких случаях скрывал свои порывы, освобождая место для приличествующих его посту. Он профессионально имитировал самого себя. Для этого, помимо прочего, требовалось поддерживать тесную связь с местными новостными каналами.

– Как я понимаю, «Нотус» готовится покинуть систему Оберона, – говорила Лара Кастен – ведущая одной из популярных программ. Она была не репортером, а радушным, приятным в общении интервьюером, и самой сильной ее чертой оказалось умение слушать.

– Он уже разгоняется к вратам, – ответил Бирьяр. – До выхода из системы еще несколько недель, но да, он уходит.

– Возникнет несколько странная ситуация.

Его кабинет был отделан в местном стиле, кресла свободно расставлены у окна, выходившего в садик с земными растениями. Бирьяр пятый раз согласился дать ей интервью. Местное население должно его знать. Привыкнуть к его присутствию. Манера Лары вести беседу соответствовала его нуждам.

– Ничего странного, – возразил Бирьяр, любуясь первым за день закатным заревом. Золотые облака на востоке уже подернулись серым пеплом. – «Нотус» – ценный ресурс и нужен в других местах. Нам здесь предстоит много работы, но военный корабль Оберону не требуется. Мы – очень спокойная система. Ситуация здесь стабильна и при лояльности и содействии властей, надеюсь, такой и останется.

Лара улыбнулась и потянулась за стаканом чая со льдом. Она пила его с сахаром. Бирьяр помнил это по прошлой встрече. В тот раз она была в белой блузе с высоким воротничком, а сегодня оделась в лаконский голубой с широким вырезом. Она не стала снова тянуться к столу, чтобы поставить стакан, а наклонилась и пристроила его под ноги. Бирьяр постарался не заметить открывшейся в вырезе груди.

– Но ведь он для вас был билетом домой? – спросила она. – Пусть даже вы не собирались им воспользоваться. Вы всю жизнь прожили на Лаконии?

– Да. Но теперь мой дом – Оберон.

– Каково это для вас? – В ее вопросе ему послышалось неподдельное любопытство. На миг Бирьяр увидел себя ее глазами. Пресловутый чужак в чужой стране, получивший власть вместе с ответственностью и обязанный быть сильным ради своего народа и народа, которым он правит.

– Я счастлив, что попал сюда. На самом деле. Оберон – прекрасная планета и важная часть империи.

Он кивнул сам себе, молчаливо одобряя этот ответ. Сказано то, что следовало, и так, как следовало. Повернуть вопрос от себя к системе. От себя к ним. Пусть местные, глядя на него, увидят собственное отражение.

Он ожидал следующего вопроса, но Лара молчала. Небо потемнело, показались первые звезды. Засветилась маленькая луна – половинка луны. Лара склонила голову к плечу, прямые волосы цвета меда упали на один глаз, губы тронула озорная улыбка. Бирьяр почувствовал, что улыбается в ответ, и спросил со смешком:

– Что такое?

– Вы счастливы быть здесь? И все? Вы – главный человек в системе. На вас смотрят буквально миллионы людей. Вы на планете, куда не ступали ногой, пока она не стала вашей. Это, должно быть… трудно? Пьянит? Что вы чувствуете, Бирьяр?

Он покачал головой. Ветерок из окна тепло тронул щеку. Лара не отпускала его взгляд. И он поймал себя на желании рассказать ей. О том, насколько роль губернатора системы Оберона не похожа на то, чего он ждал, к чему его готовили. О том, каким чужим он чувствует себя в такой дали от всего, что знал, о том, как тревожно сознавать, что кто-то его ненавидит – не как человека, а как то, что он собой воплощает.

Долг требовал от него иного.

– Не думаю, что это кому-то так уж интересно, – произнес он и сам услышал едва ли не тоску в своем голосе. Странное дело. Он подобрался и сменил тон. – Я в самом деле счастлив, что я здесь.

Улыбка Лары погасла. Последний красный луч упал на изгиб ее шеи, и Бирьяру захотелось включить свет в кабинете. И в то же время захотелось не включать. Он остался сидеть неподвижно. В ее лице уже не было озорства. Ему вспомнилось, как на третьем интервью она рассказала о гибели брата и как она о нем жалела. Как сильно горевала. На этой вонючей планете Лара – теперь, когда ушел «Нотус», – казалась ему самой близкой. Она его понимала.

Лара снова потянулась – на сей раз не за стаканом, а за ладонником. Повернула экран так, чтобы Бирьяру было видно. Запись отсчитывала секунды молчания. Она выключила ее и положила ладонник на прежнее место.

– Каково это вам? – повторила она.

Он помолчал, не зная, стоит ли отвечать. Как бы ни хотелось.

– Мне… – Бирьяр с удивлением ощутил ком в горле. – Тяжело. Иногда.

Она кивнула, одним движением признавая ответ и поддерживая его. Бирьяр наклонился к ней, оперся локтями о колени, сжал руки.

– Меня, как и всех, тщательно готовили к исполнению обязанностей. Но одно дело – знать умом или по моделям…

– Вам одиноко, – сказала Лаура.

– Да, в некотором роде. Это, конечно, не для публикации.

Ее улыбку теперь скрывала тень, но он все-таки увидел.

– Только между нами, – сказала она и пальцем начертила крестик на груди. – Вот вам крест!

Он ощутил, как что-то сдвинулось у него внутри. Словно разжался кулак, сжатый так долго, что стало больно, когда он отпустил. Он вдохнул, задержал воздух в груди и, выпустив, весь обмяк.

– Я не выдерживаю. Не всегда, иногда. Чувствую себя занозой и чувствую, как Оберон воспаляется вокруг меня. Изолирует. Пытается вытолкнуть.

В ее мягком голосе не прозвучало жалости. Жалости он бы не потерпел.

– Это ужасно, Бирьяр.

– Да. И я не знаю, что с этим делать.

Минуту они слышали только потрескивание остывающих в темноте стен и дальний рокот уличного движения. Лара шевельнулась, и он вдруг остро ощутил ее присутствие. Ее телесность, прочность. Она коснулась его руки – и это было как брошенный утопающему канат. Она придвинулась ближе, и ему ни с того ни сего почудилось, что она подбирается к висящему у него на поясе пистолету, что хочет его взять, чтобы что-то показать или доказать. И только когда ее губы коснулись его губ, в сознании холодно вспыхнул сигнал тревоги.

Он встал и попятился в темноту комнаты.

– Извините. Нет-нет. Мне очень жаль. Я не… Это не…

Он нащупал свой стол, вывел управление, включил свет. Кабинет затопило яркое желто-голубое сияние дня. Лара стояла на коленях между их креслами, удивленно глядела на него снизу вверх. Бирьяр вытер ладони о полы пиджака. Язык плохо слушался. Словно с ним случился удар.

– Это… – Он покачал головой. – Нам… нам лучше закончить интервью. Было очень приятно. Я рад вашей дружбе. Да. Лучше на этом закончить интервью.

– Бирьяр, извините, – сказала она. – Просто…

– Нет. Это ничего. Все хорошо. Это останется без последствий.

Лара снова уселась в кресло, оправила блузку. Бирьяр подошел, но садиться не стал. В крови еще звенел электрический разряд. А что, если их кто-то видел? Что он скажет Моне? – а Моне надо будет сказать. Промолчать было бы подло. Он сглотнул.

– Не хотела вас пугать, – проговорила Лара.

– Я не испугался, – ответил он. И хотел добавить: «Я женат», но вышло другое: – Я лаконец.

В усмешке Лары ему померещилось сожаление. Она взяла ладонник, палец завис над кнопкой «возобновить запись». Глаза ее спрашивали, уверен ли он, но Бирьяр уже снова стал самим собой. Или не так – губернатором Риттенером. Так лучше. Она нажала кнопку, снова пошли отсчитываться секунды. Бирьяр оперся о спинку кресла, как о крышку кафедры. И вернулся к теме.

– Я действительно очень рад, что попал сюда, – сказал он. – Оберон – дивная планета, и перед ним большое будущее. Я надеюсь, что моя служба поможет ему занять законное место одного из великих научных и культурных центров человечества. Я знаю, что того же ждет от него и верховный консул.

Он резко кивнул – больше себе, нежели ей. Ответ правильный. Он должен говорить так. Должен быть таким.

Лара склонила голову к плечу.

– Вы не хотите присесть?

* * *

Эта маленькая яхта старику не очень нравилась. Насколько знала Агнет, за все время, что она с ним работала, он пользовался судном раза три-четыре. Он вырос в приморском городе, но у нее не складывалось впечатления, чтобы яхты были там в большом ходу. Фактически старик находился здесь лишь затем, чтобы гарантированно уйти из поля зрения местной службы безопасности.

Он сидел, раскинув руки. К тонким усикам прибавилась двухдневная щетина. Солнце стояло над головой, свет отражался от воды и искусственной руки старика. Он курил сигару толщиной с большой палец, а длиной – с указательный. Город миражом вставал над горизонтом.

Женщина напротив них когда-то при первом знакомстве назвалась КарКарой. Теперь ее звали Лара, что подходило гораздо лучше.

– Богом клянусь, он был у меня в руках.

– Не стоило тебя торопить, – сказал старик.

– Я и не торопилась. Я его зацепила. У нас наладилось взаимопонимание. Он на меня запал.

– И в итоге?

Лара развела руками.

– В итоге в самый интересный момент он включил заднюю. Они с женой, видимо, решили жить в моногамных отношениях, и он относится к этому вполне серьезно. Похоже, у них на Лаконии так заведено.

– Это он так сказал?

– Нет, но догадаться нетрудно, – ответила Лара. – В конце он что-то мямлил в этом смысле. Куча слов, и все ни о чем.

– А ты о нем что думаешь?

Она задумалась. По тому, как она сложила руки, Агнет видела, что говорить о губернаторе ей почти приятно. Да уж, стоит человеку всего-то сказать «нет», и вот он уже из головы не идет.

– Этому человеку что-то нужно, – произнесла наконец Лара. – И нужно позарез. Но не то, что предлагала я.

Старик выдохнул облачко белого дыма и стал смотреть, как его разносит ветер.

– Я тоже так думаю. Может, он гей?

– Не в том дело, – покачала головой Лара. – Я нарвалась на одного из двадцати, кто не только на словах объявляет себя моногамным. По-моему, он в самом деле любит жену.

Старик тихо выругался и добавил:

– Не понимаю. Денег он не хочет. На сторону не глядит. Что с ним такое?

– По-моему, – сказала Лара, – он ищет выхода.

– Откуда?

– Из собственной шкуры.

– Ну, я и хотел бы не принимать этого буквально, но поганец изо всех сил мешает.

Старик смотрел на воду. Что-то большое и светлое ходило в глубине, но наверх не всплывало. Старик вздохнул.

– Может, придется его просто убить.

– Из-за чего они ссорились? – спросила Агнет.

Старик повернул голову к ней. Агнет, не дрогнув, встретила его взгляд.

– Они с женой ссорились. А потом перестали. Может, в этом что-то есть?

Старик взвешивал эту мысль, попыхивая сигарой. Возвел глаза к небу, но ничего там не увидел. Там ничего и не было.

– Друзья у него есть?

Лара покачала головой.

– О друзьях он никогда не вспоминал. У него не отношения с людьми, а одна перед ними ответственность.

– Значит, насколько тебе известно, только жена. Для секса и для дружбы. Запутанный узелок.

– Мне кажется, он ее действительно любит, – сказала Лара. Опять с легким сожалением.

Надо будет впредь осторожнее ее использовать. Стоит отвернуться, она, того и гляди, уговорит себя влюбиться в этого Риттенера.

Старик тихо хмыкнул. Кажется, он был доволен. Яхта качалась на волнах.

– Я забыл, представляешь? Забыл.

– О чем, босс?

– Какие люди сложные. Как много видов голода, с которыми мы работаем.

– Не поняла.

Старик пожал плечами – искусственным почти как настоящим. Все-таки движения еще оставались несимметричными. И от этого казались беспечными.

– Я знавал в системе Сол одного парня – он говорил, что деньги похожи на секс. Кажется, что они решают все, – пока их не становится много. Мы ведь все этого добиваемся. Все, что нам надо, все, чего хочется, все, что нас точит, – слови кайф, стань богаче, ляг в койку, и все уладится. Только, будь это правдой, люди в конечном счете добыли бы себе вдоволь наркоты, денег, секса и стали бы счастливы.

– А мы остались бы без работы, – вставила Агнет.

– А Риттенер… – словно она не раскрывала рта, продолжал старик. – Он всю жизнь прожил в культуре, где все сводится…

– К долгу, – подсказала Лара.

– Значит, – подхватила Агнет, – там, где нормальный человек, чтобы выбраться из ямы, тычет себе в руку иголкой, затаскивает в постель хорошенькую штучку или вкалывает по сто часов в неделю, этот пытается быть хорошим.

Она проговорила все это медленно, словно проверяя каждое слово на достоверность.

– Только получается у него не лучше, чем у нас, остальных, с нашим дерьмом, – кивнул старик. И, помолчав, заговорил снова: – Присмотримся к жене. Если Лара права и он так ее любит, она – слабое место.

– Что мне искать? – спросила Агнет.

– Все, что есть. Любое пристрастие приводит на дно, – объявил старик. – Может, мы сумеем ему малость помочь на этом пути.

– Посмотрю, что можно сделать, – сказала Агнет.

– Знаю, что к работе это не относится… – Лара запнулась, набираясь смелости. – Но как с нашим делом?

Она имела в виду долг, который пыталась отработать, соблазняя Риттенера.

– Сколько ты нам должна? – спросил старик.

– Точно не знаю, – ответила она.

– А, ладно, спишем все, – решил старик. – Но держись подальше от моих казино. В покере ты дура дурой.

Закончив с делами, они стали смотреть, как падает и ныряет за горизонт солнце. Когда яхта повернула к берегу, вода была уже золотой. Старик пожарил всем бифштексы из свежесрезанного с нарастающего диска мяса.

Вернувшись в цивилизацию, Агнет все силы бросила на жену и концерн «Кси-Тамьян», где у нее были связи. Она не искала ничего конкретного; любовная связь, пристрастие к нелицензированным наркотикам, двойная жизнь – все годилось.

И даже так на поиски ушел не один день.

* * *

Рассказывая Моне, Бирьяр не знал, чего ждать. Гнева, наверное. Как за измену. Прореха в их браке – самое малое, а в худшем случае – отчуждение. Он выложил все, как было: все интервью, сближение, которое она выращивала во время бесед, и – у него сердце подкатило к горлу – поцелуй. Мона, сидя за завтраком напротив него, выслушала все подробности. Только под конец, когда он описывал предосторожности, которые принял, чтобы подобное никогда не повторилось, у нее между бровей пролегла морщинка.

– Просто урвала поцелуй? – спросила Мона. – И только-то?

– Но я позволил себе допустить ощущение… близости, при котором это сделалось возможным, – сказал Бирьяр. Яичница у него за время рассказа совсем остыла. – Я виноват. Это не повторится.

Она взяла его за руку и заговорила с такой обдуманной серьезностью и осторожностью, что ему почудилась за ними усмешка:

– Спасибо, что относишься ко мне с уважением. Я не шучу. Но я совсем на тебя не сержусь. Не казнись так, пожалуйста.

Он поцеловал ей пальцы, и больше эта тема не возникала. Он вернулся к своим обязанностям с таким облегчением, словно избежал пули. Он стал пристальнее следить за собой, остерегаясь, как бы снова не нарушить границ. Бирьяру-мужчине доверять нельзя. Здесь есть место только губернатору Риттенеру, и потому он усилил контроль и сторонился всего, кроме исполнения долга и формальности. Иначе нельзя было.

Он посетил совещание с Сайет Клингер из Ассоциации миров и одобрил торговое соглашение с Транспортным союзом. Он присутствовал при новой казни: Оверстрит уличил лаконского охранника в принуждении местного мужчины к сексу. Он отправил доклад политическому представителю на Лаконии и получил директивы, исходившие от самого Дуарте.

А если он перестал спать, если еда приобрела странный вкус и не укладывалась в животе, если от солнечного света у него начинались головные боли, если иногда у него возникало тягостное чувство, будто он тонет в воздушном океане, – это просто акклиматизация шла медленно. Еще несколько недель, и все наладится, он был в этом уверен.

Он сумел сохранить иллюзию, будто все под контролем, до дня, когда вновь объявился однорукий.

Конференция состоялась в Карлайсле. Город был третьим по величине на планете и вместе с пригородами насчитывал около миллиона человек. Он лежал в высоких широтах северного полушария, где при смене сезонов воздух остывал, а дневные периоды становились несколько короче. Деревья здесь росли такие же, как в Баррадане, но с приходом холодов они сморщивались, ссыхались, обмякали. Темные стволы склонялись к каменистой земле. Прием и выступление Бирьяра должны были пройти под открытым небом во дворе комплекса мэрии, но, когда Бирьяр выезжал из Баррадана, шторм изменил направление, и в Карлайсл Бирьяр въехал под холодным колючим ливнем, хлеставшим из низких туч. Пробегая вместе с сопровождающими от транспорта в мэрию, Бирьяр понюхал воздух в надежде уловить мятный привкус, которым пахла мокрая лаконская земля. На Обероне дождь не пах ничем. Или пах как сточная канава – он уже не различал этого запаха. Либо-либо.

Провожая его по широкому светлому коридору, сопровождающий принес извинения. Погода переменилась неожиданно. Они только в последний момент поняли, что придется перебраться на запасную площадку – в общественный театр напротив комплекса. Очень скоро там все будет готово, и участников – местных бизнесменов и важных чиновников – пригласят туда. Бирьяр проглотил недовольство и держался с великодушием, с каким держался бы на его месте воображаемый Дуарте.

Зона отдыха принадлежала самому мэру, относилась к его личным покоям. Пожалуйста, располагайтесь как дома, со всеми удобствами…

Сказать по чести, зона отдыха оказалась довольно приятной. Широкое окно смотрело на невозделанные просторы. Над городом поднимались суровые зубцы гор, почти терявшиеся в серой дымке бури. Капли, падая на стекло, на миг застывали, но тут же оттаивали и катились вниз. Когда тучи наконец разойдутся, все будет одето льдом. Как второй кожей. Как саваном.

Свою речь Бирьяр посвятил важности поддержания оживленной торговли с другими системами и усилиям Лаконии по укреплению оберонской экономики. Он знал ее наизусть. Вместо того чтобы повторять текст, он присел на диванчик и стал смотреть в окно. Дверь за спиной отворилась, человек в хрусткой белой куртке и таких же перчатках внес на подносе термос с кофе, две чашки и тарелочку пирожных.

– Поставьте на тот стол, – велел ему Бирьяр, – я сам справлюсь.

– Знаете, губернатор, – сказал старик, поставив термос с чашками на столик рядом с диваном, – надо отдать должное вашей охране. Я довольно давно добиваюсь встречи с вами, но в вашу резиденцию муха не пролетит.

Старик улыбнулся. Бирьяр, еще не заметив блеска металла между его манжетом и перчаткой, вспомнил эти тонкие усики.

Мелькнула мысль: «Он пришел меня убить», – и Бирьяра пробрала дрожь. На бедре тяжело лежал пистолет, но он чувствовал, что от оружия будет мало проку. Бирьяр достаточно видел убийц, чтобы знать, что сам к ним не относится, а вот этот старик – да. Он серьезно кивнул.

– Я гадал, когда же снова вас увижу. Найти вас не просто.

Однорукий сел напротив и заговорил, снимая перчатки:

– Ну, я переживал, что мы зашли не с той ноги. Это моя вина. Я бываю иногда резковат. Будете кофе?

– Со сливками, пожалуйста, – отозвался Бирьяр. Сердце стучало в ребра, словно отчаянно добивалось его внимания. Он небрежно переместил руку к бедру.

Голос однорукого стал жестче:

– Если вы схватитесь за пистолет, разговор обернется самым неудачным образом. Видит бог, вы пожалеете. Без подсластителя?

– Без, – сказал Бирьяр.

Он уронил руку рядом с собой – и рядом с кобурой, но больше ею не шевелил. Напирать было опасно, но и уступать он не собирался. Представил себе, как выхватывает пистолет и стреляет. Успеет ли? Сколько ему понадобится времени? Как бы не вся жизнь.

– Только сливки.

– Хороший вкус. Сам-то я люблю черный. Чем старше становлюсь, тем больше тянет на горечь. У вас не бывало подобного чувства?

– Иногда, – сказал Бирьяр.

Старик протянул ему блюдце с кофе, но Бирьяр кивнул на стол. Взять он не мог. Старик держал блюдце протезом. Насколько быстро действует его механизм? Какое в нем скрыто оружие? Он словно рассматривал ядовитую змею, гадая, скоро ли после укуса у него остановится дыхание.

– Чем могу быть полезен? – спросил Бирьяр, отчаянно стараясь говорить небрежно. Как если бы владел ситуацией. – Или вы пришли исполнить угрозу?

– Нет, это в прошлом. Но я здесь и вправду по делу, – сказал старик, поставив чашку с кофе на стол. – У меня для вас что-то есть. Вроде как мирное предложение.

– Не представляю мира между нами. Я надеюсь отдать вас под суд и услышать смертный приговор.

Провокация сработала. Старик пригладил усики. Бирьяр понимал, что говорить этого не следовало, но им двигал страх. Толкал его навстречу отваге. Или ярости. Или сумасшедшей, темной, тяжелой надежде – на что, Бирьяр еще не понял.

– Я это учту. Но позвольте задать вам вопрос. Предположим, некто в вашей администрации… лаконец, а не из наших. Скажем, организует проекты от вашего имени, нарушая установленный порядок работ. Подтасовывает бюджет. Для вас это проблема, не так ли?

– Ответ вы сами знаете.

– Знаю. Но хотел бы услышать его от вас. Если не трудно.

Кажется, однорукий отвлекся на разговор. От руки до пистолета всего несколько сантиметров. Под таким углом вытаскивать будет неудобно. Бирьяр немного подвинулся, пристраиваясь, и старик покачал головой, будто прочел его мысли.

– Незаконное перераспределение средств Лаконии – в лучшем случае халатность, а в худшем измена, – сказал Бирьяр. – За первое тюремный срок. За второе смерть.

– А как насчет губернаторской амнистии? Вы ведь имеете такое право?

– Никто из лаконцев не стоит над законом, – сказал Бирьяр. – Это и есть дисциплина.

– Так я и думал, – кивнул старик и, не сводя глаз с Бирьяра, вытащил из кармана ладонник. – Хотя мне жаль.

Он протянул ладонник. Взгляд Бирьяра упал на экран и тут же метнулся вверх, в готовности к атаке. Только через несколько секунд увиденное дошло до сознания. Мона Риттенер. Едва ли не против воли взгляд опять пополз вниз. Старик все протягивал ему аппарат, и на этот раз Бирьяр его взял.

Финансовые отчеты, помеченные «Кси-Тамьян», имя Моны в сводной таблице. И денежные суммы. Уровень финансирования, расходы. Там были и другие имена, и одно отозвалось в памяти. Кармайкл. Ее научную программу несправедливо закрыли. Из-за нее они тогда поссорились. Забыв об одноруком, Бирьяр листал файлы. Имя Моны было выделено жирным шрифтом. И слова «совместные правительственные программы». Если бы такие существовали, он бы знал. Он ничего такого не одобрял. Нет.

Буря усиливалась, ветер уже сотрясал стены здания, только звука не было. И бежевая поверхность кофе в чашке оставалась гладкой и неподвижной. Тряслось что-то другое. Бирьяр отложил ладонник.

– Чего вы от меня хотите?

– Ничего, – сказал старик. – Просто даю вам знать, что один из ваших сбился с пути.

– Шантаж?

– Шантаж – это когда чего-то просят. Мне ничего от вас не надо. У меня есть сведения – я их вам передал. И все. Я тут – на стороне добра.

А его долг теперь был – сообщить все, что узнал, майору Оверстриту. А Оверстрит обязан будет арестовать Мону. Бирьяр должен будет дать самоотвод, значит, для суда ее отправят на Лаконию. Его Мону. Женщину, чьи пальцы он целовал сегодня утром. Он попробовал представить, что почувствует, когда ее отправят в Боксы. Все равно что представить себя мертвым.

Или он мог утаить информацию, подчистить все следы. Закрыть проекты. Стереть протянувшийся к ней след в финансовых документах. Тогда, если Оверстрит узнает, они умрут вместе. Под ложечкой болело, как от удара. Ниже все было пусто. Он едва мог дышать.

Безупречно. Даже если бы он успел вытащить пистолет и застрелить однорукого, все равно его ждет пуля. Хуже того, пуля ждет Мону, и помешать этому невозможно. Он даже своей смертью ее не защитит. Он попробовал шевельнуться, но тело было словно вылеплено из глины. Он увидел сочувствие в глазах старика.

– Честно говоря, если в «Кси-Тамьяне» узнают, очень может быть, похвалят за инициативу и дадут ей повышение. У них так дела и делаются. Но она из ваших, так что…

– Дисциплина, – произнес Бирьяр. Выхода не было. Его миру настал конец. Делать нечего, приходится его принять.

Мыслей не было – нечего обдумывать. Все случилось само собой, как льется вода. Как должно быть. Естественно. Бирьяр достал пистолет, поднес ко лбу и спустил курок. У старика едва успели округлиться глаза.

Искусственная рука решала сама и решила быстрее их обоих. Курок не успел сдвинуться и на миллиметр, когда оружие вырвали у Бирьяра из рук. Старик вскрикнул, схватился живой рукой за грудь. Искусственная сжимала пистолет Бирьяра, ствол его заметно погнулся.

– Бога в душу, ненавижу, когда она так делает! – сказал старик. И с жаром добавил: – Ты что, охренел, малыш?

Бирьяр не ответил. Его здесь не было. Губернатору Риттенеру, голосу и лицу Уинстона Дуарте, здесь делать больше нечего, а без него Бирьяр был как плющ без опоры. Ни формы, ни структуры. Он даже умереть не сумел.

Однорукий положил изувеченный пистолет на стол, взял чашку Бирьяра и отхлебнул кофе.

– Ладно, понял.

– Я не могу без нее, – сказал Бирьяр. – Остаться с ней не могу и без нее не могу. Что мне еще делать?

– У вас и впрямь погано обходятся с людьми, а? – заметил однорукий. И после долгого молчания вздохнул. – Послушай меня. Я руку не в бою потерял, ничего такого. Таким родился. Что-то там с нарушенным кровоснабжением. Нарушение развития. Или еще что. Рука была как у младенца. Я большей частью держал ее прижатой к груди и вовсе о ней не думал. Отлично обходился. Ничего особенного. Все собирался ею заняться, понимаешь? Чтобы ее удалили и вырастили заново из геля. Но то одно, то другое, все не мог собраться. Знаешь, о чем я говорю. Меня заваливали советами, а я смеялся и говорил, мол, хорошая мысль. Но ничего не делал. Потом, лет пятнадцать назад…

Он поднял к свету металлическую руку, покрутил ею.

– Вот она, – сказал старик. – Чертовская дрянь. Практически встроенный уолдо с виртуальным сознанием и распознаванием объектов. Соединения с сетью нет, так что ее не взломают. И офигенно сильная. Гнет сталь. Ловит на лету пули. И еще – представляешь – играет на пианино! Кроме шуток. Я не умею, а она – да.

– Очень мило, – произнес Бирьяр.

– Ты еще молодой. А я нет. Есть такая штука – с возрастом приходится делать выбор. Каждому. Приходится решать, хочешь ли ты быть лучше, чем есть, или оставаться таким, какой есть. Хранить верность тому, кем ты должен быть, или тому, кто ты есть. Понимаешь, о чем я говорю?

Бирьяр кивнул. Он плакал.

– Да-да, – продолжал старик. – Я так и думал, что поймешь. Открою тебе один секрет. Никогда этого не говорил, ни подружкам, ни самым близким союзникам. Никому. Ты меня слушаешь?

Бирьяр опять кивнул.

– Я скучаю по своей настоящей руке, так ее растак, – сказал старик. – Мне больше нравилось быть собой.

Бирьяр всхлипнул – как кашлянул.

– Мне ничего от вас не надо, губернатор. Но вот что я хочу спросить. Глядя на наше нынешнее положение и вставший перед вами выбор… Не надо ли вам чего от меня?

Ветер взвыл и швырнул в окно горсть градин. Бирьяр вряд ли слышал бурю.

– Вам этого не исправить, – сказал он. – Оверстрит обнаружит. Узнает.

– Узнает, – согласился старик. – Понимаете ли… Если.

Они замолчали. Бирьяр чувствовал, как что-то с ним происходит. Что-то неузнаваемое и в то же время знакомое, как звук собственного голоса.

– Вы бы сумели? Смогли бы меня убить?

– Да, – сказал старик. – Полдюжины раз. Запросто. Но это риск. Возись потом с тем, кого поставят на ваше место, понимаете? А этот ваш Оверстрит? Он здесь на чужой территории. Если с ним что случится, может, разумнее собрать для обеспечения безопасности здешний народ? Тех, кто ориентируется на местности. Знают, что здесь как устроено.

– Если с ним что случится?

– Ну да. Если, – повторил старик. И спросил: – Хотите?

Бирьяр выдохнул: «да».

Однорукий расслабился и встал. Надел перчатки, взглянул на кашу из града и дождя за окном. На туманные горы.

– Не вы один.

– Что?

– Не расстраивайтесь, вы не один такой, – криво, одним плечом пожал старик. – Сколько там, пара сотен приличных размеров колоний с новенькими, с иголочки лаконскими губернаторами? Так вот, то же самое случилось или случится на всех до единой. Это основная проблема религии, все равно, Иисус там, Вишну или божественный император. Идеологическая чистота никогда не выдерживает контакта с врагом.

– Я не буду… – начал Бирьяр.

– Будете, – сказал однорукий, вышел и прикрыл за собой дверь.

Бирьяр посидел минуту, ожидая удара вины и ужаса, невыносимых угрызений совести. За полпланеты от него, наверное, сейчас просыпался майор Оверстрит. Еще было время с ним связаться. Предупредить. Мона тоже просыпалась в своей постели. Бирьяр глубоко вдохнул и выдохнул сквозь зубы. Чувства были глубокими и сильными, но назвать их он бы не сумел. Они были слишком велики, неподсудны.

Когда вошел секретарь, Бирьяр сунул ладонник в карман. Секретарь округлил глаза при виде пистолета, но Бирьяр сделал вид, что на столе ничего нет. Они вместе прошли по крытой галерее в театр, где слушатели ждали выступления губернатора.

* * *

У Моны дыбом встали волоски на загривке – войдя в дом, она увидела в гостиной Веронику Диец. День выдался долгим, а до него была беспокойная ночь. Бирьяр уехал в Карлайсл, а ей на пустой кровати плохо спалось. Она мечтала прийти домой, скинуть туфли, выпить вина и расслабиться. Дожидавшаяся ее Вероника напугала, как шевельнувшаяся в наволочке змея.

– Вероника, – произнесла Мона, изображая радость.

– Да, мэм, – отозвалась Вероника и замолчала. Словно ждала, что скажет Мона. Пауза затягивалась.

– Не ожидала вас увидеть, – осторожно заметила Мона.

Вероника недоуменно заморгала.

– О, – сказала она, – мне пришел вызов от службы губернатора. Я думала… я решила, что от вас…

– Извините, – заговорил, входя в комнату, Бирьяр. – Вас вызвал я.

Он взял Мону за руку, нежно пожал, поцеловал пальцы:

– Я соскучился.

– Рада, что ты вернулся, – сказала Мона.

Что-то было не так. Возможно, не плохо, но необычно. Она не понимала, что происходит, видела только, как Бирьяр приглашает обеих присесть.

– Как прошло в Карлайсле?

– Отлично. Просто отлично. У меня было время подумать, и мне нужны вы обе.

Мона, скрыв испуг, села на кушетку. Вероника опустилась в кресло.

– О чем речь, дорогой? – спросила Мона.

– Нам важно координировать научные работы Оберона и Лаконии, – заявил Бирьяр.

Очень необычно он говорил. И держался свободнее. Спокойнее. Может, с легкой грустью. Это встревожило ее больше, чем появление Вероники.

– Поэтому я взял на себя смелость запросить вакансию в научном директорате капитолия. И рекомендовал на этот пост госпожу Диец. С переездом все устроено. Вы будете жить в университетском комплексе вместе с лучшими умами империи. «Кси-Тамьян» уже уведомили.

Вероника сидела, разинув рот. Щеки побледнели. Мона словно слишком долго кружилась на карусели. Она не понимала, что задумал Бирьяр. А потом поняла.

– Расходы на жизнь… – начала она.

– Об этом позаботится Лакония, – перебил Бирьяр. – Лакония позаботится обо всем.

– Я не могу, – звенящим голосом проговорила Вероника. – Вы очень добры. Это… но у меня здесь так много, с чем я, право, не могу…

Бирьяр поднял руку и заговорил. Тихо, но не мягко:

– Госпожа Диец, для успеха колонии чрезвычайно важно понимание лаконской культуры и дисциплины, как и для нас – понимание Оберона. Вы примете этот пост и серьезно отнесетесь к этой чести. Мы будем относиться к вам как к одной из нас.

Вероника, кажется, задыхалась. В сердце Моны в равных долях смешались радость и злорадство. Ей показалось, что Бирьяр покосился на нее и по губам его скользнула улыбка, но наверняка сказать не взялась бы. У него звякнул ладонник. Он мельком взглянул на экран и отказал в приеме. А когда поднял взгляд, был уже торжественно серьезен. Он встал, вынудив Веронику последовать его примеру.

– Это назначение переменит вашу жизнь, – пообещал он.

– Я не нахожу слов, – сказала она.

– Рад служить, – заявил Бирьяр, провожая ее к двери. – Пожалуйста, не благодарите. Надеюсь, вы не сочтете меня невежливым, но…

– Нет, – сказала она. – Нет, что вы.

– Хорошо.

Он закрыл за ней дверь. И словно обмяк, расслабил каждый мускул. Обернулся к Моне и застенчиво улыбнулся. Мона покачала головой.

– С тобой все хорошо?

– Да. Нет. По-моему, я стал чаще улыбаться, – сказал Бирьяр и подсел к ней. И пристроил голову ей на плечо, как в те времена, когда за ней ухаживал. От этого он показался ей моложе. – В следующий раз посоветуйся со мной. Так будет надежнее.

Она чуть не спросила: «О чем советоваться?» – но такой вопрос был бы ложью. Он знал, и она знала, что он знает. Она сказала только:

– Хорошо.

Ладонник снова зазвонил. Пока Бирьяр отключал сигнал, Мона успела взглянуть на экран. Красная полоска: тревога по службе безопасности. Чрезвычайное происшествие. Он взял ее за руку, переплел пальцы со своими.

– От кого это? – спросила Мона.

– От службы Оверстрита, – сказал Бирьяр. – Я потом отзвонюсь. На несколько минут все можно отложить.

Она поймала его взгляд. Безмятежный. Горестный. Мона много месяцев не видела его настолько самим собой.

– Что случилось? – шепнула она. И почувствовала, как он пожал плечами. И увидела, как он вглядывается в нее.

– Вовлекаюсь в процесс, – сказал он.

Ладонник зазвонил снова.

Пропасть выживания

Нас держали в огромном зале. Девяносто на шестьдесят метров, потолок в восьми метрах над нами чуть поменьше футбольного поля и окошки-глазки по всей окружности на высоте двух метров – чтобы охрана, если ей вздумается, могла смотреть на нас сверху вниз. По полу были разбросаны притащенные с какой-то свалки старые ложа-амортизаторы. Со временем я стал различать тонкие запахи вроде спирта и пластика после замены воздухоочистителей. Влажность и температура иногда менялись, отчего по стенам стекал конденсат. Для нас это было единственным подобием погоды. Гравитация, где-то около четверти g, наводила на мысль о вращающейся станции. Охрана ничего такого не говорила, но я не помнил планеты с подходящими условиями.

Почти все мы, персонал бывшей научной группы станции Тот, воспринимали этот обшарпанный пустой зал как последнее пристанище. Кое-кто плакал при этой мысли. Научники не плакали.

Нам предоставили туалеты и душ, но без возможности уединиться. Мы мылись на глазах у всех, кому придет охота смотреть. Учились оправляться с непринужденностью животных. Когда мы, как и следовало ожидать, стали обращаться друг к другу за отправлением сексуальных потребностей, тоже пришлось обходиться без достойной приватности, хотя, пожертвовав несколько амортизаторов, удалось создать уголок, отделенный от остального пространства, и мы стали называть его «отелем». О звукопоглощении и мечтать не приходилось. Такая принудительная всеобщая интимность нагоняла стыд на многих заключенных, не принадлежавших к научной группе. Принадлежавшие – в том числе и я – смотрели на это иначе. Полагаю, отчасти из-за нашего бесстыдства остальным – бывшим сотрудникам безопасности, техобслуживания и администрации – было так трудно нас принять. Имелись и другие причины, но мне бесстыдство представляется самой очевидной. Я могу и ошибаться. Я научился подвергать сомнению свои представления о чувствах других людей.

Свет зажигался в час, который мы решили считать утренним; время, когда он гас, мы договорились называть ночью. Воду брали из пары кранов рядом с душами, пили прямо из них, сложив ладони чашечкой. За неимением бритв и эпиляторов мужчины отрастили бороды. Охрана и тюремщики входили, когда считали нужным, в броне и с оружием, которого хватило бы перестрелять всех. Они приносили астерскую пищу – гидропонные и дрожжевые продукты. Иногда они шутили с нами, иногда отталкивали с дороги или избивали, но неизменно снабжали пищей и бумажными робами – нашей единственной одеждой. Вся охрана была астерской – удлиненные тела, несколько увеличенные головы, говорившие о детстве в условиях низкой гравитации и о долгом употреблении фармацевтических коктейлей, позволяющих выживать в таких условиях. Общались они на многоязычном астерском жаргоне, слепленном из множества словарей и требовавшем для понимания не столько знания грамматики, сколько музыкального слуха.

В первый год они временами выводили нас на допрос. Меня допрашивали в маленьких грязных комнатушках, часто без стульев. Методы варьировались от угроз и насилия до обещания поблажек, а еще там была узколицая женщина, которая просто молча смотрела на меня, словно рассчитывала разговорить одним усилием воли. Потом выводить стали реже, с большими промежутками. Где-то на третьем году совсем перестали, и зал теперь составлял для всех нас целый мир. Мы превратились в общину – тридцать семь человек, живущих под холодными безжалостными взглядами тюремщиков.

Мы были хорошо знакомы друг с другом, но само разнообразие наших прежних занятий создало подобие племенного строя. Ван Арк с Дрекстером могли расходиться во всем, от наилучшего использования «дневного» времени до оценки звезд развлекательных программ нашей юности, но оба были из техподдержки, поэтому при любом конфликте поддерживали друг друга против остальных. Фонг как высший чин в нашей случайной выборке из службы безопасности стала не только негласным главой их группировки, но и эрзац-лидером всего сообщества. Научники держались обособленно, но даже среди них возникло разделение по прежним рабочим группам. Из нескольких десятков групп, занимавшихся сигнальными системами и коммуникацией, в зал попали только Эрнц и Ма. Пятеро из «распознавания образов» составили самую многочисленную подгруппу: Кантер, Джонс, Меллин, Хардбергер и Кумбс. Из наноинформатики было трое: Квинтана, Браун и я.

О системе за пределами зала – о Земле, Марсе, Поясе – нам практически ничего не сообщали. История для нас заканчивалась на середине проводившегося станцией Тот эксперимента с Эросом. Я и по прошествии лет иногда ловил себя на размышлениях о некоторых особенностях результатов. Я уже не слишком доверял своей памяти и не мог судить, точны ли занимавшие мои мысли данные, или это артефакты распадающегося, измененного сознания.

В самые горькие периоды я целыми днями лежал в амортизаторе, размышляя, как разум и особенности биографии Исаака Ньютона преобразовали картину мира для всего человечества. Я поднялся на не менее высокую вершину, и меня стащили вниз против воли. Но чаще мне удавалось на недели, а то и на целые месяцы забыть о таких мыслях. Я завел любовника. Альберто Корреа. Он служил в администрации, а в детстве перебивался случайными заработками в космопорте Боготы. Он получил диплом с отличием по политической литературе и говорил, что оба моих имени – Паоло и Кортасар – напоминают ему авторов, которых он тогда штудировал. Он мог часами толковать о влиянии классовой системы на поэтические формы или о лекциях по Батлеровскому марксизму, которые читали в прямом эфире Пилар Эйт и Микки Суханам. Я слушал и, хочется думать, кое-что усваивал. Его голос и близость его тела успокаивали меня, а минуты, проведенные с ним в отеле, были приятны и расслабляли. Альберто говаривал, что, знай он, чем кончит, остался бы на Земле жить на базовом. Если я напоминал, что тогда мы бы с ним не встретились, он то соглашался, что я того стою, то рассказывал, каких красавчиков любил в Колумбии.

Уследить за временем, конечно, было сложно, но я почти уверен, что Кантер умер на четвертый год. Он жаловался на недомогание, потом возбудился и стал бредить. Всевидящая охрана доставила ему лекарство – подозреваю, что просто седативное. Через неделю он умер.

Эта первая смерть укрепила нас в мысли, что свободы нам, скорей всего, не видать. Я наблюдал у других приступы тоски – не столько по Кантеру, сколько по оставшейся позади жизни. Не в научной группе, у других. Любовь Альберто на время стала жарче, потом он впал в безразличие, почти не разговаривал со мной и избегал моих прикосновений. Я был с ним терпелив, потому что терпение дается проще, когда не видишь замены.

Мы опускались день ото дня. Наш кругозор свелся к вопросам, кто с кем занимается сексом и считать ли то или иное замечание товарища по заключению невинным или провоцирующим, и еще к ссорам – доходящим порой до драк – за тот или иной амортизатор. Мы были мелки и жестоки, отчаянны и безрассудны, изредка человечны и даже способны на поступки истинно, хотя и эфемерно, прекрасные. Я определено не видел в тех днях ничего хорошего, пока не появился марсианин.

Самого прибытия я не видел. Я тогда говорил с Эрнцем, так что познакомил меня с ним Квинтана, выкрикнув мое имя. Я обернулся, а марсианин уже здесь. Бледнокожий, с волосами цвета ореховой скорлупы и нечистой кожей лица, в знакомой униформе флота Марсианской Республики Конгресса. Привычные охранники-астеры торчали по сторонам от него, вздернув подбородки чуть выше обычного. Квинтана и Браун нетерпеливо махали, подзывая меня к себе. Я не колебался. От проблеска новизны среди бесконечного однообразия я разволновался до дрожи в руках. Подходя, я оглаживал бороду, вопреки всякой вероятности надеясь, что с ней выгляжу респектабельней. Когда мы, все трое, выстроились перед марсианином, Браун выдвинулся на полшага вперед. Я сдержал порыв шагнуть следом, поскольку это привело бы только к тому, что мы все стали бы теснить гостя. Пришлось проглотить маленькую победу Брауна в физическом доминировании – лишь бы марсианин остался.

– Это все? – спросил он. Голос был приятный, чуть заметно окрашенный медлительным выговором долины Маринер.

– Бист, – подтвердил охранник. – Наноинформатика, вы хотели. Эти они.

Марсианин оглядел нас по очереди, как осматривают новобранцев. Показалось, что пол задрожал под ногами, но это трясло меня. Неведомое всегда вызывает электрический импульс, ощущение близящегося откровения, подобного мигу перед оргазмом. Глядя на этого человека и стоя под его взглядом, я чувствовал себя обнаженным, как не чувствовал с первого сексуального опыта; хотя сейчас из моего сердца и горла рвалась тоска по несбыточному и отчаяние, но эти чувства были не менее властными. Все, чего лишил меня этот зал, – любопытства, надежды, уверенности, что есть жизнь и за его стенами, – сосредоточилось сейчас в его спокойных карих глазах. Среди профессиональных деформаций избранной мною карьеры присутствует своего рода солипсизм, но в ту минуту я подлинно ощутил, что Господь послал ангела мне во спасение и тот нашептывает мне в ухо так долго скрытые от меня тайны, отчего мои последующие поступки и оказались столь разрушительными.

– Хорошо, – проговорил марсианин.

Подлый шажок Брауна принес свои плоды. Марсианин, достав из кармана профессиональный ручной терминал, протянул ему:

– Взгляните. Попробуйте разобраться.

Браун выхватил аппарат.

– Я подготовлю отзыв, – сказал он так, будто снова был ведущим специалистом, а не грязным, заросшим бородой заключенным в бумажной робе.

– Можно будет скопировать для нас? – спросил Квинтана.

Я собирался поддержать его, но охранник не дал мне и слова сказать.

– Одна работа, один терминал. Сус но надо.

Марсианин развернулся, чтобы уйти, но Квинтана его перехватил.

– Если вам нужен человек для интерпретации данных, Браун вам не подойдет. Он возглавлял группу, но занимался больше связями с администрацией. Лучшие умы оставляли в лаборатории.

У меня к горлу подступали те же чувства, но я не успел переложить их в слова, и это меня спасло. Стоявший рядом астер переступил с ноги на ногу, развернулся и ударил Квинтану прикладом в живот, заставив сложиться пополам. Марсианин поморщился, не одобряя насилия, но промолчал, и охранники проводили его за дверь. Браун, встопорщив бороду и раскрасневшись, прижал к груди терминал и кинулся в отель. Глаза у него округлись от страха и радости победы. Квинтану рвало, а я задумчиво стоял над ним. На нас со всех сторон были устремлены взгляды, а подняв глаза, я заметил еще один, из-за стеклянной двери. Он смотрел на нас. На меня.

Квинтана допустил ошибку, какую мог допустить и я. Он усомнился в решении этого марсианина – каким бы случайным оно ни было. Он пытался заполучить власть, хотя мы все находились тут именно потому, что власти у нас не было. Этот эпизод словно напомнил мне что-то прочно забытое.

Одна работа, один терминал. Эти слова обозначили для меня два факта: во-первых, по прошествии стольких лет кто-то выторговывает для нас свободу или нас самих, и, во-вторых, покупателю нужен будет только один из нас. Нечего и говорить, что я твердо решить стать этим одним.

– Ну-ну. – Я помог Квинтане разогнуться. – Ничего. Пойдем, помогу тебе умыться.

Пусть они видят. Даст бог, до марсианина дойдет, что один из троих – командный игрок, из тех, кто помогает упавшему подняться. Квинтана, как мне представлялось, уже проиграл свой шанс. Браун с терминалом и его содержимым меня опережал. Я пока не видел способа отыграть преимущество, но уже то, что возникла требующая решения задача, показалось мне пробуждением после долгого болезненного сна.

Браун весь день не вылезал из отеля, а когда высунулся за принесенным охраной вечерним пайком, терминал спрятал за пазуху. Квинтана сверкал на него глазами из-под насупленных грозовой тучей бровей, а я ничем не выдавал своих мыслей, но события этого дня затронули далеко не только нас троих. Зал гудел. Ни о чем другом не говорили. Марс знает, где мы, и, больше того, им от нас что-то нужно. Хотя бы от одного из нас. От этого переменилось все, от вкуса пищи до звучания наших голосов.

Заприте человека в гробу на годы, кормите и поите, только чтобы не сдох, а потом приоткройте щелочку, в которую виден дневной свет. Каждый из нас был таким человеком. Все мы были оглушены и растеряны, возбуждены и напуганы. Тюремное отупение на несколько часов отступило, в тот день мы жили глубоко и отчаянно.

После еды Браун укрылся в амортизаторе у самой стены, свернулся в нем так, чтобы никто не сумел подкрасться. Я, как ни в чем не бывало, совершил обычный вечерний ритуал: опорожнил кишечник, принял душ, напился так, чтобы не ощутить жажды до нового света. К тому времени, как нам насильственно включили ночь, я устроился в койке с Альберто. Он грел меня своим телом. Я остро ощущал каждое движение Брауна, не покидавшего своего ложа у стены. Свечение его терминала было словно завуалированное оскорбление. Я притворился, что сплю, и думал, что одурачил Альберто, пока тот не заговорил.

– Итак, они подбросили нам яблоко?

– Плод познания, – сказал я, хотя понимал, о каком яблоке он говорит.

– Хуже того, золотое, – поправил он. – Имущество. Положение. Все это станет яблоком раздора, и спор за звание прекраснейшей доведет до войны.

– Давай без пафоса.

– Это не я, это история. Разница в богатстве и положении всегда приводила к войнам.

– А мы так долго не замечали, что живем в марксистском раю? – отозвался я более ядовито, чем мне хотелось.

Альберто поцеловал меня в висок и скользнул губами вдоль линии волос к ушной раковине.

– Не убивай его. Тебя поймают.

Я отодвинулся. В темноте виден был только парящий надо мной абрис его лица. Сердце билось часто, во рту появился привкус меди.

– Откуда ты знаешь, о чем я думал?

Он ответил мягко и скорбно:

– Ты ведь из научников.

* * *

Я не всегда был тем, кто я есть сейчас. Прежде чем стать научником, я был ученым, выбравшим мало востребованную специализацию. До того – студентом автономного университета Тель-Авива, слишком усердно инвестировавшим в свое будущее и незаметно потерявшим себя. Еще раньше я был мальчиком, смотревшим, как умирает мать. Я был всеми этими людьми, прежде чем стать научником корпорации «Протоген» с базой на станции Тот. Верно и то, что я гляжу на свои прошлые «я» с отдаления, большего, чем само время. Я говорю себе, что расстояние позволяет рассмотреть каждый путь в отдельности, но не уверен, что это правда.

Моя мать – лицо сердечком и тело-груша – заливала меня любовью, словно никого, кроме меня, для нее на свете не существовало, а прожила почти всю жизнь на базовом, в общей комнате жилого комплекса ООН в Лондрине. Она не получила образования, но, насколько я понимаю, в молодости, когда играла в местных самодеятельных оркестриках, была неплохим музыкантом. Если в сети и остались записи ее исполнения, я их не нашел. Она не питала ни больших амбиций, ни пылких страстей до тридцати двух лет. Затем, если ее послушать, к ней во сне явился Господь и велел родить ребенка.

Она проснулась, дошла до учебного центра и попросила включить ее в любую программу, которая дала бы возможность накопить денег на легальное снятие с контрацепции. Ей пришлось заниматься три года по четырнадцать часов в день, но она справилась. Денег хватило и на лицензированные роды, и на донорскую сперму, с которой началась моя жизнь. Она говорила, что сама решила купить сперму, которая обеспечила мне мой ум и пробивную силу, что в жилом комплексе все плодовитые мужчины были преступники и громилы, так отдалившиеся от цивилизации, что даже в списки на базовое не попали, а она мне этого передать не могла, потому что ленива и глупа.

Подрастая, я стал оспаривать последнее утверждение. Она была толковой, а когда-то и красивой, и, несомненно, все хорошее во мне выросло из ее корня. Теперь мне думается, что она уничижала себя передо мной, чтобы услышать похвалу – хотя бы от любимого сына. Я не в обиде на нее за такую манипуляцию. Если интеллект и целеустремленность в самом деле достались мне от неизвестного отца, то способностью к эмоциональной манипуляции меня одарила мать, а этот дар не менее ценен. И важен.

Потому что, когда это началось, я был подростком. Я долго не замечал у нее симптомов. Я тогда почти все время проводил вне дома, играл в футбол на заросших травой пыльных площадках к югу от жилкомплекса, безрассудно экспериментировал с гаражными изобретателями и художниками, исследуя собственную сексуальность и возможности молодых людей моего круга. Жизнь мою наполняли запахи города, солнечный жар и надежды на радость: победа в футболе, хороший проект, духоподъемная любовь могли нагрянуть в любую минуту. Я жил уличным крысенком на пособии, но открывающаяся передо мной жизнь оказалась такой богатой, захватывающей и глубокой, что мне некогда было думать о своем положении в большой культуре. Моя социальная микросреда застилала горизонты, а насущные вопросы – стоять ли на воротах Томасу или Карле, сумеет ли Сабина изготовить из завалявшейся на полках бактериальной культуры наркотики на вечеринку, правда ли, что Дили гомо, и как это проверить, не рискуя нарваться на унизительный отказ, – как глубокие драмы, отзывались во мне и много лет спустя. Позже, услышав от руководителя моего проекта: «В каждой жизни есть период, формирующий социопатию», я вспомнил те времена.

А потом мать уронила стакан. Хороший стакан с толстыми резными стенками и носиком как у кувшина, и звон разбившегося стекла прозвучал пушечным выстрелом. Или так мне теперь вспоминается. Значительность момента мешает взглянуть на него объективно, но таким он остался в моей памяти: тяжелый крепкий стакан отражает свет, выпадая из ее руки, переворачивается в воздухе и снарядом разрывается на кухонном полу. Она равнодушно ругнулась и пошла за шваброй, чтобы вымести осколки. Ступала она неуклюже и не сразу сумела справиться с мусорным совком. Я сидел за столом, чашка эспрессо остыла у меня в руке за те пять минут, которые понадобились матери, чтобы убрать за собой. Тогда я ощутил ужас и ошеломляющее предчувствие беды. Мне тогда пришло в голову, что мать похожа на автомат на дистанционном управлении, а за пультом сидит неумеха. Хуже всего было видеть, как она смешалась от моего вопроса, что с ней. Она совершено не поняла, о чем я говорю.

После того я начал обращать внимание, наблюдать за ней в течение дня. Не могу сказать, как долго это продолжалось. Как она с трудом находила слова, особенно с утра и к ночи. Утрата координации. Минуты замешательства. Все это мелочи, – уверял я себя. Недоспала или заспалась. Она целыми днями смотрела пекинские развлекательные видео, а потом до ночи переставляла вещи в кладовке или часами стирала свои вещи в раковине, так что руки краснели и покрывались цыпками, а мысли ее застревали на каких-то мелочах. Кожа у нее стала пепельной, и щеки обвисли. Медлительное движение ее глаз напоминало мне рыбу, и у меня начались кошмары, в которых море подступало, чтобы унести ее, и она тонула здесь же, за завтраком, а я сидел рядом и был не в силах помочь.

Но все мои попытки об этом заговорить только смущали ее. С ней ничего не случилось. Она всегда была такая. Она справляется с домашними делами без проблем. Все нормально с координацией. Даже когда слова у нее застревали в горле, она не понимала, о чем я толкую. Даже блуждая как пьяная на пути от постели до уборной, она не замечала ничего необычного. Хуже того, искренне. Она была убеждена, что я говорю все это, чтобы ее обидеть, и не понимала за что. От чувства, что я предаю ее своими страхами, что я не только свидетель, но и причина ее беды, я плакал под одеялом. Она и не думала обращаться в больницу: там всегда такие очереди, да и повода нет.

Я привел ее туда в День покаяния. Мы пришли слишком рано, но я запасся ячменными хлебцами и курятиной. Мы, прежде чем поесть, обратились к приемной сестре, а потом сидели в зале ожидания с креслами из поддельного бамбука на линялом зеленом ковре. Мужчина напротив, немногим старше моей матери, упирался кулаками в колени, словно сдерживал кашель. Женщина рядом со мной, моя ровесница, если не моложе, смотрела прямо перед собой, обхватив ладонями живот, будто боялась, что кишки вывалятся. За нашими спинами вопил ребенок. Помню, я удивился, чего ради люди, которые могли позволить себе ребенка, привели его в клинику для «базовых». Потом мать взяла меня за руку. Мы сидели час за часом, сплетя пальцы, ее с моими. Иногда я говорил ей, что все будет хорошо.

Врач оказалась узколицей женщиной с серьгами-ракушками. Помню, она была тезкой моей матери, пахла розовой водой, а глаза ее смотрели мертво, как после шока. Она не дослушала моих объяснений, что заставило нас прийти. Экспертная система уже вывела на монитор историю, сказавшую ей, чего ожидать. Хорея Хантингтона. Та же болезнь – сказала она мне то, чего никогда не говорила мать, – убила моего деда. Базовая страховка покрывала паллиативную помощь, в том числе психоактивные препараты. Она сделала отметку в досье. Препараты начнут выдаваться со следующей недели и далее, пока в них будет потребность. Врач взяла мать за руки, с заученным сочувствием пожелала ей твердости и ушла. В следующую смотровую, в надежде найти там больного, чью жизнь она в силах спасти. Мать проковыляла ко мне, не сразу нашла меня взглядом.

– Что это было? – спросила она, а я не знал, что ответить.

Мать умирала три года. Я слышал поговорку: «Как проводишь день, так проводишь жизнь», а мои дни тогда изменились. Футбол, вечеринки допоздна, флирт с другими молодыми людьми моего круга – все кончилось. Я разделился на три части: сиделка при угасающей матери, студент, свирепо вгрызающийся в науку с целью постичь подкосившую его жизнь болезнь, и третья – жертва депрессии, настолько глубокой, что подвигом было вымыться или поесть. Комната у меня была – каморка, где едва хватало места для раскладушки, а матовое стекло заслоняло вид на вентиляционную шахту. Мать спала в кресле перед экраном. Над нами шумела, ссорилась, орала семья мигрантов из Балканской зоны совместных интересов, и каждый удар подошв по потолку напоминал об ужасающей скученности окружающего нас человечества. Я кормил ее супом рамен и горстями пилюль, и это были самые яркие предметы в нашем жилье. Она стала вспыльчивой, раздражительной, постепенно теряла способность к речи, хотя меня, кажется, понимала почти до конца.

Тогда я этого не видел, но передо мной стоял выбор: увести линию своей жизни от того, что было прописано на руке, бросив умирающую мать, или умереть самому. Я не захотел ее покинуть, и я не умер. Вместо этого я сделал ее болезнь своим спасением. Я стал читать все, что мог найти о хорее Хантингтона – что известно о ее механизме, проводившиеся по ней исследования, методы лечения, помогавшие иногда ее победить. Если не мог чего-то понять, находил учебные видео. Рассылал письма в программы удаленной помощи медицинских центров и больниц до самого Марса и Ганимеда. Отслеживал известных мне биоконструкторов и изводил их вопросами: какова задержка регуляции цитоплазмы? Как влияют ингибиторы белков мРНК на экспрессию основных последовательностей ДНК в фенотипе? Что означает синтез Линч – Нойона в смысле восстановления нервных тканей? – пока не стало ясно, что они меня не понимают. Я погрузился в мир такой сложности, что даже научные сотрудники не охватывали его целиком.

Что меня потрясло – это узость переднего края науки. Пока не начал заниматься самообразованием, я полагал, что наука непостижимо глубока, что все важные вопросы в ней учтены и изучены, что на все есть ответы, надо только уметь отыскать их среди накопленных данных. И кое в чем так и было.

Но по другим вопросам – тем, что казались мне настолько простыми и важными, что о них должен знать каждый, – данные просто отсутствовали. Каким образом связано образование бляшек со спинномозговой жидкостью? На эту тему нашлись всего две статьи: одна, семидесятилетней давности, основывалась на опровергнутой с тех пор теории внутрипозвоночной циркуляции, а вторая опиралась исключительно на обследование семи полинезийских младенцев, страдавших различными мозговыми нарушениями, от аноксии до отравления наркотиками и травматизации.

Конечно, такому недостатку данных имелись объяснения: для изучения человека требовались люди-подопытные, а научная этика практически запрещала точные исследования. Никто не предоставит здорового младенца для ежемесячных спинномозговых пункций только потому, что такой эксперимент дал бы надежные результаты. Я это понимал, но, придя в науку в надежде на великий свет разума и так скоро оказавшись во мраке, основательно отрезвел. Я стал вести учет неведению: записывать вопросы, по которым не было информации, и свои любительские, полуграмотные соображения о том, как искать на них ответ.

Формально мать скончалась от пневмонии. Я уже знал достаточно, чтобы понимать, как действует каждое из прописанных ей лекарств, и читать ее судьбу по присланным таблеткам. По их форме, цвету, пропечатанным на них загадочным буковкам я распознал, когда предписанное базовым лечение от паллиативной терапии перешло к программе хосписа. Под конец ей назначали в основном седативные и антивирусные средства. Я давал их ей, потому что должен был. В ночь ее смерти я сидел возле нее, опустив голову на красное шерстяное одеяло, укрывавшее ее истощавшие ноги. Телохранителями души стояли надо мной горе и чувство облегчения. Она ушла без боли и страха, и тогда я сказал себе, что худшее позади.

Уведомление от базового пришло на следующий день. Согласно перемене статуса, мне больше не полагалось комнат, которые мы занимали прежде. Мне назначили место в общежитии и предписали готовиться к переезду в Сан-Паоло или Боготу – в зависимости от наличия мест. Я думал – и, как выяснилось, ошибался, – что не готов покинуть Лондрину. Я перебрался к другу и прежнему любовнику. Он обращался со мной бережно – утром варил кофе и занимал пустые вечера игрой в карты. Он высказал мысль, что мне не столько необходимо остаться в родном городе, где я жил с матерью, сколько важно покинуть его на своих условиях.

Я подал заявку на программы профобучения в Лондоне, Гданьске и на Луне и от всех получил отказы. За спиной моих соперников были годы школьного обучения, политические связи и богатство. Я снизил запросы, стал искать программы, нацеленные конкретно на самоучек с базового, и через шесть месяцев очутился в Тель-Авиве, где познакомился с Аароном – бывшим талмудистом, который своим умом дошел до атеизма и стал теперь моим соседом по общежитию.

На третью ночь мы с ним сидели на балкончике с видом на город. Смотрели на закат, немного зарядившись вином и марихуаной. Он спросил, чего я хочу добиться в жизни.

– Понимания, – ответил я.

Он пожал одним левым плечом.

– Что ты хочешь понять, Паоло? Разум Бога? Причины страдания?

– Просто как все устроено, – сказал я.

* * *

Браун сразу стал самой важной особой не только в группе наноинформатики и вообще научников, но и во всем зале. Со следующего дня Фонг, всегда с подозрением относившаяся ко всем научным сотрудникам, выделила его, когда охрана принесла еду. Дрекстер сидел с ним, пока не погасили свет, смеялся над каждым его словом, которое могло сойти за шутку. Саджай и Ма, устраивая шуточный конкурс певцов, пригласили Брауна, хоть он и не рвался.

Все терялись в догадках. Нас экстрадируют и отдадут под суд за погибших на Фебе марсиан; компания по дипломатическим каналам добилась нашего освобождения; между Альянсом Внешних Планет и Марсианской Республикой началась война, и мы разделим судьбу данного поселения. Моя теория – единственная, в которой я видел здравое зерно, – состояла в том, что все это время эксперимент продолжался и дал что-то новое. Опасное или чудесное, но достаточно важное и необъяснимое, чтобы выкупить нас из забвения в астерской тюрьме и вывести на свет. Марсианину требовалось что-то, известное только нам, причем требовалось достаточно сильно, чтобы забыть наши прошлые грехи. Охрана теперь чаще заглядывала в глазки над нашими головами и больше всего внимания уделяла Брауну. Не только заключенные интересовались его новым положением.

Браун тоже переменился, но не так, как другие. Он, как я считаю, использовал возможности нового статуса, но использовал рационально. Он не стал заносчивым и не повышал голос. Он не окружал себя свитой и не купался в лучах всеобщего внимания. Человек – существо общественное и собственный образ создает из той версии себя, которую видит и слышит отраженной в других. Но к исследовательской группе – к Кумбу, Брауну и Квинтане – это не относилось. Браун уравновесил доставшуюся ему власть рисками, которую она несла с собой. Он заключил негласный союз с Фонг и держался поближе к ней и ее людям, так что, надумай Квинтана или я отобрать терминал силой, нашлись бы желающие нам помешать, чтобы заслужить благосклонность Брауна.

В результате Ван Арк стал спать ближе ко мне, Квинтане и Альберто. Он не любил Брауна и был оскорблен его возвышением. Заключенные в зале разделились, наметился разрыв. В одном фокусе оказался Браун с его терминалом. В другом – Квинтана и я.

Кражу мы обсуждали, таясь. Браун, сидя над терминалом, не мог следить за нашими переговорами, тем не менее мы старались их скрыть. Я присаживался на край амортизатора, а Квинтана лежал, отвернувшись в другую сторону. Металлокерамический каркас был слишком жестким, у меня от него болела спина. Я старался говорить, не шевеля губами. Уверен, что Фонг замечала, но ничего не предпринимала. А может быть, не видела. Я боялся оглянуться и проверить.

– Надо, чтобы он спал.

– Непременно проснется, – возразил я, вспомнив совет Альберто.

Квинтана шевельнулся, зашипели провернувшиеся шарниры ложа. Браун сидел в другом конце зала, ближе к отелю. Отблески экрана выделяли тени его запавших щек и глазниц. Будь у меня подходящая аппаратура, я мог бы смоделировать его лицо, его отражающую способность, и воссоздать рассматриваемое им изображение. Я спохватился, что перестал слышать Квинтану. На мою просьбу повторить он вздохнул, очень похоже на шипение шарниров.

– Я заберу, а ты спрячешь, – сказал он. – Допрашивать будут меня. Искать там, где был я. Потом им придется дать ему другую копию. После этого мы в безопасности. Им будет уже все равно. Тогда ты его достанешь и отдашь мне. Тебе даже не придется ввязываться в неприятности.

– А если они нас накажут?

– Он получит копию. И кому тогда будет дело до оригинала?

Я подозревал, что в его аналитике есть слабые места, но не стал возражать, опасаясь, что Квинтана от нетерпения все испортит. Вместо этого я собирался спросить Альберто, считает ли он, что, предоставив копию, они утратят интерес к краденому терминалу, но сложилось так, что спросить я не успел. Наварро, одна из подручных Фонг по безопасности, подошла к нам. Я кашлянул, предупреждая Квинтану, и он сменил тему, заговорил о питательной ценности астерской пищи в сравнении с той, которой мы питались прежде, и о возможном влиянии систематического недоедания на здоровье. Наварро присела на соседнее ложе, поглядывая на охранников, наблюдавших за нами через глазки. Она молчала. Намек – за вами следят – был ясен без слов.

В тот вечер охранники вошли раньше обычного и забрали с собой Брауна. Они ничего не объясняли, просто отыскали его среди нас, кивнули на дверь и вывели его из зала. Я смотрел, как он уходит. Сердце подкатило к горлу: я не сомневался, что опоздал.

Если его увели к тому марсианину, обратно он не вернется. Когда уже к ночи Браун возвратился, на лбу у него были написаны растерянность и тревога, но терминал остался при нем.

В ту ночь, прежде чем уснуть, я признался Альберто в своих страхах, что Браун исчезнет вместе с терминалом, а я так и не увижу, что в нем.

– Хорошо бы так, – сказал Альберто, взяв меня за руку. Я не понял, подразумевал он, что тогда уйдет раздражающая всех надежда и зал вернется к какому-то подобию покоя, или что-то более личное, касающееся нас двоих. Я собирался рассказать ему о плане Квинтаны, но у него были более срочные и насущные потребности, а когда мы иссякли, я свернулся в его объятиях, в тепле и довольстве, насколько то доступно самцу.

Не знаю, подстегнуло ли Квинтану отсутствие Брауна, или я прослушал, когда он излагал мне временные рамки своего плана. О его действиях мне сообщили вопли и шлепки босых ног по полу. Я хотел встать, но Альберто меня удержал, а потом я увидел в темноте смутное сияние. Ко мне приближался экран ручного терминала. Квинтана нагнулся надо мной, сунул в руку твердую керамическую пластинку. Он не сказал ни слова, сразу побежал дальше. Я свернулся рядом с Альберто и ждал. Браун уже визжал, вопль баньши угрожал уйти на недоступную человеческому слуху длину волны. А потом Фонг. А потом Квинтана, надменно заявляющий, что Браун не заслужил этих данных, что он в них не разбирается и своей неуместной гордыней обрекает нас всех жить и умереть в этом зале.

Я лежал, опустив голову на плечо любовнику, терминал был прижат нашими телами, а остальные заключенные вопили и дрались в темноте – первое открытое сражение в предсказанной Альберто войне. Охранники-астеры не показывались. Я был уверен, что их отсутствие что-то значит, но не знал что.

Не хотелось покидать относительную безопасность и тепло ложа, но бушующая в темноте схватка обещала мне наилучшее прикрытие. Уверенность Квинтаны, что, схватив его, меня допрашивать не станут, представлялась мне слишком оптимистичной. Хуже того, он принимал желаемое за действительное, сам себя убедил, что люди будут действовать предпочтительным для него образом – подобных иллюзий должен остерегаться каждый, кто работает в науке. Я незаметно переправил терминал за пазуху заранее расстегнутого комбинезона и стал подниматься с ложа, надеясь, что крики скроют шорох провернувшихся шарниров.

Альберто на длину вздоха сжал мне руку и сразу выпустил.

– Осторожно! – шепнул он.

В темноте зал показался мне больше, чем был. Я чувствовал кожей живота величайшее в моей жизни сокровище, а кругом звучали угрозы, оправдания, уговоры и крики боли мужчин и женщин, которых я близко узнал за эти годы, сотоварищей по многолетнему плену. Они, подобно отвлекающему жесту фокусника, брали внимание на себя, давая мне возможность совершить необходимое действие. Я пропихнул ручной терминал под один из отгораживавших отель амортизаторов, отступил, проверяя, не виден ли его тусклый свет, и рысцой вернулся к Альберто, пока меня не застукали вдали от обычного места.

Внезапный резкий свет утра застал Квинтану сидящим спиной к стене, с подбитыми, заплывшими глазами, окровавленным носом и губами, а Фонг тем временем организовала обыск. Я попал в число первых проверяемых, после меня обыскали Альберто. Браун открыл новый раунд криков и обвинений, и Фонг приставила двоих, чтобы не давали ему снова наброситься на Квинтану. Мне пришло в голову, что Браун оправдывает Квинтану убедительнее, чем мог бы он сам.

Блеск Брауна как спасителя и надежды на освобождение быстро поблек. Я видел, как колеблется вера в него под напором грозящей всем бури. Обратись люди против него, спустив с цепи копившуюся годами бессильную злобу, тревоги и отчаяние, не думаю, что охрана успела бы спасти его хрупкое человеческое тело. Это была интересная идея, но она же служила мне предостережением на случай, если я пробьюсь на его место.

Выждав правдоподобное время, я взял Альберто за руку и увлек к отелю. Хардбергер с Наварро прочесывали амортизаторы рядом, и я боялся, что они обнаружат наше золотое яблоко, не дав мне от него вкусить. Мне показалось, что Наварро нахмурилась на меня, пробиравшегося к укромному тайнику, но возможно, лишь показалось. Как только мы скрылись от взглядов, я вернул себе ручной терминал.

Теперь, вблизи и при свете, я рассмотрел голубовато-серый корпус и клавиатуру с полным набором научных символов, царапину на правом краю экрана, которая, отражая свет, окрашивала радугой желтый логотип флота МРК, такой же, как рельефная эмблема на корпусе. Я гладил ее кончиками пальцев, ощущая себя безмятежным и неуязвимым. Если бы церковь давала хоть вполовину такое приятное чувство, я ушел бы в религию.

С тем же почти сверхчеловеческим спокойствием я открыл файл. Взглянул на схемы и таблицы.

Это был эксперимент. Мой эксперимент. И в то же время не он. Основные структуры те же: особенности развертывания отдельных молекул, мгновенное образование сетей, подразумевавшее связь через запутанность, сложная красота третичных бета-складчатых структур со вшитыми в них белками, нагруженными информацией и уязвимыми к воздействию кислорода. Я вдруг в полную силу ощутил себя в лаборатории на Фебе, где впервые увидел образование этих складок в наночастицах. Кранц тогда сравнил их с за́мком из снежинок в ожидании паяльника.

Эти были такими же прекрасными, выглядели столь же хрупкими, но паяльника уже не боялись. Они нашли способ экспрессироваться, создавая массивные конструкции, развиваясь из микроскопической структуры бесконечным каскадом фракталов. Я видел карту контрольных точек, представлявших собой захваченные и модифицированные клеточные механизмы, и сложные многослойные системы сопоставления паттернов, от которых несло структурами человеческого неокортекса, и… кое-что еще.

Я смотрел на дуб, узнавая в нем желудь.

Я торопливо прокручивал результаты, схватывал содержание первых и последних абзацев отчета, оценивал общий смысл и двигался дальше. Клавиши управления похрустывали под моими пальцами, словно я давил мелких жучков. Эти бета-складки явно защищали и обеспечивали развитие неких глубинных структур. Их энергетическую динамику я и близко не понимал, но похоже, одна группа была привилегированной. Логика отдельных частиц напомнила мне читанную в Тель-Авиве работу по новому исследованию спермы. Статья утверждала, что сперма – не однородное собрание клеток, а разбита на классы – подвиды, которые совместно способствуют доставке избранной клетки или типа клеток к яйцеклетке.

Альберто позвал меня по имени, и я заметил его оклик, как замечают огонек свечи в солнечный день. Есть, но ни на что не влияет.

Эту привилегированную группу, возможно, удалось бы определить по ее месту в логической структуре сети, но я чувствовал, что с ней что-то не так. Я пролистал графики обратно. Где-то в этой сети мне померещилось нарушение симметрии, которое я почти – но не совсем – ухватил. Оно было аналогично чему-то знакомому, изученному когда-то, вот только чему? Я зарычал и вернулся к началу. Альберто снова произнес мое имя, но я опоздал поднять глаза.

Над нами стояла Фонг с лицом, будто высеченным из железного дерева. Ощутив вспышку раздражения на помеху в работе, я быстро ее проглотил. Я протянул ей ручной терминал.

– Смотрите, что нашел, – сказал я.

Она взяла у меня машинку и помедлила. По складке губ и наклону плеч я видел, как ей не терпится меня наказать. Альберто придвинулся ко мне, а рядом с Фонг появилась Наварро. Я услышал радостный вопль Брауна при виде потерянного сокровища. Я предвидел гнев и разочарование Квинтаны, но мне было не до него. Я никогда не задавался целью ему помогать.

– Квинтана подлец, но он прав. Ему эту задачу не решить, – сказал я, и Фонг покачала головой, показывая: «Не понимаю, о чем ты говоришь». Я натянуто улыбнулся. – Брауну ее не решить. От него они не получат того, что им нужно. А другого шанса у нас может и не быть.

– Так не делается, – сказала она.

– Я мог бы помочь. Велите ему принять мою помощь.

Она, казалось, хотела ответить, но почти сразу отвернулась от меня, не став развивать тему.

Я счел это победой.

* * *

Мой тель-авивский научный руководитель – Давид Артемис Кун – отличался красивым именем, манерой носить официальный пиджак с небрежностью, предлагающей оценить юмор, и голосом, производившим эффект первого глотка рома: резкий согревающий и расслабляющий. В его кабинете пахло кофе и свежевскопанной землей. Я им восхищался, я в него втрескался, я жаждал подняться до его уровня. Посоветуй он мне бросить науку и писать стихи, я мог бы послушаться.

«Наноинформатика для вас самое подходящее, – говорил он. – Она расположена на самом стыке наук. Она позволит вам претендовать на работу в области медицинских исследований, компьютерной архитектуры или микроэкологии. Из всех наших курсов этот откроет перед вами больше всего дверей. Если вы не уверены, в каком направлении вам хочется вести работу… – Он выдержал паузу и трижды ударил пальцем по столу. – Это самое то».

Нет ничего разрушительнее и неуловимее, чем неудачная идея.

Мысленный эксперимент, приводившийся в первом курсе этой программы. Возьмите металлический брусок и сделайте на нем одну зарубку. Два полученных таким образом отрезка могут быть выражены через соотношение их длин. Таким образом, любое рациональное число может быть выражено одной отметкой на металлическом бруске. С помощью простого алфавитного кода метка, обозначающая соотношение в 0,1215225, может быть прочитана как 12-15-22-5 или L-O-V-E. Одной точно поставленной меткой можно записать все пьесы Шекспира. Или переложить на машинный язык самую передовую экспертную систему – правда, для этого метка должна быть слишком мала, тут уже не позволит планковская длина. Все студенческие годы меня занимал вопрос, какой объем информации можно выразить и вычитать из стремящихся к бесконечно малым величинам объектов. Я плавал в интеллектуальном океане кубитов и импликации данных, кодирующих структур и энтропии Реньи.

Я целые дни проводил в компьютерных лабораториях, среди кожаных кушеток и старинных керамических шкафчиков, беседуя с людьми, собранными со всей планеты и далее. Первая моя знакомая астерка прилетела с Лагранжа-5 изучать кристаллографию – впрочем, она жила в гравитации вращения этой станции и потому больше походила на марсианку, чем на долговязых солдат, ставших впоследствии моими тюремщиками. Ночи я делил между комнатой общежития и ярко освещенными барами и безалкогольными кафе на окраине кампуса.

Мало-помалу я превращал грустного, искалеченного травмой мальчика, сбежавшего от Лондрины и базового обеспечения, в глубокого, серьезного и целеустремленного мужчину. Я одевался в стиле научных сотрудников, носил узкий черный жилет и шелковые рубашки песочного оттенка, как было в моде у студентов-биологов. Я даже вступил в студенческий союз, занимавшийся пропагандой науки, и высиживал длинные, гневные, затянутые сигаретным дымом собрания и спорил с участниками более традиционных программ, ворчавшими, что моя работа ближе не к инженерии, а к философии.

Я немножко пил вино, немножко покуривал марихуану, но наркотики, которыми питался университет, были не для вечеринок. Тель-Авивский автономный университет держался на ноотропах: никотин, кофеин, амфетамин, декстроамфетамин, метилфенидат, 2-оксо-пиролидина ацетамид. Мой сосед по комнате Аарон обеспечивал мне и пути их доставки, и оправдывающее их мировоззрение.

– Мы на дне, – говорил он, откинувшись на подлокотник нашей дешевой пенковой кушетки. – Ты, и я, и все здесь. Настоящая школа не для нас.

– Это и есть настоящая школа. Мы здесь делаем хорошие работы, – возражал я.

Мы ели лапшу с черным соусом, купленную с тележки, проезжавшей по коридорам общежития, и от мисок поднимался запах, похожий на запах оливок.

– Именно! – Аарон ткнул вилкой в мою сторону. – Мы здесь держимся на уровне самых передовых, самых финансируемых школ. Мы, шайка выскочек. Наши маменьки не вносят многомиллионных грантов. Мы не пасемся на открытиях, сделанных каким-нибудь факультетским чином семьдесят лет назад. Думаешь, в «Эколь» есть программа по наноинформатике?

– Да, – сказал я, догадываясь, что это не так.

– Нету! А у нас есть. Потому что мы, чтобы выжить, должны удержаться на переднем крае. У нас ни статуса, ни денег, нечем привлечь рекрутеров, союзы и гранты. Мы сами по себе. – Он вытащил из кармана плоскую коробочку и погремел содержимым. – Чего другие не могут, не хотят или не считают нужным, то для нас – необходимость.

В глубине моей груди сонно шевельнулась жажда справедливости, но я не сумел найти возражений, тем более что так же, похоже, считали все участники программы. Несправедливо, думалось мне, было бы, если бы препараты перекашивали игровое поле. А когда ими пользуются все, игра честная.

По ходу своей университетской карьеры я приближался к тонкой линии студенческих горизонтов. Я все меньше думал о справедливости и все больше – о себе. Программа наноинформатики еще не успела обзавестись собственными мощностями. Половину того, что требовалось для занятий, заимствовали у других программ, и преподаватели не всегда включали в расчеты меня. В семинаре высшего уровня, кроме меня, участвовали шестеро студентов-биологов, изучивших курсы, которые я задел только краешком. При таких условиях естественно было прибегнуть к оттачивавшим ум препаратам.

К моему последнему году и Аарон, и Давид Артемис Кун уехали. Аарону после выпуска предложили место в группе ультрапередовых исследований и разработок, занимавшейся такими делами, что даже название ее засекретили. Кун теперь вел гостевой курс в лунном университете Нанкай, поднимая уровень их новорожденной программы по наноинформатке. За время жизни в Тель-Авиве завелись у меня и другие приятели и преподаватели, но отсутствие этих двоих особенно угнетало, и я постепенно повышал дозы препаратов. Я теперь включал в пропись седативные, уверяя себя, что они помогают отдохнуть и перезарядить аккумуляторы. А чувство бездумной свободы, которую давал их прием, я толковал как свидетельство испытываемого постоянно стресса.

Выпускной прошел в синагоге с белыми колоннами и арками, с красивой золотой лепниной на стенах и выложенными на потолке изречениями на иврите. По помещению разносились ноты «Старых друзей», мелодия приобретала глубину и торжественность, каких я раньше за ней не замечал. Организм, изнасилованный по случаю выпускных экзаменов ударными дозами ноотропов и добитый виски с содовой, мстил мне тошнотой и головокружением. Славный час достижения новой вершины я провел, сдерживая рвоту. Я гадал, гордость или отчаяние мог бы испытывать витающий надо мной дух матери. Потом, с дипломом в руке и с мантией на плечах, я вышел в общественный парк, присел на каменную скамью и заплакал, зовя мать, захлебываясь печалью, которую гнал от себя столько лет.

Трудно сказать, какая из примет беды заслуживала названия «первой». На приеме у куратора по трудоустройству я битый час объяснял ей, что включает и к чему применима моя специализация. Когда я уходил, она была чуть лучше подготовлена к тому, чтобы помочь мне найти работу. Мне стали приходить письма – настоящие письма на желтоватой бумаге – от управления по благосостоянию с вопросом, собираюсь ли я вернуться в списки базового. Группа Стравоса, Биях/Сиях и Незавершенная история подтвердили получение моих заявок и замолчали.

Три месяца я смеялся. Говорил себе и друзьям, что передовые исследования всегда кажутся невразумительными тем, кто не принимает в них участия. Дело куратора – не понять меня, а просто навести мосты. Если она не справится, есть другие способы. Я делал вид, что это все не проблема, а заминка, и смеялся над перспективой вернуться на базовое. У меня был диплом признанного университета. Были рекомендательные письма. Дешевое жилье, безвкусная еда, одежда из утилизатора и минимальное медобслуживание – у меня за спиной, а не в будущем. Трудоустройство оказалось не таким быстрым, как я ожидал, но я мог себе позволить быть терпеливым. У меня еще оставались полгода обеспеченного проживания для выпускников, только вскоре они превратились в три месяца, потом в семь недель и, наконец, в двенадцать дней.

Уже невозможно было отрицать, что я лишусь крова раньше, чем найду место, а мои друзья большей частью разлетелись к новым местам работы. Одиночество день и ночь давило мне на затылок. Я стал злиться по мельчайшему поводу.

Курс, который должен был дать мне самые широкие возможности, на деле оставил меня в четвертом ряду, болтаться за спинами узких специалистов. И это еще была не худшая из моих бед. Я рассчитывал, что, сдав последний экзамен, без особых усилий откажусь от ноотропов и седативных. Раз уж в них больше не будет надобности. А если я время от времени помогал себе таблеточкой разбираться в удивительных сложностях взрослого мира, так то же самое без вреда для себя делали другие, и никто их за это не клеймил. Без таблеток я ощущал себя тупым и рассеянным. А седативные принимал, только чтобы крепче спать, лучше отдыхать и продуктивнее работать.

Озарение настигло меня в кафе на улице Игаль Алон, под медным навесом, где я сидел, накрыв ладонями ручной терминал. За чашкой чая с пирожными я пересматривал свои расходы, прикидывая, как растянуть поиск работы, не переходя на базовое. Пункт с максимальными тратами ударил меня словно копытом в живот. Пересчитав, я получил тот же результат. За месяцы после выпуска расход наркотиков вырос!

Не знаю, долго ли я там сидел – официант несколько раз подходил, трогал меня за плечо, спрашивал, здоров ли я. Очень ясно запомнились две девушки за соседним столиком – они обсуждали будущую свадьбу, пока я пытался уложить в голове истину, которой долго не хотел замечать. Я сменял Лондрину и базовое на бесполезный диплом и пристрастие к полному спектру наркоты. Если на то пошло, положение мое было теперь хуже, чем когда я целыми днями смотрел, как тает мать.

Не могу сказать, почему я тогда не впал в отчаяние. Несомненно, отчаяние стояло передо мной. Но нет, не впал. Вместо этого составил план, который про себя назвал планом спасения: список из пятидесяти рабочих мест, которые, хотя и мало соответствовали моему уровню образования и амбициям, могли удержать от перехода на базовое; строгий учет немногих оставшихся денег, закупка овощей и цельнозерновых продуктов сразу на месяц; комната в отеле, где можно было бы спать, метаться из угла в угол и плакать от ломки. Я разослал сразу пятьдесят резюме, заглянул в свой эксклюзивный и нелицензированный медцентр в переулке и приготовился жить в аду.

Первую неделю я не спал. Все тело болело, как от побоев. Глаза сохли, все перед ними расплывалось. Я наблюдал, как ходят по кругу мои эмоции: возбуждение, спад и снова вверх, как длина волны все сокращается, пока я не перестал понимать, в какой точке цикла нахожусь. Ломка была как голод, как жажда, как невыносимое вожделение, и я держался на данном себе обещании, что после, если эта убийственная жажда не уймется, я дам ей полную волю. Я предвкушал смертельную дозу, как фанатик ждет Армагеддона.

Вторую неделю я помню смутно. Когда снова пришел в себя в середине третьей – комната была оплачена еще на десять дней вперед, – то ощутил слабость, голод и прочно забытую ясность мысли. Я снова был хозяином своему разуму. Против воли я подумал о матери, припомнив, как болезнь мешала ей замечать ее симптомы. Теперь я лучше ее понимал. Так же действовала на меня наркомания. Измученный выздоровлением, я ломился во сне в заколоченные двери, ведущие в знакомые и забытые комнаты с книгами и приборами, которых я не сумел достать, когда в них нуждался. Подтекст долго искать не приходилось. Я поклялся, что никогда больше не подвергну свой мозг такому измывательству, хотя, как всегда бывает с подобными решениями, после отступился от слова.

Когда осталось семь дней, я вымылся, побрился и вывел себя позавтракать яичницей с кофе, непозволительно расходуя остатки денег. Почти отбыв срок в преисподней, – так я себе говорил – я готовился к возвращению в мир живых. Если там меня никто не ждал, оставалось обратиться в управление по благосостоянию. Не могу выразить, как ужасала меня эта необходимость, но я готов был прибегнуть и к ней, если не найду другого выхода. Я считал, что вырос из самообмана и научился терпению. Возможно, это так и было. Вспоминать, что чувствовал тогда, и снова это почувствовать – совсем разные вещи, и первое куда проще второго.

Меня ждали пять сообщений. Четыре – с ответами на посланные резюме: в двух просили дополнительных сведений о квалификации, в двух назначали интервью. С пятым, к моему удивлению, в мою жизнь вернулся Аарон. Его исследовательско-разработческая контора натолкнулась на что-то, позволявшее раздуть бюджет. Открывались новые позиции, в частности формировалась целая группа наноинформатики. Впоследствии я задумывался, заметил ли перемены в нем уже тогда. Запись на терминале не передает всех оттенков, как живой разговор, а социопатия часто бывает неуловима даже при благоприятных обстоятельствах. Надеюсь, что я искренне не замечал. Если видел и предпочел отредактировать собственные впечатления, если воспрянувшая во мне надежда оказалась для меня важнее недавно отвоеванной ясности сознания, это дурно говорит обо мне. Я предпочел бы погубить душу наивностью, а не сознательным неведением.

Я ответил ему немедленно: «Буду рад обсудить работу». Я сообщил ему, что, только между нами, я на мели и уже начал думать, что Давид Артемис Кун заморочил меня свой профессиональной харизмой и звучным именем. Я шутливо упомянул срок в аду, признаваясь без признания, в страхе, что он дурно обо мне подумает. В те времена чужое мнение много для меня значило.

Вскоре пришел ответ Аарона. Он переговорил с начальством, и руководитель проекта желал со мной побеседовать. Он свяжется со мной в ближайшие дни. Звали его, естественно, Энтони Дрезден.

* * *

Никто, даже Альберто, не понимал, что значит быть научником. В этом я уверен. На станции Тот к нам относились как к иному – и опасному – виду. Мы такими и были. Но они ошибались в истоках нашего уродства. Изменения, сделавшие нас тем, чем мы стали, не отрезали нас от человечности. Наша эмоциональная жизнь не прекратилась. В научном отделе каждый любил, надеялся и ревновал так же, как сотрудники администрации, техподдержки и безопасности. Мы не хуже других видели, кто чувствует себя польщенным, кто отверженным, кто усталым. Разница – по-моему, единственная – состояла в том, что нам больше не было до этого дела.

Людей пугает сравнение с душевной болезнью. Научный отдел виделся им собранием пограничных аутистов, и такие действительно имелись – Осли в «химической сигнальной системе», Обрехт из моделирования, – но они были такими изначально. Они принесли свои диагнозы с собой. Другой ярлык – социопатия – ближе к истине, но все же, по-моему, не совсем точен.

Я помнил, что значит любить людей. Мать, первого своего любовника – Сэмюэля, двумя годами старше меня. Аарона. Я помнил, как важно мне было, все ли у них хорошо, не страдают ли они, что думают обо мне. Я тогда видел себя глазами других людей. Моя ценность определялась извне, моими представлениями об отношении ко мне окружающих. Это ведь и значит – быть общественным животным. Взаимозависимость эмоций и самоотождествления. Я это помнил, как помнил, что знал когда-то ту или иную песню, забыв ее мотив.

* * *

Квинтана сломал мне нос.

Это случилось ближе к полудню по нашему счету времени, когда Брауна, прижимающего к груди драгоценный терминал, опять увела охрана. Мы с Альберто медленно кружили по залу ради простого удовольствия шевелить ногами. В самом дальнем от отеля углу к нам подошел Квинтана. Меня сразу удивило благостное выражение его лица. Я ожидал гнева, огорчения или растерянности. Альберто увидел в нем угрозу раньше меня. Он вскрикнул и попытался оттолкнуть меня в сторону. Но Квинтана шагнул вплотную и развернулся всем телом. Его локоть ударил меня в переносицу со звуком, с каким трескается винный стакан под ногой – одновременно резким и глубоким.

Я перевернулся набок, не помня, как очутился на полу. Руками прикрывал разбитое лицо, но не касался его. От прикосновения боль усиливалась. Кровь стекала по щеке и впитывалась в воротник. Крики слышались издалека – а оказалось, примерно с четырех метров. Альберто и двое людей Фонг скрутили Квинтану и оттащили от меня. К нам бросились полдюжины других заключенных – то ли восстановить мир, то ли поглазеть на войну. Голос Квинтаны так звенел от ярости, что я не разбирал, как он меня обзывает и чем угрожает. Поднявшись на колени, я взглянул наверх. Астерские охранники, припав к окошкам, смотрели на нас без обычной скуки. Одна, женщина с короткими рыжими волосами и татуировкой на подбородке, сочувственно улыбнувшись мне, пожала плечами. Я встал, но пульсирующая боль снова сбила меня с ног.

Квинтана зашагал прочь, Фонг сопровождала его, чтобы не дать вернуться кружным путем. Остальные смотрели им вслед, а потом ко мне подошел Альберто.

– Я тебе говорил, что будет война.

– Какой ты умный, – пропищал я голоском из детского мультика.

Он взял меня за руки и бережно отвел их от лица.

– Давай посмотрим, – сказал он. И тут же: – Ох, господи. Бедный ты бедный!

Мне затолкали в нос тампоны, пожертвованные женщиной из прежней службы безопасности. Астеры-тюремщики так и не появились. Политика этого огромного зала касалась только нас, астеры ни одну сторону не поддерживали. Однако к возвращению Брауна с конвоем весь зал говорил о пропущенной им драке.

Охрана не снабжала нас зеркалами. Я видел свое отражение только в лицах других и по ним судил, что выгляжу довольно паршиво. Альберто оторвал рукав своей робы и смочил под душем. Кровь запеклась, промокший костюм и борода склеились и тянули кожу при каждом движении. Я сел спиной к стене и со всем возможным достоинством принимал заботы Альберто. Я видел, как Браун подошел к Фонг, видел, как они разговаривают. Браун переминался с ноги на ногу и все оглядывался через плечо, словно боялся, что Квинтана теперь нацелится на него. Я терпеливо ждал, опасаясь спугнуть его первым же движением. Квинтана расхаживал в дальнем конце зала, бормотал себе под нос, а за ним ходили люди Фонг и Меллин из «формирования образов». Настроение вокруг меня переменилось. Когда Квинтана стал злодеем, я попал в жертвы. А с жертвой позволительно иметь дело.

– Фонг мне рассказала, что тут было. Вид у вас дерьмовый, – заявил Браун, утверждая превосходство прежде, чем признать слабость.

– Я виню себя, – ответил я и после паузы добавил шутливую ноту: – Нет, по правде сказать, виню Квинтану.

Альберто, который принес мне заново смоченную тряпку, увидел, что мы разговариваем, замялся и свернул в сторону, сел отдельно. Браун опустился на пол рядом со мной.

– Он всегда был дрянью.

Я, согласно хмыкнув, ждал продолжения. Браун неловко поерзал. В животе у меня все сжалось, горло перехватила уверенность, что он сейчас выразит сочувствие и уйдет. Я ухватил его за рукав, как будто мог удержать силой, но спросил спокойно:

– Он много вам сказал?

– Они сказали, – поправил он. – Марсианина там не было. Только астерская охрана.

– Что они говорили?

– Спрашивали, что это такое.

– И что вы им сказали? – спросил я. Не дождавшись ответа, попробовал еще раз: – Что это?

– Развитие изначального образца протомолекулы. Это вы, конечно, успели понять? Пока терминал был у вас?

– Успел, – признал я. Откровенность мне ничего не стоила.

– Штука в том, что они сами знают. Я уверен. Им не задачу надо решить. Это экзамен. Они проверяют, расколем ли мы загадку, которую они уже разгадали. Они этого не говорили, но я слышал, как надо мной смеются.

Это было обидно, но сейчас не время, чтобы нянчиться с обидами. Браун, приоткрыв раковину, дал мне шанс, и я поспешил вогнать нож между створками, чтобы не дать им сомкнуться.

– Скажите им, что нужны двое. Просите, чтобы взяли нас обоих, тогда я вам помогу.

Я видел, что глаза его жадно заблестели, уловил в них бычью хитрость. Получив мою помощь, он будет волен забыть о договоренности; я не сумею его принудить или заставить заплатить за предательство. Я постарался сохранить невинную мину. Думаю, разбитый нос и борода помогли.

– Спасибо, Кортасар, – сказал Браун, доставая из-за пазухи терминал.

Я взял его мягко, заставив себя не хватать. Файлы, как розы, расцвели под моими пальцами, я, как в океан, погрузился в числовые данные, изображения и аналитику. Прежде я скользнул по поверхности, но под ней скрывалась бездна, и я с восторгом нырнул в нее. Некоторые крупномасштабные структуры выказывали органическое происхождение: двойные липидные слои, протоновые насосы, нечто, бывшее когда-то рибосомой, а теперь почти неузнаваемое. Наверное, это и сбило Брауна.

Он исходил из того, что клеточная мембрана и действовать должна как клеточная мембрана, и не учел, как ее свойства могут быть использованы для иных целей, помимо отделения одного от другого. А она с тем же успехом могла служить трассой движения для молекул, чувствительных к воздействию частичного заряда молекул воды. Или как поляризующий растворитель. Би-слои, как в той оптической иллюзии с вазой и профилями, могли и определять ограниченные ими объемы, и служить дорожной сетью. И это речь идет только о массивных, макромасштабных выражениях записанной в исходных частицах информации.

Я листал дальше, погружался глубже, плавал в море связей и допущений. Время не то чтобы остановилось, но стало несущественным. Я не думал о Брауне, пока тот не тронул меня за плечо.

– Это… интересно. Позвольте разобраться.

– Только помните, – сказал он, – я главный.

– Конечно.

Как будто я мог об этом забыть!

Я провозился дольше, чем хотелось бы. Пришлось покопаться в данных и собрать по сусекам все, что я помнил о прежнем эксперименте. Время отчасти разъело воспоминания, а что-то могло и исказить. Но главное сохранилось. И от изумления у меня то и дело захватывало дух. Но мало-помалу я увидел общую картину. И ее центр. То, что про себя назвал пчелиной маткой. Многие структуры оставались недоступны моему пониманию – и, думаю, человеческому пониманию вообще, – но в других обнаружился смысл. Листки, имитировавшие бета-складки, и выраставшие на них сложные системы контроля и сопоставления с образцом, в которых еще распознавались ткани мозга, двухтактный насос на основе сердца. А в центре частица, к которой ничто не вело. Частица, требовавшая и получавшая огромную долю энергии.

Как только я предположил, что систему следует рассматривать в макроскопическом масштабе, понимание обрушилось на меня волной. Я увидел стабилизирующую сеть, способную вызывать субквантовые эффекты в классическом масштабе. Сигнальную систему, презирающую скорость света за счет избавления от локализации или, возможно, за счет стабильной червоточины. Если я и плакал, то тихо. Никто не должен был узнать о моем открытии. Особенно Браун.

Пока я не найду времени подправить кое-что от себя.

– Мы, несомненно, видим здесь руины Эроса, – сказал я.

– Очевидно, – отозвался он с законным нетерпением.

– Однако посмотрите на эти третичные структуры, – продолжал я, выводя подготовленный мной график. – Связь между сетями следует схеме развития эмбриона.

– Тогда получается…

– Яйцо, – подсказал я.

Браун выхватил у меня терминал, забегал глазами по экрану, сверяя графики. Ложь выглядела правдоподобно, подкреплялась броскими и красноречивыми корреляциями, возникшими абсолютно на пустом месте. Все держалось на его ожидании, что биологические структуры будут использоваться по биологическим законам. Он отчаянно искал шаблона, и я подсунул ему шаблон в расчете, что за ним он ничего больше не увидит. Не знаю, от восторга или от облегчения дрожали его руки – но они дрожали.

– Это, – сказал он, – выведет нас отсюда.

Я оценил использованное им множественное число и ни на миг не поверил в его искренность. Я похлопал его по плечу, опершись на него, поднялся и оставил его убеждать себя в том, чему он хотел верить. Остальные разбились на группки: по двое, по трое, по четыре человека. Как бы они ни притворялись, все взгляды были устремлены на Брауна, а через него – на меня. Я вышел на свободное место и обернулся к окошкам-глазкам. Сверху на нас смотрели астеры. Смотрели на меня. Неестественно увеличенные головы, тонкие, вытянутые тела. Хромосомы у них были такими же человеческими, как у меня. Разделяла нас – их и меня – с остальным человечеством не генетика, а развитие на поздних стадиях. Я поймал взгляд неопрятно-лохматого мужчины, который уводил и приводил Брауна. И не без хвастовства поднял руки. «Я знаю ваш секрет. Я разгадал вашу загадку». Браун неизбежно должен был ошибиться в ответе. Квинтане не дали даже взглянуть на условия. Мне требовалось одно: чтобы тот марсианин спросил не только Брауна, но и меня, и тогда возьмут меня. Меня выберут для обмена.

Если что-то и зудело еще в подсознании – что охрана не помешала Квинтане выкрасть терминал, что марсианин не присутствовал при допросе Брауна, – подозрения не оформились, и я отогнал их от себя. Однако ночью дневные мысли переплавляются в сновидения, не скованное рамками рацио.

Тогда мне в душу прокрались отравленные мысли, и я в единый миг перешел от дремоты к леденящему ужасу.

– Все хорошо, – сказал Альберто. – Это тебе дурной сон приснился. За ним присматривают.

Я с бешено колотящимся сердцем взглянул на него. Мне казалось, что все пропало. Альберто в полутьме закатил глаза и повернулся ко мне спиной, подложив локоть под голову. Я не сразу понял, что у него на уме. Он вообразил, что я боюсь Квинтаны. Он ошибся.

Мерзкая мысль, проскользнувшая мне в голову, была вот о чем: если астеры торгуются с Марсом за пленников, они, возможно, по-прежнему враги. А если они враждуют, астеры предпочтут отдать того, кого сочтут наименее ценным. Астеры уже дважды допрашивали Брауна в отсутствие марсианина. Очень может быть, что их интересовала не его способность разобраться в данных, а его неспособность.

Вывалив им мою идиотскую теорию яйца, Браун, возможно, докажет нашим тюремщикам, что будет наименее полезен врагу. Или они подсунут Марсу Квинтану с его склонностью к рукоприкладству и двуличностью, решив, что человек со столь хрупкой и неустойчивой психикой не способен к серьезной работе.

Я строил интригу на предположении, что в этой игре вознаграждается компетентность, проницательность и способность к сотрудничеству.

Я сам себе поражался. Так далеко зайти, так много пережить и остаться таким наивным…

* * *

«Предположим, я ветеринар и разрабатываю протокол лечения… скажем, лошадей. Стоит ли для начала испытать его на голубях?» – спросил Энтони Дрезден. Он был красив, и харизма расходилась от него, как тепло от огня. Приемная «Протогена» больше напоминала дорогую медицинскую клинику, чем административное помещение. Отдельные маленькие комнаты с местами для больных, автодоками и стеклянными стенами, позволявшими постовой сестре видеть всех пациентов сразу. Логотип компании с девизом «Раньше всех, быстрее всех, дальше всех» был выведен на стенах зеленым цветом.

Текст моего контракта говорил об «особом режиме поступления», к которому, видимо, все это и относилось, и все же обстановка меня удивляла.

– Я бы, вероятно, рекомендовал испытать его на лошадях, – сказал я.

– Почему?

– Потому что на этих животных вы намерены применять протокол, – ответил я, сбившись под конец на вопросительную интонацию.

Дрезден ободрил меня улыбкой.

– Данные по голубям скажут мне меньше?

– Да, сэр. Голуби сильно отличаются от лошадей. Они по-другому устроены.

– Согласен. Так вы считаете этичными испытания на животных?

– Разумеется, – сказал я.

– Почему?

Резкий тон вопроса выбил меня из равновесия. Живот поджался, я незаметно для себя стал потирать руки.

– Прежде чем начать испытания на людях, необходимо убедиться, что лекарства и процедуры безопасны.

– При предварительных испытаниях страдает значительное количество животных.

– Разве цель не оправдывает средства?

– Мне слышится здесь подковырка, однако соглашусь. А почему с лошадьми не так?

Я заерзал. Подо мной захрустела обтягивавшая смотровой стол бумага. Я чуял в вопросе ловушку, чуял опасность, но другого ответа придумать не сумел.

– Не понимаю.

– Ничего, – успокоил меня Дрезден. – Это вступительное собеседование. Чистая рутина. Вы полагаете, крысы во всем подобны людям?

– Полагаю, сходство достаточное для предварительных результатов, – сказал я.

– А способны ли они страдать, как вы думаете?

– Я думаю, что непременное этическое требование минимизировать страдание…

– Я не о том спрашиваю. Они способны страдать?

Я скрестил руки на груди.

– Полагаю, способны.

– Но их страдания значат меньше, чем наши, – закончил за меня Дрезден. – Вам, кажется, не по себе. Мои слова вас беспокоят?

Мужчина, сидевший на сестринском посту, поднял взгляд, встретился со мной глазами и отвернулся. Автодок на стене пропел успокаивающее трезвучие.

– Я не вижу смысла в ваших вопросах, сэр.

– Увидите, – сказал он. – Не волнуйтесь об этом. Мы просто снимаем фоновые показания по некоторым параметрам: сокращение зрачков, движение глаз, частота дыхания. Вам ничто не угрожает. Позвольте мне высказать гипотетическую идею? Просто чтобы посмотреть, как вы отреагируете?

– Хорошо.

– Мысль, что страдания животных значат меньше человеческих страданий, – это религиозная идея. Она исходит из того, что мы – венец творения, что мы – вы и я – принципиально отличаемся от животных. Нас отличает от крыс, лошадей и шимпанзе мораль, основанная не на реальных физических отличиях, а на мысли, что мы по природе избраны, чтобы владычествовать над всеми. Мы убеждаем себя в этом, чтобы оправдать то, что мы делаем. Взгляните на этот вопрос без фильтров, и он покажется вам совсем другим. Вы говорите, что этика требует свести страдания к необходимому минимуму, и я с вами соглашаюсь. Именно поэтому мы в первую очередь обязаны добиваться надежных результатов. Тщательно планировать эксперимент, накапливать данные, вести параллельные исследования, не допуская их влияния друг на друга. Ненадежные результаты – синоним бессмысленных страданий. Мучить крыс, чтобы узнать, как будут реагировать люди? Это ужасно, ведь крысы похожи на людей не более, чем голуби на лошадей.

– Постойте, вы… хотите сказать, что вовсе пропускаете стадию испытаний на животных и считаете, что приступать сразу к людям более… этично?

– Мы – те самые животные, для которых мы хотим создать протокол. Как же еще получить надежные результаты? А надежность результатов дает по большому счету уменьшение страданий. Возможно, отдельные люди страдают больше, но общая сумма страданий меньше. И мы не позволяем лицемерному толкованию эволюции влиять на нашу работу под предлогом, будто между нами и животными непроницаемая стена. Разве вас это не успокаивает?

Автодок снова пропел. Дрезден, взглянув на него, улыбнулся.

– Прекрасно. Теперь прошу вас рассказать о вашей матери, вспоминая только хорошее.

Уловив ужас в моих глазах, он улыбнулся и небрежно махнул рукой.

– Нет, я пошутил. Мне это вовсе ни к чему.

Обернувшись к стеклянной стене, Дрезден сделал какой-то знак. Вошла молодая женщина в лабораторном халате, со стетоскопом, висевшим на шее на манер старинной гривны, и мягко уложила меня на стол. Дрезден спокойно и непринужденно откинулся к стене.

– Это составная часть нашего рабочего режима, – пояснил он. – Стратегия совершенствования состояний. Она позволяет нам так быстро продвигаться.

Сейчас мне вспоминается, что в тот момент я испытал что-то похожее на страх. Чувствовал – решается что-то важное. Улыбка Дрездена и спокойствие врача, казалось бы, опровергали это чувство, но в какой-то момент я почти готов был остановить их, попросить отпустить меня.

Не поручусь, что это воспоминание точное, хотя страх я ощущаю и запоминаю острее всего, так что есть основания ему верить.

Не дав мне времени подчиниться страху, женщина в халате склонилась ко мне. От нее пахло сиренью.

– Возможны непривычные ощущения, – предупредила она. – Сосчитайте, пожалуйста, от двадцати до нуля.

Я стал считать, а автодок на стене щелкал и переключался с каждым названным числом. На двенадцати я запнулся, сбился. Врач что-то сказала, но я не понимал ее и сам не мог найти слов. Дрезден ей ответил, щелчки прекратились. Врач мне улыбалась. У нее был очень добрый взгляд. Какое-то время спустя – минуту или час – ко мне вернулась речь. Дрезден сидел на прежнем месте.

– В нашем предварительном обследовании задействован магнетизм. Он подавляет определенные, специализированные участки мозга. Снижает фиксированность. По словам некоторых наших сотрудников, это помогает видеть вещи, которых иначе не замечали.

– Ощущается как…

– Знаю, – сказал он, постучав себя пальцем по виску. – На себе испытал.

Я сел. Меня охватило чувство почти сверхчеловеческой ясности мышления. Покой, подобный спокойствию моря после бури, разглаживал мои мышцы. С этим не сравнилось бы ничто, испытанное мной в университете: ни сосредоточенность, которую давали ноотропы, ни эйфория от транквилизаторов. Помню, мне тогда подумалось: «Ого, к такому недолго пристраститься!» Все мои недавние страхи показались ничтожными.

– Приятно, – сказал я.

– Итак, ответьте, – продолжал он, – этичны ли испытания на животных? Или разумнее сразу перейти к опытам на человеке?

Я захлопал глазами, а потом рассмеялся. Я помнил, как растерялся от того же вопроса несколько минут назад, но сейчас ничего подобного не испытывал. Все вытеснили покой, и ясность, и радостное облегчение, будто я дождался ударной фразы лучшего в мире анекдота. Я хихикал и не мог остановиться. Вот в ту минуту я стал научником. И ни разу об этом не пожалел.

Говорят, что необходимость – мать изобретений, но она же мать и многого другого, например жертвы уродства и метаморфозы. Необходимость – мать всего, что необходимо: чеканная тавтология. Я дал согласие на постоянную модификацию в тот же день, еще не вернувшись в прежнее когнитивное состояние. Я по нему не скучал и не хотел возвращаться. В животе у меня, как газировка, пузырилось волнение, в крови пела неизведанная до того свобода. Ставший привычным и незаметным груз упал с плеч, и ум мой стал острее, мог теперь проникнуть туда, куда его прежде не допускали стыд и неврозы. Я больше не хотел возвращаться к себе прежнему, как человек, вышедший из депрессии, не хочет возвращаться к отчаянию.

И вообще, как верно сказал Дрезден, нас в «Протогене» не волновала судьба крыс и голубей.

Отправляясь на Фебу, я впервые покинул Землю. О планетах и спутниках, составлявших обитаемую систему, – Марсе, Церере, Палладе, Ганимеде, – я знал только из видео и новостей. Политический союз Земли и Марса, угроза Альянса Внешних Планет и астерского сопротивления вообще, сложная история преодоления космических пространств были от меня так же далеки, как криминальные драмы и музыкальные комедии, которые показывали после программы новостей. А станция Феба даже в новостях не упоминалась.

Неприметный спутник Сатурна образовался из кометного объекта, захваченного полем тяготения газового гиганта при движении, предположительно, от пояса Койпера. Он отстоял от планеты в четыре раза дальше, чем следующий за ним. Ретроградная орбита и черная, как ламповая сажа, поверхность придавали ему угрожающий вид. Феба – зловещий спутник. Орудие чужой цивилизации.

Под ледяной оболочкой планеты совместная научная группа Фебы и исследовательской службы марсианского флота обнаружила крошечную реактивную микрочастицу размером со средний вирус, но по структуре и информационной нагрузке не имеющую аналогов и немыслимую в земной биосфере. Мы обозначили ее как протомолекулу и немедленно вывели из сферы влияния марсиан – к неудовольствию марсианских ученых. Их протесты мы игнорировали.

Самые обоснованные догадки предполагали, что частицу послали с некоторого неопределенного расстояния во времена, когда вершиной земной эволюции была клеточная мембрана. Протомолекулу можно было уподобить письму в бутылке, причем к письму прилагался учебник грамматики и пользовательское руководство, позволявшие обучить всему, что требовалось, любую аборигенную клетку. Мы долго дискутировали, возможен ли интеллект, хотя бы потенциальный, у такого инертного объекта, как спора, но ничего так и не решили. Это первое свидетельство существования, не связанного с нашим эволюционным древом, и очаровывало нас, и смущало. Меня в том числе.

В устройстве базы просвечивал скелет военного объекта. Коридоры, защищавшие нас от фоновой радиации космоса, были окрашены в цвета марсианского флота. В каждом имелись метки, сообщавшие о порядке установки, структурных характеристиках, расположении в схеме базы и датах, когда потребуется обновление. На стенах была корабельная антиударная обивка. И еда в столовой отдавала Марсом: острый чили, гидропонные фрукты, лапша-рамен в вакуумных упаковках, ежедневные фармкоктейли от низкой гравитации. Лишнего места там не было. На базовом я жил просторнее, чем в каморке, которую выделили мне здесь: четырехэтажная койка, общий гальюн, такой тесный, что на унитазе я упирался коленями в стену. Я со своими восьмьюдесятью четырьмя килограммами чувствовал, что меня слишком много. Почти треть суток уходила на упражнения, вторая треть – на лабораторию, а третью занимали еда, сон и душ в узкой кабинке из металлокерамики.

На группу наноинформатики «Протоген» выделил всего четыре места. Трин, Квинтана, Ле и я. Столько же прислал нам Марс. Позднее, когда мы перебрались на станцию Тот, появились новые люди, хотя к тому времени марсианский контингент вывели из игры. Да и общим счетом научный отдел не превышал пятидесяти человек. Вместе с коллегами с Марса и флотским персоналом обеспечения база Фебы насчитывала несколько сотен людей на этом черном снежке, с которого Солнце, вздумай мы его высматривать, показалось бы лишь самой яркой из звезд.

Если бы мне предложили выбрать, в какой момент жизни вернуться, назвать высшую точку прилива, я бы выбрал те месяцы на Фебе. Протомолекула не уставала меня изумлять. Объем хранившейся в ней информации, минималистическое изящество ее квазижгутиков, невиданные особенности самоорганизации. Стоило мне убедить себя, что мы имеем дело с подобием термитника, как колония отращивала плесневые споры, а потом и нейроны, уподобляясь распределенному в пространстве мозгу. Каждый день, засыпая в койке, к которой приходилось пристегиваться мягкими ремнями, я обдумывал то, что видел и слышал, что вытворяла в этот день протомолекула. Все мы в исследовательской группе жили полной и даже переполненной жизнью, ощущая себя в одном шаге до откровения.

Когда администрация Дрездена сообщила о второй и третьей фазах плана, мне показалось, будто вселенная склонилась надо мной и поцеловала в щеку. Я не мог представить большего счастья, чем наблюдать, как поведет себя протомолекула во взаимодействии с макроструктурами. Предвкушение наполняло меня до краев, а потом и через край.

Марсиан мы убили в середине моей рабочей смены. Конечно, убийство было обдуманным. Мы спланировали его, переговариваясь по недоступным для наших коллег каналам. В намеченное время я встал из-за стола, двинулся к гальюну, но задержался, чтобы ввести командный пароль. Марсиане ничего не заметили. Вернее, заметили не сразу. А потом было поздно. Мы заразили их и заперли на изолированном четвертом уровне инфекционной лаборатории. Наблюдения по первым стадиям заражения задали курс дальнейших работ, но тогда мы не могли себе позволить проследить процесс до конца, до точки, когда мы теряли над ним контроль. Так что, получив данные по начальным стадиям, мы задушили марсиан газом и сожгли тела.

Когда за группой и драгоценными образцами пришел «Анубис», я поднялся на борт со странно тоскливым чувством, к которому примешивалось предвкушение. С одной стороны, на Фебе мне было хорошо, а надежды вернуться в эти коридоры я не питал. С другой – эксперимент, маячивший на моих личных горизонтах, обещал прорыв в нашем миропонимании. Я жаждал увидеть, как эти чудесные частички выстраиваются и перестраиваются, открывая слой за слоем вложенную в них информацию, подобно лепесткам вечноцветущего лотоса.

Корабль, стартуя, довершил стерилизацию базы выхлопом дюз. Данные, полученные на зараженных марсианах, были интересными и многозначительными, но проведенному опыту не хватало биомассы. База Феба была малочисленней городской начальной школы, а наши аналитики считали, что поведение протомолекулы с увеличением доступной ей биомассы меняется так же радикально, как агрегатные состояния вещества.

На корабле, разгонявшемся в направлении станции Тот, научники собирались на камбузе, рассматривали модели, демонстрировавшие ход инфицирования, перестройки и превращения в орудие информационной структуры протомолекулы тех людей, с которыми мы недавно делили трапезу, а порой и койку. Трин, доказывая, что ее версия превосходит модель Квинтаны, так разгорячилась, что воткнула вилку ему в ляжку, и ее пришлось посадить под домашний арест. Ходили слухи, что и в других отделах научники срывались на насилие – я считал, что это естественно при таком возбуждении и рабочих нагрузках. Я невольно проецировал на нас, исследователей, объект нашего исследования. Все мы стали экзотами и тоже со временем должны были эволюционировать в нечто непредсказуемое и, возможно, великолепное.

Мы приближались к поворотной точке перед началом торможения, когда до меня дошло, что огромная печаль, поселившаяся во мне со дня, когда мать выронила стакан, куда-то делась. Я теперь не плакал, думая о ней, не пытался укрыться от этих мыслей в работе, не нуждался в наркотической анестезии. Не знаю, просто ли печаль изжила себя, или процесс превращения в научника выжег во мне способность чувствовать вину и ужасаться.

Так или иначе, это был благоприятный признак.

* * *

В эту ночь я опять не спал, только соскальзывал иногда в зыбкую дремоту. Во сне я обшаривал пустую комнату, искал клад, который непременно должен был в ней скрываться. Бодрствующий ум изводил меня стратегиями и перепроверками. Мне, как и поколениям студентов до меня, в университете сослужил добрую службу запрет на отказ от первого полученного ответа. А теперь, здесь, на протяжении одного вздоха представлялось очевидным, сомнительным и снова очевидным, что единственная надежда – в новом решении. Порыв броситься к Брауну, опровергнуть свои же аргументы и показать ему, что на самом деле стоит за данными в терминале, боролся со страхом, что так я обреку себя жить и умереть в этом зале. Мне вспомнился старый анекдот с запутавшимся в собственных рассуждениях интеллектуалом: «Я знаю, но он знает, что я знаю, но я знаю, что он знает, что я знаю», и так далее и так далее, пока тонкость рассуждения не перерастала в абсурд.

Браун ничем таким не мучился. Все утро он расхаживал по залу, улыбался и кивал товарищам по заключению. Квинтана угрюмо забился в угол, сидел один, издалека сверкая на нас глазами. С такого расстояния не разглядеть было его лица, но мне представлялся застывший на нем оскал. Альберто попробовал втянуть меня в разговор – думаю, его заботила моя мрачность.

Когда двери открылись, впустив охрану с обычной утренней трапезой: текстурированными дрожжевыми протеинами в крахмальной упаковке, которой мы заедали главное блюдо, – меня пронзил ледяной ужас, и тогда я решился. Браун, сияя, заторопился к ним. Я кинулся ему наперерез, размахивая руками, привлекая его внимание и заодно внимание охраны и людей Фонг. Что тем самым я способствовал планам Квинтаны, выяснилось позже. В мои намерения это не входило.

– Я ошибся, – проговорил я, дергая Брауна за рукав, как ребенок, добивающийся внимания отца. – Я ночью понял, что ошибся.

– Нет, не ошиблись, – раздраженно отозвался Браун. – Я перепроверил.

– Нет же. Это не все. Я понял, что это не все. Могу показать.

Охраной командовала высокая женщина с сотнями крошечных черных родинок на лице. Для меня она, как вся астерская охрана, была вроде неподвластного нам закона природы. Я еще настойчивей потянул Брауна за рукав, спеша увести его в сторону, чтобы она не слышала. Я уже не сомневался, что астеры отдадут марсианину худшее, а не лучшее. Я боялся навести ее на мысль, что мне известен верный ответ. Браун не поддавался, и тогда я склонился к его уху.

– Это не яйцо, – прошипел я. – Это опорная система стабильной нелокальности. Средство передачи информации. А может быть, и массы. Оно только похоже на биологическую структуру, потому что включает в себя биологический материал.

Впервые я уловил в глазах Брауна сомнение. И понадеялся, что этого достаточно, чтобы пошатнуть его уверенность.

– Ерунда, – произнес он.

Я слишком хорошо сделал свое дело.

– Примените имплицитный структурный анализ, – уговаривал я. – Попробуйте рассматривать мембраны не как стены, а как пути. Проследите, как идет подкрепление резонанса. Протомолекула что-то открывает. Это не пришелец, а средство, позволяющее пришельцам говорить с нами. Или попасть к нам. Не принимайте на веру, рассмотрите данные!

Браун заглянул мне в глаза так глубоко, словно мог сквозь зрачки измерить мою искренность. За нашими спинами взметнулся странный, придушенный крик, и я обернулся на звук.

Далее мои воспоминания сбиваются.

На меня никогда прежде не нападали с ножом. Мне это представлялось совсем иначе. Припоминаю, что внезапный удар сбил меня с ног. Очень громкий крик очень далеко от меня, словно множество голосов, перебивая друг друга, отдают приказы, а кому – я не знаю. В уши бьют выстрелы – тут ошибиться невозможно. Лежа навзничь на палубе, уставившись в пустой ряд глазков над собой, я был уверен, что меня пнули или лягнули в грудь, сломали ребра, но, коснувшись рукой бока, я обнаружил на ладони кровь и понял – нет. Выстрелы. Квинтана в четырех метрах от меня, голова и грудь изуродованы пулями. Очень живо вспоминается Фонг, стоявшая надо мной с пистолетом в руке, но я почти убежден, что это ложная память. Не могу представить, чтобы астеры рискнули вооружить кого-то из нас, пусть даже у нас был общий враг.

Другие обрывки воспоминаний более правдоподобны, но ни с чем не связываются. Альберто, сжимающий измазанные кровью кулаки. Астерские охранники, придавившие меня к полу, – то ли прикрывают, то ли пытаются остановить кровотечение. Запах стрельбы. Шершавый колючий пол под щекой и ладонями. Может, нормальный человек и сумел бы связать эти обрывки в целостную картину атаки, находят же люди смысл в бессвязном сюрреализме сновидений. Для меня они просто существуют. Меня не страшат разрывы когнитивного континуума – подозреваю, что они не страшат никого из научников.

Позже я слушал рассказы о случившемся. Квинтана, с боевым кличем ринувшийся на нас. Если верить Наварро, он, чтобы добраться до меня, оттолкнул Брауна. Охранник-астер застрелил Квинтану, а женщина с родинками потом стояла над его трупом, бранилась на своем невразумительном арго и орала на подчиненных. Брауна первым делом вытащили за дверь, нашли другое помещение, чтобы защитить и изолировать его от нас. Ко мне быстро прибыли медики, но эвакуировать меня не стали. Я лежал сперва на полу, потом на ложе-амортизаторе. Острый кусок, который Квинтана выломал из стального каркаса амортизатора, вошел справа под ребрами, под углом, нацеленным в печень. Еще бы несколько сантиметров, и шансов выжить у меня бы практически не осталось. Сейчас я нахожу затруднительным обдумывать варианты событий, сознавая, что они не осуществились. Но это пришло позже.

Поначалу я пребывал в наркотическом тумане, словно телом вспомнил времена студенчества. Когда я очнулся, рядом, свернувшись, лежал Альберто, и он показался мне до странности холодным, хотя на самом деле это я был в жару. Еще двое суток я отдыхал и спал. Астерские медики заходили вместе с разносчиками пищи и в промежутках, меняли пакеты с препаратами в пристегнутом к моему предплечью автодоке. На мои вопросы, где Браун, что с ним, отвечали уклончиво или делали вид, что не слышат. Только один раз за те страшные дни я ухватил лучик информации, когда со слезами добивался ответа, забрали ли его, и врач чуть заметно мотнула головой: нет. Я твердил себе, что, значит, он еще на станции, хотя с тем же успехом ее жест мог означать, что она не знает или что мне не следует спрашивать. Надежда выживает, даже растянутая до сверхтонкого молекулярного слоя.

В зале, пока Браун отсутствовал, ни о чем, кроме нападения, не говорили, даже – а может быть, особенно – когда говорили о другом. Перед самым выключением света Ма с Кумбом поссорились, добрый час орали друг на друга, выясняя, вправе ли Ма так долго занимать душ. Бхалки, обычно державшийся особняком, сблизился с Эрнцем, часами слезливо толковал с ним, а кончилось это в отеле долгим и неприятным на слух соитием. Наварро с Фонг организовали патрулирование, что при населении менее трех дюжин было и смешно, и угрожающе. И все это произошло из-за атаки, хотя всех сложностей я не понимал, пока Альберто не заговорил прямо.

– Горе сводит людей с ума, – сказал он.

Мы ели белую дробленку из одного контейнера. Варево походило на неудавшийся рис, а вкусом напоминало нездоровое сочетание курицы с грибом.

– Горе?

Я должен был изобразить ярость при этой мысли, да и по чести сказать, действительно немного разозлился. Альберто закатил глаза и отмахнулся.

– Я не о Квинтане. Дело вообще не в людях. Сама идея… нас было тридцать пять человек. Теперь тридцать четыре. Конечно, погибший был дрянью. Не о том речь. Так же произошло с Кантером. С каждым, кто умрет, будет так же. Это потеря для каждого, потому что потеря для всех вместе. Люди не его оплакивают. Они оплакивают себя и жизнь, которую могли бы прожить, не попади они сюда. Квинтана просто напомнил о ней.

– По ком звонит колокол? Да, это мысль. Тридцать шесть, – сказал я и, когда Альберто свел брови, пояснил: – Ты говоришь, нас было тридцать пять и осталось тридцать четыре, но было-то нас тридцать шесть.

– Брауна больше никто не считает, – сказал Альберто. Он отправил в рот щепоть дробленки и подержал пищу за щекой, всасывая бульон, прежде чем проглотить мерзкую кашицу. Самый лучший способ есть астерскую дробленку. – И тебя они не стали бы оплакивать, если бы потеряли, – добавил он и повернулся ко мне. В глазах у него стояли слезы. – Я стал бы.

Я не понял, какую потерю он подразумевает: как с Брауном, который уже откололся от коллектива, или смерть, как с Квинтаной, но не стал уточнять. Может быть, оставшиеся не видели разницы, покинуть зал мертвым или проданным марсианину. Полагаю, Альберто это и хотел сказать.

Мы оставили недоеденную дробленку и легли вместе. Он старался не давить мне на правый бок, чтобы не тревожить рану. Боль, неведение о положении Брауна и – необъяснимый для меня – громкий плач Ван Арка и Фонг всю ночь не давали мне спать. А утром Браун вернулся.

Включили свет, открыли дверь, и охрана ввела его в зал. Он изменился за то время, что провел без нас. Все столпились вокруг него, но он высвободился и подошел ко мне. Глаза у него блестели, как в лучшие времена на Фебе и станции Тот. Я поднялся ему навстречу, и он, схватив меня за плечо, оттянул туда, где нас не могла слышать охрана и остальные.

– Вы были правы, – произнес он. – Я три дня убил на эту заразу, но вы правы.

– Вы им сказали?

– Сказал, – кивнул он. – Они подтвердили. Когда выйду отсюда, клянусь, я…

Нас прервал крик охранника. В тот день группой охраны командовал крупный седой мужчина, который сейчас и подходил ко мне с винтовкой на изготовку.

– Генюг ля ту! Не разговаривать, сабе?

Браун повернулся к охране:

– Он тоже из наноинформатики. Он мне нужен, чтобы…

Охранник оттеснил его с мягкостью, в которой было больше пренебрежения, чем злобы.

– Ты, идешь ты, – сказал он, дулом винтовки указывая на меня.

Сердце у меня расцвело, кровь обратилась в свет и хлынула в капилляры глаз и губ. Я был огнем и светом. По крайней мере, так я себя чувствовал.

– Вы мне? – переспросил я, но охранники, не вступая более в разговоры, взяли меня в каре и вывели за дверь. Я оглянулся на закрывающуюся створку и успел увидеть, что Браун с Альберто стоят рядом, с разинутыми ртами глядя мне вслед. Надо полагать, оплакивали жизни, которые могли бы прожить. Дверь закрылась, отрезав их. Или меня.

Проходя коридорами станции, охрана молчала, и я не пытался завязать разговор. В помещении, куда меня привели, имелся стол из ламинированного бамбука, четыре мягких стула и графинчик, кажется, с охлажденным чаем. Седой кивнул мне на стул. Через несколько минут в комнату вошла женщина. По темным волосам и разрезу глаз я определил восточноазиатских предков. Форма тела и несколько увеличенная голова сказали мне, что она астер.

– Доктор Кортасар, – начала она. Ее выговор отличался от других, акцент был легким, как у ведущего новостей. – Сожалею, что мы раньше не беседовали. Меня зовут Мичо Па.

– Па, – повторил я, поскольку ее военная выправка намекала, что обращаться к ней по имени не стоит. Легкая улыбка женщины подтвердила мою догадку. Седой мужчина что-то сказал на астерском волапюке, так быстро, что я не уловил смысла, и Па кивнула.

– Верно ли я поняла, что вы имели возможность рассмотреть те же данные, что и доктор Браун?

Я сложил руки на коленях и до боли сжал кулаки.

– Да, он мне показал.

– Вы сумели сделать какие-то выводы?

– Да, – сказал я.

Па налила нам обоим чаю и включила виртуальный дисплей. Схемы были мне знакомы, как черты любовника.

– Что вы об этом думаете?

Дрожь я ощутил так, будто дрожала сама станция, а не мое тело.

– На основании данных по скорости распространения и внутренней структуре, я полагаю, что латентная информация, скрытая в протомолекуле, экспрессируется в нечто, функционально сходное с яйцом.

Она жалостливо улыбнулась мне.

– Разъясните.

Я пересказал ей то же, что говорил Брауну, когда рассчитывал его одурачить. Невидимый шутовской колпак неплохо на мне сидел: я острил и подпускал волнения. Под конец я чуть сам себя не убедил, что высказанное мной возможно. Что врата – я этого слова не употреблял – могут оказаться еще и яйцом. Что ни говори, убедительнее всего лжет тот, кто сумел обмануть сам себя.

– Не отдавайте им Брауна, – сказал я. – Он занимался вспомогательными работами. Настоящую вели мы. Отошлите меня, а не его.

– Мы еще обдумываем, как поступить.

Когда она поднялась, я потянулся к ней, взял за руку.

– Если вы вернете меня в зал, он меня убьет.

Она помедлила.

– Почему вы так думаете?

– Он из научников.

– Вы тоже.

Мне потребовалась не одна секунда, чтобы изложить столь очевидную мысль словами:

– Я бы так и сделал.

* * *

После скудной и тесной Фебы светлые коридоры станции Тот словно лучились роскошью. Широкие белые переходы с почти органическими изгибами. Помещений хватало и для командной работы, и для индивидуальной. Я спал в отдельной комнате не больше кельи средневекового монаха, зато ее ни с кем не приходилось делить. Я ел искусственное мясо, нежное и сочное, как лучшие земные бифштексы, и пил вино, неотличимое от настоящего. Местный климат, свободный от температурной инерции восьми квадриллионов тонн ледяной Фебы, оказался мягким и приятным.

Научное сообщество Тота было многочисленнее и квалифицированнее земного и лунного, соперничая с лучшими учреждениями Марса. Группу наноинформатики усилили, с избытком восполнив утрату марсианских коллег. Кроме Тин, Ле и Квинтаны я мог теперь обсуждать протомолекулу с профессиональным музыкантом Боутером, переквалифицировавшимся на информационную инженерию, и с древней старухой Алтеей Экко – только неделю спустя я узнал в ней автора половины учебников, по которым занимался в Тель-Авиве. И еще Лодж, и Кензи, и Якобсен, и Аль-Фарми, и Браун. Мы ночами засиживались в общих комнатах, смешиваясь временами с другими группами: биохимии, сигнальной теории, морфологии, физической и химической инженерии, логистики и так далее и так далее – казалось, на Тоте представлены все специальности переднего края науки. Мы, как завсегдатаи кофеен в мусульманской Испании, составляли отдельную цивилизацию. Во всяком случае, так мы себя воспринимали. Возможно, это чувство навеяла нам романтика тех времен.

Все научные сотрудники подвергались обработке, которая, по общему мнению, создавала некоторые проблемы. Когда Камбуши, не сославшись на Синг, использовал ее высказанную после ужина теорию, уподоблявшую протомолекулу Гузмановскому квантовому компьютеру, она отловила его в душевой спортзала и насмерть забила керамической насадкой на скамью. После этого сотрудники безопасности стали тщательно за нами присматривать, но сменили свое вооружение на нелетальное. Синг получила официальный выговор от Дрездена, но своего положения в группе не лишилась. Этот случай только подтверждал то, что мы знали и так. Прежняя мораль к нам больше не применима. Мы слишком важны, чтобы отвечать за свои действия.

Мы ждали и готовились, и напряжение с каждым днем становилось утонченнее и изысканнее. Ходили слухи об утрате и возвращении образца, о проекте информационной кампании, которая отвлечет официальные органы от нашей работы до момента, когда всем станет ясна его всеискупающая важность, о близнецах нашей научной станции на Ио и Осирисе и о меньших проектах, связанных с нашим. Все это не имело значения. С нашей работой нельзя было сравнить даже величайшие в истории человечества войны. Подчинить протомолекулу нашей воле, направить поток информации, повторив научный подвиг предшествующей цивилизации, – перспективы, которые открывались перед человечеством, просто не с чем было сравнить. Если задуманное нам удастся, жертвоприношение Эроса сделает возможным буквально все, что может вообразить разум.

Вероятность, что человечество будет застигнуто врасплох вторжением пришельцев – создателей протомолекулы, добавляла к нашим чувствам – по крайней мере, к моим – холодок страха. Я не колебался и ни о чем не жалел. Я выжег из себя нерешительность и способность к раскаянию. Впрочем, я был уверен, что, и отказавшись подвергнуться обработке, действовал бы в точности так же. У меня хватало ума понять, что это неправда, но я в это верил.

Нас известили под конец рабочего дня. Через семнадцать часов Эрос выйдет на связь. В ту ночь никто не спал. Никто и не пытался уснуть. Я ужинал – цыпленок под соусом фесенджан и рис с изюмом – вместе с Трин и Лоджем; мы втроем склонились над высоким шатким столом и говорили так быстро, словно хотели заговорить время ожидания. В другую ночь мы разошлись бы по комнатам, позволили бы службе безопасности запереть наши двери и смотрели бы развлекательные программы и пропущенные строгой цензурой компании новости. Но в ту ночь мы вернулись в лаборатории и полностью отработали вторую смену. Данные, когда они начнут поступать, должны были транслироваться в открытый эфир, во всеуслышание. Нам останется только слушать, а отследить нас через пассивный прием будет невозможно. Такая анонимность обходилась дорого. Невозможно будет перезапустить использованный образец, не будет второй попытки. Оборудование Эроса – важнейшее и наиболее уязвимое – нами не контролировалось, поэтому мы маниакально перепроверяли все, до чего могли дотянуться.

Моим рабочим местом и центром существования был экран во всю стену с многовалентным интерфейсом и удобнейшим креслом. Вода имела огуречный, лимонный, оксирацетамовый привкус. Ле, Лодж и Квинтана расположились рядом, наши рабочие места расходились от центра, как распластанные по полу лепестки простого цветка. На Эросе в замкнутом пространстве находилось полтора миллиона человек, в общих коридорах были разбросаны семь тысяч наблюдательных пунктов наподобие метеостанций, а вся система жизнеобеспечения, включая переработку воздуха и воды, работала на программах «Протогена». Все мы, словно голодные, ждали, когда начнут заполняться ячейки в наших базах данных и проявятся предвиденные нами закономерности.

Каждая минута растягивалась вдвое. Мой недоспавший организм будто вибрировал в кресле, словно толчки крови вышли в идеальный резонанс с комнатой и медленно разносили ее вдребезги. Ле вздыхала, покашливала, снова вздыхала и вскоре довела меня до того, что я бы непременно на нее накинулся, если бы не безопасники у дверей и страх пропустить старт поступления данных.

Квинтана первым закричал «ура», за ним Ле, а там и все мы вместе взвыли от восторга, особенно сладкого после такого долгого ожидания. Данные вливались потоком, заполняли ячейки наших таблиц и баз. В те первые прекрасные часы я отслеживал перемены на материальной модели Эроса. Воздействие протомолекулы начало проявляться в убежищах, которые мы превратили в инкубаторы, подпитывая и активируя частицы радиацией. Оно распространилось по транспортным коридорам, дошло до уровня казино, проникло в технические тоннели и доки. Протомолекула заполняла пустоты Эроса, как глубокий вдох, совершая величайшее преображение в истории человеческой расы и древа жизни, на котором выросла ее ветвь, и я – вместе с горсткой других – с благоговейным трепетом наблюдал ее развитие.

Хотелось бы сказать, что я чтил принесенное в жертву население, что я уделял в душе место благодарности за вклад, который они, не ведая того, внесли в будущее, оставшееся у них за спиной. Нас учат выражать такие чувства ко всем подопытным животным, достаточно сложным, чтобы вызывать умиление. Возможно, я их и испытывал, но заворожившая меня магия протомолекулы – и это не преувеличение – заглушала любые сантименты по поводу наших методов.

Как быстро мы начали понимать, насколько недооценили задачу? Мне вспоминается, что практически сразу, но я сознаю, что это не так. Несомненно, в первый день, и два, и три, мы воздерживались от суждений. Столь короткий срок позволял нам – мне – увидеть лишь тончайший срез данных. Но очень скоро сложность Эроса оглушила нас. Ценность моделей, выстроенных на основании лабораторных исследований и проведенных на Фебе опытов на людях, колебалась между непостижимой и близкой к нулю. Меня застала врасплох способность протомолекулы использовать структуры высшего порядка: органы, конечности, мозг. Внешний аспект заражения из объяснимого в простой причинно-следственной парадигме через стадию преднамеренности перешел в своего рода прекрасное безумие. От «как она действует?» к «чего она хочет?» и снова к «что она делает?». Я окунулся в поток данных, пробовал одну за другой разные аналитические стратегии в надежде, что среди чисел и проекций поймаю ее взгляд на меня. Я не спал. Я почти ничего не ел. Так же вели себя остальные. У Трин случился нервный срыв – к моему счастью, потому что он покончил с ее вздохами и покашливаниями.

Слушая голоса Эроса – человеческие голоса личностей, сохраненных даже после того, как была перестроена и преображена их плоть, – я постиг наконец истину.

Излишнее упрощение, недостаток воображения и совершенная чуждость протомолекулы обрушили все наши расчеты. Поведение частиц изменилось не только количественно, но и качественно, причем изменения происходили с непрерывно сокращающимися интервалами. Я все яснее ощущал, что отсчет пошел, но не мог бы сказать, к чему он приведет.

Возможно, мне следовало бы испугаться.

С каждым новым откровением в долгой непрерывной цепи познания, возникшей раньше человека, начинается что-то новое. Новое приходит в мир с каждым часом, с каждым днем, с каждой жизнью. Распознанное или незамеченное, оно существует в одном-единственном разуме тайно, обособленно. Эта потрясающая до глубины души радость открытия нового вида или новой теории, объясняющей подточивший прежние устои факт. Это чувство ранжируется от мощи, превосходящей оргазм, до тихого восхищенного голоска, нашептывающего, что все прежнее было ошибкой.

Нужен и талант, и целеустремленность, и, прежде всего, удача, чтобы на протяжении звездной, блестящей карьеры насчитать хоть несколько таких минут. У меня на каждую смену их выпадало пять или шесть. И каждая была выше любви, превосходила секс, превосходила наркотики. Если я все-таки засыпал, то и во сне сопоставлял и анализировал данные и просыпался, дрожа от надежды, что на сей раз, сегодня, придет все объясняющее озарение. Найдется линия, соединяющая точки в рисунок. Все точки. Навсегда. Я жил на краю откровения, плясал в пламени и не сгорал. И конец, когда он настал, оказался для меня неожиданностью.

Он застал меня в моей каморке, в темноте и тишине, между явью и сном, в постели, обнимавшей меня, как ладонь обнимает желудь. Острый запах свежего фильтра в вентиляции напоминал о дождях. Послышавшиеся мне голоса – отрывистые и сердитые односложные реплики – я приписал долгим часам прослушивания Эроса в сочетании с сонной сумеречностью сознания. Когда трое безопасников, войдя в распахнувшуюся дверь, выволокли меня наружу, я готов был поверить, что это сон. Спустя несколько секунд завыла тревожная сирена.

Я так и не узнал, каким образом астеры обнаружили станцию Тот. Какая-то техническая неполадка, упущение, оставившее ведущий к нам след, неизбежная при работе с людьми утечка информации. Станционная охрана, словно скотину, прогнала нас по коридорам. Я полагал, что наш путь ведет к судну для эвакуации. Я ошибся.

В лаборатории нас выстроили перед рабочими местами. В моем помещении командовала Фонг. Тогда я впервые разглядел в ней нечто сверх безликого куска требовательной биомассы, составлявшей службу безопасности. Она стволом травматической винтовки для разгона толпы указала мне на рабочий пост. Их всех вооружали для контроля над научниками, а не для обороны станции.

– Очистить, – приказала Фонг. – Стереть начисто.

С тем же успехом она могла приказать нам отгрызть себе пальцы. Лодж скрестил руки на груди. Квинтана плюнул на пол. В глазах Фонг сквозил страх, но мы презирали ее приказы. Тогда это представлялось нам подвигом. А через десять минут ворвались астеры. Без какой-либо униформы, вооруженные чем попало. Они вопили и перекликались на осколках десятка языков. Штурм возглавлял молодой парень с татуированным лицом. Я видел глаза Фонг, когда она, придя к каким-то своим выводам, подняла руки. Мы последовали ее примеру, и астеры, еще не остывшие после драки, окружили нас, наперебой забрасывая вопросами. Меня бросили на палубу и связали руки за спиной. Двое унесли Ле, сыпавшую ужасными угрозами. Пол под щекой казался мне слишком твердым для такой малой гравитации. Я рассматривал сапоги астеров и вслушивался в их гомон. А сигнал моей рабочей установки призывал рассмотреть обработанные результаты, которых я так и не увидел.

В неполных двух метрах от меня ожидала моего взгляда новая интерпретация, быть может, та самая, что несла разгадку тайны, а я не мог ее просмотреть. В ту минуту я полностью осознал глубину разверзшейся передо мной пропасти. Я умолял, чтобы мне дали просмотреть результаты. Я скулил. Я плакал, я ругался. Астеры меня игнорировали.

Через несколько часов меня отволокли в доки и загнали в сооруженную на скорую руку камеру. Мужчина с ручным терминалом, с густым до неразборчивости акцентом потребовал назвать имя и идентификационный номер. Узнав, что я не состою в союзе, с представителем которого мог бы связаться, он спросил, есть ли у меня родственники. Я ответил, что семьи тоже нет. Мы разгонялись на ускорении около трети g, но без ручного терминала и панели доступа я скоро потерял счет времени. Дважды заходили молодые люди и избивали меня, угрожая еще худшим. Останавливались они только после того, как один из этой пары, тот, что выше ростом, начинал безутешно рыдать.

Маневр стыковки я распознал по изменению вектора движения. Мы прибыли куда-то, где нам предстояло провести сколько-то времени. Охрана вытащила меня из камеры и поставила в строй других сотрудников Тота. Нас гнали, как заключенных. Или как животных. Я оплакивал прерванный эксперимент как умершего, только горше. Если ад – это отсутствие Бога, то для меня был адом продолжавшийся где-то там – без меня – эксперимент.

Нас держали в огромном зале.

* * *

– Как она могла не замечать? – спросила Мичо Па. – Как можно не заметить, что роняешь стаканы, и прочее?

– Одним из проявлений ее болезни была неспособность замечать свои потери. Это один из симптомов. Самосознание – такая же функция мозга, как зрение, контроль моторики или речь. Оно тоже может быть нарушено.

В комнате для совещаний стоял стол, освещение было рассеянным и мягким, восемь стульев предназначались для фигуры длиннее моей, на нелюминесцентном экране висела заставка: рисунок Леонардо да Винчи, изображающий эмбрион. По обе стороны двойной двери стояли пары вооруженных охранников. На Мичо Па был строгий костюм, приводивший на ум военную форму. Посреди стола запотевал графин с чистой водой, рядом стояли четыре низких стакана. Тревога наигрывала арпеджио на моих нервах.

– То есть болезнь мешала ей увидеть, что делает с ней болезнь?

– Думаю, мне было тяжелее, чем ей, – сказал я. – Со стороны я видел, что с ней происходит. У нее, мне кажется, временами случались проблески понимания, но и они сразу забывались.

Па склонила голову к плечу. Я сознавал ее привлекательность, хотя не чувствовал влечения к ней и не замечал в ней влечения ко мне. Однако что-то заставляло ее мною заниматься. Если не влечение, то какой-то острый интерес. Причины его я не понимал.

– Вас это пугает?

– Нет, – сказал я. – Меня обследовали еще на базовом. У меня нет этой аллели. Мне ее диагноз не грозит.

– А что-то другое, действующее подобно той болезни?..

– Я пережил что-то похожее в колледже. И не стану повторять, – рассмеялся я.

Ее веки затрепетали, думается, от быстрой череды мыслей, так же быстро отвергавшихся. Она коротко хмыкнула и покачала головой. Я улыбнулся, сам не знаю чему. Звякнул ее ручной терминал, она взглянула, и лицо ее стало холодней.

– Мне придется этим заняться, – сказала она. – Сейчас вернусь.

– Я никуда не денусь.

Когда охрана закрыла за ней дверь, я встал, держа руки за спиной, прошелся по комнате. Перед экраном с Леонардо остановился, засмотревшись. Не на рисунок, а на отражение разглядывающего его человека. Я три дня как покинул зал, но до сих пор не мог признать это отражение своим. Я задумывался, много ли наберется людей, годами проживших без зеркала. Очень мало, думалось мне, хотя лично я знал три дюжины таких.

Даже подстриженный, избавившись от клочковатой бороды, я выглядел дикарем. За годы в зале у меня отросли брыли. Под глазами надулись мешки, оттенком темнее кожи и с синевой. Я стал седым – умом знал и раньше, но, увидев седину, поразился. От нападения Квинтаны следа не осталось. Станционная медицинская система даже шрам удалила. Время нанесло мне куда больший ущерб – как наносит всем. Прищурившись, я еще различал следы прежнего человека, каким представлял себя все эти годы. Но лишь следы. Я не мог понять, каким образом Альберто уговорил себя заниматься сексом с усталым стариком, которого я видел в отражении. Впрочем, надо полагать, нищему выбирать не приходится.

Что в зал я не вернусь, представлялось уже очевидным. Меня не отправили обратно, выдали новую одежду и предоставили жилье. Даже Брауну при всей продолжительности допросов не позволили побриться. Мой голый, в седой щетине, подбородок доказывал мое над ним превосходство.

В первый день я гордо выкладывал свою «яичную» гипотезу одному слушателю за другим, пока не вернулся к первому. Затем мне предоставили файлы «только для чтения» за все пропущенные годы. Две тысячи страниц, которые я читал с тоскливой завистью – так, должно быть, отец следит за карьерой отдалившегося от него ребенка. От невероятного перехода Эроса к поверхности Венеры, к созданию врат Кольца, к открытию и активации тысячи с лишним других врат, ведущих в пустующие солнечные системы, – каждый поворот событий наполнял меня изумлением, радостью и пробирающим до костей сожалением, что все это случилось без меня.

Я забросил теорию яйца и вернулся к более естественной гипотезе врат. Они думали, что подсунули мне шпаргалку, которая позволит внушить тому марсианину, что я – лучший. Мне было все равно, что они думают. Пусть считают дураком – я был о них ничуть не лучшего мнения. Мне оставалось только надеяться на благополучный исход переговоров между Поясом и Марсом. Они держали в руках мою судьбу, и уже не первый год.

– Доктор Кортасар? – спросил марсианин.

– Да! – Я бросился к нему слишком поспешно, выставив руку с необоснованной надеждой на пожатие. – Да, я. Это я.

Марсианин холодновато улыбнулся, но руку пожал. Ни одно прикосновение не пробивало еще меня таким электрическим разрядом.

– Как я понял, вы составили представление о наших вратах-кольцах?

Мичо Па, стоя рядом с ним, кивнула, бессознательно подталкивая меня.

– Не особенно глубокое, – ответил я, – но общую картину представляю.

Следующие его слова прозвучали словно удар в живот:

– Почему вы солгали нам вначале?

– О чем? – спросил я в попытке выиграть время.

Он улыбнулся, но совсем не весело.

– Вы должны были понимать, что каждый звук в камере записывается.

Нет, этого я не знал. Задним числом это представлялось очевидным.

Марсианин продолжал:

– Вы преднамеренно сфальсифицированным анализом ввели в заблуждение доктора Брауна и лишь в последнюю минуту дали ему истинное толкование. Я хотел бы понять причину.

– Я переосмыслил свои… – начал я и сбился, перехватив его понимающий взгляд.

– Вы разыгрывали его как пешку, – сказал марсианин. – Манипулировали им, укрепляя свои позиции. Ошибочно полагая, что нам постараются сбыть наименее ценного пленника.

В его словах не слышалось вопроса, но я поймал себя на том, что киваю.

– Он не распознал вашей фальсификации, – продолжал марсианин – и потому вы здесь. Таким образом ваш план, провалившись, привел к успеху.

– Благодарю, – от души вырвалось у меня.

– Имейте в виду, что мы точно представляем, что вы за человек, какую тактику предпочитаете, и не потерпим подобного в будущем. Недопонимание этого факта самым решительным образом повлияет на ваше будущее.

– Я понимаю, – сказал я, и сказал правду. Видимо, выражение моего лица доставило марсианину удовольствие, и он чуть смягчился.

– Я собираю нечто вроде частной рабочей группы для изучения данных, поступающих с первых прошедших за врата зондов. Ваш опыт работы с первыми открытиями делает вас редким кандидатом. Я предлагаю вам присоединиться. Это будет не свобода. Не тот расклад. Но вы покинете это место, и у вас будет работа.

– Мне не нужна свобода, – сказал я.

В его улыбке мелькнул отблеск необъяснимой для меня грусти. Может быть, Альберто понял бы ее причину. Марсианин хлопнул меня по плечу, и меня захлестнула волна облегчения.

– Идемте со мной, доктор, – пригласил он. – Хочу вам кое-что показать.

Я вознес безмолвную благодарность всем воображаемым богам, какие могли нас слышать, и позволил марсианину вывести меня в открывшийся мне новый широкий мир.

Я даже позволил себе задуматься, как будет жить без меня зал. Поймет ли когда-нибудь Браун, что я его переиграл? Заведет ли Альберто другого любовника? Сколько лет Фонг с Наварро не откажутся от надежды на мое к ним возвращение? Я не ожидал ответов на эти вопросы, потому что, в конечном счете, мне было все равно.

Грехи отцов наших

Чудовища приходили ночами.

Сперва раздавались их голоса – далекие и призрачные. Переливчатые кличи, сложные, как симфония, и бессмысленные, как стрекот сверчков, разносились по долине. Самых низких нот песни человеческий слух не улавливал: инфразвук в поселке скорее ощущали, чем слышали.

Затем ноктоскопы обнаруживали движение. Начиналось оно иногда в двадцати, а иногда всего в двух километрах. Научная группа до сих пор не установила, чем занимались животные в светлое время суток, в те долгие пустые дни, когда, казалось, они исчезали, чтобы ночью сверхъестественным образом восстать из плоти планеты. Как будто поселок своим появлением оскорбил какого-то безымянного местного бога. Впрочем, загадка – это всего лишь загадка. Рано или поздно они разберутся. Если выживут.

После первого движения, если чудовища держались обычного порядка, их хор продолжал звучать до восхода на западе маленькой, движущейся по ретроградной орбите луны. Потом умолкал. А потом они приходили.

– Нацелятся на пролом. – Левард подбородком указал место. Стену периметра сложили из готовых пластин карбосиликатного кружева – ободрали с корабельной обшивки. Опоры были титановые или из стойкой к нагрузкам керамики. То место, куда чудовища ударили в прошлый раз, наводило на мысль, будто господь, спустившись с небес, промял изгородь пальцем. Десять метров разбитых пластин и погнутых опор заменили местными деревьями и всяким хламом.

– Может, в пролом, а может, и нет, – рассудительно произнес Джандро. Глава строительно-ремонтной бригады был настоящим медведем. – Ты что скажешь, Нагата?

Филип дернул плечом. Во рту у него было сухо, однако он постарался не выдать страха голосом:

– Их и целая стена не слишком-то задерживает.

Джандро ухмыльнулся, а Левард помрачнел.

Их поселок, второй по величине на планете Джанна, насчитывал четыреста тридцать шесть человек. Именовался он «Постоянное поселение Эмерлинг-Восс Бета», но все говорили просто Бета. С тех пор как прервалось сообщение через кольца, стало ясно, что Бетой он и останется. Без врат им до головной конторы корпорации «Эмерлинг-Восс» все двадцать три световых года пути. Поселок Альфа с тысячей жителей находился в семи с половиной тысячах километров к югу. Без орбитальных челноков и надежного наземного транспорта это было все равно что семь миллионов. К тому же с закрытия врат Альфа молчала. Отказала рация, или случилось что посерьезнее – жителям Беты сейчас было не до того.

Вдоль северной стены расположились две дюжины человек, набранных из разных бригад. Командовал ими Левард. Еще одна группа охраняла восточную стену, а на западной и южной расставили часовых с гонцами на случай неожиданностей. На случай, если чудовища изменят направление движения. Филип, изучив лица других сторожей, нашел на них приметы своего страха. Почти на всех. Джандро и его трое ремонтников держались свободно и спокойно. Филип задумался, какую химию они принимают.

Левард поднял факел: титановый стержень с намотанным на конце плотным восковым матом из местных мохоподобных организмов. И заговорил громко, чтобы слышали все:

– Когда они подойдут – если подойдут, – их надо сбить с курса. Не атаковать напрямую. Просто мягко отклонить в сторону, чтобы не налетали на стены. Мы с ними не воюем. Мы просто пастухи. – Он подтвердил свои слова кивком, будто сам с собой соглашался. И тем выдал неуверенность.

– Перестрелять бы их, – заметил Джандро. Пошутил. Все знали, что в поселке не осталось ни патронов, ни сырья для фабрикации новых.

– К стене не допускаем, – продолжал Левард. – А если все-таки пробьются, уходим с дороги. – Он указал на юг, в сторону фабрикаторного цеха – единственного двухэтажного здания на весь поселок. – Механики наладили магнитную пращу. Не заслоняйте им цель.

– Может, в этот раз и не подойдут, – сказал кто-то из группы. Нелюдской хор, словно в ответ ему, зазвучал громче. Обертоны накладывались друг на друга, будто корабельный двигатель попал в резонанс с вибрациями корпуса.

Филип, переступив с ноги на ногу, взвесил на руке свой факел. Здесь все было слишком тяжелым. Он большую часть жизни провел на кораблях, где привык переходить от невесомости к трети g. Вместе с Мозом и Диесизет устраиваясь на работу в Бете, он рассчитывал максимум на три года. Теперь срок больше походил на пожизненный. А жизнь могла закончиться до рассвета.

У Леварда звякнул ручной терминал. Бригадир установил связь. Эвелин Альберт говорила громко, Филип расслышал каждое слово.

– Людей по местам. Наблюдаем движение в полукилометре. Север-северо-восток.

– Понял, – ответил Левард и отключил связь. На своих он смотрел как актер, забывший текст «речи на Криспинов день»[3].

– Приготовиться!

Все двинулись к стене, через подсобную калитку вышли на расчищенную полосу. В ночном небе ярко горели звезды и широкий диск Млечного Пути. Едва ушло за горизонт осеннее солнце, воздух остыл, пропитался запахами мяты и туалетного очистителя. Запахи Джанны совсем не походили на земные, говорили земляне. Если убрать привкус мяты, думал Филип, так могло бы пахнуть на корабле после большой уборки.

Что не отменяло факта, что Филип и факельщики с ним рядом пришли сюда как захватчики. Если бы у них остался корабль, Филип бы голосовал за отступление куда угодно. Но вместо корабля была стена, темнота и нарастающий вой чудовищ.

Он искал перемен в звучании хора. Воображал, как огромные звери восстают из темной почвы – как древние покойники из могил. Он думал, что и песня должна меняться, но уверенности у него не было. Он занял свое место у стены. Направо от него стояли две женщины из группы медиков. Налево молодой Кофи – длинный костяк и чуточку великоватая голова выдавали в нем такого же астера, как Филип.

– Вот чертовщина, – сказал Кофи.

– Чертовщина, – согласился Филип.

Вершины гор на западе озарило мутноватое сияние, словно там разгорался бледный огонь. Свет стал ярче, собрался в полумесяц – не более ногтя на большом пальце. Филипу он напоминал перевернутые рога.

Хор чужих голосов по всей широкой долине умолк. У Филипа забилось сердце. Затихшая вдруг долина напомнила ему огромный космос, только казалась темнее. Страх пробрался из груди в горло, руки до боли сжали древко факела.

«Спокойно, – сказал он себе. – Спокойно, койо. Бист бьен. Бист аллес бьен».

Он лгал. Ничего хорошего тут не было. За спиной у него прошел Левард, дыхание у него срывалось, выдавая близость паники. Потом из темноты донесся и стал усиливаться равномерный тяжелый топот.

– А теперь потанцуем, – сказал Джандро.

Филипа окатила рыжая вспышка справа – первый факел.

– Рано, рано, – твердил Левард, но уже вся команда Джандро зажигала факелы, и Филип, слыша приближающиеся шаги, прекрасно их понимал.

Кто-то в ряду защитников подпалил мох. Филип последовал его примеру. Астер рядом с ним никак не мог справиться, и Филип наклонил к нему свой факел, зажег огонь от огня. Расчищенная полоса равномерно окрасилась в оранжевый цвет. Дым ел глаза и драл горло.

Из темноты надвинулся первый зверь. Ростом выше дома – во всяком случае, выше любого дома Беты. Непривычно вылепленные плечи и бедра словно перекатывались при каждом шаге, как если бы под грубой шкурой скрывалась огромная сложная машина. Голова между плечами выглядела смешной плоской нашлепкой. Черные глаза располагались попарно: два спереди, два по бокам, а разрез пасти напоминал непристойную беззубую ухмылку. Чудовище ломилось прямо на свет, словно не замечая линии огней и выстроившихся за ней приматов.

– Прямо не лезьте! – выкрикнул Левард. – Заворачивайте его. Заворачивайте!

Строй направо от Филипа качнулся вперед. Люди шумели, размахивали факелами. Слева от него защитники оставались на месте. Он стоял посередине и мог выбирать одно из двух. Чудовище медленно шагнуло вперед и приостановилось, когда Джандро со своими накинулись на него сбоку, осыпая бранью и угрозами. Филипу почудилось, что беззубая ухмылка растянулась шире прежнего; зверь, сотрясая землю, заковылял дальше. Филип, высоко подняв факел, бросился навстречу. Улыбка чудовища могла быть причудой его эволюции, но все равно Филипу казалось, что зверюга радуется шумному приему. Или просто развлекается. Филип втиснулся в толпу, заорал, целя факелом в темный глаз.

Чудовище низко, певуче застонало и уклонилось вправо – совсем чуть-чуть. На несколько градусов.

– Держать строй! – Левард перекрыл рев факельщиков. – Это еще не все. Заворачивайте дальше.

Филип, размахивая огнем над головой, придвинулся ближе. Он чувствовал рядом тела, толпу перепуганных млекопитающих, углядевших первый проблеск победы. Это было покруче выпивки. Кто-то – может, он, может, другой – дотянулся факелом до шкуры животного, и оно еще раз уклонилось. Вопли стали вдвое громче. В толпе прибывало народу, а чудище перло вперед, почти не сбиваясь с шага, но понемногу заворачивая вдоль стены поселка. Левард по одному оттаскивал людей назад.

– Пусть идет. Свернул – и пусть идет, минует угол.

Но в них уже проснулась жажда крови. Напугавшее их существо покорилось – это опьяняло. Люди накатывали, напоминая увлекаемые гравитационными силами приливные воды. Вот враг, вот победа. Пусть даже всей победы нет – противника заставили изменить курс. Люди все еще размахивали факелами, но теперь в их движениях было злобное торжество.

Чудовище с застывшей улыбкой громыхало дальше вдоль стены, к углу, где Левард с двумя помощниками устроили заслон, преградив дорогу толпе. Чудовище повернуло странную плоскую голову, испустило мощный дрожащий стон и отправилось прежним курсом, будто следуя за путеводной звездой.

Когда оно ушло в девственные земли на северо-восток от поселка, все заорали. Джандро подобрал камень, швырнул его в широкий отступающий зад, остальные завыли, загоготали. Факелы начали гаснуть.

– На места! – замахал руками Левард. – Всем взять новые факелы. Это еще не всё. Сохраняйте готовность.

Филип рысцой вернулся на место и передал прогоревший факел девушке в комбинезоне научной группы. Та побежала в поселок – заменить промасленную моховую обмотку, – и тут кто-то закричал. Даже не разобрав слов, Филипп понял, что случилось.

Из темноты вывалилось второе чудовище. У этого голова чуть больше выступала над плечами, шкура сильнее отливала зеленью. Филип вскрикнул и поторопился запалить новый факел. Зверь приближался. От каждого его шага содрогалась земля – по слухам, так ступали слоны и динозавры. Кошмар.

– Строй! – командовал Левард. – Держать строй!

Поздно. Те, у кого еще горели факелы, кто еще способен был дать отпор, сгрудились у восточного края стены. У западного Филип, Джандро и остальные только зажигали новые. Темный промежуток между огнями образовался как раз там, куда ни в коем случае нельзя было допускать чудовище. Филип взмахнул факелом перед черными глазами без век, но огонек горел слабо, бледно. Чудовище, сделав еще шаг, припало на передние лапы. И взмыло, не прыжком, а как развернувшаяся живая пружина, с грохотом приземлившись прямо на стену.

Где-то рядом орал Левард:

– У нас прорыв! Прорыв! Прорыв!

Его однообразный вопль разносился над катастрофой, словно завывание сирены. Филип уже просчитывал, что они потеряют. Медцентр. Барак научников. Склад сухих продуктов.

– В ряд! – кричал Левард, размахивая сразу двумя факелами. – Встать в строй! Этого оставьте пращникам.

– Что-то их не слышно, – проговорил Джандро. Лицо у него было в копоти, обожженное плечо покраснело. Откуда взялся ожог, Филип не заметил.

– По местам, – сказал Левард.

– Он прав, – заметил Филип. – Праща не сработала.

– Не знаю. Не мое дело.

В темноте поселка раздался вопль.

– Черт! – ругнулся Джандро и протянул к Филипу руку: – Нагата, дай-ка твой факел.

Филип перехватил древко и вложил в широкую ладонь Джандро.

Ремонтник ткнул в землю горящей моховой обмоткой и подошвой, как собачье дерьмо, соскреб ее со стержня. Открылось пятидюймовое острие, изогнутое на семьдесят градусов от основы. Джандро на пробу хлестнул им по земле.

– Стройся! – орал Левард.

– Хрен тебе, – обронил Джандро, словно предлагал Леварду взять сэндвич к кофе. И длинными прыжками бросился к новому пролому в стене.

– Я его верну, – предложил Филип, больше потому, что остался без факела, а в поселке буйствовало чудовище. Надо же было что-то делать.

Он не узнал поселка: в темноте виднелись развалины. Поперек дороги лежала рухнувшая стена здания. Тощий, как привидение, Аркадий Джонс сидел у водоочистителя, уронив голову на колени, – мертвый. Свет погасили, чтобы не привлекать чудовищ. Сейчас это представлялось ребяческой выдумкой: если ты их не видишь, они тебя тоже не увидят. У Филипа часто стучало сердце – напоминало, что он для такого не годится. Что он – астер в гравитационном колодце. И старик.

Впереди двигалась на фоне темноты громоздкая тень. Филип направился к ней, сам не зная, что собирается делать. Просто есть задача, ее надо решать. При свете звезд и тонкого месяца он различал только обширный подвижный зад и двойной хвост толщиной в два его бедра. Чудовище вроде бы дернулось, чуть завалилось влево. И взревело, но взревело от боли.

На крыше фабрикаторного цеха, там, где полагалось стоять праще, вспыхнул прожектор. Луч нашел и повел прущее по открытому пространству чудовище. Филип не сразу понял, что он видит: на спине зверя сидел Джандро – прижался всем телом и бил древком факела по башке. Наконечник блестел от крови. Филип остановился.

На площади громить было почти нечего – во всяком случае, ничего такого, чего они не могли бы заменить или отстроить. И все же плохо верилось, что Джандро правит зверем, ведет его именно туда, куда хочет. Филип не без трепета смотрел на могучего ремонтника, который колотил улыбчивого монстра титановым острием.

С крыши лаборатории долетели человеческие голоса, гомон прорезала громкая частая очередь. По боку чудовища протянулась цепочка ран, зверь болезненно дернулся.

– Не стрелять! – выкрикнул Филип. – В человека попадете!

Но Джандро уже соскочил. Чудовище, заметавшись от яркого света и боли, развернулось. Кровь заливала ему бок и струилась из глаза по щеке – такая же красная, как у людей. Краснее не бывает. Еще одна прерывистая очередь легла точнее, впилась в шкуру, как отбойный молоток. Чудовище подняло башку, попыталось снова запеть, но оно задыхалось, голос сбивался. Оно сделало еще шаг, оступилось, шагнуло обратно и мягко осело на голую землю, будто вздремнуть прилегло. Глаза остались открытыми, но потухли.

Филип пробивался к Джандро, в душе уже считая того покойником. Но нет, он стоял на коленях, выбивая тучи пыли из штанов, и ухмылялся.

– Ты цел? – спросил Филип. – Нужен врач?

– Я в порядке, – ответил Джандро.

– А мог погибнуть, койо.

Джандро улыбнулся еще шире и пожал плечами. Чудовище вроде бы выдохнуло последнюю каплю жизни. Оно и мертвое устрашало. Джандро нагнулся, подобрал окровавленный стержень, бросил его Филипу.

– Вот, спасибо, что одолжил. Идем, покажем драным шлюхам, кто тут главный.

* * *

Система Джанны входила – прежде – в сеть врат, объединявшую с Сол и Лаконией более тринадцати сотен систем. Вокруг немолодого солнца вращались две планеты в зоне Златовласки и, растянувшись в глубину космоса, четыре газовых гиганта, окруженные облачком лун – каждый сам как солнечная система, – да еще скудный, не оправдавший ожиданий пояс астероидов. В годы золотой лихорадки на планету в зоне жизни претендовали полдюжины различных организаций – пока спор за сельскохозяйственные угодья не вылился в краткую, но взаимоистребительную атомную войну и не заставил вмешаться Союз перевозчиков. Чуть ли не на десять лет система попала в первую десятку проблем для юристов корпораций и администрации Союза. Спор о правах постоянно близился к разрешению, да так и не разрешился.

Потом развернулась Лаконская империя, железным кулаком смяла все красные ленточки, и тогда «Горнодобывающий и финансовый холдинг Эмерлинг-Восс» сдул пыль со своих проектов.

Вполне вероятно, где-то на их схемах отыскался бы квадратик с черточками, обозначавшими временные бараки. Точнее сказать – многоцелевое общественное помещение. Теперь оно представляло собой стены в два с половиной метра высотой из металлических блоков, из-за желтых щепок и патины на голубом герметике всегда казавшиеся грязноватыми, сколько бы Филип их ни драил. Потолочные светильники полного спектра были как в кабине его последнего корабля – «Стихоплета», а в единственной внутренней комнате стояли две полотняные койки-раскладушки. Одна – его, вторая – его начальника Моза. Третья в их группе, Диесизет, осталась в Альфе – если еще где-то осталась.

– Просыпайся, – позвал Моз.

Филип заворочался на койке, застонал.

– Проснись!

– Не могу, – промычал Филип. – Я умер. Мертвые не просыпаются.

– Ничего ты не умер.

– Тогда почему у меня все болит?

– Потому что не умер, – визгливо рассмеялся Моз. – У мертвых не болит. Это жизнь.

– А точно не ад? – отозвался Филип. Сон уже отступил, оставив после себя боль и страх.

– Может, и ад, – уже почти без смеха согласился Моз. Когда Филип перевернулся на бок, он поставил у его плеча тарелку. Текстурированные протеины с остатками перечного соуса. Даже при его нынешнем состоянии пахло недурно. Филип сел, зачерпнул ложку. Моз стоял над ним, скрестив толстые руки. – День ты проспал, теперь давай поработай.

– Я готов, – ответил Филип так, будто трудовой контракт еще действовал, будто «Стихоплет» должен был вернуться, доставить новых рабочих, а их унести из колодца к звездам. Этот театр они с Мозом разыгрывали друг для друга. Моз исполнял роль добродушного начальника, Филип – разгильдяя-подчиненного. По голосу Моза он угадывал, что игра сходит на нет. Как у всех.

Альфа с Бетой вдвоем составляли все население планеты и почти все население системы. Филип слыхал, что на одной из жидких лун второго газового гиганта торчало старательское суденышко. Если так, его команде следовало поскорей валить к планете и как-нибудь приземляться. Закрылись врата, и все человечество – насколько оно могло что-то значить в их жизни – от десятков миллиардов свелось к двум тысячам. Если не меньше того. И если они не остерегутся, точно станет намного меньше.

Филип выскреб ногтями последние крошки пищевых дрожжей и грибницы. Снаружи просачивались голоса. А сквозь голоса – лязг колотушек по стали. Филип потянулся было проверить ручной терминал, только тот неделю как сломался, а запасных частей не осталось. Кое-что могли бы распечатать фабрикаторы, но сырье заканчивалось, а Филип больше не нуждался в ручном терминале. Чтобы узнать время, стоило только выйти на улицу. О том, нужен ли ему отдых и сколько, говорила ноющая спина.

Из семи планет, на которые доводилось ступать Филиппу, – все с малой силой тяжести, да и то две оказались для него слишком тяжелы – самыми переменчивыми небесами отличалась Джанна. В иные дни на густой синеве в полдень были видны ярчайшие звезды. В другие, как сегодня, от горизонта до горизонта расстилалась оливковая зелень. Холодный, с душком ветерок напоминал старые водоочистительные мощности Цереры. При дневном свете нанесенный поселку ущерб воспринимался по-другому. Легче – потому, что Филип видел своими глазами, а не полагался на разыгравшееся воображение. И тяжелее, потому что уже нельзя было успокаивать себя, что со светом все станет иначе.

Чудовище проломилось сквозь складское здание и механическую мастерскую, где научники создавали флотилию горнодобывающих дронов. Оба строения смяло в лепешку. Останься зверь на прежнем курсе, он прошел бы сквозь все бараки, и тогда копай могилы для половины жителей поселка. Но получилось иначе – труп лежал на площади, вскрытый и облепленный местными насекомыми-падальщиками и роем биологов. Среди них расхаживал Левард, взволнованно жестикулируя широкими, измазанными в крови ладонями. Филип высмотрел в толпе Моза, распоряжавшегося теми, кто пытался спасти хоть что-то из убитой мастерской. Там же был Кофи и круглолицая женщина – Алия или Адалия. Что-то в этом роде. Раз «Стихоплета» ждать не приходилось, стоило, пожалуй, уделять больше внимания таким вещам. Филип, сунув руки в карманы, неторопливо подошел, оглядел всю эту кашу. Кофи, увидев его, приветливо помахал.

– Могло бы быть лучше, – заметил Филип, кивнул на развалины.

– А могло и хуже, – возразил Моз. – Потеряли несколько точных станков, но если вынести аккуратно, ручаюсь, почти все можно будет вернуть в строй.

– Посмотрю, свободен ли сварочный аппарат, – сказала «вроде бы Алия» и зашагала куда-то. Черная нашивка на ее комбинезоне говорила, что женщина из ремонтной бригады. Из людей Джандро.

Филип снова перевел взгляд на убитое чудовище и окруживших его людей. Тех, кто работал в основном языком.

– Я тоже заметил, – сказал Кофи.

– Угу, – кивнул Филип. – А что поделаешь?

Вполне естественно: научники и администраторы занимаются наукой и администрированием. Рабочие и механики работают с механизмами. Филип подобрал кусок толстого провода и принялся чесать им между лопаток. Что-то заслонило от них светло-оливковое солнце, развернуло в вышине широкие изогнутые крылья, на секунду накрыв всех тенью.

Моз сплюнул.

– Это пращники прикончили гада, а?

Филип разглядывал мертвое чудовище. Эксперты, отслоив светлое мясо, уже добрались до ярких розовых костей. При свете животное казалось немногим меньше, чем выглядело в темноте. На плоской морде так и застыла улыбка, как будто зверь затаил шутку, недоступную убившим его приматам.

– Долго тянули.

– С первого раза промазали, – объяснил Моз. – Я с этим и разбирался, прежде чем сюда выйти. Им пришлось заземлить основной конденсатор и запитать все от аккумулятора. Переусложнили и в то же время сляпали на скорую руку.

Он снова плюнул.

– Потому мы с незапамятных времен и держались огнестрельного оружия, – напомнил Филип. – Тут как с акулами. Если изобрел идеальную машину убийства, зачем что-то менять?

– Да-да, только у нас еще и космические корабли имелись.

Космические корабли, как и ружейные патроны, ушли в прошлое.

– Один койо из химиков говорит: можно получать селитру из местного гуано. Похоже, придется попробовать.

– Первым делом займемся, – авторитетно заявил Моз.

От стаи научников и администраторов отделилась одна женщина. Ростом меньше Филипа, со светло-коричневой кожей и гривой тугих кудряшек – каштановых там, куда не добралась седина. Это она проводила вступительное собеседование, когда они с Мозом пришли сюда из Альфы. На русской фамилии можно было язык сломать, и звучала она как вопль свалившегося с лестницы щенка, так что все ее звали Нами Вэ.

– Моисей. Филип. – Называя по имени, она кивнула каждому. У нее был талант создавать дружескую атмосферу, а в состав этого таланта входила память на имена. – Завтра после ужина будет общее собрание.

– Да? – протянул Филип.

– Обсудим все, что удалось узнать о… – она кивнула на убитое чудовище, – о них. И подумаем, что делать дальше. Важно общее участие.

– Мы вообще-то не совсем ваши, – покачал головой Моз. – Мы на субконтракте, здесь временно.

Филип не понял, то ли он морочил женщину, то ли в самом деле до сих пор считал себя здесь временным. Их обоих. Скорей всего, Моз сам не был на сто процентов уверен. Нами Вэ с готовностью, искренне улыбнулась ему.

– Это важно для каждого, поэтому мы приглашаем всех.

– О’кей, – пожал плечами Моз. – Подумаем. Но что выйдем танцевать, не ждите.

Нами Вэ рассмеялась, словно он сказал что-то забавное, потрепала Моза по плечу и отошла к ремонтникам, возившимся с опрокинутым водоочистителем. Когда она уже не могла их слышать, Моз хихикнул.

– Пожалуй, здесь и так «общее собрание». Думаешь, так можно? Можно, чтобы все вместе определяли, чем заниматься научной группе? Думаешь, могут все решать, что ставить в график, – или решать будут только они?

Кофи улыбнулся, но взгляд был сердитый.

– Типично, а? Внутряки без долбаных собраний ничего решить не способны.

– Мы не пойдем, – сказал Моз и повернулся, обращаясь уже лично к Филипу: – Есть правило. Если внеурочное собрание не одобрено Союзом, мы в нем не участвуем. Этим ублюдкам уступи миллиметр, они километр прихватят.

– Союзом? Ты что, шутишь? – Филип сразу пожалел о вырвавшихся словах.

Моз потемнел, выдвинул челюсть.

– Ты меня послушай. Мы с тобой и есть Союз. И только так. Все это дерьмо ничего не изменит, если мы сами не допустим. А мы ни хрена не допустим. Никогда. Понял?

Кофи смущенно отвел взгляд. Вроде бы Моз не сумасшедший, а вопит тут о правилах профсоюза, будто их контора никуда не делась. Как будто то, что было, имеет хоть какое-то отношение к тому, что есть. Спусти он штаны и начни выплясывать с голой задницей, и то было бы больше связи с существующей реальностью.

Горе странно действует на людей.

Левард, стоя над тушей зверя, оживленно беседовал с полудюжиной научников. Нами Вэ уже обошла половину площади – организуя то, что она там организовывала. А Моз уставился на Филипа в агрессивном молчании – такое, чуть что не так, легко перерастает в драку. Моз был лет на десять моложе и видел в Филипе просто старого механика-астера с сединой в волосах и бороде. Не считал его опасным – Филип немало потрудился, чтобы так оно и оставалось.

– Я тебя услышал, – осторожно ответил Филип. – Не заняться ли нам спасением имущества, а?

Моз еще чуть-чуть выпятил подбородок. Филип представил, как заедет проводом ему по физиономии. И как удивится Моз, прежде чем свалиться. Вместо этого он с преувеличенной покорностью опустил глаза. Кажется, Моза это удовлетворило.

– Куда это Адья запропастилась? – буркнул он и отправился выпускать пар на Адью.

Филип уронил провод на землю и двинулся к руинам мастерской. Кофи пристроился рядом. Помолчав, молодой астер начал:

– Моз, он…

– Да, – согласился Филип. – Многих так заело. Странные времена, да?

– Странные. – Они еще помолчали. – Ты правда пропустишь поселковое собрание из-за правил Союза?

– Нет.

* * *

Иногда сорок лет – долгий срок. А бывает – вовсе не срок. Чаще то и другое сразу. Филип назвался так, как назвался, еще мальчишкой. Чем старше он становился, чем дальше уходило детство, тем непривычнее казалось ему это имя. В пятнадцать лет большинство подписывает первый контракт. А он возглавлял террористические атаки, убивая знакомых и дорогих ему людей. Смотрел, как его мать без скафандра выбрасывается из шлюза в космос. Помог отцу устроить геноцид. Тогда он звался Филипом Инаросом.

А потом отпал от благодати и переименовался в Нагату. Он еще помнил, как мальчишеские грехи представлялись славными добродетелями, но вернуть этого чувства не мог. А потом погиб отец, перевернулась вся правовая и коммерческая система, и он стал всего лишь одним из миллиардов. Никто не знал о его дезертирстве перед решающим сражением. Все документы пропали вместе со Свободным флотом. Став покойником, он получил свободу жить своей жизнью. По крайней мере теоретически. На практике вышло не так просто.

Он был зол и только много лет спустя понял на что. Даже сказанное вслух: «Мой отец был страшным человеком, а я помогал ему совершать страшные дела» – не передавало всей тяжести случившегося. Первую практику он завалил – не давали работать постоянные панические атаки. А имя – Филип Нагата – было слабой защитой. Стоило присмотреться, любой увидел бы, что оно скрывает. И он придумывал себе другие имена и другие биографии. Оскар Даксан. Тир Сэнт. Анджел Морелла. И все равно его снова сносило к Филипу Нагате. Прошлое походило на незаживающую рану. Или на отраву.

Другие складывали жизнь шаг за шагом. Он же всю жизнь спасался от суда, который существовал только у него в воображении. Одного этого хватило ему, чтобы сломаться. В тридцать один год он взял имя Тир Сэнт и полтора года прожил в неофициальной брачной группе на колонистском корабле Союза перевозчиков, ожидая после отставки старшего механика ее места. Однажды утром он обнаружил под собой открывшуюся пропасть страха. Он убил миллиарды людей. Он видел, как умирают друзья. За ним придут – кто придет, он не знал. В первом порту он отказался от прежней маски и скрылся, чтобы начать с нуля. Так и не сумел ничего построить.

Он брался за работы, от которых отказывались другие. Низкая оплата, высокий риск, долгосрочные контакты. Он вербовался на корабли, где не принято было говорить о прошлом. Он уклонялся от разговоров о Марко Инаросе, о Свободном флоте, о бомбардировке Земли. И едва что-то налаживалось, едва возникала опасность что-то приобрести, он обращался в бегство.

Однажды он попробовал читать о пережитом детьми-солдатами, о том, как они преодолевали травму во взрослой жизни. Не дочитав и до половины, он провалился в такую панику, что корабельный медик назначил ему противосудорожные препараты. Больше он не пробовал.

Так быстро прошли сорок лет. С тем же успехом их могла быть тысяча.

«Стихоплет» стал последним в длинной цепочке. Филип Нагата никогда не исчезал так надолго, чтобы его вычеркнули из списков Союза, хотя в его трудовой биографии зияли необъяснимые дыры. Таких биографий миллионы. Душевная болезнь. Пристрастие к наркотикам. Религиозная или романтическая мания. Семейная жизнь и уход из семьи. Для таких изъеденных молью, дырявых карьер существовали тысячи причин. А на кораблях вроде «Стихоплета» для таких, как Филип, всегда находилось местечко. Полностью корабль назывался «Томас Стихоплет», принадлежал он торговой компании с Бара Гаона, обслуживавшей молодые, неоперившиеся колонии. Первые несколько лет Филип не вылезал с корабля, доставлявшего рабочие бригады через полдюжины врат, сгружая людей и оборудование или загружая их для передачи на другие корабли, в другие системы. После наезда Лаконии «Стихоплет», не моргнув глазом, сменил Союз перевозчиков на Ассоциацию Миров. Для любой власти кто-то должен делать паршивую работенку, чем и занимался «Стихоплет».

Филип тогда был счастлив – по крайней мере, не был несчастен. Он бы так и остался в своей норке, если бы не два события. Во-первых, его за что-то невзлюбил старпом. Во-вторых, один из механиков Моза через три недели после входа в систему Джанны свалился с сердечным приступом. Компания искала ему замену и, чтобы не терять времени на лишний переход, предпочла перетянуть кого-нибудь из экипажа «Стихоплета». Филип же хотел убраться с корабля – хотя бы пока старпом не остынет или не переключится с придирками на кого другого, а сила тяжести на планете позволяла Филипу стоять на ногах, не падая в обморок от недостатка кровоснабжения.

Они с Мозом и Диесизет доставили в Альфу солнечную электростанцию и несколько месяцев ее настраивали, устраняли неполадки, помогали местным разобраться с багами. Диесизет осталась в Альфе выявлять утечки, а Филип с Мозом грузовым челноком отправились в Бету и начали все сначала. Филип как сейчас видел взлетающий челнок, возвращающийся в Альфу – в столицу по здешним меркам. Здесь, на краю цивилизации – или за краем, – он ощутил удивительное спокойствие.

Известия из других систем, атака на Лаконию, гибель станции «Медина», жуткие провалы в памяти, накрывавшие и Джанну, – все это он наблюдал из Альфы. И другие, еще более удивительные дела. Неизмеримый во времени отрезок, когда все сознания смазались, смешались, словно по непросохшей картине небрежно провели пальцем, – это было уже в Бете. От того времени у Филипа остались странные, обрывочные воспоминания. Так пытаешься припомнить огромный, не умещающийся в твоем тесном черепе сон.

Когда все пришли в себя, врата исчезли. За несколько недель до срока возвращения «Стихоплета» кольцо, а с ним и корабль пропали навсегда. Кто-то из астрономов высмотрел падение кольца в сторону Солнца по вытянутой эллиптической орбите – будто рука неведомого божества смахнула его с прежнего места. Причины никто на Джанне не знал. И не узнает. Все их нынешние и будущие проблемы приходилось решать здесь.

В одиночку.

* * *

Небо быстро темнело. Красноватый закат окрасил россыпь перистых облаков на западе. Тушу чудовища с площади уволокли, но на месте, где она лежала, все было черно от крови. Над пятном, не замечая людей, гудела туча местных насекомых.

Поселок сильно пострадал, но стараниями строителей и ремонтников ущерб оказался не таким уж большим. Обломки механической мастерской разобрали, технику извлекли и приготовили к повторному использованию. Новый пролом в стене загородили от местной живности. Чудовища бы прошли, но это еще не значило, что в поселок приглашаются все подряд. Общая кухня раздавала миски тофу с рисом и черным соусом – кажется, последнее, что осталось. Филип как раз доедал свою порцию. Миски штамповали в вакуумной установке из выращенных в баке водорослей. Доев тофу, он принялся за миску. Сейчас каждая калория и витамин были на вес золота, и кто-то из научной группы уже предложил принять калорию за основу новой валюты.

На краю площади сидел Джандро со своими, они смеялись и болтали громче всех. Пили они что-то похожее на пиво. Оседлавшего чудовище Джандро принимали как героя и грозу окрестностей. То и другое, по мнению Филипа, было справедливо. Но если за пиво приходится платить, вскакивая на спину чудовища под обстрелом из катапульты, он обойдется водой.

Моза здесь не было. Наверное, засел в комнате, уговаривая себя, что прав насчет Союза. Зато Кофи с горсткой других астеров расположился неподалеку от компании Джандро. Ученые и администраторы кучковались наособицу, кроме Нами Вэ, которая переходила от группы к группе, со всеми заговаривала, трогала кого за локоть, кого за плечо, улыбалась, словно кандидат в депутаты на встрече с избирателями.

Предвечернее солнце опускалось все ниже, облака загорелись золотом, потом потухли, стали серыми. Филип откусил от миски. Она была хрустящей, слоистой и солоноватой, как несладкая пахлава. Он стал жевать, поглядывая на подходящую к нему Нами Вэ.

– Филип, – заговорила та. – Долгий был день. Спасибо, что пришли. Я искренне благодарна всем, кто собрался.

– Моза не будет. Но это ничего такого не значит. Просто он еще не совсем разобрался, понимаете?

Ее улыбка чуточку потускнела.

– Полагаю, это ко всем относится.

– Угу, – согласился Филип.

Она подумала, как бы коснуться его словно невзначай, ничего не придумала и двинулась дальше. Он удивился своему облегчению. Не то чтобы она ему не нравилась. Правда, ее добродушие выглядело подозрительно несокрушимым, но Филипа не она раздражала, а шум разговоров. Раздражал потому, что он прислушивался. Ловил слухом пение чудовищ.

Те пока что молчали.

Левард установил перед собравшимися на площади металлический столик с голографическим проектором. Филип со своего места видел, как шевелит губами начальник научной группы. Репетирует. Пришло, пожалуй, четыре сотни человек. Почти все. Филип переступил с ноги на ногу. Затекли.

Левард неловко выдвинулся вперед, поднял ладони, призывая к тишине. Или требуя тишины.

– Все здесь? – произнес он. Интонация была вопросительной, но ответа он не ждал. – Все? Спасибо, что пришли. Понимаю, нам всем досталось, и начну с того, как я ценю все, что вы сделали.

Закат быстро угасал. Уже трудно было различить лица, однако Филипу показалось, что Нами Вэ чуть качнула головой.

– Мы многому научились. Мы знаем гораздо больше, чем раньше, и это полезное знание.

Он говорил и кивал. Рядом с Филипом кто-то что-то сказал, кто-то засмеялся. Левард улыбнулся шире прежнего.

– Место для Беты выбирали, исходя из многих параметров. Доступность воды. Защищенность от климатических катастроф. И тому подобное.

Он достал ручной терминал, постучал по экрану, оживив проектор. Проявилась чуть расплывчатая топографическая карта долины. Красный шарик величиной с кулак обозначал поселок. Филип подался вперед, рассматривая конфигурацию холмов.

– То, что привлекло сюда нас… – продолжал Левард. Он поймал ритм. Рассуждал, как лектор в университете. – То же самое привлекает местную жизнь. Мы этого ожидали. Биологическое разнообразие для нас тоже плюс. Однако мы не знали, какой величины достигают некоторые представители местной фауны, и не знали, что пускаем корни более или менее на пути их миграции.

Встал кто-то из группы связи, поднял руку.

– То есть чудовища нас не атакуют? Просто… идут своей дорогой?

– Оказалось, что мы построили дома у них в прихожей. Но в таком случае решение представляется довольно очевидным. – Левард повел широкими ладонями, снова постучал по терминалу. Красный шарик Беты слился с зеленым на середине ближайшего склона. – Один из отвергнутых нами предполагаемых участков расположен настолько близко, что мы и без челнока сумеем на него перебраться.

Филип почувствовал, что падает духом. Он оглядел поселок. Жилье и рабочие помещения для четырехсот человек. Утилизаторы, реактор, сеть питания. Все это рассчитывалось на перевозку в трюме колонистского корабля: легко разбиралось и легко собиралось. «Легко» в смысле «возможно, если очень постараться». Он вспомнил, как они с Мозом протягивали кабели, сколько проложили проводов и вакуумных каналов. Если за дело возьмется весь поселок, перемена места займет не так много времени, и все равно Филип от одной мысли почувствовал себя усталым.

Он и не замечал, что Левард продолжает речь, пока ее не оборвали. Джандро, стоя прямо посреди голографической карты, жестом объединил два поселка: существующий и предполагаемый. С чего он начал, Филип не слышал.

– То есть выходит полкилометра вверх, так?

– Верно, – согласился Левард, – но мы рассчитывали грузовой транспорт на полную g. Такое небольшое расстояние тележки вполне выдержат, тем более что мы сможем воспользоваться звериными тропами.

Джандро обвел толпу взглядом. Проглянувшие звезды соперничали с рабочими фонарями и отблеском дисплея. Медленно покачав головой, Джандро скрестил руки на груди.

– Неудачный план, босс.

– Мы провели расчеты, – сказал Левард. – На весь перенос от начала до конца уйдет не более пяти дней.

Филипу и, должно быть, многим из сидевших тут под звездами такая оценка показалась излишне оптимистичной. Вероятно, считали по нижнему пределу, чтобы все бодрее звучало. Однако такой перебор с оптимизмом подрывал доверие и к остальным словам Леварда.

Нами Вэ подошла к столику, с улыбкой протянула ученому руку, словно любезно помогала спуститься с кафедры. Левард, поколебавшись, уступил ей место.

– Вы не могли бы подробнее поделиться вашими соображениями, Алехандро? – начала Нами Вэ. – Решение серьезное, а времени на принятие не так уж много. Если кто-то над ним уже думал, нам важно услышать, что вы надумали. Для того мы и собрались.

Джандро отозвался уже не так задиристо:

– В том-то и дело. Мы договаривались все обсуждать. Все. А теперь забыли. При таких делах всегда есть риск что-то поломать. Износ и потери, да? И это еще если те громадины не застанут нас в процессе. Рассмотрим, сколько ресурсов уйдет на переезд, и сравним, сколько потребуется на защиту того, что есть. На то, чтобы отрыть траншеи. Воткнуть в дно колья. Довести до ума катапульту. Наладить в химической лаборатории производство пороха. А может, и мин. У этих громил тоже кровь течет. Они смертны. Им можно внушить, что с нами шутки плохи.

– Укрепления поначалу обойдутся дешевле, зато потребуют постоянных расходов на поддержание, – возразил Левард. – На смену участка мы потратимся один раз, а потом сможем вернуться к устоявшемуся порядку.

– Если на новом участке не нарвемся на новую неожиданность, как здесь.

– Интересные вопросы, – заметила Нами Вэ.

Поднялся один из обслуживавших восстановительный цикл техников, Джон Ли, Нами кивнула ему.

– Как там с доступом к воде? Мы же не просто так выбирали это место. От чего придется отказаться при переезде?

– На это могу ответить я, – подала голос молодая женщина в куртке научной группы. – Резервный участок расположен на стекающем в долину ручье. По совокупному объему он даст меньше, чем дает нам река, но больше, чем нам требуется в настоящий момент.

– Даже с учетом восстановительного цикла?

– Да, с утилизаторами, гидропонными мощностями, охладителями. И еще станет запасным источником энергии на время, когда закончатся топливные пеллеты для реактора. Ресурса нового участка хватит на все.

Филип слушал и наблюдал, но в дискуссию не вступал. Он большую часть жизни старался избегать внимания, а мнений и без него хватало.

Примерно половина соображений в сущности относилась к чудовищам и путям их миграции. Остальное – к страхам. К страху перед чудовищами. К страху перед отключением врат и последствиями этого отключения. К страху потерять и то малое, что осталось. Все это Филип понимал, потому что разделял эти страхи.

Около полуночи Нами Вэ прервала обсуждение, посоветовав всем выспаться и обдумать услышанное. Утром будет голосование. Филип отстоял очередь к общему туалету, потом, не переодевшись, завалился в койку. Моз смотрел что-то на ручном терминале: человек в ярком красном скафандре вел отработанную до последнего па хореографическую перестрелку. Подразумевалась станция Церера, но декорации больше походили на сеть пещер Каллисто. Филипу пришло в голову, что кроме этих сохраненных в местной системе развлекательных программ других уже не будет. А при повреждении базы данных они лишатся и этого, в красном скафандре.

– Ты был на собрании, – холодновато отметил Моз, когда Филип свернулся под одеялом.

– Был.

– Я говорил тебе не ходить.

– Знаю.

– А ты пошел.

– Угу.

Филип ждал, будет ли продолжение. Он не думал, что Моз возьмется настаивать на своем, но времена теперь такие странные. Случалось, все шло не туда и не так. Он уже решил было, что Моз вернется к недосмотренному фильму или попробует уснуть, когда тот заговорил:

– Не стану тебя обманывать, Нагата. Я должен буду об этом доложить. Если смолчу, а в Союзе узнают, мне самому яйца прищемят.

– Хорошо.

– Хорошо, – эхом отозвался Моз. И добавил: – Возможно, это будет выглядеть не так плохо, если ты поделишься сведениями. Как будто пошел, чтобы присмотреть за этими засранцами. Что там было?

– Обсуждали, переносить ли поселок с дороги монстров или окопаться и попробовать их отпугнуть. Научники за переезд. Техники за то, чтобы держаться. За завтраком будем голосовать.

– Зараза, – ругнулся Моз. – Ну, завтра поглядим.

Филип перевернулся на спину, уставился в гладкий серый потолок. Ему вспомнилась карта Леварда и собравшаяся вокруг Джандро команда. И черное пятно пропитавшей землю крови чудовища. Вспомнились слова матери: «В этой жизни у каждого одно право – право уйти». Вспомнилось, как отец пытался всё и вся вогнать в рамки своего эпического противостояния всему миру. Он представил спокойный, сладкий голос Нами Вэ и сердитое ворчание Джандро и понял, каким будет исход голосования.

– В пользу «держаться и сражаться» многое можно сказать, но голосов на этом не соберешь. Будем переносить поселок.

– Уверен?

– Да, – сказал Филип.

Утро показало, что он был прав. И неправ.

* * *

После голосования Левард с шестерыми из административно-технической группы, включавшей Нами Вэ, отправился обследовать новый участок и ведущие к нему тропы. Остальные взялись за работу. Филип с Мозом, единственные здесь специалисты-электрики, два часа изолировали линии и готовили к отключению переносной реактор. Когда все возможное было сделано, Моз ушел помогать с оборудованием медицинского центра, а Филип присоединился к полудюжине старожилов, разбиравших продовольственные мощности.

Техника была несложной. В глубинах пространства корабельные камбузы на основе воды и энергии культивировали грибки, из которых при подходящем подборе добавок и специй система с большим или меньшим успехом изготавливала широкий диапазон суррогатных продуктов. Бета располагала пятьюдесятью цилиндрическими установками метровой длины, расставленными в стальных стеллажах. Регулировать подачу энергии на них было делом непростым. Конденсаторы дерьмовой конструкции и работали дерьмово, так что не один неопытный пользователь погиб, неправильно прочитав высветившееся на красном экранчике предупреждение. Эту часть работы Филип взял на себя.

Городу хватило бы продовольствия и при половине работающих цилиндров. Цех фабрикаторов лет шесть мог выдавать для них детали на замену. Вроде бы долгий срок – пока Филип не задумался, без чего они останутся на седьмой год. Тут ему показалось, что времени вовсе нет.

Руководил разборкой оборудования Джексон. Непонятно, какого пола, тощий, как астер, но с лаконским выговором. Он прибыл на работу по контракту, как Филип с Мозом, только от другой фирмы. Джексон намеревался разобрать половину установок, смонтировать их на новом месте, а уж потом вернуться за остальными.

– Если раздобудем долбаную тележку для перевозки, – хмуро заметил какой-то ремонтник. – Может, кто-то поищет тележку?

Кто-то – молодой парень по имени Камерон – побежал искать Джандро и его ремонтников. Филип отсоединил клеммы одной установки, но перейти к следующей не успел: Джексон, тронув его за плечо, покачал головой. При других обстоятельствах Филип счел бы его толстые губы и тонкий нос привлекательными. Но плохо скрытое раздражение, с каким всякий раз смотрел на него Джексон, заверяло, что это в любом случае был бы пустой интерес.

– Если не добудем тележек, смысла нет, – сказал Джексон. – Унести эту заразу можно, да только задолбаешься таскать.

Филип хихикнул и отправился оттирать руки. По всему поселку все занимались разборкой имущества. Филип провел здесь всего пару месяцев. Многие прожили в Бете гораздо дольше. И все равно это немножко напоминало разборку старого корабля. Такое же чувство потери.

Он нашел Моза сидящим у медцентра. Одну стену уже сняли, открыв ветру все потроха. Филип вопросительно шевельнул плечом.

– Нужно что-то для крепления, – пояснил Моз. – Такое чувство, что никто не предполагал все здесь разбирать и волочь в гору.

– Что-нибудь придумаем, – заверил Филип.

– Вот Диесизет посмеется, когда сюда попадет, – продолжал Моз. – Пора бы уж придуркам в Альфе наладить рацию, а то обоссутся с прибытием челнока. Все там… – Моз присвистнул сквозь зубы и прихлопнул ладонью, как бы стирая поселок с лица планеты.

Филип сел. Земля была сыровата. Пахло от нее цветочным горшком с цитрусом, с неизменной ноткой туалетного очистителя.

Моз хихикнул себе под нос.

– Да уж. Диесизес посмеется… – и тихо добавил: – Когда закончим здесь, я соберу наших в Альфе. Всю команду. Там устоявшаяся колония. А здесь затея пропащая. Здесь жизни не будет. В Альфе лучше.

Филип покивал ему. Он слышал умоляющую нотку в голосе Моза. И узнавал ее. Так говорили люди, когда внезапно пропадал со связи корабль. Вселенная не отличается добротой. В ней может случиться миллион разных бед. То микрометеорит, то не замеченное вовремя каскадное отключение. Любая колония и станция периодически сталкивается с неожиданностями. Бывает, как видно, что отключается система врат-колец. Целая цивилизация, миллиарды человек, разваливается на кучки по нескольку сотен, которым дотянуть бы до завтра. Если так посмотреть, не скажешь, что у Моза проблемы с психикой. Он просто думает вслух. Не поспевает за вселенной, которая меняется на своей скорости и плевать хотела, кто там отстал.

– Она посмеется, – согласился Филип.

Камерон вернулся к продовольственным капсулам и оживлено толковал о чем-то с Джексоном. О чем – Филип не слышал, но указывал Камерон на север и мотал при этом головой. Филип почесал в затылке, хоть и не чувствовал зуда.

– Эй, – сказал он, – я сейчас вернусь.

– Как хочешь, – отозвался Моз. – Куда бы мне свалить на хрен?

Филип направился к северному концу поселка. Там разбирали постройки и паковали оборудование еще три бригады. Бета решилась переехать, но переезд пока не начался. Даже те ящики и свертки, что были готовы к погрузке, никто не грузил. В ограждении теперь красовались два оставленных чудовищами пролома. Филип шагал не спеша, высматривая, что там обсуждали Джексон с Камероном. Услышал он раньше, чем увидел: шум голосов из-за стены. Не ссора и не смех, но говорили громко. Деловито перекликались. По-рабочему. Филип нашел в ограде место пониже и перелез.

Вот они, тележки. Очутившись за стеной, он услышал, как жужжат и повизгивают моторы – этот визг навел его на мысли, как быть, когда моторы откажут. Пока что все выглядели исправными – тележки катались туда-сюда или стояли на месте. Две почти скрывались под грудами свежевыкопанной земли. На желтом металле темнели потеки грязи. И рабочие, управлявшие тележками, тоже перемазались. Все были с лопатами. А по земле почти на половину ширины поселка протянулась от угла глубокая канава – три метра в ширину, метровой глубины – и вал вынутой земли между рвом и стеной. Густо и на удивление свежо тянуло взрытой почвой.

Филип, руки в карманы, прошелся между рабочими. Все – строители и ремонтники, люди Джандро. Одна женщина, заметив его, отрывисто кивнула – не то приветствуя, не то с вызовом. Филип ответил ей кивком и улыбкой.

– Нагата.

Вид у топающего навстречу Джандро был еще тот. Ноги выше колена в засохшей грязи, грудь и руки тоже. Когда Джандро улыбнулся, Филип заметил выщербленный глазной зуб. Раньше не замечал. Такое состояние было ему очень знакомо. Чувство силы, легкости и острое сознание своей мужественности, пока еще не перешедшее в угрозу.

– Джандро, – отозвался Филип, и, дождавшись в ответ только хмыканья, продолжал: – Много работы.

– Это да. Примерно еще вчетверо по столько. То есть вдвое по ширине и вдвое по глубине. На этой стороне сделаем насыпь. Я прикинул, из земли и той дряни, что здесь вместо травы, можно налепить кирпичей. Кружевные пластины гадов не останавливают, но, если устроить горку покруче, они, как все, предпочтут пойти в обход.

Джандро сопроводил все сказанное кивком и немного подался вперед, взглянул выжидательно. Филип предпочел бы, чтобы вопрос задал кто другой, но здесь кроме него было некому.

– А по плану-то собрались переносить поселок, нет?

– Негодный план. Мы лучше так.

Они еще помолчали, разглядывая удлиняющуюся траншею. Ремонтники шумно перекликались за работой. Филип задумался, как они встретят противоречие с его стороны. Вспомнил слова Моза: «Мы на субподряде». Не то чтобы Моз был прав, но не он созывал общее собрание и не он проводил голосование. Его тут никто ни над чем начальником не выбирал.

Джандро снова переступил с ноги на ногу и расправил плечи. Улыбался он довольно дружелюбно, но дружелюбие держалось на грани. Вроде начинающего подкисать молока.

– Ну-ну, – кивнул Филип и, отвернувшись, побрел в поселок. С ним разошлись несколько человек, направлявшихся в обратную сторону. Новости распространялись. Он шел, не поднимая головы. Ныли челюсти.

Моз с Кофи сидели в медотсеке на керамических ящиках, прислонившись к еще не снятой стене. Моз встретил Филипа взмахом руки – вопросом без слов.

– А вот рудники… – Кофи продолжал начатый разговор. – Пока есть энергия, мы много чего можем. А когда кончатся топливные пеллеты? Останемся без гидропоники. Дрожжевые цистерны работать не будут.

– Кофи остался без сигарет и решил, что мы все умрем.

– Да не только в этом дело, а вообще. Нет патронов к ружьям. В медцентре кончились препараты, наращивающие плотность костей. У безопасников осталось с полдюжины тазеров. Ты думаешь, там наверху позаботятся о тазерах? А фабрикаторы из ничего новые детали не напекут. Принтеры – не волшебная палочка. Для них нужен металл и промышленный пластик. И углерод. А даже разживись мы всем, что нужно, чтобы не помереть с голоду… Надо же еще детей делать!

– Да ты что?

– Нет, серьезно. У нас здесь детишек нет. Самому младшему в Бете двадцать с чем-то. Перемрем все от старости, а продолжать будет некому.

– Ну и хорошо, что нет детей. Они бы, послушав тебя, обмочились со страху. – Моз сплюнул, как точку поставил. – Нам бы для начала не разосраться из-за наследства до дня, когда Альфа наладит рацию и придут известия о разведчиках. И вообще, пока нам нужно-то несколько долбаных тележек. Я не собираюсь тащиться в гору с этой дрянью на горбу. Хоть бы и при четырех десятых.

– Бросал бы уже прятать голову в песок, – посоветовал Филип.

Моз помрачнел.

– Это как понимать?

Филип только головой покачал.

В ближайшие часы поселок затормозил до полного стопа. Бригады, занимавшиеся разборкой, прекратили работу. Груды оборудования больше не росли. Люди тихо, напряженно переговаривались, склонив друг к другу головы. Предвкушение действия, часов, до упора заполненных нужными делами, сменилось тошнотворным ступором. Ремонтники за стеной перекликались чуть громче, чем требовалось, да и смеялись слишком громко.

Ближе к вечеру возвратился Левард со своими. Филип издали, как все, следил за направлявшимися к северной стене Эвелин Альберт и Нами Вэ. У него сжалось в груди, как в детстве в предчувствии неприятностей. Он как раз проверял подключения магнитной катапульты на крыше фабрикаторного цеха: хоть какое-то занятие, когда на месте никак не сиделось.

Он не присутствовал при столкновении Леварда с Джандро, но ему рассказали. Побагровевший Левард орал, что Джандро идет наперекор всему поселку и нарушает планы. Из-за него пропал целый день, и лучше пусть он к утру отчистит тележки и подготовит к работе. Джандро, по словам Кофи, спокойно выслушал, не мешая Леварду тыкать пальцем себе в грудь и орать в лицо. А потом сказал, что план Леварда – негодный план и он, Джандро, не позволит поселку покончить с собой, лишь бы не задеть чувств Леварда. А потом потрепал главу научной группы по голове и пошел себе прочь. Вот этак, на манер старшего брата в ссоре с мальчишкой-младшим.

– Ты бы видел! – благоговейно твердил Кофи. – Это надо было видеть.

– Мне не надо, – сказал Филип. Живот у него ныл, как после пинка. – Мне и здесь хорошо.

Они сидели на лавочке с ножками из катушек от оптоволоконного провода и сиденьем из местного растения с зелеными и голубыми прожилками в светлой древесноподобной массе. Филип, Кофи и Моз. Сидели спиной к стене медцентра, чтобы видеть площадь. Черное пятно почти сошло, и Филип от нечего делать задумался, куда пропала кровь. По всему городку собирались такие же маленькие компании. Отовсюду, как дымом, веяло неуютным предчувствием конфликта – невидимой, но ощутимой вероятной угрозой.

– Говнюк этот Левард, – сказал Моз.

– Оно так, – признал Кофи, – но говнюк, облеченный властью. Вернее сказать, был при власти. Теперь не знаю.

Как оно происходило бы раньше, Филип хорошо представлял. Летящее со скоростью света сообщение, направленный лазерный луч через трансляционные станции передается за кольцо к администрации «Эмерлинг-Восс», там совещаются с представителем Союза, затем компания уполномочивает применить к Джандро и его команде те или иные санкции. Оставить без жалования. Лишить профсоюзных льгот. Возможно, выслать с планеты. Например, на «Стихоплете» или другим кораблем. Отчасти Филип ожидал чего-то в этом роде. Но ничего такого не произошло. Левард составил план, добился согласия поселка – и сорвался. У него за спиной не стояла ни корпорация, ни Союз. Никакие процедуры не действуют. Только сила.

– Ты не поел, – сказал Моз, и Филип спохватился, что это ему.

– Не настолько я голодный.

– Гадость. – Моз шевельнул свою миску. – Что, у нас и соус кончился?

– Ага, – подтвердил Кофи. – Теперь все будет пресно. Баррет из химиков ищет, что можно получить из местных организмов, чтобы на вкус было не совсем дерьмо и не отравиться. За несколько недель, пожалуй, что-то придумает.

– Я инопланетного дерьма жрать не стану, – заявил Моз. – С ума сошли? Здесь у всего не та химия, не наша.

– Кое-что совпадает. И соль – она всюду соль. Надеюсь, найдет и что-то похожее на перец. Или на тмин.

– Когда наладят радиосвязь, Альфа нам что-нибудь пришлет, – сказал Моз. – До тех пор можно и дерьмом прокормиться.

– Это если Альфа еще существует, – возразил Кофи. – Уж очень долго они молчат. И если они не доели свои припасы, как мы свои. Им-то пополнения ждать неоткуда. – Он предъявил свою миску как выставочный образец. – Кроме этого дерьма, никакого дерьма не жди.

У Моза потемнели щеки и натянулись губы.

– А знаешь, что я тебе скажу? Пошел ты!

Он вскочил, втянул голову в плечи и, бормоча под нос, зашагал прочь. Кофи проводил его удивленным взглядом.

– Что это с ним?

– Да все сразу, наверное, – ответил Филип. – Наш корабль. Наша бригада в Альфе. Врата. Много чего, сам понимаешь.

– Все забываю, что вы здесь новенькие, – сказал Кофи. – Бета для вас была просто пересадкой в дороге.

– Ну да.

Кофи зачерпнул еще ложку протеиновых дрожжей и кивнул Филипу.

– Надо есть. Невкусно, но от голода никому еще легче не стало.

Филип двумя пальцами, указательным и средним, подхватил грибковую массу. Густая и липкая кашица не шла в горло, но он все-таки проглотил и сумел сдержать отрыжку.

– Что ты помнишь?

– Кве?

– О том, что было перед закрытием врат.

Кофи кивнул. Речь могла идти об одном-единственном.

– Не знаю. Теперь трудно восстановить. Я работал тут с… по-моему, с водопроводом. А потом я стал другими. Или никем. И ужасно большим. А ты?

– Это было вроде сна, понимаешь? Знаешь, как забываются сны? Вроде как не укладываются в голове. Вот я увидел такой сон…

– А проснулся в долбаном кошмаре?

Филип рассмеялся, и Кофи подхватил его смех.

– Знаешь, в чем самая дрянь? Моз, ясное дело, не в себе. Это я понимаю. Только я и сам все жду «Стихоплета». Или что Диесизес закончит в Альфе и переберется сюда. Или я туда переберусь. Или… Следующий контракт у нас был в системе Тридеви. Контракт на пять бригад по наладке энергоснабжения полумиллионного города. На четыре года. Мы были бы костяком, а другие бригады подключались бы по мере надобности. Я все думаю, как там будет, словно это еще будет. Полмиллиона человек. А теперь тут четыре сотни.

– Те, другие, еще где-то есть.

– Так ли? Не уверен. Может, всех остальных, повсюду, задуло как свечки, а мы одни остались. Откуда нам знать?

– Есть Альфа.

– Возможно.

– Есть разведывательная экспедиция.

– Но ты меня понимаешь?

– Понимаю, – сказал Кофи.

По ту сторону площади Эрик Таннхаузер, низкорослый блондин, такой бледнокожий, что на лбу просвечивали вены, говорил с Миной Ньоку. Качая головой, он сердито тыкал пальцем в лицо высокой женщины. Рядом возникла Нами Вэ, и Таннхаузер переключился, изливая свое возмущение невесть чем уже на нее. Филип попытался отправить в рот еще порцию пищи, но не сумел себя заставить.

– Как думаешь, будут переголосовывать? – спросил он.

Кофи пожал плечами.

– Если будут, ставлю половину недельной получки, что выиграет Джандро. Ты бы его видел! Левард брызгал слюной, как промокший кот, а Джандро и ухом не повел. И вообще, голосуй не голосуй, мы остаемся. Отстоим свою землю.

– Может, отстаивать и не придется. Может, те животные уже нас миновали. Прошли дальше.

– Или отрастили крылья и учатся пыхать огнем. На этой планете разве скажешь? – Кофи опустошил миску и выставил ее напоказ. – Чувствую, мне все это надоест до усрачки.

После ужина Моз домой не вернулся. Филип лежал на спине, подложив вместо подушки под голову ладонь, дожидался сна, а сон все не приходил. Стоило задремать, от любого еле слышного звука в кровь выбрасывался адреналин и выдергивал из полудремы. Он даже не взялся бы сказать, о чем тревожится. Слишком много было поводов.

Так и не уснув, он стал думать о Джандро. Представил его стычку с Левардом по описанию Кофи. И встроил в эту сцену себя. Узел в животе затягивался все туже. Джандро широко, угрожающе улыбался. Он герой. Он оседлал чудовище. Он, пожалуй, спас поселок, направив животное на площадь, под выстрел катапульты. Филип не помнил, кто это сказал, но, когда был много моложе, слышал от кого-то, что запасать деньги на случай обрушения экономики – негодный план. Как знать, по какому все пойдет сценарию и что превратится в бессмысленные, никому не интересные цифры на счету. Тогда понадобятся пули и спиртное, а не наличные. При апокалипсисе пули и спиртное становятся единственной валютой. Этот кто-то был прав. Бете и то и другое бы очень не помешало.

Но тот полузабытый мудрец говорил не про Бету. Они тогда обсуждали бомбардировку Земли. Речь шла о миллиардах людей, убитых Филипом. Филипом и его отцом. Он задумался, не бродит ли сейчас Моз по поселку в поисках умника, способного собрать самогонный аппарат. Такие в Бете скоро станут богачами. Пока кто-то другой не наделает пуль и не отберет богатство себе.

Он выругался в темноту и вытащил себя из койки. Комбинезон у него провонял. Завтра надо будет сходить к реке, отмыть хоть как-то, но в этот вечер пришлось натягивать скользкую, липкую одежду, и, одевшись, он почувствовал себя грязным. В ночное небо высыпали звезды, и острый запах вскопанной земли с севера стал гуще. Филип не знал, что так пахнет, и никто, наверное, не знал. Он засунул руки в карманы, повесил голову и пошел от дома.

Собирайся чудовища явиться и в эту ночь, уже завели бы свою песню. Он тогда был бы сейчас на северной окраине с факелом в руке. Вместе с Джандро, Левардом и остальными. Хреново, что по такому приходится тосковать. Но они хоть были бы на одной стороне.

Может, еще и будут. Или все изменилось. Он задумался, станет ли Джандро снова рисковать собой за поселок, и попытается ли Левард его остановить, как в прошлый раз. Сейчас представить такое стало труднее.

Ветерок холодил щеки, и сила тяжести была не так велика, чтобы заныли суставы. Здесь и сейчас поселок сиял огоньками. Местные насекомые, привлеченные светом, сбивались в гудящие облачка. Он слышал кое-где голоса, но не громкие, не сердитые. Люди просто разговаривали. Кто-то смеялся. Можно не сомневаться, что пара-другая занята сексом. Звуки человеческой жизни. Здесь было просторней, чем на корабле, но он не мог отогнать чувства, что шагает по прогулочной палубе. Легко было вообразить Бету старым колонистским кораблем, ускоряющимся сквозь долгую тьму. Так оно ощущалось. Планета – просто корабль необычной конструкции и вращается в привычном Филипу с детства вакууме. Жители поселка – команда и пассажиры, их судьба зависит от корабельного жизнеобеспечения и тяги двигателя. Пусть они сталкиваются с другими трудностями и опасностями: в космосе не было грузных улыбчивых чудовищ. Зато были микрометеориты и вечно рвущийся внутрь беспощадный вакуум.

И задачи те же: обеспечивать снабжение продовольствием. И восстановление запаса питьевой воды. Не вскипятиться в накопившемся тепле собственных тел. Выжить. Всюду одна работа: выживать.

Он обошел полный круг, и узел в животе немного распустился. Сквозь напряжение и страхи проступала дневная усталость. Ему уже мерещился сон.

Моз лежал в своей койке, тихо похрапывал. Филип в темноте разделся до белья и забрался в свою. Моз что-то пробормотал, но невнятно и снова затих. Тело у Филипа отяжелело, койка давила на него снизу, вздымалась, словно планета шла под ускорением. Левард и Джандро, Нами Вэ и улыбчивые чудовища никуда не делись, плавали в его мыслях отголосками с других палуб. Он мог их не замечать. Отпустить. Закрыв глаза, он предоставил их самим себе. Даже легкий спазм от голода не отогнал сон.

Филип спал и впервые за десять с лишним лет видел во сне отца.

* * *

– Мы их нашли!

– Кого? – спросил Джексон.

– Тех громадин. Чудовищ, – пояснил Камерон, от радости чуть не подскакивая на месте.

Джексон поймал взгляд Филипа, обозначив без слов: «Ты не доделаешь работу, пока я тут разбираюсь?» Филип, утерев лоб, кивнул в смысле – могу.

Джексон, крякнув, встал с места. Сегодня они собирали разобранную вчера пищевую установку. Почти все цилиндры вернулись на свои подставки, и половине уже подключили питание. Собирать получалось медленнее, чем разбирать. Филип догадывался, что так оно обычно и бывает.

– Так о чем это ты толкуешь? – спросил Джексон.

– Мухаммед Кляйн… Жирный Мухаммед, а не тот, что с кривым носом. Он установил на разведдроны химические датчики. Раньше чудовищ не получалось выследить, потому что за ними идут другие виды. Маленькие животные вроде птиц подбирают всякое с развороченной теми тварями земли. И вроде как заметают следы. Только все равно остались выделения аммиака там, где они впадают в спячку, или что они там делают. И мы их нашли.

Филип взял конденсатор – плоскую красную коробочку чуть больше ладони – и трижды проверил заряд, прежде чем вставить прибор в основание цилиндра. Он во все уши слушал Камерона. Итак, от следа громадин несет аммиаком. Как от свежеотмытого туалета. Значит, есть способ заранее предсказывать нашествия.

Джонсон сплюнул на землю.

– И где они?

– Всюду. К северу от нас. К югу от нас. По всей долине.

Филип с Джексоном переглянулись.

– Все доделать не сумею, но с первой стадией справлюсь, – сказал Филип. – В смысле, вам бы надо пойти заняться обороной.

– Хорошо бы, – согласился Джексон.

– Угу.

Джексон обтер ладони об живот – как будто они от этого стали чище – и ушел с Камероном к научникам. Филип взгромоздил на место следующий цилиндр и, придерживая одной рукой, загнал болты. Без второй пары рук было неудобно, но не так уж плохо. При полной g он бы не справился.

Тем же самым занимался народ по всему поселку. Фальстарт все оставил полуразобранным. Или полусобранным. Зависит от точки зрения. Небо светилось едва ли не изумрудной зеленью. На западе клубились белоснежные облака, так высоко, словно решили выйти на орбиту. Филип старался на них не смотреть. Он уже не паниковал, лишившись защиты корабельной обшивки, но облачная гряда заставляла вспомнить о масштабах планеты. Странное дело: в космосе, среди расстояний, несравнимых с самыми дальними на планете, ему было уютнее – лишь бы вокруг держался крошечный стальной пузырек. Наверное, тут дело тоже в точке зрения. Вселенная всюду одинаково огромна. Штука в том, чтобы видеть не больше, чем способен выдержать в данный момент, и знать, куда смотреть.

Он докрутил последний винт, убедился, что все закреплено, и потянулся за новым конденсатором. Этот еще держал заряд, так что Филип установил цикл безопасного заземления с минутной задержкой. Леварда он услышал издалека:

– Поставьте на место. Она не ваша!

Филип наклонился вперед, чтобы лучше видеть. Они подходили с восточной окраины, двигались по проходу между зданиями, где за долгие месяцы успели вытоптать все, что росло, и утрамбовать землю. На улицу еще не тянуло, но потянет, дай только срок. Двое мужчин в униформе ремонтников толкали перед собой ручную тележку. Невысокую, с колесами в толщину больше высоты, похожую на желтый стальной контейнер на колесиках. Глава научной группы спешил следом, вздернув подбородок и вскидывая колени, как на парадном марше. Сердитым Филип его и раньше видал. А вот таким смешным впервые. Ремонтники улыбались и хихикали себе под нос.

– Стойте! – орал Левард. – Она нам нужна! Не имеете права так просто забирать!

Тот из ремонтников, что повыше, нагнулся к уху второго и что-то тихо сказал. Второй усмехнулся. Смешок был недобрым. Кое-кто задержался у следующего здания – посмотреть. Левард со сдавленным криком метнулся вперед. Ухватил тележку за задний конец и дернул на себя. Тележка вздыбилась, и ремонтники перестали смеяться. Уронив ручку наземь, они развернулись. Маленький растопырил руки, старясь казаться больше.

– Что за херня, койо? – спросил он, и Филипа пробрал страх. Этот тон был ему знаком. Может, Левард не знал, что он предвещает, а Филип знал.

– Это, – Левард ткнул в тележку пальцем, – имущество биолаборатории. Это не строительное оборудование. Не имеете права захватывать все, что вам вздумается.

Высокий изобразил печаль. И заговорил тоненьким, издевательски распевным голоском:

– О-ох! Не строительное оборудование! Неужто? Как жаль. Как мы сердимся… – Оборвав речь, он усмехнулся, шагнул к Леварду и произнес обычным своим басом: – Чем мы скажем, тем она и будет.

– Верните на место! – приказал Левард. Но он уже дрогнул. Начинал понимать, что происходит.

– А то что? – осведомился коротышка.

– О чем вы говорите?

– Я говорю: «А то что?» Что ты нам сделаешь, если не вернем, а?

Посмотрев вокруг, Левард заметил направленные на него взгляды. Филип ощущал его унижение так, словно вошел в резонанс. Будто они опять очутились в общем сновидении. Как свое унижение. Левард шагнул вперед, снова потянулся к тележке, решившись сам увести ее на место. Высокий обеими руками толкнул его в грудь. При слабом тяготении падение растянулось на несколько секунд. Падая, Левард взбрыкнул ногами в воздухе. Приземление выбило из него дух. Коротышка со смехом склонился над ним, сжал кулаки.

– Эй! – крикнул Филип. Короткий оклик, но жесткий. Резкий. Он заставил ремонтников обернуться. «Ну, и хрен с ним», – подумал Филип, вставая. Поздно было размышлять, охота ли ему вмешиваться. Уже вмешался. И, шагая навстречу тем двоим, он, в сущности, не жалел о сделанном.

Высокий напоказ всем смерил Филипа взглядом.

– Вы с ним дружки, а?

– Я с ним незнаком, – сказал Филип. – Я здесь временно.

– Так о чем речь, временный?

Левард у них за спиной поднимался на ноги. В глазах у него наконец проступил настоящий испуг. Филип оценил мужчин. Оба моложе него. И росли в гравитационном колодце, по сложению видно. В драке они его запинают. Благоразумнее было бы отступить. Он не чувствовал склонности к благоразумию.

Все вокруг побросали работу. Применение силы против Леварда их потрясло, но при таких обстоятельствах этого можно было ожидать. А новый участник стал неожиданностью. Если не справится, пусть глядит в оба.

– Просто интересуюсь, как бы вам понравилось, если бы я без спросу брал ваш инструмент, – сказал Филип. В памяти у него прозвучал голос Моза: «Мы и есть Союз». Смешно, но что ему еще оставалось? – Джандро с ним рассорился, так это меня не касается. Мне плевать, кто кого любит. Мое дело – работать. Но если вам что-то требуется, существуют правила Союза, как это получить. Не так.

– Союза? – наставив к нему ухо, проговорил коротышка.

В этот момент Филип не сомневался, что тот на него бросится. Что без кулаков не обойдется. Ему не было страшно. Ему этого хотелось. Внутри жила память детства, подростковых лет, когда он возглавлял атаку на марсианские верфи. Видел, как умирают солдаты, вражеские и свои. Он помнил тот восторг. И больше того, снова его ощущал, хотя и самую малость. Должно быть, коротышка заметил в нем перемену, потому что вдруг смешался и попятился на полшага.

– Он прав, Эйлин, – сказал возникший рядом с ним Джексон. – Ты сам знаешь.

Высокий театрально пожал плечами. Видимо, он и был Эйлин. Право, Филипу пора уже заучить имена.

– Как скажешь, Джек.

– Скажу, что скажу, – ответил ему Джексон. – Здесь рабочий участок, а не детская площадка. Занимайтесь делом, чтоб вас.

Когда ремонтники снова повернулись к тележке, Левард уже скрылся. Никто о нем не вспомнил. Рабочие просто взялись за ручку и поволокли тележку на север. Филип проводил их взглядом.

– Ну, ты мужик, Нагата, – заметил Джексон, когда те уже не могли его услышать. – Отдаю тебе должное. Только бесплатный совет: не лезь в эти дела.

– Услышал, – ответил Филип. – Подменишь меня ненадолго, ладно?

– У тебя дела?

– Да, – сказал он и добавил: – Не давай Камерону…

– С подключениями дождемся тебя. Не дураки, – обещал Джексон. – Только… ты поосторожней.

В офисе Нами Вэ он не бывал с тех пор, как они с Мозом сошли с челнока. В тот раз они получали рабочее задание, направление на жилье, подтверждали все, заранее подтвержденное договорами корпорации, и прослушали обзор местной юридической практики. Филип тогда не уделил этому особого внимания.

Место осталось тем же. Зеленые с серым блочные стены, маленькое окно и легкий металлический стол. И все мелкие подробности, которые он увидел только сейчас, должно быть, присутствовали и раньше. Портрет темноволосого мужчины с узкой бородкой в серебристой рамке на столе. Вазочка с местными цветами в углу. Скромное серебряное распятие на стене. Хотя Нами Вэ не проявляла особого благочестия, он не удивился.

И женщина тоже не изменилась. Он держал в памяти свое представление о ней, но, слушая ее сейчас и отмечая, как она его слушает, находил не так много совпадений. Она представлялась ему профессионально, безлично привлекательной, с мягким взглядом и жесткой улыбкой человека, чья работа – вопреки очевидности заверять, что все хорошо. На самом деле ее лицо было куда более выразительным, и паутинка морщинок у губ и в уголках глаз одинаково легко показывала и печаль, и смех. В каштановых волосах сквозила седина, но их цвет оказался теплей, чем ему помнилось. Филипу вдруг захотелось ей понравиться.

– Сэр, – начала она, указывая на шаткий стул перед своим столом.

Он сел и развел руки в астерском жесте, означавшем: «переходим к делу».

– Вы здесь администратор. Не знаю, что тут заваривается, но оно не по мне.

Он ожидал услышать: «А что я могла сделать?» Это был бы законный вопрос. К ее чести, она склонилась к Филипу, оперлась локтями на стол, поджала губы.

– Он не пострадал?

– Не знаю, – ответил Филип. – У него надо спрашивать. Они сбили его с ног.

– Но Алехандро там не было.

– Они его подчиненные. Иногда люди опускаются до такого. Если драки входят в обыкновение, обратного пути уже нет. Это…

– Неуважение. – Голос Нами Вэ лишился обычной приятности. Ее сменила усталость. И, пожалуй, капелька черного юмора. – Это неуважение.

– И большая проблема. Кто-то должен что-то предпринять для ее решения.

– И этот кто-то – я, – горестно заключила она. – Спасибо, Филип. Возможно, мне снова понадобится ваша помощь. Но я вас поняла и отнесусь к делу со всей серьезностью.

– Хватит ли?

Она недоуменно нахмурилась.

– Я хотел сказать, – объяснил Филип, – прислушается ли к вам Джандро? Прежде перевес был на вашей стороне, но тогда за вами стояла компания. А за мной Союз. У нас было… а теперь станет ли он слушать?

– Мы этим займемся, – проговорила она так уверенно, что он почти сумел убедить себя, что получил ответ на свой вопрос.

– Вы не понимаете, что он собой представляет. – Филип постарался, чтобы его досада не проявилась в голосе.

К его удивлению, Нами Вэ не отмахнулась. Увидела в его лице что-то такое, что заставило ее помрачнеть и откинуться в кресле.

– Скажите, Филип…

– Такие, как он… – начал он и осекся. – Таким был мой отец. Сильный. Уверенный. Люди его любили и добивались его любви. Хотели перенять хоть кроху его уверенности. И, добиваясь, чтобы он их заметил, творили ужасные вещи.

– Например? – спросила она.

Филип не отвечал. Поймал себя на том, что не может взглянуть ей в глаза. Она кивнула с улыбкой и указала на распятие.

– Моя мать была святая, – сказала она. Филип не понял, не сарказм ли это. – Когда она несколько лет назад умерла, думаю, многие в нашей колонии дивились, как солнце не померкло.

– Жаль, что я ее не знал.

– Теперь легко говорить, – со смешком ответила Нами, – но иметь дело с таким неравнодушным, так старающимся спасти тебя от тебя же человеком бывает чертовски утомительно.

– Мне что, выбирать между ними? Поскольку…

– Послушайте, – продолжала Нами, – мне ни к чему знать, какими способами отец отравлял вам жизнь, и я не стану объяснять, что поломала во мне жизнь со святой Анной. Не будем мериться страданиями. Просто все дело в том, что наши родители иногда перекладывают на нас свою ношу, даже не желая того, а нам приходится тащить ее до конца жизни, и ничего тут не поделаешь. Но и вам, и мне все равно нужно решать, как нам ее нести.

Она дотянулась через стол, взяла его за руку. Ладонь у нее была теплая и сухая. И грустная улыбка в то же время утешала. От этого Филипу захотелось на нее наорать.

– Это все просто прекрасно, но не решает проблемы с Джандро, – сказал он и выдернул руку – хотел как-то нарушить интимность минуты и едва ли не с удовольствием увидел, как погасла ее улыбка.

– Понимаю, – ответила она.

Филип вскочил со стула и рванулся к двери, налетел, выходя, плечом на косяк. За дверью ее кабинета, в поселке, все выглядело иначе. Он не взялся бы сказать, правда ли вслед ему оборачиваются, увидев младшего электрика в новом свете, или ему мерещится. В груди давило, как бывало, когда удалишься от своего корабля без достаточного запаса воздуха в баллонах. Он заметил, что подскакивает на каждом шагу – слишком сильно бьет подошвами в землю.

Моз ждал его у пищевой установки, стоял, скрестив руки на груди. С запада наползли тучи, и в воздухе пахло дождем. Джексона с Камероном не было, хотя их инструмент остался на месте – как будто Моз попросил их ненадолго отойти. Филип прислонился спиной к стальным стеллажам и заснул руки в карманы.

– Какого черта, Нагата? – В тихом голосе Моза слышался звон. Или страх. – Ты зачем втягиваешь нас в их проблемы? Чего добиваешься?

– Нам здесь жить. Некоторое время точно, а может, и долго. Их проблемы не только их касаются.

– Ерунда!

– Нет, – ответил Филип так, что Моз попятился, будто от оплеухи. – Я таких, как Джандро, знаю. Все напуганы, цепляют друг друга, да? И тут появляется большой сильный человек. Похоже, что он верит в себя. И все, что гложет вам душу, его вроде как не гложет. И, да, у него есть команда. И все пристраиваются к нему, и тогда начинаются плохие дела. Хуже не бывает.

Моз прокашлялся, но Филип не дал ему заговорить.

– Здесь происходит что-то в этом роде. Нельзя допустить лавины. Одобрим такое сейчас – одобрим навсегда. Дырку в плотине забивают, пока она маленькая, а когда станет большой, плохо будет.

– И ты вообразил, что все исправишь?

– Я распознал проблему. Представил ее администрации. Но там не те люди. Они не знают, как с ней разобраться.

– И что же там за люди? – поинтересовался Моз.

– Мягкие, – сказал Филип. – Они там мягкие.

– Так может, не надо выискивать здесь самого крутого сукина сына и делать его своим врагом?

– Так уж оно бывает, Моз. Если никто против него не встанет сейчас, так никто и не встанет вообще.

– Не знаю, что у тебя там за личностные проблемы, – заявил Моз, – и мне на них насрать. Я как начальник требую, чтобы ты не вмешивался в местные передряги. Нам здесь только время отбыть до возращения в Альфу, к Диесизет.

– А если я пошлю тебя на хрен? Скажу, что твои правила отменились, и буду делать, что хочу, – тогда как, Моз? Окажись я вроде Джандро – что предпримешь? Как меня остановишь? Мы ведь оба понимаем, что за твоей спиной уже нет Союза, а с местными добрячками ты меня не путай, койо.

Моз оскалился так, что морщины пролегли на щеках.

– Это уж из рук вон, Нагата, – произнес он, нацелив палец прямо в грудь Филипу. – Совершенно из рук вон.

Но с этим он и ушел. А что ему оставалось? Филип повернулся к цилиндрам. Надо было до грозы взгромоздить их на места и установить стену.

* * *

Филип шел, как плыл. Дождевые капли в слабой гравитации падали не быстро и успевали слиться в немилосердно густой туман, разбитый шариками воды. Где-то за дождевой завесой садилось солнце. Это было видно лишь по тому, как медленно темнел мир вокруг.

Площадь не опустела. Там было несколько зданий с откидными стенами, и под ними, как под навесами, собирался в непогоду народ. Лужицы света напоминали огоньки уличного транспорта, виденного Филипом только на картинках. Он миновал место, где разбирали на части чудовище. Теперь даже вблизи не найти было следов крови, но ему почудился непривычный запашок, вроде запаха раскаленного железа.

До здания администрации он добрался промокшим насквозь. Постучался, и Нами Вэ пригласила его войти. За час после его ухода отсюда вынесли металлический стол и расставили кружком стулья. Как для собрания небольшой группы поддержки.

Левард сидел спиной к двери. Джандро – напротив, расставив колени и растопырив локти, пристроив их на спинки соседних стульев. Нами Вэ вернулась к роли лощеного улыбчивого профессионала. Филип с удивлением отметил, что жалеет об этом.

– Привет, Нагата, – бросил ему Джандро.

– Ойе, Джандро, – отозвался Филип и повернулся к Нами Вэ: – Вы меня звали?

– И благодарю, что пришли, – сказала она, предлагая ему занять свободное место. – Есть несколько вопросов относительно сегодняшнего происшествия. Я надеялась, что вы поможете нам, рассказав, что запомнили.

Джандро обратил свою улыбку в пространство между Филипом и Левардом. Тот сцепил руки на груди.

– Да, – согласился Филип, – конечно.

Он заново изложил всю историю. Левард, тележка, толчок. Поддержка Джексона. Рассказывая, он ни на кого не смотрел, но и головы не опускал. Уставил взгляд в точку на стене. Закончив, пожал плечами.

– Так-так, – откликнулась Нами Вэ. – Не совсем сходится с вашими впечатлениями, Левард.

– Это было нападение, – ответил ученый. – Какая разница, сколько раз меня ударили? Нападение есть нападение!

– Бывает, что так, а бывает, и нет, – сказал Джандро. – Тебе случалось драться, Нагата?

Филипа окатила изнутри холодная волна. Шум дождя словно затих.

– Почему спрашиваешь?

– Знаешь, что такое драка? Видел когда-нибудь, как кто-то действительно старается кому-то повредить? Ты смотришь: двое ссорятся. Доходит до рук. Если ты не бывал в настоящей драке, можно перепутать. Увидеть то, чего не было.

Филип сказал: «Я бывал в драке», но сказал слишком тихо, и голос Нами Вэ его перекрыл:

– Так или иначе, ясно, что мы перешли черту. И кто в этом участвовал, известно, так что вопрос теперь – как жить дальше. Джандро, это ваши люди. Они и должны все исправить.

Филип заметил усмешку в глазах Джандро и в уголке его губ.

– Да, ладно. Я их заставлю извиниться, не сомневайтесь.

– И вернуть тележку, – напомнила Нами Вэ.

– И тележку получит, если она ему так нужна.

– И, Левард… – Нами Вэ повернулась к главе научной группы. – Мне кажется, для всех будет лучше, если вы и кто-нибудь из вашей команды поможете в строительстве укреплений.

Холодная волна в груди у Филипа качнулась, подступила к горлу.

– А как же голосование? – На него уставились три пары глаз. – Мы проголосовали за перенос поселка. Как насчет этого голосования?

– Да! – Левард махнул Филипу широкой ладонью. – Вот именно!

– Это уже позади, – ответила Нами Вэ. – Левард? Ради блага поселка.

– Мы вам подберем работу полегче, – пообещал Джандро. – Вам понравится.

Левард сжал тонкие, бескровные губы, молча встал и вышел. Когда дверь закрылась, Джандро хихикнул. Знал, что победил. И Филип тоже знал.

– Вы должны держать своих людей в рамках, – говорила где-то справа от Филипа Нами Вэ. Ему казалось, она очень далеко. – Сейчас крайне необходимо, чтобы население трудилось дружно.

– А как же, – согласился Джандро. – Пока трудятся над тем, над чем надо, все будет дружно.

Филип встал, заставил себя кивнуть обоим и вышел. Что-то с ним было не так, но что – он не понимал. То ли подташнивало, то ли голова кружилась. Вернее, ни то, ни другое. Что-то еще, знакомое, хоть он и не мог подобрать ему названия. Он уже переживал такое раньше.

Многие навесы на площади успели опустить. Дождь стал холодней и мельче. Филип вслушался, не поют ли сквозь его шум чудовища, но шорох капель скрывал все звуки. Если надвигается беда, кто-то должен предупредить. А беда придет, если не сегодня, так в скором времени. С каждой спокойной ночью увеличивалась вероятность, что все произойдет в следующую. И это тоже казалось Филипу знакомым.

Моз сидел на своей койке. Он до пупа расстегнул молнию комбинезона, глаза у него покраснели и заплыли. Филипу не нужен был запах перегара, чтобы понять: Моз пьян. Отыскал наконец перегонный аппарат, собранный предприимчивым будущим богатеем.

Филип сел на свою койку, откинулся на стену. Одежда у него промокла, с волос текло за шиворот. Он не обращал внимания, течет себе и течет.

– Тебе полотенце нужно, Нагата, – сказал Моз и, не дождавшись ответа, вытащил из кармана стальную фляжку. Потянулся, поставил ее к ногам Филипа. – Тут один биохимик гонит джин. Не настоящий, конечно, но похоже. Хорош. Тоника нет, зато у него правильный… – Он поискал слова, не нашел. – Хороший джин.

– Спасибо, – чужим голосом отозвался Филип.

Моз сцепил пальцы и уставился на свои ладони, как на нерешенную головоломку.

– И еще, я… э-э, хотел извиниться. Понимаешь, держал в себе, но все это… Все, что было… Я-то привык, что справляюсь с работой. Знаю свое дело.

– Все нормально.

– Отрицание. Так это называется, а? Просто… я не могу… – Он засипел. Смеялся, плакал или просто захлебывался воздухом. Филип ждал, глядя, как белеют у Моза костяшки пережатых пальцев. Наконец сипение прекратилось. – Никого не дождемся. Ни кораблей, ни челноков. Врат нет. Не знаю, что там с Альфой. За это время они наверняка починили бы рацию. Мы одни остались. Дерьмовый городишко, и ничего больше.

Все так и было, и далеко не первый день. И все равно странно было слышать, как Моз вслух выдает тайну, давно известную обоим.

– Тем важнее то, что здесь, – сказал Филип.

– Я, если стану слишком много думать, делать ничего не смогу. Беру в руки клемму, а думаю: вдруг сломаю? Новой-то взять неоткуда. Я ее раздолбаю, а она потом окажется нужна? Чтобы тут что-то получилось, должны сойтись тысячи мелочей. А чтобы все развалилось, хватит одной или двух.

Филип откупорил флягу, сделал глоток. На джин не похоже, но недурно. Он рукавом вытер горлышко и вернул флягу хозяину. Моз расцепил пальцы, чтобы ее взять. На суставах появились вмятины. Филип смотрел, как ходит при глотках его горло. Оставил он не много.

– Хватит одного, – повторил Моз. – Что-то одно пойдет не так, и всем конец. Мы здесь одни, и мы тоже умрем. Никто и не узнает.

– Могло быть хуже.

Моз поднял плавающий взгляд, нашел лицо Филипа. Дождь перестал, и стала слышна перекличка местных насекомых – вроде шума неисправного компрессора. Филип взглянул на Моза и заговорил: ему казалось, это говорит засевший в нем холод:

– Что меня пугает, Моз. Не поломки и не смерть. А если мы все раздолбаем и выживем? Мы тут что-то заканчиваем, это точно. Но, может, что-то и начинаем. Может, из нас вырастет целый новый мир. Целая планета, какой была когда-то Земля. Сотни поколений. Миллиарды людей – и все из того, что мы тут начинаем. А мы им все испортим.

– Не понял?

– Что, если мы тут будем продолжать, как люди всегда жили? То же дерьмо. Отдадим власть наглым лжецам, как всегда отдавали. Станем срезать те же углы. Поддаваться на то же лицемерие. Устроим то же дерьмо, какое привело нас сюда. Это хуже. По мне, это хуже.

– Я просто хотел извиниться, что так себя вел, – проговорил Моз. Новый поворот беседы сбил его с толку. – Я пытался держаться, да все равно прорвалось.

– Сейчас со всеми так, – ответил Филип. – И я тоже прощу прощения. Жаль, что так вышло.

Тут Моз расплакался. Не сипел, а тяжело, натужно всхлипывал. Филип пересел к нему, обнял мокрой рукой за плечи и прижимал к себе, пока горе, достигнув вершины, не отступило. Тогда он опустил Моза на койку, укрыл одеялом, и тот мгновенно уснул. Филип подхватил фляжку, завинтил пробку и уложил к себе на подушку, вроде как спать.

По дороге к бараку ремонтников он сделал одну остановку.

Джандро со своими людьми занимал два маленьких блочных домика на западной окраине поселка. В одном было стандартное общежитие с четырехъярусными койками вдоль стен. Во втором, кроме двух раскладушек, на каких спали и Моз с Филипом, стояло множество шкафов. Перед общежитием собралась компания, устроились при свете полудюжины факелов. Филип узнал длинные металлические стержни с острыми спицами на концах – их в прошлый раз использовали против монстров. А вот навернутый на концы восковой мох, похоже, усовершенствовали. Огонь дольше держался.

Он насчитал в мерцающем сиянии десять человек, в основном мужчин. Джандро привалился спиной к стене так, что его стул опирался только на две ножки. Бригадир расположился в центре, будто какой-нибудь король или знаменитость. Филип шагнул на свет, голоса и смех оборвались. Среди собравшихся был Кофи, но от приветствия астер воздержался. Понятное дело. Филип сам не знал, как поступил бы, поменяйся они местами. Вернее, знал, потому и прощал Кофи его молодость и трусость. Еще он заметил двоих, угнавших у Леварда тележку. Эти держались невозмутимо, как змеи.

Джандро взглянул на него искоса.

– Нагата? – заговорил он. – Тебе еще спать не пора?

Кто-то злобно ухмыльнулся, но Филип нацепил на лицо улыбочку, словно принял обиду за шутку. Словно готов был глотать дерьмо мелких унижений. Это он умел. Один из немногих полезных уроков, преподанных ему отцом.

– Пожалуй, что пора. Только вот мысли спать не дают.

– Да? – Джандро медленно опустил свой стул на четыре ножки.

Филип отвел глаза, демонстрируя покорность. Холод в груди – это была ярость.

– Насчет того разговора, – продолжал Филип. – С Нами Вэ. Про общее благо, помнишь? Благо всего поселка.

– Да, был такой разговор.

– Я подумал, что надо бы разрядить атмосферу.

– Ты против меня не выступал. Хотя Эйлин с Юрием, может, малость обижены.

Филип окинул взглядом двух «тележечников».

– Привет, Эйлин. Привет, Юрий.

– Привет, Временный, – отозвался Юрий. Джандро неодобрительно хмыкнул, и Юрий отвел взгляд. Как провинившийся.

– Я просто хотел сказать… – Филип собирался извиняться, но холод в груди не дал выговорить заготовленные слова. Ложь была слишком велика, застревала в горле. – Я просто хотел все уладить. Сделать лучше, чем было.

Те двое оглянулись на Джандро, бессознательно равняясь на его реакцию. Все это было так знакомо, что Филип будто видел на их месте Сина и Карал, Вингза, Чучу и Эндрю. Призраки его проигранной войны. Оставшихся за спиной мертвецов.

– Тебя начальник прислал? – спросил Джандро.

– Моз? Нет. Просто… следую велениям совести. И еще – вот. Пригодится, ага?

Доставая из кармана красную коробочку, он сдвинул защитный резиновый чехол. И протянул, не забывая, что нельзя одновременно касаться разъема и корпуса. Коробочка была чуть шире его ладони. Джандро, нахмурившись, вопросительно указал на нее подбородком: «Что это?»

– Помнишь, ночью праща против чудовищ не сработала? Им пришлось менять конденсатор.

– Точно, – подтвердил Кофи. – Я слышал, был такой разговор.

– Так-так… – Но в глазах Джандро мелькнула заинтересованность. Речь зашла о его подвиге. Об убийстве. Ему это нравилось.

Филип с усмешкой поднял коробочку повыше.

– А вот эта штука… Это конденсатор от пищевой установки. Смотри.

Он кинул, аккуратно, как кидают приятелю банку пива. Джандро поймал, повертел в руках.

– Я в электрике ни шиша не смыслю, Нагата.

– Открой заднюю крышку, – сказал Филип. – Увидишь, о чем я говорю.

Джандро, пристроив коробочку на колене, ладонью сдвинул крышку.

– Зачем эта шутка?

Разряд грохнул, как выстрел, и полыхнул, как молния. Джандро сполз набок и медленно – слабая гравитация – завалился. Бедро у него лопнуло, как переваренная сосиска, взгляд стал пустым.

– Убивать чудовищ, – сказал Филип, но его уже не слушали. Все орали, повскакав на ноги. Филип развернулся и ушел в темноту. Люди Джандро так опешили, что дали ему отойти на добрых тридцать метров.

* * *

Импровизированная тюремная камера была холодной и тесной. Он лежал на голом полу. Все у него болело. Одно ребро почти наверняка сломали, левое запястье сильно опухло. Другие последствия побоев проявятся позже. Пока и этого хватало.

Наступление дня он определил по плохо проваренному шву в стыке стен. Булавочный прокол меньше самой слабой звезды медленно светлел, пока сквозь него не пробился тонкий лучик. Пятнышко с ноготь на большом пальце поползло по полу. Филип следил за ним глазами. В воздухе стоял привкус пыли.

Снаружи иногда доносились голоса. Некоторые он узнавал. Кофи. Моз. Нами Вэ – она орала, что было вовсе на нее не похоже. Филип подумал, не сдерживает ли она толпу линчевателей. Версия выглядела правдоподобной.

Лучик света подползал все ближе к стене и погас, когда солнце поднялось к зениту. Все сильнее хотелось пить, но воды не было, поэтому Филип постарался уснуть. Добился полудремы, то и дело прерывавшейся болью. Он совсем потерял чувство времени, когда его разбудил лязг отодвинутого засова.

Дверь открылась, хлынувший внутрь свет очертил силуэт Нами Вэ. Филип хотел подняться, но спина так затекла, что сесть удалось только с третьей попытки.

Администратор села напротив. В проникавшем из соседнего помещения свете она выглядела усталой и решительной. Ангел, явившийся огласить приговор или дать отпущение грехов.

– Ну, на это ушло восемнадцать часов, – заговорила она, нарушив затянувшееся молчание, – но мы его потеряли. Вы теперь официально убийца. Что? Вам смешно?

– Я не хотел смеяться, – сказал Филип. – Просто вспомнилось кое-что… я не хотел смеяться.

– О чем вы думали?

Ангела как не бывало. Мягкость, доброта и профессионализм исчезли тоже. Такой он видел ее в первый раз. Тот же усталый гнев, что засел у него в затылке, с поправкой на голос.

– Что это надо сделать, – объяснил он, – а кроме меня некому.

– Не надо было этого делать.

– Я таких, как Джандро, знавал. Он уже показал себя. Всем показал, что он такое. И ему это спустили. Для таких людей нет закона. Поселок проголосовал, но его мнение важнее. И вы склонились. Уступили. Позволили ему творить, что хотел, а после этого обратного пути не было. Когда такие, как он, побеждают… на них нет удержу.

– И за это вы вынесли ему смертный приговор. Вы иронии не улавливаете?

– Есть разница, – сказал Филип. – Меня вы накажете. Я отвечу за то, что сделал.

Нами Вэ покачала головой.

– О господи!

– Так и должно быть. Поступаешь неправильно – должен заплатить. За это положено страдать. Только это не дает разным Джандро забирать себе все просто потому, что могут.

– Вот что вы задумали? Распять себя на кресте закона. А я должна вас благодарить?

– Вы не понимаете таких, как он.

– Еще как понимаю, – сказала Нами Вэ. – Алехандро был деспотичный нарцисс. И садизма в нем хватало. И харизмы тоже. И он был храбрым. Не задумываясь, бросался навстречу опасности. А Левард? Умнее его я мало кого знаю, и при этом он сноб. Он вилку не умеет попросить так, чтобы никого не погладить против шерсти. Адья готова работать в две смены без слова жалобы, ей только позволь, и при этом всюду, куда ни ступит, завязываются любовные драмы. Моисей – надежный работник, а эмоционально – развалина. Биолог Мертон один из самых милых, сострадательных, добросердечных людей, кого я знала, а работа в его лаборатории уже встала, потому что он алкоголик. Мы все такие. Люди.

– Джандро был другим, – сказал Филип.

– А вы, – продолжала она, дотянувшись, чтобы коснуться рукой его лодыжки, – очень опытный техник, богатый незаменимыми знаниями и опытом. И при этом отчаянно добиваетесь, чтобы вас за что-то наказали, не знаю уж зачем.

– Он бы взял верх. Вы его уже не контролировали.

– Возможно.

– Если мне придется умереть за то, что избавил вас от него, не возражаю.

Нами Вэ рассмеялась – тихо, хрипловато, горестно.

– Вот уж нет. Как сказала бы моя праведная матушка, не будет вам простого выхода. Мне много чего не по силам, но если кто введет в этом поселении высшую меру, это буду не я. Ходить можете?

– Можно мне сперва попить?

Идти было больно с первого шага. Все тело онемело, а выбравшись наружу, Филип лучше разглядел синяки. Весь поселок выстроился вдоль зачаточных улиц. У Моза был суровый вид. Ремонтники собрались кучкой, смотрели с ненавистью. За ним никто не шел, но взглядами провожали все. Филип старался не горбиться, сохранять хоть какое-то достоинство. Нами Вэ шла рядом, готовая поддержать, если придется. Он постарался, чтобы не пришлось.

После вчерашнего дождя землю развезло в скользкую грязь, но сейчас небо было просторным и ясным. Безоблачным. Филип поймал себя на том, что чего-то ждет от толпы. Шумного одобрения или всплеска ненависти. Люди стояли молча, смотрели, как он проходит.

Пока добрались до стены-ограждения, у него начали подворачиваться суставы. От запястья при попытке им шевельнуть стреляло болью, остальное было не так плохо. Он не жаловался. Нами Вэ вышла за калитку между пластинами, составлявшими когда-то корпус корабля.

Перед ними раскинулась долина. Сидя в поселке, легко забыть, какая она широкая и обильная. По берегам реки поднималось что-то похожее на деревья. На запад пробежал – по невидимой тропе или прокладывая новую – табунок длинноногих животных, напоминавших разом оленей и огромных пауков. В круге, вытоптанном человеческими ногами, лежала кучка снаряжения. Подойдя к ней, Нами Вэ остановилась.

– Здесь спасательные одеяла – из них можно соорудить укрытие. – Она указала на серебристый пакетик. – И портативная солнечная батарея. Энергии хватит на вот этот дрожжевой цилиндр. Моисей говорит, что камера фиксации углерода продержится не дольше двух лет, так что до того времени постарайтесь найти местный источник сахаров. Надеюсь, это устройство сумеет сделать его не токсичным, однако новую пищу пробуйте с осторожностью.

– Изгнание?

– Мне удалось добиться компромисса, – сказала она. – Ремонтники, естественно, требовали вашей смерти. Левард, думаю, обеспечил бы вас казенным пайком и проживанием. Мне пришлось искать середину между устройством в поселке тюрьмы и… Этот вариант обойдется дешевле в смысле ресурсов. Лучшего я не могла добиться. Если вы в ближайшие пять лет попадетесь на глаза кому-то из ремонтно-строительной бригады, вас, вероятно, убьют, и помешать этому я не сумею. Остальные, возможно, убивать не станут, но кое-кто станет, и кто это будет, вы не знаете. Через пять лет, если будете живы, можете подать прошение о возвращении. Если к тому времени будем живы мы.

Он осмотрел снаряжение. Тяжелое, но нести можно. Дрожжевой цилиндр был снабжен лямками и креплением для солнечной батареи. Пока несешь его на спине, если не уходить в тень, в пищевую установку будет течь струйка энергии. Фляга для воды – если держаться реки, этого хватит. Если только какие-нибудь местные микроорганизмы не просочатся через фильтр и не сочтут его достаточно благоприятной средой, чтобы открыть лавочку у него в крови.

– Хорошо, – сказал он. – Спасибо. Я пойду.

– Решили куда?

– Нет. Может, попробую добраться до Альфы. Далеко, но там могли остаться ресурсы. А могли и люди. Если нет, узнаю, что с ними произошло.

– Если разберетесь, почему решение убить Джандро было ошибочным, возвращайтесь к нам, хорошо? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам нашлось место.

Филип поднял спасательное одеяло. Совсем легкое, и сверток умещается в кармане.

– Спасибо, только я милосердия не заслуживаю.

– Не заслуживаете, конечно. Не то бы оно не было милосердием. Когда по заслугам, это называется справедливостью. – Она по своей привычке обращаться с людьми коснулась его плеча. Сейчас это движение показалось более естественным. – Я сделаю все, что могу, чтобы люди выжили. Пойду на компромиссы, буду вилять, мошенничать, буду нечистой и несовершенной. И очень скоро начну жалеть, что вас нет. И что нет Алехандро.

Филип молчал, но она кивнула, будто он высказался.

– Это тайна и ключ к разгадке, – сказала она, отступая к калитке. – Постарайтесь ее разгадать.

Он провожал ее взглядом, пока она не скрылась за стеной. Когда скрылась, принялся укладывать имущество. Все вместе напоминало маленький разрозненный корабль. Одеяло – скафандр. Цилиндр – пищевой цикл. Системой воздухообеспечения была вся огромная планета. Правила выживания остались прежними, как бы ни расширилось поле их применения. И раскаяние тоже осталось при нем.

Он пошел на юг, держась поодаль от сырых речных берегов. Уже через час «постоянное поселение „Эмерлинг-Восс“ Бета» скрылось за изгибом долины. Солнце, склоняясь к западу, налилось красным, и Филип подобрал неплохое место для первого ночлега на новом пути. Выход дрожжей оказался меньше, чем он рассчитывал, зато камера фиксации углерода вроде бы работала чисто. Он нашел ручеек и профильтровал воду для питья.

С закатом показались звезды. Большая клякса галактического диска. Вселенная – утраченное наследство человечества, превратилась теперь в световое шоу и обещание. Или в надежду.

Вдалеке завели песню чудовища.

Грехи отцов наших: примечание авторов

Какое слово противоположно увертюре? Может быть, итог.

Наоми так и не узнала, что ее сын не погиб со Свободным флотом, и читатели всё ждали его появления в романах, но мы рассказывали не его историю. Его история закончилась одним абзацем из «Пепла Вавилона». Наоми говорит с Холденом о видеообращениях, выпущенных в надежде очеловечить отношение Пояса к внутренним планетам и внутренних планет к Поясу. Вот этот отрывок.

«Не знаю, чего они стоят, – признался Джим. – Они что-то изменили?

– Тебе и не надо этого знать, – сказала Наоми. – Ты их не для того выкладывал, чтобы зрители писали тебе, какой ты важный и влиятельный. Ты пытался изменить что-то в мыслях. Вдохновить на какие-то поступки. Даже если не получилось, постараться стоило. А может, и получилось. Может, они кого-то спасли, и тогда это важно, даже если ты ничего об этом не узнаешь».

С одной стороны, она, казалось бы, говорит лишь о том, о чем говорит. С другой – это мы говорим о Филипе и об окончании их отношений. Наоми спасла его от отца, и то, что она об этом так и не узнала, спасения не отменяет. Достаточно поступить правильно, даже если никто не погладит тебя за это по головке.

Однако на том и конец. С последней книгой цикла нить Филипа осталась висеть в воздухе. Однако вы – не Наоми, и вам, возможно, хотелось знать, как у него сложилось. И как сложилось у Нами Воловодовой, которую мы в последний раз видели отправляющейся с мамой в колонии.

А конец, в сущности, не совсем конец. Одна из главных мыслей, которые мы хотели донести этими книгами, – что, рассматривая историю, вы видите, как похожие на нас люди проявляют ту же глупость, эгоизм, самообман, великодушие, доброту, что поражают нас сегодня. Мы будем поступать так, пока существует наш вид. Прогрессирует техника. Организмы остаются прежними.

И, цитируя маленькую Нами: «Нам всю жизнь жить вместе, так что нужно беречь друг друга».

Примечания

1

Брат, братец.

2

ПЦР – полимеразная цепная реакция (мол. биология).

3

Имеется в виду монолог из драмы У. Шекспира «Генрих V». – Прим. пер.

Content

Джеймс Кори
Грехи отцов наших и другие рассказы

Боги риска

Маслобойка

Палач станции Андерсон

Двигатель

Чужие собаки

Оберон

Пропасть выживания

Грехи отцов наших

Грехи отцов наших: примечание авторов

Примечания