Киселев-Громов Николай Игнатьевич

С.Л.О.Н. Соловецкий лес особого назначения

ЛАГЕРИ СМЕРТИ В СССР

Великая братская могила жертв коммунистического террора.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

Лагери смерти — это Северные Лагеря Особого Назначения Объединенного Политического Управления. Их сокращенное название СЛОН ОГПУ или еще короче —СЛОН.

В России и за — границей, в разговорном языке и литературе их обычно именуют Соловецкими и просто Соловками. Эти названия — когда то верные, теперь — анахронизмы.

В 1923 году, когда Архангельский концетрационный лагерь с материка был переведен на острова, он действительно превратился в Соловецкий. Его площадь тогда ограничивалась лишь группой Соловецких островов (Большой Соловецкий, Большой и Малый Муксольм, Заячьи и Анзер). Вскоре лагерь переполз обратно на материк и на нем, как спрут, начал распластываться во всех направлениях. В начале 1930 г. Соловецкие острова тонули в площади, на которой расползся прежний Соловецкий лагерь. В административном смысле, на севере Европейской России уже в 1929, году было семь лагерей; на Соловецких находился лишь один из них... Исчезло и второе основание для прежнего названия: в конце лета 1929 г. Управление СЛОНа (сокращено УСЛОН), находившееся до того времени на Большом Соловецком острове, перебралось на материк, в город Кемь и на острове осталось только управление одного из лагерей. Так, прежде единственный лагерь, разросся в целый комплекс лагерей; соответственно переменился и переместился его центр. Прежнее название теперь неверно: оно незаконно и сильно сужает границы владения в котором работают подлинные рабы, и хозяйствует смерть)[1]

В противоположную ошибку впадает автор настоящей книги: он преувеличивает территорию СЛОНа, включая в нее и туркестанский лагерь с центром в Алма Ата (бывший гор. Верный). Последний является независимым от СЛОНа и, как самостоятельная единица, входит в общероссийскую сеть лагерей особого назначения.

Такая сеть в современной подчекистской России существует. По материалам «Крестьянской России» — Трудовой Крестьянской Партии — она раскинута в следующих областях, а ее основные узлы находятся в следующих городах:

1 .Север Европейской России — семь лагерей, центральное управление в Кеми;

2. Урал — известен лагерь в Чердыни;

3. Сибирь — число лагерей неизвестно; их центр. Управление в Ново — Сибирске (бывш. Новониколаевск);

4. Дальний Восток — семь лагерей, центр. Управление. в Хабаровске;

5. Средняя Азия — число лагерей неизвестно, управление в Алма Ата.

Почти вся эта сеть лагерей сплетена недавно и быстро — в конце 1929 и в первой половине 1930 годов; СЛОН возник раньше, но до современных огромных размеров и он вырос втечение 1929 года.

Одновременное появление лагерей в удаленных друг от друга окрайных областях России и увеличение их на Европейском Севере было вызвано экстремно — коммунистической политикой советской власти в этот период: усилив своим прямым содержанием и своими последствиями политическую борьбу населения, она одновременно увеличила значение ОГПУ, как аппарата политического сыска и террора. Россия подсоветская превратилась в Россию подчекистскую. Жертвы индустриализации России, коллективизации ее сельского хозяйства и «Уничтожение кулаков, как класса» начали столь бурно увеличиваться в количестве, что емкость российских тюрем, как ни «уплотнялись» они, оказалось недостаточной. Кроме того, обнаружилась неприспособленность тюрем к строительству «Социализма» силами заключенных и к физическому истреблению последних — массовому, но без шума и широкой огласки. Тогда свой локальный опыт на Европейском Севере ОГПУ расширило до всероссийского масштаба. Лагери принудительных работ появились в четырех новых областях на окраинах России.

  

Сколько заключенных находится во всех лагерях особого назначения? Точной цифры мы не знаем. Она еще тайна Специального Отдела ОГПУ, ведующего всеми местами заключения во всей России. Пока ее можно скорее угадать, чем определить точно... Если, по автору настоящей книги, принять число заключенных в СЛОНе в 662.000 человек, то население всех лагерей будет безусловно не ниже одного миллиона; вероятно, оно близко к полутора миллионам; возможно, доходит до двух миллионов.[2]

Среди заключенных автор книги выделяет четыре группы — нэпманов, крестьян, «каэров» (контрреволюционеров) и прочих. Эта классификация не выдерживает критики: обязательное «единство основания деления» в ней грубо нарушено. Крестьяне поэтому находятся среди всех трех последних групп, выделенных автором; с другой стороны, каэрами, по советскому словоупотреблению, являются все заключенные в лагерях. Эту ошибку автора можно в значительной степени исправить, если слово «каэры» в его классификации заменить словом «интеллигенция», ибо она и является преобладающей в составе заключенных третьей группы. В этом смысле не раз употребляет слово «каэры» и сам автор на протяжении своей книги... Невозможно исправить на основании текста книги другой недостаток в /авторской характеристике населения СЛОНа — отсутствие указаний на численность каждой из основных групп заключенных (крестьян, нэпманов, рабочих, интеллигенции). Мы прибегли поэтому к другим источникам сведений о СЛОНе —печатным « и устным.[3] На основании их и настоящей книги, с уверенностью можно утверждать: 1. Среди заключенных СЛОНа представлены буквально все общественные группы и подгруппы, которые можно выделить в составе населения современной России; 2. крестьяне среди заключенных СЛОНа находятся в подавляющем большинстве. Там, по утверждению корреспондента «Крестьянской России», «напрасно будете искать привычные фигуры контр-революционеров: крестьяне, поголовно крестьяне. Редко-редко среди них попадается еще сельский учитель». Население СЛОНа гораздо более дифференцировано в сравнении с заключенными других лагерей. Это отличие СЛОНа от остальных лагерей подчекистской России — самое важное и даже единственно важное. В остальном все лагеря походят друг на друга. Сходство всех лагерей, доходящее до подобия, проистекает прежде всего из одинаковых задач, поставленных перед ними ОГПУ. Этих задач три: первая — изолировать «врагов советской власти» от остального населения; вторая — предельно-полно и с наименьшими затратами использовать труд заключенных для хозяйственных и военных целей власти; третья — физически уничтожить «втихую» и без «шухера» (как выражаются чекисты в лагерях) подавляющее большинство заключенных. Третья задача лагерей менее отчетлива, чем две первых, в качестве сознательно поставленной цели[4], но бесспорна и ясна в качестве объективного последствия условий, в которых живут заключенные лагерей. В качестве рабочей силы, их используют так беспощадно-полно, а дают им в смысле пищи, одежды, жилищных условий и медицинской помощи так бесчеловечно мало, что смерть является обязательным элементом в уравнении, на одной стороне которого стоит расход жизненной энергии, а на другой приток ее. Заключенные мрут в лагерях, как листья в осеннем лесу. В книге читатель увидит сам эту смертность в лагерях русско—европейского севера. Такую же богатую жатву собирает смерть в лагерях и на другом конце России. «Всего второй год существуют лагеря на Дальнем Востоке», пишет корреспондент «Крестьянской России», счастливо спасшийся из них, «но названия отдельных командировок, как «Мурашки», «Сизиман», «Аборская железно-дорожная ветка», уже приобрели жуткую славу, уже овеяны трагическими легендами, уже осыпаны пеплом тысяч сожженных мучеников (в полосе вечной мерзлоты — мертвецов жгут, а не хоронят)... «Не жалеть ни костей людей, ни костей лошадей» — приказывают надзирателям администраторы СЛОНа. Им вторят администраторы в лагерях Дальняго Востока — «на костях заключенных построим вторую Швейцарию». И строят, щедрой рукой разбрасывая людские кости по огромным пространствам безлюдного края.

Второй источник подобия лагерей — их режим. Он везде одинаков и всюду военный. По военному построена внешняя организация: управление лагерей — штаб армии; лагерь (или отделение) — дивизия; отдельный пункт — полк; командировка —батальон, рота; артель — взвод. Во главе каждого из этих подразделений стоит «начальник» или «командир с их помощниками. До бессилия и автоматизации заключенные муштруются в строевых построениях, поворотах, умении рассчитываться и в один голос здороваться. Царит военная дисциплина, но утрированная до предельной жестокости абсолютным бесправием заключенных. Назначение режима — уничтожить у заключенных даже мысль о сопротивлении или непослушании.

Самообслуживание лагерей — третья причина их однообразия. Оно является двойным: хозяйственным и административным. В смысле хозяйственном лагери должны не только сами существовать на доходы от труда заключенных, но еще и приносить «чистую прибыль». Их административное самообслуживание в том, что почти весь аппарат управления, надзора и хозяйственного руководства составляется из заключенных- Задачи, которые поставлены перед лагерями (вторая и третья), личные качества тех заключенных, из которых вербуются руководящие круги администрации и надзора (обычно чекисты, наказанные за преступления по должности и часто за превышение власти), естественная боязнь правящих попасть самим на тяжелые работы и на них погибнуть, наконец, полное, абсолютно-полное бесправие заключенных — все это ведет к однообразно-страшной внутренней жизни во всех лагерях.

Близкое сходство всех лагерей увеличивает значительность книги: повествуя о СЛОНе, она одновременно рассказывает и об остальных лагерях; объектом внимания ее является жизнь, вернее смерть заключенных в о в с е х лагерях России.

О лагерях принудительных работ на севере Европейской России писалось не раз. Первое известие о них было опубликовано в ноябре 1923 года в «Революционной России» № 31 и, затем, перепечатано в книге С. П. Мельгунова «Красный террор>. С тех пор в русской зарубежной, печати разных направлений было много корреспонденции о них. Особенностью всех их было — чрезвычайная краткость и бедность фактическим материалом. Печать случайности неизменно лежала на них. Брошюры и книги появились лишь в 1931 году. Фактического материала в них было, конечно, значительно больше, чем в кратких сообщениях случайных корреспондентов. В особенности это приложимо к брошюре «Соловецька каторга». Однако и брошюра была лишь сборником разрозненных воспоминаний рядовых заключенных, потом бежавших из СЛОНа. Все авторы воспоминаний — крестьяне южной России, впервые в своей жизни взявшиеся за перо. Уже по этому одному многого они дать не могли. Наконец брошюра испорчена отвратительной тенденцией представить «соловецьку каторгу», как место исключительно и специально предназначенное «моськовьской та жидiвской владой» для уничтожения «украинцев». Мелкое политиканство погубило большой политический смысл брошюры... Книга генерала Зайцева лишена конечно, этой тенденции. Она написана в тонах объективности и пропитана стремлением автора быть мелочно правдивым. Роковым недостатком ее является ограниченный круг наблюдений автора, его слабые изобразительные способности и отклонение от фактов в сторону общих рассуждений, в которых автор тоже не силен. Самое же важное — наблюдения и собственные переживания автора, относятся к далекому в истории СЛОНа периоду 1925—1927 гг., когда современный СЛОН был еще в зародыше. «В начале 1928 г., пишет автор, «общее число заключенных во всех отделениях Соловецкого лагеря (Соловки, Кемь, Вишера) простиралось до 30.000 человек». Теперь, как мы знаем, эта цифра увеличилась в 22 раза; соответственно изменилась жизнь в лагерях смерти и выросли ее ужасы. Работа И. М. Зайцева уже устарела.

Книга Киселева значительно выше всех своих предшественников, — она современнее, систематичнее, ее фактический материал богаче, изложение живее. Богатством фактического материала автор обязан своему положению в СЛОНе: он находился как бы на наблюдательной вышке; все остальные, писавшие о СЛОНе, стояли на земле. Естественно, Киселев больше видел и больше мог рассказать.

* * *

Автор настоящей книги — Николай Игнатьевич Киселев принадлежит к «третьей эмиграции». Как вся она, он — недавний «совработник», но, в отличие от большинства ее, он не пассивный «невозвращенец», а «активный» эмигрант: в последнего он превратился, нелегально перейдя 21 июня 1930 г. границу и очутившись в Финляндии. О своей предшествующей службе он рассказал в писанной автобиографий, из которой мы заимствуем приводимые ниже сведения о нем.

В период гражданской войны, Киселев служил добровольцем в 1-м конном полку имени генерала Алексеева. При эвакуации Новороссийска был брошен своей частью в госпитале, в котором лежал после ранения ноги. Так оказался он во власти 22-й советской дивизии, занявшей Новороссийск. Спасая жизнь, объявил себя красноармейцем, отбившимся от части (2-го Кубанского революционного баталиона) Карповым. Под этой фамилией ему удалось устроиться делопроизводителем культурно-просветительной части в политическом отделе дивизии; под ней он жил и во все последующие годы до перехода русско-финской границы...

Дальнейшая служба Киселева протекала в Особом Отделе той же 22 дивизии, затем в Чрезвычайных Комиссиях разных городов Северного Кавказа. Во всех них он был начальником Секретных Отделов, ведших борьбу с антисоветскими партиями и духовенством. В 1924 г. ему удалось уйти со службы, но не прошло и месяца, как он был вызван Административно-Организационным отделом ОГПУ и, после недолгого разговора, был снова водворен на прежнюю «работу». В 1927 г., после одной ревизии, обследовавшей деятельность сотрудников ОГПУ; он был обвинен в «халатности» и отправлен в наказание на службу в Управление СЛОНа. Там он служил в течение трех с половиной лет в Инспекционно—Информационно— Следственном Отделе (ИСО) и в штабах Военизированной Охраны Лагерей. «Бежал я за границу» пишет автор, «не потому, что мне у большевиков жилось материально плохо, и не для того, чтобы за границей найти материально лучшую жизнь... бежал я и не потому, что крысы всегда бегут с гибнущего корабля: советский корабль довольно крепок и тонуть он пока-что не собирается; наоборот, он ежечасно готовится к тому, чтобы топить корабли капиталистической конструкции... Я бежал за границу, чтобы целиком отдать свою оставшуюся жизнь, знания и опыт на дело освобождения России от большевиков».

Настоящая книга представляется автору его первым вкладом в эту борьбу.

  

Книга Киселева, превосходя все, до сих пор написанное о лагерях смерти, не свободна, однако, от ошибок — порою весьма грубых.

Мы уже указали, что автор ошибочно относит лагерь в Алма Ата к СЛОНу. В его рукописи мы обнаружили затем ряд противоречивых цифр о СЛОНе и должны были совершенно удалить их. При выяснении причин, породивших «невязки» в цифрах, мы установили, что в рукопись цифры были внесены не по записям автора, вынесенным из России, а по памяти. Это обстоятельство заставляет нас рекомендовать читателю не принимать оставшиеся в книге цифры — как совершенно точные. Память явно изменяет автору и в ряде других важных случаев. Сюда относятся данные автора об уроке заключенного при лесозаготовительных работах. Он определяет урок в 35 деревьев на одного заключенного в день. Эта норма физически не выполнима. В показаниях крестьян южной России (в брошюре «Соловецька каторга») она выражается в 34 дерева в день на трех человек; генерал Зайцев в своей книге «Соловки» указывает 13 деревьев, как ежедневный урок одного заключенного. По-видимому, правильной следует считать норму, единогласно названную несколькими крестьянами южной России: 34 дерева в день на трех человек (срубить, очистить от сучьев и коры и разрезать на куски установленной длины)... Кажется ошибается автор, говоря о четырех категориях заключенных по их трудоспособности: печатные источники и наши личные расспросы говорят о т р е х категориях (1, неспособные ни к какой работе, 2. неспособные к физической работе, 3. пригодные для всех работ). При личных расспросах автор настаивал на существовании четырех категорий, но был не в состоянии указать какие же лица относятся к первой категории; не указывает он этого и в своей книге. Сомнение вызывает и количество хлеба выдаваемое заключенному на лесных работах; по автору, оно равняется одному килограмму в день, все остальные источники показывают или два фунта, или 800 rpaмм, т. е. величины совпадающие.

Эти ошибки не уничтожают ценности книги и даже не уменьшают ее. И не только потому, что оне оговорены: сила книги не в отдельных фактических данных, она в живом изображении всего зверино—страшного быта лагерей смерти, в которых жизни полутора миллиона людей ежедневно и ежечасно с бездушием и автоматизмом машины, «перерабатывается» в хозяйственные ценности и, прежде всего, в экспортный лес,

В этой живой и жуткой картине лагерей смерти, отражается жизнь всей современной подчекистской России, ибо в зверином бездушии администрации лагерей, лишь повторяется такое же бездушие центральной власти, с которыми она «перерабатывает» живую жизнь великой страны, в трупный коммунизм. Книга поэтому мобилизует душу. С позиции пассивного зрителя она властно влечет на позиции деятельной и жертвенной борьбы. Автор достигает своей цели.

  

Рукопись Киселева при редактировании ее, была сильно изменена: без ущерба для ее фактического содержания она на треть сокращена; весь материал ее наново перегруппирован, чтобы сделать его более связным и 55 глав в рукописи автора превратились в 10 глав настоящей книги; ее подзаголовок и название отдельных глав принадлежит нам (автор предполагал назвать свою книгу «Великой братской могилой лучших русских людей «).

Сергей Маслов

I. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ.

Северные Лагеря Особого Назначения ОГПУ (сокращенно СЛОН ОГПУ) расположены: 1) на Соловецких островах в Белом море, в 60 километрах от пристани Кемь; 2) на острове КОНД, что в Онежской губе Белого моря, в 30 километрах на север от деревни Унежма Архангельской губ.; 3) на Мяг-острове, в той же Онежской губе; 4) на всей территории Карелии, начиная от города Петрозаводска и кончая рыбопромышленной командировкой «Териберка» на берегу Сев. Ледовитого океана северо-восточнее гор. Мурманска; 5) на территории Архангельской губ. и 6) в Туркестане, в автономной республике Казакстан.

Крупнейшие административные части, на которые делится СЛОН, называются «отделениями»« Их — восемь. Штаб первого отделения находится на Поповом острове, в 12 километрах от тер. Кеми, Карельской автономной республики; штаб второго — на ст. Майгуба, Мурманской жел. дороги; третьего — на ст. Кандалакша, той же Мурманской жел. дороги; четвертого — на острове Соловки, в Белом море; пятого — на разъезде Белый, Мурманской жел. дороги, в 150 километрах на юг от гор. Мурманска, на месте разработок апатитовых руд; шестого — в Вишере, Архангельской губ.; седьмого — в гор. Котласе, Архангельской губ.; восьмого — в районе г. Алма Ата (бывший гор. Верный), в Казакстане.

Последнее отделение открыто в 1930 г. Ранней весной этого года Управление СЛОНа получило из Москвы от ОГПУ предписание отобрать лучших среди своих чекистов-надзирателей и послать в Алма Ата для надзора за заключенными в открывающемся там лагере. Назначение этого отделения — очищать строющуюся Туркестанско-Сибирскую линию от песков, которые заносят ее и производить иные работы по ремонту железнодорожного полотна.

Все отделения СЛОНа имеют свои «командировки», т, е. места работ, которые административно подчинены штабу Отделения, непосредственно или через промежуточные административные инстанции — штаб Лагеря, штаб отдельного пункта. «Командировок» к 1 мая 1930 г. было 873. Все командировки делятся на штрафные — с повышенно суровыми условиями жизни для заключенных, — так сказать, нормальные и инвалидные, предназначенные для заключенных калек. Первых к 1 мая 1930 г. было 105, вторых 756 и третьих 12. По характеру производимых работ штрафные и «нормальные» командировки делятся на 8 категорий: 1} лесозаготовительные, 2) по сплаву леса, 3) дорожно-строительные — они прокладывают дороги военно-стратегичесского значения вдоль всей финляндской границы, 4) мелиоративные — осушающие болота, 5) рыбопромышленные — заняты ловлей рыбы и всеми дальнейшими операциями с ней, 6) погрузочно-разгрузочные — они нагружают и разгружают железно дорожные вагоны и пароходы в районах расположения лагерей, 7) строительные — они работают по расширению Мурманского порта, по устройству в Кеми сухого дока и т. п., 8) «продажные» — на них работают заключенные; отданные Управлением Лагерей за определенную сумму в эксплоатацию советским организациям, действующим в районе лагерей, — «Карел-лесу», «Северо-лесу» и другим; надзор за этими заключенными и содержание их находится в ведении лагерей, а их хозяйственное использование предоставлено полному усмотрению покупателей рабочей силы.

К 1 мая 1930 г. на всех 873 командировках по строевому списку Управления СЛОНа работало 662.257 человек заключенных — взрослых мужчин, женщин и подростков в возрасте от 13 до 17 лет.

Площадь всех помещений, в которых жили работавшие на командировках, на 1 мая 1930 г. равнялась 493.896 квадр. метрам, т. е. по 0, 75 кв. метра на одного заключенного. Чтобы получить куба гуру жилых бараков для заключенных, надо 0, 75 метра помножить на 2,5 метра-стандартную внутреннюю высоту бараков. Получим около 1,9 куб. метра на 1 заключенного.

Во главе всех Отделений с их лагерями, отдельными пунктами и командировками стоит сложно разветленное и переполненное служащими Управление, которое сокращенно называется УСЛОН ОГПУ или просто УСЛОН. До лета 1929 г. оно находилось на Соловецком острове, а потом переселилось в гор. Кемь, где находится и по настоящее время. Во главе СЛОНа стоит его начальник, непосредственно подчиненный Специальному Отделу («Спецотдел») ОГПУ в Москве, ведающему специальными местами заключения во всей Роосии и возглавляемому членом коллегии ОГПУ Глебом Бокием.

II. КАТЕГОРИИ ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Нэпманы. Крестьяне. Каэры. Мелкие группы.

Нэпманы. Первыми среди заключенных СЛОНа назову «нэпманов», т. е. частных предпринимателей, открыто появившихся на арене русской жизни после объявления коммунистами в 1921 г. Новой Экономической Политики (НЭП). Россия, к этому времени экономически задыхавшаяся, получив с НЭПом свежую и богатую струю воздуха, сразу ожила. Право на частную собственность и связанную с ней частно-хозяйственную инициативу — главный рычаг прогресса — оказали свое благотворное действие. Все заработали, все повеселели, казалось, что даже солнце начало веселее светить. Разрушенные «военным коммунизмом» фабрики, заводы, мастерския и другие предприятия вдруг заработали, загудели в них гудки. Бодро и весело пошли в них работать томившиеся до этого от безработицы и голода люди. Крестьяне увеличивали посевную площадь и поголовье скота. Как грибы, стали расти столовыя и рестораны, пивныя, кондитерския и пр., что скрашивает человеческую жизнь. Жизнь расцвела; чувствовалась могучая весна, обещавшая обильный урожай. Новый коммунистический припадок, как адская бомба, разрушил все, что создал НЭП и вновь вверг Россию в нищету и голод.

ОГПУ, через свое Экономическое Управление, бдительно следило за материальными накоплениями всех, кто учавствовал в НЭПе. «Для осуществления этой задачи — писало Экономическое Управление ОГПУ подчиненным ему отделам в провинции, - примите меры к тому, чтобы не менее 50% нэпманов было в числе ваших секретных осведомителей. При насаждении среди нэпманов секретного осведомления в методах не стесняйтесь: применяйте меры принуждения».

Те, кто не хотел быть секретным осведомителем ОГПУ, сначала всячески притеснялись в их хозяйственной деятельности, потом их стали ссылать или на принудительные работы в СЛОН, или на поселение. Для соблюдения формы им предъявлялось какое-либо обвинение совершенно независимо от того, виновны они или нет. В России существует поговорка: «Был бы человек, а статья Уголовного Кодекса найдется...» Достаточно, например, ОГПУ узнать, что ВЫ где-нибудь повторили эту поговорку, как вы будете занесены в список «лиц, дискредитирующих советскую власть» и сделаетесь кандидатом в СЛОН.

До 1926 г. ОГПУ, через своих секретных сотрудников, занимавших в финансовых органах должности финансовых инспекторов, налоговых агентов и проч., только выколачивало накопления нэпманов, взимая с них такие налоги, что самому нэпману оставался лишь «Прожиточный минимум». С 1926 г. ОГПУ, начало громить НЭП открыто. Нэпманы арестовывались и ссылались (одни или с семьями), при чем им «для приличия» предъявлялись обвинения «или в спекуляций валютой, или в укрытии доходов, или еще в чем-либо. Нэпманы, у которых ОГПУ, по его мнению, выкачало еще не весь капитал, обычно ссылались на принудительные работы в СЛОН, а другие, с которых, как думало ГПУ, уже нечего было взять, отправлялись в ссылку на поселение. Вместе с ними часто ехали и их жены, как «соучастницы по делу», а дети оставлялись на произвол судьбы. Имущество ссылаемых в СЛОН нэпманов, как правило конфисковывалось в пользу государства. В итоге, сам нэпман в СЛОНе, по шею в снегу, пилит лес, выслушивая подтрунивание чекистов-надзирателей, приговаривающих под звук пилы «тебе-мене, УСЛОНу... тебе-мене, УСЛОНу,» а жена его, чтобы не умереть на голодном пайке и непосильной работе в лесу по вывозке дров, должна отдавать свое тело чекистам-надзирателям СЛОНа.

Оставшиеся от таких разрозненных семейств-дети, если им не менее 13 лет, попадают под периодически устраиваемое ОГПУ (не менее одного раза в год ) изоляции «социально-опасного» элемента и, как «социально-опасные» ссылаются тоже в СЛОН на 2-3 года. Там, одни из них, наравне со взрослыми, участвуют в тяжелых лесозаготовках, а другие работают в роли уборщиков, курьеров, дневальных и проч.

Приведу типичную историю одного из подростков. Это 16-ти летний Фадеев работал в момент моего ухода за-границу, на командировке 51-го километра строящегося тракта военного значения (от ст. Лоха, Мурманской жел. дороги до ст. Кестеньга, что в пограничной русско-финской полосе). Таких, как Фадеев, на этой командировке в июне 1930 г. работало 59 человек, а всего на командировке в это время было 579 заключенных.

Я спросил мальчика, за что он попал в СЛОН. «Не знаю, гражданин-начальник», ответил Фадеев со слезами на глазах: «у моего папы была переплетная мастерская; в ней работали папа, мама, два рабочих и я. Финотдел наложил на папу большой налог. Заплатить его он не мог. За это ОГПУ арестовало его. Потом в ОГПУ вызвали маму и стали ее допрашивать куда мы дели заработанные деньги. Мама сказала, что мастерская у нас маленькая, работало в ней только 5 человек, и что мы зарабатывали только на жизнь, а таких денег, как требует финотдел, у нас с роду не было. Сперва маму не арестовали, но потом, когда из Москвы пришла бумага о папиной ссылке на 5 лет в Соловки, арестовали и маму, и тоже сослали в СЛОН на три года. Где папа и мама здесь работают, я не знаю. Когда папу и маму повезли в Соловки, к нам домой пришли 2 человека в фуражках ОГПУ и с кубиками на петлицах и два человека из финотдела. Они опечатали нашу квартиру и мастерскую, а мне велели итти к знакомым. Сперва жил у тети, но ее тоже скоро арестовали за торговлю на базаре мануфактурой и сослали на три года в Соловки. Тогда я поехал к бабушке — она жила в другом городе. На узловой станций я стал просить у людей на хлеб; ко мне подошел агент железно дорожного ГПУ и арестовал меня. Две недели я просидел в тюрьме, а потом меня отправили в Соловки. На сколько лет не знаю. Гражданин-начальник, может быть вы скажете, какой у меня срок, и за что я сослан в Слон?

Разыскав его формуляр, я сказал ему, что он осужден Особым Совещанием при Коллегий ОГПУ на два года, как социально-опасный элемент.

— А что это такое, социально-опасный элемент?...— спросил он.

Вместе с нэпманами и членами их семейств, в СЛОН и в ссылку на поселение в большом количестве шли лица, которые работали в частных предприятиях в качестве наемных служащих и рабочих. Эту категорию советских «граждан» ОГПУ всегда считало элементом социально-опасным и вредным в деле социалистического строительства.

К этой же категории заключенных надо отнести бывших владельцев средних и мелких домов и таких же промышленных предприятий. Многие из них, воспользовавшись изданными советской властью в период НЭПа законами о денационализации и демунипализации средних и мелких частно-собственнических владений, стали ходатайствовать перед соответствующими инстанциями о возвращении бывшей их собственности. Но «советские законы, как дышло—куда повернешь, туда и вышло», пишутся они больше для втирания очков... Владельцы домов и предприятий ходатайствовали, а коммунисты их ходатайствовами раздражались.

В результате — директива от ГПУ: арестовать всех ходатайствующих «буржуев»; а также адвокатов, через которых эти ходатайства осуществляются, и сослать и тех и других на принудительные работы в СЛОН... Приказано —-сделано: в СЛОН едут и буржуи и их адвокаты. В одном только 1927 г. в СЛОН за 2 недели прибыло 4.765 бывших домовладельцев и 113 адвокатов. Адвокаты давно раздражали ОГПУ своими ходатайствами за лиц, арестованных ОГПУ, и последнее решило отделаться от них. И отделалось: адвокаты теперь пилят СЛОНу экспортный лес.

Вот первая категория лиц, заключенных в СЛОН — нэпманы, их жены, их дети старше 13 лет, лица, состоявшие у них на службе, владельцы мелких и средних домов и предприятий. Все они заочно осуждены Коллегией ОГПУ на сроки обычно не ниже 3 лет и до 10 лет включительно. По отбытии срока наказания (что случается не часто, так как редкий из заключенных выдерживает более 3 лет заключения), они, как правило, ссылаются на три года в ссылку на поселение в глухие и отдаленные места России.

  

Крестьяне. Вторая группа заключенных в СЛОНе — крестьяне. Слезы навертываются на глаза при виде крестьян, когда они прибывают на Попов остров, где расположены штаб 1 Отделения СЛОНа Кемьперпункт (Кемьский пересыльный пункт) и карантинные роты.

В лаптях, в изорванных и грязных, домотканного сукна, поддевках, сами, как шахтеры грязные, все худые, бледные, изнеможденные, со страхом на страдальческих лицах, с дрожащими губами и выпученными глазами они заискивающе смотрят на принимающих их в лагерь, психически не вполне нормальных, чекистов-надзирателей. По несколько часов стоят они на морозе в строю, дрожа всеми членами от пронизывающего их насквозь северного холодного ветра. Каждого, кого надо и не надо, они называют «гражданином-начальником». В их движении, на их страдальческих худых лицах чувствуется сильнейшее желание угодить каждому чекисту и снискать его милость...

Крестьяне в СЛОН попадают, главным образом, за пассивное нежелание итти в колхозы, насаждаемые теперь в целях «коллективизации сельского хозяйства». «Индивидуальных собственнических хозяйств и частной собственности вообще в социалистическом обществе не должно быть», говорят коммунисты. «Частная собственность это пережиток старины», авторитетно добавляют 18 - 20 летние комсомольцы, важно шагающие по русским деревням с портфелями из крокодиловой кожи и занятые там проведением коллективизации.

Но какая связь коллективизации со ссылкой в СЛОН? спросит читатель. Ведь коллективизация добровольна. Связь тут прямая и тесная. О добровольных действиях «свободных» граждан СССР, в России существует такой анекдот: Макдональд, в дружеской беседе с Чичериным сказал: «Скажите, пожалуйста, господин Чичерин, как это вы умудряетесь распространять в России всякого рода внутренние государственные займы? Бросьте в сторону дипломатию и давайте говорить просто». — «Э, чудак вы, мистер Макдональд. Дело все в том, что мы, коммунисты хорошо знаем психологию нашего народа; мы знаем пути правильно и вплотную подойти к нему. Граждане воспитаны нами в духе классового самосознания, они научены у нас мыслить государственно, — вот где лежит та причина, которой вы интересуетесь». — «Но помилуйте, господин Чичерин, наши англичане тоже также государственно-мыслящие люди; однако у нас, в Англии, никак этого нельзя было бы сделать; раз англичанин знает, что преподносимая ему пища горькая, он ни за что не станет ее кушать». — О, мистер Макдональд, вы ошибаетесь,—сказал Чичерин. Он тут же подозвал к себе собаченку и намазал ей горчицей под хвостом. Собака сначала; завизжала, закрутилась, а потом присела и начала вылизывать горчицу... «Вот видите, сказал Чичерин, горчица, как будто и горькая, однако собака облизывает ее». — «Да, ответил Макдональд, вы правы, господин Чичерин»...

Вот типичная обстановка, при которой производится в деревнях коллективазация... Председатель, например, какой-нибудь деревни на Кавказе — не житель ее. Ни жизни этой деревни, ни людей ее совершенно не знает; он прислан для местной административной работы откуда-нибудь из центра России. Он — не выборное лицо, как это полагается по советской конституции, а назначенен; его на эту работу назначил партийный комитет, по указанию ОГПУ, потому что он состоит активным секретным сотрудником его. От партийного комитета председатель исполкома имеет дерективу о проведении сплошной коллективизации в деревне («так как ваш район объявлен районом сплошной коллективизации»), а от ОГПУ приказ «брать на карандаш весь тот контр-революционный элемент, который не пожелает вступать в коллективы, и немедленно доносить нам с одновременным представлением списка всех кулаков деревни.»

В обоих приказах председатель исполкома предупреждается: «невыполнение директивы партии повлечет за собою привлечение вас к уголовной ответственности за халатность».

Такое же предупреждение получают секретари коммунистической и комсомольской ячеек и секретарь союза воинствующих безбожников, — все сотрудники ОГПУ. Эти комдворяне собирают крестьян на общее собрание и начинают доказывать им, что «собственность — пережиток старины», что «собственностью попы затемняют классовое сознание пролетариата», что крестьяне, — если они не враги сов. власти и не контр — революционеры,— должны немедленно записаться в коллективы, в которых для них будет не жизнь, а рай. «А если кто не будет записываться в коллективы, — обычно, с пеной у рта, добавляет секретарь комсомольской ячейки, то он — враг советской власти. Врагам советской власти нет места в СССР, ибо, как сказал тов. Сталин, врагов сов. власти мы должны вырвать с корнем и уничтожить кулаков и собственническую гидру контр-революции». — После такого заключения крестьяне, за 13 лет достаточно хорошо наученные понимать сов. приказы о социалистическом строительстве, записываются в коллектив. Некоторые «же черезчур умные», как их называют на своем языке чекисты, зная из газет, что коллективизация — добровольна, в коллективы не записываются. Чекисты расценивают это, как «пассивное сопротивление делу социалистического строительства». На таких крестьян председатель исполкома совместно с секретарями коммунистической ячейки, комсомола и союза воинствующих безбожников, немедленно составляет списки и направляет их в распоряжение ОГПУ. Последнее «виновных», вместе с семьями, арестовывают и ссылают: главу хозяйства на принудительные работы в СЛОН (как правило на 10 лет), а членов и родственников,, если они жили вместе, в разного рода ссылки на поселение. Имущество их конфискуется и передается в собственность коллектива.

Такова участь тех крестьян, которых большевики называют средняками. «Кулаки» умнее средняков. Они знают, что их положение такое, что им не только нельзя оказывать «пассивного сопротивления», но надо всячески угождать власти. «Кулаки» без всякой агитации, сами просят их записать в коллектив, но... их арестуют и так же, как тех, кто «пассивно сопротивляются», ссылают в УСЛОН и в ссылки. Имущество их точно также конфискуется и передается в собственность коллектива.

Была и другая связь коллективизации с заселением северных лагерей. Когда было принято решение о сплошной коллективизации сельского хозяйства, крестьяне начали продовать свой скот и другое имущество.

«А-а! Вот оно где, гнездо контр-революции. Вот, где кулаки. Вот кто мешает делу социалистического строительства!» — сказали чекисты и донесли об этом Лубянке 2 (Центральное ОГПУ в Москве) в своих ежемесячных докладах. Лубянка 2 дала на этот счет соответствующую директиву. В результате ее и эта группа «пассивно-сопротивляющихся» начала арестовываться и ссылаться на принудительные работы в СЛОН, на срок, как правило 10 лет. Этим врагам советской власти предъявляется обвинение по статье Уголовного Кодекса, предусматривающей Экономическую контр-революцию.

На 1 мая 1930 г. их в СЛОНе состояло 87.50 человек. Имущество их, по постановлению Коллегии ОГПУ было конфисковано и передано в 12 собственность коллективов. Семьи и их родственники, которые при них жили, ссылаются на поселение в Нарым, Казакстан, Сибирь, на Урал и Мурманский край на Хибинские апатитовые руды.

Однажды я спросил одного из заключенных, крестьянина с Украины:

— Какой у вас срок наказания и за что вы сидите?

— У мене, — ответил он, — 53 статья, гражданин начальник, а пункт 10 (статья предусматривающая анти-советскую агитацию).

Ну, а що ты наробив таке, що тобi 10 рокiв дали?

Ей Богу, — ответил он,— я нi чого тако-гo не наробив, гражданин начальник. У мене не було лоша; воно, цур ему i пек, взболомутилось i ушло нiчью iз дому, а якийсь хулiган поiймав его на улици, тай noвiciв ему на шiю плокату: «Дыбай до коллективу». На другiй день мене визвав уполномоченный Га-Пе-У тай питае: «Це, каже, ти noвicив плакату?» — «Hi, кажу, то не я зробив. Це, кажу, якийсь хулиган зробив». Побалакали ми з нiм с пiвчасу i вiн oтnycтiв мене до дому. А через 20 дней Га-Пе-У арестовало мене та-й гайда в УСЛОНУ на 10 рокiв. Гражданин начальник, як би це грамоту напiсать до ВЦИКу щоб помиловали?» спросил он меня.

Я в это время вспомнил советскую поговорку: «Напишите заявление и приложите 2 гербовые марки: это вам поможет, как мертвому припарки».

  

Каэры. Третью многочисленную группу заключенных в Северных лагерях Особого Назначения представляют «ка-эры», т. е. контр-революционеры. За что они сидят? Ни за что, если считаться с писанными советскими законами и не обращать внимания на законы неписанные, которыми руководствуется в своей практике ОГПУ.

К каэрам ОГПУ относит: всех, кто служил в армиях Деникина, Колчака, Врангеля, Юденича, Петлюры и прочих антибольшевистских армиях; кто состоял на государственной службе при царской власти: младших и старших унтер-офицеров, действительных офицеров всех чинов и рангов, чиновников, волостных старшин и атаманов, приставов, судей, адвокатов, бывших фабрикантов и заводчиков, домовладельцев, лиц, имеющих за-границей родственников; лиц, возвратившихся из эмиграции; тех, кто когда либо состоял в «бело-зеленых» бандах (хотя все они соответствующими декретами сов., власти и амнистированы); священников, ксендзов, мулл, монахов и т. д.

Все они, по директиве коммунистической партии, подлежат физическому уничтожению.

«Ка-эры, попы, кулаки, монахи, сектанты,— помню, говорил на съезде начальников секретных отделов в Москве Дзержинский, — наши злейшие враги. Чем скорее мы от них отделаемся, тем скорее подойдем к социализму. Если теперь эта публика и не каэрствует, потому что мы зажали ей горло, — это не значит, что мы можем оставить ее в покое. Эта публика слеплена из такого теста, что от нее, в любую, благоприятную для нее минуту, можно ожидать ножа в спину. Жесточайшая и упорная борьба с этим элементом, — борьба, в которой мы не должны брезгать никакими методами, — борьба,. в конечном результате которой не должно остаться в живых ни одного каэра, ни одного попа, монаха и сектанта, - вот наш чекистский лозунг, который каждый честный чекист должен ежеминутно помнить и которым он должен руководствоваться в повседневной своей работе».

После съезда, на места был разослан соответствующий циркуляр. Им ОГПУ руководствуется и по сей день.

До 1923 г. уничтожение каэров происходило в подвалах ВЧК (Всероссийской Чрезвычайной Комиссии). В 1923 году ОГПУ одумалось:

«Зачем каэра, попа, кулака, нэпмана, монаха, сектанта и всех других, кто «слеплен из такого теста», уничтожать без пользы? пусть они сначала поработают на советы».

Был организован С Л О Н. Там попы, каэры, кулаки и прочие «вредители» постепенно уничтожаются, но не раньше, чем каждый из них даст советам полную меру труда, какую только чеювек способен дать; сами они уничтожаются («потихоньку загибаются», как говорят чекисты СЛОНа), но вместо их получается в массе заготовленный экспортный лес...

«Загибание» в СЛОНе происходит вот уже 12-й год. Как долго оно еще будет продолжаться, — зависит отчасти от воли и совести тех» кто узнает об этом хотя бы из моей книги.

Всех тех, кто «слеплен из такого теста», ОГПУ держит на внимательном учете. По мере того, как арестованные этой категории умирают в СЛОНе на нечеловеческих работах, ОГПУ арестует тех, кто еще живет на свободе, предъявляет им какое-либо обвинение и ссылает в СЛОН. Среди каэров назову отдельно «войковцев», возвращенцев, лиц духовного звания и сектантов.

В 1928 году в Варшаве был убит советский полпред Войков. Убил его польский подданный Каверда, без участия каких-нибудь сообщников. Тем не менее, на это убийство надо было советскому правительству достойным образом ответить и оно ответило...

Через неделю после убийства из спецотдела ОГПУ поступил в У СЛОН шифрованный телеграфный запрос: «Сообщите сколько можете принять заключенных точка Глеб Бокий».

«Двадцать тысяч человек», ответил шифрованной телеграммой УСЛОН. Через десять дней после совершения убийства, на Попов остров уже прибыло два эшелона «войковцев» с 1.250 заключенными. А месяц спустя в СЛОНе были уже все «войковцы»— 18,956 человек.

—Товарищ инженер вы по какой статье сидите?

— Я войковец.

— А на какой срок?

— Пять лет.

Такие разговоры происходят между заключенными в СЛОНе. Спрашивают и отвечают шопотом, так как слово «войковец» — запрещенное: оно дискредитирует советскую власть, за него можно попасть в карцер, в штрафной изолятор или в штрафную командировку.

«Возвращенцы» это те, кто вернулся в Россию из эмиграции, поверив большевицким обещаниям об амнистии. В 1924 г. большевикам удалось заманить обратно в Россию несколько тысяч русских эмигрантов. Возвращались, но в меньших количествах, они и в последующие годы. Часть из них по прибытию в Россию, прямо с поездов и пароходов взяты и посажены в подвалы ОГПУ, откуда они уже на свет больше не вышли. Других ОГПУ взяло на учет и многих заставило работать на себя в качестве секретных осведомителей.

Вот типичный разговор чекиста с возвращенцем при завербовании его в осведомители:

«Если вы теперь не враг советской власти, вы должны помогать нам в деле борьбы с контрреволюцией внутри самой России и за-границей; работать вы должны активно, так как вам надо загладить свою вину перед советской властью. Если вы не будете работать активно, — значит вы неисправимый враг, а с врагами у нас счеты короткие;— после этого возвращенцу оставалось или «экспрессом отправиться в штаб Духонина», или активно работать в ОГПУ — искупать свою вину. Пользовалось ОГПУ возвращенцами и для дальнейшего заманивания русских эмигрантов обратно в Россию. Оно заставляло их писать своим друзьям и родственникам, живущим за-границей, письма с убеждением вернуться на родину и обнадеживанием полной амнистии, безопасности и всевозможных благ.

Уже здесь в Гельсингфорсе, один мой знакомый рассказал мне о таком письме, полученном им из СССР. Автор письма горячо убеждал адресата вернуться в Россию, а под маркой, случайно отклеенной моим знакомым, было написано: «Ради Бога, не приезжай»...

Последний этап в жизни почти всех нерасстреленных возвращенцев один и тот же: они попадают в СЛОН. Там на 1 мая 1930 г. их было 4560 человек.

Довольно много среди заключенных в СЛОНе лиц духовного звания, монахов и сектантов.

Борьба с религией, каковой занимается секретный отдел ОГПУ, до половины 1923 г. велась иначе, чем с другими видами контр-революции: устраивались только антирелигиозные диспуты. На них с теорией безбожия выступали «знатоки» этого дела: рабочие от станка и комсомольцы с комсомолками. Во время этих диспутов, ОГПУ через своих секретных осведомителей «брало на карандаш» наиболее активных, как среди духовенства, так и среди их прихожан, исподволь готовя списки... Потом этот метод «борьбы с религиозным дурманом» ОГПУ признало негодным, так как на диспутах проповедники безбожия обычно терпели поражения и религиозные чувства населения крепли. ОГПУ додумалось тогда до создания «живой» церкви. Этим ходом ОГПУ стремилось внести смуту в ряды православного духовенства и подорвать в глазах вepующего населения авторитет священнослужителей, а, вместе с тем и религию. Среди проповедников «живоцерковничества» было много морально-неустойчивых и в мирской жизни разложившихся священников. Их ОГПУ завербовало в секретные сотрудники... Дальше недостаточным способом воздействия была признана и «живая церковь». ОГПУ по директиве Центрального Комитета Коммунистической партии, приняло более радикальные меры борьбы с духовенством и религией. Началось закрытие церквей обычно по «добровольному постановлению прихожан», а часто, когда такого постановления добиться не удавалось, и без него. Священники и весь причт закрытых церквей обычно при этом отправлялись в СЛОН.

С монахами и активными сектантами ОГПУ поступает проще: их арестуют и, как «социально-опасных», ссылает в СЛОН без всяких сложностей.

На 1-е мая 1930 г. в СЛОНе священнослужителей, монахов и сектантов было свыше 10 тысяч человек. Коммунисты из администрации СЛОНа их почему то усиленно ненавидят, в особенности чекисты-надзиратели. На Поповом острове (около Кеми) их нарочно ставят в строю всех рядом и в передней шеренге, чтобы они рассчитывались , «Двадцать пят лет пел аллилуйя, — значит будешь хорошо рассчитываться»! На командировках их помещают в худшие жилищные условия и дают самую трудную работу. Где условия для выполнения урока самые трудные, туда обязательно посылают священников, монахов и сектантов. Чекисты — надзиратели нарочно в присутствии священников ругаются самой кощунственной бранью, поминая Бога, Христа, Пресвятую Богородицу, всех «боженят», «небесную канцелярию», «сорок апостолов» и т. д. Этого мало: все священники, монахи и сектанты направляются на «специальные», самые отдаленные командировки, на которых работают только они одни, — других заключенных там нет.

— Аа, длинногривые! Пришли? — говорят встречающие их, по прибытии на командировку чекисты-надзиратели. Хорошо-о-о!, о-очень хорошо... Ну-ка, направо ррравняйсссь! Справа, по порядку номеров, рррассчитайсссь! Отставить!» Дальше идет дикая кощунственная брань. «Молились! На военной службе не были! Рассчитываться не научились! Я вас научу рассчитываться... Бегом на месте, марррш»!

После муштровки и традиционного обыска, священнослужителей и монахов начинают стричь. Если кто-либо из них сопротивляется, такого «долгогривого водолаза» чекисты связывают, бьют ему «морду» и все таки стригут...

На некоторых командировках надзиратели снабжены розыскными собаками; их надзиратели ежедневно тренируют на заключенных; среди последних надзиратели почти всегда избирают священников или монахов.

В большинстве своем священники — люди старые и инвалиды труда; от них, как их ни бей, много не возьмешь; СЛОН старается поэтому поскорее избавиться от них. Избавление это, в условиях СЛОНовской действительности, дело простое: как только на какой-нибудь командировке обнаруживается эпидемия тифа, сейчас же оттуда угоняют всех здоровых заключенных, а на место их присылают священников, монахов и сектантов. Оттуда они обычно не возвращаются: тиф делает свое дело.

А там, где священники когда-то молились Богу, строители нового, коммунистического общества, все — члены союза воинствующих безбожников, — танцуют, поют кощунственные песни, в темных углах бывшей церкви живут половой жизнью, записывают новых членов в союз воинствующих безбожников, выкалывают глаза Иисусу Христу, оправляются на иконы и выбрасывают их в уборные, пишут плакаты о том, что «религия—опиум для народа»...

Остальные заключенные. Остальные заключенные СЛОНа образуют более мелкие группы, чем, предыдущие. Сюда относятся заключенные по 117-121 статьям Уголовного Кодекса, за участие в Союзе Вызволения Украины, «шахтинцы», заключенные «по заказу», китайцы, красноармейцы-»социально-вредные», уголовные, члены политических партий, «анекдотчики», жертвы английской рабочей делегации и др.

117 ст. Советского Уг. Кодекса в редакции 1922 г. и 121 статья последующей его редакции предусматривает разглашение государственных секретных сведений. За разглашение этих «сведений» в СЛОНе на 1 мая 1930 г. состояло 5.800 человек заключенных.

В ОГПУ имеется деректива, еще кухни Дзержинского, по насаждению осведомительной сети. «Залог нашей успешной борьбы с контрреволюцией», писал Дзержинский, «лежит в густой, хорошо налаженной и высококачественной осведомительной сети, как из числа преданных нам рабочих и крестьян, так и из числа наших врагов. Старая русская интеллигенция, хотя и враг наш, но по своей психологии, она — материал хорошо поддающийся обработке. Это уже подтвердилось практикой ОГПУ. При вербовке применяйте меры репрессий в отношении тех, кто будет оказывать сопротивление».

Жертвой этого циркуляра и являются эти 5.800 человек, заключенных на сроки от 5 до 10 лет: одни из них активно сопротивлялись вербовке, другие, завербовавшись, плохо работали, значит, «пассивно сопротивлялись», третьи разгласили «государственные секретные сведения» — кто сказал жене, что его ОГПУ завербовало в осведомители, кто своему приятелю, кто матери.

Еще задолго до процесса по делу Союза Освобождения Украины, в СЛОН прибыло 1250 украинцев. Пустить их на процесс ОГПУ не могло, потому что против них не было конкретного обвинительного материала, но оставить их на свободе ОГПУ тоже не захотело: ведь они «слеплены из такого теста»... Все они имеют по 10 лет наказания и сосланы по 58 ст. Уг. Кодекса: пособничество мировой буржуазии в деле свержения советской власти.

По этой же статье Кодекса и также задолго до судебного процесса в СЛОН прибыло 103 человека «шахтинцев».

Если для СЛОНа требуются специалисты того или иного дела и их не имеется среди заключенных, то Управление СЛОНа пишет об этом в спецотдел ОГПУ и тот незамедлительно присылает их. Это — «заключенные по заказу».

В 1926 году СЛОНу потребовался инженер-керамик для постройки кирпичного завода и керамической мастерской. Среди заключенных та. кого специалиста не нашлось. Тогда УСЛОН попросил спецотдел срочно выслать его и через месяц прибыл инженер-керамик Холодный, Федор Григорьевич. Срок наказания у него был 5 лет, а наказывался он за... бандитизм! Вместе с ним приехала его жена, как «участница по делу».

«Пришить» супругам Холодным бандитизм ОГПУ удалось легко; в доме, где они жили, когда-то был белый офицер, который несколько лет тому назад скрывался от большевиков в лесах.

Во время войны с Китаем из-за Восточно-Китайской жел. дороги, в СЛОН прибыло 875 китайцев. Все они получили по 10 лет срока и статью Угол. Кодекса, предусматривающую шпионаж в пользу иностранных государств; имущество их, по постановлению Коллегии ОГПУ, было конфисковано.

«Социально-опасные» или «социально-вредные» (что одно и тоже) в СЛОНе относятся к группе уголовных преступников, но все они такие же уголовные преступники, как знакомый читателю заключенный Фадеев. В его формуляре, в рубрике — «Статья Угол. Кодекса» стоит «с.о»; это значит «социально-опасный». В ОГПУ есть и другой «юридический» термин, которым определяются «преступления» Фадеевых – «социально-вредный». Обоими этими терминами («соц.-опасный» и «соц.-вредный») ОГПУ пользуется очень широко. С такими обвинениями в СЛОНе сидит и вор, и лицо судившееся по уголовному делу несколько лет тому назад и потом ни в одном уголовном деле не замешенное; и безработный, и дети расстрелянных или сосланных в СЛОН каэров, и монах, и сектант, и какой-нибудь инженер, если ему никак «гладко» нельзя было пришить какую-нибудь статью Уг. Кодекса.

Действительных уголовных преступников в СЛОНе на 1 мая 1930 г. находилось меньше 3.000 человек.

На 1 мая 1930 г. в СЛОНе состояло 8.976 красноармейцев. Все они взяты из рядов красной армии... Красноармеец получил из дому от родителей письмо. В нем отец и мать сообщают ему о том, что их заставляют записываться в коллектив, и что, если они не запишутся, то их вышлют из деревни; они спрашивают у сына совета, как им поступить: записываться или нет. Молодой красноармеец, по простоте своей душевной, читает письмо вслух своим товарищам. Вот и все. Сексоты (секретные сотрудники) ОГПУ не дремлют и о таком «контр-революционном» поступке сообщают в ОГПУ. А в результате: «Слушали дело номер такой то по обвинению по 53 статье пункт 10, красноармейца такого-то. Постановили: заключить в контрационные лагеря сроком...» И красноармеец отправляется на 5-10 лет в СЛОН.

Заключенных за принадлежность к «противосоветским партиям» (соц. дем. меньшевики, соц. революционеры, члены партии «Народной Свободы» и анархисты) в СЛОНе к 1 мая 1930 г. было около 800 человек. В СЛОН они попадают из политъизоляторов и ссылок главным образом за «недостойное поведение в местах заключения», как выражаются в своих постановлениях следователи-чекисты. «Недостойное» же поведение их выразилось в том, что одни из них протестовали против несносного режима, а другие в день первого мая вывешивали в окнах плакаты со своими лозунгами. УСЛОН по распоряжению ОГПУ политическими заключенными их не считает и держит на уголовном режиме. По отбытии срока наказания, почти все они отправляются в ссылку. Вспоминаю одного анархиста — Бориса Воронова. Совсем еще молодой человек, отсидел в полит. изоляторе 3 года; к концу срока ему пришили «недостойное поведение» и сослали на 3 года в СЛОН; там он «загибался», но, к счастью, окончательно не погиб. Когда срок заключения истек, — чекисты объявили ему: «Согласно постановления Коллегии ОГПУ вы приговорены в Сибирь в ссылку на три года». Итого девять лет, если он не погибнет в ссылке, то после нее его выпустят «на волю».

«Анекдотчиков» я тоже отношу к отдельной группе, так их в СЛОНе сидит несколько сот. Не знаю из каких рассчетов, но Коллегия ОГПУ дает им всем по пяти лет заключения, а статью они имеют 53-ю, пункт 10, — антисоветская агитация. Все их преступление выразилось лишь в том, что они в семейном или дружеском кругу рассказывали анекдоты на злобу дня из советской действительности. Для примера приведу несколько таких советских анекдотов и песенок:

«Сидит Сталин на лугу,

Грызет конскую ногу.

Фи, какая гадина —

Советская говядина».

— «И чего только у нас, в советской России, нет... И мануфактуры у нас нет, и сапог, у нас нет, и хлеба у нас нет.».»

Стоит Сталин на трибуне,

Держит серп и молоток,

А под ним лежит крестьянин

Без рубашки и порток.

«Какой у вас, господин Чичерин, прекрасный золотой портсигар! Разрешите посмотреть монограмму». Берет портсигар и на нем читает: «Красному дипломату от московских рабочих»« Затем открывает крышку и на внутренней ее стороне читает плохо стертую надпись: «Сей портсигар принадлежит купцу 1-ой гильдии, Самойл...»

«Идет по деревенской улице крестьянин, в отрепанных лаптишках, оборванный. За спиной у него висит бычачий хвост.

— Что это с тобой, Иван Иваныч, — спрашивает встречный: богатый ты у нас был мужик, а теперь ровно нищий?

— Такое дело, Митрич... Забрали у меня все в коллектив, одного бычка только и удалось припрятать. Теперь вот я его зарезал, а что вышло: кожу взял кожтрест. мясо — мясотрест, жир взял жиротрест, рога — рогтрест. Спасибо, Сталин про хвост забыл...

Коль комсомолка в любви клянется,

Будь осторожен, — расстрел возможен...

Эта песенка поется в кулак, на мотив: «Если красавица в любви клянется...» Она отражает провокаторскую работу секретных сотрудниц ОГПУ. Вот еще один образчик остроумия, за который можно попасть в СЛОН: ...В одну из советских «годовщин» происходит манифестация. Впереди, как всегда идут чекисты, затем длинная вереница различных профсоюзных организаций, комсомольцы, пионеры и т. д. Шествие замыкается ассенизационным обозом: от бочек распространяется свойственный им дух. С балкона партийного комитета секретарь говорит революционную речь, которую он с пафосом заключает восклицанием: «Да здравствует мировая революция!» А из проходящего в этот момент перед балконом ассенизационного обоза раздается громовой ответ: «Ленин умер, но дух его с нами...»

Жертвами английской рабочей делегации, приезжавшей в Россию в 1928 году, является 780 заключенных Харьковской тюрьмы, что на Холодной горе; эти, почему-то еще невыдресерованные, советские граждане сошли с ума: они объявили голодовку и требовали, чтобы английская делегация посетила их тюрьму. Они наивно думали, что английская делегация поможет им отшить пришитые им чекистами дела, или хоть улучшить невыносимые тюремные условия... Английская делегация так и уехала, ничего не узнав ни об их желании, ни об условиях их жизни. А наивных узников с Холодной горы чекисты свезли в «столыпинские» вагоны и дней через пять они все оказались на Поповом острове. Там они от палача Курилки услышали: „Это вам не Бутырская тюрьма! Это вам не Таганка! А это четыре огненные буквы: О...Г...П...У!... Здесь мы вас научим ходить вокруг столба прямо!..

III. ПУТЬ И ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В СЛОН'е. Путь. Дрессура по прибытии. Медицинское освидетельствование. Обыск. Первая работа.

Путь. По мере того, как на перечисленных во второй главе «врагов советской власти» приходят выписки из протоколов заседаний коллегий ОГПУ с короткими «слушали и постановили», заключенные переводятся из подвалов ОГПУ в тюрьмы и потом этапами отправляются в СЛОН.

Мне несколько раз приходилось посещать пересыльные тюрьмы и я видел в каких ужасающих условиях живут там заключенные. В общих камерах, предназначенных на 50 человек, находилось 200-300. Все они лежали вповалку на цементном полу: плотно прижавшись друг к другу. Ни кроватей, ни столов, ни скамей для сидения в камерах не было. Зато всегда имелась большая деревянная кадка, в которую все заключенные «оправлялись». Неимоверная вонь, грязь и предельная скученность!

Отправка из тюрьмы и посадка в вагоны производится обыкновенно ночью. Партия в 500-600 человек ведется к месту погрузки под усиленным конвоем по самым глухим и темным улицам. Родственники отправляемых, ухитрившись узнать об отправке партии, разгоняются чекистами-конвоирами и к вагонам, куда грузят заключенных, совершенно не допускаются. В ожидании погрузки отправляемые стоят в строю в тесном кольце ощетинившихся штыков конвоя. Вокруг разыгрываются душераздирающие сцены. Всем этим женам, матерям, отцам хочется обнять или хоть взглянуть на отправляемых в страшную ссылку дорогих людей. Разгоняемые чекистами, они всетаки выглядывают откуда-нибудь из-за угла, одни плачут, другие крестятся, матери шепчут: «Сыночек, сыночек...»

Заключенных и ссыльных такое множество, что арестанских вагонов под них не хватает и они грузятся в товарные. Эти вагоны, все с тормазными площадками, запираются на глухо. Через каждые два-три вагона идет платформа с пулеметом. На тормазных площадках становятся вооруженные с ног до головы чекисты из конвойных частей ГПУ, и партия отправляется в путь.

Зимой в товарном вагоне неимоверно холодно, так как печи в нем нет; совершенно темно — ни ламп, ни свечей не выдается. Очень грязно, а главное неимоверно тесно, никаких приспособлений для лежания или сидения и заключенным приходится всю дорогу стоять; сесть не могут из-за тесноты: в товарный вагон без нар сажают не менее 60-ти человек. Перед отправкой поезда чекисты бросают в вагон старое, часто дырявое ведро и приказывают оправлятся в него; в пути следования заключенных из вагонов для отправления их естественных надобностей чекисты не выпускают. Таков строжайший приказ ОГПУ.

Вот какие картинки мне приходилось не раз наблюдать; на каком-нибудь полустанке Мурманской жел. дороги, где имеется всего 2-3 человека служащих и, кроме них, никого, чекисты решаются выпустить заключенных для «оправки» и для того, чтобы они могли набрать себе снегу вместо воды. «Вылетай пулей!» — кричат они заключенным. Те, действительно, вылетают пулей, около вагонов оправляются и тут же набирают снегу в кружки, чайники и просто в полу одежды или шапки. Многие заключенные выбрасывают в снег свои кальсоны, в которые они принуждены были оправиться уже в вагоне. «Беспризорные» после этого остаются в одной нательной сорочке.

На дорогу из Петрограда, т. е. по крайней мере на три дня, заключенному выдается около одного килограма черного, полусырого и черствого хлеба и три воблы. Водою заключенные в дорогу совсем не снабжаются. Когда они в пути следования начинают просить у чекистов напиться, те отвечают им: «Дома не напился! Подожди, вот я тебя напою в Соловках!» Если заключенный, доведенный жаждой до отчаяния, начинает настойчиво требовать воды и угрожает жаловаться высшему начальству, то такого заключенного конвоиры начинают бить («банить») После этого другие терпят уже молча.

В таких условиях дорога продолжается не менее трех суток, но это только от Петрограда, от последней пересыльной тюрьмы. А из таких городов, как Баку или Владивосток, откуда тоже заключенные направляются в СЛОН, дорога продолжается неделями.

Прибытие и муштровка. Партия заключенных прибывает, наконец, в СЛОН. Она попадает прежде всего на Попов остров, где расположен Кемьский пересыльный пункт и карантинные роты. Тут прибывших муштруют, обыскивают, сортируют и потом направляют на остров Соловки, на Мяг-остров, на действующие командировки или для открытия новых командировок на материке. На Соловки посылаются особенно опасные каэры, которые, по мнению ОГПУ, не замедлят побегом.

— Вылетай пулей! — кричит во все горла конвой измученным долгими испытаниями заключенным. — Стройся по четыре! — Заключенные, уже почувствовавшие в пути дух СЛОНа, тысячу раз получившие от конвоя и брань, и «в морду», и прикладом винтовки по плечам, действительно вылетают «пулей» и, точно солдаты, строятся по четверкам. Тут крестьяне в рваных и грязных поддевках, в истрепанных лаптишках, с тощими котомками за плечами; бывшие «буржуи», теперь в грязненьких и потертых пиджачках, часто сшитых еще в «царское время»; священники, ксендзы, муллы, равины, монахи в рясах, полных советскими тюремными вшами; беспризорные — жалкие, бледные подростки,— сплошь и рядом в одном белье, босые и без головных уборов; бывшие офицеры, чиновники, старшины, атаманы казачьих станиц, студенты, возвращенцы, «вредители» — инженеры и техники, польские «шпионы»... У всех бледные, изможденные лица, испуганные или безнадежные глаза; у многих трясутся руки, дрожат ноги; все голодные, иззябшие, грязные... Жуть заползает в душу от вида этой многосотенной толпы.

Все новые и новые четверки образуют заключенные, выскакивающие из вагонов. Вот, наконец, все они высажены и стоят в строю.

—Ты что это там топчешься... На танцы приехал? — кричит какой-нибудь чекист заключенному, переступающему от холода с ноги на ногу»

— Я, товарищ начальник... у меня ноги замерзли, лапти мокрые и без онучей... мороз здоровый...

— Какой я тебе товарищ? Твои товарищи в Брянском лесу!

— Виноват, гражданин начальник, — поправляется заключенный, забывший, что он не имеет права называть начальника товарищем, а только гражданином.

— Не разговаривать! Забыл, что в строю стоишь?... Дальше идет ругань. Страшная непредставляемая, кощунственная, чрезвычайно богатая в своих образах и словах, она неизменно следует за каждым окриком и каждым замечанием конвоя, надзирателей СЛОНа и их разнообразных помощников. Я не могу приводить ее и не буду повторять о ней.

— Чище разберись в четверках... В строю стоять смирно, по сторонам не оглядываться, смотреть впереди себя! — командуют чекисты — все жирные, красномордые, хорошо одетые в форменную чекистскую одежду, с возбужденными от водки глазами, важно, с винтовками на перевес, шагающие вокруг выстроившихся жертв СЛОНа.

— Това… Извиняюсь!... Гражданин начальник, вещи прикажете держать в руках, или можно положить на земь? — заискивающе, поправляя на носу пенснэ, спрашивает какой-нибудь «гнилой», как говорят чекисты, интеллигент.

— Не разговаривать в строю...

— Партия, слушай мою команду!— кричит старший по конвою чекист; — взять вещи в руки! Партия, слушай мою команду: Напрааа-во!.. Налеее-во!... Крууу-гом!

Ты что это …поворачиваешься, как старая баба с пирожкам на базаре? — орут во всю глотку сразу три, четыре чекиста какому-нибудь «гнилому интеллигенту», нечетко поворачивающемуся налево, направо, кругом...

— У меня, гражданин начальник, вещи в руках.

— Что-о? На базар приехал торговать, что набрал сундуков да котелков...дрыы тебе в рот, чтоб голова не качалась! Эта тебе не Бутырская тюрьма, это не Таганка, это Со-ло-вец-кие Ла-ге-ря О-со-бо-го На-зна-че-ния О...Г...П...У.., Партия, слушай мою команду: в пути следования сохранять гробовую тишину, по сторонам не оглядываться, друг друга не толкать, итти стройными рядами. Конвой, зарядить оружие!...

Щелкают затворы винтовок не совсем нормальных, почти всегда полупьяных конвойных

— Партия, предупреждаю; шаг вправо, шаг влево - будет применено оружие. Партия, направо, нале-во, кррру-гом! Шаг на месте-марш! Раз, два, три, четыре... Партия, стой! Партия, вперед за конвоиром, шагом... марш!

Партия пошла. Партия сохраняет гробовую тишину. Партия по сторонам не оглядывается, ибо, кто это сделает, получит прикладом в бок.

Партия идет, как солдаты на параде.

— Партия, слушай мою команду: вперед, бегом, марш!

Партия побежала, ряды расстроились, некоторые, споткнувшись, попадали.

— Раз, два, три, четыре... Раз, два, три, четыре...

Партия бежит. Слабые отстают и падают на землю.

— Партия, стой! — кричит старший по конвою чекист, отставший от партии метров на полтораста. Партия стала. Отставшие собирают последние силы и догоняют передних.

— Партия, чище разберись по четверкам!

Партия опять чисто построилась и ожидает новых команд. Каждый напрягает внимание, чтобы не прозевать команды.

— Первая четверка, три шага вперед, марш! Вторая! Третья! Четвертая!...

Новая поверка окончена. Никто не исчез. Все на месте. Все пока живы.

— Партия! — вновь кричит старший чекист: итти стройными рядами, держать равнение в рядах, по сторонам не оглядываться! Шаг вправо, шаг влево — будет применено оружие. Партия, вперед, за конвоиром, шагом марш.

Партия пошла.

— Раз, два, три, четыре... Ты что это там: согнулся, как старая баба?.. Забыл, где находишься? Думаешь в Бутырской тюрьме? В Таганку приехал?.. Я тебя... научу шагать! — кричит кто-нибудь из конвоирующих партию чекистов не в ногу шагающему заключенному.

Вот партия и у ворот «Кемьперпункта». Над огромными, тяжелыми, двухстворными, багрово-красного цвета воротами вывеска — «Кемьский пересыльный пункт Северных Лагерей Особого Назначения ОГПУ СССР». Дежурный чекист открывает ворота. У ворот происходит еще одна поверка.

Партия вошла в Кемьперпункт. Направо и налево рядами расположены карантинные роты. Кругом ни души. Кто в лесу пилит дрова, кто на погрузочных работах, кто на работе на Северолесовском лесопильном заводе, кто вытаскивает из воды «таланы» и подкатывает их к железнодорожным платформам. Там их грузят и оттуда слышны вскрики: «Раз, два-взяли... Раз, два-взяли»...

— Партия, стой, командует старший по конвою чекист, когда подошли к бараку третьей карантинной роты. К партии пришла дюжина командиров взводов, командир 3-ей карантинной роты и его помощник. По прошлому все они — уголовные преступники; убийцы, грабители, взломщики и проч. Начинается сдача прибывших надзирателям внутренней охраны — командирам рот, их помощникам и командирам взводов. Сдача окончена. Конвой разрядил винтовки и ушел отдыхать. Заключенные неподвижно стоят в строю и ожидают распоряжений от новых хозяев. Каждый боится пошевельнуться, чтобы не получить «в морду».

— Партия! Сложить вещи в одну кучу!— отдает распоряжение помкомроты (помощник командира роты) и указывает пальцем место. Каждый бежит к указанному месту, кладет вещички, бежит обратно и опять, как вкопанный стоит в строю.

— Партия! слушай мою команду. Напра-во! Нале-во! Кру-гом! Партия! Шаг на месте, шагом... марш! Раз, два, три, четыре... Партия! Стой! Кру-гом! Ты что это там, как старая баба поворачиваешься? Смотри… я тебя быстро научу...

Партия повернулась кругом и теперь перед ее глазами, шагах в пятнадцати, проволочное заграждение, а за ним каменистый спуск к морю. Справа на одной линии с передней четверкой, двери в барак третьей карантинной роты.

— Партия! справа по одному, в барак, шагом... марш!

«Советские граждане», уже с автоматической головой и таким же сердцем, плавно входят в барак. Кто-то на пороге споткнулся, наступив ногой на размотавшуюся онучу другой ноги, но получил от стоящего у дверей комвзвода пинок в спину и «пулей» влетает в барак.

В бараке партия выстроилась в четыре шеренги и стоит, как рота оловянных солдатиков. Царит гробовая тишина. Если кто закашляет, раздается громовое комвзводское: — В больницу приехал, что ли?... Дома не накашлялся?... Звука чтоб я не слыхал из строя! В строю замри!

Комроты ушел к себе и ожидает, когда ему скажут, что «строй готов», чтобы притти и поздороваться с прибывшей ротой. Тем временем командиры взводов подготовляют партию к его приходу.

— Ррравняйсь! Чище равняйсь! Ты что там патлатый водолаз, выпучил свое брюхо? Думаешь, что приехал в Соловки Богу молиться?... Смотри, я подберу тебе брюхо дрыном (палкой)! Справа, по порядку номеров, рассчитаись!

— Первый! второй! третий! четвертый! пятый!... быстро и отчетливо рассчитываются заключенные.

— Отставить! На военной службе не были! Я вас научу рассчитываться!... Партия! слушай мою команду. Справа, по порядку номеров», расчитайсь!

— Первый! второй! третий! четвертый! пятый!...

— Отставить! Рассчитываться так, чтобы стекла в окнах дребезжали, чтобы на Соловках было слышно. Партия, слушай мою команду справа, по порядку номеров, рассчитайсь!...

— Первый! второй! третий! четвертый!...

— Отставить! Ах, шаканы... Всю ночь будете у меня рассчитываться. Ну-ка, патлатые водолазы, — обращается помкомроты к священникам, — что попрятались в задних рядах?! Вылетай пулей в переднюю шеренгу!

Старики - священники торопливо проталкиваются вперед.

— Сколько лет пел аллилуйя? обращается к кому-нибудь из них помкомроты.

— Я... я... гражданин начальник, — а у самого судорожно подергиваются губы, — я гражданин начальник, 25 лет был священником.

— 25 лет пел аллилуйя! Значит хорошо будешь рассчитываться! Партия, слушай мою команду: Справа, по порядку номеров, рассчитайсь!

Удовлетворившись, наконец, рассчетом, помком переходит на «здра». «Здра» отвечают в красной армии красноармейцы на приветствие своих начальников. «Здра» говорят два раза в день - на утренней и вечерней поверках, все заключенные СЛОНа.

— На приветствие отвечать всем, как один — предупреждает помкомроты.

— Здравствуйте, пересыльная рота!

— Здрра! — что есть силы отвечают заключенные. В окнах дребезжат стекла.

— Не слышу! Здравствуйте, пересыльная рота!

— Здрррррра!

— Отвечать так, чтобы шапки с голов слетали! Здравствуйте, пересыльная рота!

— Здррраааа!

— Не слышу! Отвечать всем, как один. Если я замечу, что кто-нибудь не будет отвечать — берегись, дрыновать буду!... Знаете, что такое «дрыновка»?

Все молчат.

— Не знаете, так скоро узнаете. Здравствуй те, пересыльная рота!

— Здррррррраааа!

— Хорошо, но еще не совсем хорошо. Отвечать так, чтобы в Соловках колокола гудели, чтобы в Ленинграде было слышно! Здравствуйте, пересыльная рота!

— Здррраа! как раскат грома, раздается ответное приветствие.

Помкомроты посылает сказать командиру, что партия готова.

Вот идет и сам командир роты. Он низко, надвинул свою шапку и остро блестит из под нее глазами. Дневальный караулит у двери: чтобы не прозевать его прихода. Вот комроты на пороге барака. Помкомроты набрал полные легкие воздуха я орет:

— Пересыльная рота, смирно! равнение на середину!

— Здравствуйте пе-ре-сыль-ная рота! - здоровается комроты.

— Здрррааа...! с дребезжанием оконных стекол отвечают прибывшие.

Беда той партии, которая почему-либо ответит командиру роты без дребезжания оконных стекол. — «Товарищ помощник, вы еще не научили заключенных отвечать на приветствие командира роты, как следует», скажет ротный командир и уйдет. Не успеет он выйти из барака, как заключенные услышат: «Партия, слушай мою команду налево, направо, кругом! и потом несколько сот раз «здра», и «здра»« и «здра».. После этого помкомроты опять посылает за командиром роты....

Если случалось, что к вновь прибывшей приходил кемьперпунктовский лагерный староста Курилко, тогда совсем беда. Этот совсем психически больной тип по 3-4 часа муштровал заключенных, поворачивая «направо, налево», опять «направо» и «налево» и кругом; по 500—600 раз заставлял отвечать «здра», двадцать раз повторял: Это вам не Бутырская тюрьма. Это вам не Таганка, а это четыре огненные буквы: О.... Г.... П.... У....»; говорил, что научит ходить вокруг столба прямо, отвечать так, «чтобы в Соловках колокола гудели», чтобы в Ленинграде было слышно», «чтобы шапки с голов летели». Все это собственные выражения Курилки, он первый стал их употреблять. Командиры рот, их помощники и комвзводы переняли их от изобретателя. Кто только не знает в СЛОНе Курилку! У кого не становятся дыбом волосы, когда он услышит секретнейшее сообщение: — «Курилко идет». — Что, шакал, ты еще жив? — спрашивает обычно Курилко какого-нибудь встретившегося заключенного?

— «Так точно, жив». — «Десять лет ты, брат, прожил лишнего», скажет, сверкнув звериными глазами Курилко и пойдет дальше.

— Заключенные! отдает распоряжение помкомроты, когда командир роты ушел к себе на отдых, — вылетайте по одному, пулей! — за своими вещами.

— «Влетай пулей на нары!» кричат комвзводы идущим со двора с вещами.

— «Гражданин начальник, на нарах уже места нет, там уже повернуться нельзя. Куда прикажете поместиться?

— «Лезь под нары!

— «Там, гражданин начальник, ничего не видно, да и вода там везде».

— А... К теще в гости приехал, что ли?... Влетай!...

Претендующий на сухое место, получив удар, влетает под нары. Там он сидит, пока не услышит новую команду и думает о том, что его еще ожидает впереди. А впереди, читатель, у него длинный, тяжелый и до жути страшный путь. Быть может он вспоминает мать, отца, детишек свой дом, родную деревню, свою пусть теперь, закрытую, но такую памятную и сердцу близкую церковь. Возможно, он надеется ее снова увидеть. Если надеется, он глупец: из СЛОНа он к родным местам и липам не возвратится.

  

Врачебный осмотр. «Вылетай пулей из барака!» Кричат минут через двадцать—тридцать ком взводы притихшим заключенным. Все стремглав бегут на двор и без команды, сами знают обязанность! строятся по четверкам.

— Чище разберись в четверках! опять орут комвзводы. Первая четверка, три шага вперед, марш! Вторая! Третья! Четвертая!

Это новая поверка. После нее 200-300 человек ведут на освидетельствование. Пока врач осматривает одного, остальные стоят на дворе и, если это зимою, на сорокаградусном морозе лязгают зубами, как голодные собаки. А комвзводы то и дело орут: «Чище держать равнение в четверках»! «Руки держать по швам»! «Не разговаривать»!...

Любопытно происходит это «медицинское освидетельствование».

— Иванов! — вызывает заключенного писарь, устроившийся по инвалидности на канцелярскую работу.

— Иван Макарович! — выкрикивает в ответ свое имя и отчество Иванов, наученный этому приему еще в тюрьмах, через которые он шел этапом.

— На что жалуешься, Иванов? — спрашивает врач.

— Да я, гражданин начальник, (для него и доктор стал начальником), — слабый я очень...

— Сними рубашку.

Иванов еще не успел снять рубашку и наполовину, а доктор уже говорит: «пишите четвертую категорию».

Следующий, Иванченко! — кричит писарь.

— Товарищ командир взвода, прикажите заключенным раздеваться в коридоре, дает распоряжение какой-нибудь лекпом. А в коридоре, если это зимою, градусов 20 ниже нуля.

— Иванченко, на что жалуешься?

— Слабый я, гражданин доктор... За неделю, как выехал из Ростова, совсем отощал: полфунта хлеба...

— Довольно ныть, перебивает командир взвода, присутствующий при освидетельствовании — отвечай, что болит у тебя? '

— Пишите четвертую, торопится доктор.

— Петров!

— Николай Ефимович!

— На что жалуешься?

— У меня туберкулез, гражданин доктор. Справку об этом от доктора у меня отобрали в Бутырке...

— Четвертую! говорит писарю доктор.

— Шматченко!

— Никита Миколаевич!

— На что жалуешься?

— Посмотрите, гражданин доктор, у меня грыжа начинается.

— Четвертую, приказывает доктор, бросив беглый взгляд на грыжу, а сам нервно кусает себе губы.

— Гражданин доктор! да я же ей - Богу, не могу работать в лесу, умоляюще говорит Шматченко, уже узнав, что четвертая категория работает на самых тяжелых работах.

— Ничего не могу поделать, Шматченко... Я рад бы дать 3-ю категорию... говорит доктор, — но не могу. А сам уж нервно подергивается.

Я не назову фамилии этого врача, ибо не хочу ставить его под «огненные», как говорит Курилко, буквы: О... Г... П... У... И не один этот врач говорит: «Что же я могу поделать! Я и рад был бы, но...

За небольшим исключением все так говорят — инженеры, техники, агрономы, даже СЛОНовские десятники, бьющие морды другим лишь потому, что они не хотят быть сами битыми.

Но почему же, все-таки, туберкулезному и заключенному с грыжей дается четвертая категория, обязывающая их работать на тяжелых лесных работах? — спросит читатель. Да по той простой причине, что они присланы на принудительные работы. От них ОГПУ ждет экспортного леса. А сами они лично ОГПУ не нужны: они «антисоветский элемент».

Бывает и еще лучше: начальник санитарного отдела, Яхонтов, получая от врача список «освидетельствованных», просматривает его, и если четвертой категории меньше 85 проц., он переправляет третью категорию на четвертую. Заключенных с 3-ей категорией трудоспособности в СЛОНе не полагается больше 12 процентов. С ней занимаются менее тяжелыми работами — лесосплавом, погрузкой, на кирпичных заводах и т. д. Второй категории «полагается» лишь 3 процента. Это явные инвалиды. Они исполняют обязанности поваров, дневальных, сторожей, курьеров и т. д.

Интересная личность этот Яхонтов, начальник «санитарного» отдела СЛОНа. До 1927 года он жил в Смоленске и занимался там врачебной практикой, не имея соответствующего диплома. Начальником СЛОНовскаго санитарного отдела в это время была разведенная жена особоуполномоченного при коллегии ОГПУ Фельдмана. Она собиралась покинуть свою службу в СЛОНе и вопрос — кого «подходящаго» назначить на эту должность - стал перед СЛОНом. Из заключенных врачей, которые имелись на лицо, начальник СЛОНа Эйхмонс никого не пожелал назначить. Написали в Спецотдел ОГПУ и вскоре приехал, со сроком на пять лет с 49 статьей Угол. Кодекса, карающей «социально-вредных», Яхонтов. Свою 49-ю статью он получил за то, что занимался врачебной практикой без медицинского диплома. Яхонтов и принял в конце 1927 года от Фельдмана санитарный отдел СЛОНа. Наверное и сейчас Яхонтов переправляет третьи категории на четвертые, но он уже начальник не из заключенных, и не «сорокодевятник» - теперь он «вольный», «социально- полезный» и ходит в форме с кубиками на красных петлицах. Помог ему именно этот перевод заключенных из третьей категории с четвертую: управление СЛОНа возбудило перед коллегией ОГПУ ходатайство о досрочном его освобождении и это ходатайство удовлетворено.

Возвратимся к заключенным. Выходя от врача, они опять строятся в четверки и, с руками по швам, ожидают, пока освидетельствуют последнего. Когда он вышел и стал в строй снова раздаются команды по построению, поверке и «освидетельствованных» ведут обратно в барак.

  

Обыск. Пока заключенные пулей влетают на нары и под нары, начальник внутренней охраны позвонил командиру учебного взвода: «прибывшая партия готова». В учебном взводе отработавшиеся в ОГПУ (т. е. уже негодные для работы) и поступившие в Военизированную Охрану СЛОНа чекисты-надзиратели проходят «специальную подготовку». Старые чекисты, они свое дело знают хорошо, но «работа» в СЛОНе — «специфическая работа», — говорит СЛОНовское начальство, а потому их проводят через переподготовку в учебном взводе. Там чекисты - надзиратели учатся организовывать и ставить на должную высоту внутреннюю и внешнюю охрану заключенных, принимать вновь прибывающие партии заключенных, их конвоировать, производить обыски... Последнему искусству надзиратели учатся над прибывающими в СЛОН заключенными. Обыск — самое любимое занятие чекиста.

Попадающий в лапы ОГПУ советский «гражданин» обыскивается десятки раз прежде, чем попадает в СЛОН: когда его арестовали дома — произвели обыск; привели к коменданту—обыскали; перед посадкой в камеру опять обыскали, он ждет от Коллегии ОГПУ своей порции срока чекисты, все время тренируясь, несколько раз делают летучие обыски; перевели его для отправки в СЛОН, в тюрьму — там тоже обыскали перед отправкой в СЛОН — опять; в пересыльных тюрьмах его тоже обыскивают; на Поповом острове над ним учатся делу обыска чекисты — надзиратели из учебного взвода; когда он, наконец, прибудет на командировку, его там прежде всего опять обыщут.

Надо самому быть на Поповом острове чтобы иметь представление об обыске, производимом чекистами - надзирателями из учебного взвода. Часа три-четыре обыскиваются заключенные, а каждый в отдельности минут 30-40, Чекисты рассматривают каждую тряпку, каждую бумажку. «Сними штаны», «сними сапоги» «открой рот», «подними руки», «покажи уши», то и дело слышится команда чекистов-надзирателей. Приходилось наблюдать: выдерет чекист у заключенного откуда-нибудь клочек исписанной бумажки и «читает», — а сам ни аза, ни буки не знает и часто бумажонку держит низом вверх.

— Ты что это? контрреволюцию разводишь в своих писаниях? — шипит он на владельца бумажонки.

— Это, гражданин начальник, я писал во ВЦИК прошение о пересмотре моего дела. Мне, гражданин начальник, ни за что дали 10 лет. У нас в деревне был колхоз, а потом он чего то загорелся?...

— Не разговаривать! Забыл, где находишься? Не знаешь — никаких бумаг держать нельзя?...

Никаких справок — даже о болезни; никаких прошений, ни ВЦИКу, ни ОГПУ заключенный СЛОНа при себе держать не имеет права. Все это обыскивающими чекистами—надзирателями отбирается и передается в ИСО, которое никогда и ничего заключенным назад не возвращает.

  

Первая работа. Из вагонов заключенных высадили, когда уже совсем стемнело (это на Поповом острове всегда так делается); до Кемьперпункта они шли не менее получаса; во дворе их муштровали не менее одного часа; в бараке третьей карантинной роты — не менее двух часов; на освидетельствовании они были тоже не менее 2-х часов; обыск длился 3 — 4 часа. Когда обыск окончился время подходит к утру.

— Вылетай пулей, за получением хлеба! — раздается зычная команда. Заключенные изголодавшиеся во время следования по этапу, радостно «вылетают» за получением 400 грамм черного и сырого хлеба... Через несколько минут раздается новая радостная команда — за получением кипятка! Заключенные бегом становятся в длинную очередь. Те, кто не захватил с собой из дому кружку, не могут, однако, выпить СЛОНовского «чая», т. е., принесенного в грязных деревянных ушатах голого кипятка: никогда и ни один заключенный, сколько существует СЛОН не получал в нем ни кружки, ни ложки, ни чашки. Сколько раз приходилось видеть: заключенные получали «обед» (сваренную на воде, без масла пшенную кашу) в подол грязного пиджака или шапку; кипяток набирали в поднятые где-нибудь около уборной ржавые консервные банки; не имея ложек, они прямо руками запихивали себе в рот СЛОНовское пшено или чечевицу... Они мало тогда походили на людей — грязные, вшивые, худые, в рваной и грязной одежде, в изорванных лаптишках, голодные, всего боятся... Чекисты-надзиратели прозвали их поэтому «шакалами».

Не успеют заключенные съесть свой хлеб и выпить кипяток, как их уши режет новая команда — «вылетай пулей на работу»! Дальше опять построение, опять «справа по порядку номеров расчитайсь»! Опять муштровка, опять поверка. Когда они заканчиваются, комвзводы передают заключенных нарядчикам работ. Нарядчики — это бывшие мелкие советские служащие, попавшие в СЛОН за должностные преступления. До заключения все они сотрудничали с ОГПУ, теперь сотрудничают с его отпрыском в СЛОНе - с ИСО. Если, сотрудничая с ОГПУ, они часто не были ревностными, то в СЛОНе они работают для ИСО «на большой палец», как говорят чекисты: они ежедневно пишут в ИСО доносы о «преступлениях» заключенных. На одного они пишут, что он «симулирует»; на другого, что он оказывает «блат» (т. е. послабление); на третьего, что он здоровый, а имеет вторую категорию трудоспособности; на четвертого, что он при выгрузки картофеля, «украл целый килограмм» и «в тихую» сварил и сожрал его... В результате ИСО отправляет десятки и сотни заключенных на штрафные командировки... Нарядчики и еще СЛОНовские десятники являются двигательными нервами СЛОНа. С нарядчиками, десятниками и чекистами-надзирателями заключенные идут на работы: кто на разгрузку прибывших для «Северолеского» лесопильного завода «баланов» (бревен); кто на самый завод, от которого, СЛОН за их работу получает деньги; кто на погрузку идущего на о. Соловки парохода «Глеб Бокий» (назван по имени начальника Спецотдела). Целый день слышны их однообразные громкие крики — Раз, два, взяли!.. Раз, два, ВЗЯЛИ!.. Друуужней, ВЗЯЛИ!..»

— Ты, что же это, шакал, только руками приложился к балану, а не поднимаешь?—то и дело кричат на работающих заключенных надзиратели. — Смотри, шакал, дрын тебе в глотку, чтобы голова не качалась... я тебя научу работать!..

— А... шакал!.. К «приложившему к балану пальцы» подскакивает десятник и бьет его «в морду». Он хочет показать этим «соответствие» своему десятническому назначению, чтобы самому не стать снова рядовым заключенным.

Проработав часов 16-18, без нормы, без урока, а сколько захотелось «социалистически соревнующимся» чекистам-надзирателям, заключенные строятся, проверяются и возвращаются обратно в Кемьперпункт. Они едва-едва тащат ноги. Некоторые из них на работе лишились и без того давно уже износившихся лаптишек и теперь идут в одних мокрых онучах, а то и вовсе босиком.

Вот партия у красных ворот Кемьперпункта. Тут опять начинается: «Первая четверка, три шага вперед, шагом МАРРРШ! Вторая! Третья! Четвертая! Пятая!..

А если случится так, что поверенная у ворот партия, войдя в пункт, встретит начальника пункта, то выслуживающийся перед начальством старший по конвоированию партии скомандует:

— Партия стой! — и опять начнет: «Первая четверка, три шага вперед, МАРРРШ! Вторая! Третья! Четвертая!..

На другой день такой, умеющий по всем правилам конвоировать, чекист-надзиратель получает в приказе по 1 отделению СЛОНа благодарность с занесением в послужной список, а потом о нем, как о хорошо знающем дело «спецподготовки», будут писать и в «,стенгазетах», и во всех отрядных месячных журналах: «Чекист на севере», «Зоркий глаз», «На чеку» и других.

Сплошь и рядом, не успеют заключенные поесть СЛОНовского брандохлыста, — супа сваренного из одного пшена и воды, - как опять летит нарядчик с новым нарядом и все снова идут на работу.

IV. НА КОМАНДИРОВКАХ. Отправка. В дороге. Заготовка леса. Прокладка дорог. Сплав леса. Открытие лесных разработок.

Отправка. Заключенные, уже узнавшие, что на командировках дают не 400, а 1000 грамм хлеба, что там меньше начальства и поверки производятся лишь два раза в день, рвутся на командировки. Долго ожидать им этого не приходится. Пока они работают на Поповом острове и кричат: «Раз, два, ВЗЯЛИ. Ееееще, ВЗЯЛИ!», — административная часть Кемьперпункта составляет списки отправляемых на командировки. Опасных каэров отправляют на остров Соловки, на Мяг-остров и на командировки, далеко лежащие от финляндской границы.

Списки готовы. Из штаба Военнизированной охраны 1 отделения СЛОН звонят по телефону в 1 отряд Военнизированной Охраны: «Вышлите надзирателей для приема и отправки на командировки партий заключенных». 1 отряд наряжает конвой из «лучших» чекистов-надзирателей и они идут принимать партии, предварительно заложив за галстух «рыковки».

Отправляемые на командировки партии перед этим из Кемьперпункта переводятся на отдельный островок, отстоящий от Кемьперпункта в одной четверти километра. Там имеется большой барак, служивший когда-то складочным помещением у рыбопромышленников. В барак заключенных набивают, как сельдей в бочки. Два раза я пробовал туда войти и не мог: Как только я открывал дверь барака, струя спертого, вонючего воздуха дурманила меня; кроме того, на 3-х ярусных нарах и на полу барака люди лежали так, что негде было ступить ногою.

— Сегодня мои комвзводы нескольким шакалам набили морду; под нарами оправляются, — не раз докладывали мне.

— Разве здесь нет уборной?

— Уборная-то есть, товарищ уполномоченный, но сами видите, из-под нар невозможно выйти во двор, не пройдешь.

— С раздачей обеда то же... Нет того дня, чтобы комвзводы не набили сотне шакалов морды. Чтобы раздать обед надо шакалов выгнать во двор, ну, а восемьсот шакалов выгнать из барака, да еще на сорокаградусный мороз, сами подумайте, товарищ уполномоченный, нельзя без того, чтобы не бить морды. Ты ему кричишь: «вылетай пулей за обедом», а он, шакал, огинается, ожидает пока другие выйдут. Ну, тут и банят их... В 7-ой роте, в которой тоже концетрируются заключенные перед отправкой на командировки, мне приходилось наблюдать следующее: ротный барак стоит на площади, отгороженной колючей проволокой; в морозное время года десятки заключенных всю ночь напролет безостановочно ходят по ней, потому что для них не хватило места в бараке: там так набито людьми, что пальца нельзя просунуть; оставшиеся на дворе должны все время ходить, чтобы не замерзнуть. Выбившись из сил от ходьбы и холода и не в состоянии противиться сну, они подходят к своим вещам, сложенным тут же на площади, притыкаются к ним головами и на несколько минут погружаются в сон, холод быстро заставляет их встать и опять метаться по площади.

В дороге отправка партий заключенных на командировки производится всегда ночью. На станции они ожидают по три, по пять часов, пока подадут для них грязные товарные вагоны. Зимой они дрожат, клацают от сорокаградусного мороза зубами, выслушивая чекистскую ругань и приказ чище держать равнение в четверках и стоять «руки по швам». Когда вагоны поданы сохранившие силы сами влетают в них «пулей», ослабевших чекисты «подсаживают» прикладами винтовок. В вагоны их набивают по 60 человек и потом наглухо закрывают все люки; двери запирают на замок. В вагоне заключенному ни сесть, ни лечь. В пути чекисты-надзиратели не хотят утруждать себя ни предоставлением заключенным возможности оправиться, ни подачей им воды. Повторяются все, уже знакомые нам сцены из пути заключенных в СЛОН.

В дороге заключенным полагается 300 грамм хлеба и три соленых воблы. Но это только «полагается», фактически заключенный получает не более 200 грамм хлеба и двух вобл. Недоданное чекисты на станциях Мурманской жел. дор. продают голодающим карелам, а на вырученные деньги покупают себе «рыковку».

Приехали на последнюю станцию, высадились произвели проверку.

— Партия! — орет старший по конвою заключенным, стоящим в строю: предупреждаю, шаг вправо, шаг влево, — будет применено оружие!... Партия! За передними конвоирами шагом МАРРШ!

Партия идет дремучим карельским лесом, летом съедаемая миллиардами комаров и тучами мошкары среди бесчисленных болот, а зимою, т. е. в течение большей части года, — по пояс в снегу. Выворачивая из снега обутые в лапти ноги идут пять, десять, двадцать и даже до тридцати километров[5]. Наступает ночь.

— Партия, СТОООЙ! — кричит старший по конвою с небольших саней, на которых его и попеременно, всех конвоирующих чекистов, везут на себе заключенные. Партия остановилась.

— Разводи костры, разгребай снег, устраивайся на ночевку.

Для чекистов заключенные раскидывают походную палатку, которую они, как и самих чекистов, везли на санях; ставят в нее железную печку, приготовляют чекистам кушанье. Сами же греют себе, у кого есть чайники, и пьют кипяток с 200 грам. черного хлеба (если только он у них остался). Потом, согнувшись в три погибели и подложив под голову грязный кулак заключенные кое-как проводят ночь у костров все время добывая из под снега сушняк, поддерживая им огонь и своих костров, и в печке чекистов. А утром опять: «Становись по четверкам! Справа, по порядку номеров рассчитайсь... и опять —дорога, глубокие снега, сани конвойных чекистов и в них, вместо лошадей, заключенные.

Наконец, тяжелое странствование по глубокому снегу окончилось. Партия на командировке.

— Чище разберись в четверках. Партия слушай мою команду: справа, по порядку номеров, расчитайсь! командует старший чекист.

— Первый! Второй! Третий! Четвертый! Пятый!..

— Отставить! Разучились рассчитываться?. Рассчитаться так, чтобы у дежурного по командировке стекла в окнах дребезжали!

К прибывшей партии выходит дежурный по командировке.

— Здорово, шакалы!

— Здрррааа!

— Справа, по порядку номеров, рассчитайсь! командует приведший заключенных на командировку старший по конвою.

— Первый! Второй! Третий!..Формальности сдачи и приема окончены. Все чекисты пошли отдыхать, обмениваться новостями и слушать радио. Оно у чекистов — но не у заключенных! — имеется почти на всех командировках. Как оно приобретается — узнаем дальше... Партия стоит. Она ждет новых распоряжений. У каждого уже живот прирос к спине. Вши высасывают последнюю кровь. Ноги ноют и едва-едва держат измученное тело. Дежурный по командировке дает в чекистском домике старосте командировки распоряжения:

— Староста, новых шакалов взять в оборот. Займись-ка с ними строем!

Староста, служака на «большой палец», староста, наверное, не одному уже советскому «гражданину» оторвал голову до того, как прибыл в СЛОН; староста исполнит все, что ему прикажут... А может быть староста и «рад был бы», но... что он может поделать? Староста не хочет «загнуться» в лесу: он хочет жить, как бы жизнь ни была тяжела. А для этого он должен выполнять все то, что ему прикажут его хозяева... Занявшись с полчаса строем с новыми «шакалами» староста командировки, «на ять» усвоивший все соловецкие термины, не менее зычным голосом, чем его хозяева — чекисты, распоряжается;

— Влетай в барак пулей!

В бараке заключенные встречаются с непосредственными новыми начальниками,— с дневальными. Дневальные — это бывшие мелкие «сексоты» ОГПУ до заключения, а теперь—»осведомители» ИСО и чекистов-надзирателей. Они один из тех многих винтиков сложного СЛОНовского механизма, без которого надзирателям трудно было бы выполнять СЛОНовские лесозаготовительные и иные программы. Ежедневно дневальные «стучат» (т. е. доносят) чекистам на заключенных и правду и неправду.

Хочется, чтобы читатель яснее почувствовал всю тяжесть пути заключенных от станции до командировки. Расскажу поэтому один из памятных мне эпизодов.

В ноябре 1929 года, из первого отделения СЛОН было направлено на командировку «Великий остров» двести человек заключенных. Партию сопровождали четыре чекиста-надзирателя со старшим по конвою Леоновым Петром. Вот, что рассказывал Леонов в ИСО по возвращении из командировки:

— До станции Пояконда (Мурман. жел.дор.) — «шакалов» довез благополучно. На Пояконде высадил, накормил на командировке пшеном и через полчаса погнал на «Великий остров». До деревни «Черная Речка» все шакалы, кроме троих, дошли благополучно. Трое, в рот иодом мазанных каэров, ослабели и стали отставать от партии. Но я все таки догнал их до «Черной Речки». Но когда погнал партию от «Черной Речки» дальше, — тут началась мне с ними беда; то один, то другой шакал стали отставать от партии. Упадет, паразит, на землю и плачет. «Не могу, —говорит, гражданин начальник, итти, ей-Богу, не могу, сил нет...Из Ленинграда, гражданин начальник, нас отправили — дали в тюрьме по куску хлеба, — ей-Богу, не больше килограмма, и по четыре воблы... Говорит, а сам плачет. — Трое суток мы ехали до Попова острова, — два раза дали только воды... Гражданин начальник, клянусь детьми: ей-Богу, не могу итти, хоть убейте!» — и плачет, паразит. Я и так, и сяк с ним: «Скоро, говорю, дойдем до командировки». А он, паразит: «Убейте, говорит, лучше меня, гражданин начальник! не могу итти...»

Думал-думал я, что мне с ними делать, и решил: взял одиннадцать человек каеров и одного попа и заставил их нести этих паразитов — два человека за руки, а два за ноги. Взяли и понесли.

Прошел я от «Черной Речки» пять километров, а всего значит, от Пояконды пятнадцать и — новое дело. Уже не трое шакалов, а целых семь попадали и плачут «Гражданин конвоир, хоть убейте, не можем итти, нет сил, отощали»... Я заставил и этих нести... Кругом лес? идем по колено в снегу; дороги, как следует, я не знаю; наступила ночь, — на три метра ничего впереди не видно... Слышу мои шакалы начинают плакать. Бросают свое барахло, сундуки, котелки; снимают с себя верхнюю одежду и тоже бросают по дороге. Ослабели. Что, думаю, делать?..

Взял и остановил всю партию. «Партия, стой,» — кричу, а сам не знаю, где у меня передние: партия растянулась чуть не на километр. Остановил, стянул всех в кучу. — «Ну, говорю, — отдыхайте, разводите костры». Развели мои шакалы костры, погрелись, отдохнули, попили кипятку и через час опять двинулись в путь.

Не прошли и пяти километров, как трое шакалов опять упали на землю. «Не можем, говорят итти, гражданин конвоир, лучше убейте, дальше итти не можем»... Попробовал я гнать их прикладом — ничего не выходит. Произвел над их головами четыре выстрела из винтовки, — не помагает; лежат, паразиты, и просят «Убейте лучше, гражданин начальник, дальше итти не можем».

— «Оставайтесь, говорю, загинаться в лесу», и повел других. Всю ночь шел с шакалами только к утру дошли до «Великаго острава». Переправил на лодках: всех шакалов, отдохнул и на другой день пошел за теми тремя паразитами, что остались в лесу. Долго я их искал, наконец, нашел. Один шакал снял лапти и залез в копну сена, двое других, видно, развели костер, постелили под себя еловые ветки и уснули. Костер потух и они окоченели... А тот шакал, который залез в копну сена, остался жив. Я вызвал с «Великого острова» лодку, посадил его и доставил на командировку Пояконда. — Товарищ Рощупкин, как мне теперь поступить? Написать вам рапорт о том, что эти два шакала загнулись? —спросил Леонов помощника начальника ИСО... Рапорт был написан. Рощупкин, в свою очередь, настрочил рапорт начальнику лагерей: «Прошу, писал он, вынести в приказе по СЛОНу благодарность стрелку Леонову Петру за проявленную энергичность и инициативу во время сопровождения партии заключенных на командировку «Великий остров»... Прошло дня два и в приказе по СЛОНу была объявлена Леонову благодарность с выдачей ему 10 руб. награды.

Приказы с благодарностями за «проявленную энергичность и инициативу» читаются всем чекистам-надзирателям. О таких подвигах потом пишут и в чекистских стенных газетах, и в ежемесячных журналах, издающихся при каждом отряде Военнизированной Охраны: в них Леоновы расхваливаются и превозносятся до небес. А чекисты-надзиратели уясняют себе «целевую установку» ОГПУ по отношению к заключенным СЛОНа: не щадить шакалов, потому что спецотдел пришлет их сколько угодно, а заботиться прежде всего о том, чтобы заключенные, как можно скорее прибывали на место работ.

Заготовка леca. В дремучем карельском лесу, летом окруженные сплошными болотами, а зимой обледенелые и занесенные сугробами снега, стоят два-три барака для заключенных, небольшой деревянный домик для чекистов-надзирателей и, непременное приложение, — «крикушник» (т. е. карцер). Это — одна из лесозаготовительных командировок СЛОНа.

Бараки сделаны из сырых тонких бревен, между которыми положена моховая прокладка, и на пол метра сидят в земле. Крыша плоская. Сделана она из тонких сырых жердей и покрыта еловыми ветвями. Пол земляной. В бараке два яруса нар из тонких жердочек. Зимой, от тепла в бараке, снег на крыше тает и заключенных, спящих на верхних нарах, мочат капли воды протекающие сквозь щели между жердями.

В бараке на 400-500 человек 3-4 маленьких тусклых окошечка и две небольшие железные печки, которые зимой топятся всю ночь. Никаких столов и приспособлений для сиденья в бараке нет. Кружки, ложки, чайники, сундучки с тряпками — все это лежит тамже, где заключенный спит: или под головой, или, если есть место, на гвоздях на стене, над его головой. Грязь, неимоверная вонь, вши, клопы, холод... Вонь в бараках так сильна, что чекисты — надзиратели никогда в барак не заходят. В бараке на 400-500 человек горит не более двух маленьких лампочек. Стекол к ним на командировках обычно нет и лампочки горят без стекол Дневальные то и дело выкручивают фитиль — так как иначе огонь тухнет. Когда заключенный утром встает, у него в носу копоть, как в дымовой трубе, Чтобы умыться, надо взять свою кружку и итти во двор и там где-нибудь на пне умываться изо рта. Мыло заключенный должен иметь собственное, так как СЛОН его не выдает. Не выдаются и постельные принадлежности; заключенные спят в одежде, настелив на нары еловых ветвей. Во сне их холодит пробивающийся в щели стен ледяной полярный ветер, вши немилосердно едят их измученные в работе тела. Пробуждаясь от холода, они соскакивают с нар, бегут к топящейся железной печке, немного греются и опять идут «спать»...

Если заключенному ночью понадобится выйти оправиться, он должен прежде всего попросить для того разрешения у дневального, а тот доложит об этом стоящему на часах у дверей барака чекисту-надзирателю; потом он должен обязательно раздеться до белья и только тогда он может выйти на трескучий мороз и побежать в лес. Раздеваться его заставляют в предупреждение побега.

Так проходит ночь. А на утро он сквозь сон слышит зычное дневальское: «Вылетай пулей на работу, Что? Отдельного приглашения ждешь? За дрыном соскучился?»... Заключенный вылетает «пулей» из барака, умывается снегом, хватает свой грязный котелок и бежит стать в очередь за пшеном.

Поев на нарах с колен СЛОНовского пшена и выпив кружку горячей воды, заключенный становится в строй. Выстроившихся сначала дрессирует командир роты, затем он идет к дежурному по командировке чекисту и докладывает, что строй готов, Вот идет к строю хозяин командировки.

— Командиррровка, смирррно, Равнение на серединуу, — командует комроты.

— Здорово, шакалы.

— Здрррааа.

Командир роты подлетает к чекисту с рапортом о численном составе строя.

—К ррразвооодууу, — дает распоряжение дежурный чекист-надзиратель после рапорта командира роты. К заключенным подходят десятники и каждый из них берет в лес своих заключенных.

Десятники — уголовный элемент, главным образом убийцы. Ссылая их в СЛОН, спецотдел пишет Управлению СЛОНа: «Использовать в качестве десятника». Десятники не хуже чекистов-надзирателей, знают дело строя и своих заключенных строят в «четверки». Они также командуют: «Чище разберись в четверках», «справа по порядку номеров рассчитайсь».

К построенным десятниками заключенным выходят чекисты-надзиратели, чтобы конвоировать партию лесорубов в лес. Эти в свою очередь начинают: «Справа, по порядку номеров, рассчитайсь», и «первая четверка, три шага вперед, шагом марррш» и т. д. А потом старое, издергавшее заключенным все нервы: «Шаг вправо, шаг влево, будет применено оружие». И, наконец: «Партия, на работу в лес, шагом МАРРРШ».

На работу заключенные идут до 10 километров. И чем дольше они работают, тем дальше и дальше им приходится ходить: вырубая лес, они с каждым днем отодвигаются от места расположения командировки.

В лес заключенные приходят совершенно затемно. Десятники выдают им спички: ими они просвечивают сосны, чтобы узнать, есть ли на сосне клеймо и можно ли рубить ее. Снегу по пояс и заключенный должен сперва вытоптать вокруг дерева снег. Тридцать пять деревьев он должен срубить, обрубить с них, сучья и окорить (т. е. очистить от коры). А после работы, возвращаясь на командировку, он должен пройти пять-десять километров,

Срубить и очистить 35 деревьев, — это только основной урок заключенного. Кроме этого у него есть еще много видов добавочной работы, о чем скажу дальше. Сейчас укажу только на добавочную работу, которую здоровые заключенные должны выполнять за своих заболевших или обессилевших товарищей до тех пор, пока на их место не будут присланы новые. По директиве санитарного отдела УСЛОНа лекпомы (лекарские помощники) на командировках «законно» могут признать больными не больше 2 % всего списочного состава заключенных данной командировки. Если на командировке окажется больных, скажем, три процента (больными признаются только те, кто имеет повышенную температуру, иначе он «симулянт» и «Филон»), — то урок этих «излишних» больных должны выполнять остальные. Таков приказ УСЛОНа. СЛОНовские чекисты-надзиратели добиваются его выполнения полностью.

Каторжная работа доводит заключенных до того, что он кладет на пень левую руку, а правой отрубает топором пальцы, а то и всю кисть. Таких саморубов надзиратели банят что есть сил прикладами винтовок, потом отправляют к лекпому на командировку. При этом чекист-надзиратель дает ему «пропуск»: он берет толстое, пуда в два весом, полено и на нем пишет: « Предъявитель сего «филон», «паразит симулянтович», направляется мною в командировку для перевязки отрубленной топором руки. После перевязки прошу направить его обратно в лес для окончания урока». Саморуб идет с таким пропуском километры. На командировке дежурный чекист снова «банит» его, потом пошлет к лепкому; тот помажет иодом порубленное место, перевяжет бинтом из плохо выстиранных рваных рубашек, полных гнид, и направит в распоряжение дежурного по командировке; этот наряжает дневального, который ведет саморуба обратно в лес, на работу. «Ты думаешь, шакал, мы тебе не найдем работы? Не можешь рубить, так будешь пилить. Для этого одной руки тебе хватит», говорят чекисты-надзиратели и десятники. И саморуб пилит. Пилит одной рукой, пилит каждый день, пилит до тех пор, пока или от заражения крови умрет, или попросит товарища отрубить ему кисть и правой руки... Если он после этого, уже не работая, выживет, то весною его отправят на Конд-остров, а там уже конец ему. С Конд-острова никто живым не возвращается.

В отношении саморубов в СЛОНе есть специальный приказ: «Саморубов от работы не освобождать и требовать выполнение урока». Приказ подписан начальником СЛОНа Ногтевым, а такая же директива была получена из спецотдела при коллегии ОГПУ за подписью Глеба Бокия, начальника Спецотдела. Иначе нельзя! Не будь в СЛОНЕ таких жестоких мер в отношении саморубов, — все заключенные будут рубить себе пальцы и кисти рук. Кто же тогда будет выполнять УСЛОНовские лесозаготовительные программы? Что тогда получилось бы с пятилеткой? Разве можно было выполнять ее в четыре года?.. Как большевики пополнят тогда недобор в Иностранной валюте?

Многие заключенные, видя, что саморубство спасти их не может, а в переспективе неминуемая смерть с предварительными долгими страданиями, поступают решительнее; они вешаются на обледенелых деревьях или ложатся под подрубленную сосну в тот момент, когда она падает — тогда их страдания оканчиваются наверняка.

Сплошь и рядом случается, что заключенный проработав часов 10 и вымотав все силы, заявляет десятнику и чекисту-надзирателю, что он не в состоянии выполнить урока. Тогда его бьют. Если это не помогает и чекист убеждается, что он действительно, выполнить урока не может, остаток урока такого заключенного переносится на всех работающих, а виновник ставится на высокий пень и обязывается кричать «я филон! я филон! я паразит советской власти»! Эту фразу он у одних чекистов кричит 500 раз, у других больше. Ванька Потапов (о нем мы услышим впоследствии) заставлял кричать до 5000 раз… кричит заключенный, а сам плачет. Когда заключенный, прокричав «я филон» менее урока, вместо 500 раз только 300, замолкает, — чекист-надзиратель, поджаривающий что-нибудь себе у костра или пьющий чай, орет: «Ты, что же, филон! И тут начинаешь «филонить»!.. Что же ты думешь, я не считаю?»

На пенек становятся только лишь те «филоны», которые, заявляя, что не могут выполнить урока, плачут. Есть другие: вымотав на работе все силы, они не плачут и не просят застрелить их, а категорически заявляют, что у них уже нет больше сил. С ними чекисты поступают суровей. Шаблонных мер борьбы с ними нет и каждый чекист руководствуется собственной изобретательностью. Расскажу о наиболее частых. 1-ый, он же как правило первоочередной — «дрыновка»: чекист «банит» изо всех сил прикладом винтовки, а десятники «дрыном», т. е. толстой крепкой палкой, иногда с сучками. Второй-занятие военным строем: «Становись! Каблуки вместе, носки врозь! Грудь вперед! Голову выше! Слушай мою команду: напрраво! Налево! Крррууугом! На месте, бегом МАРРРШ»! Третий прием — «ходьба по восьмерке»: чекист-надзиратель приказывает десятнику пройти с километр по снегу так, чтобы получилась цифра 8, по этой восьмерке филон должен потом ходить до окончания всеми заключенными их работы. Четвертый прием—раздевание: заключенному приказывают раздеться и стоять, прислонившись носом к сосне, при чем зимой ствол сосны иногда поливается водой и нос примерзает к дереву. Пятый — «стойка на комарах»: заключенный раздевается и привязывается к дереву так, чтобы своими движениями не мог сгонять сосущих его кровь комаров. Шестой — ходьба по лесу с просунутой в рукава бушлата длинной палкой. С заключенного десятник снимает бушлат, продевает в рукава длинную, метра в четыре, палку, надевает потом этот распятый бушлат на заключенного так, что палка проходит позади шеи, застегивает бушлат и подпоясывает его поясом. Распятый таким образом на палке заключенный должен ходить по лесу. Палка, задевая за деревья, мешает ему ходить, и он должен, то и дело, поворачиваться и проходить между деревьями боком. А урок «этих паразитов советской власти» все таки выполняется: его делают те, кто еще на ногах.

Уже совсем темно. Энергичными мерами надзирателей и десятников работа выполнена полностью. Начинается опять: — Первая четверка! Три шага вперед, МАРРРШ! Вторая! Третья!.. Поверка окончилась. Все налицо. Чекист-надзиратель командует: — Партия! На командировку, шагом, МАРРРШ! Партия пошла. Впереди ее идут те, кто «филонил» на работе. Вот партия подходит к командировке. За полкилометра от нея, чекист командует: «Партия, начинай нашу песню!» — Партия поет:

Хоть и за поступки сослали нас сюда,

Но все же мы имеем большие права:

Газеты получаем, газеты издаем;

Спектакли мы ставим и песни мы поем.

Мы заключенные страны свободной,

Где нет мучений, пыток нет:

Нас не карают, а исправляют,

Это не тайна и не секрет.

  

Издали газету, — живая она,

А за границей ведь этого нема!..

Эта «живая газета», как и эта песня, приготовлены были к приезду в Северные лагеря Максима Горького 20 июня 1929 г. Об этом ниже.

Вот заключенные на командировке. Они стоят в строю и ожидают дежурного. Он должен принять прибывшую с работы партию заключенных. Минут через 5-10 из помещения для надзирателей показывается жирная, красная морда дежурного. Опять начинается:

Первая четверка, три шага вперед, шагом МАРРРШ! Вторая! Третья. Четвертая!..

Поверка окончилась. Заключенные пошли в барак.

— Вылетай за обедом! — кричат дневальные.

За получением обеда все стоят в очереди. Обед выдается из окошечка маленького и невероятно грязного сарайчика. Стоит заключенный и, ожидая пока придет староста командировки и раздаст талоны на обед (чтобы заключенный не мог получить его два раза), спит стоя, прислонясь к стене кухни. Сзади стоящие тоже спят, положив головы на спины передних.

«Шакалы» пообедали. «Вылетай пулей на проверку!» — орут после обеда дневальные. Измученные дневной работой заключенные должны еще не менее получаса стоять на поверке. Опять: «Справа по порядку номеров рассчитайсь!» опять, «отставить», опять, «командировка, смирно», опять «ЗДРРРААА», — одним словом, все то, что было утром; а утром опять будет все то, что было вечером.

Так вечер проходит только, у тех заключенных, которые окончили свой урок. Иначе проходит он у «филонов»: их, как только они придут на командировку, дежурный во-первых «побанит», а потом посадит на ночь в «крикушник» (карцер). В «крикушнике» он получит только 300 грамм хлеба и жидкий пшенный суп. Утром он выйдет опять в лес и там может повториться та же история...

На постройке дороги. В «красной» Карелии есть организация, называемая «Карелжелдортранс», т. е. Карельское железнодорожное транспортное строительство. СЛОН, по директиве из Москвы, заключает с этой организацией договоры на постройку военно-стратегического значения дорог вдоль финляндской границы. В момент моего ухода за границу (во второй половине июня 1930 г.), строился 65 километровый тракт от станции Лоухи Мурманской жел. дор. до станции Кестеньга, что в пограничной зоне русско-финской границы. Тракт этот предполагалось строить и дальше: от Кестеньги через Кокосальму и Лайдасальму до Огдлангансу... Кемь-Ухтинский и Парандовский тракты построены уже давно. На прокладке первого из них погибло 24.000 заключенных. Зато он на протяжении всех своих 300 километров вышел хорош—по нему в настоящее время бегают автомобили.

Взглянем на эти командировки по постройке трактов:

Зимой все заключенные СЛОНа работают на лесозаготовках. С наступлением весны, когда рубка деревьев в лесу прекращается, на лесозаготовках остаются только занятые сплавом леса, погрузочно-разгрузочными работами и обделкой древесины на лесопильных заводах. Все остальные с лесозаготовок направляются на постройку трактов.

Лесозаготовительная командировка, при всех ее ужасах, хоть стоит на твердом основании, ибо болотистая почва крепко замерзает. Командировки по постройке трактов стоят на сплошных болотах.

Бараки заключенных построены на зыбкой болотной трясине. Пол барака при ходьбе по нему качается под ногами, а сквозь щели бревен при каждом шаге, как из-под пресса, лезет жидкая болотная грязь. В остальном барак ничем не отличается от барака на лесозаготовительной командировке.

Работа по постройке трактов такова, что определенного урока задать невозможно и заключенные работают без всякой нормы, просто по усмотрению десятников и надзирателей. Фактически работают по 15-16 часов в сутки. Белые летние ночи севера дают возможность работать и круглые сутки: одни кончают, другие начинают.

Работы заключаются в осушке болот, прокладке по ним гати, устройстве по обеим сторонам дороги канав, доставке и утрамбовке песка и щебня и т. д. Делая на осушаемом участке канавы для стока воды, заключенный работает по колено, а то и по пояс в болоте. Он почти никогда не бывает сухим. Если зимою, на лесозаготовительной командировке, он мерзнет на 40-градусном, а то и больше, морозе, отмораживает себе руки и ноги, то летом, на постройке трактов, его ожидает другая мука: его съедают кучи комаров и мошкары. Никаких «накомарников», совершенно необходимых в том климате, СЛОН никогда заключенным не выдает. Работая, заключенный то и дело сгоняет или стирает с лица, шеи и головы рукавом то правой, то левой руки немилосердно кусающих его насекомых. К концу работы лицо его делается страшным; оно все распухло, покрыто ранками и кровью раздавленных на нем комаров.

«Стойка на комарах» — здесь излюбленный чекистами способ наказания. «Филон» раздевается до нага, привязывается к дереву и так оставляется на несколько часов. Комары облепляют его толстым слоем. «Симулянт» кричит, пока не впадает в обморок. Тогда одни надзиратели приказывают другим заключенным обливать обморочного водой, а другие просто не обращают на него внимания до истечения срока наказания...

На сплаве леса. Из глубины Карельских лесов заключенные СЛОНа сплавляют бревна по рекам и озерам. Одни из них заняты непосредственно сплавом, а другие — подсобными работами; они взрывают динамитом подводные камни бурных карельских речек, загромождающих русло и мешающих сплаву. Сплав и взрывание камней производятся самым первобытным способом. Множество заключенных поэтому погибает: одни в бури тонут на плотах, других убивают разлетающиеся при взрывах камни... По характеру работ, эти заключенные должны постоянно переходить с места на место. Они спят поэтому просто в лесу у костров. Пища им выдается в сухом виде. Получая ее на руки, сразу дней на пять, голодный заключенный съедает ее в три дня, а потом голодает и питается в лучшем случае черникой.

Открытие новых командировок. Леса в Карелии, Мурманском крае и Архангельской губе сколько угодно; запас «каэров» и «социально-опасных» — у ОГПУ неограниченный, бесплатных работников у советской власти, значит, достаточно. Лесозаготовительные и другие работы расширяются поэтому с каждой неделей; открываются все новые и новые командировки. Теперь их, вероятно, больше тысячи. Заключенные, попадающие на уже действующие командировки, во много раз «счастливее» тех, которых гонят в лес для открытия новых. Приходящие на действующие командировки находят там готовый ночлег; на вновь открываемых командировках приходится спать под открытым небом, у костров. Сами чекисты живут в раскинутых для них палатках, а заключенные тем временем строят для них домик, материал для котораго они привозят со станции на себе. Когда домик для надзирателей готов, строится карцер и только потом барак для заключенных. Пока одни заключенные занимаются постройкой командировки, другие выполняют уроки, — и собственные, и товарищей, занятых постройкой бараков. Если кто-нибудь из заключенных заболеет на устраиваемой командировке, он должен погибать: лежать он может только у костра, а лекпом на комадировку приходит только тогда, когда она уже выстроена. Эта смерть никого не беспокоит. От надзирателей Управления СЛОНа требуется только выполнение лесозаготовительной программы и « издержками производства» в виде человеческих жизней оно интересуется лишь постольку, поскольку надо внести перемены в списки СЛОНовских заключенных.

V. ОБЩИЕ УСЛОВИЯ ЖИЗНИ. Добавочные уроки. Питание. Одежда. Болезни и врачебная помощь. Переписка. «Крикушники». «Освобождение». Участь женщин.

Добавочные уроки. Выработка заключенным 35 бревен в день на лесных заготовках является лишь основным уроком. Кроме того, существуют еще уроки добавочные. Их дают по самым разнообразным поводам — то в порядке «социалистического соревнования», то для сбора средств на «Ответ соловчан Чемберлену», то для улучшения «материальных и моральных условий жизни» надзирателей и прочей высшей администрации.

«Социалистическое соревнование» в СЛОНе это — 25 % надбавка к уроку заключенного. Все отряды Военнизированной Охраны Лагерей заключили между собою договоры по социалистическому соревнованию. По ним, каждый отряд обязуется перед остальными выполнить лесозаготовительную программу на 25 проц. выше задания. Договоры заключили чекисты, а соревновались за них рабы-заключенные. «Не жалейте ни костей людей, ни костей лошадей, лишь бы была выполнена лесозаготовительная программа, и наш 3-й отряд вышел из социалистического соревнования первым», — так вдохновлял надзирателей 3-го отделения СЛОНа (на Кандалакше) помощник начальника третьего отряда Военнизированной Охраны Бауер Карл. Так же вдохновляли своих надзирателей и во всех других лагерях.

«Ответом соловчан Чемберлену» был назван самолет, поднесенный советскому правительству УСЛОНом «от имени заключенных лагерей ОГПУ»... Где на вечерних, где на утренних поверках, начальники командировок громогласно заявили своим заключенным: — «Заключенные! Союз социалистических республик находится в капиталистическом окружении. Империалисты всех стран готовят интервенцию. Они хотят стереть с лица земли первую в мире социалистическую республику, — наш дорогой СССР. Они хотят сделать из нас рабов, чтобы нас немилосердно эксплоатировать!.. Заключенные! Вы должны, как один, дать отпор мировым хищникам! Вы должны, как один, построить самолет «Ответ соловчан Чемберлену». Заключенные! Вы знаете кто такой Чемберлен? — Чемберлен — это мировой хищник; это акула, которая, плавает в море. Акула, заключенные, «шамает» (ест) людей живыми. Чемберлен, заключенные, хочет вас «дрынонать», как арапов. Знаете, что такое арапы? Это такие черные люди, которые всю свою жизнь ходят в цепях. В советском союзе никто не видал таких цепей: каждая цепь два пуда весит! А арап носит четыре таких цепи: две на ногах и две на руках. Заключенные! Мы сегодня, как только вы сделаете свой урок, устроим ударник на пользу самолета «Ответ соловчан Чемберлену». Поняли?

— Поняли, гражданин начальник.

— Ну, так вот оно, это самое...

— Десятники! Сегодня в ответ Чемберлену срубить 1000 баланов!

В результате такой агитации, заключенные СЛОНа «добровольно» выработали на «Ответ Чемберлену» 310 000 рублей. На них УСЛОН преподнес советскому правительству от «имени заключенных» самолет. Поднесение состоялось при самой торжественной обстановке, в Москве. Чекисты УСЛОНа, игравшие роль заключенных, говорили горячие речи; обещали в случае нападения на СССР империалистов, самоотверженно сражаться, пели уже известную нам песню: «Мы заключенные страны свободной»...

Таким же добавочным и сверхурочным трудом заключенных, или прямо воровством у них, улучшается «моральные и материальные условия жизни» надзирателей, их начальников и коммунистической администрации СЛОНа.

При каждом отделении СЛОНа имеется штаб Военизированной Охраны, Он состоит из отряда Военизированной охраны, его помощника, политрука (политического руководителя) и канцелярских работников. В функцию политрука входит наблюдение за политико-моральным состоянием стрелков Военизированной охраны (чекистов-надзирателей) и ведение среди них просветительно-политической работы.

В декабре 1929 года, в 3-ем отделении СЛОНа, на станции Кандалакша, под председательством начальника отряда Долгобородова, происходило совещание всех начальников командировок о лесозаготовках. Когда с ними покончили и перешли на мелкие вопросы, один из чекистов обратился к политруку Легздину: «Товарищ политрук, у меня на командировке нет радио. Товарищи надзиратели скучают. Скоро ли вы дадите нам радиоприемник?

— Эх вы, не знаете, как достать себе радиоприемник! Спросите начальника командировки «Энг-озеро», — он вас научит! Товарищ Сорокин, расскажите, как вы достали себе радиоприемник.

— А очень просто! — ответил Сорокин с Энг-озера: — «Северолесу» надо было грузить шпалы. Я иду к производителю работ «Северо-леса» и говорю; «Заплатите мне, я вам погружу шпалы». — «Пожалуйста», — говорит мне производитель работ. Выгоняю своих шакалов, делаю погрузку 10 вагонов шпал и получаю за это 300 руб. Вот на эти деньги я и выписал себе радиоприемник.

— Вот так может сделать и каждый из вас, — сказал политрук Легздин.

— Хорошо товарищу Сорокину на линейной командировке: там можно заработать. А я вот нахожусь на Баб-даче, в 125 километрах от железной дороги. У меня никакого «Северолеса» нет и заработать не от кого, — сказал чекист Савельев, начальник командировки Люкс-губа.

— Вы тоже можете заработать, товарищ Савельев. Сделайте со своими шакалами «ударник», — срубите сверх программы 1000 баланов и донесите мне об этом рапортом. Я на эти деньги куплю вам радиоприемник. Нет положения из которого нельзя бы было найти выход, — поучительно закончил политрук.

Через месяц было новое совещание. На нем уже никто не жаловался на неимение радиоприемника. Теперь все чекисты «выход нашли»... Они находят его и в области собственного питания. Расскажу для примера, что сделало в этом направлении 3-е отделение СЛОНа.

Там для надзирателей была устроена столовая. Заведывал ею я, работая одновременно и в ИСО, и в штабе 3-го отделения Военизированной Охраны.

— Не совсем мне нравится наша столовая, — сказал мне однажды начальник 3-го отряда, и нет в ней уюта... Да и обеды только из 2 блюд. Надо бы обеды из 3-х блюд, а завтрак и ужин из 2-х. Кроме этого в столовой в течении всего дня должно быть сладкое кофе. Помещение тоже надо переменить.

— На двадцать рублей, которые я получаю от каждого столующегося, этого сделать нельзя, товарищ Долгобородов, - ответил я.

— Да, да, я знаю, товарищ, это верно. Но мы можем изыскать средства. Я получил от инспекции предписание, в котором предлагается сделать это и мы должны сделать.

На другой день Долгобородов предложил мне проект: «Я нашел, сказал он, — двенадцать хороших, почти новых сетей в доме, где я живу. Я дам вам эти сети, человек десять шакалов и одного надзирателя, а вы их пошлите ловить селедку. Часть селедки пойдет в нашу столовую, другую часть продайте на Кандалакшский консервный завод, а на вырученные деньги покупайте для столовой все, что надо. В первую очередь купите радиоприемник. Дальше мы сделаем так: я вам дам муку, пшено, растительное масло, махорку, одним словом все то, в чем нуждаются карелы и лопари: вы все реализуйте на дичь, я слыхал на Еаб-даче у лопарей много дичи, — на сливочное масло, на творог, на яйца и прочие нужные нам продукты»... Так мы и сделали. В столовой появился радиоприемник и сладкое кофе с пирожными, фрукты и прочее. Часть рыбы шла в столовую, а другая шла на квартиры Долгобородова, его помощника Бауера и Дернова — секретаря ячейки. Появилась у нас дичь, яйца, сливочное масло, творог, молоко. Чекисты-надзиратели, и без того красномордые, разжирели, как свиньи.

Проявляя такую заботливость о своих надзирателях, УСЛОН не в меньшей степени заботится и о выполнении своей программы лесозаготовительной и других. Поэтому с десяти заключенных, которые ловили рыбу, УСЛОН требовал лес. А раз они фактически на лесных работах не состояли, то положенный для них урок выполняли, добавочно к собственному, их товарищи.

Питание заключенных. Основная пища заключенного состоит из 1 килограмма в день черного и всегда сырого хлеба и пшена, из которого утром готовят кашу, а вечером суп. В суп через день кладется вяленая вобла, иногда головки соленой воблы, но рыба эта всегда настолько испорченная, что около склада, где она хранится, нельзя пройти от зловония. Изредка в суп попадает картофель, но почти всегда сырой и мерзлый. Мясо, т. е. худая, от палых лошадей, конина, — дается заключенным два раза в неделю: 5-6 маленьких кусочков, накрошенных в суп, в общей сложности не более 100 грамм.

В кашу кладется микроскопическое количество подсолнечного масла, не более 2-х грамм на человека. Заключенные никогда не получают полностью той ничтожной нормы масла, приблизительно 15 грамм в день, которая на них полагается: надзиратели, пользуясь тем, что продовольственным складом заведует заключенный, без стеснения забирают масло для собственного стола в неограниченном количестве. Они жарят себе на нем пирожки и оладьи, продают карелам и лопарям, выменивают на него себе сливочное масло, яйца, оленину, оленьи шкурки и т. д. Так делается и с мукой, отпускаемой для подболтки супа заключенных. Масло крадут не только чекисты, но и сами заведывающие продовольственными складами: отчасти они берут его в свою пользу, а отчасти не выдают полностью кашеварам, боясь нехватки при отчетах и строгой ответственности за нее.

Сахару заключенный получает 400 грамм в месяц. Чаю он не получает и пьет голый кипяток. Не полагается ему и табак — махорка.

Одежда. Все заключенные СЛОНа работают в собственной одежде и носят собственное белье. Казенное обмундирование им дается лишь тогда, когда они окончательно износят свое собственное, и только тем, кто работает в лесу и ежедневно выполняет свой урок. В СЛОНе имеются поэтому, по официальному выражению «раздетые». Кроме рваного и вшивого белья у них нет ничего. На 1-е мая 1930 г. их в СЛOHe было 14.875 человек. Работать на лесозаготовках они не могут. Не может, однако, и ОГПУ допустить, чтобы 14.875 человек сидели без работы. Оно шлет заключенных в СЛОН для работы, оно ждет от них экспортный лес, и вдруг 15.000 человек будут сидеть и даром есть СЛОНовский хлеб! Выход, конечно, нашли.

«Всех раздетых использовать на работах путем выдачи им одежды тех заключенных, которые возвращаются с работы по окончании урока», — такой приказ разослал УСЛОН всем командировкам, как только узнал о раздетых. Голодный, весь мокрый и еле передвигающий от усталости ноги, заключенный теперь после работы должен был сейчас же раздеться до белья и отдать одежду своему товарищу, в одежде он все-таки мог согреться и отдохнуть. Теперь отобрали и это. Он может только набрать еловых ветвей, постелить их на голые нары и спать на них. Но покрыться ему всетаки нечем. Ночью, когда он начнет замерзать, он соскакивает с нар, бежит к железной печке и греется. Согревшись, опять идет на свое место и на некоторое время засыпает. Так проходит вся ночь у «хозяина» одежды, так проходит весь день у пользующегося его одеждой. Зато растет советским лесной экспорт. Зато СССР — мировой поставщик лесных материалов...

Расскажу по поводу раздетых случай, имевший место на острове Соловки зимой 1928 года. Все заключенные Кремля были выстроены на вечернюю поверку. Командир 12-й роты тоже выстроил своих «шакалов» на граничащей с ротой большой каменной площадке, покрытой тонким слоем льда. Человек 50 среди них было раздетых. Чтобы они не раздражали чекистского глаза товарища дежурного, их поставили в задних рядах. Пока пришел дежурный, раздетые — совсем босые и в одних нижних рубашках— совсем замерзли. Когда дежурный чекист Карпов и с ним лагерный староста поздоровались и, сделав поверку, уходили, послышались какие-то странные звуки, похожие на плач. Карпов остановился, потом зашел в тыл строя. Там он увидел застывших от холода и странно взвигающих раздетых.

— Это что за гвардия у тебя, ротный?

— А это — дети Ленина — сказал с иронией кто-то из строя, опередив своим ответом командира роты…

Автор ответа был сначало посажен на 30 суток в «крикушник», а затем отправлен в штрафную командировку «Овсянка», на «загиб». (Об «Овсянке» читатель узнает впереди).

Болезни и врачебная помощь. Отсутствие у заключенных сносной собственной одежды, совершенная непригодность, в условиях сурового севера, СЛОНовской и наличие раздетых — все ведет к массовому обмораживанию заключенных. В зиму на 1930 год, на одних только Коловицких командировках (в 30-ти километрах северо-восточнее станции Кондалакша), в одну неделю обморозилось 850 человек.

Обычно обмороженные оставляются на месте. Там они, если чудом не выздоровеют, погибают. Эти 850 человек были привезены на ст. Кандалакша, где находится штаб 3-го отделения СЛОНа. Привезли их потому, что иначе посланным вместо них новым заключенным негде было жить на командировке. В качестве представителя ИСО, я принимал их. Несмотря на 30-ти градусный мороз одежда с них была снята и оставлена работающим в лесу. Полуголые обмороженные лежали на санях, прикрытые сеном. Многих сняли с саней уже мертвыми. Еще живых перетаскали в холодный барак и положили на голые нары. Лазарет 3-го отделения, рассчитанный всего на 45 больных, принять их не мог; оказать какую-нибудь реальную помощь он тоже не мог: там не было ни медикаментов, ни перевязочного материала; в другие лазареты их тоже не послали: зачем расходоваться, чтобы выпустить из лазарета калеками?.. На что советской власти калеки?.. ИСО приняло меры лишь к тому, чтобы этот случай не сделался гласным для Кандалакшского «вольного» населения. Это было достигнуто: все 850 человек, как один, умерли от заражения крови. Всех их ночью живые «шакалы» свезли на санях в Кандалакшский залив и там сбросили в заранее приготовленные большие проруби...

«Бог даст, времечко настанет, —

Мать ровная не узнает,

Где зарыт ее сынок»...

Так поется в одной популярной и нелегальной песенке заключенных в СЛОН.

Второй бич, которым природа севера бьет заключенных, — куриная слепота и цынга.

Куриная слепота часто ведет к убийству заключенного, когда он отойдет вечером несколько шагов от командировки в лес, чтобы оправиться, и заблудится. Чекист- надзиратель прекрасно знает, что заключенный заблудился по болезни, но он желает выслужиться, получить повышение, получить благодарность в приказе и денежную награду, а главное — им владеет особенный чекистский садизм. Он рад поэтому взять такого заключенного «на мушку» и выстрелом из винтовки положить наповал. Жертвы таких случаев исчисляются сотнями... Много раз мне, как уполномоченному ИСО, приходилось, читать в рапортах: «Доношу, что мною, из винтовки № такой-то, застрелен заключенный такой-то за попытку к бегству»... ИСО отлично знает настоящую подоплеку такого «бегства», но оно ни разу за мое трехгодичное пребывание в СЛОНе не подвергало надзирателей какому-нибудь взысканию. И в самом деле: велика ли беда, если «одним шакалом меньше»!

Цынготный больной представляет страшное зрелище: с ранами на руках, ногах, на деснах, с вываливающимися зубами, ослабевший, худой, страшно голодный. Бывало замирает сердце, когда взглянешь на них.

Третья распростроненная группа больных — сумасшедшие.

Начинается обыкновенно с того, что с человеком делается истерика. Чекисты истерике не верят. Называют ее «симулянством»; больного бьют «дрыном» или прикладом ружья и «для исцеления», как выражаются они, дают ему полуторный урок. Больной выполнить его не может и за это идет сначало в «крикушник», потом на штрафную командировку. Там заключенный окончательно сходит с ума. Когда чекисты-надзиратели, наконец, убедятся в его сумасшедствии, больного, если он еще жив, направляют на одну из инвалидных командировок — чаше всего на Конд-остров. (С ним мы познакомимся впереди).

На Поповом острове приходилось наблюдать: какая-нибудь уже пожилая женщина, интеллигентная «каэрка», во время муштровки в строю с обычными «справа, по порядку номеров, рррассчитайсь», «отставить», кощунственной и матерной бранью, с бесконечными «здра» и «не слышу», вдруг падает в истерике на землю и начинает биться и кричать. Издерганные нервы сдали и перестали повиноваться!

Истерические припадки в строю случаются не только с женщинами, но и с мужчинами. Расскажу об одном, имевшем место на острове Соловки, в 14-й «запретной» роте, в которой находится много священников, ксендзов и мулл.

В роте происходила поверка. Один из священников, очень старый, высокий, седой, довольно крупный, стоял в задней шеренге. Пока подавались зычные команды: «Справа, по порядку номеров, расчитайсь», «отставить», «здра» и т. д. он стоял с руками «по швам» и послушно исполнял команды, но каждый раз, как только командир роты разражался кощунственной бранью, священник со слезами на глазах начинал креститься. Один из командиров взводов заметил это. Он подлетел к священнику и с новой громовой бранью начал избивать старика. Священник упал на землю, с ним сделалась истерика. Его тут же забрали и отправили в карцер. В карцере он сошел с ума. Сумасшедшего отправили на командировку «Овсянка.» На «Овсянке» знаменитый во всем СЛОНе своей жестокостью и психически-ненормальный чекист Потапов сумусшедствию священника не поверил. Он остриг его и отправил в лес на работу. Так как священник по слабости и по старости, и по своему психическому состоянию урока выполнять не мог, он сидел все время в крикушнике. Там и скончался.

Помню рапорт, который Ванька Потапов прислал в ИСО по этому случаю: «Доношу: сумасшедший поп такой-то загнулся».

Такова участь вообще всех сходящих с ума в СЛОНе. Из сумасшедших я помаю одну фамилию — Кальмансон. Он — американский подданый. В Россию приехал для работы, как специалист по приемке азбеста в одной американской компании на Урале, в СЛОН попал на 10 лет за то, что «разгласил советскую государственную тайну», — сказал товарищам, что ОГПУ хотело завербовать его в число своих секретных осведомителей.

Положение больного заключенного в СЛОНе ничем не отличается от наложения пассажира тонущего парахода: как тот, так и другой зависят от счастливого случая.

На командировке имеется лекпом, обычно в медицине невежественный. Встречаются, конечно, и знающие, но они действительной помощи больному оказать не могут: нет инструментов, медикаментов, паревязочных средств, приспособленного помещения. На любой СЛОНовской командировке найдется не более 200 грамм иода с полсотни порошков от головной боли, столько же от болей желудка, несколько бинтов, сделанных из выстиранных старых рубашек грубой желтой бязи и это все. Приемного покоя нет. Сами лекпомы в большинстве случаев помешаются в общем бараке с заключенными. Заболевший заключенный как правило, переводится на 300 граммов хлеба и должен лежать на голых нарах смрадного, сырого, и холодного барака. Обычно он лежит на подстилке из еловых ветвей в своей одежде, если она не отобрана для раздетых. В лазарет при штабе отделения чекисты-надзиратели его не отправляют. Причин к тому много: 1) на командировке, где работает 500-600 человек заключенных, имеется не более 8-9 надзирателей. Чтобы отправить больных в лазарет отделения, нужно оторвать, по крайней мере, одного надзирателя, а «это отражается, говорят СЛОНовские чекисты, и на охране командировки, и на производственном плане». Кроме того, командировки имеют от инспекции охран директиву, по которой чекист-надзиратель должен работать не более 8 часов в сутки. Значит, если с командировки уйдет надзиратель, другим придется работать за него. 2) Чтобы отправить больного в лазарет, надо также оторвать от работы по крайней мере двух заключенных, которые бы повезли его на ручных санях до железной дороги. Кроме того: чекист—надзиратель командировки, откуда отправляется больной, должен сопровождать его по железной дороге, а кто же будет конвоировать обратно на командировку тех заключенных, которые привезли больного! Некому. 3) Нет достаточного числа коек в лазаретах. При 3-м, например, отделении СЛОНа, в котором около 80.000 заключенных, имеется «лазарет» всего на 40-50 человек. Помещается он в грязном и холодном бараке, заарендованном отделением СЛОНа у Мурманской жел. дороги. Все тяжело-больные заключенные СЛОНовских командировок остаются поэтому на месте и ждут своей участи. Если у заключенного нет повышенной температуры eго выгоняют на работу в лес.

Только ничтожная часть больных и саморубов спасается от смерти; остальные мрут на командировках, как мухи осенью. Товарищи, по приказанию чекистов, снимают с них одежду, белье и голыми бросают в большие ямы-могилы. Этих ям-могил на территории СЛОНа многие тысячи. Каждой осенью на всех командировках они предусматрительно заготовляются «впрок» на зиму. Ими заканчивается многострадальный путь СЛОНовских заключенных. Над ними мне всегда представлялись громадные торговые пароходы, груженные советским экспортным лесом для Европы и Америки...

Переписка. Заключенный СЛОНа в сильной мере лишен возможности как писать письма домой, так и получать их и посылки из дому. Если он не получает из дому денег, то он не имеет возможности купить марку для письма; доплатных же писем посылать нельзя: в СЛОНе есть соответственный приказ. Для того, чтобы все таки послать письмо родным, такие заключенные делают «экономию» хлеба и потом продают его или выменивают на марку, лист бумаги и конверт. Получаемые на его имя от родных доплатные письма ему не выдаются, если он не может их выкупить. Если приходит на его имя посылка, а он находится в эго время на Конд-острове, или на острове Соловки, или на Мяг-острове, то он должен заплатить 20 копеек за доставку посылки на данный остров на пароходе; если у него 20 копеек нет, то и посылку ему не выдадут. Но даже и посылая письмо, оплаченное маркой, заключенный еще не может быть уверенным в том, что оно его родными будет поручено: есть много заключенных, письма которых ИСО, по директиве Лубянки 2, уничтожает. Другие заключенные официально лишены права переписываться на определенный срок — на три месяца, на полгода и на год за то, что они неосторожно написали родным о тяжести своей страшной жизни в СЛОНе. Бывают и другие причины, по которым письма заключенных не доходят. Сплошь и рядом случается, что сотрудники ИСО, работающие в цензуре — уничтожают письма заключенных, чтобы воспользоваться почтовыми марками. Этим отличался в 1928 году Николай Самойлов, заведывающий цензурой. Ему не хватало денег для содержания своей любовницы и сотрудницы Бурухиной[6] и он уничтожал более половины писем, марки с них продавал и на вырученные деньги пьянствовал с Бурухиной. Когда об этом стало известно высшему начальству, Самойлова только сняли с работы в цензуре и назначили на должность начальника охраны Конд-острова.

К моменту моего ухода за границу, Самойлов находился на службе во втором отделении СЛОН, на Майгубе, на должности помощника начальника охраны.

«Крикушники». «Крикушник» —это карцер и самое распространенное в СЛОНе место и форма наказания, если не считать битья. В СЛОНе их имеется 873, т. е. столько же, сколько и командировок. «Крикушником» карцер называется здесь потому, что посаженный в него заключенный кричит: зимою он замерзает, а летом его, голого, немилосердно грызут мили оды комаров и мошкары. Сажая в крикушник, заключенных всегда раздевают — и зимой, и летом.

«Крикушник» небольшой сарайчик, сделанный из тонких и сырых досок. Доски прибиты так, что между ними можно просунуть два пальца. Пол земляной. Никаких приспособлений ни для сидения, ни для лежания. Печки тоже нет... Если бы сказать начальнику командировки, что нужно в карцер поставить хоть какую-нибудь печку, он ответил бы страшной руганью и хохотом. — «В крикушник печку! Ха-ха-ха. Ха-ха-ха»!., смеялся бы чекист: — «вот так номер!.. В крикушник печку, говорит, надо!.. Что же это будет за крикушник, если в нем будет печка? В таком крикушнике «шакалам» рай! Все шакалы сами будут проситься в такой крикушник: триста грамм хлеба, не работать и печка, — чего же еще надо»!

В последнее время, в целях экономии леса, начальники командировок стали строить «крикушники» в земле. Вырывается глубокая, метра в три, яма, над нею делается небольшой сруб, на дно ямы бросается клок соломы и «крикушник» готов.

— Из такого крикушника не слышно, как «шакал» орет, — говорят чекисты. — «Прыгай!» — говорится сажаемому в такой крикушник. А когда выпускают, ему подают шест, по которому он вылезает, если еще может, наверх.

За что же сажают заключенного в крикушник? — За все. Если он разговаривая с чекистом надзирателем, не стал, как полагается, во фронт, — он в «крикушнике». Если во время утренней или вечерней поверки, он не стоял в строю, как вкопанный (ибо — «строй — святое место», говорят чекисты), а держал себя непринуждено, тоже «крикушник», Если чекисту-надзирателю показалось, что заключенный невежливо с ним разговаривал, — опять он в «крикушнике». Если он сказал чекисту, что будет жаловаться начальству на его незаконные действия, если он не окончил своего урока на работе, он попадает в «крикушник». Заключенный из интеллигентных, кроме того частенько попадает туда за отказ писать за надзирателей статьи для их стенной газеты или рисовать для этой газеты иллюстрации. Приходя с работы в лесу, до изнемождения усталый и голодный, он хочет уснуть и отдохнуть, а неграмотные чекисты вызывают его и приказывают браться за новую работу - на этот раз «по специальности». Раз-два он отказывается, а потом изведав «крикушник» - смиряется. Покорно пишет и рисует, чтобы сохранить жизнь.

В августе 1930 г. из Северных лагерей бежали в Финляндию польские коммунисты: Островский, Хаткевич, Никульский и Младзиновский. Сначало они, видите ли, бежали из польского «капиталистического ада» в свое «пролетарское отечество», но там их направили в СЛОНовский социалистический котел для переработки в экспортный лес. И они бежали назад — снова в «ад». Мне было радостью наблюдать последствия их непосредственного знакомства с «социализмом», когда в финском лагере они рассказывали о «крикушнике». Раздетый заключенный сидит в нем зимою, в лютый мороз и кричит: «Гражданин начальник, пустите в барак погреться! Гражданин начальник, смилуйтесь!.. Гражданин начальник, ей–Богу, сейчас замерзну!.! Гражданин начальник, я полтора урока выполню, только пустите погреться»!.. А «гражданин начальник» в ответ зычно орет: «Замолчи, шакал! Замерзнешь, ну и черт с тобой: одним шакалом будет меньше».

«Освобождение». Вряд ли другой народ в мире обладает в такой степени способностью питать надежды на лучшее и прямо хорошее будущее, как русский. Лаже в СЛОНе он не теряет ее. Он верит не только в свободу после срока наказания, но даже в досрочное освобождение. Особенно ярко вспыхнула эта вера в 1927 году в связи с десятилетием советской власти. ИСО через своих «стукачей» следило за настроением заключенных: оно хотело знать, что будут говорить заключенные о предстоящей амнистии. Оказалось, подавляющее большинство заключенных верило в то, что амнистия будет применена к ним!

Они ошиблись. Амнистированы были только те, кто содействовал СЛОНу в выполнении лесозаготовительных и других программ: десятники, их помощники, производители работ, бывшие коммунисты, осужденные за должностные преступления и заключенные чекисты... Кроме них, ни один заключенный амнистии не получил, хотя, согласно манифесту — они имели право на нее.

В СЛОНе вообще оканчивают свой срок наказания и выходят на свободу лишь те, из заключенных, которые инициативно и активно содействуют СЛОНу в выполнении его программы работ, да еще заключенные, занятые работами в разного рода канцеляриях. Остальные гибнут в ямах — могилах СЛОНа. Но и среди уцелевших лишь редкие могут возвратиться домой — по отбытии срока наказания они ссылаются на три года в разного рода ссылки на поселение, — главным образом в Архангельскую губ. и Карелию. Делается это так: за неделю до окончания срока наказания заключенного, регистрационно-статистический отдел СЛОНа, коим при мне ведал чекист Козловский, сообщает об этом в Спецотдел ОГПУ и просит указания, как поступить с таким заключенным. Проходит до полугода и даже до года, в течении которых заключенный по прежнему продолжает нести свою работу, и только тогда получается ея трафаретный ответ: «Выслать на три года в северный край», или «оставить на три года в Карелии». Тогда отбывшие наказание грузятся в товарные вагоны и под конвоем отправляются в места ссылок.

А в новом месте им живется еще хуже, чем было в СЛОНе. В СЛOHe гни все таки занимали должности и хоть кое-как, да жили: у них было место, где можно было спать, и каждый день они имели свой паек хлеба. На поселении ничего этого нет. Там у бывшего СЛОНовца есть только волчий ярлык «преступника», мешающий ему получить работу.

Участь женщин. О женщинах, заключенных в СЛОНе необходимо говорить отдельно. Их судьба, имея много общего с судьбой заключенных мужчин, имеет и много своеобразного, ибо они, во первых, слабее мужчин, а во вторых, с точки зрения СЛОНовской администрации представляют специальный интерес.

Женщины в СЛОНе, главным образом, заняты работами на рыбопромышленных командировках. Интеллигентные, каких там большинство, и особенно те, что покрасивее и помоложе, служат у чекистов-надзирателей по стирке им белья, готовят им обед, служат у высшего СЛОНовского начальства горничными и кухарками, учительницами детей и т. д. Некрасивые работают в лесу — по вывозке «баланов» и дров. На Поповом острове они, как и мужчины, подвергаются чекистской муштровке с известными уже читателю «Справа, по порядку номеров, расчитайсь», «Отставить» «здрр» и проч. Их также, как и мужчин, чекисты «кроют» отвратительной бранью... А кроме всего этого надзиратели (и не одни надзиратели) вынуждают их к сожительству с собою. Некоторые, конечно сначала «фосонят», как выражаются чекисты, но потом, когда за «фасон» отправят их на самые тяжелые физические работы в лес или на колота добывать торф, — они, чтобы не умереть от непосильной работы и голодного пайка, смиряются и идут на уступки. За это они получают посильную работу.

У «чекистов-надзирателей» существует издавна заведенное правило, — обмениваться своими «марухами», о чем они предварительно договариваются между собою. — «Посылаю тебе свою mapуxу и npoшу, как мы с тобой договорились, прислать мне твою», пишет один чекист другому, когда его «возлюбленная» надоест ему. Идущая на обмен заключенная каэрка собирает свои убогие вещички и направляется под конвоем пособника надзирателей на другую командировку, а вместо нее приходит новая.

СЛОН заключенным женщинам казенной одежды не выдает. Они все время ходят в своей собственной: через два-три года они совершенно оказываются раздетыми и тогда делают себе одежду из мешков. Пока заключенная живет с чекистом, он одевает ее в плохонькое ситцевое платьишко и в ботинки из грубой кожи. А когда отправляет ее своему товарищу, он снимает с нее «свою» одежду и она опять одевается в мешки и казенные лапти. Новый сожитель в свою очередь одевает ее, а отправляя к третьему, опять раздевает...

Если чекисту покажется, что его сожительница, пользуясь его покровительством за свою «любовь», в то же время изменяет ему — он немедленно сажает ее в крикушник, предварительно раздев до белья... А потом, в зависимости от характера данного чекиста, он или обменивает ее на новую, или начинает жить с ней по старому, пока она ему не надоест.

Я не знал в СЛОНе ни одной женщины, если она не старуха, которая, в конечном счете, не стала бы отдавать свою «любовь» чекистам. Иначе она неизбежно и скоро гибнет. Часто случается, что от сожительства у женщин родятся дети. Ни один чекист за мое, более чем за трехлетнее, пребывание в СЛОНе, ни одного родившегося от него ребенка своим не признал и роженицы (чекисты называют их «мамками») отправляются на остров Анзер.

Отправка их производится по общему шаблону. Они стоят в шеренгах, одетые в одежду из мешков и держат на руках своих младенцев, завернутых в тряпье. Порывы ветра пронизывают и их самих, и несчастных детей. А чекисты-надзиратели орут, переплетая свои команды неизбежной матерной бранью: «Стройся в четверки», «справа, по порядку номеров, расчитайсь», «шаг вправо, шаг влево — будет применено оружие»... Легко представить, много ли из этих младенцев может остаться в живых...

Зимой они идут снежной дорогой, во всякую погоду — в трескучий мороз и в снежную вьюгу, 30 километров до прибрежной командировки Ребельда, неся детей на руках. С Ребельды их переправляют лодками на остров Анзер, 6 – 7 километров морем. Там они не работают и потому получают только 300 грамм хлеба и два раза в день горячую пищу, а на ребенка — один литр молока в неделю. Живут на острове роженицы в общем бараке и спят на грязных общих нарах. Если у женщины нет своих собственных постельных принадлежностей, оне спят на еловых ветвях, прикрытых грязными мешками. Режим для них очень суровый, так как оне рассматриваются начальством, как нарушившие лагерную дисциплину (связь с заключенным мужчиной).

В отчаянии многие женщины своих детей умерщвляют и выбрасывают в лес или в уборные, вслед кончая и сами жизнь самоубийством. «Мамок», которые умерщвляют своих детей, ИСО посылает в женский штрафной изолятор на Заячьи острова, в 5-ти километрах от Соловков. Ссылаются они, как правило, на один год, но в действительности сидят не более одного месяца, так как их посылают на штрафные рабочие командировки, чтобы не сидели без дела. Женщины, дошедшие в работе до полного истощения, зараженные от сожительства с надзирателями венерическими болезнями, и вообще больные, направляются или на остров Конд, или на командировку Голгофа (на о. Соловки). Как они живут на о. Конд, мы познакомимся дальше, а теперь я расскажу об их жизни на Голгофе.

Голгофа — это одна из высоких гор на о. Соловки. Названа она была так монахами Соловецкого монастыря, которые выстроили на ней церковь. В ней и живут эти замученные СЛОНом несчастные.

Из церкви, разумеется, все иконы, кресты и вся церковная утварь выброшены и церковь представляет громадное каменное, с цементным полом и высокими каменными сводами, грязное, закопченное, холодное, пустынное помещение. Вдоль всех четырех стен поставлены общие, грязные, кишащие клопами нары. Никаких столов и приспособлений для сидения во всем здании нет. На все помещение, в котором можно поселить тысячу человек, находится всего одна маленькая ободранная плита, и в здании нестерпимо холодно. Посетив однажды этих женщин, я видел, как они, прижавшись друг к другу и в обнимку, лежали вокруг плиты, постелив род себя еловые ветви. При моем появлении они даже не встали, хотя за это в СЛОНе полагается тридцать суток крикушника. Они не могли встать, потому что все они были больные, окончательно отощавшие и обессилевшие. Они не боялись уже и крикушника...

В момент моего посещения их было 350. Все они, как одна, были одеты в грязные, из–под картофеля, мешки с дырами для головы и для рук, и в лапти на босую ногу. Они не могли из этих мешков сшить себе что–нибудь похожее на настоящую одежду: на это не было сил, да и иголок с нитками не было.

Они получают только 300 грамм хлеба в день и два раза в день горячую воду, в которой варилось пшено.

В зиму с 1929 на 1930 год, из 3-го отделения Лагерей в Кандалакше, была направлена на Колвицкие командировки, находящиеся в 30 километрах северо–восточнее станции Кандалакша, партия женщин. Чтобы попасть из Кандалакши на Колвицу, надо перейти замерзшую речку Нива и потом через деревню Лувенга итти по льду Кандалакского залива. Зимой с океана дует постоянный сильный ветер и наносит сугробы снега. Дороги никакой нет, надо итти прямо по цельному снегу, часто по пояс. Холод в этих местах страшный. Мороз достигает более 40 градусов — не забудем, что эти места находятся за полярным кругом.

Отправлявшиеся женщины были все уже старушки, по большей частью монахини (на Колвицких командировках они должны были работать в качестве прачек), ни теплой одежды, ни валенок ни у одной из них не было и они выступили в своих дырявых деревенских кофтах и холщевых юбках; вместо валенок им выдали лапти с онучами. У некоторых из них были одеяла, которыми они себе закутывали головы и плечи; другие шли повязав головы обыкновенными платками.

Пройти им предстояло 30 километров в два приема, с небольшим отдыхом. При этом им совершенно не выдали на дорогу хлеба. Старухи были уже перед тем обессилены долгими мытарствами по пересыльным тюрьмам, мучительной дорогой до Попова острова, жизнью на последнем и путешествием с Попова острова до Кандалакши. Теперь, идя голодными по глубокому снегу против сильного леденящего ветра, они быстро выбились из сил и, еще не дойдя до Лувенги, двадцать пять из них замерзли. Чекист Хаджимуратов, сопровождавший эту партию, в своем рапорте в ИСО донес, что на восьмом километре от Кандалакши женщины окончательно устали и он разрешил им отдохнуть. Через час стал поднимать их, чтобы итти дальше; 25 из них не встали; он тогда пострелял над их головами из винтовки, думая постращать и этим заставить встать; заметив, что они уже окоченели, оставил их там, а остальных повел к Колвице.

Как только этот рапорт был получен, начальник ИСО срочно командировал к месту происшествия нескольких чекистов под начальством сотрудника ИСО Малиновского с приказанием вырубить во льду проруби и спустить в них трупы замерзших. ИСО не хотело, чтобы их увидели карелы, которые часто проезжают там с обозами, нагруженными продуктами для СЛОНовских командировок на Колвице.

VI. В СОЛОВКАХ. 13 рота. 14 рота. Карцер с глиномялкой. Штрафная командировка «Овсянка». «Секирка» — штрафной изолятор и лобное место. «Дело № 9».

Остров Соловки, бывший первым лагерем и местонахождением управления СЛОНа, теперь упал в своем значении. В 1929 году УСЛОН перебрался в гор. Кемь и Соловки теперь являются лишь частью территории 4-го отделения (или лагеря) СЛОНа и местонахождением штаба этого отделения. В силу своего островного положения и особого назначения в системе лагерей, он, однако, и теперь заслуживает специального внимания и особой главы... Как я уже указал, на остров направляются каэры, которые выделяются силой своего характера и, по мнению ОГПУ, будут пытаться бежать. Выделяются заключенные острова и значительным количеством среди них людей высокой интеллигентности (профессора, инженеры, артисты, бывшие офицеры, академики, писатели и т. д.) и затем духовенство — православного и других исповеданий. Как только такие заключенные попадают на Соловки, они направляются в 13 роту, называемую «карантинной». Ее командиром был долгое время чекист Чернявский.

13 Рота. Тринадцатая рота находится в бывшем Успенском соборе (думаю, я не ошибаюсь в названии собора). Громадное здание из камня и цемента, теперь сырое и холодное, так как печей в нем нет; с его высоких сводов беспрерывно падают капли, образующиеся от человеческого дыхания и испарений. Оно вмещает до 5000 человек и всегда битком набито заключенными. По всему помещению устроены трех ярусные нары из круглых, сырых жердей. Огромное количество заключенных в этой роте ведет к тому, что утренние и вечерние поверки в ней начинаются за два – три часа до прихода дежурного по лагерю, принимающего поверку. Ранним утром, зимой затемно, командиры взводов и командир роты ходят между нар и пинками поднимают спящих заключенных к утренней поверке, крича: — «А ну-ка, вставай, защитники царя, — батюшки! Слетай с нар пулей! Становись на поверку!» и т. д.

Заключенный накануне работал часов двенадцать; придя с работы в роту, он потратил минимум два часа на стояние в очереди за получением хлеба и обеда и на самый обед; потом сушил свою одежду и обувь, или онучи; через час, полтора после обеда начинается вечерняя поверка; на ней он тоже стоит часа два. Лишь после нее он может лечь спать. Но шум и гам кругом не прекращается: кому–нибудь «бьют морду», надзиратели во все горло вызывают наряжаемых на ночную работу, ходят оправляться и разговаривают заключенные. Через несколько часов его поднимают на утреннюю поверку и снова начинается изматывающая силы и нервы канитель с расчетом, «здра» и неизбежною отвратительной руганью надзирателей. Если на Поповом острове командиры рот велят заключенным отвечать «здра» так, «чтобы в Соловках было слышно», то в 13-й роте, на острове Соловки они должны отвечать так, «чтобы было слышно в Кеми». — Чекисты из ИСО всегда заставляли Чернявского ставить священников («длинногривых») в первую шеренгу для того, чтобы они рассчитывались. Кроме них в первую шеренгу для рассчета Чернявским всегда ставились те интеллигенты, в отношении которых было предписание от ОГПУ «держать на строгом режиме и на тяжелых физических работах». Вообще же, чем человек интеллигентнее, чем он чище одет, чем у него лучше манеры, тем он будет несчастнее в заключении, ибо такой заключенный получает в первую очередь, «в морду», и пинки, и матерную брань; таких заставляют выносить ушаты с нечистотами и ставят на самые грязные и унизительные работы.

У входа в 13-ю роту, справа и слева, стоят громадные деревянные ушаты высотою в метра полтора, заменяющие уборную. Заключенный, желающий оправиться, должен об этом заявить дневальному, тот доложит дежурному по роте, а дежурный по роте разрешит итти в «уборную» тогда, когда наберется целая партия желающих. Дневальный ведет их к ушатам и ставит в очередь. Чтобы оправиться, заключенный должен влесть на высокий ушат с положенной на него поперек доской, где он будет оправлять свою нужду на глазах у всех стоящих внизу, выслушивая: «А ну-ка ты, гнилой профессор! Защитник царя — батюшки! Слезай с кадушки пулей! Довольно! Засиделся!» и т. д.

Чтобы вынести такие ушаты, наполненные нечистотами, два человека продевают палку в ушки его и несут на плечах в «центроуборную». Несущие должны спускаться около 100 метров по ступеням собора. Чернявский заставлял (обязательно священников, монахов, ксендзов и наиболее чисто одетых или отличающихся своими манерами интеллигентов) выносить их по несколько раз в день. При этом, чтобы поиздеваться над «барами» и «длинногривыми», он заставлял уголовных преступников толкнуть наполненный до краев ушат, чтобы содержимое расплескалось и попало на впереди идущего; или же учил сбить с ног переднего или заднего из идущих, чтобы потом заставить интеллигентов и священников вытирать пролитое тряпками. Один из таких интеллигентов написал и ухитрился передать начальнику лагерей Эйхмонсу рапорт об этом. В результате, жаловавшийся был отправлен на штрафную командировку «Овсянка» на «загиб».

Словесно ИСО приказывало Чернявскому размещать всех священников, ксендзов, раввинов на нарах, устроенных в бывшем алтаре, — пусть они втихую Богу молятся, - хохотали чекисты. А вместе с духовными лицами ИСО приказывало Чернявскому помещать в алтаре десятка два отпетой «шпаны». Если в 13-й роте таких не оказывалось, то ИСО присылало их специально для этой цели из других рот. «Шпана» это ходила обыкновенно раздетой — в одних кальсонах, только рубашке, а иногда и буквально голыми. Чернявский подстрекал их «банить» по ночам, священников, красть у них вещи, ругаться при них в «Бога» и вообще всячески издеваться над ними. Если кто-нибудь из священников осмеливался жаловаться на них Чернявскому, последний отправлял жалобщика в карцер, а официально писал в рапорте, что такой-то «длинногривый» посажен в карцер за «стукачество» или за «будирование масс».

Беспрерывный в течении круглых суток гам и шум в огромном гулком здании, кощунственная отвратительная ругань, мордобитие, грязь, недоедание, непривычная и непосильная работа, а главное, невыносимые моральные условия, являются причиной многочисленных случаев сумасшествия и самоубийств в 13-й роте.

В 13-ой роте новые заключенные находятся месяца два—три. Затем опасные каэры переводятся в 14-ую роту и в ней находятся годы.

14 Рота. Она помещается в другом бывшем соборе, метрах в ста от 13-й роты, называется «запретной» и служит местом постоянного пребывания заключенных, способных по мнению ИСО к побегу. Главный контингент ее составляют интеллигенты и лица духовного звания; кроме того в ней, в течение нескольких лет, было много туркмен и киргизов. Командиром роты в мое время был некто Сахаров, Владимир Алексеевич, — сам из «каэров», бывший офицер.

Заключенные 14 роты находятся под непрерывным и неослабным надзором командира роты и командиров взводов. Даже в «центроуборную» их водят под конвоем. Они не имеют права выходить на работы вне стен Кремля и работают на самых тяжелых и грязных работах. Из наиболее интеллигентных заключенных 14 роты в 1929 году был организован ассенизационный обоз.

В мое время в этой роте находилось человек 250 туркмен, но думаю, что теперь уже ни одного из них в живых не осталось: туркмены не выносят соловецкого климата и за время моего пребывания в СЛОНе не было дня, чтобы не умирало двух-трех туркмен. Сосланы щи были по обвинению в басмачестве, или как «баи», т. е. богачи и «кулаки». Вспоминается еще один монах, очень старый, лет 85-ти (может быть и старше), весь седой и совершенно слепой. Другой, такой же старый, но зрячий монах водил его, под конвоем дневального, в «центроуборную». Сослан он был на 10 лет за «антисоветскую агитацию», выражавшуюся в том, что живя где-то в глухой провинции, он деятельно проповедывал учение Христа.

В 1929 году всем священникам 14-й роты через командира роты Сахарова было предложено остричься и снять рясы. Многие отказались сделать это и они были отправлены на штрафные командировки. Там чекисты с мордобитием и кощунственной бранью остригли их насильно и наголо, — сняли с них рясы, одели в самую грязную и рваную одежду и отправили на лесные работы. Польских ксендзов тоже переодели в такую одежду и отправили в лес. Вообще, надо сказать, что польским гражданам в СЛОНе достается больше, чем лицам других национальностей. При малейшем политическом осложнении с Польшей, их сейчас же начинают всячески прижимать: они идут в карцеры или на штрафные командировки, где надзиратели быстро доводят их до «загиба».

Карцер и глиномялка. Соловецкий карцер находится в Кремле, рядом с южными кремлевскими воротами. Он причислен к 11 роте, именующейся «ротой отрицательного поведения». Ее командиром был одно время Воинов и он, как никто до и после него, издевался над сидящими в карцере,

По СЛОНовским порядкам, как только заведующий карцером появлялся на пороге, полагается подавать команду». «Карцер, смирно! Встать!» Заключенные, раздетые до белья и ослабевшие (они получают в карцере только 300 грамм хлеба в сутки, а горячую пищу только два раза в неделю) лежат на цементном полу. Если кто-либо из них не сразу проснулся или просто не успел достаточно быстро вскочить и стать в строй, Воинов поднимал их яростными пинками ноги, а потом в наказание обязательно отправлял в глиномялку или вонючую уборную. О глиномялке скажем ниже, а в уборной Воинов заставлял его нагнуться, засунуть голову в дыру над ямой и так стоять несколько часов. Бывали случаи, что заключенные при этом лишались сознания с застрявшей в дыре головой. Помню случай: в карцере сидел заключенный Корнеенко, украинец. Посажен был за неоднократное невыполнение урока. Корнеенко настолько изголодался (и до карцера и в карцере), что решил из карцера бежать, чтобы достать у своих знакомых «хоть кусочек», как он говорил, хлеба. Когда из карцера выпустили его оправиться, он спрыгнул в яму, очутился по пояс в нечистотах, но все таки из ямы выбрался благополучно. Кое-как очистив себя, он пошел по темным местам доставать хлеб. Но не успел дойти до своих знакомых, как выводной чекист Брук задержал его и доставил обратно в карцер. Воинов велел ему раздеться до нага и поставил его в глиномялку. В глиномялке оказалось ведро для доставания воды для глины из Святого озера (теперь оно называется «Трудовое» озеро); Корниенко снял с него веревку и повесился на крюке в стене. Так его и нашли — висящего над глиной, совершенно голым, с приставшей к худым ногам глиной.

Я пришел однажды в соловецкий карцер, желая лично видеть условия, в которых там содержатся заключенные. Чтобы не всполошить заключенных зычной командой дежурного: «Карцер, смирно. Встать.» я вызвал дежурного по карцеру наружу и сказал ему, чтобы он никаких команд не подавал. Войдя затем в коридор карцера я открыл потихоньку «волчек» в двери и начал наблюдать.

В карцере, рассчитанном максимум на 30 человек, их находилось не менее 80. Все они лежали вповалку на холодном цементном полу, тесно прижавшись друг к другу. Там лежали крестьяне, каэры, беспризорные и два старых священника. Все они были полуголые — одежда с сажаемых в карцер всегда снимается; собственная возвращается по выходе из карцера, а казенная отнимается совсем и заключенный, не имеющий собственной одежды, выходит из карцера в одном белье даже на мороз.

Как раз в это время им принесли обед — пшенную кашу в грязном деревянном ушате. Староста камеры велел всем стать в очередь и начал раздавать ее. У большей части заключенных не во что было ее брать и они получали ее в пригоршни, в подолы грязных и вшивых рубашек, в засаленные шапки. Когда «обед» был роздан, вокруг ушата на полу образовалось кольцо просыпанной каши и, когда ушат вынесли, заключенные — поистине как шакалы! — бросились собирать ее руками с пола и вместе с грязью быстро запихивать себе в рот. Староста камеры, сам заключенный, принялся «наводить порядок», разгоняя коленкой, кулаком, ногой. Поднялся шум. Его услышал Воинов, открыл дверь карцера, влетел тогда и начал избивать всех, виновных и невиновных, плетью, висевшею у него всегда у пояса. Потом, по указанию старосты камеры, выделил пять «особенно виновных» и поставил их в глиномялку.

Глиномялка является как бы отделением карцера. Она представляет собой абсолютно темный и сырой подвал, вырытый под южной стеной Кремля. На дне ее лежит полуметровый слой глины, которую заключенные месят ногами для строительных работ. Зимой глина замерзает; тогда на нее ставят маленькие железные печки, оттаивают и заставляют заключенных месить... С попадающих в глиномялку снимают буквально все и совершенно голые — зимой и летом — они по несколько часов стоят в мокрой глине по колени... Глиномялка законно пользуется широкой и страшной славой в Соловках. С ней конкурирует только «Овсянка», а превосходит ее только слава «Секирки».

«Овсянка» — Штрафная командировка. В двадцати километрах от соловецкого Кремля, находится штрафная командировка «Овсянки». Она имеет три барака для заключенных и один для надзирателей (бывшее помещение для монахов). Расположена она у самого берега моря. Долгое время начальником на ней был чекист Ванька Потапов. Все заключенные острова, которых по директиве «Лубянка 2» надо было перевести в «белые списки», т. е. поскорее «загнуть», направлялись к нему... Ванька Потапов знал свое палаческое дело хорошо, и никто из присылаемых в его распоряжение заключенных, с «Овсянки» никогда не возвращался: они или замерзали на беспрерывной, без отпуска в барак, работе в лесу, или рубили себе кисти рук и ступни ног, или становились под срубленную падающую сосну, которая и приканчивала их мученическое существование; или вешались на соснах, захватив с собой, идучи на работу, кусок веревки; или Ванька Потапов, в пылу своего чекистского гнева, их убывал выстрелом из винтовки, штыком или прикладом ружья, донося ИСО, что заклгоченный «пытался обезоружить конвоира и бежать» — это замерзшим то морем за 60 километров от материка!

Сотрудники ИСО, списывая на основании потаповских донесений убитых заключенных, с удовлетворением говорили: «Ну и парень же этот Ванька! Не парень, а сундук с золотом. Стопроцентный чекист!...»

Этот Потапов, зверь в образе человека (не только морально, но и по наружности), не удовлетворялся «дрыном», он отвинчивал ствол винтовки и им бил заключенных за невыполнение урока. Потом он оставлял их в лесу до тех пор, пока они не заканчивали полностью своего урока. Ставя на пень, он заставлял кричать: «Я филон! Я паразит советской власти! Дремучий лес «Овсянки» примет меня в свои объятия и похоронит на веки! Я филон! Я филон!» и т. д. Потапов хвалился в ИСО, что он заставляет кричать на пне «я филон» не менее 5.000 раз.

«Филонов нам не надо, говорил Потапов с кощунственной бранью... «Для филонов у меня на «Овсянке» не одна канава есть! Обходя места работ, он любил говорить: «Попы на «Овсянке» у нас есть! Панихиду отслужим!»

Как-то по делам ИСО мне пришлось быть в районе «Овсянки». Не вполне веря в зверства Потапова, о которых слышал по работе в ИСО по рассказам самого Ваньки Потапова, я решил поехать туда самому, чтобы узнать правду на месте.

— Командирррровкааа, смирррноооо!» — свирепо заорал Потапов, увидя меня подъезжающего на лошади. — «Товарищ уполномоченный, — начальник командировки «Овсянка», стрелок Потапов», — представился он мне. — «На командировке все благополучно; вчера в лесу загнулось восемь человек шакалов, о чем я рапортом донес в ИСО».

— Почему это заключенные, как сумасшедшие, вылетают из бараков и куда то бегут? — спросил я у Потапова, увидя выбегающих, как на пожар, из бараков заключенных — грязных, худых, изможденных, в рваных лаптях, некоторые с кусками хлеба, в покрытых струпьями, худых руках и тут же поспешно строящихся в две шеренги.

— А это, товарищ уполномоченный, шакалы услышали мою команду и становится в строй. Они у меня, товарищ уполномоченный, дисциплинированы: знают, что начальство приехало».

Поздоровавшись с заключенными, я велел Потапову распустить строй, но он, желая показать мне вымуштрованность «шакалов», стал подавать зычные команды; «Кррру — ГОМ!... Напрррааа — ВО!.. Налеее — ВО»!..

Когда я приказал ему во второй раз распустить строй, он гаркнул: Пулей влетай в барак! Ни один не показывай из барака своего рыла, а то дрыновать буду»!

Получив от Потапова интересовавшие меня сведения, я собрался уезжать.

— Товарищ уполномоченный, не хотите ли посмотреть на моих шакалов? — предложил мне Потапов.

Шагах в пятидесяти от домика, в котором он жил сам и шагах в пятнадцати от барака № 2, в котором жило более половины всех заключенных «Овсянки», Потапов показал мне большую яму, прикрытую обмерзшими и покрытыми снегом досками и сообщил «Тут лежит четыреста шакалов. — Адъютант!» — заорал он.

— Петровский! — послышался сейчас же не менее зычный голос «стукача» — дневального: — гражданин начальник зовет, пулей лети к нему!»

Через несколько мгновений к Потапову подлетел Петровский. На него было больно смотреть: это был подросток, на вид лет шестнадцати — семнадцати; на ногах у него болтались окончательно истрепавшиеся лаптишки, на голове что-то отдаленно похожее на шапку, одет но был в два грязных мешка с дырами для головы и рук.

Что прикажите, гражданин начальник! — спросил он, глядя еще детскими, впалыми от худобы, страдальческими глазами на грозного Потапова и стараясь угодить ему каждым своим движением.

— Петровский, ну-ка покажи товарищу уполномоченному своих приятелей! — сказал Потапов, показывая на яму.

Петровский сбросил с ямы тонкие доски и перед моими глазами открылась груда голых тел...

— Сколько в этой яме людей? — переспросил я.

— Почти четыреста, получил я в ответ. — Немного дальше есть еще одна яма. Хотите посмотреть? В ней немного поменьше».

Я отказался.

— Ну, тогда я вам покажу «шпанское ожерелье», — предложил он, и я заметил, при этом на его липе какую то странную не человеческую улыбку. И показал!

По обеим сторонам дверей каждого из трех бараков для заключенных я увидел то, что Потапов называл «шпанским ожерельем»: оно было сделано из отрубленных пальцев и кистей рук, нанизанных на шпагат. «Ожерелья» висели у дверей так, что должны были бросаться в глаза каждому заключенному... Кто это делал? — спросил я у Потапова»

— Мой адъютант, — ответил он, кивнув в сторону Петровского,

— Это ты делал? — спросил я у этого несчастного, глядя пристально в его выстрадавшиеся его глаза.

— Гражданин начальник мне приказал нанизать на шпагат пальцы, я и сделал, ответил Петровский — сам кандидат в яму...

На его глазах сверкнули быстрые слезинки, которые он поспешно вытер своей грязной и в струпьях рукой.

Потапов, ты, пожалуйста, убери это свое ожерелье. На днях помощник начальника лагерей должен объезжать командировку, может выйти неприятность, — постарался я воздействовать на изверга, хотя и знал, что не только помощник начальника лагерей, но и начальник и сама Лубянка 2 таким вещам особого значения не придает.

— Товарищ Мартинелли знает об этом, — поспешил сообщить мне Потапов: — на днях я видел его в Управлении. Он меня расспрашивал о ходе у меня лесозаготовок и я, между прочим, сказал об ожерельи. Он одобрил меня, сказал, что через ожерелье шакалы будут поменьше рубить себе руки».

Таких штрафных командировок, как «Овсянка», в СЛОНе не одна, не две — 1-го мая 1930 г. их было 105.

«Секирка» — штрафной изолятор и лобное место. Слово «Секирка» не продукт большевистского сокращения слов, не какой-нибудь спецефический СЛОНовский термин: это старое монашеское название одной из самых высоких гор на острове Соловки, На ней монахи когда-то построили церковь, она превращена в штрафной изолятор.

Слова «Секирка» наводит ужас на СЛОНовского заключенного: от него увеличиваются и замирают глаза, раскрывается рот, дрожат ноги и люди шопотом спрашивают друг друга — кого и на кокой срок отправляют на «Секирку».

На Секирку заключенный попадает, преимущественно, за частое невыполнение уроков, за попытки к бегству, протест и другие проступки. Попадающего туда встречают сорокаэтажной матерной бранью специально подобранные надзиратели «Аааа! Прибыл! Ну, хорошо, очень хорошо!... Здесь мы научим тебя есть пролетарский хлеб!... Здесь мы выбъем из тебя каэрскую дурь»!.. Затем заключенного раздевают до белья. Многих и не приходится раздевать: одежда, если она казенная, снята с заключенного уже при отправке на Секирку.

Раздетые заключенные должны сидеть в громадном и холодном помещении по 12 часов в день, сидеть на скамье в ряд один около другого, вытянув руки на колени и молча глядя перед собой. Они не смеют разговаривать друг с другом, оглядываться или шевелиться. Если заключенный пошевелится, почешет тело или сгонит муху с носа, неотступно наблюдающий все время надзиратель молча подходит к этому заключенному, молча бьет его прикладом винтовки по спине и молча отходит. Не имеющие собственной одежды спят прямо на голом цементном полу, имеющие ее получают из нее на ночь какую-нибудь одну вещь — бушлат, телогрейку, подушку, но что-нибудь одно. Все получают 300 грамм в день хлеба и три раза в неделю горячую воду в которой варилось пшено.

Если заключенный в течении двух недель ничем не нарушит такого режима, его посылают на работу и выдают ежедневно 400 грамм хлеба и горячую пищу. Если он на работе выполняет полностью свой урок, его из Секирки отправляют на штрафную командировку. Там в течение недели он должен выполнять уроки на трехстах граммах хлебай горячей пище, выдаваемой два раза в день. Если он сможет при таком питании выполнять свой урок целиком, его переводят на 1000 грамм хлеба. Во время работы секирочник одет в мешки, которые ему выдает СЛОН и которые он сам приспособляет для одевания.

Ни один заключенный, попадающий на Секирку, а оттуда на штрафную командировку, больше двух месяцев не выживает. Секирка является также лобным местом. Там было расстреляно 125 человек заключенных, писавших на досках экспортного леса за границу письма с призывом о помощи. Там все время расстреливаются заключенные, на которых ОГПУ находит новый обвинительный материал после того, как они уже получили определенный срок заключения. На Секирке расстреливаются все заключенные, пытающиеся бежать. Летом 1929 года на Секирке было расстреляно 58 человек интелигентов, якобы за попытку к бегству. На самом деле они были расстреляны потому, что на них ОГПУ нашло новый обвинительный материал и заочно, когда они уже сидели в СЛОНе, приговорило их к расстрелу. На «Секирке» же были расстрелены 24 женщины по так называемому «делу Кука». Кук (профсоюзный деятель в Англии) в один из приездов в Москву, получив от «товарищей» крупную сумму денег, начал кутеж с проститутками. Те во время «пьянки» похитили у него все деньги. ОГПУ арестовало и сослало в СЛОН по этому делу 48 женщин. Половина из них по заочному приговору ОГПУ была расстреляна, вторая половина в 1930 г. работала на вывозке из леса дров... Работая в ИСО я интересовался числом расстрелянных на Секирной горе. По документам ИСО за 1926-1929 годы на Секирной горе было расстреляно 6736 человек. В нелегальной песне СЛОНовския заключенных поэтому поется:

На седьмой версте есть Секир-гора,

А под горой — зарытые тела…

Бог даст, времячко настанет:

Мать родная не узнает,

Где зарыт ее сынок...

«ДЕЛО № 9». Дело № 9 находится в Инспекционно-Информационно-Следственном отделе УСЛОНа. ИСО — это Лубянка 2 в миниатюре. Разница между ними лишь в районах действия и еще в том, что на Лубянке 2 во внутренней тюрьме имеется пробковая камера с нагревательными электрическими приборами и специальным штатом крыс, а во внутренней тюрьме ИСО, так называемом след-изодяторе, вместо пробковой камеры была только глиномялка. В дело № 9 содержатся списки тех заключенных, которых по предписанию Лубянки 2 надо быстро уничтожить без вынесения смертного приговора. В отношении таких заключенных из коллегии ОГПУ имеется официальное предписание — «держать исключительно на тяжелых лесозаготовительных работах», а устно и так сказать, неофициально, приказывается их немедленно «загинать».

Таких заключенных в СЛОНе на 1 мая 1930 г. было около 20.000 человек. Все это люди с характером, чувством собственного достоинства и с сильной волей. Одни из них во время сидения под следствием в ОГПУ объявляли голодовки, другие скандалили со своими следователями, третьих ОГПУ подозревало в большем, чем знало о них. За все эти они расплачиваются в СЛОНе. Расскажу об одном случае, имевшем место на острове Соловки в 1928 году, когда ИСО направило на лесные работы в Овсянке 100 таких заключенных. Все сто человек, по прибытии в СЛОН попали случайно не на самые тяжелые лесные работы, как это было предписано коллегией ОГПУ, а на так называемые общие. Случилось это по халатности заключенного Знаменского Николая, заведывавшего столом нарядов первого (в то время, а теперь четвертого) отделения СЛОНа. Знаменский всячески выслуживался перед чекистами, ревностно работал и был в ИСО на хорошем счету. Но промахнулся. За такую халатность ИСО понизило Знаменского до простого канцелярского работника в отделе труда, а сто человек «злостных» каэров срочно поместило в 14-ю запретную кремлевскую роту и организовало из них гужевой транспорт по вывозке из леса глины для ремонтировавшегося в то время соловецкого дока. Понадевали себе злостные каэры на шею веревочные хомуты, впряглися в тяжелые сани и стали за шесть километров возить из леса глину. Старшим у них был некто Шредер. Так продолжалось две недели. В одну прекрасную ночь, когда в небе то рождались, то куда-то исчезали красивые ленты северного сияния, судьба их резко изменилась.

В 12 часов, когда уставшие и голодные заключенный спали в Кремле, положив под голову, вместо подушки, грязный и в струпьях кулак, а вши и клопы грызли их, вдруг завыл тревожный гудок соловецкой электрической станции. Красноармейцы 4-го полка ДОН быстро выскакивали из своего помещения. В четыре минуты они. были в полной боевой готовности. К месту, где они выстроились прибыло 25 человек чекиствов — сотрудников ИСО. Начальник ИСО Борисов дал распоряжение оцепить весь монастырский Кремль, где в бывших церквах помещены пятнадцать рот заключенных первого отделения СЛОНа. Кроме этого приказано было еще оцепить каждую роту в отдельности и особенно 14-ю, где находилось сто «злостных каэров». Выходивших в это время на ночную работу заключенных, красноармейцы загоняли обратно в роты. Все это делалось, чтобы потренировать красноармейцев в несении службы.

Пробужденные от сна тревожным гудком и шумом, наделанным в роте пришедшими, заключенные 14-й роты с ужасом на лице ждали беду... Командиру 14-й роты, приспешнику чекистов Сахарову, чекисты из ИСО приказали поднять с нар всех сто человек. Сахаров ходил между нарами и указывал их, а красноармейцы и чекисты из ИСО, толкая их прикладами винтовок и коленями приказывали — «пулей» приготовляться с вещами. После тщательного обыска, сто человек выгнали из роты во двор Кремля.

— «Ррразберись по четверкам!» — кричали отделенные командиры. — «Перррвая четверка! Три шага вперед, шагом марш! Вторая! Третья!

Поверка окончилась. Все сто человек оказались налицо.

— Заключенные! Кого буду вызывать, отвечайте имя и отчество, горланил пропитым голосом чекист Залкинд: — «Иванов!

— Иван Макарович!

— Петров!

— Николай Иванович!

— Макаренко!.. Ты что — же... (следовала страшная брань)... молчишь? Смотри, тебя быстро пробужу от сна — гарланил Залкинд.

— А, в рот мазаный шакал! — подскакивалк «непробудившемуся» заключенному отделенный командир и бил кулаком в подбородок...

После поименной поверки всех сто человек повели в 13-ю роту, расположенную в бывшем Успенском соборе. Там их еще раз обыскали, на этот раз красноармейцы: начальник ИCО Борисов предоставил им возможность поучиться этому, необходимому в социалистическом строительстве, делу.

По окончании второго обыска, заключенных вывели опять во двор Кремля, построили по четверкам и после громового предупреждения: Шаг вправо, шаг влево — будет применено оружие», повели в тесном кольце ощетинившихся штыков на командировку Овсянка. Никто из ста человек не знал, куда его ведут. Одни думали, что на расстрел, другие — на Секирку, И что иное можно было подумать, если сотню заключенных сопровождали 130 до зубов вооруженных красноармейцев.

«Партия заключенных в сто человек прибыла ночью», писал и ИСО рапорт чекист Гусенко, начальник командировки Овсянка и приемник знаменитого Ваньки Потапова, «после тщательного обыска» (это уже в третий раз!), заключенных разместили в двух бараках. За недостатком места в бараках, многие ночевали на дворе. Рано утром отправили всех на работу по вывозке из леса баланов. Урок дал полуторный. Никоких жалоб никто не заявляет». Какие там жалобы на Овсянке!... Их вообще в СЛОНе никто не заявляет: жалобщик быстро, «без пересадки», направляется к праотцам. От многих чекистов — надзирателей, хваставшихся тем, что их «шакалы» дисциплинированы «на ять», я слышал такие рассказы:

— Бью дрыном шакала, а сам спрашиваю: Кто тебя бьет?

— Не знаю, — говорит, гражданин начальник.

— Ну, а может быть я тебя бью? Подумай!

— Нет, говорит, не вы меня бьете, гражданин начальник.

— Ну, а кто же? — опять спрашиваю.

— Не знаю, гражданин начальник.

Ха-ха-ха-ха-ха! — смеялись чекисты из ИСО, когда выслушивали такие рассказы надзирателей.

В одном километре от помещений «Овсянки», на самом берегу моря находился склад баланов. От этого места тянется в лес узкоколейная дорога. Проложена она по болотистому месту. От складов баланов у моря до склада их в лесу — три с половиной километра. На узкокелейке имеется всего лишь две вагонетки. На этих вагонетках «злостные каэры» должны были возить к морю баланы. Каждому полагалось вывезти шесть баланов. Так как узкоколейка проведена не по ровному месту, а с горы на гору, то на одной вагонетке должно было работать минимум шесть человек. Это значит, что одной вагонеткой надо было вывезти 36 баланов, т. е. сделать шесть рейсов (на вагонетке помещается шесть баланов), а каждый рейс туда и обратно равняется 7-ми километрам. Значит, чтобы выполнить урок «злостные каэры» должны были ежедевно прошагать 42 километра. Они шагали по 18-20 часов в сутки и кричали: «Раааз, два, ВЗЯЛИ! Раааз, два, ВЗЯЛИ! Ееееще ВЗЯЛИ!... Друууужней ВЗЯЛИ»...

В числе ста человек на Овсянку были посланы и лица со второй категорией трудоспособности, т. е, совершенно неспособные к физическому труду. Среди них помню Калмыкова, Василия Васильевича и Головачева, Николая Николаевича. Первый родом из Новочеркасска, был совершенным калекой: у него одна нога была короче другой; кроме того он имел уже 56 лет от роду. У Головачева, бывшего морского офицера и командира во время войны подводной лодки, был порок сердца. Оба они, и Калмыков и Головачев, умерли на Овсянке, Из всей партии в сто человек осталось в живых человек восемь — преимущественно евреев. Они откупились деньгами, до которых Гусенко был большой охотник.

Отмечу еще одного из партии «СТО»: это некто Гай-Меньшой, Адольф Георгиевич. С 1905 г. он был членом коммунистической партии. Работал в подпольи вместе с Троцким. До революции жил в Америке, работал там маляром. В революцию приехал в Россию. У большевиков он в последнее время перед ссылкой работал в Народном Комиссариате Иностранных дел. Когда то он писал в «Известиях» передовицы. Как человек грамотный он писал статьи и за малограмотного Калинина. В СЛОН он был сослан за «правый уклон» на десять лет. При встречах со мною он всегда называл себя «бедным Гаем». Поистине, он был бедным: совершенно не приспособленный для физического труда, с большим брюшком, которое мешало ему нагибаться при работе, он на «Овсянке» нажил еще фурункулы по всему телу и его, больного, все-таки каждый день гоняли в лес. Много раз Гай-Меньшой просил меня помочь ему, но я ничего не мог сделать дли него.

VII. КОНД-ОСТРОВ. Назначение и население. Смертность. Самоубийства. Истязания. Духоборы. Голодание.

Назначение и население острова. За зиму на всех командировках Северных лагерей набираются тысячи искалеченных: у одного отрублены пальцы, у другого вся кисть руки, а то и обе кисти, — третий отрубил себе ступню, четвертый поражен цынгой, пятый до того доработался, что от него остался буквально скелет обтянутый кожей, у шестого лекпом отрезал обмороженные ноги и он, чудом, остался жив. Весной, когда открывается навигация, все такие заключенные — мужчины направляются на Конд–остров и на другие «инвалидные командировки», которых в СЛОНе двенадцать; на Конд–остров направляются совершенно потерявшие трудоспособность, а на другие те, от которых СЛОН еще надеется что–нибудь взять.

Конд–остров находится в Онежской губе Белого моря, в тридцати километрах от деревни Унежма, Архангельской губ. В дореволюционное время на Конд–острове находился монашеский скит Соловецкого монастыря, а теперь там пункт 1-го отделения Северных Лагерей Особого Назначения.

Работая в ИСО, я многое уже знал о Конд–острове: в делах видел цифры о массовой и чуть не поголовной смертности на нем. Бесчисленное количество раз слышалось чекистское выражение: «отправить на загиб, на Конд–остров», при чем и «загиб» и «Конд — остров» в устах звучали однозначуще; знал, что на Конд-остров отправляют не только инвалидов, но и совершенно здоровых (поскольку в СЛОНе люди могут быть здоровыми) — специально на скорый и бесшумный «загиб». Конд–остров представлялся мне могилою живых. Летом 1929 года по служебной командировке мне пришлось почти пять месяцев (с июня по октябрь) прожить на Конд–острове и самому.

Смертность. Летом 1929 года, когда я жил на Конд–острове, там было 620 человек, а зимовало на нем с 1929 на 1929 год — 4850 человек; 4.230 человек за зиму погибло. Еще страшней была зима с 1926 на 1927 г., когда там был начальником чекист РЕВА: тогда на Конд–острове умерли почти все заключенные. Сам Рева с открытием навигации приехал с Конд–острова на о. Солодки и доложил в управлении СЛОНа, что «все шакалы подохли», в живых остались только он сам, 15 человек надзирателей и 3 красивые девушки, состоявшие в сожительстве с надзирателями.

Заключенные Конд–острова живут в трех местах: в пяти бараках при штабе пункта и на командировках «Абакумиха» и «Маковица»; на последней находится и неприменное приложение при всех отделениях и пунктах СЛОНа — штрафной изолятор. Кроме того имеется 40-50 заключенных с трудоспособностью 4-ой категории: они живут при маленьком смолокуренном заводике, которым заведывал инженер Крыжановский. Василий Васильевич (умер от тифа в зиму с 1929 на 1930 год). Работают только эти 40-50 человек, всё остальное сидят безвыходно в бараках, получают 300 грамм черного сырого хлеба, два раза в день воду, в которой варилось пшено и ничего не делают. Последнее для СЛОНа, как будто, странно, но они действительно не работают: они стоят одной ногой уже в могиле.

Все полумертвые калеки живут на Конд–острове в таких же бараках, как и на лесных командировках; на «Абакумихе» и «Маковице» они eщe хуже, потому что там не бараки, а землянки. В помещениях грязь, сырость, смрад, вши... 90 проц. заключенных не имеют одежды и на них наодеты мешки с дырами для головы и рук. Обуви и головных уборов на них совершенно нет. По виду это не люди, а ходячие трупы: они до невероятности бледны и худы; неимоверно грязны: все в струпьях или в цынготных ранах. Кондовские чекисты — надзиратели называют их уже не «шакалами», а «индейцами»... За 5 месяцев моего пребывания на Конд–острове, от 620 «индейиев» осталось в живых всего на всего 47 человек; выжили по преимуществу те, которые работали на смолокуренном заводе: они имели «четвертую категорию трудоспособности», а главное, они получали по 500 грамм хлеба. Сплошным ужасом была, однако, и их жизнь.

Однажды я шел утром по берегу моря. Вдруг, откуда ни возьмись, подлетает ко мне 18-ти летний подросток Семенов — «Гражданин начальник», — каким то диким, раздирающим душу голосом, весь облитый слезами и кровью, обратился он ко мне ,а сам держал перед моими глазами дрожащую, всю окрававленную левую руку с только что отрубленной кистью — «Гражданин начальник!.. Ну, ей — Богу, сто раз в день бьют десятники... ну, ни за что, гражданин начальник, бьют... Сами подумайте, гражданин начальник, дают только пятьсот грамм хлеба... Ну, разве можно выкорчевать 25 пней? А не выкорчуешь, — бьют, становят на пеньки, заставляют кричать: «я филон»... Наверно сто тысяч раз уже я прокричал «я филон»... Гражданин начальник, что мне делать?...»

Я свел его в «лазарет» к доктору Агаеву, Дженгиру. «Не знаю, что и делать», сказал Агаев: «места в лазарете нет, лекарств и перевязочных материалов тоже нет, а они каждый Божий день идут с отрубленными пальцами»… Не прошло и недели, как Семенов умер от заражения крови. — «Заключенного Семенова, умершего от смерти, полагать умершим и списать со списочного состава заключенных вверенного мне Управлением СЛОН пункта», как сейчас помню текст приказа подписанного начальником пункта Новиковым, Александром Михайловичем.

Доктор Агаев тоже умер: от тифа, в зиму с 29-го на 30-й год. Отзывчивый и добрый Агаев был на Конд–острове единственным человеком, с которым я отводил душу. На Конд–остров его прислали «на загиб», так как он учавсвовал на Соловецком острове в голодовке «муссаватистов» (см. о них дальше). Вместе с ним было прислано еще 11 человек муссаватистов. Остались ли они живы в зиму с 29 на 30 год, — не знаю. Во всяком случае, они с Конд–острова уже никогда не возвратятся: ведь их ИСО послало туда специально на «загиб». Ждать этого ИСО долго не будет: голодный паек и ежегодно свирепствующий там тиф быстро и верно удовлетворят желание чекистов.

Характерное письмо было прислано доктору Агаеву летом 1929 года. «Дорогой папа, писал ему маленький сын, «я в школу не хожу, потому, что ты контрреволюционер. Папочка, напиши мне, пожалуйста, письмо, что я не твой сын. А на самом деле, папочка, я всегда люблю тебя и ты — мой папа: только письмо это мне надо, чтобы меня приняли в школу»... Если бы я в это время не был на Конд–острове, то Агаев письма бы не получил: оно было бы отослано обратно в Ганджу, но только не любящему сыну, а в ОГПУ, которое бы внесло адресата в списки «социально опасных»...

Прихожу с этом письмом к доктору Агаеву и говорю «Вам, дорогой Джангир, письмо от сына, но только вы его, — прибавляю шепотом, — прочтите и сейчас же порвите». Агаев вынул из вскрытого конверта письмо и начал читать. У него нервно задергались губы, брызнули слезы, задрожали руки с письмом и с громким истерическим плачем, закрыв лицо руками, он упал на свой грязный топчан. Я побежал в «аптеку», взял большую дозу валериановых капель и принес их Агаеву. — «Успокойте доктора, сказал я «муссаватисту» Ризе, а сам поскорее ушел... Вечная память тебе, памятный и дорогой Джангир.

Самоубийства. Помню другой случай из жизни работавших на Конд–острове. В августе 1929 года командир 3-ей роты, Маслов Александр, донес начальнику пункта: «Заключенный Сандул с работы по корчевке пней для смолокуренного завода в роту не возвратился». «Этот индеец, сказал Новиков, наверное заблудился в лесу: он раньше всех окончил урок и десятник дал ему пропуск в роту; но у Сандула куринная слепота, — значит, он заблудился в лесу. Подождем с полчаса? если не придет, будем искать». Сандул не являлся и Новиков отдал распоряжение: выгнать всех «индейцев» и итти цепью по всему острову пока Сандул не будет найден. Через десять минут все кондовские «индейцы» шли по лесу цепью, а еще через полчаса к дежурному по пункту надзирателю (Попкову Григорию) прибежал запыхавшись «индеец» Янушевский Николай и сообщил: «Сандула, гражданин дежурный, нашли» он в лесу повесился на сосне».

Самоубийство на Конд–острове — явление обычное. За мое пятимесячное пребывание на Конд–острове, там повесилось 105 человек. Но несчастному кондовцу — инвалиду и покончить жизнь самоубийством не так то легко: он должен где-то найти веревку, выпроситься у дневального в уборную, а потом забежать в лес и там уже совершить свое последнее и страшное дело в жизни. Жизнь на трехстах граммах хлеба, в холодном и сумрачном бараке, спанье на сырых нарах в одном мешке, вместо всякой одежды, и твердое убеждение в том, что в перспективе неминуемая смерть, — вот что заставляет кондовских «индейцев» кончать жизнь самоубийством. Иногда они обрывают нить жизни коллективно.

— Лучше сразу умереть, чем ожидать смерти в долгих страданиях — решили восемь человек кондовских заключенных, содержавшихся в штрафном изоляторе «Маковица» за кражу 2-х килограммов хлеба. И они решили умереть вместе. Убили топором «стукача» — дневального и утром, на виду у всех, в одном белье и без куска хлеба, начали убегать по льду замерзшей Онежской губы, делая вид, что они бегут на материк (до него 30 километров). Это не был побег, производилась лишь демонстрация побега В расчете на то, что по ним будут стрелять и их убьют. Рассчет оказался верный начальник охраны острова за ними не погнался, а только скомандовал надзирателям: «По убегающим индейцам, ПЛИ!» — Раздался дружный залп чекистских винтовок, и страдания восьми Конд–островцев окончились. Убитых «индейцев» даже не взяли с места, где они попадали: «Весною лед растает, и тюлени похоронят их в своих животах», сказал Новиков, начальник Конд–острова. Это было под весну 1929 года.

Истязания. Сохраняющие силу духа и еще способные бороться за жизнь иногда пытаются бежать всерьез. Это не удается им и за свою попытку они платятся такими муками, от которых волосы шевелятся на голове. Такую попытку сделали и за нее страшно расплатились в 1929 году Юхневич и Иван Криштоп. Оба они имели четвертую категорию, трудоспособности и корчевали пни для смолокуренного завода. Работая в лесу, они ухитрились сколотить себе из нескольких бревен плот и спрятали его. Хлеба на дорогу не было и они запасли несколько килограмм черники. Они рассуждали так: на плоту мы будем продвигаться от острова до острова (от Конд–острова к Летнему берегу ведет цепь мелких островов). На островах будем собирать чернику, ею будем питаться и на материке. Не прошло и полчаса после их отплытия на плоту от острова, как начальник охраны Пойкан получил от командира 3-ей роты Маслова Александра рапорт, в котором тот сообщал, что Криштоп и Юхневич с работы не возвратились и «видимо совершили побег». Спустя еще полчаса Криштоп и Юхневич были настигнуты лодкой с надзирателями. Подплыв к ним на близкое расстояние чекисты скомандовали: «Руки вверх»!», а когда те подняли руки, открыли по ним огонь из трех винтовок, целясь в руки, В результате этого Криштоп был ранен в руку двумя пулями, а Юхневич тремя.

Трудно передать, что чекисты делали с этими двумя несчастными людьми, когда доставили их на берег. Раненых Криштопа и Юхневича они заставили нести на себе плот до штаба отделения, т. е. не менее четверти километра. Обливаясь кровью, беглецы кое–как взвалили себе на плечи плот и понесли его. Не прошли и десяти, шагов, как тяжелый плот придавил их к земле. Тогда чекисты, ругаясь все время наипохабнейшей большевицкой матерщиной, оставили плот и погнали беглецов дальше, все время избивая их прикладами винтовок. В штабе избиение продолжалось, но уже восемь чекистов били их поочередно прикладами, кулаками, ногами, палками. Один из бивших, Соловьев Александр, дошел до того, что когда устал бить кулаками, ногами, палкой и плетью, — упал на одного из несчастных и грыз его зубами. Все устали, вспотели и, чтобы «освежиться» пили воду, вытирали пот и принимались избивать дальше. Избиение продолжалось часа два-три. Наконец, начальник охраны Пойкан приказал камандирам взводов отнести бесчувственных «паразитов» в крикушник и тут же распорядился вылить в крикушник несколько ведер воды. «Пусть эти паразиты поплавают в крикушнике, а не в Белом море».

Кошмарная экзекуция так подействовала на меня, что я не мог уснуть ночью. Два раза ходил к доктору Агаеву, брал у него снотворное, но ни одно из Агаевских средств мне не помогло. Рано утром я сказал дежурному по отделению и одному из участников экзекуции (Попкову Григорию), чтобы он шел спать, а я за него подежурю. Когда Попков уснул, я пошел в крикушник. «Боже, за что ты караешь?» подумал я, увидя этих двух мучеников в крикушнике... Криштоп и Юхневич от побоев опухли до неузнаваемости. Оба они лежали в разных углах крикушника, в грязи и тяжело дышали. — «Как вы чувствуете себя, ребята?» — спросил я иx... Читатель, не осудите меня: не скажите, что мой вопрос — подлейшее издевательство над человеком; с какими другими словами мог я обратиться к этим двум мученикам? — «Я и рад бы, но что я могу поделать»... эти слова, в условиях СЛОНовской действительности, относились и ко мне.

— Я, гражданин начальник, не могу дышать, чуть слышно ответил мне Криштоф, а Юхневич, стоная, хотел что-то сказать, но, видимо, от боли, не мог. Он с трудом перевернулся на другой бок, закрыл лицо руками и я видел, как его, покрытое грязью мокрого крикушника, тело стало судорожно вздрагивать. Он плакал. У меня тоже подступили к горлу слезы, но я взял себя в руки. Вынув из портсигара все свои папиросы, я предложил Криштопу взять их и курить. Криштоп, очевидно, не ожидавший такого отношения к себе чекиста, взял папиросы и заплакал, как малый ребенок. Слезы из его глаз текли, как ручей. Вытирая их грязней рукой, он оставлял на лицо полосы жидкой грязи. Закрыв крикушник я пошел к себе и принес этим мученикам хлеба и сахару и тут же распорядился, чтобы им дали кипятку. — «Гражданин начальник. — сказал мне со слезами на глазах Криштоп, — я... я... (а сам, бедняк, задыхается) у меня дома маленький сынок... я, гражданин начальник, умру... Если можно, сообщите»... Он не договорил... В тот же день, к вечеру, Криштопа и Юхневича не стало: оба умерли. Живые «индейцы» снесли их в большую яму и бросили поверх накопившихся раньше.

Новиков, начальник отделения (тогда Конд–остров был еще отделением), в это время находился в отпуске в Петрограде. Он приехал на Конд–остров на другой день после экзекуции и подписал приказ, составленный его делопроизводителем Нарушевичем (его родственники живут в Риге): «Умерших заключенных, Криштопа Ивана и Юхневича считать умершими»... В ноябре 1929 года Новиков сдал Конд–островский пункт чекисту Сошникову и выехал в распоряжение управления лагерей в Кемь. Я тоже в это время уехал в Кемь.

— Два индейца, — говорил в Кеми в ИСО Новиков, вздумали у меня бежать, ну, я их, конечно, «к ногтю».

— Мы хорошо, Шурка, знаем, что ты не промажешь, - ответил ему на это помощник начальника ИСО, Рощупкин, Николай Иванович. Ну, а как там твои индейцы поживают, — спросил он.

— Потихоньку загинаются, — ответил «Шурка».

— Что то, брат, мало, кажется, загнулось? — спросил Рощупкин.

— Подожди, Коля, зима покажет свое, — обнадежил Новиков.

— Ну, а как поживают «христосики»? — продолжал интервьюировать Рощупкин.

— Пока что загнулось пятнадцать человек. А зимой, не беспокойся, загнутся все, — опять обнадежил Новиков…

Духоборы. «Христосики» — это члены секты духоборов. В количестве 65 они были присланы на Конд–остров для «загиба» летом 1929 года.

Несчастные духоборы испили в СЛОНе полную чашу страданий…

Они отказывались называть чекистам свои имена и фамилии, именуя себя «сынами божьими». За это их немилосердно избивали. Духоборы умоляли чекистов застрелить их, но фамилий и имен своих все-таки не называли. В конце концов, ИСО решило отправить их «на загиб» К «Шурке» Новикову, на Конд–остров. Новиков отвел им в лесу место и велел строить себе землянки. Получив пилы и топоры, они приступили к постройке, а пока землянки строились, спали под открытым небом у костров. Заставить их назвать себя не смогли и на Конд–острове. Самоуверенный Новиков сначало решил, что он заставит их и назвать свои фамилии, и работать. Но ошибся: избиваемые им плетью, они по старому, называли себя рабами божьими и умоляли застрелить их. Эта просьба духоборов бесила полунормального Новикова и после нея он бил их с новыми силами, которые ему давало бешенство... Родственники духоборов ежемесячно высылали им черные сухари, но ни одному духобору ни разу Новиков посылки не выдал. Жили они на трехстах граммах хлеба и на «горячей пище» ввиде воды, в которой варилось пшено. Тем временем «потихоньку загибались.

К «загибу» на Конд–острове ведет уже одно недостаточное питание: ни с 300 граммами скверного хлеба без работы, ни с 500 при работе — выжить невозможно. Кондовцы находятся поэтому в состоянии постоянного и острого голода — настолько острого, что с жадностью поедают сырой гнилой картофель, а сало разлагающегося тюленя им кажется лакомством...

Голодание. Около 2-й роты Конд–островских заключенных был небольшой огород, на котором трудом «индейцев» выращивался картофель, который бесплатно раздавался надзирателям. Пока картофель не был собран, огород сторожился, когда же его собрали и раздали чекистам — сторожа сняли. Голодные «индейцы» из второй роты, выпросившись у дневального в уборную, незаметно забегали на огород, хватали оставшиеся мелкие и гнилые клубни и тут же жадно поедали. За это приходила расплата, но не та, о которой вы, читатель, думаете, — не болями в желудке.

Раз, проходя около дверей «Ленинского уголка» для надзирателей, я услыхал ругань, вопли, плач. Зашел в «уголок» и вижу: чекист Королев Павел что есть сил порет розгами четырех «индейцев», а в углу «Ленуголка» лежит еще целая пачка розог.

— В чем дело?

— В рот иодом мазаные индейцы обманули дневального; попросились в уборную, а сами стали с нашего, огорода красть картофель, — посмотрите, Николай Игнатьевич». Королев указал мне на десяток картофелин, отобранных им у «индейцев» и лежащих на полу... На рапорте Королева о преступлении «индейцев» Новиков положил резолюцию: «Подвергнуть содержанию в крикушнике на 30 суток». Все четверо «преступников» тридцати суток в карцере не отсидели; они умерли до истечения срока наказания.

...Однажды я на лодке решил объехать Конд–остров. На южном его берегу заключенные корчевали пни для смолокуренного заводика и я подъехал к ним. Заметив меня, все они бросили работу и подошли к костру. Некоторые из них стали кричать: «Здравствуйте, гражданин Карпов.» — когда я оказывался среди заключенных, они переставали бояться своих десятников.

— Откуда это у вас, ребята, тюлень? — спросил я, увидев около костра раздувшегося тюленя.

— А это, гражданин Карпов, мы нашли на берегу моря: он издох и волны прибили его к берегу.

— А для чего вам надо было тащить его сюда от берега, целых четверть километра?

— Мы, гражданин Карпов, вырезываем из него куски сала, поджариваем на костре и едим. Сами знаете, гражданин Карпов, разве можно работать в лесу целый день на 500 граммах хлеба. А суп у нас, сами знаете - одна вода.

Действительно на моих глазах заключенные отрезали от тюленя куски жира, чуть-чуть поджаривали его и ели с таким аппетитом, как будто это было редкостное лакомство. Между тем, тюлень был сильно разложившийся и от него шел отвратительный запах.

VIII. ОТДЕЛЬНЫЕ СЦЕНЫ И ФАКТЫ. «Обласкаю». Без вины виноватый. Зарезанный китаец. Чекисты на охоте. Проданные. «Гуж-транспорт» из каэров. Ссылка. Борящиеся.

«Обласкаю». «Обласкаю» - выражение чекистов - надзирателей. Оно, как и «дрыновать», означает бить палкой. «А ну-ка, ротный; веди этого шакала ко мне, я его обласкаю (или подрыную)», каждый день услышите вы от надзирателей на СЛОНовской командировке. Как они «ласкают», показывает случай, который хочу рассказать.

Дело это было ранней весной 1929 года на командировке при станции Кандалакша. В 200-х метрах от линии железной дороги там находится пересыльный пункт 3-го отделения СЛОН. Это вроде Кемьперпункта, что на Поповом острове. В четырех километрах от этого пункта на юг находится лесопильный завод «Карел–леса». При нем командировка с заключенными проданными Карел–лесу. С нея носят на себе в мешках хлеб для пересыльных.

Возвращаясь раз вечером из Кандалакшского железнодорожного клуба, я проходил мимо барака, где жили чекисты — надзиратели и начальник пересыльного пункта Алексей Евстратов. Еще шагов за пятьдесят до барака, я услышал душу–раздирающие крики. Захожу в комнату Евстратова и вижу; Евстратов и секретарь ячейки Дернов Роман бьют, что есть сил, одного заключенного — Евстратов увесистой доской с гвоздями, а Дернов плетью; все лицо заключенного сплошь было залито кровью. В тот момент, когда я вошел к Евстратову, он так хватил заключенного по голове, что тот упал без сознания.

— В чем дело? — спрашиваю Евстратова.

— Не видишь разве, шакала ласкаю.

— Чем он провинился? — спрашиваю, а у самого нервная лихорадка.

— Да как же!.. Так перетак его мать, Бога, Пресвятую Богородицу... Нес с лесопильного завода хлеб и умудрился чуть не полбуханки украсть», и показывает на лежащий на столе хлеб. От хлеба был действительно отломан кусочек грамм в четыреста.

На следующий день избитый заключенный умер, После избиения, как я узнал, Евстратов раздел его и посадил в крикушник, где на земляном полу лежал полуметровый слой снега. Заключенный будучи в бессознательном состоянии не мог проситься из крикушника в барак погреться, и потому замерз. (По писанным правилам полагается выпускать на 10 минут в барак, когда заключенный совсем замерзает). А может быть Евстратов пробил ему доской голову, — Бог знает. Во всяком случае человека не стало: погиб за 400 грамм СЛОНовского хлеба. Я рассказал об этом случае начальнику ИСО 3-го отделения Штейну. Вечно пьяный Штейн ответил мне; «Ну и черт с ним, со сволочью: одним шакалом меньше».

Без вины виноватый. По всей Мурманской железной дороге, начиная от Мурманска и до самого Петрограда, имеются, так называемые, оперативные посты Военизированной Охраны СЛОНа. Расположены они на железнодорожных станциях и друг от друга находятся на расстоянии километров пятидесяти. На мелких станциях оперативный пост состоит из одного чекиста — надзирателя. На крупных станциях, как Кандалакша, Кемь, Сорока, Майгуба и др. пост состоит из трех чекистов. В функции оперативных постов входят розыск и задержание заключенных совершивших побег. День и ночь чекисты лазят по железнодорожным вагонам (пассажирским и товарным) ища беглецов. На станциях, где имеется уполномоченный железнодорожно–транспортного отдела ОГПУ, они вместе с ним проверяют у пассажиров документы.

Как они радуются, когда поймают беглеца, как они его бьют, как они о своем геройстве расписывают потом в своих стенных газетах и ежемесячных отрядных журналах, — трудно передать. Надо знать чекиста вообще, а СЛОНовского в особенности, чтобы понять это. Я, пробывший с чекистами более 10 лет, и то не могу понять психологии СЛОНовского чекиста–надзирателя. Он не может жить без страшных ругательств, без битья «в морду», без крови и человеческих слез — это его органическая потребность. Припоминаются слова Дзержинского, сказанные им в 1924 году в Москве, на съезде начальников секретных отделов: «у меня одна школа находится на Лубянке 2, а другая на 65 градусе северной широты и 36-м восточной долготы» (Соловки). В этих двух школах самые лучшие чекисты»...

Один из «лучших» второй школы — чекист Курганов находился на службе в 3-м отряде Военизированной Охраны СЛОНа, на станции Кандалакша Мурманской жел. дороги. В ночь на 26 марта 1930 г. он дежурил по Кандалакшскому взводу и по командировке «Кандалакша». Другой из «лучших» — Барсуков дежурил по станции Кандалакша. Курганов расхаживал по командировке «Кандалакша» и дрыном наводил порядки, а Барсуков лазил по железнодорожным вагонам и искал сбежаших каэров. Труды его на этот раз дали результаты; он задержал одного. Набив ему «морду», Барсуков привел его к Курганову, как дежурному по командировке. Как Курганов встретил беглеца, я не видел» но уверен, что «бачил» он его сильно: Курганов в грязь лицом не ударит, а сил физических у него много.

Возвращаясь ночью домой и проходя мимо помещения, где находился Кандалакшский взвод, я вздумал зайти к командиру взвода. Открыл дверь и попал на избиние: на полу, с окровавленным лицом лежал человек; сапоги с него стащили, верхнюю одежду тоже и он лежал в одном белье; лицо закрыл руками и тяжело дышал; Курганов, видимо уставший бить кулаками, стоял около него и бил носками своих пудовых сапог.

— В чем дело? — спрашиваю я. Кто дежурный по командировке?»

— Дежурный по командировке, стрелок Курганов, — представился мне Курганов, перестав бить беглеца.

— В чем дело? — повторяю вопрос. — что это за человек лежит на полу?

— Это, товарищ уполномоченный, беглец задержан на станции стрелком, Барсуковым.

— А это что за документы? — спросил я, заметив на столе целую пачку каких-то исписанных бумаг.

— Это обнаружено у беглеца при обыске.

Какой же это беглец, если имеет документы? Кто вам сказал, что он беглец?

— Посмотрите, товарищ уполномоченный, на нем СЛОНовская одежда! а документ он, наверное, украл.

Беру со стола бумаги и начинаю спрашивать «беглеца»:

— Назовите вашу фамилию.

— Можайлов Василий.

— Сколько вам лет? — Отвечает, — В каком году родились? — Отвечает правильно. — Какой губернии, какого уезда, села? — Отвечает правильно. Задал вопросов пятьдесят и на все получил правильные ответы.

— Это не беглец и не заключенный, говорю Курганову, а вольный гражданин, приехавший в Карелию на заработки. Отправьте его к дежурному по отделению.

Часа через два Можайлов был освобожден и направлен в распоряжение милиции. Та возвратила ему документы и отпустила на все четыре стороны.

Не думайте, читатель, что Можайлов жаловался кому-нибудь — нет! он не дурак, он не хочет попасть в действительные заключенные СЛОНа. Если он пожалуется, а особенно, если расскажет рабочим о том, что с ним случилось, он будет привлечен к уголовной ответственности за дескридитацию советской власти и получит лет пять СЛОНа.

Зарезанный китаец. УСЛОН «загибает» «злостных каэров» не всегда по рецепту коллегии ОГПУ: «содержать исключительно на тяжелых лесных работах». Применяются и другие способы.

В конце 1928 года пришла из СПЕЦОТДЕЛА ОГПУ бумаженка за подписью члена коллегия ОГПУ Глеба Бокия: «Заключенный вверенных вам лагерей такой-то (имени я не помню) по постановлению Коллегии ОГПУ подлежит расстрелу. Вам надлежит приговор привести в исполнение и об исполнении срочно донести мне. Глеб Бокий».

Приговоренный к расстрелу был китаец — пожилой, крупный, немного рябоватый человек. В СЛОН он был прислан на 10 лет за «шпионаж в пользу иностранных государств». На острове он занимал должность заведующего баней № 2, что стояла за Кремлем. Получив бумажку, начальник ИСО Борисов призадумался, «как его «шлепнуть» и где это сделать так, чтобы все было шито-крыто? Подумал и надумал: позвал к себе выводного «следизолятора» Алексеева.

— Алексеев, ты у меня парень «на ять», верю тебе, как себе. Вот в чем дело: ты должен сегодня ночью зарезать заведующего баней № 2. Знаешь, этого толстомордого китайца.

— Слушаюсь, товарищ начальник. Все будет сделано. А вот только, куда прикажите потом деть его?

— Гммм... Да... Вот куда его, правда, потом деть. — задумался Борисов.

— Товарищ начальник, а что если его бросить в водосточную яму? Она метров 15 глубины и на дне тина.

— Правильно, бросай его туда. Но, Алексеев, смотри! Чтобы дело было без шухера (т. е. без шума).

— Будет сдельно на ять, товарищ начальник!

И, действительно, Алексеев зарезал китайца «на ять»: «без шухера» и следов. Ему в этом помогло, во-первых, то, что у него три лошадиных силы, а, во-вторых, 250 грамм спирта, выданных ему Борисовым на «секретно — оперативные дела» (в УСЛОНе такая статья расхода спирта существует со дня его организации).

На другой день после того, как китаец был зарезан появился приказ по 1-му отделению: «Вместо заключенного такого-то, исполнявшего обязанности заведывающего баней № 2 к отправленного на работу на материк, заведывающим баней № 2 назначаю заключенного Иванова Петра. Начальник 1 отделения СЛОН ОГПУ Зарин».

ИСО стало следить, что будут говорить заключенные острова о скоропалительной отправке китайца на материк. «Стукачи» скоро донесли: «Заключенный такой-то не верит в то, что китаец отправлен на материк. В ту ночь ни один пароход и ни одна лодка из Соловков на материк не уходили: «китаец, наверное, говорит он, отправлен на штрафную командировку «Овсянка». Таких «неверующих» по доносам «стукачей», набралось 102. Всех их ИСО отправило» «для уверования» на командировку «Овсянка».

Почему китаец был зарезан, а не расстрелян, как это требовалось бумаженкой из Спецотдела? Я могу объяснить так: ОГПУ всегда и настойчиво заботится о том, чтобы его дела делались «втихую», без шума и огласки; согласно этой норме Борисов и поступил.

Чекисты на охоте. Ежегодно осенью на остров Соловки, когда Управление СЛОНа находилось там, из Москвы приезжала комиссия по обследованию хозяйственной деятельности СЛОНа. Свое «обследование» комиссия всегда начинала с пьянства. Для кухни и личного обслуживания членов комиссии из женского барака всегда вызывались самые красивые женщины из каэрок. Они должны были не только готовить кушанье и прислуживать им: они обязаны были удовлетворять и другие потребности важных посетителей. И они удовлетворяли, потому что иначе верный и скорый «загиб». После трех-четырех дней пьянства, комиссия отправлялась на остров Анзер, где находилась инвалидная командировка, охотиться на зайцев. Чтобы охота была удачной, из смрадных Анзеровских бараков выгонялись все заключенные и отправлялись в лес, — гнать на комиссию зайцев. Голодные и оборванные заключенные шли цепью по лесу и аукали. Спугнутые их криком зайцы бежали на членов комиссии, а те стреляли...

В 1929 году один из заключенных, нагонявших на своих «помещиков» зайцев, как-то ухитрился спрятать под лохмотья убитого зайца; это заметили ротные командиры и донесли надзирателям. Те посадили вора на 30 суток в крикушник, а предварительно, как это полагается по СЛОНовским нравам, «обласкали» его и раздели до вшивого белья.

Проданные. Читатель уже знает, что в СЛОНе есть командировки с заключенными, проданными СЛОНОМ лесозаготовительным организациям «Карел–лес» и «Севера–лес» для работы у них на лесопильных заводах, на погрузочно—разгрузочных работах, по валке и сплаву леса. СЛОН практикует, однако, продажу не. только грубого физического труда, но и труда высококвалифицированного, — главным образом груда разного рода инженеров и техников. ОГПУ поступает умно; чтобы заставить инженера и техника работать для «социалистического строительства» и для выполнения плана пятилетки бесплатно, оно нужных людей арестовывает, предъявляет им какое-либо обвинение и ссылает на сроки от 5 до 10 лет в СЛОН. Найти обвинение для инженера и техника — дело для чекиста простое. Вы ведь уже знаете советскую поговорку: «был бы человек, а статья Уголовного Кодекса найдется»... Часть таких заключенных СЛОН использует в своих собственных предприятиях, а другую часть, по директиве из ОГПУ, продает разного рода хозяйственным организациям Карелии, Мурманского Края, Архангельской губ. и Мурманской жел. дороги. Продажная цена на инженера колеблется от 300 до 800 рублей, а на техника — от 100 до 400 рублей в месяц: от СЛОНа же эти инженеры и техники получают немного и одинаково — 9 рублен 29 копеек в месяц, т. е. «усиленный паек». И представьте себе — все эти инженеры и техники работают очень хорошо: они ведь знают, что в противном случае им; грозит работа в лесу и смерь.

Гуж-транспорт из каэров. Помните сто «злостных каэров», которых ИСО препроводило на командировку «Овсянка» (гл. VI.)? Тогда осталось еще 65 «злостных каэров», которых «Овсянка» принять не могла, так как заключенные там уже не могли быть втиснуты в барак. Из них организовали «гуж-транспорт» для доставки на командировки острова продуктов питания.

Все центральные склады продовольствия находятся в районе Кремля, в бывших монашеских складочных помещениях. Из них снабжаются продовольствием все командировки острова Соловки, Так как в «сельхозе» лошадей всегда не хватало, то и решили организовать «гужевой транспорт» из «злостных каэров». «Врагам советской власти» выдали веревочные хомуты, дали сани, назначили старшего — убийцу Бурака, и гуж-транспорт готов...

Каждое утро Бурак получал из центросклада № 1 продукты, клал их на сани своих подручных по 80 килограмм на человека и гуж-транспорт с криком «раз два, взяли!» направлялся на командировки. Ежедневно «лошади» должны были сделать в среднем 35 километров: 17-18 километров до командировки и столько же обратно.

— Ну, а как наши лошадки возят? — спрашивали чекисты из ИСО старшого Бурака.

— Ничего, хорошо: кряхтят, а везут.

— Ты их, Бурак, почаще «дрыном» погоня». Этот народец надо опролетаризировать.

Три месяца каэры ходили в упряжке. Три месяца Бурак подгонял их дрыном. А потом, когда на «Овсянке» освободились места, когда работавшие там каэры ушли в ту яму, которую мне показывал Банька Потапов, весь гуж-транспорт был отправлен на «Овсянку». Там и они постепенно сошли в потаповскую яму.

Ссылка. Как и за что крестьяне, в свили с коллективизацией сельского хозяйства, попадают на принудительные работы в СЛОН, а их семьи — в ссылку на поселение? Передам свои личные впечатления о том, как крестьян везут на поселение и как они там живут. Для примера беру ссыльных на Хибинских апатитовых залежах, что северо-восточнее разъезда Белый, Мурманской железной дороги, примерно в верстах 30-ти южнее г. Мурманска.

Ранней весной 1930 года по Мурманской ж. д. было отправлено на Хибинские апатитовые залежи 18 эшелонов с крестьянскими семействами. Мне, как представителю ИСО, приходилась встречать эти эшелоны на станциях Кемь и Кандалакша и присутствовать при отправлении их дальше.

Представьте себе эшелон в 32-35 товарных вагонов. Все вагоны битком набиты стариками, женщинами и детьми — малолетними и грудными. Двери и люки вагонов наглухо закрыты и на станциях, через которые эшелон проходит, никто не подозревает, какого рода груз перевозится в этих вагонах.

Когда наступает ночь, чекисты из ИСО с фонарями приходят к вагонам, лезут в них и начинают делать поверки. Сколько раз приходилось наблюдать: чекисты раскрывают двери вагона, а навстречу им несутся из вагона истерические крики и отчаянный плач женщин и детей. Случалось иногда, что в темноте и тесноте задавлен ребенок, мать рыдает, спрашивает куда теперь ей деть ребенка; чекисты не обращают на нее никакого внимания.

В пути следования ссылаемые стоят на ногах, ибо такая теснота, что им нельзя ни лечь ни сесть; едут в совершенной темноте без ламп и свечей; в холоде, так как печей в вагонах нет. На разъезде Белый, где из вагонов высаживают для отправки пешком на апатитовые руды, приходилось наблюдать, как чекисты-надзиратели 5-го отделения СЛОН, расположенного в районе Хибинских апатитовых руд, кричат всем этим женщинам, старикам и старухам: «Вылетай из вагонов пулей! Стройся в четверки»! Матери тщетно заявляют, что их дети или старики родители остались в вагоне, потому что их в тесноте задавили. Как сейчас помню; заглянул в вагон и увидел на поду несколько стариков, умерших в пути. На заявление крестьян о мертвых, надзиратели отвечают страшной бранью и приказанием — «не разговаривать». После отправки партии, трупы умерших выбрасываются чекистами в какую-нибудь яму и зарываются... Выстроенная партия, с обычными предупреждениями о том, что: «шаг влево — будет применено оружие», отправляются к месту поселения.

Кроме старой, изорванной одежды и таких же постельных принадлежностей, у ссылаемых ровно ничего нет так как все остальное, что у них было прежде, все решительно — вплоть до лучшей одежды, — кофисковано и переведено в собственность коллектива. Им не оставлено ни посуды, ни какой-нибудь другой утвари для устройства на новом месте. По прибытии к месту поселения, ссыльных размешают точно в таких же бараках, как и заключенных в СЛОН. Старушки, старики, матери и малые дети — все находятся в общем бараке, все спят вповалку на общих нарах. В бараке холод, грязь, сырость, вонь, вши и темнота.

Пища им дается еще хуже, чем заключенным северных лагерей. За нее они должны работать на разработках апатитовых руд и в лесу. Режим их почти ничем не отличается от режима заключенных: их также сажают в карцер, так же утром и вечером делают поверку, расстреливают, если они пытаются бежать.

Все эти условия пораждают огромную смертность — особенно среди стариков и детей.

Борящиеся. Как ведут себя заключенные в СЛОНе? Как отвечают они на ежедневные издевательства над ними? Все покорно сносят, пассивно — сопротивляются, активно — борятся?

Терпеливая покорность является типичной для подавляющего большинства заключенных: многотерпелив и вынослив русский человек! Нарушается этот фон чаще всего попытками «ловчить», чтобы побежать «загиба», да еще отчаянной и бессильной бранью, когда заключенный доведен до отчаяния. «Ловчат» заключенные подкупом (деньгами и вещами), доносами на своих сотоварищей, предельной угодливостью перед администрацией, телом — если речь идет о женщинах и тело у них еще привлекательно. Гораздо реже случаи пассивного сопротивления, когда заключенный прямо отказывается от действий, которые требует от него СЛОН. Самовредительство и самоубийство — главные формы этой пассивной борьбы. Случаи прямой и активной борьбы - чрезвычайно редки, но и они выражаются в таких негероических действиях, как побеги и «письма» на бревнах и досках. На побеги решаются немногие — вероятно не больше двух-трех человек на тысячу заключенных. Бесконечно реже эти побеги кончаются удачей — обычно, бегущие ловятся и гибнут от чекистских истязаний и пуль... За «письма» на бревнах и досках в 1927, 1928 и 1929 годах в штрафном изоляторе «Секирка» было расстреляло примерно 125 человек. Все они работали по погрузке леса на иностранные пароходы и своих необыкновенных «письмах» на лесных материалах, идущих за границу, то сообщали, что «этот лес облит кровью и слезами», то звали к бойкоту «этого леса», то просили о защите то просто «рисовали» (чаще топорами) на бревнах и досках гробы и кресты... Борьбы: «грудь с грудью» с топором или бревном в руке, вооруженной борьбы в порядке или отстаивании чести и достоинства, или мести за чекистское надругательство над ними - такой борьбы не было.

По крайней мере я не знаю о ней. Доведенные до отчаяния заключенные, рубили топором себе ноги и руки, вешались, бросались зимой в проруби, никогда не убивали чекистов–надзирателей.

Пассивная борьба, как сказал, была. Иногда она отливалась в яркие формы и о нескольких случаях я хочу рассказать.

Первым среди них мне вспоминается героическая борьба Адольфа Георгиевича Немировского. Он служил в Москве, в Резинотресте. Лубянка 2 решила завербовать его в число своих осведомителей и послать в Лондонское торговое представительство для шпионской работы. — «Немировский когда-то жил в Лондоне, хорошо знает английский язык, имеет высшее образование» — рассуждала Лубянка 2 — «и потому хорошо сумеет вести работу в Англии». Вербовкой Немировского занялся чекист Себергер. Я в это время был в Москве на съезде начальников секретных отделов. Себергер, знакомый мне по совместной работе в Ч. К. еще с Новороссийска, желая видимо похвастаться передо мною своим раскошным кабинетом, пригласил зайти к нему. Я пришел и попал как раз в тот момент, когда он «вербовал» Немировского в секретные сотрудники ОГПУ.

— Нет, товарищ Себергер, — взволнованно говорил Немировский, — вы меня извините, но я не могу работать у Вас. Я с детства воспитался так, что я не могу заниматься шпионской работой... Может быть вам, тов. Себергер, странно это, — вы, может быть, не поймете моей психологии, но, поверьте на честное слово: ей — Богу, я не смогу работать на шпионском поприще...

— Я вас понимаю, тов. Немировский. Но вы согласитесь с тем, что резолюция требует жертв и, если вы не враг революции, если вы сочувствуете рабочему делу, если вы на нашей стороне, а не на стороне русской и мировой буржуазии, вы должны принять наше предложение. Вы знаете, что мы нейтральности по отношению к себе не признаем: или вы наш враг, или вы наш друг. Выбирайте одно из двух.

— Но, товарищ Себергер, я прошу вас освободить меня от этого дела!.. Я не способен к нему. Тем более, что у меня жена, больная туберкулезом и малолетний сын...

— Но вы, ВСЕ-ТАКИ, товарищ Немировский, подумайте и завтра скажите мне свой окончательный ответ.

— Товарищ Себергер! Я и так уже довольно хорошо обдумал. Я много думал над тем, что вы мне предлагаете и, в конце концов, пришел к тому убеждению, что я никак не могу работать на этом поприще!

— Но вы, ВСЕ-ТАКИ, подумайте еще раз, товарищ Немировский, и завтра, в двенадцать часов, скажите мне Ваш окончательный ответ.

— Нет, товарищ Себергер! То что я вам сказал; это мой окончательный ответ!..

— Ну, пока всего хорошего. А все-таки вы, товарищ Немировский, обдумайте хорошенько дело еще раз и постарайтесь завтра заглянуть ко мне и сказать, к какому конечному результату вы придете... чтобы после не жалеть, сказал на прощание Себергер.

— Ну, я этого… (дальше шла площадная брань)... каэра научу мыслить по пролетарски! сказал мне Себергер, когда Немировский хлопнув дверью, ушел домой.

Это было в марте 1926 года, а в январе 1927 года я встретился с Немировским уже на Соловецком острове.

— За что вы попали на Соловки? — спросил я Немировского.

— По 117 статье уголовного кодекса: за разглашение сведений государственной важности, ответил Немировский.

— А какой у вас срок?

— Пять лет.

Раз человек имел храбрость категорически отказаться от сотрудничества с ОГПУ, он не побоялся и поделиться с кем- либо о том, чего от него хотело ОГПУ. В результате 117 статья и СЛОН.

В СЛОН Немировский прибыл, как и все неугождающие ОГПУ, с предписанием коллегии ОГПУ: «Держать исключительно на тяжелых заготовительных работах». Начальник ИСО Вальденберг, работавший до назначения в СЛОН в Минском отделе ОГПУ, решил «скрутить» Немировского «в бараний рог». Позвал Немировского к себе и предложил ему «освещать» жизнь заключенных 10-й роты заключенных, работающих в канцеляриях Управления С.Л.О.Н (УСЛОН). Но сильную волю Немировского ничто не могло сломить — даже СЛОНовский режим. Немировский Вальденбергу ответил: «Я пять лет Соловков получил за отказ шпионить, а вы опять предлагаете мне делать это»! Через 10 минут после этого Немировский был посажен на 30 суток в карцер. В приказе по первому отделению значилось: «Заключенного 1-го отделения Немировского Адольфа за некорректное обращение с начальником ИСО арестую на 30 суток карцерного содержания с выводом на работы».

После 31 суток карцера Немировского перевели в роту «отрицательного элемента». Там командир роты Воинов, известный в СЛОНе палач, два раза избил его до полусмерти за то, что Немировский не хотел стоять перед ним с вытянутыми по швам руками. Из отрицательной роты Немировского отправили в штрафную командировку «Овсянка» — Я тебе, Потапов, — сказал начальнику командировки «Овсянка» Вальденберг, — послал на командировку эту сволочь Немировского. Назад я его не ожидаю: такой сволочи советской России не надо. Пусть идет на «загиб».

Потапов сделал свое дело: двое суток под ряд Немировский выполнял у него полуторный урок; двое суток он не выходил из леса; выполнить урока он не смог, но совершенно отморозил руки и ноги. Овсянковский лекпом отрезал ему обе ступни и обе кисти рук, перевязал грязными бинтами и дал ему НА ТРИ ДНЯ ОСВОБОЖДЕНИЕ ОТ РАБОТ...

Три дня освобождения от работ в СЛОНе редкое явление. Но бедному Немировскому не пришлось воспользоваться этой СЛОНовской милостью, так как на другой день после «операции» он умер.

Такова участь тех советских «граждан», которые не могут бросить своего человеческого достоинства под грязные и окровавленные чекистские ноги. Немировский был не Рамзин, не мочала, из которой кремлевско-лубянские палачи наделали петель для честных людей...

Вечная память тебе, славный Адольф!

Второй запомнившийся случай борьбы — голодовка мусаватистов, т. е. членов национальной азербайджанской партии. Она вспыхнула из-за того, что все мусаватисты содержались на тяжелых физических работах. Мусаватисты требовали работы по специальностям. — «Мы вам дадим работу по специальностям! На «Овсянку» нам надо много специалистов. Там Гусенко наспециализирует вас рубить баланы», говорили в ИСО чекисты.

Однажды ночью к роте № 7, где помещались мусаватисты, подъехало 10 саней. Командиры рот, в присутствии чекистов из ИСО, вы несли на руках связанных по рукам и по ногам мусаватистов, положили их на сани, прикрыли сеном и вывезли из Кремля. За Кремлем их встретили чекисты — надзиратели и повезли дальше — на Овсянку.

До Овсянки 22 километра, но мусаватистов на санях везли не более, чем полтора километра. Как только их завезли в лес, начались истязания. — «А! такие сякие... Грамотные стали?!. Голодовки научились объявлять?!.. Мы вас научим голодать. А ну-ка, вставай с саней!»

Вставших с саней чекисты били прикладами и после избиения — погнали дальше уже пешком.

Мусаватисты на командировку «Овсянка» прибыли благополучно. Просили меня дать один день отдохнуть: «слабые, мы после голодовки». Просьбу не удовлетворил, а отправил в лес на работу, писал Гусенков ИСО.

В результате голодовки несколько человек мусаватистов умерло на Овсянке а 15 человек отправлено на Конд–остров, как, окончательно потерявшие трудоспособность. А Конд — открытая дверь в могилу…

Сходную борьбу с теми же последствиями вели на Соловках грузины.

В 1927 году группа из 5 грузин пыталась среди дня, на глазах у всех, бежать из Кемь-перпункта. Двое грузин набросились на вооруженного чекиста надзирателя, выхватили у него винтовку, вместе с остальными тремя грузинами выбежали из Кеми, сели в лодку и поплыли. Сами не зная куда, но поплыли. Через полчаса они были все расстреляны.

Грузин в СЛОН много, но УСЛОН держит их так, что ни на одной командировке вы не встретите двух грузни вместе: они рассеяны по одному по всем командировкам. На Соловецком острове находятся наиболее видные из них. В 1923 году случалось так, что 26 грузин оказалось на одном месте: в 7-ой кремлевской роте. Все они находились на тяжелых физических работах, правда не лесных. По примеру мусаватистов, грузины потребовали, чтобы им дали работу по специальностям. Когда получили отказ, они, как один, объявили голодовку.

С ними ИСО поступило немного иначе, чем с мусаватистами: мусаватистов только связали и повезли на санях на Овсянку, а грузинам кроме того надели смирительные рубашки — большие грязные мешки из под картофеля. Мусаватистов отправили на командировку «Овсянка», а грузин — в штрафной изолятор «Секирка». Myсаватистов, хотя и избитых, но всех доставили живыми на Овсянку, а грузин не всех: по дороге двоих чекисты-надзиратели застрелили.

«Двое голодающих грузин на пути на Секирку набросились на надзирателя и пытались обезоружить его. Принятыми мерми нападение было отражено. Нападавшие грузины из нагана №768429 мною застрелены, о чем доношу на ваше распоряжение», —такой рапорт написал в ИСО командир 5-го взвода команды надзора. Из штрафного изолятора «Секирка» ни один из голодавших грузин не возвратился: — все двадцать четыре человека там умерли. Эти двадцать шесть человек протестовали против нечеловеческого СЛОНовского режима серьезно и до конца. Их воли не могли сломить чекисты. В слабом теле они носили сильный дух. Вечная память им!

IX. АДМИНИСТРАЦИЯ СЛОНА. Низшая администрация. Надзиратели. Начальник пункта. Начальник ИСО. Начальник лагерей. «Пособники» — низшие и высшие.

СЛОН построен на начале самообслуживания и в смысле хозяйственном, и в смысле административном. Хозяйственно СЛОН — огромное торгово-промышленное предприятие, в котором труд, страдания, кровь и жизнь людей с выгодой для власти превращаются в экспортный лес, дороги, мелиорирование земли, рыбу, апатит и т. д. Выгода эта не только коммерческая, но и политическая: уничтожается «вредная» и «опасная» для комвласти часть населения...

Работая с такой двойной выгодой, СЛОН в то же время не требует со стороны руководящих сил, — они создаются в его собственных недрах. Почти вся администрация СЛОНа состоит из заключенных в нем.

Низшая администрация. В Соловецком Кремле есть 9-я рота заключенных. В ней помещаются бывшие коммунисты, мелкие и средние чекисты и, вообще, — бывшие доверенные советской власти. Все они сосланы в Северные Лагеря за должностные преступления, — взятки, растраты и превышение власти по должности. Последнее у многих выразилось в том, что они самочинно расстреливали людей. Один из сосланных за «превышение власти» — Сорокин, (он, правда, не из 9-ой роты}, сопровождая заключенных по железной дороге, расстрелял несколько десятков человек из-за того, что они, по его объяснению, «взбунтовались»; в действительности, они лишь настойчиво требовали в дороге воды, хлеба и вообще человеческого отношения к себе.

Перед моим уходом из СЛОНа Сорокин был начальником командировки 51-го километра, на постройке стратегическаго тракта. На этом тракте он бил одного заключенного за невыполнение урока по животу до тех пор, пока тот не испустил дыхания.

По сравнению с остальными, заключенные в 9-ой роте живут чуть ли не в барских условиях. Помещение их больше похоже на гостинницу, чем на барак. Посредине 2-го этажа у них тянется длинный корридор, по обоим сторонам которого находятся бывшие монашеские кельи, — чистенькие, довольно уютные комнатки. В каждой живет по два, редко по три человека. Спят они на бывших монашеских диванах с хорошими подушками, простынями и одеялами. В их кельях всегда тепло, воздух свежий, на окнах занавески; стоят столики, покрытые хорошей скатертью; в некоторых видны даже ковры... Обслуживают роту, т. е. готовят обед, делают уборку, носят дрова и воду — дневальные из заключенных других рот и, главным образом, из заключенных интеллигентных, которыми в 9-ой роте помыкают как прислугой.

Все заключенные 9-й роты занимают административно—хозяйственные должности в разных отделах и подотделах УСЛОНа. Они свободно выходят, катаются по вечерам на лодках, причем гребут для них «простые» заключенные. Руками последних для них создана постоянная спортивная площадка, а зимой устраиваются ледяные горки для катаний на салазках и каток. Они играют в футбол, ходят каждый день в театр, слушают музыку. На о. Соловки есть, так называемый «клуб вольнонаемных служащих»; в нем есть радио—комната, комната для шахматной и шашечной игры, комната для игры в пинг-понг, военная комната, библиотека-читальня, ресторан. Заключенные из бывших коммунистов и чекистов посещают его наравне с вольнонаемными служащими. В 9-й роте и питаются совсем иначе, чем обыкновенные заключенные. В среднем, каждый из них получает по 30 рублей в месяц на питание, при чем прислуга, кухарка, дрова и прочее даются безплатно, а продукты — по себестоимости. Кроме того, пользуясь своим служебным положением, они и сами берут сколько хотят из пищевых продуктов. Питаются они в ресторане «клуба вольнонаемных», или дома, где им готовят кухарки из интеллигентных «каэрок» (одна из них была княжна Гагарина). Далее: если рядовому заключенному за нелегальное свидание с женщиной полагается от 14-ти до 30-ти суток карцера (на первый раз, а потом от полугода до года «Секирки»), то эти открыто водят заключенных «каэрок» к себе в комнаты и там уже делают с ними что хотят. Те молчат, чтобы не попасть на тяжелые работы в лесу и верную смерть.

Так живут заключенные из доверенных советских работников не только на о. Соловки, но и во всем районе СЛОНа — в Кеми, Кандалакше, Мурманске, Архангельске, Котласе, Майгубе, Вишере и прочих местах.

Заключенные, занимавшие до совершения преступления более или менее ответственные должности, иначе отправляются и в ссылку: они едут не этапом, а в обыкновенном пассажирском поезде; перед отъездом они получают литеру на проезд и бумагу, в которой указывается, что такой то заключенный является бывшим сотрудником ОГПУ и подлежит использованию не на физических работах, а в управлении лагерей на административно-хозяйственных должностях. Прибывая на Попов остров и являясь начальнику Кемьского пересыльного пункта, такие заключенные сразу же получают назначение на должность, им сейчас же дается отдельное помещение. Никакой муштровки и прочих тягостей СЛОНовского режима они не испытывают. Вчера такой «заключенный» взял взятку, произвел растрату, самочинно расстрелял людей и был арестован, а с его дни он уже снова является начальником. При себе он всегда имеет удостоверение на право свободного передвижения, «ношения оружия и т. д.

Полного срока заключения ни один заключенный из бывших коммунистов и чекистов никогда в СЛОНе не отсиживал. Если он сослан на три года, то он освобождается уже через полтора, если на пять лет, то он просидит самое большое два года. Чекист Щукин Василий из Армавира (из армавирского окружного ОГПУ), сосланный на 10 лет за большую взятку, превышение власти и растрату, просидел там всего полтора года, причем работал он в Управлении СЛОНа сначала в качестве заведующего архивом, а потом в регистрационно-статистическом отделе, и ни одного дня за это время не был трезвым. Таких Васек Щукиных там сотни.

После наказания «доверенные» получают ответственные должности в Управлении Лагерей, а многих спецотдел при Коллегии ОГПУ отзывает в Москву и дает назначение на ответственные должности по ОГПУ в разных местах России.

Иное положение коммунистов, попадающих в СЛОН за политику — за правый или левый уклоны, за активные действия против Центрального Комитета и его генеральной линии или по подозрению в таких действиях. Эти попадают в общую массу заключенных и страдают вместе с ней. Примером таких является «бедный Гай», о котором упоминал раньше.

Надзиратели. Они — главная опора всей СЛОНовской системы. Они — и Бог, и царь и судья для заключенного. Все они подбираются из доподлинного лумпенпролетариата и в первые годы революции, как правило, работали в так называемых оперативных отделах ВЧК, приводя в исполнение смертные приговоры. Долгие годы такой «работы» превратили их в психически ненормальных людей и часто они испытывают подлинное наслаждение от человеческих страданий и крови. В большей или меньшей мере, почти все они — садисты. Истязания заключенных и убийства их, особенно во время побега, составляют любимую тему их оживленных разговоров. Об убийствах при попытке побега они месяцами рассказывают своим товарищам, смакуя фактические подробности и выдумывая несуществующее. Об этом они потом пишут в своих стенных газетах и ежемесячных журналах, издающихся при каждом отряде военизированной охраны. Высшее СЛОНовское начальство поощряет эти заслуги выдачей «героям» денежных премий и объявлением в приказах благодарностей «за хорошую охрану». Самые страшные из них, таких благодарностей имеют более десятка каждый.

Чем безпощаднее расправляются они с заключенными, тем лучше их служебное положение, — из рядовых надзирателей они повышаются до начальников командировок и даже начальников пунктов. В их полное распоряжение попадают сначала сотни, а потом тысячи людей. Привыкнув к полному безправию, заключенных и своей безнаказанности у себя на командировках и пунктах, они перестают потом считаться с правилами и вне своих рабовладении. Вспоминаю надзирателя Авдеева. До службы в СЛОН он находился на «работе» в комендатуре Лубянки 2, и там приводил в исполнение смертные приговоры коллегии ОГПУ. Попав за должностное преступление в СЛОН, он скоро поднялся до должности начальника на лесозаготовительных командировках. Чувство безответственности дошло в нем до того, что он часто останавливал выстрелом из винтовки поезда, чтобы сесть на паровоз и ехать «по делам службы» на какую-нибудь станцию Мурманской железной дороги. Правление Мурманской жел. дороги много раз писало об этом в Управление СЛОНа, но Авдеев всякий раз оправдывался: утверждал, что ему необходимо было срочно поехать для задержания бежавших с его командировки заключенных каэров. Ему верили, и он продолжал свои упражнения с остановкой поездов дальше. Появись такой тип на улице какого либо европейского города, его немедленно отправили бы в психиатрическую больницу или в дом умалишенных, а в Северных Лагерях Особого Назначения он царь и Бог над судьбами 600 — 800 человек.

Начальник пункта. Таковы не только чекисты-надзиратели, но и вся СЛОНовская администрация. Есть в СЛОНе некто Головкин Петр. Одно время он занимал должность начальника пересыльного Кемьского пункта, потом был помощником начальника тогдашнего 1-го отделения СЛОН (теперь 4-ое отделение на о. Соловки); в настоящее время он исполняет обязанности начальника Мурманского отдельного пункта, входящего в состав 3-го отделения СЛОН. До службы в СЛОН Головкин работал в комендатуре Лубянки 2. В период моего знакомства с ним, он был душевно ненормальным и вдобавок алкоголиком. Не проходило дня, когда бы Головкин не был «вдрызг» пьян. Как он «правит» сейчас в Мурманске, я не знаю; но как он правил в Соловках, когда был там помощником начальника 1-го отделения, об этом могу кое что рассказать.

Напившись пьяным, он любил делать «обход рот». Если, бывало, командир роты не скомандует так, чтобы «в окнах стекла дребезжали» — РРРРОТТА СМИРРРНОООО! —беда! Такого командира роты Головкин снимал с занимаемой им должности и отправлял работать в лес. Если ему на глаза попадался какой-нибудь «каэр» — беда этому «каэру». Какой у тебя срок? — спросит Головкин. — «Десять лет, гражданин начальник», ответит тот. — Значит ты десять лет»... (страшная площадная брань)… прожил лишнего» скажет Головкин и тут же распорядится: — «Командир роты, поредай мое приказание в стол нарядов, чтобы эту сволочь отправили в лес». Каждое посещение Головкиным рот давало крикушнику десятки ни в чем неповинных людей. Заключенные острова уже знали Головкина и поэтому, как только он появлялся в Кремле, прятались, кто куда мог, чтобы не попасть ему на глаза, а потом в карцер или в лес. Особенно он не любил почему то артистов соловецкого театра. Десятки раз они сажались им в крикушник. Войдет Головкин потихоньку в театр, когда артисты делают репетицию, а те не заметят его секретнаго прихода и не встанут, потому что никто из них не скомандует: «Встааать»! —«Тридцать суток карцера каждому» — распорядится Головкин. И сидят в карцере. Во время репетиций выводные приводят их из карцера в театр, а кончится репетиция — ведут обратно в карцер... Как то раз Головкин явился в пьяном состоянии в ИСО и, с обычным «матом», говорит: «Эти... (ругань)... артисты плохо играли: моя жена сказала, что им только на ярмарочных балаганах играть. Посадить их всех в карцер на тридцать суток!» Я осторожно заметил, что играли артисты плохо потому, что их привели на сцену из карцера. — «А что же, из гостинницы на автомобиле прикажете, товарищ Карпов, привозить их?»...

Однажды, получив за ежедневное пьянство от комъячейки выговор, Головкин приказал своему вестовому из «стукачей»: «Как только я напьюсь пьяным, — вяжи меня, тебе за это ничего не будет». Верный вестовой исполнил это приказание своего хозяина, но на другой же день Головкин посадил его на тридцать суток в карцер, а потом приказал отправить на штрафную лесозаготовительную командировку.

Начальник ИСО. Вот еще высокий администратор СЛОНа — начальник ИСО Борисов. Он жил в 4-х километрах от Соловецкого Кремля, в так называемом «био-саду». Ежедневно Отдел Труда посылал Борисову на квартиру 3-х заключенных из 13-ой роты для пилки и колки дров. На этих дровах прислуга Борисова, тоже из заключенных, варила ему обед, топила печи в 4-х комфортабельно обставленных комнатах его квартиры и нагревала ванну, которую Борисов принимал ежедневно. Вставая утром, Борисов садился за богатый стол, завтракал, то и дело опрокидывая в рот рюмки коньяку высшего сорта; потом садился в шикарные сани, и кучер из заключенных мчал его на лучших СЛОНовских лошадях в Управление.

Однажды утром он приехал очень расстроенный. Как сейчас помню, влетает он, уже пьяный, в одну из комнат, где работали сотрудники ИСО, и заплетающимся языком говорит: — «Сегодня утром прислуга мне сказала, что шакалы дровосеки, пока носили в кухню дрова, украли целое кило сала и буханку хлеба. Залкинд! Сейчас же арестовать шакалов 13-ой роты и рассадить, в карцер, в глиномялку и в следизолятор! Выяснить —кто украл и доложить мне!

Всегда ревностный работник ИСО, Залкинд арестовал из 13-ой роты 60 человек и начал выяснять, кто украл сало и хлеб. Никто не сознался и не выдал другого. Тогда все 60 человек были отправлены, в сопровождении конного конвоя, на командировку «Овсянка», за 20 километров, где они, по предписанию Борисова, не медленно по прибытии должны были выполнить полуторного размера урок и сейчас же вернуться обратно. Конвоировавшие их конные чекисты рассказывали, помню, в ИСО, что они полдороги гнали «шакалов» бегом; что сейчас же по приходе на «Овсянку» их поставили на работу и целые сутки безвыходно продержали в лесу, пока те не выполнили заданный урок; что потом, немедленно после работы и опять бегом, гнали с «Овсянки» обратно в Кремль. В Кремле их снова принялись допрашивать. Но и этим допросом Залкинд не мог выяснить виновных. Тогда все 60 человек, сейчас же после допроса, опять были отправлены на «Овсянку». Оттуда они уже не вернулись.

Начальник лагерей. В заключение — о главном лице СЛОНа, — о бывшем начальнике лагерей Эйхмонсе. Был я с ним однажды в гончарной мастерской, Эйхмонс, как обычно, был в пьяном состоянии. Взял, помню, он в руки глиняный кувшин, надел его на руку и спрашивает одного из рабочих,- поляка:

— «Как это называется?»

— «Кувшин, гражданин начальник», — а сам трясется как осиновый лист: боится попасть в карцер или на лесозаготовительные работы.

— «Так точно, — это кувшин, гражданин начальник», — отвечает поляк.

— «Заведующий! Снять эту сволочь с работы в мастерской и передать в отдел труда мое распоряжение, — направить его на «Овсянку», а сам так хватил этого поляка кувшином по голове, что кувшин разлетелся в дребезги и один из осколков попал по голове и мне.

Что было с этим поляком на «Овсянке», — не знаю. Родители его живут в Польше, в г. Львове, где они имеют колбасный завод. Примерно в двух километрах от монастырскаго Кремля, на острове построен механический кирпичный завод. Строили его «заключенные по заказу» инженер Холодный и техник-механик Дмитрак, Владислав Васильевич. На завод приехал однажды Эйхмонс — посмотреть как идут работы. Я в это время тоже случайно был на заводе. Когда Эйхмонс подъехал к заводу, одна семнадцатилетняя заключенная как раз просила Дмитрака назначить ее на какую-нибудь другую работу в виду того, что она имела одну ногу короче другой, была низкаго роста и не могла стоять у резательного станка, где ее заставили работать. Пьяный Эйхмонс, услышав просьбу калеки-девушки, приказал немедленно отправить ее в карцер, для направления затем на шесть месяцев в женский штрафной изолятор на Заячьих островах, в пяти километрах от острова Соловки. Оттуда она много раз писала просьбы о помиловании, но Эйхмонс всякий раз отклонял их.

Пособники. Когда СЛОНовский саморуб отрубает себе пальцы и кисти рук или ступню, он делает это потому, что надеется спасти свою жизнь. Он ошибается в своем рассчете и обычно гибнет ускоренно, но движется он именно этим — он борется за жизнь. Другие заключенные строят свои рассчеты более правильно, прибегают к иным средствам, но руководятся в конце концов тем же глубочайшим и сильнейшим для всего живого стимулом — борьбы за жизнь. Условия, которые созданы коммунистами в России, так страшны, что и средства самоспасения оказываются, как правило, тоже страшными. Общая жизнь в России под чекистским режимом на воле рождает предателей — Рамзиных, а та же жизнь в СЛОНе выдвигает среди заключенных «пособников» для чекистов из ОГПУ и Управления СЛОНа: всех этих «стукачей» (доносчиков), десятников, нарядчиков, производителей работ и всех вообще «строителей», вплоть до того врача, который с болью сердца и нервным покусыванием губ ставит на Поповом острове, при «врачебном осмотре» вновь прибывших, в четвертую категорию по трудоспособности людей, заведомо не способных к физической работе. Все они «и рады бы помочь, но...» Им всем остается помогать ОГПУ и СЛОНу физически уничтожать врагов коммунизма, превращая их в экспортный лес, или... «загнуться» самим. Вероятно, никогда в истории человечества эта борьба за жизнь не принимала таких ужасных форм, как в нынешней России и в особенности в СЛОНе. Приведу три примера из жизни трех лиц, заключенных в СЛОНе.

Героем перваго является инженер-электрик Семен Осипович Пинскер. Он был прислан на о. Соловки незадолго до закрытия навигации 1928 года. К его делу для начальства лагерей было приложено предписание: содержать исключительно на тяжелых физических работах. При этом же деле имелась справка от врачебной комиссии, отнесшей Пинскера во 2-ю категорию по трудоспособности — он был инвалид. С Пинскером я находился в близких отношениях и видел сам, что он на самом деле инвалид: это был 55-тилетний, уже дряхлый старичек. Однако, это не избавило Пинскера от обязанности принимать лекарства по рецепту ОГПУ; его действительно поставили на тяжелые физические работы...

За что он заслужил такую немилость у петроградского ОГПУ — не знаю. Перед арестом он служил в одной петроградской частной конторе по патентным делам в качестве консультанта по техническим вопросам и переводчика с английскаго языка на русский. Петроградское ОГПУ решило ликвидировать эту контору, как «экономически-вредительскую». Владелец конторы (фамилию его я, к сожалению, забыл) и несколько человек служащих конторы были расстреляны, а Пинскер вместе с оставшимися в живых были сосланы в СЛОН; срок наказания у Пинскера был десятилетний, а статья предусматривала «экономическую контрреволюцию»; последняя выражалась, очевидно, в том, что Пинскер служил в конторе, имевшей связь с заграничными техническими кругами.

ИСО СЛОНа, проводя в жизнь директиву петроградского ОГПУ, прописало Пинскому и свой собственный рецепт, на основании имеющейся у него общей директивы своей матери Лубянки 2: за то, что Пинскер на предложение СЛОНовского эксплуатационно-производственно-коммерческого отдела, отказался по болезни работать на «электро-предприятиях» СЛОНа, его с Попова острова срочно направили на о. Соловки и поместили в смраднейшую 13-ю карантинную роту: а потом, когда он там изголодался, набрался вшей, изнервничался, когда его командир роты, психически больной чекист Чернявский тысячу раз «обложил» невероятной бранью и не раз «дал в морду», Пинскера перевели в так называемую 14-ую запретную роту. Здесь, кроме всего того, что он терпел в тринадцатой роте, Пинскер еще должен был ходить в уборную под наблюдением конвоира-дневального. А это было не просто: Пинскер должен был спуститься по узенькой и темной лестнице со второго этажа 14-й роты, протолкаться через битком набитых заключенных в первом этаже, стать в очередь и ждать от нескольких минут до часа своего срока; дальше он должен был опять спускаться по длинной каменной лестнице во двор Кремля, пройти сто метров до вонючей «центроуборной», оправляться на глазах дневального—конвоира и выслушивать от него площадную брань, которой он понукал его оправляться «пулей»... Пинскер должен был жить на трехстах граммах черного сырого хлеба, получать из грязного ушата горячую воду, в которой варилось пшено, и стоять за получением этого «обеда» в длинной предлинной очереди грязных, вшивых, полуголых, а то и совершенно голых заключенных — стоять, может быть, пятьсот пятидесятым в очереди (в 14-й роте в то время было 550 человек заключенных — «запретников»).

Мне часто случалось говорить с Пинскером, когда он находился в 14-й роте. Это был милый человек и большой шутник; рассказывая, любил употреблять канцелярские выражения — «вышеупомянутый», «вышеизложенный», «нижеисходящий». Позднее, когда он вырвался из 14-ой роты и жил в сносных условиях, он рассказывал, как ходил в «вышеупомянутую центроуборную», с «вышеизложенным дневальным-конвоиром» и как тот кричал ему «нижеисходящее» — «вылетай пулей» с «вышеизложенными мать-перемать».

Вспоминая все это сейчас, я смеюсь сквозь слезы: 55-тилетняго интеллигентного, образованного человека помещают в такие условия, где люди неизбежно становятся психически ненормальными; его каждочасно «кроют» матерной бранью, бьют кулаком по лицу, а иногда по голове черпаком, который служит для раздачи обеда и представляет собой грязную, никогда не моющуюся палку с привязанной к ней ржавой консервной банкой...

Помню, Пинскер рассказывал мне; «Стою я, Николай Игнатьевич, в вышеупомянутой очереди, позади вышеупомянутого «адама» (т.е. буквально голого) Гаврилова, а у самого ноги от работы так устали, что еле держусь. «Товарищ Гаврилов. говорю, возьми мне обед. «Нет, говорит, товарищ инженер, я боюсь: вчера своему приятелю хотел взять обед, а меня раздатчик так по голове черпаком стукнул, что и сейчас голова болит. Извините, говорят, не могу». Если бы я был 550-ым, я бы вовсе не стал получать обеда, не хватило бы сил. Но впереди меня было только человек полтораста, и я решил дожидаться. Этот вышеупомянутый Гаврилов под обед имел только консервную- банку; вот раздатчик стал наливать ему «нижеисходящий» обед, а в обеде в тот день были, как на беду, маленькие кусочки брюквы; один или два кусочка брюквы и попали мимо консервной банки. Вышеупомянутый шакал Гаврилов бросился поднимать с полу, а раздатчик так тарарахнул его черпаком по голове, что и я, сам не знаю почему, невольно пригнулся к полу. А раздатчик подумал, наверное, что и я, как вышеупомянутый шакал полез за брюквой, он и меня тарарахнул по голове так, что я собственно — принадлежащим мне брюхом расстелился на нижеисходящем полу».

Промучив Пинскера четыре месяца на физических работах и в 14-эй роте, ИСО решило, что теперь он уже не будет по слабости отказываться от работы по специальности и работать будет «на ять». ИСО не ошиблось: когда эксплуатационно-производственный отдел предложил ему принять должность заведующего соловецкой электрической станцией, он согласился с радостью. Так укрощает ИСО тех заключенных высококвалифицированного труда, которые по тем или иным побуждениям не хотят поступать на ответственные СЛОНовские должности.

В мае 1930 года я встретил Пинскера уже в Кеми.

— Ну как вы, вышеупомянутый Семен Осипович, чувствуете себя? — спросил я его.

—Теперь много лучше, чем бывало в 14-ой роте: живу в комнате, где только три человека и получаю 9 рублей 29 копеек в месяц, т.е. усиленный паек. Здоровье, правда, очень неважное, а работы много: и теперь заведую всеми электро-предприятиями Кеми и Попова острова.

Теперь уже Пинскер за это место держится, как чорт за грешную душу, ибо иначе будет ему в СЛОНе «загиб Иванович», как говорят чекисты.

— Пинскер еще хорошо отделался, другие «пассивно-сопротивляющиеся» (их, правда, в СЛОНе единицы) — попадают на штрафные командировки и там выполняют СЛОНовские уроки на 300-х граммах хлеба. На острове Соловки я знал одного инженера, Крухлинга, — его ИСО взяло в такой оборот, что вряд ли он сейчас жив. Чекистам показалось, что Крухлинг может работать лучше, чем он работал; за это его сняли с работы на механическом заводе и послали на штрафную командировку «Овсянка»,

— Второй пример относится к, Френкелю. Он прибыл на остров Соловки в начале 1926 года. Срок наказания у него был 10 лет, а обвинение — шпионаж в пользу Турции. Френкель прибыл с рецептом ОГПУ: «Содержать исключительно на тяжелых физических работах и в запретной роте». Когда ИСО СЛОНа прижало его так, что ему грозил верный «загиб Иванович», Френкель, как умный еврей, предложил Управлению СЛОН комбинацию: — «Я, писал он в своем заявлении на имя начальника СЛОНа не только не занимался шпионажем в пользу Турции, государства, с которым я ничего общаго никогда не имел, да и принципиально иметь не хочу, — а наоборот, я всегда стоял на советской платформе и все мои действия и мысли были направлены в пользу единственной в мире социалистической республики... У меня, гражданин начальник, в Москве есть 50.000 рублей. Я хочу их отдать Управлению лагерей на расширение лесозаготовительных работ, а сам был бы рад работать из всех сил на благо социалистического строительства, где бы вы не приказывали»... Рассчет Франкеля оказался метким. Коллегия ОГПУ комбинацию товарища Френкеля приняла, и Френкель был назначен на должность начальника эксплуатационно-производственно-коммерческого отдела управления лагерей. Френкель оказался «честным» человеком и работал для СЛОНа «на ять»: СЛОНовские лесозаготовительные и другие командировки росли не по дням, а по часам; Френкель выстроил СЛОНу хороший механический кирпичный завод на острове Соловки; построил СЛОНу прекрасный двухэтажный дом в г. Кеми (там в настоящее время находится УСЛОН) — одним словом, Френкель очень много сделал для СЛОНа. Правда, и ОГПУ для него очень много сделало: вместо десяти лет Френкель просидел только три года, а после освобождения ОГПУ назначило его директором по снабжению войск ОГПУ и частей пограничной охраны ОГПУ, где он работает и по сие время.

Так ОГПУ заставляет своих граждан «добровольно» работать на себя. ОГПУ знало, что Френкель хороший делец и от него много можно взять. А как взять? — очень просто. Пришили человеку шпионаж в пользу Турции, который ему и во сие не снился, дали десять лет заключения, посадили в 14-ю роту и создали перспективу неминуемой смерти. А Френкель, как и дневальный, как и нарядчик, как все те заключенные, которые являются винтиками СЛОНовского управленческого аппарата, хотел жить... Френкель поэтому погубил десятки тысяч заключенных, но уцелел сам. На одной только постройке Кемь-Ухтинского тракта погибло по вине Френкеля 24.000 заключенных. Френкеля все заключенные боялись больше, чем чекистов-надзирателей. Когда Френкель объезжал командировки, все дрожали, как осиновые листы. Если работы на командировке шли медленно, Френкель немедленно отправлял рядовых заключенных на штрафные командировки, а заключенных из администрации (десятников, производителей работ, инженеров, техников) — снимал с занимаемых ими мест и отправлял на работу в лес.

Управлением СЛОНа Френкелю было дано право сажать в карцер, отправлять на штрафные командировки, в штрафные изоляторы, и Френкель своим правом пользовался без удержу. Люди «загибались» десятками тысяч.

Мой третий герой — Иван Федорович Селецкий. Он прибыл в СЛОН в 1926 г. Срок наказания у него был тоже десятилетний, а его преступление состояло в том, что он при царской власти был начальником одной из пересыльных тюрем в Сибири. Согласно писаным советским законам, И. Ф. Селецкий наказанию по давности преступлении не подлежал, но советские законы «что дышло — куда повернул, туда и вышло».

Селецкого ИСО прижало еще хуже, чем Френкеля: он был на лесозаготовительных работах и уже глядел в глаза «загибу Ивановичу». Тогда Селецкий, как и Френкель, написал начальнику Лагерей Эйхмонсу заявление и в нем сообщил, что он «сам за них зубами грызться рад». Эйхмонс, с согласия спецотдела ОГПУ, назначил Селецкого уполномоченным по лесозаготовкам на о. Соловки. Селецкий не «волчьей клятвой» утверждал, что он за них с другими грызться рад, — нет! Он работал честно и больше чем «на ять». Иван Федорович не жалел «ни костей лошадей, ни костей людей». Он до того доработался, что боялся показаться лесорубам в лесу. ИСО учло это обстоятельство и попросило начальника лагерей выдать Ивану Федоровичу револьвер. Эйхмонс эту просьбу удовлетворил, в привой руке револьвер, а в левой «дрын», — вот в каком виде показывался в лесу лесорубам И.Ф. Селецкий.

Заслуга Селецкого перед СЛОНом даром не пропали; коллегия ОГПУ освободило его от наказания досрочно, а УСЛОН назначил его помощником начальника эксплоатационно-производственного отдела Вишерского лагеря. Там он находится и в настоящее время. Думаю, что Селецкий дослужился и до начальника этого отдела, а может быть, и до начальника всего лагеря: Селецкий ведь умеет исполнять всякого рода СЛОНовские программы не только на сто процентов, а даже на 125.

X. СОЛОВКИ В ЧЕКИСТСКОМ ИЗОБРАЖЕНИИ. Экскурсии. Кинофильм «Соловки». Визит М. Горького. Смертность.

Северные лагери особого назначения — не только лагери смерти. Одновременно они и места идиллической жизни. Первыми они являются в действительности, а вторыми в рекламном их изображении чекистами и их сподвижниками. Это изображение и преображение лагерей происходило при посещении их экскурсиями, при съемках для кинофильма «Соловки» и при посещении Соловецкого острова Максимом Горьким.

Экскурсии. За мое, более чем трехгодичное, пребывание в Северных Лагерях, на остров Соловки два раза приезжали экскурсанты — карелы, чтобы посмотреть как живут заключенные. Оба раза их поместили в пустое помещение театра и они все время находились под надзором командиров рот и чекистов-надзирателей. Последние сводили их в музей, показали СЛОНовский пустой розничный магазин, — и больше ничего. Как живут заключенные — экскурсии не узнали. Если бы даже СЛОН показал им жизнь заключенного в Соловецком Кремле, живущего в лучших условиях, чем заключенный на материке, то разве они составили бы себе полное представление о жизни заключенных на лесозаготовительных командировках, где живет большая часть СЛОНовских заключенных?

Кинофильм «Соловки». «Шила мешке не утаишь», — говорит пословица. Точно также и чекисты не могут, как ни стараются, утаить правду о своих Лагерях Особого Назначения. «Слоном» в России матери уже пугают детей: «Молчи, говорят они, а то «слон» придет и возьмет тебя в мешок»... Как большевики «ни втирают очки» общественному мнению заграницей все-таки «земля слухом полнится» и слухи о рабском труде и о нечеловеческих условиях жизни заключенных на севере России распространяются по всему миру. ОГПУ решило бороться с этой репутацией СЛОНа.

Летом 1928 года УСЛОН получил от Лубянки-2 совершенно секретное отношение, в котором писалось примерно так: «Мировая буржуазия и прихвостни из второго, желтого интернационала ведут ожесточенную антисоветскую агитацию... В целях борьбы с ней, вам надлежит принять меры к освещению истинного положения в СССР путем воссоздания действительной жизни СЛОНовского заключенного в кинофильме «Соловки».

«Рад стараться!» — вероятно подумал про себя Федор Эйхмонс, бывший в то время начальником лагерей, и поручил контрагитацию чекисту Архангельскому. Тот в течение трех недель подряд добросовестно трудился над ней. «Кинофильм должен быть на ять», говорили чекисты из ИСО Архангельскому. Но старый чекист Архангельский в этих предупреждениях не нуждался; за одиннадцать лет чекистской практики он «чекистское дело» изучил в совершенстве. Он воспроизвел на фильме «действительную жизнь» СЛОНовского заключенного так, что тот оказался каким то курортником, приехавшим отдыхать и лечиться на минеральные волы. Расскажу об этом превращении СЛОНа в курорт.

В Кремле Соловецкого монастыря есть небольшая площадка, засаженная деревьями. На эту площадку привели, конечно в строю, заключенных женщин. Так как одеяние их совершенно не подходило для чекистского фильма, их предварительно нарядили в платья расстрелянных в Москве каэрок. Такой одежды в 1928 году, было привезено два вагона» Предназначена она была для продажи чекистам-надзирателям, сотрудникам ИСО и прочим лицам из УСЛОНа. Ротным командирам было приказано привести, тоже, конечно, в строю, заключенных мужчин, имевших собственную хорошую одежду. Начальник команды духового оркестра, чекист, вывел оркестр на площадку и приказал наигрывать вальсы. Измученные заключенные не знали, что им делать и стояли унылой, безразличной толпой. Фильм с такой неподвижной и понурой толпой, конечно, «неправильно» отразил бы жизнь СЛОНовского заключенного, и Архангельский дал приказ: заставлять заключенных весело прогуливаться по площадке под музыку. Помогавшие Архангельскому ротные командиры врезались в толпу заключенных и стали расталкивать их, чтобы они не стояли скучившись. Стоя в стороне и наблюдая, я видел, как некоторые ротные командиры (Чернявский, Воинов и др.) давали заключенным пинка ногой под спину, если те не делали веселой оживленной физиономии и ходили вяло. Когда, наконец, мужчины и женщины распределились так, что «гулянье» их стало походить на настоящее, заработал аппарат... Я не художник слова, в печати выступаю первый раз в жизни и потому не могу описать это самое подлое дело из всего, что я видел в СЛОНе.

Когда «гулянье заключенных на кремлевской площадке» было заснято, Архангельский захотел показать Европе «жизнь заключенного в роте». Для этого он избрал 15-ю роту. На Соловках она называется «строительной ротой». В ней помещаются заключенные квалифицированного труда: плотники, столяры, бондари и проч. Заключенные этой роты размещены в двух этажах. В роте двухъярусные кары, неимоверная грязь и вонь; темно, сыро и всегда холодно. Никаких столов и скамеек нет: заключенные обедают на нарах, кто как приспособится. Одним словом, для «правдивого» фильма обстановка роты была не подходящая. Не существует, однако, положения, из которого чекист не нашел бы выхода. Архангельский приказал нары снять; вместо сплошных нижних нар поставить топчаны. Так как ни один заключенный не имел собственных, в прямом значении этих слов, постельных принадлежностей, то было приказано выдать на время простыни, одеяла, подушки и ими застелить топчаны. Роту и ее помещение было приказано вымыть. Когда аппарат Архангельского кончил свое дело, — простыни, одеяла и подушки снова возвратились в вещевой склад; вместо топчанов опять появились два ряда нар; рота приняла свой старый вид.

Характерно: за нелегальное свидание заключеннаго мужчины с заключенной женщиной в СЛОНе полагается от 14 до 30 суток карцера, за повторение этого «преступления» — от шести месяцев до одного года штрафного изолятора; на фильме же, который может быть пришлось и придется, читатель, видеть и Вам, заключенные мужчины весело прогуливаются под-ручку с заключенными женщинами... Много есть и других, хорошо сфабрикованных картин в этом подлом фильме. Не буду их всех перечислять... Фильм сделан не плохо: в нем много прекрасных соловецких видов с лесами, озерами, морем и другими суровыми красотами северной природы, но нет главного: нет Конд-острова, нет вырытых в земле «крикушников», нет «Секирки», нет женщин, одетых в мешки (оне живут на Анзеровском острове); на нем не увидите вы заключенных с отрубленными пальцами и кистями рук; не увидите кричащих на пеньках «филонов»; саморуба, идущего из леса на перевязку к лекпому, неся пропуск, написанный на двухпудовом бревне... Вообще там нет слез, крови, великих мук и смертей, которыми переполнена действительная жизнь действительных заключенных СЛОНа. Об этой истинной жизни читатель уже знает.

Максим Горький в Соловках. Когда большевикам не удалось широко пустить за границу свой кинофильм «Соловки», ОГПУ придумало новый номер: в СЛОН был послан Максим Горький. Его руками и устами ОГПУ хотело тушить за границей огонь, разгоревшийся вокруг СЛОНовского вопроса; оно желало, чтобы Горький рассказал загранице о жизни СЛОНовского заключенного так, как это показано на фильме. Задолго до приезда товарища Максима, Управление лагерей получило из СПЕЦОТДЕЛА ОГПУ строжайшее приказание «приготовиться» к его приезду и встрече. Как чекисты приготовлялись и суетились, как спешно уничтожали следы своей истинной деятельности, накладывая на нее грим — трудно передать... Всех раздетых, всех священников и всех тех, кто мог бы осмелиться подойти к товарищу Максиму и рассказать правду, ИСО поспешно отослало на дальние командировки. Лагерному старосте, помню, чекисты из ИСО дали строжайшее распоряжение: убрать из рот все инструкции, все приказы, все выписки из многочисленных приказов о расстреле заключенных, — словом, все то, что говорило о подлинной СЛОНовской жизни. За месяц до приезда Горького на о. Соловки были созданы «красные уголки», в которых яко бы проводилась культурно-просветительная работа среди заключенных. По строгому приказу Эйхмонса, при каждой роте для них были отведены специальные помещения. Из Москвы были получены всевозможные плакаты, портреты, агитационно-пропагандная литература и прочие средства коммунистической пропаганды, а также шашечные и шахматные игры. Был учрежден специальный штат так называемых «ротных воспитателей» и организована сеть стенных газет, в которых «заключенные писали о своих нуждах»... Как сейчас помню я эту бессовестную чекистскую «политику»... Все было устроено только на о. Соловки, где в то время находилось управление СЛОНа; на сотнях других командировок СЛОНа на материке ничего не менялось: их СЛОНовские чекисты товарищу Максиму показывать не собирались.

А жизнь в этой новой рекламной обстановке шла прежняя: один из голодных заключенных ухитрился при раздаче хлеба получить два пайка. Командир 14-ой роты Сахаров и командир взвода Колот завели его в «красный уголок» 14-ой роты и так избили, что он оглох на правое ухо. Сам Сахаров, с тряпкой в руках, вытирал потом кровь с пола «красного уголка». На другой день один из заключенных 14-ой роты написал об этом случае заметку в стенной газете, и ИСО срочно отправило его на командировку «Овсянка». Сахарову же за истязание заключенного ИСО не сказало ни слова. Ращупкин, помощник начальника ИСО 1-го (в то время, а теперь 4-го) отделения СЛОН, помню сказал по этому поводу: «Максим Горький — это одно, а лагерная дисциплина это другое. Если мы ради Максима Горького так или иначе накажем Сахарова, от этого уронится авторитет ротных командиров. Максим Горький у нас. пробудет день-два, а Сахаров будет работать 10 лет»… Товарищ Максим приехал на о. Соловки 20 июня 1929 года, а уехал 22 июня. К пароходу было подано несколько фаэтонов» и Горький вместе с СЛОНовским начальством поехал в так называемый «Био-сад», находящийся в 4-х километрах от Кремля. Там Максима, конечно, обильно угощали и в приветственных речах бесстыдно и безгранично льстили его самолюбию. На другой день товарищ Максим посетил кирпичный завод, посмотрел во втором отделении (того времени) Муксольма, чекистских коров и лошадей; побывал в «центролазарете», где он, между прочим, сказал выстроившимся в чистеньких белых халатах сестрам милосердия из заключенных: — «Что это вы выстроились, точно на парад? Я хотел посмотреть вашу повседневную жизнь». Вечером он был в соловецком театре на концерте; там он слушал приготовленную чекистами к его приезду песню:

Мы заключенные страны свободной,

Где не мучений, пыток нет.

Нас не карают, а исправляют, —

Это не тайна и не секрет!

Хотя и за проступки сослали нас сюда,

Но все же мы имеем большие права:

Газеты получаем, газеты издаем,

Спектакли мы ставим и песни поем.

На концерт были допущены только чекисты и так называемые «стукачи» (доносчики), Ни одного рядового заключенного там не было.

К приезду Горького была организована специальная «детская колония» для беспризорных. Все несчастные, полуголые подростки были одеты в казенное- обмундирование. Для них был оборудован барак с настоящими постелями. На кремлевской садовой площадке были расставлены столики и скамеечки «для отдыха заключенных». Все было инсценировано совершенно по тому же образцу, как для кино-фильма «Соловки».

Как только Максим Горький уехал, все привяло прежний вид, — свой настоящий вид, о котором Максим Горький или не имеет понятия, или имеет, но молчит...

Я обращаюсь к Вам, господин Горький, и спрашиваю: видели ли Вы хотя одну СЛОНовскую командировку? Были ли на месте хотя одной вновь открытой командировки? Были ли на Конд-острове? Посетили ли штрафной изолятор «Секирку»? Посмотрели хотя один СЛОНовский «крикушник»?.. Показали ли Вам чекисты свой след-изолятор (следственный изолятор) на о. Соловки? Ходили смотреть островной карцер и его отделение «глиномялку»?.. Водили ли Вас чекисты на Голгофу и видели ли Вы там женщин, одетых в одни грязные мешки с прорезанными для рук и головы дырами?.. Посмотрели ли как работают в лесу заключенные, какие уроки им задают, как их там кормят, как бьют, как ставят на пеньки, а они совершенно обессилевшие, сотни раз выкрикивают на нем: «я филон! я филон!» «Я паразит советской власти!» ?.. Были ли на штрафной командировке «Овсянка» и сказали ли Вам чекисты сколько в СЛОНе таких командировок? Видели ли Вы на командировке «Овсянка» ямы-могилы и потаповское «шпанское ожерелье» из отрубленных заключенными пальцев и кистей рук?.. Видели ли Вы обмороженных заключенных?.. Показывали ли Вам чекисты своих раздетых и рассказывали они, какие у них существуют меры для того, чтобы заставить заключенного выполнить целиком свой урок?.. Видели ли, как чекисты «ласкают» своих заключенных «дрыном» или прикладом винтовки?.. Слышали Вы, по крайней мере, как муштруют на поверках? Видели ли, как они делают обыски, как отправляют на работы? Показывали ли они Вам командировки, где работают исключительно одни священники и монахи, насильно остриженные и всячески унижаемые? Были ли Вы в 14-ой «запретной» роте? В 13-ой роте? В 1-ой роте «отрицательного элемента»? Рассказывал ли Вам кто-нибудь о том, как чекисты отправляли партию из ста «злостных ка-эров на командировку «Овсянка» и о том, как они там погибли? Были ли в женском штрафном изоляторе на Заячьих островах? Говорил ли Вам кто-нибудь о том, как голодали грузины—мусаватисты и чем их голодовка кончилась?.. Сказали ли Вам чекисты о том, сколько на Секирной горе расстреляно заключенных? Видели ли Вы в лесу хоть одного саморуба, работающего одной рукой? Сказали ли Вам чекисты, сколько всего в СЛОНе погибло людей...

Нет, Господин Горький! Ничего этого Вы не видели, не знаете и не постарались узнать. А может быть, Вы знаете, догадываетесь, но молчите, торгуя своим пером, как проститутка телом?

Не знаю — были ли Вы настолько глупы, или настолько подлы, но в печати после своего визита Вы заявили, что «Соловки» произвели на Вас впечатление «санитарной станции»!... О, как бы я был рад, если бы Вы когда-нибудь попали на эту станцию в качестве заключенного! И как Вы достойны этого заключения за свое перо, служащее по глупости или подлости чекистам!

В заключение могу сказать, Горький, как СЛОНовские чекисты, — даже они, —потешались над Вами. Когда было приказано кожевенному заводу отобрать самые лучшие нерповые шкурки, чтобы подарить их Вам на память о Соловках, чекист Новиков Александр, бывший в то время начальником Конд-острова, взял Ваши шкурки для шубы своей молодой жены, а для Вас оставил похуже. Рассказывая об этом «товарообмене» в ИСО, он улыбался и объяснял: «зачем этой старой перечнице такие хорошие шкурки? Все равно он скоро подохнет. Лучше я из них сошью шубу своей молодой жене».

Другие чекисты из ИСО хохотали и хвалили предприимчивого товарища., «Молодец, Шурка! Правильно! Умный парень! Зачем, на самом деле, этому (следовало непечатное определение Вас) хорошие шкурки!»

СМЕРТНОСТЬ В СЛОНЕ. Закончу свое описание СЛОНа тем же, чем кончается крестный путь заключенных в нем — смертью. Приведу цифры о количестве преждевременно и в великих страданиях умерших там на пользу и радость, чекистов всех рангов и званий. Их, этих умученных, во славу и честь «мировой, социальной революций» было во всех Северных Лагерях Особого Назначения ОГПУ:

в 1925 г. — 18.350;

в 1926 г. — 14.758;

в 1927 г, — 29.450;

в 1928 г. — 48.932;

в 1929 г, — 72.000.

. Всего за пять лет умерших, убитых и наложивших на себя собственные руки было:

— 183.490 человек!...

Людей этих нет, они умерли в страданиях, которых мы здесь не можем себе представить, а продукт их труда — лесной материал, вероятно, еще цел: он здесь, за границей России. Может быть, сейчас, когда я это пишу, в домах, выстроенных из этого леса, люди танцуют, смеются, поют, влюбляются, женятся... Может быть, сейчас дети европейских и американских купцов, торгующими с коммунистами, катаются в автомобилях, купленных на деньги от торговли этим лесом...

Мутится в голове и цепенеет сердце от этого сопоставления.

Примечания

1

Ошибочное название употребляют оба издания посвященные СЛОНу и вышедшие в текущем году — I. брошюра «Соловецька каторга» (Редагував Л. Чикиленко. Варшава 1931 стр. 71); редактор брошюры называет СЛОН даже «Соловецким концетрационным лагерем». 2. книга ген. — майора И. М. Зайцева «Соловки» (Коммунистическая каторга или место пыток и смерти). Шанхай. 1931. Страниц 165; ошибка этого автора в названии меньшая, чем у предыдущего, так как он расказывает о СЛОНе периода 1925 -1927 гг., когда СЛОН был значительно меньше своих современных размеров; кроме того автор повествует о своих наблюдениях преимущественно (но не исключительно) на Большом Соловецком острове.

2

Можно думать, что цифра эта не преувеличена; один из авторов письменных показаний, из которых составилась брошюра «Соловецька каторга», определял ее в 890.000 чел. (см. стр. 59)

В одном из документов «Крестьянской России» число заключенных в каждом из лагерей Дальнего Востока определяется так: «много выше 50.000 человек».

3

Источниками этих сведений были: упомянутые выше печатные издания о СЛОНе («Соловецька каторга» и «Соловки» генерала Зайцева), корресподенции в «Возрождении», написанные со слов бежавших из СЛОНа; наши личные расспросы эмигранта, окончившего заключение в СЛОНе в 1929 году.

4

Для автора книги эта цель несомненна. В письме к нам он подтверждает свое убеждение фактом, который полезно привести.

В 1928 г. на должность помощ. нач. СЛОНа из Москвы был прислан Ященко. Он энергично принялся за улучшение условий жизни заключенных. Начальник СЛОНа Эйхмонс был в это время в отпуску. Вернувшись из него и узнав о мероприятиях Ященко, Эйхмонс донес о них в ОГПУ. Последнее срочно отозвало Ящеко обратнно в Москву и понизило в служебном: положении. В соответствующем приказе по ОГПУ отозвание Ященко мотивировалось «искривлением линии СЛОНа» к «неспособностью» Ященко как администратора.

5

Лесные командировки расположены по сторонам Мурманской жел. дор. в расстоянии от 10 и до 150 (напр. Бабдачинские) километров.

6

Бурухина — замечательной красоты молодая девушка. Лубянка 2 решила использовать ее красоту и заставила работать у себя секретной осведомительницей. Чекисты сумели поместить ее прислугой в какое-то консульство в Москве (кажется Латвийское). Там она выполнила секретные задания иностранного отдела ОГПУ, но вскоре в пьяном виде, проговорилась о своих негласных занятиях и коллегия ОГПУ сослала ее в СЛОН.

Content

Киселев-Громов Николай Игнатьевич С.Л.О.Н. Соловецкий лес особого назначения

ЛАГЕРИ СМЕРТИ В СССР Великая братская могила жертв коммунистического террора.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

I. ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ.

II. КАТЕГОРИИ ЗАКЛЮЧЕННЫХ. Нэпманы. Крестьяне. Каэры. Мелкие группы.

III. ПУТЬ И ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В СЛОН'е. Путь. Дрессура по прибытии. Медицинское освидетельствование. Обыск. Первая работа.

IV. НА КОМАНДИРОВКАХ. Отправка. В дороге. Заготовка леса. Прокладка дорог. Сплав леса. Открытие лесных разработок.

V. ОБЩИЕ УСЛОВИЯ ЖИЗНИ. Добавочные уроки. Питание. Одежда. Болезни и врачебная помощь. Переписка. «Крикушники». «Освобождение». Участь женщин.

VI. В СОЛОВКАХ. 13 рота. 14 рота. Карцер с глиномялкой. Штрафная командировка «Овсянка». «Секирка» — штрафной изолятор и лобное место. «Дело № 9».

VII. КОНД-ОСТРОВ. Назначение и население. Смертность. Самоубийства. Истязания. Духоборы. Голодание.

VIII. ОТДЕЛЬНЫЕ СЦЕНЫ И ФАКТЫ. «Обласкаю». Без вины виноватый. Зарезанный китаец. Чекисты на охоте. Проданные. «Гуж-транспорт» из каэров. Ссылка. Борящиеся.

IX. АДМИНИСТРАЦИЯ СЛОНА. Низшая администрация. Надзиратели. Начальник пункта. Начальник ИСО. Начальник лагерей. «Пособники» — низшие и высшие.

X. СОЛОВКИ В ЧЕКИСТСКОМ ИЗОБРАЖЕНИИ. Экскурсии. Кинофильм «Соловки». Визит М. Горького. Смертность.

Примечания