Александр Матюхин, Богдан Гонтарь, Екатерина Кузнецова

Темная волна. Лучшее 2

© Б. Гонтарь, Е. Кузнецова, А. Матюхин, 2022

© М. Кабир, предисловие, 2022

© В. Точинов, концепция, составление, 2022

© Эксклюзив-Медиана, 2022

© ООО «Издательство Северо-Запад», 2022

На одной волне

Существует байка о Шевчуке, лидере ДДТ. Дескать, когда-то в Уфе совсем юного Юрия Юлиановича осенило: можно петь рок-н-ролл на русском языке! Каково же было разочарование рок-героя, когда он выяснил, что русскоязычные «Машины времени» и «Аквариумы» давно существуют. С тринадцати лет я зачитывался Стивеном Кингом и прочими авторами хоррора, которых удавалось найти на книжных барахолках и в небогатых букинистических магазинах девяностых. Собирал по крупицам информацию о жанре. В оффлайновские времена мне помогали перестроечные журналы вроде «Ровесника» и «Студенческого меридиана», и удивительный науч-поп из братских стран, например, болгарская книга о вреде американской массовой культуры, где после номинального вступления с цитатами из Маркса шло трёхсотстраничное признание в любви к «Экзорцистам» и «Челюстям». В восьмом классе я порвал с сочинительством фантастики и фэнтези, и перешёл на чистокровный хоррор. Писал роман в общих тетрадках, а может это была повесть: сейчас сложно конвертировать подростковые каракули в печатные строчки. Естественно, события происходили в штате Мэн, и у меня даже была читательница, девочка, разделявшая мою страсть к Кингу.

Примерно между третьей и четвёртой тетрадкой (демоны уже вовсю терроризировали вымышленный городок), мне в голову пришла совершенно новаторская идея. Я поделился ею с подружкой: а что если помещать персонажей в отечественные локации? Вместо Джонов Смитов использовать Иванов Кузнецовых, а вместо штата Мэн – микрорайоны родного Тошногорска? Никто ведь так не делал со времён Алексея Константиновича и Николая Васильевича, и я буду первым!

Подружку это совсем не впечатлило. Она обвела взором скучнейшие панельные дома и двор с голубятней и столиком для игры в домино, и усомнилась, что кто-то станет читать такое. Сомнения одолели и меня, но мысли о том, чтобы засеять западными семенами отечественную грядку, я не отмёл. А через год выяснилось, что первопроходцем мне не стать. Мой книжный дилер притащил вместе с Кунцем и Лаймоном томик, который по сей день стоит у меня на полке, как символ несбывшихся мечт: «Загадка старого кладбища» Алексея Атеева. Меня опередили.

В нулевые я познакомился с прозой Виктора Точинова, человека, благодаря которому вы держите в руках эту книгу. Если бы мне, студенту, сказали, что с автором «Пасти» мы будем запросто болтать, и к тому же сотрудничать, я бы рассмеялся. Попадались и другие произведения русскоязычных авторов: «Бабай» Бориса Левандовского, «Как закалялась жесть» Александра Щёголева, «Гулы» Сергея Кириенко, «Кузнечик» Андрея Саломатова, а Сергей Лукьяненко легитимизировал вампиров своими «Дозорами». Но всё это казалось хоть и очень приятным, но исключением из правил, укоренило мысль, что издательствам такая диковинка, как русский хоррор, малоинтересна, а стало быть, малоинтересна и широкой публике. Хочешь, чтоб тебя восприняли всерьёз, изволь рядить ужасы в одёжку пост-модерна. И я рядил, а жанровые вещи стыдливо прятал в комод.

Всё изменилось в начале десятых годов, когда Гугл через запрос о Конане-Варваре вывел меня на журнал «Даркер». Неожиданно оказалось, что в странах бывшего СНГ есть не просто люди, фанатеющие от хоррора (с такими я давно был дружен), но делающие русский хоррор, и нисколько этого не стесняющиеся. Мои ровесники, мои единомышленники, мои братья и сестры. Я познакомился с Дмитрием Тихоновым, Александром Подольским, М. С. Парфёновым, Владиславом Женевским и другими замечательными авторами, и я был счастлив, увидев давно знакомые фамилии Щёголева и Точинова. А дальше была «Самая страшная книга», тусовка на глазах превращалась в культурное явление, позже получившее имя «Тёмная волна». Имя, вынесенное на обложку этой книги. Авторы со своим почерком, своим взглядом на жанр, объединённые любовью к этому жанру и желанием (умением!) пощекотать читательские нервы.

Александр Матюхин был одним из первых писателей «даркеровского» круга, которых я прочёл. И он остаётся одним из моих любимых хоррор-писателей вообще. Проза Матюхина ассоциируется у меня с замёрзшей рекой. Лёд кажется надежным, толстым. Рыбаки и конькобежцы – приветливыми ребятами. Славно гулять, глазея по сторонам. Тот берег изучен назубок, вы ходили по нему весь год, но отсюда, с реки, берег выглядит по-новому. Всё хорошо. В тихом омуте чертей нет. Папа придёт. Таймер прозвонит вовремя. И вдруг Матюхин, человек из закрытого города с цифрой в названии, выворачивает наизнанку сюжет. Замурованная река меняет течение. Лёд трескается под ногами. Рыбаки и конькобежцы оголяют в ухмылке акульи зубы. Вы ковыляете к суше, но проваливаетесь в ледяную пучину ужаса. Вы думали, что после стольких книг вас не напугать? Вас провели самым жестоким и изысканным способом.

Матюхин А. А. – один из тех универсальных прозаиков, которые хороши и в малой, и в крупной форме. Я пока не читал повесть с характерным названием «Дружище» (он снова нас отвлекает, этот Матюхин), но прочту вместе с вами, лишь завершу это многословное вступление. И снова с радостью отправлюсь гулять по льду.

Богдан Гонтарь это лес. Лес изначально недружелюбный к людям, полный теней и скрипов. Это ещё и ведьмино варево. И почерневшие иконы в гнилой избе. И вороны над сельским погостом. Даже если Гонтарь рисует современный город, этот город словно бы изображён на средневековой гравюре, сводящей с ума, если долго всматриваться в детали. С тех пор, как шесть лет назад я впервые прочёл рассказ этого великолепного автора я влюблён в страшный языческий лес. Гонтарь принёс в русский хоррор скандинавский блэк-металл и прочую дьявольщину. Его проза предельно тёмная и густая. Подобная консистенция мрака встречается разве что в текстах Дмитрия Тихонова – недаром Тихонов и Гонтарь успешно работают в соавторстве. На вашем месте я бы не заходил в эту чащу слишком глубоко и не доверял бы проводнику. А впрочем, вы, как и я, всё равно не сможете отказать тому, что живёт за шторами. Тому, что обитает в пурге.

С творчеством Екатерины Кузнецовой я познакомился на отличном конкурсе «Виселица» в 2016 году. Но по-настоящему распробовал и полюбил её рассказы относительно недавно. Девушки в Тёмной волне – тема для отдельной статьи, и я не устану превозносить Елену Щетинину или Викторию Колыхалову. Кузнецова – это первосортная проза во-первых, и эталонный хоррор во-вторых. Это тот исключительный случай, когда рассказ – готическую жемчужину «Похороны мух» – я прочёл два раза подряд, задаваясь вопросом: как же так? Как может текст быть одновременно таким жутким и таким притягательным? Безжалостная, как фраза «а я тебя – нет» в ответ на признание в любви, тревожная, как похоронная процессия, несущая маленькие гробы, и навсегда вбивающая в память свои гробовые гвозди. Прах и скверна. Голуби и совы. Страшно и хорошо.

Волны – это то, что приходит и уходит. Проза Богдана Гонтаря, Екатерины Кузнецовой и Александра Матюхина скорее тёмное озеро, неисчерпаемое и бездонное. Перелистните страницу и ступайте в его воды. Я послежу, чтобы никто не украл ваши вещи. На этих берегах водится разное.

Максим Кабир

декабрь 2021 г.

Богдан Гонтарь. Вечная мерзлота

Возвращение

Ночь мягко и незаметно вползла в старую хрущевку, распустив по паркету языки теней. Тени бесшумно осели в углах, заклубились в коридоре и замерли стеной; ринулись было на тесную кухню, но отпрянули, испуганные тусклым светом потрескивающей лампочки, и в ожидании застыли на пороге.

Николай Савельевич поставил на плитку алюминиевый чайник и сел на покосившийся табурет, подкрутив громкость на радио, вещавшее о новостях далекой и призрачной столицы. Старик со скучающим видом слушал, подперев подбородок кулаком и глядя через мутное стекло во двор.

За занесенной снегом детской площадкой горели огоньки окон соседнего дома. Николай Савельевич видел суетящихся людей: они наряжали новогодние елки, развешивали гирлянды, заворачивали тайком от родных подарки. Пенсионер, глядя на эту предпраздничную суету, только угрюмо вздыхал и почесывал тыльную сторону ладони с наколотыми солнцем и чайкой. Он вспоминал свои праздничные дни, оставшиеся в прошлом. Вспоминал нарядную смеющуюся жену, веселых и резвых детишек, которых он по очереди катал на шее в этой же квартире, а они бегали вокруг него, смеясь.

Дети давно выросли. А жена… Зинаиду Николай Савельевич похоронил четыре года назад. Маленькая деревенька вдалеке от крупных городов когда-то выпустила из своих материнских объятий маленькую, еще несмышленую, белобрысую Зинку, а спустя шестьдесят лет приняла обратно Зинаиду Степановну, навсегда забрала ее, бледную, безмолвную и холодную, в свой жирный и податливый чернозем.

Металлической трещоткой заверещал телефон. Николай Савельевич, чертыхнувшись, поднялся со стула и проковылял в коридор, залитый тенями, пропахший кислым борщом и старческим потом. В темноте он побрел вдоль стены. Аппарат звенел, не замолкая, и было что-то в этом назойливом звуке до глубины души противное Николаю Савельевичу. Каждый раз, поднимая трубку, он испытывал омерзение, схожее с чувством, когда берешь в руку склизкий клубок рыбьих внутренностей. Но не ответить было нельзя – тогда будут названивать без конца. Всю ночь, пока заспанное солнце не прогонит тени из квартиры.

В такие моменты Николай Савельевич жалел, что старость забрала у него только зрение, заставив носить очки со стеклами толщиной едва ли не в палец. Иногда у него возникали мысли, что было бы лучше потерять слух, чтобы не слышать этих вечерних звонков. Нащупал угловатые изгибы трубки, снял ее с рычажков и поднес к уху. В трубке звенела тишина.

– Да? – гаркнул он, и от его резкого, как вороний крик, голоса тени шарахнулись в разные стороны.

– Коля? Привет, Коленька! Как дела у тебя? Почему не звонишь совсем? Забыл про нас? – затараторила трубка голосом Лиды, младшей Зининой сестры, тучной тетки с вечной широкой улыбкой, обнажавшей плотный ряд удивительно белых для ее возраста зубов, с сильными не по-бабьи руками, и озорным характером.

Голос в трубке не унимался:

– Николай, это не дело! Мы тут, значит, переживаем, волнуемся, как ты там, а ты и в ус не дуешь! Хоть разочек бы позвонил или письмишко начеркал, скучаем же по тебе. Ну, чего молчишь-то? Внучки, так те вон постоянно спрашивают: «Где деда? Когда позвонит?», а ты… Эх, Коля, Коля, стыдно должно быть! Я ж тебе сто раз уже предлагала: приезжай к нам жить, что тебе в том городе-то? Приезжай, вместе и доживем свой век, можно подумать, долго осталось. Тут-то хоть старость встретишь в тепле и уюте, а не в квартирке своей холодной. У вас там уже, поди, мороз уже и сугробы, за хлебом не сходишь. А у нас и дует-то не шибко, только снежок лег, а мороза и нет. И жизнь у вас там – не сахар. Загазованность, климат опять же. У нас всяко лучше: и воздух чище, и климат мягче. А еда? Ты ж там что ешь? Консервы с яйцами? Ты ж и готовить-то себе не можешь, а тут дом полон баб, всегда сыт будешь, да и у нас домашнее все: яички, молочко парное, мяско, курица. Я на днях сала засолила килограммов пять. Хочешь, тебе посылочку отправлю? Меня Танюха в воскресенье на почту повезет за пенсией, тогда и отправлю. Но ты все равно лучше приезжай, Коль. Скучаем мы по тебе. Да и тяжко нам тут. Забор покосился, подровнять некому. А еще крышу покрыть надо, подтекает на веранде, но это дело не срочное, найдем, кто поможет. А ты все равно приезжай. Мы ж родня. И ты у нас один остался. Девчонкам надо, чтобы мужчина был в семье, чтобы защитник был, да и просто свою долю воспитания давал. А то вырастут в мать – я ж ее тоже одна растила, вот она у меня и избалованная. А тебя любят и слушаются во всем, сам помнишь. Нужен ты нам, Коль. Да и мы тебе нужны, чего уж там. Стареть вместе сподручнее, понимаешь? Приезжай, бросай свою квартиру, или детям отдай, нехай делят. Хотя нет, они там за нее глотки друг другу поперегрызут, ей-богу. Можешь завещание заранее написать и с собой взять. А можешь продать ее, мы на те деньги пару свинок еще возьмем, да девочкам на учебу отложим, сейчас образование дорогое больно, а нам с тобой деньги-то и ни к чему уже. Хотя твоя квартира, тебе и распоряжаться, но я советую, как лучше, сам знаешь. Да и черт с ней, с квартирой. Ты, главное, сам приезжай, Коль. Ну что ты как ребенок, в самом деле? Всё мы тебя уговаривать должны. Собирайся, ждем тебя. Так всем лучше будет. Все, Коль, целую, буду прощаться. Передаю Маринке трубку.

Зашуршало, что-то щелкнуло, и на секунду сердце старика замерло от радости – связь оборвалась. Но нет, в трубке уже слышался голос внучки:

– Деда, деда, привет! Как ты там? Ты приедешь? Деда? Горку нам сделаешь – на санках кататься? Ну, когда приедешь. А за елкой в лес пойдем? Ты срубишь, а мы с Наткой украшать будем. А еще я хотела котенка у Сашки взять, он отдавал, а мама не разрешила. А ты разрешишь, да? А ты же будешь помогать нам уроки делать? Такие задания сложные в третьем классе, я математику не понимаю, умножение особенно. А ты же умный, ты все знаешь, правда? Приезжай, пожалуйста, ну, деда…

И Николай Савельевич, облокотившись на тумбочку, окруженный тенями, ответил внучке:

– Иди к черту, тварь! И бабка твоя пусть идет, и мать!

Трубка замолчала, словно в замешательстве. Через несколько секунд снова раздался Маринкин голос, испуганный и недоуменный:

– Деда? Ты чего, деда? Не ругайся, пожалуйста, я боюсь, когда ты ругаешься…

– Заткнись!

– Деда… – в трубке послышались всхлипы и сдавленные рыдания. – Деда, ну не ругайся, пожалуйста, мне страшно. Почему ты ругаешься, я тебе ничего не сделала… – всхлипы перешли в громкий плач.

Старик стоял, тяжело дыша, горло сдавила тяжелая ярость. Когда плач поутих, он прохрипел в трубку:

– И никогда больше сюда не звоните. Никогда.

Плач разыгрался с новой силой. Губы Николая Савельевича растянулись в довольной улыбке. Он стоял, усмехаясь, а тени ползли по его плечам. Тем временем рыдания в трубке не прекращались, но что-то в них неуловимо изменилось. Пропали всхлипывающие звуки, а сам плач замедлился, потек визгливыми нотками, и старик понял, что Маринка смеется. Громко, истерично смеется в трубку. Со злости он ударил трубкой по столу, но потом снова поднес ее к уху:

– Над чем ты, сука, смеешься?

Трубка помолчала, и из нее снова раздался тоненький голосок:

– Над тобой, деда, над тобой. Старый мудак, а все надеешься напугать кого-то. Ты приедешь, деда, обязательно приедешь. Мы тебя ждем. И баба Лида, и мама, и мы с Наткой. И Зинаида твоя ждет, хоть и ходить не может – ноги сгнили. Приезжай, деда. Нам тут холодно. Тут земля не прогревается. И черви холодные. Знаешь, каково это – холодные черви во внутрях? Не знаешь ты ни хера, старый. А я знаю, мы все тут знаем. Приезжай, деда, – снова жалобно проскулила она. – Приезжай, мы тебя ждем. Здесь твое место. Тут такой вязкий чернозем, такой тяжелый. Когда сломалась крышка гроба под тяжестью земли, мне продавило грудь, теперь ребра внутрь растут, такой вот чернозем. Без мужика не справиться никак. Приезжай, деда. А маме черви глаз выели, но мы маму и такую любим, она у нас самая лучшая на свете. Натку даже, бывает, молоком кормит. Та говорить не может, связок нет, а пальцем на титьку покажет, и мама ее кормит. Ты приедешь?

– Да вот хрен вам, – прохрипел Николай Савельевич.

– Хрен тебе, а не нам. Приедешь, как миленький. Мы тебе уже год звоним. И ты не выдержишь. И лучше приезжай сам. Мы можем начать звонить твоим детям и внукам, если ты к нам не хочешь. Приезжай, деда, пожалуйста, приезжай, – трубка вновь разорвалась диким смехом. – Видишь, деда, как мы тебя любим? Ты нас год уже как похоронил, а мы все равно звоним, посылку, вон, тебе выслали к праздничку. Наш любимый дедушка, старый дурачок! – новый взрыв истеричного хохота заставил его отнести трубку подальше от уха, и тени вокруг старика словно тоже отпрянули назад при звуках этого смеха.

Николай Савельевич повесил трубку, тоскливо поглядел на болтающийся огрызок телефонного кабеля и устало поплелся в спальню.

Через пару дней пришел курьер. Николай Савельевич долго рассматривал его в глазок. Курьер уходить не собирался – видимо, слышал, как пенсионер тяжело и громко ступал на скрипучие половицы. Парень стоял, держа в одной руке объемный сверток. Каждые несколько секунд он нажимал кнопку звонка, нервно поглядывая на часы. Николай Савельевич сдался и открыл дверь. Из подъезда резко пахнуло мочой и сигаретами.

– Левченко Николай Савельевич?

– Да, я, – прокряхтел старик.

– Вам посылка.

– Сам вижу. Где расписаться?

– Вот тут, пожалуйста. – Парень протянул пожелтевший шуршащий бланк.

Николай Савельевич нацепил висевшие на шее очки, аккуратно вписал год, заполнил графы с именем, фамилией и отчеством, на паспортных данных на секунду заколебался, но записал и их, не доставая самого паспорта. Курьер, нахмурив лоб, осмотрел бланк, довольно кивнул и убрал его в карман, после чего протянул старику посылку – коробку в яркой подарочной обертке, перехваченную лентой с пышным бантом. Николай Савельевич в растерянности уставился на посылку, теряя последнюю надежду:

– А что же, платить за нее не надо?

Но курьер уже не слышал его – бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Пенсионер закрыл дверь и остался в темном коридоре один на один с посылкой. Весу в ней было килограммов пять, и от того еще меньше хотелось ее открывать. Посылка лежала в его руках, увесистая и грозная, и он не мог решить, что с ней делать. Старик двинулся на кухню, вышел на свет из погруженного в тени коридора и положил коробку на стол. На цветастой бумаге темнели жирные, маслянистые пятна, и он брезгливо вытер руки кухонной тряпкой, и выкинул тряпку в мусорное ведро. Посылка лежала посреди стола, и у старика мелькнула запоздалая мысль, что на стол надо было что-то постелить, ему же еще с него есть.

Обертка притягивала взгляд, манила срезать ленту, развернуть бумагу и достать содержимое на свет. Николай Савельевич даже потянулся за ножом, но в последний момент отдернул руку. Поразмыслив, он взял посылку и пошел с ней в подъезд, где, спустившись на пролет, выкинул ее в черное жерло мусоропровода. Было слышно, как она ударилась несколько раз о стены шахты и с шуршанием приземлилась в кучу отходов. Пенсионер облегченно вздохнул и пошел обратно в квартиру, утирая пот со лба.

Сердце, бешено колотившееся в груди, начало унимать свой яростный ритм, когда старик присел за стол. Потянувшись включить радио, он посмотрел во двор и взгляд его остановился на том же соседнем доме, где в окнах мелькали смеющиеся радостные люди. При виде их, беззаботных и веселых, Николая Савельевича охватила бессильная злоба, в уголках глаз блеснули на миг редкие слезы злости, и он, повинуясь порыву, полез в морозилку. Через десять минут на столе стояли бутылка водки, широкая тарелка с нарезанным бородинским хлебом и двумя сваренными вкрутую яйцами, вареной колбасой, несколькими перьями зеленого лука, и металлическая миска с выуженными из трехлитровой банки маринованными помидорами, патиссонами и парой соленых огурцов. Старик критически осмотрел составленный натюрморт и достал из шкафчика над плиткой треснутую солонку. Часы показывали полтретьего, значит, солнце сядет часа через три. До темноты звонков можно не ждать, и эта мысль приподняла его настроение ровно на столько, что он начал с улыбкой поглядывать на окна соседнего дома. Усевшись на свое привычное место возле батареи, Николай Савельевич плеснул в стакан водки, взял кусочек колбасы, водрузил его на хлеб и придавил сверху половинкой огурца. Вооружившись питьем и закуской, он отсалютовал правой рукой в сторону окна и проскрипел:

– Ваше здоровье, молодежь херова! – после чего, поморщившись, проглотил водку и втянул ноздрями запах бутерброда, поднеся его к носу.

По радио играла музыка. Современную эстраду Николай Савельевич категорически не воспринимал, не чувствуя в ней ни души, ни таланта, однако сделал чуточку громче. Водка делала сварливого, озлобленного деда добрее, приводила в благостное расположение духа, и приближала его к некоей, с трудом им осознаваемой гармонии с окружающим холодным миром.

Тревожно затрещал дверной звонок. Николай Савельевич замер и покосился в сторону погруженного в полумрак коридора. Через несколько секунд в дверь снова позвонили, уже настойчивее. Чертыхнувшись, он поднялся и побрел открывать.

В глазок никого не было видно, только дверь соседа напротив, но пенсионер на всякий случай каркнул:

– Кто там?

Ответа не последовало.

Выждав еще с полминуты, он пошел обратно. Когда уже поворачивал к своей узкой кухоньке, в дверь снова позвонили. Он обернулся и враждебно уставился на дерматиновую обивку. Еще звонок. Николай Савельевич, закипая, двинулся по направлению к двери, бормоча проклятия на ходу. Глазок показывал то же самое, что и в прошлый раз: пустую лестничную клетку, соседскую дверь и царапины на поверхности самого глазка.

– Кто там? – крикнул он, но ему не ответили и в этот раз. – Суки, – резюмировал Николай Савельевич. Потянулся, нащупал за динамиком над дверью ручку громкости и выкрутил вниз до упора.

– Хулиганье, – бормотал он.

Настроение опять упало, радовало только то, что впереди были долгие три часа спокойствия.

На кухне он снова занес бутылку над стаканом, холодная водка тягуче заструилась по граненым бокам, радио заиграло что-то знакомое, из прошлого десятилетия, когда он еще не был так стар, и жива была Зиночка. Присаживаться не стал, в раздражении выпил и откусил от бутерброда.

Когда горячий поток прокатился вниз к желудку, радио зашипело стеной помех. Песню было слышно некоторое время – голос певца выныривал из шумов, искажался и пропадал вновь, а потом исчез окончательно. Осталось только неровное шипение.

Николай Савельевич недоуменно посмотрел на старенькую «Сонату», опершись на стол, потянулся к антенне, однако попытки пошевелить ее не дали никакого результата. Динамик продолжал издавать только шум помех. Старик выкрутил ручку настройки, и красная полоска пробежала по шкале частот в крайнее правое положение. Ничего не изменилось. На пути влево шипение стало громче, забилось, меняя тональность, словно в агонии, а потом пропало вовсе, осталось лишь тихое потрескивание эфира. Как ни пытался пенсионер, но вернуть приемник к жизни не получалось.

Николай Савельевич обессиленно опустился на табурет. Прекрасное настроение вмиг улетучилось вместе с потерей последней вещи, которая скрашивала тоскливые будни и возвращала мыслями в светлые годы, оставленные далеко позади. Вскоре прекратился и треск, повисла звенящая тишина. И в этой тишине совершенно посторонним звуком раздался щелчок, сухой и приглушенный, как звук спускаемого вхолостую курка. Николай Савельевич перевел тусклый взгляд от окна на радио. Динамик молчал. Ни треска статики, ни помех. Еще щелчок. И через десять секунд снова.

Старик склонился над «Сонатой». Щелчки шли из динамика. С равными перерывами, словно за ним таился запущенный метроном. Щелк! Десять секунд тишины. Щелк! И снова тишина. Николай Савельевич уже раздраженно потянулся к розетке, чтобы раз и навсегда оборвать мучения отжившей свой век магнитолы, когда в промежутке между щелчками услышал еще один звук на самой грани восприятия. По спине пробежал холодок. Радио помолчало, потом издало щелчок, и старик поднес ухо к динамику. Из динамика звучал еле слышный детский смех. Николай Савельевич отчетливо уловил столь знакомые нотки Маринкиного повизгивания. Раз от раза смех не менялся, начинался на самой высокой ноте через секунду после щелчка и затухал за секунду до следующего. В последней надежде на то, что все это ему кажется, старик напряженно вслушался в эфир.

Щелк! Тишина. Смех исчез. Прошли бесконечные десять секунд, но, кроме вязкой, почти осязаемой тишины, ничего не было. Щелк! Снова тишина. Николай Савельевич облегченно поставил радио на стол и потянулся за стаканом, когда динамик, хрипя, разразился визгливым, истеричным смехом, теперь на всю громкость. От неожиданности старик вздрогнул и опрокинул тарелку с закуской на липкий паркет. В сердце закололо, перед глазами на миг поднялась багровая пелена, но Николай Савельевич совладал с собой, протянул заскорузлые пальцы к розетке и вырвал из нее штепсель. Схватил «Сонату» и швырнул ее в угол кухни. Магнитола ударилась о стену и рухнула на пол немой грудой пластмассы. Николай Савельевич стоял, тяжело дыша. Лицо его раскраснелось от ярости, руки дрожали.

Наступившее спокойствие разорвала трель звонка из прихожей. Николай Савельевич, обливаясь холодным потом, обернулся в сторону темного коридора. В голове замелькала паническая череда мыслей: он вспоминал, точно ли отключил звонок, малодушно пытаясь убедить себя, что не докрутил тумблер. Звонок верещал на пределе своей мощности, не замолкая ни на секунду, словно кнопку вплавили в паз намертво. Некоторое время старик стоял неподвижно в расколотой наползающим хаосом кухне, собираясь с духом, и в итоге решительно шагнул в коридор. Тени привычно облепили его со всех сторон. Сквозь звон, проникавший, казалось, прямо под сухую бумагу старческой кожи, нарастал шум дождя за окном.

Николай Савельевич быстро пересек залитую тьмой прихожую, но повернул не к двери, а к покосившемуся шкафу, стоявшему у противоположной стены. Открыв рассохшуюся дверцу, он впотьмах нащупал ручку маленького туристического топорика и, упрямо наклонив вперед голову, направился ко входу. Когда оставался последний шаг, звон оборвался, словно с другой стороны резко одернули руку.

Старик вслушался во вновь обрушившуюся на него тишину. Из-за двери не проникало ни малейшего шороха. Он сделал аккуратный шажок, минуя скрипучую половицу у коврика перед входом, и прильнул к глазку. На этот раз в глазок не было видно вообще ничего. Заблаговременно прикрытый чем-то, он показывал только чернильное пятно. Приготовившись открывать, старик помедлил, прислушиваясь, но за дверью по-прежнему царила тишина. Николай Савельевич уже протянул руку к замку, чтобы провернуть его, как услышал снова зарождающийся в пыльной пластмассовой коробке над дверью шум. Дальнейшие его действия не заняли и трех ударов бешено колотившегося в груди сердца: пальцы обхватили ручку и прокрутили ее, плечом он навалился на дверь, выскакивая в подъезд с топором в правой руке. Трель над головой смолкла, не успев начаться, а сам старик выпрыгнул на пустую лестничную клетку. Не было никого ни этажом выше, ни этажом ниже. Не стучали частой дробью по лестнице шаги убегающего хулигана. Единственным звуком были отголоски пьянки, звучавшие из-за двери соседей. Глазок оказался залеплен жвачкой. Николай Савельевич, раздраженно матерясь, отковырял и отскоблил ее, а потом вернулся в квартиру, неся подмышкой то, что ему положили под дверь. Увесистый сверток в жирной цветастой бумаге, перехваченный яркой лентой с бантом. Теперь от бумажной упаковки смердело гнильем.

Старик вновь понес посылку на кухню. На ходу наступил босой ступней на осколки тарелки. Осмотревшись, он сделал единственный возможный выбор и отправил сверток в морозилку.

Зазвонил телефон. Николай Савельевич угрюмо пошел в коридор к аппарату, попутно глянув на часы – полпятого. Что-то рановато сегодня. «Крепчают суки, раньше только с наступлением темноты могли звонить», – мелькнула мрачная мысль. Но он был настолько вымотан, что не придал этому никакого судьбоносного значения. Значит, будет отвечать на звонки и днем – какая, собственно, разница уже?

– Деда? – радостно зазвенел Маринкин голосок. – Как здоровье, дедуля? Мы так соскучились по тебе, ты даже не представляешь. Тут столько всего произошло нового! Недавно в лес ходили, елочку присматривать! Нашли красивенькую, срубим, когда приедешь. Ты же приедешь, деда?

– Да заткнись ты, ради Бога, – пробурчал в трубку Николай Савельевич.

– Опять ты ругаешься, дедуль… Будешь ругаться – на языке бородавки вырастут, – и она рассыпалась мелким ехидным бисером, но в этот раз помимо смеха старик услышал еще приглушенный хрип на фоне.

– Во, слышишь, деда? Это Натка говорит, что у тебя еще и зубы выпадут. Если ругаться будешь. Так что ты не ругайся. – И снова смех вперемешку с хрипящим клекотом.

– Когда вы уже меня в покое оставите…

– А сам-то как думаешь, черт старый? Засиделся ты в жильцах. Посылочку-то уже получил, небось? – в ее голосе засквозили злорадные нотки. – Открывал посылочку-то? А ты открой-открой, там ведь не только от нас подарки. Там еще и Зинаида твоя гостинцев положила, порадовать тебя, мудака.

– Да идите вы со своей посылочкой! – прорычал старик.

– Деда, ну что ты опять за старое, а? Приехал бы уже давно, и дело с концом. Ты же наш, весь наш, с потрохами и дерьмом. И нужен ты только нам. Приезжай, давай, не тяни кота за яйца, они у него не резиновые. – В этот раз Маринка не смеялась, и хриплый лай Натки стал слышен отчетливее. Старика передернуло от отвращения, когда он представил младшую внучку, ее бледную кожу с трупными пятнами. – Деда? Ты меня слышишь, деда?

– Слышу, слышу. – Он утер рукавом рубашки выступившую на лбу испарину.

– Ладно, деда, не будем тебя больше сегодня тревожить, так и быть. Можешь выпить водочки, развернуть, не спеша, гостинцы и подумать о переезде. Целую, дедуля, пока! – И она положила трубку.

Теперь они стали звонить каждый день. Звонили утром, когда он был в ванной. Звонили в обед, отрывая его от еды. Звонили ночью, когда он уже спал, но все равно вставал, разбуженный назойливым телефоном. Они говорили с ним такими родными и привычными голосами, и каждый раз теперь на фоне звучал надсадный нечленораздельный хрип Натки. А потом ему позвонила Зинаида.

– Алло, Коленька, родной, слышишь меня? Коленька? – от звуков ее голоса, такого близкого и любимого, на глазах у старика выступили слезы. – Коленька? Слышишь? Коля, ну приезжай уже, в конце-то концов. Столько баб тебя уговаривать еще должны. Приезжай, родной, я соскучилась по тебе безумно. Мы тут с тобой отдохнем, наконец, как в молодости. Тут такая зима чудесная, Коленька! Природа, воздух свежий, снежок чистый, не то, что в городе! Будем баньку топить да в снег прыгать! Мы же с тобой вместе этого хотели! Ты же сам, Коля, говорил: детей, мол, на ноги поставим, и уедем в деревню старость доживать. Коленька, милый, приезжай, я заждалась уже. Летом будем каждый-каждый день на озеро ездить на велосипедах, на пляже загорать! Помнишь, как тогда, в Гаграх? Когда я обгорела на второй день, и ты потратил треть получки, купил мне платье закрытое, чтоб солнце не напекало. Как сейчас помню: атласное платье, изумрудного оттенка, болгарское! Дорогущее же было! Я тогда тебя ругать начала, что ты столько денег-то на тряпку ухайдакал, а ты сказал, мол, ничего страшного, зато я теперь самой красивой у тебя буду. Это ведь мой любимый подарок от тебя был. Помнишь, Коленька? Вот было время-то, а? Чудесное время. Приезжай, давай, не томи, сколько можно тебя упрашивать. Приезжай, любимый. Скучаю сильно-сильно. Да мы все тут по тебе скучаем. И по деткам нашим я соскучилась. На днях Виталику звонила, а его, видать, дома не было, так трубку Алешка взял. До чего славный мальчонка растет, хочу я тебе…

– Что ты сказала? – перебил ее Николай Савельевич. – Повтори! Что ты сказала?

– Как что… – растерянно залопотала Зина. – Виталику, говорю, звонила… С Алешкой пообщалась. Тоже в гости звала. Он сказал, что скучает по мне и по девчонкам…

У старика на секунду перехватило дыхание, но он дрожащим от ярости голосом выдавил сквозь сомкнутые зубы:

– Как ты смеешь звонить моим детям? Ты…

– Знаешь, что, Николай?! Это такие же мои дети, как и твои, понял? Я их вынашивала, я их рожала, я с ними сидела, я их воспитывала. И я буду им звонить. Да и еще, – за ее елейным голосом в трубке снова послышался хриплый вой Наточки. – Я ведь и им посылку собрала. То же, что и тебе. На днях вышлем. Так что, Коленька, лучше приезжай ты. А то Алешка побольше твоего скучает. Его уговаривать долго не придется.

– Ты что? Ты не понимаешь? Ему же всего десять!

– Ну и что, Николай. Ну и что, что десять. Девочкам, вон, тоже одной семь, другой девять. С ними и будет дружить. Так что решай уж, наконец. Глава семьи, тоже мне, – и она положила трубку, а старик остался стоять в темном коридоре один, окруженный безмолвными тенями, слушая гулкие гудки на линии и удары дождя по стеклу.

Сын сказал, что им звонили, когда ни его самого, ни жены дома не было – только маленький Алешка вернулся со школы, и именно он ответил на звонок. Мальчишка обмолвился, что звонили, но кто это был, наотрез отказался отвечать, не поддаваясь на уговоры родителей. Большего Николаю Савельевичу ждать не было ни нужды, ни сил, и он собрался за два дня.

На рынке взял консервов в дорогу, отварил яиц и завернул в фольгу курицу, запеченную в дышащей на ладан духовке. Вымыл накопившуюся посуду и аккуратно сложил ее в шкафчик над раковиной. Подмел везде пыль растрепавшимся веником, ссыпал ее в мусорный пакет и отнес его к переполненной урне во дворе.

Радио, так и лежавшее в углу кухни, он бережно подобрал вместе с разлетевшимися осколками и деталями, сложил в шкатулку, сколоченную из фанеры, и ранним утром, еще до рассвета, понес за дом. Там, зябко кутаясь в бушлат, перешел узкую дорогу, пробегавшую под его окнами, и спустился по косогору к бурной речке, так и не замерзшей в морозы. На обледенелом берегу он долго стоял, глядя на бурлящий перекатами поток, держа радио в руках перед собой, потом прошептал ему что-то, прощаясь, и отправил своего последнего друга в плавание вниз по течению. Стремнина подхватила шкатулку, закрутила ее в пенном водовороте, но, перенеся через шипящий порог, выровняла на середине русла и уже более бережно повлекла к закованному в лед океану. Старик долго смотрел вслед шкатулке, пока она не пропала из виду, а после этого, понурив голову, поднялся к рокочущей грузовиками грунтовке и вернулся в дом.

Из шкафа, где хранились их с Зинаидой вещи, старик извлек свой побитый молью костюм, застиранную рубашку и галстук, который он надевал трижды в жизни: на свою свадьбу, на день рождения сына и на похороны жены. Николай Савельевич сложил вещи на кровати и встал над ними, затаив дыхание, как пловец, готовящийся к прыжку с вышки. На улице в затянутом облаками небе проклевывалось солнце. Холодный утренний свет падал внутрь между тяжелыми бордовыми шторами, и старик стоял, завороженно глядя на танец пылинок, выпорхнувших из шкафа в комнату. Сквозь тюль он видел дом напротив. В одном из окон, в свете праздничных гирлянд молодая пара вручала подарок маленькой дочке. Девочка развернула обертку, заглянула внутрь и радостно засмеялась, и через закрытое окно Николай Савельевич словно услышал столь ненавистный ему всегда смех. Что-то неведомое наполнило его грудь, раздвигая ребра и заполняя легкие, что-то, давно забытое и похороненное под годами серости и одиночества, расправило в нем крылья, и впервые за много лет старик улыбнулся, глядя на соседей.

Он облачился в костюм, медленно и вдумчиво застегивая каждую пуговицу. Закрывая дверцу шкафа, мельком увидел уголок атласного платья, про которое говорила Зинаида. Болгарское, густого изумрудного оттенка. Повинуясь сиюминутному порыву, он вытащил его из-под груды других вещей покойной жены и втянул ноздрями исходивший от него запах. От ворота и разреза на груди даже после стольких лет по-прежнему пахло ее духами. Запах был слабый, он почти выветрился, соскользнул с мягкого атласа и осел вместе с пылью по темным уголкам шкафа, но Николай Савельевич чувствовал его, как и много лет назад, и потускневший мир вокруг него распустился на секунду красками молодости. Платье он аккуратно сложил и убрал на самое дно брезентового вещмешка, сверху поместил присланную родственниками посылку, чтобы ее случайно не обнаружил сын, когда придет искать его. В самом верху он уложил провизию на пару дней и пристроил стоймя вдоль правой стенки рюкзака топорик, после чего перетянул горловину потрескавшимся кожаным ремешком, обул начищенные до блеска туфли, натянул на глаза козырек кожаной кепки с ушами, надел полушубок, закинул вещмешок на плечо и вышел из квартиры. Ключ занес соседу напротив и попросил передать сыну, когда тот приедет. Вышел из темного пропахшего подъезда в хмурый, морозный день и направился по медленно пробуждающимся пустым улицам к железнодорожному вокзалу.

В темном здании вокзала его подхватил шумный людской поток мужиков из деревень с тяжелыми мешками на плечах, женщин с маленькими ребятишками, таксистов, сверкающих золотыми фиксами, и шумных смеющихся цыган. Этот водоворот покрутил его по залу и вынес, посмурневшего и матерящегося сквозь зубы к кассе. Он купил один билет на ближайший поезд на запад и стал пробираться к выходу.

На перроне Николай Савельвевич остановился, пропуская гомонящую вереницу других отъезжающих, отмахнулся от женщины, попытавшейся продать ему не то чебурек, не то кроссворд, и подкурил выуженную из купленной у вокзала пачки беломорину. Горький дым заполнил рот, проник в легкие, и Николай Савельевич с непривычки разразился приступом кашля. «С Зинкиной смерти ведь не курил, подольше пожить хотел», – мелькнула ехидная мысль, и старик горько улыбнулся. Сделал еще пару затяжек, бросил бычок на рельсы и зашагал к подошедшему, нетерпеливо шипевшему поезду, на ходу доставая билет.

Уже через полчаса он сидел на жесткой шконке и выуживал из рюкзака свои скудные припасы. Проводница, заглянувшая в купе, предложила постельное, но он вежливо отказался. Денег с пенсии оставалось совсем чуть-чуть, и последний свой путь можно проделать без особого комфорта, не страшно. Разложив вещи, он сел у окна и стал смотреть, привычно подперев кулаком подбородок, на медленно поплывший мимо пейзаж. Сначала побежал заснеженный перрон, потом изрисованный бетонный забор. За забором лениво чадили трубы завода. А потом за окном потянулся лес. Вековые деревья, белые и недвижные, стояли вдоль рельсов плотной стеной. Лес мелькал за окном час, другой, третий, а старик все так же сидел, глядя на него и словно сквозь него, все силясь увидеть что-то затерянное за густыми макушками в далеких туманных годах его молодости.

* * *

Прошла уже неделя, как не звонили. Каждый раз Алешка приходил домой и первым делом бежал в комнату к телефону, чтобы снять трубку и положить ее на стол. Так не дозвонятся. Бабушка не будет уговаривать его приехать, если он снимет трубку до того, как она позвонит. Ему не говорили, но он знал: бабушка давно умерла. Он тогда маленький был совсем и почти не помнил ее, но теперь она позвонила и позвала его в деревню, а он с испугу согласился. По ночам, вспоминая этот звонок, Алешка зябко заворачивался в пуховое одеяло и подтягивал его края под себя, чтобы ненароком не выскользнули наружу пальцы ног, коленка или рука. Просыпался он, как и любой другой ребенок, разметавшись по кровати, уже без одеяла, и каждый раз обещал себе, что этой ночью не будет ворочаться. Но попытки совладать с собой во сне были бесплодны, поэтому ему оставалось только радоваться, что не проснулся ночью. Алешка был уверен, что если проснется в темноте, а одеяла не будет, он просто умрет от страха. Родителям он не мог сказать о бабушкином звонке, и на папины вопросы просто упрямо мотал головой и пожимал плечами. Отец тогда как-то грустно посмотрел на него, спросил, в кого же он такой упертый растет, и, не дожидаясь ответа, оставил его одного делать уроки. И с тех пор Алешка приходил домой, закрывал за собой дверь и, не скидывая рюкзак, обутый бежал в комнату, где стоял телефон, снимал с него трубку и клал рядом. Только после этого он мог спокойно раздеться, разуться и идти греть приготовленный мамой обед, закинув рюкзак в угол комнаты.

Сегодня он задержался после школы – Витька из «Б» класса и Саня с пятого уговорили его пойти с ними на стройку. Там они побросали портфели и долго лазили по грязным и местами подтопленным помещениям, играя в бандитов и Шварценеггера. В итоге Саня подвернул ногу и побрел домой, хныча и подволакивая ступню. А вдвоем играть было скучно, поэтому они с Витькой тоже попрощались и разбрелись. На пути к дому, в заснеженном сквере Алешка заметил, что у него вымазан рукав – обтерся все-таки об изрисованную мелом стенку – и припустил уже бегом, чтобы успеть промыть пуховик под краном в ванной и высушить на батарее, а то уж больно неохота было получать нагоняй от мамы. А нагоняй был бы неизбежен – пуховик новый совсем, Алешке его папин друг привез из Америки, так что мама могла бы очень расстроиться, а то и разозлиться. Это папа добрый – посмотрит с прищуром, поцокает языком, потреплет небрежно по вихрастой голове, а после улыбнется и простит. Так много раз было: и когда Алешка джинсы новые порвал, и когда колонки японские сломал – продавил пальцем динамик, а тот порвался – и много еще когда, всего и не упомнишь. А мама не такая – как начнет причитать, а там и до ругани недалеко. Все грозится выпороть его, но Алешка-то знает, что не выпорет, она же его любит. А вот ругаться будет, и он не хотел огорчать маму.

Залетев маленьким разгоряченным вихрем в квартиру, он метнулся в ванную, кое-как покидав ботинки в прихожей и стягивая на ходу куртку. Включил воду, нашарил под ванной щетку, натер ее смоченным мылом и принялся тереть цветные разводы на рукаве и на спине. Он увлекся занятием, мел кое-как поддавался, хотя щетку постоянно приходилось снова мылить. Сперва с куртки бежала желтая, розовая и синяя пена, но она постепенно светлела, и дело шло к концу. Алешка раскраснелся, то и дело утирал пот со лба и от усердия даже высунул кончик языка. И когда он уже собирался промыть щетку от мыла и выключать воду, в комнате зазвонил телефон. Щетка выпала из рук вместе с курткой. Снова звонок. Алешка на цыпочках вышел из ванной и заглянул в комнату. Телефон мелко трясся на столе, не переставая трещать. А может, это не бабушка? Он уже неделю обводил ее вокруг пальца, и она, должно быть, уже сдалась, он сам на ее месте точно не стал бы звонить, если бы неделю не мог дозвониться. Да точно не бабушка. Она звонила раньше, в два, а уже четыре. Значит, не она. Наверное, папин друг, дядя Толя, они же договаривались с папой сегодня встретиться и поехать вместе к дедушке, посмотреть, что с ним, а то он трубку не берет. А может, и сам дедушка. Алешка любил деда, тот всегда был ласков с внуком, несмотря на свою вечную сварливую ухмылку и колючий взгляд. Мама говорила, что дед такой злой специально, чтобы его не тревожили, и Алешка был с ней согласен во всем, кроме одного – дед и злым-то не был, просто старым, а старые все такие. Наверное.

Тяжело вздохнув, Алешка прошлепал мокрыми ногами по полу и замер у стола, протянув руку к телефону. Когда очередной звонок оборвался, и повисла секундная пауза, он снял трубку и поднес к уху.

– Алло? Кто это?

– Алешенька, это ты, злодей? Привет! Соскучился, небось, а? С Рождеством тебя! – заскрипел в трубке знакомый голос.

– Дедунь, это ты? Я не злодей, сам злодей! С Рождеством! – радостно засмеялся Алешка, и на другом конце провода мертвенно-синие губы, покрытые крошками сырой могильной земли, растянулись в улыбке.

За шторами

Один и тот же ублюдочный тягучий сон каждую ночь. Раз за разом.

Я, Санжар и рыжая у меня в квартире. Зеленые стены, расправленная кровать, окно нараспашку. Во сне губы шевелятся, но ни слов, ни звуков нет, кроме смутного шороха на границе сознания, как будто скребут обломанные ногти по паркету.

Саня с рыжей проходят в спальню, раздеваются, я смотрю на них в приоткрытую дверь. Санжар кидает вещи на сушилку возле кровати, девушка сбрасывает платье на пол. Она ложится на спину и раздвигает ноги. Меня не покидает назойливое ощущение, что не я один смотрю этот сон. Будто еще пара глаз жадно наблюдает за соитием. Рыжая что-то говорит, но вместо слов – лишь ногти по паркету и хриплое дыхание. Я захожу к ним. Санжар отводит взгляд, пока я стягиваю с себя футболку. Внезапно, как по команде, их взгляды устремляются в коридор.

Рыжая встает, укутывается в одеяло и растворяется в полумраке прихожей. Санжар темнеет лицом. Молчит. Он всегда молчит в этом сне. Возвращается Рыжая, за ней двое в полицейской форме. Один коренастый, крепко сбитый. Второй длинный, нескладный, с запавшими глазами. Питбуль и Аист. Что-то говорят, я вижу шевеление их бледных губ. Тяжелое надсадное дыхание за спиной, откуда-то из-за штор. Щелканье, перестук костей по полу. Менты подходят к Санжару вплотную, длинный держит руку на кобуре. Второй обманчиво расслаблен. Санжар неуловимо скользит вперед, разрывая дистанцию. Короткий страшный удар и Питбуль оседает с перебитым кадыком. Держится за горло, жадно пытается глотнуть воздух, пунцовое лицо глупое, как у ребенка. Длинный не успевает достать табельное. Санжар хватает его руками за голову и, подпрыгнув, бьет коленом в подбородок. Брызги крови. Поднатужившись, Санжар скручивает шею полицейскому. Питбуль уже почти не шевелится, лишь слегка подергивается левая нога.

Рыжая сидит на кровати, отстраненно глядя на происходящее, а мы волочим тела в коридор. На штанах Аиста расплывается пятно, и даже во сне я чувствую острый запах мочи. Все молчат. За шторами тишина. Таится, выжидает. Санжар вытаскивает ПМ из кобуры длинного и возвращается в комнату. Я следом, растерянный и напуганный. Меня омывает прибой жаркого страха, паники и растерянности. Санжар одевается, стоя спиной ко мне, и я пытаюсь заговорить с ним, спросить, что делать дальше, но вместо слов лишь скрип по паркету и стучащие косточки. Санжар не отвечает, и я шагаю к нему. Рыжая сидит, не шевелясь. Я замолкаю – эти ногти будто застряли у меня в горле. В пульсирующей тишине Санжар застегивает олимпийку, поворачивается ко мне и стреляет в упор. Удар в нижнюю челюсть, меня отбрасывает назад, падаю на спину. Кое-как переворачиваюсь. Подо мной кровь. Она тянется длинными лоскутами вниз, где расползается ручейками и озерами по обшарпанному полу. В крови плавает белое – осколки костей. Там, где был рот, горячо и мокро. Сознание захлебывается в волнах паники. Я вою, слезы бегут по щекам. Ползу вперед, туда, где темнеет окно. Тяжело ползти. Локти скользят в крови. Сколько же ее во мне? Если хватит сил взобраться на подоконник и вывалиться на улицу, кто-нибудь вызовет скорую. Но я знаю, что не хватит, и все равно ползу. Горячее и соленое попадает в горло, я захлебываюсь, кашляю. Удар в лопатку. Удар в позвоночник. Руки обмякают. Голова падает на пол в липкую лужу. Может, я еще выживу, люди и после худшего выживают. Господи, как не хочется умирать – хоть инвалидом, прошу тебя, дай мне жить. Три удара в поясницу, и свет, за который я отчаянно цепляюсь, тухнет. Последнее, что вижу – это колышущиеся шторы, за которыми хрипит жадное дыхание, скребут по дереву обломанные ногти и едва слышно перестукиваются гнилые кости. То, что таится за шторами, готовится выползти и слизать мою кровь с пола, когда все утихнет.

Просыпаюсь в поту. В комнате душно и стоит кислый запах страха. Светает. В окно лениво стучит ветка одинокого тополя. Уже две недели один и тот же сон. Две недели после него каждый день как в бреду.

Финальная часть сна каждый раз отличается от предыдущего. Бывает, что менты убивают Санжара, а потом и меня. Бывает, что Санжар убивает одного из них, а его самого и меня убивает второй. Бывает, что после того, как Саня разбирается с полицейскими, я убиваю его, но мне перерезает горло рыжая. Отличаются детали, но концовка всегда одна: я лежу на полу, истекая кровью, а темнота за шторами скрежещет и шумно втягивает воздух невидимыми ноздрями.

Несколько раз я пытался разобраться со своей паранойей, раздвигал шторы днем. Моему взору не представало ничего, кроме коленчатого радиатора, труб подачи и обратки да свалявшейся серыми клоками пыли на полу. Вечером заглянуть так ни разу и не решился. Чуть раздвигал шторы на ширину ладони, чтобы видеть фонарь во дворе, и открывал окно еще до наступления темноты. Шумы и шорохи улицы заглушали преследующие меня звуки.

После первой недели кошмара я снял запыленные шторы и сложил их на полу у шкафа. Той же ночью проснулся от удушья. Нечто тяжелое, почти видимое глазу, выползло из теней, скопившихся в углах, и мягко, по-кошачьи забралось на кровать. Я проснулся от того, что не мог вдохнуть. Не то чувство, которое многие суеверные списывают на домового, когда давит на грудь и тяжело дышать, – вовсе нет. Я чувствовал, как на моем горле смокнулись костлявые пальцы, длинные настолько, что полностью обхватили шею. Такое мне доводилось испытывать лишь дважды в жизни: в детстве при приступе астмы и четыре года назад, когда конкуренты из бурятской ОПГ в кооперативном гараже вздернули меня под потолок. В первом случае помогли родители, во втором Санжар с парнями. Тут же помощи не было и быть не могло. Оно выдавливало из меня жизнь, в глазах моих темнело, и я с трудом мог различить бесформенный силуэт над собой, лишь чувствовал холодное смрадное дыхание да костлявый хомут на шее. Когда меня отпустили, и темная пелена забвения спала перед глазами, я увидел шторы, слегка подрагивающие, как всегда, на гардине. Предупредила, тварь. Или предупредило. Я не знаю, как правильно.

Позавчера, отчаявшись, развесил на дверных косяках и оконной притолоке костяные амулеты, накопленные за годы жизни. Часть осталась от матери, часть была из перехваченных партий, шедших на черный рынок в Приморье. Какие-то были сняты с тел конкурентов. Один, мой личный, – маленький птичий черепок с вытравленными рунами – я привез со службы на границе с Суритском, самым сердцем растекающейся Мглы. Наутро обнаружил все, кроме моего, обугленными и в под бурых разводах плевков. Не поможет. Сны продолжались. Истончилась надежда, что это лишь последствия героина. Можно было позвать православного священника, как это делают многие по старой привычке, но слово служителей Божьих утратило свою силу в заклейменном порчей мире. Если вообще когда-либо имело ее. Можно было обратиться к служителям расплодившихся культов Мглы, ячейки которых наливаются жизнью чуть ли не в каждом дворе. Дать им плату кровью, чтобы вычистили жилье. Но это привлекло бы ненужное внимание.

Когда торгуешь наркотиками и оберегами от Мглы в особо крупных объемах, трудно устоять перед соблазном: через твои руки проходит все, что только есть на рынке, и практически любой рано или поздно рискнет попробовать. Когда долго сидишь на наркоте, попутно обвешиваясь талисманами, чтобы заглушить голоса в голове, неизбежно наступает момент, когда ты решаешь соскакивать. Обычно это решение приходит, когда перестает работать перегруженная защита из заговоров, ритуалов и крови. А когда соскакиваешь, всегда тяжело. Бессонница мучает, а если и спишь, то урывками, и сны мутные. Галлюцинации от недосыпа. Паранойя. Постоянный холодный липкий пот. Сушняк, который никак не сбить. Сонм шепотков, неустанно преследующий тебя день и ночь. Они есть всегда, но когда ты расшатан долгими отходняками, то становишься легкой добычей для того, что ждет тебя за гранью, за тонкой стеной, выстроенной твоим сознанием. Тяжело всегда, без исключения. Это моя третья попытка за пять лет, но раньше так жестко не было. Все две недели завязки один и тот же кошмар, реалистичный, будто и не кошмар это, а яркое воспоминание из прошлого. И руки. Руки во сне нормальные. Так не бывает. Когда в детстве мне снился страшный сон, я всегда первым делом смотрел на руки, и они были какие угодно, только не обычные, человеческие. А в этом сне мои руки. Со шрамами на костяшках, с наколками на пальцах. Постепенно стал бояться резких звуков. Пугаюсь каждого движения, внезапно пойманного периферийным зрением. Боюсь подходить к шторам. Даже сейчас, после пробуждения, мне кажется, будто оттуда на меня смотрят. Будто скребут в нетерпении ногти где-то там в темноте. И один этот тихий звук заставил заткнуться голоса тысяч душ, увязших во Мгле.

Две недели не видел Санжара, своего лучшего друга. Только во сне. В день аварии он привез меня в эту квартиру, доставшуюся ему от матери по наследству, и сказал, что все решит, а мне надо сидеть и носа на улицу не показывать лишний раз. И пропал. А я полностью на него положился, больше ничего не оставалось Санжар старше меня на четыре года, но мы с самого детства вместе, если не считать периодов моей службы в армии и его отсидки. Две противоположности. Я – высокий и здоровый, всю жизнь занимался борьбой. Никогда по мне не скажешь, что я торчу и ставлюсь по четыре раза в день. Санжар ниже меня на голову, сухой, увитый жилами каратист. Он всегда предельно серьезен, а у меня, по его словам, до сих пор детство в жопе играет. И, судя по его звонку в пять утра, доигралось.

* * *

Он уже ждет меня у подъезда в машине. Позвонил практически сразу, как я проснулся. Молчалив и сосредоточен, как всегда. Мы едем в тишине по пустынным улицам, за окном мелькают запыленные деревья и позеленевшие от сырости дома с черными пастями подворотен. Правый кулак у Санжара сбит, под ногтями земля. Ничего не спрашиваю, сам расскажет. Минут через десять, когда я уже близок к тому, чтобы задремать, он нарушает молчание:

– Когда последний раз ставился? – голос безучастный и тихий.

– Две недели назад.

– Врешь? – хорошо хоть не утверждает, просто интересуется.

– Нет, Санжар, отвечаю.

– Тяжело соскочил?

– Да без особых проблем.

Почти не вру. Если сны не считать, слез легко.

Ближе к центру на улицах видно первых людей, пионеров этого заспанного мира – дворников и бомжей. В мусорных баках копошатся кудлатые псы.

– Тебе снятся кошмары? – спрашивает Санжар.

Мне сперва кажется, что я ослышался. Переспрашиваю:

– Что?

– Кошмары тебе снятся, говорю? – Даже не поворачивается ко мне, не отводит взгляда от дороги.

– Всем снятся.

– Мне никогда не снились.

– Не снились, а сейчас снятся?

Санжар машинально очерчивает рукой защитный знак. Молчит, словно думает, говорить или нет.

– Я, когда сидел, очень много читал. Делать там больше нечего, вот и брал в тюремной библиотеке одну книгу за другой. Все подряд читал. Фантастику, классику, психологию, биологию, по медицине что-то даже было – все, в общем. И в одной из книг попалась мне такая мысль, что наши сны – это отражение подсознания. Страхов, там, переживаний. Знаешь же, что такое подсознание?

– Знаю. Не тупой.

– Ну мало ли, вдруг у тебя за пять лет мозг в кисель расплавился. Так вот, мое подсознание уже две недели выдает мне один и тот же сон с разными вариациями. Бывало у тебя такое?

– Нет, не бывало, – очень надеюсь, что голос мой не дрожит.

Санжар пристально смотрит на меня. Взгляд оценивающий, будто нащупывает цепкими глазами что-то у меня под кожей и костями.

– И у меня раньше не бывало. А теперь есть. И снится мне каждую ночь, что я тебя, Игорян, убиваю. Холодно и бесстрастно, будто и не знакомы мы столько лет. Как думаешь, откуда такое в моем подсознании?

Пожимаю плечами. Не смотрю в его сторону. Нельзя, чтобы он увидел мой испуг. Нельзя, чтобы понял, что я знаю. Откуда такое в нашем подсознании? В его. В моем.

– Не знаешь, – продолжает он. – А я знаю. По крайней мере, догадываюсь. Устал я за тобой дерьмо убирать. И это последний раз, когда я тебе такой добряк делаю. Понял?

– Понял.

– Вот и славно.

На секунду мне кажется, что я слышу стук костей, но Санжар включает радио. За вокзалом сворачиваем на кольцевую, а оттуда – на гудящую фурами трассу. Я приоткрываю окно, чтобы покурить, и веселый, жизнерадостный голос радиоведущего растворяется в предрассветной серой дымке. Один лишь раз вздрагиваю от испуга, когда принимаю обгоняющую нас машину за огромного механического паука, клацающего сочленениями и поршнями, гудящего натруженным дизелем. Сказывается двухнедельный недосып. Санжар неодобрительно косится. Трудно поверить человеку, что он не торчит, когда у него круги под глазами, как две чашки с кофе.

Съезжаем с трассы на проселок под сень разлапистых лиственниц. Дорога идет в сопку, и мы крадемся по киновари опавшей хвои. На середине подъема Санжар сворачивает в лес, и солнце окончательно скрывается от наших глаз. Метров через двести останавливает машину за кустами орешника, осматривается и удовлетворительно кивает своим мыслям.

– У меня для тебя подарок. Пойдем.

Выходим из машины, и кроссовки утопают в податливом мху. Так давно не был на свежем воздухе, что с непривычки кружится голова и слабость в ногах. Над головой вскрикивает ворона и срывается в густую синеву неба. Качаются потревоженные ветви. В ноздри бьет влажный аромат стланика. Впереди небольшая прогалина, окруженная березняком, на краю которой высится куча черной земли с воткнутой лопатой. Санжар направляется туда, а я застываю, как вкопанный. Он уже на поляне, машет мне рукой:

– Подходи, не бойся. Не для тебя могилка, – и, довольный, смеется своей шутке.

Осторожно подхожу к прогалине. На ветвях вокруг развешаны сигнальные обереги. Уверен, что более широкий периметр окружен оберегами отводящими, чтобы не забрел сюда случайный грибник. Санжар ногами разбрасывает в стороны прелую листву у основания кучи и поднимает кроющийся под ней грубо сколоченный деревянный щит. Тяжелый запах сырой земли. Под щитом яма, выкопанная в жирном черноземе. Метра два глубиной. Я не сразу различаю в груде окровавленного, грязного тряпья на дне ямы два человеческих тела. Санжар с любопытством наблюдает за моей реакцией. Ледяной патокой льется его тихий голос:

– С днем рожденья.

– У меня в апреле, – и только потом понимаю, как глупо звучат мои слова. – Твою мать! Что это?

Рябое лицо Санжара на секунду искривляется в ухмылке:

– Сегодня второй будет. Я бы на твоем месте отмечал, – он откидывает щит в сторону. – Люди Адама. Они тебя караулили у подъезда. Машину их я сжег. Сами – вот они. Можешь не благодарить.

Я лишь качаю головой:

– Саня… Ты зачем их грохнул? Мы же с Адамом нормально работали. Нам же хана теперь! – в моей голове уже строятся и рушатся один за другим планы бегства из города.

– Хана была бы, если бы они тебя приняли утром по дороге за пивком. Адам про сестру узнал.

– Он нас обоих теперь за яйца подвесит! Это же Анзор?

– Да, и братик его.

Племянники Адама. Нам конец.

Можно свалить в Читу, можно в Бурятию. И там, и там быстро возьмут. Буряты с Адамом плотно завязаны, как и читинские, укрыться не получится. Можно в Кызыл проскочить, если заранее связаться с людьми – у Санжара там были близкие.

Санжар отвлекает меня от размышлений:

– Это не все. Пойдем.

Возвращаемся к машине. Я еле передвигаю ногами, о стенки черепа хаотично колотятся мысли, в груди полыхает пожарищем страх. Можно попробовать рвануть в Иркутск. А там что? Я там никого не знаю, кроме шелупони всякой. Можно перекантоваться пару дней, в принципе, но придется дергать дальше. А куда? В Приморье? Или в сторону Москвы? По дороге на Москву точно примут, за Урал перевалить не успеем. Значит, Приморье или Хабаровск. В Хабаре у меня сослуживцы были, можно попробовать там осесть. Паспорта намутим. Все заново. А если и там достанут? Мир перед глазами идет паутиной трещин и начинает медленно и неотвратимо сыпаться. Санжар открывает багажник и манит меня рукой:

– Иди, поздоровайся.

В багажнике, весь в синяках, ссадинах и потеках крови, лежит связанный серым скотчем Адам. Он бешено вращает белками глаз и начинает дергаться, как в припадке, когда видит меня. Еще бы. Я бы и не так бесновался.

– Смотри-ка, он тебя узнал, – Санжар смеется.

– Да уж вижу.

Адам мычит, бьется о стенки багажника, пока Санжар не говорит ему:

– Угомонись! – После этой короткой команды, брошенной тихим, как шелест веток над головой, голосом, связанный замирает. Кролик перед удавом.

– Давай, берись, вытащим его.

Мы вытягиваем Адама и ставим на ноги. Санжар указывает пальцем на водительскую дверь:

– Там сбоку в двери нож лежит, принеси, на ногах скотч разрежем.

Пока я иду за ножом, Санжар достает из багажника монтировку, и я слышу за спиной три резких хлестких удара и неприятный хруст. Возвращаюсь с ножом. Адам валяется на земле и ревет, как медведь. Санжар наступает ему на голову, вдавливая лицом в мох:

– Заткнись! Заткнись, сука!

На штанине Адама в районе колена расплывается бурое пятно.

– Так не убежит, если что, – разрезая скотч, говорит Санжар. – А бегать он мастак – от меня в окно сиганул, еле догнал его в сквере.

– Саня, что мы творим? Нахер ты его-то взял? Нам теперь точно не жить, понимаешь? Вся диаспора на уши встанет.

– Мы делаем то, что необходимо. Они пока очухаются, что к чему, пока власть делить будут, нас и след простынет. Следы заметем. Будем защиту менять, как перчатки – так и уйдем. Адам тебя убить собирался. Те двое привезли бы тебя к нему, так же в багажнике и связанным, а он бы тебя на ремни порезал. После того, что с его сестрой по твоей вине случилось, это тебе гарантировано было.

– Саня, ну там же несчастный случай был!

Санжар подходит ко мне вплотную, снизу-вверх пристально глядит в глаза:

– Несчастный случай, Игорян, это когда ты едешь после работы домой к семье, а в тебя на трассе врезается угашенный амбал. А когда ты и есть этот угашенный амбал, обнюхавшийся и обколовшийся товара вместе с сестрой того, кто дал тебе его на продажу, то это не несчастный случай, а косяк. И за такие косяки спрашивают по всей строгости. Особенно, если ты работаешь на ингушей. Пошли.

Он пружинисто поднимается на ноги, поднимает Адама и тащит его, подволакивающего кровоточащую ногу и тихо вскрикивающего сквозь скотч, к чернеющей могиле на залитой солнцем прогалине. На ходу продолжает:

– Помнишь, Игорь, когда я откинулся? Когда тебя в дело привел? Сразу же тогда сказал, что дело рисковое, что нужно аккуратно все мутить и без глупостей. Ювелирно надо работать. А то аукнется. Ты тогда согласился, сказал, что готов на все. Я ж тебя из такой жопы вытащил, в люди вывел, а ты меня так подставляешь. И сам подставляешься. Не будь ты моим другом, закопал бы тебя вместо этих. А так, раз ты на все готов, вот тебе выход из ситуации, – он ставит Адама на колени на краю ямы так, чтобы тот видел тела на дне. – Адам? Адам! Ты меня слышишь? Узнаешь Анзора с братом?

Тот угрюмо кивает в ответ.

– Так вот, Игорян, выход такой. Убей его, и свалим на пару месяцев в Кызыл к Белеку, он нам поможет, укроет на время. За ним должок висит мне за те фуры отжатые. Отсидимся в комфорте, пока тут передел территории идти будет. Вали его, как хочешь. Есть нож, есть бита, есть монтировка. Тут неподалеку ручей, отмоешься потом.

– Да как так… Нет другого выхода?

Твою мать, твою мать, твою мать! В ушах отбойником лупит пульс.

– Я мог бы сам его грохнуть, но уже и так поработал, – Санжар кивает на яму. – Да и сколько можно жопу тебе подтирать? Давай, не церемонься, гаси его.

– Я не о том, Саня. Может как-то можно… Ну, я не знаю.

Я действительно не знаю. Ситуация патовая. Хоть есть, куда валить. Но, черт возьми, как так? Просто взять и убить человека, связанного к тому же. Всякое бывало, но такое… Санжар словно читает мои мысли:

– В живых его оставить хочешь?

– А есть такая возможность?

– Он тебя жалеть бы не стал. Не стал бы? – трясет его за шиворот.

Адам снова кивает, не сводя с меня тяжелый взгляд.

– И уж поверь мне, Игорь, в его руках ты бы умирал очень долго. И если он не сдохнет, то рано или поздно до нас доберется. Давай закончим по-быстрому. Все уже сделано. На тебе только Адам.

Глубокий вдох, медленно выдыхаю.

– Я понял, Саня. Давай биту.

– Хорошо, – и он направляется к машине.

Адам начинает что-то отчаянно мычать, когда я замахиваюсь. Мой друг безучастно курит в сторонке.

– Он что-то сказать хочет, – говорю я.

– Увы, последнее слово мы ему дать не можем. Скотч сдерешь – заверещит на весь лес. Гаси его так. Давай быстрее.

Главное – не думать. Снова замахиваюсь, поднимаю взгляд на ветви деревьев, искрящиеся последней росой в лучах солнца. Смотрю в покрасневшие от бессильной ярости глаза Адама и с силой опускаю биту на его голову. Гулкий удар, хруст и влажное чавканье. Адам валится на бок и, дергаясь, чуть не сползает с края ямы вниз, но вовремя подскочивший Санжар придерживает его и оттаскивает в сторону.

– Он еще жив. Бей. Раза три, чтоб наверняка.

Три удара наношу будто бы уже и не я. Механически, безучастно. Адам лишь грузно вздрагивает всем телом.

Санжар сталкивает тело в яму, а я иду через лес к звенящему ручейку. Долго моюсь и отупело смотрю, как длинные красные полосы убегают вниз по течению. Отмываю биту, ногтем выковыриваю застрявшие осколки костей. Где-то над головой, среди костистых лап ветвей перекрикиваются невидимые моему взору птицы.

Когда я возвращаюсь, Санжар протягивает мне пакет с одеждой:

– Вот тут шмотки тебе новые. Свои кидай в яму. Заляпался весь.

Заляпался. Какое неуместное слово. Какое-то детское и чужеродное на пропахшей смертью поляне. Стягиваю забрызганные толстовку и штаны, бросаю в могилу.

– Кроссовки тоже, в пакете есть пара, – мои «найки» летят вслед за шмотьем. – И с рукояти пластырь скрути, – указывает на биту. – Пластырь в яму. Биту голыми руками не трогай больше.

Пока одеваюсь, Санжар щедро поливает одежду и змеящуюся ленту пластыря бензином из бутылки и кидает подожженный спичечный коробок. Когда вещи прогорают, он принимается закидывать яму землей.

– Иди посиди в машине, я тут управлюсь.

– Санжар, а с сестрой его что? Как быть?

Тот кидает ком земли и выпрямляется с лопатой в руках:

– Хорошо всё с сестрой. Всё в порядке. Иди в машину.

Когда отъезжаем, мне кажется, что холмик земли еле заметно вздымается вверх-вниз, будто там внизу, где сплетаются корни деревьев, спит невидимое глазу живое существо, древнее, как забайкальская тайга.

Обратно едем без радио. Когда выезжаем на трассу, Санжар говорит:

– Ты все правильно сделал. На тебя и не подумают, меня будут искать. Но валить надо вдвоем. Тебя будет мучать совесть, так всегда бывает. И ты можешь нажраться и пойти ментам сдаться. Или еще чего наглупить. Этого не надо ни тебе, ни мне. Отсидимся, ты успокоишься. Всё уляжется внутри тебя. Ничего не произошло. Мы – всего лишь пыль.

– Что? – Спрашиваю, не отрывая взгляд от бегущего леса за окном.

– Пыль. В масштабах вселенной. Одна пылинка уничтожила другую. Это ничего не значит, просто одна пылинка будет жить и дальше. Если это можно назвать жизнью. Весь мир умирает. Мы просто продлеваем агонию.

– Ты больной.

– Нет, больной ты, если переживаешь из-за этого. Ты спас свою жизнь. Я спас твою жизнь. Это значимо, разумеется. Но лишь по нашим меркам А в больших масштабах, если задуматься, это мелочи. Понимаешь?

– Да.

– Вот и славно. Сейчас нужно снять стресс. Заедем возьмем бухла, и к тебе. Ко мне заявиться могут. Позвоним Мурзику, он Алину привезет, я тебе рассказывал про нее. Выпьешь, потрахаешься, отоспишься, а с утра рванем в Кызыл, и там будем в шоколаде. Достань сумку сзади.

Я неохотно тянусь назад и нашариваю тяжелую спортивную сумку на полу.

– Открой.

Жужжит молния, откидываю клапан и вижу, что сумка набита деньгами.

– У Адама забрал?

– Ага. Товар его у тебя до сих пор лежит? Не зарядил еще?

– Не зарядил, у меня он. В тайнике, нетронутый.

Меня непрестанно гложет одна-единственная мысль. Были же слухи… Просто слухи и сплетни, конечно, но дыма без огня не бывает.

– Санжар, а как ты взял Адама?

Он пожимает плечами:

– Да как, легко. Он даже охраны при себе не держал, настолько уверен в своей неприкосновенности. Просто пришел к нему домой, выбил дверь. Пришлось побегать, конечно, но все же.

– Выбил дверь? Так просто? Не было никакой защиты? Там сигнальных оберегов одних должно было против армии висеть, нет?

Санжар напрягается:

– Была там хиленькая защита, но я ее первым натиском смял. Не ждал Адам нападения. Он же даже на переговоры с конкурентами, говорят, без оберегов ездил. Настолько осмелел.

Слухи. Всего лишь слухи, конечно, но…

– Санжар, а ты про колдуна слышал? Говорят, Адаму из самого Суритска колдуна привезли.

– Не бывает колдунов, – презрительно фыркает. – Бабкины россказни.

– Пока ты сидел, я на границе с Суритском служил. Уж там чего только не бывает. Говорят, денег за колдуна отвалили немеряно, чуть ли не весь общак вычистили. Привезли с месяц назад. Вроде как.

Да, а еще говорят, что доставили тварь в контейнере-двадцатке, исписанном рунами снаружи и изнутри и скрепленном человеческими жертвами. Что самого колдуна выкопали из могилы на Вороньем мысе Суритска, куда путь заказан даже спецподразделениям группы сдерживания. Что колдун скован поясами Богородицы, которые в течение недели оскверняли хулами Отцы культов. Что первые тринадцать Булл Подчинения, которыми Адам порабощал волю колдуна, оплавились и сгорели, едва коснулись нечестивой плоти. Многое говорят.

Санжар кипит:

– От кого слышал?

– От Марата.

– Марат – шестерка. Ему такое точно знать неоткуда. Ссут Адама, вот и выдумывают, как бабки старые. Не было колдуна. Не было и нет. Понял?

Согласно киваю в ответ, но сердце словно сковало веригами. Санжар продолжает:

– Ну вот. Так что можем расслабиться. Есть, на что гулять, тем более. Можно свое дело запустить, с Белеком перетрем на эту тему еще. Он товар возьмет, разведет и реализует. Нам процент. Все отлично будет. А на сегодня по плану отдых.

– Санек, а Алина эта, она рыжая?

– Рыжая, а что? – снова этот взгляд, который я не могу прочесть.

– Ничего. Люблю рыжих просто.

Скребут ногти. Перестук костей.

– Добрый вечер, ребята! – Алина мило улыбается. Волосы, как опавшая хвоя в лесу сегодня утром, озорные зеленые глаза. – Чем вы тут без меня занимались?

– Страдали и плакали, – хмыкает Санжар. – Проходи, угощайся.

На столе в зале виски, вермут и водка. Водку пью я. Уже бутылку в себя влил, но опьянение не пришло, вместо него лишь тупая свинцовая тяжесть в голове. Хотя Санек оказался прав, стало поспокойнее. Пока Алина не пришла. Щелкает каблуками по полу, а я слышу дробный стук костяков. Она подходит к застекленному комоду и рассматривает спортивные награды:

– Ого! А кто у нас тут такой атлет? – блядский игривый голос, даже не старается притворяться.

Кидает вопросительный вгляд на меня. Качаю головой:

– Это не мои, у меня поменьше.

Недоверчиво цокает языком:

– Какой скромный, посмотрите на него.

– Санжар? Может сейчас рванем? – спрашиваю товарища.

Он недоуменно смотрит на меня:

– Куда?

– В Кызыл, к Белеку.

– Не гони, братан, – весело смеется, но сквозит в смехе холодок. – Куда мы такие поедем? И на кого оставим эту красоту? – Подмигивает Алине и щипает ее за задницу. Та наигранно взвизгивает и легонько шлепает Санжара ладонью по груди.

Они сидят напротив меня. Выпивают, переговариваются вполголоса. Я слушаю то, что таится за шторами спальни. В приоткрытую дверь вижу, как они колышутся под легкими порывами летнего ветерка. На секунду мне кажется, что улавливаю какой-то звук на самой границе слуха. Легкое поскрипывание. Шуршание истлевшей кожи. Но меня отвлекает Санжар.

– Ну что, братан? Ты первый или я? – кивает на захмелевшую Алину. Рыжая сверлит меня похотливым взглядом.

– Давай ты.

Они идут в спальню, оставив дверь открытой. Алина скидывает с себя платьице и помогает Санжару стянуть футболку. Его поджарый торс усеян татуировками, и она с деланым восхищением принимается их разглядывать. Уверен, до этого сто раз видела подобные. Все бьют одно и то же. Кости, черепа, руны, защитные знаки. Скоро не встретишь человека с обычным партаком. Интересно, кого эти татуировки реально защитили от Мглы. Наливаю в стакан еще водки, добавляю сверху томатного сока. Алина уже на кровати, Санжар над ней, сосредоточенный, без улыбки. Рыжая говорит:

– Может, позовем здоровяка? Я хочу втроем…

– Кто тебя спрашивает, что ты хочешь? – угрюмо отвечает мой друг.

– Ну, пожалуйста, Санечка, очень хочу, правда-правда.

– Эй, спортсмен? Дама желает тройник! – пропали веселые нотки. Только сосредоточенность.

Играть, так играть до конца. Захожу в спальню. Алина облизывается, и ее пухлые губы растягиваются в улыбке. Стаскиваю футболку и кидаю на подоконник. За распахнутым окном раскачивается ветка тополя, как высохшая кисть мертвеца, да светит вдалеке одинокий оранжевый фонарь.

Верещит звонок в прихожей. Санжар замирает, напрягшись. Я тоже. Алина, запахивается в одеяло:

– Ребята, я быстро. Это, наверное, Мурзик подъехал, час прошел уже. Секунду, – проскальзывает через зал и исчезает во тьме прихожей.

Санжар смотрит на меня, вскидывает бровь. Его тонкие губы растягиваются в улыбке. Понял? Или нет? Что могло меня выдать? Не спускать с него глаз.

Из прихожей доносится голосок Алины:

– Кто? Какая полиция? Какая жалоба? У нас вообще музыка не играет! Точно! Не знаю я, что вы там слышите, нет здесь музыки! Мальчики, – кричит нам. – Тут полиция, говорят, соседи жалуются на музыку! Я дверь открою, пусть удостоверятся?

– Открывай! – горло у меня пересохло, и крик выходит хриплым.

Санжар встает с кровати. Плавно и бесшумно, как хищный зверь, выходит в полумрак зала. Я иду следом, держась справа. Хлопает дверь, вскрикивает Рыжая, и в комнату заходят двое. Питбуль и Аист. Зыркают по сторонам, глаза растерянные и злые. Расходятся в разные стороны, двигаясь к нам. Пистолет у длинного уже в руке, он направляет его на Санжара:

– Не двигаться! Оба на колени, руки за голову!

Я делаю шажок в сторону, к столу, уставленному алкоголем, кладу руки за голову и медленно опускаюсь на одно колено. Ко мне приближается Питбуль. Оружие не достал, уверен в себе:

– На колени, сука! На оба колена! Быстро!

Санжар стоит без движения. Длинный подходит к нему:

– Ты оглох, узкоглазый?

– Представьтесь.

– Что, блядь?

– Назовите фамилии, звания и предъявите документы.

Питбуль коротко бросает напарнику:

– Баба!

Длинный, матерясь, и не сводя с Санжара дула пистолета, вытягивает из коридора оцепеневшую Алину:

– В спальню и не высовывайся! Поняла?

– Поняла, – всхлипывает Рыжая и скрывается за дверью.

Аист то и дело шмыгает носом, близко к Санжару не приближается:

– Видал, Вадос? Все почти так же!

Что так же? Они тоже видели? Бред, какой же бред.

Питбуль хмыкает:

– Начали бы щуплого жать, так все и было бы. Не подходи к нему, он мастер ногами махать. А здоровяк, вроде, пошугливее должен быть. На оба колена, я сказал! – рявкает мне.

Скребут ногти в спальне.

Вадос оценивающе окидывает меня взглядом:

– Ты тупой или упрямый? А, качок?

– Старшина, ты слышал, что мой друг сказал. Документы предъявите.

Питбуль переглядывается с товарищем:

– Будут сейчас вам документы.

Лезет в карман, и через пару секунд в его руке уже потрескивает электрошокер.

Слева к Аисту обращается Санжар:

– А давно сотрудники правоохранительных органов перстни воровские себе колоть начали? Шаришь, в чем дело, Игорян? – Это уже мне.

– Ага. И званий своих не знают. Да, товарищ старший сержант? – Обращаюсь я к Вадосу.

Питбуль косится на свои погоны. Полсекунды всего, но мне хватает, чтобы в прыжке сбить его с ног и впечатать в комод. Он кряхтит и роняет шокер на пол. Мы падаем на битое стекло и рассыпавшиеся медали и кубки. Не дав опомниться, несколько раз бью его башкой об пол. Ему недостаточно – крепкий, сволочь. Изворачивается ужом, хватает за ноги, поднимается и опрокидывает меня на спину. Пока пытаюсь встать, успевает подобрать шокер и пускает мне разряд в печень. Знал бы ты, паскуда, сколько раз меня ими били. Я лишь отшатываюсь назад, не глядя нащупываю бутылку на столе и бью Питбуля в висок. Не ожидав такой прыти, он пропускает удар и неуклюже валится на пол. Слева от меня тоже какая-то суета, смотреть времени нет. Не стреляют, значит, Санжар справляется. Упираюсь противнику коленом между лопаток, беру шею в захват и слышу, как под моими руками трещат позвонки. Он сопротивляется изо всех сил, лицо краснеет, шея бугрится напряженными мышцами. Крепкий. Если выпущу из захвата, другого шанса не будет. Взревев, тяну на себя и вправо. Громкий хруст, резкий, как удар бичом, и Питбуль обмякает. Ступней чувствую, как штаны у него на заднице влажнеют, а в воздухе разливается вонь.

Санжар уже стоит над извивающимся на полу Аистом. тот держится за перебитое горло и хрипит. У Санжара даже дыхание не сбилось. Стоит и смотрит, как у его ног умирает человек. Длинный тянется к пистолету, лежащему в полуметре на полу, но Санжар босой ступней отталкивает пистолет в сторону. Пока он не видит, достаю ПМ из кобуры коренастого и прячу сзади за ремень. Аист дергается еще с минуту и затихает. Санжар говорит мне:

– Потащили?

В темном коридоре складываем тела. Санжар шепчет:

– Это Адама люди. Как-то на нас вышли. Надо валить. Я одеваться пойду.

– А я в сортир.

Запершись в туалете, прикладываюсь ухом к двери и слышу шлепанье босых ног по направлению к спальне. В зале на пару секунд шлепанье затихает – поднимает пистолет, падла. Достаю ПМ, щелкаю сливом. Пока шумит вода, снимаю с предохранителя и передергиваю затвор. Держа руку с пистолетом позади, крадусь к спальне. Санжар невозмутимо одевается. Рыжая, замотавшись в одеяло, сжалась в углу кровати. Встаю за спиной у Санжара.

– Как они нас нашли?

Он пожимает плечами.

– Может, сестра Адама, а, Саня?

– Она мертва. Не успела выйти из комы, – даже не оборачивается.

– Мертва? Ты же сказал, что с ней все хорошо.

– Да. И это значит, что она мертва. Я первым делом в больницу к ней съездил.

– Ну ты и мразь.

Он лишь пожимает плечами и кивает.

Краем глаза я вижу ствол, лежащий перед ним. Отхожу назад, подтягиваю стул и тяжело опускаюсь. На плечи словно рухнул весь мир. Лишь одна мысль не дает покоя.

– Санжар, а если она мертва, то кто рассказал Адаму, что я был за рулем?

Он уже взял в руки олимпийку, но откладывает ее и разворачивается ко мне, пистолета в руках нет. Мой ствол он не видит.

– Я рассказал. Надо было тебя в лесу еще завалить, не рассусоливать. Вы с ним оба у меня в печенках уже. Один головорез поехавший, другой наркоман безнадежный, – не дождавшись ответа, отворачивается, упирается руками в сушилку.

– Слышал, о чем эти двое говорили? – Спрашивает после недолгой паузы.

– Слышал.

– Понял, о чем?

– Предположим, понял. Дальше что?

Не отвечает, накидывает олимпийку:

– Ты тоже это видел? – спрашивает Санжар.

– Видел. Что дальше-то, я тебя спрашиваю?

Саня, не надо. Не вынуждай.

– Сам знаешь, что дальше, – щелчок предохранителя.

Он не успевает развернуться. Никак не успеть, когда ты уже под прицелом. Я стреляю ему в спину, и он валится на сушилку, падает вместе с ней на пол. Силится подняться, руки разъезжаются на разбросанных вещах. Что-то шипит сквозь зубы, тянется к пистолету, но я подхожу и стреляю еще раз – в голову. Под Санжаром расплывается бордовое пятно. Шелестит тополь за окном. Шуршат шторы. Скребут ногти, грязные, обломанные. За спиной шорох одеяла. Разворачиваюсь и направляю ствол на рыжую:

– Руки! Руки покажи быстро!

Медленно поднимает руки над головой. В правой стянутый со стола кухонный нож.

– Брось!

Звон металла.

– А ты? Ты видела? – Алина дрожит, боится. Я тоже боюсь. – Сон видела, говорю? Отвечай быстро!

– Видела, – по ее щекам бегут слезы.

– В живых оставалась хоть раз?

– Нет… Ни разу… – сотрясается в рыданиях.

– Сразу дохла?

Отчаянно мотает головой, прячет лицо в складках одеяла.

– Видела, что за шторами? Что потом?

Она поднимает испуганный взгляд:

– Нет, не видела, – дрожит. Взгляд жалобный, будто у побитой собаки.

Перестук костей. Жадные ногти царапают пол. Гнилостное дыхание.

– Ладно, сейчас узнаем.

Беру подушку, прикладываю к ее голове и спускаю курок. Глухой хлопок, окропленные красным перья разлетаются в разные стороны.

И тишина. Нет стука. Нет скрежета по полу. Лишь тонкий, тихий шепоток на грани сознания. Словно меня рывком выдернули из омута кошмара в привычный мир. Я даже не чувствую ставшего уже привычным взгляда из темноты.

Нет времени думать – вдалеке уже заливаются сирены. Достаю сумку из-под кровати, цепляю на шею связку амулетов, подбираю пистолет Санжара и выхожу из квартиры.

Машина заводится сразу и, сворачивая со двора в темный проулок, успеваю заметить приближающиеся блики полицейских мигалок. Пустынные улицы, змеясь и перехлестываясь, выводят меня на мерцающую редкими огоньками трассу, и я еду на восток. Придется валить в Хабаровск, Белек не примет меня без Санжара. Просто тихо убьет и заберет товар с деньгами себе.

За спиной остается маленький спящий городок, а над ним бесконечной синевой разливается космос. Как там говорил Санжар? Мы всего лишь пылинки во вселенной? Вся наша планета мельче пылинки в таких масштабах. На секунду я чувствую холодную пульсацию безжизненных космических пространств. Гнет миллиардов прошедших и грядущих лет. Мое лицо словно омывает звездный ветер, лениво сочащийся из звезд. Между пальцами искрят потоки звездной пыли, укутывающей газовые гиганты. И среди всего этого безмолвного величия я с трудом различаю побитую порчей, бьющуюся в своих последних предсмертных судорогах соринку – нашу планету.

Под утро у меня не остается сил вести машину, и я сворачиваю в редкий перелесок. Впервые за две недели мне не снится кошмар. Вообще ничего не снится, кроме теплой убаюкивающей темноты. Но словно есть в этой темноте что-то скользкое и холодное, вьющееся вокруг меня, как подслеповатая мурена вокруг добычи на глубине. Что-то раз за разом пытающееся нащупать во мраке мое сознание. Сон начинает отступать, отваливаться рваными лоскутами, и, когда я уже почти проснулся, ледяные руки смыкаются на моем лице.

Просыпаюсь с криком. Напротив меня стоит еще одна машина, и я готов завыть от отчаянья. Возле машины, довольно ухмыляясь, выстроились в ряд Адам с Анзором и братом. Пот застывает на спине ледяным гребнем, когда я вглядываюсь вглубь салона напротив. Из клубящейся тьмы, скованной слабо мерцающими поясами Богородицы, усеянной Буллами Подчинения и обвешанной рунными костями, в меня вперился тяжелый, ненавидящий взгляд. Все пространство моей головы вмиг заполняется щелканьем костей и звуком ногтей, скребущих по дереву. И раскаленной иглой в сознание проникает мысль, что все это время они скребли не по паркету, а по крышке гроба. Гроба, в котором эта тварь пролежала черт знает сколько лет. Из которого ее вытащили, перевезли через границу карантинной зоны Суритска и доставили сюда. Чуть не теряю сознание от какофонии в голове. Порождение Мглы ослабляет хватку, и я чувствую, как оно скалится, глядя на мои мучения.

Адам открывает дверь с моей стороны:

– Как самочувствие, Игорек?

Слова даются тяжело, каждое с трудом выхаркивается из наполнившейся кровью глотки:

– Как? Я же… тебя…

Адам сочувственно качает головой:

– Нет-нет-нет. Не меня. Я вообще не знаю, кого вы завалили. Ты у друга своего мог бы спросить, если бы не грохнул его. Хотя и Санжар вряд ли знал, – он отворачивается и обращается к Анзору с братом. – Ну что, обкатка прошла успешно, как думаете? Покупка колдуна себя оправдывает?

Его боевики подобострастно кивают в ответ. Адам обращает на меня черный взгляд:

– Единственное, да, я думал, что вы с Санжаром еще в лесу друг друга перевалите, но ничего. Чернокнижник еще натренируется. Хватку подрастерял и слабоват немного. После долгих лет голода не хватает человеческой плоти и крови.

Распрямляется, потягивается, хрустя спиной, и с наслаждением втягивает стылый утренний воздух. Напевая под нос, идет к машине, и я слышу его команду:

– Анзор, вытаскивайте этого пса обколотого. Будем кормить колдуна. Он заслужил награду.

Иерофант

Оперуполномоченный Кардашов достал из ящика стола удостоверение, табельный «Макаров» с вытравленными рунами и служебный оберег – птичий череп на цепочке. Накинул потертую кожаную куртку и тяжело вздохнул. Он терпеть не мог работать по убийствам в квартирах. То ли дело, когда место преступления на улице: открыл клеть с вороном и стой кури, пока он кружит над трупами. Сел – можно работать. Вернулся в клеть – вызывай взвод упокоения. Ничего сложного. В квартире же все по-другому. Ворона не запустишь, птица боится замкнутых помещений с мертвецами, независимо от того, спокойные они или нет. Бьется в четырех стенах, ломится в окна. В квартиру надо звать служителя культа Мглы, и это было главной причиной, по которой Кардашов не любил выезды в квартиры. К его участку был прикреплен иерофант из ячейки культа, гнездившейся в подвалах местного ДК. Высокий, худой, в жару и холод кутающийся в бесформенную черную мантию с глубоким капюшоном, скрывающий лицо за маской, сотканной из жемчуга, он вызывал у следователя страх вперемешку с неприязнью. Но без жреца было не обойтись. Кардашов, еще будучи помощником следователя, видел, что случилось с его предшественником, пренебрегшим услугами культа, и до сих пор просыпался ночами от кошмаров, душащих его жаркими пальцами. А бывали и более жуткие случаи, если особо консервативные следователи полагались на силу слова Божьего и брали на места убийств православных священников. Через пару часов на то же место выезжал новый следак, уже с культистом и взводом упокоения во всеоружии. После нескольких трагических инцидентов руководство приказало: на все места убийств в квартирах, частных домах и замкнутых помещениях выезжать только с адептом культа Мглы саном не ниже жреца первого круга. За нарушение – увольнение. Поэтому, заслышав о новом убийстве в квартире, Кардашов лишь покачал головой и отправил помощника заводить машину. Надо было ехать в ДК.

* * *

Дом культуры укрылся от жгучего летнего солнца в тени высоких тополей за рыночным пятаком, пустующим в будни. По разбитой и просевшей местами дорожке Кардашов подъехал к крыльцу, вышел из машины, взбежал по ступенькам и прошел между облупившимися гипсовыми колоннами к распахнутым дверям. В сумраке вестибюля на него сонно взглянула молчаливая вахтерша и уставилась обратно в шипящий телевизор. Кардашов прошагал по коридору мимо балетного класса, школы хорового пения и кружка авиамоделирования к лестнице в подвал и спустился к резным дубовым дверям. Занес руку, чтобы постучать, но, упреждая его намерения, из-за двери раздался голос:

– Кто?

– Кардашов, к Антону.

Массивная дверь беззвучно отворилась, ровно настолько, чтобы щуплый Кардашов мог боком протиснуться в открывшуюся щель.

Выбив у директора ДК подвал, культисты не озаботились уборкой скопившегося здесь за годы хлама, лишь натаскали своего добра, и теперь Кардашов шел по узкому проходу. По обеим сторонам тянули ряды составленных друг на друга парт и стульев с вырезанными и написанными краской молитвами. Под партами коробки с резными костями покоились на ящиках с детскими журналами и методичками. Попалось несколько вешалок с карнавальными костюмами и жреческими мантиями, расшитыми серебряными рунами. За партами выстроилась череда гипсовых скульптур пионеров и горнистов, увешанных связками оберегов. В конце коридора белел бюст Ленина с красным отпечатком ладони на лбу, испещренный защитными знаками. На стенах, еле видных в полумраке, рядом с комсомольскими знаменами и вымпелами пылились оскверненные хоругви из захваченных храмов, все в бурых пятнах крови.

Антона Кардашов застал в маленькой комнате, ранее служившей репетиционной точкой местным рок-группам. На груде старого оборудования в углу жрец, облачившийся в рясу, разложил принесенные прихожанами пояса Богородицы, чистые амулеты и ладанки и, судя по зажженным свечам и запаху амбры, готовился к заговору на защиту от Мглы, который был основным официальным средством заработка культистов. Глухо звякнули вериги, Антон поднялся с колен и вопросительно уставился на оторопевшего Кардашова. Тот редко видел иерофанта без капюшона и застыл, разглядывая выбритый череп жреца, усеянный руническими шрамами. Жемчужная маска, скрывавшая нижнюю половину лица, зашевелилась, и голос Антона вывел Кардашова из оцепенения:

– Здравствуй. С чем пришел? – голос совершенно без эмоций. Он говорил так, что слушателю даже подразумеваемую интонацию приходилось угадывать.

– Мокруха опять. Надо в Муравейник ехать. Я за тобой.

Повисла тишина. За годы работы с Антоном Кардашов научился все-таки определять реакцию жреца по этим паузам, и знал, что сейчас тот недоволен и обдумывает, можно ли отправить кого-нибудь вместо себя. Муравейник, спальный район с недавно отстроенными высотками, иерофант не любил. Слишком много людей, слишком настойчиво пытается пробить границу его сознания Мгла, к которой Антон приблизился в своем служении. Кардашов знал, что уже на самой окраине Муравейника жреца начинают мучить жуткие головные боли от накатывающего штормовым прибоем сонма голосов.

– Может, кого из первого круга возьмешь?

Кардашов покачал головой:

– С твоими послушниками мы до поздней ночи там провозимся.

– Ну да, знаю-знаю. Что ж поделать – не самые лучшие ученики.

– Или учитель? – хмыкнул Кардашов.

Антон лишь укоризненно покосился на него.

– Тебя проводят. Жди в машине, я минут через десять выйду.

– Можно не провожать, я у вас тут, как дома, считай. – И следователь направился к выходу.

* * *

Ждать иерофанта пришлось не десять минут, а добрых полчаса. Он появился на крыльце, в мантии нараспашку и с сумкой на плече, набитой всем необходимым для проверки. Забросил сумку и сам расположился на заднем сиденье служебной «Волги». Кардашов недолюбливал и эту его привычку ездить сзади. Будто генерала какого-то возишь, а не сектанта. Двинулись в тишине – музыку Антон всегда просил не включать. На полдороги Кардашов глянул в зеркало и поймал тяжелый взгляд жреца. Сзади раздалось пощелкивание пришедших в движение жемчужин:

– Тебе не нравится со мной работать, – он именно утверждал, это Кардашов понял точно. – Почему?

Следователь задумался над ответом. Он ни разу за два года сотрудничества не пытался сформулировать причину своей неприязни. Потер седой висок и устало, нехотя сказал, глянув в зеркало:

– Думаю, из-за специфики твоей деятельности. Заговоры, ритуалы, обряды – все эти дела на крови, таинства. Не люблю я это.

Антон кивнул:

– Не любишь, но птичий черепок, который я тебе дал, на шее носишь.

– А это вопрос или утверждение?

– Утверждение.

Кардашов криво усмехнулся:

– А с чего ты взял, что ношу?

– Знаю. Это ведь так и есть.

– Ну да. Ношу. «Мгла слепа в нашем мире, но щупальца ее рыщут среди людских душ, выискивая слабых, чтобы испить их и, окрепнув, пожрать все сущее, и лишь защита на крови – оберег от нее», – так вроде ваши проповедники на площадях кричат?

– Практически дословно воспроизвел. То есть дело не лично во мне, а в сфере моей работы?

– Получается, что так, – вздохнул Кардашов.

– Не могу сказать, что сильно переживал по этому поводу, но рад слышать. Все мы – дети Суритска, никуда от этого не деться. Просто кто-то – приемные и упираются руками и ногами, отказываясь видеть реальную картину мира. А родные принимают со смирением этот мир с его испытаниями и Мглой.

Следователь поморщился:

– Вы все так пафосно и красиво говорите о Суритске, будто это и не трагедия вовсе была, а благодать божья.

– Любая трагедия есть благодать божья. – Глаза Антона блеснули, он склонил голову чуть набок, наблюдая за Кардашовым, но голос оставался таким же холодным и отстраненным. – Вопрос в том, для каких богов эта благодать.

– Вот о чем я и говорю. Ваш пафос и попытки придать всему поэтичность и божественность меня раздражают. Я служил на границе Суритска, в карантинной зоне. Два года там провел, в караулы ходил. Дня там нет, солнце больше не касается города. Лишь иногда чуть светает до сумерек. И в этих сумерках с дозорных вышек в бинокль виден частокол вдоль объездной на окраине города. Многокилометровый частокол, и на каждый кол насажено человеческое тело. Что в этом божественного и благодатного? Карантинную зону организовали, повырубив и выкорчевав лес вокруг города на два километра, потому что люди пытаются выбраться из города. И им, соответственно, нужно преодолеть два километра чистого поля, за которым стоим мы. Они идут и идут. Каждую ночь кто-то пытается выбраться. И в лесу постоянно крики людей. Их там ловят и частокол растет. Но многие выходят из леса. А у нас приказ – не выпускать и стрелять сразу на поражение. Войти и выйти из карантинной зоны может только спецподразделение группы сдерживания, разведчики. Знаешь, почему такой приказ?

– Из-за… – Антон замялся. – Особенностей в работе радиосвязи. Нет возможности связаться с командованием и доложить. Там же вся связь теперь голубиной почтой.

– Особенностей? – Кардашов почувствовал, что начинает заводиться. – Это не особенности, это… – он замолчал, силясь подобрать слова.

То, что происходило с людьми, пытавшимися воспользоваться рацией или телефоном, до сих повергало его в дикий первобытный ужас. Сослуживец Кардашова, вновь прибывший из учебки молодой паренек, стоял на посту, когда к его вышке вышла большая группа перебежчиков. В панике он схватился за рацию, обязательную к ношению в карауле, несмотря на ее бесполезность. Перебежчики прошли, не встретив сопротивления, а разводящий нашел паренька мертвым наутро. Новобранец штык-ножом вспорол себе живот и выколол глаза. Говорят, ему так повелели голоса, поселившиеся в каналах связи возле Суритска. Перебежчиков к полудню настигла группа сдерживания в заброшенном селе и сожгла заживо из огнеметов.

От воспоминаний Кардашова отвлек голос с заднего сиденья:

– Я знаю, что там со связью. И с беженцами.

– Откуда?

– Жемчуг для маски я собирал на берегу восточнее Вороньего мыса. Если ты знаешь, где это.

Кардашов знал. Он почувствовал, как выступил на спине ледяной пот и вздыбились волосы на затылке. Голос за спиной продолжал:

– Говорят, что море ушло от берегов Суритска. И не возвращается. Нет приливов. Уверен, ты слышал об этом. И это действительно так. Я видел край этого моря, дошел до него по обнажившемуся дну и у кромки воды вознес молитвы богам. Так что можешь не выебываться, капитан. Про Суритск я знаю уж никак не меньше твоего, – Антон положил бледную ладонь на плечо Кардашова, и он на миг увидел…

Бескрайнее ночное небо с хаотично перемешавшимися созвездиями. Далеко на горизонте еле видные огни пожаров в бухте, где лежит город. Тонкая ниточка светлого неба над сопками за городом и черная беззвездная воронка над ним. До самой бухты тускло поблескивает вязкая поверхность, бывшая некогда морским дном. Запах ила и гнилой рыбы смешивается со свежим бризом. А невдалеке плещется черная вода, и у самой ее кромки стоит на коленях закутавшаяся в мантию фигура, вздымает к небу тонкие белые руки, и сквозь плеск над водой плывет гулкое песнопение на неведомом языке.

Иерофант убрал руку, и видение исчезло, а Кардашов еле успел вывернуть руль, чтобы не вылететь на встречку. Отдышался, утер пот со лба. Сердце билось в груди, как обезумевшее.

– Антон, не делай так больше. Понял?

Тот лишь кивнул в ответ.

Когда подъезжали к Муравейнику, Кардашов с неожиданным для себя злорадством отметил, что жрец принялся массировать виски – у него началась мигрень.

* * *

Судмедэксперт, криминалисты и присланный не отошедшим от похмелья участковым молодой лейтенант толпились в коридоре, не решаясь пройти дальше в квартиру, когда Кардашов с Антоном поднялись к ним на лифте.

– Доклад! – отрывисто бросил следователь.

– Соседи ночью слышали крики и вызвали наряд. Никто не открыл. Выломали дверь и вот – увидели, – лейтенант махнул рукой в сторону комнаты. Из-за дверного косяка был виден линолеум на полу, кусок ковра, угол кровати и две голых ноги в потеках крови.

– Так, все понятно. Ну, Антон, твоя очередь. Работай, а мы пока с… Как тебя? – обратился Кардашов к лейтенанту.

– Самойлов, товарищ капитан.

– А мы, Самойлов, соседей опросим.

Жрец опустился на корточки над своей сумкой и начал извлекать из ее глубин всевозможные обереги, лампадки, свечи и пучки трав. Из-под капюшона раздалось еле слышное размеренное бормотание.

Обход по соседям не дал особых результатов, но картина в общем была ясна. Типичная бытовуха. Потерпевшая – Сердюк Вероника Александровна, двадцати шести лет. Проживала в квартире последние три года. Последние несколько месяцев – вместе с сожителем. Про сожителя толком никто ничего не знал – мужик как мужик, не особо разговорчивый, но вежливый, приличный на вид. В ночь убийства никто не видел, чтобы он входил или выходил из квартиры, да оно и понятно – все ушами к стенке прижались, слушая крики, да стенания потерпевшей. Кардашов, и без того смурной, окончательно помрачнел. Никак не мог привыкнуть к этой черте человеческой натуры – человека убивают, а никто не спешит помочь, только наблюдают. Хорошо хоть полицию вызвали.

В квартире пахло ладаном и амброй. Следователь поморщился от едкого запаха. Зеркала были занавешены, везде горели свечи и лампадки, а в дверном проеме, ведущем в комнату, колыхались длинные нити с нанизанными на них косточками и черепками. Антон закончил к его приходу – Кардашов услышал тихое позвякивание вериг на кухне, и тут же зашумел чайник. Криминалисты уже работали вовсю, а лейтенант устроился на стуле в центре комнаты и, высунув от усердия кончик языка, под диктовку судмедэксперта составлял протокол.

– Осмотр спокойно прошел? – поинтересовался Кардашов у лейтенанта.

– Ага, ваш жрец говорит, случай неопасный, взвод упокоения не нужен, можно работать, – ответил тот, не отрываясь от письма.

– Следы борьбы? – спросил на автомате.

Лейтенант растерянно осмотрелся:

– Как видите, в изобилии.

И правда – пол был усеян обломками мебели и осколками битой посуды. Под окном в луже воды, натекшей из вазы, лежал букет цветов. Кардашов, глядя под ноги и осторожно ступая, приблизился к телу.

Белые ноги в синяках, бугорки целлюлита на изрезанных бедрах. Халат, коричневый от крови, распахнут на груди, одна чашечка лифчика чуть съехала вниз. Между грудей поблескивает амулет – маленький рунный камушек. Руки, тонкие и изящные, тоже в синяках, несколько ногтей содрано. Перерезанное горло. Лицо…

Вглядевшись в лицо, следователь вздрогнул. Неприятно так вздрогнул и почувствовал пустоту, ухнувшую в груди. Ноги отказались слушаться, закружилась голова. Он кое-как подошел к кровати и присел на край, не отрывая глаз от лица убитой.

– Эй, как там тебя…

– Самойлов, – недовольно отозвался лейтенант.

– Да, Самойлов, извини, запамятовал… Назови еще раз фамилию и имя потерпевшей.

– Сердюк Вероника.

– Да ну на хер…

Зашуршали нитки в дверном проеме, защелкал жемчуг.

– В чем дело, капитан?

Кардашов поднял отчаянный взгляд на Антона:

– Это не Сердюк. Это Идимешева Аида.

– Уверен?

– Уверен. Я ее на прошлой неделе оформлял. Тело за гаражами нашли на Первомайской, там без тебя обошлось.

Лейтенант, переводя недоумевающий взгляд с Антона на Кардашова, захлопнул папку с протоколом:

– Товарищ капитан. Вы как себя чувствуете? Какая Идимешева? Сердюк Вероника, я говорю – вот паспорт ее на столе.

Кардашов взвился с кровати:

– Где?

Схватил паспорт, открыл и вгляделся в фото:

– Фото, может, и Сердюк. А это, – следователь указал пальцем на тело, – Идимешева.

Жрец шагнул к нему, выставив перед собой открытые ладони:

– Так, капитан, успокойся. Опиши лицо убитой. Что ты видишь?

Кардашов глянул на труп:

– Хакаска. Глаза темные, брови тонкие, выщипанные. На лбу тонкий шрам над левой бровью. Скулы острые, вообще лицо – типичное монголоидное, только кожа очень светлая. Волосы черные, длинный хвост.

Жрец переспросил:

– Точно хакаска? – и, не дожидаясь ответа, скомандовал Самойлову. – Сходи на кухню покурить и экспертов с собой возьми. Дверь закройте.

Когда лейтенант скрылся, Антон, звякнув металлом, подошел вплотную к Кардашову и тихо сказал:

– Пусть выдергивают участкового и заканчивают без тебя. Тебе необходимо передать дело другому следователю. А сейчас поехали к нам в святилище. Надо поговорить.

* * *

Жрец задумчиво мерял шагами свою комнатенку, а Кардашов терпеливо ждал, пока он соберется с мыслями. Наконец Антон заговорил.

– Смотри, капитан, – сказал он, – ты увидел там Идимешеву, которую уже видел мертвой неделю назад. Так?

Кардашов кивнул, и иерофант продолжил:

– А я и все остальные видим Сердюк Веронику. Курносую шатенку с короткой стрижкой. Квартиру я проверил, она чиста. Значит, дело не в квартире. И не в этой убитой, мы-то ее видели нормально. Понимаешь? Расскажи про Идимешеву, что там и как было.

И Кардашов начал рассказывать. Труп Идимешевой в закоулке между заброшенными гаражами обнаружил мелкий пацан. Бегал, играл с друзьями в прятки и набрел на тело. Идимешева Аида Павловна уже пару недель как была мертва на тот момент, но тело не разлагалось. Даже запаха не было. Лежала, прям как живая, в грязном, заваленном мусором закоулке, абсолютно голая на куче своего же тряпья, и только в распахнутом рту копошились, жужжа, мухи. Мальчик рассказывал, что он хотел подойти к телу поближе, да уберегло его от верной смерти лишь то, что Идимешева моргнула. Выжидала, да не сдержалась. Перепуганный пацан, плача и крича, побежал домой и рассказал все родителям. Его отец сходил в закоулок, все проверил и вызвал полицию. Послали Кардашова. Сразу с взводом упокоения. На месте вытащили из УАЗа-буханки клеть с вороном и запустили птицу. Ворон долго кружил над крышами гаражей в лучах закатного солнца, но так и не сел – вернулся к хозяину. Кардашов дал отмашку группе, а сам удалился. Из закоулка долго доносились речитативы молитв, а потом воздух разорвал дикий нечеловеческий вой, неимоверно долгий и протяжный. В итоге взвод упокоил Идимешеву навсегда, потеряв только одного бойца раненым. Было установлено время смерти. Обстоятельства схожие: сожительствовала с мужиком, в одну из ночей соседи слышали звуки ссоры и крики, но наряд вызывать не стали, потому что все быстро стихло. А потом девушку долгое время никто из соседей не видел. Но никто в розыск не подавал, и, если бы не пацан, все могло бы закончиться хуже. Сожителя ее нашли в тот же вечер, что и тело, а в багажнике его машины обнаружили и орудие убийства – веревку, которой он задушил Идимешеву. Сожитель пытался отпираться, но улики были неопровержимые, и его отправили в СИЗО. Там он и повесился на жгуте из простыни через день.

– А как он отпирался? – спросил Антон, когда Кардашов закончил свой рассказ.

– Да как… – следователь пожал плечами. – Как и все. Валил все на другого.

– На кого?

– На ее отца. Мол, это он ее убил, потому что ее душу пожрала Мгла.

– Отец тоже в розыск не подавал?

– Нет.

– Вот странный ты человек, Кардашов, – Антон встал и прошелся по комнате. – Людей презираешь за безразличие, а сам – такое же говно. Взял и прекратил следствие наскоряк. О погонах майора грезишь? Или ленивый просто?

Следователь почувствовал, как лицо налилось краской и подкатило острое чувство стыда, тут же, правда, задавленное гневом.

– А ты меня не суди! – прошипел он, – Я, знаешь, сколько этих бытовых убийств видел? У меня нюх уже! Да тут и нюх не нужен – всегда все одно и то же. Пережрут синьки и режут друг друга! Или душат. Или еще что.

– Подвел тебя твой нюх. На теле у нее другие следы были, кроме как на шее?

Следователь поморщился, вспоминая:

– На спине вдоль позвоночника руны были вырезаны. Какие – не помню.

Жрец покачал головой:

– Ты все-таки идиот, капитан. У тебя ритуальное убийство, а ты его по бытовухе проводишь. Отца нужно найти.

– И что с ним делать?

– Как что? – пожал плечами Антон. – Брать.

– Как я тебе его возьму? Следствие прекращено, дело в архиве!

– Так возбуди его опять, – жрец пожал плечами. – Не мне тебя учить твоей же работе.

– Если подниму дело и выяснится, что это он ее грохнул, мне конец. Уволят. Человек же с собой покончил.

– Может и не покончил. Может отец и его убил.

– Какая разница? Меня все равно уволят. А то и посадят.

Антон склонился над понурившимся Кардашовым. В глубине капюшона мерцали глаза и искрился жемчуг:

– Не доведешь до конца – Идимешеву свою будешь постоянно видеть. На каждой своей мокрухе. А потом и не только на мокрухе. Она доберется до тебя. И тогда тебе не то, что я, даже Отцы культов помочь не смогут. Не то дело ты на тормозах спустил.

– Говорю тебе, дело нельзя возбуждать заново! Никак нельзя! – Кардашов в отчаянии схватился за голову.

Антон долго, пристально смотрел в глаза следователю и сказал:

– А ты не возбуждай. Мы старика с тобой так найдем. Я помогу, если отдашь хакаса мне.

И впервые Кардашов увидел в глазах жреца неподдельный интерес – последнее, что он хотел бы увидеть на этом свете.

* * *

Списанный «Грач» и патроны к нему Кардашов купил у омоновцев. За условку вместо реального срока подговорил угонщика, стоящего у него на учете, найти неприметный микроавтобус. Взял отгул на несколько дней по болезни, жене сказал, что уезжает на рыбалку, и провел вместе с Антоном разведку. Старик жил там же, куда к нему Кардашов ездил в прошлый раз. Дом хакаса, большой и неказистый, словно слепленный из нескольких разных кусков, располагался на территории дачного хозяйства. Все участки и дачи вокруг него пустовали – в этом Кардашов с Антоном убедились, пока старик ездил в город. Можно было действовать.

В условленный день затемно с утра следователь подъехал к ДК и из темного проема вестибюля к машине вышли пять фигур в одинаковых мантиях с капюшонами. Лица четверых скрывали темные маски, вырезанные из дерева, под капюшоном Антона, как всегда, поблескивал жемчуг. Жрец, вопреки своей привычке, сел на пассажирское сиденье. Остальные культисты расположились сзади.

– Значит, смотри, что я пробил по своим каналам, – заговорил иерофант, когда выехали за город. – Отец ее, Идимешев Владислав, старик непростой. Хакасы не принимают учение культов. Христианское тоже, хотя его никто особо теперь не принимает, кроме оголтелых фанатиков и старух – оно от Мглы не защищает, даже скорее наоборот. У них, как и у бурятов с тувинцами, защита построена на смеси шаманизма, буддизма и частично наших культистских элементов с рунами и прочим, появившихся из Суритска. Короче, они верят, что через шаманские анималистические ритуалы на крови и рунах могут слиться с Мглой, не питая ее, а став ее частью. Ну, не кормить чужую силу, а стать ей, понимаешь? И это для них аналог нирваны, окончание круга перерождений в больном и проклятом мире. Так вот отец ее – шаман не из последних в области. И ходят слухи, что сама Идимешева тоже была под стать отцу. Люди говорят, что убил он ее, потому что она сама хотела принести его в жертву Мгле, чтобы в благодарность Мгла дала ей слиться с собой. И еще люди говорят, что через ее убийство старик сам вознесся. Разорвал свой круг реинкарнаций.

Кардашов недоуменно посмотрел на Антона:

– А какие люди тебе это говорят?

– Разные. К нам много кто ходит. Везде свои есть. Ты же мент, не мне тебя учить агентурную сеть наводить.

* * *

К дачному поселку проехали по размытой весенним паводком дороге через лес. Прокрались, потушив фары, узкими извилистыми переулками. Ни одного огонька в окне, ни одного человека во дворе. Когда подъехали к перекрестку, за которым стоял дом старика, Антон приказал остановиться и долго сидел, вглядываясь в темные окна.

– Нас ждут, – сказал он после долгой паузы.

– С чего ты взял?

– Мы чувствуем.

– Мы? Или ты?

Антон покосился на Кардашова:

– Мы. И я, и бойцы.

Кардашов оглянулся на культистов.

– Они тебе ничего не скажут, – раздалось из-за жемчужной маски. – Это боевая ячейка культа. У них обет молчания. Я говорю за них.

Кардашову стало очень неуютно. В этот момент его в полной мере настигло чувство, что он участвует в чем-то крайне неправильном и зловещем, на секунду возникло желание бросить все и уехать прочь из этого дачного хозяйства.

Антон продолжал, не обращая внимания на помрачневшего капитана:

– Бойцы осмотрят дом по периметру, мы подождем в машине. Как окончат осмотр – заходим внутрь, – он оглянулся назад. – Проверить оружие!

В зеркало Кардашов увидел, как боевики достали из-под мантий пистолеты-пулеметы. У двоих были «Кедры», у двоих «Каштаны», сам Антон извлек ПП-2000. Брови следователя поползли наверх от удивления.

– А, оружие у вас… – начал было Кардашов.

– Я не спрашиваю, откуда у тебя ствол? Вот и ты прояви тактичность. – перебил его Антон.

– Я думал…

– Что ты думал? Что мы тут магией воевать будем? – Антон словно читал мысли следователя. – Взрослый же человек. Ты бронежилет взял?

– Нет, – растерянно ответил капитан.

– Я так и знал, – он обернулся назад. – Доставайте. Держи еще наручники, свои в машине оставь, – жрец протянул следователю ржавые БРСы с золотой бляхой на цепочке. – На них печать удержания.

Кардашов кивнул в ответ. Сзади ему подали черный полицейский броник. Он кое-как натянул его через голову, потуже застегнул клапаны. Вроде нормально сел.

Антон скомандовал боевикам:

– Все, начали.

Культисты выскочили из машины и, держа оружие на изготовку, побежали к забору. Пригибаясь, дошли до калитки и по одному юркнули внутрь. Спустя несколько минут один из них показался в переулке и махнул рукой.

– Чисто. Пошли, – сказал Антон.

Пробежали в калитку и быстро пересекли пустой двор, засыпанный прошлогодним прелым сеном. Двинулись вдоль стены дома ко входу в сени. Антон вошел первым, Кардашов следом. Двое культистов двинулись за ними, двое остались на улице. В сенях в ноздри Кардашову ударил смрад разложения. Он проморгался, привыкая к темноте и увидел, что с потолочных балок свисают многочисленные проволочные крючья с насаженными выпотрошенными трупами кошек. Большинство уже иссохло, но было и несколько свежих. Дощатый пыльный пол под ногами был в бурых пятнах и потеках. Антон долго осматривал дверь в жилые помещения и в итоге заключил:

– Защиты нет. Вообще никакой. Заходим осторожно. Не разбредаемся.

Изнутри дом был подобен лабиринту. Куча комнат, хаотично соединенных между собой коридорами и проходами. Везде хлам и мусор. Старик, судя по всему, тащил в дом все, что плохо лежит. Либо готовился к нападению и создал систему укрытий и укреплений. Света не было, и комнаты без окон, расположенные в глубине дома, не освещались, благо Антон с боевиками взяли фонари. Тут и там на полу были разбросаны кости, попалась даже пара человечьих. С потолка на каждом шагу свисали связки трав, длинных черных перьев и хитро переплетенных между собой сухих веточек. По углам коптили свечки и резко пахнущие елеем лампады. Комнату за комнатой, они осмотрели весь дом. Старика нашли на кухне – узкой, длинной и, как и все прочие помещения, заваленной всевозможной утварью. Хакас невозмутимо стоял у плиты, помешивая ложкой кипящее варево. В сторону вошедших даже не обернулся, лишь сказал:

– Даю вам возможность опустить оружие и спокойно уйти. Хорошо подумайте, прежде чем принимать поспешные решения.

Стоявшего за Антоном Кардашова молча оттеснили двое культистов и двинулись вперед к старику, держа его на прицеле. Иерофант сказал:

– Выключи плиту, отойди от нее, встань на колени и положи руки за голову.

Старик никак не среагировал. Боевики приближались к нему мелкими шажками. Один из них внезапно остановился, посмотрел в окно, застыл на секунду и повернулся к нему, вскидывая ствол. Жрец только успел крикнуть: «Ложись!» – и дернуть Кардашова за собой на пол. С улицы раздался треск автоматных очередей, посыпались битые стекла, щепки из простреленных стен, а в пыльном воздухе закружились клочки обоев. Старик же шустро юркнул в проем, спрятанный за висящим на стене ковром. Очередь прошила одного боевика, его отбросило к стене, и он сполз по ней, оставив красный след на кафеле. Трое других успели броситься на пол. Антон рявкнул: «Занять оборону!» – и пополз по битому стеклу вперед вслед за стариком. Кардашов двинулся за ним.

За ковром вправо уходил короткий коридор, в конце которого виднелась еще одна комната. Поднялись во весь рост и осторожно, стараясь не шуметь, двинулись вперед. Когда преодолели половину коридора, из-за угла навстречу выскочил мордоворот с двустволкой. Никто не успел среагировать и звуки выстрелов из обоих стволов слились воедино. Антона, шедшего впереди, отбросило назад на Кардашова. Оба повалились на пол, а человек пошел к ним, перезаряжая ружье на ходу. Кардашов кое-как спихнул с себя обмякшее тело жреца, и едва успел вытащить «Грач» – здоровяк уже взводил курки. Первые три выстрела пришлись противнику в грудь, и он отшатнулся, опустив ружье и недоуменно глядя на расплывающиеся пятна на светлой мастерке. Четвертый выстрел в голову опрокинул его навзничь.

Кардашов пробежал к комнате, собрался с духом и заглянул внутрь. Никого. Комната была тупиковой, в полу зиял распахнутый люк. Позади жрец пришел в себя и поднимался, схватившись руками за живот. Залп разлохматил его мантию, несколько дробинок выщербили жемчуг на маске. Иерофант, кряхтя, расстегнул клапаны на поясе и плечах и половины развороченного бронежилета с глухим стуком упали на пол.

– Ты как? – спросил Кардашов.

– Жив. Вериги уберегли, – Антон подковылял к Кардашову.

Вокруг в доме вовсю шли боевые действия. Автоматные очереди раздавались не только на кухне позади них, – но и в комнатах. Голос Антона сквозь звуки выстрелов доносился словно издалека:

– Прыгай в подпол!

За спиной на кухне что-то гулко хлопнуло, раздался громкий треск, с потолка посыпалась штукатурка. Жрец, поторапливая, подтолкнул следователя, и Кардашов шагнул вперед. Разглядел в полумраке дно подпола и спрыгнул, оказавшись в узком тоннеле. Антон заглянул следом и спустился вниз.

– Ты извини, времени защиту проверять не было, поэтому тебя вперед послал, – сказал он и пошел вперед, прихрамывая.

Кардашов, матерясь, двинулся следом. Тоннель то сужался, то расширялся, уходил вниз или оборачивался подъемом, а за очередным поворотом, когда следователь уже устал идти на полусогнутых, кончился.

Старик дожидался их в обширном зале. Свет множества свечей на полу выхватывал из темноты земляные стены и потолок, схваченные деревянной крепью, и грубо вытесанный мраморный алтарь за спиной старика, покрытый коркой запекшейся крови. Хакас заговорил, и ему вторило эхо:

– Я предлагал вам уйти. Вы отказались. Зачем вы вообще пришли? Вот ты, мент знаешь, зачем?

– Заткнись, – ответил ему Антон.

Кардашов промолчал. Старик лишь пожал плечами:

– Как знаете. Я пытался вас предупредить.

Они приближались к старику, а тот просто стоял, сложив руки на груди.

– Надень на него наручники! – скомандовал Кардашову жрец, держа хакаса на прицеле.

Следователь потянулся за браслетами, и в эту же секунду увидел, как дрожащая в пламени свечей тень старика на стене за алтарем начала расти. Она дрожала, ширилась и тянулась вверх, выпуская длинные протуберанцы. За считанные секунды тень заполнила всю стену и переползла на соседние стены и потолок.

– Чего медлишь? Быстрее, блядь! – крикнул Антон, но Кардашов не мог пошевелиться, завороженно глядя на тень, заполняющую комнату.

Она поглотила свет, и огоньки свечей теперь не освещали ничего, просто мерцали в непроглядной тьме. Старик сделал шаг назад к алтарю и растворился в собственной тени, пропал. В наступившем мраке раздался голос Антона:

– Ну и мудак ты, капитан. Тебе только малолеток по подворотням ловить.

Тьма вокруг них зашелестела, зашипела, заговорила сотней шепотков, но стихла, едва Антон включил фонарь. Белый луч прорвал вязкий мрак и ослепил Кардашова на секунду.

– Как сам? Цел? – не дожидаясь ответа, Антон подошел к следователю и рывком поднял его на ноги. – Пойдем, нужно выбираться, пока шаман нас не прикончил. Держись за меня. Твою мать, хорошо хоть фонарь успели вчера заговорить на рассеивание Мглы. Но надолго его не хватит.

Кардашов, еле переставляя ноги, поплелся за Антоном.

– Что произошло? Что со стариком? – спросил он жреца.

– Старик выпустил через свою тень Мглу и растворился в ней. Хвала богам, он еще слаб, и плохо с ней управляется, но нужно торопиться. Много времени, чтобы освоиться, ему не пона… – Антон осекся на полуслове и остановился, прислушиваясь.

– Слышишь? – обратился он к Кардашову.

– Нет.

В это же миг что-то оттолкнуло следователя в сторону и бросилось на иерофанта, сбив его с ног. Кардашов подхватил с пола упавший фонарь, и луч света выхватил из темноты Антона. Он уже поднимался на ноги, пытаясь дотянуться руками за спину, где извивалось существо, черное, словно вылепленное из смолы, с худым телом и длинными костлявыми конечностями. Оно вцепилось в лицо Антону и силилось сорвать с него маску, но под светом фонаря тварь задымилась, испуская серный смрад, отпустила жреца и пронзительно заверещала, неестественно широко раззявив черный беззубый рот, и Антон, улучив момент, дотянулся до тонкой шеи, сдавил ее и, перекинув через плечо, швырнул тварь на пол.

– Не отводи фонарь от него! – крикнул он.

Существо на полу засучило ногами, пытаясь отползти в спасительную темноту, но жрец придавил его пяткой к полу, вытащил из ножен на поясе длинный трехгранный кинжал и воткнул его твари в живот. Верещание стихло, задергались в судорогах ноги и руки, обрастая черной плотью, вздулся живот, раздалась вширь грудная клетка, и через минуту на полу под ногами Кардашова лежал, поскуливая и держась за кровоточащий живот, старик-хакас. Горячая смола стекала с него, как ртуть, не оставляя на дряблом старческом теле ни следа и моментально впитываясь в земляной пол. Мрак отступил, всосался в жалкую и маленькую тень на полу под стариком. Антон склонился над хакасом:

– Ну что, старый? Допрыгался? Думал, судьбу за яйца поймал? – он поднял взгляд на Кардашова, задумчиво потиравшего висок стволом «Грача». – Ну? Взяли-потащили?

Наверху все стихло. По всему дому деловито сновали с оружием в руках невесть откуда взявшиеся фигуры в черных мантиях и масках из черного дерева. К Антону с капитаном сразу подошли двое, переняли у них старика и потащили его на улицу. Еще один культист с «Калашниковым» в руках вышел из кухни, развороченной взрывом, им навстречу.

– Ваше святейшество, всех перебили, ушли только двое, шестерки. Мы подумали, пусть бегут, разносят вести. Живыми взяли пятерых. С нашей стороны потеряли только двоих. Можем заканчивать?

Антон кивнул:

– Да. Оставляйте пятнадцать человек, остальные по машинам. Выйди на связь со святилищем, пусть шлют капеллана с группой охранения. Часовню православную на востоке отсюда не трогать и не сжигать. Вынесите оттуда все иконы и запускайте отца-осквернителя, пусть готовит помещение. Там развернем новую ячейку. Выполнять.

Кардашову, замершему в недоумении он махнул рукой:

– Пошли в машину, все объясню.

Во двор вышли из кухни, где снесло полстены. На улице двое культистов с дробовиками добивали раненых, корчащихся на земле хакасов. В стылом утреннем воздухе раздавались хлопки выстрелов и щекотал ноздри запах пороха. Еще двое стаскивали тела к поленнице, где навскидку уже скопилось трупов двадцать. Там же молодой послушник, обыскивал трупы, снимая обереги и боеприпасы. Пока жрец со следователем шли мимо, все бросили свои занятия и под стоны раненых и умирающих проводили их взглядами. В машине Антон посидел, собираясь с мыслями и заговорил:

– Насчет самой Аиды Идимешевой я тебе не соврал. Она настолько погрязла во Мгле, что даже после смерти хватило сил являться к тебе. И она продолжала бы являться, питаясь твоим страхом, а потом набралась бы сил и утащила тебя за собой. И хакаса этого так или иначе надо было убирать, не по зубам ему эта сила, и через полгода случился бы тут второй Суритск. Просто попутно с добрыми делами я решил расширить зону влияния культа, потеснив шаманов. Люди мои сидели в засаде, но, думаю, если бы ты знал все заранее, вряд ли бы с нами пошел. А шаманские игры с природой и неназываемыми богами опасны, поэтому и от остальных шаманов все равно надо было избавляться. Согласен со мной?

Ошалевший Кардашов несколько секунд переваривал полученную информацию, наливаясь кровью, а потом сдавленным голосом зашипел:

– Да ты… Ты хоть понимаешь, какую бойню тут устроил? Сюда скоро столько патрулей съедется! ОМОН вызовут! Группу сдерживания!

– Тихо, тихо, тихо! – Антон поднял ладони в примирительном жесте. – Никто не приедет. Поселок пустой. Мирных жителей мы заранее вывезли. Кроме шаманских боевиков, тут никого не было, а чтобы мы не привлекли внимания, около сотни наших послушников держат защиту по периметру поселка. Все в порядке. И конкретно ты, – костлявый палец ткнул Кардашова в грудь, – гарант того, что эта ситуация останется в секрете. Ты, капитан, соучастник преступления, на секундочку. И будешь молчать. А за наше молчание будешь нам помогать. Мы тебя за годик двинем до подполковника, благо связи есть, и будем плодотворно сотрудничать. Согласия твоего не спрашиваю, выбор у тебя, прямо скажем, невелик. Микроавтобус свой оставляй здесь, мои люди тебя докинут до дома. С угонщиком твоим уже разобрались, хорошо, что трепаться не успел начать. А ты в следующий раз выбирай людей понадежнее.

Антон перегнулся через следователя и открыл ему дверь.

– Все. Можешь идти. До завтра обдумай все и приходи в святилище. Ничего страшного не случилось, просто теперь работы прибавится. Но с работой прибавится и денег – мы не жадные. Ступай. За Идимешеву свечку у нас поставишь черненькую, чтоб наверняка. Хотя и так больше не побеспокоит, думаю. Давай, до завтра.

* * *

Домой Кардашова вез молчаливый послушник с АКСУ за пазухой. Следователь чувствовал себя разбитым и опустошенным и лишь безразлично глядел на запыленную стену леса вдоль дороги.

В магазине возле дома взял бутылку коньяка, прошел через детскую площадку, на которую спозаранку уже высыпали шумные ребятишки, и заскочил в подъезд.

Жена что-то готовила на кухне. До Кардашова донесся стук ножа по разделочной доске и запах жареного мяса.

– Привет, Людочка! – крикнул он, но жена не ответила.

Кардашов первым делом пошел в душ и долго отмывался от пороховой и серной гари под струями горячей воды. Размышлял о будущем, и, на самом деле, оно теперь виделось не таким уж и мрачным. Культисты, как ни крути, люди надежные, хоть и отморозки. Да и действительно всегда при деньгах будет теперь. Все лучше, чем бандитов крышевать за спасибо. Как раз пару таких обнаглевших ребята Антона с легкостью отвадят. Тем более подполковника через год пообещали. Не так уж все и плохо. Следователь впервые улыбнулся за это утро. Замотался в полотенце, накинул тапочки, подхватил с тумбочки в коридоре коньяк и прошагал на кухню. Жена стояла спиной к нему, игнорируя его появление. Кардашов хмыкнул, достал рюмку, налил коньяка и опрокинул. Поморщился, занюхал кулаком.

– Любимая, ну ты чего? Обиделась на что-то?

– Нет. Наоборот, даже. Спасибо тебе.

– За что? – удивился Кардашов.

Жена обернулась. Кардашов попятился, запнулся об табуретку и повалился на пол. Она подошла к нему с ножом в руках.

– За свободу. – И Аида Идимешева улыбнулась следователю.

Голод

Луна шла на убыль, а Сашка Шеляга шел убивать отца Паисия. Порыв этот Сашкин был вовсе не внезапным, а взвешенным и выверенным до крупицы, как пуд соли в лавке у косого Ивашки. Многие ночи подряд, пока истончался ущербный месяц, обдумывал Шеляга план смертоубийства и пытался скудным умом охватить и оценить масштаб своего деяния. И с каждой ночью он все сильнее убеждался в своей правоте, потому как не было грешника и богоотступника хуже отца Паисия.

Доподлинно уже было всем известно, что отец Паисий на прошлую Пасху обернулся облезлым медведем и заломал на дальней делянке охотника Никодима. Никодим умер не сразу, а еще две недели трясся в лихорадке от воспалившихся ран, исходя липким потом и красной пеной изо рта. И никто бы не подумал на попа – медведь и медведь – если бы в том же медвежьем облике не снасильничал и не подрал Паисий через месяц на той же делянке Никодимову вдову. Та на смертном одре, готовая отойти к богу вслед за мужем, засвидетельствовала, что своими глазами видела на медвежьей шее позолоченную поповью цепь с поповьим же крестом, подвешенным, вопреки всем правилам, вверх ногами. И это все было лишь началом злодеяний отца Паисия.

В августе небывалые заморозки побили все освященные Паисием посевы. С сентября напал мор на коров, а в октябре одна за другой заболели и передохли все свиньи. Мертвая скотина начинала гнить и смердеть сразу после смерти, не успевая окоченеть. Голод подкрался к деревне и сжал ее в бледный кулак. И если бы только деревню. Не поспела в этом году ягода в лесах, не выметала икру и ушла вверх по течению рыба, стороной обошли окрестные озера перелетные птицы.

Тогда же взялся кто-то таскать редких переживших мор кур по ночам, оставляя в клетях лишь пятна крови и оторванные куриные головы. До первого снега грешили на лису, но едва прошел поздний октябрьский снегопад, обнаружили следы маленьких босых ножек, вереницей тянувшиеся от очереднего разоренного курятника в лес. Охотники, ушедшие по следу, попали в метель и заплутали так, что вернулись лишь через две недели, осунувшиеся и сжевавшие последние кожаные ремни на мешках – лес стоял пустой и гулкий, ни птицы, ни зверя. Лишь хитрый петляющий след вился бесконечной стежкой по белому пологу, убегая от охотников. Двое из ушедшей дюжины, Тарас и Колченог, не вернулись вовсе. Отбились от остальных и сгинули в чаще.

Вместе с зимой пришли ошалевшие от голода волки и повадились рыть могилы на погосте, но те, кто эти могилы обратно закапывал вместе с уцелевшими костяками, поговаривали, что следы на земле не от волчьих когтей, а от самых что ни на есть человеческих пальцев, а следов волчьих вокруг кладбища не нашли. Вообще никаких не нашли.

Над всеми этими напастями черным вороном парил отец Паисий, появляясь здесь и там, строя каверзы, изводя люд. То возьмется роды принимать, заявляя о своем знахарском авторитете, да так примет, что и приплод, и бабу – обоих в могилу. То избу молодоженам освятит, а та возьми и полыхни вместе с молодыми в ту же ночь. А то и вовсе в колодец чей-нибудь водицы святой плеснет, божьей благостью прикрываясь, а колодец возьми и покройся черной плесенью.

Как ни крути, выходило, что отца Паисия всенепременно надобно убивать, и дело это благое и богоугодное. Сашка Шеляга сам себя и подписал на это убийство.

Шеляга был проходимец, пьяница и каторжник. Летом жил в блуде и хмелю, крестьянский труд не признавал, как и вообще любой другой. За каждой юбкой увязывался, да в каждое мужичье рыло норовил кулаком засадить, кроме, пожалуй, своего соседа и собутыльника Кондрата-заики. А выпив, так и вовсе за нож хватался по лихой каторжной привычке. Давно бы его, такого беса, в избе заперли да подпалили, коли бы не был Сашка исключительным охотником, несмотря на несолидный свой возраст. В хорошую зиму до сотни соболей добывал – это не считая птицы и рыбы, которых он волок по весне с зимовьев полными санями. С продажи соболиных шкур он себе оставлял совсем немного – на водку да на необходимый охотничий скарб. Остальные же деньги ссуживал старосте то на постройку школы, то на закуп лекарств, то еще на какое полезное дело. То же и с остальной добычей – себе отложит нужное количество на лето и осень, остальное нуждающимся раздаст или выменяет на помощь какую или на картошку с хлебом. Лето пропьет, сентябрь пропохмелится, а в октябре вновь на промысел.

За что Шеляга на каторге оказался, не знал никто, и каждый твердил разное. Но совершенно ясно всем было, что с каторги он бежал шесть лет назад, а не был амнистирован, как сам говорил. Сплетничали, что ушел он из острога с товарищем в сибирскую тайгу, а в тайге товарища задушил и мясом его кормился, пока по лесам шастал. Врали, конечно. Двоих он тогда в тайге удушил. Одного за другим.

Вот потому и решил Шеляга беса в поповской рясе своими руками извести. За такое дело, виделось ему, все грехи былые перечеркнутся и забудутся, и ждет его рай и благодать, а не снившиеся ночами черти с раскаленными вилами. Потому он и торопился, что знал – не его одного такие мысли мучают, и рано или поздно кто-нибудь в деревне пересилит уважение и благоговейный трепет перед божьим человеком, Сашкин билет в рай перехватит и первый отца Паисия убьет.

Был у Сашки и помимо этого очевидный повод. Вокруг него за месяц четыре хаты соседские погорели сами собой. Кондрат-заика, успевший выскочить из огня в одном исподнем, рассказывал Шеляге под брагу, что за неделю до пожара голоса у него в сенях начались.

– Г-говорили всякое. П-по ночам звали. В-выходи, мол, к нам, Кондрашка, спляшем. З-звали и в д-дверь скреблися, – рассказывал заика, тряся стаканом.

А три дня назад и сам Шеляга проснулся посреди ночи от того, что кто-то скреб дверь в хату ногтями.

Скреб и звал его голосом давно умершей от тифа сестры. Звал выйти в холодный мрак и сплясать с ней в темноте.

Знал Шеляга такие пляски. Сам так шкрябал давно по запертым дверям и просил пустить его на ночь погреться. Все, кто пустил по дурости да жалости, уже давно сгнили в землице. Поэтому Сашка сплюнул, перекрестился и улегся ждать рассвета, а наутро начал готовиться убивать отца Паисия: топор с ножом заточил да в подлеске осинку тонкую срубил и обтесал – в грудину загонять в самый раз.

Вышел из дома, едва смеркаться начало. Односельчане все по домам сидели, носа на улицу не казали. И сил не было от голода, и страх держал крепко – боялись затемно соваться. Шеляга же лишь боялся, что увяжется за ним кто, если посветлу пойдет. В груди у него разогревался злой жаркий комок, и он шел, держа руку на топоре и скаля в темноте зубы. Не тот он человек, чтобы отца Паисия бояться, раз решил его убить.

Оно ведь как – если человека надумал жизни лишить, то и мыслить о нем надобно, как об уже мертвом. Не человек то вовсе, а мешок с костями, мясом и дерьмом. И не убиваешь ты его, а просто мешок этот дырявишь да наизнанку выворачиваешь. Такой философии ни в одной гимназии не обучат, и не каждый разбойный промысел тебя к ней подведет, но с этой философией и спать потом легче. Что человека разделал, что свинью забил и выпотрошил – одинаковые сны снятся. И никакая совесть тебя не потревожит никогда.

И вообще это отцу Паисию бояться полагалось. Пусть и водил он хороводы с чертями в полнолуние, как сплетничали, – да хоть с самим сатаной води, собака! Когда Сашка Шеляга задумывает убить, ему нипочем все, что ни есть. Другое дело, что со времени каторги он никого не загубил, если конечно не считать охотника из соседнего села, что его соболей из кулемок таскал. Но ведь душегубство – такой же навык, как и плаванье. Раз научишься – и на всю жизнь умеешь. Поэтому Шеляга шел уверенно, зло и подзуживал еще себя на ходу, раздумывал, как богоотступник мечтал его извести пожаром и голосами в сенях. А не ими – так разбушевашимся голодом, как и остальных.

Отец Паисий сыздавна жил в стороне от деревни. Поставил себе избушку в лесу, подальше от мирской суеты, как он сам говорил. Или же, чтобы лукавого у себя принимать в гости вдали от любопытных глаз, как говорили теперь все в деревне.

Под валенками тихо поскрипывал снег. Зябкий ветерок забирался под полушубок. Вокруг качали ветками деревья, да казалось, что мелькают вдалеке меж стволами юркие тени. Шеляга подумал было на волков, но волчьих следов в лесу охотники не видали. Значит те, другие, кто могилы ворошил. На миг встали дыбом волосы под шапкой, но Сашка успокоил себя, сжимая крепче рукоять ножа. Ничего, пусть сунутся. Посмотрим, кто кого поворошит.

Деревья поредели, расступились, и Шеляга вышел на поляну. Впереди чернела угловатым горбом изба отца Паисия. Алело маленькое оконце, подсвеченное изнутри. Шеляга ухмыльнулся, присвистнул и тихим кошачьим шагом двинулся к избе.

Дверь в сени распахнулась настежь. На пороге, держа в руке свечку, стоял отец Паисий. Лица его было не видать, но Шеляга ясно углядел его белозубую, истинно отеческую улыбку, когда тот махнул Шеляге рукой – заходи, мол, – и скрылся внутри. Сашка скрипнул зубами, но назад идти было никак нельзя. Задумал – губи. И он пошел ко входу, вытягивая на ходу топор из-за пояса.

Внутри было натоплено до духоты. Пахло жиром и церковными благовониями. Свисали с воронцов пучки душицы и укропа, на бечевках качалось замотанное в тряпицы и подвешенное подальше от мышей сало, поблескивала чешуей вяленая рыба на крючках.

Отец Паисий сидел за столом у дальней стены, лицом к гостю. Он поглаживал пухлой рукой редкую длинную бороду, а над его головой с иконы осуждающе смотрел на вошедшего Иисус. На столе перед отцом Паисием исходил паром горшок с отварной картошкой, поблескивала порубленная луковица, да запотевала принесенная с холода бутыль браги.

– Проходи, Шеляга, – елейным голосом произнес отец Паисий и подмигнул. – Раздели со мной трапезу.

Сашка застыл в дверях. Запах еды, ударивший в ноздри, вмиг выбил из него смертоубийственный настрой. Он как будто только что шел уверенно по гати, но вдруг оступился, ушел с головой да так, что хлебнул болотной жижи и вмиг утратил всю свою уверенность, взбивая густую болотину руками.

В желудке заурчало, затянуло жалобно.

– Чего встал? – голос попа лился в уши, как патока. – Оголодал же поди. Раздал ведь, как всегда, всю рыбу свою и птицу по доброте душевной. А теперь и жрать нечего взамен. Садись, я еще сальца нам нарежу.

Сашка опустил топор, чувствуя, как заходил, забился судорогой пустой живот.

Нельзя колебаться. И поддаваться на уговоры нельзя.

– По какой это доброте? – огрызнулся он. – Ты меня не знаешь, отец. Не про меня доброта.

– Понимаю, – горестно вздохнул отец Паисий. – Ты меня убить пришел. И намерен твердо. А раз намерен – убьешь. А какая разница, сейчас или потом? Выпей да поешь. Остальное позже.

– Ты мне зубы не заговаривай! – крикнул Шеляга, брызжа слюной, и махнул топором. – Меня твоими штучками не обмануть!

Отец Паисий развел руками, удивленно и ласково глядя на Сашку:

– А какими штучками? Ты пришел, я тебя встретил хлебом и солью. Вроде так с гостями поступать положено. Особенно в такое тяжелое время.

– Никакой я тебе не гость, морда поповья!

– Ишь ты! – лукаво хмыкнул отец Паисий. – Так значит, поповья? Или дьяволиная? Так ведь вы про меня три дня тому с Ивашкой переговаривали? Чего рот-то разинул? Думал, я не знаю? Я все знаю, что говорят. Люди всегда говорят одно и то же. Все напасти из-за меня, да? Можешь не отвечать, вижу, что да. Человек тонет в своем незнании, и от незнания греховен. Ибо не способен и не стремится постичь божий замысел. Ищет бога в небе, а волю его вокруг себя. Потому человек не видит того, кто направляет мою руку, и человеку не понять его, ибо он мыслит не как человек. Люди видят голод, и голод по их разумению наслан либо богом, чтобы испытать их волю, либо дьяволом, чтобы сгубить людской род. Люди слышат голоса мертвых впотьмах, и либо то черти говорят их голосами, либо то сами мертвые вернулись из божьего царства или из ада. Люди видят меня, и то ли я божий служитель, то ли сам сатана науськивает меня. Человек никогда не видит третьего, а оно всегда есть, и всегда правильным и правдивым оказывается именно то, чего не видать.

Сашка млел от жары и распахнул полушубок, вслушиваясь в кисельные речи отца Паисия.

– Даже ты, Шеляга, ты жизнь повидал поболее остальных здесь. Должен вроде понимать, что к чему. Грязь людскую видел, мразь всякую, глупости повидал немало. Ты и глаза самого голода видел в тайге, смотрел в них, как в мои сейчас. Сколько лет прошло? Шесть или семь уже? Помнишь те глаза? Помнишь, что открылось в них? Помнишь, что вынес в себе оттуда?

Шеляга пошатнулся.

Он стоит на коленях в холодном сыром мху. Стылый воздух забирается под зипун, царапает немытое тело коготками. Кровь напитывает спутанную бороду. Кусок мяса в скрюченных пальцах, облепленный хвойными иголками, исходит паром. Сашка остолбенело смотрит, как наливается чернотой, скручивается в тугую спираль перед ним глухой еловый сумрак. А в этом сумраке, чужом и враждебном, загораются нездешним светом бездушные пустые буркала.

Кошмар, который он старательно забывал и заливал много лет подряд, топил, душил и выбивал из себя, соткался перед ним из загустевшего воздуха избы и осел на лице мокрой паутиной.

Отец Паисий плотоядно улыбнулся:

– То-то. Вижу – помнишь. Все помнишь, как вчера было. И волю знаешь, что за моей спиной стоит. Но и ты слепой стал от оседлости. Затупилось в тебе лезвие. Давали тебе нести то бремя, что я несу, да ты его не понял и сбросил, как змей шкуру. А теперь оно само сюда пришло, но лежит уже на моих плечах. Я тебя сожру. Ты, как никто другой должен понимать, что жизнь – не божий дар. А то, что вашу деревню постигло – не крестьянские пересуды и кривотолки. Все в жизни стоит на своих местах. А ваши горести, тяготы и судьбы – и подавно предрешены, заверены и неизбежны.

Шеляга почувствовал, как напиталась липким потом рубаха на спине.

Кровь стекает по слипшейся бороде, застывает на губах. Кусок мяса выпадает из рук на землю рядом с еще теплым телом. Темнота вокруг горящих глаз клубится, черными языками обтекает маленькие подрастающие елочки. Стелется по земле, подползая к Сашке и ко второму, который лежит рядом, еще не остывший.

Рукоять топора скользнула в дрогнувших пальцах. Он подался вперед и прошипел:

– Ну-ка повтори, тварь, что ты сейчас сказал?

Отец Паисий сощурился:

– Я сказал, что жребий ваш скорбен. И сказал, что сожру тебя. Сперва тебя, а потом и всех остальных, тех, кто прячется сейчас трусливо по жалким избенкам и чувствует даже сквозь стены то, что придет за ними. Так что сядь и поешь напоследок по-человечески.

Шеляга сделал шаг, поддел топором стол и отшвырнул его в сторону. Под ноги полетел горшок, бутыль с брагой разбилась, окропив валенки каплями. Сашка навис над отцом Паисием, неподвижно сидевшим на месте. Лезвие ножа прошло сквозь поповью бороду и упелось в горло. Отец Паисий поднял на Сашку насмешливые глаза.

В нос бьет запах прелой хвои и листьев. Запах древесной смолы и утренней таежной сырости. Запах тел людей и зверей, гниющих в таежной земле. Сумрак клубится, и стынет кровь в жилах и кровь на руках. Сашка кричит, но не слышит своего крика в пустом безмолвном лесу. Он вскакивает и бежит прочь, рвется сквозь подлесок, спотыкается, падает в ручей, поднимается, снова бежит, не разбирая дороги.

Шеляга стиснул зубы. Нож в руке едва уловимо дрогнул. Один вдох и…

Над головой зашуршало на занавешенных воронцах.

На затылке встали дыбом волосы от незримого присутствия чего-то там, наверху, и рука с ножом замерла. Отец Паисий ощерился. Что-то упало на голову Шеляге. С головы на плечо, а оттуда – под ноги. На Шелягу глядела с пола стеклянным глазом оторванная куриная голова.

Христос на иконе скалил заточенные зубы в свете лучины.

Отец Паисий нырнул в сторону, дернул Сашку на себя за грудки. Двинул коленом в пах, и боль мигом поднялась с низа живота и ударила в горло волной тошноты. Сверху, с полок ему на спину кто-то спрыгнул, вцепился ледяными руками в волосы и повалил на пол. Сашка заскулил от злости и удивления. Крутанулся, переворачиваясь на спину, но тот, второй, оказался ловчее. Вывернулся из-под Сашки и юркнул в сторону. Шеляга рванулся вскочить, но боль скрутила его узлом, и он опустился обратно, а с губ закапала на доски наполнившая рот слюна. Съежился, как ребенок, на боку, поджав ноги. В штанах от удара словно распух горячий, жгучий ком.

Отец Паисий пнул в сторону выпавший из Сашкиных рук топор, поднял с пола его нож, убрал за пояс и стоял теперь над Шелягой, самодовольный и благостный, а у его ног…

Сын отца Паисия помер еще в августе. До четырнадцати годков не дожил. Шеляга тогда сам помогал рыть могилу и спускать гробик. Мальчишка лежал в том гробу, мертвый и бледный. А теперь он сидел на корточках совсем рядом, абсолютно нагой, а от того еще более бледный, синюшный вовсе, и невообразимо костлявый. Из-под слипшихся от холодного трупного пота волос на Шелягу глядели белесые мутные глаза. Мертвый поповий сын склонил голову набок, как любопытная собака, однако лицо его никакого любопытства не выказывало. Оно не выказывало вообще ничего.

– Помнишь сынка моего? – спросил отец Паисий. – Вижу, что помнишь. Скоро и остальные подойдут.

Словно в ответ на эти слова Сашка услышал раздавшийся вдалеке в лесах вой, как будто бы выл волк. Вой тянулся и дрожал, а в такт ему дрожала боль в перебитых Шелягиных чреслах. На глаза навернулись слезы.

Отец Паисий указал мальчишке на лавку у стены. Тот, не сводя глаз с Сашки, бесшумно прокрался к лавке на четвереньках и забрался на нее с ногами. Покрутился, устраиваясь, и уселся, поджав ноги с черными обломанными ногтями под себя.

– Не вздумай дернуться. Лежи, как лежишь. Чуть что не так – сын тебе горло перегрызет.

Мертвец растянул при этих словах губы, обнажая тонкие, как иглы, черные зубы, открыл рот и сказал голосом Сашкиной сестры:

– А потом спляшем.

Шелягу вырвало желчью.

Отец Паисий снял подвешенный к стропилам кулек, размотал его и извлек на свет обезглавленную куриную тушку.

– А будешь хорошо себя вести, – продолжал отец Паисий, принявшись ощипывать курицу, – я тебя мучить не буду. И сыну не дам. Сам заколю, быстро и легко. Ты этого заслуживаешь. Награда такая тебе от меня будет. Такого душегуба во всем мире искать – не найдешь.

– Кто бы говорил, – прохрипел Сашка.

Отец Паисий строго погрозил пальцем, облепленным пухом:

– Вот этого не надо. Я братьев своих не убивал, коли на то пошло. А сын мой, – взмах руки в сторону лавки, – сам умер. Своей смертью, что бы у вас там ни говорили.

Слова отца Паисия словно обдали Шелягу ледяной водой.

– Ты откуда про братьев знаешь?

– Ты слушаешь, а не разумеешь. Я знаю даже то, что ты забыл. И как ты старшего своего живьем в землю закопал за то, что из-за него мать руки на себя наложила. И как младшего на суку вздернул за то, что он рупь у тебя украл. И как потом разбойничать пошел по хуторам. Мне все рассказывают. Мое знание – оно даже не свыше. Свыше ничего не видно уже давно, бог ослеп от старости, а с людьми и не говорил никогда. Мое знание из самой земли. А земля – вот она, прямо под ногами. Везде. Все ваши шаги помнит, все деяния в себе хоронит. Я сказал – лежи не шевелись!

Поповий сын взвился с лавки, одним прыжком вскочил Сашке на грудь и прижал его к полу, придавливая к груди руку, потянувшуюся за пазуху за колом. Глаза, творожистые, как свернувшееся молоко, оказались совсем близко. Щелкнули у носа черные зубы, и пахнуло нестерпимо падалью и свежими потрохами. Сашка почувствовал, как внутри зарождается еще одна волна пустой судорожной тошноты.

Вновь раздался вой, его подхватил еще один голос. Волки так не воют, отстраненно подумал Шеляга, борясь с подступившей рвотой и избегая смотреть в глаза мертвецу. Не воют, ей-богу.

– Я воткну тебе нож между ребер, – сказал отец Паисий. – А потом, когда ты умрешь, опалю тебя, как свинью. Я буду жрать твое мясо сырым, а твои кишки, печень и сердце отдам тем, кто скоро придет. Они уже не могут питаться курицами да мертвечиной из могил. Твою голову я отнесу в лес и подам тому, кто направляет мою руку. Тому, кто зрит весь ваш род с самого его появления, а теперь пришел вас пожинать. Мы сожрем вашу деревню. Всех. Одного за другим. А потом и те деревни, что вокруг. И пойдем по всему свету, сея мор, неурожай, голод и страх.

Он бежит, покуда хватает дыхания, а потом и дальше, не замечая острую резь в груди, слабость в ногах. Далеко за спиной остается поляна с голым мертвым телом. С мясом.

Отец Паисий отряхнул перья с рук, вытащил Шелягин нож из-за пояса и с хрустом разрезал тушку на две половины. Одну кинул сыну, и тот ловко поймал ее, ухватил двумя руками и впился в сырое мясо, как в краюху хлеба. На лицо Сашке закапала куриная кровь.

За окном вновь раздались чьи-то скрипучие шаги.

– О, уже здесь! – радостно воскликнул отец Паисий, идя к двери. – Совсем изголодались, так быстро добежали. Все, Сашка, готовься и не держи зла.

Сашка не успел испугаться. Он не успел даже понять, что сейчас умрет. Он лишь лежал и остолбенело смотрел, как мертвец, сидящий у него на груди тянет зубами сырую куриную шкуру, рвет ее и глотает куски, не жуя.

Отец Паисий открыл дверь. Радость на его лице сменилась удивлением, а из темноты сверкнули зубьями вилы и вошли отцу Паисию в живот. Дернулись обратно. Снова воткнулись – уже в грудь. Обратно – и в горло. Отец Паисий осел на колени, хватая рукой воздух, и неуклюже упал на бок. Заелозил ногами, размазывая натекающую кровь по доскам, но вновь мелькнули вилы и пригвоздили его к полу.

Мертвый попенок отбросил курицу и замотал головой, глядя то на Сашку, то на вошедшего с мороза в избу Кондрата-заику. Раззявил черный рот в безмолвном крике, оттолкнулся от Шелягиной груди, метнулся к остолбеневшему заике, отпихнул его с дороги и скрылся в ночи.

Кондрат осел на пол, ошеломленно глядя вслед мертвецу и неистово крестясь. Шеляга поднялся на ноги, морщась от боли. Онемевшая правая рука болталась безвольной плетью, и по ней начало растекаться тягучее нудное покалывание. Сашка подковылял к двери, захлопнул ее и накинул засов. Обернулся на мертвого отца Паисия и с досадой пнул его в живот.

– Теряю хватку, – сказал он Кондрату.

– Ч-что? – Кондрат лишь поводил вокруг ошалелыми глазами.

Шеляга скривился. В нем уже много лет крепла уверенность, что Кондрат заикается не от того, что его в детстве на ночь в подпол запирали, а от врожденного тугоумия.

– Что ты здесь делаешь, говорю? – Сашка принялся рыскать по полкам над лавкой. Выпить. Если выпить, притупится боль. И приглушится дикий воющий ужас внутри.

С полок посыпались пустые кадушки, оплывшие свечные огарки, черствые хлебные корки и потрепанные книжицы.

Сашка чувствовал, как ужас пухнет внутри, трясется под ребрами, и тряска эта отдавалась в пальцы, делавшиеся все менее послушными. Да где же? Не могла у него всего одна бутылка быть.

Ужас, копившийся внутри, поднялся до самого горла, забился за кадыком, и Сашка понял, что смеется. Надрывно и визгливо, по-бабьи всхлипывая. Он смеялся и чувствовал, как трясутся ноги, не в силах держать весь этот ужас, разросшийся в нем и рвущийся теперь наружу. Чувствовал, как сам он сгибается от смеха пополам, не успевая содрогаться телом за сотрясающими его толчками.

Смех оборвался так же внезапно, как и начался, оставив лишь две мокрые дорожки на щеках. Шеляга поднял глаза вверх. Пальцы крепко сжимали солдатскую фляжку, а внутри фляжки что-то тяжело булькало. Водка. Никто, даже такая гнида, как отец Паисий не держит в такой фляжке простую воду.

Шеляга приложился к фляге. Водка ошпарила горло, встала в нем шершавым комком и тут же провалилась внутрь, опаляя все на своем пути. Он утер рот рукавом. Кондат затравленно глядел на него, косясь то и дело на вилы, все еще воткнутые в тело отца Паисия.

– Что ты здесь делаешь, еще раз спрашиваю? – повысил голос Сашка, чувствуя, как водка разогналась в пустом желудке, как загорелись щеки и грудь.

– Д-да за тобой же пошел. Ув-видал, что ты с топором сюдой намылился, сам с-собрался и следом д-двнул.

Шеляга зло улыбнулся:

– Билет мой в рай утянуть захотел?

– Какой б-билет?

Сашка лишь махнул рукой и бросил ему фляжку:

– Да никакой. Все одно утянул, даже если не хотел. Надо идти в деревню. Всех поднимать. Вооружаться. Скоро за нами придут.

Кондрат попрехнулся водкой и закашлялся:

– К-кто придет?

Шеляга поднял с пола топор, убрал за пояс, присел над отцом Паисием и принялся разжимать поповьи пальцы на рукояти своего ножа:

– Не знаю, кто. Сынок его придет, вон. Видал же сынка? То-то. А с ним еще кто-нибудь. Надо вместе держаться, иначе не сдюжим, – он вырвал нож из мертвой руки. – Бери вилы, пойдем. Успеть надо. Тогда, может, будет мне еще один билет.

Снег лежал синим покрывалом в свете луны, синее же небо было расчерчено черными ветвями. Сашка и Кондрат бежали, неуклюже ступая по снегу, переваливаясь с ноги на ногу в тяжелых отсыревших валенках. Пар поднимался из раззявленных ртов, валил из распахнутых полушубков, тянулся струйками из широких рукавов. Шеляга чувствовал, как режет от бега в груди, как тяжело ступают ноги. Кондрат хрипел и ухал в нескольких шагах позади. Сашка не сразу заметил, как тот затих, и пробежал еще немного, пока не понял, что не слышит топот заики за спиной. По спине поднялся склизкий холодок.

Кондрат стоял шагах в двадцати, задрав голову вверх, и вглядывался в чернильную мглу леса.

– Ты чего? – позвал Шеляга.

– Т-тихо! – поднял руку Кондрат. – Ты с-слышишь?

Сашка навострил уши.

– Ветер шумит. Идем!

Кондрат покачал головой:

– Нет. Нету в-ветра.

Холодок враз обхватил спину ледяным панцирем. Шеляга втянул ноздрями водух. Ветра не было. Он чувствовал это задубевшей кожей лица, которую не обжигало более морозное дыхание.

В чаще, не более чем в сотне шагов раздался переливистый тоскливый вой.

– Бежим! – и Шеляга рванул вперед.

Кондрат, до этого еле поспевавший, тут же обогнал его.

Вой раздался ближе, ударил прямо в лицо.

Их отсекали, шли наперерез. Сашка увидел краем глаза мелькнувшую слева меж стволами тень.

– Братик, спляши со мной! – заходились хохотом и тряслись черные ветки.

Впереди уже мелькнули огоньки деревни. когда Кондрат застыл на бегу, как вкопанный. Шеляга налетел на него, сбил сног, повалился сам, чудом не напоровшись на вилы, и оба они покатились кубарем по снегу. Сашка тут же вскочил, сплевывая снег и утирая лицо, подхватил Кондрата и рывком поднял его на ноги. Кондрат уставился Сашке за плечо. Челюсть его заходила ходуном пуще обычного, и он, не сумев вымолвить ни слова, указал дрожащим пальцем за спину Шеляге. Шеляга обернулся.

Слева из-за деревьев на тропинку, сгорбившись, по-собачьи перебирая черными ступнями и ладонями, медленно вышел на четвереньках голый человек. Он повернул восковое, омытое лунным светом и обрамленное спутанными колтунами лицо к ним. Тарас. Тот что пропал в лесу осенью. Справа, поодаль за ним, вышел Колченог, а на спине у него сидел, покачиваясь, как в седле, мертвый попенок.

Тарас запрокинул голову и из его глотки раздался гулкий грудной вой. Колченог помедлил и подхватил, тонко подвывая.

Шеляга взревел и бросился вперед.

Вой оборвался. Тарас метнулся в сторону и, увернувшись от топора, юркнул Сашке за спину. Шеляга услышал, как хекнул позади Кондрат, схватившись с мертвым охотником, но обернуться и помочь уже не сумел, потому что подле него одним длинным прыжком очутился Колченог. Сашка вновь занес топор, но Колченог кинулся ему под колени и повалил на спину, а попенок навалился сверху и обвил Сашку ногами в поясе. Прямо перед лицом клацнули зубы-иголки, но Шеляга зарядил попенку в скулу локтем, следом добавил кулаком, и мертвец слетел с него кубарем. Сашка забарахтал ногами, отползая, но Колченог сграбастал его под колени, притянул к себе и саданул в отбитый пах когтистой пятерней. Сашка взревел. Ослепнув на миг от боли и не думая, выставил перед собой топорище. В дерево тут же впились зубы, метившие в открытую шею. Колченог зарычал, вцепился Шеляге в лицо, рванул влево, вправо, раздирая когтями кожу. Сашка из последних сил оттолкнул его от себя, а когда ощеренная слюнявая пасть снова устремилась к его шее, коротко ударил в нее обухом.

Влажно треснула челюсть. Колченог взвигнул, отпрянул, заелозил, засучил ногами, и Шеляга, извернувшись, рубанул ему топором под ребра. Тот скатился набок, завертелся на снегу, замельтешил, пытаясь подняться на четвереньки. Но теперь уже Шеляга навалился на него сверху, уселся на живот, не давая встать. Хрипло дыша, он вытянул из-за пазухи кол, направил острие в рану от топора и налег всем весом. Кол с хрустом раздвинул ребра, вошел в плоть на две пяди, и Колченог мелко задрожал всем телом, заскулил и тут же стих.

Сашка поднялся на ноги, потянул кол обратно, и тот вышел с мокрым чмокающим звуком. Не успел Шеляга распрямиться, как справа метнулся к нему очухавшийся попенок, растянулся в прыжке, раззявив черный рот, но налетел на выставленный кол. Острие пропороло тонкую кожу, пробило нутро, вышло со спины, и мертвец обмяк, утягивая за собой на землю Сашку.

Шеляга успел встать на одно колено, когда услышал шаги за спиной. Кол вытащить времени уже не было. Его схватили за воротник, дернули вверх, и он поднялся, развернулся и не глядя полоснул ножом.

Кондрат попятился от него. За спиной заики извивался пригвозденный к дереву вилами Тарас. Кондрат обхватил руками свою шею, а между пальцев струилась и исходила паром в холодном воздухе кровь.

Сашка посмотрел на нож в своей руке. Кондрат осел перед ним на землю и медленно завалился на спину. Снег вокруг его головы начал стремительно чернеть.

Морозный лесной сумрак перед лицом Сашки сгустился, налился чернильной темнотой, и в этой темноте вспыхнули угольками, разгорелись и запылали нездешним чужим светом бездушные буркала.

Шеляга закричал. И бросился бежать.

Хлестали по лицу ветки, на голову сыпались шишки и падали слежавшиеся шапки снега, но Сашка не обращал на это внимания. Он мчался сквозь лес, ломая наст, проваливаясь по колено и совсем не разбирая дороги.

Он выбивается из сил. Дыхание вырывается изо рта сиплым свистом. Руки налиты свинцом, и он не в силах их поднять. Ноги заплетаются одна за другую, но он все еще бежит. Огибает буреломы, шлепает ногами по болотине, и в каждой тени ему мерещится холодный взгляд. Он поднимается на очередной пригорок, скатывается со склона, вконец обессилевший, встает и ломится вперед сквозь густой кустарник. Продирается, путаясь в ветках, хрипя и рыча, мечется, оплетенный по руками и ногам. Ревет медведем, прет, уже не понимая, шагает ли он или рухнет сейчас, не сумев переставить ногу. Вырывается из цепких, царапающих пут, делает шаг и падает, оступившись на мшистом камне.

Шеляга поднялся, утирая с лица снег онемевшими от мороза холодными пальцами. Дыхание клокотало в груди, он не успевал выдохнуть, как снова силился вдохнуть. Перед глазами качались радужные круги.

Перед ним, посреди крохотной полянки лежит белое обнаженное тело, разметавшееся и выставившее к небу красные истерзанные внутренности.

Перед ним на снегу лежал застывший Кондрат. Натекшая из перерезанного горла кровь образовала вокруг головы черный нимб.

А за телом поднимается с земли и свивается в человеческую фигуру с горящими глазами лесной мрак.

Он был наг, но его нагота словно источала сияние. Словно вся та темнота, что соткала его, прошла через его глаза и, очистившись, обратилась во свет.

Он мягко ступает босыми ногами по мху.

Лицо его, обрамленное нежными кудрями, словно всегда было знакомо Шеляге. Эти раны на лбу, на ладонях и стунях, эти мягкие и кроткие черты, это сквозящее в каждой морщинке смирение и всепрощение.

Он шагает к Сашке и кладет ему два пальца правой руки на лоб.

Шелягу вновь охватило, закружило в водовороте это дурманящее, опьяняющее чувство. Он словно вернулся домой к любящему и так долго ждавшему его отцу. Он почувствовал, как от от самых пяток до кончиков волос по его телу пробежало тепло. Как захлестнули его волной, смывающей всякую скверну, любовь, покой, благодать…

…и голод. Сашка опускается на колени, поднимает оброненный кусок мяса, впивается в него зубами и начинает жрать. Откусывает большие куски, жует их, и кровь, наполняющая рот, кажется ему амброзией.

Шеляга оторвался от тела Кондрата и поднял взгляд наверх. На него смотрели горящие неземным огнем глаза. А ниже разошлись в улыбке чувственные губы, обнажив ряд острых заточенных зубов. Раздался голос, тихий, глубокий и ласковый:

– За моей спиной, там, откуда я пришел, никого не осталось. Лишь пустые леса, города, да села. Поведешь ли ты меня вперед? Понесешь ли мое слово людям.

И Сашка начинает рыдать и трясти кудлатой головой. Он целует ему ноги, молит его пощадить, отпустить, ибо не вынести ему такой крест ни за что, никогда в жизни.

И Шеляга, чувствуя, как шатается вокруг него умирающий, съежившийся от страха мир, засмеялся, радостно и легко.

Он поднялся с колен, скинул с себя одежду, ибо не было более греха, который он мог бы ей утаить. Потянулся, хрустнув плечами, и понял, что не ощущает холода. Подошел к Тарасу, тихо поскуливавшему у дерева, дернул на себя вилы, высвобождая его. Тарас тут же кинулся к Сашкиным ногам. Прильнул, зажимая рукой рану в животе, и принялся облизывать измазанную в крови Шелягину ладонь.

И они втроем пошли вперед по тропинке, туда, где в сереющем предрассветном сумраке горели огни деревни.

Пробуждение

Каждый вечер охотники точили ножи и кормили духов, подливая в костер водку и бросая куски хлеба. Но старые ритуалы, пережившие сами народы, которые их породили, не давали результата – зверя не было. Старые широкие тропы располосовывали горные хребты, но по этим тропам уже давно не ходили бараны. Лишь валялось повсюду высохшее баранье дерьмо, виднелись полустертые отпечатки копыт, встречались редкие деревца с содранной бараньими рогами корой да попадались время от времени оплывшие от дождей заброшенные лежки.

Они переходили с хребта на хребет, кряхтя под тяжестью рюкзаков, матерясь из-за натертых винтовочными ремнями плеч и покрикивая от боли, когда на исходе дня начинало сводить ноги в очередном подъеме. День за днем, уже полторы недели они то сваливались по крутым распадкам и руслам ручьев в кишащие мошкой долины, то поднимались по зыбким серым осыпям и протискивались через частоколы скальных останцев к вершинам гор, чтобы сверху часами рассматривать открывавшиеся взору цирки и плато. Смотрели, покуда глаза не начинали болеть от изломанной паутины скальных осколков и унылой бурой палитры замшелых камней.

Вечерами становились на ночлег, стараясь выбирать место повыше, чтобы спастись от мошки и комаров, но насекомые доставали даже на продуваемых всеми ветрами вершинах, и Степану начинало казаться, что в этих горах и нет никого, кроме жужжащего гнуса и их троих. На самом деле, Степан уже жалел, что согласился на эту охоту. Барана планомерно выбивали много лет, и теперь все тяжелее было найти достойного трофейного зверя. А уж такого, как просил заказчик, – и в лучшие годы нелегко добывали.

Сюда не вели дороги, не добивала мобильная связь, и даже самые отчаянные туристы редко забредали в такую глушь. Единственной ниточкой, протянувшейся, к цивилизации был спутниковый телефон, и каждый вечер перед сном Басурман звонил по нему в поселок, ютившийся на востоке, где горные хребты обрывались и скатывались в пойму широкой извилистой реки. Басурман выходил из палатки, долго сидел на камнях, раздраженно чесал наползавшую на самые скулы черную бороду, ожидая, пока появится связь, а потом общался с вертолетчиками, которые забросили их в горы и должны были забрать вместе с трофеем:

– Алло! Алло, бля! Михалыч, слышишь меня? Да связь говно. Нет, не нашли пока. Нет. Прогноз какой? Дождь? Когда? Надолго затянет? Блядь. Не, не надо, мы тут перештормуем. Не. Все нормально. Нет зверя, вообще ничего не видели. Да. Завтра в то же время. Все, спасибо! Семье привет передавай.

А наутро они снова выходили на маршрут, и хребты для них сливались в единое целое, замыкались кругами, и опоясывались туманами, превращаясь в серый сумрачный лимб.

Слава охотника бежала впереди Басурмана уже долгие годы и заказчик, конечно, обратился сперва к нему, вроде как даже лично прилетел из Москвы договариваться. Ну а Басурман уже пришел к Степану с Угаром с предложением присоединиться. Клиент просил найти пятнадцатилетнего барана, шкура нужна была целиком – на чучело. На вопрос Степана, почему сам клиент не желает охотиться, Басурман лишь пожал плечами – хрен их, москвичей, разберет. Наверное, просто чучело закажет у таксидермиста, да за границу загонит. Или у себя поставит. Неважно, главное, что платит.

– Сам я, мужики, не вытяну, – объяснял Басурман. – Если и возьму его один, то все равно хуй утащу. И вдвоем тоже рисково – идти далеко придется, поиск долгий будет. Надо втроем. Если найдем барана – один трофей обратно потащит, двое припасы делят. Бабки – об колено, поровну на всех. Вы парни опытные, втроем точно управимся.

Угар-то сразу вписался – молодой, жилистый, как карибу, сил много, круглые сутки может по горам скакать. А вот Степан еще долго раздумывал – и жирком заплыл, да и колени к тридцати пяти уже не те стали, суставы подразбились и ныли на погоду непрестанно. А тут вроде бы и деньги соблазнительные маячили, но и шансы на успех призрачные. И вот теперь, когда заканчивались припасы, когда все вымотались и озлобились, а не видать было даже самок с ягнятами, сомнения только крепли. Да и успел Степан подзабыть, каково это охотиться со старыми компаньонами – уже через три дня начало раздражать буквально все. Десять лет ходил с ними, и каждый год зарекался еще раз идти. А тут пару сезонов отдохнул от скитаний по горам, и вымылось из памяти, какое это испытание. Угару за его вечные непонятные ухмылки и шуточки хотелось прописать в морду, а Басурману – и вовсе по горлу полоснуть, в частности за оглушительный раскатистый храп по ночам.

– Я уже и забыл, как эта сволочь рокочет, – ворчал Степан, застегивая перед сном спальник, а Угар лишь скалил зубы в темноте и цыкал языком.

В довершение ко всему, на десятый день Степан почувствовал, что заболел. Он так и сказал товарищам:

– Похоже, пизда мне.

Басурман обеспокоенно вскинул бровь:

– Темпер?

– Ну. Кости ажно ломит под вечер. – Степан смахнул со лба крупные бисерины пота.

– Колеса есть?

– Не брал.

– И я не взял, я тут не болею в горах.

Со слов Басурмана вообще всегда выходило, что он был рожден горами и для гор, и это еще сильнее раздражало Степана. Он скривился, как от зубной боли.

Из-за спины, лениво растягивая слова, подал голос Угар:

– Потерпи до лагеря, у меня там есть таблетки. Выпьешь, ёбнешь водки, с утра свежий будешь. – Степан был уверен, что Угар издевательски щерится.

– Дойти еще надо, – пробормотал он в ответ.

К вечеру они спустились с отрогов к реке, рассекавшей на два серо-зеленых ломтя широкую долину. На берегу белели две больших брезентовых палатки – жилая и складская – и отсюда, из базового лагеря, они выходили до этого на поиски на восток, приближаясь к поселку, и на юг, а теперь завершали трехдневный западный маршрут. Угар убежал вперед – расконсервировать лагерь, кипятить воду и накрывать на стол. Степан же лежал на склоне, тяжело дыша и проминая пальцами пульсирующую мышцу на ноге. Рядом курил Басурман, усевшись на валуне.

– Не по годам уже, конечно, эта охота, – пробурчал под нос Степан.

Басурман выпустил в небо струйку дыма:

– Да ну, какие тебе годы. Я в тайге шесть лет прожил безвылазно, и ничего, не разваливаюсь.

– Ай, не пизди! Прожил, ага. От ментов шкерился по сопкам возле города. Отсидел бы с большим комфортом.

Басурман лишь пожал плечами. Покосился на чугунные тучи, кравшиеся с юга:

– Ты, давай, отлежись. Похоже, непогода будет. Угар с тобой посидит, поухаживает. А я на пару дней на север сбегаю на разведку, гляну, что да как.

– Один, что ли? – спросил Степан, и тут же мысленно выругался. Он и так знал ответ.

– Ну, а что, – задумчиво тянул Басурман. – Один я всяко быстрее пойду, чем с кем-то из вас. Мне и еды меньше надо, я только перед сном ем. И пройду побольше, и посмотрю получше. Увижу барана – или по рации выйду, или сам за вами мотнусь.

– Как милосердно с твоей стороны.

Басурман лишь гоготнул:

– Ты лучше выздоравливай, подъебщик. Надо будет, и с температурой пойдешь.

* * *

Ветер трепал палатку, гнул стойки, задувал в печную трубу так, что приходилось распахивать настежь полог, чтобы выпустить дым. В унисон ветру дождь барабанил картечью по тенту. Потолок потек в первый же день, и Степан, стуча зубами и дрожа, помогал Угару натягивать тарп, который то и дело вырывало из рук ветром. Теперь сверху не капало на спальники, но брезентовые стены оставались такими же мокрыми изнутри, и чадящая сутки напролет печка никак не могла высушить палатку. На натянутом шпагате висели сырые вещи без какой-либо надежды просохнуть, а земля под ногами раскисла и превратилась в топкое болото. Угар закидал пол стланиковыми ветками, но и они постепенно погрузились в грязь. Печь топили тоже стлаником – в долине не росло ни единого деревца, зато сплошь и рядом виднелись зеленые колючие кусты. Уже на второй день Угару приходилось бегать за дровами за сотню метров от палатки – стланик сгорал моментально, и Угар рубил его практически безостановочно, лишь отогревая иногда руки над гудящей печкой.

Степан ворочался в мокром насквозь спальном мешке, еле теплом от жара его тела. Вставал он только лишь, чтобы нагреть чайник, да и то пока Угар, почерневший от усталости и злости, не набрал ему сразу три термоса кипятка – газ тоже подходил к концу. Когда Степан порывался помочь товарищу с дровами, тот лишь цыкал языком и говорил:

– Давай-ка, блядь, лежи. Еще сдохнешь, не дай бог. – И Степан послушно укутывался обратно в спальник.

На третью ночь дождь стих, перешел в морось. Унялся ветер, и Степан лежал в непривычной тишине, слушая, как шелестит растянутый на веревках тарп над крышей и тяжело дышит во сне Угар. Тогда-то и вернулся Басурман.

Он пришел перед рассветом. Тихо расстегнул молнию входа и, еле слышно ступая, зашел в палатку. Первым проснулся Угар и пихнул локтем Степана в бок. Степан сощурился в темноте, пытаясь разглядеть Басурмана, но видел лишь его силуэт, словно среди сумрака палатки разлилось густое чернильное пятно. Степан услышал, как ударился об землю брошенный в угол рюкзак и клацнул затвор винтовки.

– Я видел следы, – сказал Басурман. – Самец. Один. За два дня дойдем.

– А самого его видел? – спросил Степан.

В темноте сверкнули зубы – Басурман улыбнулся:

– Мне и не надо. Самец старый. Осторожный, – скрипнул стул, и вслед за рюкзаком полетели сапоги. – Держится на одном хребте. Там много чаш, переходит из одной в другую. Кормится. Прячется. Мы его возьмем. Выходим к полудню.

Зашуршала одежда. Степан покосился на Угара. Тот пожал плечами. Что-то было не так. Степан не мог понять спросонья, что именно. Тяжелая голова гудела, мысли липли друг к другу, и никак не удавалось ухватить хоть одну из них.

– А чего по рации не вышел?

– Не брала. Далеко отсюда. Хребты закрывают.

Шорох одежды стих, и черный комок отправился вслед за сапогами.

Степан наконец поймал мысль. И от этой мысли ему стало очень неуютно. Настолько, что захотелось поскорее запахнуться с головой в мокрый, вонючий, но такой теплый спальник. Но вместо этого он спросил:

– А ты сюда шел ночью? По темноте? – и, словно боясь собственного простого вопроса, добавил. – Или неподалеку дождь пережидал?

Он увидел, как сгорбившийся на стуле Басурман повернул к нему голову.

– Нет. Не пережидал. Я все время шел.

– Ночью?

– Ночью.

Басурман стянул носки и трусы и пошел к выходу из палатки. Прожужжала молния, и Степан увидел, как бледное тело выскользнуло на улицу. Ветер, словно играясь, трепал полог входа, а Степан не мог оторвать взгляд от Басурмана, застывшего у входа и омываемого мелкими дождевыми каплями. Басурман стоял, разведя руки и глядя куда-то вдаль. Глядя на север.

* * *

Степан снова проснулся уже под утро. На этот раз от тишины. Нет, все так же моросил дождь, все так же шелестел под ветром тарп, все так же трещала печка. Но эти звуки были словно не естественные, а записанные на пленку, плоские и искусственные. Будто бы, пока Степан спал, звуки тайком соткали полог, за которым укрывалась осязаемая пустота, глубокая и гулкая. От ощущения этой пустоты, всасывающей в себя все пространство вокруг, было тяжело дышать, а в груди разгорался панический жар.

Степан лежал, не шевелясь, и всматривался в разлившиеся по палатке тени. Он сосредоточился на дыхании, силясь унять молотившее в груди сердце. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Спокойно, спокойно. Вдох. Выдох. Теперь медленнее…

Рядом шмыгнул носом Угар. Степан повернул голову. Угар тоже не спал. Он округлил запавшие глаза, вскинул брови и повел подбородком, указывая за плечо Степану, туда, где лежал Басурман. Степан не стал оборачиваться, лишь кивнул в ответ.

Басурман не храпел. Басурман и был этой пустотой, и от него тянуло холодом, как если бы в его спальнике лежал мокрый стылый камень.

* * *

Они уходили все дальше на север. Сначала поднимались вверх по пересохшему ручью, и палатки в долине за спиной становились все меньше и меньше. Басурман шел в полусотне метров впереди, указывая дорогу и осматривая окрестности, а Степан с Угаром плелись поодаль. Точнее, плелся только Степан. Угар шел уверенно, пружинисто, перепрыгивал с камня на камень, быстро перебирал ногами, карабкаясь по осыпям, и помогал забраться товарищу.

Глаза щипало от пота, кровь била молотком в висках, надсадно ухало под ребрами сердце. Степан то и дело останавливался и глядел вверх на зазубренный срез гривки, к которому уверенно карабкалась маленькая фигурка – Басурман ни разу не остановился на отдых.

Вскоре они перевалили через хребет, по пологой седловине перешли на следующий и двинулись под самой гривкой по набитой тропе. Серый скальник под ногами сменился рыжим, тот – снова серым, а хребет все тянулся и тянулся на север, словно длинный узловатый палец, и там, вдалеке, упирался в сизую хмарь неба.

Дождь остался позади. Сквозь серую пелену над головой проглядывало белое солнце, и оно казалось сияющей дырой, ведущей в безрадостный холодный мир. Степан с Угаром крикнули Басурману, чтобы подождал, и остановились переодеться. На вершине дул холодный ветер, но он дул от Басурмана, а не к нему, и можно было переговорить.

– Что с ним, как думаешь? – спросил Степан, стягивая мокрое термобелье, и подставляя ветру бледную кожу, вмиг покрывшуюся мурашками.

– Хер его знает, – пожал костлявыми плечами Угар. – Может, ёбнулся окончательно.

– Что ёбнулся – понятно, нормальные люди по горам ночью не ходят.

– И под дождем голые тоже вряд ли стоят на холодрыге. Надо винтовку у него забрать.

– Ага, пойди, забери, я посмотрю… – Степан расстегнул рюкзак. – Блядь! Носки забыл.

– На, у меня с запасом тут. Ты спроси, может, просто понести ствол? Ну, типа помочь хочешь.

Степан сплюнул под ноги:

– Сам спроси. Я ж еле иду, заподозрит.

Угар кивнул в ответ:

– Пойдем поближе. Сейчас все будет.

Он махнул рукой Басурману, подзывая к себе, и сам пошел навстречу. Степан закинул за спину рюкзак с повязанной поверху курткой и двинулся следом.

– Старый! – крикнул Угар. – Ты не устал все на себе волочь? Дай ствол хоть понесу, передохнёшь.

Басурман, так и не сдвинувшийся с места, лишь покачал головой. Его голос, несмотря на ветер, было слышно очень отчетливо:

– Если увидим барана, надо сразу бить. Я впереди, мне и стрелять. Можешь взять консервы у меня с рюкзака.

Угар неразборчиво ругнулся, но не отступил:

– Ну, увидишь да заляжешь. А мы быстро подскочим. Давай, хули, натирает только!

Басурман не ответил. Он лишь снял с плеча винтовку, следом скинул рюкзак, открыл клапан и начал выбрасывать на землю к ногам Угара жестяные банки.

– Свое оружие я несу сам.

И их снова нагнал дождь.

* * *

На ночь на одной из седловин разбили маленькую палатку, которую тащил Степан. Сменили термобелье, закинули мокрое в ноги и улеглись вплотную друг к другу, слушая стук капель по тенту и бесконечный ветер.

Степан долго не мог уснуть. Он был измотан, просто до изнеможения, но сон не шел. В спину даже сквозь каремат и спальник впивались острые камни, а в голове бились мысли, истончившиеся за день, словно галька под волнами прибоя. Что с Басурманом? Почему он не храпит? Почему он почти не говорит? Почему он шел ночью? Как он шел ночью? Что с Басурманом? Почему он не храпит?..

Справа сопел Угар, но по дыханию Степан понимал, что он точно так же не спит и ворочает у себя в голове точно такие же мысли, перекидывает их одну через другую и старается прогнать, чтобы уснуть. И боится засыпать.

Слева не доносилось ни звука. Басурман дышал – его спальник еле заметно поднимался и опускался, но дыхания не было слышно. Степану отчего-то представилось на секунду, что тот лежит с открытыми глазами, смотрит в подрагивающую стену палатки. И скалит зубы. Но Степан этого не видел и не мог видеть – Басурман лежал на боку, спиной к нему.

Степан набрал полную грудь воздуха и медленно выдохнул. Все это херня. Скоро все закончится. Завтра к вечеру, если повезет, они возьмут барана. Край – послезавтра. И все. Останется только вернуться назад, собрать лагерь и вызвать вертушку. И домой. С деньгами. И никакой больше охоты. Никаких гор. Завтра. Или послезавтра.

Слева прожужжала молния – Басурман расстегнул спальник. Зашуршал, выбираясь. Пополз к выходу. Степан скосил глаза вправо и встретился взглядом с Угаром.

Басурман распахнул вход, выскользнул в тамбур. Снова звук расстегивающейся молнии – полез на улицу.

– Поссать пошел, – прошипел Угар.

– Ага.

– Хули «ага»? Ствол!

– Что?

– Ствол, блядь, разряжай!

Степан протянулся к винтовке Басурмана и отщелкнул магазин. Дрожащими потными пальцами ссыпал патроны к себе в спальник. Прислушался, но не услышал ничего, кроме дождя и ветра. Примкнул магазин обратно и улегся, как ни в чем не бывало.

– В стволе проверил? – шепотом спросил Угар.

– Он не держит патрон в стволе.

– Ты-то, блядь, откуда знаешь?

– Ну, никогда не держал.

– А сейчас?

– Давай без паранойи.

– Да какая, на хуй, паранойя? Он нас натурально порешить может! Ты не видишь, что ли, что у него фляга засвистела?

– Что-то он долго ссыт.

– Что?

– Долго ссыт, говорю.

– Ну так иди глянь!

– А хули я?

– А кто?

– Ты иди!

– Ну на хер!

– Сука.

Степану вдруг показалось, будто сквозь шум дождя он услышал шорох снаружи. Буквально в полуметре от своей головы, прямо за тентом. Как будто под чьей-то ступней зашуршали камни. Как будто кто-то присел рядом с палаткой, слушая их разговор.

Где-то вдалеке пророкотал камнепад. Вспыхнула молния. Степан нашарил в темноте и нацепил на лоб фонарик:

– Пойду гляну. Может, заблудился.

Басурмана он увидел, как только выбрался из палатки. Луч света выхватил из темноты бледную фигуру, и Степан не сразу понял, что Басурман абсолютно наг. Он стоял метрах в десяти дальше по хребту, а его одежда лежала разбросанная вокруг и напитывалась дождевой водой, струившейся меж камней. Басурман глядел вдаль, на север, приложив к уху спутниковый телефон. Степан сделал неуверенный шаг к товарищу, поскользнулся на раскисшем мху и замахал руками, пытаясь поймать равновесие.

Басурман обернулся к нему и опустил руку с телефоном. Бледные бескровные губы растянулись в улыбке.

– Ты видишь? – спросил он, перекрикивая дождь и ветер.

– Пошли в палатку! – махнул рукой Степан. – Пойдем, простынешь, блядь!

– Ты видишь? – повторил Басурман и протянул руку вперед, указывая на укутанный мглой хребет.

– Что вижу?

Не надо подходить к нему. Не стоит. Что-то случится. Что-то поганое. Не надо подходить.

Степан двинулся к Басурману, щурясь от капель, летевших в лицо.

– Пошли в палатку, долбоёб!

Фонарь замигал и потух. На плечи опустилась темнота, рассекаемая струями дождя. Степан сделал еще пару шагов, споткнулся, упал на одно колено, тут же поднялся и обернулся, пытаясь разглядеть в темноте палатку, но тьма обволакивала все вокруг, и Степан едва мог увидеть собственные ладони, поднеся их к лицу. Он заметался и попытался позвать Угара, но из пересохшего от страха горла вышел только нечленораздельный хрип.

Голос Басурмана раздался прямо из-за левого плеча:

– Смотри! – холодные пальцы обхватили голову Степана и с силой повернули туда, где во мгле угольным пятном вырисовывался тянущийся на север хребет. – Смотри! Ты видишь свет?

И Степан увидел. Он увидел сквозь воду, заливающую глаза, сквозь кромешную пелену ночи, сквозь стену дождя и неразличимые во мраке косматые тучи, свисавшие с небес. Далеко, на самой кромке небосвода, наливалось беззвездной темнотой и пульсировало черное пятно. Оно ширилось, заполоняя горизонт, выпускало ленивые протуберанцы и расползалось на юг, как клякса на листе бумаги. Пустота за пологом ночи, дождя и туч.

И эта пустота сияла.

Степан не мог понять, как, но чернота словно светилась изнутри, пронизывая все вокруг лучами, и не давая при этом ни капли света, и ему было больно глядеть на нее, как если бы он пытался сквозь бинокль смотреть на солнце в безоблачный прозрачный день. Сияние заполнило все небо, и уже не было ни туч, ни темноты, ни дождя. Лишь бесконечная сияющая пустота над головой, чужая, далекая и холодная.

– Свет, – сказал Басурман. – Он ответил нам. Он помнит нас. Мы не одни.

Из-за спины выбился луч света и донесся лязг затвора, а вслед за ним и крик Угара:

– Отпусти его! Стрелять буду!

И мир окончательно померк. То ли сам по себе, то ли в голове у Степана.

* * *

Степан очнулся в палатке от того, что его трепал за плечо Угар. Приподнялся на локтях, отбросил накинутый сверху спальник и охнул от холода, охватившего все тело, когда сырая ледяная одежда прилипла к коже.

– Ты в порядке? Давай вставай. Ёб твою мать, только ж выздоровел. – Угар подхватил Степана под локоть и помог сесть.

От этого движения тут же заныли застуженные суставы, и Степан вскрикнул.

– Сколько времени? – спросил он.

– Утро. Семь, – поглядел на часы Угар. – Я тебя еле затащил сюда, извини, что переодеть не смог, сил уже не хватило.

Степан пополз к выходу и выглянул на улицу.

Дождь закончился. Небо над головой было все еще затянуто облаками, но сквозь облака пробивался тихий солнечный свет. Степан поглядел на север. Туда, где ночью разливалось над горами черное сияние.

– Где Басурман?

– Убежал. Я шмальнул, конечно, но не в него. А он деру дал.

– С такими друзьями и врагов не надо. Куда он двинул?

– Извините, не сказал, – язвительно скривился Угар.

Степан выполз наружу. Кряхтя, нагнулся, вытащил из тамбура рюкзак и принялся вытаскивать содержимое:

– Он ночью по спутнику звонил. Может, вертолет вызвал? Пошли на базу.

Угар расхохотался:

– По какому спутнику? Телефон без батареи. Аккумулятор в кейсе у него в рюкзаке.

Степан, хмурясь, выпрямился. Обошел палатку, глядя под ноги. Телефон валялся на земле рядом с одеждой Басурмана. Гнездо аккумулятора пустовало.

– Значит, он ушел дальше на север. Надо за ним. Сворачиваем лагерь.

Угар не ответил и не двинулся с места. Степан оглянулся на него и вопросительно вскинул бровь:

– Чего ждешь?

Угар поднял перед собой ладони в примирительном жесте:

– Ты меня, конечно, блядь, извини, но я за этим ебанатом не пойду. Кто знает, что ему в голову стрельнуло, и где его теперь искать. Я на такую дичь не подписывался. Я возвращаюсь на базу и тебе советую. Ну его на хрен.

Степан кивнул. Далеко не факт, что Басурман ушел дальше на север. Не факт, что удастся его найти и тем более догнать. Не факт, что его вовсе медведь не сожрал уже.

– И еще – сказал Угар. – Он голый ушел, прикинь. Там пиздец, что в башке, походу. Вот шмотьё его валяется…

Он ответил нам.

– Голый дебил сейчас скачет по горам, – продолжал Угар. – А нам его ловить? И где? Это тупо…

Он помнит нас.

– …он уже на полпути до города может быть!

Мы не одни.

Степан посмотрел на небо. На гривку, тянувшуюся вдаль и терявшуюся в серой рассветной дымке. На соседние хребты, похожие на обломки костей, торчащие из рассеченной кожи. На Угара, растерянно крутившего смоляной вихор на затылке.

– Он ушел на север, – сказал Степан. – Я иду за ним. Винтовку свою возьму, а Басурманов ствол и палатку тащи на лагерь сам.

* * *

Он шел по тропе, набитой тысячами бараньих копыт под кромкой хребта. Тропа то уходила вверх, то ныряла вниз, повторяя ломаные изгибы седловин и пиков. Временами сквозь осыпь вырывались наружу изъеденные ветром пальцы скальных останцев, и тогда Степан карабкался по скалам, чтобы не терять время, ища дорогу в обход. Далеко внизу по левую руку зеленела узкая полоса долины и где-то там, за переплетением стланиковых ветвей, журчал ручей, а за долиной вздымался соседний хребет, такой же серый и бесформенный, как тот, по которому шел Степан. Иногда Степану казалось, что он смотрит на зеркальное отражение своей гривки и вот-вот увидит самого себя там, вдалеке, карабкающегося на очередной подъем.

Солнце встало в зените, и его свет омывал Степана, грел голову под скатанной шапкой. Тропе не было видно конца, она уходила вдаль, истончаясь и теряясь среди камней и обломков скал, а сами эти камни и обломки складывались в хаотичную мозаику, от которой рябило в глазах. От усталости возникало чувство, будто это не он сейчас шагает по горам, будто не его тело переставляет одну за другой натруженные ноги. Или будто это вовсе и не горы. Будто они появились не из недр самой земли. Будто все вокруг когда-то очень давно упало с неба. Будто кто-то рассыпал эти камни и скалы взмахом гигантской ладони. Рассыпал, чтобы скрыть что-то, таящееся внизу, под покровом земли. Чтобы спрятать что-то от чужих глаз.

С каждым шагом все тяжелее было дышать. Все больнее натирал плечо ремень винтовки. Все сильнее тянул вниз набитый рюкзак. Все жарче горели стертые ступни. Все бледнее и бледнее становились вымывающиеся мысли, прыгавшие где-то в глубине черепной коробки.

Что вообще произошло с Басурманом за эти два дня? Куда он забрел, когда ходил на разведку, и что там увидел? Почему он вернулся таким странным? Что это вообще было прошлой ночью? Действительно ли он пошел на север? Что стало с Басурманом? Почему он не храпел? Каким он вернулся? Что на самом деле изменилось в нем? Куда он пошел? Что на севере? Что с Басурманом? Куда он пошел? Свет. Что там на севере? Где Басурман? Ты видишь свет? Что ждет на севере? Что с Басурманом? Ты видишь свет? Что на севере? Он ответил нам. Что на севере? Мы не одни. Что на севере…

И когда все мысли, что одолевали Степана, сократились до одной короткой мантры, когда слова этой мантры потеряли смысл и стали просто набором букв, когда глаза покраснели, и веки опухли от заливавшего их пота, когда пересохшее горло болело от каждого вдоха, когда ток крови заглушил рокот ручья внизу – тогда Степан увидел первую вещь.

Это был ботинок. Коричневый кожаный ботинок. Мужской. Поношенный, но вполне целый. Он лежал посреди тропы, и вокруг не было никого, кто мог бы его оставить. Ни единого следа. У Басурмана такой обуви не было. Он ушел вообще без обуви.

Степан долго сидел прямо на тропе, курил и разглядывал ботинок. Смотрел, как по потрескавшейся коже ползает одинокая мошка, привлеченная запахом человеческого пота. Когда кончились сигареты, он поднялся, обошел брошенную обувь и продолжил путь.

Метров через сто он наткнулся на второй ботинок. Следом за ним – на куртку, а уже через километр вся тропа была усеяна одеждой так, что не было видно самой тропы. Брюки, свитера, кроссовки, туфли, женские блузки, футболки, нижнее белье – все многообразие одежды пестрело под игривыми солнечными лучами, сохло на камнях, и уже невозможно было ступить так, чтобы не поставить ногу на чью-то брошенную вещь.

А потом тропа забрала вверх и перевалила на другую сторону хребта.

Степан уложил рюкзак между камней, скинул карабин, дослал патрон, проверил запасной магазин в кармане и россыпь патронов в другом, вздохнул и крадучись стал подниматься, поминутно прислушиваясь.

Тропа сваливалась с хребта в цирк, окольцованный двумя пологими отрогами. Выходя на хребет, Степан сперва пригнулся, а затем и вовсе пополз по-пластунски, чтобы его силуэт не вырисовывался на фоне неба.

Барана он увидел сразу, как только выполз на вершину. Зверь стоял буквально в нескольких десятках метров ниже по склону, перетаптываясь на набитой лежке. Баран смотрел вниз, куда-то на дно цирка, но Степан и со спины понял, что это тот самый зверь, о котором говорил Басурман. Горделивый, крупный, тонконогий, с широкой грудиной, круглым налитым брюхом и толстой шеей. Оба его рога, покрытые древесной смолой, были обломаны на самом излете витков, но Степан и так видел, что барану, по меньшей мере, лет пятнадцать. Шкура его, в отличие от сородичей, была не бурой под цвет камня, а темной, как бездонное ночное небо. И на этой шкуре не было видно ни единой мушки, которые обычно кружат вокруг зверей жужжащим назойливым облаком.

Степан осторожно, стараясь не шуметь, подтянул винтовку и прижался щекой к прикладу, держа зверя на прицеле. Он ждал, когда баран повернется боком. Рано или поздно он повернется. Наверное, лежал после кормежки и услышал что-то внизу, вот и поднялся. Сейчас успокоится и будет укладываться обратно. Он обязательно повернется.

Баран пошел вниз по склону. Он шагал все быстрее и быстрее, а потом и вовсе перешел на бег и скрылся за складкой спуска. Степан выматерился, вскочил на ноги и побежал следом.

Он остановился на кромке складки, вскинул винтовку, пытаясь поймать в прицел скачущего прочь зверя. Закусил губу от напряжения, щелкнул флажком предохранителя. И опустил оружие, не веря собственным глазам.

Внизу были люди. Сотни людей. Они усеивали подножья отрогов, теснились на крутых берегах бегущего с ледника ручья, стояли вплотную на самой шапке ледника – так тесно, что за их телами не был виден снег. Они просто стояли и смотрели вверх, обнаженные и недвижные. Мужчины, женщины, старики, дети – все те, чья одежда осталась лежать на тропе позади Степана.

Степан снова поднял винтовку. Подкрутил прицел, настраивая кратность, и навелся на столпившихся внизу. Он переводил прицел от одного лица к другому, и все сильнее хотелось бежать прочь, пока держат ноги, все жарче наливался в паху страх, все сильнее сводило от ужаса ребра. Люди смотрели на него.

Его отвлек стук копыт о камни. Баран поднимался обратно. Он замер напротив Степана, не дойдя десятка метров, и склонил голову набок, изучая пришельца. Степан медленно перевел ствол на барана. Тот всхрапнул и ударил землю копытом. Мотнул башкой, не сводя глаз с противника. Снова ударил копытом. Фыркнул и склонил голову, выставив вперед выщербленные от множества схваток основания рогов.

Степан выстрелил, и выстрел прокатился по чаше цирка, отражаясь от стен. Зверь сделал неуверенный шаг вперед, а на втором шаге его колени подломились, и он рухнул на землю. Заскреб задними лапами, силясь подняться, но жизнь уже покидала его сквозь рану в грудине. Баран завалился на бок, из пасти тонкой темной струйкой полилась кровь, и он покатился вниз по склону. В наступившей тишине слышались лишь шуршание оползающей вслед за телом осыпи и перестук рогов о камни.

Степан снова перевел прицел на людей внизу.

Сотни пар глаз смотрели на него. Безучастно. Безразлично.

Небо остановило свой бег над котловиной цирка. Голубой полог побледнел, словно на выцветшей фотокарточке, и за ним вытянулась в спираль воющая бездна.

Сотни ртов раскрылись, и недвижный воздух раскололся от единого голоса:

– ОТВЕТЬ, ТЫ ВИДИШЬ?

И люди двинулись вверх по склону – туда, где стоял Степан. Они делали первые шаги неуверенно, словно только учились ходить. Они спотыкались, падали на острые камни, и камни окрашивались вишневым. Никто не помогал упавшим подняться, но они сами вставали на ноги и продолжали карабкаться вверх. И они карабкались все быстрее и быстрее, как будто их тела вспоминали нечто давно забытое и погребенное под годами неподвижности и бездействия. Как будто они проснулись после долгого, векового сна. Степан бросился прочь.

– ТЫ ВИДИШЬ МЕНЯ? – билось в стенах цирка эхо. – Я ЗДЕСЬ. Я ЖДУ.

Он бежал по тропе, по которой шел сюда утром, спотыкаясь и путаясь в брошенных вещах, а из-за хребта слышался грохот осыпающихся камней. Степан достиг первого скального отрога, где обрывалась тропа, полез наверх, обдирая ладони об острые края трещин и, забравшись на широкий уступ, обернулся.

Волна обнаженных людских тел вспенилась на гривке и, не успев остановиться, обрушилась вниз. Люди падали и катились, раскраивая черепа и ломая кости. На первых упавших валились следующие, а на них новые и новые, и этот снежный ком нарастал и катился вниз, только набирая скорость. Люди перемешивались, перемалывались в этой давке, и к подножию сползали уже не отдельные изломанные тела, а розово-белая мешанина из того, что когда-то было людьми. Никто из них не издал ни звука, и эхо доносило лишь влажные удары, хруст костей и треск лопающихся сухожилий. Немногие выжившие бились в последних судорогах, силясь подняться, но тут же скрывались под валом новых тел.

Степан сидел и смотрел, как склон усеивается трупами, и чувствовал, как внутри начинает дрожать и вибрировать зарождающийся смех.

Небо над ним вытянулось в глубину, свернулось спиралью, и в центре этой спирали пульсировала темнота.

Сотни глоток издали восторженный вой:

– Я ЗДЕСЬ, ОТЕЦ. Я ЖДУ. Я ПРОБУДИЛСЯ.

Те, кто шел следом за первой волной, выскочили на тропу и бросились по ней вслед за Степаном. Их ступни, изрезанные скальником, оставляли красные следы, и вскоре вся тропа под их ногами окрасилась в багровый. Они приближались, и Степан вскинул винтовку, уже не понимая, что и зачем он делает.

Первый выстрел сразил бегущего впереди мужчину, сплошь покрытого синими татуировками, того отбросило назад, под ноги остальным, и остальные втоптали его в камни. Вторым выстрелом Степан попал в ногу толстой женщине с всклокоченными волосами, и та, нелепо взмахнув руками, свалилась с тропы, заколыхалась, перекатываясь, и ее голова раскололась от удара о камень ниже по склону. Третий выстрел выбил затылок парнишке лет пятнадцати, и его худосочное тело просто столкнули вниз. Ни один из бегущих не замедлил шаг.

Еще один выстрел. Еще. Плечо заныло от отдачи. Сколько патронов в магазине? Щелчок. Кончились. Запасной, где запасной? Так, этот нахуй! Лязг затвора. Выстрел. Что с ушами? Гудит. По щеке бежит горячее. Выстрел. Заклинило. Блядь! Да заряжайся ты, сука! Выстрел! Еще два патрона, и все. Останется только россыпь. Успею зарядить? Нихуя не успею. Выстрел!

Мимо пролетела тень. Следом за ней еще одна. Снизу один за другим донеслись два глухих шлепка. Степан поднял голову наверх. Не все пошли по тропе. Часть людей двинулась по хребту, и теперь они ползли вниз по отвесной скале к уступу, на котором сидел Степан. Еще один человек сорвался со скалы и, падая, размозжил голову о край уступа.

Степан дрожащими руками вдавил винтовку в плечо. Волна докатилась до скалы, и первые ряды уже начали карабкаться вверх. Еще два выстрела, и два бледных тела скатились вниз. Первые преследователи замедлились, но по их спинам уже карабкались те, кто шел позади.

Степан закинул винтовку за спину и бросился дальше по уступу, пытаясь одновременно потными пальцами набить патроны в опустевший магазин. Оглянувшись, он увидел, как наверху среди бледной паутины тел, опутавшей склон, мелькнуло лицо Басурмана, и Степан окончательно потерял над собой контроль. Животный ужас, до этого сковывавший его разум и тело, схлынул, уступив место горячей ярости. Он отбросил магазин, отвел затвор, загнал патрон в ствол и вскинул винтовку. В сетке прицела тут же появилось знакомое лицо, пустое и безжизненное, вперившееся черными глазами в Степана. Степан взревел и не услышал собственный выстрел.

Пуля ударила рядом с Басурманом. Степан взвыл от бессильной злобы, но тут же осекся, услышав новый звук. Это был даже не столько звук, сколько тонкое, на самой грани восприятия, ощущение. Где-то под ногами, под серой каменной толщей утекал песок.

Ярость вновь сменилась страхом, горячая удушливая пелена сжалась до размеров комка в животе, и этот комок враз остыл и покрылся ледяной коркой. Скала осыпалась.

Степан бросился прочь, уже не думая о преследователях. Шорох песка усиливался, камень под ногами дрожал, и в глубине скальных трещин уже были видны стремительные серые ручейки.

Уступ сузился и оборвался, и Степан, не замедляя бег, прыгнул вперед, туда, где из-под карниза вновь выныривала тропа. Приземлился на ноги, и правое колено полыхнуло болью. Степан вскрикнул, но тут же продолжил ковылять вперед, опираясь на винтовку. К шороху за спиной добавился скрежет ползущих вслед за песком скальных обломков, а потом эти неуверенные звуки исчезли, поглощенные оглушающим рокотом камнепада. Степан обернулся и увидел, как вся скала, закрывавшая полнеба, поползла вниз по склону, обваливаясь и осыпаясь. Огромные блоки отслаивались от стен вместе с повисшими на них людьми и плыли вниз среди стремнины из камней и песка. Сверху на них рушились новые и новые обломки, погребая под собой всех тех, кто шел вслед за Степаном, а потом все исчезло в облаке пыли. Степан неожиданно для самого себя тонко хихикнул и уселся на тропу, завороженно глядя, как поднимаются в небо серые клубы.

Когда пыль осела, воспаленным глазам Степана предстала лишь широкая морена, протянувшаяся языком аж до самого ручья далеко в долине. Он еще посидел, всматриваясь в мешанину камней, но нигде не увидел ни следа человека. На краткий миг ему показалось, будто вдалеке среди серой палитры виднеется белая рука. Он глянул в прицел и понял, что ошибся. Тогда Степан равнодушно пожал плечами, встал и похромал к базовому лагерю.

Он шел, глядя под ноги и используя винтовку как костыль. Озадаченные куропатки, пролетавшие мимо, смотрели на странного человека, бормочущего что-то себе под нос, и тревожно перекликались в вечернем небе. Степан не обращал на них внимания. Когда день сменился ночью, а та – серым рассветным сумраком, впереди на тропе показался человеческий силуэт, и до ушей донесся голос Угара:

– Степан! Ты жив? Пиздец. Я думал, накрыло тебя! Грохот стоял, аж на лагере слышно было! Я пытался вертушку вызвать, но трубку никто не взял. Звонил ментам и в МЧС поселковый, но там тоже глухо.

Степан тихонько прыснул. Весь поселок сейчас лежал далеко у него за спиной, погребенный камнепадом, но Угар не мог этого знать.

– Ты Басурмана видел? Сам цел? – Угар остановился, в его голосе послышались тревожные нотки. – Степан? Ты чего?

Вместо ответа Степан сделал еще несколько шагов, вскинул винтовку и выстрелил Угару в голову. Передернул затвор, разряжая, и пошел дальше. Он перешагнул через Угара и двинулся на юг навстречу разгорающемуся дню.

Степан долго сидел за палаткой на берегу реки, глядел в темные воды, а над головой в зияющей бездне одна за другой загорались далекие ледяные звезды и складывались в неведомые, неизвестные созвездия. Он смотрел в воду и видел те недосягаемые глубины, что открылись его взору в небесах позапрошлой ночью. Те, что мерцали сейчас у него над головой. Теперь он глядел в них без страха, потому что нет смысла бояться того, что любит тебя. Того, для кого ты лишь дитя, заплутавшее в темноте, которую по ошибке принимаешь за жизнь. Степан силился вспомнить своих друзей, но их лица оплывали и выцветали в его голове. Остатками разума он желал, чтобы Басурман или Угар вышли из палатки и позвали его по имени, но он и сам уже не помнил собственного имени, а потом и это желание ослабело и убежало вниз по течению.

Справа раздался стук копыт. Баран склонился над водой и долго пил, задумчиво шевеля губами после каждого глотка. Шерсть на груди его блестела там, куда ударила пуля. Баран поднял глаза на Степана, и во взгляде его клубилась та же пустота, сошедшая с небес. Глаза барана показывали Степану те же картины, что и пенящаяся у берегов вода. Степан видел, как баран, ковыряя копытом землю в бесплодных попытках добраться до воды, откопал то, что давно спало, погребенное под камнями, упавшими с неба. Видел, как зверь вышел среди бела дня в поселок и шел по улицам, а люди бросали свои дела и шли вслед за ним. Видел, как все они поднимались за бараном в горы, бросая одежду и преклоняя колени перед тем, что стояло неизмеримо выше всего людского, того, что было старее космоса. Видел, как пробудившиеся люди молили того, кто надел личину зверя и вел их за собой, принять их в свои объятья. Видел, как вышел к ним Басурман, и как он бежал обратно, неся в себе частицу увиденного. Слышал хор голосов, говоривший с Басурманом по спутниковому с отсоединенной батареей и по выключенной рации.

За спиной рокотали горы, осыпаясь и оползая в долины. Хребет за хребтом, отрог за отрогом они сбрасывали песок, камни и скалы, обнажая белую пульсирующую кожу. Под бескрайним бледным пространством бугрилась плоть, пробуждаясь ото сна. В долинах вспучивалась и расползалась влажными ломтями земля, а в образовавшихся разломах распахивались бездонные рты, и из этих ртов лился единый голос, взывавший к отцу.

Степан смотрел, как воды реки темнели и отблескивали красным в лунном свете, а пена все сильнее взбивалась и пузырилась между камней. Он склонился над потоком, зачерпнул ладонью и омыл лицо горячей соленой жидкостью. Баран одобрительно кивнул головой. Степан встал, скинул с себя одежду, бросил подальше ботинки и, тихо смеясь от радости, пошел туда, где на белой плоти проснувшихся гор один за другим открывались и вперялись в отчее небо подслеповатые, отвыкшие смотреть глаза, а небо холодило плоть ласковым сиянием, убаюкивая и успокаивая. Степан шел к горам, и бездна наверху видела его лучезарную улыбку. Его ждали. О нем помнили. Его любили.

Пурга

Полагаю, ты никогда не слышал о Малянове. Это неудивительно. Ты много о ком не слышал. Я буду рассказывать, а ты будешь внимать. Можешь закурить, что тебе еще остается, а? Табак да конфеты с горьким чаем. Больше, чем есть у многих. Сперва я расскажу, как Малянов получил свое имя.

Матерью Малянова была ворона, а отцом – лунный свет, что и по сию пору на просторах Сокрытого Севера льется на белую неродящую землю. Мертвецы в той земле не знают спокойного сна, они беспрестанно молятся в своих сосновых колыбелях и верещат во тьме, когда рядом сквозь мерзлую толщу ползет сам Бледный Царь, древнейший из тоттомгытагныкэнат, тех, кто видел само сотворение мира в Первой Метели.

Бледный Царь был свидетелем брака вороны и лунного света. Он благословил их, очарованных друг другом, и чайки несли эту весть во все концы, так далеко от моря, как могли. Но чайкам никто не поверил, все знают, что они глупы и крикливы, а слова их стоят не больше, чем рыбьи кости. Чайкам никто не поверил, а ворона, лунный свет и Бледный Царь никому ничего не рассказывали.

Говорят, был один безродный человек – там, на севере. Он выкапывал мертвецов, чтобы обирать их колыбели. Гнусное занятие, сам понимаешь, но на севере земля не родит, помни об этом, прежде чем осудить его.

Так вот он, этот нарушитель вечного сна покойных, выкопал очередную могилу на том самом месте венчания вороны и лунного света. Мертвец в своей колыбели открыл глаза, едва человек снял крышку гроба, и поведал осквернителю о той свадьбе. Человек выслушал мертвеца, забрал из гроба его посмертные пожитки вместе с косточками из истлевших ладоней, а после закопал обратно.

Мертвеца за болтливость сожрал Бледный Царь, а человек понес услышанную историю по городам и селам. Он рассказывал ее и оленьим людям, и паучьим, и детям китов, и детям медведей. Даже народцу, который ведет свой род от крови древних тэрыкы, что некогда могли обращаться в белых медведей. Истории не заботит, кто их рассказывает и кому. Человека же слушали гораздо внимательнее, чем глупых крикливых чаек, а выслушав, несли весть дальше. В конце концов, произошло то, что и должно было произойти – эта история дошла до шамана, которого звали Умкы. Все истории рано или поздно попадают к Умкы, этому летописцу Сокрытого Севера, чтобы он вписал их в свою книгу из тонкого пергамента.

Умкы умел читать знаки, а эта история была полна знаков. Вороньи косточки, брошенные на пол яранги в свете жирников, показали Умкы ребенка, что должен был явиться на свет, а вездесущие кэлы, призванные шаманом нашептали ему, что дитя будет самим Тайонрамкыном. Кэлы сказали, что дитя призовет пургу, которая запорошит границы Сокрытого Севера, и так Бледный Царь сможет ступить во внешний мир, мир смертных.

Умкы облачился в медвежью шкуру, взял копье и с собаками отправился на поиски ребенка вороны и лунного света, чтобы убить его и предотвратить конец времени. Он нашел гнездо вороны у берегов бездонного озера, затерянного в горах, но Умкы не было суждено завершить начатое. Сам Бледный Царь забрал новорожденное дитя у матери-вороны и скрылся с ним под землей. Кэлы мчались за ним, а следом полз и Умкы. Но Бледный Царь, хитрый и вездесущий, знал, что на землях Сокрытого Севера дитя никогда не будет в безопасности, и охота за ним будет длиться вечно. Поэтому Бледный Царь передал ребенка в руки мертвецов, ибо только мертвецы и птицы могут пересекать границу между мирами. Холодные белые руки приняли маленький теплый сверток, и путь сквозь землю продолжился.

Бледный Царь остановил кэлы, а Умкы отвлек игрой в кости. Пока они играли, мертвецы ползли на запад Сокрытого Севера, который сменился востоком внешнего мира, когда они пересекли границу. Они пробирались мимо корней вековых лиственниц, мимо целых гор золота, растущих под землей, под городами и под лесами, и мертвые внешнего мира приветствовали их и тянули руки к ребенку, что призовет бурю, чтобы хоть на миг прикоснуться к тому, кто приведет самого Бледного Царя. В конце концов, мертвецы доставили ребенка в город, лежащий на берегу одного из самых холодных морей.

В тот день на одном из двух кладбищ того города, на безымянной могиле, из тех, в которых хоронят бездомных, вспучилась земля, и на поверхности показались холодные белые руки, держащие завернутого в песцовую шкуру ребенка.

Мертвецы отправились обратно, а ребенок остался во внешнем мире. Его нашли, ему дали семью, а семья дала ему имя. Так сын вороны и лунного света стал Иваном Маляновым. Он не знал о Сокрытом Севере, как не знает никто во внешнем мире. Он не знал своих настоящих родителей, лишь удивлялся в детстве, видя каждое утро сидящую на карнизе за окном ворону. Ворона грустно смотрела на малыша черными глазами-икринками, а детское сердце Малянова по неведомой ему причине каждый раз наполнялось теплом, когда он видел странную птицу.

Когда старшие ребята во дворе убили ворону из рогатки, Малянов плакал, а потом забыл о ней.

Это была первая история о Малянове. Она нужна, чтобы понять вторую. Так бывает, порой одно не имеет смысла без другого, понимаешь? Если бы не было ночи, не было бы и дня, потому что человеку не имело бы смысла давать дню имя.

Что? Ты уверен в своих словах? Мне уже говорили подобное. Не раз говорили. Ты видишь кровь под моими ногтями? Видишь нож, что лежит у меня под рукой? Подумай хорошо, прежде чем в следующий раз сомневаться в моих словах. Я смотрю в твои глаза и вижу, что ты не смельчак. Так и не пытайся казаться тем, кем не являешься. Налей себе еще чаю, сейчас будет вторая история. Я рассказывал ее много раз, расскажу и тебе.

Малянов рос, как все. Обычный ребенок был. Себя помнишь в детстве? Вот один в один. Но метка Сокрытого Севера, что от рождения была у него на внутренней стороне щеки – это не просто шрам. Это кольцо, к которому прочно привязана нить, связывающая его с Сокрытым Севером, и неизбежен был день, когда корни Малянова дали знать о себе.

Малянов и до этого дня порой чувствовал неладное. Чаще всего во снах, конечно. Именно во сне человек ступает на шаг ближе и к смерти, и к Сокрытому Северу. Стена истончается, и сквозь нее порой дуют ветра с другой стороны. Ветра посмертия и лютые северные ветра. Может быть, даже ты знаешь это чувство, когда сон делается зыбким, но ты не шагаешь в пробуждение, а наоборот, будто видишь нечто иное и незнакомое сквозь окружающую тебя пелену. Может быть, даже слышишь чьи-то голоса. Голоса, что говорят на незнакомом никому из живых языке, но тебе ясно каждое слово, и от этих слов, твое тело на другом конце сна дрожит в мокрой постели, а пересохшие губы пытаются издать крик о помощи, но слова не выходят из сдавленной призрачными руками глотки. Было такое у тебя? То-то же. Тогда ты поймешь.

Обычно в этих снах Малянов видел бескрайнюю белую землю, что не родит, а лишь принимает в себя мертвых. Видел он и вечно льющийся на эту землю лунный свет, и этот свет касался Малянова с особой лаской. Он видел и блики северного сияния, которые, на самом деле, – лишь пар от дыхания Бледного Царя. Малянов слышал крики птиц, невидимых в черном, как потолок яранги, небе. Он понимал птиц, там, во сне. Птицы приветствовали его. И вороны, его родная кровь, и глупые крикливые чайки, и степенные полярные совы, и красноглазые гагары.

В день, когда Малянову исполнилось двадцать семь лет, к нему во сне явился сам Бледный Царь. К этому возрасту Малянов прошел обычный жизненный путь. Он учился, дружил, влюблялся и работал. Отслужил в армии и вновь влюблялся, и вновь работал. Правда такова, что к этому возрасту тяжело достичь серьезных высот, и он их не достиг, как и большинство. К двадцати семи у него были лишь крохотная квартира на окраине, доставшаяся от приемных родителей, старая развалившаяся машина, работа в такси и не самое лучшее здоровье, подорванное алкоголем, драками и тувинским ножом во время службы. Время же, когда он влюблялся, осталось позади. Он вырос жилистым, невысоким и мрачным человеком. В глазах Малянова плескались вечные усталость и похмелье.

Сон, про него я говорил. В ту ночь сон сгустился вокруг Малянова, задрожал, и он оказался посреди белой пустоши. Небо искрилось зеленоватыми сполохами, в нем все так же кричали птицы, но крики их были полны тревоги и благоговения.

Белая земля перед Маляновым пошла трещинами. Трещины ширились, змеились под его ногами, и из-под земли показался Бледный Царь. Малянов видел лишь часть его лица, не более. Крючковатый нос, в каждую ноздрю которого мог, не сгибаясь, войти взрослый человек. Глаз цвета льда, пристально уставившийся на Малянова. Бескровные губы, растянувшиеся в улыбке, и обнажившиеся под ними зубы, покрытые глубоко вырезанными узорами. Узоры те в дни после Первой Метели нанесли Бледному Царю самые искусные косторезы, а после ослепили себя, обезумев от проделанной работы и от тайн, что эти узоры в себе скрывали.

Бледный Царь заговорил, и Малянов почувствовал, как по щекам побежала кровь из ушей.

– Настало время, – сказал Бледный Царь. – Близится пурга, что сотрет границу. Ты, рожденный под моим благословлением, должен проложить мне путь. Ты должен поднести тааронгыргын в мою честь. Жертвоприношение. Кровь, пролитая от твоей руки, с моим именем на твоих устах, откроет мне путь. Ступай, сын вороны, ступай во внешний мир и неси мое слово. Мертвые направят тебя. Призови пургу.

Бледный Царь скрылся под землей, а Малянов проснулся.

В то утро он пошел выносить мусор. Он стоял возле мусоропровода и курил, пытаясь стряхнуть с себя остатки ночного кошмара и слушая, как его пакет глухо бьется об стены, стремительно падая вниз. Из жерла тянуло падалью. Не мусором, а именно гнилостным запахом разлагающейся плоти. Малянова мутило, он жадно затягивался и глядел в окно. За окном белело морозное утро.

Пакет достиг дна, Малянов слышал звук его приземления. Он докурил и затушил бычок в консервной банке на подоконнике. В этот же миг до него вновь донесся шум из глубин мусоропровода. Там, далеко внизу что-то шуршало. Малянов прислушался. Звук приближался, царапающий звук, будто что-то скребло когтями внутри трубы мусоропровода. Звук поднимался наверх. К Малянову. Малянов замер, не веря своим ушам. Чем ближе, тем громче звучал этот глухой скрежет, тем сильнее становился запах разложения, заполняя собой весь подъезд. Что бы это ни было, оно упорно ползло наверх по трубе, протискиваясь сквозь узкий смрадный лаз. Малянов прирос к полу, не в силах пошевелиться от ужаса. Его щека вспыхнула изнутри, будто к ней приложили раскаленный металл, а из глаз брызнули слезы.

Скрежет поднялся до этажа, где стоял Малянов, и затих. Что-то звякнуло за лючком загрузочного клапана, и клапан откинулся, открываясь. Из трубы донесся приглушенный голос:

– Возьми и будь осторожен. Отныне ты и охотник, и жертва. Возьми то, что положено тебе, Тайонрамкын.

Когти вновь заскребли, устремляясь вниз. Малянов шагнул к клапану и увидел лежащий там нож с костяной рукоятью. Рукоять была покрыта узорами, похожими на те, что украшали клыки Бледного Царя, но погрубее и попроще. Малянов взял нож.

Я вижу недоверие в твоих глазах, но ты молчишь. Хочешь испытать судьбу? Посмотри на рукоять моего ножа. Желтая кость, да. И узоры на ней. Вот так-то.

Малянов ступил на путь тем же утром. Нет, он этого не хотел. Он вообще думал, что сошел с ума. Так думал любой бы человек двадцати семи лет, которому мертвецы поднесли ритуальный нож через мусоропровод. Малянов даже хотел записаться к врачу, но не успел.

Через час после подношения он вышел из подъезда и направился к своей машине. Это был старый японский седан. Весь город, где жил Малянов, донашивал старые японские машины, других там и не было.

Малянов сел за руль, достал из-за пазухи нож и убрал его в бардачок между сиденьями. Начинался рабочий день.

Это был уже четвертый его вызов в то утро, насколько я знаю. Или пятый, не имеет значения. Женщина – вот, что важно. Это была женщина. Вдвое старше Малянова, в норковой шубе, с жирно напомаженными губами.

– На кладбище, – сказала она, усевшись на заднее сиденье и положив рядом с собой букет из четырех гвоздик. – На то, что у моря.

Кладбищенский сторож поднял шлагбаум, и Малянов заехал на центральную аллею, окаймленную давно облетевшими березами.

– Налево, – указала женщина. – Налево и до конца.

Малянов рулил, и задумчиво глядел по сторонам. Неподалеку поднимались клубы черного дыма – там жгли покрышки, чтобы прогреть землю и опустить в нее гроб. Малянов задумался о том, что ждет мертвеца в холодной темноте под землей. Вспомнил резные зубы с налипшими на них крошками земли. Содрогнулся.

Женщина сзади копошилась в сумочке. Малянов подумал, что она ищет деньги и сбавил ход, подъезжая к указанному участку, на котором чернело одно-единственное надгробие. Женщина не стала дожидаться, пока он остановит машину. Малянов успел заметить, как что-то мелькнуло в зеркале заднего вида, обращенном в салон, а в следующий миг на его шее затянулась удавка.

Пассажирка душила его, прижавшись к спинке водительского сиденья, и Малянов чувствовал, как мех воротника ее шубы щекочет ему ухо. Удавка врезалась все глубже. Малянов захрипел, отпустил руль и, суча ногами, вдавил газ в пол. Машина рыкнула, рванула вперед, снесла оградку участка, влетела в надгробие и повалила его.

– Сученыш, – прошипела женщина. – Коленьку моего…

Перед глазами у Малянова плясали красные пятна, горела шея, горели легкие. Правой рукой он откинул крышку бардачка между сиденьями, и пальцы сомкнулись на рукояти ножа. Малянов ткнул назад, наугад, вслепую. Женщина ойкнула, но не отпустила. Малянов ударил еще раз и еще. По руке побежало горячее. Хватка начала слабеть и Малянов рванулся вперед, освобождаясь от удавки. Прокашлявшись, он обернулся.

Женщина откинулась на спинку сиденья и, устало дыша, зажимала красными руками влажный мех в районе живота. Рядом с ней лежали скомканные капроновые колготки. Ими она пыталась его задушить.

– Сученыш, – оскалила она красные зубы, но тут же скривилась и завздыхала. – Найдут тебя. Найдут и закопают живьем. Как псина последняя сдохнешь.

Малянов, еще не пришедший в себя, подался к ней и воткнул нож в ее тонкую шею. Женщина округлила глаза, распахнула рот, но оттуда полилась только кровь. Этим обычно все и заканчивается, поверь на слово.

Он вытащил ее на улицу и уложил на снег. Вокруг женщины начало расплываться вишневое пятно. Малянов стоял над ней и курил. В голове у него была лишь гулкая пустота.

Шевельнулось и опрокинулось поваленное надгробие. Там, где оно лежало, земля вдруг просела, а потом и вовсе ссыпалась вниз. Из образовавшейся ямы повеяло холодом еще худшим, чем тот, что царил на улице.

– Давай ее сюда, – раздалось из ямы. – Мы ее приберем, не волнуйся. Хороший таароныквын. Ты начал, как надо.

Малянов засмеялся, не донеся сигарету до губ. Звук его смеха плыл меж лиственниц и берез, и деревья недоуменно качали ветвями. Они никогда не слышали этого звука.

Малянов сбросил тело в яму и не услышал, как оно ударилось о дно.

– Приноси еще, – раздалось из темноты. – Много нужно, чтобы поднялась пурга, очень много.

Края ямы сошлись. Снег, на который натекла кровь убитой, растаял и впитался в жадную землю. Малянов докурил, отогнал машину, кое-как пристроил надгробие и уехал. Гвоздики оставил у надгробия.

Болгаркой он срезал таблички с номером автомобиля, ей же зашлифовал цифры на лонжероне. Номера скрутил и спрятал в гараже. Машину он сжег в лесу вместе с сумочкой убитой. Сумочку он предварительно выпотрошил и нашел в ней мобильный телефон с крупными кнопками. На экране горело непрочитанным сообщение «Приезжай, как закончишь дело. Мы у Хрящева, 2-ая Совхозная, 27».

Малянов довольно хмыкнул. Огонь уже разгорелся, и он швырнул в него телефон. Да, он знал, что это не собьет со следа полицию. Знал, что его найдут уже очень скоро. Но мертвец, прикопанный кем-то в рощице неподалеку, показал из-под снега свой череп и сказал Малянову, что надо ехать по адресу. То же самое кричали птицы над его головой. То же самое он прочел в переплетении черных ветвей на фоне голубого неба. Малянов смотрел, слушал, курил и смеялся. Щека горела, и он чувствовал вкус крови во рту.

Нет, ты не подумай. Он не был дураком. Малянов сомневался, а дуракам это несвойственно. Он сомневался, пока шел к указанному месту сквозь дворы, укрытые серым снегом. Пока петлял узкими проулками, думал, насколько сильно он свихнулся, как далеко отплыл от берега и может ли еще вернуться. Какое-то время он даже плакал на ходу, жалея эту бедную женщину. Когда ветер с моря выстудил слезы на щеках, плакать он перестал.

Сомнения исчезли, когда Малянов подошел к дому на Второй Совхозной улице. Это был самый последний дом в тупике частного сектора. Еще от калитки Малянов услышал голоса. Нет, не людские. То звали его мертвецы в подполе дома. И мертвецы во дворе. Много мертвецов, очень много. Их голоса на секунду оглушили Малянова.

– Освободи нас, – кричали они. – Сними с нас печать. Обрати нас в свою жертву. Открой дорогу пурге.

Малянов распахнул калитку и по узкой утоптанной тропинке прошагал к дому. Мертвецы хохотали в его голове.

Первый человек набросился на Малянова, едва он зашел в дом. Человек прыгнул на него слева из-за вешалки с куртками и повис на плечах. Малянов убил его двумя ударами. Для человека порой нужно очень мало.

Второй человек прятался. Малянов чувствовал его страх. Голоса из-под половиц подсказали Малянову, что тот ждет его во второй комнате, за распахнутой дверью. Малянов заглянул в дверной проем.

Он увидел окно, за которым розовело морозное небо над городом, и чадила труба ТЭЦ. Он увидел стол, накрытый клеенкой, на котором исходили паром две недопитых кружки чая. В пепельнице тлели недокуренные сигареты. На разложенной доске замерли недошедшие до «дома» нарды.

– Выходи, – сказал Малянов. – Выходи сам, и я тебя не трону. Я знаю, что ты ждешь за дверью.

Скрипнул пол, и показался второй человек. Он был небрит, космат и одет в застиранные джинсы и растянутый свитер с горлом. В руке он сжимал топор.

– Явился, – сказал человек. – Убил, значит, Людку, выродок.

– Не только Людку, – сказал Малянов и кивнул на тело у входа.

Человек посмотрел на мертвого товарища, и Малянов тут же бросился вперед. Ударил коленом в живот, отбил руку с топором, зарядил лбом в подбородок. Голова человека мотнулась назад, он запнулся и упал на спину. Звякнул отлетевший в сторону топор.

– Нам! – вопили мертвецы в подполе. – Отдай его нам!

Малянов припечатал упавшего ногой в голову. Тот ударился затылком об пол и замычал, вращая пустыми глазами. Малянов топором подцепил крышку подпола и отбросил в сторону. Внизу, в затхлой темноте он увидел белые подрагивающие тела и протянутые к нему руки. Человек завопил, когда Малянов ухватил его за ногу и поволок к подполу. Он еще долго продолжал вопить после того, как за ним захлопнулась крышка. Малянов равнодушно слушал его крики, сидел на его стуле за его столом, курил его сигареты, пил его чай и смотрел, как гаснет за окном небо, а город усеивается огнями.

– Печать во дворе, – сказали мертвецы, когда человек в подполе, наконец, замолчал. – Ты увидишь. Закончи начатое.

В сгустившихся сумерках Малянов долго не мог понять, что от него требуется. Он блуждал по двору по колено в снегу, а под ногами у него тоскливо выли исстрадавшиеся покойники.

Печать была вырезана на коре старой высохшей лиственницы. Круг с незамысловатым узором внутри – две пары клыков и стрела между ними. Печать потемнела от времени, поэтому Малянов не сразу увидел ее. В центре круга был воткнут нож с желтой костяной рукоятью.

– Ты не первый, – шептали покойники. – Твой предшественник не успел. Открой нам двери. Призови пургу.

Малянов выдернул нож и под торжествующий рев мертвецов отпластовал куски коры с дерева.

Где-то вдалеке выла сирена, и стены переулка окрашивались красными и синими отблесками.

Вот такая история. Что ты смеешься? В ней нет ничего смешного. Ты же помнишь про нож у меня под рукой? Малянова не нашли, нет. Нашли два свежих трупа в доме. Нашли много старых разложившихся тел в подвале и во вдоре, но не Малянова. Кто-то говорит, что его забрал Бледный Царь. Я так говорю, если ты желаешь вдруг усомниться в этих словах.

Прислушайся. Ты слышишь? Это воет пурга за окном. Выгляни, там сплошь белая каша. Ты слышишь в ее вое голоса? Голоса, что поют гимны Бледному Царю, гимны давно погибшей вороне, лунному свету и их сыну – Тайонрамкыну. Не вслушивайся слишком долго, иначе голоса уведут тебя на улицу, в хладную темноту, и ты не найдешь путь обратно. Пей горький чай и кури. У нас еще много времени впереди. Пурга только началась.

Люэс

Сказать, что Степан Семёныч Кощеев охуел, – это не сказать ничего. Он вышел из кабинета венеролога в сопровождении врача, бормочущего что-то про пенициллин и антибиотики. Жена тут же нависла над Степаном Семёнычем, и голос ее, полный злого триумфа и презрения, эхом покатился по коридору:

– Что, нагулял-таки, кобелина?! – она зацокала языком. – Ах ты, дрянь такая! Все тебе мало, да? Мало ты хламидий хватал? Теперь сифилисом решил обзавестись?

Кощеев молчал и, чувствуя на себе взгляды всех пациентов в очереди, лишь виновато шевелил усами, утирал платком лысину, да поправлял сбившуюся на толстом животе рубашку. Зинаида вещала, как советский диктор, – торжественно и громогласно, но он уже не слушал ее. В голове билась всего одна мысль: «От кого?»

Дома он принял таблетки. Жена поставила укол в ягодицу. Степан Семёныч, глядя в ее черные злые глаза, мог поспорить – Зинаида специально попала в нерв. Подволакивая ногу, он поковылял в гостиную, где его ждала раскладушка у окна. Зинаида осталась на перине в спальне одна, демонстрируя всю глубину своего презрения и ненависти. Кощеев услышал, как щелкал замок, – жена заперлась изнутри.

– Больно надо! – процедил он сквозь зубы.

Перед сном долго и вдумчиво рассматривал выскочивший на члене шанкр. Бледный, с рубцеватыми краями, он был размером с фасолину, и чем дольше Степан Семёныч глядел на него, тем больше наливался злостью. На ту из любовниц, что заразила его; на врача, который, курва, не согласился подыгрывать перед женой; на саму жену. Зинаиду Степан Семёныч вообще винил в первую очередь – не будь она такой холодной и неприступной сукой, глядишь, и не побежал бы искать девок на стороне. Жалуясь на жену друзьям, Кощеев всегда язвил, что Зинаида сосет у него только деньги, а вовсе не то, что следовало бы. Вот тебе, Зинка, и итог. Сама виновата.

Он долго не мог уснуть, зябко ворочался под тонким колючим одеялом и чувствовал нарастающий зуд в шанкре. Когда все-таки забылся коротким рваным сном, снилось ему, будто пах облепили жирные зеленые мухи и копошатся там, щекоча его маленькими суетливыми лапками. Наутро он обнаружил в паху и на бедрах еще с десяток таких крупных и бледных шанкров. О таком врач не предупреждал, и Степан Семёныч почувствовал, как его нутро сжала холодная лапа страха.

Жена, завидев его на кухне, лишь плюнула в сторону и швырнула на стол тарелку с холодным омлетом.

* * *

Работа не задалась. Степан Семёныч сидел у себя в кабинете, докуривая очередную сигарету. Рядом чадила переполненная пепельница, и стояла початая бутылка дагестанского коньяка. Язвы зудели нестерпимо. Матерясь сквозь зубы, он набирал одну любовницу за другой. Все божились, что чисты, что у врачей на учете, что анализы сдают каждые полгода. И неизменно добавляли в конце, чтобы «папулик» и не думал звонить, пока не долечится.

С каждым звонком и глотком коньяка сердце молотило все сильнее. Кощеев покрылся жарким липким потом, и к зуду прибавилось противное пощипывание. Он поминутно тер и почесывал пах. Оставался последний вариант – Лизавета. Она и любовницей не была – обычная индивидуалка, каких миллион. Степан Семёныч нашел ее на одном из многочисленных сайтов досуга. Пролистал бы мимо, да глаз зацепился за таинственное заморское слово «римминг», включенное в список услуг. В тот же день он ее и навестил. Шанкр выскочил через неделю. Рановато для сифилиса, но кто знает. Так-то шанкры и зудеть не должны.

Номера Лизаветы не сохранилось, и Кощеев полез на сайт. Когда он листал очередную страницу в поисках анкеты, в дверь прошмыгнул его заместитель Геращенко. Худой и желтый от курева, он ехидно улыбнулся и заговорщицки подмигнул Степану Семёнычу:

– Тут поговаривают, у кого-то с конца закапало, а, Стёпка? Что ж ты так неаккуратно, презервативы-то вроде изобрели давно…

Степан Семёныч замер. Ладони покрылись потом, горло стянул тугой обруч. Он сипло выдавил:

– Кто говорит?

Геращенко осекся, улыбка сползла с желтого лица.

– Да так, болтали в курилке. Ты же знаешь, коллектив маленький, сплетни быстро разлетаются. Я вот тут документы на подпись принес.

Тараторя об отчетах и накладных, Геращенко воровато отводил глаза в сторону, а Степан Семёныч сверлил его ненавидящим взглядом. Никто не мог знать. Ни одна блядь не могла быть в курсе – в курсе были только сам Кощеев и Зинаида.

Геращенко извивался ужом, гнул спину и раскладывал на столе перед начальником ведомости:

– Вот тут подпись – добро на транш, а тут вот мы договор заключаем со строителями на ремонт склада, а вот здесь…

– А ну пошел вон отсюда! – рявкнул побагровевший Степан Семёныч и рванул ворот рубашки. В угол полетела оторванная пуговица.

Желтое лицо Геращенко приобрело голубовато-бледный оттенок:

– Ты чего, Степа? Чего орешь-то сразу? Ну, пошутил неудачно…

Но Кощеев не слышал его. В голове молотом бил кровоток, глаза налились красным, наэлектризованные усы встопорщились. Рокочущим голосом он орал:

– Вон, я сказал! Пшел! Закапало, блядь! Расслабились, сволочи! Из жопы у вас у всех закапает! Еще раз в курилке увижу кого – уволю к ебени матери!

Он кричал, пока не закололо сердце. Кричал даже после того, как Геращенко закрыл за собой дверь кабинета, оставив начальника наедине с зудящими шанкрами и фотографиями проституток.

В анкете Лизаветы он нашел номер телефона, но трубку никто не взял. Степан Семёныч опрокинул бокал коньяка, не чувствуя вкуса, и застучал по клавиатуре, застрочил гневный отзыв. Угрюмо осмотрел написанное, поправил «подхватил сифон» на «заразился сифилисом» и едва удержался, чтобы не зарядить кулаком в экран, с которого похотливым взглядом манила клиентов темноволосая девушка со смуглой после солярия кожей.

* * *

На следующий день, проснувшись, Степан Семёныч обнаружил, что экспансия шанкров распространилась на живот. Свежие язвы пучились бледными кратерами с розоватыми краями, а старые еще ночью полопались и вяло сочились сукровицей вперемешку с гноем. За ночь сукровица схватилась коркой, и Кощеев ревел медведем, отдирая присохшие к язвам трусы и майку.

Зинаида лучилась праведным торжеством. Повела носом, завидев мужа на кухне, и сказала:

– Гнильем смердит. Символично, учитывая, что ты – гниль и есть.

Перепуганный таким быстрым течением болезни, Степан Семёныч вмиг передумал делиться с ней своей бедой. Нахмурился, усмехнулся в усы и небрежным движением руки отправил в угол кухни тарелку с омлетом, украшенным смачным плевком.

– На работе пожру, – бросил он, уходя.

Но на работу не поехал. Проворачивая руль скользкими от пота ладонями, Степан Семёныч направил машину к больнице. Дважды объехал парковку, ища свободный пятак в плотных рядах детищ российского автопрома, после чего поставил «лексус» на место для инвалидов.

Сонная тетка в окошке регистратуры выдала ему талон к венерологу и смерила брезгливым взглядом. Степан Семёныч стоял у кабинета, оглядывая очередь. Он чувствовал, как поутихшая ярость вновь разгорается внутри – перед ним стояла молодая пара, мило щебечущая о своих молодых делах; на скамейке, глядя в пол, сидел угрюмого вида мужик, от которого тянуло перегаром; а у самой двери, кидая на нее выжидающие взгляды, обосновалась стайка старух. Именно старухи, укоризненно зыркающие на остальных людей в очереди и шепотом перемывающие им кости, вызывали у Кощеева наибольшее раздражение. «Вас-то кто вообще ебёт?» – подумал он и, тяжело вздохнув, полез в телефон проверять свой отзыв на сайте досуга. Под ним красовались сочувственные комментарии в духе «вот ты олень», «водкой сифак вылечить можно» и «ахахахах ебать гондоны купил бы хоть». Сама Лизавета не удостоила его гневную тираду ответом, но и удалять дискредитирующее сообщение не стала. Странно.

Степан Семёныч смиренно стоял в очереди, когда к кабинету вальяжной походкой, перебивая запахом одеколона амбре медикаментов, приблизился крепкий молодой парень в спортивном костюме. Голова на толстой бычьей шее сделала полуоборот, обозревая больных, и парень прогудел блатноватым басом:

– Это, уважаемые, у меня тут талон был, короче, на двенадцать. Я задержался, так что заскочу сейчас по-быстрому. Никто не против? – в последнем предложении сквозили угрожающие нотки.

В ожидании ответа парень вперился в молодую парочку. Субтильный мальчонка закивал, жеманно откидывая с глаз сальную челку, а его девушка тихо угукнула.

– Вот и хорошо, – резюмировал парень.

– Ни хера, – рявкнул из своего угла Кощеев. – Опоздал – становись в конец!

Парень повернулся к нему всем телом, вздернул вверх брови. На лице его отразилось удивление.

– Проблемы, дядя?

– Это у тебя проблемы, раз к венерологу пришел. Становись в конец очереди и не быкуй.

– А кто быкует-то? – парень вразвалочку направился к Степану Семёнычу. – Кто быкует? Ты чо?

Кощеев приготовился к неминуемым побоям, но твердо приказал себе ударить первым. И не таких козлов ломал. Правда давно. Лет двадцать назад.

Однако спасение пришло с совсем неожиданной стороны. На грозно приближающегося парня налетели старухи. Они облепили его со всех сторон и заквохтали, осыпая ударами сумок.

– Ишь, намылилси!

– Куда без очереди!

– Молодежь выросла!

– Мы тута с шести утра сидим!

Спортсмен отпрянул под их напором, растерянный и напуганный. Парочка вжалась в стену, мальчишка – тот так вообще слился со штукатуркой, как хамелеон. Пользуясь воцарившимся хаосом, Степан Семёныч юркнул в кабинет, откуда как раз выходил мрачный похмельный мужик.

Доктор флегматично глянул на него и уткнулся в журнал приема.

– С чем пожаловали?

– С тем же! – ответил Степан Семёныч, расстегивая брюки и задирая майку. – Сифилис что-то больно нетипичный! Клади в стационар!

Доктор так же безучастно скользнул взглядом по язвам:

– Запустили, смотрю. Сколько уже?

– Три дня, как первый шанкр выскочил.

– Ну-ну, – только и ответил врач, склоняясь над журналом.

– Что «ну-ну»? Я у тебя три дня назад на приеме был! Что мне делать с этим?

– Сейчас я вам пенициллинчик выпишу, пропьете, проколете…

– Да я уже пью и колю, блядь! – взорвался Кощеев. – А оно все, – он обвел рукой живот. – Распространяется! Понимаешь?

Доктор открыл было рот, но в ту же секунду за спиной Степана Семёныча распахнулась дверь, и раздался голос спортсмена:

– Слышь ты, колобок!

Невидимая рука ухватила за шиворот и потянула в коридор. Степан Семёныч заорал, суча ногами, но силы были неравны. Парень вышвырнул его, кое-как сумевшего подтянуть трусы, и наподдал напоследок пинка. С чувством жгучего стыда Кощеев застегнул брюки, чувствуя, как течет гной из лопнувших от удара шанкров на ягодицах.

В машине он долго звонил в частные клиники, пытаясь пробиться на прием. Ближайшую запись могли назначить только через неделю.

– Да я за неделю сгнию тут нахуй! – проорал он в трубку и вышвырнул телефон в окно. После долго ползал на коленях, выискивая его в высокой траве газона. За парковку на месте для инвалидов выписали штраф.

* * *

Через несколько дней шанкры добрались до лица. Они болели от слез. Старые язвы вздулись, налились кровью. Пульсировали, будто что-то живое шевелилось в них. В трусы Степан Семёныч заглядывать побоялся. Жена вовсе перестала с ним разговаривать. Последним, что он от нее услышал было требование не трогать ничего, не надев перчатки, и протирать за собой спиртом ободок унитаза. Кощеев не спал ночами, слушал свое тело. Чувствовал, как бугрятся шанкры, как пузырится гной под тонкой пленкой, как самопроизвольно шевелится член, будто живет самостоятельной жизнью.

Он ничего не ел уже четыре дня, но не сбросил в весе, а наоборот, набрал. Живот налился, как паучье брюхо, а язвы на нем, превратившиеся в багровые каверны, переплелись между собой и будто таили смутно ощущаемые червоточины, что вели вглубь плоти.

Степан Семёныч не выдержал на шестой день, когда увидел, что его комментарий на сайте оброс уж очень длинной цепочкой насмешливых отзывов. Он накинул толстовку с капюшоном, хлопнул дверью, спустился к машине и поехал на квартиру к Лизавете.

– Убью суку, – бормотал он, лавируя в потоке. – Задушу.

* * *

Он долго жал кнопку звонка, но никто не открыл. Изрыгая проклятия, Степан Семёныч пнул дверь, и она распахнулась. Впереди темнел коридор, в конце которого еще одна дверь вела в комнату, где Лизавета делала ему заморский римминг.

– Ну, тварь, – процедил Кощеев и шагнул в квартиру.

Сделав несколько шагов, он не выдержал запаха. Смердело испражнениями, сырыми потрохами и гноем. Кощеева скрутил спазм, но блевать было нечем. Лишь желудочный сок обжег пищевод. Замерев, Степан Семёныч прислушался – из комнаты доносились звуки. Неприятные до оскомины, жуткие. Хриплое сдавленное дыхание. Булькающие хлопки, будто лопаются пузыри на поверхности вонючей топи. Влажное причмокивание. Борясь с отвращением и страхом, Кощеев взял себя в руки, преодолел на одном дыхании последние шаги до комнаты и распахнул дверь.

Лизавета была еще жива. Она лежала на кровати обнаженная, а под складками бугрящейся плоти виднелся распахнутый халат, давно ставший маленьким. Лизавета смотрела на гостя налитыми кровью глазами – единственным живым местом на изуродованном влажными язвами лице.

– Что… Что с тобой? – прохрипел Степан Семёныч. Он чувствовал, как по ноге побежала предательская струйка мочи.

Проститука приоткрыла изъеденные губы, покрытые коркой запекшейся крови и гноя. Из ее раздувшегося горла раздался тонкий хриплый голосок, сдавленный и еле слышный:

– Оно… жрет… меня… – с трудом выговорила Лизавета. – Помоги…

Только в этот миг Степана Семёныча до конца, до самого эфеса пронзило понимание того, что его ждет впереди.

Он метнулся к шкафу, начал лихорадочно рыскать по полкам, выбрасывая содержимое на пол. Выудил простыню и, кое-как усадив девушку, накинул ей на плечи.

– Сейчас, сейчас поедем в больницу – там тебе помогут, – а про себя добавил: «И мне, надеюсь».

Степан Семёныч помог ей встать. Помог пройти к лифту, придерживая за талию и чувствуя, как пульсирует и шевелится плоть под натянутой воспаленной кожей. Помог забраться в машину – для этого пришлось разложить задние сиденья и уместить Лизавету там. Она застыла, часто и коротко дыша, и все ее тело мелко содрогалось, шло рябью под тонким покровом простыни. В глазах стояли слезы, иногда срываясь на пораженную плоть крупными каплями.

Кощеев гнал, превышая все мыслимые и немыслимые правила. На хер эту поликлинику. На хер этого венеролога. Навигатор прокладывал маршрут к центру дерматологии.

– Ни хрена себе сифилис, – бормотал он, поглядывая на заднее сиденье в зеркало. – Ты где это подхватила, а?

Лизавета подняла на него глаза, напряглась, силясь ответить, захрипела и резко умолкла, едва начав говорить.

– Э! Э, ты чего! Сдохнуть тут не вздумай! – Степан Семёныч обернулся назад.

Проститутка не дышала. Взгляд ее, пустой и остекленевший, был устремлен куда-то сквозь него. Изо рта стекала на кожу сиденья струйка бурой слюны.

– Блядь! – заорал Кощеев и забил ладонью по рулю, оставляя после ударов липкие влажные следы. – Аааа! Сука!

В кармане завибрировал телефон. Он вытянул его и, не глядя, поднял трубку. Рявкнул: «Алло!» – и услышал голос жены.

– Где тебя носит, Степан? – ледяным тоном спросила Зинаида.

– А твое какое дело?

– А ты на меня не ори, – источала яд жена. – Не в твоем положении орать.

– Зина, ёб твою мать! Говори, что надо! – он резко крутанул руль, выходя на встречку, чтобы обогнать еле плетущуюся маршрутку.

И в тот же миг, прежде чем жена впрыснула очередную порцию яда и желчи, Степан Семёныч услышал голос с заднего сиденья. Громкий, ясный и смешливый, он принадлежал Лизавете. Не той, что он обнаружил сегодня утром. А живой, здоровой Лизавете, которую он трахал две недели назад. Голос сказал:

– Аккуратнее рули, мудак, убьемся же.

– Алло, Степан? Это что за дела? – зашипела в трубку жена. – Ты там с бабами опять? Со шлюхами своими? Мало тебе, паскуда? Ну ничего, так даже лучше.

– Что лучше? – недоуменно спросил Кощеев, силясь одновременно обойти очередной грузовик и заглянуть в зеркало. Она же умерла. Она не могла говорить.

– Не «что», а «чем», – самодовольно проворковала Зинаида. – Я от тебя ухожу. И готовься, Стёпочка, к проблемам. Налоговой будет очень интересно узнать о твоих реальных доходах, а наркоконтролю – о твоих коллегах-азерах. Чао!

– Стой, сука! – взревел Степан Семёныч. – Не смей, поняла? Не смей!

– Поздно! – жена гадко засмеялась. – Надо было думать, когда отросток свой совал, куда не следует. Пока-пока!

В трубке запикали короткие гудки. Кощеев взвыл от ярости, чувствуя, как приливает кровь к лицу, как от натуги лопаются язвы по всему телу, как злоба и отчаяние царапают лысый затылок колючей щеткой. Голос сзади сказал:

– Аккуратнее, Степан! За дорогой следи!

Степан Семёныч повернул перекошенное гневом лицо к трупу и взревел:

– Ты что вообще, блядь, такое?

Глаза Лизаветы были так же мертвы, однако губы ее зашевелились. До Степана Семёныча донеслось только:

– Я – то, что… – а после последовал страшный удар.

Руль рванулся навстречу. Выстрелила подушка безопасности, вышибая воздух из груди. Мир закружился. Голова Кощеева впечаталась в стекло двери. Он услышал тихий треск, и свет перед глазами погас.

* * *

Сознание возвращалось болезненно, урывками. Сквозь полуприкрытые веки он видел, как рядом с ним на торпеде растеклась груда воспаленной плоти, затянутой в тонкую полопавшуюся местами кожу. Плоть шевелилась, ходила буграми, и в одном из разрывов показался тонкий змеящийся отросток. Свитый из мяса и синеватых жил, облепленный лоскутами красной пленки, он поднялся вверх, покачался, изгибаясь из стороны в сторону, и протянулся к Степану Семёнычу. Кощеев протестующе замычал, попытался сопротивляться, но голос Лизаветы, донесшийся со спины, сковал его:

– Не бойся и не дергайся. Больно не будет. У тебя переломаны ребра, и пробита голова. Будешь сопротивляться – умрем оба, не доехав до больницы.

Отросток скользнул к безвольно раскрытому рту. Степан Семёныч зажмурил глаза. Он почувствовал, как этот жгут из плоти скользнул по его языку, проник в горло и устремился вниз по пищеводу, холодными кольцами укладываясь на дне желудка. Мозг на секунду взорвался жгучей болью, будто его обхватили раскаленной проволочной сеткой, но боль моментально утихла. Язвы запульсировали, начали распухать и шириться, заполняя последние здоровые участки кожи. Кощеев чувствовал, как тонкая пленка на их поверхности грубеет, стягивается коростой, а под ними наливается кровью новая, быстро прирастающая плоть. С противным хрустом вставали на место переломанные кости, а сами места переломов покрывались шишковатыми хрящами. Как только из тела Лизаветы выскользнул хвост твари и скрылся внутри желудка, тело словно налилось силой. Сознание прояснилось. Степан Семёныч продолжал жить.

Из машины выбрался через лобовое стекло. Легковушка, в которую он влетел, дымилась грудой искореженного металла неподалеку. Из распахнутой водительской двери свисала неестественно изломанная рука. Пятна крови, масла и бензина на асфальте. Надсадные сигналы машин. Суетливые люди, бегающие от одного автомобиля к другому. И приближающиеся сирены скорой помощи и полиции.

Голос раздался в голове. Его собственный голос, едкий и бодрый:

– Слышишь, люстры поврубали. Ты – виновник аварии с тремя летальным исходами. Двое в легковушке и шлюха в твоей тачке. Можно, конечно, и в тюрьму, но я советую побегать.

И Степан Семёныч побежал прочь, расталкивая очевидцев. Ему кричали вслед. Сирены выли за самой спиной. Но шанкры, покрывшие его тело целиком, сросшиеся в новую плоть поверх старой, затвердевшие и полные циркулирующей крови, работали, как и мышцы, с каждым шагом ускоряя его бег.

* * *

Он пересек несколько дворов, промчался сквозь палисадник, распугав игравших там детей, выскочил на шоссе и преодолел его в три прыжка, по косогору спустился к речушке и по берегу, пригибаясь так, чтобы не было видно с дороги, добежал до высокого моста, нависшего над протокой. В сырой тени он присел отдохнуть. Невдалеке тихо перешептывающиеся бомжи жгли костер. Голос, молчавший до этого, заговорил вновь:

– Ты, короче, на работу сейчас ломиться не вздумай. Там по-любому обыск уже идет. В лебедя скрутят – и в КПЗ. Двигай домой пока. Менты не успеют твою тачку так быстро пробить, есть время собрать сумку и сдриснуть.

Степан Семёныч задумался о своих перспективах и чуть не зарыдал в голос.

– Не ссы, Стёпа, прорвемся, – прозвучало в голове.

– Кто ты такой? – спросил Кощеев.

– Я – инопланетный космический червь с Альфа Центавры, – ответил голос. – У меня тарелка в лесополосе под Мытищами лежит.

– Что? Серьезно? – Степан Семёныч почувствовал, как подступает истерика.

– А какая разница? – удивился червь. – Давай лучше дергать отсюда, пока время есть.

У костерка поднялась с корточек темная фигура. Донеслись шаркающие шаги – человек приближался.

– Мужик, есть закурить? – вместе с сиплым голосом до Кощеева донеслась вонь мочи и немытого тела.

– Нету, – ответил он.

– А хули приперся, если нету? – незатейливо прикопался люмпен.

– Въеби ему, Стёпа! – посоветовал голос. – Бей и беги!

Но Степан Семёныч лишь поднял на незнакомца усталый взгляд и сказал:

– Отвали, а? Нет сигарет.

Бомж раздосадовано пожал плечами и ударил Степана Семёныча коленом в лицо. Возле костра зашумели, раздался топот нескольких пар ног.

– Ну, началось, блядь… – протянул голос.

Кощеев пружинисто поднялся на ноги.

Когда он вышел на свет, накидывая капюшон и слизывая чужую кровь с руки, из темноты за спиной доносилось только еле слышное поскуливание. В голове раздалось:

– Да уж, у нас на Альфа Центавре такой херни нет.

* * *

Зинаида никак не ожидала увидеть его на пороге. Она стояла и разевала рот, как выброшенная на берег рыба, глядя на мужа, с ног до головы покрытого бурыми пятнами крови. Вгляделась в его лицо, превратившееся в одну сплошную гноящуюся язву и скривилась. Степан Семёныч зыркнул на жену снизу-вверх и протиснулся между ней и дверным косяком в квартиру. Только тогда Зинаида засуетилась, забегала за его спиной, торопливо запахивая наспех накинутый халат.

– Стёпа, а ты чего так рано? Чего не на работе? – Яда не слышалось, лишь испуг. – Я думала, ты позже вернешься.

– Она вообще-то думала, что ты не вернешься совсем, – вставил червь.

– Я знаю, – огрызнулся Кощеев в ответ.

– Что ты знаешь, Стёпа? – пискнула жена.

– Я не тебе.

Он пошел было в комнату, не заметив сперва этого звука. И заметил только потому, что звук прекратился. В душе перестала бежать вода.

Степан Семёныч обернулся к жене, и та застыла с телефоном, поднесенным к уху.

– Вызывай-вызывай, – сказал он. – К вечеру приедут.

Из душа, растираясь полотенцем, выплыл голый Геращенко. Он увидел Степана Семёныча и попятился назад. Степан Семёныч наступал на него, пока Геращенко не скрылся в ванной, а потом закрыл дверь снаружи на защелку. Повернулся к жене. Зинаида полушепотом говорила в трубку адрес. До Кощеева донеслось «убивают».

– Слышь, Стёпа, – раздалось в голове. – Ты вот меня правильно пойми сейчас. Валить надо – это да. Но нас как бы и убить могут. Ты не мог бы, как бы это покорректнее сформулировать, жену свою трахнуть напоследок? Заразишь ее мной, а я твое сознание перенесу в нее, если тебя завалят. Ну, это просто ради подстраховки.

– Как это – сознание перенесешь? – спросил Степан Семёныч.

Обладатель голоса, судя по интонации, сейчас поморщился бы:

– Бля, ну вот как я тебе объясню? Убьют – и очнешься в теле жены. Как-то так. Я тебе не нейробиолог и не физик. Жену будешь трахать или нет?

– Буду, – злорадно сказал Кощеев и направился к Зинаиде, тупо и растерянно взиравшей на говорящего с самим собой мужа.

Она закричала, когда он спустил штаны и извлек бугристый извивающийся член, похожий на то самое существо, что жило у него в желудке. Кричала, когда он со мстительной улыбкой вошел в нее. И продолжала кричать, когда Степан Семёныч суетливо собирался, закидывая вещи в сумку.

– Слушай, а может и того в ванной тоже? – с надеждой прозвучало в голове.

– Ну нет, не дождешься.

– Тогда иди и обними его. Не спорь, дольше объяснять буду. И рубашку сними.

Когда недоумевающий Кощеев обхватил руками и прижал к себе Геращенко, его заместитель закричал погромче жены. Его кожа под руками Степана Семёныча словно расплавилась и слиплась с кожей Кощеева. С нарастающим удивлением Степан Семёныч смотрел, как его заместитель сливается с ним в одно целое, как он сам увеличивается в размерах, ассиметрично, уродливо и неестественно.

– Вот теперь заебись, – довольно сказал космический червь, а Кощеев почувствовал, как в груди в унисон забились два сердца.

* * *

– Степан, ты херней не страдай, я говорю – в лес надо валить, пока дороги не перекрыли, – в голосе дрожало волнение.

– Не ссы, мы по-быстрому, – сказал Степан Семёныч, остановив машину у входа в больницу.

Это было просто бинго. Как в лотерею выиграть. У венеролога сидел спортсмен. И врач, и пациент одновременно повернули голову ко входу, когда Кощеев выбил ее с ноги. И у обоих глупо, по-детски вытянулись лица, когда они вгляделись в его изуродованное, разбухшее лицо и голое огромное тело, покрытое розовыми лоснящимися рубцами и неоднородной желто-загорелой кожей. Руки Кощеева, удлинившиеся и увитые змеящимися мышцами, схватили сперва доктора и сорвали с него халат. Когда Степан Семёныч принимал в себя вяло поскуливающего врача, еще больше увеличиваясь в размерах, спортсмен застыл, как кролик перед удавом. А когда жуткое лицо повернулось к нему и потянуло в улыбке губы, обнажая три ряда человеческих зубов, парень запищал, как мышь.

* * *

Его загоняли, как дикого зверя. Везде, по всему городу, выли сирены. Дважды его зажимали в переулках, но пули лишь лохматили плоть, не причиняя боли, и Кощеев поглотил два наряда полиции вместе с бронежилетами. Титановые пластины остались под кожей, прикрывая сердца, а одежду и чехлы от броников он выблевал под одобрительное урчание червя. От сумки с вещами Кощеев избавился – все равно уже не влез бы в старую одежду.

Руки удлинились на несколько суставов, три длинных хребта сплетались в косу, ребра наслоились друг на друга и образовали костяной доспех. Россыпь глаз на лице и голове обозревала все вокруг, а разросшийся мозг легко считывал и перерабатывал всю поступающую информацию.

Когда Кощеев пробирался через частный сектор, перешагивал через заборы, распугивая толстых баб и чумазых детей, преследуемый легионом УАЗов с мигалками, голос в голове сказал:

– Ты в магазин-то зайди бухла прихватить. Чтоб было, под что поговорить вечерами.

Десятипалым гигантским кулаком Кощеев играючи пробил стену сельпо, щелбаном отпихнул верещащую продавщицу, провел ладонью по прилавку, и бутылки всосались в податливую кожу, застыли под ней ребристой батареей.

– Мы их потом потихоньку растворять будем, – сказал червь.

– А возьмет? С таким-то весом? – с сомнением спросил Степан Семёныч.

– Еще как, я ж к вашему бухлу непривычный. С пузыря напрочь сносить будет, гарантирую.

* * *

В лесу он оторвался от погони. Над головой кружил вертолет, но Кощеев ловко сбил его, запустив вырванный с корнем дуб. Машина закружилась и, дымя, скрылась за верхушками деревьев. Степан Семёныч, ведомый голосом, уходил все глубже и глубже в чащу. Ловил зазевавшихся медведей, лис и туристов. Однажды вечером, когда рассасывалась в теле очередная бутылка водки, и разомлевший Кощеев нежился под последними лучами заходящего солнца, голос, сбиваясь и заплетаясь, сказал:

– Вот ты, Стёпа, – здравый мужик. Уважаю. До этого же, что ни человек попадется – то говно. Как я вообще до вашего города добрался – чудо. Говорю им всем – в лес надо валить, уходить подальше. Там сил набраться и расти. И все ништяк будет. Нет, хочу по врачам ходить и в квартире плакать лежать. Что за люди? Ничего сами не могут. А ты смог! Горжусь! Вот у нас, в другом измерении…

– Погоди-ка, – перебил Степан Семёныч. – В каком это измерении? Ты же говорил, что с Альфа Центавры? Тарелка там у тебя под Мытищами…

– Ой, ну чего ты начал-то? С Центавры, с другого измерения – какая вообще разница?

Кощеев собрался возмутиться, но голос зашептал:

– Замри! Слышишь, грибники идут? Сейчас поближе подберутся, а мы их – раз! – и поглотим! А? Ну, или напугаем хотя бы.

А ночью, когда принявший в себя семью грибников Степан Семёныч спал, свернувшись в клубок, словно гигантский уродливый котенок, снилось ему, что он поглотил в себя весь лес со всеми его обитателями, а потом и всю Москву, и что он и есть теперь Москва, и Россия, и вся Земля, и Альфа Центавра.

Виселица

Скрипит веревка. Завывает ветер, несет с базара запахи тухлой рыбы и свежей сдобы. Небо набухает над головой жирными тучами – быть дождю.

Маленький выблядок снова пришел. Стоит, смотрит на нас с прищуром. Бесово отродье, куда мамка с папкой смотрят. Будь у меня такой сыночек, привязал бы к коновязи, да протянул вожжами так, что язык бы откусил. Малец усмехается. Облизывает тонкие змеиные губы. Что задумал в этот раз?

Воровато озираясь, он стягивает с меня сапоги. Дрянные сапоги, никто и не позарился. Забирай – не жалко. И проваливай. В руках мальчишки невесть откуда появляется пучок тоненьких лучинок, и он вставляет мне их между пальцев ног. Ты что творишь, вша? А ну пошел вон! Пошел, дьяволово семя! А мальчишка аж губу закусил от распирающего веселья. Достает кремень с кресалом и усердно чиркает, выбивая искру. Сучий потрох. Дорого бы я дал, чтобы посмотреть, как мамка тебя розгами отхаживает. Лучинки вспыхивают одна за другой, разгораются, и пламя нежно лижет мои окоченевшие темные пальцы. Кожа чернеет, покрывается коркой, трескается и расползается лоскутками. Пахнет обшмаленной свиной шкурой. Ублюдок отбегает в сторонку и смеется, восторженно глядя на мои изуродованные ступни. Падают первые капли тяжелого душного дождя.

Нас тут трое. Я, тать и разбойник, Глашка, прелюбодейница и отравительница, да Проха – отцеубийца. Скрипит пеньковая веревка, ветер качает наши тела. Прохе полили голову склизкой рыбьей чешуей – чтобы птицы глаза повыклевали.

Глашка красивая. Была. Это теперь у ней лицо лиловое, да язык распухший вывалился. А раньше видной девкой считалась. Да и сейчас смотрю на ее задницу, и будто бы даже шевелится что-то в штанах. Что скажешь, Глашка? Люб я тебе? Чего молчишь, волчья сыть? Может тебе Проха нравится? Так он дурачком отродясь был, дурачком и помер. Я всяко лучше – человек лихой, удалой. Может, сообразим чего, а, Глафира? Молчит, чертовка. Качается под порывами ветра. Лишь мухи лениво копошатся на ее выпученных высохших глазах и в глубине темного рта.

Восемь дней назад сутулый поп поднялся к нам на помост. Под ногами его чавкала гнилая репа. Он лениво и отрешенно исповедовал нас, дал поцеловать крест, а потом щупленький палач потянул рычаг. Распахнулись люки, и мы провалились вниз. Обожгла петля, скользя по шее. Хлестким ударом выбило воздух из глотки. Где-то под затылком влажно хлопнуло, будто щелкнули бичом по сырой земле. Краем глаза я увидел, как дергаются мои ноги и руки, но уже ничего не чувствовал. Мир быстро затянуло красной жаркой пеленой, а после все потемнело. Затухая, я приготовился войти в Царствие Небесное. Ждал, чтобы скорее кончилось удушье. Отвлекаясь от последних мук, думал, что скажу архангелу Михаилу, когда увижу его.

Сквозь полог тьмы пробились проблески света. Я увидел перед собой ту же вытоптанную площадь. Крестьяне расходились, глядя под ноги. Пустые взгляды, как у скотины. Серые лица, серые рубища. Все, как один, клонились к земле, словно тянули их туда тяжелые вериги.

На площади тогда остался один мальчишка. Он озорно глядел на нас и, когда пятак опустел, посрывал с наших шей крестики и обобрал карманы. Маленький безбожный упыреныш.

Ну что, Глашка? Что думаешь-то? Никто, окромя меня, на тебя и не позарится больше, так что неча ломаться. Скажи, что люб тебе, курва! Молчишь? Ну молчи, молчи, когда завоняешь трупным смрадом, сама запросишься. Тогда уже я тебе от ворот поворот дам.

Малец приходил каждый день. И каждый день выдумывал новую пакость. Забрасывал нам в штаны толстых верещащих крыс. Харкал в лица вонючей зеленой слюной. Пихал в наши раззявленные рты сороконожек и пауков. Писал углем скабрезности на лбах.

Его изобретательность была скупа, да и что взять с крестьянского сына? Но он был упорен в своих изуверствах. Каждый раз, когда мальчишка совершал очередную выходку, в его серых глазах плясали огоньки, будто пламя внутри направляло его, толкало вновь и вновь приходить к нам.

Ветер качает меня то к Глашке, то к Прохе. На плечах отцеубийцы сидят вороны, а сам Проха, глядит на мир, замкнувшийся кольцом площади, пустыми бурыми глазницами. Глашка, неужто тебе Проха нравится? Ты погляди на него, курва, погляди на этого увечного. Он и красоты-то твоей не видит, что ему до тебя? Эх, Глашка, Глашка. Пережмешь со своим упрямством, разлюблю ведь!

У меня вздулся бледным пузырем живот. Внутри что-то булькает, лопается, и я вижу, как дрожит натянутая кожа. Малец снова внизу. Щерится, обнажив желтые кривые зубы. Привычно заскакивает на скрипучие доски. И лыбится, заговорщицки глядя на меня. Коротко замахнувшись, бьет по брюху. Бурлящий живот проминается под ударом, в воздухе разливается вонь. С трескучим звуком выходят газы, и я вижу, как намокают портки. Мальчишка радостно смеется, словно не замечает смрада, а потом рывком дергает штаны вниз, обнажая мои темные от прилившей крови ноги с еще более темными пузырящимися потоками, бегущими вниз по ляжкам. Тварь! Господи, я все бы отдал за то, чтобы хоть на минуту получить власть над телом! Порыв ветра разворачивает Глашку лицом ко мне. Господи Иисусе, какой срам… Не смотри, Глафира, прошу тебя! Поздно. Я вижу, как мертвые черты лица неуловимо искажаются в презрительной гримасе. Ты за это поплатишься, сучий сын! Видит бог, поплатишься!

Невдалеке раздается женский крик, и гаденыш опасливо озирается. Ага, попался! Сейчас мамка-то тебе задаст. Не как я, конечно, но взбучку получишь.

Однако женщина, завидев сынка, меняет свой тон. Из тревожно-грозного он становится радостным и нежным. Маленький дерьмоед бежит к своей потаскухе-мамаше, та берет его за руку и как ни в чем не бывало ведет домой.

Меня разрывают на части стыд и ярость. Лучше молчи, Глашка. Лучше не разевай свою срамную пасть. Бог свидетель, я к тебе по-людски относился, а ты… Дрянь. Убери эту ухмылку со своих синих губ!

Ветер разворачивает меня к Прохе. По его плечам топчутся вороны. Смотрят на меня, склонив набок головенки. Проха молчит. Но не просто молчит, а будто знает какую-то сокровенную тайну. Ну и молчи, дурень. Больно кому интересно, о чем ты шепчешься со своими птицами. Ты думал, я не слышу? Шиш там. Ваши разговорчики отлично слыхать безлунными ночами. Тут вообще только и слышно, что скрип веревки да ваши шепотки.

Ветер качает меня, опозоренного и беспомощного, разворачивая то к насмешливой Глашке, то к подобравшемуся притихшему Прохе. И когда я в очередной раз оказываюсь лицом к лицу с ненавистными девичьими глазами, в которых горит издевка, за спиной раздается тихий вкрадчивый голос.

– Девять дней минуло.

Ветер опять возвращает меня к отцеубийце. Потеки на моих ногах застывают, схватываются коркой. Давит синюшное небо. Скрипит веревка. Меня снова крутит, и Проха остается за спиной. Копошатся мухи на белках Глашкиных глаз.

– Время выбирать, – шелестит голос. – Геенна огненная или посмертное бытие. Хочешь землю потоптать еще?

Конечно, хочу. Еще как хочу! Рано мне в геенну, а о рае я и не мечтаю.

Колючий порыв ветра воротит меня к Прохе, и я вижу, как вороны неистово бьют черными клювами по петле на его шее. Веревка лохматится, волоконце за волоконцем. Трещит пенька, и Проха падает вниз, пружинисто приземляется и поднимает голову. На меня смотрят пустые багряные глазницы на бледном лице.

Беснуется ветер, раскачивает меня, как куклу. Смеются Глашкины глаза, и вместе с ними заходятся в беззвучном хохоте и потирают лапки жирные трупные мухи.

– Прими меня в сердце свое, – звучит снизу, из-под помоста. Из темноты, где стоит Проха.

Принимаю. Хоть черт ты, хоть дух, хоть сам Сатанаил. Мне все одно.

Вороний грай над головой. Когти впиваются в плечи, разрывая рубаху. Удары крепких клювов по петле. С каждым ударом я по чуть-чуть проседаю вниз. Рвется веревка, я падаю рядом с Прохой. Мои окоченевшие конечности наливаются силой, и я приземляюсь мягко, по-кошачьи. Первым делом подтягиваю штаны. Хрустит шея и скособоченная голова встает на место. Ветер носит по площади сорванные с тощих деревьев листья. Нагоняет клубящиеся низкие тучи. Быть грозе.

Проха выжидающе вперил в меня свои лунки. На каждом плече у него по лоснящемуся горделивому ворону. У меня над ухом тоже бьют, взмалывают воздух крылья. Царапают кожу когти.

Бывай, Глашка, не скучай там! Я вернусь за тобой, еще повеселимся. Только дождись меня, и я тебе задам, уж поверь. Так тебя в жизни не драли, как я буду драть. Только сперва надо навестить одного маленького выблядка.

Проха понимающе кивает и, подволакивая ногу, уводит меня за площадь в темноту проулков. Скрипит за спиной веревка. С неба срываются первые капли дождя. В тучах гремят чугунные шары.

Уговор

Старуха ждала под мостом. За спиной ее, у выщербленной опоры тускло светил жирник, а сама она, закутанная в побитую молью шаль, раскладывала на земле узоры из птичьих костей.

Григорий Сапнов шагал к ней, осторожно ступая, боясь запачкать костюм и туфли. По правую руку от него возвышались изрисованные блеклыми граффити бетонные блоки, слева из мутной речной воды торчали черные пальцы арматуры и опутанные тиной ломаные ветки. С каждым шагом вокруг нарастал гул неспокойной реки, и грузное тело Григория все сильнее охватывали лапы страха, а сам он поминутно утирал взопревший лоб платком, нервно почесывал щетину и стрелял по сторонам прищуренным осторожным взглядом.

– Я от Лукерьи, – сказал он, подойдя к старухе. Таков порядок. Так надо говорить, кто бы тебя ни направил.

Старуха подняла на него взгляд. Один глаз был затянут мутным бельмом, второй зиял холодным черным колодцем.

– Кто у тебя? – скрип и шелест вместо голоса.

– Сын. Алексеем зовут.

– Давно помер?

– Третьего дня утоп.

Старуха кивнула и склонилась над костями в грязи.

– Меня Мараньей звать. Ты зови просто – бабушкой. Я не возьмусь возвращать твоего сына. Грех это, какой не смыть. Диаволова метка до смерти и в посмертии. Не возьмусь, – голос скрипел, безжизненно и тихо.

Григорий знал, что она откажет, его предупредили. Маранья не возьмет добровольно грех на душу, но ее изглоданное бесами нутро не в силах отказать тому, кто знает, как просить. Таков порядок. Григорий падает на колени перед ней:

– Бабушка, помоги! – он сорвал с шеи крест, плюнул на него. – Не тебя прошу, силу, что в тебе, молю: верни сына! Бабушка, помоги! Бабушка, помоги!

Ведьма поморщилась:

– Нечего выдумывать своего. Есть правило – просто проси три раза, ты и проси. Не надо боле ничего. Знаешь цену?

– Знаю, бабушка, – сердце Григория замолотило отбойником. – Все знаю!

– Так назови, знаток.

– За сына себя отдам Ему. Отдам тело, что примет Его дух. Глаза, что порчу будут наводить. Десницы, что мор посеют. Уд, что семя Его бросит. Ноги, что по миру будут Его носить. Все отдам, бабушка, только помоги.

Старуха махнула рукой, заметая кости землей:

– Покойника отпевали?

– Нет, не понес в церковь.

– Где мальчик? – спросила Маранья.

– В багажнике машины, там у промзоны оставил, – Григорий укзал за спину, туда, где за поворотом реки высились мертвые трубы заброшенного завода.

– Веди. Поедем отпоем, как положено. Кровь взял?

Григорий торопливо кивнул:

– А как же! На рынке свежей свиной трехлитровку налили.

Маранья презрительно плюнула ему под ноги. Голос ее скрипнул презрительно:

– Для сыночка мог бы и своей плеснуть.

* * *

Город придавило серым пологом сумерек. Григорий выехал за пределы промзоны и, подхваченный потоком машин, двинулся к центру. Маранья время от времени указывала пальцем, куда повернуть. Возле маленькой часовенки у мемориала узникам лагерей они подобрали молчаливого молодого протоиерея, высокого, худого, с вороной бородой. Глядя в зеркало, Григорий увидел, как протоиерей снял с шеи золоченый крест и достал из-под рясы перевернутый.

На южной окраине свернули с освещенной дороги, и по обеим сторонам бледными пятнами замелькали глухие заколоченные бараки. За пустынным запущенным сквером Маранья указала на неприметный поворот, и дорога вывела к покосившейся деревянной церквушке.

Сапнов заглушил мотор, сзади хлопнули дверями протоиерей и старуха. Григорий обошел машину, открыл багажник и достал завернутое в белый саван тело, а Маранья вытащила укутанную в полотенце банку с кровью.

Они ступили в темный провал входа. Торопливо осенили себя крестными знамениями, снизу вверх, справа налево. Маранья зажгла огарки черных свечей, и Григорий увидел, что пол вокруг устлан снятыми со стен образами и иконами, а свободным оставался лишь узкий коридор, ведущий к алтарю. На стене за алтарем пламя свечей озарило изображение неизвестного Григорию святого в алых одеяниях. Святой возвышался над алтарем, выписанный выше человеческого роста. На месте лица краска была затерта так, что виднелась серая штукатурка стены, испещренная сколами. На этом сером пятне штукатурки там, где должны быть глаза, одновременно со свечами вспыхнули красными угольками две точки. Нимб над головой святого не смыкался полностью и тускло поблескивал позолотой. Тонкие вытянутые ладони лежали на груди, и узловатые пальцы кончались длинными неровными ногтями.

Григорий положил сына на алтарь и откинул саван с бледного синегубого лица. Сзади послышался голос старухи:

– Возьми, милок, лукошко. В нем ягодка тебе в дорогу. Сам съешь, когда на привал встанете, да на месте оставишь в подношение. По бдынам разложишь.

Григорий вопросительно вскинул бровь, открыл было рот, но старуха упредила его вопрос:

– Намогильники это, домики крохотные на столбцах, откуда мертвецы себе еду, что им оставляют, берут по ночам. Полакомишь их, покойных, умилостивишь.

Сапнов взял протянутую Мараньей берестяную корзинку, приподнял тканый платок и увидел крупные спелые ягоды земляники. Лукошко он поставил рядом с собой, а сам преклонил колени перед алтарем.

Маранья, кряхтя, взяла банку и принялась лить кровь на пол, на затертые иконы, замыкая алтарь в багряный круг. Остатками крови мазнула лоб и губы мертвому Лешке, зачерпнув из банки пальцами. Прихрамывая, проковыляла в полумрак за спиной Григория и, причитая, опустилась на колени.

Протоиерей, до этого высившийся над алтарем сумрачным сутулым вороном, заговорил. Голос его, глубокий и зычный, забился в стенах церкви, и почудилось Григорию, будто лик святого за алтарем потемнел, а на нем все сильнее заполыхали красным жаром глаза-угольки.

– Владыка духов и всякой плоти, живой али мертвой, от креста отрекшися, взываю к тебе! Сам, Владыка, верни душу усопшего раба твоего Алексея в мир грешный, в смертную юдоль, где царят мука, скорбь и стенание…

За спиной завыла старуха. Как плакальщица на похоронах – надсадно и глубоко.

Григорий почувствовал, как его спина покрылась бисером ледяного пота. Кожа словно стянулась на теле, а где-то внутри, под самым сердцем, зашевелился холодный комок. Григорий не знал, никогда не слышал слов настоящих молитв, но неправильность, липкая иррациональность того, что читал протоиерей, тонкими иглами проникла под самые его ребра. Там, внутри, забилось, закричало то темное, глубинное чувство, что заложено в каждом человеке и оберегает его от темных троп. Сапнов вдруг ясно осознал, что он сам вступил на такую тропу, и жизнь его, до этого озаренная светом, осталась в стороне. Он отверг все то, что ведомо человеку, что упорядочивает его бытие, и впереди лишь пульсирующий хаос и тьма, в которой предстоит идти наугад, не ведая, что ждет во мраке.

Когда прозвучало последнее, четвертое «Аминь!» мертвый сын Сапнова распахнул мутные глаза, повернул голову к отцу и под торжествующий вой старухи сказал:

– Приходи, папа.

За спиной у Григория раздалось хлопанье крыльев, и забились в тесных стенах гортанные крики. Обернувшись, Сапнов увидел воздевшую руки Маранью, а над ней, еле видимые в полумраке, кружили хищные тени. Стая ворон расселась вокруг старухи, птицы замолкли и выжидающе уставились на Григория глазами-бусинками. Раздался голос Мараньи:

– Они приведут тебя, куда надо. Когда вернешься сам, вернут тебе сына. Два дня с ним проведешь и на закате второго дня явишься сюда – уговор исполнить. Ступай и лукошко не забудь. Там, куда ты пойдешь, – никакого своеволия. Доберешься до места, подношение оставишь и сразу обратно. Понял?

Сапнов кивнул. Птицы зашелестели крыльями, захлопал взмолотый воздух. Вороны одна за другой устремились на улицу, и Григорий пошел вслед за ними. Выходя в прохладный ночной сумрак, он услышал, как старуха прохрипела, обращаясь к протоиерею:

– Как вернется, глаз с него не спускай.

* * *

Птицы уводили его все дальше и дальше, прочь от людских жилищ, в сырую лесную мглу. Невыносимо горели стертые с непривычки ноги. Рубашка липла к взопревшему телу. Пылали легкие, все сильнее давила на грудь тяжелая одышка.

Григорий брел по колено в траве, касаясь руками возникающих из мрака замшелых стволов, вглядывался в переплетения ветвей, где, то и дело перечеркивая еле видное небо, проносились черными стрелами его проводники. Ему казалось, что в темных травах таятся невидимые звери, жарко дышат, согревая горячими боками неспокойное зеленое море, и он вздрагивал от каждого шороха и треска в чаще леса.

На отдых остановились, когда птицы вывели его из леса на смрадное, укутанное туманами болото. Григорий проковылял по притопленной гати к видневшемуся невдалеке островку, втиснул грузное взмокшее тело между холодными камнями. Долго шумно дышал, пока не унялось сердце, и вслушивался в тревожные крики чертей в бурьянах.

Птицы расселись вокруг, испытующе глядя на Сапнова, и он, опомнясь, подтянул лукошко, снял с него платок, но тут же в ужасе отдернул руку. Вместо ягоды корзинка была полна окрапленными кровью куриными головами. Под издевательский клекот ворон он запахнул лукошко платком и отставил подальше.

Едва рассвело, птицы, крича, взвились вверх, и Григорий поплелся за ними, еле переставляя распухшие ноги. В утренней дымке ему мерещились странные изломанные тени, проплывавшие мимо. Влажный воздух наполнился тихими шепотками, и отупевшему от усталости Григорию казалось, что болото это – та самая граница между миром живых и мертвых, где блуждают неприкаянные души, лимб, в котором усопшие вынуждены скитаться в поисках пути в истинное посмертие. И по пути этому брел сейчас он сам, ведомый зловещими птицами.

Рассвело, туман рассеялся, но солнце не прогревало воздух, словно свет его бил из далекого чужого мира. Гать оборвалась у поля, покрытого колтунами желтой травы. Поле тянулось до самого горизонта. Посреди поля высился одинокий холм, и Григорий прибавил шаг, устремляясь к нему. Вороны расселись в траве за его спиной и стихли.

Сапнов шагал к холму, спотыкаясь о кочки и проваливаясь в подтопленные ямы. Вскоре он уже различил неясное пятно на вершине холма, и пятно оказалось почерневшим от времени срубом, окруженным неровными, поднятыми на тонкие невысокие столбцы, покосившимися бдынами с двускатными крышами. У Григория полыхнуло в груди, он перешел на бег.

Тяжело дыша, поднялся по склону. Со столбцов на него смотрели вырезанные в дереве лица, искривленные, застывшие в скорбном крике. Григорий останавливался возле каждого бдына и клал под маленькую крышу куриную голову из лукошка. Когда лукошко опустело, Сапнов отбросил его в сторону, а сам выбрался на вершину холма.

Сруб высился зловещим наростом, упирался острым коньком в мутное небо, с крыши поднимался дымок. Григорий обошел сруб по кругу, но ни двери, ни окна не нашел – лишь сырые стены по всем четырем сторонам, сложенные замком. Он собрался идти обратно, но изнутри внезапно донесся шорох и тихий перестук. Сердце Сапнова замерло в груди, и он бросился к стене, прижался к венцу, жадно прислушиваясь.

Внутри кто-то тихо ходил, было слышно, как скрипят доски под ногами. Григорий, позабыв обо всем на свете, вытащил из кармана складной нож, упал перед стеной на колени и принялся лезвием выковыривать мох из стыка. Вскоре он расчистил узкую щель, и из щели потянуло топленым жиром, дымом и смрадом немытых тел. Звуки стали громче, и Григорий припал к щели, силясь что-либо разглядеть в темноте. Он увидел тлеющий костер на полу в углу, окруженный битыми черепками и щепками, а возле очага, на краю освещенного пятна кто-то сидел, сгорбившись и подперев подбородок кулаком.

– Сынок! – хриплым шепотом зовет Григорий.

Из темноты донеслось еле слышное шуршание, в щели мелькнуло лицо. Чумазая кожа, курносый нос, светлые взъерошенные волосы.

– Папа! – зашептал Лешка. – Уходи скорее! Тебе нельзя смотреть – он заметит! Уходи!

– Кто заметит, сынок?

– Тот, у кого вы меня вымолили. Уходи, папа, не то будет худо, прошу тебя. Отсюда меня не забрать, они сами приведут.

Григорий поднял с земли вытянутый мох, чтобы заложить щель обратно.

– Пока, сынок, я жду тебя.

Лешка собрался ответить, но из темноты за его спиной появилась белая ладонь с мертвенно-зелеными ногтями и зажала ему рот. Глаза сына округлились, он замычал, забился, но вторая рука обхватила его за шею и утянула в темноту.

– Сынок! – закричал Сапнов. – Алеша! Пусти его, сука! Пусти, блядь!

В ярости и отчаянии, он замолотил по стене кулаками, сбивая их в кровь, и снова услышал скрип шагов. Григорий прильнул к щели, и в этот же момент что-то ударило по стене изнутри так, что весь сруб содрогнулся. Далеко, где-то на болотах завыли собаки. Сапнов отскочил назад от неожиданности и испуга. Он оступился, рухнул на спину и покатился по склону. Мелькнуло перед глазами небо, дрожащий от нечеловеческих ударов сруб, клочья травы. Удар в затылок, вспыхнули облака, заливая поле ослепляющим светом, а потом пришла мягкая, нежная тьма забытья.

Григорий очнулся от криков. Вдалеке у края болота кружили вороны, и карканье их, заунывное и протяжное, отдавалось в голове пульсирующей болью. Он с трудом поднялся на ноги и увидел, что в стене сруба зияет неровный проем с выщербленными краями, а земля под ним усыпана мелкими щепками. Григорий, шатаясь, поднялся к дому и осторожно ступил внутрь. Пусто, лишь тлеют в углу последние седые угли. Выступивший пот вновь пропитал затвердевшую рубашку, дыхание словно перехватила ледяная рука. Он со всех ног побежал к птицам, и они повели его обратно тропами, сокрытыми от живых и мертвых.

* * *

Маранья с сыном ждали его у подъезда. Григорий выскочил из машины, растрепанный, мокрый, грязный, и устремился к Алешке, но старуха преградила ему дорогу:

– Ты, тварь, – зашипела она. – Что наделал, знаешь? Всех под нож подвел!

Григорий попытался проскочить мимо Мараньи, но она ухватила его за лацкан пиджака когтистыми пальцами:

– Куда?! Слушай внимательно, сынок! Нас за твое самоволие накажут, а ты уже наказан. Но наказание уговора не снимает. Два дня у тебя на все. На исходе второго дня явишься в церковь. Понял?

– Какое наказание? – выдохнул Григорий.

Старуха отпустила его и, ухмыляясь, кивнула в сторону сына. Сапнов подошел к нему ближе. Лешка сидел на лавке, не глядя на отца.

– Сынок, – позвал его Григорий. – Лешенька…

Сын не шевельнулся, будто не услышал.

– Сыночек, – Сапнов неловко обнял сына, прижал к себе, но Леша не ответил на его объятья. Григорий почувствовал холод его тела под руками. Он заглянул в лицо сыну. Бледность, мертвенная и неестественная. Синие губы. Налившиеся тени под глазами. Расплывшиеся кляксами зрачки.

Мертвый сын встал с лавки и мимо Григория прошел в подъезд. Утренний двор, еще скованный цепями сна, пронзил долгий крик, полный боли и отчаяния.

* * *

До вечера Григорий сидел рядом с сыном в его комнате. Каждые пять минут звонила жена, уехавшая к матери еще две недели назад. Григорий не брал трубку. Знал, что не сможет соврать, не удержит дрожь в голосе. Жена еще ничего не знала про Алешку.

Сын устроился на краю своей детской кроватки и смотрел в окно на угрюмых голубей, нахохлившихся на карнизе. Он сидел, ровно держа спину и сложив руки на коленях. Ни движения, ни звука. Григорий пытался говорить с ним, приносил Лешке чай, шоколад и его любимые, но сын лишь сидел, повернув голову в сторону окна, и не шевелился. Приходил Тишка, их кот, терся под ногами Лешки, задевая бледные ступни подрагивающим хвостом, урчал, поднимался на задние лапы, просясь на руки, но сын не видел кота.

Григорий долго рыдал на кухне, проклиная себя и свою затею, и плач его прервал кошачий вопль, донесшийся из спальни сына. Крик боли, предсмертный и захлебывающийся. Сапнов вбежал в спальню и увидел скорчившегося на полу сына. Тот стоял на коленях, а под ним, еле-еле шевеля лапами, бился в последних судорогах Тишка. Из пасти вместе с пузырящейся кровью вырвалось последнее, протяжное урчание. Сын поднял безразличное лицо, покрытое царапинами. По губам Лешки стекало красное, к перемазанной щеке прилип клок шерсти. Сын встал, оставив умирающего кота, уселся на кровать, сложил руки на коленях и отвернулся к окну, где испуганные кошачьим криком голуби по одному возвращались на карниз.

* * *

Маранью Сапнов нашел там же под мостом. Старуха раскладывала на земле кости, не обращая внимания на Григория, стоящего над ней с топором в руке.

– Сына верните, суки, – сказал Григорий.

– А тебе его вернули, – голос Мараньи звучал делано беспечно. – Мы свою часть уговора выполнили. Это ты полез, куда не просят. Вот и расплата. Про завтра не забыл?

Ожидая ответа, она уставилась на Григория склизким бельмом, и он коротко ухнул ее обухом в скулу. Маранья завалилась на спину, обхвати лицо ладонями и взвыла от боли. Григорий занес над ней топор:

– Заткнись, гнида! Зарублю!

Она замолкла. Между пальцами побежал тонкий темный ручеек.

– Я вам тело свое не отдам, – прохрипел Григорий. – Нет сына, нет тела. Такой уговор был.

– Теперь условия ставишь не ты, – глухо ответила Маранья. – Теперь никто из нас ничего не решает. Ты отдашь свое тело или его заберут силой. Оно уже не твое. Это не то, от чего можно спрятаться или убежать, и завтра на закате тебя не станет. Можешь и не приходить, но тогда пострадаешь не ты один. Все, кого ты знаешь и любишь, умрут. Лучше отдай добровольно, мало тебе одного наказания?

Григорий удовлетворенно хмыкнул и занес над ее головой топор.

– Не станет меня, и вам не бывать!

– Стой! – рявкнула старуха, и он замер. Маранья заискивающе заулыбалась, разводя в стороны перемазанные ладони. – Отчего ж сразу не станет? Никто не говорил, что нет выхода. Есть один способ душу твою уберечь, отчего ж нет.

– Говори.

Старуха помрачнела.

– Черный способ, дрянной. Вовек грех не смоешь и в посмертии тебя ждет только сера и раскаленный металл.

Григорий склонился над ней:

– Говори.

И в хищной, шепчущей темноте под мостом Маранья рассказала Григорию все, что знала, и о чем лишь догадывалась. О теле, что отобрано без насилия, о бегущей воде, куда нечисти не ступить, о стенах оскверненной церкви, которые Он не сможет покинуть до первых петухов – все рассказала Маранья, чтобы сохранить свою жалкую, подернутую гнилью жизнь.

Сапнов вышел из-под моста угрюмый, но преисполненный решимости, а с лезвия топора тянулась рваными нитями кровь.

* * *

Весь вечер он колесил на призрачных электричках вокруг города и всматривался в траурные лица пассажиров. Желтый свет прорезал на ликах новые морщины, и пассажиры сидели недвижно, словно боясь их стряхнуть. Серые тени, серые жизни. Мертвые полустанки без единого огонька.

Уже затемно, когда за окном проносились когтистые ветви и безмолвные деревни, Григорий приметил грузчика. Грузчик сидел особняком, исподтишка покряхтывая и прикладываясь к бутылке, которую прятал за пазухой. Дождавшись, когда тусклый, облезлый вагон опустеет, Григорий подсел к мужику. Тот недобро покосился на нового соседа, пока Сапнов, широко улыбаясь, не достал еще одну бутылку.

Они сидели и пили, закусывая килькой и огурцами. Лицо грузчика налилось багрянцем, он то и дело оттягивал ворот рубахи, словно ворот мешал ему дышать. Грузчик рассказывал Григорию о своей работе на складах с мукой, о пожирающем кости артрите, о смертельно надоевшей жене, которая, курва такая, жизни не дает, понимаешь, вот и мотаюсь тут по этим, блядь, электричкам, ни к друзьям сходить, ни к кому, везде, падла, нос свой сует, не укроешься.

Когда грузчик захмелел настолько, что перестал утирать бегущую изо рта слюну, Григорий предложил ему сойти на тихой станции, мол, за перелеском село, там еще самогонки можно взять. Грузчик приосанился, одобрительно загукал и, пошатываясь, спустился за Сапновым на пустынный перрон. Григорий подождал, пока его спутник помочится, кряхтя и сетуя на камни в почках, а после обхватил мужика сзади и прижал к его лицу тряпку, пропитанную хлороформом. Грузчик обмяк, не успев понять, что происходит, и Григорий оттащил его прочь с перрона в лес.

В лесу он, кряхтя от натуги, взвалил грузчика на плечи и понес к реке. На берегу уложил спящего наземь и задушил, зажав ему нос и закрыв рот ладонью. Не приходя в сознание, мужик дрожал в агонии, долго и вяло сучил руками.

Григорий чиркнул себе по ладони ножом, кровью смочил мертвецу губы, повесил на шею срезанный клок своих волос и прошептал на ухо подсказанные Мараньей слова. Натянул на голову мертвецу пакет и примотал его к шее скотчем. Положил в ладонь грузчику нож и тоже намертво замотал, чтобы не разжались пальцы, обхватившие рукоять.

Отнес тело к лодке, упрятанной в камышах. На веслах вышел на середину реки. Прощупывая дно слегой, нашел место поглубже. Обмотал мертвеца вокруг пояса веревкой, другой конец веревки увязал к тяжеленной свинцовой чушке и перекинул тело с грузом за борт. Воды сомкнулись над покойником, и Григорий, подсветив фонарем, увидел, как натянулась веревка, и грузчик, как на поводке, закачался в воде, обволакиваемый неторопливым течением.

* * *

Вечером следующего дня Григорий подъехал к интернату, и увидел, что окна церкви подсвечены рдяным тусклым пламенем.

Протоиерея не было внутри, но Григорий знал, каков порядок. Он прошел к алтарю, за которым алели одеяния святого без лица, и услышал, как вслед за ним в церквушку, хлопая крыльями и горланя, влетели вороны. Птицы расселись на образах и затихли. Сапнов кожей почувствовал их колючие насмешливые взгляды.

Григорий встал перед алтарем на колени и начал нараспев читать «Отче наш» задом наперед. Он бормотал молитву, раз разом, не останавливаясь ни на секунду, пока за его спиной не подхватил тоненький девичий голосок, вслед за ним еще один, и еще, и еще, и вот уже целый хор, многоголосый и переливчатый, зазвучал в тесных стенах. Одна за другой сами по себе загорелись свечи вокруг.

Григорий принялся за «Символ веры», и ему вторили голоса за спиной. В мареве пламени фигура святого за алтарем дрожала, ширилась, наливалась глубиной, все ярче сверкали угольки глаз на провале лица.

Святой шагнул со стены. Нимб над его головой вспыхнул золотом, и уже не нимб это вовсе, а золоченые рога сверкают, переливаются светом в полумраке оскверненной церкви. Складки одеяния святого колыхались в такт шагам, и каждый шаг отдавался звонким цоканьем, словно под полами рясы не ноги, а копыта щербили пол.

Григорий оцепенел, не в силах поднять взгляд, а святой, обретший объем и плоть, шагал к нему, скрестив на груди ладони. Он воздел одну руку вверх, и женский хор за спиной Григория стих, и один Сапнов неверным голосом продолжал нараспев читать строки молитвы. Безликий остановился перед ним, и Григорий почувствовал, как от одеяния нечистого тянет дымом и серой. Смрад врезался в ноздри, на глаза навернулись слезы, в горле запершило. Сапнов запнулся и умолк на полуслове. Он поднял взгляд вверх на окаймленное золотым сиянием пятно, словно пожравшее весь свет вокруг. Всмотрелся в два равнодушных красных огонька.

Костистая белая длань опустилась на лицо Григория и одним легким прикосновением выбила душу из тела. Тусклый свет померк, и в наступившей темноте остались гореть лишь две красные точки, а вскоре погасли и они.

* * *

Сознание возвращается резко и хлестко, как после липкого ночного кошмара. Григорий пытается вдохнуть, но воздуха нет, а к лицу прилипает шуршащая пелена. Он тянет руки к голове, но руки не слушаются, как в дурном кошмаре. Григорий чувствует, как его тело обволакивает холодное стремительное течение, и понимает, что он на дне реки. Понимает, что все получилось.

Задубевшие мышцы не слушаются, грудь режет от удушья, в глазах, не успевших толком открыться, начинает темнеть, но Григорий, собрав в кулак всю злость и волю к жизни, тянет к поясу руку с ножом и режет удерживающую его веревку. Течение подхватывает его и тянет за собой. Неуклюже барахтаясь в воде, Сапнов рвет пленку на лице, делает гребок, второй и выныривает на поверхность. Под холодным осенним небом, посреди стылой стремнины, он жадно хватает ртом воздух. Вместе с воздухом приходит запоздалое похмелье – мертвое тело грузчика еще полно водки. Григорий подгребает к берегу и неуклюже вываливается на мокрый песок. Рвет скотч на шее, стягивает драный пакет с головы. Долго лежит, глядя на пронзившие небосвод звезды, постепенно приходя в себя.

Шуршат за спиной камыши, и Сапнов, обернувшись, видит, как черной скрюченной тенью к нему крадется протоиерей. Он подбирается к Григорию на четырех конечностях, как гигантский паук, укутанный в рясу. В одной руке священнослужитель сжимает черенок, на который насажены ржавые вилы, а по песку, свисая с шеи, волочится перевернутый нательный крест. Взгляд протоиерея сверкает злыми огнями, а голос звучит, как скрежет метала о кости:

– Вот и выплыл, хитрец, – говорит протоиерей, сверкая острыми зубами, обращаясь скорее к самому себе, нежели к Сапнову. – Думал, обманул всех? Ан нет, нас не обманешь, мы ждать умеем. Выплыл-выплыл, теперь не денешься никуда, теперь тебя достану. Плыви, не плыви, а от меня не уйдешь.

Шелестя складками рясы, он подбирается все ближе к Григорию. Сапнов переворачивается, встает на четвереньки, пытается уползти обратно в спасительные воды, где не достанет его лже-священник, но протоирей споро достает что-то из кармана, взмахивает рукой, и на лицо Григория попадают мелкие брызги.

– Не уйдешь! – торжествующе верещит тень за спиной Сапнова, и он чувствует, будто у самой кромки воды упирается в невидимую стену. – Не уйдешь! Не ты один готовился. Несвятая вода – это тебе не просто так. Ты теперь не раб божий, ты – нечисть оскверненная. А нечисти в реку хода нет!

Протоиерей заливается визгливым хохотом, глядя на тщетные попытки Григория скрыться от него в воде. Подкрадывается ближе и ближе, отводит руку с вилами для замаха, и Сапнов еле успевает откатиться в сторону, уходя от ржавых зубцов. В голове вспыхивают пурпурные цветы, распыляя боль от похмелья, в глазах на миг темнеет. Этого хватает, чтобы протоиерей подтянул вилы обратно и приблизился на расстояние удара. Григорий силится подняться на ноги, и это его спасает – вилы, метившие в шею, вонзаются в бедро. Григорий кричит не своим голосом, но свободной рукой успевает схватиться за черенок, не дает служителю выдернуть оружие.

Тело грузчика непривычно Григорию, оно крупнее его собственного, и он с трудом напрвляет свои движения, но сила в этом теле, выработанная годами изнуряющих трудов среди белой мучной взвеси, велика. Он крепко держит черенок, ожидая, что протоиерей подберется поближе, и получится достать его взмахом длинной тяжелой руки с примотанным ножом. Но нечистый хитрее Григория, – он, наоборот, перехватывает дальний конец черенка и наваливается на него всем весом, вгоняя железо глубже в плоть. Григорий рычит сквозь зубы, делает шаг назад в сторону и вырывает вилы из ноги. Как огромный обезумевший медведь он бросается на протоиерея и вгоняет ему нож под ребра, хватает второй рукой за грудки и швыряет в сторону. Тот с коротким криком взмывает в воздух, описывает дугу и с хрустом врезается в невидимую преграду над рекой, неестественно складываясь пополам. Григорий склоняется над нечистым и, глядя в тускнеющие глаза, долго бьет его ножом, пока ряса не начинает хлюпать от пропитавшей ее крови.

* * *

Дома Григорий срезает припекшуюся к ноге штанину, промывает рану под краном, перематывает обрывком простыни. Находит в своем гардеробе брюки посвободнее и с трудом натягивает их на чужие ноги, пропитанные болью от артрита. Достает из сейфа охотничье ружье, кажущееся игрушечным в новых руках, набивает карманы патронами.

Заглядывает к сыну. Алешка сидит на кровати, а за окном виднеются уходящие вдаль коробки домов, озаренные маревом заката. Сын оборачивается, и мертвые глаза смотрят сквозь Григория, не видя его. Сапнов тихо закрывает дверь и запирает ее на ключ.

Он еле умещает тело за рулем, кое-как захлопывает дверь, а во время пути то и дело не рассчитывает силу, давя на педаль, и машина резко рвет с места, распугивая других водителей. Ему сигналят вслед, но он не слышит, думая лишь о том, как поскорее доехать, пока не случилось непоправимое, пока не закончилось служение и безликий святой в старом теле Григория не вышел из церкви, чтобы навсегда затеряться на просторах этого мира.

* * *

Настоятель монастыря, укрывшегося за дачным поселком, долго не мог взять в толк, что от него хочет Григорий, когда тот сбивчиво объяснял ему свою просьбу по телефону, однако успел подготовить и молебен, и святую воду. Клирик читает указанные Сапновым молитвы над россыпью патронов с дробью и пулями, окропляет их святой водой, а когда Григорий после освящения протягивает ему пачку денег, твердо отказывается и осеняет Григория крестом.

Когда Сапнов выходит из ворот монастыря, то видит, что дорогу к машине ему преграждает темная фигура. Ряса на ожившем протоиерее поблескивает в лунном свете, мокрая от крови. В этот раз служитель не заводит разговоров, а молча бросается вперед.

Григорий мысленно проклинает себя за то, что оставил ружье в машине. Еле успевает увернуться от удара вилами и коротко бьет протоиерея кулаком в оскаленную пасть. Тот валится на землю, и Григорий не дает ему встать, припечатывая сверху ногой в грудь. Вырвав из ослабевших рук вилы, он замахивается и вонзает их протоиерею в живот. Тот кричит от боли. Григорий надавливает на вилы сильнее, проворачивает их в чреве нечисти, и протоиерей затихает. Изо рта его течет темная кровь.

К церкви Сапнов подъезжает в ведьмин час. Дома и пустые дворы вокруг скованы той тишиной, что рождается лишь страхом. Григорий чувствует, как за мутными стеклами в темных квартирах замерли люди, не спящие, затаившиеся, надеющиеся, что страшное минует, не заметит их, если не высовываться. Окна церкви и дверной проем озарены красным бесовским светом. Григорий слышит доносящиеся изнутри визг и нестройные песнопения, отдаленно напоминающие литании. Зарядив ружье, он глушит мотор и направляется ко входу.

Когда Сапнов ступает внутрь, его захлестывает неистовый, хаотичный водоворот шабаша. На секунду Григорий замирает, остолбенев, и тут же его хватают под руки две молодые, смеющиеся блудницы и влекут в толпу по выщербленным сотнями каблуков иконам.

Церковь полна прихожан, да не тех, для которых ее строили. Ведьмы – ряженые в бесчисленные цветастые юбки, с непокрытыми головами, молодые, лукаво подмигивающие девицы и изборожденные морщинами полубезумные старухи, – они скалят белоснежные клыки или последние гнилые пеньки зубов, скользят по Григорию горящими взглядами и ощупывают его слепыми очами, взмахивают кривыми каменными ножами и резными деревянными посохами в руках. Перемазанные кровью и чистые, словно ангелы. Пышущие здоровьем и безнадежно увечные. Щелкающие в неуклюжем танце костяными и деревянными протезами и отбивающие стройными ножками чечетку. Тонкие, как ветка ивы, и грузные, раскрасневшиеся, как торговки сдобой на базаре. Они исступленно выкрикивают хулы, поминутно харкая на пол черной слюной, и стоят, благоговейно замерев, устремив взгляды к алтарю. Ведьмы сливаются прямо на полу в противоестественном соитии и дерут друг другу волосы в драке. Весь безумный шабаш проносится мимо Григория, омывает его, как волны омывают утес. Под ногами рыскают хромые псы и визгливые коты, из трещин в стенах ползут склизкие черви, в щелях половиц подрагивают лапками жирные белые пауки, а в тенях верещат клубки крыс.

Григорий, оцепеневший и растерявшийся, обеими руками сжимает ружье. Подхвативший его поток тел, выносит Сапнова на пустое пространство перед алтарем. На алтаре же, устланном хоругвями, сидит, властно закинув ногу на ногу, абсолютно нагой, блестящий от елея, вина, крови и женских соков человек. Григорий с неведомой ему до того смесью ярости и испуга смотрит на него, не сразу узнавая в нем себя. На Сапнова устремлен взгляд чужих, горящих потусторонним пламенем глаз, словно выжженных на некогда его лице. Человек в его теле вздымает в воздух руку, и вихрь шабаша вмиг затихает.

– Пришел, значит. – Рот растягивается в улыбке. – Пришел, не убоялся. А почто пришел? Прихвастнуть, как обманул меня? Али мстить? Если мстить, то не за что – только себя можешь корить за опрометчивость. Знал, с чем связался – нечего было договор нарушать. Теперь тебе бежать только до конца дней твоих. А после смерти тебя уж встретят, будь уверен. Как положено встретят. Не полез бы туда, где тебе делать нечего, получил бы сыночка, как и просил – живым и здоровым. Через час, когда закричат первые петухи, окончится шабаш, и я смогу выйти из оскверненных стен. До этого момента у тебя есть время уйти. После – не обессудь.

– Не собираюсь я уходить, – сквозь зубы цедит Григорий. – И тебе не дам.

Он вскидывает ружье и целится в нечистого, нацепившего его личину, а нечистый лишь смеется в ответ:

– Ни свинцом, ни серебром, ни даже осиной – ничем не возьмешь. Стреляй, не стреляй – все одно, я ступил на эту землю, и не тебе меня с нее прогонять.

За спиной у Григория раздается топот и голос протоиерея, тревожный и испуганный:

– Хозяин, он патроны освятил!

Нечистый застывает, глаза его округляются от удивления, и в ту же секунду Григорий жмет на спуск. Звук выстрела разбивает тишину, и Сапнов видит, как залп дроби врезается в его бывшее тело и отбрасывает его во тьму за алтарь. Григорий оборачивается в поисках протоиерея, но тот юркает в сторону и прячется за спинами ведьм. Сапнов стреляет по ведьмам, и те бегут к выходу, на бегу оборачиваясь воронами, сталкиваясь в полете и падая от выстрелов. В воздухе висит пороховая гарь. Медленно кружась, оседают на пол смоляные перья и пух, на полу, на перепачканных образах бьются в агонии мертвые и умирающие птицы, а их товарки, взбудоражено молотя крыльями и переругиваясь, вылетают в подкрашенную рассветом ночь. Протоиерей бросается на Григория, вынырнув из-за иконостаса, и Григорий стреляет ему в голову, упокоив нечистого в третий и последний раз.

Шагнув за алтарь, он видит лишь лужу крови там, куда упало тело. В этот же миг гаснут свечи, все до единой, и Григорий остается в темноте, лишь узкие серые полосы света тянутся от окон и входа. В наступившей тьме Сапнов слышит вкрадчивый злой шепот:

– На что покусился, человек? Все одно – ко мне попадешь! Уходи, и я буду милостив. Останешься – день за днем после смерти будешь смотреть, как твоего сына черти истязают!

Слышится топот босых ног по полу, и в узкой полосе света проносится тень. Григорий стреляет навскидку, и вспышка выстрела озаряет нечистого на долю секунды. Сапнов успевает заметить рваную рану выстрела на его груди.

– Не жалко свою же шкуру портить? – спрашивает шепот. – Каково это, в себя самого стрелять?

Григорий бьет на голос, но шепот уже звучит за спиной:

– Нельзя поймать во тьме того, кто тьмой рожден.

Короткий свист, и в спину Григория входит нож. Сапнов чувствует, как лезвие пробивает кожу, врезается в подкожный жир и глубоко входит в плоть. Боль выбивает дыхание из груди, и Григорий падает на одно колено, едва не выпустив ружье.

– Вот и все, человек, – слышится над ухом. – Вот и пришло твое время. Второй раз, но уже навсегда.

Григорий чувствует сталь на горле, и в этот же миг видит перед собой стену, на которой горят два уголька, отмечающие глаза на образе святого без лица. Прежде чем невидимая рука успевает перерезать ему горло, он стреляет в эти глаза. Освященная дробь ударяет в образ, сыпется штукатурка, а над головой Григория раздается пронзительный визг. Нож падает на пол. Григорий стреляет в стену, пока не кончаются патроны. Визг смолкает, захлебнувшись болью, и в церкви наступает тишина. На улице кричат первые петухи.

* * *

Утром мучающийся похмельем следователь войдет в квартиру, из которой соседи слышали выстрел.

Разогнав оперов, криминалистов и экспертов, накричав на участкового, он пройдет в комнату и увидит лежащих в обнимку мужчину и ребенка. Ребенок по документам – Сапнов Алексей Григорьевич, сын владельца квартиры, а мужчина – Рохлин Геннадий Станиславович, чья жена полночи рыдала в горотделе, требуя начать поиски так и не вернувшегося с работы мужа. Ребенок застрелен – в груди рваная рана от выстрела из двенадцатого калибра. Рохлин умер от потери крови – в спине под лопаткой глубокое ножевое ранение.

Следователь пойдет на кухню, откроет дверцы шкафчика, достанет хозяйский коньяк и украдкой приложится к бутылке.

Во второй половине дня он поедет к заброшенной церкви, где ночью тоже слышали выстрелы. Внутри церквушки, давно разгромленной местными хулиганами, следователь обнаружит множество дохлых ворон и отца застреленного мальчика – Григория Владимировича Сапнова, голого, покрытого кровью, чужой и своей, убитого выстрелом в грудь. Взгляд следователя лишь мельком скользнет по одной из стен, отметив следы нескольких выстрелов в одном и том же месте. Он не обратит внимания на остатки рисунка на стене и не увидит, как еле заметно на ней замерцают две точки, будто глаза зверя в лесной чаще.

Екатерина Кузнецова. Прах и скверна

Зараженное сифилисом небо

– Ремарка надо обсуждать под кальвадос, а Амаду под кашасу. Сегодня у нас ром, – так что? О ком хочешь?

– Милый, я просто хочу, – сказала Рита, подумав, что час дня не очень удачное время для рома, а вот для секса любой час хорош.

В этот раз шло немного лучше. Ну-у… как немного… Если самой себе вот тут потереть… чуть развернуть бедра… то почти приятно.

Однако хотелось фейерверков, а не мыльных пузырей.

Рита закрыла глаза, стимулируя главную эрогенную зону – воображение. Белье с серыми зайчиками «Плейбой», зеленые обои, шторки в затяжках поглотило небытие. Под закрытыми веками расцвели золотистые цветы. Цветы сменила тьма, вырвавшаяся из закутка, где хранились самые мрачные и грязные фантазии. Порождения пыточного порно, амарантовой некрофилии Буттгерайта, лилового шелка декаданса. Запахи пыли и свежего белья сменились ароматами утонченного порока, резины, железа и кожи. Ее бедра сжимали теперь не волосатые ляжки, а чешуйчатую упругость змея. Пальцы впивались не в молодую плоть, а в упоительную черноту греха. Хотя какой там грех… вот сейчас:

– Да, папочка, да!

Папочку сменили оба брата. Сожаление вызывало только, что как ни представляй двойное проникновение, член в заднице не прибавится.

– Сильнее, сильнее. – Вялую попытку удовлетворить просьбу восполнил Барон Самеди. Рита почти слышала бой барабанов и крики истязаемых плетью женщин, вклинившиеся в перешептывание многоквартирного жилого дома в центре Пензы.

Закончилось все, как и раньше. Быстро. Прозаически. Не очень чисто. Михаил удовлетворенно хрюкнул, Рита разочарованно застонала. За стенкой у соседей бубнил телевизор, солнце царапало кожу, а желание требовало удовлетворения.

Рита встала и пошла в ванну, помогать себе сама. Кого обсуждать? Ремарка? О-кей, с Равиком у нее еще не было. Дополнили картину серые стены в бурых потеках, выбитые зубы, лужи крови на бетонном полу и пара офицеров в форме от Hugo Boss. Да, вот оно. От болезненных спазмов она на сегодня избавилась.

Дым сигарет с ментолом наполнял ее легкие фантомами раковых клеток. Это было лето Бредбери и Кинга. Земля продолжала свое движение к гибели. Живые организмы старели, мертвые разлагались. Под асфальтом по трубам бежало дерьмо. Дом на краю кладбища, очаровательный у Фульчи, – в городе Пенза был жалким. Покосившееся строение, затесавшееся в ряд таких же архитектурных убожеств с пристройками, полусгнившими сараюшками и нужниками во дворе.

…Кладбище было старое. У входа – церковь начала девятнадцатого века. На территории – пара склепов-бомжатников, могила местного исторического деятеля и железные кресты. Митрофаньевка, не Лафайет. Возвращаясь домой, Рита окинула его равнодушным взглядом. Еще в детстве смирившись с тем, что все самое интересное происходит ночью (и не на этом конкретном погосте), она не ожидала увидеть ничего примечательного, когда взгляд зацепился за темную мужскую фигуру рядом с облупившимся памятником. Человек смотрел прямо на нее. От его взгляда мурашки поползли по коже и под ней. Бледное лицо с глубоко запавшими глазами, обведенными синими, почти черными кругами. Уложенные на пробор темные волосы. Строгий костюм.

«В таких только в гроб кладут», – стоило мысли проскользнуть в мозг, как Рита увидела, что глаза мужчины побелели. В них что-то закопошилось, зашевелилось, заелозило. Черви. Могильные черви, обожравшиеся мозгом, прорвались сквозь плоть наружу в поисках пищи. Все органы чувств свидетельствовали, что сейчас день, а она бодрствует, – и все же поверить своим глазам Рита не могла.

Она перешла дорогу, отделявшую ряд домов от кладбища. В нескольких метрах от входа христарадничали бабки, завернутые в лохмотья. Мимо пробежала дворняга, на «покойника» даже не взглянув, а он все так же стоял под сенью кленов, обглоданными глазницами вглядываясь в Риту.

Девушка подошла ближе. Скрипнувшая под ногой консервная жестянка осталась незамеченной, значение имел только осколок мрака, не желавший признавать суверенитет дня. Рита видела, что человек был не один. Рядом с соседней могилой стояла женщина в коричневом замшелом платье. Ее сходство с фотографией на памятнике нельзя было игнорировать. Каждую могилу стерег свой покойник. Те, где было зарыто по два, три тела, – берегли все постояльцы, за годы сросшиеся, слипшиеся, связанные гноем, костями и корнями в единый разлагающийся организм. Они смотрели на нее. Просто смотрели, и всё. А черви просто шевелились, поглощая куски кожи и мяса, ползали по костюмам и платьям, волосам и мху.

Рита инстинктивно подняла руку – перекреститься – и безвольно опустила, почувствовав, как что-то ползет по голой ступне. Белый червячок. Неуклюже подпрыгнув и взвизгнув от отвращения, она стряхнула его. Развернулась и пошла к дому, надеясь, что реальность не начнет прямо вот сейчас расползаться, как кадр кинопленки, слишком долго пробывший под горячим лучом проектора.

Вынимая дрожащими пальцами ключ из сумочки, она автоматически отметила, что сосед, стоявший на крыльце рядом расположенного дома, почесывает пузо, обтянутое майкой-алкоголичкой, явно не замечая наблюдающих за частным сектором мертвецов. Перед тем, как войти в дом, она оглянулась. Всё было, как прежде. Клены, липы, памятники, покойники.

Поздравив себя с приступом безумия, девушка залезла под холодный душ. Истерически хихикнув мысли, что психиатрическая больница совсем рядом, – и крепкие айболиты со смирительной рубашкой приедут быстро.

Приступ был серьезный. День сменил вечер. Мягкие тени протянулись от деревьев и фонарных столбов. Колокола отзвонили к вечерней службе, мертвецы равнодушно смотрели на дома. Единственно верным решением показалось сбежать подальше – в надежде, что галлюцинация не последует за ней.

Мишка не обрадовался ее приходу, но и прогонять не стал. Причина была очевидна, на мониторе красовалась заставка шутера, а гостью надо развлекать. Вот только гостье было не до развлечений. Оставив молодого человека у компьютера, Рита пошла на кухню готовить ужин.

Шинковала овощи, тушила мясо, стараясь убедить себя, что безумие не такая уж вредная штука. Это просто невозможность объяснить другим, почему в твоей картине мира отсутствуют некоторые фрагменты, а каких-то деталей слишком много. «Просто». Что за дурацкое слово? Ничего простого не было. Теребя серебряный крестик, сразу после душа извлеченный из недр шкафа, она старалась найти объяснение увиденному. Единственный вариант, кроме самого очевидного, не слишком радовал: она экстрасенс, способности которого по какой-то неведомой причине перестали быть латентными.

Ночь наползла на город, забралась в квартиру и под одеяло. После вялого секса Михаил уснул. Рита лежала, глядя в потолок, на скользящие тени деревьев, думая о том, как покойники стоят на своих местах, – вникая мозгами, изъеденными червями и тленом, в бесхитростность провинциальной жизни. Мертвые уши улавливают лай собак, а носы – запах чая со свежесорванной мятой. Ветер шуршит почерневшими листьями и одеждой трупов. Было в этом что-то успокаивающее. Под гнилостную, убаюкивающую меланхолию склепа она провалилась в сон.

…Он был в ней целиком. Темный, живой, упругий, горячий. Он был на ней. Нет! Он обволакивал ее всю. Растопленным дегтем скользил по коже, гладя и лаская каждую клетку, не обделяя вниманием ни один волосок. Она растворялась во мраке удовольствия. Принадлежала полностью. Слияние на космическом уровне внетелесных оболочек. Бесформенность и внематериальность. «Я» отсутствовало, не было и «Оно». Только нечто, чему нет названия. Он проникал во все отверстия. Антрацитовые ленточки и ниточки обвивали матку, ввинчивались в анус, ползали по языку, впивались в зрачки. Зыбкие формы, не успев принять очертания, ускользали из сознания. Слюна, капавшая с призрачных клыков, разъедала кожу, обнажая мясо, которое сразу же обволакивала тьма. Боль мешалась с удовольствием. Клыки впивались в бедра. Кровь пачкала простыни. Когти царапали спину. Ее тело отрывали от кровати и физической реальности. Ее тело терзали и ласкали. Все фантазии воплотились в одном миге боли и наслаждения. Во вспышке. La petite mort. Der müde Tod. Santa Muerte.

Рита закричала от ужаса, когда воля превозмогла чувственное наслаждение, а сон стал слишком реальным. Темная бесформенная масса отпрянула от нее, выйдя сразу из всех закоулков ее тела. Отрезвляющая боль резанула по слизистым оболочкам и нервным окончаниям. Казалось, что еще секунда, – и мозг разорвется от напряжения. А осколки черепа и ошметки скальпа раскидает по стенам в припадке дикого подражания экспрессионистам: сила чистого дионисийского творчества.

Девушка вцепилась в мокрые от пота волосы, пытаясь удержать рвавшееся наружу желание разбить голову о косяк кровати. Ибо то, что только что вышло из нее, было чудовищно бесформенно и бескомпромиссно реально. Оно всасывалось в стену, а по его черной, переливчатой поверхности скользили тысячи лиц и сущностей. Среди которых безмятежной веселостью застыли угольки глаз и железная улыбка. Под этим взглядом ужас вновь набухал желанием, соски твердели, а лоно истекало соком. Мышцы сводило судорогами, слезы боли смешивались с потом и стекали по обнаженной груди. Оно пропало, ушло куда-то за грань мира, оставив по себе воспоминанием только жар и холод внутри.

– Это было, было… – Рита зарылась лицом в одеяло и кричала, кричала, кричала, пока тело не перестало ломать, а горло не начало саднить.

Когда истерика закончилась, девушка встала с кровати и дрожащей рукой включила свет. Ощупала стену в том месте, где в свой мир впиталось владевшее ею существо. Холодная, шершавая бумага. Она вышла из спальни. Михаил сидел у компьютера в наушниках, сносил голову пиксельному монстру. Встал среди ночи, чтобы закончить игру. Это было так выворачивающее обыденно, привычно, что мысль о безумии снова ласково постучалась в черепную коробку. Рита прошла на кухню выпить воды. Не успев щелкнуть выключателем, она увидела сидевшую за столом женщину в длинном черном платье и платке. Женщина держала на коленях младенца. Малыш радостно агукал спице, мерцавшей в опасной близости от его личика. Пытался поймать призрачный металл пухленькой ручкой. Женщина тихо напевала:

– Баю-баюшки-баю…

Спица воткнулась в глаз.

– Не спи больше на краю.

Спица тихо вышла из глазницы и вошла в другую. Рита заскулила, включила свет. Женщина, продолжая напевать, тетешкалась с ребенком. Кровь из изувеченных глаз капала на стол. Рита протянула к женщине руку и дотронулась до мягкого кружева платка. Ткань была осязаема. Она положила руку на плечо. Под материей были кости, мясо, свернувшаяся в венах черная кровь. Убийственно и неоспоримо физическая оболочка, – чего-то убийственно и неоспоримо нефизического.

Рита хотела позвать Михаила, но все еще затянутый в кошмарный сон мозг говорил, что женщины он не увидит. Так же, как не видели люди стоявших на кладбище мертвецов.

Девушка вынула спицу из ледяной руки. Женщина не обратила внимания. Она напевала, как будто в комнате никого не было.

– Но я есть. – Рита надавила окровавленным, покрытым чем-то неприятно белым острием на ладонь, почувствовала укол. Надавила сильнее, из ранки потекла кровь. Отчаянно захотелось позвать маму и обмочиться. Еще больше было желание выколоть глаза и себе, а затем проткнуть барабанные перепонки. Содрав кожу и мясо по кусочкам, добраться до вен, чтобы расковырять их по одной.

Вместо этого она положила спицу на стол. Стараясь не задеть даже складку на платье женщины, подошла к шкафу. Достала стакан. Взяла бутылку «Святого источника» из холодильника.

Горлышко бутылки тренькало о край стакана, аккомпанируя колыбельной.

– И ухватит за бочок…

«Это существует, просто существует. Принять, успокоиться… главное – успокоиться. Не выбегать голяком из квартиры, будя соседей и устраивая ментам потеху. Тем более, кто его знает, что там ждет в подъезде…»

Рита заставила себя отпить воды. Стакан звякал о зубы.

– Под ракитовый кусток…

Боясь поворачиваться к женщине спиной, она боком направилась к двери. Ребенок закашлялся от крови, стекавшей в рот. Краем платка женщина обтерла ему личико:

– …где волки воют…

Рита вышла в коридор, выключила свет. В ночной тишине похрапывающей многоэтажки лилась колыбельная. Она прошла в зал. Дрожащими пальцами дотронулась до Михаила, отчего тот совсем не по-мужски вскрикнул и подпрыгнул на стуле, выматерился.

– Ты чё? – спросил он, стягивая наушники, в которых ревело и трещало.

– Кошмар приснился. – Голос почти не дрожал. – Я с тобой посижу.

Она села на диван, поджав под себя ноги, стараясь не вслушиваться в повторявшийся припев: «Тебя схватит за бочок…»

– Херасе кошмар, да ты бледная, как труп.

– Играй, я подожду, – сказала Рита и отвернулась к окну, в котором отражалась комната, освещенная настольной лампой и экраном компьютера: бледная девушка с растрепанными черными волосами и контур рогов склонившегося над ней черта.

…Через три дня Рита пошла на улицу Лермонтова, 28. Адрес хорошо знакомый по шуткам и поговоркам каждому пензяку с детства, – как и в другом городах знакомы другие адреса психиатрических больниц.

Ничего не сказала Михаилу, не позвонила родным. Она до последнего надеялась, что это пройдет. Не проходило. С каждым днем становилось хуже, накатывало волнами. Жилые дома и административные здания сменяли хтонические скалы Леонардо. Зараженное сифилисом небо нависало над стеклом и арматурой. Из нарывов и язв охряного свода сочились гной и кровь. Метастазы въедались в черноту тела Вселенной. Трупы младенцев, умерших некрещеными, ползали под ногами, хватая за щиколотки бредущих по тверди покойников. Саваны свисали с почерневших деревьев, хлопали влажными лохмотьями, падали на покрытую чумными бубонами землю. Мертвые, высохшие цветы алчно тянулись к разверстым венам умерших от голода стариков. Менялись и живые люди: прохожие, друзья, любовники. Лица искажала злоба, глаза краснели от зависти. Жирная, вязкая похоть сочилась из пор. Ненависть ломала кости, выгибая позвоночники под самыми невероятными углами. В каждой матери, склонившейся над новорожденным, читалось желание разорвать его на части, впиться зубами в нежное мясо, хрустеть сладкими хрупкими суставами. В каждом мужчине виделся насильник, готовый поработить, уничтожить, растоптать. Этика и эстетика не имели смысла. Люди были не личностями, а набором черт, символическими оболочками. Только мрак и злоба. Ни лучика света. Ни одного бесполого ангела, парящего над бездной.

Волна уходила… и снова вокруг была провинция, летний день, маршрутки, зелень и крики стрижей.

…Комплекс психиатрической больницы состоял из дореволюционных и советских построек. Рита автоматически отмечала выкрашенные желтым, прямо по Достоевскому, стены, и карету «скорой», и табличку с перечеркнутой сигаретой, – и окурки прямо под знаком. У входа в приемное отделение она остановилась: накатила очередная волна. За завесой реальности она видела сотни умерших больных. Призраки скользили по асфальту, шаркая разношенными тапочками, шурша полосатыми застиранными пижамами, перебирая пальцами с обгрызенными и содранными ногтями полы халатов и лохмотья сознаний. Призраки их мыслей копошились в ее мозгу, рождали чудовищные картины и ощущения. Сотни веревок и простыней скрипели от тяжести повесившихся на них самоубийц, по их холодным ляжкам стекала моча. Воздух смердел аммиаком. Поглощаемые в приступе безумия тараканы скрипели на ее зубах и застревали в горле. Ее руки болели от ремней и уколов, синяки и язвы ползали по коже, меняли очертания и местоположение, но совсем не исчезали. Теплое летнее утро наполнилось стонами, стенаниями, криками, рычанием. Солнечный свет сменился призрачной, миазматической серостью. Обрывки видений сводили с ума.

Она стала алкоголиком, агонизирующим в приступе белой горячки, – для которого зеленые черти играли на скрипке, заставляя отплясывать вприсядку. И она отплясывала. Отплясывала с яростью, с желанием угодить, а улыбка Гуинплена раздирала ее лицо. Она была старушкой, желавшей сварить борщ из молока и собственной сморщенной руки, которая никак не поддавалась тупому ножу. Чужое безумие впитывалось в ее мозг, отделить собственное сознание от бури образов было почти невозможно.

Рита медленно развернулась и осторожно пошла к выходу, старательно обходя каждую человеческую тень, встречавшуюся ей на пути. Наклоняла голову, чтобы не задеть лоскуты саванов, но все же не увернулась от холодной ступни повешенного с желтыми грибковыми ногтями, скользнувшей по ее лицу.

За воротами в мир вернулись летние краски, а безумные многоножки перестали копошиться в ее мозгу.

Рита глубоко дышала, до красноты растирая влажной салфеткой лицо, стараясь очистить кожу от прикосновения смерти. Отвернувшись от ограды, от призраков, запертых в солипсизме своих диагнозов, скользивших сквозь морок и туман по территории лечебницы.

В памяти всплыла где-то вычитанная фраза: «Если у вас паранойя, это еще не значит, что вас не преследуют». В ее справедливость с каждой секундой хотелось верить все отчаянней, ибо к увиденному, почувствованному за оградой добавились воспоминания о слухах, бродивших по городу. Об обнаженных пациентах, привязанных к остовам кроватей, на которых нет не то что белья, но и матрасов. Потому что матрасы пациенты едят, а на белье и пижамах вешаются. Реальность, подразумевавшая уколы успокоительного, отползала с дороги фантазии, а сожранная вата, набившая желудок, была почти материальна. Она переваривалась, впитывалась в организм, становясь ее, Риты частью, – под глухие «клац-клац-клац» молотка, стучащего по инструменту для лоботомии.

Рита вернулась домой. Перешла дорогу и направилась к церкви. Мертвецы всё так же стерегли собственные могилы. Солнечные лучи, натыкаясь на сгнившие тела, проникали насквозь и выходили с другой стороны, бегали зайчиками по отвратительно живой траве, выжигали краску на крестах и памятниках, не калеча мрамор и гранит.

В церковь Рита войти не смогла. Ее кожу обожгло, как огнем, вход преградил невидимый, но плотный барьер. Она наблюдала, как тысячи заупокойных служб тянули души на тот свет, под плачь и стоны давно сгнивших родственников. Толпы людей исходили надеждами, горем и потом. Молитвы, сталкиваясь одна с другой, не долетали до нарисованного Бога. Тихое позвякивание сотен золотых колечек, цепочек, крестиков, поднесенных иконе Девы Марии, сливалось со звоном колоколов и разрывало сознание на части.

– Пожалуйста, помоги, Господи, пожалуйста, – ее мольба не долетела даже до надвратной иконы.

Она собралась уходить, но барьер исчез, растворились горюющие и молящиеся толпы. Рита вошла и сразу же об этом пожалела. Суровые лики святых сменились свиными рылами, черты распятого деревянного Христа исказила довольная садомазохистская улыбка. На алтаре гипсовые Каин и Авель трахали почти живую Еву под благословляющим взором Адама, нарисованного на стене. А Бог… Бога не было, под куполом клубилась тьма.

Захлебываясь рыданиями, Рита вернулась домой. Когда мир сузился до ее спальни, в нем не осталось ничего, напоминающего чужие мысли, инородные предметы и сверхъестественных тварей.

Почти не осталось… она очень старалась не слышать копошащееся в подполе существо.

Рита начала обзванивать родственников и друзей, интересуясь, нет ли у кого знакомой ведьмы или колдуна, – надеясь и боясь, что существо в подполе было недотыкомкой.

…Две таблетки атаракса приглушали воздействие окружающего мира. Электричка ехала в Мокшанский район, где в одной из полумертвых, забытых деревенек жила ведьма, которая несколько лет назад вылечила печень троюродному брату Риты.

От станции до деревни пришлось идти пять километров по разбитой сельской дороге и тропке, вьющейся вокруг древнего кургана. В советские времена его разрыли, обрадовавшись черепкам и гривнам, но не докопались до мумифицированных останков глубоко под землей. Девушка-призрак наблюдала за Ритой, стоя наверху холма, длинные волосы и льняная рубашка трепетали от ветра, что дул по ту сторону света, а из пустых глазниц, изъеденных тьмой, мрак ниточками проникал в мир сущий. Резко запахло падалью, впереди на дороге лежала мертвая лисица. В свалявшейся шерсти копошились черви.

Деревня была почти заброшена, только у пары домов стояли машины. Городские приехали, как на дачу, – отдыхать, вкалывая. Заколоченные окна и двери попадались чаще сушащегося на веревках белья, а запах запустения был гуще, чем аромат навоза.

На одном заборе вместе с горшками сушились человеческие черепа и тронутые разложением собачьи… нет, присмотревшись, Рита поняла: волчьи головы. Похоже, это именно то место.

Рита постучала в низкую деревянную дверь и вошла после скрипучего:

– Входи.

После солнечного дня глаза, еще не привыкшие к полутьме, едва различали очертания стариной мебели, кружевные занавески на низких окнах и сухонькую старушонку в белом кружевном платье, сидевшую на кожаном диване начала прошлого века. Зато сознание сразу отметило перемену: мертвый покой разливался по комнате, здесь не было ни одного сверхъествественного существа, кроме самой ведьмы. Абсолютная тишина. Рита и забыла, что это такое: не слышать призрачных мыслей, не улавливать скрежет забытых снов и галлюцинаций. Которые с каждым днем становились все хуже. Уже не накатывая волнами, а гудя на низкой ноте. Не вторгаясь в ее мир, а присутствуя в нем постоянно.

Она вздохнула с облегчением. Бабка ее разглядывала.

– Здравствуйте, я… – Рита не успела закончить фразу.

– Ну, здравствуй. Знаю я, зачем ты пришла. Принеси мне воды из колодца, старая я стала, тяжело ходить. Потом поговорим, – сказала бабка, сухим и сучковатым пальцем указав на жестяное ведро рядом с печкой.

Рита взяла его и вышла на улицу. Эффект был страшный. После минутного покоя избы изнаночный мир набросился на нее с новой силой раненого, но все еще опасного зверя. В призрачных силуэтах – едва различимых, когда она только подходила к дому – теперь Рита отчетливо видела сотни и сотни покойников, что кружили за забором. Одни переминались с ноги на ногу, беспокойно шамкали истлевающими губами, что-то бормотали себе под нос. Другие стояли неколебимые, как камни у древних гробниц, века назад вросшие в землю. Мужчины, женщины, старики, дети. Скребли отросшими в гробах ногтями твид, бархат, хлопок гниющих одежд. Сцарапывали мох и плесень, покрывавшие тела. Сдирали кладбищенскую грязь вместе с гнилым мясом. Все они чего-то ждали от ведьмы, о чем-то молили… А не дождавшись, уходили, освобождая место для других, тащившихся по тропинкам и выползавшим с погостов.

Утробный шепот толпы мертвецов вдруг разорвал дикий крик. Картинка вспышкой возникла у Риты в мозгу. Через два дома банник содрал с решившего попариться в неурочный час мужика кожу. Ошпарил его кипятком и с удовольствием и знанием дела принялся стегать березовым веником обваренное мясо. Эхо боли прошло по телу Риты. Отголосок прошлого, повторявшийся изо дня в день более ста лет.

«Я стальная пружина, я сильней под нажимом, слезы ерунда, я держу удар. Держу, держу», – слабая попытка утешиться и противостоять…

«Просто колодец и маятник. Это есть, просто есть. Все не важно. Главное набрать воды. Успокойся! Успокойся! Не будь, как маленькая. Ты псих, но это нормально. Это почти лечится. Должно лечиться. Все пройдет. Мамочка, мамочка!» – всхлипывая, она сделала шаг, другой.

«Шагай, просто шагай. Инвайт. Просто добавь воды. Жажда – ничто, имидж – все. Спрайт. Седьмое небо. Отче наш иже если на небеси…».

Солнечный свет не проходил через мутный зеленый туман, окружавший мертвых. Липкий, влажный холод окутал Риту. Напрягая все оставшиеся у нее силы, она заставила себя подойти к колодцу. Скрип журавля прибавил еще пару седых прядей под черной краской к изрядно побелевшим за минувшие дни волосам. Ей так и не удалось заглушить тихий скулеж, вылезший из горла. Когда сквозь черноту колодца она увидела две белых руки с бледно-розовыми полукружьями от слезших ногтей, вцепившиеся играючи в ведро, и улыбку бледных губ, обнажившую зеленые острые зубы. Смех утопленницы – ядовитый, вредный – завязал кишки в крепкий узел. Рита заставила себя не видеть зеленые как тина клочки волос, которые потянуло с собой наверх вытаскиваемое ведро.

Она чуть не расплескала воду, возвращаясь в избу. Бабка улыбалась беззубым ртом, глядя, как гостья садится напротив нее, не говоря ни слова.

Рита поняла все или думала, что поняла. Затравленным зверьком разглядывала образ Казанской Богоматери в углу, – с намалеванными на лике черными слезами и с чертями, вырывающими из жадных рук вопящего от ужаса младенца.

– То, чё видишь, это тот самый «тот свет». Видишь потому, что куню свою черту подставляла, – деловито шамкая, начала старуха, перейдя сразу к делу. – Черта звала, вот он и пришел.

– Я не…

– Подставляла, подставляла. Всякий раз, когда с мужиком ложилась и другого себе представляла, да не одного, и не только мужика… – Бабка мерзко хихикнула, поправила платочек и ленточку, пересекавшую морщинистый лоб. – Тьфу! В задницу, в передницу… Жидовская кровь. Все от жидовских суеверий. Это по ихнему верованию так, если любишься с кем-то, а вместо мужика себе другого представляешь, значит, черта обнимаешь, с чертом в любовь играешься.

Ведьма видела Риту насквозь.

Со всеми ее жалкими попытками казаться умнее, самоуверенней в окружении равнодушных коллег, в компании таких же бестолковых подружек, чьи головы забиты мудростью, почерпнутой на кухне.

Со всеми ее мелкими «хочу», разбивавшимися о «могу», с лотерейными билетами, покупаемыми в надежде на легкие и быстрые деньги, – и с выигрышами два раза по рублю.

Обычная девка. Хотя какая же она девка? Гулящая. Только прикрывается романтическим флером и выдуманными именами… Старуха выудила из сознания девушки обрывки фраз, цитаты из фильмов и книг, имена, картинки. Холодные рассветы Тересы Мендоса, пропахнувшие чужым мужским потом простыни Пилар Тернера. Но если копнуть глубже, ввинтить болт покрепче, то за всей этой мишурой блеснет лезвие опасной бритвы с потеками крови.

Ведьма ухмыльнулась. Еще глубже, еще ниже. Все твари, знания о которых почерпнуты из массовой культуры, драли эту мелкую прошмандовку в самых невероятных сплетениях и позах. Видела ведьма и то, что именно внутренняя готовность принять сверхъестественное помогла девушке не сойти с ума, когда ей открылась изнанка мира. Старуха выудила из ее головы любимую фразу: «не верю, но допускаю, что это существует».

– Я не еврейка, – только и смогла прошептать Рита, а в мозгу так и замелькали все те лица и морды (вампиры, оборотни, да и черти, чего уж теперь таить), что рисовало воображение, когда реальность отказывалась быть краше, чем фантазия.

– Прапрадед у тебя жид. Капелька жидовской крови свое дело сделала.

– Бред, все так делают, почему меня… – Она снова не успела договорить.

– А чёй-то нет? – лицо старухи стало суровым; глумливая улыбочка, что блуждала в уголках сморщенных губ, пропала. – Ты ко мне за причинами пришла или за лекарством?

– За лекарством.

Рита пыталась собрать мысли воедино. Склеить расколотую вазу бытия и собственной сущности по осколкам. Отгоняя мысли, назойливые, как мухи, что все это галлюцинация, кошмар, – а она сейчас в уютной палате с мягкими стенами. Но даже если и в палате, то лекарство ей нужно точно, а вопрос «почему?» и впрямь не так важен.

– За лекарством, – повторила она.

– Понравилась ты этому черту, кровь твоя ведьмовская его приворожила. Да ты не таращься (Рита хотела было сказать, что она и не ведьма, но старуха ее опередила), ублажаешь мужиков ты славно… Или еще чем приворожила, разницы никакой нет. Главное, пока ты его в себя не примешь, да не в фантазии, а во плоти, тебе от него не избавиться. Или дурой станешь, или пенькой шейку обмотаешь. Потому что из-за возникшей связи землю ты видишь, как он ее видит, а смертному такого не сдюжить.

Рита не сразу поняла, что значит «во плоти», а когда поняла, мурашки, бегавшие по коже, замерли льдинками, и острыми иголочками впились в мясо.

– Я не смогу, – всхлипнула она.

Сама мысль о том, что надо принять вот это вот всё, смириться раз и навсегда с такой реальностью, – наполнила ее самым чистым ужасом, словно она в зеркале наблюдала, как с нее сняли скальп, аккуратно распилили череп, а потом прижгли мозг раскаленным добела железом.

– Чай, ничего такого, чего бы ты сама не хотела. – Улыбочка снова возникла в уголках губ ведьмы. – Призовешь черта на свою нечистоту…

Увидев, что Рита бестолково хлопает ресницами, старуха пояснила:

– Кровь месячная как польется – в первые дня два, три, ночью, часа в два зажжешь нечетное количество церковных свечек, чем больше, тем лучше. Прочитаешь «Отче наш» наоборот. Голой встанешь на четвереньки над треснувшим зеркалом. Когда грязная кровь упадет на зеркало, он придет. Связь твоя с ним уже сильная, этого должно хватить. Когда налюбитесь, попросишь его оставить тебя в покое, или… – Старуха улыбнулась, но теперь не глумливо, а грязно, зло. – Или не оставлять.

– Не оставлять?

Но бабка уже молча указывала на дверь.

В электричке Рита поняла, что у ведьмы поперек лба была бумажка с молитвой, какую кладут покойникам.

До менструации оставалась неделя. На работе она взяла отпуск без содержания – еще когда поняла, что справиться и с работой, и с собственным разумом не может. Купила свечи. Разбила зеркало. «Семь лет несчастья, – мелькнула мысль, – если будет возможность их прожить». И стала ждать, не выходя из дома. Оставляла включенным ночью свет, который не мог разогнать окружавшую ее тьму и прогнать чертей, терзавших тело и душу. Ведьма сказала «черт», но Рите казалось, что рядом их целый легион. Хрюкающие, как забиваемые свиньи. Кричащие, как лошади, которым снарядами разорвало животы. «Те самые лошади, запутавшиеся в собственных кишках, из книги Ремарка», – хихикала она своим мыслям, вспоминая кальвадос и день, когда все началось. Слышала, как хихикают вместе с ней и над ней живущие в стенах существа.

«Я, как те лошади, жду, когда пристрелят. Уже все равно. Пусть трахает, пусть хоть в рот свой член сует. Только бы все кончилось. А что, если…», – но об этом было слишком страшно думать. Рита оглядывалась по сторонам, боясь, что ее мысли подслушивают, что одной только неосторожной фразы, которую и додумать толком не успела, достаточно, чтобы навсегда потерять связь со светом.

Постоянно работали телевизор или радио, – иллюзия присутствия кого-то живого. Человеческие голоса. Неживые голоса где-то и когда-то живших людей. Мертвый шепот покойников, долетавший с кладбища. Не различимый раньше, а теперь отчетливый. Очень тихий, но такой громкий. Радовало одно: голосов было так много, что все они сливались в один, и она не могла разобрать отдельные фразы, сосредоточиться на них. Просто свыкалась. Терпела, как паралитик, вынужденный терпеть ползающую по лицу муху. С головой закутывалась в одеяло по ночам, глотала успокоительное. Выкуривала одну сигарету за другой. Коротко отвечала на звонки и смс от родных и друзей: «Жива, здорова, некогда», – чтобы не вызывать подозрений и избегать встреч. Потому, что боялась увидеть, какими стали знакомые люди в лучах зараженного света. Боялась, что они увидят, какой стала она.

…Огоньки церковных свечей мерцали и отражались в стеклах буфета. Рита зашторила окна, взгляд едва скользнул по бледным лицам мертвецов. Разделась, стянула трусы, вынула тампон. Руки дрожали, а мышцы сводили судороги, мозг оставался безучастным. Отупевшее от постоянного страха сознание не реагировало на раздражители. В голове теплилась и билась только одна мысль: «Пусть все кончится, так или иначе. Все равно как. Только бы кончилось».

Она развернула листок с распечаткой молитвы, которую любезно нашел Гугл. Читала сначала шепотом, оглядываясь по сторонам, но все увереннее с каждым богопротивным словом. Потом встала на четвереньки. Кровь стекала по коже. Разбитое зеркало ловило и множило ее призывно разведенные в стороны бедра. Бурая тяжелая капля упала на один из осколков, разорвав видимость преграды между мирами. Огоньки свечей заплясали, воск зашипел, некоторые погасли. Деревянная икона, доставшаяся в наследство от бабушки, обуглилась, расплавив оклад.

Рита закрыла глаза, она почувствовала всем телом, каждой его клеточкой тень, накрывшую ее со спины. Присутствие инородного было остро физическим, как боль от прикосновения к разверстой ране. Горячая слюна с клыков упала ей на спину, она вздрогнула. Существо вцепилось лапами в ее бедра, заставило расставить ноги шире. Черные когти оставили на белой коже кровавые вмятины. Она чувствовала его покрытую чешуей кожу, горячую и сухую. Чувствовала, как он входил в нее, пыталась отключиться, но воображение впервые в жизни отказалось прийти на помощь, ведь теперь фантазия стала реальностью. Большой, объемной и обжигающей реальностью, заполнявшей все ее тело и сознание.

Слезы ползли из-под закрытых век. Изо рта рвался крик боли и наслаждения. Именно такого, какого она всегда хотела, о котором грезила, читая де Сада. Маркиз был прав лишь отчасти. Воображение, несомненно, важная эрогенная зона. Уроборос из монашек с дилдо жутко прекрасен. Но ничто не сравнится с желанием, которое исполнено в точности. С фантазией, воспроизведенной до мельчайших деталей. Не имитацией, а абсолютным слиянием «хочу» и «есть». Страха больше не было. Рите не хватало только одного. Черт, прочитав ее мысли, вышел из нее. Рита перевернулась на спину, широко разведя ноги и вглядываясь широко раскрытыми глазами в его облик. Впитывая блеск огненно-красных глаз, воспринимая черную чешуйчатую кожу, кожистые крылья, звериные когти, оскал, рога. Никаких личин, тайн, полутонов, недомолвок. Реальность не нуждалась в помощи воображения. Ошметками содранной кожи сходила пелена, застилавшая его мир, тот свет, от ее мира, этого света.

Женщины с оторванными грудями корчились под руками палачей, вставлявших раскаленные кочерги им в промежности. Щелкали кнуты, подгоняя души, плетущиеся к котлам с расплавленным свинцом. Зародыши, вырванные из животов при абортах, пищали несформированными ртами на высокой ноте, когда их поглощало змееподобное чудовище. Содомиты слизывали дерьмо и кровь с собственных рук, которые проталкивали сквозь свое тело насквозь из ануса в рот – ломая кости, выворачивая суставы, разрывая мясо и сухожилия. Преисподняя была именно такой, какой ее рисовало воображение аскетам, мечтавшим о распутной упругости чаши Блудницы. С криками и стонами земли, записанными в сверхглубокой скважине на Кольском. С пламенем, дымом, искрами и тьмой.

Когда внутри разлилось его горячее черное семя, смешавшееся с ее кровью, Рита потеряла сознание. Придя в себя, она почувствовала холод. Неповоротливо и неохотно вползала обратно картина ее привычной жизни. Оклеенные полосатыми обоями деревянные стены. Кожаный диван, в углу подушка-сердечко, подарок на День святого Валентина. Фотографии в привезенных из путешествий рамках.

Огарки свечей еле освещали комнату. Полутьма позволяла различить только контуры. Мощный торс, хвост с острым железным наконечником, который скользил, не раня, по ее груди. Черт все еще был в ней.

– Проси, – услышала она у себя в мозгу.

Отвечая, понимала, что покоя не хочет.

Так танцуют мертвецы и деревья

– Чё, идем налегке, в одном презервативе?

Джекман осклабился, кинул «беретту» на приборный щиток.

Игорь напрягся, нервно улыбнулся, облизнул сухие потрескавшиеся губы. Налегке – значило, с когтями и клыками; налегке – значило, жрать сырое мясо и не давиться. Он бы предпочел обрез или «калаш», но с Джекманом лучше не спорить. С другой стороны, разорвать на куски бригаду строителей, – не операция по освобождению Сирии. Хватит и когтей.

Range Rover подпрыгнул на ухабе и рухнул в яму, волна грязной воды перехлестнула через капот и лобовое стекло на крышу.

Грунтовка, уводящая в темноту, обещала «русские горки». Дождь, поливавший лес весь день, позаботился, чтобы по дороге не проехал и танк.

Данте невозмутимо бросил автомобиль на штурм очередной «горки».

Джинджер фыркнула, расстегнула молнию, сняла куртку, положила на сиденье рядом с собой. Волнистые каштановые волосы рассыпались по плечам и обнаженной груди.

«Сразу перекинется, не хочет испортить одежду», – решил Игорь и сглотнул.

Немного повозившись, Джинджер стянула джинсы.

– Здесь останови, – попросила она Данте.

Автомобиль резко затормозил. Девушка открыла дверь и выскочила в холодную ноябрьскую ночь. Белый силуэт мелькнул среди изломанных, словно танцующих, сосен и скрылся во мраке.

– Удачной охоты, сучка! – крикнул Джекман ей вдогонку. В его глазах вспыхнули кровавые огоньки.

От вони бензина и оружейной смазки Игоря затошнило. Предчувствие трансформации заставляло сердце биться чаще, по венам бежал дикий огонь, зрение и слух обострились. Зудела кожа, зуд ввинчивался в мясо, лез под ногти. Игорь снял куртку, стащил майку с логотипом «Powerwolf». Сердце колотилось. Напряжение нарастало.

Автомобиль остановился. Игорь распахнул дверь и выпрыгнул, не обращая внимания на улюлюканье Джекмана. Сознание и зрение раздвоились. В разрыве туч ощерилась кровавая луна. Игорь зарычал от боли и ярости, кости ломались внутри тела, кожа лоскутами сползала с жесткой шкуры. Зверь пожирал его изнутри, начиная с потрохов.

Когда Игорь обратился в первый раз, Джинджер рассмеялась и назвала его Рихардом в красном платье. Окровавленные обрывки одежды, лоскуты мяса и кожи, свисавшие со шкуры, и впрямь напоминали кадр из клипа «Du riechst so gut» Rammstein.

Игорь Латыпов умер у мусорного контейнера, стараясь унять кровь, хлыставшую из распоротого бедра. Волкодлаку нужно было новое имя. Он выбрал прозвище Маршалл в честь режиссера, снявшего «Псов-воинов». Джинджер продолжала звать его Рихардом, для Джекмана и Данте он уже шестой месяц оставался Щенком. Ни одно из прозвищ не приживалось, не срасталось с его сущностью. Он так и оставался Игорем. Самое плохое, что он оставался человеком. Даже, когда волкодлак пожирал кровоточащее мясо, Игорь все осознавал и скулил от бессилия, но остановиться не мог.

* * *

Мысль материальна, слова могут убивать.

Одна фраза в постели после секса. Слово перед вечерним минетом. Намеки, полутона. Никаких уговоров и надутых губ.

Про заказчика и весьма солидную сумму, обещанную за убийство строителей (чем кровавее и жутче, тем лучше) ни слова. О чем парни не знают, о том не будут и переживать. Например, о банковском счете, ячейке с пачками наличных, и о двушке в Подмосковье. Как не знают ее настоящего имени – Наташа, или о том, что именно Джинджер их обратила.

Выбрала крупного, не слишком сообразительного вожака – Джекмана. Потом был Данте – спортсмен-пловец, так и не добившийся успеха. Последним она покусала Маршалла, протиравшего штаны в мелкой юридической конторе. Три мушкетера на службе у Миледи. Главное – беречь голову.

Жизнь с родителями-алкоголиками рано научила, что если она сама о себе не позаботится, то никто этого не сделает. То, что в книгах называлось «проклятием оборотня», для нее стало благословением. Проигнорированный совет: не ходить в лес, где нашли растерзанное тело, – принес неожиданные плоды.

Первыми о ее тайне узнали папа и мама, но ненадолго, – а после того, как родителей «задрал медведь», в родном захолустье уже ничто не держало. Точного плана не было, она хотела просто защитить себя от нищеты. От одного воспоминания о матери, роющейся в мусорке, Джинджер пробирала дрожь. С клыками и когтями добиться успеха было намного проще. Для санитаров леса всегда находилась работа, требующая особого подхода. Мечты о собственном доме и семье Джинджер спрятала глубоко внутри.

* * *

Бригаду строителей наняла фирма, выкупившая у муниципалитета заброшенный пионерский лагерь, чтобы открыть там базу отдыха. Джинджер и ее мушкетеров подрядил конкурент, желавший построить там же элитный коттеджный поселок. По крайней мере, такую версию ей изложил подтянутый молодой человек в дорогом костюме, представлявший интересы заказчика.

…Джинджер фыркнула, ковер из игл мягко проседал под тяжелыми лапами. Она подкрадывалась к лагерю с подветренной стороны, следуя инстинктам зверя.

Сосны в лесу росли с изломанными стволами, вывернутыми и скрученными. Некоторые извивались, как змеи. Другие стлались по земле, выгибаясь под самыми невероятными углами.

Луна окрасилась в багровый цвет, и, когда ветер разгонял тучи, казалось, что деревья танцуют в кровавом мороке. С искривленных ветвей свисали нити паутины, цеплявшиеся за шкуру, Джинджер разрывала их, продолжая идти вперед.

С незапамятных времен лес называли Кривым. Жители окрестных деревень и областного центра боялись в него ходить. В лесу пропадали люди.

В памяти морщинистых, высохших стариков еще жило предание о ватаге Ивана Копны, укрывавшейся в чаще Кривого леса. Лето и осень ватага разбойничала в окрестностях, а после сгинула. Перед Крещением охотники нашли в лесу груду обглоданных костей, припорошенных алым пеплом. А вокруг ни кострищ, ни следов, белоснежная целина.

В конце пятидесятых годов прошлого века в Кривом лесу построили два пионерских лагеря – «Сосна» и «Березка».

Дети жаловались на кошмары и странные шумы ночью. Вожатые боялись выходить после заката из корпусов. Держалось все на чистом социалистическом энтузиазме – вплоть до того момента, когда из «Сосны» исчез отряд почти из двадцати ребятишек вместе с вожатым. Лес и окрестные деревни прочесали частым гребнем, но не нашли ни следов, ни крови, ни тел. Лагеря закрыли. Историю замяли, а Кривой лес стал еще одним перевалом Дятлова.

После изучения соответствующих материалов, Джинджер решила, что история с коттеджным поселком – брехня. Впрочем, причины не важны, главное – оплата.

Кроме того, в век скоростного интернета и телевидения волкодлакам приходилось осторожничать: не вырежешь деревеньку темной ночью, не украдешь младенца из колыбели. Возможностей, таких, как эта, приходилось ждать месяцами.

* * *

Кривоватые строения показались впереди.

Лес неумолимо пожирал творения человеческих рук. Корпуса, располагавшиеся прямоугольником, стояли облезлые и потемневшие, на некоторых провалились крыши, другие взял в осаду подлесок, окутал дикий виноград. Кое-где из зарослей выглядывали нарисованные на стенах герои мультфильмов и сказок: заяц с ушами, отвалившимися вместе со штукатуркой, Красная шапочка с черной дырой вместо рта.

На аллее, пролегавшей среди корпусов, застыл гусеничный экскаватор Hyundai. Казалось, что желтого гиганта здесь забыли, и он скоро зарастет, увязнув в грязи. Больше не было никаких признаков, что работы начаты. Ни куч мусора, ни разломанных фундаментов, ни стройматериалов, ни прожекторов. Тучи рассеялись и пионерский лагерь освещал багровый свет луны, нигде не горело ни огонька.

Джинджер притаилась среди деревьев, рядом с заасфальтированной площадкой, когда-то служившей для проведения линеек. От трибуны осталась груда гнилых досок, покосившийся флагшток окутала паутина. Перекрученные деревья окружали площадку плотным кольцом, почти скрывая покосившийся административный корпус. На заржавелой стойке справа от флагштока еще можно было различить обглоданную временем надпись: «Пионер! Учись сражаться за дело рабочего класса!» Слева стоял деревянный столб, стилизованный под древнего славянского идола. Пустые глазницы смотрели на Джинджер, будто позабытый бог знал о ее присутствии.

Послышались стоны и крики. От административного корпуса отделились две тени. Всклокоченный высокий парень тащил за волосы к площадке полноватую голую девушку со связанными за спиной руками.

Парень ударил девушку по лицу, подтащил к истукану и привязал руки к крюку, торчавшему из дерева под бородой идола, затем вытащил из-за пояса нож и провел лезвием по животу девчонки. Она завизжала, на коже остался глубокий порез. На асфальт закапала кровь, черная в неверном свете луны. Парень прошептал что-то девушке на ухо, а потом отрезал его и положил в рот. Прожевал и проглотил. Девчонка кричала, дергалась.

Джинджер едва подавила желание тут же броситься на ублюдка и впиться ему в глотку. Она глухо зарычала. Такие желания лучше подавлять. И парень, и девчонка просто еда. Мясо.

За спиной раздались тихие шаги. Знакомый запах. Данте.

Джинджер задрала голову и завыла. Пришла пора браться за работу.

В несколько ударов сердца Джинджер пронеслась через забетонированную площадку и впилась в горло парня, клыки царапнули по позвонкам. Девчонка визжала.

Вдруг к Джинджер метнулась тень, не успела она среагировать, как тело скрутила боль – ослепив, вывернула сознание наизнанку.

Она взвыла, не понимая, что происходит, замахнулась лапой. Когти разорвали пустоту, впились во что-то живое. Кто-то закричал. Боль стала обжигающей, будто Джинджер облили расплавленным свинцом. Рядом взвыл Данте.

Порыв ветра поднял в воздух смерч из сосновых игл, деревья закружились, затанцевали в лучах багрового света.

* * *

Он остановился у досок, когда-то бывших забором, а теперь гнивших на земле. Пионерский лагерь скрывала завеса тьмы. Ночное зрение – один из немногих плюсов превращения в волкодлака. Игорь осмотрелся.

Впереди затеплился огонек.

Игорь подкрался ближе к источнику света. Настырные нити паутины цеплялись за шерсть, лезли в глаза. В разрыве между деревьями показалась импровизированная кухня. Вместо стола – лист фанеры на четырех пеньках. Лавку заменяло вытертое непогодой бревно. Рядом яма для костра выложенная кирпичом. Над слабым огнем – котел, подвешенный на железный прут, удерживаемый двумя суками, вкопанными в землю. Под изогнутыми дугой соснами стоял вагончик строителей.

У стола возился худой мужчина в бушлате. Больше никого Игорь не видел и не чуял.

От закопченного котла валил густой пар. Варево пахло гнилыми водорослями, а выглядел, как чья-то рвота. Мужчина подошел к котлу, держа половник и жестяную миску, зачерпнул и налил. Пьяно пошатываясь, пошел в сторону детской площадки, где с покосившихся качелей и турникетов свисала мокрая пакля.

Игорь подавил приступ тошноты. Вонь, шедшая от варева, вышибала искры из глаз.

От построек пахло сырым деревом, грязной постелью и плесенью. Наконец он различил запах, который хотел найти: живого мяса и горячей крови.

Человек тихо заурчал, свернувшись ершистым клубком, ему не нравилось то, что скоро должно произойти. Зверь фыркнул в ответ.

Решив худого мужика оставить на десерт, Игорь вышел из подлеска.

Тусклый свет костра остался позади. Порыв ледяного ветра погладил против шерсти. Под лапами чавкала грязь. Игорь крался к корпусу, от которого пахло едой. Пасть наполнялась слюной. В животе заурчало. Запах живой плоти стал острее. От возбуждения Игорь провел когтями по стене, оставив в сыром дереве глубокие борозды. Мясо спало, не подозревая, что от желудка волкодлака его отделяют лишь покрытые мхом доски. Игорь обошел корпус, впереди чернело покосившееся крыльцо и разбухшая от сырости дверь. Он затаился среди зарослей шиповника, колючки выдирали из шкуры клочки шерсти.

Ему вдруг показалось странным, что строители спят в сыром корпусе, а не в теплом вагончике, но обдумать мысль он не успел.

С противоположной стороны лагеря раздался волчий вой. Началось.

Игорь бросился к двери. Гнилое дерево рассыпалось трухой. Одним прыжком он преодолел темную прихожую, мимоходом отметив облупившуюся картину на потрескавшейся стене (пионеры стояли на линейке, вскинув руку в салюте, похожем на приветствие римских легионеров и нацистов), оказался в спальне.

В комнате около десяти детей в одних майках и трусах спали на коробящихся досках пола. Светлые головы покоились на сложенных ладошках или локтях. Что-то было не так с их лицами и телами, но что именно, Игорь не мог понять. Но эта неправильность пробудила в нем дикий ужас, заставлявший скулить, поджав хвост.

Стоило ему сделать шаг, как гнилое дерево чавкнуло, и доска сломалась под весом его лапы, зажав между обломками, как в капкане.

Дети открыли глаза. Одновременно, как заводные куклы. Вскочили с пола и бросились на волкодлака.

Первого ребенка, мальчика лет пяти, Игорь отбросил мощным ударом, раскроив живот. Кровь брызнула фонтаном, внутренности разлетелись в стороны, упав на пол с глухими шлепками. В нос шибанула вонь испражнений и химикатов.

Девочка с пронзительными голубыми глазами прыгнула ему на спину, вцепившись в густую шерсть на загривке. Принялась рвать шкуру, стараясь добраться до мяса. Игорь взвыл. Одной лапой он старался скинуть девчонку, повисшую на спине. Второй отбивался от детей, стремившихся добраться до живота с мягкими, вкусными внутренностями. Его внутренностями.

Игорь взревел и вытащил застрявшую лапу, оставив на досках лоскуты мяса и шкуры. Схватил за голову девчонку, болтавшуюся на загривке, оторвал ее от спины, вместе с лоскутом собственной кожи. Отбросил в сторону. Скрюченное тело отлетело в грязное окно. Зазвенело разбитое стекло. Девчонка повисла на раме, заливая стену смердящей кровью.

Игорь отступил в прихожую, здесь было мало места для драки и дети остались в спальне. На потрескавшихся лицах пионеров блуждали хитрые улыбки. Не дожидаясь, пока малышня бросится в атаку, Игорь пересек прихожую и выпрыгнул на улицу.

Хотел броситься в лес, но путь преградили люди с факелами. То, что жило в Игоре от дикого зверя, заскулило и сжалось при виде пламени. Он помчался вдоль корпусов по растрескавшейся асфальтовой аллее.

Впереди зарычал волкодлак. Игорь бросился на звук, вылетел на площадку, раньше служившую для линеек.

С флагштока свисала содранная с волкодлака шкура. С нее на землю стекала кровь, собираясь лужей у основания.

В центре площадки валялась освежеванная туша. Переломанные кости торчали из разорванного в клочья мяса. То, что осталось от одного из волкодлаков, напоминало прессованный куриный фарш.

Путь к лесу преграждали мужчины и женщины с длинными седыми волосами. Он завыл, зовя на помощь. Ему не ответили.

Волкодлак опустился на четыре лапы, готовясь прорываться с боем.

Раздались сухие щелчки, на груди одного из людей расцвели кровавые розы. Он рухнул на покореженный асфальт, за ним еще один и еще.

Игорь бросился в образовавшуюся брешь.

* * *

Джинджер казалось, что превращение в волкодлака, мальчишки, ощущение защищенности – сон. Результат побега от реальности. На самом деле она, голая и избитая, ползет по земле, захлебываясь собственной кровью, сдирая кожу о корни и камни, пытаясь спастись от пьяных родителей, бросающих в нее бутылки.

Но Джинджер не ползла, а лежала на ковре из сосновых игл в центре широкой круглой поляны, опоясанной деревянными истуканами с ликами языческих богов. Среди идолов возвышались замшелые менгиры. Поляну освещал багровый лунный свет.

Она все еще была в обличье волка.

– Ты свой род отринула.

Низкий хриплый голос принадлежал высокому старику, выступившему из круга камней и идолов.

Шерсть встала дыбом, тело сотрясла мелкая дрожь. Джинджер заскулила, задергала лапами. Встать и зарычать не получалось. Удалось только с живота перевернуться на бок.

– В лес пращуров безродным тварям пути нет. Здесь дом Рода.

Старик подошел ближе, длинные седые волосы волочились за ним по земле, исчезая в темноте за границами круга. Под обнаженной морщинистой кожей пульсировали толстые черные вены. Вместо мошонки между ног бугрились белесые шрамы.

Джинджер зарычала, ощерила клыки, когда старик подошел к ней. Он, не обращая внимания, наклонился и погладил ее по животу. Того и гляди назовет хорошей собакой. Но старик вцепился в ее шкуру и оторвал кусок. Джинджер взвыла. Потянулась укусить, но челюсти не разжимались, отказывались слушаться.

Старик сдирал с нее волчью шкуру вместе с кожей и мясом. Кости трещали, ломались, выворачивались из суставов. Ее свежевали заживо, и из самого нутра тоже вырывали куски. Насильно возвращая человеческий облик.

Сосновые иглы превратились в стальные. Сотни игл, грозивших впиться в ее оголенное мясо.

– Безродные твари пращуров кормят. Кого Род принял, с ним в вечности пируют.

Любые слова сделались неважными, важной была только всепоглощающая боль. Из последних сил Джинджер поползла к границе круга, умирающие инстинкты волкодлака подсказывали: там спасение.

В ладонь впилась игла. Руку от запястья до локтя пронзила острая вспышка боли. Голову наполнили чужие мольбы, мысли и крики. Мысли крестьянина, разрывавшегося между выбором: убить и съесть собственного сына, или самому стать едой для подкрадывавшихся на четвереньках монстров с костями, торчащими из разорванной зеленоватой кожи.

Джинджер ползла вперед. Все больше игл впивались в оголенное мясо. И каждый укол нес боль и воспоминания. Она слепла от чужих слез. Кричала от чужой агонии.

Воспоминания сливались в кровавую круговерть, дикую пляску мертвецов и деревьев у подножия огромного идола, выше росших в лесу сосен. На черном от плесени дереве был вырезан суровый лик древнего старца. Рядом располагались истуканы поменьше с лицами женщин.

– Те, кому и рожаницы жизнь даруют, сами пращурами станут.

Пляска убыстрялась. Земля набухала от крови, выталкивая на поверхность новые иглы.

Черты идолов расплывались, растворялись в кровавом свете луны. И вот уже не деревянные истуканы смотрят на корчащихся у их ног людей, а древний старик и три женщины. Окутанные длинными седыми волосами, спускающимися до самой земли.

Последний рывок, и Джинджер достигла границы круга. Видение растаяло, исчезли идолы, менгиры и старик. Стальные иглы превратились в сосновые. Кругом скрипел Кривой лес, никаких признаков заброшенного пионерского лагеря. Прежней осталась боль, – такая, какую может испытывать только человек, а не волкодлак. Не в силах встать, Джинджер поползла, стараясь не думать о том, что ждет впереди.

* * *

Кровавая луна все еще висела над Кривым лесом. Операция должна была длиться около часа, но Игорю казалось, что прошло намного больше.

Он осторожно выглянул из подлеска. Автомобиль стоял там же, где его оставили, под сенью разлапистых ветвей, на разбитой грунтовке. Где-то на полпути от лагеря Игорь снова превратился в человека и теперь дрожал от холода. Рана на ноге затянулась, на коже под коркой засохшей крови остался рубец. Из шрама торчали гнилые щепки, острия и шляпки ржавых гвоздей, вросшие в плоть при регенерации.

– Не ссы в компот, там повар ноги моет.

Игорь чуть не подпрыгнул от неожиданности. Джекман вынырнул из густой черноты. Он был полностью одет и явно не трансформировался, только зубы стали чуть длиннее.

– Пиздуем отсюда, – Джекман шлепнул Игоря по голому заду и подбежал к автомобилю.

– А остальные? – Игоря не надо было просить дважды, он уже натягивал дрожащими руками одежду, подобранную с заднего сидения. Джинсы цеплялись за торчавшие из ноги гвозди, натянуть их удалось, только разорвав.

Джекман вдруг стал серьезным, исчезла приклеенная к губам улыбка. Он сел за руль.

– Данте мертв. Ты бы тоже сдох, если бы я шмалять не начал.

Игорь порадовался, что «в одном презервативе» было шуткой.

– Мы же ебаные оборотни, нам же ни хера сделать нельзя. Как?

– Каком в сраку.

– А Джинджер?

– Ее нет.

Не секретом было, что Джинджер и Джекман трахались в каждом углу, где они останавливались, колеся по стране.

Range Rover еле тащился. Джекман нашел небольшую полянку, позволившую развернуться, и повел автомобиль в сторону города.

Джекман ушел в свои мысли. Беспокоился о Джинджер или думал, как их нагнули и поимели?

Игорь тоже думал. В теплом салоне нашлось время подумать о детях с гнилыми внутренностями, которые никак не должны были находиться в лагере.

– Какого хера здесь происходит?

– В душе не ебу.

Фары скользили по скрюченным стволам.

Джекман едва успел затормозить. Дорога заросла кривыми соснами. Она не исчезла. Две колеи все еще пролегали через лес, но теперь посреди грунтовки росли деревья.

Лес застыл, нигде не раздавалось ни звука. Тишина была абсолютной, как в вакууме.

Игорь хотел было предложить развернуться, но куда они поедут? В пионерский лагерь, где ждут дети и взрослые, сбежавшие из цирка уродов? Дорога заканчивалась у ворот в «Сосну».

Джекман вылез из автомобиля и пошел в лес. Игорь прихрамывая, последовал за ним.

Деревья танцевали в свете луны, цвета бинта, сорванного с гнойной раны.

Они остановились у высоченной сосны.

На дереве вниз головой висела женщина: лицо обращено к стволу, ноги сложены вместе и привязаны к стволу чем-то похожим на паклю. Присмотревшись, Игорь понял, что это скрученные в жгут волосы. Спину и бедра покойницы покрывали серовато-розовые раны от укусов. На теле не было ни капли крови, словно его отмыли или вылизали.

Кто-то объявил открытым сезон охоты на волкодлаков. Развешивает в лесу покойниц. Мир сдвинулся, Бог взял отгул и замутил оргию с апостолами на зависть ангелам-кастратам.

– Заебися пахнет пися.

Игоря и раньше раздражала привычка Джекмана общаться пошлыми поговорками, но в этот момент накатило желание ему врезать.

Джекман поднял с земли палку и потыкал покойницу, будто надеясь, что та оживет. Игоря передернуло.

Не врезать, а повалить на землю и бить, пока рожа не превратится в кровавое месиво.

Игорь выдохнул, подошел к женщине. От тела пахло рвотой и страхом, но всего сильнее была знакомая вонь, так же пахли дети в лагере. Первоначальное сравнение с химикатами было неверным. Это было что-то другое, что-то такое, чему название еще не придумали. Так могли бы пахнуть динозавры или чудовища из иных миров.

Джекман снял куртку и толстовку. На его груди скалил клыки оборотень из «Ван Хельсинга». Джекман не перекинулся полностью, лишь руки стали длиннее и вместо ногтей вылезли кривые когти.

Сам Игорь не смог бы отрастить и лишний ус, сил на два превращения за ночь ему не хватало.

– Откуси от нее, – сказал Джекман.

– Сам, блядь, кусай.

– Я не собираюсь один всех этих уебков потрошить. Жри.

Игорь сглотнул, одно дело рвать на куски людей, когда ты в шкуре зверя и совсем другое заниматься каннибализмом в обличии экс-юриста.

– Сука.

Жрать мертвую бабу не хотелось. От вони, исходящей от тела, хотелось блевать. Но Игорь оторвал от ее спины лоскут кожи и положил в рот. Человеческие зубы с мертвой жесткой плотью справлялись с трудом.

– Еще.

Игорь впился зубами в разверстую рану и откусил, чуть не подавившись мертвечиной. По телу прошла знакомая дрожь. Волкодлак просыпался, ему угощение пришлось по нраву.

Не успел Игорь дожевать кусок, как из темноты выскочила сгорбленная тварь высотой в два человеческих роста. Под бледной кожей перекатывались канаты мышц. Иглами торчали позвонки, разорвавшие кожу. Монстр схватил Джекмана, подкинул в воздух, как игрушку и закинул себе на спину. Позвонки прошили тело волкодлака насквозь. Игорь бросился прочь с непрожеванным куском человечины во рту.

Он бежал через чащу, не помня себя от страха.

Лес, затопленный мареновой мутью, казался бесконечным.

Игорь не сразу понял, что его не преследуют. Замедлил бег и посмотрел назад. Никого. Перевел дух и пошел медленнее. Вросшие в плоть гвозди и щепки рвали мышцы изнутри, штанину пропитала кровь, в ботинке хлюпало. Но остановиться и осмотреть рану он не решался.

Привязанные вниз головой обнаженные трупы висели на каждом дереве. Мужчины, женщины и дети. Каждое тело изувечено и обезображено. На одних чернели грубые языческие татуировки. Спины других были изборождены шрамами от кнутов. У некоторых женщин длинные волосы сплетались с корнями и травой, врастали в землю. Височные кольца и выцветшие ленты трепетали под порывами ветра. Тела не тронуло разложение.

С ветвей свисали длинные белые нити, тянулись к телам, сплетаясь с волосами покойников.

Голову заполнила звенящая пустота. Разорвав очередное переплетение нитей, Игорь понял, что это человеческие волосы. Белые и жесткие, будто их годами выжигали перекисью. Раздумывать над решением очередной загадки Кривого леса было некогда. Игорь встретился глазами с мутными бельмами мертвеца. На лбу и щеках покойника чернели буквы, образовывая слово «вор». Беглый каторжанин? Задница трупа была разворочена так, будто из нее вылез срань-хорек или ксеноморф ошибся дверью.

Еще вечером все казалось простым и ясным. Теперь Игорь остался один в проклятом лесу, и даже зверь его бросил. Мясо помогло лишь отчасти, вернуло силы, но изжоги от него было больше, чем толку.

* * *

«Березка» – гласила надпись над покосившимися деревянными воротами. Дорога, ведущая к воротам, когда-то хорошо наезженная, теперь заросла крапивой и лопухами. Сосны и впрямь сменились березами с такими же кривыми изогнутыми стволами.

В лесу было тихо, даже ветер не завывал среди обглоданных осенью ветвей.

От ворот к корпусам вела аллея, асфальт покоробился, по бокам высились стилизованные под старину идолы, некоторые истуканы обнимали изогнутые стволы берез. Щиты с пионерскими лозунгами казались чем-то чужеродным. На одном краснощекие упитанные детишки шли шелушащимся строем в светлое будущее.

Игорь принюхался: дымом и человеком не пахло. «Химическая» вонь осталась позади. Он решил спрятаться в одном из корпусов и дождаться рассвета. Хотя принесет ли рассвет спасение – вопрос.

Игорь заметил приоткрытую дверь, хотел открыть ее шире, но дверь не поддалась. Но приложив усилие, он протиснулся.

Стоило ему оказаться в комнате, все еще полной кроватей с растянутыми сетками и разбухшими тумбочками, как в нос ударил запах свежей крови, а затылок взорвался болью.

* * *

Сквозь мутные от грязи стекла в бывшую спальню лился багровый свет. Пол закрывала жухлая листва и хрупкие кости мелкого лесного зверья.

Игорь лежал на полу рядом с дверью. Голова раскалывалась от боли, съеденная человечина просилась наружу, ногу жгло огнем.

В углу, затканном тенями, сжалась Джинджер, на ее теле чернели борозды от когтей.

– Джи… – Голос дал петуха, Игорь прочистил горло. – Джинджер!

Она не ответила, лишь крепче сжала в дрожащих руках городошную биту. Очевидно, этой палкой по голове ему и досталось. Игорь встал на четвереньки, перед глазами все поплыло. Осторожно подполз к Джинджер и дотронулся до ее руки. Девушку трясло. Игорь снял куртку и накинул ей на плечи. Джинджер отшатнулась от него, нагнула ниже голову, стараясь скрыть свое лицо. Что-то было не так, но Игорь никак не мог понять, что именно.

– Все хорошо. – Игорь погладил ее по голове, обнял. Ее страх передавался и ему. Игорь решил, что рассказ о смерти Джекмана подождет.

– Ее больше нет.

Ее голос был сухим и тонким.

– Они ее убили, вырвали из меня.

Джинджер высвободилась из объятия и посмотрела на Игоря. В ее глазах больше не было красных волчьих огоньков. Игорь понял, что было не так: ее запах изменился. От девушки не пахло волчицей, только мясом и кровью – едой.

Игорь увидел рядом на полу осколок стекла. Подобрал, не обращая внимания на порезы, остававшиеся на ладонях (заживут), разрезал штанину на больной ноге и вскрыл шрам. Гвозди и щепки скользили в скользких от крови пальцах. Не поддавались, но постепенно ему удалось вытащить все, даже впившиеся глубоко в плоть. Он снял майку, перевязал рану.

Проснувшийся зверь рвался в бой, велел бросить Джинджер и спасать свою шкуру. Но человек не мог ее оставить.

Игорь помог Джинджер подняться, от запаха ее плоти в животе заурчало. Она ничего не заметила, вместе с волчицей умерли обостренные чувства.

У выхода девушка остановилась.

– Брось меня, я теперь обуза.

А еще еда.

Зверь облизнулся и сглотнул слюну.

Трахни ее, а потом сожри. Или сожри и трахни, что останется.

Игорь мотнул головой, заставляя волка заткнуться.

Она всего лишь еда. Все, что ни делает Бог, то к лучшему. Слышал такое?

– Хватит!

Джинджер посмотрела на него с недоумением. Чтобы пролезть через щель, ей пришлось скинуть куртку. Не смотря на корки засохшей крови и грязи, она была привлекательной, аппетитной, вкусной.

Почувствовав что-то, Джинджер поспешила надеть куртку. По изуродованному лицу скользнула тень страха. Она боялась его. Его, Рихарда в красном платье.

Игорь взял девушку за руку и повел в лес.

Раненная нога заживала. Теперь, когда в плоть не врезались гвозди и щепки, идти стало легче. Если бы не Джинджер, он уже давно вышел к трассе. Но эта тупая и слепая сука спотыкалась, норовя упасть и потащить его за собой.

Зверь и человек боролись в нем, с яростью разрывая друг друга на куски. Игорь не понимал, что с ним происходит. Все эмоции и чувства вывернули на максимум. Страх, ненависть, страсть. Кровавая луна тому виной или Кривой лес? Думать было некогда, ближайшая к нему береза покачнулась, из земли вывернулся корень и ударил Игоря в живот, отбросив на несколько метров, падение остановил кривой дуб, вынырнувший из темноты. Внутри что-то оборвалось, дыхание перехватило. Игорь упал лицом вниз, нос хрустнул, ударившись о твердый шершавый корень, в горло хлынула кровь. Где-то в темноте закричала Джинджер.

Лес наполнился воем и хохотом. От ярости, боли и страха наконец-то пробудился зверь. Вырвался из человеческого тела и завыл. Подкрадывавшаяся из темноты нечисть отпрянула. Казалось, что на охоту вышли все монстры, населявшие страницы страшных русских сказок. И все же когда-то они были людьми. На некоторых еще болтались обрывки одежды. У других при звериных телах оставались человеческие лица. Значит, не все пропавшие в Кривом лесу болтались на деревьях, кто-то из жертвы превратился в охотника.

Игорь отбивался когтями, рвал клыками. Когти застревали в ребрах, ломали кости, теплые дымящиеся внутренности разлетались в стороны. Волкодлак рвался к все еще кричавшей Джинджер.

Тварь, склонившаяся над девушкой, воняла болотом и напоминала помесь бульдога с жабой. Не тратя времени на раздумья, Игорь снес ему голову ударом лапы. Схватил Джинджер, перекинул через плечо и бросился прочь. Этот бой нельзя было выиграть, пришла пора спасаться бегством.

* * *

Впереди замаячили знакомые строения пионерского лагеря и площадка, окруженная менгирами и деревянными идолами. С флагштока все еще свисала шкура волкодлака. Стоило вбежать в круг, как шум стих, нечисть сомкнулась вокруг поляны плотным кольцом. Игорь сбросил с плеча Джинджер. Девушка глухо застонала у его ног.

Монстры не переступали границу древнего капища.

Игорь замер, приготовившись к нападению. Все чувства обострились до предела. Живот скрутило от голода.

Трахни ее и сожри. Впейся в сочное нутро.

Игорь зарычал, голод стал нестерпим. Джинджер застонала, приподнялась на локтях, посмотрела по сторонам. Задохнулась от подступившего к горлу крика. Подняла взгляд на Игоря. В ее глазах он видел ужас и понимание.

Когти располосовали куртку в два счета. Джинджер цеплялась за обрывки, пытаясь спрятаться за ними, как ребенок за молитвой.

Сожрать или трахнуть? Трахнуть или сожрать? В рот выебать или разгрызть кости, добраться до вкусного костного мозга? Слизать кровь с трепещущего живого мяса…

Джинджер отбивалась, выдирала шерсть из шкуры, пинала окровавленными ногами, но что могла женщина сделать против голода волкодлака?

Игорь несколько секунд помедлил, а потом впился клыками в ее бедро. Кровь была соленой и сладкой, а мясо нежным. Джинджер закричала. Игорь разжал челюсти, зарычал и бросился за границы капища, в завывшую толпу нечисти.

* * *

Под закрытыми веками скользили кровавые круги. Обнаженную кожу холодил ветер, тело ныло. Бедро нестерпимо болело. Джинджер открыла глаза. Солнечный свет лился на заасфальтированную площадку через сплетение кривых ветвей.

Джинджер встала, тело отозвалось новой волной боли. В спине что-то хрустнуло, руки и ноги слушались плохо. Под коркой засохшей грязи и крови ныли шрамы, самый страшный был на бедре. Плохо сросшиеся мышцы слушались с трудом. Она огляделась по сторонам. Никаких идолов и камней, только кривые сосны и флагшток, с подтеками засохшей крови. На земле белели разбитые кости. Черепа вглядывались в переплетение ветвей пустыми глазницами. Лагерь накрыла свинцовая тишина.

Последнее, что помнила Джинджер, – как Маршалл укусил ее, а после все тонуло в вязких черных водах Леты.

Из леса слышался щебет птиц.

Джинджер подобрала окровавленную куртку и надела, все лучше, чем ходить голой.

Иглы кололи босые ступни, ноги слушались плохо, голова кружилась, но Джинджер шла вперед. Рано или поздно она выйдет к трассе, попробует остановить попутку, наплетет про ограбление с изнасилованием, может быть, даже приведет полицию в заброшенный пионерский лагерь.

Внутри была пустота. Все чувства и желания умерли, оставив во рту привкус тлена.

Рядом раздался хруст. Птицы вдруг замолчали.

Джинджер остановилась. Дрожь пробежала по телу. От картины, представшей перед ней, хотелось завизжать.

В тонкую стройную сосну вцепился жесткими пальцами старик, древний как мир. Он облизывал ствол и глодал его беззубыми деснами. Дерево стонало и изгибалось, будто хотело вырвать корни и убежать. Но могло, только ломая собственную природу, искривлять ствол, в тщетных попытках избежать соприкосновения с осклизлыми деснами и ядовитой слюной.

Длинные волосы старика устилали землю, сплетаясь с корнями.

Боясь привлечь внимание, Джинджер отступила, затравленно огляделась по сторонам. Они были повсюду, мужчины и женщины, совсем еще дети и глубокие старики. У всех седые, выбеленные веками волосы, доходящие до земли, сросшиеся, спутавшиеся между собой.

Они с жадностью глодали стволы, пили их соки, вгрызались в нутро, заставляя деревья танцевать.

На некоторых деревьях висели люди, корчившиеся от боли. Хозяева Кривого леса, пили их кровь, вылизывали разверстые раны, с чавканьем и причмокиванием.

Дневной свет померк, сменившись багровым тлением луны. Из чащи донесся хохот и плач.

На соснах трескалась кора, деревья кричали от боли, черная вязкая смола капала на скрытую волосами землю. Среди волос сверкали иглы.

Джинджер поняла, что одновременно плачет и смеется. Мечты всегда сбываются не так, как хочется. Исполнилось ее запрятанное под слоями ненависти и злости желание обрести настоящий дом и семью.

Теперь ее дом Кривой лес, залитый кровавым лунным светом, хранимый пращурами, осколками сожранной временем веры.

Она дочь, сестра, жена Рода.

Внутри просыпались жажда и голод.

Между двумя кривыми, обглоданными и высушенными соснами висел волкодлак. Лапы привязаны к стволам туго натянутыми веревками, сплетенными из волос. Его тело напоминало Х-образный крест, как на картах с сокровищами. Он и было сокровищем, спрятанным в Кривом лесу для нее.

Лоскуты содранной с волкодлака шкуры валялись вокруг, кровь стекала по обнаженному мясу на землю, невидимую от сплетения волос и игл.

Волкодлак еще был жив. Деревья и веревки скрипели, когда он дергался, стараясь вырваться. Джинджер подошла и дотронулась до его груди. Мясо было скользким и горячим. На пальцах осталась кровь. Джинджер слизала ее.

Маршалл, Рихард в красном платье, Игорь…

Имена нашептал умирающий ветер. Чавканье и причмокивание смолкли. Пращуры замерли, выжидая, когда она присоединиться к вечному пиру. Джинджер припала губами к мясу и откусила. Волкодлак задергался. Она поглощала его плоть.

Ее волосы белели и отрастали, спускались до земли, сплетаясь и срастаясь с волосами пращуров и Рода. Она жадно проглотила мясо и отошла от умиравшего Игоря. Вместе с именем человека она вспомнила боль от укуса и тепло, заструившееся по венам.

– На хрен такую семью, – прошептала Джинджер.

Превращение не заняло много времени, волкодлака в ней теперь питала сила Рода.

В багровом свете никогда не заходящей луны седая шерсть казалась облитой кровью. Сила и ярость разгорались внутри. Сначала она натешится с телами, а потом позаботится о душах. Разорвет плоть и сломает иглы.

Волчица завыла и начала свой танец среди деревьев.

Разлом

Чернота вдруг исчезла. Ощущение не было похоже на пробуждение ото сна, когда сознание, крадучись, возвращало Яни окружающему миру. Тогда мальчик лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к скрипу половиц, звону горшков и тихим причитаниям матери, хлопотавшей у очага. Сейчас все было по-другому, мир просто появился. Мальчик не помнил, что открывал глаза. Мгновение назад его как бы и не было вовсе, а теперь Яни смотрел на крупные острые звезды, мерцавшие высоко в небе. Свод перечеркивали костлявые черные ветки. На одной, широкой и разлапистой, поблескивал снег. На другой, скрюченной и бугристой, замер дубовый полуистлевший лист, покрытый инеем. Ободок из крохотных льдинок серебрился в отблесках звездного света.

Яни хотел посмотреть, где он, попытался поднять голову, но не смог. Руки и ноги тоже не слушались. Повести глазами и сомкнуть веки не получалось, мальчик лежал, таращась в небо, чувствуя, как сохнет и стекленеет оболочка. Потом, когда ему удастся их закрыть, глаза будет сильно щипать и придется их долго тереть.

«Это сон, – думал мальчик. – Странный и неприятный сон. Созвездия на небе чужие. И звезды неправильные».

В мире Яни звезды – ярмарочные булавки с хрустальными бусинами, пришпиленные к небесной ткани рукой Владычицы сущего, сотворившей мир из вечного мрака. Даже в горах мальчик не видел, чтобы они были такими выпуклыми и живыми. Казалось, что светила огрызаются на окружающую их тьму, откусывают и сжигают невыносимо ярким светом оторванные от ночи куски. Вдруг одна звезда погасла; на ее месте появилось черное и густое пятно, оно всасывало в себя свет ближайших звезд и самый мрак, становясь больше и глубже. Яни испугался, что пятно затянет и его, а потом понял, что движется.

Он лежал на спине на чем-то жестком и бугристом. Мальчик слышал, как у повозки скрипят колеса. Пахло зимним лесом, острым, холодным и чужим. Желание осмотреться (проснуться!) стало невыносимым. Яни напряг мышцы, еще чуть-чуть, немного, вот так… голова оставалась неподвижной, лишь слегка кивала и поворачивалась, послушная покачиваниям повозки. Он ничего не слышал, кроме скрипа. В лесу не ухали совы, не крались звери, даже деревья не перешептывались о чем-то своем. Деревья над его головой сомкнулись, почти закрыв небо. Свет едва просачивался сквозь сплетенные ветви осокорей и дубов; совсем исчезал, когда повозка, хромая, пробиралась под невообразимо высокими кедрами.

«Куда меня везут? Кто правит лошадьми?» – он не слышал ни фырканья, ни ржания, ни стука копыт, казалось, повозка катится сама по себе.

Во рту пересохло, хотелось пить. Яни попытался сказать что-нибудь, позвать на помощь, спросить, что происходит, но говорить он не мог.

«Что со мной? Как я сюда попал? Мамочка, мне страшно, мамочка… Заткнись, щенок! Не скули, как обоссавшаяся девка!» – Яни попытался успокоиться, вытащить за пятнистый скользкий хвост последнее воспоминание, но мысль исчезала под толщей абсолютной черноты. Мальчик помнил, что его имя – Ян. Это мама ласково кличет «Яни». Он живет в деревне Воловий след у подножия Млечных гор. Все остальное тонуло во мраке, густом и плотном, как снег, окутавший этот лес.

* * *

Река. Предрассветный туман тает, обнажая зеркальную гладь. Здесь, на равнине, вода спокойная, но выше по течению, в горах, она бурлит и бьется на смерть с камнями. Воспоминание пришло само, стоило Яни оставить попытки его поймать.

Он сидит с удочкой на берегу, вода чистая и прозрачная, видно дно. Кажется, что здесь по колено, но впечатление обманчиво: взрослый мужчина уйдет с головой. Темно-серая пятнистая форель проплывает совсем рядом с наживкой. Мимо. Мальчик старается смотреть на поплавок, честно старается, но взгляд все равно смещается туда, где белеет червяк, нанизанный на крючок.

Пора возвращаться домой, помогать отцу в поле, а в ведре плещется только одна маленькая рыбка; из жадно раскрытого рта сочится в мутную, грязную воду холодная бурая кровь.

В деревню Яни шел через лес, опустив голову, пиная шишки босыми ногами. Каждый шаг, приближающий к дому, давался с трудом, будто ступал он не по песчаной тропе, а по раскаленным углям.

В лесу он в безопасности, здесь и Ведрана была бы в безопасности, его пятнадцатилетняя красавица-сестра. По щеке скользнула слеза, мальчик стер ее, заодно убив присосавшегося комара, на коже остался кровавый след. Его внимание привлекло движение в лесу: белка скакнула с ветки на ветку. Яни бросил на землю удочку и ведро (вода выплеснулась, рыба вывалилась на тропу, жадно раскрывая рот), схватил валявшийся под ногами камень и бросил в зверька. Промазал. Только мелькнул в густой зелени белый хвостик. Шипя от ярости, мальчик схватил еще один камень и кинулся за попрыгуньей:

– Убью! Вылезай! – он бегал кругами, пытаясь найти белку, но она ускакала. От бессильной ярости Яни упал на колени, едва сдерживая рыдания.

– Ничего, не можешь, тупой ублюдок! – закричал он на себя с интонациями отца. – Бездарь!

Мальчик поднимался на ноги, когда увидел у подножия высохшей, мертвой сосны сморщенные грибы, покрытые белесым налетом. Ответ. Яни подобрался ближе, едва дыша, зародившаяся мысль была страшной. Он не помнил их названия, но помнил, что грибы вызывают паралич, а пока черный человек будет недвижим, можно… Не то, чтобы он не думал об этом раньше. Иногда Ян представлял, как берет нож, ночью подкрадывается к кровати и поднимает руку. Вот только, удара не наносит, обязательно что-нибудь мешает: мать просыпается, на улице лает собака, на деревню нападают враги.

«Не надо, все разрешится само. Как-нибудь. Начнется новая война… – Ребенок внутри сопротивляется, старается остановить дрожащую, вспотевшую ладонь, сжимающую маленький ножик. – Не разрешится. Вот ответ», – сказал Яни трусливому голосу и осторожно срезал грибы.

* * *

Повозка подпрыгнула на ухабе, громко крякнув. Тело Яни сместилось, голова сползла вниз и немного повернулась набок. Легкие сжались от ужаса.

Прямо в его широко раскрытые глаза смотрели мутные, вязкие бельма мертвеца. Голова покойника лежала на правом бедре Яна. Это был глубокий старик, из закостеневшего, широко раскрытого рта вывалился черный распухший язык; вокруг морщинистой шеи – темно-фиолетовая борозда. Мальчик знал его: дядюшка Тан. Старик жил один в глубокой нужде, сыновья погибли на Великой войне. А вчера? Да, вчера мама сказала, что он повесился.

Синей рукой старик обнимал совсем еще молодого парнишку. Из-под длинных темных волос, на Яни смотрели белесые, в желтых пятнах, глаза, спрашивая: «что случилось?» Нижняя челюсть вырвана вместе с горлом и языком. Грязно-бордовая липкая дыра влажно хлюпала при каждом покачивании.

Повозка с высокими деревянными бортами тащилась по лесу, доверху наполненная мертвыми телами: стариков и молодых, мужчин и женщин, голых, одетых в ночные рубашки, боевые доспехи, шелка, бархат, холстину. Снег хрустел под колесами; спицы пеленала рваная паутина, припорошенная снегом. В зыбких холодных лучах вскарабкавшегося на небо месяца белели окоченевшие руки и ноги, торчавшие вверх и перевешивавшиеся через борта. Тени скользили по бледным, посиневшим, забрызганным кровью лицам. У левого борта, поверх ледяных, жестких тел лежал Яни.

«Мама! Владычица! Помогите!» – мальчик хотел зажмуриться, проснуться, спрыгнуть быстрее с кровати. Он понял, боялся себе признаться, но твердо знал: повозка, полная трупов, может ехать только одной дорогой – дорогой мертвых, бегущей через зрячий лес между мирами. Лес за железными, ужасно старыми, воротами. Такие устанавливали в каждой деревне, городе, хуторе, где селился народ Яни. Они всегда были заперты и к ним относили покойников.

«Я умер, помоги мне Владычица, я умер. Но я же вижу, чувствую», – страшная догадка загорелась в охваченном паникой мозгу, – «грибы!»

Каким-то образом он съел эти проклятые грибы, и его отнесли к воротам, приняв за мертвого. Это объясняло паралич, лес, повозку. Давало ответы на все вопросы, кроме одного, самого важного: как отсюда выбраться, как вернуться домой?

Мимо скользили деревья, едва прикрытые кроваво-красной, скованной инеем листвой. Краски были ярче, выразительней, чем в мире живых. Это была яркость заледенелого горного пика, забравшего много душ. Жизнь за гранью смерти, за гранью сущего.

В чаще раздался хруст и чавканье, там кого-то ели заживо, смакуя и громко глотая, неторопливо отрывая куски. Яни хотел закрыть глаза и уши, не слышать и не видеть, но закостеневшее тело ему не подчинялось. В лесу вовсе не было тихо, он жил собственной, неправильной жизнью. Среди деревьев бродило что-то огромное, ломая и выворачивая толстые стволы, закрывая небо горбатой широкой спиной. Под снегом суетились хитрые зубастые зверьки. С веток Яни кивали острыми клювами птицы с дырявыми ветхими крыльями. Сухая мерзлая кора крошилась под их когтистыми лапами, ледяная труха падала на мертвые лица.

Довольное чавканье и сытое урчание сливались со скрипом деревьев и повозки. Смрад разложения смешивался со свежим, отдающим черемухой, запахом снега.

* * *

В мозгу щелкнуло: с Ведраной случилось что-то плохое, стыдное…

Яни ухватился за мысль, вцепился всеми силами, стараясь удержать, не дать ускользнуть, оставив после себя терпкий запах чабреца, которым пахли длинные черные волосы сестры. Что угодно, лишь бы сбежать, не вспоминать о древних легендах и рассказах стариков.

Сестра пела ему, укладывая спать. Он боялся засыпать, его уже несколько месяцев мучил кошмар: он умер и Возница везет его дорогой мертвых к Разлому, чтобы отдать обитающим там чудовищам.

Ведрана успокаивает его, говорит, что это будет через много, много лет, к тому времени он смирится, свыкнется с судьбой. А Яни отвечает:

– Я не хочу, я хочу слиться с вечной тьмой. Почему Владычица не защитит нас, она создала сущий мир, что ей стоит спасти, забрать во тьму меня, тебя и маму?

– Ты знаешь, почему, – отвечает Ведрана.

Она поправляет сползшее одеяло. На руках, чуть выше запястий – синяки. Девушка стыдливо одергивает задравшиеся рукава, по бледным щекам расползается краска стыда. Он делает вид, что ничего не заметил. Сестра наклоняется его поцеловать. Сухие губы прикасаются ко лбу, а Яни не может отвести глаз от ее груди, видной через чуть приоткрытый ворот рубашки. На коже – царапины, кровоподтеки, следы от порезов и игл.

Он использовал иглы, длинные, острые, такими шьют кожи. Ведрана кричала, вырывалась, но ее руки были привязаны к столбикам кровати. Мужчина навис над ней, огромный, черный, его лица Яни не видел. Он сидел в коробе, сплетенном из березовых прутьев, там пахло прошлогодними яблоками. Сестра спрятала его и велела не высовываться. Ему было страшно и хотелось писать, но вылезать нельзя, иначе черный человек сделает с ним что-то грязное и стыдное. Он был еще маленький, восемь лет. Мальчик закрыл рот ладонью и боился дышать, но Ведрана так кричала, что если бы он даже завопил, никто бы не услышал.

Сквозь прутья было плохо видно, и мешали слезы, застилающие глаза, но Яни разглядел, как мужчина взял иглу – они лежали рядом, на грубо сколоченной деревянной табуретке – и воткул в грудь сестры. Кожа вдавливалась, сопротивлялась, защищала, – затем поддалась, пропуская металл внутрь. Из ранки сочилась кровь, черная в тусклом свете сальной свечи. Игла погрузилась в плоть почти до ушка, мужчина оставил ее внутри, взял следующую, вонзил в другую грудь, и так еще пять или шесть раз. Мальчик сидел, сжавшись в тугой комочек, зажмурив глаза и плотно прижав ладони к ушам, он не хотел слушать, но слышал, как черный человек говорил:

– Если будешь сопротивляться, я вдавлю их до самого сердца.

Яни слышал, как скрипела кровать и кричала Ведрана, когда мужчина сжимал изрытой шрамами рукой ее грудь, вдавливая иглы глубже.

Мальчик не мог этого слышать, но ему казалось, что слышит, как металл царапает кости. Этот звук заглушал тот, другой: удовлетворенные стоны и скрип, который был хуже криков боли, хотя Яни и не понимал, почему.

* * *

Повозка подпрыгнула на камне, тело Яни завалилось на правый бок, голова откинулась назад, – и он увидел его, Возницу. На козлах, покачиваясь в такт движению, сидел высокий старик в сером плаще. Лицо закрывала широкополая шляпа, видно только дряблый, заросший седой щетиной подбородок с глубокими морщинами и неестественно длинный, острый нос. Серые, сморщенные руки в сетке вен – черных, выпирающих из пергаментной кожи, – натянули поводья, давая команду остановиться лошадиному скелету, с которого лоскутами сползала гниющая шкура.

* * *

Вдруг! Боль, яростная, как кречет, вгрызается в живот Яни. Металл разрезает его внутренности, ртуть льется изо рта. Он захлебывается собственной кровью и падает сквозь занозистые доски в ломкую обсидиановую черноту.

– Не хочу! Почему?!

– Ты знаешь почему, – отвечает ему звонкая, разбитая на осколки ночь голосом сестры.

Яни знает: мертвецов нельзя придавать ни одной из стихий. Нельзя сжигать, как делают в королевстве двух сезонов. Нельзя съедать, как заведено у горцев. Покойников относят к вратам у дороги мертвых. За телами приходит Возница, чтобы отвезти к Разлому между мирами. Говорят: давным-давно, когда мир был еще молод, один юноша так боялся смерти, что отрекся от Владычицы сущего и дарованного ею покоя в вечной тьме. Он обратил свои мольбы к существам, что обитают за Разломом между мирами, и пообещал отдавать им тела всех своих потомков, если ему даруют вечную жизнь.

Века и тысячелетия дочери Владычицы сущего приходят за душами умерших, чтобы помочь им слиться в безвременье с вечной тьмой, с покоем первозданного мрака. За всем душами, кроме потомков Возницы, народа Яни. Никто не знал, что ждет за Разломом. Иногда мальчик думал, что там испепеляющий, ужасный белый свет, разрушающий гармонию абсолютной тьмы. В кошмарах он видел как тысячи мертвецов, окутанные сизым туманом, выползают из Разлома, чтобы пожрать сущий мир. Видел себя среди них, бледного, холодного, черными гнилыми зубами впивавшегося в кровоточащее сердце сестры. Тяжелыми ночами поздней осени ему снилось, что Возница забрал его еще живого. В тех снах, Яни ждали острые клыки безымянных монстров, жадно раскрытые пасти и языки в гнойных язвах, которые облизывали его кровоточащие раны, а он все чувствовал и кричал.

* * *

Ноги и руки скованы жестоким, колким морозом. Оставалось только лежать, прислушиваясь к лесу и собственному телу. Мальчик прислушивался. Живот царапала грубая ткань, на рубашке что-то засохло.

«Рвота? Правильно, я же отравился грибами, а теперь парализован. Возница ошибся. Надо ему рассказать, дать понять, что я жив. Как?! Говорить не могу. Надо пошевелиться, поднять руку. Он увидит. Отпустит», – Яни напряг все силы, ему показалось, что указательный палец на правой руке закололо, защипало. Оцепенение проходило, слава Владычице.

Повозка выехала из-под тени огромного разлапистого кедра. Мерцающий свет залил повозку и огромную птицу, сидевшую на животе Яни. С маленькой сухой и покрытой мелкими перышками головы, скованной железными, ржавыми обручами, на мальчика смотрели огненно-красные злые глаза. Жесткий черный клюв щелкнул, сомкнувшись на его пальце, – разорвал мясо, раздробил кость. Птица сглотнула, удовлетворенно зашипев, и резко склонилась над лицом Яни. Замерла, выбирая кусочек вкуснее.

«Она же выклюет мне глаза! Помогите! Мама, Ведрана!» – мальчик почувствовал, как быстро забилось его сердце.

Повозка дернулась на очередном ухабе, клюв стукнул Яни в лоб. Птица промахнулась. Недовольно зашипев, откинула голову, готовясь нанести следующий удар. Еще раз! Глаз, растекшийся желтоватой жижей, исчез в черном клюве. По щеке Яни сползал комочек свернувшейся крови, а лежавший рядом мертвец смотрел в ночь пустыми глазницами. Завидев что-то интересное в лесной чаще, птица развернула крылья, обдав Яна трупным смрадом, и взлетела.

Положение головы мешало Яни увидеть изувеченную ладонь, где вместо указательного пальца торчал неровный огрызок. Боли он не чувствовал.

«Не рвота – кровь! Моя кровь, из раны на животе. Он зарезал меня… Кто? Не помню, высокий, злой… Глаза у него красные, кровью налитые. Мама обнимает меня, лицо разбито, глаз почти не видно, волосы растрепаны. Зажимает рану, все повторяет: зачем? Хочу ответить: он делал больно тебе и Ведране… Ведрана? Где Ведрана? Не вижу. Мама просит меня не умирать. Умирать и я не хочу. Хочу сказать: все хорошо. Но кашель мешает. Он не должен был. Не должен. Хрип. Рядом лежит, схватившись за живот, между сцепленных рук видно, как в животе ворочается… Змеи? Пиявки? Я хотел, что бы он мучился, кричал так же громко, как кричала Ведрана. Он. Кто же это? Кто?»

Мальчик пытался рассмотреть, но все было черным и грязным, лица мужчины он не видел, только бороду, ухоженную каштановую бороду, такую как у отца.

«Но отец умер. Не вернулся с войны», – мысли путаются, в памяти всплывают нарисованные медовыми красками картинки. Яни на руках у высокого сильного мужчины смотрит вдаль, как бархатные от зелени горы с сахарными вершинами подпирают нежно-голубое небо. У очага отец точит прадедовский меч, по металлу бегут черные узоры. Руки у него сильные, мозолистые, на коричневой дубленой коже белеют шрамы. Суровый мужчина уходит по дороге, ведущей к горам, туда, где льется кровь, где кричат женщины и старики утирают соленые, горькие слезы.

Нет, его отец не может быть тем черным человеком, он любит Яни, Ведрану и маму.

* * *

Повозка остановилась, Возница тяжело спрыгнул на землю. Снег под его ногами захрустел. По правую сторону повозки, у самой дороги, рос могучий клен. Закованные в лед листья переливались червонным золотом. Коры на дереве не было, на обнаженной сырой багровой древесине в безмолвной агонии застыли лица. Не людей – народа более древнего и мудрого, чье время истекло задолго до рождения Владычицы сущего.

Впереди раздался рев, перешедший в полный боли и отчаяния вопль, сменившийся треском ломаемых костей и разрываемого мяса.

Снова захрустел снег, повозка жалобно скрипнула и тронулась. Через минуту Яни увидел забрызганные черным стволы и две головы, нанизанные на обломанные ветви; вытянутые пасти скалились на мальчика желтыми клыками, из фасетчатых глаз в снег падали смоляные слезы. Чудовища межмирья. О них говорили полушепотом, призывая Владычицу в заступницы, они обитали между миром людей и миром за Разломом, не принадлежа ни одному из них.

* * *

Огромное животное вцепилось в кричащего ребенка. Шкура лопнула на спине, обнажив зеленое мясо; когтистые кривые лапы раздирали на части маленькое тельце, зажатое широкими, зубастыми челюстями.

– Пойдешь по дороге мертвых и тебя вот так же сожрут. – Бабка Ворея кивает на старую, нарисованную на коже, картину, краски выцвели и потрескались, но у Яни по спине все равно бегут мурашки.

Старуха наливает в маленькую фляжку розоватую жидкость, чуть попахивающую грязными ногами, в ней проскальзывают маленькие шевелящиеся комочки.

– В похлебку нальешь, в вине заметит, а в похлебке размешаешь, все съест, до последней ложки. Еще и добавки попросит. – Ворея хмурит брови, задумавшись, отдает фляжку Яни, на ощупь та противная и теплая.

Этой ночью Яни не спал: сторожил. Старался убедить себя, что сможет помочь сестре. Он не уснет, он будет ее защищать. В этот раз обязательно.

Этой ночью он не будет агонизирующим комочком валяться у стены, сжимая скрученный от боли живот, пока черный человек избивает мать. Больше по привычке, чем по необходимости. Она уже давно перестала сопротивляться: сворачивалась на полу, прикрывая голову руками, стонала и сглатывала кровавые сгустки и осколки зубов. Яни крепко сжимает рукоятку ножа в потной, скользкой ладони, вспоминая вчерашнюю ночь. Ведрана бледная стояла у двери, пыталась открыть, но та была заперта. Всегда заперта, когда отец дома. На пол упал кожаный ремень с потертыми ножнами. Кинжал отец давно заложил, чернота из пустых ножен смотрела на Яни. Мальчик старался утонуть в ней, молил Владычицу о помощи, ведь каждая частичка тьмы – ее храм, но она не слышала. Отец ударил Ведрану по лицу, за волосы подтащил к деревянному столу, разорвал рубашку.

– Не смотри! Отвернись! – сестра кричит Яни, но он не может отвести глаз, хотел бы, не получается. Разорванная ткань сползает на пол, обнажая стройное тело. На алебастровой коже – пожелтевшие синяки от давних побоев, свежие царапины от ногтей.

Яни пытается встать, помешать, но боль сильнее. Ноги не слушаются, из глаз текут бессильные злые слезы.

* * *

Сегодня все будет по-другому.

В темноте он услышал легкие шаги и шуршание одежды. Ведрана оделась и выскользнула из дома, осторожно прикрыв дверь. Слава Владычице, отец не проснулся, когда она вытаскивала ключ из-под его подушки, был слишком пьян. Мальчик не посмел себе признаться, что последовал за ней, испугавшись, что сестра наложит на себя руки. От мысли, что Возница заберет ее, сердце Яни сжималось и отказывалось биться.

Девушка кралась между домами, Яни шел за ней. Они углубились в лес, мальчик понял, куда она идет. Легче не стало.

Дом старухи Вореи почти уходил в землю под заросшей мхом крышей. Из трубы курился дымок, в затянутом бычьим пузырем окне теплился свет, такой родной среди враждебного леса. Ведрана вошла, не постучав. Яни подкрался к двери, приоткрыл, совсем чуть-чуть, чтобы не заметили. От волнения и пота, стекавшего со лба, мальчик ничего не мог разглядеть. К спине прилипла намокшая рубаха, ночь была жаркой, предгрозовой.

Ведрана раздевалась, стоя у черной резной лавки. Развязала стягивающий талию поясок, юбка упала на посыпанный соломой пол, стянула через голову рубаху. Старухи мальчик не видел, только слышал, как та цокает языком и тихо говорит:

– Понимаю, понимаю, но супостата можно извести, есть у меня одно средство. Мучиться будет, как мертвецы за Разломом. Можно сделать, чтоб не сдох, а век калекой беспомощным доживал.

Яни знал, что разозлило старую ведьму. Синяки, ссадины и шрамы. На животе – рубцы от ожогов, на запястьях – от веревок, как у рабов на рудниках. Мальчик подавил желание прижать руку к груди, там под грубой мокрой тканью жила боль, два дня назад отец прижег его кочергой за то, что Яни задел его, проходя мимо.

– Это не для него, а…

– Ладно, знаю. Помни, назад дороги нет, и если завтра передумаешь, поздно будет. Смерть в тебя войдет, прежней не станешь.

– Не передумаю.

Старуха подошла к низкой деревянной кровати у противоположной стены и откинула покрывало. Под ним лежал голый мертвец, с нижней половины лица содрана кожа. Зубы скалились свисавшим с потолка вязанкам чеснока и пучкам лесных трав. На месте левой руки – культя с обломком кости, живот располосован когтями какого-то крупного хищника, раны стянуты и грубо зашиты.

Ведрана подошла и легла рядом с трупом, старуха укрыла их одним одеялом, пока ходила по комнате, гася огни, шептала под нос древние заклинания. Когда не осталось и малейшего источника света, она подошла к двери. Яни едва успел отбежать и спрятаться за навозной кучей.

– Помоги тебе Владычица и тьма, заступница.

Бабка Ворея вышла и закрыла дверь, внимательно посмотрела туда, где прятался Яни. Мальчик закрыл рот руками, боясь выдать себя. О старухе ходили слухи, что она варит детей в железном котле и ест, продляя себе жизнь, чтобы Возница не забрал ее, ибо ей единственной из смертных известно, что ждет за Разломом.

Постояв немного, поцокав языком, бабка ушла в лес.

* * *

В дом Яни войти не смел, да и что он мог сказать ей? Все будет хорошо? Знал: не будет.

Отец вернулся с войны три года назад, тощий, ломкий, как рыбий скелет, а в глазах (Яни их помнил голубыми и лучистыми, такие были и у Ведраны) – смерть и холод. Они радовались ему, но недолго, сначала он бил мать, затем разглядел в дочери красивую девушку вместо долговязой нескладехи, какой она была до его ухода. Мать пыталась ее защитить, но ее саму защищать было некому. Она перестала сопротивляться. Ведрана – нет, она кусалась, царапалась, кричала. Отец привязывал ее к кровати и брал жестко, как привык на войне – жен и дочерей врага. Оставлял связанной на сутки, запрещая матери и Яни давать ей воды и еды. Они нарушали запрет, за что он их беспощадно избивал.

Соседи были глухи и слепы. Он – воин, прошедший Великую войну; они – земледельцы, привыкшие к сохе, а не к мечу.

А теперь его ласковая, любимая сестра пришла сюда, чтобы связать себя живую со смертью, лишить свое тело права давать жизнь, посвятить служению вечной тьме… Пришла, чтобы стать дочерью Владычицы, забирающей души умерших.

Яни осторожно, боясь потревожить и травинку, вылез из-за навозной кучи, на коленях подполз к дому. Приоткрыть дверь и заглянуть он не решился, лишь приложил руку к сырым бревнам. От стены шел холод. Ночь сжалась, замерла в ожидании. Яни прислушался. За стеной было тихо. Мальчик попытался представить, как она сейчас там, одна в темноте, рядом с ледяным мертвым телом, высасывающим из нее жизнь. Он пытался убедить себя, что, погружаясь во мрак, соединяешься с Владычицей; что теперь Ведрана будет любимой дочерью богини и ее не получит мир за Разломом. Ян никогда не признался бы себе, что чувствует не только облегчение, но и обиду. Сестра бросила его, сбежала туда, где ее не смогут достать ни отец, ни Возница. Но его-то могут.

Сон украл его у ночного мрака и мыслей. Яни снилось, как отец убивает его, забивает до смерти кнутом, рубит таким голодным после войны мечом, душит покрытыми шрамами руками. Снова и снова. Пол залит кровью; кровь, просачиваясь сквозь доски, капает в подпол на пыльные камни, на коробы с сушеными яблоками. Алые капельки стекают с пучков душистых трав, зависая на усиках пробегавших мимо крыс. Кровь Яни, уже не живого, но все еще чувствующего боль, широко распахнутыми глазами вглядывающегося в искрящийся мертвыми огнями мрак в ожидании Возницы. Входная дверь открывается со скрипом, в комнату с улицы заползает густой, зеленоватый туман. Гаснет свеча, комната сужается, погружаясь во тьму. Не такую, что дает покой – злую, враждебную. Туман укутывает тело Яни. Ведрана ищет его в болотной мгле, ощупывает мокрые доски пола, но не находит. А Ян не может крикнуть, предупредить, мертвые губы его не слушаются, что сзади к ней тянется костлявая сморщенная рука, проходит сквозь бесплотное тело сестры и хватает Яни за плечо.

Мальчик проснулся, громко крича, над ним склонилась бабка Ворея. Ее крючковатый нос мелькал перед глазами Яни. Он закричал еще громче, попытался вырваться, но старуха оказалась сильной, намного сильнее, чем можно было подумать по ссутулившейся спине и сухим, как ветки, рукам. Она отвесила Яни звонкую оплеуху, мальчишка подавился криком и только собрался пропищать: «не ешь меня», – как бабка спросила:

– Хочешь отомстить за сестру?

Яни хотел. Больше, чем покоя в вечной тьме.

* * *

Между деревьями бродили тени, наблюдали за повозкой исподтишка; таились, перебирая сучья длинными пальцами; ломали с громким хрустом ветки, принюхивались к сладкому, манящему запаху падали, шедшему от мертвых тел. Яни наблюдал за ними, думая, что закончить свой путь в зловонном, жгучем брюхе монстра мертвого леса намного лучше, чем перейти в мир за Разломом. Он почти готов был смириться с тем, что никакой ошибки нет: Возница забрал его потому, что он умер.

На щеку упало что-то холодное, скользнуло вниз по сухой бледной коже. Снежинка. Алая.

Крупные багряные хлопья падали на белое покрывало. Старики говорили, что кровавый снег идет в межмирье после большой и страшной битвы. Стало темнее, осмелевшие твари подкрадывались ближе к дороге. Одна обнаглела достаточно, чтобы начать преследование.

Раздалось шуршание одежды, приглушенный снегом, звук падения чего-то тяжелого. Чавканье, тихое, вороватое.

Повозка остановилась.

Возница прошел мимо Яни, прилипшие к глазу снежинки мешали рассмотреть его как следует. Высокий, сухой старик. Поля шляпы припорошены багровым снегом, на плечах – кровоточащие горы. В дырах плаща проглядывали обтянутые морщинистой серой кожей кости. Между ребер копошились голодные черви, бестолково глодающие давно истлевшую плоть.

Надежда, угасшая было, вспыхнула с новой силой. Это был его шанс, вот прямо сейчас надо рассказать Вознице, что Яни не мертв, в мире за Разломом ему рады не будут, ведь он живой.

Возница остановился, словно уловив его лихорадочные мысли, схватил Яни за руку и поправил начавшее заваливаться за борт тело. Прикосновение было острым и страшным, мышцы и кожа не защитили мальчика от льдин, впившихся прямо в душу.

«Владычица, забери меня, позволь слиться с вечной тьмой, не оставляй меня, не отдавай им!» – глубоко внутри окоченевшего тела Яни орал во все горло, а распахнутые глаза смотрели вверх, на пушистое, багровое небо. Из пустоты падали на мальчика замерзшие капельки крови, прямо в открытый глаз. Ледяные грани изящного узора смазывались, превращаясь в черноту. Он не видел, как сверкнули, поймав луч выглянувшего вдруг месяца, когти, занесенные для удара; как они оторвали кусок от плаща Возницы, разрезав по пути беззащитные снежинки. Но слышал, как долго и мучительно кричало существо, когда костлявая рука вонзилась в мягкий, покрытый белой шерстью живот, разорвала шкуру и вырвала сердце.

Животное еще жило, перебирало длинными лапами багрово-белый снег, пытаясь убежать, исправить свою глупую ошибку. Не выпускало из крепко сжатых челюстей голову украденного с повозки трупа. Возница склонился над ним, обдав вонью распадающейся вечность плоти и с громким хрустом разорвал пасть. Не глядя, кинул обратно на повозку голову отца Яни.

* * *

Ян убил его.

Мать приготовила на ужин тушеного кролика. Отец всегда ел первым, им доставались объедки. Яни прислуживал ему, когда мать отвернулась, он вылил содержимое фляги в отцову миску. Все до последней капли. Перемешал. Тщательно, так что и следа не осталось. Руки не дрожали, но голова была словно полна дурмана. Ставя миску на стол, опустил глаза вниз, отец не любил, когда на него смотрели. Тем лучше, мальчик боялся, что черный человек все поймет по его глазам, озерам ненависти.

Яни отошел в угол и сел на лавку, рядом со штопавшей отцовскую рубашку сестрой. От Вореи он вернулся домой рано утром; Ведрана, собираясь на реку, готовила грязное белье к стирке. Он ни о чем не спрашивал, лишь всматривался весь день в ее лицо, стараясь уловить перемены.

Мать, безвольно сложив руки, сидела на маленькой скамеечке у очага, разглядывая затухавшее пламя. Мальчик хотел шепнуть, чтобы она подбросила в огонь поленьев, пока отец не разозлился, но поздно. Мужчина встал из-за стола и пнул табурет, мать упала, поднесла руки к лицу – прикрыть – отец с силой отбросил их в стороны. Ударил по губам, по скуле. Затем подкинул полено в очаг и сел за стол. Отломил горбушку хлеба, зачерпнул из миски и поднес ложку ко рту. Он ел обстоятельно, с удовольствием. Вдруг, выронил ложку, громко рыгнул, его вырвало на стол съеденный мясом и кровью. В жиже ползали алые пятнистые черви.

– Т-т-ты… – Отец указал дрожавшей рукой на Яни, встал из-за стола, табурет упал с громким стуком.

Черви росли внутри него, пожирали заживо, ворочались толстыми клубками, перекатывались под кожей; вырывались наружу и снова возвращались в вонючую утробу. Покачиваясь, держась левой рукой за расползавшийся живот, захлебываясь кровью, отец направлялся к Яни, сжимая в правой нож, подхваченный со стола.

Мальчик оцепенел. Мать подбитыми глазами пыталась рассмотреть, что происходит. Ведрана застыла с занесенной над тканью иглой. Яни увидел в ее глазах то, что пытался угадать целый день. Вечная тьма. Так быстро. Ян надеялся, что у него есть время, уж сегодняшний вечер точно… Прежней она не стала бы, но, убив отца, уничтожив причину ее мук, уйти во мрак он бы ей помешал. Глядя в полные мертвого покоя глаза сестры, мальчик понял, что опоздал. Отец умирал, но пока Яни мешкал, схватил сына за рубашку, прижал к стене и вонзил в живот нож.

* * *

Повозка остановилась. Возница стаскивал тела и уносил в лес. Яни ничего не видел, но чувствовал, как из тьмы к нему тянутся ледяные витки черного тумана. Из самого сердца леса, застрявшего в холоде бесконечной ночи. Это был конец дороги мертвых.

Возница поднял тело Яни и, перекинув через плечо, понес туда, где ждала мальчика вечность в смерти. Снег осыпался с лица, но видел он только изъеденный временем шерстяной плащ.

Старик остановился. Веками он не произносил ни слова, забыв их значение, но это помнил:

– До-го-вор, – сказал он, глядя мертвыми, древними глазами на хрупкую девушку, застывшую среди изогнутых, искалеченных деревьев.

Она преграждала Вознице путь к Разлому, пролегавшему по земле, воздуху, времени и пространству. Оттуда доносился низкий гул, вырывался ледяной ветер, тянулся в лес смоляной туман.

Ветер оголил бесплодную землю с переплетением толстых корней и дорогу, выложенную тысячами окаменевших черепов; несвежий поток спертого воздуха, который веками вдыхали и выдыхали черные гнилые легкие. Никакого света там не было – тьма, жадная, не сулящая покоя, только бесконечные муки; живущая страданием, а не утешением, кормящая своей вязкой плотью тварей, чей облик неподвластно осознать смертным, в чьих душах живет дыхание Владычицы сущего.

Возница сбросил мальчика с плеча, тело упало на промерзшую землю. И тогда Яни увидел ее. Тонкая, красивая, с длинными черными волосами, доходящими почти до земли, спокойными волнами окутывающими стан в белой длинной рубахе, перехваченной костяным пояском. Ветер, дувший из раны в пространстве, не смел потревожить ни единого волоска на ее голове.

Дочь Владычицы.

Ведрана.

* * *

Девушка прошла мимо Возницы, он протянул было руку остановить, но кисть обратилась в прах, стоило ему дотронуться до легкой ткани ее рубашки. Дочь тьмы, когда-то бывшая сестрой Яни, склонилась над ледяным, окоченевшим телом мальчика. Твердая, как камень правая рука торчала вверх, на месте указательного пальца – бескровный огрызок. Рубашка, разорванная на животе и заскорузлая от засохшей крови, задралась почти до шеи, обнажив большую рану на впалом животе. На белом лице – багровые разводы, льняные волосы слиплись в черные сосульки. В широко раскрытом, мутном глазе – желто-бурые пятна, к остекленевшей оболочке примерзли алые снежинки.

Девушка присела на землю и обняла мальчика. Тонкими пальцами с нежностью провела по спутанным, грязным волосам. Глядела на него черными глазами, полными покоя и мрака.

Яни хотел спросить: зачем? Сказать: я справился, я смог, я уже взрослый, он за все ответил, – я отомстил, освободил тебя.

Хотел накричать на нее, но посиневшие губы с красно-бурой каймой остались безмолвны.

Он убил отца, что бы спасти ее. Умер, чтобы спасти ее, а она… Она обрела покой вечной тьмы в смерти, чтобы спасти Яни от его самого лютого кошмара.

…Той ночью, он все-таки задремал, ненадолго, но достаточно, чтобы пропустить, как сестра, перед тем, как идти к бабке Ворее, склонившись над ним, прошептала:

– Я не позволю тебе попасть в мир за Разломом, я тебя спасу.

И поцеловала в лоб, как делала всегда, укладывая спать.

* * *

Вглядываясь во тьму, заливавшую ее глазницы, Яни видел, как сестра с матерью относят его тело и то, что осталось от тела отца, к Вратам у дороги мертвых. Мать уходит домой, а Ведрана ждет, когда откроются створки в иной мир, – и следует за повозкой. С каждым шагом все больше отрешаясь от живого, все глубже погружаясь во тьму, чтобы забирать души умерших и соединять их с ней. Вечно.

Яни видит: глубокая тьма окружает Ведрану, словно кокон, защищая от зла, обитающего в лесу межмирья, от сочащегося из иного мрака яда, от Возницы, чей прах уносит прочь гнилостный ветер, от ярости голодных чудовищ, что так и не дождались обещанного. Яни чувствует их голод, их желание поглотить, не мертвую плоть, но души, запертые в ледяных, разлагающихся оболочках. Его душу, запертую в мертвом теле.

Безмолвная и прекрасная сестра прижимает его к груди, баюкая; наклоняется и целует в грязный бледный лоб. Сомнения, страх, боль уходят, остается только вечный покой тьмы.

А я тебя…

Женя беспокойно смотрела на темно-зеленую воду, цветом напоминавшую осклизлые стебли цветов, простоявших в вазе несколько недель. Она принюхивалась, будто пыталась уловить гнилостный запах. Из-под белой шапочки для купания выбилась непослушная прядка цвета жженого сахара. Девочка ее не замечала. Казалось, что она тонет от одной только близости старого школьного бассейна.

Легкий пар клубился над вытянутым в длину прямоугольником, выложенным зеленой кафельной плиткой. Разделительные веревки с красно-белыми буйками делили бассейн на четыре дорожки для плавания. Под потолком гудели лампы, заливая помещение желтоватым светом, но в углах все равно таился полумрак. По стенам бежали зеленоватые блики. Если долго всматриваться в них, то можно увидеть лица детей, утонувших в бассейне. Это как спрятанные изображения на стерео картинках, кто-то увидит только разноцветные точки, а кто-то оленя или сову. У Леши найти изображения не получалось, как он ни старался, отводя и приближая рисунки. Женя давала советы, посасывая клубничный чупа-чупс, но это не помогало. Сама она находила спрятанную картинку за считанные секунды. Вот и сейчас, переводя взгляд с воды на стены, Женя, казалось, видела искаженные ужасом лица.

Леша подмигнул подруге, желая подбодрить, но девочка не смотрела в его сторону. Для нее просто не существовал окружающий мир. Не было ни Леши, ни одноклассников, столпившихся у стены. Только болотно-зеленая вода.

– Маркина!

Женя вздрогнула. Ее словно выдернули из неродной, ледяной стихии, как котенка, привязанного к веревке и брошенного на глубину, – за секунду до того, как его проглотит сом. Девочка посмотрела огромными серыми глазами на Маргариту Тимуровну, учительницу физкультуры в синем спортивном костюме. Подошла к скамейке и поставила на нее ногу. На острой коленке бурела болячка. Учительница потерла ладонью Женину икру, на коже остались катышки.

– В душевую!

«Расплачется», – решил Леша. Женя опустила голову, прикусила задрожавшие губы и послушно поплелась обратно в душевую. Оглянулась у выхода из бассейна и посмотрела на воду. В ее глазах ужас сливался с обреченностью, пониманием, что душевая лишь отсрочка и через несколько минут вода ее проглотит.

От ее взгляда у Леши кожа покрылась «гусиными» пупырышками. Он посмотрел в бассейн. Вода. Зеленая и темная, как в речке. Дна не видно, да. Но это всего лишь вода. Нет в ней никаких утопленников и монстров. Все это страшилки, как гроб на колесиках или детские ногти в пирожках с мясом.

Размышления прервал пронзительный свист. Учительница дала сигнал заходить в воду. Леша оглянулся по сторонам, надеясь, что Женя уже вернулась. Но ее рядом не было.

Дети спускались в бассейн по железной лесенке. Осторожно, боясь поскользнуться на плитках, невидимых под толщей воды, шли вдоль обколотого бортика с неглубоким желобком. На некоторых лицах застыло такое же выражение ужаса и покорности, как и на Женином. Тоже видели спрятанные картинки? Или это был просто страх перед неизвестностью? Ведь под водой могло скрываться все, что угодно.

Дети занимали места как можно ближе к лестнице.

Чтобы выскочить быстрее, если вдруг что-то вынырнет из воды.

Лешу передернуло.

У бортика вода доходила детям до середины груди. Но дно шло под уклон, на третьей дорожке глубина достигала полутора метров. Достаточно, чтобы утонуть, если тебе девять и ты не умеешь плавать.

– Живее! Живее! Что вы как сонные мухи!

Учительница ходила вдоль бортика, раскладывая пенопластовые доски для плавания, пожелтевшие от времени.

Подошла очередь Леши лезть в бассейн. Крепко вцепившись в поручни, он начал спускаться. Прохладная вода обняла щиколотки, намочила плавки. Ступеньки кончились. Осторожно, боясь упасть, он нащупал скользкое дно и встал. Темно-зеленая вода обняла его, свернувшись вокруг тела, как огромная змея. Дыхание перехватило.

Что там притаилось под темной гладью?

Леша двинулся вдоль края бассейна, облепленного одноклассниками. Дети не шептались и не хихикали, стояли, крепко вцепившись в бортик. От страха и напряжения воздух сделался густым и липким. Каждый вдох давался с трудом. Каждый шаг ломал что-то внутри. Казалось, что нечто скользкое и извивающееся уползало с его пути за секунду до того, как Леша ставил ногу. Гниющие водоросли, слипшиеся с волосами утопленниц. Слепые змеи с лоснящейся от слизи чешуей. Пальцы без ногтей и линий на подушечках. Из воды за ним следили белесые глаза. Под этим взглядом кожа зудела и съеживалась. Леша дошел почти до конца бассейна, когда почувствовал, как в руку вцепилась и крепко сжала чужая ладонь. Он резко обернулся, едва сдержав крик. Сзади стояла Женька. Едва сдерживая слезы, стараясь не смотреть по сторонам, она вцепилась в его руку, как в спасательный круг. Последние несколько шагов они сделали вместе и заняли места у дальнего края.

Женя вцепилась в бортик, так сильно, что костяшки пальцев побелели, будто боялась: что-то схватит ее за ноги и утащит на дно. Леша погладил подругу по руке, улыбнулся, стараясь подбодрить.

Резкая трель взрезала влажный воздух.

– Разминка!

Дети, удерживаясь руками за бортик, оттолкнулись от дна и лежа на животе, отчаянно забили ногами по воде, пытаясь уплыть от невидимой опасности. Женя не двинулась с места.

– Маркина! За работу!

Женя забарабанила по воде ногами, стараясь держать подбородок как можно выше.

– Звездочка! Поплавок!

Команды менялись. За плеском воды, трелями свистка и окриками учительницы, Леша совсем забыл о своих страхах и Жене.

– Маргарита Тимуровна, можно вас, – в дверях стоял директор школы.

– Не безобразничать! – крикнула учительница детям и подошла к директору, вместе они вышли из бассейна.

Вадим, первый проказник в классе, тут же бросился ко второй полосе. Приподняв разделительную веревку над водой, мальчишка поднырнул и в два гребка подплыл к третьей полосе. Женя смотрела на него круглыми испуганными глазами.

– Не надо.

Сказала она почти шепотом, но звуки в бассейне усиливались.

Надо, ответило эхо голосами призраков.

Одноклассники как по команде повернули головы в ее сторону, те, что посмелее, отошли от бортика на середину дорожки, чтобы лучше видеть.

Вадим, не покидая вторую полосу, медленно подплыл к углу, где стояла Женя. Леша был готов встать между ним и подругой. Но Вадим повис на разделительной веревке, озорно посмотрел на одноклассников, а затем громко, так чтобы всем было слышно, сказал:

– Знаешь, почему в бассейне вода такая зеленая? Ее не меняли после того, как Артамонова утонула.

Откуда-то раздался тихий всхлип. Лампы под потолком загудели чуть громче, а над водой потянуло сквозняком. Историю о Миле Артамоновой не знали разве что первоклашки. Утром девочка пришла в школу и пропала после первого урока, урока плавания. Учительница младших классов решила, что Мила сбежала. Но вечером родители забили тревогу, девочка не вернулась домой. Ее искали по всему городу, обшаривали больницы, морги, парки и заброшенные стройки. Через четыре дня тело всплыло в школьном бассейне. Четыре дня дети учились плавать в бассейне с утопленницей.

– И не только Артамонова, тут много детей утонуло, некоторые тела не нашли, а воду не меняют, потому что денег нет. Вот от трупов вода и позеленела.

– Дурак, – тихо сказал Леша, – нет тут никаких трупов и вода зеленая потому, что водопровод плохой, она и в ванной зеленая. У тебя в ванной тоже утопленники?

Леша ждал, что получит под дых, но Вадим рассмеялся, зачерпнул ладонями воду и брызнул ему в лицо. Леша отвернулся, вода попала в ухо. Раздались смешки и плеск, полетели брызги. Напряжение вдруг схлынуло. Вода – это просто вода. Бассейн – это просто бассейн.

– Нет тут утопленников, тут другое, – сказала Женя.

– Что? – Леша, глупо улыбаясь, стирал ладонями брызги с лица.

Женя пристально смотрела на него, на ее лице не было ни капли веселости, только страх, впитавшийся в кожу вместе с темной водой бассейна.

– Водяной, – тихо сказала она и отвернулась.

* * *

«Тили-тили-тесто, жених и невеста», – дразнили Лешу и Женю с первого класса, но им было все равно.

Они жили в одном доме, в соседних подъездах, но скорее всего не сдружились бы так крепко, если бы летом девяносто третьего в старом гараже, втиснувшимся между двумя пришибленными хрущевками, не родилась панк-группа «Черемуховый кир», а в их родном городе не появился маньяк.

Иногда, много лет спустя Лешка думал о том, как все могло сложиться, если бы они не встретились. Женька бы играла в куклы с девчонками, а Лешка с мальчишками лазил по заброшенной стройке?

Если бы…

Страна еще не отошла от зверств, совершенных Чикатило, а в городке за сотни километров от Ростова неизвестный убийца похищал детей и вешал изуродованные трупы на перекладинах качелей на игровых площадках. В песочницах малышня возилась под зорким глазом бабушек, а на улицах стало больше мужчин в серой форме. Родители велели Михе, которому уже исполнилось шестнадцать лет, приглядывать за младшим братом, а Владу дед дал ключи от гаража, освободившегося после продажи видавшего лучшие времена «Москвича», с условием, что он все лето глаз не спустит с сестры.

Пока старшие братья орали: «Гуляй, мужик, пропивай, что есть», – лабая на старых гитарах, Женя и Леша, сидя на бордюре, уплетали черемуху с обломанных веток. Хвастая друг перед другом желтыми языками, и болтая обо всем на свете: фильмах, играх, любимой еде. Женя дала ему тетрадку с анкетами, и Леша обещал, что заполнит ее, а вечером, сидя на кухне, пока родители ходили в прокат за кассетами, выводил кривоватым почерком названия любимых блюд, книг, фруктов. В графе деревья написал: «чиремуха».

Казалось, что с Женей они были знакомы всегда, с детского сада, яслей и колясок. Шпильки про дружбу с девчонкой Леша пропускал мимо ушей, с мальчишками он тоже дружил. Женька стала своя в доску в их компании, заслужив уважение тем, что подаренную на день рождения Барби, не дрогнув, пожертвовала на «погребальный костер», когда они играли в «Конана-варвара». Она не ныла, когда на заброшенной стройке упала и напоролась ладонью на стекло. Ладонь распухла и загноилась, но Женька с гордостью носила перевязку и закатывала глаза, когда Миха шутил, что у нее гангрена.

– Крест на пузе, руку отрежут, – подмигивал Миха Жене, высыпая клубничный «Юппи» в воронку, вставленную в пластиковую полторашку. В такие моменты, Леша ненавидел брата, и хотел врезать ему по губам, стереть с прыщавого лица глупую ухмылку. Но Женька лишь презрительно щурилась.

Все изменилось с началом учебного года, с самого первого урока плавания. Женька занервничала, едва спустилась в воду, вцепилась в бортик и уже от него не отходила. С каждым уроком становилось только хуже.

* * *

Лето и осень девяносто третьего.

Страну лихорадило, мама варила пятилитровую кастрюлю щей с парой сарделек вместо мяса, а на детских площадках находили трупы повешенных детей.

Так давно, а будто вчера…

«Семь дней», – проскрежетал голос в телефонной трубке. Призрак с лицом, скрытым черными волосами, убивал после просмотра кассеты. Алексей переключил канал. Ракетный договор между Россией и США разорван. Новые санкции.

Мир изменился и остался прежним.

Под бормотание телевизора Алексей пошел на кухню, в квартире мало что изменилось после смерти родителей и брата. Женька звала их квартирки каморками папы Карло, вот только не было на стене нарисованного очага и выхода из его каморки тоже не было.

Алексей зажег горелку, поставил на плиту сковороду, налил масло. За окном хмурился промозглый ноябрьский вечер. Такими вечерами к нему приходили призраки. Скребли покрытые каплями дождя окна, насвистывали печальные мелодии из водостоков, следили из капли воды, зависшей на горлышке крана.

На раскаленной сковороде зашипело масло. Алексей кинул нарезанный соломкой картофель. Холостяцкий ужин в пустой квартире. Налил в пожелтевшую рюмку немного водки, выпил. Сегодня можно, сегодня он встретится с Женей.

Прошлым вечером ему позвонил Влад. Алексей не видел его с самого детства. Позвонил на старый стационарный телефон. Алексей так и не отключил его, хотя вот уже несколько лет звонили ему только с предложениями кредитов или пластиковых окон.

После скупого «Привет» Влад замолчал, будто удивился, что ему ответили. Действительно, трудно придумать тему для разговора с мертвецом. Алексей крепко прижал трубку к уху, прислушиваясь к дыханию на другом конце провода, ожидая услышать жуткую банальность вроде: «Как дела?» Влад молчал около минуты, а потом сказал:

– Женя говорит, что вода выпила твою душу и души всех, кто плавал в школьном бассейне.

Алексей промолчал. Что на такое можно ответить?

Он сел на пол, и час слушал, как Влад через соцсети и знакомых разыскивал бывших одноклассников, своих и Жени. Кто-то уехал из города, другие из страны, но все, кого он нашел и спрашивал о школьном бассейне, замолкали на минуту-другую, а потом быстрее старались сменить тему. Несколько человек признались, что боялись темно-зеленой воды до дрожи.

– Думаю, мы отравили воду своим страхом смерти или вода нас отравила, как того маньяка, что вешал детей на качелях, он тоже в нашей школе учился, только лет на десять раньше нас с Михой, помнишь его?

Он помнил, слишком хорошо помнил.

* * *

Теплый пушистый клубочек заворочался у Леши на коленях.

– Блохастый наверняка, мать тебя убьет, если домой принесешь, – Миха развалился на лавке, потягивая пиво из бутылки. Восемнадцать брату еще не исполнилось, так что вопрос «Кого убьет мать?» оставался открытым.

На город опускались октябрьские сумерки. В пятиэтажке напротив детской площадки, где они сидели, уже включали свет в квартирах. В квадратах желтого теплого света сновали женщины в халатах. В форточках торчали головы мужчин, высунувшихся покурить. Площадка тонула во мраке, последний фонарь разбили еще весной. От погребов, спрятанных в покосившихся сарайчиках на границе с игровой площадкой, тянуло стылой сыростью. Влажные щупальца гладили спины и шеи, заползали под куртки.

Женя сидела рядом с Лешей, водя кончиком палки по опавшим листьям. Даже котенок не привлекал ее внимания, а ведь для нее Леша и притащил его. Утром услышал у мусоропровода писк, думал крыса, а оказался барсик, похоже, выполз из подвала, где окотилась одна из десятка Мурок, бегавших по двору. Это был отличный способ вырвать Женю из тоски. И на пару минут так оно и стало, у нее даже глаза заблестели, а потом она снова погрузилась в себя.

Клубочек открыл глаза, пискнул и потянулся мордочкой к Лешиной ладони. От нее пахло молоком, смешанным с яичным желтком.

– А вы знали, что утопленники бывают беленькие и синенькие?

Женя замерла.

– В натуре, беленькие – это те, которые воды наглотались, а синенькие, которые умерли, не вдохнув.

Иногда Леше хотелось, чтобы брат умер от тяжелой и заразной болезни, в одиночестве.

– Эй, – Миха окрикнул Влада, вышедшего из подъезда, – бывай, молодежь, – бросил он Леше и Жене, срываясь с лавки.

– А вы дмой… домой, – поправился брат, уже захмелевший, – а то маньяк на качелях повесит.

– Ага, сейчас, – пробурчал Леша сквозь стиснутые зубы.

– Не обращай внимания, он сам не понимает, что несет, – сказал он Жене, когда Миха и Влад завернули за угол дома.

Совсем стемнело, площадку заполнили сырые тени.

– Нет, он правду говорит, только у водяного все беленькие, – прошептала Женя.

От ее голоса у Леши заныли кости.

– Что ты знаешь про водяного? – спросила девочка.

Единственное, что вспомнилось: песенка из мультфильма про жизнь мою жестянку, ее исполняло синее существо, похожее на кляксу.

– Ну, он живет в воде, – ответил Леша.

– В воде, – эхом отозвалась Женя.

В темноте он не видел выражения ее лица, Леша нашел ее руку и сжал.

Жених и невеста.

– Ему надо принести жертву, и тогда он от меня отстанет, – прошептала Женя.

Котенок потянулся во сне.

Гудение ламп нарушало тишину. Было странно и неуютно находится в пустом здании школы. Всю радость и свет будто выплеснули за порог, как ведро воды.

Пробраться в бассейн после уроков оказалось проще, чем думал Леша. Вместе с Женей они вошли в раздевалку, подождали, пока все уйдут на урок, а потом спрятались в кладовке, где хранили инвентарь: пенопластовые доски для плавания, разделительные веревки с потрескавшимися буйками и почему-то пару лыж.

– Держи крепко, – скомандовал Леша, отдавая Жене дремавшего котенка. Она усиленно делала вид, что ночь за окнами, расположенными почти под самым потолком, ей куда интересней, чем темно-зеленый прямоугольник у ног. Вода жила своей жизнью, легкая рябь бежала по поверхности.

Это снова игра в жертвоприношение, как минувшим летом. Только вместо куклы, плавящейся на костре из мусора, найденного во дворе, – доверчивый глупый котенок, а вместо огня – вода. Как минувшим летом, но правил этой игры Леша не понимал.

– Давай!

Женя крепко вцепилась в пушистое тельце, котенок недовольно запищал, попытался выгнуться и укусить девочку за запястье. Леша достал из кармана перочинный нож, украденный у брата, дрожащими пальцами вынул лезвие. И замер в нерешительности. Он знал, что причинять боль живым существам нельзя. Чужой, холодный и скользкий голос в его голове приказывал: убей! Этот голос был, как хохот мальчишек, натравивших здоровенного ротвейлера на короткопалую дворняжку. Леша опустил нож. Голос переменился, теперь он журчал, словно мутный ручеек.

Если любишь ее – убей.

Леша скривился: любить Женю? Что за глупости? Рука дернулась вытереть щеку, словно стремясь стереть следы так и не полученного поцелуя.

Было что-то еще за всем этим, огромное и незнакомое, наблюдавшее, наползавшее из темной воды, чего он не понимал и боялся. Возвращаясь домой мрачными сырыми улицами, держа за руку заплаканную Женю, он думал, что именно то, другое подтолкнуло его. Не хотел верить и признавать, что именно он поднес руку с ножом к доверчиво раскрытым серым глазам зверька и выколол сначала один глаз, и сразу второй, пока жалость не остановила его руку. Женя охнула. Леша ожидал, что кровь будет бить фонтаном, но в изувеченных глазницах набухли багровые большие слезы и потекли к маленькой пасти, раскрытой в крике.

– Бросай!

Женя не столько бросила, сколько выронила визжащий комочек из ослабевших рук. Котенок плюхнулся в воду, барахтался несколько мгновений и резко ушел на дно.

Жертвоприношение больше не было игрой. Монстр, сделанный из тюлевых занавесок, жестяной вазы и швабры, – ожил, отрастил когти и напал на растерянную ребятню. На Лешиных пальцах остывали капельки крови. Женя посмотрела на его руки и открыла рот, собираясь закричать. Не думая, Леша крепко обнял ее и прошептал в ухо, прикрытое мягкими душистыми волосами:

– Я тебя люблю.

* * *

Ночью ему снилась река с темно-зеленой водой. На черном песчаном берегу толпились голые мертвецы с вырезанными глазами. В пустых глазницах серели кости, вода отмыла их до блеска. Среди людей стояли животные. Больше всего было лошадей, но встречались и собаки, козы, кошки. У некоторых в открытых ртах не было языков, только огрызки обескровленного мяса. Котенок тоже был среди них. С серой шерсти на песок капала вода. Он жался к распухшей ноге женщины, стоявшей у самой воды. Зверек открывал пасть в немом крике, не понимая, что происходит, дрожал от ужаса и боли.

– Прости.

Горячие слезы обожгли щеки.

Прости, передразнило эхо, прокравшееся над водой.

Леша стоял по колено в воде. Он обернулся, противоположный берег скрывала пелена зеленоватого тумана, стлавшегося над гладкой поверхностью. Влажный тяжелый воздух с запахом водорослей и болота оседал в легких, топил на поверхности. Туман становился все гуще, и уже невозможно было понять, где вода, а где туман. Нечем стало дышать, Леша тонул, погружаясь в темную неизвестность.

* * *

Проснулся он в своей кровати, простыни и одеяло липли к телу, ночью он обмочился.

Сырое утро смотрело из окна, к стеклу прилип желтый ивовый лист.

Миха спал на соседней кровати, отвернувшись к стене. Леша осторожно встал, боясь разбудить брата. Стараясь не шуметь, снял с постели вонючее белье.

В коридоре царил полумрак, в углу жались к вешалке куртки и пальто. Двери в зал, где спали родители, были закрыты. Леша замер, когда под его ногой скрипнула половица. Сердце пропустило удар. В квартире царила тишина, только бормотало на кухне радио. Он прокрался в ванную, включил свет. Вынул из таза с бельем, стоявшим под раковиной, джинсы, мамин цветастый халат и положил скомканное белье. Включил воду, подставил под струю руки. Ощущение было странным: вода будто не стекала по ладоням, а проникала под кожу, – странным, но приятным, убаюкивающим.

Леша вернулся в спальню, на мокрый диван ложиться не хотелось. Он подошел к окну и посмотрел на улицу. За окном шел дождь. Детская площадка располагалась прямо под окнами. На перекладине между двумя качелями висела девочка, лицо задралось к небу, и в пустых глазницах собралась вода. Две темных бездонных лужи.

* * *

– Он вырезал глаза, топил, а потом вешал, помню.

– Д-д-да, – Влад растерялся, запнулся, сбившись с мысли. – Его поймали через год и посадили в сумасшедший дом, он умер там, выцарапал себе глаза и съел.

– Его забрал Водяной, – Алексей устало потер подбородок, заросший трехдневной щетиной.

– Женя говорила, что водяной жил в бассейне, а я ей не верил… смеялся. Водяной…

* * *

Труп котенка так и не всплыл. Какой-то частичкой Леша верил, что где-то на дне, в самом темном углу, лежит хрупкий скелет, но с каждым днем внутри него крепла уверенность – то, что живет в бассейне, приняло жертву. Котенок растворился, стал водой. Каплей в вечном круговороте, из бассейна в канализацию, из канализации в реку, из реки в облако, из облака в дождь, из дождя в реку, в водопровод, в бокал, из которого Леша пил. Круговорот воды в природе. Круговорот жизни и круговорот смерти.

Человек на семьдесят процентов состоит из воды. А водяной – хозяин вод.

Как же они были глупы и наивны.

* * *

Леша уже спустился в бассейн, одноклассники шептались у него за спиной и старались не смотреть ему в глаза. Он знал: все из-за того, что он нашел тело убитой девочки и его допрашивали милиционеры, но все равно не покидала мысль, что дети знают о котенке, принесенном в жертву, и поэтому сторонятся его.

Он отошел от лестницы, стараясь не думать о воде, омывавшей покойников, спущенной в канализацию и через круговорот вернувшейся, чтобы плескаться в бассейне средней школы № 2 в городе Пензе.

Женя, странно спокойная, спустилась в воду. Начался урок. Свистки, команды, брызги. Леша выполнял все, что него требовалось, пока в какой-то миг не понял, что Жени нет рядом. Он оглядывался по сторонам, звал ее по имени, но ее не было. Поняв в чем дело, учительница физкультуры побледнела и спрыгнула в воду прямо в одежде и обуви. Она ныряла, пока перепуганные дети с визгом вылезали из бассейна. У лестницы началась давка, некоторые подтягивались и вылезали, цепляясь за бортик. Только Леша стоял в воде и не мог оторвать глаз от темно-зеленой поверхности.

Тело Жени нашли, когда из бассейна слили воду. Теперь и Женя стала частью вечного круговорота.

* * *

Мертвые в мертвой воде.

Мертвые в мертвой воде с костяными глазницами и вырванными языками. Рисунки были повсюду, поверх плакатов с «Металликой» и «Раммштайном». Мерлин Мэнсон выглядывал разноцветными глазами из пруда, полного утопленников, будто умолял вытащить его из этого безумия. Приклеенные скотчем и пришпиленные кнопками альбомные и тетрадные листы заполняли всю комнату от пола до потолка.

– Достал.

Миха сорвал со стены лист, на котором щупальца зеленого тумана, обвивали кричащую девочку с голубыми глазами, выделенными черной гелевой ручкой. Леша сидел за столом, заштриховывая черным пером глазницы черепа. Но стоило брату сорвать рисунок, как он вскочил, подлетел к Михе и ударил в солнечное сплетение. Брат не ожидал удара и не успел перехватить маленький острый кулак, согнулся пополам, закашлялся.

– Еще раз ее тронешь, и я тебя убью.

Лезвие перочинного ножа замаячило перед глазами Михи.

– Вырежу глаза и отдам ему.

– Чо?

– Елда через плечо.

Лезвие исчезло.

Леша поднял с пола рисунок, оторвал от мотка скотча кусочек и снова приклеил на стену. Вернулся за стол.

– Урод больной, как тот псих с качелями, – бросил Миха, уходя из комнаты, – четыре года уже прошло, пора забыть.

Забыть.

Леша посмотрел вслед брату. Кого забыть? Зачем забывать? Женя рядом. Ему и надо только после уроков проскользнуть в бассейн, чтобы ее увидеть, – главное, не забывать приносить котят или щенков. Стоило животному уйти под воду, как водяной отпускал Женю. Она нисколько не изменилась за минувшие годы. Зеленый купальник в желтый горошек. Волосы цвета жженого сахара темные от воды. Он взрослел, она оставалась прежней. Каждый раз уходя, он говорил:

– Я тебя люблю.

Она смотрела на него молочно-белыми глазами и немо шевелила губами.

А я тебя…

Он счастливо улыбался и целовал ее в ледяную скользкую щеку.

* * *

Люди и животные состоят из воды, а значит, каждый затянут в круговорот, из которого не вырваться. Смерть – это не конец, ведь всё – вода.

Вода течет, меняет форму, но остается водой. Леша не столько понимал это, сколько чувствовал. Тот, кого Женя звала Водяным, жил в круговороте, был им. Текучий, изменчивый, всепроникающий. Леша чувствовал его в своей крови, коже, мышцах, костях. Он был каплей в черном бездонном омуте.

В древности Водяного задабривали жертвами животных и людей с выколотыми глазами, чтобы они не боялись идти в воду. Но монстр, которого нельзя увидеть и осознать, был еще страшнее.

Мы отравили воду своим страхом смерти или вода нас отравила.

Влад был абсолютно прав, но надо убрать предлог «или». Мы отравили воду, а вода отравила нас. Круговорот.

Годы текли. Уносили прочь знакомых, друзей, родителей, брата. Менялся город, менялась страна, менялся он сам. Годы смыли краску с его волос, к тридцати Алексей стал седым, как старик.

В нулевых, перед самым Лешиным выпускным, бассейн закрыли на реконструкцию, слили воду, накрыли опустевшую яму брезентом. Больше по стенам не плыли лица с пустыми глазницами. Больше ему некуда стало приходить. Но вода течет, ломает плотины, меняет берега. В шуме струи, льющейся из крана, он услышал ответ.

На следующий день Леша приманил объедками дворнягу и поехал с ней на городской пляж. С взрослой собакой справиться было труднее, чем с щенками и котятами, зато Женя с ним была немного дольше, когда же он начал приводить на берег людей, Женя оставалась почти до рассвета. Сидела, поджав ноги, обхватив колени руками. Смотрела белесыми глазами на воду из-под завесы мокрых волос. На прощание он всегда целовал ее в щеку и говорил, что любит, она немо шевелила губами в ответ.

А я тебя…

Тяжелее всего было зимой, когда воду сковывал лед, а тоска разъедала сердце. Несколько лет назад он даже решился убить дома. Привел проститутку, опоил, заткнул рот и, вырезав глаза, утопил в ванной. Женя тогда появилась на несколько секунд, прозрачная, зыбкая, страшная. Вода в ванной была багровой от крови, и ее было слишком мало. Тощая дрожащая фигурка, с содранной кожей и кровоточащим мясом, протянула к Алексею тающие руки и немо закричала, а через мгновение рассыпалась багровыми брызгами.

Но весной, летом и осенью Женя была с ним.

Глядя на восходящее солнце и чувствуя, как ее рука теряет форму, превращаясь в речную воду, Алексей думал, что если приведет Водяному достаточно людей, то возможно он вернет ее, ведь вода – это жизнь.

* * *

– Круговорот, – прошептал Алексей в трубку. – Все – вода.

– Да, – подумав, сказал Влад, и, помолчав, добавил:

– Не делай того, что собирался.

Алексей повесил трубку, не ответив.

Он уже не знал, любит ли ее, в конце концов он уже разменял третий десяток, а Женя так и осталась девятилетней девочкой. Но разорвать их связь он не мог – мертвая вода, которой когда-то была Женя, текла в его венах. Он не знал, скольких человек убил, чтобы сохранить эту связь. Лица расплывались в памяти. Лица с глазницами, заполненными водой, как у девочки, повешенной на качелях. Интересно, кого пытался удержать тот убийца из их детства? Возлюбленную, мать, друга, сестру, брата? Своего брата Алексей отдал Водяному ранней весной, едва лед сошел с реки. На Жениной коже в ту ночь поблескивали льдинки под призрачным светом луны. Был только один способ остаться с Женей навсегда и найти ответы на все вопросы.

* * *

Алексей пришел в свою старую школу, спрятался в знакомой с детства кладовой. Никто не задавал ему лишних вопросов, никто его не останавливал. Мертвая вода течет по венам каждого.

Ночью, не включая свет, он подошел к бассейну.

Во время реконструкции бассейн углубили, выложили белой плиткой. Теперь вода в нем была прозрачной, так что видно было дно. Интересно: дети все так же боялись его или страх исчез вместе с неизвестностью?

Вода тихо плескалась у самого бортика. Ночь и темнота вернули бассейну черноту и неизвестность.

Алексей достал из кармана перочинный нож, вынул лезвие и поднес к глазнице… А потом отбросил нож и прыгнул в воду. Не сопротивляясь, пошел ко дну, чернота сомкнулась вокруг. Он вдохнул, ледяная вода наполнила легкие. Не из бассейна, а из омута, где обитал Водяной. Нахлынула паника, Алексей попытался выплыть, но его тянуло вниз. Он погружался все глубже и глубже, дна не было. Его затягивал круговорот. В какой-то момент Алексей почувствовал, как крошечная ладошка взяла его за руку.

Женя.

«Я тебя люблю», – мысленно прошептал он.

– А я тебя – нет, – ответила она, как отвечала все эти годы.

Похороны мух

Из леса выходила похоронная процессия: одетые в черное женщины несли на плечах маленькие некрашеные гробы. Причитания и рыдания разносились над рекой, волнами накатывали на старый погост, раскинувшийся невдалеке от пологого берега. Стекали по беленым стенам церквушки, робко выглядывавшей из ивняка. Гробиков, сколоченных будто для младенцев, было не меньше десятка, отчего казалось, что в селе умерли все дети – и матери несли их хоронить.

– Смотрите, идут! – крикнул Коленька и бросился к проселочной дороге.

– Поэт, – неодобрительно хмыкнул дородный помещик Дряхолесов, провожая взглядом паренька.

Юля сделала глоток остывшего чая и поморщилась – горько. Идея посмотреть похороны мух нравилась ей все меньше. Сначала она уморилась, встречая гостей, потом в лодке с трудом сдерживала дурноту, а на берегу суетилась, разливая чай из пышущего жаром самовара. А теперь снова кидаться в омут головой, чтобы не показаться плохой хозяйкой. Однако все, чего ей хотелось – сидеть в резной китайской беседке у реки (там тень и ракиты шелестят пряной листвой) и прислушиваться к биению жизни, что зрела у нее внутри.

Импровизированное застолье организовали прямо на берегу реки, напротив погоста. Слуги загодя поставили столы и стулья, привезенные из дома на телегах. Доставили закуски, самовар, столовое серебро и даже корниловский фарфор.

Гости добирались на лодках по реке.

Собрался весь цвет местного общества, еще бы, ведь в гости пожаловала и графиня Белоцерковская, приехавшая из самого Петербурга в соседнюю Ореховку к подруге.

Юле ничего не оставалось, как присоединиться к обществу, потянувшемуся к погосту. Вдруг нехорошее предчувствие кольнуло сердце, снова захотелось быть где угодно, но не здесь, – пусть даже вернуться домой, в Орловскую губернию, к разорившемуся отцу и чахнувшей матери. Она руками прикрыла округлый живот, осмотрелась, выискивая Юру. Супруг стоял рядом с графиней, закутанной, несмотря на жару, в черную кашемировую шаль.

– Готовиться начинают за месяц, дети ловят и убивают мух, складывают их в гробики, затем гробики несут на кладбище с причитаниями и плачем, хоронят за оградой.

– Как самоубийц, – промурлыкала графиня.

– Это древний обряд, проводы осени и душ предков. Обычно шуточный, у нас в Терентьевке принял трагические нотки. – Юра состроил грустную мину. – А все аборигены со своей Кровавой Марией.

– Кровавой Марией? – Тягучий и сладкий голос графини напоминал мед, гречишный, темный, на который особенно приятно садиться мухам, ползавшим до того губам покойника.

Юля даже всплеснула руками: ну откуда такие мысли?

Сегодня она была сама не своя. Все потому, что впервые выступала хозяйкой усадьбы и боялась допустить оплошность, услышать, как за спиной шепчутся о мезальянсе и батюшкиных карточных долгах. Юля глубоко вдохнула, стараясь успокоиться и привести мысли в порядок.

– Похороны закончатся, и мы отправимся смотреть лабиринт, посмотрим и Марию.

– Да вы, Юрий Андреевич, интриган, злодей. Вам только усов и маски не хватает.

Юра рассмеялся, повернулся к Юле. Она вымученно улыбнулась. Он протянул руку. Юля подошла, Юра крепко сжал ее ладонь. Сразу полегчало, и день не казался уже таким скверным.

Похоронная процессия приблизилась к погосту, бабы, продолжая голосить, опускали гробики в заранее вырытые могилки.

– При матушке гробы не в землю зарывали, а топили в реке и протоках, клали в гробики камни и осколки зеркала.

– Камни, понятно, чтобы не всплывали, а зеркала зачем? – На лице графини был неподдельный интерес.

Юля так и видела, как по возвращении в столицу Ильяна Павловна царит в салоне, рассказывая про диковатые провинциальные нравы.

– Что-то там с душами связано, не помню точно. Извините.

Юра выпустил руку Юли из своей и направился к стенавшим бабам.

– У вас замечательный супруг, – обратилась графиня к Юле, – и он вас очень любит, я вам завидую.

Юля не знала, что ответить, ее не учили светским беседам.

– Спасибо, – она снова вымученно улыбнулась.

– И не страшно вам? – Из голоса Ильяны Павловны исчезла сладость.

Юля посмотрела по сторонам: чудесный сентябрьский день – осколок бабьего лета, река искрится в солнечных лучах, гости беседуют о старых обрядах, тихо поскрипывают лодки у берега. Отчего страшному быть?

– В таком юном возрасте и уже мать. – Из уст графини, которой самой едва исполнилось двадцать, странно было слышать такие речи. – А нам с Петрушей Господь детей не дал.

– Мне очень жаль.

– Спасибо, – сказала графиня, но посмотрела на Юлю так, словно та больше нуждалась в сочувствии. Были в ее фиалковых глазах холодная печаль и злоба.

– Надо же, они так зеркала и кладут, – сказал Юра, вернувшись к гостям. В одной руке он держал гробик, в другой – крышку.

Гости подходили, заглядывали внутрь, дамы морщились, мужчины пожимали плечами: дикость, варварство.

– Язычество какое-то, – пробормотал в усы купец Вахрушин, нахмурив брови.

– Язычество, – повторил отец Сергий задумчиво, и как-то странно посмотрел на Юлю.

Многозначительно, как сказала бы ее мать. Священник был еще молод, высок и хорош собой. В Юлином родном городке служил милый старичок отец Паисий. Юле всегда казалось, что именно таким священникам и надлежит быть, с печатью аскезы и лучистыми морщинками.

Отец Сергий смущал ее своим глубоким голосом и темными большими глазами. Не могла она себе представить, как поверить ему сокровенные мысли. Это ее и мучило, и ранило. Отец Сергий, кажется, понимал ее смущение. Но чувство вины угнетало Юлю, и пригласить отца Сергия была ее идея. Как же она не подумала, что такое приглашение может быть принято за насмешку. Юля в сотый раз за день мысленно обругала себя дурочкой и улыбнулась батюшке, стараясь вложить в улыбку всю приветливость, которая у нее еще осталась.

В гробик Юля смотреть не хотела, но заглянула, чтобы не расстраивать супруга и еще больше не оконфузиться перед обществом, показав себя трусихой. Внутри лежали десятки мух, мертвых и еще живых, трепыхавших смятыми, сломанными крыльями. Некоторым дети оторвали крылья и теперь насекомые судорожно дергали лапками. Среди мух лежали крошечные осколки зеркал.

К горлу подступила тошнота, как на первых месяцах беременности, когда Юля часами лежала без движения, в ожидании, что беспокойство в желудке пройдет. Она даже не заметила, что общество собирается продолжить прогулку, пока супруг нежно не взял ее под руку, чтобы помочь сесть в лодку.

* * *

Водный лабиринт – гордость и причуда Юриного прапрадеда, Василия Ивановича Афанасьева. Естественный природный ландшафт с рекой и притоками преобразован был силой его гения в запутанную сеть каналов, омывавших небольшие островки с обелисками, статуями и беседками, заросшие кустарником и деревьями. Некоторые островки соединяли каменные и деревянные мостики на манер венецианских. Сеть каналов образовывала лабиринт, на который открывался вид из деревянного дома, где жили супруги.

Юра любил смотреть на лабиринт по вечерам, сидя на широкой террасе, обвитой уже по-осеннему красным плющом. Юлю же с приходом сумерек пугал вид молочно-белого тумана, затягивающего реку, каналы и островки. Мгла подкрадывалась к яблоневому саду, отделявшему дом от берега, окутывала ближайшие к воде деревья, но словно не могла подобраться к дому, построенному отцом Юры. Юля знала, что в сердце лабиринта есть еще один дом, заброшенный после смерти матери Юры. Юле лабиринт напоминал Петербург, в котором она никогда не была, а только знала из сочинений Достоевского. Ей казалось, что он, как и столица, покоится на костях.

Сейчас, в полдень, когда по-летнему теплое солнце скользило по черной зеркальной глади, брезгуя окунуть лучи в воду, подступавшие по вечерам тревога и тоска казались глупостью. Будто Юля все еще девочка, а не замужняя женщина. Она решила, что проведет день вопреки неурядицам, в конце концов Юля и сама еще не видела вблизи лабиринта. В усадьбу они с Юрой переехали в феврале, когда каналы стояли скованные льдом. Летом Юля мучилась дурнотой, не до прогулок было.

Вместе с гостями Юля осматривала статуи нимф и сатиров, резные беседки, выложенные белым кирпичом тропинки, закручивавшиеся в спирали и обрывавшиеся у часовенок или солнечных часов. Лакомилась дикорастущей малиной, пока вокруг жужжали злые осенние осы. Миновали, не заглянув, только остров, где стоял склеп с останками матери и сестры Юры.

День уже клонился к вечеру, когда общество достигло центра лабиринта – острова, на котором возвышался двухэтажный каменный особняк в классическом стиле. Серый камень, почерневший от времени, словно проглатывал солнечный свет, отчего лишь ярче пылали окна, в которые вместо стекол были вставлены зеркала.

На острове ничего не росло, даже трава пожухла и пожелтела, кое-где открыв проплешины сухой черной земли. Скрюченное мертвое дерево костистыми ветвями скребло окна-зеркала второго этажа.

– Прошу! – Юра взбежал на крыльцо и жестом пригласил войти.

Слуги уже зажигали свечи и лампы, разгоняя темноту, царившую внутри дома.

Юля замешкалась, поднялась по ступеням с опаской.

Юра развлекал гостей, показывая диковинки, собранные его семьей за два с лишним века. Рисунки Веронезе, Дюсарта, этюды сангиной Ватто, картины и офорты Семирадского, Брюллова, украшавшие стены. Фарфоровые вазы, вычурные металлические и хрустальные лампы. Картины из фаянса, вставленные в створки дверей. У всех изображений живых существ были заклеены сургучом глаза, даже на голубых голландских изразцах на печи в гостиной, крошечные печати лежали на лицах пастухов, пастушек и овечек.

Хрусталь, позолота и серебро отражались в окнах, зеркала были вставлены и с внутренней стороны. Десятки зеркал висели на стенах в тяжелых резных рамах, от совсем крошечных до огромных в человеческий рост. Они отражались друг в друге, образовывая туннели. Огоньки и отблески свечей дробились и множились, терялись в призрачных лабиринтах.

Гости восхищенно охали и тяжело вздыхали, когда наталкивались на изувеченные произведения искусства.

– После кончины матушки и Вари отец так горевал, что приказал залить сургучом портретам и статуям глаза, чтобы казалось, что они тоже ее оплакивают. – Юра невесело улыбнулся.

Юля подумала, что с такой улыбкой на красивых гордых губах должны идти на эшафот революционеры и бунтовщики. Она хотела взять супруга за руку, поддержать, но графиня ее опередила.

Юра предложил обществу самостоятельно осмотреть дом, гости в сопровождении слуг разбрелись по комнатам. Удостоверившись, что рядом никого нет, кроме графини и Юли, он жестом пригласил их последовать на второй этаж. Пройдя темным извилистым коридором, мимо закрытых дверей, любопытных зеркал и слепых портретов, он достал из кармана ключ и отпер дверь в дальнем конце коридора.

Дверь вела в небольшую комнату. Внутри было пусто, только висели на стенах десятки зеркал и огромная рама, занавешенная темным покрывалом.

– Вот она, Кровавая Мария, – сказал Юра, открывая, заскрипевшие окна, чтобы впустить больше света. Подошел к раме и сдернул покрывало.

На картине была изображена женщина. Половину ее лика скрывал темный сургуч, стекавший по впалым щекам бурыми слезами, видно было только губы, кроваво-красные, приоткрытые в жестокой улыбке. Багровое одеяние плотно облегало фигуру, с четко выписанными округлыми формами. Под тканью, обтягивающей большие груди, были прорисованы торчащие соски. Но женщина, нарисованная на картине, источала не сладострастие, а ненависть и силу. По ее рукам с раскрытыми ладонями ползали мухи. У босых ног, пронзенных терновыми шипами, растекалась лужа цвета киновари. Тугие капли падали в лужу с одеяния. На заднем плане торчали кресты с распятыми на них римскими легионерами, корчащимися в муках. Вокруг крестов стояли святые с нимбами из мух, кружащих вокруг голов, и показывали пальцами на римлян.

– Это не Святая Дева, – прошептала Юля и перекрестилась.

Ей было все равно, что подумает столичная гостья. От картины тянуло злом, и от такого зла она знала только два средства – молитва и крестное знамение.

– Нет, это моя прабабка Мария Валерьяновна Афанасьева, – ответил Юра, – потребовавшая написать ее в образе Кровавой Марии, покровительницы матерей.

– А Семен Павлович прав: язычество, – промурлыкала графиня. – Юрий Андреевич, идемте, а то Юленька сейчас чувств лишится.

Юля оперлась рукой о стену, перед глазами все плыло. Ей казалось, что в туннелях, образованных зеркалами, мелькают странные тени, подсматривают за ней, следят. Снова подступила дурнота.

– Адопись, – прошептала она сухими губами.

– Нет, – раздался голос у нее за спиной.

– Адописные иконы те, что под ликами святых прячут изображение дьявола, а эта женщина сама и есть дьявол.

Отец Сергий стоял у входа в комнату, не переступая порога, с гневом глядя на картину.

– Сожгите ее, Юрий Андреевич. Добра она не принесет.

* * *

Полегчало Юле, только когда гости разъехались. Последней в лакированную коляску грациозно вспорхнула графиня, пожав на прощание Юре руку.

В спальне горничная Зиночка трещала без умолку, помогая Юле раздеваться, – про миллионщика купца Вахрушина, про Игнатия Илларионовича, предводителя дворянства, страшного и злого, как черт, и, конечно же, про графиню.

Юля не слушала, погрузившись в мрачные мысли: то думала о том, как счастливо улыбался Юра, беседуя с Ильяной Павловной, то вспоминала греховную картину и крестилась.

Когда Зиночка ушла, Юля еще долго сидела у туалетного столика и смотрела в зеркало. Что-то было не так, вроде вот ее лицо, бледное и осунувшееся, за спиной – ярко освещенная комната, красные георгины в вазе у окна, но отражение дрожало и колебалось, будто пряталось за ним что-то.

Понять, что не так, Юля не успела, в комнату вошел Юра с заговорщическим видом.

– Знаешь, а ведь мы обряд так и не закончили.

Юля непонимающе посмотрела на супруга.

– Не похоронили мух.

Юля вспомнила о гробике, который Юра забрал у крестьянок, и впрямь, гробик так и стоял в лодке, она споткнулась о него, когда из нее выбиралась.

– Пойдем.

– Сейчас?

Было уже глубоко за полночь, ее пошатывало от усталости, но она вспоминала графиню, та точно пошла бы, и не остановили бы ее ни усталость, ни предрассудки.

– Хорошо.

Юра заботливо накинул ей на плечи шаль и помог подняться.

По небу скользили тучи, то открывая, то закрывая луну, надкушенную умирающим летом. Река отражала небо, как зеркало.

Юра нес в одной руке закрытый гробик, другой придерживал Юлю. Они спустились к небольшой деревянной пристани. На берегу высился лодочный сарай, за ним чуть поодаль стояла баня. На противоположном берегу шуршал камыш. Пейзаж напоминал колдовской вечер в Малороссии, не хватало только зеленоволосых русалок в белых рубахах.

Юля поежилась от холода, пробравшегося под легкую ткань. Она ждала, что Юра кинет гробик в воду и они вернутся домой, но супруг протянул гробик ей.

– Это женское дело, – сказал супруг серьезно, даже с некоей странной торжественностью, – так у Кровавой Марии просят защиты для себя и ребенка.

Помедлив, Юля все же взяла гробик, внутри зашелестели трупики мух и звякнули осколки зеркал. Бог с ним, лишь бы покончить со всем быстрее. Юля подошла к краю пристани и бросила гробик в воду, разбив вдребезги отражение неполной луны. Гробик покачался на поверхности и резко ушел под воду.

Стоило супругам вернуться в дом, как поднялся сильный ветер. Набежали тучи и ночную тишь разорвал раскат грома. Хлынул дождь.

Юля провалилась в тяжелый сон, невзирая на буйство стихий.

Ей снилась высокая женщина, с закрытым алым платом лицом, бродившая ночью по водному лабиринту. Ее израненные босые ноги ступали по реке, как по тверди, оставляя след из капелек крови, не растворявшихся в воде. Женщина слепо шарила вокруг вытянутыми руками с длинными белыми пальцами, будто старалась нащупать дорогу или искала кого-то. В небе бесновались полчища чертей, мчались, хихикая, среди туч голые старые ведьмы. Ржали кони с огненными глазами, запряженные в повозки из костей. Женщина продолжала идти, но ее отражение в реке стало другим. Юля все силилась рассмотреть, что же пряталось в черной глубине, а когда рассмотрела, провалилась сквозь воду в гроб. Юля лежала среди сотен мух, бивших сломанными крылышками, осколки зеркал впивались ей в кожу. Она закричала, речная вода заполнила ее рот и горло. Гроб тонул, мухи плавали вокруг нее, истошно крича, она и не знала, что мухи могут кричать.

* * *

Наутро Юля проснулась вся разбитая, тело ныло, в горле саднило, рубашка и постель промокли от пота. Несколько дней она провела в постели, не в силах встать. Юра приходил ее проведать, справлялся о здоровье, но все как-то с прохладцей, будто не было ему до того дела, а только выполнял он супружеский долг.

Дни Юра проводил с графиней, катаясь на лодке по лабиринту, или в городе на балах и приемах. Зиночка докладывала Юле обо всем, словно горничной доставляло удовольствие видеть, как терзается хозяйка. Юля с жадностью ловила каждое ее слово и требовала новых подробностей.

Доктор, навещавший Юлю, велел не беспокоиться, сказал, что болезнь ее от расшатанных нервов, а с ребенком все в порядке. Но легче сказать, чем сделать. И она без сил, лежа на кровати, слушала про парижские туалеты графини, про всеобщую к ней любовь, про заигрывания с нею местных холостяков и ее умение уйти от назойливых поклонников, оставив тех не в обиде, но и без надежд на руку и сердце.

Кровавая Мария ей больше не снилась, наоборот, спала Юля теперь вовсе без сновидений, – но днем, лежа в одиночестве, словно бредила наяву. Вспоминала свое бедное девичество в глухом провинциальном городишке. Юру, приехавшего продать лес, доставшийся в наследство от троюродной тетки. Муки от невысказанного чувства, ибо он ни за что не взял бы ее, бесприданницу, в жены. Радость после признания в любви и обручения. Первые месяцы замужества, когда казалось, что даже облака плывут по небу какие-то зефирно-ванильные. Но вспоминались ей теперь и пересуды стареющих матрон, что продажа леса лишь отговорка, что прятался в провинции Юра от грязной истории. Вспоминались слова, которые с чистым и светлым Юриным лицом никак не вязались – адюльтер, дуэль, самоубийство. Запутанная, темная история, верить в которую не хотелось. Юля и не верила. Тогда.

Бабье лето закончилось, листва на яблонях за окном желтела и опадала. Минул почти месяц, прежде чем Юля начала вставать с постели и выходить в сад в сопровождении Юры и графини. Они были с ней предельно заботливы, графиня лично укрывала ее ноги пледом, если утомленная прогулкой, Юля присаживалась отдохнуть на террасе. Графиня теперь в усадьбе была частым гостем, играла на рояле, развлекая супругов фривольными песенками, от которых у Юли рдел румянец на щеках. Простота ее обращения с Юрой была на грани приличий, но Ильяна Павловна никогда эту грань не переступала.

Юля то мучилась от ревности, то упрекала сама себя, ведь Юра как-никак долго жил в столице, и наверняка в селе ему было с ней скучно, а графиня оживляла его дни. И все же витало в воздухе что-то такое, что не давало покоя. Зыбилось на грани восприятия, маячило во мгле спутанных, злых мыслей. Супруг не давал ей повода усомниться в его верности. Вот если бы увидеть их наедине, застать за признанием и поцелуем, тогда бы ушла снедавшая сердце тревога, пусть даже ценой счастья… Но лучше знать наверняка, чем мучиться подозрениями.

Часто приходил отец Сергий, подолгу сидел с Юлей в гостиной, молча пил чай, будто ждал, что вот-вот она раскроет ему, что у нее на сердце. Или наоборот, сам хотел рассказать что-то, но все никак не решался. Иногда Юля и впрямь хотела обо всем поведать, но стоило начать разговор, как что-то мешало: то входила Зиночка с подносом, то возвращались с прогулки Юра с Ильяной Павловной, а раз, когда Юля совсем решилась, упало на пол и разбилось зеркало в прихожей.

С наступлением холодов Юра и графиня не оставили привычки прогуливаться на лодке по лабиринту, звали с собой и Юлю, но от одного взгляда на воду у нее начиналась нервная дрожь.

Но вот что странно: чем больше времени Юра проводил с графиней, тем больше в его внешности обнаруживалась усталость, под глазами залегли темные круги, на лбу резче и глубже стали морщинки. Да и вообще, если летом это был пышущий здоровьем молодой человек, то к зиме он все больше напоминал одного из тех безумцев, что погрязнув в пороке, забывают про сон и еду. Все больше супруг напоминал Юле ее отца.

* * *

– Серафима, поздно уже, иди домой, – обратился отец Сергий к бродившей по церквушке немолодой женщине, вытиравшей тряпицей пыль с окладов.

Служба давно кончилась, прихожане разошлись по домам, за окном раскинулась морозная ночь.

– Тошно дома мне, батюшка. Матренушку вижу, она теперь ко мне каждую ночь приходит. Садится на лавку и ладошки друг о дружку трет, будто зябко ей.

– Ты ей имя дала? – сурово спросил отец Сергий, но, смягчившись, добавил:

– Перекрестись и «Отче наш» прочитай.

Серафима низко склонила голову.

– Не помогают молитвы, она теперь в силу вошла, как речку льдом сковало, ее время настало. Грех на мне, батюшка, как есть грех, но чем так мучиться, лучше в петлю.

– Одумайся! Что ты говоришь?

И снова голос был слишком суровым, слышались в нем отголоски заученных в семинарии истин, к реальной жизни не применимых, хотелось отцу Сергию быть добрым и справедливым, не таким, как громогласные попы, обещавшие муки адские за малый грех… Но получалось пока плохо.

Вот и теперь, надо бы успокоить метущуюся душу, а не перуны метать.

Серафима ушла, низко склонив голову. Отец Сергий запер церковь и пошел домой. Снег хрустел под ногами, мороз крепчал. Дорога до села лежала через небольшой лесок. Отец Сергий шел, погрузившись в невеселые думы.

До того, как осесть в Терентьевке, отец Сергий много ездил по стране, даже за границей бывал, но нигде не встречал такой глубокой веры в создание, нарисованное народной фантазией. Ересь угнездилась так глубоко в сердцах местных жителей, что вырвать ее можно было, только лишив их жизни. Кровавая Мария, убившая мучителей сына, отомстившая за его смерть. Надо же такое придумать.

Изначально Кровавой Марией прозвали княгиню, у которой в Смуту поляки убили мужа, а маленького сына затравили собаками. Она собрала оставшихся в живых сельчан и ушла в леса, открыв настоящую охоту на иноземцев. Слава о ее жестокости еще долго жила в народной памяти, со временем она стала местной заступницей. Отцу Сергию не удалось выяснить, когда точно зародился обычай отдавать ей умерших в утробе младенцев, слившийся с обрядом хоронить мух. Зато с достоверностью удалось установить, что водный лабиринт в усадьбе не был прихотью, с его помощью предок Юрия Андреевича стремился удержать Кровавую Марию, запереть ее метущуюся душу, все больше сливавшуюся в сознании людей с Богородицей, так что ей уже молились. Верили, что она защитит или отомстит обидчикам, как верила прабабка Юрия Андреевича, велевшая написать с нее портрет Марии, как верила его мать, скупавшая у крестьянок выкинутых зародышей, чтобы спасти умиравшую от чахотки дочь. Но потом все изменилось, заступница превратилась в монстра. Сельчане о таком с ним говорить боялись, молчал и Юрий Андреевич.

Как только мороз сковал реку и протоки льдом, появилась у отца Сергия привычка гулять по лабиринту. Он и сам не знал, что искал. Иной раз несколько часов побродит кругами, постоит у запертого особняка с закрытыми на зиму ставнями окнами-зеркалами. Прочитает молитву у склепа, окруженного кипарисами, где покоились мать и сестра Юрия Андреевича. Вернется домой и до глубокой ночи роется в книгах, пытаясь найти ответы.

– Доброй ночи, батюшка, – прозвенел в морозной ночи веселый голос.

Отец Сергий остановился, перед ним стояла Ильяна Павловна, преграждая дорогу к селу. Первые дома уже выглядывали из-за деревьев, подмигивая теплыми огоньками в окошках. Надо же, как его захватили думы о святой еретиков, даже не заметил появления графини.

Ильяна Павловна сложила ладони и склонила голову, при этом белый пуховый платок сполз с ее головы и обнаженных плечей, соскользнул по шелковому бальному платью и упал в снег. Она этого не заметила.

– Большая вина на мне, батюшка. Мужа, Петрушу, не уберегла. – Голос графини тек, как янтарное вино в жаркий полдень. – В грех прелюбодеяния впала.

Графиня говорила что-то еще, про Петербург, связь с Юрием Андреевичем, но отец Сергий не мог оторвать взгляда от ее красивых полных губ, со словами изо рта графини не вырывались клубочки пара, – и это на лютом морозе, в то время, как сам отец Сергий, казалось, не дышал, а дымил трубкой.

– Что? Страшная эта ваша Мария? – вдруг спросила графиня, поняв, что ее не слушают.

– Только для тех, кто захочет причинить вред тем, кто под ее покровом ходит, – ответил отец Сергий.

– И Юльку Мария защищает? – промурлыкала графиня.

– Оставили бы вы Юрия Андреевича, а не то… – отец Сергий запнулся, что «а не то»? На себе гнев заступницы испытаешь? Той самой, в которую отцу Сергию верить не полагалось, а в приходе веру ту велено было искоренить?

Графиня повела обнаженными плечами, улыбнулась со сладкой истомой. Подошла ближе, дотронулась до его лица кончиками пальцев. От ее прикосновения голова наполнилась греховными, грязными мыслями, захотелось повалить Ильяну Павловну на снег, прямо здесь, на виду у всего села, и впиться губами в ледяную кожу.

– Думаешь, поп, я не вижу, как ты по усадьбе шляешься, вынюхиваешь что-то? За мной следишь?

Так вот в чем дело, ловил Марию, да попалась Ильяна.

– Юрочка мой, а попытаешься мне помешать, я тебе уд оторву и сожрать заставлю, – прошептала Ильяна Павловна и отступила, скрылась в налетевшей вдруг метели.

Отец Сергий еще долго стоял на дороге, глотая ледяные, жалящие порывы ветра, стараясь прийти в себя.

* * *

Как-то днем, когда Юра ушел на охоту, Юля устроилась с вязанием у печки. Изразцы со сценками из сельской жизни напомнили про скрытый в сердце лабиринта дом. Вспомнились пастухи и пастушки с залитыми сургучом глазами, а следом и Кровавая Мария. Сосредоточиться на вязании не получалось, Юля оставила работу и пошла в библиотеку, найти легкий роман, надеясь, что чтение прогонит дурные мысли.

Она выбрала книгу и уже хотела вернуться в гостиную, когда внимание привлек веленевый конверт, лежавший на столе, за которым Юра занимался делами усадьбы. Ничего особенного, конверт как конверт, записка от управляющего или письмо из управы, вот только вместо адреса стояла одна буква «С.»

Юля взяла конверт, от него легко пахло «Пурпурной фиалкой», духами графини. Внутри лежал сложенный вдвое листок. Дрожащими пальцами Юля достала письмо.

«Мне не терпится оказаться в твоих объятиях, любовь моя».

Дальше Юля читать не смогла, слезы застили глаза. Подозрения оправдались.

– Мерзость, мерзость, мерзость, – повторяла она, прикрывая рукой живот, ставший совсем большим, словно старалась защитить ребенка от предательства отца.

Юля разорвала письмо и выбежала из гостиной, вдруг пришла уверенность, что супруг не на охоте, а прямо сейчас, в эту минуту изменяет ей с графиней в особняке в центре лабиринта. Юля наспех накинула шубу и платок, выбежала на улицу, все в каком-то бреду и помешательстве.

Волосы выбились из-под платка, мешали, лезли в глаза и рот. Она плохо помнила дорогу, несколько раз сбивалась, петляла, останавливалась перевести дух, рыдала, гладила живот, бормоча какие-то глупости, стараясь успокоить не то ребенка, ворочавшегося под сердцем, не то саму себя. Раз оступилась, по колено провалилась в полынью, насилу выбралась, сильно мешало промокшее платье. Повезло, что у самого берега, где неглубоко.

Наконец впереди показался особняк. Юля чуть не упала, запутавшись в мокром платье, кое-как поднялась к крыльцу, черневшему в ранних зимних сумерках. Двери оказались не запертыми. Внутри царили темнота и стужа. Негнущимися озябшими пальцами Юля зажгла лампу, стоявшую на столике у входа. Огонек затеплился в сотнях зеркал.

Юля прислушалась, – тихо. Света от лампы едва хватало, чтобы разогнать тьму. Юля обходила комнаты одну за другой, ноги совсем замерзли в промокших сапожках, подол платья покрылся коркой льда. В особняке никого не было, только слепые портреты и статуи плакали кровавыми слезами. Но Юле казалось, что Юра и Ильяна Павловна где-то здесь, прячутся от нее, хихикают и целуются, глядя, как она бестолково мечется по темным, холодным коридорам.

Наконец, не осмотренной осталась только комната с Кровавой Марией.

Юля потянула за ручку, дверь подалась, – не заперто. Она вошла.

В тусклом свете лампы запечатанный лик, отраженный в зеркалах, был еще страшнее. В комнате никого не было.

Юля всхлипнула. Тяжело опустилась на пол, вдруг сильно захотелось спать. Забыть все тревоги и просто уснуть.

В глазах помутнело, воздух вокруг пошел рябью. Нечем стало дышать, Юля стянула с головы платок, потянулась расстегнуть ворот, но пальцы нащупали оборванные нитки вместо пуговицы, должно быть, та оторвалась, пока она бегала по лабиринту.

Тени сгущались и прятались в зеркалах, протягивали костлявые лапы из призрачных лабиринтов.

Вдруг тишину нарушил звук шагов.

Значит, правда, все-таки правда…

Юля посмотрела в скрытый густой тьмой коридор, что-то было там за кругом трепещущего, тусклого света от лампы, словно уползавшего в зеркала. По коридору кто-то шел. Юля всхлипнула, сон как рукой сняло, но сил подняться не было.

Шаги стихли на границе света и тьмы.

– Юленька, слава Богу, вот вы где, а мы вас обыскались.

– Ильяна Павловна? – спросила Юля неуверенно. Голос принадлежал графине, но что-то было не так.

– Идемте скорее, Юрий Андреевич очень беспокоится.

Юле странным показалось, что графиня не входит в комнату, чтобы помочь ей подняться.

– Я… я… устала, сейчас минутку передохну и вернусь, а вы идите, – ответила Юля вместо того, чтобы попросить у Ильяны Павловны помощи.

– Я не могу вас тут бросить. – В голосе графини прозвенели злые нотки.

Ильяна Павловна сделала шаг вперед, но носки ее шелковых черных туфель замерли на самой границе света.

– Я никуда с вами не пойду, – прошептала Юля.

– Не хочешь, сука? Ну, ладно…

Графиня сделала шаг и вступила в круг света. Это уже не была изящная красавица из Петербурга. Черное шелковое платье, белье и обувь сползли с ее тела рваными лоскутами, кожа потрескалась, обнажив мясо, куски кожи заскользили по телу, то скрывая, то открывая мышцы с пульсирующими венами и артериями.

Юля закричала. Графиня опустилась на колени, подползла к Юле, протянула руку и погладила ее выпиравший живот. Прикосновение было ледяным, ребенок заворочался, толкнул ножками. Юля не могла оторвать взгляда от кусочков кожи, ползавших по телу графини. То вместо кровавой дыры покажутся нежные губы, то по впалому животу скользнет плоская белая змея, то по костлявым рукам проползут кожаные ленты. Ледяные пальцы графини проникли сквозь ткань, кожу и мышцы в ее живот. Боли не было, внутрь словно вползла ледяная змея.

– Я съем душу твоего ребенка и Юру больше ничего здесь не удержит, он будет только моим, – прошептала графиня.

Зеркала задрожали и заскрипели.

Кровавая Мария сошла с картины, ее босые ступни оставили на пыльном паркете кровавые следы. Не скрытая сургучом бледная кожа с трещинками, нарисованными на краске временем, тускло светилась в окутывающей ее тьме. У ног Марии ползали младенцы, обожженные каплями раскаленного сургуча. Младенцы превратились в мух с оторванными крыльями. Насекомые поползли к графине на переломанных лапках. Крупные, размером с котят, они подбирались к ее ногам, впивались хоботками в обнаженное мясо, снова становились младенцами, слизывающими крохотными язычками кровь с ее бедер, впивавшимися крохотными пальцами в мясо.

Графиня закричала, выдернула руку из Юлиного живота, старалась смахнуть, отогнать от себя мух-младенцев, но те вцеплялись в лоскутки кожи и не отставали. Графиня металась по комнате, воя и извергая проклятия. Кровавая Мария подступала к ней все ближе, отражения графини метались по зеркальным туннелям, десятки обнаженных окровавленных женщин отбивались от полчищ мух, корчились в страшной пляске, метались по призрачным лабиринтам. Юля не сразу поняла, что только отражения и видит, графини больше не было в комнате. Мухи ползали по обратной стороне зеркал, чистя окровавленные лапки. Смолкли крики. Исчезли и отражения.

Кровавая Мария стояла посреди комнаты, не отражалась в зеркалах. Юля видела сотни собственных жалких фигурок, скорчившихся на полу, но не закутанную в багровый плат женщину с глазами, залитыми сургучом. Мария приблизилась к Юле.

– Пророчица моя, – ее голос напоминал жужжание роя мух, – должна быть зрячей.

Мария впилась в лоб Юли огненными перстами и сорвала печать с ее лица.

* * *

В библиотеке было сильно накурено, но все равно взгляд священника жег Юрия и через преграду. Он потянулся к штофу с вином, увидев, что жидкости внутри почти не осталось, безвольно опустил руку на стол, покрытый зеленым сукном.

– Отец мне о ней рассказывал. Я тогда еще маленький был, не понимал ничего, а Варя… та все понимала, поэтому она ее и выбрала, как теперь Юлю.

– Зря вы Юлю в усадьбу привезли.

Во взгляде Юры вспыхнула злоба.

– Не мог я в Петербурге оставаться, понимаете, Ильяна казалась не такой, как другие, в ней чертовщинка какая-то была, я от нее оторваться не мог. В долги страшные залез. Драгоценности, рестораны, экипажи, туалеты. А ночью она словно душу из меня выпивала. Когда Петр Васильевич узнал обо всем, он меня на дуэль вызвал, решили стреляться на Черной речке, ей это казалось жутко интересным. Но в ночь накануне поединка она прибежала ко мне вся в слезах, говорила, что Петр с собой покончил, отравился, – мол, боялся, что не убьет меня и тогда его имя будет опозорено.

– Вы ей поверили?

– Нет, потому и уехал. Его лицо… я такое лицо только у матери видел, когда ее из воды достали. А когда я ее в этом обвинил, то Ильяна мне свой настоящий облик показала. И я сбежал. Метнулся в Орловскую губернию, Юлю встретил. Женился. – Юра тяжело вздохнул. – В Петербург обратно нельзя, там Ильяна, к тому же долги. А здесь дом родной, надеялся, что та сдохнет с голоду, а Мария Юлю защитит. Когда Ильяна сюда приехала, я просто голову потерял, помнил все, но как в дурмане, и так было, пока ее Мария не забрала. А теперь слишком все ясным стало.

Отец Сергий печально покачал головой:

– Ох, Юрий Андреевич, голодный зверь самый лютый. И на Марию зря надежды возлагали. Вас там не было, не видели вы, что эта Мария такое, графиня перед ней беспомощной, как котенок, оказалась, хоть и тварь бесовская, но Мария – чистое зло, из самого ада.

Иногда отец Сергий жалел, что в тот день кинулся на помощь, увидев Юлю, бредущую к особняку, и графиню, крадущуюся за ней по пятам.

– Да, матушка сначала ей как Богородице молилась, все просила, чтобы она Варю вылечила, золотом бабам платила, которые ей выкинутых зародышей и мертвых младенцев приносили. Я сам с дворовыми мальчишками мух бил. Матушка складывала в гробики мух, битые зеркала и зародышей, и в воду бросала. А потом бояться стала, говорила, что Мария на нее с портретов и статуй смотрит. Своей рукой ей на глаза сургуч налила. Отец приказал зеркала вместо стекол вставить, чтобы больше коридоров создать, боялся, что одного водного лабиринта не хватит, к тому же зимой от него нет толку. Родители все сделали, чтобы Марию в усадьбе удержать и заставить Варе помочь. Но Мария обеих забрала, и мать, и дочь.

– Вы говорите, что матушка золотом за зародышей и младенцев платила?

Вот оно, – то, что ускользало, невидимое, зыбкое. То, что он искал все это время. От страшной догадки отца Сергия бросило в жар.

– В жертву Марии годились лишь выкинутые и мертворожденные, а крестьянки от отчаянной нищеты к бабкам шли, чтобы те детей из их утробы выскребли. Женщина одна дочку задушила и матери вашей, как мертворожденную продала. Такие жертвы защитницу только обозлили, вот и забрала она вашу сестру и мать. А Юлю и сына спасла.

– Спасла ли?

* * *

Сильно пахло антоновкой, Юля поморщилась. На блюдечке, стоявшем перед ней, лежало разрезанное на части яблоко.

Яблоко? Почему яблоко?

Мысли ворочались тяжело. Юля отодвинула блюдечко, мерзкое оно какое-то. Рассеяно огляделась: гостиная, залитая молочным светом, вызывала в ней отвращение, противными были и дубовые панели на стенах, и мебель с гнутыми ножками. Все лгало. Не могло быть этого света, панелей и мебели, не могло все оставаться таким… нормальным, в то время как…

Юля потеряла мысль, силилась и не могла вспомнить, что произошло, как она здесь оказалась. Была осень, а вот погляди-ка, окно расписано морозными узорами, за стеклом пушистый снег укрыл сад. Только зеркала не лгали, там среди теней стояла Кровавая Мария и звала к себе. Юля идти не хотела – каждый раз, когда она ходила туда, Мария показывала ей страшное. Прошлое, будущее и то, что могло бы произойти. В последний раз миниатюрную женщину, несущую на руках девочку с окровавленными ртом, кровь стекала по ее острому подбородку на грудь. Женщина оглянулась на особняк, черневший в предрассветном тумане, и вошла в воду.

Юля избегала зеркал, но это не помогало, сейчас Мария улыбалась ей из лакированной поверхности стола. И больше не было ни гостиной, ни тепла, ни света…

Юра и графиня целовались у крошечной могилки за кладбищенской оградой, креста над могилкой не было – ведь ее сыночек умер некрещеным, некрещеным православное погребение не полагалось. От этого было немного грустно и капельку страшно.

По их телам и лицам ползали мухи. Терли лапки, деловито жужжали, проваливались в зеркальную гладь и ползали по ее изнанке, так что были видны их брюшки. Мухи оборачивались младенчиками, цеплялись за юбки графини. Мария стояла у изголовья могилки и трогала перстами сургуч на лице. Юля думала, что глаза Марии, скрытые печатью, похожи на глаза Сатурна, пожиравшего сына, с картины Гойи. Ее глаза полны безумного ужаса перед тем, что она творит.

Юля знала, что должна сделать.

Сбежать теперь куда сложнее, за ней следили днем и ночью. Юра, отец Сергий, Зиночка, даже дворник Матвей. Они хитрые, но с ней Мария, к тому же не мешает теперь большой живот. Неделю или две назад из него вылезло визжащее, дрыгающее ножками существо, доктор завернул его в простыню и отдал Зиночке.

Ночью Юля дождалась, когда Зиночка уснет над колыбелькой, и сбежала из дому. Она спешила освободить Марию. Растрепанная, в валенках на босу ногу, в осеннем жидком салопе, перелезала через сугробы, оскальзывалась на льду, там под снегом метались тени. Невыношенные, нерожденные дети ползали по черному дну.

Не страшно, с ней Кровавая Мария. Вела ее за руку, указывала путь.

Вот и особняк, двери слетели с петель от дыхания Марии. Юля схватила подсвечник и заметалась по дому, разбивая зеркала, – те, что в окнах, и те, что на стенах. Она чувствовала, как ломаются стены лабиринта, как вырываются на волю запертые в нем души. Вокруг летали снежинки и мухи. Осколком зеркала и собственными ногтями, обтирая окровавленные пальцы о рубашку, Юля бережно счистила сургуч с лика Марии. Кусочек за кусочком, аккуратно, боясь поранить. Смоченный ее кровью сургуч становился мягким, как теплый воск, и отходил от картины, не портя краски.

Время остановилось, мухи перестали жужжать, снежинки зависли в воздухе, застыли скрюченные, злые тени, когда открылись алые страшные глаза Марии.

* * *

Белые лепестки тихо лежали на водной глади, яблони стояли в цвету и кипели у Юли за спиной. Она смотрела на свое отражение в реке, бардовое платье с глухим воротом, алый плат, скрывающий распущенные волосы, на лбу шрамы от ногтей, а вокруг глаз и на щеках отметины, словно с ее лица сорвали карнавальную маску вместе с кожей.

– Барыня, – Зиночка неуверенно окликнула ее с тропинки, бежавшей через сад.

Горничная тоже изменилась, вместо черного шелкового платья и белого кружевного фартучка, она теперь носила суровую домотканую рубаху и ходила босая.

– Паломники ждут, барыня.

Юля кивнула в ответ и пошла к дому, мельком взглянув на тетешкавшегося в саду с их сыном Юру, – такого любимого когда-то, такого чужого теперь.

У парадного крыльца толпился народ, были там и крестьяне, и купцы, и мещане. Ползали в грязи, пресмыкались, просили совета, помощи, защиты.

– Все мы дети ее, – сказала Юля. – Мария отмстит врагам вашим, как отмстила моим, дарует вам милость свою, снимет печати с очей ваших, как с моих сняла.

Поднялся вой и стон.

Из толпы вышел отец Сергий, осунувшийся и помятый. Он молча смотрел на нее своими умными грустными глазами.

– На моих глазах больше нет печати, – тихо сказала Юля, сказала только ему, и только он услышал ее и понял.

Кровавая Мария бродила среди толпы, всматриваясь в души и сердца, мухи летали вокруг ее головы, образуя венец.

Обедня святого Секария

Ноябрь 2018

Вика стояла рядом с разрытой могилой. Струйки песка сбегали по склонам, падая на маленький гроб, обитый красным атласом. Родственники подходили и бросали в яму комья земли. Женщины давились рыданиями, мужчины утирали скупые слезы. На Вику старались не смотреть, будто всем было неловко от того, что мать не проронила ни слезинки на похоронах сына. Она наклонилась, зачерпнула горсть холодной земли, но не бросила на гроб, а крепко зажала в кулаке.

Все было не по-настоящему. Ненастоящий диагноз, ненастоящее тело в гробу, ненастоящие похороны. Все отдавало фальшью: рыдания свекрови, скорбные лица родных, притворное сочувствие на лицах одноклассников Максима. Зачем они здесь? Зачем все это?

Осложнение после гриппа. Гангрена правого легкого. Надо в Москву.

В ударах земли о крышку гроба ей слышался приговор врача, лечившего сына.

В Москву… вот только до Москвы Максим не дожил.

Родственники начали расходиться.

Алексей подошел к ней, дотронулся до плеча, кивнул головой в сторону тропинки между оградами, давая понять, что пора уходить, ехать на поминки, есть щи и горох. Максим не любил ни того, ни другого, Вика пыталась сказать об этом, когда делали заказ в столовой, но свекровь ее как и не слышала, выбирала между котлетой и гуляшом, а муж посмотрел на нее с мольбой и отчаянием. Она промолчала.

Вика послушно пошла следом за мужем. Все еще сжимая в кулаке горсть земли. Родные ушли далеко вперед, свекровь снова залилась рыданиями, Алексей обнял мать, помогая идти. Вика отстала, остановилась у высокого черного обелиска с мраморным венком у подножия и вырезанной в камне надписью: «Бортко СВ. 1876–1915 и дочь его младенец Александра».

Возможно, через несколько лет кто-то так же будет стоять у могилы Максима, рассматривая выцветшую фотографию. Вика не могла себя заставить идти к машинам и автобусам, ждущим у ворот кладбища. Она хотела вернуться и лечь рядом со свеженасыпанным холмиком. Лежать и ни о чем не думать, не вспоминать о том, что Максим боялся темноты и ему в гробу очень страшно. Вика уже решилась вернуться к могиле, когда спину будто солнечным лучом обогрело. Она обернулась. Сзади стояла женщина лет шестидесяти, невысокая, чуть сгорбленная, с впалыми бледными щеками.

– Он с Богом сейчас, там свет.

Женщина подошла к ней и протянула раскрытую ладонь.

– Зови меня матушка Феврония. Отпусти его, ты другим нужна, мир скоро во тьму погрузится.

Вика разжала пальцы. Комок земли упал к ее ногам. Она вложила руку в сухую и теплую ладонь матушки Февронии.

* * *

Август 2019

Гера потянулась, одеяло сползло, обнажив грудь и живот, затянутый пищевой пленкой. Под пленкой и слоем «Бепантена» угадывались очертания татуировки. Узорчатые узы ловца сновидений удерживали ночные кошмары. Из переплетения лиловых веревок упырь протягивал тощую лапу, поросшую зелеными волосами. Черно-белый клоун скалил желтые клыки. Полуразложившийся мертвец, с лицом ее отца, кричал от ярости. Гера говорила, что так она борется с монстрами из снов.

Кир хотел ее приласкать, но она остановила его порыв взглядом, протянула руку и закрыла ему глаза, как покойнику. Он почувствовал на своих губах ее губы.

После секса Гера вскочила с кровати. Взяла нож, лежавший на тумбочке, и разрезала пленку. К пойманным чудовищам присоединились черные угловатые существа, царапавшие кожу в попытке разорвать путы.

На тумбочке «булькнул» телефон. Гера посмотрела сообщение, сказала:

– Одевайся, Чипы с Дейлами убрались, пора на охоту.

* * *

Гера сильно изменилась за последние недели. Кир ее почти не видел, все время она проводила с Пастырем и женщиной, сбежавшей из Георгиевского монастыря. Гера ему ни о чем не рассказывала, но он знал: что-то готовится, чувствовал напряжение между волками, сам ходил на взводе, как хищник, почуявший свежую кровь. Все ждали, когда Пастырь скажет: «Фас!»

Пастырь воспитывал в них безжалостность. Волки выбирали жертв из тех, кого не стали бы искать, тех, до кого никому не было дело. Они редко использовали огнестрельное оружие. Кровь должна была пачкать руки, пропитывать одежду, засыхать на коже. Смотреть в глаза жертве, не испытывая угрызений совести, не боясь наказания, – в этом был смысл.

Убивать оказалось проще, чем думал Кир. В стае все было проще. Тяжело было в первый раз, когда волки напали на дом, где жили двое стариков. Кир и Гера только присоединились к стае. Это было их крещение. Девушка привлекла внимание Пастыря на анархистском сборище. Кир старался скрывать от самого себя, но он уже тогда начал ее бояться, и не только из-за игр с ножами в постели. Он не был невинным младенцем, не думая пускал в ход кулаки, но одно дело – избить чурку на базаре, и совсем другое – убить. Кир до последнего не верил, что сможет отнять жизнь, но отнял, зарезал старика, пока Гера играла в «Пилу» с его женой.

Трупы расчленяли и скармливали свиньям. Подконтрольные волкам фермы были в каждом регионе.

«Кормежка наших легионов» – шутил Гром, бородатый здоровяк, напоминавший древнего скандинавского бога, бросая очередную порцию мяса в кормушку.

Волки гастролировали по стране, устраивая погромы на кладбищах и поджигая храмы. Они выглядели, как сатанисты в представлении американского обывателя восьмидесятых. Мужчины и женщины, все не старше тридцати. Майки с черепами и перевернутыми пентаграммами, символикой групп, играющих металл. Цепи на ремнях. Татуировки. Байки.

Однажды двоих волков сцапали полицейские, когда те решили справить нужду у алтаря в уже облитой бензином церкви. Не прошло и суток, как их отпустили. Пастырь тогда собрал стаю и произнес речь о силах, которые их охраняют, и каждому было понятно: не только дьяволу выгодно держать людей в страхе.

Несколько месяцев назад у них появилась конкретная цель.

Матушка Феврония начала искать последователей два года назад. В разных городах Кир видел расклеенные на столбах желтоватые листки, с которых сурово взирала старуха в закрывавшем лоб платке. В листовках говорилось о скором приходе Зверя, конце света и чертях, убивающих невинных, чтобы посеять зло и страх. Говорилось о них, о волках. Только Матушка знала путь к спасению, в самом низу был адрес сайта: spasisohrani.ru. Несколько месяцев назад ее последователи ушли в пещеры Георгиевского монастыря в П-ской области, молиться и ждать скорого конца света, о чем оповещало объявление на сайте.

«Георгиевские пещеры превосходят знаменитые пещеры Киево-Печерской Лавры и Псково-Печерского монастыря. Пещеры заложены в серых глауконитовых, мелко- и тонкозернистых песчаниках. Точная дата основания монастыря неизвестна, но предположительно первые монахи поселились в пещерах Н. ской горы в пятнадцатом веке. Монастырь закрыли в тридцатые годы двадцатого века», – в новостях так часто повторяли эти факты, что Кир выучил их наизусть. Поначалу у монастыря круглосуточно дежурили полицейские, спасатели, врачи. Журналисты рыскали по окрестностям, пытаясь выяснить, что заставило людей бросить дом, работу, забрать детей и спуститься в монастырь, о котором по области издавна шла дурная слава.

Учебник краеведения рассказывал о восьмистах метрах разведанных пещер, забывая о километрах неразведанных. О ходах, спрятанных за костницами, и туннелях, открывавшихся в стенах по собственной воле.

В семидесятые в монастырь начали водить на экскурсии школьников и студентов. Тогда же пещерами заинтересовались спелеологи, но в тайны Георгиевского монастыря мешали проникнуть многочисленные завалы. Людей, не веривших ни в Бога, ни в дьявола, не останавливали легенды о тьме, обитавшей в монастыре. О древней иконе, всегда закрытой черным платом, которой молились монахи.

Монастырь закрыли после того, как один из уровней обрушился, похоронив под завалом два седьмых класса.

С тех пор экскурсии туда водить перестали, поставили у входа часовню в память о погибших детях, перекрыли вход решеткой и забыли о нем, пока туда не пришли последователи Февронии. Пятьдесят семь человек.

Вот уже три месяца, как волки сидели тихо. Ни убийств, ни поджогов. Они рыскали вокруг пещер, выжидая, когда любопытство журналистов и забота властей сойдет на нет. Пастырь говорил, что удар, который они нанесут там, будет ударом в самое основание христианской веры.

* * *

Вика вошла в пещеру. Фонарь давал слишком мало света, чтобы осветить большую каверну с высокими неровными сводами, в стенах чернели входы в вырубленные в породе кельи. Некоторые входы были замурованы кирпичами. С правой стороны располагался узкий туннель, убегавший вниз к шестому уровню. Из туннеля слышался грохот разбиваемых камней, глухой и далекий. Вика подошла к келье первой от входа, замурованной новой кладкой. Села, прислонившись к кирпичам спиной, стараясь не смотреть на плотные живые тени, подступившие к ней со всех сторон. Она выключила фонарик. Так лучше.

– Привет, Маша, – Вика закрыла глаза, боясь, что даже в абсолютной темноте сможет увидеть их.

Нужные слова никак не приходили, она шла к подруге поделиться сомнениями, но теперь все мысли исчезли, растворились в черноте, пахнущей разложением. Вика натянула на нос ворот водолазки, чтобы не дать частичкам мертвой плоти проникнуть в нос, занести гниль в легкие, вызвав гангрену.

– Может быть, Матушка ошиблась? И никакого конца света не будет? – наконец сказала она.

Испугавшись, что ее могут подслушать, добавила:

– Нет, конечно, Матушка святая, но ведь и народ израильский столько раз отступал от Бога и возвращался к Ваалу… Если уж целый народ ошибался, простительно оступиться и одной старухе. Я просто не думаю, что мы здесь делаем божье дело, я была там… внизу.

Вика поежилась, плотнее закутавшись в шерстяную рыжую кофту, представив, что шестой ярус располагался прямо под ней. Келий там не было, только крипты, соединенные сетью низких узких туннелей. Вика спускалась туда только раз. Но этого хватило, чтобы внутри поселилось сомнение.

С самых похорон Максима она преданно следовала за Матушкой, слушалась ее во всем, уговорила мужа пойти со всеми в монастырь. Это было не сложно, смерть сына их уничтожила, и они вместе ухватились за протянутую Матушкой руку. Тогда это казалось правильным. Но не теперь. Пару дней назад она вслед за матушкой спустилась в шестой ярус. Матушка осталась молиться у кривого креста, вырубленного в камне у входа, Вика пошла дальше, рассматривая неровные стены, расписанные рисунками. Из трещин в стенах тянулись лапы, грубо намалеванные черной краской. В вырубленных в камне нишах лежали вытянутые черепа с черными клыками, ломкими и прозрачными, как стекло. Неровный пол покрывал слой пепла, хотя на стенах не было следов от огня. Высокий свод покрывали отпечатки лап с вытянутыми пальцами. Вика остановилась у выполненного в человеческий рост рисунка: безголовая женщина с массивными бедрами, огромным животом и грудью сидела на горе черепов, кривые человекоподобные существа протягивали к ней тощие руки. Изображение было древнее, намного старше монастыря и самого христианства.

– Милиции и журналистов больше нет, Леша говорил, что видел только одну патрульную машину. Остальные ушли, поняли, что им нас отсюда не выгнать. – Чтобы прогнать воспоминание, Вика сменила тему. – Аня ушла. Матушка сказала, что ее соблазнили черти и теперь она им все расскажет, и нам надо торопиться.

Она замолчала, прислушиваясь к грохоту камней, продолжила говорить:

– Я видела тех чертей. Когда пила воду из родника, знаешь, того, у входа. Парень с девушкой. Они казались такими счастливыми, живыми. И совсем не страшными. Расспрашивали о том, как мы тут живем, сказали, что тоже хотят к нам… Я знала, что они не серьезно. Думала, что они пришли сбить меня с пути.

Ей хотелось рассказать Маше о красивой блондинке в коротком топе, открывавшем живот, покрытый татуировкой в виде ловца сновидений, и о парне лет двадцати пяти-тридцати: русая, слишком длинная челка падала ему на лоб, чуть великоватый рот улыбался, в серых глазах застряли льдинки. Но вместо этого Вика разрыдалась.

– Маш, прости.

Из туннеля, ведущего на шестой уровень, послышались тяжелые шаги, в пещеру скользнул луч света. Вика вытерла рукавом сопли и слезы, нельзя показывать, что ей больно и страшно. Из туннеля вышел седой истощенный мужчина с керосиновой лампой, замер, увидев ее, хотел что-то сказать, но оглянулся назад, отошел в сторону, пропуская двоих последователей Матушки. Они несли на руках Лешу, с его головы стекала кровь.

– Там это, камень упал, а он… в общем… – седой замолчал, склонив голову.

Вика его не слушала, она смотрела на мертвого мужа.

Седой подошел к ней, взял за руку, поднял. Вика не помнила его имя.

– Идем. – Седой осмотрелся по сторонам.

«А ведь он келью пустую выбирает», – подумала Вика, наверно ей следовало попытаться вырваться и убежать, но сил не было, тело стало мягкое, как у выброшенной на берег медузы.

* * *

Матушка собрала всех в трапезной. Вика смотрела на братьев и сестер и не узнавала их лица. Они казались выцветшими, безвольными, в глазах больше не было света. Только Матушка улыбалась по-прежнему тепло, когда давала знак двум мужчинам связать Вике руки. Трапезную освещали свечи и керосиновые лампы. От чада нечем было дышать. В нише, вырубленной в стене, стояла икона, закрытая черным платком. Матушка говорила, что на ней запечатлен истинный лик Богородицы и простым смертным нельзя его видеть.

– Богородица велела нам укрыться и молчать, не умножать силу дьявола, сея страх рассказами об ужасах, что творят его слуги. Она открыла мне путь к спасению, – сказала Матушка. – Но спасение без жертвы невозможно. Ее сын спас нас две тысячи лет назад, но теперь наш черед отдать себя, чтобы спасти землю. Вы все пришли ко мне потому, что глаза ваши зрячи. Вы все испытали боль и страдания. Впереди ждут еще большие испытания, еще большие жертвы, но нельзя позволить бесам уничтожить нашу веру.

Ей никто не отвечал, мужчины и женщины склонили головы – слушали, стараясь не смотреть на Вику, как не смотрели на нее родственники во время похорон Максима.

Тени скользили среди людей, наблюдая.

– Богородица открыла мне свет истины, поведала о тенях, родившихся из веры первых христиан, прятавшихся от гонений в подземных городах. Люди тогда не боялись, верили, что Господь послал тени, чтобы защитить праведников от поганых римлян. И они защищали, пока отступники не замуровали подземные города, лишив их пищи. Но разве может человек пойти против воли Бога? Огромная сила высвобождается с появлением в мире новой веры. Здесь, в этом самом монастыре, тени вернулись, когда после крещения Руси из язычества и христианства рождалось православие. Только искренняя вера способна из пустоты сотворить новый мир. Мы не так сильны, как наши прадеды, но мы можем освободить то, что люди, забывшие Господа, одержимые демоном атеизма, заперли под землей. Соединяя живое и мертвое, мы освободим слуг Матери нашей Богородицы, дадим вернуться в мир, чтобы нести людям истинное Слово.

Матушка посмотрела на Вику:

– Твоя вера ослабела, но ты еще познаешь благодать, дарованную Богородицей.

С этими словами старуха повернулась к иконе и опустилась на колени.

* * *

– Я вижу ад! – крик шел из залитого чернотой туннеля, ведущего в глубины горы. Кир вдохнул прохладный ночной воздух. Сосны шептались у него над головой, по правую руку кряхтела деревянная часовня. Православный крест перечеркивал небесный свод, месяц зацепился за ветку липы, растущей у края небольшой поляны.

– Я вижу ад! – крик стал глуше.

Пятнадцать волков стояли у входа в Георгиевский монастырь, проверяя оружие: ножи, тесаки, обрезки труб, бейсбольные биты. Гром сжимал в огромных кулаках лом. Гера, поигрывая ножом-«бабочкой», напевала «Демоны – лучшие друзья девушек» Powerwolf.

Кир прислушался: из туннеля послышались шаги. Он напрягся, приготовился выхватить нож. По серо-бурым стенам запрыгал луч фонаря, ослепив, заставив зажмуриться. Из туннеля вышел Пастырь, сухой, жилистый, с костистым лицом ветхозаветного аскета.

В монастыре снова закричали. Пастырь передал фонарь одному из «волков», достал из заднего кармана джинсов тряпку и вытер лезвие мясницкого тесака, перепачканного черным.

– Идем, – сказал он и вернулся в туннель.

Кир достал из кармана куртки маленький фонарик, включил, тонкий луч пробежал по усыпанной сосновыми иголками песчаной почве, скользнул по «казакам» Геры, уперся в черноту туннеля. Кир проверил нож и вошел внутрь, следом за девушкой. Короткая куртка задралась, обнажив полоску кожи, Кир знал, что под ней, кроме черного кружевного бюстгальтера, на Гере ничего нет, но возбуждения не чувствовал. Чем дальше он шел, тем яснее понимал, что не хочет быть здесь.

Луч фонаря скользил по вырезанным в песчанике надписям: «К.В.Н.», «Здесь был Коля», «М + О =Л», «Милка сосет», «Он упадет. Мы все умрем».

– Я вижу ад! – кричала определенно женщина, из-за эха невозможно было понять, насколько близко.

В туннеле пахло немытыми телами, нечистотами и мертвечиной. Чем больше волки удалялись от входа, тем гуще становилась вонь. Туннель вел в просторную пещеру, первую часовню подземного монастыря. Стены покрывали надписи на церковно-славянском и черные кресты, в нише стояла икона с Георгием Победоносцем. Дракон раскрыл пасть так широко, что казалось: еще миг, и он проглотит всадника вместе с конем. Под нишей лежало окровавленное тело.

– Я вижу ад…

Из правого туннеля вышла девчонка лет четырнадцати в ночной рубашке в мелких голубых цветочках. Длинные волосы кровавыми сосульками свисали на лицо.

Пастырь подошел к ней, взял за подбородок и приподнял голову. Глазницы заполняли гранатовые зерна. Кожица поблескивала в холодном свете фонарей, напоминая фасетчатые глаза безумной мухи. Пастырь подал знак, и Гера перерезала девчонке горло.

Не говоря ни слова, вожак вошел в туннель, откуда она пришла. Через несколько шагов волки подошли к первой келье. Фонари осветили красный крест, нарисованный над вырубленной в стене койкой; земляной пол, загаженный окурками и спичками, пару презервативов, одноразовый шприц и бурые разводы засохшей крови.

Кельи стали попадаться чаще, в некоторых, кроме коек, были вырублены ниши под иконы и книги. Туннель шел под уклон вниз. Сворачивал влево и становился уже. Гром боком и на полусогнутых ногах еле протискивается между неровными стенами.

Наконец стены расступились, выпустив волков в просторную длинную пещеру. Вдоль стены тянулся вырезанный из камня стол. У стола такие же каменные узкие лавки. Трапезная. Три выхода. Один туннель уводил вглубь монастыря на нижние уровни, второй в кладовые, а вот третьего на плане монастыря не было. Точно не было. Кир полдня потратил, запоминая лабиринт туннелей и пещер, чтобы выбраться наружу, если с Пастырем и остальными что-то случится.

Сектанты приспособили пещеру под общую спальню. Под ногами валялись скомканные спальные мешки, засаленные одеяла, куртки, посуда, пачки заварной лапши и раздавленные упаковки сосисок. На столе в лужах крови лежали куски сырого мяса. Бурая жижа растекалась под ногами, делая камни скользкими. Глянцевые капли поблескивали на разорванном целлофане.

В нише стояла доска, закрытая черным платком, на полу под нишей сочились кровью куски мяса, сваленные в кучу. Рядом две полицейские фуражки, похоже, последователям Матушки захотелось свежатины.

Кир посмотрел по сторонам, ища Геру, ему хотелось схватить девушку за руку и бежать отсюда без оглядки. Он снова потянулся к ножу, когда из дальнего туннеля раздались вопли.

Волки встали кругом, спиной друг к другу, приготовили оружие.

Из третьего туннеля, того самого, которого раньше не было, показалась тощая грязная рука в обрывках паутины. Кир направил фонарь прямо на выход из туннеля, но электрический свет не рассеял тьму. Густая и вязкая, она замерла точно по каменному контуру, не пропуская луч. Рука слепо шарила по воздуху. Из туннеля вышла высокая женщина с непропорционально вытянутыми руками и ногами, тощими, как у профессиональной анорексички. Клочья паутины окутывали бледное, костистое тело, напоминавшее человеческое, но это была лишь попытка изобразить что-то, похожее на человека. Будто детский рисунок: голова – шар с тычинками волос, глаза и нос нарисовать забыли, только ниточка рта перечеркивала сероватую кожу, бугристые палочки – руки и ноги, кривоватый конус – туловище. Сморщенные груди, похожие на уши спаниеля, свисали до лобка. Впалый живот подрагивал от судорожного дыхания. Кир знал, что их не ждет здесь ничего хорошего, но все равно страх сдавил горло, едва он понял, что пупка у «женщины» нет. Он сделал шаг назад, уперся в спину Геры, девушка недовольно дернула плечом.

Тварь вытянула руку, это должно было быть рукой, но мозг отказывался воспринимать ее, как часть существующего мира. «Женщина» была абсолютно чужой в этой реальности. В глубине собственного мозга Кир услышал приказ: «Взять!»

Рот наполнился слюной от предвкушения горячей соленой крови, челюсти сжались, захотелось оскалить клыки и впиться в живое мясо, рвать, глотать, давясь еще агонизирующей добычей. Луч света от фонаря дернулся, заплясал по бурой неровной стене. Кир крепче сжал рукоятку ножа.

Гром выматерился, вышел вперед и замахнулся ломом, предупреждающий окрик Пастыря потонул в визге «женщины». Кир выпустил из рук и фонарь и нож, закрывая ладонями уши, но вой ввинчивался в мозг. Он упал на колени. Мир взорвался вспышкой искаженного белого света, казалось, еще секунда и барабанные перепонки лопнут, не выдержав.

Внезапно вой смолк. Кир открыл глаза, существа не было, Гром свернулся калачиком у входа в туннель, он плакал, вцепившись скрюченными пальцами в бороду. Кое-кто из волков зарылся в вонючие одеяла в попытке спрятаться от звука, фонари валялись на полу, некоторые разбились, погасли, другие освещали свод и стены.

Из туннеля выбежал мужчина, последователь Матушки. Бледное лицо искажала гримаса ярости. Он бросился на Грома, Кир хотел крикнуть, предупредить, но тут из всех трех туннелей послышался топот. Он опустил взгляд в поисках выроненного ножа, лихорадочно шаря по полу руками, откидывая в сторону пропитанную кровью одежду и упаковки из-под еды.

Не успел Кир подняться с колен, схватив фонарь, как его отбросил к стене здоровый мужик в рваном свитере. Кир замахнулся, но противник перехватил его руку и сжал так, что кости затрещали, Кир ударил его по голове зажатым в другой руке фонарем, стекло треснуло, свет погас. Сектант, не отпуская руку, ударил его кулаком по лицу. Кир почувствовал, как рот наполнился кровью, сплюнул, пытаясь восстановить дыхание.

Сектант ударил снова, Кира упал на колени, тут же получил ногой по ребрам, но когда мужик замахнулся второй раз, вцепился в грязный ботинок и дернул на себя. Противник, потеряв равновесие, упал. Кир кинулся на него, врезал раз, другой по лицу, схватил валявшуюся рядом закопченную сковороду и ребром ударил мужика по горлу, тот захрипел, забулькал.

Разбитые фонари гасли один за другим, сектантов было слишком много, из туннелей раздались новые крики. Пастырь всадил тесак в голову рыжему парнишке, когда сзади на него налетел всклокоченный старик. Только Гера была в своей стихии, «бабочку» сменила на охотничий нож (его нож, понял Кир) и с улыбкой, пританцовывая, ловко избегая ударов, наносила смертельные раны нападавшим на нее сектантам. Играючи уходила от занесенных ножей. Смеясь, размазывала по лицу кровь. Ее голубые глаза горели собственным светом в сгущавшейся с каждым разбитым фонарем тьме.

– Что он с тобой сделал? – прошептал Кир, не поняв, что задал вопрос вслух.

К нему подлетел Гром, вцепился в плечо, крикнул, брызнув слюной:

– Мотаем, их слишком много! – и побежал в ближайший туннель, размозжив голову ломом метнувшемуся наперерез сектанту. Кир огляделся по сторонам, волки, его сестры и братья были мертвы, Пастырь еще сопротивлялся, но движения были медленными. Кир подобрал с залитого кровью пола чудом не разбившийся фонарь и побежал следом за Громом, сейчас его больше пугала бывшая любовница, чем сектанты и нечисть, которую те выпустили на волю.

Туннель вел вниз, петлял. Кир бежал вперед. Грома он не видел, должно быть, тот убежал слишком далеко. Вдруг перед глазами мелькнуло что-то белесое и бесформенное, Кир оступился, потерял равновесие и полетел в черноту.

* * *

Вика открыла глаза, темнота была абсолютной, непроницаемой. Она подняла руку, провела по лбу ледяными пальцами. Прижалась к мужу, в поисках защиты и тепла, но нашла только холод. Она нащупала его лицо, сухие губы, широко раскрытые глаза: зрачки наверняка мутные и белесые. На щеке засохла кровь. Тело рядом было закостеневшим и чужим, мертвым. Сколько они здесь? Несколько часов или дней?

Запаха еще не было, но скоро появится. Она думала, что за месяцы, проведенные в монастыре, привыкла к нему, впитывая смрад разлагающейся плоти каждой, закупоренной грязью, порой своего тела. Но боялась, что именно запах гниющей плоти Леши ее сломает. Стоит ей почувствовать знакомую вонь, как она начнет кричать, умолять выпустить ее, бить кулаками в кладку, как Маша.

Вика обняла мужа, стараясь не думать о разлагающихся телах, о черных гниющих легких внутри тела ее сына. В свои последние часы и дни ей хотелось думать о времени до болезни, до всего этого кошмара. Но никак не удавалось прогнать запахи мочи и спирта; хлорки, которой только что вымыли полы. Она старалась вспомнить лицо Максима, но не могла.

Ее замуровали в келье рядом с туннелем, ведущим на шестой уровень, через пять от той, где покоилась Маша.

Маша пришла в Георгиевский монастырь с годовалым ребенком на руках. Через несколько дней у мальчика поднялась температура. Он кричал до хрипоты. От криков и причитаний Маши Вика убегала в часовню. Матушка Феврония молилась день и ночь, разбивая лоб о каменный пол перед Богородицей, но лучше ребенку не становилось. Аня сказала, что малыша надо отвезти в больницу, что здесь он умрет, но Матушка посмотрела на нее с жалостью, как на неразумного ребенка: нельзя выходить из монастыря, печати вот-вот будут сломаны и смерть соберет урожай. Они должны открыть врата раньше. Матушка говорила, что они не должны мешать Богу карать грешников, но когда с ними будет покончено, то силы дьявольские должно истребить. Сама Богородица нашептала ей, что зло уничтожить может только зло еще большее, тайна, сокрытая в глубине пещерного монастыря, наследие истинной веры. Не жизни свои они здесь спасают, а Богу служат, истребить силы адовы помогают.

На следующий день сын Маши умер. Труп отнесли в келью на пятом ярусе рядом с завалом, преграждавшим путь в шестой. Машу замуровали вместе с мертвым ребенком. Такова воля Богородицы. Маша сопротивлялась, грозила, что пойдет в полицию, все расскажет. Кричала, что они убили ее ребенка. Матушка плакала, видя, как нечистый мучает одну из ее дочерей. Молила Богородицу послать ей смирение. Машу связали, некрепко, чтобы она могла освободиться, ей оставили литровую бутылку с водой и буханку хлеба.

Вика приходила к ней каждый день, рассказывала о Максиме, о том, как все будет, когда они остановят бесов и конец света, о царствии Богородице на земле. Маша ее не слушала, умоляла выпустить, разбить кладку, обещала, что ничего никому не расскажет. Через несколько дней криков не стало, только хруст и запах. Когда стихли все звуки, камни, образовавшие завал, рассыпались щебенкой.

Они начали искать врата. Мужчины работали и днем и ночью. Породу вытаскивали наружу и сбрасывали вниз к подножию горы.

Когда работа останавливалась, и не было прохода дальше, кто-нибудь жертвовал собой, его убивали, а вместе с ним замуровывали заживо близкого человека, жену, мужа, брата, сестру, детей. Соединение живого и мертвого высвобождало силу, разрушало преграды. Люди уходили во тьму с радостью, – они знали, что спасают мир. Воду и еду перестали оставлять после третьего захоронения, так работа шла быстрее. Огромные валуны распадались в пыль, стоило едва ударить по ним киркой, неведомая сила сочилась по камням. Все чувствовали, что они уже близко, радостно молились, склонялись перед Матушкой, а она смиренно улыбалась, напоминая, что все от Бога, что чудеса творит не она, а Господь.

Но запах не давал Вике покоя. Каждый раз, когда она с тяжелым мешком камней и песка шла наверх мимо келий с замурованными в них людьми (некоторые были еще живы, она слышала стоны и молитвы), то закрывала нос и рот повязанным на шее платком, боясь, что частички мертвой плоти проникнут в ее легкие вместе с воздухом.

Тени появились, когда последователи разобрали завал, преграждавший путь в седьмой ярус. Матушка сказала, что они не любят света. И больше свет последователи не зажигали, только, если очень нужно. Но это было хорошо: не видеть, как тени пытаются подражать людям, меняют форму, из воздуха наращивают плоть.

Вика чувствовала, как что-то зарождалось в окружающей ее темноте, но к религии, христианской или еще какой-нибудь, оно не имело никакого отношения, эта сила была древнее. Сила богинь, породивших мир из первозданного мрака, понесших от собственного одиночества. Первые христиане ушли под землю и принесли с собой веру, пробудив дремавших чудовищ. Вика поджала колени к груди, принимая форму зародыша, ведь именно так лежат в утробе. Темнота питалась ее жизнью и смертью Леши. Она кормила темноту собой, как кормила Максима, пока он рос в ее чреве.

Первым христианам нельзя было спускаться под землю, и им не следовало, черти стремились приблизить конец света, – а они стали причиной рождения нового мира, который все равно уничтожит старый.

* * *

Кир очнулся на стылом полу, голова раскалывалась. Один глаз не открывался. Кир потрогал лицо, нащупал корку засохшей крови, содрал струп вместе с ресницами, поморгал, глаз был цел и даже видел. Фонарь лежал в нескольких сантиметрах от него, освещая узкий пустой туннель. Кир, всхлипнув, приподнялся на дрожащих руках, в келье рядом послышалось сопение и поскуливание. От этого звука у Кира кожа покрылась мурашками. Он заглянул в келью, тонувшую в густой черноте. Кир встал, облокотился о стену, чтобы не упасть, наклонился. Голова закружилась, перед глазами расплылись золотистые круги, к горлу подступила тошнота. Взял фонарь, направил в келью. Луч нащупал серый дрожащий клубок.

– Эй, – позвал Кир.

Существо было лысым с серой грязной кожей, опасно оставлять такое за спиной, хотя соблазн плюнуть и уйти был велик.

– Тьф-ф-ф, – Кир попытался свиснуть, но разбитые губы не позволили.

Существо резко развернулось и бросилось на него. С острых клыков капала вязкая слюна. Кир выкинул вперед левую руку, как раз вовремя, чтобы зубы сомкнулись на запястье, защищенном широким браслетом из кожи с шипами, торчавшими по кругу. Существо заскулило, отпрянуло прочь и замерло, готовясь к новой атаке.

Кир направил фонарь на тварь, больше всего она напоминала лысую собаку: вытянутая морда, перепачканная кровью, уши торчком, как у овчарки, на выгнутых назад лапах – черные когти, глаза затянуты мутной пленкой.

В боку у «собаки» торчала рукоятка ножа.

«Собака» бросилась на него. Вцепилась в бедро, ногу обожгло, по черной джинсовой ткани заструилась кровь. Кир ударил тварь по голове фонарем, металл вошел в мягкую плоть, не причинив вреда, существо лишь сильнее впилось в бедро. Матерясь сквозь сцепленные зубы, Кир наклонился, пытаясь подавить очередной приступ тошноты и головокружения, дотянулся до рукоятки ножа, схватил и дернул, разрезав твари живот. На пол вывалились внутренности, хватка на бедре ослабла. Завоняло гнилыми апельсинами. «Собака» заскулила, опустилась на пол и замерла. Кир закашлялся, отпихнул ее подальше здоровой ногой. Осмотрел бедро – зубы оставили глубокие порезы. От майки с ухмыляющейся мордой козла, кумарившего «косяк», он оторвал широкую полосу и кое-как перевязал рану.

Прихрамывая, подошел к распотрошенной «собаке».

В пасти располагались два ряда черных прозрачных клыков, других костей в теле существа не было, только сероватое мясо. Тело напоминало сдутую резиновую куклу для секса после многоразового использования.

Кир вытер нож о джинсы. Побрел вперед, заглядывая в кельи, проверяя, не прячется ли там какая-нибудь тварь. Вышел к развилке, посветил направо. Туннель вел вверх, наружу. Кир поежился в заскорузлой от крови косухе. Посветил налево, туннель высотой не более полутора метров уходил резко вниз, в камне виднелись небольшие углубления, заменявшие перила.

Согнув спину и колени, Кир начал спускаться, осторожно, цепляясь за выступавшие кое-где камни и искусственные углубления. Туннель сужался, приходилось двигаться боком, несколько раз он ударился головой о низкий свод. Пол скользил под ногами в китайских «найках». Наконец туннель расступился, выплюнув его в небольшую пещеру, в стенах высечены продолговатые ниши, поверх самой большой – намалеваны красным серп и молот. Под ногами валялись старые человеческие кости, пара черепов ухмылялась из углублений под потолком. Первая крипта.

Теперь понятно где он, четвертый ярус. Из крипты вел только один туннель. Спотыкаясь и опираясь о стену, Кир вошел в него. По бокам размещались кельи. Здесь не было надписей, оставленных деревенской быдлотой. На стенах были намалеваны существа, к христианским святым не имеющие никакого отношения. Языки бурого пламени лизали раздвоенные копыта и перепончатые крылья, вздымались к занесенным для благословения когтистым лапам, венчали кончики закругленных рогов.

Кир остановился.

Глянцевая в холодном свете фонаря кровь капала с низкого свода, осколки костей белели под ногами, клок длинных светлых волос увяз в жиже на стене. Осторожно, боясь, поскользнутся, Кир пошел вперед. В стене справа зиял вход в следующую келью.

На лежанке сидела обнаженная девушка, кожу покрывали багровые разводы, светлые волосы сосульками свисали на лицо, от запаха железа перехватывало дыхание, пол тонул в крови, девушка поджимала ноги, чтобы не касаться стылой жижи. На подрагивающем животе татуировка – ловец сновидений с пойманными кошмарами, мертвецы тянули тощие руки из переплетенных веревок, лиловые перышки застыли над левым бедром.

Кир подошел, присел на корточки, стараясь не светить ей в лицо, боясь того, что может увидеть, позвал:

– Гера.

Она приподняла голову, казалось, что движение причиняет ей ужасную боль, но ран на ее теле не было.

– Где ты был? – голос был сухим и отстраненным.

– Плутал по туннелям, убил овчарку-мутанта, не скучал. – Кир пытался шутить, волна облегчения пробежала по телу.

– Пастырь ушел искать Матушку. Он сдох, но я его вытащила. – Она зевнула, облокотилась спиной о стену, кровь засохла на ее коже бурыми потеками.

Кир оглянулся по сторонам, густые тени, присутствия которых он раньше не замечал, метнулись в стороны от луча фонаря.

– Ты их пугаешь, выключи.

Он не послушал. Снова посветил на девушку и замер, глядя на ее тень, на несколько ее теней. Изломанные, угловатые, они метались из стороны в сторону, пытаясь оторваться от ее тела, тонкими, как иглы, нитями впивались в камень в попытках подтянуться, освободиться, широкими лентами льнули к углам и меняли формы. Человеческие силуэты превращались в животных, рогатые, вытянутые морды сменялись профилями шакалов, и все они беспрестанно шевелились, ползли, тянулись, кидались друг на друга, но освободиться не могли.

– У нее больше, она сильнее, питается теми, кто замурован в кельях на пятом ярусе, но это ненадолго, – сказала Гера, потянувшись, тени задергались в лихорадке, улыбка пробежала по ее губам. – Ты должен присоединиться к Пастырю, искать тех, кто выжил, приводить сюда и убивать, чем больше они заберут жизней, – она кивком показала на тени, – тем сильнее я стану.

– Что он с тобой сделали?

– Не он, Кир, я. Это была моя идея, привязать к себе уже высвобожденные последователями Матушки тени, Пастырь лишь нашел демона, сохранившего частичку тьмы из подземного города, где жили первые христиане, и поместил вот сюда, – Гера приложила липкую ладонь к низу живота.

В туннеле послышались шаги, Кир поднялся, приготовил нож и осветил вход в келью. Из темноты выскользнул Гром, на плече он нес мужчину без сознания, его одежда пропиталась кровью.

– Кир! – радостно завопил он. – Я думал тебе крышка, нас там неслабо прижали, но мы этих сук достали. Гера достала.

Гром подтащил мужика к каменной койке, на которой сидела Гера, скинул тело на пол и перерезал горло. Сектант открыл глаза, бестолково огляделся по сторонам, потянулся к ране, но тени, скользившие по стенам, кинулись к нему, впиваясь сотканными из мрака когтями в плоть, отрывая кровоточащие куски и поглощая.

Кир попятился прочь, облокотился о стену, желудок свело и его вырвало желчью.

Гера рассмеялась.

– Не зря мать говорила: не ешь при мужике, с которым трахаешься.

Когда от тела не осталось ни кусочка, тени вернулись на стены, продолжив бег по кругу.

– Идем, – сказал Гром, – надо сделать аборт этой злоебучей Матушке.

«Какой аборт?» – чуть не спросил Кир, но вспомнил про замурованные кельи. Все было лучше, чем оставаться с Герой в ожидании очередной трапезы.

Идти пришлось недалеко. Туннель вел вниз в просторную пещеру с десятком замурованных келий. Запах мертвечины сшибал с ног. Под ногами валялись разбитые камни и куски цемента. Гром не заморачивался, пробивал дыру в кладке и шел к следующей гробнице. Два окровавленных тела лежало у выхода из пещеры, что стало с третьим последователем Матушки, рискнувшим остановить Грома, Кир видел сам. Он посветил фонарем в первую келью, на полу в позе зародыша лежала женщина, прижимая к груди скелет ребенка, целуя мертвыми губами крошечные косточки.

«Не целовала. Обгладывала, – подумал Кир. – Господи!»

Имя Бога было таким естественным и правильным, что он сначала и не понял, что призвал Создателя, а не Дьявола, которому клялся служить.

Всё это неправильно, все громкие слова Пастыря о свободе от морали, убийства, злость.

Что он здесь делает? Зачем он с волками? Не только же ради Геры. Или только?

Мыслей было слишком много, но времени на раздумья ему не дали.

Гром окрикнул откуда-то из полутьмы:

– Эй, здесь живая.

* * *

Вика очнулась от грохота, голова болела, каждый удар лома по камням отдавался в ней раскатом грома. Горло саднило, хотелось пить. Мысли путались, сплетались в утыканные шипами клубки и катались по стенкам черепа. Ей снились горящие дома и тела, с которых от жара сползала кожа. Кровь, запекавшаяся на обугливающихся досках, и Матушка, бродившая среди пламени, прижимая к груди икону Богородицы, завернутую в черный платок.

Отодвинувшись от тела мужа, Вика встала с койки и, вытянув руки, осторожно пошла на звук, слепо шаря в темноте в поисках стены.

Пальцы нащупали холодный сухой камень, по нему шли вибрации, грохот не смолкал. Она знала, что последователи Матушки не стали бы освобождать тех, кого сами же и замуровали. Это могли быть только черти, слуги дьявола.

Спустя несколько томительных часов первый удар раздался о камни в ее келье.

Счастливая улыбка расползлась на грязном лице, когда тусклый луч света проник в келью через пробитую дыру. Спустя несколько минут в проеме показались двое. Одного, парня с русой челкой, она узнала, он был тогда в лесу. Второго видела впервые.

Вика подошла к образовавшей дыре. Бородатый здоровяк хотел было схватить ее за руку, когда монастырь тряхнуло, с потолка посыпалась пыль и мелкие камешки, по камням побежали трещины.

– Надеюсь, Гера готова, – сказал здоровяк, отряхивая пыль с плеч.

Вика не видела, что происходит, лишь слышала шум удалявшихся шагов. Отверстие было небольшим, но ей удалось в него протиснуться. Пещеру освещала забытая керосиновая лампа. Вика подняла ее и пошла в сторону противоположную той, куда отправились черти. Она шла вперед, боясь оглянуться. Туннель повернул. Крипта. Туннель. Пещера. Снова туннель. Вика потеряла счет времени, она шла медленно, но запах разложения ее больше не преследовал, он сменился другим, металлическим, свежей крови.

Она ничего не услышала и не увидела, лишь вздрогнула, когда по ее лицу темнота провела влажной ладонью, скудный свет лампы померк на несколько секунд.

– Ты не пустая, тебя она не выпила, – сказала темнота.

А потом Вика увидела, – не глазами, картина возникла внутри головы. Багровые тучи, нависающие над бесплодной землей, и черную дыру, зияющую вместо солнца. Существ, похожих на людей и животных, бесцельно бродящих по лысой земле, имитирующих жизнь, в то время как их лапы втаптывали в грязь человеческие кости.

– Запомни и уходи.

Вика продолжила подъем, от запаха керосина кружилась голова, ноги заплетались, каждый шаг давался с трудом. Из чрева горы слышался грохот, камни стонали и скрежетали, еще немного – и монастырь рухнет, похоронив ее вместе со всеми своими тайнами.

Наконец она вышла в трапезную, вонь от крови и дерьма перебила запах керосина. Вика едва не потеряла сознание, ухватившись за скользкую стену. Осторожно, боясь наступить в чей-нибудь распотрошенный живот, пошла к выходу и встала, как вкопанная, глядя на икону. Платок скрывал лик Богородицы, но Вике казалось, что та смотрит на нее, взгляд пронизывал ткань и приказывал остановиться, упасть на колени и молить о прощении. Вика всхлипнула, подошла к иконе, провела пальцами по ткани, взяла край платка и медленно приподняла, но крепко зажмурилась, едва разглядев ухмылку на обугленных потрескавшихся губах Богородицы. Судорожно вдыхая, Вика бросилась прочь, уже не глядя под ноги, оскальзываясь на внутренностях и кусках мяса.

* * *

Последователи вгрызались в породу. Мужчины и женщины били кирками по камню, фанатично, не обращая внимания на боль в мышцах, голод и усталость, стараясь пробиться через последний завал. Их осталось шестеро, четверо мужчин и две женщины. Грязные, потные, в изношенной одежде, они поднимали кирки и опускали, поднимали и опускали. Матушка Феврония стояла рядом. Последние дни сектанты работали в кромешной тьме, свет им был больше не нужен. Свет пугал тех, кого они освободили.

Монастырь тряхнуло снова. Так, что у Кира заложило уши. Они с Громом стояли у входа в огромную природную пещеру. Из стен торчали окаменевшие тела людей и животных. Кожа, покрытая кристалликами льда, поблескивала в свете фонаря, которым Кир старался разогнать мрак. У входа в пещеру лежала голова Пастыря, оторванная от тела. Не успели они осмотреться и понять, что делать, как завал рухнул, освободив путь тьме, чернее и гуще той, что окутывала пещеру. Неестественной и живой. Последователи Матушки упали замертво, а щупальца мрака потянулись к старухе, обняли, закутали в кокон, из клубов высунулись руки и головы, искривленные, неправильные.

Фонарь замигал, в последних дергающихся отчаянных вспышках холодного света Кир увидел вошедшую в пещеру Геру, тени за ее спиной потянулись к старухе. Гера ударила исподтишка, как бьют в уличной драке. Ехидная улыбка расползалась по ее бледному лицу в разводах засохшей крови. Старуха ответила. Стена ледяного воздуха впечатала Кира в камень, выбила воздух из легких, он тяжело опустился на колени, прижавшись спиной к стене. Гром кричал где-то рядом. Крик сменился хрипом. Затих. Фонарь разбился, последний луч света погас.

Кир попытался встать, но почувствовал, что камень его не отпускает.

Он не видел битвы, лишь чувствовал, что они сражались насмерть. То, что поддерживало Матушку, варилось в собственной ярости веками, а позже отожралось сектантами. Гера держалась из последних сил. Кир чувствовал ее боль, будто куски плоти отрывали от его собственного тела, когда очередную тень, связанную с Герой, пожирала свора, контролируемая старухой. Он хотел помочь ей, защитить, чувство было новым, незнакомым. Наверное, это и называлось любовью. Кир дернулся, пытаясь встать, мышцы рвались, а кости дробились. Каменный капкан держал крепко.

Дурак, какой же он дурак. Позволил втянуть себя и ее в это. Бить врага его же оружием, наверняка Пастырь говорил что-то вроде, когда Гера обнаженная ложилась под струи крови, вбирая силу живую и мертвую. Увещевал, как Матушка своих последователей, что иначе нельзя, что только зло может победить зло.

– Добро с кулаками, твою мать, – выплюнул Кир в темноту, когда очередная ледяная волна прошла по пещере, заставив свод затрещать. Где-то во мраке разлетелись на куски каменные валуны.

– Используй свет, тьмой тьму не победить, – сказал Кир, надеясь, что девушка его услышит, – я люблю тебя.

Гера услышала. Ледяная вспышка озарила пещеру, свет шел от самого тела девушки. Существо, подчинившее Матушку, отпрянуло, прикрыв руками искаженное, в глубоких трещинах, лицо, – вместе с ним отпрянули и тени. Гера шла вперед. По ее коже струилась свежая кровь из ран. Иссеченный порезами ловец сновидений больше не удерживал побежденных монстров. Тени от ее тела метнулись вверх и в стороны, впились в камень и потянули. Кир услышал грохот, а потом сам стал тенью.

* * *

Впереди забрезжил свет, Вика пошла быстрее. Выход. Солнце еще не встало, деревья окутывала молочная дымка. Спотыкаясь и оступаясь, она спустилась с горы, пошла по песчаной дороге к ближайшей деревне, когда земля тяжело вздохнула, и в недрах загудело, загрохотало. Вика обернулась, гора оседала, деревья ломались с громким треском, переполошенные птицы кружили над погибающим лесом.

– Я не пустая, – сказала Вика золотистым лучам встававшего солнца.

– Не пустая, – повторила она, зачерпнула полную горсть песка, смешанного с сосновыми иглами и бросила в сторону разрушенного монастыря.

Бери и помни

Стас отвернулся от Алены. Возможно, все получится, если не смотреть в глаза жены, мерцающие и переливающиеся словно ртуть.

Главное – гнать прочь мысли, что ее тело напоминает кусок холодного мертвого мяса.

Как Черч из «Кладбища домашних животных».

Именно такие мысли.

Дыхание Алены пахло мусорным пакетом, в котором среди луковой шелухи и апельсиновых корок гнила кожа, содранная с курицы.

Гнилая кровь, обглоданные кости.

Преодолевая отвращение, Стас коротко чмокнул жену в сухие губы.

Внутри у нее было склизко и холодно. Ничем ее вагина не напоминала яблочный пирог, – если только яблочный пирог, покрытый плесенью и погрызенный крысами.

Ледяная корка с зелеными мохнатыми островками. Жадные личинки, пожирающие разлагающиеся яблоки.

– Прости, не могу, – Стас слез с жены, перекатился на спину, отодвинулся ближе к краю кровати, подальше от Алены.

– Ничего, со всеми бывает, – Алена встала с кровати, не включая света, вышла из спальни. Стас посмотрел на подушку жены. Она еще сохраняла выемку от головы Алены, на белоснежной наволочке чернел длинный волос.

Мертвый волос. Выпавшие волосы, обстриженные ногти, частички кожи. Кожа… Пыль на семьдесят процентов состоит из мертвой человеческой кожи.

Он дышит мертвым воздухом.

Стас задержал дыхание, долго не выдержал, выдохнул и глубоко вдохнул. Все вокруг пахло тленом. Он тонул в смраде распада. Голова кружилась. Он словно выпал из реальности. Такое с ним случалось в последнее время все чаще. Мир останавливался, краски линяли, а запахи, наоборот, становились острее.

Через полминуты все пришло в норму. Он лежал на своей кровати, в квартире на пятом этаже, в доме бизнес класса, в престижном районе Пензы.

Спальня тонула в ночной черноте и разочаровании от не случившегося секса.

Со всеми бывает.

Конечно, со всеми, у кого жена – ведьма.

Стас потрогал подушку жены, ткань под его пальцами была холодной, он наклонился и понюхал. Наволочка пахла кондиционером для белья, не то альпийскими травами, не то морской свежестью, но был и другой запах, едва уловимый. Стас вдохнул глубже, стараясь понять: кажется ему, или на самом деле подушка пахнет гнилью?

В ванной зажурчала вода. Алена включила душ.

Стас встал, нашел трусы, брошенные на пол, натянул. Пошел на кухню, не включая свет, взял стакан из сушилки, налил воды из-под крана.

В доме не было спиртного, Алена на дыбы вставала, стоило ему перебрать на праздник или в гостях. Обжигающий глоток алкоголя сейчас был нужен ему позарез, чтобы очнуться, прогнать мысли, кишащие в голове.

Часы в виде панды, висевшие над обеденным столом, показывали два пятнадцать ночи.

Час быка и нечистой силы.

Однажды, когда они с Аленой только поженились, Стас проснулся от того, что не мог дышать, что-то давило ему на грудь. Он открыл глаза. Алена сидела верхом у него на животе, облокотившись на грудь. Она наклонилась к его лицу, ее черные длинные волосы упали вокруг его головы тяжелым шатром, и прошептала, касаясь своими губами его губ:

– Сейчас самый тяжелый час ночи, когда на грудь детям садятся мары и пьют их страх.

А потом втянула ртом воздух. На мгновение Стасу показалось: что-то вырывается у него из груди, будто большая сколопендра пробирается по пищеводу, перебирая жесткими лапками. Алена поцеловала его, приподнялась, убрала руки с груди. Стас снова дышал свободно. Жена сняла шелковую ночную рубашку. В скупом свете уличного фонаря она казалась ему богиней. Гекатой, заплутавшей в незнакомых переулках чужого города. Злой и прекрасной.

Тогда, десять лет назад, он был рад провалиться в черноту вместе с ней. Утонуть в болезненной вязкости страсти, чадящей, как керосиновая лампа.

Шум воды в ванной смолк. Стас поставил стакан в раковину и вышел в коридор. Замер в нерешительности, чтобы оттянуть момент встречи с женой, прошел мимо супружеской спальни в детскую, осторожно приоткрыл дверь.

Сашка спала, зарывшись в одеяло, аккуратно подоткнутое со всех сторон, чтобы ни один монстр не добрался.

Стас улыбнулся, хотел уже закрыть дверь, когда почувствовал знакомый запах разложения.

* * *

Будильник вырвал Стаса из кошмара, в котором он по шаткому деревянному мосту пытался дойти до покосившегося бревенчатого дома. Там его ждали Алена и Саша. Он хватался за ненадежные перила, дерево было влажным, покрытым слизью. Мост скрипел под ногами, внизу чернела болотная вода. Под мутной поверхностью с бензиновыми разводами белели сморщенные злые лица. Он все шел и шел, но сруб не приближался. За спиной раздалось чавканье. Стас обернулся. По болоту на пегой худой кобыле ехал сгорбленный всадник в черном плаще. Стас знал, что должен опередить всадника, первым добраться до сруба, но доски выскальзывали из-под ног. Он хотел крикнуть жене и дочке, что им надо бежать, но из открытого рта не раздавалось ни звука. Вдруг доски сломались с влажным треском, и он полетел вниз.

Стас дотянулся до прикроватной тумбочки, взял смартфон, выключил будильник. Алена посапывала во сне, лицом к стене. Утро прокралось в спальню с молочным жидким светом. Небо затянули облака. Похороны в час дня, может, развиднеется к тому времени.

Пока он умывался и брился, Алена встала, сварила кофе, сделала бутерброды с колбасой и сыром.

Аппетита не было, но Стас, не чувствуя вкуса съел один бутерброд и выпил кружку кофе.

– Я за вами заеду в половине первого, – сказал Стас жене, выходя из кухни.

– Может не стоит Сашку с собой тащить? Пусть с подругами поиграет, лето же.

Алена прислонилась к стене, сложила руки на груди. Жена смотрела на него глазами, серыми, как небо за окном, зрачки казались стальными. На припухшем со сна лице – легкое презрение. Или ему только кажется?

– Мы это уже обсуждали, Ален.

– Тебе хочется облизать пару жирных задниц, чтобы получить место мертвеца и наплевать, как это может повлиять на дочь. Главное – доказать, что ты все еще мужик, хоть жена в дом несет бабки, а у тебя даже хрен не стоит. – Она усмехнулась, между бледных губ сверкнули ровные белые зубы.

В такие минуты она напоминала его сестру Зою. В такие минуты ему хотелось взять молоток и бить Алену по лицу, пока она не перестанет кричать.

Алена напоминала ему о том, что главный добытчик в семье она, только когда была по-настоящему зла. В глазах металлический блеск, не зрачки, а шляпки гвоздей. Злится на то, что было ночью. Вернее, на то, чего не было? Или чувствует, что вызывает у него отвращение? Они вместе уже пятнадцать лет, десять в браке. За это время изучили друг друга слишком хорошо. Алена прекрасно знала, что каждое напоминание о его нищенской зарплате заканчивалось скандалом. Вот уже несколько лет он за гроши работал в городской администрации. В кабинете с табличкой «Отдел муниципального имущества», располагавшемся в цокольном этаже, здания, похожего на мавзолей диктатора из антиутопии, где око Большого Брата никогда не затягивает тонкое мембранное веко. Под началом милого старичка, с чьим уходом на пенсию Стас связывал смутные надежды на повышение. Проблема была в том, что старичок-начальник на пенсию не спешил, так и умер на рабочем месте.

Жена налила себе кофе. Спокойно, будто и не вонзила только что шпильку. Зерновой «Carte Noire» – кофе, который Стас не мог купить на свою зарплату, а она могла.

«Потомственная ведьма, решающая проблемы семьи и брака», – гласили объявления, развешанные по городу. «Приворот, снятие порчи, вызов духов», – обещала реклама по телевизору.

В первые месяцы, когда они только познакомились, Стас шутил, что Алена его околдовала. Включал песню «Ведьма и осел», и они танцевали, хохоча как ненормальные. Воткнутые в дверные косяки ножи, перевернутые вверх помелом веники, связки душистых трав на кухне, блюдечко с молоком на подоконнике для домового, – милые странности, за которые он любил Алену лишь сильнее, были частью их семейной жизни, как игра «Бери и помни». Когда Алена жарила курицу, они съедали мясо, затем разламывали пополам вилочковую косточку от куриной грудки, одновременно произнося: «Бери и помни». А потом старались друг друга подловить. Если один давал другому какой-нибудь предмет, то нужно было отвечать: «Беру и помню». Если берущий забывал про фразу, то дающий говорил ему: «Бери и помни». Выигрывал тот, кому удавалось три раза поймать на забывчивости партнера. Играли на желание, если выигрывал Стас, то исполняла Алена его желания в спальне. Тогда у него не было проблем с потенцией, а воздух не пах тленом. Сашка была ее выигрышем.

Стас с точностью до минуты мог сказать, когда все изменилось. Два месяца назад, в Аленин день рождения.

Квартира тонула в букетах белых лилий. У жены было много друзей, и все они точно знали, что с другими цветами на праздник лучше не приходить. Стас и сам позаботился о букете заранее, сделал заказ в дорогом салоне, с доставкой на дом, ровно к тому времени, когда Алена садится завтракать.

Гостиная напоминала зал для прощания с покойником, только вместо гроба был праздничный стол. С натюрмортом из фруктов и закусок.

Натюр морт.

Мертвая природа.

Лилии пахли похоронным бюро.

Гости уже разошлись, Сашку уложили спать. Алена мыла на кухне посуду, напевала что-то праздничное…

…пешеходы по лужам…

Стас вошел в кухню, голова кружилась от выпитого коньяка и минувшего веселья. Он подошел к жене, обнял, поцеловал в шею, но Алена вывернулась из неуверенных, хмельных объятий и ускользнула обратно в гостиную, собрать оставшиеся на столе грязные тарелки. Его внимание привлекли две кружки с чаем, стоявшие на столе. Алена только залила пакетики «Липтона» кипятком и над поверхностью клубился легкий пар, из одной кружки свисали две веревочки. Стас решил, что жена по рассеянности кинула два пакетика. Он подошел к столу и потянул за веревочку. Из кипятка вынырнул тампон, еще темный от менструальной крови.

Милые странности: веники, иглы, блюдца…

Нельзя сказать, что Стас сильно удивился. Он не то слышал, не то читал о том, что ведьмы делают приворот на менструальной крови. Но это как с измено – если о ней не знаешь, то и спишь крепко, а если узнаешь, то требуется что-то предпринять: выгнать неверную жену, избить неверную жену, убить неверную жену.

Стас смотрел на тампон. На обеденный стол капал кровавый кипяток. А в голове у него что-то щелкнуло. Вырвалась давно копившаяся злоба. И эта злоба никуда не ушла, так и осталась с ним, как запах давно завядших и выкинутых на помойку лилий, до сих пор витавший в квартире.

* * *

– Я сказал: мы все пойдем на похороны, – сквозь зубы процедил Стас. Это была не просьба – приказ.

Алена дернулась как от удара, кофе выплеснулся из кружки ей на руки. Ее лицо обвисло, в уголках глаз обозначились морщинки.

Стас взял кружку из тонких дрожащих пальцев жены. Ни следа отвращения, нахлынувшего ночью. Прохладная, нежная кожа. Алена всегда ухаживала за собой с маниакальной тщательностью: парафиновые маски для рук, антицеллюлитный массаж, крем для лица «Dior». Стас как-то подарил ей набор «Vichy». Алена улыбнулась, поблагодарила, а на следующее утро он нашел коробку с кремом в мусорном ведре, не распечатанной.

Он поставил кружку в мойку, поцеловал жену в лоб.

– Я с этим человеком девять лет отработал. Если его смерть принесет мне повышение, то ты за меня порадуешься. А сегодня наденешь строгое черное платье, соберешь дочь и будешь ждать меня в половине первого, поняла?

Алена кивнула. Ни следа надменности и злости, только неуверенность и растерянность. Жена смотрела на него так, словно, если он не прикажет ей дышать, то она задохнется.

Да, такие находки, как использованный тампон в кружке чая, многое меняют в супружеской жизни.

– Бери и помни, – сказала она ему вслед. Стас задумался на секунду, действительно, было что-то очень важное, что он должен был помнить, но забыл. Ничего не пришло на ум. Он вышел из квартиры.

* * *

И все-таки на похороны они не пошли. Не успел Стас зайти в кабинет, как ему позвонила соседка матери и попросила приехать. На все вопросы уклончиво отвечала, что ему лучше самому посмотреть, мол, Анна Михайловна себя как-то странно ведет.

Знакомый с детства двор встретил серой мутью и хмурыми тополями. Небо затянуло тучами, город затих в ожидании грозы. Свободных мест для парковки не было, Стас подъехал прямо к подъезду, перекрыв выезд грязно-зеленой «Калине».

На лавочке у подъезда сидели три старушки: платочки, расшлепанные тапочки, шелуха от семечек. За годы, минувшие с тех пор, как Стас покинул отчий дом, старухи, сторожившие подъезд в его детстве, переехали сплетничать на кладбище. Но он готов был поклясться, что бабки, наблюдавшие, как он неуклюже выбирается из машины, их сестры-близнецы.

– Здравствуйте! – Голос был мерзким и скрипучим, будто не здоровья пожелал безликим бабкам, а долгой и мучительной болезни.

Старушки поздоровались в ответ, кто-то что-то спросил. Стас ответил невпопад, он смотрел на окно квартиры второго этажа, где жила мать.

Мать стояла у окна, разглядывая улицу, ладони прижаты к стеклу, пальцы скрючены, будто она старалась сковырнуть невидимые глазу пятнышки. Как во время ремонта, лет тридцать назад, после покраски деревянных рам отковыривала ногтями частички краски, не поддавшиеся лезвию.

Стас неуверенно улыбнулся, поднял руку и помахал. Мать не помахала в ответ, продолжала рассматривать улицу, машины, детскую площадку.

Привычное чувство ненужности защекотало сердце. В десять лет он понял, что младшую сестру мать любит больше. Самые вкусные куски и лучшие подарки были для Зои. Ему на свадьбу мать подарила чайный сервиз, Зое досталась оставшаяся от деда квартира.

– Она так третий день стоит. – Одна из безликих старух проследила за его взглядом.

Стас не ответив, взбежал по лестнице, нашарил в кармане ключ от подъезда и квартиры. Домофон пискнул, пропуская внутрь.

Он бегом поднялся на второй этаж. Остановился перед старой светло-коричневой дверью, несколько секунд размышляя: позвонить или открыть своим ключом? Действительно случилось что-то плохое? Или он вломится в квартиру и напугает мать до полусмерти, а потом часа три будет выслушивать нотации? Но чутье подсказывало: случилось, еще как случилось.

Ключ попал в замочную скважину с третьей попытки, пальцы дрожали, отказывались слушаться. Наконец Стас справился с замком и открыл дверь.

В лицо дохнуло тяжелым смрадом разложения и испражнений. Стас закашлялся, отпрянул, горло сдавил спазм, завтрак попросился наружу. Преодолев рвотные позывы, Стас вошел в квартиру.

Понимая, что в помещении, где находится живой человек, так пахнуть не может, Стас все же позвал:

– Мам?

Промолчать значило принять ужасную реальность и согласиться с ней.

Коридор тонул в полутьме, со стен свисали лоскуты содранных обоев. На полу валялись разорванные в клочья одежда и книги.

Входя в квартиру, Стас оставил дверь широко открытой, не только для того, чтобы проветрить вонь, но и из страха перед тем, что найдет внутри. Он шел медленно, тихо ступая по шуршащим под ногами страницам, оглядываясь на прямоугольник серого света, оттягивая момент, когда догадка, переросшая в уверенность, подтвердится.

Смрад усилился у приоткрытой на ширину ладони двери в спальню. Стас остановился в нерешительности. Надо только протянуть руку и толкнуть дверь. В конце концов, смерть – естественная часть жизни. Легко рассуждать о смерти, готовясь к похоронам начальника, но совсем другое – увидеть мертвой мать. Стас глубоко вдохнул, тут же пожалев об этом. Запах, который он почти начал переносить, снова стал резким. Он распахнул дверь.

Мать стояла спиной к входу, одетая в цветастый синий халат. Растрепанные седые волосы облепили ее согнутую спину, как паутина. Пальцы с коркой засохшей крови на месте содранных ногтей упирались в стекло. У босых почерневших ног засохла куча дерьма.

Стас подошел к матери. Боясь дотронуться до окостеневшего тела, наклонился к окну, почти прижавшись щекой к стеклу, и заглянул ей в лицо. На потрескавшихся губах покойницы остались следы багровой помады. Белесые мертвые глаза рассматривали дорогу и старух у подъезда. Третий день рассматривали.

* * *

– Мама умерла, – странно, но голос не дрожал. Зато пальцы, сжимавшие смартфон, заледенели.

Утром он ненавидел жену, но в момент, когда боль и отчаяние грозили разорвать его на куски, он позвонил ей. Как бы то ни было, Алена оставалась самым близким ему человеком. Но эта самолюбивая злобная тварь повела себя, как обычно.

– У меня клиент, половины первого еще нет. – Деловой холодный голос. – Перезвоню, когда освобожусь.

Кровь прилила к вискам.

– Слушай, ты, сука! Мать умерла, она сейчас дохлая из окна смотрит. На хрен твоих клиентов! Приезжай, я сказал!

В ответ тишина. Стас подумал, что Алена отключилась, но она ответила:

– Сейчас вызову такси и приеду.

Стас осмотрелся. В спальне будто прошел ураган. Обои сорваны со стен и валяются на полу, на бетоне борозды от ногтей в потеках засохшей крови. Сорванное с потолка натяжное полотно свернулось в углу вонючей кучей. Борозды от ногтей остались и на потолке. Стаса снова замутило.

На стене, почти в полуметре от плинтуса, чернели нацарапанные детской рукой буквы: «СТАСИК». Это он сделал надпись перочинным ножом во время ремонта, до того как поклеили обои. Вокруг надписи горели багровые следы поцелуев.

В глазах потемнело от вспыхнувшего в мозгу видения. Мать мажет губы помадой, а затем, стоя на коленях, целует его имя.

Стас будто провалился в пахнущую мертвыми лилиями черноту. Очнулся уже на улице. Бабки накинулись на него с расспросами, пытались узнать, что случилось, а он стоял и не мог понять, как здесь очутился и что происходит. Такие провалы стали случаться с ним после дня рождения Алены. Иногда он вечером ложился спать, а просыпался на улице, стоя в одних трусах на детской площадке. На работе возвращался в кабинет, а оказывался в парке в нескольких километрах от здания администрации. Последний раз его накрыло перед тем, как у начальника случился инфаркт. Вот, старик кричит, что не даром его имя рифмуется с «пидарас», размахивая перед лицом исчерканным письмом в Правительство области. А через секунду Стас стоит в коридоре, а в кабинете суетятся врачи скорой помощи.

Придя в себя, он позвонил в полицию, похоронное бюро, отцу, последним набрал номер Зои. Когда он отключился, оставив сестру захлебываться слезами, подъехало такси. Алена вышла из машины, быстро подошла к нему и встала в нескольких шагах. Стас обнял жену, вцепился в напряженное твердое тело, как в спасательный круг. Ему не терпелось рассказать ей, что последними словами, сказанными матери, были: «Люби меня, старая сука!» Словами, брошенными сгоряча, когда мать убеждала его дать сестре денег на покупку машины.

* * *

– Пап, а бабушке там не темно? – Сашка задумчиво посмотрела на гроб на дне могилы.

Комья земли падали на крышку с глухим стуком. Зоя рыдала, прислонившись к стволу березы, росшей неподалеку. К ней жались двое сыновей.

Не успел Стас ответить, как Сашка спросила:

– Пап, а ты мне в гробик положишь фонарик и спички, чтобы страшно не было?

Серые маленькие зрачки впились в него, требуя ответа.

Стас замешкался, не столько из-за вопроса, сколько из-за цвета Сашкиных глаз. Он бы мог поклясться на материнской могиле, что глаза у дочери были карие, а не серые. Яркие кружочки чайного цвета, а не блеклые точки, которые сейчас смотрели на него.

– И дырочки, сделай мне в гробу дырочки, чтобы я там могла дышать. А еще…

– Саша, замолчи.

Девочка закрыла рот, посмотрела на мать. Алена вынырнула из толпы заплаканных родственников.

В простом сером платье и черном газовом платке, без макияжа, жена казалась изможденной. Сухие бледные губы шелушились, под глазами залегли темные круги, скулы и нос заострились. Она будто стала старше за те три дня, что потребовались на улаживание дел с похоронами. Для Стаса они прошли, как в тумане. Алена поила его успокаивающими отварами, от которых он проваливался в беспокойный сон, полный предчувствия беды, неотвратимой угрозы.

Жена общалась с полицией, агентом похоронного бюро и родственниками. Не церемонясь, пресекала любые попытки посплетничать на счет обстоятельств смерти свекрови. С ним она была также скупа в объяснениях. Помутнение рассудка, остановка сердца – вот и всё, чего он смог от нее добиться. С другой стороны, больше он и не хотел знать. В часы, когда заканчивалось действие успокоительных, он как наяву видел свое имя в окружении багровых поцелуев. Внутренний голос твердил не умолкая: «Мало тебе было материнской любви? На! Подавись!»

– Мы пойдем, погуляем.

Алена взяла Сашку за руку и вышла на узкую тропинку между могил, оставив Стаса наедине с горем, рыдающей сестрой и отцом, морщившим кустистые брови. Родители развелись, но сохраняли теплые отношения. Тепло у матери было для всех, кроме него. Знакомая злость защекотала нутро, ее тут же смыла ледяная волна презрения к самому себе.

Ему тоже надо было прогуляться, проветрить голову, вдохнуть воздух, не пахнущий лилиями. Лилии, опять эти чертовы лилии. Стас осмотрелся по сторонам. Роскошный венок из белых лилий стоял на треножнике у самой могилы. На черной ленте, серебристой краской вилась каллиграфическая надпись: «От любящего сына, снохи и внучки». Мать ненавидела лилии, и Алена это прекрасно знала.

Сука.

Стас вышел из толпы родственников, посмотрел по сторонам. Алена и Сашка не успели далеко уйти, брели по тропинке, останавливаясь у могил, нагибаясь к надгробиям, – наверное, чтобы прочитать надписи.

Не время и не место для скандала. Стас поднял лицо к небу, затянутому бурыми тучами, как в тот день, когда он нашел тело матери. А ведь гроза тогда так и не разразилась. Природа замерла в напряжении.

– Квартиру мама мне завещала, – сестра подошла к нему со спины, так что он ее не услышал и не заметил.

– Другого места и времени не нашла?

Стас едва подавил желание ударить Зою по опухшему, красному от слез лицу.

– Просто хочу, чтобы ты знал.

* * *

Запах мертвых лилий впитался в обивку мебели, обои, одежду. Из раскрытого шкафа пахло, как из гроба. Стас бегал по квартире, открывая настежь окна. Ветер трепал шторы и занавески, шелестел страницами раскраски, забытой Сашкой на полу, тревожил комья пыли под кроватью. Но не прогонял запах смерти.

Алена посмотрела на него, покачала головой и пошла на кухню. Утром Стас похоронил мать и последнее, что сейчас ему было нужно, это недовольство жены. Чертовой ведьмы, испортившей ему жизнь. Стас сжал кулаки.

– Сука, – прошипел он сквозь зубы, – ведьма.

Ветер ворвался в комнату, сорвав со стены рисунок, пришпиленный кнопками. Четыре кривоватых человечка-палочки стояли под деревом, напоминавшим ядерный гриб. «Мама, папа, я», – сообщали печатные буквы над тремя фигурками, державшимися за руки и улыбающимися красными ртами. Четвертый человечек с волосами-палочками, старательно выведенными серым карандашом, тыкал трехпалой рукой в семью, рот с опущенными вниз уголками был нарисован синим цветом. Подпись сообщала: «Баба Аня».

Тварь.

И ребенка научила ненавидеть бабушку. Стас покачнулся.

«СТАСИК» в окружении кровавых поцелуев. Труп, стоящий у окна.

Он кинулся на кухню.

Под порывами ветра жалюзи щелкали о подоконник, как кости. За окном небо все еще тужилось в предгрозовых схватках.

В кухне царил сумрак. Алена и Саша пили чай. На столе стояло блюдо с недоеденной жареной курицей, в вазочке в центре стола лежала кучка конфет, пряников и печенья. Все разных марок. В основном, дешевые карамельки, некоторые в выцветших фантиках. Будто распотрошили забытый новогодний подарок или собрали на могилах.

Стас вспомнил, как Алена и Сашка шли по кладбищу, наклонялись к надгробиям.

– Брось!

Он подлетел к дочери, вырвал у нее из ладошки надкусанный пряник. Схватил вазочку и выбросил все в мусорное ведро. Сашка расплакалась.

– Мама сказала, что это для нас!

Алена отпила чай из чашки, будто ничего не произошло. Захотелось взять молоток в руки и бить ее по лицу, голове, бить, бить.

– Нельзя с кладбища ничего забирать. Все, что там, только для мертвых. – Он старался говорить как можно тише.

Жена поставила чашку на стол и внимательно посмотрела на него.

Как же он ее ненавидел.

«Ты ее убила?»

Вопрос висел в воздухе.

Стас погладил дочь по голове, стараясь успокоить. Пальцы нащупали что-то круглое, металлическое, заколку, должно быть.

– Иди, поиграй, я тебе потом куплю нормальных конфет. Нам с мамой надо поговорить.

Девочка встала с табурета и уже выходя, обернулась и крикнула:

– Я тебя ненавижу, это тебя на кладбище надо отнести и чтобы нельзя забирать было!

– Что? – от ярости Стас не смог договорить.

– Оставь ее в покое.

Сашка скрылась в коридоре. Стас хотел кинуться вслед за дочерью, шлепнуть по губам…

…по голове молотком. Стук. Стук. Гвоздь пробивает череп, рукоять молотка скользит в руке…

– Бери и помни, – Алена протянула ему вилочковую кость.

От резкой вони лилий потемнело в глазах.

* * *

Гости разошлись, в зале работает телевизор, настроенный на какой-то музыкальный канал. Стас вынимает из кружки с чаем использованный тампон. В голове что-то щелкает. Он выбрасывает тампон в мусорное ведро. Выливает чай в раковину. Алена в зале собирает со стола тарелки, стекло звенит. По телевизору начинается реклама. Стас идет к кладовке, достает из ящика с инструментами молоток и гвозди. Заглядывает в комнату дочери. Сашка спит, обнимая розового зайца. Одно обмусоленное ухо зажато во рту. Стас закрывает дверь и идет в гостиную.

Вазами с белыми лилиями заставлены все свободные поверхности. На столе крошки и пятна от пролитого вина, капли от соуса, похожие на кровь. Алена стоит к нему спиной и не видит занесенный над ее головой молоток. Стас наносит удар, и жена падает на пол, роняя тарелки, они разбиваются с резким звоном. Стас кладет молоток и гвозди рядом с телом жены. Алена пытается встать, что-то сказать, кровь стекает по ее длинным черным волосам.

Стас садится на Алену сверху, прижимая к полу. Берет в левую руку гвоздь, приставляет острие ко лбу жены, примеряется, поднимает молоток и бьет. Ее тело дергается, кровь заливает широко раскрытые глаза. Он берет следующий гвоздь, закрывает пальцами ее веко и прокалывает гвоздем. Тоже проделывает со вторым глазом. Шляпки гвоздей напоминают серые зрачки. Алена смотрит на него сквозь закрытые веки. Ведьма.

Десятый гвоздь, одиннадцатый. Жена все еще дышит, дергается и стонет. Двенадцатый, череп трещит под ударами. Кровь заливает пол. В спутанных мокрых волосах кусочки кости и мозга. Тринадцатый. Шестнадцатый. Тонкие пальцы сжимают его запястье.

– Бери и помни, – шепчет Алена, и по его руке вверх поднимается холод, обнимает сердце, вгрызается в душу. Тело жены обмякает, грудь не поднимается, из раскрытых губ больше не слышно стонов.

– Папа?

Сашка стоит рядом и прижимает к себе кролика, по ее розовой пижаме расплылось мокрое пятно. Аленин выигрыш. Дочь ведьмы.

Стас берет гвоздь.

* * *

День рождения Алены был в марте, а сейчас начало июня.

– Ты не мертвая, ты и Сашка. Вы живые.

Алена отрицательно покачала головой. Ее веки закрыты, вместо зрачков – серые шляпки гвоздей.

– Бери и помни, – прошептала жена бледно-лиловыми губами.

Ладони щиплет, на кафельный пол капает кровь. В его кожу впиваются осколки костей, зажатые в кулаках.

– Ты убила маму, – неуверенно шепчет Стас.

Жена качает головой, на ее бледном лбу проступают сквозь кожу шляпки гвоздей.

Помни…

* * *

Утром Стас проснулся, скрючившись на детской кровати, прижимая к груди остывшее тело дочери. Среди слипшихся от крови волос из ее черепа торчали гвозди.

Пол в детской тонул в крови. Алена убила бы его за такой беспорядок. Стас оставил Сашку, бросился в кладовку, схватил половую тряпку и принялся оттирать багровые сгустки. Не закончив с полом, вернулся к телу дочери, отнес в ванную и положил под душ. Включив горячую воду, прокрался в гостиную. Его вырвало от запаха засохшей крови, смешанного с ароматом лилий.

Дрожащими руками он отмывал кровь с лиц Саши и Алены, багровые струи убегали в канализацию. От мысли, что кровь дочери и жены смешивается в трубах с чьим-то дерьмом, Стаса снова вырвало.

– Я хочу, чтобы они жили, – сказал Стас, ни к кому не обращаясь. Залез в душевую кабину и обнял ледяные тела. Трупы смотрели на него через закрытые веки. По бледным лицам стекали струи горячей воды, обнажая забитые в головы гвозди.

– Живите! – закричал он в отчаянии.

Пальцы Алены дрогнули в его руке.

* * *

Стас сжал кулаки.

Бери и помни.

Злость схлынула, осталась только горечь.

– Умри.

Тело Алены обмякло, упало с табурета на пол. Кухню наполнил смрад разложения.

На душе стало спокойно, голова прояснилась. Рухнувший с небес на землю ливень развеял запах мертвых лилий.

Стас прошел в детскую. Саша лежала на кровати, свернувшись калачиком. Стас склонился к ней, поцеловал в ледяной висок. Губы обжег металл. Он освободит дочь, как освободил Алену, а потом возможно освободит себя, но чуть позже, у него было еще дело, про которое нельзя забывать.

* * *

Вода клокотала в стоках, мимо бежали люди. Ночь падала на город.

Стас стоял у дома, в котором жила Зоя, и смотрел на окна, представляя, как жадные руки сестры покрываются черными пятнами.

– Беру и помню, – сказал он дождю.

Голуби и совы

Тихо. Ваня повернулся со спины на бок, уперся взглядом в стену. Дотронулся до шершавых, будто пеплом припорошенных, бревен. Свеча догорела часа два назад. Время то растягивалось, то сжималось, – как всегда, когда он не мог уснуть. Мама раньше не уходила так надолго, оставив его одного, и никогда не уходила ночью.

На чердаке зашуршала солома, захлопали крылья. Ваня натянул тяжелое ватное одеяло до носа, поджал ноги и замер. В доме больше не было тихо. С чердака доносилось приглушенное воркованье. Голуби не спали. Мама говорила, что в городах голуби такие же опасные твари, как крысы, питающиеся отходами и разносящие болезни. Ваня никогда не был в городе и крыс видел только на картинке в «Щелкунчике», но мама никогда не врет, хотя иногда не говорит всей правды, как этим вечером. На его вопросы она отвечала, что все в порядке, а сама то беспокойно смотрела на люк, ведущий на чердак, прислушиваясь к воркованью голубей; то выходила на крыльцо, стояла там несколько минут, теребя кончики платка, накинутого на плечи. Смотрела на Ваню своими большими темными глазами, почти красными в отблесках горящего дерева, и в них блестели слезы. Потом ушла, обещала, что вернется до того, как стемнеет, но вот уже глубокая ночь, а ее все нет.

Ваня откинул одеяло и спустил ноги на студеный пол. Прошлепал босыми ногами по гладким доскам до маленького окошка. За стеклом клубился туман, черный как сажа. Днем, когда тусклый свет пробивался через плотные клубы, Ване иногда удавалось рассмотреть кривые сучья и изъязвленную кору огромного клена, росшего рядом с домом. Дерево горело изнутри, только огромные цепи, обвивавшие ствол, не давали ему распасться на части. Из огненной раны вылетали снопы искр. Мутные сполохи пламени были видны и ночью, но не сейчас.

Ваня натянул край рукава на ладонь и протер стекло. Не помогло.

Вдруг снаружи что-то промелькнуло, кровавые мутные искры брызнули в туман. Ваня отпрянул от окна, отбежал, ударился о стол, раздался звон стекла (должно быть, упал и разбился стакан). В стену бухнуло. Все стихло, голуби перестали хлопать крыльями и замолчали.

Сова, всего лишь сова. Совы охотятся по ночам.

Ваня на ощупь подошел к буфету, нашел спички, достал из верхнего ящика свечу и зажег. Крохотный огонек не смог полностью прогнать темноту, но с ним было не так страшно.

Спать не хотелось, Ваня подумал, что можно полистать книги, но тут ему в голову пришла другая идея. Мама запрещала подниматься на чердак к голубям, но сейчас, пока ее нет дома, он может это сделать. И она ни о чем не узнает.

Стоило мысли зародиться, как она больше не давала покоя. Ваня сел на кровать, поставил свечу на пол и посмотрел на скрытый полутьмой люк в потолке.

Примерно раз в неделю мама поднималась на чердак и возвращалась оттуда с птицей, ощипывала ее, сидя на крыльце, затем варила густой жирный суп, который сама не ела. Ване всегда казалось странным, что из тощей маленькой птички, получалась целая кастрюлька мягкого, студенистого мяса. Куры и индейки на вкус были совершенно другими.

Было одновременно и страшно, и любопытно.

Ваня с сомнением посмотрел на входную дверь. Вдруг мама войдет прямо сейчас, и все поймет? Ведь чердак, как и лес, был запретным местом. В лесу жили совы, а на чердаке – голуби. Совы крали плохих мальчиков, уносили в чащу и там разрывали на части, а голуби были похожи на крыс.

Ночь тянулась, свеча таяла, а Ваня никак не мог решиться. Он сидел, прислушиваясь к скрипу старого деревянного дома, шуршанию перьев, слабому потрескиванию горящего клена. Наблюдал, как по стенам скользят красноватые сполохи от пламени. Лизнут буфет, мамину кровать, некрашеный стол у окна, пробегут по деревянной лестнице, с балясинами из березы, ведущей на чердак, расположенной у противоположной от входной двери стены.

Наконец, Ваня собрался с духом, встал с кровати, взял свечу, подошел к лестнице. Схватился потной ладошкой за перила, поставил ногу на ступеньку, снова оглянулся на дверь, боясь, что вот сейчас мама и войдет. Но дверь не открылась, впустив в дом туман с запахом гари, как бывало, когда мама возвращалась из леса. Ваня поднялся по лестнице, с сомнением посмотрел на люк, сердце билось в груди, как голубка в маминых руках за секунду до того, как она сворачивала птице шею. Одной рукой он уперся в крышку, одновременно боясь и надеясь, что она не поддастся, но крышка откинулась, громко хлопнув о потолок. Пути назад не было.

На чердаке пахло пылью и сухим пометом, сизые птицы сидели нахохлившись на жердях, прибитых вдоль покатой крыши. Света было недостаточно, чтобы оглядеться, стоя у безопасного люка, Ваня прошел чуть вперед.

Сквозь щели в крыше просачивался туман. Ваня подошел ближе к жердям и протянул руку, погладить маленького голубя, недовольно забулькавшего, стоило мальчику дотронуться по его спинки.

Ваня отдернул руку, птица была живая. Ему почему-то очень ясно представилось теперь, что птицы живые, такие же живые, как он и мама. Мальчика всегда пугали голуби, живущие во мраке, среди гари и пыли. Иногда он думал, что на чердаке обитают вовсе не голуби, а что-то другое. Он никогда не видел, чтобы мама их кормила или носила им воду. Она всегда поднималась сюда только за тем, чтобы забрать птицу и убить. Должно быть на чердаке было окошко или дверца, через которую голуби улетали и возвращались.

В углах нашлась пыльная паутина, а на полу сор, перья и хрупкие кости, но никаких окошек, дверей или дыр. С чердака Ваня вернулся озадаченный, зажег от огарка еще одну свечу, а подумав, вторую и третью, ему вдруг стало очень страшно оставаться в темноте одному.

* * *

«Совы – то, чем кажутся», – Настя снова прочитала переиначенную цитату, написанную на баннере, натянутом над барной стойкой.

«Бессмыслица», – уже который раз девушка вынесла вердикт фантазии декораторов совиного кафе, занимавшего первый этаж многоэтажки рядом с Тверской.

Вопреки ожиданиям посетителей, кафе украшали не плакаты с Гарри Поттером и Буклей, Мудрой Савой и Винни Пухом. На задрапированных черной тканью стенах висели написанные маслом картины – и непременным атрибутом каждой были совы и их ближайшие пернатые родственники. Обнаженные ведьмы скользили на метлах сквозь ночь в сопровождении неясытей. Филины разрывали на части отчаянно визжащую кошку.

Среди картин висели дагерротипы, на них женщины, закутанные в черные покрывала, держали на коленях детей. Было в них что-то жуткое. Чьи лица скрывала ткань? Матерей или кого-то еще? Удивление вызывали и чучела сов, «сидевшие» на затянутых декоративной паутиной оленьих и лосиных рогах. Не всегда было понятно, где живые птицы, а где набитые трухой. Пластиковые емкости с водой, расставленные на полу, чтобы совы могли в них споласкивать перья, казались инородными в интерьере, выполненном в стиле ар-деко. Чужими были и кофемашина на барной стойке, и касса, и витрина с сувенирами (тут фантазия декораторам дала сбой – и среди брелков, кошельков и прочей ерунды с совиной атрибутикой лежали часы-снитч).

За пустыми столиками на спинках некоторых стульев сидели живые совы – главная достопримечательность заведения.

У дальней стены располагалась небольшая сцена с микрофоном и барабанной установкой, за сценой – стилизованный под древность барельеф из белого мрамора – обнаженная женщина с совиными лапами и крыльями стояла на двух тощих львах, по бокам от нее сидели совы.

Настя нервно посмотрела время на мобильном: полночь. Для посетителей кафе закрылось час назад, она последней осталась из смены, вызвавшись все убрать и запереть. Вита давно должна прийти. Настя зажала ладони между коленями, чтобы снова не начать грызть ногти, обглоданные почти до мяса. Она сидела за столиком у окна и пила крепкий кофе в ожидании бывшей одноклассницы. За стеклом старый клен с кроваво-красной листвой мок под октябрьской моросью.

Входная дверь открылась, в кафе вошла высокая бледная девушка, на ее скулах пылал лихорадочный румянец, под запавшими глазами залегли глубокие тени. Хотя Вите едва исполнилось двадцать пять, было в ее внешности что-то скорбное, что-то от пьеты или икон великомучениц. Она настороженно оглядела пустой, полутемный зал (Настя погасила верхний свет, оставив гореть только лампы на столиках).

– Есть тут кто-нибудь? – спросила Вита, отряхивая пальто, покрытое капельками влаги.

Черная сипуха, сидевшая на полке с бутылками крепкого алкоголя, повернула голову в сторону гостьи и моргнула.

– Я здесь, – сказала Настя.

Вита посмотрела на нее.

– Зачем ты мне позвонила?

– Садись. – Настя кивнула на стул напротив нее.

Вита поморщилась, но подошла к столу, села, так и не сняв пальто, стянула шарф, небрежно накинутый на голову. Настя с удивлением поняла, что волосы у Виты почти седые – неприятного желтоватого оттенка, как у старух, пахнущих теплым тленом. Она понимала, что вопросов не избежать, но это не означало, что ей хотелось на них отвечать, тем более женщине, искалечившей ей жизнь… Вот только ей нужна была помощь Виты.

– Зачем ты мне позвонила? – снова спросила Вита.

Настя грустно улыбнулась. «Зачем?» – вопрос их учительницы истории, она любила повторять: «Прежде чем что-то сделать, спросите себя: зачем вам это?» Интересно, для всех бывших одноклассников он до сих пор важен, или они уже его забыли? Как забыли даты исторических событий, стоило сдать экзамены и уйти во взрослую жизнь…

– Вот именно: зачем? Я понять хочу, зачем вы это со мной сделали? Почему со мной? Меня ведь сейчас от самоубийства удерживает только то, что родителям хоронить меня не на что.

– Нечего тут понимать, из фарша корову обратно не слепишь. – Словно испугавшись собственной резкости Вита, протянула руку через столик и дотронулась до Настиного предплечья.

– Ты ведь знаешь про его мать? – Спросила Вита уже мягче.

– Это его не оправдывает, – сказала Настя, высвободив руку.

– Нет, не оправдывает, но я тоже хотела его понять, до правды докопаться, искала причины и ответы. Ну знаешь, будто это детектив какой, вроде «Психо» или «Молчания ягнят»: дескать, все то говно, что человек творит, родом из детства. Мол, маньяк убивает проституток, потому что его мать блядью была. Так и Макс хотел очиститься от того, что собственную мать трахал. Только херня все это. Он как-то мясо домой принес. Порезал на кусочки, потушил в сливочном соусе, зеленью присыпал. А когда мы его съели, сказал, что это было детское мясо. Я по глазам видела, что не врет. Проблеваться дня три не могла. Но знаешь, ему нравилось творить все это, не хотел он ни от каких грехов очищаться, ему просто в кайф мразью быть. А философия вся, чтобы другим мозги засирать и мразями делать… В одиночку-то это скучно.

Морось за окном перешла в дождь. К стеклу прилип багровый кленовый лист. Вита несколько минут смотрела на него, прежде чем продолжить.

– Я тоже одна из них, тоже невинной стать хотела. Когда он над тобой издевался, я ведь ему помогала. Он тебя не убил, чтобы ты и дальше мучилась. Говоришь, что с собой покончить хочешь. Это тоже грех, а он тебя к нему подтолкнул. Ты не одна такая, но другие… они с этим жить не смогли, я следила, не за всеми, конечно, но за некоторыми. Я больше так не могла.

Вита смахнула слезу, втянула носом воздух, стараясь подавить рыдания.

Настя прямо посмотрела на бывшую одноклассницу, руки перестали дрожать, исчезли последние сомнения:

– Лучше бы ты мне тогда умереть дала. Знаешь, зачем я тебе позвонила? Я отомстить вам, тварям, хочу. От грехов хочешь очиститься? Так помоги мне.

– За то, что он со мной… – Вита запнулась, с испугом посмотрела на Настю. – За то, что он со мной сделал, когда я захотела уйти… В общем, я бы тебе помогла, но я его не видела уже полгода, не знаю, где он или его шавки теперь.

– Я знаю, как их найти.

* * *

Было больно, но Вита не кричала – даже когда Настя отделила от ее руки лоскут кожи.

Настя бросила окровавленный лоскут в банку со спиртом и перевязала ей руку. Они находились в подвале под совиным кафе, наверху шумела Москва, но здесь было тихо, только шуршали за стеной крыльями совы. У стены стоял поцарапанный деревянный стол с недоделанными чучелами. Над ним висели инструменты таксидермиста, ножи отражали холодный свет люминесцентной лампы.

– Это все, что мне от тебя нужно, дальше я сама. – Тон Насти был деловым и холодным, куда только делась нервничающая девчонка, которую Вита увидела, зайдя в кафе.

– Что ты хочешь сделать?

– Просить милости Эрешкигаль, – ответила Настя, – гугл в помощь, а теперь проваливай.

Как в бреду Вита вышла из подсобки, полутемным коридором вернулась в зал под пристальные взгляды птиц и детей, сидевших на коленях у женщин, закутанных в черные покрывала.

На улице она немного пришла в себя, вызвала такси, вернулась домой. В пустой квартире было холодно и одиноко. До рассвета Вита лежала на кровати, не раздеваясь, а на следующий день пришла пустота полного очищения.

* * *

Мама вернулась утром, вместе с мутным рассветом, запахом влажного пепла и палой листвы.

Ваня притворился спящим, крепко зажмурил глаза, ждал, когда мама поцелует его в лоб, как делала каждое утро. Он лежал тихо, прислушиваясь к звуку ее шагов, шуршанию пакетов и треску пламени в печке. Мама готовила завтрак. Когда в доме запахло оладьями, Ваня не выдержал, откинул одеяло и открыл глаза. Мама стояла рядом с кроватью, смотрела на него и улыбалась. Ваня вскочил и обнял ее, прижался щекой к мягкому теплому животу. Мама погладила его по голове.

– Не спал?

– Ночью приходил монстр, большущий. – Ваня развел руки в стороны и показал какой был большой монстр. – Я не испугался, честно-честно.

– Маленький мой, смелый портняжка. – Мама наклонилась и звонко чмокнула Ваню в лоб.

На мгновение ее лицо омрачилось. Ваня замер. Неужели она узнала, что он поднимался на чердак? Живот резко скрутило от волнения. Но мама улыбнулась и погладила его по щеке.

Ваня выбежал из дома, схватил веревку, привязанную к столбу, державшему козырек над крыльцом. Пошел в туалет – в низкую деревянную кабинку, стоявшую поодаль от дома. Он крепко держал веревку, в тумане легко было потеряться. Сделав свои дела и вернувшись к дому, Ваня немного постоял на крыльце, прислушиваясь к дыханию леса. Постанывали раскаленные цепи на клене. Из тумана выглядывали кедровые ветви, на них сидели совы с лицами, напоминавшими срезы дерева.

– Сыночек, иди умываться и есть, все остынет.

Ваня вошел в дом, умылся в звонком алюминиевом тазу и сел за стол. Откусил кусочек хлеба и закашлялся, хлеб был сухим и заплесневелым, он выплюнул непрожеванный кусочек:

– Фу-у-у.

– Я тебе дам «Фу», ешь.

– Ну, мам, он заплесневелый.

– Не говори ерунды.

И впрямь хлеб на вид был свежим и мягким, даже пах, словно только что покинул горячую печь. Ваня отковырял ломтик глазуньи и положил в рот. Снова привкус гнили – яйца протухли. Но увидев, что мама смотрит на него с тревогой, Ваня прожевал яичницу и проглотил. То же самое повторилось с оладьями и молоком. Все протухло, но мама ничего не замечала. Она пережевывала пищу, глотала, запивала душистым кофе и внимательно смотрела на Ваню.

После завтрака мама дала Ване шуршащий пакет с надписью. Ваня знал, что такое буквы, но мама говорила, что ему еще рано учиться читать. В пакете была новая книга, с яркой картинкой на обложке.

– Что здесь написано?

– «Новое платье короля», Ганс-Христиан Андерсен.

Ваня переворачивал плотные страницы, разглядывая разноцветные иллюстрации, он долго сидел над картинкой, где голый мужчина гордо шел по улице среди пестро разодетой толпы. Что-то было не так, у мужчины на теле были нарисованы три точки, одна на животе и две на груди. Ваня поскреб картинку ногтем, может прилипло что, но нет, точки остались на своих местах, присмотревшись, он понял, что это не просто точки, а маленькие кружочки. Ваня задрал рубашку к подбородку и посмотрел на свои грудь и живот, никаких точек-кружочков.

– Что ты делаешь?

– Ничего, – спохватился Ваня и опустил рубашку.

Но все же спросил:

– Мам, а что это у дяди? – И ткнул пальцем в точки-кружочки.

– Ничего, – ответила она, чуть помедлив, но на ее лице появилось виноватое, растерянное выражение, такое он видел лишь однажды. Когда мама опрокинула на себя таз с водой и задрала рубашку, чтобы отжать, у мамы тоже была дырочка на животе. Она сказала, что у нее эта дырочка, потому что она женщина, а у мальчиков дырочек нет.

Человек на картинке был мальчиком. У Вани зародилось подозрение, что мама ему врет.

* * *

Черные мертвые глаза «Российских деятелей культуры и науки девятнадцатого века» пугали. Вите казалось, что они знают все ее тайны и страхи. Суровые, мрачные, они корили ее за совершенные грехи.

Кричали проносившиеся мимо поезда. Сквозняк трепал распущенные волосы. Название станции – «Отрадное» – никак не вязалось с чувствами, владевшими Витой. Не было в ее жизни никакой отрады, только пустота.

Иногда, когда она ехала по зеленой ветке метро, вместо станции «Трубная» ей слышалось «Трупная». Труп, кадавр, покойник – Вита старалась вспомнить все синонимы слова «мертвец», скоро так будут называть и ее.

В конечном итоге самым страшным грехом оказалось не убийство, а то, что они сделали. Вита дотронулась до предплечья, под драпом и бинтами болела рана, не заживающая вот уже несколько месяцев. Тогда это казалось правильным – помочь Насте.

Вита всегда думала, что очищение будет сродни той жуткой сцене из «Одержимой», где Изабель Аджани мечется по подземному переходу, исторгая из себя веру вместе с красно-белой слизью. Но не было ни слизи, ни судорог, только всеобъемлющая, абсолютная пустота. Вместе со скверной исчезло все, что делало ее собой. Ее будто выскребли – так вычищают эмбрион из матки.

Осталась только оболочка. Тень в бегущем мимо порочном счастливом мире.

Она не знала, что сделала Настя. И не хотела знать, ибо даже соучастие переполнило чашу.

Следующие несколько месяцев растянулись в долгий джонт.

Она была невинной и пустой – настолько, что больше не могла с этим жить. Самоубийство страшный грех, и если она согрешит снова, то, возможно, станет собой хотя бы в аду.

Вита подошла к краю платформы. В туннеле завыл поезд, из темноты вырвался яркий луч. Вита сделала шаг.

* * *

Ваня, стоя рядом с домом, задумчиво смотрел на мутное серое нечто, которое мама называла небом. В книжках небо ярко-голубое, с желтой улыбающаяся рожицей днем, и темно-синее, припорошенное белыми звездами, ночью. Над их домом небо всегда скрывал туман и никаких «рожиц» Ваня не видел. Может, если смотреть долго-долго, он что-нибудь заметит? Но пока только совы взрезали марево огромными крыльями.

Из дома вышла мама, неся в руках двух голубей.

«Опять суп», – обречено решил Ваня. Но мама вышла на середину двора и подкинула птиц вверх, выпуская на волю. Не успели голуби скрыться в тумане, как на них налетели совы и растерзали. Громко хлопая крыльями и щелкая окровавленными клювами, опустились маме на плечи и вытянутые руки.

– Голубей нужно убивать, – сказала мама.

Совы сорвались с ее плеч и рук, подлетели к полыхавшему жаром дуплу в клене, протиснулись между цепей и скрылись в огне.

Ваня наблюдал за происходящим, приоткрыв рот, пытаясь понять, что происходит. Стало грустно и страшно, впервые он испугался мамы – не того, что она отругает за провинность, но ее самой.

* * *

В последнее время мама изменилась. Подолгу сидела у Ваниной кровати, думая, что он спит, но Ваня не спал. Он подсматривал за мамой из-под полуопущенных век. На ее лице эмоции менялись, как картинки в книжке, когда быстро-быстро переворачиваешь листы. Грусть, злость, страх, отчаяние, жалость. Мама грызла ногти, спохватываясь, зажимала ладони между колен и плакала. Вскакивала, беспокойно ходила по комнате, шептала что-то, из всех слов Ваня мог разобрать только «крысы» и «голуби». Иногда шипящее незнакомое – «эрешкигаль», звенящее – «вита». Потом мама останавливалась и смотрела на потолок. Раз даже взяла нож и кинулась к лестнице, ведущей на чердак, но безвольно села на нижнюю ступеньку и долго плакала, заглушая рыдания ладонями. Нож, выпавший из маминой руки, зловеще мерцал в пламени догоравшей свечи.

Голуби беспокойно шелестели крыльями и ворковали на чердаке, словно тоже чувствовали перемену.

В их маленьком уютном мирке, среди туманного леса теперь жила тревога. И все это было связано с голубями, но Ваня не понимал, как. Один раз, когда мама ушла за продуктами, Ваня взял нож, не совсем понимая, что хочет сделать – выпустить голубей или убить.

«Голуби – это крысы», – повторял Ваня про себя, поднимаясь на чердак.

Уже наверху он вспомнил, что не захватил с собой ни лампу, ни свечу.

Чердак тонул во тьме, туман пах гарью, под ногами хрустели кости, шуршали перья. Во мраке переговаривались голуби. Света, сочившегося из люка, было слишком мало. Красноватые блики от горящего клена, казалось, делали темноту только глубже.

В животе неприятно защекотало, стало трудно дышать, ладони вспотели. Ваня оглянулся на светлое мутное пятно в полу, пожалев, что полез на чердак. Ему вдруг стало страшно. Что, если птицы кинуться на него, растерзают, как растерзали совы тех голубей?

Немного успокоившись, Ваня сделал шаг вперед, протянул руку, нащупал деревянную жердь. Из темноты раздалось недовольное воркованье. Пальцы скользнули по тонким жестким когтям. От испуга Ваня отдернул руку, выронил нож, глухо ударившийся об пол. На ощупь Ваня нашел птицу и взял в руки. Голубь недовольно забил крыльями. Ваня прижал его к груди, погладил по головке, успокаивая, нашептывая ласковые слова, как делала мама, когда Ваня не мог заснуть. Голубь перестал вырываться. Мягкий теплый клубочек перьев. Не отдавая отчета в том, что делает, мальчик поднес птицу к губам и лизнул. Перья на вкус были, как пыль и пепел, а под ними билась маленькая злая жизнь. Ваня впился зубами в голубя, птица забилась в его руках, пытаясь вырваться, улететь, но Ваня сжимал челюсти все сильнее, не обращая внимания на боль от когтей и клюва, царапавших кожу до крови.

Жар разливался по его телу, кровь стекала по подбородку на грудь, он пожирал горячее сладкое мясо вместе с костями и перьями. От тупой сытости потянуло в сон, страха не осталось, только тепло и покой.

Словно в бреду, Ваня спустился с чердака и лег на кровать, провалившись в сон.

* * *

Проснулся Ваня глубокой ночью. Туман заполнил дом через распахнутую настежь дверь. Темноту разрывали только алые зарницы. Мама стояла рядом с его кроватью. На секунду Ваня даже подумал, что это не мама, а кто-то еще, монстр из лесной чащи, сова, натянувшая мамину кожу. Ваня лежал на кровати, боясь пошевелиться, гадая: знает ли мама, что он сделал с голубем, и не потому ли она так странно себя ведет. Она так и стояла до самого утра, пока туман из черного не стал серым.

Утром мама снова ушла, сказав, что вернется через два дня, что Ваня взрослый мальчик и может о себе позаботиться. Уходя, она крепко-крепко его обняла, поцеловала в лоб и сказала, что очень его любит.

Ваня долго стоял на крыльце после того, как мама скрылась среди кедров и тумана. Она никогда не брала его с собой, но иногда рассказывала об огромном мире за лесом, где жили другие люди. Там высокие дома, машины, фонари, дороги – все то, что Ваня видел на картинках. Он и хотел, и боялся очутиться в этом сказочном мире. Мама обещала, что совсем скоро Ваня сам все увидит.

Ночью вокруг дома летали совы, хлопали крыльями, скребли когтями стены, клевали крышу. Голуби беспокоились, ворковали в ответ.

Ваня свернулся на кровати клубочком и смотрел, как по стенам бегают тени от крыльев, прислушивался к шипению горящего клена.

* * *

Настя со злостью захлопнула ноутбук.

– Сука, вот же сука.

В почтовом ящике было письмо от Виты, всего два слова: «Чистая. Пустая». В новостях сообщали о девушке, бросившейся под поезд на станции «Отрадное».

Ускользнула, сбежала.

Снова пришло болезненное, как роды у гиены, чувство, что ничего у нее получится, что все зря, остается только кричать от тупого отчаяния, как той ночью.

Настя начала задыхаться. Она снова сжала коленями ладони, скользнула рукой к промежности.

Уродина, калека, инвалидка.

Из-за сволочей, возомнивших себя новыми Аун-Сенрике. Из-за нового, мать его, Джима Джонса – Максима Воробьева, милого мальчика, получавшего пятерки по истории и размышлявшего о том, что разделенное пополам сердечко напоминает обращенные друг к другу знаки вопроса.

Любишь меня?

А ты?

Только другие этого не видят и не понимают, что один из знаков всегда пишется неправильно. Настя наблюдала, как Максим прикладывает карманное зеркальце к вопросу, выведенному на тетрадном листке, и два вопроса дают ответ.

Ей было пятнадцать и она влюбилась по уши, как и Вита, как и еще половина девчонок в старших классах. Они делили медовые пирожные и целовались на задних рядах актового зала.

Макс перессказывал ей прочитанные книги про секты. Больше всего его интересовало учение невинных. Про него он мог говорить часами. Настя до сих пор помнила огонь, горевший в его глазах, когда Макс рассказывал легенду о сотворении человека. Бог слепил людей из глины и оставил сушиться, прислонив к плетню, а сам ушел. Мимо пробегал черт, увидел фигурки и оплевал. Когда Бог вернулся, то вывернул людей наизнанку так, что мерзость осталась у них внутри, а снаружи они казались чистыми. Макс говорил, что невинных не устраивало то, что им нужно с харкотиной внутри ходить и они ее стремились из себя вычистить, совершив страшный грех, который искупит само его зверство. Настя не знала, но он уже тогда творил всякое, надеялся, что еще один поступок переполнит чашу и нарыв лопнет. Гной скверны вытечет из него вместе с сомнениями, останется только чистота. Считал, что только пробудив демонов, спящих в душе, можно выгнать их из тела, очиститься, стать по-настоящему невинным, чище замаранных самим фактом рождения младенцев. Спустя годы она узнала про последователей, которых он себе искал. Их число росло, как объемы продаж спайса в сети. Он тоже торговал через интернет. Социальные сети, форумы, мессенджеры. Дерьмо бежало по виртуальным трубам. И его поглощали с удовольствием, как на закрытой вечеринке в Сен-Мартен-де-Бельвиль.

Максим был у нее первым, он стал у нее последним.

После школы они не виделись, поступили в разные ВУЗы, у Насти появились новые друзья среди однокашников, Максим остался в прошлом. Настя знала, что после школы он начал встречаться с Витой, было немножко грустно, но впереди ждала целая жизнь, учеба, мимолетные романы и серьезные увлечения, цели и планы. Но когда они случайно встретились в ночном клубе, внизу живота сладко заныло, из симпатичного паренька Макс превратился в высокого красивого мужчину, она поехала к нему домой, не задумываясь. Он жил в Подмосковье в частном доме, оставшемся в наследство от отца.

Он был нежным, как в тот, первый раз, когда ласкал ее осторожно, словно боялся причинить боль. Настя доверчиво уснула на его груди, как в сопливом ромфанте, где дурочки-героини засыпают рядом с драконами. Но в ее истории «кровь» не рифмовалась с «любовь», кровь просто была кровью.

Среди ночи Настя проснулась от того, что ее голое тело обжег порыв ледяного ветра. Она открыла глаза и сообразила, что Максим на руках несет ее к сараю. Ничего не понимая, сначала Настя решила, что это какая-то сексуальная игра, и улыбнулась.

Дверь сарая открылась, на пороге стояла Вита, она отступила, дав Максу пройти. Внутри были еще люди. Настя попыталась спуститься, но ее схватили за руки и ноги, заткнули рот тряпкой, пахнувшей бензином, бросили на ледяной пол. Она вырывалась, пыталась кричать, но ее крепко держали, не давая пошевелиться. Максим склонился над ней, над ее широко разведенными ногами, в его руке блеснул нож. Настя решила, что он собирается ее изнасиловать и попыталась спросить: зачем?! – ведь она только что сама позволила ему сделать все, что он хотел… Но кляп мешал говорить.

– Я тебя в живых оставлю, потому что не убиваю телок, которых трахал, но если решишь кому-нибудь рассказать о том, кто это с тобой сделал, то невинные рады будут навестить всех, кто тебе дорог, – сказал Максим.

Он погладил ее по груди, провел лезвием по животу, оставив неглубокий порез. Настя глухо застонала, посмотрела на людей, державших ее, ища сочувствия и помощи, но на серых хмурых лицах была только мрачная решимость. Она почувствовала острие ножа между ног, потом пришла боль. И Настя кричала, пока не потеряла сознание.

Очнулась она на заднем сидении машины, за рулем сидела Вита, она то и дело отвлекалась от дороги, оборачивалась, смотрела на Настю, рыдала и повторяла, что ей очень жаль. Настя все еще была голой, только промежность закрывала окровавленная тряпка, от выворачивающей боли хотелось кричать, но сил не осталось. Она снова провалилась в обморок, придя в себя уже в больнице, под капельницей. Врач, отводя глаза, сказал, что ей удалили клитор и половые губы.

На вопросы полиции отвечала, что ничего не помнит, встретила в клубе парня, выпила коктейль, – а дальше пустота.

Дело не раскрыли. Записи с камер видеонаблюдения в больнице ничего не дали: машина была в угоне, а Вита надела капюшон, прежде чем выбросить ее из машины перед входом в приемное отделение.

Произошедшее разрушило не только ее жизнь. Отец начал пить, потерял работу. Мать в предынфарктном состоянии попала в больницу.

Планы, цели, мечты – все потеряло смысл.

Настя бросила учебу, а ее единственной близкой подругой стала мысль о самоубийстве. Настя часами лежала в кровати, размышляя, какой способ выбрать: вскрыть вены? Спрыгнуть с крыши? Наглотаться таблеток?

Все изменилось, когда она устроилась на работу в совиное кафе. Все изменилось, когда с ней заговорила Эрешкигаль.

* * *

– Мама, – позвал Ваня.

Трещал горящий клен. Ухали в чаще совы, скрипели кедры.

– Мама! – крикнул Ваня.

Мама не отозвалась.

С ее ухода прошло уже четыре дня. Ваня доел хлеб с повидлом, кашу и рыбные пирожки, стараясь не обращать внимания на привкус гнили. Хотел сам сварить обед, но шкаф, где хранилась еда, был пуст. Он подумал, что мама куда-нибудь переложила продукты, и тщательно обыскал дом. Еды не было ни в тумбочке у маминой кровати, ни на верхних полках шкафа, куда Ваня заглянул, встав на табурет. Ничего не нашлось и под кроватями, а в коробе, где хранился картофель, лежали только проросшие «глазки».

Пока он искал еду, голуби тихо ворковали, будто посмеивались над ним.

Держась за веревку, Ваня сходил к колодцу и набрал воды. Дров осталось мало, в доме становилось холодно. Ваня пил ледяную воду, разглядывал картинки в книжках и слушал, как возятся на чердаке голуби.

Несколько раз в день он выходил из дома, отходил от крыльца на длину веревки, вглядывался в туман, надеясь, что вот сейчас вернется мама. Улыбнется, обнимет, попросит прощения за то, что задержалась. Хлопали крыльями совы, скрипели кедры. Мама не приходила.

Голод становился жестче, когда терпеть не хватало сил, Ваня поднимался на чердак и ел голубей, сначала украдкой, боясь, что мама его застанет и будет ругаться, потом с бешенством, разрывая тушки на части. Мясо было сочным и нежным, вкусным.

Через неделю Ваня отошел на длину веревки от дома, отпустил ее и сделал шаг. Никогда он был на улице, выпустив веревку. Маму Ваня больше не звал. Если она не вернулась – значит, с ней что-то случилось в большом мире, он должен найти ее и помочь. Он оглянулся. Туман затягивал черную приземистую избушку. Клен продолжал гореть. Кедры беспокойно качали ветвями. Ваня пошел в ту сторону, куда обычно уходила мама.

Длинные иглы царапали руки и лицо, но Ваня шел вперед, спотыкаясь об узловатые корни и огромные шишки. Когда он обернулся снова, дома уже не было видно, пропали и красноватые сполохи, кругом только мгла и огромные кедры, качавшие острыми лапами. Ваня ускорил шаг.

Туман становился гуще и плотнее, так что не видно стало ни ветвей, ни даже вытянутой руки, которой Ваня нащупывал препятствия. Он шел медленно, боясь споткнуться и упасть. Если упадет, то наверняка потеряет направление, тогда уж точно заблудится и никогда не найдет маму.

Вдруг что-то набросилось на него из мглы, ударило в грудь. Ваня вскрикнул, упал. Но тут же сверху налетела огромная сова, вцепилась в волосы, рубанула клювом по лбу. Унеслась прочь, вырвав клок волос. Еще одна взрезала крыльями туман, прошлась когтями по плечу. Ваня закричал, кое-как поднялся на ноги и побежал. Совы налетали на него, клевали, царапали, били по лицу крыльями. Стоило Ване упасть на землю, поджать ноги к груди и закрыть голову руками, как птицы налетали с новой силой, рвали когтями одежду, кожу и волосы. Вцеплялись в руки и ноги, будто хотели унести. Ваня вставал на четвереньки и полз, сбивая колени и ладони о корни и камни. Совы перестали его преследовать, только когда изодранными окровавленными пальцами Ваня нащупал ступеньку крыльца. Птицы пригнали его домой.

Ваня умылся и переоделся. Кое-как обработал ссадины йодом, заклеил пластырем. Самая страшная и болезненная рана пульсировала на лбу, в глубоком порезе виднелась белая кость.

Голуби ворковали и смеялись. Они как-то выбрались с чердака, настигли маму в мире цветных картинок и сделали с ней что-то плохое.

* * *

От голода болел живот. Ваня больше не выходил из дома, боялся даже идти к колодцу. Ему было больно, одиноко и страшно. Его бил озноб, что-то в нем менялось, кости ныли, зубы выпадали, кожа шелушилась и трескалась, покрывалась пупырышками, как на месте вырванных у птиц перьев. Злость и ненависть вытесняли тоску по маме. Голуби виноваты в том, что мама ушла. Голуби заставили ее бросить его. Он должен убить их всех, найти, растерзать, сожрать.

Пошатываясь, Ваня поднялся на чердак. Голуби ворковали, чистили перья. Ваня теперь понимал, о чем говорила мама. Он ясно видел, что это не голуби, а крысы. Грязные, вонючие крысы, обидевшие маму. Ваня зарычал и бросился на голубей. Рвал на части, грыз, бил. Птиц, вылетевших через открытый люк, Ваня разодрал внизу, бегал за ними по дому, цеплялся ставшими вдруг жесткими и крепкими когтями за стены и потолок, высоко подпрыгивая, ловил на лету и жрал. Вокруг него летали окровавленные перья, снаружи довольно кричали совы.

Ваня распахнул дверь, ему пришлось согнуться, чтобы выйти из дома. Кедры еще вчера казавшиеся огромными, скукожились и сжались. Ваня рыкнул на притихших сов, подошел к клену. Сорвал цепи и дерево, затрещав, распалось на две половины. Теперь Ваня ясно видел, что за пламенем и жаром ждал мир с картинок, ждала мама.

* * *

Дети на дагерротипах были мертвы, закутанные в черные покрывала матери держали на коленях своих покойных сыновей и дочерей.

«Совы – то, чем кажутся».

«Возможно», – подумала Настя.

Филин, чистивший перья, сидя на кассе, казался злобной тварью, рожденной убивать.

Клен за окном вдруг вспыхнул и разломился на две половины, выбросив в черное небо сноп искр. На улице кричали прохожие, хлопали окна, визжали сигнализации машин, припаркованных во дворе. Посетители кафе выбежали на улицу.

Настя вышла из-за барной стойки, подошла к барельефу за сценой, встала на колени и поцеловала ногу богини, вырезанной из мрамора. Щеки защекотали непрошенные слезы. Минул год с того дня, когда она положила к ногам Эрешкигаль лоскут кожи, срезанный с руки Виты, с клеймом невинных – голубем. И глиняную фигурку с вложенными внутрь совиными косточками, перьями и Настиной кровью. Глина раскололась и из нее выбрался кричащий младенец без пупка и половых органов. Богиня дала ей укрытие, монстра для мести и птиц, которыми Настя должна была его вскормить, чтобы он смог найти всех, кто носит клеймо невинных.

Год слишком долгий срок, она столько раз боялась струсить, хотела убить голубей, не дать Ване закончить превращение, остаться его мамой, ведь он единственный ребенок, который у нее мог бы быть. Но стоило ей вспомнить о своем уродстве, как злость и ненависть вытесняли жалость. Вита говорила, что Настя такая не одна, что невинные калечили и убивали других, но она не хотела спасать, только отомстить.

Настя поднялась с колен, подошла к окну. Вокруг дерева метались люди, вдалеке выли сирены пожарных машин. Рядом с горящим кленом стоял монстр, растеряно вращая лобастой рогатой головой с грустными совиными глазами. Прохожие снимали пожар на мобильные телефоны, не замечая его. Монстра увидят только невинные за секунду до того, как он разорвет их на части и сожрет души, принеся в жертву Эрешкигаль.

«Корову обратно из фарша не слепишь», – вспомнились вдруг слова Виты.

Настя вытерла слезы и вышла на улицу.

Монстр сразу почуял ее, узнал, осторожно подобрался на кривых лапах, цокая по мокрому асфальту когтями. Вокруг все кричало, бегало, мельтешило, но мать и ребенка словно отделял от внешнего мира невидимый барьер.

* * *

Ваня лизнул шершавым языком мамину руку. Уткнулся носом в теплый живот. Мир с картинок был страшным, слишком громким, слишком живым. Мама старалась сдержать слезы, но соленые капли ползли по ее щекам. Ваня чувствовал тех, кто сделал маме больно, чувствовал голубей. Некоторые были совсем близко, запах других он едва улавливал, но он найдет их всех, найдет и убьет, как убил голубей на чердаке.

Огонь с горящего клена перекинулся на дом. Горели квартиры, сгорало кафе, в огне метались совы.

Настя смотрела, как ее сын убегает в ночь. У нее больше ничего не было, не осталось ни злости, ни ненависти, только пустота. Она отреклась от Бога и сотворила жизнь. В конце концов Максим оказался прав: самые страшные грехи несли очищение.

Полудница

Боль огненной змеей ворочалась внизу живота, калеными обручами сжимала голову. Пот выедал глаза. Тошнота подкатывала к горлу, оставляя кислый привкус в пересохшем рту.

Колосья, сухие и пыльные, резали ладони, новый приступ скрутил внутренности так, что Акулина, застонав, упала на колени, серпом задев предплечье левой руки. Кровь быстро побежала из раны, пачкая заношенную синюю поневу. Дрожащими, непослушными пальцами Акулина оторвала лоскут от подола рубахи, кое-как перевязала рану, ткань сразу же пропиталась рудой. От лесной опушки все еще слышалось пение жнецов, и стон убиваемой пшеницы.

– Господи, помоги. – Акулина посмотрела на небо, чистое, светлое, готовящееся ко сну.

Время еще было, пока было. Она не смела оглянуться, боялась увидеть, что работу закончили все, кроме нее. Превозмогая боль, взяла серп. Левая рука слушалась плохо, колосья выскальзывали из перепачканных кровью пальцев. Акулина продолжала жать, останавливаясь лишь для того, чтобы связать сноп. Еще один и еще, золотой с красными нитями. Молилась, стараясь не думать о том, что времени осталось мало; просила Богородицу не допустить, чтобы «волка» подкидывать пришлось ей.

«Волк» – дух погибающего урожая, прячется в пшенице. Ярится, мечется, умирать не хочет. В последних колосьях его как бы замыкает, срежешь – надо на чужое поле подбросить, где еще жать не перестали. Иначе – неурожай, голод, смерть. Избавляться от «волка» шел тот, кто сжал последние колосья.

Слова срывались с потрескавшихся, сухих губ; на нижней – едва затянувшаяся ранка. Вчера муж снова избил ее. Акулина закрывала голову руками, старалась заползти под лавку, забиться и ждать, когда он устанет.

Степан сегодня работал на барщине, а она – на общинном поле.

– Кончай!

Акулина не слышала, погрузившись в молитву, не дававшую утешения. Она видела только последний, совсем последний клок несжатых колосьев. Боясь поверить зародившейся было надежде, не заметила, как сзади подошла пара мужиков: сельский староста Петр Михайлович Жила и второй, с клокастой бородой и хитрыми бегающими глазками, чьего имени Акулина не знала.

Выпрямив спину, Акулина огляделась по сторонам. Поле опустело, песни смолкли, только золотые снопы отбрасывали длинные тени на простоволосую землю.

«Не успела», – она посмотрела на крестьян: морщинистые, пыльные лица, угрюмые и суровые. Бесполезно умолять. Акулина нагнулась, перехватила потерявшей чувствительность рукой оставшиеся колосья, срезала их.

Последний сноп она вязала медленно, стараясь унять дрожь в непослушных руках. Рана едва затянувшаяся, открылась снова, кровь окрасила колосья багровым.

– В Вазерках жнут, в Вазерках еще не закончили! Туда! – по полю бежал босоногий вихрастый мальчишка, бастрючонок Сенька.

На дороге переступал копытами, фыркал гнедой конь под крестьянином Григорием. Медленно, нехотя Акулина шла к нему под строгим взглядом старосты. Ей хотелось обернуться, в ноги броситься, умолять, но она брела вперед, сжимая пшеничный сноп липкими руками, будто крашеными луковой шелухой к пасхе. Крепко, как дитя, прижимала к груди «волка». Мальчик поспешал рядом, все старался заглянуть ей в лицо, почесывая грязной пятерней впалый живот. Ему было и страшно и горько, Акулина единственная во всем селе не звала Сеньку ублюдком, наоборот, когда пирожком угостит, когда пряничком, Жучку погладить даст.

Увидев ее, Григорий хотел было что-то сказать старосте, но промолчал.

* * *

С разомлевшего неба на землю сочилась кровь, усталое солнце почти скрылось за горизонтом – когда тихо и воровато, лесом, Акулина и Григорий подъехали к Вазеркам. Он помог ей слезть с коня и поспешил прочь. Она не винила, понимала: дома жена, дети.

Акулина осталась одна на лесной опушке. Жать и впрямь еще не перестали, отрабатывали барщину на поле помещика Мартынова.

Пригнувшись (в спине что-то хрустнуло, боль принялась грызть с новой силой), она пошла к полю. Выглянула из-за пряной, сонной бузины. В поле работали хилый пьяненький мужичонка и толстая баба. Посмеиваясь, их подгоняли трое мужиков.

Акулина убрала со лба мокрые от пота волосы, выбившиеся из-под платка. Боясь привлечь внимание, она не отгоняла впивавшихся в кожу комаров. Казалось, что за ней кто-то подглядывает, шныряет вострыми глазками по спине. Оглянулась. Вроде мелькнул в зарослях льняной вихор. Присмотрелась. Никого.

Она крепко прижала «волка» к себе, колоски кололи грудь через рубаху. Времени оставалось мало. Надо было решиться. Акулина осторожно пошла вдоль опушки. В одном месте кусты росли как будто ближе к полю. Она стала пробираться сквозь цепкие заросли, когда сзади треснула ветка и послышались тяжелые шаги.

* * *

Сенька не кричал и не звал на помощь, он бежал. Гнал прочь мысли, что Акулину вот прямо сейчас избивают.

Убивают! Ее там убивают!

Надо позвать подмогу. Он бежал быстро, по песчаной неровной дороге, петлявшей среди деревьев. Сзади топали босые мозолистые ступни крестьянина, бросившегося в погоню.

Тропками, только ребятне да охотникам ведомыми, Сенька прибежал к Вазеркам, обогнав Григория с Акулиной. Хотел удостовериться, что все обошлось. Из укрытия наблюдал, как женщина, осмелившись, пошла к полю и не удержался, вскрикнул, увидев, что Акулину схватил чужой крестьянин.

Сенька бежал, в боку кололо, дыхание обжигало измученные легкие, но и преследователь уморился, задыхался, матерился где-то в темноте за спиной. Под ногу подвернулся коварный корень. Сенька полетел головой вперед, больно ударившись о придорожный валун, в правой ноге громко хрустнуло, она перестала слушаться.

* * *

С неба на Акулину скалил острые клыки месяц-упырь. По-осеннему холодный ветер ощупывал обнаженную кожу, трепал разорванную рубаху.

Она подняла к лицу тяжелую, скрученную болью правую руку, на запястье – следы огромной пятерни. Правый глаз не открывался, Акулина осторожно дотронулась до распухшего, горячего века. Застонав, провела по волосам, коротким, срезанным почти под корень, кое-где вместе с кожей. Серпами резали, шею сзади располосовали. Акулина попыталась привстать на локтях. Волна боли, зародившаяся где-то в животе, пробежала по перебитым ребрам, отозвалась в сломанной ключице. Вчерашние синяки ныли тупо, глубоко; свежие раны кричали, умоляя не двигаться, застыть, умереть.

Она хотела перевернуться на живот и попробовать ползти, когда левым, затянутым чем-то мутным (слезами, кровью?) глазом увидела черную, сгорбленную тень, подкрадывавшуюся к ней по полю.

Сил отползти, спрятаться, не было. Снова задул ледяной ветер, принеся с собой запах бойни, свежей крови, вываленных из брюха потрохов, ужаса животного, понимающего, что его убивают.

– Христа ради, не надо больше, – Акулина заплакала, от слез защипало глаза и разбитые губы.

* * *

Ее поймали, когда она пыталась подбросить «волка». Умолять было бесполезно, вырываться бесполезно, только молиться, чтобы оставили в живых, пока ее за волосы тащили на поле.

Холодный туман крался к ним, путаясь в мертвых колосьях вместе с ночной мутью. Один из мужиков ударил босой ногой прямо по губам, выбил зуб, разорвал нижнюю губу. Кровь из разбитого рта текла на обнаженную, в синяках, грудь. Рубашку разодрали до пояса. Она кричала, звала на помощь, ее держали за руки, за ноги. Били.

* * *

Землю под Акулиной встряхнули, как сорную ширинку; разлетелись в стороны сухие крошки-звезды. Ее вырвало желчью, нутро горело, словно палач после пытки забыл вынуть из нее раскаленный добела прут, и металл прикипел: теперь кто-то за прут потянул, вытаскивая наружу вместе с маткой.

Акулина замерла – померещилось, что к ней идет вовсе не человек, а ее пшеничный «волк», соломою перевязанный, огненный, кровавый. Крадется. С клыков – длинных, страшных – падает на землю вязкая густая слюна. Она потерла саднящий подслеповатый глаз, стараясь стереть мешавшую видеть пелену.

Вроде стало лучше. Не «волк» – сгорбленная старуха, принюхивалась длинным носом, пробуя ночь на запах. Протягивала во тьму скрюченную руку, шарила ей по воздуху, стараясь что-то нащупать, поймать. Учуяла. Движения стали быстрыми, резкими. Седые растрепанные космы стлались по земле, цепляясь за срезанные колосья. Черная рубаха, словно рудою намоченная, плотно обтягивала выпирающие кости. Лицо скрывала изъеденная гнилью волчья личина из свалянной шерсти. Вместо глаз – черные дыры. Шла старуха уверенно, вытянув вперед длинные худые руки. Акулина глубоко вдохнула воздух, ледяной, как лютой зимой. С морщинистых раскрытых ладоней на нее смотрели мертвые, затянутые катарактными пленками глаза; посередине, вместо зрачков, – ржавые шляпки гвоздей. Оборванные сосуды и нервы вздрагивали, когда старуха цеплялась за воздух, стараясь не упасть. На землю падали черные капли, и почва кричала, когда ее прожигала ядовитая кровь.

Старуха протянула руки к Акулине, мертвые глаза отразили избитую женщину в разорванной одежде. Рубаха задрана так высоко, что видно срамное место. По ногам размазаны кровь и грязь.

– Ложись. – Голос был сухим и мертвым.

Акулина боялась поднять руку, чтобы перекреститься, лишь попыталась нащупать нательный крестик, но его не было. Не посмев ослушаться, откинулась на спину.

Бабка низко склонилась над ней, Акулина почувствовала на коже ее дыхание, ледяное и огненное, хрипами вырывавшееся из-под личины. Карга провела кончиками пальцев по ее покрытому кровоподтеками животу и боль, терзавшая нутро, унялась. Ушибы, переломы и ссадины больше не ныли. От ужаса женщина вжалась в землю, умоляя ее расступиться.

Старуха отползла от нее, криво, слепо, заваливаясь на один бок, туда, где валялся принесенный Акулиной «волк». Взяла его, перебирая костлявыми пальцами с черными ногтями жесткие золотисто-багровые колосья, горевшие в ночной саже живым ярким светом; из-под когтей падали на землю слепящие искры. Колосья темнели, остывая. Уже не солому перебирали пальцы, а мягкую темно-серую шерсть огромного волка с глазами, адским пламенем горящими. Личина сползала с лица старухи, войлок кусками падал на землю, обнажая белые кости, лоскуты сухой истлевшей кожи и бездонную тьму в глазницах.

«Хлеба», – проскрипели мертвецы в забытых скудельницах, пробужденные жестоким голодом.

«Хлеба», – простонал ветер, пронесшийся над обглоданными полями.

«Хлеба», – заныла земля.

* * *

Шершавый теплый язык прошелся по щеке, по шее. Волк ласково слизывал запекшуюся кровь с ее лица. Акулина лежала на чем-то мягком и душистом. Она не хотела поднимать тяжелые со сна веки. Над ухом раздалось тихое требовательное поскуливание. Утреннее солнце ласкало кожу. Боль ушла. Акулина открыла глаза, посмотрела на искалеченную руку, на ней не осталось шрамов, только корочки засохшей крови. Провела дрожащими пальцами по лицу – ни следа от ушибов и ссадин. По плечам струились густые золотистые, как спелая пшеница, волосы. В шею мокрым холодным носом ей тыкалась Жучка. Собачонка закружилась, завизжала от радости, поняв, что хозяйка очнулась. Акулина погладила ее сивую умную мордочку. На шее болталась оборванная веревка; почуяла, что с хозяйкой беда, сорвалась, побежала на подмогу. Акулина улыбнулась, обняла собаку, погладила доверчиво подставленный мягкий, теплый, белый живот. Сколько раз по нему ногами бил Степан, когда Жучка бросалась защищать хозяйку.

«Хлеба», – зашелестела листва солнцу, скрывшемуся за набежавшей вдруг тучей. В лесу у озерца с застоявшейся гнилой водой, захихикали русалки. В чаще тяжело заворочался Лесной Хозяин.

– Что же я натворила-то?

* * *

Соломенный «волк» сидел на поле и скалил багровые клыки, наблюдая, как уходит в лес красивая высокая женщина, радовался предстоящему пиру на костях; его обнимала древняя старуха, щеря беззубый, алчный рот. Вокруг кружились трупные мухи.

* * *

В село Акулина вернулась к полудню, шла тяжело, зябко прижимая к груди разорванную одежду; непослушные густые волосы выбивались из-под платка. Окружившие ее крестьяне не расспрашивали ни о чем, поняли. Мужики стояли, опустив безвольно руки, хмуря кустистые брови. Бабы завыли, запричитали, некоторые бросились к церкви из красного кирпича, там на паперти стоял поп, сверкая золоченым крестом на необъятном брюхе; другие прямо посреди улицы бухнулись в пыль на колени. Старики шептали заговоры от нечистой, крестились. Жучка вертелась под ногами.

Вперед вышел Дмитрий. Высокий, широкий мужик. Из густой, клокастой бороды пророкотал:

– Ах, ты ж, тля! – Занес руку для удара.

Акулина не укрывалась. Кулачище замер в пяди от ее лица.

– Сделано все, чего кулаками махать? – Григорий отпустив руку мужика, пихнул того в грудь, легко, чтобы отстал, а не полез в драку.

– А Сенька, Сенька-то мой где?

Акулина недоуменно посмотрела на растрепанную бабу, насилу вырвавшуюся из толпы.

Староста хотел что-то по-хозяйски рявкнуть, мол, не до тебя и твоего ублюдка, когда со стороны погоста раздался вопль.

* * *

Дома Акулина первым делом затопила печь, стряпать собралась, будто не было ничего. Старалась не думать о Сеньке, как старалась не замечать тяжелого взгляда Степана, сидевшего за отскобленным деревянным столом. Запрятала глубже, под сердце, под кости воспоминания о насильниках, старухе и «волке».

Она отодвигала печную заслонку, чтобы достать горшок с кашей, когда муж бросился на нее. Сдернул платок, вцепился в волосы, хотел швырнуть на пол. Запнулся, отступил, оступился, вытаращив глаза на стену у нее за спиной. Акулина обернулась – ничего. Степан отступал, пока не уперся в стол:

– Чур, меня, чур! Сгинь!

Левой рукой он нащупал на широкой волосатой груди распятие, вцепился в него, правой яростно крестясь. Захныкал, заплакал, опустился на колени, лбом в пол ударился, пополз к образу Богородицы в углу.

Акулина оглядывалась по сторонам, ничего не понимая. Воздух только вроде холоднее стал. Словно тепло из него вытянули, как, бывало, дед вытягивал пчелиное жало из ее маленькой ладошки.

Она протянула руку, пытаясь поймать за плечо мужа, бившего о земляной пол лбом. Тот отпрянул от нее, ударившись хребтом о стену.

– Не трону, пальцем не трону, Богом клянусь!

Акулина смотрела, как на полу свернулся, словно нашкодивший щенок ее постылый муж, засунув в рот большой, мозолистый палец. Хныкал, пока под ним растекалась зловонная лужа.

* * *

Невидимая Акулине, верхом на Степане сидела бабка, закутанная в черный, смердящий, свернувшейся кровью напитанный саван, под тканью выпирали позвонки и ребра. Изжелта-белые космы скрывали ее лицо. Она шептала беззубым ртом мужику на ухо, по секрету:

– Заусенцев у тебя, дружочек, много, а знаешь, что с заусенцев черти дерут лыки?

Степан и не хотел, а смотрел на свои кривые толстые короткие пальцы. Маленькие чертики сновали возле ногтей, подцепляя миниатюрными ножичками заусенцы и зажав от усердия раздвоенные язычки, сдирали ленточки кожи и мяса, – на лапти да мочалки. Он выл, черти тянули сильнее; полоски отрывалась с ладоней, запястий, предплечий.

С того дня Степан ходил понурый, спиртного в рот не брал, на жену поглядывал со страхом и затаенной ненавистью. Хитро подмигивал кому-то за ее спиной, бить перестал, спать уходил в амбар, утаскивая с собой старый тулуп.

В начале сентября Акулина поняла, что тяжела.

* * *

Зима пришла жестокая. Волки резали скот, пробираясь в запертые хлева. Люди замерзали в плохо топленых избах, идти в лес боялись, лютовало хищное зверье. На вьюжных полях видели волка с огненными глазами, по-хозяйски бродящего среди вихрей; с ним – старуху, шарящую по воздуху зрячими ладонями.

Весна опрокинулась на село ледяной колодезной водой, звонкая, ясная. Ей не радовались: ждали голода.

* * *

В избу ввалилась румяная шумная баба Глаша. Акулина лежала на лавке, цепляясь за края сведенными от боли пальцами. Натаскав и согрев воды, собрав тряпки, повитуха принялась хлопотать возле роженицы.

Акулина тужилась, оглядываясь по сторонам. Все казалось: за ней подсматривает кто-то, щуря недобрые, рыжие глаза. Мерещилось, что тени, водившие по углам хороводы, гуще, чем должны быть. Что рядом с бабой Глашей хлопочет сгорбленная старуха, с длинными, до пола, седыми волосами. В черном, влажном, так что все кости выпирают, рубище. Шарит по избе вещими руками. Лица своего не показывает. Двигается рывками, ползком, ноги подволакивая. Пальцами длинными-предлинными схватит тряпку, что на лавке у противоположной стены лежит, и повитухе под руку сунет, а та и не заметит, возьмет, кровь оботрет. Знала эту старуху Акулина, и боялась самой себе в том признаться.

Морок разорвал крик новой, прямо сейчас народившейся, жизни. Акулина, потная, усталая, протянула руки – обнять. Баба Глаша смотрела на верещащий клубочек пеленок в своих полных руках странно, испуганно, брезгливо. Счастливая улыбка сползла с губ матери. Акулина приподнялась на лавке, сил спросить не было, повитуха подошла и протянула ей ребенка. Когда мать взяла на руки малыша, баба Глаша быстро перекрестилась, и, шепча молитвы, пошла к иконам.

Акулина посмотрела на ребенка. В пеленках ворочался маленький уродец. Мордочка вытянута, как у волчонка, верхняя губа посередине расходится. Пальчики на ладошках сросшиеся, будто перепонки между ними. Акулина развернула тряпку, это был мальчик. Давясь рыданиями, она прижала уродца к груди, долго сидела, повторяя, что все равно будет его любить. Целовала выпуклый, нависающий над глазами лобик. К сердцу прижимала тельце с изломанной, горбатой спиной. Над ней скрючилась старуха, вытянутые ладони нависли над ребенком, изучая. Малыш протягивал тощие ручки, стараясь ухватить болтавшиеся над ним сосуды, тыкал крохотными пальчиками в студенистые, ржавыми гвоздями к ладоням прибитые белки. Черная кровь стекала по хрупким ладошкам, не причиняя вреда.

* * *

Два года землю выжигала засуха, неся с собою голод и мор. Коровья смерть бродила ночами по округе, на утро скотину находили уже гнилой, вонючей. В лесах Хозяин рвал на куски забредших крестьян.

Народ валил в церковь, слезами отмывая пол до блеска. Поп собирал последние гроши, велел терпеть и молиться. Только скудельницы ели досыта, жадно глотая новые и новые трупы. В кабаках пьяные, одуревшие мужики кричали, что старуха Голод ходит по земле. Дрожавший, как осина, мельник рассказывал всем, кто хотел слушать, как ночью с реки туман к мельнице полз. По мгле карга как по тверди шла, мертвецы руки к ней зеленые тянули, о хлебе молили. Старуха до колеса мельничного дотронулась, дерево закричало, пламя вспыхнуло, не успел он ни жену, ни деток из дому вытащить, как не стало ни мельницы, ни дома.

На перекрестке, рядом с лошадиными скелетами, танцевали черти, в смазных красных сапожках, предлагали за душу белую краюшку.

Люди бросали избы, шли христарадничать по городам. Собак, кошек, крыс съели. Барин укатил в Петербург, предоставив крестьян их судьбе, усадьба стояла заколоченная. В начале второго голодного года отчаянные головы разломали замки на амбарах, воспаленное воображение подсказало: там жито спрятано, но спрятаны в амбарах были только пустые бочки из-под вина.

Засуха вместе с хворью расползлась по соседним уездам. По мертвым, выжженным полям ночами ходила старуха с волчьей харей вместо лица. Черная кровь капала с вытянутых вперед ладоней, прожигая землю, – так глубоко, что из дыр слышались крики пытаемых в аду грешников. Заметит зеленый колосок, плюнет, и нет колоска, одна язва, от жара шипящая, остаётся. Волк в огненной шкуре за ней по пятам бегал, от его воя шевелилось в утробах сожранное с голодухи стерво.

«Хлеба!» – разбивали лбы крестьяне у икон с изможденными ликами.

«Хлеба!» – стенали мертвецы в простывших избах, грязными тощими руками соскребая сальную сажу со стен, пережевывая землю.

«Хлеба», – стлался по земле стон, но даже соломы на крышах не осталось.

Старики шептались, что от волчонка вся беда, от нечистого Акулина понесла, Сеньку Старухе отдала, чтоб народ извести. Украдкой поглядывая на образа, шамкая беззубыми, слюнявыми ртами, повторяли: измельчал народ, не найдется среди мужиков забитых того, кто нож в руки взял бы и…

* * *

Акулина из дому лишний раз не выходила, все у печки с уродцем тетешкалась. Избу ее односельчане по широкой дуге обходили, а кому мимо идти доведется, перекрестится, плюнет и пращуров призовет. Старуха Голод не скреблась в ее дверь, тряся пустой миской. Степан уходил с утра, а к вечеру возвращался с мешком снеди, в котором всегда находился и гостинец для мальца, и обрезки мясные для Жучки. Когда собачонку со двора утащить хотела оборванная ребятня, Степан их избил чуть не до смерти. Где брал? Где воровал? Отмалчивался. Ссутулился, осунулся весь, волосы в один год поседели. На жену не смотрел, с сыном играл с притворной радостью. Ребенка он своим назвал, сам и в церковь отнес. Попу чуть по толстой лоснящейся роже не дал, когда тот окрестить младенца отказался, так и стоял с сжатым кулаком, пока обряд не закончился. Из деревяшек животных ему вырезал. Медведей, лошадок, но чаще – волков. Искусно вырезал, как живые выходили. Акулина то и дело на них натыкалась, избу убирая. У всех глаза красные, любопытные, на нее смотрят. А Степан все будто с кем-то разговаривает, нет никого в избе, а он сидит, посмеивается, бормочет. Волки ему подмигивают, пасти липовые скалят.

Когда совсем невмоготу становилось, Акулина собирала в тряпицу хлеба, пшена, репы, что в доме еще съестного находилось, – и к Сенькиной матери, Дарье, шла украдкой, задворками. Та совсем от горя плохая стала, почернела, почти и не вставала.

Тем днем на погосте дьячок нашел у деревянного покосившегося креста Сенькину голову, а тела так и не сыскали.

Дарья расспрашивала о ночи после жатвы, но Акулина отвечала, что не помнит. И тогда Дарья в десятый, в сотый раз рассказывала, как ее девкой разбойники утащили, неделю по лесам таскали, пока всю красоту с нее, как щетину со свиньи, к забою подготавливаемой, не содрали. Как после бросили у дороги, а через девять месяцев Сенька родился.

* * *

Подошла пора сеять яровые. Амбары стояли пустые. Помещика, вернувшегося наконец в усадьбу, окружили мужики. Переминались с одной босой ноги на другую, смотрели на гладенького, прилизанного барина запавшими голодными глазами. Почесывали немытые тела под заскорузлыми рубахами и гудели, что не будет толку от посева: все огнем старуха пожжет, сначала истребить ее надо. Барин плюнул в сердцах, велел собрать урожай, чего бы это ни стоило.

* * *

Григорий вернулся с промысла глубокой ночью, пнул тощего, остервенелого пса, неведомо как уцелевшего. Дворняга учуяла из холщового, залатанного мешка съестное, выползла из укрытия. Съестного всего-то и было, что пара сухих соленых рыбок, украденных у зазевавшейся торговки, полфунта гороха и луковка. Самое ценное – гроши, что зашиты в ладанке на груди.

Село стояло, плотно укрытое тьмой. Ветер доносил из лесу и с полей запахи пробуждавшейся земли. Григорий вернулся, надеясь на посевную, зиму он бродил по городам, промышляя где воровством, где ремеслом. Возвращался домой изредка, передать раздобытые крохи жене и двум оставшимся в живых детям. Троих схоронили уже. Когда он уходил, меньшая всё животом маялась, лежала, закутавшись в тряпье на лавке. Он бы семью с собою взял: бабам и детям подают охотнее, – да одежонки и обувки ни у Марьи, ни у деток не было.

Сердце наполнялось радостью и тревогой, тишина в селе стояла как на кладбище. Есть ли кто живой? Или одни мертвецы по нетопленным избам лежат? К дому подходил медленно, с опаской, потоптался на пороге, перед тем как дверь открыть, а как открыл, так назад и отпрянул. Вонь шибанула в ноздри, казалось, привыкнуть за два голодных года пора, а не получалось. Из дверного проема, затянутого чернотой, тянуло смертью.

Григорий опустил на землю мешок, снял с головы шапку, руки тряслись и отказывались слушаться. Надо войти, посмотреть, но ноги точно в землю вросли, корни дубовые, крепкие из тверди высунулись и опутали – не ступить. Он оглянулся по сторонам, может, прохожий какой. Ни души. Только пес подкрался и вцепился в брошенный мешок.

Подождать бы до утра, но там – Марья, Машенька, Петя…

Григорий, тяжело ступая, подошел к глубокой страшной родной избе. Переступил порог, босые ноги холодил земляной выстуженный пол. Слепо повел рукой перед собой – ничего. Поймал стену, пошел вдоль нее туда, где стояла печка. Вонь стала сильнее. Пальцы нащупали кладку, Григорий протянул руки к полатям: ситцевая занавеска, овчина, мокрая, скользкая и… ручка, маленькая, детская. Не понимая, что сделать хочет, Григорий потянул. Дочка? Сын? Понял, что ручка-то у него в ладони зажата, а с телом ее ничего не связывает. В животе заныло, булькнуло, юркнуло под сердце что-то тяжелое, мерзкое. Бережно Григорий положил руку на пол. Дальше побрел, к супружеской постели. Марья там лежала, давно уже, крестьянин вцепился в ее рубаху, упал на колени, голову положил рядом с телом.

«Хлеба», – слышал он в шепоте зарождавшейся травы, покрытой вязкой мертвой росой.

«Хлеба», – прошамкала из темноты старуха, лежавшая с Марьей, обнимавшая труп тощими жилистыми руками, баюкая голову покойницы на впалой мертвой груди; из дырявого, источенного временем тряпья вывалилась высохшая, морщинистая титька.

«Хлеба», – просипела Марья, пытаясь ухватить черными раздутыми вывороченными губами сухой, вдавленный сосок.

«Мера исполнена, – липко прошептала старуха, – пора пришла».

Григорий проснулся, бледный рассвет заползал в избу вместе с холодным сизым туманом. Марья лежала рядом, труп раздулся, под грязно-зеленой кожей пощелкивало и хрустело.

Вытряхнув червей из спутанных волос, Григорий, не оглядываясь, вышел из избы. В селе царила тишина, ни собачьего лая, ни петушиного крика, ни детского плача. Он шел к дому старосты, не думая о дорогих сердцу покойниках, лежавших без погребения; не думая, что может в селе и вовсе никого не осталось, он повторял: «Мера исполнена. Пора пришла».

* * *

Акулина проснулась от криков, протяжных, переходящих в вой, будто кому-то рвали ногти. Избу освящала чадящая лучина, Ванечка спал в колыбели, роста мальчик почти не прибавлял. В дверь постучали, требовательно, жадно. Степан стоял у порога, в руке держал нож.

– Отдавай урода!

– Бей!

– Чего стоишь? Бей!

– Отворяй, Степка, не бери грех на душу, чертенка кормишь, волка твоя баба родила!

– Давай волчонка!

Акулина так и видела голодную, оборванную, еле живую толпу, бесновавшуюся за бревенчатыми стенами.

Жучка стояла рядом со Степаном, рычала, оскалив желтые тупые клыки.

Акулина встала с лавки, подошла к колыбели, взяла ребенка на руки, прикрыла вытянутую мордочку своим платком. Стучали не только в дверь, но и по стенам.

– Чего калякать попусту, огня давай!

– Выкурим!

Она посмотрела на мужа, тот спокойно отворил дверь, отчего ломившийся с той стороны мужик упал через порог. Степан вонзил нож ему в горло и дернул, перерезав почти до позвонков. Кровь ударила струей, залив киноварью пол, потолок, стены. Следующий мужик, ринувшийся в избу, поскользнулся, споткнулся о дергающееся тело и упал на нож, распоровший брюхо; теплые, дымящиеся внутренности тяжело попадали на пол.

– Охолони, Степан, мы тебя не тронем, бабу твою не тронем, только уродца нам отдай, – староста говорил уверенно, убедительно, словно и не валялись у порога покойники.

Казалось, его голодные годы обошли стороной, он не то, что не потерял в весе, а вроде, наоборот, прибавил. Даже голос старосты звучал как-то сыто:

– Народ мрет. Бабы себя кошкодралам в придачу к кошке продают. Детей, как нехристи, жрут. От барина толку, как с козла молока. Скоро всё село вымрет. Сам знаешь, баба твоя во всем виновата, она «волка» не скинула. От волка, сучка, приплод принесла.

– Сына моего, Михалыч, забрать хочешь, отраду стариковскую. Не отдам! – ответил Степан, отходя от двери, прикрывая собой Акулину.

За широкой спиной старосты переминаются мужики и бабы, в руках – рогатины, палки, ножи, топоры. Лица тупые, осунувшиеся, покрытые язвами. В глазах – голодный, лихорадочный блеск.

– Бога не гневи, отродье сатанинское вскармливаешь, а не сына, – проскрежетал староста.

– Мера исполнена. Пора пришла. – выступив из толпы, сказал Григорий, он смотрел мимо Степана, туда, где вжалась в угол Акулина. – Мера исполнена.

Степан хитро улыбнулся, увидев что-то за спинами мужиков, и отошел в сторону, давая им дорогу. Там к обглоданной мертвой липе прислонилась карга, седые волосы устилали землю рядом с ней саваном. Трупные мухи вязли в вонючем тряпье. С вытянутых вперед ладоней на тощих, ободранных, едва живых от голода, крестьян смотрели белесые глаза. Ржавые гвозди, лукаво подмигивали Степану из мутного студня, давая знак: «Пора».

Акулина вжалась в угол, ребенок проснулся от шума и отчаянно кричал, дрыгая кривыми ножками. Жучка попытавшаяся заступиться за хозяйку, отлетала в строну от удара поленом, взвизгнула, поджала перебитые лапы.

– Подбери, – бросил староста Григорию, подходя к Акулине. Вырывал у нее сына, не обратив внимания на мольбы.

Акулина кинулась на старосту с кулаками, пытаясь отнять ребенка. Но отлетела обратно в угол от звонкой оплеухи. Поп, сильно отощавший в последний год, потер ушибленную руку и погрозил ей пальцем.

Толпа с радостным визгом понеслась прочь. Акулина кинулась следом, цепляясь за грязные рубахи. Ее отталкивали. Она падала, поднималась, ползла, слезы застилали глаза. Ночь, размытая и страшная, наваливалась откуда-то из-под земли. На небе тяжело дышали грозовые тучи.

Люди бежали к церкви, юродствуя, грозя небу пальцами, щеря беззубые, цингой выеденные рты. Там, на площади, горели костры. Сладко, вкусно пахло жареным мясом. Акулина остановилась, боясь переступить порог рыжего адского света и холодной, подталкивающей в спин, темноты.

Два с лишним года она запрещала себе вспоминать о ночи после жатвы, приказала себе забыть о мальчике, о Сеньке, о насильниках. Пламенем – ярким, негасимым – сейчас вспыхнули воспоминания.

* * *

Распятая Акулина лежит на земле, руки зажаты в железных кулаках. Дышать нечем от засохшей в носу крови, от свежей юшки, сочащейся в горло. Потный мужик тяжело навалился на нее, запаха его она не чувствует, только горькие капли падают на ее разбитое, изуродованное лицо. От боли, ужаса и отчаяния она проваливается куда-то в пропасть, полную колокольного звона. В огненный круг ее боли вторгается крик. Заплывшими, затянутыми кровавой пленкой глазами она видит, приближающегося высокого крестьянина, через плечо у него перекинуто тело. Мужик бросает его на землю, и мальчик снова кричит. Ее больше не держат, боль не рвет внутренности. Но сил встать и убежать нет, она может только смотреть, как к беспомощному Сеньке подходят трое крестьян, долго ругаются. Спорят: придется ли ответ держать за насилие, над ней учиненное, или с рук сойдет? Решают, что с мальчишкой делать. Врезать хорошенько, да пинками в родное село прогнать вместе с курвой, хотевшей «волка» подбросить. Что-то не так, будто незримый дух рядом с крестьянами кружит, подогревая их ярость и жестокость.

– Волк, – шепчет Акулина, – вас волк путает.

Ее не слышат.

Ночь уплывает, затягивается пеленой. Трое уходят, оставшийся зло поглядывает то нее, то на мальчика. Крестьяне возвращаются, в мозолистых руках держат серпы. Месяц скалится Акулине с лезвий, затупившихся за день жатвы.

Сенька кричит. Металл режет мышцы, артерии, сухожилия, скрипит на суставах и костях. Она не может оторвать глаз от кровоточащих кусков. Покончившие с мальчиком, мужики приближаются к ней. Месяц больше не отражается в лезвиях, с серпов капает черное, вязкое.

Из земли вырываются тощие руки, обтянутые зеленоватой кожей, и с жадностью хватают мясо. Крестьяне не видят, как за их спинами медленно расступается земля, выпуская закутанную в саван старуху с лицом, сокрытым волчьей личиной. Акулина проваливается в морок, не слышит криков насильников, разрываемых голодными мертвецами на куски.

* * *

Акулина укусила себя за палец, по щекам потекли слезы.

Широко раскрытыми глазами вглядывалась она в пропасть. Там среди пожиравших друг друга мертвецов сидела на груде костей старуха. Из страха перед ней рождалась необходимость сеять и жать, растить и убивать. Дух старого, мертвого урожая. Голод.

Жертву кровью ей крестьяне отдали, к жизни пробудили. До тех пор по земле она бродить будет, пока новый колос не вызреет, меру не исполнит.

Верно старики каркали: не ее сын, не крестьян, в землю ушедших, а волка.

* * *

Над огнем в клетках метались кошки, которых староста откармливал, сберегал от голодных крестьянских ртов. Слушал Жила стариков, готовился.

Посреди церковного двора горел костер поменьше, в подвешенном над огнем котелке кипело масло. Григорий с пустыми, равнодушными глазами лил раскаленную жидкость в ухо отчаянно извивавшейся, визжащей Жучке, – чтобы она не вырвалось, ее держали двое тощих подростков. Собака царапала землю, жалобно скулила, пыталась укусить, но парнишка постарше перевернул ей голову на другую сторону, Григорий зачерпнул из клокотавшего котелка деревянной ложкой и вылил масло во второе ухо. Собака закричала.

«Есть от засухи верное средство, – рассказывала Акулине мать в детстве, укладывая спать, – собирают собак и льют им в уши кипящее масло, Бог над их страданиями сжалится и дождь пошлет. Или вот еще, кошку в клетку посадят и над огнем повесят, Богородица мимо идет, дождик и пошлет, милосердная».

Акулина, спотыкаясь, прошла мимо, к церкви, поднялась по выщербленным ступенькам. Ее не пытались остановить. Люди, словно тени, бродили между костров, принюхиваясь к запаху жареного мяса, прислушиваясь к пустоте в животах, борясь с желанием броситься в огонь и сожрать еще живых кошек вместе с шерстью.

* * *

У алтаря стояла деревянная колода для разделки мяса, староста щедро кинул на нее горсть соли. Сухонький дьячок, приплясывал рядом, напевая что-то себе под нос, держал толстую свечку. Мрачные своды отражали жалобные крики ее сына. Не помня себя от радости, Акулина кинулась вперед: спасти, вырвать. Она протянула руки к попу, державшему Ваню. Но староста схватил ее, кинул на пол, ударил в живот. Дыхание оборвалось. Воздух, пропитанный благодатью и ладаном, отказался протиснуться в судорожно сжатое горло. Поп положил ребенка на колоду и держал, пока староста ножом резал его на куски. Отделял от тела ножку, сустав хрустел, как отрываемая от тушки куриная нога. Тельце выскальзывало из больших мозолистых, перепачканных кровью рук. Староста пыхтел и чертыхался. Дьячок отворачивался, потрясая скудной бороденкой, на свежатину текли слюни. Поп смотрел во все глаза, вместе с намалеванными на стенах святыми. Закончив, Жила аккуратно сложил куски в белую тряпицу. С уродливой маленькой головы смотрели на Акулину, открытые залитые кровью глаза, растерянно спрашивая: «Мама?»

Акулина осталась в темной церкви одна, староста и слуги божьи ушли, унося с собой сверток, с которого капала кровь. Крестьяне последовали за ними.

К церкви тянулись костлявые, черные руки, сотканные из дыма угасавщих костров. Сгорбленная старуха стояла среди теней, сухая кожа свисала с белевшего в отсветах пламени черепа. Карга жадно втягивала беззубым ртом смрад сожженных кошек. Насыщалась. Со стороны полей шел к старухе огромный волк с горячими углями вместо глаз. Остановился у издыхающей Жучки и вцепился клыками в судорожно подрагивающий бок.

Тени по-хозяйски вползали в избы, клубочками сворачивались рядом с гниющими покойниками, – и ели.

Всю ночь крестьяне ходили по округе, зарывая части тела убитого ребенка на полях.

* * *

По полю шла высокая худая женщина с длинными спутанными золотистыми волосами, в которых мелькала седина; шла в одной грязной, рваной рубахе. Кончики пальцев с обломанными ногтями скользили по колоскам. Женщина ласково напевала пшенице, как любимому чаду.

Среди колосьев бегал, смеялся, здоровый, красивый мальчик с васильковыми глазами и маковым румянцем. Акулина улыбалась ему, манила. Он подбегал, она становилась на колени, обнимала, целовала, а мальчик все отворачивался, озорно улыбался, убегал снова, оставляя в ее руках охапку пшеницы.

Александр Матюхин. Тихие семейные радости

– Вы с этим, верно, еще не сталкивались, – пояснила Алиса. – Но когда вам придется превращаться в куколку, а потом в бабочку, вам это тоже покажется странным.

Л. Кэрролл «Алиса в стране чудес»

История 1. Активная фаза

Женщина окликнула Игната, когда тот шёл от детской площадки в сторону подъезда.

– Мальчик, мальчик! – Она запыхалась, подбегая к нему. – Мальчик, привет! Ты из нашего дома, так ведь?

У женщины были яркие красные губы, а ещё слишком много пудры на лице, которая местами собралась катышками и забилась в морщинки под веками.

Игнат остановился, прижав к груди планшет с мультфильмами. Кивнул. Возле подъезда было не страшно. Вон окна квартиры – кухня и комната – почти наверняка оттуда сейчас выглядывает папа и всё видит. К тому же женщина не походила на маньячку или, там, наркоманку. Подумаешь, слегка взволнована.

– Какая удача, что я тебя встретила! – сообщила она, торопливо роясь в сумочке. – Я на четвёртом живу, сто сорок седьмая квартира! Без лифта можно подняться. Мы соседи, получается. Ольга, Ольга я. Это замечательно. Предельно замечательно, мальчик!

Женщина заулыбалась, обнажая белые зубы с мелкими пятнышками губной помады. Протянула Игнату руку. На раскрытой ладони лежали три слипшиеся мармеладки в форме червяков.

– Держи, подарок за знакомство! Соседи всегда друг другу что-то дарят, ты знал? Сначала я тебе, потом ты мне.

Игнат осторожно взял одного червячка, засунул в рот. Потрескавшиеся губы всё ещё ныли, хоть мама и смазала их с утра вазелином. В горле болело, но боль ещё не достигла своего пика, не дозрела окончательно. А, значит, сладости не запрещены. Хотя, признаться, он больше любил шоколад.

– Клубничные, – выдохнула женщина. – У меня много вкусов есть в квартире. Хочешь, сходим, я дам. Разные лежат, давно уже.

Вокруг глаз у неё, заметил Игнат, набухли плохо скрываемые синяки. Да и сами глаза были раскрасневшиеся, уставшие. Игнат хорошо знал эту красноту – папа после долгих отъездов возвращался с точно такими же глазами, капал себе что-то, потом ходил с платком и вытирал слёзы. Как-то бросил мимолётом, что в последние годы слишком много пыли вокруг. На дорогах, в полях, в городах, везде. Никуда от неё не деться. Поэтому надо беречь глаза, чтоб не ослепнуть раньше времени.

(Не бери в голову, ты всё равно не запомнишь.)

– Давно переехали? – спросила женщина. – Я такого славного мальчика ни разу здесь не видела. Что у тебя с губами? Отморозил? А ты на каком этаже живешь?

Игнат молча жевал мармеладку, пока она сама собой как-то не проглотилась. Захотелось ещё.

Не дождавшись ответов, женщина принялась снова рыться в сумке. Два червячка упали к её ногам.

– Сейчас… минутку… я знаю, знаю, милый мальчик, что тебе нужно. Ага. Вот.

Она достала блестящий квадратик с надписью VIZIT и чуть ли не силой втиснула Игнату в ладонь. Потом, цепко перехватив его запястье, потащила мальчика к подъезду.

– Вам всегда нужны презервативы, я знаю, – бормотала женщина. – Одно и то же, одно и то же…

Лицо растянулось в неприятной улыбке, на переносице собрались капли пота.

– Что тебе ещё нужно, мальчик? Презики есть, мармеладок дам. Потискать тебя, в щёчку поцеловать, или что? Сколько тебе? Девять? Семнадцать? Взрослый уже, чтобы в щёчки целоваться. Мужик почти. Пойдём!

Он бросил последний взгляд на окна квартиры и зашёл следом за женщиной в подъезд. Внутри было прохладно, а ещё пахло то ли сырой рыбой, то ли тухлыми овощами, не понять. Почтовые ящики вдоль стены напоминали редкие зубы уличного хулигана.

* * *

У лифта разбили бутылку, и её осколки блестели в мутном высохшем пятне.

– Пешком поднимемся, – решила женщина, подталкивая Игната в спину. Голос её изменился, стал писклявым с хрипотцой. – Отвратительный дом у нас. Куда ни плюнь – одни наркоманы и извращенцы. На третьем этаже рабов держат, а они орут по ночам, скребут ногтями стены. Зря вы сюда приехали, мальчик. Нечего вам тут делать.

Игнат и сам догадывался. Если бы не чёртово колесо, он бы остался дома.

Женщина, гремя ключами, открыла дверь в квартиру на четвертом этаже и пропустила Игната в узкий пыльный коридор. Всё тут было завалено вещами. На полу скорчились драные куртки и выцветшие пальто, на вешалке извивались шарфы, обувница исчезла под горкой сложенных сумок, мешков и пакетов.

– Проходи, не задерживайся, – буркнула женщина, вытряхивая тощее тело из бесформенного балахона. Оказалось, что на женщине надет домашний халат, затёртых цветов, в катышках. – Туда, в гостиную, умница, умница!

Едва прикрыв входную дверь, женщина заторопилась. Она обогнала Игната, начала метаться от шкафа к тумбочке, от телевизора к книжным полкам, от журнального столика к старому креслу, переставляя, перебирая вещи – бессмысленно, но с каким-то внутренним азартом и одержимостью. Игнат застыл в дверях, не зная, что делать дальше. Он увидел на столике у пустого аквариума миску с мармеладками, направился туда.

– Да, да, мальчик, это всё твоё, бери, пользуйся! – взвизгнула женщина, размахивая руками, точно собиралась взлететь. – Вы же всегда пользуетесь, во всём пользуетесь! Давай, начинай!

Она задёрнула шторы, включила белёсый свет и вдруг чуть ли не рывком содрала с себя халат. Игнат поперхнулся апельсиновым вкусом «червячка».

Тело у женщины было старое, изношенное – в морщинах и синяках, с зигзагами пухлых вен. Вокруг пупка расплылась татуировка – светло-синяя роза. Стебель убегал вниз и терялся в седых волосиках между ног.

– Пользуйся, мальчик! – простонала женщина, отчаянно размазывая пудру по щекам. – Сделай так, как вы всегда со мной делали! Мне нужно, чтобы ты подошёл и взял. Маленькими ручками, пальчиками, язычком, ну? Давай же, давай. Я знаю, ты можешь. Мальчики, вы такие милые, мои мальчики. В вас нет греха, вы в этом мире самые… самые…

Она подбежала – неожиданно резко – Игнат в ужасе отшатнулся, уронил миску с мармеладками, шлёпнулся на ковёр. От женщины воняло старостью, помада размазалась по подбородку. Женщина протянула руки со скрюченными, отвратительными пальцами и схватила Игната за запястье.

– Потрогай! – пробормотала она, и Игнат понял, что будет дальше. – Потрогай, это же не сложно, а? Пока не загремели молитвы, пока никто не видит, пока не выпорхнули плохие мысли из моей головы! Трогай!

В горле запершило. Дурные слова хотели вырваться наружу. Игнат знал, что не удержится и скажет их, хотя слова эти были под запретом. Папа не обрадуется. Папа даст ремня и заставит читать молитвы.

(Чтоб слов этих я больше не слышал в нашем доме!)

Его рука вытянулась против воли. На запястье точно останутся синяки. Пальцы дотронулись до обвисшей морщинистой груди с огромным бордовым соском. Игнат закрыл глаза и представил, как он катается на чёртовом колесе и ест хрустящий сладкий попкорн.

Когда тёплый и скользкий язык женщины дотронулся до его лица, Игнат открыл рот и закричал.

* * *

За день до этого от мамы пахло валерьянкой и немножко алкоголем. Она, как обычно, не спала всю ночь и с рассветом пришла в детскую комнату.

– Поднимайся, малыш, пора ехать.

Игнат ночью тоже не хотел спать, он хотел ждать папу, но в кровати было слишком тепло, а мечты о парке развлечений – слишком притягательными. В какой-то момент Игнат закрыл глава и провалился в тот самый сон, который видел много раз. Во сне он катался на американских горках, стрелял из бластера по пластмассовым пришельцам, поднимался над парком на чёртовом колесе и без конца – до боли в скулах – жевал горячие хот-доги с горчицей. Это был прекрасный сон, в отличие от других, страшных, которые посещали его и заставляли кричать по ночам.

Хорошо, что одни сны забывались, а другие нет.

Шум автомобиля среди ночи лишь немного разбудил. Стену и ковер на полу лизнули огни фар, всё стихло, и Игнат уснул снова…

– Папа говорит, если выйдем через двадцать минут, то успеем до ужасной пробки на въезде в город. Не придётся стоять на жаре.

На улице стояла поздняя весна, с утра было еще холодно, до лёгкого инея на траве, а вот в полдень солнце жарило так, что можно было бегать по двору в одних трусах. Если папа разрешал, конечно.

Мама поцеловала Игната в щеку и вышла из комнаты. Она знала, что Игнат встанет, умоется и будет готов ровно тогда, когда сказали. Золото, а не ребёнок.

Он вышел на крыльцо через десять минут. На улице едва расцвело – бордовая полоска расползалась на горизонте, отгоняя ночь и закрывая звёзды. Воздух стоял свежий, колючий, от него свербело в носу. Двор был покрыт сверкающим инеем, от ворот тянулись две чёрные полосы, исчезающие под автомобилем. У синего «Шевроле» стоял папа и курил, сквозь прищур разглядывая светлеющее небо.

– Привет, – сказал он, не прекращая своего занятия. – Управился вовремя, красавчик!

Игнат справился бы ещё быстрее, но один носок предательски потерялся, пришлось искать его по углам детской. С носками всегда так.

Тихо урчал мотор. Из автомобиля доносилась музыка. Она была к месту, сливалась со звенящей утренней тишиной, растекалась по пустому двору, за забор, уплывала в поле, к веренице электрических столбов, к теплицам, болотам, к ржавой колючей траве. Музыка придавала безжизненному пейзажу вокруг едва уловимую человечность.

Сколько Игнат себя помнил (а помнил он немного), вокруг были только старые домики какой-то заброшенной деревеньки. Здесь даже дачи никто не строил, на болотах. Не выгодно, как говорил папа, а потом добавлял – уже и поздно, на самом деле.

Игнат торопливо соскочил с крыльца, перепрыгивая через ступеньки, подбежал к автомобилю, забросил на заднее сиденье рюкзак с вещами и следом забрался сам. Какой-то певец с тонким голосом затянул припев.

«Розовые розы, Светке Соколовой…»

Музыка была, как говорил папа, архаичной, из прошлого века – то есть вообще из другой жизни, о которой Игнат лишь догадывался, складывая мозаику из старых вещей в доме, черно-белых фотографий и книг с газетами. Не то, чтобы Игнат интересовался, но его привлекали фотографии в потрепанных альбомах. Он любил разглядывать молодую маму в платье, молодого дядю Женю (старшего маминого брата), а ещё бабушек и дедушек. Другая жизнь с этих фотографий как будто проходила без Игната. Время от времени он вспоминал что-то урывками, эпизоды или сцены из прошлого, но они больше всего походили на кино, а Игнат был зрителем, в нём не участвовавшим. Он видел лица, мог описать конкретные места или ситуации, но не более того. Странная штука память.

Из дома вышла мама. Перекрестившись, закрыла дверь, поправила коврик на крыльце. Она немного суетилась, как казалось Игнату.

– Зачастили, – сказал папа, втаптывая окурок в ребристый иней. – Сколько прошло? Месяца три?

– Пять, и это нормально, вообще-то. Помнишь, был год, когда три раза ездили?

– Не к добру это. Вдруг у него осложнение или ещё что? Надо с Женькой переговорить, он в этом деле лучше разбирается.

Речь шла об Игнатовой болезни горла и о поездках в город. Мама не любила уезжать далеко от дома, ей по душе были тихие бытовые дела, возня в огороде, воспитание Игната. Но иногда вот приходилось, когда у сына воспалялось во рту, под подбородком.

Обнаружив припухлость на шее – фиолетовую, с красноватыми прожилками и взбухшими венами – Игнат назвал её «мешком с дурными словами». Кажется, память блокировала плохие воспоминания об этой болезни, но Игнат всё равно помнил, что каждый раз, как «мешок» начинал воспаляться, родители возили его в город, лечить. Ничего хорошего в этих поездках не было – кроме парка аттракционов, хот-догов и вороха разных сладостей, которые покупали родители. Горло драло так, что постоянно хотелось кашлять, выплюнуть колючую гадость. Но лекарства, чтобы избавиться от болезни совсем, не существовало. Это Игнат помнил совершенно точно.

Папа открыл маме дверь, помог забраться на пассажирское сиденье спереди. Салон сразу наполнился ароматом маминых духов, запахом валерьянки… и алкоголя.

«Розовые розы однокласснице моей!»

Сам папа сел за руль, поймал взглядом в зеркальце заднего вида взгляд Игната. Глаза у папы красные, уставшие. Готовился всю ночь, ездил по теплицам, приводил в порядок дела, чтобы тут ничего без него не пропало за время отсутствия.

– Как держишься, красавчик? – спросил он сухо, для профилактики.

Игнат показал большой палец. Папа завёл мотор.

– Завтра можно будет помолиться, и станет легче.

Автомобиль выехал со двора и почти сразу же затрясся по ухабам. В этой глуши не было дорог, а была извилистая колея среди болот и грязи. Завязнуть – плёвое дело. Папа, конечно, никогда не вяз, он знал местность и мог проехать по самым опасным топям с закрытыми глазами. А вот от незваных гостей прекрасно спасало.

Дом стоял на границе леса. Игнат вытянул шею, провожая взглядом родные места: крепкий деревянный забор, за которым была видна разве что треугольная черепичная крыша; высоченные сосны, куцые молоденькие ёлки, разлапистые рябины, ржавый и колючий кустарник, растянувшийся полукругом слева. Сразу за кустарником папины самодельные теплицы – стеклянные лабиринты среди болот, окруженные забором из рабицы с колючей проволокой поверху. От незваных гостей и зверей.

Игнат вспомнил, как однажды спросил у мамы, откуда он появился. Мама погладила его по волосам.

– В капусте нашли, – ответила она. – В одной из папиных теплиц. Холодно было, темно. Папа услышал плач, взял фонарь и отправился смотреть, что происходит. Возвращается, а в руках у него ты – маленький комочек, покрытый инеем. У тебя головка была синей от холода, пальчики на руках и ногах обмёрзли, весь дрожишь, плачешь, бедный. Папе подбородок исцарапал от испуга. Я тебя сразу начала растирать водкой, потом укутала, засыпала в носочки сухую горчицу, дала молока. А ты плакал и плакал без остановки. Чуть сердце мне не разорвал от горя. Влюбилась в тебя сразу же.

Если это и была выдумка, то очень правдоподобная. Папа как-то даже показал место, где нашли Игната – складки рыхлой земли, ничем не примечательные. Игнат тогда ковырнул носком какой-то камень.

– Ты был очень беззащитный в ту ночь, – сказал тогда папа. – Хорошо, что ничего не помнишь. Я вот помню, мама тоже. Ужасно и радостно одновременно.

Шутка родителей затянулась.

* * *

Игнату нравилось наблюдать, как меняется местность. Сначала вдоль обочин тянулись деревья, деревья, деревья, потом появились холмы и поля, затем вдруг выскакивали будто из ниоткуда первые неказистые домики – из их труб тянулся белый дым, антенны вспарывали низкое небо, а со дворов выбегали собаки и кидались под колёса, распахивая пасти в едва слышном лае.

Дорога в каком-то месте становилась сначала гравийной, а потом асфальтированной. Добирались до переезда, где минут двадцать стояли перед шлагбаумом и пропускали вереницы вагонов, гружёных углём или цистернами с нефтью. В это время мама, как правило, доставала термос и разливала всем вязкий и сладкий горячий шоколад. В шоколаде мама разбиралась.

Игнат тянул напиток через трубочку. Ему казалось, что от тягучей сладости у него слипается горло, приходилось напрягаться, чтобы протолкнуть напиток глубже, сквозь колючую боль «дурных слов». Но это были приятные ощущения, узнаваемые. Со вкусом шоколада приходило понимание, что начинается тот самый период, когда Игнату разрешалось всё. Ну, или почти всё. Он любил это время, ждал его.

Сразу за переездом начинался промышленный городок, заставленный по обеим сторонам дороги шиномонтажными мастерскими, гаражами, мелкими магазинчиками. Людей здесь было немного, кругом развалились чёрные сугробы, а небо коптилось в дыму.

Игнат вспомнил, что раньше уже спрашивал у родителей, почему они никогда не останавливаются в этом городке. Папа, ухмыляясь, отвечал, что у него сил не хватит пережить тут хотя бы одну ночь. Он рассказывал, как заглянул однажды в неприметное кафе, заказал борщ и картофель с рыбой, а когда у него спросили, хочет ли он водочки или чего-нибудь ещё, ответил, что не пьёт. Сидящие за столиками люди посмотрели на него так, будто готовы были вышвырнуть вон сноба и предателя идеалов.

– Картошка не лезла в горло. Я всё время ждал, что эти люди накинуться на меня и убьют! – хохотал папа. При этом взгляд его настороженно блуждал по пустынным тротуарам.

Впрочем, однажды он проговорился, что в этом городке пытался вылечить Игнату горло, но что-то пошло не так. С тех пор и не останавливаются.

Игнат должен был забыть эту оговорку. Но помнил до сих пор. Вот ведь странность.

Городок проезжали быстро, почему-то свернув с центральной дороги на узкие улочки и затем вовсе на проселок, тянувшийся вдоль леса. А за ним снова начались поля и куцые леса с мелкими, будто пришибленными деревьями, с оврагами, наполненными туманом, и с влагой, зависшей в весеннем воздухе и разбивающейся о лобовое стекло.

Игнат вырвал лист из блокнота, написал со знаком вопроса, можно ли ему будет на завтрак кофе, в придачу к хот-догу? Он ведь уже почти взрослый, чтобы пить кофе. В прошлую поездку обещали подумать.

– Я в первый раз попробовал кофе в шесть лет, – неожиданно сказал папа. – Пока никто не видит. Мой отец сварил в турке и ушёл во двор. Я же пробрался на кухню, как форменный шпион, и залпом выпил прямо из турки. Блевал потом полдня. Это же была гуща, без сахара, крепкая, как мой кулак. И голова кружилась так долго, что, кажется, время от времени кружится до сих пор… Но тебе, наверное, можно. Я не знаю. В твоём-то состоянии.

После горячего шоколада Игнат обычно засыпал, а просыпался уже на подъезде к большому городу, когда папа выруливал на многополосные трассы, вклинивался в оживлённое движение и начинал петлять по развязкам и развилкам. Только папа знал, куда они едут. Каждый раз район в городе был новый, неизвестный. Но в одно место заглядывали всегда – придорожное кафе на трассе «У дальнобойщиков».

По утрам парковка пустовала. Папа остановился чуть левее стеклянных витрин, за которыми проглядывались красные диваны, квадратные столики, холодильники с напитками и редкие посетители. Он первым вышел из салона, разминаясь и снова щурясь на яркое солнце. Закурил.

Мама перебралась на заднее сиденье, убрала детский рюкзак и подвинулась ближе к Игнату. В одной руке мама держала маникюрные ножницы, а в другой – йод и пучок ваты.

– Малыш, ты же помнишь, что нельзя делать? – спросила она серьёзно.

Он кивнул.

Не разрешалось говорить, кричать, произносить резкие звуки, способные напрячь горло, расстегивать воротник и снимать тонкий шарф с надписью «Spider-man».

– Малыш, сейчас будет немного больно, – продолжила она, взволнованно моргая. Он почему-то вспомнил, что мама всегда так говорила – и не обманывала. Просто раньше он забывал про боль, а сейчас вот не забыл.

Игнат улыбнулся, положив ладонь маме на плечо. Он готов был потерпеть ради самых лучших дней в жизни и чёртова колеса. Тогда мама поднесла маникюрные ножницы к его губам и начала осторожно срезать старый липкий кусок скотча.

* * *

…Игнат вышел из квартиры безымянной женщины. В горле зудело, «дурные слова» клокотали, напрягая шейные мышцы. В натянутом комке под подбородком будто возился кто-то, впивался коготками в кожу.

Мама наверняка будет ругаться. Ещё бы: нарушил вообще все правила – напрягал горло, кричал, разговаривал… Большие многоквартирные дома его пугали. В них было непривычно шумно, страшно воняло, а ещё кругом были незнакомые люди. Много незнакомых людей за дверьми каждой из квартир.

Пулей поднявшись на три этажа выше, Игнат ввалился в квартиру, схватил блокнот и написал о происходящем.

Мама, мывшая посуду, отвлеклась, прочитала, и взгляд её сделался непривычно тяжёлым. Она посмотрела на хмурившегося папу, пробормотала:

– Я же говорила. Какие детские площадки в таком состоянии?

Папа присел перед Игнатом на корточки, внимательно осмотрел сына. От папы пахло машинным маслом.

– Она ничего плохого не успела сделать? – спросил он.

Игнат пожал плечами. Болела верхняя губа, которую женщина зацепила розовым ногтем, когда водила руками по лицу. В ноздри забился запах её старого похотливого тела.

– А ты? Ты сделал что-то? Помнишь, в какой квартире? – спросил папа.

Игнат кивнул. Он заметил, что у мамы на висках седые волосы. Раньше не замечал, а теперь вот заметил. Мама пробормотала:

– Как же мерзко…

Папа потянул Игната за руку. В молчании спустились на нужный этаж. Звуки шагов гулко отдавались по пустынной лестнице. Между этажами кто-то оставил на ступеньках ворох пустых бутылок и сигаретные окурки. Папа подхватил Игната подмышки и перенёс через всё это добро (хотя, какое же это добро, в самом деле?). Игнат вспомнил, что их семья всегда почему-то останавливалась в таких вот дешёвых и дурацких многоэтажках. Права была женщина – одни алкоголики и наркоманы.

(Здесь никто не будет смотреть на твой шарф и рваные губы.) На четвёртом этаже он быстро нашёл нужную дверь с щербатым глазком, показал папе ключ, который взял, выходя из квартиры женщины.

– Молодец, – сухо сказал папа хриплым и чуть булькающим голосом, словно в горло попал клочок наждачной бумаги. Игнат знал эти ощущения. – Я зайду первым, а ты стой здесь, хорошо?

Он несколько раз безуспешно пытался попасть ключом в замочную скважину. Когда, наконец, справился, выдохнул, открыл дверь и шагнул в полумрак коридора.

Игнат зажмурился.

Судя по звукам, папа прошёл по коридору, задевая целлофановые пакеты, зонты и одежду. Дверь, подавшись сквозняку с пролёта, начала со скрипом закрываться. Игнат не открывал глаз. Он представил в деталях, как папа идёт сначала на кухню – там у женщины грязно, захламлено, накурено, подоконник в сигаретном пепле и дохлых тараканах, а на батарее сушатся жёлтые куски марли. На кухне женщины нет. Тогда папа пойдёт в комнату, там, где по полу рассыпаны мармеладки. И ещё опрокинуто кресло – Игнат хорошо запомнил, как оно упало, задрав кривые ножки вверх. Папа всё увидит и всё поймёт. Не обрадуется. Заставит читать все три молитвы, раз за разом, пока не заболят губы и не охрипнет голос.

Из квартиры донесся шум. Что-то упало. Кто-то вскрикнул. А потом – глухие частые удары.

Игнат открыл глаза в тот момент, когда вышел папа. Лицо у него, руки, обнажённая шея были в мелких каплях крови. Глаза выпучены.

– Пойдём, – сказал коротко, сгребая Игната в охапку.

Вернулись в квартиру, где в коридоре ждала взволнованная мама. Игната оставили на пороге. Родители ушли в кухню, о чём-то там торопливо совещались.

– Я устала, – говорила мама.

И ещё:

– Когда-нибудь это закончится?

Игнат не знал, куда деваться. Ему вспомнилось, что он видел маму в больших жёлтых перчатках, кончики пальцев которых были в крови. Или это был один из тех страшных снов, из которых Игнат иногда не мог выбраться?

Родители вышли из кухни. Мама молча взяла Игната за руку, ладонь у неё была шершавая и тёплая.

Все вместе спустились на три этажа ниже. Игнат снова хотел остаться на лестничном пролёте, около лифта или даже спрятаться за мусоропроводом. Но мама провела его внутрь квартиры, а папа, зашедший следом, аккуратно закрыл дверь на замок.

Игнат понял, что забыл планшет с мультфильмами, но было уже поздно возвращаться.

Мама сразу направилась в ванную. Зашумела вода.

– Это ненадолго, – сказала папа мрачно. Он обманывал.

Игнат понял – надолго. Как минимум на всю ночь.

* * *

Мама возилась с уборкой.

Игнат сидел в кухне на табурете, старался смотреть в окно, но всё время переводил взгляд на вещи безымянной женщины. Папа заносил их из комнаты, складывал в кучу у батареи. Вещей было много, и они были в крови, будто вся квартира оказалась вдруг в крови. У мамы уйдёт вечность, она сотрёт руки до локтей, но ни за что не вычистит до конца.

В ванной шумела вода. Мама выносила тазик, исчезала за дверью комнаты, возвращалась. Лоб у неё блестел от пота. Папа же, складывая вещи, курил. Он редко курил в доме, обычно выходил на крыльцо, а тут задымил как ни в чём не бывало, и в кухне скоро стало едко от табачного дыма.

– Каждый раз говорю твоей маме, чтоб оставила всё, как есть, – сказал папа будто ни к кому конкретно не обращаясь. – Но она хочет убираться. Говорит, так ей легче справиться с нервами. Бесполезное дело, на самом деле, но, если ей конкретно помогает, почему бы и нет? Я курю, она убирает кровь. Каждому своё.

Холодное предчувствие всплыло в памяти, намекнуло на то, что произойдёт дальше. В его жизни уже были подобные ночи, были окровавленные одежды, хмурый папа и молчаливая мама, одетая в старое платье и с перчатками на руках. Те самые сны, из которых нельзя выбраться. Считалось, что он их не запоминает.

Докурив очередную сигарету, папа стал собирать вещи в мусорные мешки.

В это время в дверь квартиры кто-то осторожно постучал.

Из ванной высунулась мама, метнула на папу испуганный взгляд.

– Мальчик, ты здесь? – спросили из-за двери, и у Игната похолодело в затылке.

Голос был мужской.

– Мальчик, я умею фотографировать! – продолжил голос со странными заискивающими интонациями. – У меня хороший фотоаппарат, дорогой. Я знаешь, как классно умею? Мы тебя чётко сфотографируем. Хочешь, как рыцаря. Хочешь, как космонавта. Ну или как захочешь, конечно. Как мы оба захотим…

В дверь снова коротко постучали. Мама, затаив дыхание, прошмыгнула на кухню, прижалась к папиному плечу. Игнат же понял, что держится за деревянное сиденье табуретки – держится так крепко, что заболели пальцы. Спазм сжал горло, и где-то в опухоли-мешочке зацепились острыми коготками дурные слова.

– Я хочу тебя укусить, – сказал из-за двери другой голос, женский. – Я кусаюсь, мальчик. Тихонько так, незаметно. Никто не верит, и это здорово. Я могу укусить человека за шею в трамвае. О, это сладкие ощущения. Хочешь, укушу тебя тоже? Легонько. И ты меня сможешь укусить. Я разрешу, честное слово. Пойдём, а?

Игнат хотел спросить, что происходит, но папа крепко взял его за плечи и шепнул:

– Просто сиди и смотри. Хорошо?

А в дверь уже не стучали, а скреблись. Ещё один голосок, писклявый, с надрывом, не разобрать – мужской или женский.

– Мальчик, а, мальчик, я щенка привёл. Разрежем вместе? Чур, мои глаза. А себе можешь язык взять. Или что ты там захочешь. Язык, говорят, вкусный. Объедение.

И тут же новый голос:

– Они в лесах. Я сразу решил, что буду каждого отвозить в лес, но в разных концах города. Всё равно ведь никто не ищет. Они там тлеют. Все мы тлеем, мальчик. Наше место среди плесени и липового мёда. Пойдём, я тебя тоже отвезу.

Ещё один:

– Мальчик, от тебя пахнет воском. Липким сладким воском. Я втягиваю носом воздух, мне нравится. Если зажечь твою крохотную головку, то ты станешь свечой. И тогда мы сможем произнести те молитвы, которые ни черта не помогают. Вместе.

В дверь стучали, колотили, скреблись. Голоса просачивались сквозь замочную скважину. Кто-то кого-то перебивал, кто-то тараторил, а ещё повизгивали, напевали, шипели, угрожали, смешивались в страшную какофонию, от которой Игнату хотелось бежать, бежать что было сил из этого места. Слова клокотали в горле, царапались изнутри.

Но он продолжал сидеть на табурете. Папа держал его за плечи. Мама бормотала что-то, наверное, молитву.

Из-за дверей продолжалось:

– Я собираю дохлых кошек! Пойдём, покажу дохлых кошек! Рыжих, чёрных, разных!

– Дам себя потрогать, мальчик.

– Снимем видео, о, какое же это будет видео! Только ты и я. И немножко боли.

– Договоримся, договоримся, мальчик. Я просто буду смотреть. Ничего лишнего.

Папа отпустил его и осторожно пошёл по коридору к входной двери. Игнат хотел крикнуть, что не надо этого делать, что это самый глупый поступок в жизни, что за дверью монстры, маньяки, нелюди – но мама крепко зажала Игнату рот и повторила за папой:

– Просто сиди. Думай о завтрашнем дне.

О том чудесном дне с чёртовым колесом, который не должен заканчиваться никогда.

Папа провернул замок и отступил в сторону, давая двери распахнуться. В тесный коридор хлынул поток людей. Их было много, они торопились, спотыкались, падали, наползали друг на друга, ползли, протягивали руки и продолжали, продолжали наперебой монотонно говорить.

– Посмотри, как я хороша! Дотронься до меня!

– Пойдём, мальчик, нам надо остаться наедине! Иногда я представляю, что кроме нас в мире никого нет.

– Вот! Альбом! Посмотри! Чувствуешь радость?

– Дайте его мне, дайте его мне!

Игнат увидел, что у папы из ушей торчат яркие оранжевые беруши.

В горле забулькало, слова рвались наружу. Захотелось кричать, орать с надрывом от испуга.

– Я знаю, что тебе нужно, мальчик. Я люблю всех детей на свете! Ваш запах!

– У тебя есть домашние животные? Ты когда-нибудь убивал кошек? Травил хомяков?

Мама тоже спешно засовывала беруши. Прикрыв веки, она бормотала молитвы, молитвы, молитвы.

Люди толкались в коридоре, наплывая на Игната многорукой, многоголовой, многоголосой массой. Шёпот смешался с повизгиванием. Завоняло мочой и потом. Где-то разбилась бутылка. Громко заскулил щенок.

Папа отлепился от стены и захлопнул входную дверь, отрезая вошедших от лестничного пролёта. В кухню ввалилась седая женщина с впалыми щеками и прыщавым лицом. Оказавшись ближе всех, она победно вскрикнула, в два шага оказалась возле Игната и крепко схватила его за голову тонкими согнутыми пальцами.

– Вы как карамельки! – зашипела она, улыбаясь. – Невинные карамельки с чистой душой! На палочке! Люблю вас.

Влажный холодный язык дотронулся до лица Игната и медленно, словно слизняк, прополз от скулы до носа.

Игнат дёрнулся, бросил на маму перепуганный взгляд. Мама лихорадочно трясла головой. Лицо у неё было белое-белое, как маска.

– Можно, милый, сущий на небесах, можно! – Бормотала мама.

И тогда Игнат открыл рот и позволил дурным словам подняться по горлу, цепляясь коготками, и вырваться наружу.

Голова женщины с сухим треском вжалась внутрь, словно смятая пустая алюминиевая банка. Вывалились глаза, рассыпались зубы, на лицо Игната брызнула кровь, вперемешку с чем-то зелёно-жёлтым. А затем вся эта толпа в коридоре начала изменяться. Тела корчились и ломались, сплетались между собой, разрывались, расползались на лоскуты и лохмотья. С треском вылезали кости, лопались головы, желудки, желчные пузыри. Кто-то захлебнулся криком. Кто-то успел удивлённо вскрикнуть. Выворачивались суставы, разлетались пальцы, зубы, волосы. Кухню наполнил густой смрадный запах. Игнат продолжал выплёвывать колючие слова, вернее они сами выбирались через его горло, больно царапая израненные губы, и бросались на людей.

Толпа отхлынула, поскальзываясь на крови, шлёпаясь на пол, постанывая и вскрикивая, но отступать было некуда.

В какой-то момент всё резко закончилось, и стало тихо. Коридор оказался заполнен мертвецами, и где-то там вдалеке, у входной двери, стоял отец, весь в крови, с выпученными глазами, с торчащими из ушей весёленькими оранжевыми берушами, и трясущимися руками пытался вставить в рот сигарету.

Игнат закрыл рот. Дурные слова вернулись в мешочек под подбородком, сытые и довольные. Горло перестало болеть почти сразу.

Где-то в кровавой мешанине коридора тихонько поскуливал испуганный щенок.

Мама положила руку Игнату на плечо.

– Ну вот и всё, – сказала она сухо. – Ремиссия.

Игнат не знал, что значит это слово. Ему хотелось сказать другое.

– Возьмём щенка? – попросил он, от долго молчания не узнав собственный голос. – Можно?

* * *

Они поужинали оладьями с мёдом. Игнату налили капучино, как взрослому, и он сначала аккуратно съел пенку, а потом выпил остальное – горьковатое и не очень-то вкусное.

Собирались быстро, спустились на улицу, в весеннюю прохладу. Воздух пропах дождём. Папа укладывал вещи в багажник, а мама, прикрыв глаза ладонью, смотрела на робкое жёлтое солнце, опускающееся за крыши домов. Игнат держал на руках крохотный комочек с темной от высохшей крови мордочкой. Беспородный щенок уже не скулил, но всё ещё боялся спускаться на землю.

– Что будет, если нас поймают? – спросил Игнат.

– Не поймают, никогда не ловили, – ответил папа и закрыл багажник. – Считай это городской магией. Всё, что происходит – магия!

– Но ведь один раз было, в том промышленном городке, да? Что-то такое было?..

– Садись в машину. У тебя на сегодня парк развлечений, сосиски в тесте, пицца, сладкая вата и цирк, – отчеканил папа. – А потом вернёмся домой. И никаких больше дурных разговоров до поры до времени.

– Я больше не чувствую боли в горле. Почему так?

Почему-то именно сейчас, на морозном влажном воздухе, в ещё не растворившейся тишине ночи, Игнату захотелось задать все вопросы.

– Ты наелся плохими мыслями всех тех людей. Ещё какое-то время не будешь ничего чувствовать. А потом дурные слова появятся, сначала немного, потом больше и больше, пока не скопятся у тебя… вот там, под подбородком.

– И тогда вы снова заклеите мне рот и привезете сюда?

– Садись в машину, – занервничала мама. – Надо ехать, малыш… Думаешь, нам легко?

Папа раздавил ботинком окурок, сел за руль. Заурчал двигатель и из радио вновь полилось что-то из ретро.

«И оставляют их умирать на белом, холодном окне…»

– Я же не дурак, мама, – сказала Игнат. – Я вспоминаю какие-то моменты, они приходят в снах. Полгода назад, да? И перед майскими праздниками в прошлом году. И ещё душным летом как-то выезжали. Я со скотчем на губах, а слова, вот тут, под кадыком, раздирают, просятся наружу. Я видел, что делают эти слова. Я чудовище?

Казалось, мама сейчас заплачет.

– Ты дурачок, – пробормотала она и погладила его щёку. – Надо было не находить тебя в капусте. Запомни главное, малыш, мы – семья, а в семье не бывает чудовищ, чтобы ни происходило.

Папа сказал, высунув голову из окна:

– Поехали!

Игнат больше не стал задавать вопросов. Он забрался на заднее сиденье и подумал, что первым делом отправится на американские горки, где будет очень страшно, страшнее чем в чужой квартире. Но от этого страха были совсем другие ощущения.

Интересно, а чёртово колесо работает по ночам?

(И почему родители всегда уезжают из города ночью?)

На коленях заёрзал щенок. Надо бы отмыть как следует нового друга. Он ведь теперь тоже член семьи.

История 2. Незваный гость

«Внимание. Указом Президента Российской Федерации № 089 от 22 апреля 20.. года учреждаются т. н. разведотряды ближнего направления (сокрщ. – РБН). В их обязанности входит пешая разведка территорий вокруг крупных/очищенных городов, таких как: Санкт-Петербург, Псков, Нижний Новгород, западная часть Москвы, Тюмень, Ярославль, Великий Новгород.

Задачи РБН: выявлять и уничтожать «незваных гостей» на второй и третьей стадии. Фиксировать очищенные территории и закреплять районы, пригодные для жизни и развития. Налаживать связь с центром, в т. ч. продовольственную, коммуникативную. Обнаруженных людей доставлять на карантин с последующей обработкой и внедрением в общество.

С «незваными гостями» первой стадии действовать согласно обстановке. По возможности – оставлять в живых и транспортировать в ближайшее концентрационное поселение.

Инструкции и составы РБН будут разосланы на участки в ближайшие две недели.

Повторяю. Внимание. Указом Президента…»

Из радиосообщения Администрации Президента

Апрель 20… г.

Бельчонок проснулся, заскулил, тыкаясь влажным носом подмышку Игнату, и Игнат проснулся тоже.

С появлением щенка ночи стали беспокойные. Бельчонок ворочался, скулил, просил, чтобы его погладили или выпустили из комнаты – и Игнату приходилось выползать из теплой постели, успокаивать.

Мама сразу предупредила, что с щенками возни не меньше, чем с детьми. Мол, хочешь собаку, учись ответственности. Вот он и учился, через недосып и мальчишескую злость. Головой-то понимал, что сам ввязался в это дело, но эмоции сдержать не мог.

– Ну, что опять? – подтащил Бельчонка к себе, потрепал между ушами.

Прошло уже три недели после того, как Бельчонок появился в их доме, а всё никак не привыкнуть. Щенок поскуливал жалостливо, будто ему приснился кошмар, несколько раз лизнул Игната в щеку шершавым языком.

А Игнату уже расхотелось спать. Он пялился то в потолок, то в стену, то разглядывал шевелящиеся занавески. За окном была ночь, прохладная и тихая.

Скрипнули доски пола. В щель под дверью скользнул и тут же пропал размытый свет фонарика. Кто-то ходил по коридору, стараясь быть неслышимым. Возможно, это папа собирался к теплицам. Он обычно уходил до рассвета, а возвращался после обеда. Летом работа в теплицах занимала почти всё его время.

Иногда Игнат не видел папу по несколько дней. А когда всё же виделись, так хорошо и радостно было прижиматься к папиной небритой щеке, вдыхать запах пота и сигарет, слушать стук его сердца. Обычно немногословный папа мог рассказать какую-нибудь из своих длинных историй про старый мир, усадив Игната на табурет около себя. Игнат готов был слушать их часами – и запоминать. Это важно.

Например, ему очень нравилась история про самолёты, которые за час или два переносили человека из одного города в другой, с холодного севера к тёплому морю. Про море тоже рассказывал, кстати. О том, что Игнат в нём даже купался в два года. Ну, как купался… в те дни было холодно и дул ветер, море волновалось, тяжелые волны падали на берег, а густая серая пена шипела вокруг ног. Маленький Игнат, одетый в оранжевый жилетик с множеством застёжек и заклёпок, бегал по песку, ловил пену руками, а когда очередная волна шумно разбивалась неподалёку, радостно визжал и подпрыгивал от возбуждения. Доказательством было одно-единственное фото, что стояло на тумбочке у кровати в деревянной рамке. Остальные фотографии были «в цифре» (Игнат смутно догадывался, что это такое) и не сохранились.

Воспоминание о море и самолетах вспыхнуло в голове и тут же пропало, оставив лёгкий сплав страха и радости. Захотелось выйти в коридор, прижаться к папе, как Бельчонок, уткнуться носом и не отпускать.

Ещё захотелось поделиться с папой секретом: о том, как Игнат проснулся три недели назад на тёплом заднем сиденье автомобиля и понял, что ничего не забыл.

Игнат откинул одеяло, пошлёпал к дверям, выглянул. На втором этаже было пусто и тихо, но внизу кто-то ходил. Луч фонаря бегал туда-сюда. А вдруг это кто-то чужой? Словно прочитав его мысли, Бельчонок тихонько зарычал.

Игнат на цыпочках, осторожно, подошёл к перилам, выглянул вниз, в коридор. Облегченно выдохнул: у входной двери обувался папа.

Наверное, вздох получился слишком громким в спящей тишине, потому что папа резко обернулся и вперился в сына хмурым взглядом.

Такой папа не обнимет и не расскажет историй. Такой папа обычно злится и молчит, его лучше оставить в покое. Такому папе секретов не доверишь.

– Чего не спишь? – шёпотом спросил он. – Бегом в кровать.

К двери было прислонено двуствольное ружье. С ним папа ходил на охоту, а пару недель назад даже обещал Игнату дать пострелять.

– Мне страшно, – шепнул в ответ Игнат, маскируя полуправду вытаращенными глазами. – Меня Бельчонок разбудил, ну вот я и… Ты к теплицам? Можно с тобой?

Папа брал его на теплицы днём, где Игнат помогал убирать бурьян, поливал и окучивал грядки, собирал жуков с пухлых листьев картофеля. Работы было много, но Игнат старался, потому что так он был взрослее в глазах папы, и ответственнее. Но вот ночью выходить запрещалось, этот запрет Игнат никак не мог преодолеть.

– Я не к теплицам, – ответил папа, продолжая хмуриться. – Бери щенка подмышку и дуй спать. До рассвета ещё далеко.

– Ну пап…

– Никаких «ну». Можешь взять фонарик в кровать, я разрешаю.

По ночам свет в доме не горел, генератор стоял выключенный. А на случай, если приспичит куда-то идти, в каждой комнате лежали фонарики. У Игната был свой, детский, как фигурка Железного человека, свет у которого шёл из глаз.

Папа, наконец, обулся, подхватил ружьё и неслышно вышел на улицу, прикрыв за собой дверь. Снова стало тихо, разве что у ног поскуливал Бельчонок.

Игнат постоял с минуту у лестницы, потом вернулся в комнату, взял фонарик и спустился на первый этаж. Решение пришло быстро и показалось правильным, в нарушение всех установленных норм. Когда в голове появляется один секрет, то запросто можно накопить сразу несколько.

Открыл входную дверь, выскользнул в ночь. Над чёрными макушками деревьев стояла полная оранжевая, как спасательный жилет, луна. Шелестели листья, а от ветра всё тело покрылось мурашками.

Прищурившись, Игнат несколько секунд осматривался. Заметил блик света фонаря метрах в двадцати, около сарая. Спустился с крыльца и неслышно последовал за папой.

* * *

Раньше Игнат ничего не помнил между фазами. Он и не задумывался, если честно, и не знал, что существуют какие-то фазы (активная и пассивная). Кто в десять лет так глубоко копает?

Дети живут одним днем или ожиданием чего-то: когда приедет папа, когда мама приготовит вкусный пирог, когда созреют яблоки, чтобы можно было сорвать их и там же под деревом съесть до кисловатого огрызка?

Поэтому у Игната не возникало вопросов. Проснулся, поиграл, выполнил обязательные задания, вроде противного чтения, поел сосисок, помог папе в огороде и теплицах – и обратно домой. Главное, что не болит горло, нет кипучих дурных слов под кадыком, никто не залепил рот скотчем и снова можно нормально разговаривать.

Но три недели назад он понял, что какие-то вспоминания выплывают наружу.

Ехали из города, за окном мельтешили поля и редкие деревья. Папа курил, а мама настраивала радио. На сиденье рядом лежал, свернувшись, щенок. Его шерсть всё ещё была в крови, и вид щенка разбудил в Игнате детали прошедшей ночи. Он вспомнил коридор, полный мёртвых людей. Вспомнил женщину, что заставляла трогать её сморщенную грудь. И ещё вспомнил, как сидел на стуле, а что-то выбиралось из его горла и кричало, говорило, стонало, выплёскивало слова.

Оно жрало, вот что.

Это воспоминание наслоилось на другое, как будто перед глазами Игната прокручивался сломанный калейдоскоп из цветных стёклышек.

Например, тесное помещение, вроде магазинчика или автозаправки, где было полно людей. От них пахло едким потом, спиртом, сигаретами. Они кричали, ругались, перебивали друг друга. Папа тоже там был. Он размахивал топором. Лицо у папы было бледное-бледное, от чего глаза казались огромными и выпуклыми, как две перезрелые сливы. Папа говорил спокойным, но дрожащим голосом: «Убью всех, нахер! Каждого, кто подойдет!»

Почему они там оказались? Кто были эти люди? Что им было нужно? Игнат не знал, а спрашивать боялся – и тогда и сейчас. Прежде всего потому, что эти воспоминания оказались его личным секретом. Единственным, если начистоту. А секреты надлежало беречь.

В том воспоминании папа вытеснил Игната из помещения в колючий зимний холод. Игнат не успел надеть куртку, ледяной ветер тут же забрался под рубашку. Люди вышли следом, большой страшной толпой. Папа говорил: «Если я отлеплю ему скотч, вы все сдохнете, понятно? Молитвы не помогут, беруши не помогут. Вы не успеете, ребята. Так что не рыпайтесь!»

Он размахивал топором. Люди рычали, ругались, но действительно не рыпались. Игнат помнил, что ему не было страшно, даже наоборот – что-то шевелилось в набухшем мешочке под подбородком, нетерпеливое и голодное, просило (требовало!), чтобы кто-нибудь содрал скотч с губ и выпустил на волю дурные слова. Но этого не произошло.

Игнат с папой сели в машину и уехали. Папа то и дело оглядывался, не доверяя зеркалу заднего вида, выжимал из «Шевроле» сто двадцать километров по бездорожью, а когда, наконец, сбросил скорость и успокоился, Игнат увидел, что левый глаз у папы налился кровью. Это лопнули капилляры. Папа потом долго ходил с красным глазом и называл себя «Капитаном Джеком Воробьем», – кто это такой, Игнат не знал.

Долго… ещё три недели назад Игнат бы никогда не задумался о значении этого слова. Что значит «долго», когда один твой день кажется бесконечным, а рассвет – это начало новой жизни, без воспоминаний о прошлом?

А сейчас «долго» настало. Оставалось лишь догадываться, когда случилась эта неприятность в тесном помещении. Год назад? Два? И почему раньше Игнату было всё равно, а теперь он крутил в голове эпизоды прошлого, а калейдоскоп подбрасывал новые картинки, из другой жизни, которая раньше была Игнату неведома.

Он подозревал, что виной всему был Бельчонок. Мостик между прошлым и настоящим. Но, возможно, ошибался. Кто знает?

* * *

…Темноты Игнат не боялся, как и незримой поглощающей тишины вокруг. Ночь ему нравилась, потому что в ночи легко можно было исчезнуть в случае чего. Когда оставались в городе (редко, сразу после окончания активной фазы, – и об этом он тоже вспомнил недавно), Игнат плохо спал из-за постоянного шума. Ночью в городе просыпались те, кто умудрился выжить. Они ездили на автомобилях и мотоциклах, врубали музыку из колонок, стреляли, били стекла, гремели генераторами. Папа объяснял, что пока зараза не побеждена, о нормальной жизни можно только мечтать. Люди оказались загнаны в ночь, как когда-то много миллионов лет назад их предки точно так же прятались под луной в крохотных пещерках. В таких условиях новую цивилизацию не построишь. Поэтому жили одним днем, вернее даже одной ночью, не строя планов на будущее, не развиваясь. Многих даже устраивало. Для многих даже ничего не изменилось.

Игнат спрашивал: чем мы отличаемся от них?

Папа отвечал: мы знаем, что надо двигаться дальше и хотим этого. А они уже нет.

В городе, в общем, было неуютно из-за шума, ночного многолюдья, бликов в окнах и постоянного чувства тревоги.

А здесь… он остановился у сарая, в котором папа хранил автомобильные запчасти. На двери висел чёрный металлический замок… здесь дом, тихо и хорошо.

Папина фигурка маячила в лунном свете у забора. Игнат пошёл за ним, крепко сжимая выключенный фонарик. Трава была жесткой, сухой, царапала обнаженные лодыжки. Игнат вышел за калитку, свернул с тропинки, добрался через два оврага до края леса. Деревья подступили незаметно, нависли, загораживая лохмотьями веток луну и звёзды. Выросли кустарники, цепляющие за футболку. На щеке налипла паутина. В лесу Игнат гулял нечасто, а ночью так вообще никогда. Но страха всё равно не было, скорее любопытство. Куда это папа собрался?

Свет фонарика впереди то появлялся, то исчезал, иногда приходилось идти наугад, почти вслепую. Поиск ещё больше раззадоривал Игната, он чувствовал, что окунается в замысловатую игру, в которую раньше он играть не умел или его не пускали.

Потом он увидел другой свет, дрожащий на ветру, мутно-жёлтый, и услышал приглушенные голоса. Игнат пробежал несколько метров, остановился у ствола дерева, на краю поляны и всё увидел.

Горел костёр. Возле него сгрудились четверо, один к одному, боязливо смотрели на папу, который стоял, широко расставив ноги, держа ружье двумя руками. Папа был невысокого роста (Игнат думал, что догонит его года через два-три), но сейчас казался великаном, лесным духом, выросшим в ночи, чтобы наказать вторгшихся в его владения.

Игнату даже показалось, что он чувствует запах влажного леса, болота, откуда мог выползти дух.

– Не надо! – громко сказал один у костра. Голос был женский, но в полумраке и прыгающих тенях невозможно было разобрать, где среди них женщины, а где мужчины. – Тебе же потом аукнется! Мы из разведотряда, не просто так тут.

– Слышь, мужик, опусти ружьё, поговорим. – Другой голос, сиплый, мужской и страшный. Голос человека, повидавшего многое.

Костёр потрескивал. Метались беспокойные искры.

Папа не двигался, но заговорил. И голос его тоже был страшный и непривычный.

– Вы шлялись вокруг дома, вынюхивали. Не брали вещей, не интересовались дровами или автомобилем. Зачем вы здесь?

– Слухи ходят, – снова женский голос, – что в лесах прячутся зараженные. Их немного осталось в округе, а мы зачищаем, улавливаешь? Выкорчёвываем мразей с нашей земли. Вот и забрели на твою территорию, уж извини.

– Как же вы их выкорчёвываете? – помолчав, спросил папа.

– Ты, мужик, видать совсем отшельник. Пулю в лоб, дело с концом. Много лет уже. У нас инструкции есть, не просто так. Мы Президенту подчиняемся напрямую. Показать бумаги?

– Не нужно. Это моя территория, частная собственность. Соваться туда нельзя, ясно?

– У нас уже давно нет частной собственности, мужик. Ты путаешь чего-то.

– Подождите… – женский голос. – Вы Глеб Константинович Захаров? Тот самый?

– Тот самый, – сухо подтвердил папа. – У меня тоже есть бумаги, знаете ли. Разойдемся с миром, да? И чтобы я больше никого из вас тут не видел.

– Глеб Константинович… – мужской голос изменился, стал как будто мягче, испуганнее. – Мы ничего чужого не брали, только осматривали местность. Вот смотрите шеврон. Армия России. Сами понимаете, время напряженное, эти мрази языкастые откуда угодно вылезти могут. Приходится ночами бродить. Не держите зла. Мы же не знали, чей это дом. На заборе, так сказать, не написано. Какао допьём и свалим на здоровье. Вы нам даже помогли немного, время не будем тратить здесь. Сами небось уже давно зачистили.

Игнату всё ещё было страшно, хотя ничего такого, вроде бы, не происходило. Но он чувствовал, что эти люди у костра нарушили мир в лесу, покой в доме, нарушили ставшую привычной тишину. Если пришли эти – значит могут прийти и другие. Как бы родители ни говорили о том, что деревенька заброшена, дороги размыты, но люди – чужие люди – доберутся куда угодно, хоть до края света… От страха его стала бить крупная дрожь. Игнат зажал рот, чтобы не клацали зубы.

– Допивайте, – кратко сказал папа.

Он так и стоял с ружьем бесконечно долго, наблюдая, как люди у костра торопливо и в молчании допивают какао, передавая жестяную кружку друг другу, закусывают хрустящим подсушенных хлебом. Кто-то из них поднялся, опрокинул на костёр ведро воды. Побеспокоенное пламя заметалось и переродилось в дым, который тут же утонул в стремительно наступившей темноте.

Несколько секунд Игнат ничего больше не видел, кроме серо-тёмного мира, в котором на сетчатке глаз отпечатались умирающие всполохи огня. Потом проступили силуэты. Показалось, что они обступили папу – сейчас нападут, повалят на землю, убьют. Но сиплый мужской голос сказал:

– Доброго времени, Глеб Константинович. Благодарим за то, что вы сделали. Ну, в общем…

Тени ушли, ещё какое-то время нарушая тишину леса хрустом и шелестом веток. Папа в одно мгновение осунулся, стал меньше, обратился из яростного духа леса в того самого человека, который слушает в машине про девочку синеглазую и жёлтые тюльпаны. Он опустился на корточки, положив ружьё, сцепил руки в замок, уткнулся в них лбом.

Игнат не удержался, подошёл. Нарочно наступил на сухую ветку, привлекая внимание. Папа вздрогнул, но тут же узнал.

– Ты здесь… сказал же, сиди дома.

– Я фонарик с собой взял, – неуверенно произнёс Игнат. – С фонариком не так страшно.

– Верю, но ты зря нарушил правила, – папа помолчал, растирая кулаком щетину на щеке. – Вернемся, почистишь мысли. Тремя молитвами. У себя в комнате, сечёшь? Я проверю.

Игнат знал, что это значит. Коротко кивнул.

– Почему ты их не убил?

– Нельзя убивать людей просто так. Да и вообще нельзя, если они не сделали тебе чего-то плохого.

– То есть сначала нужно подождать, пока сделают?

Папа неопределенно хмыкнул.

– Мне было страшно, когда я их увидел, – начал объяснять Игнат. – Я бы не стал ждать, я бы с ними разобрался сразу.

Папа хмыкнул снова:

– Всё сложнее, чем ты думаешь, – сказал он. – Убьешь один раз – потом будешь расхлебывать всю жизнь. Где смерть – там плохие мысли, искушение, ниточка к ниточке, накопишь в голове питательный багаж. А это наша слабость.

Игнат кивнул, как будто понял, хотя на самом деле ничего не понял. Он хотел искоренить страх, который вызывали появившиеся около дома незнакомцы, а там уже будь, что будет.

– Откуда они тебя знают?

– Из прошлой жизни.

– Ты был каким-то знаменитым человеком?

– Пойдём, – в одну руку папа взял ружье, а в другую ладонь Игната. – Это уже не важно. Всё, что было в прошлом, давно исчезло. Заслуги, награды, миропорядок. Всё.

Обратно они возвращались в тишине. Игната не покидало ощущение, что теперь за ними наблюдают. Невидимые и осторожные.

* * *

Дядя Женя приехал в середине июля.

В то утро мама собрала капусту из теплицы и долго с ней возилась. Кочаны нужно было очистить от прелых желтых листьев, помыть. Часть из них мама цепляла за корень к металлическим крючьям и развешивала на веревке в подвале. Так они могли храниться чуть ли не полгода. В полумраке кочаны казались опрокинутыми качающими детскими головками.

Другую часть мелко-мелко резала (она это называла шинкованием) и плотно укладывала в стеклянные банки. Кое-что, порезанное, пошло на обед – тушилось на сковородке.

Игнат сидел на ступеньках крыльца, старательно читал книгу «Волшебник Изумрудного города», водя пальцем по буквам. Он не любил чтение, но мама настаивала, что это навык, который точно ему пригодится. Перечисляла: нужно будет читать вывески магазинов, надписи на упаковках еды, этикетки, инструкции к разным вещам от таблеток до бензопил, дорожные и лесные карты. Если раньше люди легко обходились без грамотности, потому что был таинственный интернет, в котором хранилась вся возможная информация, то сейчас без чтения никуда. Времена изменились.

Бельчонок возился у ног, раскапывал что-то в пыльном песке у крыльца. Хорошо быть щенком, никаких тебе заданий по чтению или правописанию, никаких забот.

Звук мотора зародился в недвижимом жарком воздухе. Мама обернулась на дорогу, приставив ладонь ко лбу. Из-за сарая вышел папа, который возился там с автомобилем. Летом у папы было три увлечения: автомобиль, охота и теплицы. И если в теплицы Игнат уже ходил, то до охоты и автомобиля, со слов папы, пока не дорос. А очень хотелось.

Шум быстро вырос и приблизился, из-за горки выкатил старенький серебристый «Хёндай», вильнул по узкой колее, которая специально была окопана папой так, чтобы автомобиль, водитель которого не в курсе, тут же угодил носом в канаву. Но этот водитель явно был в курсе.

– Явился, – негромко сказала мама, повернулась к Игнату. – Это дядя Жена, мой старший брат. Приезжает к нам иногда.

Думала, что Игнат не помнит. А он помнил вот что: дядя Женя приезжал раз в несколько месяцев, и его появление означало много шума, суеты и бесконечных вечерних посиделок при свечах. Он был военным, который в далеком Санкт-Петербурге обеспечивал безопасность в «чистой зоне» (обо всём этом дядя Женя рассказывал в каждый свой приезд).

«Хёндай» аккуратно объехал все опасные участки и ловушки, скрылся за забором. Скрипнули ворота, открываясь. Автомобиль дяди Жени вкатился во двор, притормозил у деревянных козел, на которых папа осенью пилил дрова. Хлопнула дверца, дядя Женя тяжело затопал, торопясь к маме. Сжал её в объятиях, приподнял, закружил. Он был высокий, широкоплечий, сильный.

– Родная моя, милая! Я соскучился черт знает как! Сто лет не виделись!

– Месяца четыре, – ответила мама. Дядя Женя поставил её на землю. – Говори сразу, с ночёвкой?

– Что же ты начинаешь, милая? Конечно, с ночёвкой.

Он повернулся к Игнату: большое круглое лицо с раскрасневшимися щеками, выцветшие до желтизны усы над верхней губой, капли пота на висках и лысой голове, зеркальный блеск чёрных очков, глубокие морщины на лбу. Ещё сильно покраснела шея под воротником армейского кителя. Протянул раскрытую ладонь:

– Откладывай книгу, дружище, и лови крепкое мужское рукопожатие.

Игнат молча пожал. Действительно, крепкое.

– О, у вас прибавление в семействе? – дядя Женя присел, подхватил любопытного Бельчонка и принялся трепать его между ушей и за загривок. Щенок не сопротивлялся, а только вилял хвостом и распахивал пасть с мелкими острыми зубами.

– Злой будет! Вон нёбо какое чёрное!

Игнат не понимал, за что мама не любит дядю Женю. Ночные посиделки при свечах Игнату нравились. Ночь напролёт дядя Женя с папой пили пиво из банок, папа становился разговорчивым, даже доставал гитару и бренчал какие-то свои любимые песни из прошлого. Да и Игнату можно было не спать, а сидеть с ними в гостиной до рассвета. Хорошо же! Но мама в такие дни часто жаловалась на головные боли, суету и работу.

«Тарелки помыть некому, а вы все болтаете».

«Лучше бы теплицы подлатали».

«Опять столько шума, столько шума, у меня от него бессонница».

Впрочем, дядя Женя не только болтал и шумел, но и помогал по хозяйству. Игнат помнил, что в прошлый раз он привёз новенький генератор и четыре столитровые канистры солярки, папа радовался, как ребенок.

Вот и сейчас дядя Женя обнял папу, и они вдвоем зашагали к сараю. До Игната донеслось:

– Ну, показывай, в чём там проблемка. Живо разберемся…

Папе отчаянно не хватало общения с кем-то, кроме мамы.

Где-то через час, когда Игнат уже закончил читать положенные абзацы и занялся чистописанием (под бдительным присмотром мамы), дядя Женя и папа вернулись.

– Я же вам всем подарки приволок! – Радостно сообщил дядя Женя, размазывая масляные разводы на ладонях грязной тряпкой. Он заспешил к автомобилю, бросил на ходу, – Пацан, дуй за мной, поможешь!

Игната дважды уговаривать не пришлось.

«Хёндай» был густо укрыт пылью, как пледом, и ещё пятнами высохшего птичьего кала. Одно боковое зеркало потрескалось, второго не было вообще. Вблизи машина дяди Жени напоминала Игнату монстра. Вот-вот он распахнет пасть и набросится на людей, сжирая их одного за другим. Удивительным образом, Игната подобный образ завораживал. Он положил ладонь на капот. Горячий. Машина как будто дышала.

– Нравится? – спросил дядя Женя, со скрипом распахивая водительскую дверцу. – Мой боевой товарищ. Я на нём уехал из Сочи, когда всё началось. Вдвоём с ним мчались по улочкам, а потом хрен знает куда, подальше от моря и этих языкастых уродов… Ты уж прости… хотя, всё равно ж ничего не помнишь. Бедный пацан.

Игнат хотел сказать, что помнит много, что сны уже теперь не просто сны, но промолчал, потому что секрет.

Дядя Женя нырнул в салон. Дыхнуло жаром, запахом переработанного бензина. Машина скрипнула, проседая, и одна фара подмигнула и тут же погасла.

– Держи! – вынырнув, дядя Женя протянул блестящую коробку с надписью «Дартс». Под прозрачной упаковкой скрывался круглый предмет, разрисованный под мишень, и несколько странных маленький штук с иглами на конце.

– Это дротики, их нужно кидать в круг. Чем ближе попадешь к центру – тем больше очков получишь, – объяснил дядя Женя. – Развивает мелкую моторику, значит, и глазомер. Это сейчас полезно.

Он снова исчез в салоне, вытащил несколько больших пакетов, набитых чем-то, и потопал к маме, которая всё ещё возилась с капустой за широким деревянным столом.

Игнат остался у автомобиля, разглядывая «Дартс». Штуки с иглами ему понравились. Он представил, как кидает в мышей или крыс – их много водилось в подвале и на первом этаже дома. Интересно, можно ли убить грызуна с одного попадания? А если целиться сразу в голову или в мелкий выпученный глазик?

Машина дяди Жени вдруг снова вздрогнула. Игнат испуганно отступил, оглянулся. Дядя Женя был далеко, болтал о чём-то с мамой, вытаскивая из одного из пакетов поочередно сковородку, стопку тарелок, банки консервов.

Машина издала странный звук. Как будто слабо застонала.

Вернее… звук доносился изнутри, из салона. Открытая дверца чуть скрипнула.

Подавшись порыву, Игнат подошёл, заглянул внутрь. Салон был наполнен удушливым горячим воздухом. На переднем пассажирском сиденье лежал блестящий чёрный пистолет, а рядом с ним нож в чехле. Игнат перевёл взгляд назад и обнаружил лежащую в проеме между сиденьями девушку.

На вид ей было лет пятнадцать, хотя Игнат плохо разбирался в возрастах. Ноги связаны, руки тоже – веревка обматывала запястья, плелась вокруг шеи, исчезала за спиной. Рот заклеен скотчем. Лицо в крови, безобразное, рваное, к тому же усыпанное прилипшим влажным песком. Лоскуты кожи свисали со лба, левая щека порвана, под глазами расцвели фиолетовые синяки. Девушка бессильно мотала головой, слабо подрагивала, вызывая конвульсии и у автомобиля. Ещё на ней не было обуви. Окровавленные пальцы ног торчали в стороны изломанным частоколом. Что-то выпирало в горле и ходило ходуном туда-сюда. Игнат вдруг вспомнил собственные ощущения от дурных слов, когда постоянно хотелось сглотнуть, когда что-то в горле металось, царапало, заставляло судорожно дергать шеей и расчёсывать проклятую припухлость в форме мешочка.

Раньше не помнил, а теперь вот.

Чья-то рука взяла Игната за плечо и выдернула из душного салона в не менее душную жару улицы. Рядом стояли дядя Женя и папа.

– Ох и любопытный же ты, пацан, – проворчал дядя Женя недовольно. – Куда нос-то суешь?

– Потом на кошмары жалуешься, – вторил ему папа. В уголке губ у него торчала сигарета. – Дуй в дом, чтоб я тебя не видел поблизости.

Игнат заторопился к дому, мимо укоризненного взгляда мамы. Она ничего не сказала, да и непонятно было, знает ли вообще, что там у дяди Жени в машине.

Бельчонок прошмыгнул следом за ним и зацокал коготками по паркету.

Игнат, конечно, не удержался и уже из дома осторожно выглянул в окно, отогнув край занавески. Казалось, родители будут смотреть прямо на него, но нет. Мама вытянулась в струнку, прикрыв глаза ладонью от солнца, наблюдала за происходящим. Папа же и дядя Женя вытащили девушку, уложили на землю, в пыль. Девушка извивалась, как червяк, какое-то время, потом затихла. Дядя Женя толкнул его носком берца в бок. Лицо у дяди Жени было доброе, улыбчивое. Он надломил травинку, засунул в уголок губ. Папа тоже не выглядел напряженным, хотя, казалось бы. Они о чем-то разговаривали между собой, будто у ног не лежал избитый и окровавленный человек.

Вдвоем они подхватили девушку и поволокли за сарай. Игнат видел их длинные извивающиеся тени, потом они исчезли.

Мама всё так же стояла, положив ладони на стол, а затем вернулась к шинкованию капусты.

* * *

Ближе к вечеру прошёл дождь. Он упал на сухую землю плотной стеной, вспухая пеной и строча автоматной очередью по стёклам. Игнат сидел на подоконнике детской и смотрел, как ручьи грязи бегут вдоль дороги, огибая машины, и сливаются в выкопанных папой канавах.

Дождь вылился минут за двадцать, а потом стремительно иссяк, оставив после себя размазанную серую хмарь над головой.

В такую погоду Игнат любил собирать дождевых червей в банку. Черви валялись где попало: жирные, извивающиеся, красные. На таких можно было поймать крупную рыбу. Хотя папа говорил, что в реке за лесом водится одна мелкотня, Игнат верил, что рано или поздно вытащит щуку или сома.

Поэтому он вооружился банкой и отправился собирать червей на утреннюю рыбалку. Проходя мимо машины дяди Жени, внимательно осмотрел место, где раньше лежала девушка. Следов крови не осталось, а в редкие вмятины налило воды, смешавшейся с грязью. В общем-то ничего страшного, но Игната не покидало странное гнетущее чувство. Показалось даже, что в глубине горла шевельнулось что-то, мелкое и колючее, будто проглотил занозу. Тяжело сглотнув, Игнат отправился к грядкам, за червями.

Вернулся, когда родители накрывали на улице возле дома стол. Мама придавила старую скатерть стаканами, чтобы не унесло ветром. Расставила посуду: тарелки, бокалы, высокие стеклянные кувшины с соком. В дверях дома появился папа, держа в руках с полотенцем дымящуюся кастрюлю.

Дядя Женя сидел поодаль на раскладном кресле и поглядывал на родителей. В губах мелькала травинка, которую он не переставал мусолить.

Игнат подошел к столу, заглянул в кастрюлю, обнаружил в ней желтые разваренные картофельные клубни, обильно посыпанные зеленью, с кусочками подтаявшего сливочного масла. Масло привез дядя Женя, потому что неоткуда ему было больше взяться.

Сразу захотелось есть.

Он убрал банку с червями в тумбочку около уличной скважины, умылся. Папа к тому времени вынес ещё и жареное мясо, а мама выпорхнула из дома с несколькими бутылками. Игнат знал, что это алкоголь. Папа рассказывал, что через два-три года Игнату можно будет по праздникам выпивать немного вина, а мама шикала на него, толкала локтем в бок, хотя делала это без энтузиазма, будто не злилась.

– Все за стол! – скомандовал дядя Женя, тяжело поднимаясь со стула. – Празднование моего приезда объявляю открытым! Не частое явление, между прочим.

Он первым потянулся к бутылке с прозрачной жидкостью, разлил по рюмкам. Игнату вручил бокал с соком.

– Много не пейте, – попросила мама, принимая рюмку.

– Как получится, – хмыкнул дядя Женя и немедленно опрокинул прозрачную жидкость в горло.

Лицо его покраснело, рука нащупала на столе кусок хлеба. Дядя Женя приложил хлеб в носу и шумно вдохнул. Видимо, это был какой-то ритуал.

– Хороша, зараза, – сказал дядя Женя, прикрыв глаза. – Я думаю, что конец света тогда и случится по-настоящему, когда иссякнут запасы водки, а новую делать не научатся. Самогонщики спасают мир, значит! И это правильно.

– Как вообще в Питере дела? – спросил папа. Он выпил водку осторожно, в два или три глотка. Тут же торопливо закусил кусочком мяса.

Игнат, к слову, тоже потянулся за мясом – его запах дурманил с непривычки – но мама легонько хлопнула по руке и положила в тарелку несколько долек картофеля. Сначала, значит, нужно съесть её.

– Питер держится, – ответил дядя Женя, а потом рассказал многое.

О том, что на Измайловской площади, около Техноложки открыли первый после апокалипсиса кинотеатр. Пока на свежем воздухе, значит. Фонтанку укрепляют, достраивают. Не саму реку, а улицу, разумеется. Всюду обшивают звуконепроницаемыми панелями на случай новой мощной волны. Громкоговорители уничтожают, радио изымают. А то, знаешь, пара зараженных натворили делов пару месяцев назад у Парка Победы…

О том, как президент наш, светлое око, издал, наконец, указ о сегрегации. Теперь тех, кто не носит с собой беруши и не очищает разум по трём молитвам, не пускают в рестораны и кафе, а также в общественный транспорт (которого хоть и немного, но всё же оживает потихоньку).

О том рассказал, что в планах президента нашего, спасителя, восстановить скоростные трассы к Москве и Пскову, то есть объединить, наконец, безопасными маршрутами уцелевшие города, а то и вовсе восстановить нормальное железнодорожное сообщение, а не как сейчас.

Игнат внимательно слушал, и, хотя почти ничего не понимал, но откладывал в памяти детали и подробности, чтобы перед сном вернуться к ним и как следует обдумать. Главное в этом деле – ничего не забыть.

Дядя Женя в какие-то моменты распалялся, махал руками, ругался на антиразумцев, то есть тех, кто не хочет очищать мысли от скверны и подвергает большому риску остальных. Папа подливал ему алкоголь, уводил дискуссию в другое русло. Но дядя Женя чем больше пил, тем чаще распалялся по иным поводам, и вот уже тряс кулаком в потемневшее небо и кричал: «Ну же, гады! Прилетайте ещё раз! Мы вам покажем кузькину мать! Мы подготовились, знаете ли! Отлично подготовились!»

Он утих, когда закончилась выпивка, тяжело сел на табурет, обхватив голову руками. Большое красное лицо поникло, глаза разглядывали поверхность стола.

– Будь моя воля, я бы всех этих поганых зараженных вырезал, – негромко сказал он. – Брал бы человека и прямо вот так, без наркоза и жалости, выковыривал бы из его горла этих тварей. А ещё лучше – голову с плеч, значит, и до победного конца. А то придумали, ишь…

– Жень, не начинай… – попросила мама.

В ночном воздухе повисло напряжение. Дядя Женя внезапно перевёл взгляд на Игната и несколько секунд смотрел как будто на его шею. Потом сказал:

– Повезло тебе, пацан. Таких, как ты, еще пять лет назад убивали без суда и следствия. А сейчас находятся те, кто жалеет. Как можно жалостью спасти человечество?

Игнату от его взгляда стала страшно. Он вспомнил про связанную девушку, следы крови на земле. И ещё выдернул из глубин памяти размытый образ дяди Жени с пистолетом в руке. Дядя Женя что-то кричал, ругался. Ему тоже было страшно. Из левого уха дяди Жени тогда текла кровь, а по правому уху он отчаянно бил ладонью. Бил, бил, бил…

– Повезло тебе, пацан, что батя высокий человек, может себе позволить сидеть тут, и чтоб никто его не трогал. Береги это везение. А то, знаешь, пронюхает кто…

– Не пугай сына, – прервал пьяный монолог папа. – Иди спать, Игнат. Тут взрослые разговоры, тебе не нужно слушать. И потом, молитвы скоро. Повтори.

– Молитвы для него? – хрюкнул смехом дядя Женя. – И как, Константиныч, помогают?

Игната дважды уговаривать не пришлось, он выскользнул из-за стола и отправился в дом. Уже на пороге его догнала мама, приобняла.

– Дядя Женя глупости говорит, когда пьяный, – сказала она, пока поднимались на второй этаж, в детскую. – Он вообще всегда глупости говорит. Не слушай его.

– Мам, а что это была за девушка в его машине?

– Зараженная, – ответила мама. – В активной фазе, а потому голодная. Они когда голодные, очень опасные. Поэтому дядя Женя ее и связал. Дождется, когда активная фаза сменится, и развяжет. Ничего страшного.

– Вы меня так же держите?

Он помнил, но хотел задать этот вопрос, глядя маме в глаза. Мама же моргнула, сглотнула и ответила негромко:

– Нет, малыш. У тебя есть своя комната, своя кровать. Ты молишься и сопротивляешься…

Они остановились у открытой двери в детскую. Внутри горел ночник, длинные тени наползли на кровать и шкаф с одеждой, растеклись по старому ковру, узоры на котором так сильно выцвели, что походили на призраков.

Мама погладила Игната по щеке.

– Завтра утром всё расскажу, – сказала она и поцеловала Игната в лоб. От неё пахло алкоголем, сигаретами и усталостью.

Мама оставила его в комнате одного, а сама вернулась на улицу.

В детской на кровати лежал Бельчонок, уткнувшийся носом в подушку. Поглядывал на мальчика чёрными глазками. Хвост осторожно двигался из стороны в сторону. Подступала ночь, а это значит, щенок снова устроит традиционные поскуливания и царапанья. И когда же он уже вымахает во взрослого красивого пса? С ним бы Игнат ходил за червями, на рыбалку и даже на охоту. Папа бы наверняка разрешил идти на охоту с псом.

Он подошел к окну и, откинув украдкой угол занавески, наблюдал за улицей.

Папа и дядя Женя о чём-то долго разговаривали. Сначала спорили, потом жестикулировали, потом обнимались, потом снова спорили. В перерывах опустошали банки пива. Мама сидела поодаль на плетеном стуле, закинув ногу на ногу, и курила. Кажется, она никого не слушала и не слышала, а просто наслаждалась прохладой ночи. Яркий огонек сигареты смотрел в звездное небо.

В какой-то момент дядя Женя потянулся к радио, включил, вытянув антенну к небу. И хотя Игнат не слышал звуков, он знал, что сейчас произойдет: начиналась традиционная триединая молитва. Предназначалась она для людей, а зараженным была опасна, поэтому Игната от радио в нужное время выпроваживали. Триединая молитва очищала мысли от дурноты и скверны, делала людей сильнее в противостоянии с зараженными.

(Ты должен был это забыть, пацан! Не для тебя молитва, слышишь?)

Для Игната папа написал другие молитвы, которые тоже вроде бы должны были чем-то помогать и от чего-то защищать, но ничего такого Игнат в них не чувствовал, а видел только сложенные в слова буковки без особо смысла. Если читать их быстро, выходила бредятина. Если медленно – скукотища. Но папа настаивал, а Игнат его авторитету не сопротивлялся.

Дядя Женя, мама и папа взялись за руки и опустили головы. Губы их шевелились, повторяя слова, вероятно, доносящиеся из радио. Мама не вытащила сигарету, в сумерках прыгал яркий огонек, будто налипший на её губы. Триединая молитва длилась минут десять, после чего дядя Женя сгрёб радио и убрал под стол, а вместо неё водрузил очередную бутылку с алкоголем.

Когда ночь окончательно съела краски дня, папа принёс две лампы, горящие тёмно-красным, зловещим светом. Издалека уже ничего нельзя было рассмотреть, и Игнат лёг в кровать, потеснив Бельчонка.

Мысли его были беспокойные, как мелкие головастики в тёплой луже. Они то прыгали перед глазами, то ныряли в глубину воспоминаний и появлялись с уловом. Столько мыслей у Игната не было, кажется, никогда. Хотя он мог забыть. Сколько всего забывал, как выясняется.

За окном затарахтел мотор автомобиля, и Игнат вспомнил вдруг холодную зиму и дядю Женю, который ехал с ним и папой в «Форде» по пригороду Питера. Игнат сидел на заднем сиденье, губы его были заклеены скотчем, а в горле драли и расцарапывали те самые дурные слова, паразит в активной фазе. Дядя Женя кутался в бушлат, то и дело тяжело дышал себе на ладони, потому что в салоне было холодно, потому что антифриз давно закончился, и потому, что правое боковое стекло заклинило. Мелкий противный снежок влетал в салон вместе с морозным ветром. У Игната тоже всё замёрзло, кроме шеи и губ.

– Останови! Вон! Вижу! Вижу! – вдруг закричал дядя Женя, и папа резко тормознул машину к обочине.

Тряхнуло знатно. «Форд» еще не остановился, а дядя Женя уже открыл дверцу, вывалился в черноту зимы. Папа тоже буквально выпрыгнул. Игнат заметил в его руках топор с короткой металлической рукоятью, прильнул к холодному окну носом. Там, за окном, бесновалась метель, снег танцевал безумные пляски, а ветер с яростью голодного пса бросался на всё, что движется и не движется.

Игнат мельком увидел вдалеке многоэтажные дома с редкими бликами света в окнах. Увидел болтающиеся фонари и занесенные снегом тротуары и скамейки. Увидел гору мусора справа, и возле неё двух людей. Они корчились на земле, неестественно и страшно выгибая суставы. К ним бежал дядя Женя, размахивая руками, крича так, что было слышно даже в салоне:

– Глеб, хватай блондина! Глеб, слышишь?

Папа догнал, бросился к одному из людей, сначала хотел схватить за ноги, потом за руки, но блондин выкручивался и кричал так, будто ему ломали кости.

Дядя Женя действовал ловчее. Оказавшись возле второго человека, он заломил ему руку, вторую, перевернул на живот и, придавив шею коленом, стал возиться с запястьями.

У папы ничего не выходило. Блондин продолжал кричать, и в какой-то момент его крик как будто разбудил саму зиму. Со всех сторон начали зажигаться крохотные пятнышки. Они дрожали и приближались, обретая форму. Превратились в людей с фонариками, вылезающими из подворотен, подъездов, из-за углов домов. Один такой человек пробежал совсем близко от автомобиля, мазнув ладонью по боковому стеклу. Игнат едва не вскрикнул от страха.

Не прошло и минуты, а пять или шесть человек оказались возле папы и дяди Жени.

– Стоять! – страшным голосом закричал дядя Женя, поднял вверх правую руку и вдруг выстрелил. Эхо этого выстрела разнеслось в темноте и зажгло ещё больше фонариков. – Стоять, иначе каждого здесь завалю, патронов хватит! Именем президента нашего! Никому не двигаться! Это наша добыча!

Игнат не слышал, что говорили люди вокруг. Их голоса сливались в монотонный испуганный гул.

– Брось блондина, бери этого! – скомандовал дядя Женя громко.

Папа послушался, подхватил связанного человека за запястья и поволок к автомобилю, взрывая снег носками ботинок.

Игнату стало так страшно, что он отпрянул от окна, забился в тёмный проем между двумя креслами. Пахло жженой резиной. Распахнулся багажник, впуская в салон полосу света. Кто-то шумно всхлипывал. Автомобиль качнулся, раз, второй, папа звонко матернулся, захлопнул багажник так сильно, что зашумело в голове.

– Всем не двигаться! – крик дяди Жени прозвучал где-то рядом. – У вас же ещё есть мозги, да? Понимаете, о чём я говорю?

Одновременно распахнулись передние дверцы. Папа и дядя Женя сели. Завелся мотор.

– Ну а теперь гони, будто за тобой сам дьявол мчится, – хохотнул дядя Женя.

В его смехе испуга было не меньше, чем у Игната.

Автомобиль рванул с места и помчался сквозь метель и темноту неведомо куда.

Остановились минут через двадцать. Вышел папа, открыл заднюю дверцу, протянул Игнату руку.

– Пойдём, – сказал. – Покушать надо.

– Слово-то какое подобрали – «покушать!» – снова нервно хохотнул дядя Женя.

Папа отмахнулся:

– Это Анька решила. Я бы, с позволения, вообще этот процесс никак не называл. Жрёт он. Убивает. Высасывает из людей мысли. Но не кушает, конечно.

Игнат вышел. Ветер тут же накинулся, вцепился волосы. Что-то в горле Игната недовольно заворочалось. Оно не любило холод.

Стояли на обочине где-то среди бесконечных чёрных полей. Далеко-далеко слева едва различалось зарево какого-то города.

Папа вытащил из багажника связанного человека. Тот громко всхлипывал и втягивал носом сопли. Шептал что-то неразборчиво. Лицо его было в крови, изодрано. Из одежды только футболка и шорты. Обнаженные ноги, заметил Игнат, оказались сплошь в синяках и кровоподтёках.

– Он тоже заражён, но паразит ещё не освоился. Видишь, мешка под горлом нет? Слабый. – папа достал из кармана пальто пакетик с берушами. Руки тряслись. – Мы и тебя спасаем и его, понимаешь? И других людей от таких, как он. Видел на улице сколько их ещё бродит? А потом подрастёшь, очистишь сознание и вылечишься, дай-то Бог. Я молитвы подготовлю правильные. Тебя спасу. Всех спасу.

– Да что ты ему рассказываешь, всё равно же завтра с утра уже ничего помнить не будет, – из автомобиля вальяжно вышел дядя Женя. Пухлыми пальцами он заталкивал в левое ухо беруши. – Пусть уже быстрее закончит, и домой поедем. Я жрать хочу сильно. И коньячку бы отведать, армянского. Сейчас редкость.

Папа тяжело вздохнул, вставил беруши и, присев перед Игнатом на колено, стал снимать с его губ скотч. Что-то в горле радостно заторопилось наружу, впиваясь коготками.

– Отче наш, вот это вот всё, – начал дядя Женя, прикрыв глаза. – Да освятится имя твоё… как там… протяни длань свою, коснись светлых мыслей раба твоего… тьфу… Евгения, значит, Валерьевича…

Взвыл ветер, а вместе с ним взвыло то, что сидело в мешочке под подбородком. Человек, корящийся на земле, вдруг вытянул шею, поднял голову и, распахнув глаза, закричал болезненно и жалко.

А потом череп его с хрустом разломился надвое, вываливая содержимое на истоптанный снег.

Кадык Игната заходил ходуном, язык непроизвольно дёрнулся. Что-то плотное, вязкое заполнило рот, будто растаявшая жевательная резинка. Стало нечем дышать, на глазах навернулись слезы. Но Игнат понял, что всё равно каким-то образом дышит.

Существо в его рту ворочалось и бормотало те самые слова, которые мама потом назовёт «дурными». Это были непонятные, инопланетные слова, они звучали и в голове Игната тоже.

Мертвый человек с разломанным черепом лежал, подрагивая, на обочине дороги. Кашу из мозгов и крови медленно засыпало снегом.

Но было что-то ещё. Лакомство, невидимое глазу. Что-то, что высвободилось из трупа и медленно втягивалось через Игнатов рот. Существо во рту пожирало чужие мысли, чавкало и урчало от удовольствия.

Наконец, трапеза закончилась. Мертвец перестал подрагивать. Влажная субстанция сделалась меньше и убралась обратно вглубь горла. Холодный воздух ворвался в лёгкие, Игнат упал на колени, тяжело и непривычно дыша.

К нему подошел папа, взял за плечи, встряхнул.

– Ты как?

Игнат помотал головой, не в силах что-либо произнести.

Дядя Женя выковыривал из ушей беруши и продолжал нервно посмеиваться, будто не мог остановиться.

– Всё хорошо, всё прошло, – продолжал папа, стряхивая с волос Игната снег. – Сейчас заедем кое-куда, я возьму сосисок, консервы, оливки, как ты любишь. Устроим прекрасный ужин. Очистим мысли молитвами. У тебя своя, у нас своя.

– А назавтра проснешься, как младенец. Ни мыслей, ни воспоминаний, – вклинился дядя Женя. – Мне бы так жить!

Сколько времени прошло с тех пор? Игнат не знал. Сейчас вот вспомнил, а толку-то? Кажется, это было первое или второе питание в активной фазе. Родители ещё не поняли, что делать и как выкручиваться. Не знали, что дурных мыслей одного человека недостаточно, чтобы паразит в горле наелся и ушел в спячку. В тот раз они поехали в город снова, но подробности повторной поездки метались в голове Игната чёрными бесформенными образами.

А сколько всего было поездок за эти годы? Как давно он вообще заразился?

Звук мотора за окном давно стих. Игнат вспомнил, что оставил банку с червями на улице, в шкафу около водяной колонки. Черви могли расползись за ночь, и тогда их снова придётся собирать, уже по жаре, в пыли, а дело это неблагодарное.

Хороший повод нарушить все мыслимые правила.

Игнат поднялся с кровати, набросил футболку, натянул шорты и выскользнул из комнаты в тёмный коридор. Бельчонок бросился было за ним, но застыл на пороге, испуганно вертя головой. По ночам щенок никуда за пределы детской не выходил.

– Вот и сиди, охраняй! – шепотом приказал Игнат, потрепав Бельчонка между ушей. – Но не скули, пожалуйста, а то всех перебудишь.

Бельчонок, должно быть, понял, потому что вернулся на кровать и лёг там, обратившись в тёмный неподвижный силуэт.

Игнат прикрыл дверь, спустился на первый этаж. Где-то в глубинах этажа зарождался и разносился тяжелый храп дяди Жени – неизменный атрибут его приезда.

Входная дверь была закрыта на засов, Игнат легко отодвинул его и вышел на улицу, в ночную влажную прохладу. Двор заливал свет большой луны. Был хорошо виден неубранный стол, два погасших фонаря на нём, чуть поодаль – автомобили. Торчал частокол забора, а прямо перед ним по внутреннему периметру болталась на ветру колючая проволока. С того дня, как папа засёк возле дома незнакомцев, он каждый вечер проверял проволоку на прочность, а ещё углубил и расширил траншеи, вкопал больше кольев заостренными концами вверх – выглядело зловеще, но успокаивающе. По крайней мере Игнат надеялся, что незаметно к дому никто не пройдёт.

Он спустился к тумбочке, нащупал банку с червями. Та оказалась закрыта пластиковой крышкой. И как можно было забыть? Или всё же он спускался не за банкой? Глупо было отрицать.

Глаза быстро привыкли к темноте. Игнат пересек двор. Страшно не было, даже наоборот – любопытно. Свернул к первому сараю, обогнул его, прошёл мимо поленницы, листов шифера и горки старых кирпичей, мимо уличного душа и туалета (из которого постоянно воняло так, что приходилось делать свои нехитрые дела, зажав нос). Сразу за туалетом появлялась вытоптанная тропинка, которая, извиваясь, вела к ещё одному сараю, поменьше. Приблизившись, Игнат обнаружил, что папа обмотал деревянную щеколду цепью, закрепив концы вокруг вбитого гвоздя.

Игнат остановился, вертя в руках банку. Ночь вокруг была привычно тиха. Ещё оставалось время одуматься, так ведь? Некоторые моменты лучше не вспоминать, а некоторые двери не вскрывать.

(Но если очень хочется, то можно!)

Он отмахнулся от лишних мыслей, как это делают вообще все дети в его возрасте, поставил банку на землю, а затем осторожно размотал цепь, стараясь не греметь. Провернул щеколду. Дверь приоткрылась будто сама, выпуская чёрную черноту, гуще ночи и кофе на дне маминой чашки. Игнат распахнул шире, вгляделся, но ничего поначалу не увидел. Потом что-то шевельнулась в темноте и проступил силуэт лежащей на полу сарая девушки.

Игнат пожалел, что не догадался взять фонарик. Девушка шевельнулась снова, всхлипнула, замычала неразборчиво.

– Мне нельзя подходить близко, – зачем-то сказал Игнат, а сам шагнул через порог. – Ты можешь быть опасной, потому что у тебя паразит в горле. Он такой же, как у меня, но в активной фазе. Это такая штука, когда паразит хочет жрать. Высасывает мысли из людей. А знаешь, как он это делает? Вскрывает черепа, ломает кости, чтобы высвободить. Я помню, уже убивал, это вообще запросто. На меня, может быть, и не подействует, но на моих родителей очень даже. А ты когда голодная, вообще себя контролировать не сможешь. Паразит тебя заставит прийти ко мне в дом и всех убить, чтобы полакомиться.

Слова лились сами собой. Игнат почувствовал, как в горле зашевелилось нечто: лениво и неторопливо, словно разбуженное.

Девушка застонала. Игнат присел на корточки в полуметре, внимательно и даже жадно рассмотрел. Страха не было. Всё то же любопытство.

Окровавленное лицо, скотч на губах, слипшиеся волосы на лбу, чёрные провалы глаз. Ноги связаны, руки за спиной.

– Может быть, дядя Женя хочет тебя спасти, – пробормотал Игнат. – Но я не знаю как именно. Дождется, пока у тебя пройдет активная фаза? Мама с папой не могут меня вылечить уже несколько лет. Но я не помню, сколько именно. А как еще лечат? Папа вроде бы придумал мне молитву. Но не такую сильную, как их, человеческая. Интересно, почему тебя привезли именно к нам?

То ли от голоса Игната, то ли ещё из-за чего, но девушка на полу замерла и больше не всхлипывала. В темноте было не разобрать, но, кажется, она смотрела на Игната.

Беззащитная.

– А если никто не знает, как вылечить? Дядя Женя мог просто привезти тебя, чтобы никто в Питере не узнал, куда ты пропала, – продолжал Игнат вполголоса. – А вдруг ты здесь уже не в первый раз? Может, он привозит тебя сюда постоянно, а я и не помню! Представляешь, я же ничего не помню о прошлой жизни. Вернее, уже кое-что помню, но обрывками. Как будто я под одеялом с дырками и смотрю в эти дырки, а там так мало видно… Мы виделись раньше?

Девушка не шевелилась, только шумно дышала носом. Игнат приблизился немного, разглядел, что лицо у неё покрыто потом, смешавшимся с пылью. Грязь стекала по щекам и скулам. Кровоподтёки ночью стали чёрными провалами на изгибах лица.

– Я мог вот так же сидеть здесь и болтать с тобой, верно? Поэтому и не боюсь. Мы старые знакомые, а ты моя подруга, дружище навек.

Игнату стало смешно от выдуманной шутки, а ещё от того, как он ловко ввернул странное слово.

– Но я всё равно тебя не помню, извини. Может быть, завтра проснусь и тоже ничего не буду помнить. Тогда ты здесь останешься навсегда или пока дядя Женя не решит увезти тебя обратно в Питер. Так что я пошёл, дружище, а ты выздоравливай.

Игнат несколько секунд разглядывал девушку, в надежде, что та как-то отреагирует. Но она снова просто смотрела и сопела. Капля пота сползла на её левый глаз. Тяжело, должно быть, лежать связанной на полу сарая и каждую секунду чувствовать, как в горле беспокойно ворочается, покусывает, царапает голодный паразит.

– Я ухожу, дружище, – повторил Игнат и вышел из сарая. Аккуратно закрыл щеколду, намотал цепь на гвоздь, обогнул туалет и душ, подошёл к крыльцу. Только тут вспомнил, что оставил банку с червями где-то там, в темноте. Возвращаться не стал. В голове метались мысли. Хотелось вспомнить прошлое, вытащить всё, что потерял. Но не получалось. Может быть, ещё не время. А, может, он ничего не вспомнит никогда.

Игнат вернулся в детскую, где на кровати спал Бельчонок. Щенок сонно шевельнул хвостом.

– Тебя бы хоть не забыть, – пробормотал Игнат.

Уснул он быстро, спал без сновидений.

История 3. Воспоминания, смыслы и красивые альбомы

«Сегодня двенадцатое сентября, на улицах очищенного Питера идёт мелкий дождик, газоны в опавших листьях, красота. Смотрю из окна на Фонтанку и до сих пор не могу поверить, что несколько лет назад улица здесь была постоянно забита автомобилями, люди бегали по тротуарам, а через дорогу работала классная кафешка, где крутили винил. Чистый рок-н-ролл, такого уже не будет.

Только что отзвучала триединая молитва, и мы с вами, а также с чистыми мыслями, готовы познакомиться с новой композицией Артёма Третьякова. Помните, до пандемии из каждого утюга звучала его: «Хочу на море, к Чёрному морю, посмотреть на закат, на улыбки подруг», вот это вот всё. Какой оптимист, да? Сейчас мы уже не мечтаем о море, потому что, скажем, по прогнозам администрации Президента, с сегодняшними темпами зачисток территорий, до Чёрного моря можно будет добраться лет через пять, не раньше. И никто не знает, что нас там ждёт… Но будем оптимистами, мы с вами на коротких волнах, на негромких звуках, а впереди песня Артёма Третьякова о новой жизни, активной фазе и, конечно, о любви. Будьте умницами, не забывайте чистить беруши и читать триединую молитву, слушайте радио, но бойтесь незваных гостей. Ночь – наше время».

Радио «Новый Петербург»

Мама приболела. Теперь от неё пахло не только алкоголем и валерьянкой, но ещё и простудой. Он тихонько покашливала, постоянно вытирала сопли платком.

Маму было жалко, Игнат с утра ходил за ней, как привязанный, пытался чем-нибудь помочь, утешить. Казалось, что он уделяет недостаточно внимания, а ведь именно из-за его заботы маме может стать лучше.

Игнат вызвался домыть посуду после вчерашних вечерних посиделок. Когда он, стоя на табурете, натирал последние тарелки, в гостиную спустился заспанный дядя Женя.

– Что у нас на завтрак? – осведомился он, почёсывая щетину на подбородке. – Оля, милая, а как же моя любимая яичница? Вчера две упаковки свежих куриных привёз!

Впрочем, увидев в каком состоянии его сестра, тут же засуетился сам, усадил маму на диван (она сопротивлялась, но в конце концов сдалась), и принялся за готовку.

– Дружище, тебе сколько яиц? Два, как взрослому? – дядя Женя подмигнул, а Игнат вспомнил про другую «дружище», которая лежала в сарае за домом.

Той «дружище» никто яичницу на завтрак не приготовит. Справедливости ради вряд ли она вообще сейчас захотела бы яичницу. Скорее чужие дурные мысли под сочной оболочкой черепа.

Дядя Женя пожарил яйца минут за пятнадцать. К тому времени в гостиной появился папа. Разглядывая приболевшую маму, он хмурился и о чём-то размышлял. Потом сказал:

– Надо съездить в Питер за лекарствами.

– Не дури. У нас кое-что осталось с прошлого запаса.

– Немного. Надо, чтобы было ещё.

– Можем съездить вместе. Мне как раз выезжать скоро, – осторожно вставил дядя Женя, раскладывающий чуть подгоревшую яичницу по тарелкам. – У нас сеть аптек восстанавливается потихоньку, кое-что прихватим по моим государственным талонам. Вы знаете, что в Ленобласти наладили производство аспирина и парацетамола? Перебои сильные, но уже не так критично, как пару лет назад. Жить можно.

Мама поворчала немного, но согласилась.

– Составлю список, раз уж вас не остановить, – решила она.

Игната же не покидала мысль о пленнице. Хотелось сходить в сарай днем, а не ночью, и разглядеть её как следует. Пообщаться. Задать какие-нибудь вопросы, на которые дружище (вот так, без кавычек) сможет ответить, например, кивком. Интересно было, откуда она взялась, почему дядя Женя ее привёз. В голове роились сотни вопросов. Мальчишеское любопытство не вытравить никакими заражениями.

Но после завтрака Игнат отправился на крыльцо, читать положенные абзацы «Волшебника Изумрудного города». Водя пальцем по строчкам, он то и дело отвлекался, наблюдал, как папа и дядя Женя собираются.

Игнат вспомнил такую вещь: папа рассказывал, что до Питера ехать нужно много часов. Кое-где дороги давно не ремонтировали, приходилось плестись на минимальной скорости. Где-то стояли блокпосты, их нужно было или объезжать или проходить долгие досмотры, доказывая, что ты честный человек, а не мародер или разыскиваемый преступник. Но хуже всего дела обстояли в самом городе. Все его спальные районы, застраиваемые много лет, с наступлением апокалипсиса пришли в запустение. Выжившие люди предпочли стянуться к центру, потому что прятаться и объединяться в трехэтажных домиках оказалось удобнее, чем в тридцатиэтажных высотках. Теперь спальные районы напоминали разворошенные мёртвые муравейники, в которых обитали заражённые и те самые отбросы общества, которым соваться в центр было небезопасно. Но добраться до центра города тоже как-то надо было. Дядя Женя рассказывал о районе цветных небоскребов на севере – буферную зону для всех пребывающих в город. Там-то он и работал.

(И откуда только воспоминания взялись?)

Показалось, что папа собирается в город не только из-за маминой болезни. Было в нём что-то такое, мальчишеское, задорное, будто появился повод вырваться отсюда, и он им незамедлительно воспользовался.

К обеду все вышли на улицу, соблюдая древний непонятный ритуал проводов: посидеть «на дорожку». Уселись кто где (Игнат на шероховатой от заноз скамейке, нетерпеливо ёрзая). Затем дядя Женя обнял маму, пожал руку Игнату. Папа сказал, что обязательно вернется к завтрашнему утру. Мама передала список из того, что нужно было привезти, перекрестила поочередно папу и дядю, шепнула: «Ну, с богом. Не забывайте беруши и молитвы».

– Кто ж их сейчас забывает? – усмехнулся дядя Женя, нацепивший на большой загоревший нос солнцезащитные очки.

К слову, над деревьями вдалеке снова собирались лиловые низкие тучи. Они неторопливо заполоняли собой небо, сжирая остатки солнечного света.

– Берегите себя, – сказала ещё раз мама напоследок.

Папа и дядя Женя укатили на двух машинах. Когда звук моторов стих вдалеке, мама тяжело опустилась на лавочку, потёрла виски. Лицо у неё было бледное, уставшее. Игнат, не зная, как помочь, сел рядом, обнял.

– Хочешь, я оставшуюся капусту сам порежу? – предложил он. – И в доме приберу. А ты пока полежи, выспись.

– Некогда спать, дел миллион, – слабо улыбнулась мама. – Спасибо тебе, малыш. Ты у меня хороший растёшь, добрый. Но я как-нибудь сама. Тебе учиться надо, развиваться. Может быть, когда-нибудь получится так, что ты не будешь забывать уроки чтения, письма, освоишь как положено.

Игнат прикусил язык, чтобы не вырвалось заветное: «Я не забываю уже давно!». Осторожничал.

– Кстати, об уроках, – сказала мама. – Подожди здесь. Сейчас вернусь.

Она ушла в дом и её не было долго. За это время тучи отвоевали у неба большую часть, стало серо, ветер подул прохладный, неприятный. Где-то вдалеке зародился и прикатил зычный гром. Игнат поёжился и представил «дружище», лежащую в подвале. Там шиферная крыша была вся в трещинах, не спасёт от дождя. Вот так и придётся девушке валяться в воде и грязи, не в силах куда-то деться. Ужасное, должно быть, состояние. Незащищенность, бессилие, злоба. И за что людям такие мучения?

Вернулась мама, держа в руках увесистый фотоальбом.

– Думаю, до дождя успеем, – решила мама, посмотрев на небо. Села рядом, положила альбом на колени, открыла на первой странице.

Игнат увидел цветную фотографию, на которой мама и папа стояли на крыльце какого-то здания. Папа был одет в джинсы и футболку, а мама в простенькое белое платьице. В руках она держала свёрток.

– Это роддом. Ты родился до апокалипсиса, в Питере, есть такой роддом номер один на Васильевском острове. Папа приехал забирать нас на такси, потому что машина была в ремонте. Примчался с работы, отвез домой и снова умчался.

– Что такое «такси»?

Мама объяснила, и Игнат вдруг понял, что уже задавал этот вопрос много раз. Воспоминания вскрывались слой за слоем, как прилипшие друг к дружке влажные листы бумаги. Он закрыл глаза, чтобы зафиксировать память, чтобы не забыть на этот раз. Открыл. Провёл пальцем по фотографии, ощущая тёплую шершавость.

– А когда случился апокалипсис?

– Незадолго до того, как тебе исполнилось три года.

Мама перевернулся страницу и показала несколько вырезок с текстом и фотографиями. На фото: столпотворение людей, военная техника, испуганные лица, большой корабль на воде и люди, люди везде. Игнат прочитал крупный заголовок: «Падение неопознанного объекта в Чёрное море. Побережье Краснодарского края затоплено».

– Как это произошло?

– На Землю в течение трех дней упало несколько странных предметов. Говорят, они появились сразу у Земли, ни один прибор не успел их зафиксировать до того, как они проникли в атмосферу. Семь или восемь, не помню точно… когда падали последние, нам уже было не до новостей. Первые упали в морях и океанах, вызвали цунами и сильнейшие разрушения на побережьях. Сначала их квалифицировали, как осколки метеорита, развалившегося в атмосфере. Как будто ученые могли пропустить метеорит такого размера на подлете к Земле… Но не суть… Все думали, что это действительно обычные камни. К двум или трём осколкам, которые упали в первый день, отправили исследователей – военных, учёных, всех, кого удалось быстро собрать. И вот тут началось…

Она перевернула страницу и показала другие новостные вырезки. Фотографии были знакомыми, Игнат их определенно уже видел, но успел забыть. Сейчас же он старательно вглядывался, фиксируя, фиксируя, вбивая в память навсегда.

Цветное фото: палуба корабля, окрашенная в красное. Сразу не разобрать, но среди яркого цвета чьи-то головы, руки, ноги, тела. Заголовок: «Безумие на борту «Нью-Дискавери».

– Это был первый корабль, приблизившиеся к месту падения неизвестного предмета, – сказала мама. – На нём никто не выжил. Благодаря интернету, несколько человек успели прислать короткие видео и фото, текстовые и аудиосообщения. Удалось собрать обрывки произошедшего, хотя через несколько дней всем стало плевать.

– И что там произошло?

Мама потрепала Игната по волосам ладонью. Спросила в ответ:

– Знаешь, что у тебя в этом отростке, который похож на мешочек под подбородком?

Игнат ответил без запинки, потому что много думал об этом в последнее время:

– Какая-то мелкая тварь, вроде паразита. Присосалась к горлу коготками или присосками. Когда проголодается, выползет наружу, то есть ко мне в рот, и будет искать пропитание.

– Верно. Это ты никогда не забывал. Так вот когда «Нью-Дискавери» подплыл к месту падения метеорита, который был не метеоритом, на членов его команды напали эти самые паразиты. Они были как саранча. Налетели, атаковали, залезали в горло, заражали. Достаточно было одного зараженного, чтобы убить всех остальных, ненужных. Десятки заразились, остальные послужили кормом.

Игнат отчётливо вспомнил, как сидит на табурете в коридоре безвестной квартиры. Пахнет сигаретным дымом, чем-то кислым, прогорклым. А в дверь квартиры скребутся, стучат, царапают, ломятся. И голоса, о, эти странные голоса, будто вывернутые из глубин подсознания каждого человека.

«Хочешь посмотреть на щенка? Вы все хотите!»

«Угощу жвачкой, мальчик!»

«Дотронься до моих губ пальчиками, своими детскими тонкими пальчиками!»

Он почувствовал голод, пробирающий до костей, которому невозможно было сопротивляться.

– Ты что-то вспомнил? – спросила мама. У её ног крутился Бельчонок, виляя хвостом. Тот самый Бельчонок, которого Игнат отмывал от крови много дней назад. Щенок был здесь не всегда. И как это он мог забыть?

– Я ведь зараженный. Я тоже убивал людей. Мой паразит просыпается и просит дурные мысли, чтобы поесть.

Мама достала платок, высморкалась. Произнесла негромко:

– До этого дойдем, малыш. Смотри дальше.

Перевернула страницу альбома. Заголовки. Игнат прочитал:

«Новое падение осколков!», и ещё: «Паника! Почему правительство молчит?», и ещё: «Что это? Неизвестная болезнь или пришельцы?», и ещё: «Конец света близок!»

– Корабли отправлялись в моря и океаны, а потом возвращались с зараженными людьми на борту. Паразиты атаковали стремительно. Один голодный паразит был способен приманить и убить сотни людей разом. А если учитывать, что тогда никто не подозревал о пришельцах, никто не ждал опасности и не знал, как с ней бороться… Жертвы были чудовищные, особенно в больших городах. На юге страны летом полно народу. Анапу, Джубгу, Геленджик, Сочи паразиты уничтожили за два дня. Представляешь? Два дня – и живых людей из нескольких миллионов осталось несколько тысяч. А те, кто выжил, почти все оказались заражены сами.

Игнат рассматривал фотографии конца света. Мама перевернула несколько страниц одну за другой, показала еще. Одна страшнее другой. Калейдоскоп смертей, крови, обезумевших от страха людей.

– Эти штуковины падали с неба три дня, разлетались осколками по городам, деревням, морям и океанам. Через несколько лет ученые из Англии объявят, что падения были не случайными. Пришельцы планировали атаку, и их план удался. За два месяца все крупные города мира оказались опустошены. Зараженные люди убивали тех, кто не заразился сотнями и тысячами. Армии не справлялись, правительства распадались. В какой-то момент люди сообразили, что лучшее спасение – это бегство и изоляция. Чем дальше ты находишься от других людей, тем больше шансов выжить. Потом прошел слух, что зараженные приманивают людей специальными словами, используя человеческую речь как оружие. Они произносят кодированные приказы, которым подчиняется наш мозг. Что-то вроде гипноза. Отдают приказ – мозг реагирует. В ход пошли беруши, вата, любые вещи, которые изолировали звуки. Конечно, были промахи. Много позже выяснилось, что каждый зараженный в активной фазе распространяет вокруг себя флюиды, приманивающие людей. Вата нужна была не только для ушей, но и для ноздрей… Кажется, прошло около года, прежде чем люди более-менее научились выживать.

Мама перевернула страницу. На ней были вклеены фотографии пустых площадей и скверов, улиц и микрорайонов. Ни одного человека, только птицы и растения. Опрокинутые велосипеды, брошенные автомобили, выбитые в домах стёкла и изломанные скамейки, мусорные баки, фонарные столбы.

– В это время уже не было интернета и электричества, мир сомкнулся, – сказала мама. – Это фотографии, которые привёз дядя Женя из Питера. Он их сделал через полтора года после нападения пришельцев. Это окраины города, в которых до сих пор почти никто не живёт.

– Как вы с папой выжили?

– Нам в какой-то степени повезло. Незадолго до конца света мы купили дачу. Папа не хотел, но я настаивала. Господи, как мы ругались из-за этого, даже смешно вспоминать. В общем, дача была роскошная, с фруктовым садом, бассейном. Я захотела пожить там всё лето и тебя прихватить заодно, на школьные каникулы. В общем, мы уехали, а папа остался в городе, работать. В тот день, когда поступили первые сообщения о «Нью-Дискавери», папа как раз собирался закончить работу и ехать к нам на выходные. Я позвонила ему и сказала, чтобы он возвращался немедленно. Перепугалась, знаешь, ужасно. Папа меня послушался. Приехал. Вместе мы два дня следили за новостями, а потом решили, что в город пока лучше не возвращаться. И вовремя. Один из осколков пришельцев упал в Купчино, и паразиты за несколько дней расползлись по всему Питеру. Уже тогда стало ясно, что происходит что-то страшное.

– Но это ведь не та дача, верно? – спросил Игнат. – Это дом в заброшенной деревне. И никакого фруктового сада…

– Конечно. Наша дача находилась в коттеджном поселке. Там было слишком много людей. Почти пригород. Мы заперлись в доме и несколько дней следили за новостями, как одержимые. Не пропускали ни одной заметки.

Мама отвлеклась, чтобы высморкаться. Тревожно посмотрела на небо, всё плотнее затягиваемое тучами. Кривые молнии расчертили темноту, звонко громыхнуло, и тут же порыв крепкого ветра едва не вырвал альбом из маминых рук.

– Потом к посёлку пришли зараженные, – сказала она негромко. – Два человека. Женщина и маленькая девочка. Знаешь, тебе лучше не знать подробностей… Я каждый раз хочу рассказать, но понимаю, что ты ещё не готов… Они, эти зараженные, шли по улице и говорили дурные слова. Открывали рот, и сквозь губы вылетали странные звуки, не похожие на человеческую речь. Но я их понимала. Мне хотелось пойти к ним и ответить, отреагировать. У меня в голове в тот момент рождались самые страшные мысли в жизни… Я хотела столько всего сделать с девочкой и её мамой… Столько всего натворить…

– Как вы спаслись?

– В тот раз? – шевельнула головой мама. – Папа всех спас. Схватил тебя и меня в охапку, бросился к автомобилю, затолкал на заднее сиденье и дал газу. Он вычитал разные теории в интернете о пришельцах и о дурных словах. Знаешь, народ любит выстраивать огромные логические цепочки, докапываться до правды, придумывать что-то. Нам повезло, приём сработал. Папа напихал в уши и ноздри пучки травы. У него потом из носа кровь то и дело шла несколько дней… Говорит, едва удержался, чтобы не броситься к паразитам. Защита была не самая сильная, в общем. Но – спаслись. Мчались несколько часов, пока не наткнулись на эту деревушку. Бывший совхоз, ферма, маленький жилой посёлок, заброшенный совсем. Повезло, говорю же.

– И после этого папа стал одержим… молитвами? Очищением мыслей, как он их называет?

Мама осторожно погладила Игната по голове.

– Среди тех теорий, что папа успел вычитать в интернете, была одна доминирующая. Она гласила, что пришельцы улавливают дурные мысли, как локаторы улавливают радиосигналы. А значит, нужно избавиться от всего плохого в голове. Перестать думать плохо, избавиться от искушений и лукавого. Не завидовать, не желать ближнего своего, не прелюбодействовать… Когда человек молится, он не думает больше ни о чём. Очищается мысленно, духовно. И в этом наше спасение, малыш. В этом наша сила. Папа разработал теорию очищения, создал триединую молитву, ту самую, которую четыре раза в день транслируют по радио. Он специально ездил в город и помогал правительственному комитету наладить общественные фонды спасения через молитву. Общался с Президентом, между прочим. У нас есть личные гарантии безопасности с его стороны.

Игнат вспомнил лес и людей, называвших папу уважительно Глебом Константиновичем. Стало ясно, почему.

– А теперь папа хочет спасти меня?

– Да. Но это секрет, – ответила мама, подумав. – Видишь ли, в новом обществе, которое наш Президент пытается построить, очень нетерпимо относятся к зараженным. Слишком много от них горя и смертей. Пока не найден способ убрать из тебя пришельца, ты и сам, получается, пришелец… А, значит, опасный.

– Я убивал людей. Это неправильно, любому должно быть понятно.

– Верно. – Ладонь опустилась ему на макушку. – Но ты ещё и наш сын. Живой человек. Не просто так. Сложно всё это. Давай не будем, хорошо?

Она перевернула еще несколько страниц, заполненных фотографиями из разных уголков света. На последней странице на фото стоял папа, облокотившийся на автомобиль, около капота – мама и маленький Игнат. На вид ему было столько же, сколько и сейчас. Наверное, недавно снимали.

– Папа собирает фотографии, когда ездит в город, – сказала мама. – И ещё подбирает старые телефоны, пытается реанимировать карты памяти. Если получается, распечатываем на принтере, он у нас в гараже стоит. Папа хочет сохранить память этого времени, создать летопись конца света.

В голове у Игната роилось ещё много вопросов, но он понимал, что маме надо передохнуть. Всё, что она хотела сказать сейчас – сказала. Не удержался, спросил:

– Почему я всё время забываю?

– Никто не знает. Ни мы, ни в Питере. После активной фазы паразит впадает в спячку. Через несколько часов после того, как он утихает, ты тоже засыпаешь, лежишь без движения несколько дней, а потом просыпаешься и помнишь только то, что было до твоего заражения. И вот я сижу каждый раз и рассказываю тебе историю о том, как наш мир скатился в пропасть.

Мама грустно улыбнулась и закрыла фотоальбом.

Игнат хотел спросить, пытались ли родители вытащить паразита?

Хотел спросить, как часто происходят активные фазы?

Хотел спросить, как много людей он уже убил?

Хотел спросить, как он заразился, как родители вообще допустили такое?

Хотел спросить столько всего, что мысли распухли, будто вата.

И ещё понял, что на некоторые вопросы знает ответы. Помнит их. И они ему совершенно не нравились.

Капля упала на землю, потом другая, дождь заторопился, посыпался, будто в последний раз. Мама с Игнатом поднялись под крыльцо и несколько минут смотрели на плотную стену воды, взбивающую пыль.

– Пойду, пожалуй, отдохну, – сказала мама. – На сегодня с историями покончим.

Она ушла в дом, а Игнат остался. Он разглядывал дождь, положив ладони на мокрые деревянные перила и высунув лицо из-под крыши. Холодные капли то и дело разбивались о лицо, и это было приятно.

В голове пульсировали мысли, которых раньше там не было. Мамина история и фотографии как будто подковырнули старую засохшую корку, под которой едва-едва начала зарастать ранка. Теперь вот снова просочилась гноящаяся кровь, её нужно было немедленно удалить, убрать, избавиться от дискомфорта.

Дождь выдохся быстро, но тучи не спешили уходить, цеплялись за макушки деревьев. Где-то грохотало и ворчало. Игнат поймал взглядом две красивейшие молнии. Когда капать стало реже, он отправился к сараю и застал дружище скорчившейся в углу на куче старых пустых мешков. Пол в сарае, устеленный соломой, был влажный, чавкал под ногами. Игнат сделал несколько шагов, остановился.

А зачем пришёл? Что хотел-то?

– Я не могу тебя освободить, – сказал он.

Дружище смотрела на него красными глазами, в которых не было видно даже радужек и зрачков. Игнат продолжил:

– Мы с тобой похожи, у нас паразиты внутри сидят. Мы типа зараженные и всё такое. Но я сейчас в нормальной фазе, поэтому могу разговаривать, ходить, спать и есть. А ты пока ещё в активной, поэтому опасна. Может быть, через несколько дней дядя Женя тебя выпустит, и ты будешь с нами ужинать. Мама отлично делает тушеную капусту… А пока ты здесь, можно я буду приходить и рассказывать всё, что у меня в голове? Там мыслей много, я не знаю, куда их девать. В блокноте писать долго, да я и не люблю записывать, рука устаёт. Хорошо?

Дружище молчала и не двигалась, и Игнат решил, что так и должно быть. Значит, можно.

Он закрыл дверь сарая изнутри, чтобы мама, если выйдет во двор, случайно не заметила его, и стал рассказывать о конце света, корабле «Нью-Дискавери», бегстве из коттеджного посёлка и ещё о том, как заразился сам. Потому что он вспомнил, и эти воспоминания обязательно нужно было выплеснуть, как мыльную воду из таза.

* * *

Мысли Игната были как фотографии в мамином альбоме. Их можно было листать и разглядывать как угодно: хаотично или в последовательности, быстро или медленно, а то и вовсе перепрыгивать с одной на другую.

Разлепив саднящие губы, Игнат пересказывал девушке то, что видел перед глазами.

Например, фотография (потёртая, чёрно-белая с желтизной и засветленными уголками): ночь, когда выбрался из постели, чтобы выйти на улицу без родителей. Кажется, до этого он никогда не выходил из дома один. А тут… Какая была причина? Дайте-ка вспомнить. Сокровище.

В тот день Игнат помогал папе поливать капусту, картофель и кабачки. Дело было сложное, неторопливое. Папа качал из колонки воду в ведра, которые предварительно водрузил на тачку. От колонки к ведрам шёл шланг. Ручка колонки скрипела от каждого резкого нажатия, шланг дрожал и выплёскивал воду порциями. Вода была ледяная, чистая – в летнюю жару лучше не придумаешь, чем запускать под неё руки и шею. Игнат этим и занимался, пока папа работал. Когда же вёдра наполнялись, папа катил тачку к теплицам и начинал поливку овощей. В дело шли два больших алюминиевых ведра и одно поменьше, для Игната.

Он старался, таскал ведро, полное воды, выливал на землю (чаще себе под ноги), возвращался. С каждым разом носить нужно было всё дальше: грядки тянулись на несколько десятков метров. С одной стороны они были огорожены забором с колючей проволокой, с другой – оврагом. Деревянного забора тогда ещё не было.

Папа носил сразу по два ведра и в самую даль. Вены на его руках и шее вздувались от тяжести. Папа был сильным, Игнат всегда хотел походить на него.

Следующая фотография (уже цветная, но вся в мелкой ряби, будто кто-то насыпал на её поверхность соль): Игнат вылил воду под тугой, треснувший кочан капусты. Чёрная от влаги земля обнажила что-то, блеснувшее на солнце.

Он присел на корточки, ковырнул пальцем кусок почвы и обнаружил оболочку мёртвого пришельца. Раньше он видел их только на фотографиях, которые показывала мама. Крохотное существо больше всего походило на окостеневшего червяка с мелкими лапками, сложенными на морщинистой груди. Головы у него не было. С одной стороны туловище заканчивалось тонким хвостом, с другой – ярко-жёлтой выпуклостью без глаз, ноздрей или рта, только торчали остатки тонких усиков, давно высохших и сломанных.

Папа как-то рассказывал, что однажды он уже находил мёртвого пришельца, но за пределами их деревни. Родители называли их «личинками», а из новостей было известно, что трупики тех, кто не смог найти себе носителя, быстро высыхали, и ветер разносил их по всему свету.

Ещё одна фотография: Игнат выпрямился и носком ботинка аккуратно присыпал пришельца, Он не хотел показывать папе, потому что знал, что папа не даст потом хорошенько разглядеть находку. Папа отнесет личинку на задний двор и сожжет. А Игнату, как всякому девятилетнему пацану, было любопытно.

Поэтому ночью он дождался, когда родители уснут, и вышел на улицу.

(Тогда ещё не боялся выходить, вот ведь как!)

Было тепло и душно, летний воздух не остывал даже ночью, а ветер в такую погоду не заглядывал. Чёрные макушки деревьев стояли неподвижно, упираясь в небосвод.

Игнат дождался, когда глаза привыкнут, и осторожно направился к огороду. Место нашёл быстро, присел, раскопал трупик пришельца, и там же стал жадно его разглядывать, подсвечивая фонариком. Игнат не задумывался, зачем вообще здесь сидит, но любопытство подстёгивало. Это был первый настоящий пришелец, которого он видел вживую. Не сказка, не фотография в мамином альбоме, не короткие видео из записей новостей (папа любил просматривать новости постоянно – одни и те же, словно искал в них скрытый смысл).

Фотография: пришелец твёрдый на ощупь, будто высохшая ветка. И горячий. В многочисленные мелкие складочки забилась пыль. Совсем не страшный. Брошенная и забытая игрушка. Впрочем, мёртвые всегда не страшные.

Чья-то рука легла на его плечо, и папа сказал негромко, но прямо на ухо:

– Какого хрена?

Игнат едва не заорал от ужаса и вскочил. Фонарик выпал из рук, улетел, кувыркаясь, в заросли капусты.

Папа стоял перед ним в футболке и трусах, босиком, в одной руке сжимал фонарик, в другой – топор.

– Ну, и что ты тут забыл, мелкий? Блин, я же мог рубануть с плеча, даже не убедившись. Ты же знаешь, что тут датчики стоят. Я зря тебе, что ли, их сто раз показывал?

А ведь действительно показывал. Дядя Женя привёз папе датчики на солнечных батарейках, которые улавливали движение и подавали сигнал, если масса тела движущегося предмета были больше пятнадцати килограммов. И как Игнат мог забыть?

– Пап, я… – Он не знал, как оправдаться.

– Пора взрослеть, мелкий, – пробормотал папа. – Блин, на дворе конец света, а ты выбрался ночью из дома, оставил открытой дверь. Ради чего? Что такого важного нашёл здесь?

Игнат вытянул руку, показывая. Свет папиного фонарика скользнул по высохшей скрюченной личинке. Папа коротко матернулся.

– Давно нашел?.. Блин, выброси, живее, гаси свет. Уходим.

Игнат отшвырнул высохшее тельце в кусты. Фонарик погас, и потребовалось несколько секунд, чтобы вновь привыкнуть к темноте. Папа нащупал руку Игната, подтянул к себе и осторожно повёл по тропинке в сторону дома.

– Папа, что происходит? – Именно в тот момент Игнат почувствовал, как ломается ощущение спокойствия, а в образовавшиеся щели хлынул поток страха.

Что он такого натворил?

– Это не труп личинки, – шепнул папа, – а шкурка после перерождения. Эта тварь сбрасывает шкурку после окукливания и ищет носителя. Голодная и ужасно злая. Она где-то здесь, зараза. Прячется. Ты их много нашел?

– Одну… кажется.

– Где одна, там десяток. Они как саранча. И что их занесло в такую даль, интересно? В Коммунарах вообще жрать некого стало? Сосредоточься на молитвах. Попробуй вытеснить из головы все другие мысли, кроме молитв. Понял меня?

Они шли медленно, хотя Игнату хотелось броситься со всех ног к дому. Он готов был разреветься от нахлынувшего внезапно страха. Но вместо этого сильнее вцепился в папину руку с фонарём. Начал бормотать первую молитву из триединой.

– …мысли наши насущные, трепетные, только о них заботимся. Пища, вода, радости скупые. Помним заповеди, не нарушаем…

– Нужно добраться до дома, а там всё защищено. Внутрь им не попасть, а без пищи через два-три дня они все передохнут. Особенно на такой жаре. – Папа неопределенно хмыкнул. – Вот видишь, мелкий, к чему приводят идиотские поступки. Сколько ещё лет ждать, когда ты вырастешь?

Игнат отвлёкся от чтения, хотел сказать, что он уже не ребенок, прекрасно понимает свою вину, и ещё хотел попросить прощения, но не успел, потому что споткнулся обо что-то в темноте. От неожиданности упал на колени, отпустив папину руку. Всего лишь на мгновение. На секунду. Ощутил ладонями горячую пыль и мелкие камешки. А потом…

…Что-то юркнуло из кустов в его сторону, проворно забралось по штанине, прыгнуло, разодрало подбородок – и оказалось во рту. Мгновение, в котором не уместился бы даже вдох, – и всё кончилось.

(Влажное, скользкое, мелкое, отвратительное до рвоты.)

Игнат упал, пытаясь ухватиться пальцами за извивающийся хвост. Существо проталкивалось вглубь его горла, коготками разрывая кожу изнутри. Стало нечем дышать. Желудок болезненно дернулся, но стошнить не получилось.

Он слышал, как кричит папа.

Игната перевернули на спину, подняли. Папины пальцы раздвинули зубы, метнулись внутрь, следом за суетливой тварью.

А она устраивала себе уютное гнездышко, вырывая плоть, выбрасывая сквозь раскрытый рот ошметки тканей, вперемешку с кровью.

– Нет! Нет! Нет! Твою мать! Нет же, нет!

Папин голос становился далеким, ослабевающим, потом исчез совсем. Игнат будто провалился в сон, где царила глухая плотная темнота. И только суетно шевелилось что-то в горле, царапало и покусывало.

Оно взяло его мысли из головы и сожрало часть, подкрепившись.

Вторглось в его сознание.

Наполнило дурными словами, которые были и не словами вовсе, а кодированным средством коммуникации – древним оружием развитых инопланетных рас.

(Кто умеет правильно пользоваться речью, тот забрался на несколько эволюционных ступеней выше остальных, не правда ли?)

(Слова могут ранить. Слова могут убить. Люди просто ещё не развились до той стадии, когда эти метафорические значения обретут реальный смысл. А мы – развились.)

(Теперь вы, люди, на ступеньке каких-нибудь шимпанзе. С той лишь разницей, что сформированные вами мысли, тот самый интеллект, пучок питательных конструкций, поступающих извне – это лучшее, что вы смогли создать в своей эволюции.)

(Спасибо! Спасибо!)

…Игнат помнил, как трясся на руках у бегущего к дому папы.

– Закрывай двери! Живее, пока другие не объявились!

Фотография: мама в слезах, которая кричит «Сделайхотьчтонибудь!» и бьёт папу кулаками в грудь.

Фотография: скотч в папиных руках. Моток веревки.

Запах влажной земли.

И больше никаких фотографий памяти долгое-долгое время.

* * *

Дружище слушала его внимательно, даже не елозила. Когда Игнат замолчал, ему показалось, что девушка уснула или отключилась. Но глаза её блеснули в свете фонаря. Слушала. Слышала.

– Я не знал, что столько всего помню, – пробормотал Игнат. – Со мной раньше такого не случалось, понимаешь? Мама говорит, были исследования, которые показали, что у зараженных отключена долгосрочная память. Это побочный эффект. Еще сильно притупляются чувства и эмоции. Мы с тобой должны быть похожими на зомби из фильмов.

Она и правда походила на зомбячку, грязную и окровавленную. Моргнула. Засопела носом через силу, будто только сейчас вспомнила, что нужно дышать.

– Почему я продолжаю вспоминать прошлое? Вот снова выбрался ночью один из дома, хотя в прошлый раз хотел пообещать папе, что никогда больше так не поступлю. Снова оставил открытым дом и подвергаю маму опасности… И кто даст гарантию, что не случится ничего плохого? И, наконец, почему я хочу тебе всё это рассказать? Сам не знаю. Может, потому что мы с тобой теперь в одной лодке, да? Оба зараженные, с этими тварями в горле. Ты ощущаешь, когда она хочет есть? Царапает горло, возится. Почему именно «она», интересно? Паразит, пришелец, тварь. Скорее «оно». Но почему-то кажется иначе. Как ты считаешь, дружище?

Девушка смотрела на него с укоризной. Или так показалось. Игнату вмиг стало неловко, что у неё заклеен рот, а у него нет.

– Интересно, если я заражен, убьешь ли ты меня? – подумал Игнат вслух. – Или паразиты друг друга не убивают? Как они вообще живут там, в городах?

Опасная мысль зародилась: сорвать скотч с губ девушки. Проверить. Но он сдержался.

– Знаешь, я, наверное, пойду. Мама будет беспокоиться, да и засиделся. Но я обязательно приду позже. Обещаю.

Игнат поднялся, посветил фонарем напоследок на дружище. Ожидал от нее какой реакции, одобрения что ли? Не дождался. Выключил фонарик и после этого осторожно приоткрыл дверь из сарая.

На миг показалось, что возле сарая будет стоять папа, что он вернулся и снова застукал нерадивого сына ночью на улице. Но снаружи было пусто и тихо.

Игнат вспомнил, как папа часто ругался на него за разные провинности, мелкие и не очень. Как-то Игнат принёс дохлую кошку. Он нашёл её на окраине леса, лежащую в глубоком следе от автомобильного колеса. Кошка была худой и линялой, вокруг головы летали мухи. Игнату почему-то стало жалко животное, он завернул её в собственную рубашку и принёс домой, чтобы похоронить где-нибудь у сарая. Почему-то казалось, что это важно, что кошка не должна сгнить в канаве просто так. Папа, увидев, как Игнат вываливает дохлую кошку на землю, разозлился и отвесил сыну оплеуху (вспомнив это, Игнат неосознанно потрогал левое ухо, ожидая, что оно будет болеть, как прежде). Папа сказал:

– Ты подумал о том, что испортил рубашку, дурачок? Где мы тебе возьмем новую? В город поедем? И ради чего, Игнат? Ради дохлой кошки? У нас тут апокалипсис, экономия ресурсов. Хочешь кого-то жалеть, делай это без нас, пожалуйста.

Он заставил отнести её обратно и закопать там же, в глубоком следе от колеса. Игнат плакал всю дорогу, и потом тоже плакал – пока закапывал кошку вместе с испорченной рубашкой, закидывал мёртвую тушку сухим песком и камнями.

Прав был папа или нет, сейчас не имело значения. Игнат подумал, что больше не хочет воспоминаний. Ему не нравилось то, что иногда выплывало оттуда.

Двор перед домом заливало бледным светом луны и в этом свете Игнат увидел двух человек, стоящих на крыльце.

Одного узнал сразу, того самого с сиплым голосом, который несколько дней назад сидел у костра в лесу.

Сразу вспомнилось неуютное чувство страха, как паутина на лице. Захотелось избавиться от неё.

Второй (тоже мужчина) остановился перед крыльцом, внимательно ощупывая ступеньки. Опасались ловушек. Правильно делали – у папы ловушек на ночь было хоть отбавляй. Сиплый же смотрел по сторонам. В одной руке он, как топор, держал небольшую лопатку.

Вернулись, значит, проведать. Ох, зря папа их тогда пощадил. Игнат застыл в темноте около сложенных дров, лихорадочно размышляя, что делать дальше. А через секунду как холодной водой окатило: дверь в дом открыта! Этим двоим ничего не стоит подняться и зайти внутрь. А внутри только мама и Бельчонок, никого больше.

Снова подвел, как в прошлый раз.

Мужчина у крыльца начал осторожно подниматься по ступенькам. Сиплый подошел к крыльцу, не спуская глаз со двора. Положил ладонь на перила.

Действовать надо было быстро. Игнат больше не думал, он включил фонарик и направил прямо на лицо сиплому. Свет выхватил бородатое лицо с тёмными провалами глаз, натянутую на лоб вязаную шапочку, кривой, будто сломанный, нос.

Сиплый взметнул руки к лицу. Игнат быстро перевел свет на второго, приманивания, будто мотылька и побежал, огибая дрова и сарай, мельтеша фонарём, чтобы отвлечь и показать путь.

Обернулся, убедившись, что сутулый и тот второй бросились за ним в погоню. Выскочил ко второму сараю, распахнул дверь, швырнув фонарик в огород, бросился к застывшей в углу девушке. Ноги чавкали в грязи.

Подбежал, обнял, зашептал торопливо на ухо:

– Я вернулся! Спаси меня, хорошо? Милая, хорошая, дружище моё, открой рот и начни говорить. Тебе ведь нужно питаться, ты ведь этого хочешь?

– Он здесь что ли? – сиплый голос был совсем рядом.

Люди ходили по влажной от дождя земле.

– В сарае прячется.

– Это мужик, интересно? Или кто?

– Учёный не стал бы убегать. Он уверен, что под защитой правительства, дурачок. Кто-то из его семьи. Жена или ребенок. Там мелкий пацан, лет двенадцати. Любопытный, зараза. Червей собирал, шлялся у леса вчера, чуть меня не увидел.

Дружище лежала с выпученными глазами и не шевелилась. Игнат взялся за край влажного, холодного скотча и сорвал его резким движением. Девушка всхлипнула. Из разодранных губ медленно потекла по подбородку кровь.

Голос сутулого оборвался на полуслове.

Игнат почувствовал странное движение воздуха вокруг. Что-то цеплялось за его кожу, будто мелкие крючочки. Это были слова, символы, фразочки. Они касались ушей, но не задерживались, летели дальше, похожие на облако мошкары. Паразит в горловом мешочке заворочался, тоже чувствуя. Вкусное. Питательное.

Из-за сарая донесся глухой мужской голос:

– Гхм… девочка… девочка, ты знаешь, я каждую ночь дрочу на фотографию своей старшей дочери. Ей уже всё равно, гхм… она умерла два года назад, такая красотка, вот прям как ты. Дашь мне свою фотографию? Я хочу подрочить на твоё фотолицо.

И другой голос, ломающийся и покашливающий, будто кто-то насильно вытаскивал слова из его горла:

– Слышишь меня, девочка? Это всё танцы. Прекрасные танцы перед смертью. Я люблю танцевать, я был учителем танцев в клубе Сестрорецка. Давай потанцуем? Погружу пальцы в твою задницу, девочка, проведу языком между твоих грудей. Я всегда так танцую. Я умею. Давай же, а? Вместе закружимся перед смертью, вместе…

Скрипнула дверь, в бледном свете луны появились два тёмных силуэта.

Они шагнули через порог, голоса их становились всё более тихими, а бормотание бессвязным. Игнат вжался в стену, не разжимая пальцев, впиваясь в костлявые плечи дружище.

Девушка открыла рот и начала говорить дурные слова. Звуки, наполнившие старый сарай, дрожали и звенели, вызывая острую головную боль.

Так вот это как, значит. Страшно и непредсказуемо. Совсем не похоже на то, как Игнат себе это представлял. Как он чувствовал.

Это не страшные сны (далекие и смазанные) и не обрывки воспоминаний, а реальность.

Игнат не видел лиц мужчин, они казались густыми чёрными каплями, из которых словно пузырьками выдувались мерзкие слова.

– Я делаю па, девочка, и мы падаем на кровать. Я сверху, люблю сверху с маленькими.

– Мне нужно фото, любое. Хоть чёрно-белое, девочка. Гхм… у меня хорошее воображение.

Один из мужчин упал на колени, руки его надломились в локтях с громким сухим треском. Из горла хлынула на землю кровь. Второй мужчина плюхнулся на зад, потом завалился на бок. Голос сорвался на бульканье и хрип, потом затих. Ломались кости, черепа. Два тела мелко дрожали. Люди были уже мертвы.

Дружище закрыла рот, и стало тихо. Дурные слова осыпались, как еловые иголки. Под горлом у неё шевелилось.

Игнат смотрел на два трупа, что лежали у ног девушки, на чёрные пятна крови, а ещё на кусочки костей, торчащие сквозь порванную одежду, смятые черепа, влажные спутанные волосы. На ружья и свалившийся с ноги одного трупа сапог, оставшийся у порога. В голове крутилась мысль: «Теперь это всё надо будет убрать».

Потому что, если родители узнают, что произошло, они его убьют.

– Это было ужасно, – выдохнул Игнат и разжал пальцы.

На плече у дружище наверняка останутся синяки.

Она сказала:

– Я думала, что с ума сойду. Лежать тут связанной с заклеенным ртом – вот что ужасно. А мысли мужиков – вкусные. Ты не попробовал?

Голос у неё был звонкий, непривычный. Игнат никогда не слышал, как разговаривают девушки. Или, может, слышал, но давно забыл.

– Мой паразит в пассивной фазе. Он ещё не проснулся вроде бы.

– Много знаешь, молодец. Иные зараженные в ужасе бегут от меня, будто я что-то другое, не такое, как они.

– Как тебя зовут на самом деле? – спросил Игнат.

Девушка подалась немного вперед, выгнула шею, силясь разглядеть Игната.

– Не помню. Но «дружище» мне нравится. Сближает. Развяжешь меня?

– Нет, – ответил Игнат, немного подумав. – Нельзя. Я не могу.

– То есть прибегать и просить помощи ты можешь? То есть болтать со мной по вечерам – нормально? – Девушка нахмурилась и облизала окровавленные губы. – «Ты приходишь ко мне без уважения, мальчик». Это же идеальный момент, не находишь? Твои родители с утра увидят тут два трупа и решат, что они нашли меня, хотели утащить, а я убила их и убежала. Представь, как всё провернем, а? Лучше не придумать.

Доля правды в её словах была, но Игнат чувствовал, что ничего хорошего из этого не выйдет. Запоздало пришло ощущение большой ошибки. Не нужно было вообще сюда бежать. Но с другой стороны, а как ещё он мог бы остановить двух взрослых мужчин с ружьями? Они бы вошли в дом, к маме, и тогда…

– Услуга за услугу, – настаивала девушка. – Я спасла тебя, а ты спасешь меня, а? Я уже неделю в одной и той же позе. Это невыносимо. Это ужасно. Это отвратительно!

– Сейчас ты опасна, – сказал Игнат. – Развяжу тебя – и ты убьешь моих родителей и дядю Женю. Сожрешь их мысли. Поверь, я-то помню, как это происходит. Лучше подождать, пока пройдет активная фаза. Дядя Женя что-нибудь придумает, накормит тебя до отвала, чтобы ты уснула. Не ты даже, а паразит в тебе.

– Заткнись! – девушка взвизгнула так, что, казалось, разбудила всех в округе. – Заткнись, гнида! Я так и знала, что ты такой же, как все! Такой же, как они, люди!

В горле у нее заходил ходуном паразит. Прыгал вверх-вниз, искажая слова, меняя тональность, делая звуки ещё более страшными.

Игнат заторопился, вытащил из кармана смятый скотч, кое-как расправил. Девушка мотала головой, кричала, пыталась укусить за пальцы, но в конце концов Игнат справился и налепил влажный липкий кусок на её влажные и липкие губы. Припечатал ладонью что есть силы и только после этого отошел. Дружище мычала, шипела, извивалась, как червь. Чёрные глаза злобно смотрели на Игната. А он понимал, что иначе нельзя было. Понимал – и злился на самого себя.

Не выдержав, Игнат выскочил из сарая. Воздух здесь был обжигающе прохладен, чёрное небо усеяли звезды, а среди них пялилась вниз обгрызенная луна. Лунный свет опустился на лицо и успокоил. Игнат упал на колени и забормотал молитвы, как учил папа. Не для того, чтобы вылечиться, конечно, а чтобы очистить мысли и понять, что делать дальше.

Молитвы помогли отвлечься. По крайней мере, появились свежие, словно утренняя роса, мысли: как решить вопрос с двумя телами в сарае и не навлечь беду. Потому что, если ничего не делать, беда придет обязательно.

Он обошел территорию вокруг дома, подсвечивая путь фонариком, нашел место, через которое проникли посторонние: они перекусили колючую проволоку у забора и каким-то чудом не угодили в скрытые ловушки с вкопанными кольями. Наверняка, готовились.

Игнат помнил, что у костра сидело больше людей, и остальные наверняка будут ждать возвращения путников. Что ж, им придется долго ждать…

В доме было тихо, мама давно спала. Игнат прошмыгнул в кладовую, взял папину лопату, пластиковую бутыль с чистящим средством, несколько старых тряпок. Ещё прихватил подвесной фонарь на батарейках, широкую доску, резиновые перчатки. Всё это сложил в тачку и выкатил с заднего двора через чёрный вход. Как ни старался не шуметь, казалось, что грохот стоит на всю округу, мама сейчас проснётся, звезды осыпятся, а луна свалится с ночного неба.

К сараю вернулся с чётким планом и приступил к делу, не обращая внимания на мычание дружище. Она забилась в уголь, меся босыми ногами грязь, и скорее всего ругала Игната всеми страшными словами, какие знала. Толстая веревка, к которой дружище была привязана к балке, была вся в грязи и крови.

Игнат выложил вещи из тачки и с помощью доски загрузил на неё первый труп. Признаться, думал, что будет тяжелее и хуже. Настраивался на рвотные позывы, нервную дрожь, слабость и страх. Но мёртвый человек вовсе не походил на человека, а скорее на мешанину рваной одежды, крови, костей и плоти. Даже привыкнув к темноте, Игнат не сразу разглядел, где у мертвеца ноги, а где руки, где треснувшая голова или вывернутая шея. К сладковатому и едкому запаху тоже быстро привык и через пару минут не обращал на него внимания.

Мысли текли отрешенные, будто Игнат был не возле сарая, а где-то в другом месте и наблюдал за происходящим со стороны. Как в кинотеатре. Вот он, главный герой, среди деревьев, теплиц, сараев, возится с мертвецом, затаскивая его на тачку. Доска скрипит под тяжестью тела. Лицо героя, его руки в крови, и он запоздало думает о том, что надо было бы раздеться догола, иначе вновь испортил одежду – папа не обрадуется, накажет. А ведь ещё надо правильно соврать, чтобы поверили про одежду и не задавали вопросов.

Вот мертвец уже в тачке. Думается, что он не выпадет. Даже немного радостно, как обычно бывает от решения несложных задачек. Это примерно, как прочитать два абзаца про Элли и написать несколько строк по чистописанию. Но ещё думается, что впереди задачки намного сложнее. Например, собрать лопатой скользкие внутренности, остатки мозгов, кусочки костей.

Он потащил тачку по дороге к выезду, отворил тяжелую калитку. Прокатил, громыхая, по неровной колее, мимо папиных ловушек, потом отправился дальше по песчаной дороге к старым заброшенным домикам, скелеты которых чернели вдалеке.

Страшно не было, потому что в кинотеатре никогда не страшно.

Грохотал минут пятнадцать, пока не подкатил к первому дому. Это была давно развалившаяся деревянная хатка. Косая крыша из заросшего хмелем шифера сползла на бок, загораживая часть стены. Другой стены не было вовсе, вместо неё из обнаженной глубины между треугольника кирпичных останков росли деревца и кустарники.

Не останавливаясь, Игнат обогнул заброшку, вышел на задний двор. Тут было относительно чисто, кое-где сквозь траву проглядывались чёрные пятна пожара, валялись обугленные доски и обгоревшие автомобильные шины. Под ногами захрустело стекло. Игнат остановился. Он помнил: если в лес папа совался часто, то к заброшенным домам не ходил никогда, делать тут давно было нечего.

А где лучше всего прятать трупы? Правильно, в местах, куда никто не суётся.

Поплевав на руки непонятно зачем, Игнат принялся копать яму.

Сначала дело шло быстро, но силы быстро таяли, мягкая земля становилась твёрдой, вязкой и неподатливой. Игнат запыхался и вспотел, хотя успел вырыть квадрат глубиной едва ли по щиколотку. Много отдыхал. Сидел на краю ямы, тяжело дыша. Футболку можно было выжимать.

Копал снова.

И ещё.

Перчатки не помогали, чувствовалось, как на ладонях вздуваются болезненные мозоли.

Где-то на полуметре лопата вгрызлась в мелкую гальку и пришлось выгребать руками. Под галькой пошла водянистая глина: тяжелая и сваливающаяся с лопаты. Сил она отжирала немерено.

Вскоре Игнат выдохся, сил на копание почти не оставалось. Яма вышла по пояс. Наспех выбросив ещё немного глины и земли, Игнат выбрался, подкатил тачку и свалил тело. Оно с хлюпаньем провалилось во влагу и грязь. В наступающем рассвете Игнат хорошо разглядел открытый изуродованный рот и выпученные глаза, мёртво разглядывающие чёрное небо.

Времени особо не оставалось, Игнат загрохотал тачкой в обратном направлении.

Дружище лежала без движения и с закрытыми глазами. Вроде спала. Не шелохнулась даже пока Игнат загружал в тачку второе тело.

Копал вторую яму, на этот раз медленнее, на остатках сил. Заболела спина, а в ладони будто натыкали заноз.

Это уже было не кино, а реальность. В такой реальности глупые идеи рождаются быстро, а умирают медленно. Ну почему бы не выбросить тела глубоко в лесу? Зачем копать могилы? Но уже и отступать было поздно и жалеть самого себя бесполезно.

Луна двигалась по небосклону, и вскоре над макушками деревьев на востоке появилась бледная полоска света.

Игнат докопал, когда красное дрожащее солнце уже выползло над деревьями на треть. Времени на то, чтобы закопать, не оставалось. Свалил кое-как мертвеца, прикрыл ржавым листом железа, валяющегося неподалеку. Из-под листа торчали сломанные пальцы, армейские ботинки. Вонь стояла ужасная, едкая, от неё слезились глаза.

Вернулся к сараю уже бегом. Бросил тачку, бросился к колонке, быстро прикрепил шланг, как учил папа, протянул и накачал воды прямо на землю вокруг и внутри сарая. Кровь, смешиваясь с водой, розовела и впитывалась в землю, оставляя серую пену.

Дружище, конечно, не спала. Вода подобралась к её грязным ногам. Лежала, выпучив глаза, и недовольно мычала. Ничего, потерпит. С наступлением рассвета на Игната напал азарт.

Успеет или нет до того, как мама проснется и обнаружит, что сыны в доме нет?

Он торопливо собрал с влажной земли остатки одежды, кусочки кожи, фаланги пальцев и прочую мелкую чепуху, которую ранее в темноте было не разглядеть. Разлил очиститель, принялся растирать тряпкой.

Стало много пены, от едкого запаха щипало в ноздрях.

Снова залил землю водой из колонки, звеня работающей рукоятью в тишине утра. Растёр тряпкой, избавляясь от пены. Они и сама быстро высыхала и впитывалась.

Конечно, надежды на то, что никто ничего не заметит, было мало. Но сарай хотя бы перестал выглядеть как место побоища.

Под конец Игнат разделся, замотал одежду в тугой узелок и запихнул в щель между дровами. Завтра ночью он со всем этим что-нибудь придумает.

Тачку и остальные вещи отвёз, когда было уже совсем светло. В кладовку вернулся с черного входа, осторожно прислушиваясь – не проснулась ли мама.

Потом снова вышел на улицу, пересёк двор – голый, грязный, возбужденный от азарта, чувствующий себя совершенно и безвозвратно взрослым – и юркнул в кабину летнего душа.

Вода была ледяная, от неё сводило зубы, но Игнат тщательно надраил тело колючей щёткой и стоял несколько минут, смывая грязь, пока не убедился, что чист.

Радость клокотала в горле и где-то в области сердца. Непонятная радость.

Он выскочил из душа и столкнулся с мамой, которая держала в руках синее махровое полотенце.

– Забыл взять, – произнесла мама, глядя Игнату прямо в глаза. – Заворачивайся, пока не заболел. Двоих простуженных нам здесь не нужно.

Непонятно было, как долго она тут стоит и что видела.

Игнат молча взял полотенце и завернулся в него с головой. Радость мгновенно прошла. Он снова ощутил себя ребенком, который ничего не может сделать самостоятельно.

– Пойдём завтракать, – сказала мама и первой отправилась к дому.

Игнат поспевал следом. В голове зрела мысль, вымещающая радость и заполняющая голову страхом.

Мама успела приготовить завтрак, думал он.

Успела проснуться, умыться и приготовить завтрак.

История 4. Память

«Большая проблема – мародёры. К сожалению, даже после истории с нападением пришельцев, после всех наших героических усилий по устранению последствий катастрофы, после печальных поражений и славных побед, остались в обществе гнилые, нечеловечные человеки, если позволите, со столь низкими моральными качествами, что называть их членами общества не повернётся язык! Это выродки, отрыжки прошлого. Они убивают и уводят людей, воруют еду, грабят, разрушают ценности, которые мы возвращали с таким трудом! Я спрашиваю у них: как вам спится-то после того, что вы делаете? И отвечаю: ничего, ублюдки, придёт и ваше время. Мы найдём каждого, если понадобится – в выгребных ямах поймаем – и заставим ответить за то зло, что вы причинили мне и моему народу. Потому что нет в мире хуже зла, чем дурные мысли и люди, которые их носят».

Из ежеквартального обращения Президента, апрель 20… года

В беспокойном сне Игнат забрался в скрипучую кабинку чёртового колеса, пристегнул ремень и стал смотреть, как мир вокруг медленно проваливается куда-то вниз.

Исчезли мама и папа, стоящие за оградкой в окружении многочисленных зевак и прохожих; исчезли полосатые крыши палаток, деревья, птицы, вышки, дома.

Исчезло всё, оставив только голубое небо и девушку, сидящую напротив. Она не пристегнулась, но зато сбросила сандалии, забралась на скамейку с ногами и чесала тонкими пальцами грязные пятки.

– Красиво тут, – сказала девушка, осматриваясь. Тёплый ветер врывался в кабинку, потому что стёкла давно были выбиты, а редкие осколки торчали, как зубы животного. – Вот бы научиться летать, как птицы. Мы бы тогда смогли посмотреть на мир целиком.

– Что значит «целиком»? – спросил Игнат. У него в руках было по хот-догу. Горячие такие, жирные от майонеза и кетчупа, с гигантской лопнувшей сосиской или даже сарделькой. Запах от хот-догов исходил божественный, только слюнки подбирай.

Девушка легко соскочила на пол, прошлёпала босыми ногами, взяла один из хот-догов и вернулась на место. Кабинка покачивалась, и на секунду стало страшно даже вздохнуть, чтобы не разрушить момент удивительно полёта над головами родителей, над птицами, парком развлечений, городом и миром.

– На земле что ты видишь, Игнат? – спросила девушка. – Повезет, если дотянешься взором до горизонта. А на самом деле твой кругозор ограничен, сечёшь, а? Стены, горы, деревья, люди. Они загораживают мир. Да и роста мы не такого, чтобы охватить пространства. А если ты птица, Игнат, то у тебя земля, как на ладони. Вон смотри, каждый уголок видно от края до края. Всё-всё. Не дерево, а лес. Не берег, а море целиком. Не участок дороги, а серпантин на много километров вперед и в стороны. В этом фишка. На мир нужно смотреть целиком, иначе пропустишь что-то важное.

– А если уже пропустил?

– Удачи тогда тебе, Игнат. Запри сарай и забудь обо мне. Я больше ничем не смогу помочь.

Он откусил хот-дог и не почувствовал вкуса. Сладкий запах свежей запеченной булочки резал ноздри, а вот вкуса не было. Будто нахватался ртом воздуха.

Кабинку шатнуло – это девушка снова соскочила с лавочки, подошла, села рядом с Игнатом. Солнечный свет залил железный пол, обнажая ржавые пятна, сигаретные окурки, осколки стекла, лужицы влаги.

– Иногда лучше, когда ничего не вспоминаешь, правда? – спросила девушка и рассмеялась. – Но эту стадию ты уже прошёл. Пора двигаться дальше.

От звука смеха Игнат проснулся и понял, что лежит в своей кровати, укрытый до подбородка тёплым одеялом, вспотевший и дрожащий. Запах ход-дога развеивался медленно, цепляясь за память, и это Игната разозлило. Он вдруг понял, что никакого парка аттракционов на самом деле нет и никогда не было. Родители просто пользовались его беспамятством, обещали всякое, чтобы уговорить ехать в город, притащить в одну из квартирок и устроить засаду на людей. Вот и всё. Радостный ребенок – послушный ребенок. А после того, как паразит нажирался и вырубал Игнату память, можно было спокойно начинать цикл заново…

Он выбрался из кровати и несколько минут разбирал вещи, пытаясь найти хоть какое-то опровержение своим новым воспоминаниям. Разве он не фотографировался на карусели или возле кабинки чёртова колеса? Разве не оставлял надорванные билетики или не выпрашивал у родителей сувениры?

Ничего этого не было. Память услужливо подбросила раздражитель: старую асфальтовую дорогу, где сквозь широкие щели пробивалась густая зелень. По этой дороге они как-то шли с мамой, а по сторонам за крохотными и давно изломанными заборчиками высились заброшенные аттракционы: горки, карусели, вагончики на рельсах, гигантские чашечки на треногах, старые вывески вроде «Безумное чаепитие», «Чудо-заплыв», «Полёт с препятствиями!»

Зачем мама привела его туда? Что хотела показать?

Он остановился посреди детской, злясь ещё больше, отчаянно желая вспомнить что-то такое, что успокоило бы его. Впервые, кажется, пожалел, что не потерял память после активной фазы. Намного лучше было бы ни о чём сейчас не думать, а заниматься чтением, правописанием, рисованием и мечтать о парке, хот-догах и картошке фри.

Проклятые воспоминания лишили его единственного сладкого предвкушения счастья.

За окном тарахтел мотор и играла музыка. Что-то из папиного, из старого.

«У Светки Соколовой день рожденья, ей сегодня двадцать ле-ет…»

Игнат выглянул, увидел папину спину в пропотевшей между лопаток рубашке. Папа менял колесо. Неделю назад Игнат бы выскочил без промедлений, обнял бы папу, прижал к себе, радостный от того, что папа вернулся, живой и невредимый. Но сейчас хотелось остаться в комнате или даже вернуться в кровать. Вдобавок, всё ещё болезненно гудели мышцы спины, рук, ног после копания прошлой ночью – даже мама вчера заметила, что Игнат переутомлен и предложила ему идти спать пораньше.

Или не заметила – а знала конкретную причину…

Папа выпрямился, развернулся и, увидев в окне Игната, помахал рукой. Теперь не отвертеться. Игнат помахал в ответ и поплёлся из комнаты на первый этаж.

Из кухни вкусно пахло выпечкой, но к маме Игнат заходить не стал, сразу вышел на крыльцо, сел на ступеньках и какое-то время наблюдал, как папа возится с непослушными болтами. Одна песенка сменилась другой, и Игнату подумалось, что папа, наверное, несчастный человек, раз много лет слушает одни и те же песни. Ведь только несчастные люди настолько замкнуты в себе, что не желают ничего нового. Например, найти в Питере диск с другой музыкой.

Когда папа закончил и неторопливо подошел к колонке, вытирая грязные руки тряпкой, Игнат спросил:

– Ты давно приехал?

– Перед рассветом. Странно, что ты не слышал. Ты ведь всегда слышишь.

Игнат пожал плечами. В эту ночь он был пленником кошмаров и воспоминаний.

Со скрипом заработала колонка, папа подставил под струю воды лицо, шею, умыл руки. Потом стащил через голову рубашку и обмыл вспотевшую раскрасневшуюся спину. Оглянулся на Игната, сказал, фыркая от воды:

– Нам надо кое-куда съездить.

– Что? – не сообразил Игнат.

– По делам поедем. Это ненадолго. Час туда, час обратно.

– Зачем?

Папа фыркнул снова, но уже не от воды. Выпрямился, держа в руках влажную рубашку. Белые шрамы на папином животе и груди выделялись сейчас особенно ярко.

– Когда я предлагаю кое-куда съездить, нужно спрашивать не «зачем», а «может, что-нибудь ещё, папа»? – сказал он. – Дуй одеваться. Сапоги прихвати. У тебя пять минут, и жду в машине.

Игнат неуверенно поднялся и вернулся в дом. Из кухни показалась и тут же исчезла мама.

– Мам, ты знаешь, куда мы с папой едем? – спросил Игнат.

– Нет, малыш. Но если папа говорит, то надо делать. – Голос у мамы был как будто испуганный.

В животе болезненно заурчало от подступившего страха. Они всё знают, ну конечно. Мама рассказала папе с утра, и он… что? Отвезет его куда подальше и там и оставит? Выпорет? Прочитает нотации? Зачем нужно куда-то ехать, чтобы наказать провинившегося сына?

– А если я не хочу никуда ехать? – он постарался, чтобы голос не дрожал. – У меня живот болит вообще-то.

– Вернешься, дам таблетки, – пообещала мама, громыхнув кастрюлей. – Папа как раз привёз немного.

Ну, хотя бы вернутся.

Он поднялся в детскую, чувствуя, как ноги делаются ватными. Огляделся, будто в последний раз. Не убрал солдатиков, и они теперь валяются, ненужные, возле ящика для игрушек. Рассыпанные карандаши на столе. У кровати на тумбочке лежит книга про волшебника Изумрудного города. Дочитать бы… Нехотя натянул шорты и лёгкую футболку без рукавов. Взял осенние сапоги из шкафа. Спустился.

Папа курил в салоне, опустив окно. Приглушенной музыки почти не было слышно. Заведенный автомобиль тихо урчал. Едва Игнат сел на пассажирское, автомобиль тронулся.

Слегка покачивало. Игнат смотрел вправо, на деревья, рыжую от жухлой травы обочину, на колею, наполненную грязью и водой. Потом смотрел на заброшенные домики, и на один дом с покосившейся крышей – тот самый.

Папа всё знал, без сомнения.

«Девчонка, девчоночка, темные ночи…»

Папа принялся подпевать, выстукивая большими пальцами ритм по пластиковой поверхности руля. Так ехали долго. Одна песня сменялась другой, папа то пел, то молчал, то курил. Дорога стала асфальтовой, потом снова рассыпалась и разломалась, заросла травой, обратилась в прыгающую колею. Кругом обступил лес, заехали на узкую просеку, где деревья стояли так плотно, что стало темно и прохладно. В какой-то момент автомобиль остановился, папа заглушил мотор и молча вышел из пропахнувшего сигаретным дымом салона.

Игнат вышел следом, опасливо оглядываясь. Сосны и ели. Под ногами – мох и влага, а где-то неподалеку журчала вода. Переобулся в сапоги.

Из багажника папа достал двустволку, проверил патроны. Игнату протянул свой охотничий нож.

– Это что?

– Бери, бери, пригодится.

Нож был тяжелый, в руке держался кое-как, непривычно. Широкое лезвие поймало луч солнца.

– Мы на охоту приехали?

Папа не ответил, направился по одному ему видной тропинке куда-то за деревья. Игнат поспешил следом.

Почему-то подумалось, что сейчас папа отведет его в глухую чащу, развернется и выстрелит в лицо. Вот так, без долгих разговоров и нравоучений. Был сын – и не станет сына. К чему им зараженный пацан, который убивает других людей просто так? Оставит тело в овражке, на радость диким животным и червям. Вернется и найдёт себе нового ребенка. Например, девушку из сарая.

(А, может, уже давно нашёл?)

Но папа, конечно же, не развернулся и не выстрелил. Шли долго, Игнат успел наиграться ножом и устать. В левый сапог набралось воды, теперь хлюпало. Вдобавок спасу не было от комаров, которые облепили голые ноги и руки, жужжали вокруг головы, только успевай отмахиваться. И почему папа не предупредил про лес?

Наконец, стало светлее, деревья расступились. Небо снова стояло хмурое, в облаках. За лесом было поле, заросшее травой едва ли не по пояс, а за полем шевелился на ветру рогоз и крякали утки.

– Нам туда, – бросил папа. – Теперь без суеты, идём тихо. Пару уток надо забрать с собой. Это хорошее место, прикормленное, без добычи не уйдём.

Они пересекли поле по диагонали, неторопливо. Ближе к зарослям рогоза папа пригнулся и поглядывал на небо, где то и дело мелькали дикие утки.

Игнат тоже пригнулся. Старался не шуметь, хотя очень хотелось пришлепнуть ладонью очередного комара.

В заросли зашли незаметно. Вот было поле – а вот уже вокруг толстые сухие стебли, которые скребут по коже, трутся друг о дружку с сухим трескучим звуком. Коричневые плоды, похожие на сигары, шевелились над головой, следуя указаниям ветра.

– Я стреляю, – шепнул папа. – А ты следишь, куда упадет утка, потом идешь и приносишь. Всё ясно?

– Как собака, – кивнул Игнат.

– Откуда ты это знаешь?

– Услышал где-то. Или прочитал.

Папа пару секунд разглядывал Игната, потом отвернулся, выставил перед собой ствол ружья и стал ждать. Ждал, к слову, недолго и в какой-то момент оглушительно выстрелил. Это был инородный, чужой и пугающий звук. Он оглушил на секунду и выбил из колеи. У Игната закружилась голова, но всё же он вглядывался в небо, увидел сбитую утку, которая дёрнулась и закружилась в смертельном танце с ветром, падая куда-то в заросли рогоза. И как её теперь найти?

– Иди, пацан, – холодно сказал папа, опуская ружьё. – Теперь твоя работа.

Разве он мог отказаться?

Игнат пошел, раздвигая узкие длинные стволы, чувствуя, как липнет к губам и лбу влажная паутина. Под ногами всё ещё хлюпало, комар жужжал возле уха. Он брел, ни на что не ориентируясь и в какой-то момент даже решил, что заблудился навсегда, но вынырнул вдруг из рогоза на поляну и увидел среди травы утиную тушку с нелепо вывернутой головой и задранными кверху оранжевыми лапами. Утка всё ещё была жива, слабо трепыхалась.

– Теперь отрежь ей голову, – сказал из-за спины папа, заставив вздрогнуть от неожиданности.

Он всё это время неслышно шел сзади.

– Это обязательно?

– А ты как думаешь?

Папа вышел на поляну, криво улыбаясь. Он выглядел уставшим, под глазами набухли тёмные мешки, а верхняя губа потрескалась. На небритом лице скопились капли влаги. Запустив руку в карман, вытащил рваную полоску скотча и небрежно бросил её к Игнатовым ногам.

Сразу всё стало ясно.

– Ты ведь уже умеешь убивать, да, пацан? Что тебе стоит перерезать горло птице или человеку. Считаешь себя взрослым и повидавшим виды. Справедливым. Только это не так, пацан.

– Пап… – Он не хотел оправдываться, но слова вылетели сами собой. – Это были люди, которых ты отпустил. Они вернулись, чтобы нас убить. Мне пришлось убить их в ответ.

– Отличное оправдание в наше время. Людей убивают, чтобы защититься. Каждого можно обозвать мародером или иным преступником, а потом пустить пулю в лоб. Ну, или заманить в сарай и дать полакомиться дурными мыслями своей подружке, так ведь?

– Она мне не подружка. И я никого не заманивал…

– Не лги, пацан. Ты очень плохо врёшь, у тебя опыта нет. Ты хочешь, чтобы мы умерли? Я, мама, ты заодно? Твоя новая стадия… Когда она началась? Когда ты перестал забывать?

Игнат помотал головой. Он пытался сдерживать папин взгляд, но не получалось. Посмотрел в сторону, на дёргающуюся в конвульсиях раненую утку, на коричневые сигары рогоза, качающиеся под натиском ветра.

– Твои мысли стали дурными, сынок, – произнес папа. – Расскажи мне, пока есть возможность. Я могу тебя спасти.

– И многих ты так спас? – огрызнулся Игнат.

Папа вздохнул.

– Хотел, чтобы многих, на самом деле. Но получилось так, как получилось.

– Тогда в чём смысл обещать мне то, чего не можешь сделать?

– Чтобы была надежда. Мир сейчас такой, что в первую очередь нужна надежда, а затем всё остальное.

– И той девушке в сарае ты тоже даешь надежду? – Игнат тяжело вздохнул. Не хотел, но как будто всхлипнул. Сжал нож крепче в руке. Конечно, он не набросится на папу и ничего такого не сделает. Но нож придал немного уверенности. – Или, например, когда вы мне каждый раз обещаете парк развлечений. Это такая детская мечта, где всё есть. Аттракционы, хот-доги, картошка фри, сладкая вата, воздушные шарики. Я люблю парк, мечтаю о нём и поэтому готов ехать с вами в город. А это же обман, папа. Всё давно разрушено. Нет никаких парков и мороженного на палочке. Вы просто манипулируете. Надежды нет.

– Ещё что-нибудь? – спросил папа. Он смотрел, не мигая. Напряженный.

– Я вспомнил, что ты меня наказывал. Ставил в угол, заставлял учить молитвы свои дурацкие. А они мне не нужны. Я же не такой, как вы. Я паразит. Тебе меня не вылечить никогда.

Теперь уже всхлипнул на самом деле. В горле царапнуло болью.

– Еще. Что ты еще вспомнил, расскажи, – потребовал папа. Он сжимал ружье так, что побелели костяшки пальцев.

– Я помню, как эта тварь залезла мне в горло. – Из глаз полились слёзы. – Помню, как ты ругался на меня за то, что хожу ночью к теплицам. Ругался вместо того, чтобы пожалеть! Ты всегда ругаешься!

– Я тебя спас, – отчеканил папа. – Разве это не важнее?

– А зачем? Зачем спасал-то? Чтобы вы могли играться в родителей, как с куклой? Ничего не помню, никак ни на что не реагирую – идеальный ребенок, да? Как будто ваш персональный раб.

Папа оказался рядом, ударил ладонью по губам. Голова дёрнулась, перед глазами на миг потемнело. Игнат почувствовал боль, солёный привкус на губах. Пробормотал:

– Ну да, ничего другого я и не ожидал.

– Ты дурак, пацан. Из-за тебя нам придётся оставить дом. Бежать.

– Они же всё равно вернулись. Как ты не понимаешь? Вернулись к вам! А я спас!

Папа покачал головой, отрицая всё, не желая больше разговаривать. Переломил ружьё и неторопливо, задумчиво вставил патрон.

– Становись на колени, помолись за здоровье и счастье всех нас, пока не поздно, – сказал он.

– Что? – Игнат едва не закричал от вспыхнувшей злости. – Папа, что ты такое говоришь? Я делаю за тебя работу, а ты… ты!

– Есть две вещи, которые вышибают из головы дурные мысли. Это моя триединая молитва и ружьё. Что выбираешь, сынок?

Ствол ружья упёрся ему в подбородок. Папа разглядывал сына тяжёлым взглядом. Игнат осёкся, подыскивая слова, внезапно застрявшие в горле.

– Ты же сказал, что не убьешь, – наконец выдавил он.

– Верно. Я сюда тебя перевоспитать привез, а не убивать. Но что мне мешает?

– Была бы твоя воля, – пробормотал Игнат едва слышно, – ты бы бросил меня тогда в капусте. Свернул бы шею, и бросил.

– Думай так, если тебе нравится. Но всё же встань на колени, помолись за здоровье и счастье всех нас. Очисти мысли. Я даю тебе еще один шанс остаться человеком.

Игнат хотел спросить: а то что? Но промолчал. Медленно опустился на одно колено и, крепче сжав нож в кулаке, закрыл глаза.

Где-то в зарослях рогоза крякали утки. Теплый ветер шевелил волосы.

– Начинай. Отче наш и всё такое прочее, – велел папа.

– Отче наш, сущий на небесах… – пробормотал Игнат и незаметно для самого себя произнес одну молитву, потом следующую, затем третью, про Президента и светлое око.

И мысли его очистились от дурноты и скверны.

И мир перестал быть злобным.

И он снова захотел жить.

Игнат открыл глаза, разрушая иллюзию слов. Папа сидел на корточках и засовывал подбитую утку в вещмешок.

– Стало лучше?

Игнат кивнул. Он понял, что умеет обманывать.

Может быть, для обычных людей молитвы работали, но для него – нет. Теперь уже нет.

– Держи. – Папа порылся в карманах, выудил и бросил к ногам Игната круглый скотч. – Заклей себе рот.

– Зачем? Ведь я же…

– Заклей рот, – повторил папа. Он вскинул ружье, выпрямился и вдруг выстрелил сразу с двух стволов. Грохот выстрелов безжалостно разрушил природную тишину. – Помогает очиститься.

Игнат повиновался. Злость снова сменилась страхом.

Чтобы наклеить скотч, пришлось старательно вытереть разбитые губы. Во рту пульсировала боль.

Папа ушёл в заросли и вернулся с еще одной уткой. На ходу запихнул её в вещмешок, оставляя на траве и одежде капли крови. Забрал у Игната нож. Щурясь, осмотрел окрестности с высоты своего роста. Рогоз доходил ему до плеч.

Обратно шли молча. Игнат шумно дышал носом, с каждым шагом сдерживая нарастающее желание сорвать скотч и убежать. Но он не мог сопротивляться отцу. Не сейчас.

– Знаешь, что нужно вынести из этой поездки? – спросил папа, когда выбрались на поляну к автомобилю. Воздух здесь был чище, чем среди рогоза, дышалось легче. – Что ты еще слишком маленький, чтобы самостоятельно принимать сложные решения. Один твой неосторожный поступок похоронил наши мечты на нормальную жизнь. Я не могу нанять охрану из города, потому что люди увидят тебя. Не могу обеспечить защитой нашу семью, хоть и являюсь доверенным лицом Президента. Потому что люди увидят тебя. Всё из-за тебя, пацан. Дело не в том, что ты зараженный. Не в том, что тебя никто не слушает. А в том, что ты не можешь просчитать последствия. Теперь, возможно, мы все умрём.

От папиного спокойного и ровного голоса Игнату сделалось тошно. Он забрался в душный салон, отвернулся к окну и за всё время поездки ни разу не посмотрел на отца.

* * *

Сразу после обеда начались суетливые сборы.

Мама, пряча взгляд, упаковывала коробки с самым необходимым, а папа загружал ими автомобиль. Игнату вручили его детский рюкзачок с изображением супергероев и велели взять из детской что захочет.

Игнат же растерянно застыл среди комнаты и не понимал, с чего начать.

До этого момента он не верил, что папа говорит серьёзно. Да ладно, никуда они не поедут, это так, запугивание и преувеличение. Ну, снимет скотч сегодня-завтра, помирится, жизнь пойдёт своим чередом. Может, они уже сто раз вот так ругались и мирились, кто знает?

Но оказалось, что привычный уклад жизни вот-вот развалится.

(Куда вообще бежать? Где спрятаться?)

Как же Бельчонок, который крутится у ног и поскуливает? Дядя Женя? Дружище? Как же привычные теплицы, сараи, книги, огород, капуста в подвале, варёный картофель, стопки дров, колонка, летний душ, деревянный туалет, генераторы и бочки солярки, огород, чистописание?

С улицы донесся гул мотора. Папа что-то торопливо и громко говорил. Игнат потрепал Бельчонка между ушей, успокаиваясь, стал набивать рюкзачок книжками, солдатиками. Распаковал дротики, уложил в боковой кармашек. Сверху накидал тетради, фломастеры, а потом закончилось место. Оказывается, так много хочется взять.

Он вышел во двор в тот момент, когда папа укладывал в багажник старый чемодан жёлтого цвета – последнюю вещь, которая туда влезла, да и то с трудом. Мама топталась у автомобиля, тревожно расчесывала пальцами щеку. Глаза её бегали по двору, словно надеялись зацепиться за что-то, что нужно было взять с собой, не забыть.

Папа увидел Игната, сказал:

– Рюкзак положишь на колени. И за щенком своим приглядывай. Если выскочит из машины по дороге – его проблемы.

В горле кольнуло, будто паразит надумал вспомнить о себе.

– Через месяц вернемся, – пробормотала мама, убеждая, кажется, саму себя. – Всё уляжется, и вернёмся. Никто тут жить не будет, незачем. Разворуют хозяйство, но это не беда. Главное, живы останемся. Может, Глеб в правительство запросит наряд на зачистку от мародёров. А? Обратишься? Чего тебе стоит?

Папа поморщился, отворил заднюю дверцу автомобиля, помог маме сесть. Посмотрел на Игната так, что внезапно стало стыдно за свой дурацкий поступок, из-за которого теперь столько всего ломается.

– Девчонку здесь оставим, – добавил папа. – Люди подумают, что это она виновата и, может быть, отстанут, не будут искать нас.

– Зачем вы её вообще привезли?

– Подарок твоего дяди, – подумав, произнес папа. – Совсем крыша у человека поехала в городе. Не понимаю я его… Ну, чего замер? Садись в машину.

Игнат повиновался. Бельчонок в руках извивался и всё норовил лизнуть в нос. Язык у него оказался тёплый и влажный. Щенок беспокоился, о чём-то подозревал.

В салоне всё ещё было душно, но хотя бы музыка не играла. Папа, облокотившись о дверцу, докуривал сигарету, смотрел то на дом, то на двор. Ему тоже было тяжело покидать обжитое за многие годы. Интересно, знал ли он вообще, куда отправляется? Есть ли конечная точка путешествия у их семьи?

Едва Игнат сел, Бельчонок улегся на коленях, виляя хвостом. Мама, сидящая сбоку, прошептала:

– Дай-ка… – потянула за край скотча и содрала его. Вышло не очень аккуратно, из ран на губах тут же пошла кровь. – Ты извини папу, если что. Он заботится о нас как может.

– Это ведь ты ему рассказала? – Игнат растёр кровь ладонью. – Ты увидела меня вчера утром и всё ему рассказала. Это из-за тебя мы уезжаем.

Мама посмотрела тяжело, будто хотела сказать что-то плохое. От мамы сильнее прежнего пахло лекарствами.

– И парка с аттракционами никакого нет, – добавил Игнат, силясь сделать ей больнее, потому что хотел, а ещё потому, что разорванные губы кровоточили. Это была и её вина тоже. – Вы меня обманываете много лет. Тоже мне, родители. Я, можно сказать, нас всех спас.

– Ты герой, малыш. – пробормотала мама. – Но ничего не знаешь об этом мире и о том, что происходит. Я показала тебе только один альбом. А их знаешь сколько накопилось? Десятки. У меня в голове. Фотография за фотографией. История за историей. Мир так сильно изменился, что если к тебе вернётся память, ты ничего не поймёшь и не примешь. Тебе не хватит силы в это пов…

Она не договорила, потому что боковое стекло позади мамы вдруг лопнуло сотнями сверкающих осколков, а салон машины дёрнулся и наполнился оглушающим грохотом. Мама вздрогнула, выпучила глаза и упала лицом на Бельчонка. Игнат увидел, что затылок у мамы весь в крови, волосы спутались, а между ними образовалась глубокая неровная вмятина. Осколки осыпали ему колени, в салон ворвался жаркий летний ветер.

В этот же момент оглушительно взвыла сирена и голос, усиленный динамиками, монотонно заговорил:

– Внимание! Лучше сдавайтесь! Жертв не будет, если вы сдадитесь! Внимание!..

Что-то громыхнуло снова, гулкий металлический звон на секунду оглушил. Щеку Игната обожгло, а левое ухо наполнилось звенящей острой болью.

Мир вдруг убыстрился. Папа куда-то пропал, автомобиль качнуло, дверца со стороны Игната распахнулась – и он вывалился в пыль, крича от боли, зажимая ладонью болящее ухо.

Его схватили за шиворот – папа! Потащили куда-то вбок и в сторону. Мимо промчался Бельчонок, испуганно повизгивая.

Громыхнуло. Земля вокруг вспучилась. За спиной выругался папа.

Из-за сараев выскакивали силуэты в камуфляжной форме. Кто из них мужчины, кто женщины – не разобрать. С оружием. Стреляли. В Игната и папу.

Звуки выстрелов оглушили снова. Игнат взвизгнул, как щенок, засучил ногами, а папа уже втащил за поленницу, схватил крепко за плечи, встряхнул:

– Живо в лес, пацан! – закричал он срывающимся голосом. – Беги и не оглядывайся. Беги сколько сможешь. Подальше отсюда, понял?

Пули стучали по дереву, будто кто-то вбивал гвозди в поленницу с той стороны. Игнат заметил, как трясутся у папы руки.

– Как я побегу… – пробормотал он. – Как я…

– Не оглядывайся! – папа развернул его и влепил подзатыльник, придавая ускорение.

Игнат побежал. По земляной тропинке, мимо сарая, колонки, зацепился ногой за скрученный шланг, едва не упал. Сзади стреляли, кричали.

– Налево обходи!

– Прикрой! Прикрой!

– Не дай высунуться!

– За мальчишкой дуйте! Не дайте уйти!

Сирена оглушала. Металлический голос давил на сознание.

– Внимание! Не сопротивляйтесь! Это для вашего же блага!

В горле обжигающе клокотало. Игнат бросился к теплицам, обернулся – увидел двух человек во дворе у дома, прячущихся за автомобилем. Еще один стоял на крыльце и, опершись локтями о перила, обстреливал кладку, за которой скрючился отец.

Потом Игнат нырнул за теплицы и уже ничего не видел, кроме трепещущей жаркой плёнки, которая была натянута на рейки.

Лес начинался метрах в пятидесяти, почти сразу за забором, это если бежать напрямую, каким-то образом перебраться через колючку и ров, вырытый папой. А если обогнуть по тайной тропке, то выходит метров сто, не меньше.

Глупая затея. Его подстрелят на открытой местности, как утку.

Но что тогда делать?

Выстрелы на мгновение стихли, и Игнат, застывший скрюченный за теплицей, расслышал, как кто-то приближается слева. Тяжелые сапоги топтали сухую землю.

Он юркнул вправо, под плёнку, прополз внутрь и зарылся в густые огуречные заросли. Огурцами в этом году папа гордился. Лето выдалось жаркое, но с дождями, а еще дядя Женя привёз удобрения. Огурцы разрослись, жадно обхватывая приготовленные для них столбики и натянутую между ними горизонтальное проволоку. Мама каждый день готовила овощной салат, а огурцов меньше не становилось…

Игнат замер, уткнувшись затылком в землю. С утра здесь поливали, запах влажной земли стоял густой, насыщенный, а одежда на спине почти сразу промокла.

За плёнкой появился пригнувшийся силуэт. Человек прошел вдоль теплицы, шевельнул рукой огуречные листья на входе. Сквозь листья Игнат увидел мужское небритое лицо, тёмные провалы глаз, капли пота, собравшиеся на морщинистом лбу. Мужчина осмотрел заросли, водя дулом автомата справа-налево, потом направился к следующей теплице.

Кто-то выстрелил несколько раз. Наверняка около дома. Закричали:

– А, чёрт! Чёрт! А-а-а-а!

Крик резко оборвался, а следом раздались выстрелы очередями.

– Все сюда! Он в доме! Этот пидор в доме! У него топор!

Игнат, услышав злобные вопли, улыбнулся. Папа просто так не сдастся, это хорошо.

Надо бы ему помочь. Но как?

Дружище.

Это слово первым всплыло в голове, и вокруг него мгновенно сформировалась спасительная идея.

Один раз сработало, так почему бы не сработать во второй?

– Внимание! Лучше не сопротивляйтесь! Не будет жертв!..

Он выполз из теплицы с обратной стороны, осторожно огляделся. Поблизости никого не было. Около дома грохотали выстрелы. Автомобиль одиноко стоял перед крыльцом, покосившийся, с выбитыми задними стеклами. Подстреленный зверь.

Мама наверняка мертва. Игнат отогнал эту мысль, не хотел возвращаться к ней сейчас. Сосредоточился на сарае, в котором сидела Дружище. Пополз мимо упругих кочанов капусты, через утоптанную тропинку – за поленницей, где недавно укрылся с папой – поднялся и бросился наискосок к сараю.

Выстрелы не утихали. Что-то больно впилось в правую ногу под коленкой, и боль эта скакнула выше, расплескалась по всему телу и вырвалась криком из пересохшего рта. Игнат запнулся, упал.

– Я его вижу!

– Пацан здесь!

– Завалите папашу уже наконец, а мы возьмем пацана, не убежит!

С крыльца дома торопливо спускались двое в камуфляже и с оружием. Минута – и они будут рядом. Тогда всё, тогда конец.

Сам виноват, идиот.

Игнат поднялся и поскакал на одной ноге к сараю. Казалось, от каждого прыжка расплескивается внутри головы яркий коктейль из боли, отчаяния и страха.

(Быстрее!)

(Не догонят!)

(Только бы не…)

Толкнул плечом дверь, ввалился в прохладный полумрак. Дружище стояла на коленях в дальнем углу, крепко примотанная веревками к вертикальному столбу, с заклеенным ртом, тараща глаза.

Он слышал гулкий топот. Упал в прыжке, подполз. Дружище мычала, смотря ему за спину. А за спиной в сарай входили люди. Затараторил, едва сдерживаясь:

– Помоги. Пожалуйста. Пожалуйста, еще раз. Я всё сделаю, милая моя, добрая, любимая дружище. Всё сделаю, что скажешь! Развяжу сразу же! Освобожу! Отпущу!

– Ну-ка не двигаться, нахер!

– Руки покажи, пацан! Покажи руки!

Он не обернулся, конечно же, а рванулся вперед и грубо содрал скотч со рта Дружище. У неё тоже были окровавленные губы. Как хорошо, мило и радостно.

Игнат уткнулся лицом в землю, обхватив голову руками, крича от боли в ноге и в ухе.

– Что за… – заорали из-за спины. – Зараженный в активной фазе! Блядь! Бежим! Почему никто не…

Было уже поздно. Сарай стремительно наполнился дурными словами, клокотавшими в горле Дружище.

Игнат слышал их, чувствовал мощь, ломающую невидимые преграды в мозгах людей.

Закодированная информация, проникающая через уши, разрушала иммунную систему защиты сознания, перекодировала под себя, подчиняя и вытаскивая то, что было нужно личинке пришельца.

– Г…господи… – слабый мужской голос дрожал. – Да освятится имя твоё… Я не могу… Г…господи…

Ему вторили:

– Сопротивляйся, Олежа, ты умеешь… Я… Где… Надо…

Дурные слова ломали их волю.

– Ваня, Ваня, давай я выстрелю тебе в голову, Ваня.

– Девочка, хочешь мы возьмем тебя с собой в лагерь?

– Ваня, Ваня, Ваня. Милый мой Ваня.

Громыхнул выстрел и что-то тяжело упало на землю. Голос мужчины перешел на частое и беспрерывное бормотание:

– Ваняваняваняваняваня…

Но и он сорвался в тихие всхлипы, а потом и вовсе затих.

Игнат осторожно поднял голову и посмотрел на Дружище. Глаза метались под прикрытыми веками, а рот был открыт так сильно, что вздулись вены на шее. Пришелец ел.

Сзади у входа в сарай лежало два трупа. Кажется, тому, кто выстрелил себе в голову, повезло больше.

Издалека с улицы доносились крики:

– Олежа, пацан где? Поймали пацана?

Надо было торопиться.

Около минуты он возился с веревками, ломая ногти. Когда развязал последний узел, Дружище открыла глаза и посмотрела на Игната сытым взглядом.

– Он хочет еще пожрать. Пойдём?

Окровавленные трупы больше не пугали. После всего, что случилось позавчерашней ночью… Игнат перепрыгнул через безголовое тело, тяжело опираясь на здоровую ногу, выглянул из сарая.

– Не надо бояться. Я справлюсь. – Дружище вышла на улицу, щурясь от яркого солнца.

Кожа её – вернее те участки, которые не были покрыты высохшей коркой крови – оказались неестественно белыми. Сквозь драное платьишко проглядывали овалы грудей и треугольник трусиков. Игнат поспешно отвёл взгляд.

Она зашагала по тропинке в сторону дома, по дороге разминаясь, как перед физической тренировкой: качнулась вправо, влево, вытягивая руки, старательно покрутила головой.

На крыльце появился мужчина с автоматом наперевес. Со стороны гаража бежали двое.

– Что, блядь? Что это такое?

– Она паразит! Заражённая!

Раздались первые выстрелы, но в этот момент Дружище остановилась, открыла рот и начала говорить.

Она атаковала стремительно. Игнат даже не подозревал, что паразиты на такое способны.

Бегущие люди упали лицом в пыль, роняя автоматы. Ни дать, ни взять – внезапно сломавшиеся игрушечные солдатики. Они корчились, били головами по земле, кричали от боли.

Мужчина на крыльце опустился на колени, воздел руки к небу, потрясая оружием. Закричал во всё горло строчку из второй молитвы:

– К тебе взываю, тишина, свет, нирвана…

Голос его сломался тоже, автомат выпал. Мужчина завалился вперед и проехался лицом по ступенькам, продолжая кричать обрывки неработающей молитвы. Голос его перешёл в хрип и кашель.

Сирена смолкла на самом высоком, самом раздражающем звуке. Голос оборвался, и внезапно стало так оглушительно тихо, что Игнат невольно потянулся к ушам, пощупать: не пропали?

Дружище стояла во дворе, как сошедший с небес окровавленный бог, или как дьявол, выбравшийся из преисподней, – не всё ли равно, перед кем падать на колени, правда? – и наполняла воздух невидимыми, но опасными словами.

Люди корчились и умирали. Тот, на крыльце, смотался в клубок: ломались кости, трещала одежда, брызгала кровь. Ноги выворачивались в стороны, руки сминались и будто обнимали бьющееся в судорогах тело.

От сарая с дровами отделился силуэт, сделал два шага, рухнул на колени. Голова его звонко лопнула, разбрасывая ошметки мозгов.

И тут Игнат увидел папу. Он показался в дверях дома, пошатываясь вышел на свет. Одной рукой папа прижимал к груди Бельчонка, во второй был зажат топор с окровавленным лезвием. Папа защищался, папа не собирался просто так пускать врага на свою территорию. Но он мог справиться с людьми, а не с пришельцами.

– Не надо его, – закричал Игнат. – Не надо, это же папа!

Он побежал через двор, отгоняя боль в ноге.

– Остановись! Папу не надо!

Но Дружище его не слышала. Её глаза были закрыты, рот распахнут, вены на висках и на шее вздулись. Дурные слова метались по двору стаей голодной мошкары, искали жертву.

– Перестань! Пожалуйста! Перестань, дружище моя, не надо! – Игнат понял, что плачет. Он налетел на девушку, сбил её с ног и принялся хлестать по лицу, трясти. – Стой! Стой! Только не папу!

Папа словно оступился и упал на колено. Топор с грохотом вывалился из его руки. Голова Бельчонка болталась из стороны в сторону. Щенок был мёртв, из пасти вывалился язык. Папа берёг его даже мертвого…

Игнат, сидя на Дружище, вытянулся в струнку, поймав папин взгляд. Было в этом взгляде что-то безумное, страшное.

– Мы тебя ни за что не отдадим, – сказал папа, расчесывая левую щеку скрюченными пальцами. Ногти оставляли тонкие кровавые царапины. – Если и было что-то ужасное в моих мыслях, то только это. Но я понял. Ни за какие деньги. Ни за какие уговоры. Ты свободный человек, пацан. Беги отсюда вместе с подругой. Она не подарок, она тоже имеет право на жизнь. Беги, не оглядываясь.

Из горла его толчками выплеснулась тёмная кровь. Папа упал на бок, ударившись головой о деревянные перила, и больше не двигался. Щенок упал рядом. Два родных создания.

Игнат застыл, не в силах унять дрожь, распространившуюся по всему телу. Под ним корчилась Дружище, сделавшаяся вдруг как будто маленькой, какой-то костлявой и неживой.

Он вспомнил, как несколько лет назад папа привёз откуда-то рыбу. Она была огромной, больше Игната. Папа вытащил её из багажника и бросил на землю у кухонного стола. Чешуйчатый бок рыбины сверкал на солнце, глаз смотрел в невидимую точку, рот судорожно открывался и закрывался, втягивая смертоносный воздух. Рыбина вяло извивалась, но время от времени, будто на что-то надеясь, начинала дёргаться и бить хвостом о землю. Папа объяснил, что это были предсмертные судороги. Игнат же сидел перед ней на корточках и с любопытством ждал, когда рыба умрёт окончательно. Ему хотелось уловить тот миг между жизнью и смертью. Но рыба всё не умирала, хотя её движения становились более медленными, а рот уже почти не открывался. Тогда Игнат, повинуясь какому-то внутреннему детскому задору, забрался на нее, сел, будто на лошадь. Положив руки на влажную тёплую чешую, радостно засмеялся, закричал: «Н-но! Пошла! Быстрее!». Умирающая рыба шевельнулась, ударила хвостом несколько раз и затихла. Он чувствовал, как большое холодное тело становится неживым.

Так и сейчас. Дружище будто умирала. А, может быть, давно была мертва.

Почему бы всем зараженным не быть мертвецами? Как в фильмах ужасов, а?

Игнат закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Сполз с дрожащего детского тела и лег рядом, свернувшись в клубок. Сил на то, чтобы двигаться, не оставалось.

А если он тоже мертвый? Родители много лет жили с мертвецом. Такое ведь бывает.

Нащупал пальцами дырку от пули в ноге. Надавил, пытаясь вызвать боль. Боли больше не было, да и кровь не шла, хотя должна была. Вот, значит, как…

– Что с нами не так? – спросил он у Дружище.

Вот только теперь наступила настоящая тишина, мёртвая, как всё вокруг. Игнат почувствовал, что девушка шевельнулась. Она приходила в себя. Интересно, насытился ли паразит? Отправит ли дружище в сон или заставит искать новых жертв?

– Мы мертвы и они мертвы, всё в порядке. – Сказала девушка. – Нам повезло, что это мародеры, а не военные. Те мгновенно беруши вставляют и стреляют на поражение. А эти думали, что зона чистая, зараженных нет, вот и расслабились. Классно я их, да?

Она поднялась, отряхивая пыль с грязного изодранного платья. Игнат поднялся тоже, хотя минуту назад думал, что уже ни за что не встанет с жаркой земли.

При дневном свете, наконец, смог разглядеть свою дружище как следует. Кажется, она была старше, чем казалось. Лет пятнадцать или шестнадцать. Курносый нос, большие почти круглые глаза, а сквозь корку грязи и крови проступают веснушки. Волосы торчали клочьями, под подбородком расцвела свежая глубокая царапина. Дружище потёрла нос, оглядываясь. Спросила:

– У вас помыться где-то можно?

Вопрос прозвучал столь буднично, что Игнат растерялся. А как же куча трупов вокруг, как же мёртвые родители, бегство, перестрелка? С этим же что-то надо делать, переварить мысленно и эмоционально.

– У меня родители умерли вообще-то, – пробормотал он.

– И что? – шевельнула плечом дружище. – Из-за этого грязной ходить, что ли? Я сто лет не мылась, у меня вши на голове хороводы водят.

Что ей на это ответить? Игнат сказал:

– Вон там на улице есть душ. Или в доме, но без включенного генератора пойдёт только холодная вода.

Дружище потянулась, обнажая полоску живота. В пупке у нее блеснуло колечко пирсинга.

– А, может, включишь генератор? Ты мне как бы должен, я тебе жизнь спасла. Посуетись немного ради подружки, а?

Проще было согласиться. Он кивнул, побрёл в обход дома к спуску в подвал, где стоял генератор. Но сначала заглянул в автомобиль. Мама ожидаемо так и лежала на заднем сиденье, лицом вниз. Кровь из раны на затылке уже не шла, смятые волосы были окрашены в тёмно-красное, а тонкая мамина рука свисала с кожаного сиденья, касаясь пальцами резинового коврика.

Игнат пытался заставить себя плакать, но не смог. Эмоции улеглись. Зомби не плачут. Он забрал из салона рюкзак, набросил на плечо и отправился в подвал. С генератором провозился минут десять, пытаясь сообразить, как его включить. Папа не учил и не показывал, так что пришлось разбираться на месте. Наконец генератор затарахтел, по подвалу разлился привычный запах солярки.

Игнат вернулся в дом, специально не через чёрный вход, который был ближе, а через центральный. Поднялся на крыльцо и остановился около мёртвого папы.

Тот лежал лицом вверх, глядя стеклянными глазами на небо.

Молитвы не спасли. Топор и охотничье ружье тоже. Ты не выживешь в этом мире, если держишь в голове даже самую мелкую дурную мысль.

Долго разглядывать папу Игнат не смог. Смерть обезображивает людей и отталкивает от них живых.

В доме было тихо. В гостиной на первом этаже Игнат обнаружил труп с расколотым черепом, в военной форме. Папа постарался. Ещё одно тело лежало в коридоре у чёрного входа, подпирая берцами дверь.

И всё же Игнат почти ничего о папе не знал. Откуда тот научился так профессионально раскраивать черепа?

На втором этаже шумел душ и, кажется, Дружище что-то напевала. Игнат вернулся в детскую, и чтобы как-то занять себя, прибрался, заменил несколько вещей в рюкзаке. Подумав, отправился в родительскую спальню и взял тот самый альбом, который ему показывала мама. На память.

Через несколько минут из душа вышла Дружище, замотанная в белое махровое полотенце.

Это была совсем другая девушка. Красивая, чистенькая, с бледной кожей, с веснушками на щеках и на лбу. Теперь было видно, что кожа покрыта мелкими белыми и красноватыми шрамами, а под подбородком ощутимо выпирал розоватый мешочек. Игнат отметил, что у него мешочек был поменьше.

– Закрой рот, ворона прилетит, – усмехнулась Дружище. – Это комната твоих родителей? Ничего, если я изучу шкафы? Мне позарез нужно какое-нибудь платьишко или сарафан. Физически не смогу ходить в старом и грязном.

Она не смущалась совершенно. Вытащила одежды, разложила на родительской кровати – все мамины платья, юбки, блузки, сарафаны, чулки, лифчики – выбрала что-то яркое, цветастое и тут же переоделась. Игнат старательно отводил глаза. Он никогда раньше не видел обнаженных девушек, и при виде стройных ножек, аккуратной попы, изгиба спины с выпирающими позвонками и острыми лопатками, почему-то испытал мимолётную неловкость.

Дружище взяла с тумбочки у зеркала расческу, принялась ею орудовать, пытаясь справиться с непослушными короткими волосами.

– Какие планы, милый друг? – спросила, разглядывая Игната в зеркале.

– Наверное, нужно похоронить родителей, – пробормотал он.

– Это хорошее дело, я понимаю. А потом что? Не оставаться же здесь. К тому же я уверена, что эти мародеры не единственные. За ними придут ещё.

– А ты наелась? – спросил Игнат, имея в виду, конечно, паразита в её горле.

Дружище на мгновение замерла, словно прислушивалась к самой себе, или к тому, кто отдавал приказы её телу. Ответила:

– Наверное, нет. Слишком куцые мысли, слишком мало людей. Он вызревает уже долго, скоро должен выйти на следующую стадию. А чем крупнее особь, тем больше питания нужно для полноценного, ну ты понимаешь, рождения.

– Откуда ты это знаешь?

– Вспомнилось. Рассказывали. Есть три стадии взросления личинки. По-научному это называется метаморфоза! Мы с тобой на первой стадии пока ещё. Очень немногим удалось добраться до второй. Круто, да? Нашу планету засеяли личинками. Знаешь, как будто в озеро запустили головастиков, чтобы через какое-то время там было полным-полно взрослых лягушек. Так вот головастики ещё не выросли до конца.

Игнат непроизвольно почесал шею, тот самый мешочек под кожей.

– То есть они из нас вылезут рано или поздно? А как же мы?

– Знаешь, это совсем другая история, – пожала плечами Дружище. – Говорят, личинки сильно занижают наше эмоциональное состояние. Заставляют вырабатывать гормоны спокойствия, как у беременных. Чтобы мы не реагировали на разные плохие штуки, не депрессовали и всё такое. Это помогает личинкам выживать и развиваться.

Она закончила расчесываться, обернулась, разглядывая Игната.

– Тебе ничего этого не рассказывали? Бедный ребенок. Или просто забывал, как все зараженные.

– А ты откуда помнишь?

– Моя активная фаза ещё не завершилась, видишь же. А остальное мне рассказал этот ваш друг военный, который привёз меня сюда. Очень болтливый мужчина, скрашивал дорогу идиотскими историями о прошлой жизни, о нападении, о том, как ему классно живется в Питере.

– Дядя Женя? Где он тебя нашел? Зачем привез?

– Зачем привёз, не знаю. Они с твоим папой о чём-то шептались, не разобрать было. А нашёл в квартире. Но это всё, что я могу сказать, потому что не ни черта больше не помню. Пришла в себя на каком-то старом скрипучем диване. Кругом темно, окна занавешены, пахнет мерзко… гнилью… Я даже не поняла, что происходит, кто я такая, откуда там… а тут вдруг распахивается дверь и входит этот ваш дядя Женя. Знаешь, что я запомнила? У него в руках был нож с окровавленным лезвием. Дядя Женя подошёл к дивану, присел передо мной на корточки, схватил вот так за волосы и резко потянул, чтобы я задрала голову. Проверил, значит, есть ли паразит. Потом грубо положил меня лицом в подушки и стал связывать. Я сопротивлялась, знаешь, хотя не соображала, что происходит. А он бил меня, сильно, заламывал руки, а когда связал, помню, стащил шорты, трусики ну и…

– Что? – не понял Игнат.

Дружище грустно усмехнулась.

– Пыхтел надо мной минуты три. Такой себе дядя Женя человек. А потом выволок на улицу, запихнул в машину и отчалил. Сначала я сидела в салоне спереди, слушала его истории. Потом он меня переложил в багажник и велел не трепыхаться. Потому что, сказал, если заподозрят что – пристрелят сразу. На подарок вез видному человеку. Отцу твоему, видимо. И вот я здесь, в общем. Жду не дождусь, когда всё забуду.

– Подарок? Как можно дарить живого человека?

Дружище посмотрела на него, приподняв брови.

– Сложно объяснить. Ты как будто с другой планеты, парень… Лучше покажи, где у вас можно пожрать. Паразит-то сыт, а я нет. Твой папа приносил какие-то крошки, но их едва хватало, чтобы не умереть.

Она выпорхнула из комнаты, такая воздушная в этом цветастом то ли платье, то ли сарафане. Легко сбежала по ступенькам на первый этаж. Игнат поспешил следом.

Перед отъездом мама оставила скоропортящееся. Дружище выгрузила на стол остатки хлеба, масло, овощи, куски замороженного мяса. В кастрюле обнаружился недоеденный суп.

Голод подступил незаметно, и через пару минут Игнат обнаружил себя за столом, с ложкой в одной руке и куском хлеба в другой, вылавливающий из бульона кусочки мяса. Дружище ела жадно, торопливо. Опустошила одну тарелку, сразу же налила вторую. Спросила, чавкая:

– Ну, что будем делать дальше?

– Похороны, – сказал Игнат. – А что потом я еще не придумал.

– Предлагаю поехать в Питер. Тут ловить нечего, да и опасно.

– А в Питере?

– Там жизнь. Цивилизация. Можно спрятаться, опять же. Я много лет пряталась, выживала, пока твой дядя Женя меня не поймал. Можешь теперь выживать со мной.

– Зачем я тебе?

– Просто так. Такие, как мы, должны держаться вместе, разве не так? По одиночке нас быстро перебьют такие вот мародёры или кто похуже.

Игнат не знал, хочет ли в Питер. С родителями он ничего не боялся, а сейчас мир вокруг дома казался зловещим, наполненным притаившимися людьми в камуфляжной форме. В этот мир соваться было опасно, тем более маленькому мальчику с заразой в горле. Он почесал в затылке, спросил:

– Там есть работающие парки с аттракционами?

– Наверное, – пожала плечами Дружище. – Я помню, что центр восстановлен. Там и кафе есть, булочки свежие, сигареты. Я никогда не курила, но мне кажется, что могла бы. Почти наверняка там есть и парки с аттракционами, детей же надо как-то развлекать. Дети тоже почти стопроцентно есть.

Дружище доела, шумно отодвинула стул и вдруг сказала с улыбкой:

– Мы с тобой апокалиптические зараженные зомби, которых боится человечество. Что может быть лучше?

Теперь уже Игнат пожал плечами.

– Может быть, жить обычной жизнью все же лучше?

– Почему? Вон они все жили, а теперь что? Валяются мёртвые. И мы их даже не убивали, если задуматься. Люди слабы не только физически, но и духовно. У каждого из них – у каждого! – были дурные мысли, настолько дурные, что взорвали им головы. Бам!.. И что в этом хорошего? А у нас раны заживают, например. В общем, пока ты занимаешься похоронами, я проверю машину и попробую покататься. Кажется мне, что раньше я неплохо водила. Помню что-то про автомат и механику, про ручной тормоз и зеркало заднего вида. Сечёшь?

– Только маму не трогай, – попросил Игнат, когда Дружище направилась к входным дверям.

– Тогда в твоих интересах быстрее доедать.

Он заторопился, а когда выскочил на улицу, увидел, что Дружище занята не автомобилем. Она повесила на столб у сарая круглую мишень дартса и теперь метала дротики. Рюкзачок Игната лежал у её ног.

– Вечно отвлекаюсь на ерунду, – сказала Дружище, когда Игнат подошел. – Все дети и подростки отвлекаются, это нормально. Им бы жизнь охватить целиком, повидать, а не сосредотачиваться на чём-то одном. Помню, что очень люблю видать жизнь.

Игнат решил, что тоже всё время отвлекался раньше. Не мог усидеть на месте. Час чтения – форменная пытка. Прочитаешь предложение, а уже хочется посмотреть, куда пополз тот жирный блестящий жук возле крыльца. Прочитаешь абзац – а ноги зудят, требуют быстрого бега куда-нибудь, не важно куда.

Рисуешь, бывало, в альбоме, а глазами бегаешь по солнечному зайчику, что замер на стене.

Поливаешь с отцом огород, а сам то и дело направляешь струю на муравейник, представляя, что ты пилот самолета, который тушит лесной пожар.

Или, скажем, приём пищи. Подбегаешь к столу, прыгаешь на стул, быстро-быстро уплетаешь за обе щеки еду из тарелки, не чувствуя вкуса и запахов, и несёшься обратно во двор, потому что нужно повидать жизнь, нужно всё успеть…

(А ведь теперь этого ничего не будет.)

Игнат присоединился к Дружище, покидал немного дротики (всё время мазал) и понял, что ему совсем не хочется ничем заниматься, пока родители лежат не похороненные. От жары их тела, наверное, начнут разлагаться и плохо пахнуть. Да и до темноты хотелось успеть.

Он пошёл за перчатками к папе в гараж. Ошибки позапрошлой ночи были усвоены на сто процентов. А потом копал яму неподалёку, в огороде, как раз за капустой, которую уже никто никогда не уберет.

День шёл своим чередом, будто ничего не случилось. Со стороны леса медленно стягивались низкие серые тучи. Где-то вдалеке робко громыхнул гром. Воздух стал свежее, прохладнее, и в какой-то момент Игнат продрог. В обычной ситуации он бы бросил всё и пошел домой, отогреваться. Выпил бы чаю, натянул кофту с длинными рукавами или бы вообще забрался под одеяло. Но будущее уже не будет таким предсказуемым и лёгким. Игнат вытер вспотевший лоб и продолжил копать.

С двумя могилами в мягкой земле он управился за пару часов. Впору устраиваться на работу на кладбище, опыт, считай, появился.

Глубоко Игнат не копал; так, чтобы можно было уложить и присыпать. Вернулся с тележкой за папой, посчитав, что тащить его будет тяжелее, а, значит, нужно взяться, пока ещё были силы. Но папа оказался лёгким. Он походил на вязаную размякшую куклу, у которой внутри не было ничего, кроме ваты. Сверху Игнат положил тельце Бельчонка. Интересно, почему папа его спасал? Какой в этом был толк? Что это, обычная жалость к животному или подсознательное стремление сделать приятное сыну, которого ещё утром запугивал на охоте? Игнат не знал ответов и никогда не узнает. Может быть, много лет спустя он найдёт какую-нибудь удобную догадку, которая примирит его с отцом, но не сейчас. Сейчас в голове было пусто.

С мамой Игнат провозился долго. В автомобиле стоял такой густой едкий запах, что пришлось сначала открыть все дверцы и хорошенько проветрить.

Когда же мама вывалилась на землю, распластав руки, Игнат понял, что спереди она выглядит как живая. Повезло, что успела умереть до того, как дурные слова разломили ей череп, раскрошили кости и разорвали внутренности. Мама лежала, глядя стеклянными глазами как будто на Игната. Как будто укоризненно. Как будто хотела что-то сказать, но не успела.

Подошла Дружище, разглядывая лежащее на земле тело. На плече она держала папино двуствольное ружьё.

– Красивая была.

– Ага, – сказал Игнат.

– Жаль, что в этом мире умирают не только плохие люди.

– Ага, – повторил Игнат.

Он с трудом уложил маму в тележку. Кожа у мамы была тёплая и чуть влажная – в отличие от папиной, ледяной. Видимо, дурные мысли вытягивали из человека всё тепло.

Тележка тряслась на неровной тропинке. Мама тряслась тоже, разглядывая небо. Игнат ехал к могиле невероятно долго, мир сузился и сконцентрировался на красивом мамином лице.

Вот бы она сейчас рассмеялась, как умела, и сказала: «Притормози, малыш! Всё, всё, наигрались и хватить. Пошли пить капучино, ты ведь уже вырос!». Выбралась бы из тележки, отряхнула платье, распутала окровавленные волосы, прикрывая дыру в черепе. Откуда-нибудь появился бы папа, слизывающий кровь с подбородка, потому что это не кровь, а кетчуп. Они бы смеялись: «Как ловко мы тебя проучили! Видишь, что бывает, когда не слушаешься старших!» И он бы рассмеялся с ними вместе. Вот прямо тут бы, усевшись на горячую землю, в пыль, и смеялся бы до колик в животе. Он рад бы был обернуться и понять, что Дружище нет, машины нет, трупов тоже нет, а по широкому свободному двору носится кругами Бельчонок, собирая грязь на белую шерсть. Как долго бы они смеялись, прежде чем пошли в дом, кушать сладкое и читать «Волшебника Изумрудного города»?

Вечность. Теперь можно смеяться вечность.

Ком подкатил к горлу. Бессилие – это было новое чувство. Игнат беззвучно заплакал, сцепив челюсти, сжав рукояти тележки так сильно, что заболели костяшки пальцев. Он трясся в такт тележке и не мог остановиться. Слёзы текли по щекам, пока Игнат выкладывал маму в могилу, сверху папы. Слёзы были солёными на вкус.

Он плакал, забрасывая родителей землей. Может быть, над их могилой когда-нибудь вырастет капуста, и в ней появится новый ребенок, как тот, которого несколько лет назад притащил в дом папа.

Слёзы закончились в тот миг, когда комья земли скрыли лица мамы и папы. Над головой заурчали тучи, а небо стало тёмно-фиолетовым, низким. Хоть бы этот дождь затопил дом, да и всю заброшенную деревню со всеми трупами в ней, чтобы сюда никто и никогда не смог добраться.

Игнат вернулся во двор и обнаружил, что Дружище сидит за рулём автомобиля. Сквозь открытое окно тихонько играла старая песня. Из папиной коллекции.

«Розовый фламинго, дитя заката…»

Игнат сходил за рюкзаком, собрал рассыпанные вокруг него дротики и сел в салон, рядом с Дружище. Заднее сиденье всё было в мелких осколках и крови, но зато удушливый кисловатый запах успел выветриться.

Взревел мотор. Дружище несколько секунд возилась с передачами, затем автомобиль резко дёрнулся и заглох.

– Не та скорость. Но я вспомню. Так. Сцепление. Первая передача…

На этот раз всё получилось. Они поехали в Питер.

История 5. Город

«Будь бдителен! Только от тебя зависит, дождем ли мы проклятую гадину захватчиков или так и будем прозябать на задворках цивилизации!

Смотри по сторонам! Помни три главных правила ответственного гражданина:

1. Увидел зараженного – сообщи!

2. Увидел громкоговоритель, рупор, бесхозное средство связи или работающий без видимых причин электроприбор с микрофоном или колонками (магнитофон, аудиоколонку, автомагнитолу и т. д.) – уничтожь!

3. Допустил дурные мысли – помолись!

Не бойся ответственности, не бойся смотреть в будущее с высокого поднятой головой! Когда мы вместе – мы сила! Враг будет побит, победа будет за нами!

*в случае, если зараженного первой стадии удаётся взять живым, все права на него перейдут вам в соответствии с ФЗ№ 187, приказ МО РФ № 19 от 19 января 20… года».

Листовка по заказу Минобразования, типография «Ситцев и Ко», Санкт-Петербург

Лес не успел закончиться, когда полил густой освежающий дождь. Игнат, приоткрыв окно, ловил губами капли и щурился от прохладного ветра. Темнело быстро. Глупо вообще было ехать в ночь, но оставаться тоже нельзя – опасно. Лучше переночевать где-нибудь на обочине, спрятавшись среди деревьев, в темноте, чем около дома, куда могут наведаться друзья мародёров.

Дорогу Игнат вспоминал постепенно, будто эти воспоминания были в тумане и сейчас выплывали и обретали чёткость. В узнавании была фактурная глубина не только настоящего, но и прошлого, зацепки и крючочки, связывающие воедино время и делая образы выпуклыми, реалистичными.

Память подбрасывала обрывки песен, которые слушал папа, когда ехали по ухабистой дороге в сторону города. Теперь эти песни не были ужасными и надоевшими. Игнат хотел бы, чтобы папа проворачивал реле громкости на увеличение, когда играли его любимые «Комбинация» или «Ласковый май». Но вместо этого проворачивал реле сам и тихонько подпевал совершенно бессмысленное: «Бухгалтер! Милый, милый мой бухгалтер».

И ещё не было больше запахов: мамины духов, чуть-чуть алкоголя и сигаретного дыма. Только запах шампуня от свежих волос Дружище. Иное и чужеродное в родном авто.

Сквозь дождь Игнат видел заброшенные фермы справа. Папа как-то заезжал туда, но ничего не нашёл, кроме гниющего сена и разбитого заплесневелого кирпича. Затем в череде редких деревьев промелькнула вереница автомобилей: когда-то давно здесь был лагерь, но люди давно разбежались кто куда или погибли.

Мелькающие знаки, неработающие светофоры, затем железная дорога, через которую прогрохотали, не сбавляя скорости – признаки подступающей цивилизации, крохотного промышленного посёлка, о котором Игнат тоже помнил.

Тут случилось что-то нехорошее. Папа едва унёс ноги, да и Игнат мог пострадать. Сейчас же он ловил взглядом ржавые гаражи, разбитые и разворованные теплицы, заброшенные авто, стянутые на обочины, и вспоминал, вспоминал. Сколько раз ездили по этой дороге туда и обратно? Каждую активную фазу точно.

Ветер принёс запахи гари и выхлопных газов. Неработающие шиномонтажки сменились двух- и трехэтажными домиками.

– Ты знаешь что-нибудь об этом городе? – спросила Дружище.

– Ага. Ничего хорошего. Лучше проезжать без остановки.

– Кто-то угрожал тебе здесь или что?

– Возможно, я не помню подробностей. Но это ведь не их вина. Я был в активной фазе, а папа меня вёз прокормиться.

– Странные у тебя родители. Я бы не захотела оставлять себе ребенка с отклонениями вроде нашего. – Дружище усмехнулась. – Мои родители наверняка меня бросили, как только узнали, что я заражена.

– Или умерли.

– Или умерли, – легко согласилась Дружище.

Дождь барабанил по крыше авто и заливал лобовое стекло. Дворники не особо-то справлялись, отчего дорога и улицы впереди казались размазанным рисунком безумного художника.

– Я только об этом и жалею, – сказала Дружище через время. – Хотелось бы помнить родителей. Хотя бы лица. И почему память такая избирательная тварь? Лучше бы стёрлось всё к чертям, без остатка. Представь, просыпаешься после активной фазы – а в голове пусто, как у младенца. Каждый раз нужно начинать жизнь заново. Тогда бы никаких сожалений.

– Это нелогично. Тогда бы было меньше шансов выжить. А пришелец что хочет? Чтобы мы жили, кормили его.

– Согласна. Наверное, он блокирует какие-то особые участки мозга. Умный, зараза. – Дружище помолчала и добавила. – Вру. Я ещё жалею о том, что никак не могу научиться нормально рисовать. Желание осталось, а памяти нет. И ещё тело что-то помнит, на уровне навыков. Вот закрываю глаза, а в голове начинают проступать правильные линии, будто карандашные на бумаге. Вроде я знаю, что будет за рисунок, а вроде и нет. Руки сами начинают двигаться, я как будто плыву, плыву, но ниточка воспоминаний такая тонкая, что меня может отвлечь любая мелочь, и я сразу всё забуду. Представляешь?.. А вообще, спасибо тебе.

Переход был столь неожиданным, что Игнат не сразу сообразил.

– За что?

– Я на тебя знаешь, как злилась тогда, в первый раз? Думала, что если подвернется шанс, то сразу же и убью. Смотрела, как ты возишься с трупами, а сама представляла, что ты тоже станешь трупом рано или поздно. Обидно было. И ещё понимала, что у меня шансов почти нет оттуда выбраться… Не знаю, какими были твои родители, и чтобы они со мной сделали, но если бы отказались от подарка, то ваш этот дядя Женя меня бы там и пристрелил. Но сегодня ты меня спас. Мог бы не развязывать, а просто сбежать, например. Тогда бы меня убили сразу же, как увидели. Но ты не просто развязал, а ещё… повёл себя, будто ничего плохого между нами не было. И я сразу перестала злиться. Теперь мы оба живы, и это здорово. Теперь я ещё больше уверена, что поступаю правильно.

– Тебе тоже спасибо, – ответил Игнат, подумав. – Это ведь ты перебила всех.

– Ага. И твоего отца тоже.

Добавить было нечего, и Игнат замолчал.

Дождь всё ещё лил, как в последний раз. Вдоль дороги появились узнаваемые дома, магазинчики, кое-где горели фонари. Пару раз Игнат замечал редких прохожих. Кто-то бежал, втянув голову в плечи, кто-то брёл под зонтом. В этом городке уже была жизнь.

– Я хочу высосать их мысли, – сказала Дружище, косясь в боковое зеркало. – Странное желание, не моё, но как будто и моё тоже.

– Мы умеем сдерживаться?

– Сейчас да, немного. Потому что пришелец сыт, вял и ленив.

Некоторые люди на тротуарах останавливались и смотрели вслед проезжающей машине. Игнат решил, что они улавливают флюиды, исходящие от Дружище. Если бы пришелец был сильно голоден, он бы заставил этих людей бежать за автомобилем, вырубив все их инстинкты самосохранения.

(Мальчик, хочешь конфетку?)

Вспомнил женщину, стоящую у подъезда пятиэтажки и протягивающую леденец на морщинистой ладони.

Фразы людей, которых убил его пришелец, их слова и даже мысли иногда влезали в голову непрошенными гостями. Как кусочки хлеба, которые остались лежать на столе после ужина. Никому не нужные, но и выбрасывать нельзя.

– Ты знаешь, куда ехать? – спросил Игнат, ловя взглядом тёмные фигурки, исчезающие за поворотом.

– Прямо, через этот городок, – ответила Дружище. – Все дорогие ведут в Питер и всё такое.

– Ага. А ещё она должна быть вымощена желтым кирпичом.

Дружище неопределенно хмыкнула.

Городок закончился вместе с дождём. Дома стали появляться реже, сменились очередными заброшенными шиномонтажками и гаражами, частными застройками. Вдоль дороги выстроились сваленные в кучу автомобили, забытая спецтехника. Фонари давно пропали, вскоре стало привычно темно.

– Остановись, пожалуйста, – попросил Игнат.

Дружище вырулила на обочину, автомобиль проехал еще немного по бездорожью, остановился. Вокруг было поле, густо заросшее высокой травой.

– Я на минутку. – Игнат распахнул дверцу, выпрыгнул на улицу.

Трава была мокрой и колючей, цеплялась за обнаженные участки кожи. Ноги сразу вымазались в грязи. Игнат прошел несколько метров, прислушиваясь к тишине. Небо над головой висело чёрное, беззвездное. Кажется, вот-вот снова польёт дождь.

В туалет он не хотел, просто закружилась голова от подступившего вдруг странного чувства.

Накрыло, что называется. Еще утром всё было хорошо, а уже сейчас жизнь стала совсем другой. Катилась в тартарары.

Что теперь его ждет? Неужели он тоже превратится в постоянного беглеца, как Дружище? Беглец-убийца, выбирающийся из укрытия, чтобы пожрать чужие мысли. Так себе перспективка. Хотя, если подумать, именно этим и занимались его родители несколько лет. Выгуливали хищника в каменные джунгли, полакомиться. Как они не сошли с ума от этого? Как мама выдерживала безумные сцены, о которых Игнат начал вспоминать?

Узкий коридор квартиры, полный трупов. Кровь везде, даже на плафоне под потолком. Густой едкий запах, пар и испражнения. Папа в марлевой повязке. Мама в резиновых перчатках, с мусорными мешками, шваброй.

В какой момент страшное превратилось в обыденное? Да и стоило ли оно того?

Где-то поблизости стрекотали кузнечики, и сейчас это был единственный звук, соединяющий Игната с реальностью.

Он сел в грязь, тут же промок, но не заметил. Обхватив голову руками, пытался удержать беснующиеся противоречивые мысли.

Захотелось вернуться домой. Пусть это будет мёртвый и пустой дом, но зато свой. Там родная ночь, не такая страшная и пустая.

Но хотелось и поехать с Дружище, а еще прогуляться по парку аттракционов. В конце концов где же он ещё узнает запах настоящего хот-дога или варёной кукурузы?

Сложный выбор. Слишком сложный для обычного мальчишки.

Зашелестела трава и возле Игната села Дружище, тоже прямо в грязь, не брезгуя. Протянула бутерброд из двух половинок хлеба, между которым лежали кусочки огурца и помидора. Игнат молча взял, принялся жевать.

– Можем переночевать здесь, – предложила Дружище.

– Нет, надо добраться до города как можно скорее.

– Почему?

– Я не знаю, когда у меня наступит активная фаза. А вдруг она уже скоро? Тогда нам придется бежать и прятаться, возможно не один день. А как же тогда чёртово колесо?

Дружище хмыкнула, а потом звонко рассмеялась.

– Мне бы твои проблемы, сударь, – сказала она сквозь смех. – Я вот жрать хочу. Вернее, не я, а та тварина в горле. Сижу и на полном серьезе думаю, где бы найти людей. Уже почти не сдерживаюсь.

– Ну это не страшно. Я заклею тебе рот скотчем, и дело с концом.

Дружище посмеялась ещё немного, потом неторопливо доела хлеб. Привыкший к темноте Игнат хорошо различал её красивое веснушчатое лицо. До этого лица хотелось дотронуться пальцами, погладить.

– Знаешь, а ты прав, – сказала Дружище негромко. – Я вот о чём подумала. Может, сесть за руль и поехать на инстинктах? Ну, знаешь, как автопилот. Тело само за меня решит, куда ехать, чтобы добраться до дома.

– До твоего дома?

Она шевельнула плечом:

– Ага, до того последнего места, где я жила.

– Интересная мысль. Можно попробовать. – Согласился Игнат.

Дружище поднялась, отряхивая с подола грязь. Вышло это у неё не очень успешно. Шепнула:

– Тогда поторапливайся с бутербродом, а то уеду без тебя, – и исчезла в густой тёмной траве.

Какое-то время он слышал звуки её шагов, потом снова погрузился в тишину и сидел в ней, пока не доел бутерброд.

Странное чувство отступило, но пришло другое – смирение. Решено, домой он уже не вернется никогда. Впереди только дорога, а там как пойдёт. Пора взрослеть и искать своего собственного Гудвина.

Когда Игнат вернулся в машину, Дружище спала на заднем сиденье, свернувшись клубком. А ведь там куча осколков… Услышав Игната, она подняла голову, сонно пробормотала:

– Сморило что-то. Давай поспим пару часов, и в путь. Ночь длинная, всё успеем.

Ночь действительно ожидалась длинная – эти пару часов Игнат просидел на улице без сна, облокотившись о колесо.

* * *

Затем они ехали по бесконечной чёрной трассе неизвестно куда. Игнат вглядывался в ночь, но ничего не мог разглядеть, кроме макушек деревьев, упирающихся в посеребренные лунным светом тучи. Пахло дождём и прохладой, лесом и влажным перегноем, будто в целом мире больше не было и не будет ничего, кроме дикой природы. Или, по крайней мере, её иллюзии.

Дружище протяжно зевала, включала папину музыку, но на первых же строчках морщилась, выключала, чтобы через какое-то время включить снова, снова морщиться и выключать.

Часы на мутном экране за рулём показывали половину четвертого, когда Игнат заметил над макушками деревьев впереди голубоватое свечение. Они размазалось по горизонту полукругом, похожее на купол, укрывший часть земли.

– Это Питер, – зевнув, произнесла Дружище. – Огни большого города.

– Откуда ты знаешь?

– Это, милый друг, не забывается.

Ещё через двадцать минут автомобиль медленно съехал на обочину, Дружище заглушила мотор.

– Дальше надо идти пешком. На дороге патрули, досматривают всех подряд. Нас с тобой задержат мгновенно, как понимаешь.

– Это ты тоже помнишь?

Дружище открыла багажник, достала двуствольное ружье и положила на плечо столь небрежно и уверенно, будто всю жизнь только и занималась стрельбой.

– Ага. Патрули, полицейские машины, досмотры. Люди в Питере пытаются жить обычной жизнью, им ни к чему зараженные. Пристрелят на месте в лучшем случае.

Они пошли вдоль дороги, разрушая тишину хрустом гравия и песка под ногами. Идти было легко. Так всегда бывает, когда предвкушаешь быстрее добраться до чего-то нового, необычного. Купол света разрастался вместе с восходом солнца. Голубое свечение перемешалось с бордовым, солнечным. Через час или около того стало светать, деревья растеряли зловещее обаяние, тени расступились, дорога стала просматриваться на много метров вперёд. Вдалеке маячили грузовые автомобили, перегородившие путь, а за нами торчала наблюдательная вышка.

Дружище всё правильно вспомнила.

– Пора сворачивать. Нам придется много бродить по лесу сегодня.

Игнат не стал спрашивать, что ещё Дружище вспомнила или почувствовала. На каком уровне развилась её интуиция? Что она не договаривает? Просто отправился за ней с гравийной насыпи вниз, во влажную траву, и ещё дальше, – в лес.

Он полностью доверился Дружище в этом путешествии.

Лес, при ближайшем погружении, оказался не таким, как вокруг заброшенной деревеньки. Он был более чахлым, редким, умирающим. То тут, то там встречались заброшенные деревянные постройки, а пару раз выплывали из-за деревьев высокие заборы, за которыми были видны еще более высокие дома. Лес постоянно пересекали асфальтовые и земляные дороги, тропинки, будто город пробрался сюда корнями и медленно врастал, оттесняя природу.

Шли до обеда, пока солнце не выкатилось в зенит. Подступил голод, да такой, что громко заурчало в животе. Услышав, Дружище села на поваленное дерево, достала из рюкзака Игната бутерброды и бутылку воды.

– Последнее. Потом придётся искать, что пожрать. Ты готов?

– К чему?

– Рыться в мусорных баках, ловить мышей, воровать еду у людей.

– Так себе перспектива, – подумав, заявил Игнат.

Дружище рассмеялась:

– Раньше надо было думать. Теперь уже поздно отступать. Выбор небольшой: или тебя убьют, или помрёшь с голоду, или превратишься в грязного маугли-сталкера.

– Почему обязательно убьют? Может есть способ договориться? Я же жил с родителями, и ничего.

– Ага, какой ценой? Убивал людей в городках. Пачками. Поверь, с такими, как мы, не договариваются. Мы в глазах людей не просто убийцы, а террористы, пришельцы, завоеватели. Ты что, не смотрел ни одного фильма о нападении пришельцев?

Игнат мотнул головой. Он смутно понимал значение слова «фильм».

– Как-нибудь я тебе устрою кинопоказ. Поверь, это круче всех чёртовых колёс вместе взятых.

Они доели бутерброды. Игнат собрал с бумаги последние крошки, слизнул. Голод не то, чтобы отступил, но ушёл на периферию. Снова можно было сосредоточиться на путешествии.

– Давай-ка мы кое-что сделаем. – Дружище порылась в его рюкзаке и вытащила рубашку и мамину тёплую кофту с длинными рукавами. Кофту натянула на себя, прикрыв мешочек под подбородком высоким воротом. Рубашку протянула Игнату. – Держи, застегни на все пуговицы. Люди в городе смотрят на шею в первую очередь. А нам главное не засветиться раньше времени.

– Мы точно знаем, куда идём?

– Да, доверься. Это рефлексы, против них не попрёшь! – Дружище уверенно зашагала дальше.

Путешествие через лес закончилось внезапно. Деревья расступились и перед ними оказалась широкая трасса, превращающаяся в мост, а за мостом на горизонте Игнат увидел огромные многоэтажные дома. Они упирались в небо, прижимались друг к другу, будто деревья нового типа – высоченные и каменные. Зеленые, красные, жёлтые, подёрнутые дневной дымкой. Завораживающее зрелище.

– На мосту тоже блокпосты, – кивнула Дружище.

Отсюда были видны шлагбаумы, контейнеры, грузовики и забор с колючей проволокой. Даже людей можно было разглядеть. Они походили на муравьев, бегающих за забором.

– И как мы проберемся в город?

– Есть пути-дороги.

Они перешли трассу. Игнат чувствовал жар с примесью густого едкого запаха, поднимающийся от асфальта. Звуки здесь были громче, где-то гулко грохотало, работали генераторы и даже доносились неразборчивые обрывки голосов.

Жизнь! Полноценная человеческая жизнь!

Время как будто ускорилось. Так всегда бывает, когда накапливается много впечатлений.

По накатанному склону спустились под мост, углубились в подлесок и обогнули какие-то строения. Высоченные деревянные балки были обтянуты синей пленкой. На верхушке суетились люди, играла музыка.

– Неужели они ничего не боятся? А как же апокалипсис?

– О, с людьми всегда так. Что их не убивает, делает сильнее, – ответила Дружище, скользя куда-то вниз по траве. – Вот окажемся в городе, посмотрим, что да как.

Она уверенно вывела Игната к реке. Он вообще впервые увидел реку и остановился, с удивлением разглядывая мутную коричневатую воду, что неторопливо двигалась слева направо, таща на себе ветви деревьев, брёвна, пожелтевшие листья. От воды веяло прохладой.

– Нам туда. – Дружище не задерживалась, пошла вдоль усыпанного камешками берега, оставляя на мокром песке глубокие следы. Она явно куда-то торопилась.

Вдалеке над рекой стоял еще один мост, а сразу за ним – всё те же разноцветные небоскрёбы и дома поменьше. Их уже хорошо было видно.

Но шли, как оказалось, не к мосту. Дружище свернула влево, нырнула в кустарник, а когда Игнат последовал за ней, обнаружил бетонную трубу с человеческий рост. В трубе была дыра, в которую Дружище забралась.

– Всё на месте! – похвасталась она. – Видишь, я тоже кое-что умею, не одному тебе прошлое ворошить!

– Куда это труба ведет?

– Пойдем, проверим.

Он тоже забрался внутрь. На дне трубы плескалась вода, но ноги и так уже были давно мокрыми. В нос ударил запах тухлятины, Игнат обнаружил сразу два разлагающихся трупика птиц, а в стороны от них разбежались крысы. Не то, чтобы Игнат боялся крыс – в доме их водилось достаточно, папа травил, отлавливал, сжигал постоянно – но сейчас непроизвольно отступил, чтоб не задеть ненароком. Дружище рассмеялась. Её смех звонко разлетелся по трубе и исчез где-то в темноте.

– Вряд ли мы умрем, если нас покусают крысы.

– Не хочу экспериментировать, – буркнул Игнат.

Он достал из рюкзака фонарик, включил и направил луч вглубь трубы. Покатые стены облепил мох, стайки крыс дружно перемещались по воде, избегая свет. Шорох и шлепанье их лапок наполнили пространство.

– Идём.

Темнота становилась плотнее с каждый шагом. Слабый фонарик не справлялся, с ним было даже хуже – глаза видели тонкую полоску света и больше ничего. Вокруг, в этой надоедливой и чужой темноте, шуршали мыши, а может быть кто-то ещё, невидимый. Под ногами то и дело похрустывало стекло. Стены были влажными и тёплыми.

Дружище шла впереди, её почти не было видно, только слышно. Глупо было спрашивать у неё, как долго ещё идти, поэтому Игнат, чтобы отвлечься, погрузился в собственные мысли.

Он попытался вспомнить, рассказывала ли мама что-нибудь про жизнь после апокалипсиса. Про Питер или другие города. Кажется, нет. Все её рассказы сводились непосредственно к описанию самого процесса: как начался конец света, что происходило в первые дни и недели, что случилось в больших городах. Потом масштаб сужался до истории об их чудесном спасении и замыкался на доме в заброшенной деревне. Капуста, теплицы, редкие выезды в активную фазу, вот и всё. Как будто маме этого было достаточно. В какой-то миг она спряталась в кокон, ограниченный жизнью в изоляции, и больше из него не высовывалась.

Вот папе было о чём рассказать, но он помалкивал. От папы Игнат слышал разве что анекдоты, да воспоминания о жизни до конца света. Очень редко он садился рядом с мамой, когда она показывала альбом с вырезками, и вставлял в её истории правки и комментарии. Но о том, что произошло после апокалипсиса, куда двинулся мир, – ни слова.

Источником информации всегда являлся дядя Женя. Приезжая, он заводил разговоры о жизни в Питере, травил байки и разные истории. Хотя, с оговорками. Рассказывал так залихватски, что казалось, будто не правду говорит, а сочиняет на ходу под действием алкоголя. Всё у него выходило гипертрофировано и метафорично, даже не верилось. А половину историй Игнат вовсе не понимал: про президента, спасение Администрации, закрытый периметр, очищение мыслей и так далее.

Только сейчас понял, что это и было самое интересное. И как это не додумывался расспросить дядю Женю подробнее? Одно слово, ребенок…

Задумавшись, он не сразу понял, что слышит какие-то новые звуки. Они словно запрыгнули в трубу и стремительно наполняли её: гул, грохот, дребезжание. Нарастали, нарастали, нарастали и вдруг заполнились всё вокруг. Чернота забилась в судорогах. Звуки отражались от бетонных стен, тонули в слое мха, прыгали по воде. А потом среди этих звуков сформировался и задавил всё остальное громкий мужской голос.

– Пятнадцать часов, друзья!

Игнат выронил фонарик, закрывая уши ладонями. Упал на пол в воду. Стены вибрировали, и эта вибрация проникла в тело Игната, заставив дрожать в судорогах.

– Это Господин Президент, и мы с вами триедины! Я, вы и наши с вами чистые мысли! Так повторим же молитвы, во здравие и очищение! Чтобы ни у кого из вас не было страха перед врагом человеческим. Чтобы каждый из вас мог встать, расправив плечи, и смело посмотреть в глаза проклятому завоевателю! Итак, преклоним же колено, друзья!

Голос был всюду в темноте. Кажется, он даже пробрался в сознание и зацепился крючьями за мысли, которые Игнат не хотел вытаскивать.

– Молитва первая, классическая! Отче наш, сущий на небесах, да освятится имя твоё…

Против своей воли Игнат тоже начал повторять молитву вместе с Президентом, оком нашим светлым, как говаривал отец. Тем, кто добился стабильности, всеобщей чистоты мыслей, сегрегации, кто объединил выживших в Питере, Москве, Пскове, Новгороде, кто выжил и помог выжить другим!

Где-то рядом тараторила молитву и Дружище. Он слышал её бойкий, звонкий голосок, выплевывающий слова: «…на земле, как на небе…»

Почти без паузы перешли ко второй молитве, очищающей мысли от дурного.

– Именно эти мысли делают вас безвольными, помните! Позволяют стать лёгкой добычей для паразитов! Не будем давать им шансов, друзья! Уничтожим с корнем! Вырвем старые и задавим новые! Против похоти и извращенства! Против насилия и тщеславия! Против всех грехов человеческих, начнём же друзья!

Игнату стало плохо от всепоглощающей вибрации чужого голоса. Он согнулся, вытошнил остатки еды под ноги, но продолжал говорить даже когда едкая слюна капала из рта. Не мог остановить поток слов. Мысли метались и умирали. Дурные, хорошие, разные. Молитва уничтожала всё подряд, вычищала. Как тогда, на поле среди рогоза. Но папа не был Президентом, папа не мог проникнуть в голову, а Голос мог.

Третью, финальную, молитву он уже не помнил. Наверняка прочёл и её тоже, но сознание утонуло в дрожи и темноте.

А когда пришёл в себя, было тихо. В лицо светил фонарик, вокруг журчала вода, затылок упёрся в неровность.

– Пора идти, – глухо, с трудом произнесла Дружище.

– Что это было? – Игнат обнаружил, что сидит, прислонившись к стене. Скрючился так, что свело руки и ноги. Распрямился, постанывая от боли, охватившей всё тело.

– Слышал же. Пятнадцатичасовая триединая молитва для очищения мыслей от дурноты. Чтоб пришельцы вроде нас не могли привлечь нормальных людей, вроде их, и сожрать. Папка твой придумал. Кодированный ответ пришельцам. Паразиты, значит, убивают людей словами, а люди их в ответ. Заодно и мысли чистят, типа в баньку сходили…

– Как-то не слишком им помогли молитвы у меня дома.

– Может, то были неправильные люди. Мародёры, греховные мысли. А тут Питер, интеллигенция.

Дружище усмехнулась, провела бледным лучом фонаря по стенам, описывая круг. Выхватила из темноты обрывки мха, какие-то рисунки на покатом боку трубы, клочки прилипшей бумаги.

Игнат поднялся.

– Я готов. Надеюсь, недолго осталось идти.

– Тошнит уже от замкнутого пространства. Держи.

Он взял из рук Дружщие фонарик, а она, развернувшись, зашагала по тоннелю, как ни в чём не бывало.

В голове Игната было пусто и тихо.

Вот только в горле зародилась крохотная колючая боль. Будто разбуженный Голосом пришелец выпустил коготки.

* * *

Выход из трубы он увидел спустя час. Ускорил шаг – Дружище тоже почти побежала – вынырнул следом из круглого отверстия в густую траву по колено. Сощурился от яркого света, смахнул выступившие слёзы. И только тогда огляделся.

Разноцветные небоскребы были совсем близко и оказались такими громадными, чтобы верхние этажи с трудом можно было разглядеть. Сотни оконных стекол сверкали на солнце.

Игнат с Дружище оказались в овраге, заросшем травой. Слева тянулся сетчатый забор с колючей проволокой, а справа стояли рядком старые ржавые автомобили. Судя по всему, они занимали обочину, а дальше тянулась дорога в сторону небоскрёбов.

Оставалось удивляться, как легко можно было обойти охрану и пункты досмотра. Наверняка не только Дружище знала об этой тайном лазе.

– Куда теперь? – спросил Игнат, осторожно выбираясь из оврага к автомобилям.

Лес закончился, редкие сосны тянулись к солнцу, а под ногами ковром выстилались кусты черники. Ягод, правда, не было, поздно. Папа собирал чернику в конце июля, а мама закручивала варенье на зиму. Вкусное было…

– К многоэтажкам. – Дружище вытянулась в струнку и внимательно смотрела вдаль. Будто вспоминала что-то. – Через дорогу, потом выйдем к складу, и дальше – в микрорайон. Ты готов?

– К чему?

– К городу. Людное место, жизнь обычных людей. Справишься?

– Я-то да. А вот ты как? Твои эти, флюиды, будут привлекать людей.

– Прорвёмся. Нам главное до квартиры добраться. Потом можно выспаться, отдохнуть, прийти в себя.

– А дальше что?

Дружище пожала плечами:

– Пожрать придётся.

Она нашла зазор между автомобилями, вышла на трассу. Игнат вышел тоже, и впервые увидел не лес, а городскую инфраструктуру: несколько дорожных съездов упирались в автозаправку с красной черепичной крышей, в пару магазинчиков и вытянутое кирпичное строение, на котором был вывешен тряпичный баннер: «Складские помещения. Аренда». За ними начинались дома. Ещё не небоскребы, но уже высотки – Игнат насчитал по девять и четырнадцать этажей.

Дружище проверила ворот его рубашки, зашагала по дороги вниз.

Из-за поворота показалась автозаправка с красной крышей. Солнечные блики играли в больших красивых окнах большого красивого здания. Зародился звук мотора, из-за огороженной забором развилки выскочил автомобиль и, не сбавляя скорости, пронёсся мимо. За рулем сидела женщина в тёмных очках, лишь на мгновение повернувшая голову в их сторону.

На Игната вдруг накатил страх. Он вспомнил женщину у пятиэтажного дома, протягивающую ему липкую конфету. Её безумный взгляд, вкрадчивые, сбивчивые речи. А вдруг сейчас люди вокруг начнут вести себя так же?..

В горле царапнуло. Он потёр стиснутый воротник, пытаясь сделать удобнее.

– Если я не удержусь? – спросил он. – вдруг мой пришелец тоже захочет есть?

– Тогда поешь. Этим мы ничем не отличаемся от людей, любим набивать животы в любое время суток.

Дружище ускорила шаг, свернула направо, к насыпной тропинке, плавно уходящей вниз.

Навстречу шли люди: несколько мужчин, толкающих перед собой тележки, две женщины и ребенок лет семи-восьми.

Страх Игната заметался в грудной клетке, сдавив лёгкие, заставив сильнее стучать сердце. Ноги сделались ватными.

Что делать, когда они подойдут ближе?

Как реагировать?

Надо улыбнуться? Или не надо? Может, проще отвести взгляд и поторапливаться?

А не подозрительно ли это?

Он сравнялся с Дружище, нащупал её кисть, крепко сжал пальцы, до боли. Дружище сжала в ответ. Шепнула:

– Кивни в знак приветствия и не дёргайся как марионетка. Всё будет хорошо. Это чистая зона, тут пришельцев давно нет.

Откуда в ней столько уверенности? И откуда столько знаний?

Было слышно, как люди переговариваются между собой. Весело и беззаботно. Мальчишка громко рассказывал какой-то стишок и пытался жонглировать камешками. Выходило у него плохо, Игнат умел намного лучше.

Подойдя совсем близко, он встретился взглядом с седобородым мужчиной, улыбнулся и кивнул. Мужчина кивнул в ответ. Одна из женщин сказала громко:

– Кукуруза почти закончилась, торопитесь!

До Игната не сразу дошло, что она обращается к ним. К счастью, Дружище сориентировалась быстрее.

– Спасибо! А то мама нам головы оторвёт, если вернемся ни с чем! – сказала она, широко улыбаясь.

Люди дружно рассмеялись. Другая женщина добавила:

– Я бы тоже убила. Такой дефицит!

И страх мгновенно пропал. Никто не хотел напасть на Игната, никто в него не стрелял, не преследовал. Вот она, обычная жизнь. Нужно купить кукурузы, научиться жонглировать и выучить стихотворение.

Толпа осталась сзади, вернувшись к своим беззаботным разговорам. Игнат отпустил пальцы Дружище, и та почти сразу же пошла быстрее, опередила. Мягкие подошвы поднимали сухую пыль.

– Кажется, ты что-то от меня скрываешь, – сказал Игнат. – Не может человек просто так прийти в то место, о котором ничего не знает. Не может вести на склад, в трубу под землей, знать по рубашку с высоким горлом и захватить кофту, которая скрывает мешочек под подбородком. У тебя есть цель.

– Верно, – ответила Дружище почти без паузы. Она не оборачивалась, но Игнат видел, как напряглась её спина, дёрнулись плечи. – Не один ты такой уникум.

– Тогда почему раньше не сказала?

– Потому что ты стал бы задавать вопросы, сомневаться, анализировать. Зачем тебе это? А я не люблю болтать о прошлом.

– Почему?

– В нём всё очень скверно.

– Но хотя бы имя своё ты вспомнила?

– Не-а.

– А зачем тебе я?

– Вот видишь, ты уже задаешь вопросы. Просто решила отплатить за твоё благородство, говорила же уже. Хотя если не заткнешься, я пожалею, что не бросила тебя ночью в траве.

Дружище свернула с тропинки на асфальтовую дорогу, перебежала её и оказалась в тени под синим пластиковым козырьком одноэтажного здания с заколоченными окнами. Цивилизация здесь плотно перемешалась с заброшенностью.

Метрах в двухстах впереди у грузовиков толпился народ, разбирая кукурузу. Особые счастливчики возвращались с наполненными тачками, забитыми сумками и мешками наперевес. Никому не было дела до двух детей.

– Нам сюда.

На дорогу к людям выходить не стали, зашагали по хрустящей гравием обочине, вдоль выстроившийся брошенных автомобилей. Грузовики с кукурузой остались позади, как и большинство людей. Стало безлюдно и тихо.

– Если разобраться, это было очень нелепо, – внезапно сказала Дружище, разглядывая небоскрёбы сквозь прищур. – Мы с родителями переехали в Питер летом, на моих каникулах. Они купили здесь квартиру. Так-то я родом из Ростова. Мне на юге больше нравится, а ещё у меня там одноклассники, друзья, музыкальная школа, танцевальная, бассейн. Всё там осталось. И вот мы переехали. Никто у меня, конечно, ничего не спрашивал. Детей вообще не привыкли спрашивать. Мы как собственность, вроде чемодана или рюкзака: взял с собой, перевез в новое место, распаковал и забыл. Хорошо хоть в багаж не сдают. Так вот, для меня это был крах человеческий. Маленький апокалипсис. Я с ума сходила от того, что больше никогда не увижу никого из своих знакомых. Мы договорились с подругами, что будем постоянно переписываться, а летом я приеду к бабушке на три месяца. А потом случилось нашествие пришельцев и всё полетело к чертям.

– Ты не успела познакомиться ни с кем в Питере?

– Не-а. Сидела целыми днями в новенькой квартире с готовым ремонтом, пялилась то в телефон, то в ноутбук и общалась с теми, кто остался в Ростове. Подняла голову – а папа и мама суетятся, собирают вещи, везде паника, слёзы, ругань. Пришельцы! Пришельцы! Я вообще с трудом соображала, что происходит. Как будто мало мне одного апокалипсиса.

– И как вы спаслись?

– В том-то и дело, что никак. Папа принял решение запереться в квартире и никуда не выходить. Сам выбирался несколько раз, притащил продукты, консервы, спички, противогазы зачем-то. Много всего разного, в общем. Закрыли окна шторами, забаррикадировали дверь и сидели. Мы же не знали, что это не пришельцы будут к нам ломиться, а наоборот – мы сами к ним пойдём, как зомби. – Дружище дёрнула плечом. – Ну и вот. Родители мертвы, а я с этой мелкой когтистой тварью в горле. Распыляю, значит, флюиды и жру мысли людей. Не знаю, кому повезло больше.

Они прошли под эстакадой по узкой тропке, вдоль высоченных гор мусора. Пахло тут противно, до тошноты. Игнат зажал нос и рот рукавом куртки. Кое-где мусор горел, в голубое небо устремлялись тонкие чёрные струйки дыма. Сразу за эстакадой было прибрано, тропинка сменилась дорогой с тротуарами.

– Как думаешь, чем для нас всё это закончится? – спросил Игнат. – Когда куколка пришельца вырастет, я имею в виду. Мы умрём?

– Само собой.

– Тогда почему мы…

– Что? Не убиваем себя прямо сейчас? – Дружище рассмеялась, да так звонко, что на неё обернулись редкие прохожие. – Вопрос морали и этики. Ты ещё не дорос, знаешь ли. У взрослых свои заморочки. Мы же цивилизованные люди, поэтому не едим друг друга, не самоубиваемся, любим организовываться в сложные союзы и тому подобное. Нельзя, одним словом. Терпи, двигайся вперед, стиснув зубы, живи.

– Но мы ведь несём вред, – не унимался Игнат. Мысль крепко застряла в голове. – Теоретически, всем было бы лучше, если бы мы умерли. Другие это понимают и охотятся за нами. Мы ведь тоже это понимаем… но продолжаем жить и, получается, мы предатели. Разве это хорошо?

– Плохо, конечно. Нет в нас самопожертвования, – согласилась Дружище. – Но я пока и не хочу умирать. Знаешь почему самопожертвование – это плохо? Потому что она несёт в себе финальную точку. Ты умрешь, и на этом всё. А пока ты жив, есть надежда и стремление. Что если я тебе скажу, что из тебя могут извлечь пришельца, изучить его и понять, как им противодействовать?

– А так можно?

– Нет. Но, заметь, это не финальная точка, а продолжение пути. Пусть через жертвы и непонимание, через страх и погони, но – продолжение! А значит ты своей жизнью можешь спасти других. Это всегда лучше, чем просто самоубиться, бросившись вон в те вонючие кучи мусора.

– Наверное, это хорошее оправдание, чтобы не чувствовать вины.

– Ага. Вот и мой дом.

Они остановились у одного из тех разноцветных небоскрёбов, этажей в которых было так много, что не сосчитать. Игнат задрал голову, но в свете солнце и ярких бликов от окон так и не смог разглядеть крышу.

– Красивый.

Дружище подёргала ручку двери подъезда. Заперто. Осмотрелась, нахмурившись. На длинной широкой улице было малолюдно. Несколько человек неподалеку остановились, с интересом разглядывая двух детей у подъезда дома.

– Нам в подворотню. И сразу предупреждаю – ничему не удивляйся и ничего не бойся.

– С чего бы?..

– Девочка! – крикнул вдруг один из прохожих, стоящий через дорогу, под брезентовым навесом. Голос у него был такой, что у Игната похолодело в затылке. – Девочка, я тебя нигде раньше не видел? На фото или видео? Запрещенка есть такая, знаешь? Я качал и смотрел, когда был интернет. Как же здорово! Маленькие девочки, делают всё, что тебе нужно!..

– Эй, мальчик! Хочешь ириску? – голос принадлежал женщине лет пятидесяти.

Перед глазами мгновенно вспыхнул образ дряблой старческой груди с тёмным соском.

– Девочка, девочка, я вижу тебя сквозь свет проектора! Отдайся мне!..

Дружище, вжав голову в плечи, рванула в узкую подворотню между домами. Под ногами зашлепала вода. Влажные стены были густо разрисованы граффити.

Игнат бросился следом, обернулся, увидел, что улица начала наполняться людьми. И откуда их столько повылезало? Паразит в горле заворочался, будто почуял много вкусной и полезной еды.

Дружище затормозила, вскинула руку:

– Вот! Давай подсажу!

Над головами торчала лестница, ведущая к балкону на третьем этаже. Игнат торопливо ухватился за протянутую руку, подпрыгнул. Дружище помогла взлететь как можно выше. На мгновение завис в воздухе, понимая, что пальцы едва коснулись нижней перекладины, но всё же цепко ухватился, поднялся и запрыгал по перекладинам вверх.

В темный проулок уже шли люди, выкрикивающие пошлости, гадости, всё дурное, что оставалось в них.

А как же молитвы? Почему они до сих пор не очистили их мысли? Почему робких флюидов оказалось достаточно, чтобы сломить их волю и превратить в марионеток?

Эти мысли копошились в голове, как тараканы.

Оказавшись на балконе, Игнат огляделся. Единственное окно было забито досками крест-накрест. Наверх тоже не забраться – решётка. Да и страшно, если честно, было лезть ещё выше.

Нестройный гул голосов нарастал и усиливался. Что-то задребезжало, разбилось с гулким звоном. На балкон влетело двуствольное папино ружьё, а за ним запрыгнула Дружище и, не глядя, будто зная всё наверняка, ухватилась за край доски, дёрнула – раз, другой. Доска закряхтела, как старуха, шляпки ржавых гвоздей посыпались на металлический пол. Оказалось, всё здесь держалось кое-как, на честном слове.

– У меня есть собака! Она любит детей! Любит обгладывать лица!..

– Я прячу у себя фотографии, мальчик! Прекрасные фотографии! Никто не найдет никогда!

– Посмотри вниз, мальчик! Посмотри вниз!

Развернувшись, Дружище проверенными движениями вытащила два толстых болта, удерживающих вторую половину лестницы. Та с грохотом опустилась, давая людям внизу возможность без проблем подняться наверх. Мужчина в джинсовой куртке, обвешанной разноцветными нашивками, тут же ухватился за перила скрюченными пальцами.

– Зачем?

Дружище не ответила, перекинулась через подоконник и нырнула в полумрак. Игнат поспешил за ней. Он совсем запутался в происходящем. В прошлом мама часто хвалила его за пытливый ум и желание добраться до сути. Но сейчас проще было не думать, а довериться.

Они оказались в небольшой комнатке. Кажется, детская. Крохотная деревянная кровать в углу, розовый шкаф с зеркалом в полный рост. Что еще? Взгляд ухватился за разбросанные под ногами мягкие игрушки: медвежонок, большой белый заяц, два жирафа с дырками вместо глаз, ослик с шарфом на шее. И ещё увидел инородное, чужое среди детского: тяжелую увесистую цепь, один конец которой был обмотан вокруг батареи, а второй заканчивался ошейником, как у собак.

В дверном проёме стоял дядя Женя.

Одет он был в шорты и майку, на ногах – шлёпки. В руках держал потрёпанный глянцевый журнал, на обложке которого Игнат разглядел обнажённую женщину с кудрявыми чёрными волосами.

Дружище вскинула ружьё, сняла с предохранителя.

– Твою мать, вернулась, – буркнул дядя Женя, и Дружище выстрелила. Не колебалась ни секунды.

Дядю Женю швырнуло назад. Он упал, взмахнув руками, роняя журнал. Дверной косяк покрылся каплями крови.

– Что происходит? – шепнул Игнат.

Из-за спины, со стороны окна доносился шум. Шум, состоящий из пыхтения, сопения, стонов, бормотания, повизгивания.

– Надо было не жалеть меня, – сказала Дружище, подходя ближе. – Никогда ведь не жалел, а тут вдруг решил.

Дядя Женя попытался подняться, но вторым выстрелом ему снесло часть лица. Игната стошнило во второй раз за день. Согнувшись пополам, он услышал, как тяжело падает мёртвое тело. На глаза накатили слёзы. Нет, не из-за смерти дяди Жени. Просто паразит вдруг вцепился коготками в горло, проснулся окончательно.

– Пойдём, поможешь мне.

Дружище перешагнула через тело, словно не заметив. Игнату же понадобилось несколько секунд, чтобы перевалить через дядю Женю, старательно отводя взгляд.

В коридоре стоял мужчина в военной форме. Он пошатывался, слепо шарил глазами по сторонам. Руки зажали уши, но, видимо, этого не очень-то помогало. Из приоткрытого рта по нижней губе размазалась слюна вперемешку с кровью.

– Во имя Президента нашего… нет… не так… – он забормотал хрипло и торопливо, выдавливая слова, как пюре. – Чёрт, забыл… светлоликий наш, смотрящий вдаль… Не то… Не те слова…

– Ещё бы были теми, – хмыкнула Дружище, а потом открыла рот и заговорила о том самом, дурном и страшном.

Мужчина упал сначала на колени, потом лицом вперед, плашмя, с хрустом сломав нос о паркет. Из ушей его потекла кровь.

– Объяснишь мне, что творится? – слова дрожали, выпрыгивая из разболевшегося горла.

Пришелец внутри, почувствовав поддержку, царапался с новой силой, просился на волю. Он тоже хотел есть.

Дружище прислонила ружьё к стене, молча пошла дальше, вглубь комнаты. Шум из-за спины нарастал. Дверей было несколько, включая туалет и ванную. Все распахнуты. Кое-где горел свет, разбавляя мельтешащие тени. У входной двери лежал ещё один мужчина в военной форме: на спине, задрав к потолку руки со скрюченными пальцами. Рот его был в крови, глаза лопнули. Дружище, на миг остановившись, шумно втянула носом воздух, улыбнулась. Игнат тоже почувствовал отдаленные вкусные частицы, флюиды распаленных мыслей. Лакомство.

Горло заболело ещё сильнее.

Голоса из детской стали громче, яростнее.

– Иди сюда, девчонка!

– Я хочу взять тебя за волосы, протащить лицом по полу!

– А ты знаешь, я люблю детский шоколад! Его можно лизать, посасывать, надкусывать…

– Где моя шавка? Ты будешь моей шавкой, мальчик?

Игнат не понимал и половины, но сами интонации нагоняли жути, захотелось захлопнуть дверь в детскую и бежать отсюда подальше!

Он бросился за Дружище в одну из комнат. Там все было заставлено аппаратурой, из которой Игнат безошибочно опознал только ноутбук, как у папы. Дружище шарила по столам, сбрасывала на пол бумаги, папки, какие-то железные штуковины.

– Так. Так. Так.

Голоса доносились из коридора. Люди подступали.

Сейчас они войдут. Дружище развернется и устроит кровавое пиршество.

Он ведь тоже так делал много раз, не правда ли? Открывал рот и давал твари нажраться человеческими мыслями. Ломал кости, пускал кровь, убивал людей. Десятками или может быть сотнями.

В горле засуетился пришелец, вызывая одновременно боль и удивительное наслаждение, будто по нервным окончаниям разлетелся импульс с приказом немедленно получать удовольствие!

– Игнат, тебе надо поесть. Приступай, а я присоединюсь чуть позже.

Он упал на колени, не в силах больше сдерживаться. Разжал челюсти. Инопланетная тварь метнулась по горлу, царапая коготками. Высвободилась, наконец. Заговорила.

Его слова смешались с флюидами Дружище. Воздух наполнился смертью.

Дружище крутанула несколько реле на большом устройстве, похожем на тумбочку. Вспыхнули красные и зеленые лампочки. На бледном желтом экране задрожала стрелка, переместилась с красного деления на белый. В руках у Дружище были наушники с микрофоном. Она быстро надела их на голову, несколько раз дунула, к чему-то прислушиваясь. Задорно улыбнулась, подмигнула Игнату.

В дверях показались люди. Они напирали один на другого, толкались, царапались, протягивали руки к Игнату. И говорили плохое, говорили, говорили, как заведенные.

Игнат чувствовал их запахи, мысли. А люди слышали его слова. И не могли больше сопротивляться.

– Не сдерживайся, – сказала Дружище. – Ты за этим сюда и пришел.

Девушка лет двадцати, с кудрявыми белыми волосами, одетая в просторную футболку и шортики, протолкнулась вперед, дотронулась пальцами до лица Игната. От пальцев пахло шоколадом.

(Покушать…)

(Покушать…)

(Покушать…)

Он заметил, что Дружище всё ещё улыбается, разглядывая людей в дверном проёме.

Девушка с белыми волосами схватилась за голову, и руки её провалились внутрь. На лицо Игната брызнула кровь.

Мужчина в джинсовой куртке сам себе оторвал нижнюю челюсть.

Что-то лопнуло с противным чавкающим звуком.

Ломались кости, выворачивались руки, рвались мышцы и кожа. Люди превращались в слепленный воедино комок смерти.

А потом Дружище еще раз дунула в микрофон и заговорила:

– Внимание! Это трансляция! Внимание! Трансляция по громкой связи! Меня слышно? А, можете не отвечать. Децибеллов тут хватит, чтобы уничтожить большинство из вас в радиусе шести кварталов. Не пытайтесь скрыться! Не пытайтесь бежать! Ваши идиотские молитвы и беруши не помогут! Сдохните, подонки! Вы хуже пришельцев! Вы монстры! Я желаю, чтобы вы все умирали долго и мучительно вместе с вашей кукурузой и отвратительной новой цивилизацией!

Она открыла рот. В микрофон полились дурные слова. На много-много километров вокруг.

История 6. Чёртово колесо

Кто-то провернул реле внутри Игната и погасил свет.

В тёмном и вязком бессознательном дурные слова сделались похожими на вкус конфет с истекшим сроком действия. Хотелось немедленно почистить зубы, прополоскать рот, избавиться от них. А нельзя было, не получалось.

Слова царапали горло. Игнат вспомнил, как мама старательно наклеивала скотч ему на губы, чтобы ненароком не повредить. Извинялась, гладила ладонью по волосам, утверждала, что это ненадолго. Откуда ей было знать, что в какой-то момент Игнат заберётся в шкаф памяти и обнаружит всё-всё, на каждой полке, даже самой тёмной и пыльной? Там-то и прятались слова, от которых скотч не спасал. Потому что слова требовали выхода. Такова человеческая сущность – нужно говорить, нужно распространять информацию, заражать речью других.

Разве вина пришельцев, что они просто воспользовались эволюционными наработками себе во благо?

На каждого хищника найдется хищник сообразительнее.

Надо обмозговать.

Он открыл глаза и увидел, что Дружище курит. Комнатка плыла в дрожащей бледно-голубой дымке. Пахло табачным дымом и кровью, вонючими внутренностями и смертью.

Дружище забралась на стул с ногами, обнажив упругие бледные бёдра. Сигаретку держала двумя пальцами, оттопырив большой. Как-то наигранно что ли. Наушники болтались на шее.

– Привет. – Сказала Дружище, когда Игнат шевельнулся.

Он обнаружил себя на полу, щекой в вязкой лужице крови. Сел, тяжело осматриваясь.

В углу на табуретке сидел пожилой военный и тоже курил. Он был старше папы и дяди Жени, лет шестьдесят, не меньше. Блестящие носки его сапог были в каплях крови. Кулаки почему-то тоже. Лицо, освещенное тусклым ламповым светом, будто грубо слепили из пластилина.

– Привет, пацан, – сказал военный. – Можешь звать меня Матвеем, чтоб сразу, не тратя времени. Я уж думал ты всё, не пережил этой вашей финальной точки.

– Ты куришь, – пробормотал Игнат, переводя взгляд Дружище. Она будто стала ещё взрослее.

В голове шумело. Пришелец затаился в мешочке под подбородком, переваривал.

– Ага, курю. Давай мы и тебя научим. Много лет назад считалось, что курение успокаивает нервы. Мне нравится эта теория. – Дружище улыбнулась, протянула сигаретную пачку, из которой торчали рядком оранжевые фильтры.

– Нет, спасибо.

– А зря. Она дело говорит, проверено. – Матвей поднялся, сипло и с трудом выдохнув, помог Игнату встать с пола.

На полу не было места без крови. В дверях лежали трупы, несколько тел одно на другом. Два трупа сплелись между собой изломанными руками и ногами у столика, где сидела Дружище.

А ещё Игнат уловил тишину. Ни шагов, ни посторонних звуков. Только дыхание тех, кто находился в комнате и мерный гул работающих приборов: за спиной Дружище поблескивали лампочки, что-то монотонно попискивало и то и дело шипело.

Сигаретный запах кружил голову. Горло не болело, но покалывало неприятно изнутри.

– Знаешь, в книгах есть такая штука, называется – неожиданный поворот, – сказал Матвей, опускаясь обратно на табурет. – Как в твоем «Волшебнике Изумрудного города». Элли притопала к Гудвину и узнала, что он не великий волшебник, а всего лишь фокусник из её мира. Ты ещё не дочитал? Звиняй за спойлер. Так вот, у тебя сейчас такой поворот. Вряд ли ты главный герой, пацан, но раз уж оказался с нами, теперь всё узнаешь.

– Откуда вы знаете, что я читаю? Кто вы?

– Блин, пацан, это долгая история. А нам нужно выдвигаться. Правительственные силы приедут в район часа через два-три. Ещё час будут зачищать тут всё напалмом и добрым словом. К этому времени было бы хорошо свалить к Финскому заливу, Репино или ещё дальше.

Дружище хмыкнула, затушила сигарету о поверхность стола. Возле неё лежал рюкзак Игната, раскрытый. И ещё мамин альбом.

– Я кратко, Матвей Борисыч. Нельзя же оставлять мальца непросвещенным, а то совсем головой повернется. – Она ткнула пальцем в альбом. – Ты же знаешь, что случилось с планетой, да? На неё напали пришельцы, распылили личинки, которые проникли в людей и стали там прорастать, как форменные паразиты и всё такое. Они подчиняли тело и разум, запускали кодированные слова, приманивающие людей, и пожирали их, чтобы вырасти и пройти метаморфозу.

Игнат кивнул.

– Как думаешь, сколько времени прошло с момента нападения пришельцев?

– Тут и думать не надо. Мне было три года. Сейчас десять. То есть, семь лет назад.

– А вот и враки. Прошло девятнадцать лет, Игнат. И тогда тебе уже было десять. А мне шестнадцать. А твоим родителям около тридцати.

– Мне сорок один, – сказал Матвей, мусоля сигарету в уголке губ. – Тогда, в две тысячи двадцать шестом. Сейчас на дворе тридцать девятый, а мне всё ещё сорок один.

Они вдвоем замолчали и уставились на Игната, словно ожидая его реакции. А он пока не знал, как реагировать.

– То есть мне сейчас двадцать девять? – спросил первое, что пришло в голову.

– Ага. Технически. Но на практике все еще девять. Потому что зараженные люди не стареют. Как вампиры, прикинь? – Дружище легко спрыгнула со стула, расправила окровавленное, влажное на конце и вокруг ворота, платье.

– Мои родители тоже?..

– Нет, они как раз были живее всех живых, – сказал Матвей. Взгляд у него был тяжелый, уставший. – Просто ты никогда не замечал, что они стареют. Потому что терял память верно? А недавно стал всё постепенно вспоминать. Если бы ты провёл с родителями еще год-другой и не раскрыл себя, то понял бы, что с миром случилось кое-что похуже нападения пришельцев.

– Это вторая стадия развития личинки пришельца: возвращение памяти, – вставила Дружище. – Ты как раз на ней сейчас. Удивительно, правда?

– А есть ещё третья. Ключевая. – Матвей оттянул ворот кителя, показал горло. Оно было чистое, без намёка на сидящего внутри пришельца. – Личинка пришельца срастается с телом носителя. Сначала был паразит, потом стал симбионт и избавился от внешних признаков.

– Ага. – Сказал Игнат, который ничего не понял.

– Во мне нет пришельца, – сказал Матвей. – Я и есть пришелец теперь. Мы с ним единое целое. Он дополняет меня, а я его. Нас нельзя разделить.

В наушниках, висящих на шее Дружище, зашипело. Она торопливо натянула их, прислушалась, нахмурилась.

– Нам пора идти, – сказала, снова закуривая. – Путь расчищен, федеральные войска светлейшего нашего Президента, чтоб его, появятся через полтора часа. Наблюдение ведется, но лучше не рисковать.

Матвей и Дружище собрались быстро: у каждого за плечами оказался вещмешок, куда полетели сигаретные пачки, папки с документами, несколько ножей, заляпанные кровью кошельки, дамские сумочки. Скорее всего, всё это они собрали с трупов заранее. Игнат старался об этом не думать, когда ему протянули его рюкзак. Натянул лямки на плечи. Дружище взяла его за руку и вывела в коридор. Крови вокруг было много, на стенах и на полу. Как и искалеченных трупов. Мерзкий запах мгновенного влез в ноздри. Входная дверь болталась на одной петле.

Вышли на лестничный пролёт. Игнат поскользнулся на крови, наступил на чью-то руку. Он не смотрел по сторонам, вообще хотел, чтобы зрение пропало и вернулось только тогда, когда не будет всего этого пугающего и мерзкого, но всё равно замечал детали: прислонившаяся к лифту детская коляска, густо усеянная снаружи каплями крови; что-то влажное, податливое под ногами, повсюду; комок волос, прилипший к лестничным перилам; глаза, разные, везде, таращатся.

Матвей повёл их вниз по лестнице. Армейские сапоги тяжело стучали по ступенькам.

– Если ты ещё готов впитывать информацию, слушай дальше, – сказал он.

– Готов. Удивите меня.

Матвей ухмыльнулся, продолжил:

– В общем, вторая стадия не так страшна, как может показаться. Человек ко всему привыкает. Да, есть побочки, их несколько. Например, нам всё так же нужно питаться человеческими мыслями. И ещё паразит затормаживает различные процессы в организме. У нас меньше эмоций. Почти нет радости или грусти, мы не влюбляемся, не переживаем. Нас почти невозможно обидеть. Мы податливые и управляемые.

– Как беременные женщины, – невольно добавил Игнат. – Да?

– Верно. Ты уже наверняка слышал начало этой истории. А концовка такая, что сразу после родов выработка гормонов прекращается, и к женщине возвращаются все эмоции сразу, как были. Вроде бы со стороны выглядит нормально, но женщина за девять месяцев отвыкает от эмоций и ей кажется, что они посыпались, как камни на голову. Сразу и много. Вот и у симбионтов так же. Представь, я почти двадцать лет был глух к тоске, злости и грусти, а потом вдруг разом всё вспомнил и прочувствовал.

– Поэтому и курим, – вставила Дружище.

Они спустились на первый этаж. Матвей отворил тяжелую металлическую дверь, и Игнат невольно сощурился от яркого солнца. Он и забыл, что на улице день.

Жаркий ветер швырнул в лицо ставший уже привычным запах смерти. Вокруг лежали трупы. Везде: на тропинке перед подъездом, на скамейках и возле урны, на асфальте, газоне, на кустах и вокруг автомобилей. Они свисали из окон и через заборы. Крови было так много, что она собиралась в ручьи и неторопливо ползла к ливнёвкам и канализационным отверстиям. В воздухе слабо дрожал алый туман, будто сказочное марево.

Так что да, у этого дня был запах смерти.

– Что тут произошло?

– А ты не сообразил? Громкоговорители, пацан. Трансляция на два района Питера. – Матвей звонко щелкнул пальцами, отправляя окурок в зелень газона. – Полгода работали над операцией, и вот итог.

Итог – смерть сотен людей? Что это? Война? А если война, то на какой стороне оказался он?

Зародился глухой дребезжащий звук. Из-за угла красного небоскреба выехал военный грузовик. Игнат видел такие на фотографиях. Матвей вышел на дорогу, безразлично шлепая ботинками по лужам крови, замахал руками, привлекая внимание.

– Ты в правильной компании, – сказала Дружище негромко. – Просто это… я понимаю, что тяжело сразу всё понять, особенно когда ты ребенок.

– Так попробуй объяснить?

За первым грузовиком показалось еще два. Тишина пропала, а мир наполнился грохотом и лязганьем. Ноздрей коснулся слабый запах выхлопных газов – хоть что-то живое в этом мертвом мире.

Дружище шлепнулась задом на крыльцо, выставив из-под подола платья острые коленки. Похлопала ладонью по бетону, приглашая. Игнат сел тоже. Грузовики остановились вереницей перед Матвеем. Из брезентовых кузовов посыпались люди, но не военные, обычные. Одеты были кто как: в джинсы, шорты, брюки, в рубашки, футболки, в шлепанцы и сапоги. В основном мужчины. Человек двадцать или больше – Игнат попытался сосчитать, но быстро сбился, потому что люди разбегались по улицам, исчезали в многочисленных подъездах разноцветных небоскребов.

– Куда они?

– В этом и есть главная фишка, – сказала Дружище. – Слыхал, что Матвей Борисыч рассказывал про стадии? Первая стадия подавляет волю человека, снижает его когнитивные функции для экономии энергии и ускорения выработки полезных паразиту свойств. Человек почти не чувствует боли, у него заторможены эмоции и чувства, реакция есть только на простые команды и еще более простые унижения, ничего не помнит. Не человек, в общем, а амёба…

Игнат отвлекся на кое-что. Из ближайшего подъезда вышли четверо, другие, грязные, давно не мытые, исхудавшие. Две женщины были обнажены, но совершенно этого не стеснялись. Они выглядели безразличными, механически перебирали ногами, чтобы не упасть. Кожа висела на них, как поношенная одежда, а сквозь неё проступали очертания костей, острые лопатки, коленные чашечки и позвонки. Позади вышедших шли люди из грузовиков, осторожно помогали, едва касаясь, будто боялись заразиться.

Всех четверых подвели к грузовику сзади, где на борт приняли другие люди.

Из подъездов стали появляться ещё такие же – худые, безразличные, запущенные. Да, правильное слово.

– Это зараженные в первой стадии, – догадался Игнат. – Что они здесь делают, среди людей в жилом районе? Почему их так много?

– Верно мыслишь. Как думаешь сам?

Игнат прокрутил в голове несколько догадок, но все они были либо страшными, либо неправдоподобными. Поэтому пожал плечами, наблюдая, как людей подводят к грузовикам, как они исчезают за бортом и брезентом. Десятки людей.

– Человек разумный – самое жуткое существо на планете, – сказала Дружище. – Вы додумались жрать ядовитых рыб, червей, гнилые грибы и плесневелые сыры. Думаешь, вас остановит какое-то нашествие пришельцев? Фигушки. История такова. Несколько лет пришельцы активно захватывали новые районы Земли, распространялись по густонаселенным городам, перебрались на все континенты. Но было в этом завоевании пара слабых мест: огромные территории, не заселенные людьми, и первая стадия развития, которая требует, как ты видел, тепличных условий. Человек с личинкой в горле становится овощем. За ним надо ухаживать и кормить какое-то время, причем у каждой особи оно разное. Так вот уцелевшие люди быстро поняли, что происходит. Человеки же хищники и очень умные безумцы. Они начали перемещаться на территории, куда пришельцам не дотянуться, а уже оттуда истребляли несчастных сколько душе угодно.

– Несчастных? Пришельцы убивают людей.

– Сорри, неверно выразилась. Это было взаимное уничтожении, точно. И люди через несколько лет стали брать вверх. В России появился Президент, сформулировавший новые устои новой жизни. Твой отец разработал триединую молитву, очищающую мозг от дурных мыслей и вводящую в транс пришельцев. Обратная кодировка слов – так мы её называем. Ударили по пришельцам их же оружием. Появились места, полностью зачищенные, свободные, с законом, торговлей, жизнью. Люди стали приспосабливаться. И вот тут наступает самый интересный момент.

Один из грузовиков, видимо наполненный, издал глухой рокот, выпуская выхлопной дым, и уехал.

– Знаешь, кого мы сейчас собираем? – спросила Дружище. – Рабов. Это зараженные первой стадии. Идеальные рабы, как выяснилось. Подчиняются, быстро регенерируют, ни о чем не думают и ничего не помнят. Всего-то нужно отслеживать их питательные фазы и скармливать дурные мысли.

– Рабы? В смысле, их держат пленниками?

– Ага. И используют как прислугу, например. Для тяжелых работ. Или для развлечения. Я три года провела на цепи у твоего любимого дяди Жени, бывшего менеджера среднего звена из крупной газовой компании. Вид из окна был замечательный, на башню на заливе. Несколько раз в неделю дяде Жене хотелось развлечься, он вёл меня в спальную комнату, ну и… развлекался. А я ничего этого не помнила до поры до времени. Удобно, правда?

– А как же их кормят? – спросил Игнат. – Убивают неугодных или что?

– Всё проще, пацан. Транслируют записи. Кино, телепрограммы, документальные фильмы. Всё, где есть насилие, жестокость, всякое разное. Крутой вариант – чтение книг. Кодированное в слова насилие питает паразитов. Не так эффективно, как поедание свежих мыслей, но хоть что-то. Люди обустроили специальные секции для получения такой информации. Всех рабов в активной фазе сгоняют туда время от времени и подпитывают. Такое себе, если честно. Я пробовала на вкус фильмы ужасов. Всё равно, что кашу без всего хлебать.

Игнат мотнул головой, не в силах принять и поверить во все услышанное. Вспомнил планшет с мультфильмами, в который пялился время от времени, когда (пришелец был голоден).

Второй грузовик отъехал тоже. Кузова заполнялись быстро.

– Никакого нашествия нет уже много лет, – продолжила Дружище, словно вбивала гвозди в сознание Игната. – Люди победили пришельцев, зачистили города, вернули себе власть. А потом поработили тех, кто несет в себе личинки. В чём-то я их даже понимаю. – Игнат заметил, что она то и дело переходит на это самое «их», будто сомневалась, осталась ли она все ещё человеком. – А если вдруг раб-дворник или раб-кухарка дозреет до второй стадии, ну, что ж, в утиль такого человека, ибо он может быть потенциально опасен.

– Но ты сбежала.

– Нет, меня вызволили. Так же, как сейчас вызволяют рабов в этом районе. Три грузовика, человек двести вывезем. Правда, я оказалась идиоткой и позволила себя поймать повторно. Вернулась к твоему дяди, ну а он… вывез меня к твоим родителям. Едва не сорвал операцию. Мы успели в самый последний момент.

Игнат молча переваривал информацию. Потом спросил:

– А скольких обычных людей убил твой голос по громкой связи? Тех, кто действительно очищал свои мысли, не держал рабов, хотел хорошей жизни?

Она посмотрела на Игната с лёгким сожалением. Или с жалостью. Поднялась, стряхивая с колен несуществующую пыль.

– Сейчас покажу кое-что.

Взмахнула рукой, привлекая внимание Матвея. Тот кивнул, подозвал к себе двоих людей, направил их к крыльцу, где сидел Игнат. У одного мужчины в руках была кувалда, у второго что-то похожее на ножницы с длинными рукоятями и большими лезвиями.

Игнат поспешно вскочил, пропуская их вперед. От мужчин пахло сигаретным дымом и алкоголем, как от мамы. Странное ощущение.

– Пойдемте, – сказал тот, что держал кувалду.

Дружище взяла Игната под локоть и повела следом за мужчинами обратно в полумрак подъезда. Под ногами чавкало. А вообще, заметил Игнат, если не считать крови и трупов, дом выглядел чистенько и обжито. На стене у лестницы висели красивые почтовые ящики, разноцветные. Из некоторых торчали уголки то ли открыток, то ли писем. На втором лестничном пролете у окна стояла кадка с растением. Мясистые зеленые листья были в каплях крови.

На третьем этаже мужчины остановились, прислушались. Игнату показалось (показалось ли?), что он слышит едва различимый стон.

– Ага, туда, – сказала Дружище, ткнув пальцем на дверь с цифрой «236».

Недолго думая, один из мужчин с силой опустил кувалду на дверной замок. Ручка со звоном отлетела в сторону. Мужчина ударил ещё раз, потом ещё, дверь поддалась, дверной косяк сухо треснул. Второй мужчина завершил взлом сильный ударом ноги.

Игнат увидел коридор, в котором лицом на рыжем грязном линолеуме лежал обнаженный человек. Его спина была раскрыта, как чемодан, и из неё торчали измазанные кровью костяшки позвоночника, вывернутые рёбра.

Стон стал громче. Мужчины зашли внутрь, мало обращая внимание на очередной труп. Перешагнули. Игнат же не захотел заходить. Сквозь гамму мечущихся в груди чувств сильнее всего ощущался страх.

Что он там увидит?

Что он не хотел там увидеть?

– Пойдём, – Дружище потянула за локоть, и Игнат не смог сопротивляться.

Три шага по коридору, сквозь сладковатый запах, к которому уже почти привык. Мимо дверей в туалет и ванную, направо, комната. Зеленые занавески, делающие свет в комнате аквариумным, приглушенным. Чёрный кожаный диван. Телевизор на стене. Много шнуров, камеры, компьютеры. Распахнутый шкаф, а в шкафу скрюченная фигурка. Девочка лет девяти, почти ровесница. Лысая, без бровей, обнаженная. Ноги замотаны в скотч до колена, руки – до локтей. Рот заклеен. Под подбородком пульсирует, натягивая бледную кожу, овальная припухлость.

И ещё.

Игнат моргнул, не веря. Голый череп девочки был исполосован шрамами, будто её брили как придётся, не заботясь, не сдерживая агрессии. Широкие красные полоски-царапины, ещё не до конца зажившие. Точно такие же были у неё на щеках, ключицах, на крохотной груди.

Мужчина взял девочку за плечо, и она вздрогнула, застонав так страшно, так болезненно, что Игнат вздрогнул и заторопился прочь из комнаты.

– Куда ты, трусишка! – засмеялась Дружище. – Посмотри, убедись!

– Я уже верю! – глухо выдавил он, выбегая на лестничный пролёт.

Срочно хотелось отдышаться.

– Во что веришь? – Дружище вышла тоже, закурила. Точно. Зубы у неё были жёлтые-жёлтые.

– Что люди ничем не лучше.

Тонкая струйка дыма поползла к потолку.

– Никто не лучше, пойми. Пришельцы напали на людей, люди победили пришельцев, симбионты борются за свою жизнь, а люди за свою. Как умеют. В какой-то момент никто не смог остановиться. Так и будет. Это война на истребление.

– И у меня ведь нет выбора? – спросил Игнат.

– Точно. Когда тебя нашли в капусте, выбора и не осталось.

Мимо них один из мужчин пронёс девочку на руках. Он закутал её в серый плед, только бритая голова болталась.

Дружище взяла Игната под локоть снова и сказала, пуская дым носом, как взрослая:

– Пойдём тоже. Пора по машинам, пока не подъехали войска его милости Президента нашего мудрого.

* * *

Он мечтал снова обо всём забыть. Ведь беспамятство, это подарок. Что может быть лучше, чем жить одним днем, без проблем, обязательств, воспоминаний, без скопления мыслей, которые лезут внутри головы одна на другую, будто голодная саранча?

Но он всё помнил, к сожалению.

В укрытом брезентом кузове грузовика терпко пахло сигаретным дымом и нагретой на солнце кожей. Игнат думал забиться в угол, куда-нибудь в темноту, чтобы никто его не замечал – но места на деревянных лавках были заняты. Всюду сидели истощенные, безразличные зараженные. Теперь уже Игнат видел в них что-то, чего раньше не улавливал: ссадины на лицах, царапины, подбитые скулы, синяки на руках и ногах. Не хотел видеть, но не в силах был отвернуться.

– Мы все жестокие, – сказала Дружище, садясь на скамейку с краю. – Люди, пришельцы, все. А у разумных существ жестокость в разы больше, потому что разум рождает сложность мышления. Хочется не просто убить врага, а унизить, растоптать, почувствовать превосходство. Так и живём.

Игнат присел рядом. Если несколько часов назад он любовался Дружище, разглядывал её, подмечал взглядом гладкость её кожи, веснушки, изгиб бёдер, то сейчас видел совсем другое: взрослую женщину, в чём-то даже похожую на его маму. Ничего в ней не было особенного, нечего было разглядывать. Будто чем больше информации оседало в его голове, тем больше размывались черты лиц окружающих и их индивидуальность.

Военный – тоже совершенно незапоминающийся – поднял борт, опустил край брезента. Грузовик тронулся с места.

– Не бери в голову, пацан. Скоро привыкнешь, – сказала Дружище. Очередная сигарета оказалась у неё в губах, и это раздражало. Как говаривал папа: дурные поступки всегда ведут к дурным мыслям.

– Куда мы едем?

– На базу в Ленобласти. Там наша территория, куда войска Президента пока не суются.

– Все серьезно.

– Ага, серьезнее не бывает. Много лет воюем, отбиваем друг у друга границы дозволенного. Кто прав, а кто виноват, уже не разобрать. Наверное, люди правы. Ведь это пришельцы вторглись к ним. Но и нельзя оправдывать насилия и зверства со стороны людей, как думаешь?

– Думаю, что нельзя.

Дружище легонько толкнула его кулаком в плечо.

– Приходи в себя. Каша в голове, но нужно двигаться вперед. Вот сегодня ты узнал, что уже не мальчик, а мужчина. Завтра узнаешь, например, что умеешь летать. Разное бывает в жизни, и если над каждой вещью серьезно думать, можно с ума сойти.

Грузовик потряхивало. Сквозь полосу света в неприкрытом брезенте Игнат видел убегающую дорогу, пустые улицы, многоэтажные дома, магазины, лавочки, автозаправки. И мёртвых людей то тут, то там. Впрочем, их было гораздо меньше, чем в районе цветных небоскребов.

– Я вот чего не понимаю, – сказал он, поправляя лямку рюкзачка. – Что вы делаете с этими людьми, которых спасаете? А если они так и будут сидеть без памяти много лет? Я ведь сидел. И папа со своими молитвами ничего не мог сделать, пока не наступила следующая стадия.

– За ними ухаживают, проводят процедуры. Есть целый курс восстановления воспоминаний. Между агрессивными фазами эти люди вполне себе нормальные члены общества. Да и агрессию контролируем, подпитываем книгами, фильмами, жесткой диетой. К третьей стадии питание стабилизируется. Нам просто нужны эмоции, без убийства. То, что я делала – это осознанное действие, улавливаешь? Хочешь, пристроим тебя в какое-нибудь заведение для помощи зараженным на первой стадии? Там неплохо живется. Под Выборгом переоборудовали фермы. Природа, тишина, огороды, всё, как ты любишь.

– Я хочу домой, – буркнул Игнат. – В свои огороды.

– Это нормальное желание. Дома всегда хорошо. Можно зарыться в мамины вещи, укутаться в папин плед или спрятаться в семейном гараже и ни о чём больше никогда не думать. Вот только прошлое любит безвольных людей. Оно высасывает их них питательные соки, как паук из плененных мух. Ты разве безвольный?

– Ты вот сказала, что я мужчина, но это не так. Я ребенок. И мне страшно и одиноко. Я не готов становиться тем, кем ты меня сделала за эти несколько часов.

Он старался, чтобы голос не задрожал. Вроде справился, но на глазах всё равно предательски проступили слезы. Смахнул, не таясь. Вперил в Дружище злой взгляд.

А Дружище улыбалась.

– Глупый ты, – сообщила она, подушечками больших пальцев стирая слезы с глаз Игната. – Думаешь, один такой? Когда меня выкрали из дома дяди Жени, привезли в центр реабилитации под Выборгом, я ревела, орала, ломала ногти, отказывалась есть, хотела обратно. То есть представь, я просилась к своему хозяину, к насильнику и ублюдку. Боялась, что если приму тот факт, что я паразит – обратной дороги не будет. А потом поняла, что дорог никаких вообще нет. Я просто теперь другая. Не человек. Вот и всё. Смотри, что есть, тебе понравится!

Она отогнула полог брезента. Игнат увидел, что высотки закончились, ехали через парк, вдали мелькали малоэтажные домики, над которыми садилось бордовое солнце, укрытое редкими облаками. Серебрилась речка, а за ней вдалеке поднималась громада чёртова колеса.

У Игната застучало сердце. Это было колесо из его снов. Он сразу же вспомнил, как садился в него, замирая от ужаса. Как галдели дели. Как пахло сладкой ватой и карамельным поп-корном.

– Заброшенный парк на острове. Видишь, там дальше стадион. Тоже заброшенный. В нём в первые полгода нашествия складывали трупы тех, кого сожрали пришельцы. Потом перестали, но трупы всё ещё там. Десятки тысяч не похороненных, заросших травой, засыпанных грязью и залитых дождём. Персональное кладбище Питера.

Игнат пропустил всё это мимо ушей. Он смотрел на чёртово колесо.

– Съездим сюда как-нибудь. Парк никому не нужен. Там вонь стоит страшная. Ночью выберемся и покатаемся, да?

Он хотел прямо сейчас. Рванул вперёд, в надежде перепрыгнуть через борт на ходу. Что с ним будет, с ходячим паразитом, у которого даже пулевое ранение затянулось за сутки?.. Но Дружище крепко схватила за локоть, одёрнула назад.

– Ты с ума сошёл, пацан? Не шали.

– Пусти!

– Опасно. Федералы уже в пути, скоро начнут тут всё прочёсывать. Знаешь, что с тобой сделают, если поймают?

Он молча выкручивал руку, сверля Дружище взглядом. Лямка рюкзака съехала с плеча.

– Не будь идиотом. Тебе двадцать девять лет.

– Мне десять! Я не хочу быть взрослым! Я хочу остаться мальчиком, жить в загородном доме, копать червей и поливать овощи!

Дружище сжала локоть так крепко, что острая боль вспыхнула по всей руке. В глазах потемнело. Не задумываясь, Игнат запустил свободную пятерню в боковой кармашек рюкзака, выхватил горсть дротиков и разом воткнул два или три в запястье Дружище.

Она заорала, как девчонка, дёрнулась назад, едва не упала. Остальные зараженные повернули головы в их стороны, с интересом наблюдая.

Игнат больше не задерживался, перемахнул через борт, застыл на мгновение в кипящем вечерней жарой пыльном воздухе и упал на землю. Ноги как будто хрустнули в коленях, но боли он не чувствовал. Покатился, растянулся на спине. Завизжали колёса грузовиков. Кто-то закричал:

– Эй, что случилось?

Колонна тормозила, сейчас из грузовиков выскочат люди, а с ними Дружище и тот военный Матвей. Схватят, скрутят, заставят ехать с ними. Нет, спасибо. Особенно, когда чёртово колесо так близко!

На губах налип песок. Игнат поднялся и побежал с дороги, по обочине, вниз, по газону, к речке. В спину кричали. Может быть, кто-то даже догонял, это было не важно. Взглядом Игнат нашёл чёртово колесо и побежал к нему. Расстегивая на ходу тугой ворот, он с разбегу прыгнул в воду.

Речка была тёплая сверху, но ледяная внизу. Игната закружило, одежда сразу стала тяжелой, рюкзак едва не соскользнул. Запоздало подумалось о том, что альбому с мамиными фотографиями пришёл конец. Вряд ли он переживет это путешествие.

Плавать Игнат не умел, но кое-как, колотя руками, выгреб на другую сторону, ухватился за покатый травяной склон, зацепился, подтянулся. Потоком его протащило ещё на несколько метров, а потом река отпустила – видимо, поняла, что эта жертва не для неё.

На берегу с той стороны стояла Дружище, а больше никого не было. За её спиной люди загружались в грузовики. Ещё бы, кто будет рисковать колонной ради какого-то пацана?

Игнат стащил рубашку через голову, бросил. Грудь ходила колесом, он никак не мог отдышаться.

– Удачи! – крикнула Дружище, приложив руки к губам, как рупор.

Помахала на прощанье, побежала к одному из грузовиков и вскоре исчезла в кузове. Колонна тронулась с места, взъерошив пыль на дороге.

Игнат проводил её взглядом, пока от колонны не остался едва заметный след на дороге, потом подхватил рюкзак и зашагал через безлюдный парк к виднеющемся над деревьями чёртовому колесу.

Здесь действительно воняло. Но Игнат твёрдо решил, что до конца этого долгого и трудного дня он обязательно должен найти поп-корн, кока-колу, сладкую вату и хот-дог. А ещё покататься на колесе. Как минимум посидеть в скрипучей кабинке и, закрыв глаза, вспомнить что-нибудь хорошее.

Например, каково это – жить не зараженным, с родителями, в мире, где парк аттракционов всё ещё работает.

Обжарка done

Ручной кофемолкой дроблю зёрна, запах щекочет ноздри.

Скажи мне, скажи, что любишь эспрессо. Это избавит от лишних хлопот.

– А можно капучино?

Голос у Веры густой, тягучий, сексуальный. Она в моей футболке. Удивительно, как быстро некоторые девушки захватывают мужскую территорию. Ещё неделю назад мы не были знакомы, а сейчас – на диване раскиданы в беспорядке пилочка для ногтей, пудра, маникюрные ножницы, тушь, расческа, ещё одна расчёска, крем для лица, крем для рук и ещё что-то, много всего, в чём я совершенно не разбираюсь. Меня завоевали, признали собственностью. Футболку придётся выбросить, жаль.

Вдыхаю аромат кофе. Месяц назад эти зёрнышки ещё росли у подножия вулкана в провинции Юньнань. Теперь они с хрустом ломаются под моими неторопливыми нажимами. Рядом на разделочной доске лежит мясо на кости, «Ти-бон», кусок великолепной сочной говядины. Им я займусь позже.

– Молока нет. Хочешь нормальный кофе? Я умею.

В конце концов, Вера выпьет то, что я ей дам, оставив гущу, налипшую на стенки кружки. Это первый уровень, а после него я хочу сразу перейти ко второму.

Вера пожимает плечами. Ей всё равно.

Чаша с белым песком нагревается на медленном огне. Песок потрескивает от жара.

Пересыпаю молотый кофе в джезву и почти физически ощущаю, как крохотная кофейная пыль оседает на коже, взвивается в воздух, рассеивается по кухне. Говорят, в вагоне метро пятнадцать процентов вдыхаемого воздуха – это частицы мертвой кожи. У меня в доме вместо кожи кофе. И не пятнадцать процентов, а все восемьдесят. Хотя мёртвой кожи тоже хватает.

Кисловатый запах щекочет ноздри. Знакомый, радостный, означающий, что уже наступило утро, а с ним новые возможности, бодрость, задачи, идеи, фантазии, намёки, пора двигаться дальше, например, совершить пробежку, пожарить стейк, прочитать новую книгу, спасти чью-то судьбу, добиться значимого, заново влюбиться или полюбить кое-кого ещё больше, ещё сильнее.

Кофе – это символ. Ну же, давай, скажи комплимент божественному напитку.

Вере, впрочем, опять всё равно. Она подводит веки щёточкой, выпучив красивые глаза перед зеркальцем.

Помешиваю кофе, стараясь не заводиться раньше времени. Я спокоен. Само обаяние. Говорю:

– Знаешь, почему у джезвы тонкое горлышко?

– А? – она не прислушивается. Занята своим.

– Чтобы пенка закупоривала сосуд и не давала ароматам улетучиваться, – терпеливо объясняю. – Это позволяет кофейной гуще скапливаться на дне. То, что мне нужно.

– Тебя зовут так же, как турку? – это всё, что Вера смогла понять.

Вздыхаю. Самый распространённый вопрос. На самом деле меня зовут Максим, имя, которое дали в детском доме, оно же записано в паспорте, оно же бесит меня неимоверно, потому что безликое, распространённое и непонятно зачем ко мне прилипшее. Волею судьбы какая-то тётка решила, что я буду Максом.

– Это не турка.

Кофе закипает в первый раз. Ложное закипание. Приподнимаю джезву над песком, продолжаю помешивать по часовой стрелке, аккуратно, чтобы не сильно повредить пенку. Я уже голоден.

Картинки, картинки бегут перед глазами. Какова твоя судьба, Вера?

Через четыре минуты кофе закипает во второй раз, как положено.

Первая чашка мне, заполненная до краёв, с редкой рваной пенкой. Вторая – Вере. Всё лучшее гостям. Вязкости и густоты больше.

– Без сахара, – говорит Вера.

Как обычно, худеет. Они все худеют сейчас.

Присаживаюсь на диван. Чашки ставлю на кофейный столик. Слюна скапливается в горле, губы становятся сухими.

– Выпей. Отлично бодрит.

Она небрежно берёт, отпивает, морщится.

– Как-то не очень.

– Это потому, что непривычно. Ты к дурному привыкла. Сначала нормальный кофе в какой-нибудь кафешке разбавляют водой на треть, потом на половину, потом уже и кофе нет, а кофейный порошок или даже заменитель. Или зёрна хранят месяцами неправильно. Пережаривают. А то и вовсе перемелют партию и держат молотый в мешках, под ярким светом во влажном помещении. Куда это годится? Ты пей, пей, наслаждайся настоящим вкусом, пока есть возможность.

Знаю, что Вера не ценит. Смотрю, как она пьёт кофе, продолжая «наводить марафет» на лице. Один глоток, второй, третий. Не чувствуя вкуса, не задерживаясь, не обдумывая.

Она допивает за несколько минут. Улыбается, поглядывая на часы.

– Пора ехать.

– Подожди немного, – улыбаюсь в ответ, беру ещё чашку и иду к раковине. – У меня есть десерт. Тебе понравится.

Возле доски с говядиной стоит набор ножей, моих любимых, из Италии. Вечно острых. Вообще, люблю слово «вечность». В нём присутствует горьковатый вкус неопределённости. Для каждого вечность своя. От рождения до смерти – это и есть вечность предыдущего уровня. То, что нам отрезано судьбой, сочный кусок на т-образной кости.

Ставлю Верину чашку на стол и начинаю медленно соскабливать пальцами кофейную гущу со стенок, собирать её со дна. Перекладываю влажные комочки на блюдце. Облизываю ногти и кончики пальцев. Колючие катышки скребут по нёбу, оседают на языке. У гущи горьковатый с примесью кислинки вкус. Закрываю глаза.

– Джезва, ты скоро? Мне такси надо вызывать.

Какая была бы жизнь у Веры? Институт, многочисленные молодые люди, много внимания. Первая подработка – продавщица в магазине одежды. Снятая комнатка в историческом центре, чтобы можно было гулять. Защита диплома. Лекции – сначала в родном университете, потом на ютубе. Неплохая карьера блогера-искусствоведа. Первый крупный заработок. Предложение от международного холдинга. Успешные съёмки цикла передач. Красавица, попадает в топы различных изданий. Контракт. Любовь. Он – актёр, она – умница. Свадьба в Греции. Рождение близнецов – о, это самое вкусное! Переезд в Италию, потому что там солнечно, лениво, отлично готовят, а под боком сразу пять морей. Муж на съемках, изменяет. Она разводится. Близнецы ходят в частную школу. Новая любовь – человек из бизнеса, на двенадцать лет старше. Она читает лекции, растит детей, счастлива. Своя студия в домике на берегу моря.

Стоп. Остановимся на этом. Открываю глаза. Вынимаю кухонный нож для карвинга и крепко сжимаю его в руке.

Вкус судьбы прилип к губам. Первое блюдо. Но есть ещё и второе.

– Мне надо тебе кое-что показать.

Иду к Вере неторопливо, расслабленно. Улыбаюсь самой искренней улыбкой, на которую способен. Умею очаровывать людей. Они мне доверяют. Очарование – полезный навык хищника.

Вера улыбается, ничего ещё не понимая. Чувствую вкус кофейной гущи на губах.

– В Италии пахнет оливками и томатами, – говорю. – Это надо запомнить перед смертью. Улавливаешь? Надо запомнить.

Целюсь лезвием в правый глаз. Не промахиваюсь.

Скандинавская обжарка

Я родился в кофейной гуще, продираясь сквозь дрожжевой аромат. Чьи-то руки (наверное, мамины) вытащили, обтёрли, выковыряли из беззубого рта и ноздрей вязкую жидкость и заставили проораться так, чтобы весь мир узнал о рождении.

Прекрасно помню, как рыхлая кофейная жижа затягивалась воронкой в отверстие унитаза. Мама приговаривала: «Мальчик мой, мальчик, тебя ждёт великая судьба». Она назвала меня Джезвой, потому что всех мальчиков в нашем роду звали Джезвой – от рождества Христова и даже раньше. Это потом я стал уродливым, никчёмным «Максом».

Мама-женщина заставила меня съесть брикет застывшей гущи. Я плакал, потому что хотел молока, тепла и объятий. Я был глуп, три часа от роду, что я мог знать об этой жизни? Мусолил дёснами терпкий порошок, глотал, всхлипывал, мусолил ещё.

А мама-женщина приговаривала:

– За бабушку, за дедушку, за тварь божию, за каждого живого человека на свете и после света. Кушай, кушай, мой хороший. Нагадаем судьбу знатную, яркую, светлую…

В детском доме считали, что это мои фантазии. Не может ребёнок помнить своего рождения в таких подробностях. Никто меня ниоткуда не вытаскивал и кофе не кормил. Само собой, детдомовцы склонны преувеличивать и фантазировать. Сложно, знаете ли, свыкнуться с мыслью, что неизвестные родители алкоголики или наркоманы, выбросившие свёрток с новорождённым младенцем в мусорный бак на краю города. Один пацан – Коля – рассказывал, что у него папа миллионер, а мама живёт на Рублёвке. Насмотрелся, дурачок, сериалов. Я ему не верил, а он отвечал взаимностью.

Верила мне только Лиза. У неё был слишком богатая фантазия и её называли «шизичкой». Лиза считала, что всем нужно верить, потому что люди по природе своей не лгут. Она не умела учиться на ошибках, не замечала, когда её обманывали – этим многие пользовались. Учитель физкультуры несколько раз оставлял её на вечерние занятия, обещая показать какие-то фантастические вещи, вроде летающих единорогов и разговаривающих псов. После этих занятий Лиза возвращалась притихшая, а всем вокруг терпеливо объясняла, что действительно видела весёлого мопса, который что-то лепетал на французском.

Так вот, Лиза мне верила, чтобы это ни значило.

Помню, нам было по четырнадцать. Сразу после обеда я повел Лизу на лестничный пролёт третьего этажа около чердака. Тут обычно курили люди из персонала, но сейчас было пусто. В воздухе витал запах сигаретного дыма, в углу стояла пластиковая бутылка, набитая окурками.

Мы забрались на пыльный подоконник – за забором хорошо проглядывался участок оживлённой улицы; пешеходы, автомобили, трамваи, ларёк с ржавой треугольной крышей, всё как будто ненастоящее, из другой жизни, где нас никогда не было.

Я говорил:

– Мама смотрела чужие судьбы в кофейной гуще. Она была как будто гадалка, но не совсем. Мне хочется думать, что она ездила по городам, как гастролёр, останавливалась в неприметных забегаловках или арендовала места в парках развлечений. Никогда не останавливалась на одном месте надолго, потому что – знаешь – гадания всегда сбывались. Люди, которым она гадала, начинали искать её, чтобы заплатить больше или, наоборот, отобрать деньги. Судьба не всегда бывает хорошей, а мама никому не лгала.

Я говорил:

– У меня тоже есть этот дар, но он иной. Я родился в кофейной гуще не просто так. Меня слепили из вязкой массы, как голема, как монстра Франкенштейна, из разных судеб и завершённых жизней, которые мама оставляла себе. Мама хотела, чтобы я продолжил её дело, стал лучшим, стал человеком, который управляет чужими судьбами.

Я говорил:

– Но кое-что она не могла предугадать. Есть люди с таким чёрным будущим, что его не видно даже в самой правильной гуще. Ни один кофейный напиток из лучших зёрен арабики, молотый и сваренный по верным древним технологиям в настоящей джезве не покажет судьбы этих людей, потому что там нечего показывать. Сплошная беспросветная тьма. И она не могла их отследить, понимаешь? Не могла понять, что они могут сделать.

Я говорил:

– Они убили маму через год после моего рождения. Напали на неё около подъезда дома, где мы жили. Я помню их лица. Помню запахи. Мне кажется, я даже помню черноту судеб, потому что она сочилась из их глаз. Два человека. Один держал маму, второй бил её ножом. Сквозь пальто, по шее, по щекам и потом воткнул лезвие в глаз. Забрали её с собой, как и меня. Уволокли в квартиру, где заперли меня в ванной комнате, а сами что-то делали с мамой. Что-то ужасное, я думаю. Запах сочился сквозь дверную щель, и это был запах смерти. Я уснул, а проснулся на плече у одного из убийц. Несли дворами, в спешке, везли на машине, выгрузили где-то за городом. Потом бросили в снег. Я плакал от страха и холода. Меня нужно было убить, наверное. Они спорили о моей судьбе, потому что в тот момент были её повелителями. Потом я потерял сознание и очнулся в больнице.

Лиза слушала внимательно. В стотысячный раз. Как в первый. Она знала мою историю наизусть, и всё равно слушала с искренней улыбкой «шизички», которая редко сходила с её лица. Я ценил Лизу за эту улыбку, за её взгляд и привязанность. Мне хотелось сделать для неё что-то доброе.

– Это невероятно, – сказала Лиза. – А ты можешь погадать мне? Узнать мою судьбу? Я же не буду сидеть в детдоме вечно. Мы оба не будем.

– Нам нужен нормальный кофе в зёрнах, – ответил я. – И ещё джезва, газовый огонь, чаша и чистый песок. Найдём?

Новоанглийская обжарка

Учитель физкультуры дал Лизе зерновой кофе в пакетике «Икея». Это был дурной кофе, пережаренный, дешевый, мелкий, не арабика, а бразильская робуста. Он жирно блестел и пропах рыбой. Но, если честно, я был рад зёрнам, потому что в детском доме их не водилось совсем.

Мы варили кофе в алюминиевой кружке на газовой плите в столовой после отбоя. Не было чистого песка (вообще никакого не было), джезвы, чаши. Не было процедуры, которая снилась мне несколько раз в месяц – мама не успела научить, но я впитал образы с первыми брикетами сухой кофейной гущи. Я помешивал кофе в алюминиевой кружке, а Лиза стояла в дверях и следила за кухней. Где-то на первом этаже сторож дядя Витя пил коньяк с суточным дежурным. В душевой комнате засели шестнадцатилетняя Маринка и её «ухажёр» Толик. Из общего коридора доносилось тихое бренчание гитары – это Вадик Осколков разучивал аккорды.

По кухне растёкся дешёвый аромат. Он был кисловатый и даже горький. Мне не хотелось вдыхать.

Пенка просела под ложкой. Кофе был готов.

Мы с Лизой сели у плиты на холодный кафельный пол, спинами к дверце духового шкафа, и я втянул ноздрями отвратительно-желанный аромат, как токсикоман, засовывая нос в кружку. У меня закружилась голова, а мысли сделались далёкими и вольными.

– Пей! Пей быстрее, пока не остыл.

Лиза сделала несколько глотков.

Я закрыл глаза и воспарил над старым трёхэтажным зданием детского дома номер двадцать семь, поплыл над парковыми деревьями, через реку, к многоэтажкам новостроек, и дальше, дальше за город, к лесу и серпантину дорог, к недосягаемому горизонту и яркому глазу солнца. Мне хотелось долететь до Бразилии, где на плантациях собирали зелёные плоды кофе, а в плетёных корзинах лежали чужие судьбы, упакованные в сырые зёрна. Я должен был стать повелителем кофейной гущи, властителем, сортировщиком, как хотите называйте. Кем угодно, только не пацаном в детдоме, который нафантазировал себе что-то необычное, лишь бы не казаться обыкновенным.

Хотел быть кофейным богом, но вместо этого пришёл в себя в кухонном секторе, где гулко капало из крана, воняло отходами, решетки на окнах отбрасывали тени на полу. Лиза пила кофе быстро и жадно, обжигалась. Её пальцы перебирали горячий бок кружки. Глаза раскраснелись.

– Что будет дальше?

Пустая кружка перекочевала ко мне в руки, легла в ладони, отдав тепло. Заглянул внутрь, обнаружил комочки влажной гущи, прилипшей к стенкам и ко дну. Начал выскребывать. Начал класть на язык. Начал проглатывать.

Горечь просочилась в горло, прилипла к нёбу. Я морщился, но глотал. Соскрёбывал, оставляя катышки под ногтями. Глотал снова.

В какой-то момент увидел судьбу Лизы и застыл с вытаращенными глазами, пялясь в никуда, вглубь себя, в то чёртово измерение, которое открылось то ли из-за великого дара, то ли из-за кофеина в организме, передалось по матери или по отцу, или от демона или от ангела, не понять.

Чуть позже Лиза рассказала, что я упал на спину, будто из меня в мгновение ока вытащили позвоночник. Я выгнулся. Прочесал затылком по кафелю. Засучил ногами. Отшвырнул кружку. Захрипел. Что-то ещё. Как-то ещё. Бессмысленно и бессвязно. Перевернулся, сел на корточки, тряся головой – безобразно долго, быстро, дёргано тряс башкой, как старый рокер на концерте. Я хрипел и сипел. Лиза думала, что из меня выползет кто-то. Страшный и чужой. Разорвёт плоть и выползет. Она закричала, чем и привела меня в чувство.

Я ничего не помнил. Сидел на корточках, а ноги затекли. Спросил:

– Ты зачем кричишь?

Мне вдруг стало невероятно, до боли, жалко Лизу. Потому что я увидел её судьбу, как фильм, который длился двадцать семь лет, но ужался до нескольких секунд. Это был страшный фильм, его никому бы не хотелось пересматривать.

– Ты в порядке? – Лиза подползла ко мне, осторожно обняла и прижала к себе.

Я чувствовал, как стучится её больное (мне ли теперь не знать?) сердце.

От Лизы приятно пахло. Впервые в жизни мне захотелось обнять её, потому что Лиза была девушкой, а я, ну это самое, парнем. Захотелось погрузить пальцы в её волосы и как-то утешить.

Может быть, я путал жалость со страстью? Не знаю. Не задумывался.

– Ну и что ты там видел? – шепнула она.

– Ничего такого. Обычная судьба. Всякие там взлёты и падения, замужество, дети, путешествия. Ты же хотела путешествовать? Ну вот. Считай, всё самое лучшее.

Я обманул Лизу. Не было у неё ничего самого лучшего. Даже хорошего-то оказалось немного.

Американская обжарка

Помню переломные моменты в жизни. Первый: когда попробовал на вкус чужую судьбу. Второй: когда влюбился в Лизу.

Оба момента слились в один. Вечерняя кухня детдома, привкус горечи, запах рыбы, немного древесных опилок во рту, между зубов, на нёбе. Закрываю глаза и понимаю, что всё перечисленное и есть вкус Лизиной судьбы, иначе никак. Проталкиваю горечь по горлу, вижу Лизу в восемнадцать лет, красивую. Она поступит в университет, на дизайнера. В двадцать один станет подрабатывать на дому. Заведёт собаку, кокер-спаниеля. Влюбится в парня, который оказался таким болваном, что завалил экзамены в техникум, отслужил год в армии, вернулся в город и стал подрабатывать баристой в небольшой, но модной кафешке. Этим парнем в её будущем буду я. Мы захотим мечтать о долгой и счастливой жизни, о поездках к морю, о детях, собственной квартире и машине. Мы захотим стать успешными, весёлыми, оптимистичными, назло закостенелому миру вокруг.

Только ничего из этого не выйдет. Теперь я знал.

Помню, как мы все еще сидели на кафельном полу. Лиза обнимала меня, а я таращился на неё во все глаза и влюблялся. Как всякий мальчишка – торопливо, жадно и обязательно навсегда. Теперь у меня был секрет, он засел в голове, засел в будущем, как заноза, которая причиняет раздражающую, но приятную боль.

– Подожди, сейчас, надо! – я вскочил.

Остатки зёрен рассыпались по разделочной доске. Раздавил их ложкой, сгрёб крошки, высыпал в ещё не остывшую чашку, залил водой и поставил на огонь. Быстрее! Помешивал. Лиза сидела на полу, поджав ноги и обхватив колени руками. Таращилась на меня с любопытством. А я знал, подсознательно знал, что делаю правильно. Потому что иначе никак. Это ведь огонёк любви, нельзя, чтобы он погас.

Кофе закипел быстро. Я снял первую пенку, дождался вторую, потом убрал кружку с огня и сразу же начал пить кислый и терпкий напиток, никак не похожий на кофе (хотя, кого я обманываю, мне не был тогда знаком вкус хорошей арабики из Эфиопии, с шоколадными и лимонными нотками на уровне интуитивного осязания, не с чем было сравнивать).

По стенкам и на донышке размазалась сухая гарь.

– На, ешь!

– Зачем? – удивилась Лизка, когда я протянул ей кружку.

У меня на глазах проступили слёзы от кипятка, ошпарившего язык и горло.

– Так надо. Это чтобы, ну, немножко скорректировать твою судьбу. Обменяться. Вместе и навсегда.

– Но ведь это у тебя дар, а не у меня. Забыл?

Мне очень хотелось, очень, чтобы всё сработало как надо. Лиза пожала плечами, соскребла немного влажной гущи, пожевала и, скривившись, проглотила.

– Мерзость.

Я взял её за руку и сказал:

– Давай сбежим отсюда. Ты и я. Слишком мало времени, знаешь, чтобы сидеть в детдоме. Поработаем в городе, найдём как прожить. Снимем квартиру, а там дальше решим, что делать. Не пропадём, а?

Её судьба должна была стать уникальной. Потому что Лиза попала в круговорот моего дара, она слушал меня, верила, единственная на этом свете.

– Я не могу, – Лиза мотнула головой.

– Почему? Что тебя держит?

– Мы с Эдиком любим друг друга. Он обещал обо мне позаботиться, пока я не вырасту. Потом уйдёт от жены, мы будем жить вместе. Это хорошая судьба. Ты её видел, да? С Эдиком?

Эдуард Викторович, так мы его звали. Потому что учителю физкультуры было сорок два. Огромный лысеющий дядя с рыжей бородой. Накачанный, брутальный, дерзкий. Все его побаивались. А Лиза – влюбилась, значит.

– Ты серьёзно? – спросил я, срываясь на шепот. – Он же тебя старше в четыре раза. У него дети, ты сама для него ещё ребенок совсем. Лизка, ты чего?..

Она поднялась, отряхивая невидимую пыль с юбки и коленок. Поставила кружку на край стола. Вышла из кухни, не обернувшись. А я так и сидел в темноте, как дурак, переваривая чужую судьбу, которая не вязалась с тем, что только что услышал.

Городская обжарка

Я сбежал через два дня после нашего разговора. Ни разу не видел Лизу за это время, почти ничего не ел, не выходил из комнаты. Соседи – два двенадцатилетних пацана – притихли, понимая, что меня сейчас лучше не трогать. А я хотел найти кофе и пить, пока не лопну или не сойду с ума от терпкой горечи.

Выбраться из детского дома было проще простого. Где-то лет с десяти тебе открываются сокровенные тайны слабых дверных запоров, неприметных тропок, дыр в заборах и отогнутых решеток на окнах. Главное – желание выбраться наружу, а способы найдутся.

До этого я выходил в город два раза, ночами, прогуливался по тёмным улицам, заглядывал в супермаркеты развлечения ради. В одну из прогулок пробрался в кинотеатр и на огромном экране смотрел фильм про ведьм. В том же кинотеатре, посреди сеанса, уловил тончайший аромат кофе. В черноте зала показалось, что я снова пытаюсь выбраться из гущи, как при рождении, которая ослепила меня и выплюнула в этот мир. А за мной лез кто-то ещё, кто-то, кто источал запах пережжённых зёрен, стонал, повизгивал, рвал коготками густоту вокруг. Двигая руками и ногами, я выбрался (первый!), выбрался из кинозала и пустился бежать в прохладе ночи, пока не вернулся в детдом. Всё, что я приобрёл от прогулки в город – это кошмары про ведьм и головокружение, которое не проходило неделю.

Сейчас же возвращался, отогнув решетку на окне младшей группы, под дождём, прихватив с собой тощий пустой рюкзак и несколько кофейных зёрен, что остались после нашего с Лизой сеанса. Удивительным образом, мне было наплевать на собственную судьбу, хотя сбежал я из эгоистических побуждений. Ведь любовь, это самое эгоистичное чувство на свете. Хуже него только ощущение бессмертия.

Город меня не ждал. Подозреваю, он вообще никого никогда не ждёт. Машины стояли в пробках. Вереницы старых гаражей провожали ржавыми замками, косыми крышами и распахнутыми воротами. Заправки подмигивали рекламой. Жизнь текла, как и должно.

Я нашёл тот самый кинотеатр, выложил деньги за билет, зашёл в кинозал. Людей было немного, в основном подростки, вроде меня. В воздухе витал запах попкорна. Когда погас свет, я почувствовал аромат кофе, прикрыл глаза и погрузился в сладко-горькую полудрёму.

Кто-то подсел. Воздух вокруг сделался густым, осязаемым. На зубах заскрипели песчинки молотого кофе.

– Я знал, что ты вернёшься, – мужской голос был вязкий и липкий. – Мы всегда возвращаемся на запах, верно?

– Кто вы? – спросил, не открывая глаз.

Я испугался. Подумал, что угодил в ловушку. Чья-то злая судьба притащила меня сюда против воли, выковыряла из уютной скорлупы в огромный равнодушный мир. Кто я здесь? Человек, думающий, что способен пожрать чьи-то судьбы. Но, по сути, всего лишь беспомощный подросток. Может быть, хотят сожрать меня?

– Открой глаза, – попросил незнакомец.

Я открыл и увидел собственное лицо.

Хотя, безусловно, незнакомец был сильно старше. Лет шестьдесят или около того. Морщины вокруг глаз. Седая редкая щетина, пробивающаяся сквозь обрюзгшие складки кожи. Крупные вены на висках.

Моргнул. Незнакомец улыбался. Тогда я сказал самую глупую вещь в мире:

– Вы мой отец.

Он рассмеялся громко и гулко, даже громче звуков, льющихся с экрана. Тени подростков на два ряда ниже повернули головы в нашу сторону.

– Как в «Звёздный войнах», ага. Нет, у нас нет родителей. Ты ещё не сообразил? Мы с тобой одно и тоже, порождение мрака, терпкого запаха, густой вязкой жидкости под названием судьба. А теперь пойдём, нечего тут делать. Фильм не интересный, сейчас уже не умеют снимать ничего толкового.

Незнакомец протянул большую морщинистую ладонь, и я, не сильно-то раздумывая, вложил в неё свою ладонь – крохотную и бледную. Запах кофе вскружил голову. Снова захотелось воспарить над силуэтами и зрительными рядами, над торговым центром, к облакам, умчаться туда, где родился.

– Куришь? – спросил незнакомец, щёлкая зажигалкой. Огонёк сигареты особенно ярко разгорелся в темноте кинозала. – Если нет, то я тебе завидую. Сигареты, это худшее, что придумали люди. Пойдём, малыш Джезва.

И мы пошли.

Полная городская обжарка

Ем брикет использованного кофе. Размалываю зубами и глотаю.

За бабушку, за дедушку, за тварь божию. Как положено.

Тварь смотрит на меня из глубины огромного кресла. Солнце за его спиной стирает контуры и детали, превращает в безликий недвижимый силуэт.

Мне пятнадцать. Я учусь быть кофейным тассеографом.

– Что чувствуешь? – спрашивает. – Что видишь?

– Ком в горле. Головокружение. Сводит скулы. Перед глазами что-то мелькает. Картинки.

Подробно перечисляю, стараясь не упустить детали. Это важно. Нужно сосредоточиться, чтобы поймать за хвост чужую судьбу. Брикет использованного кофе дешёвый, из тех, что мы собираем по ресторанам и кофейням, а, значит, не предназначен изменять чьи-то жизни. Он – тренировочный. Даже по вкусу чувствуется. Я уже умею различать градиенты, ароматы, умею сплёвывать, если мне не нравится.

Тварь божия, наставник, единственный человек на земле, который не только слушает меня, но и понимает, о чём я говорю. Он рассказывает и показывает.

– Что чувствуешь ещё?

Закрываю глаза.

В пятнышках света за веками вижу картинки. Пожилой мужчина собирает этикетки со спичечных коробков. Много лет. У него десятки альбомов. Сидит перед ними со старенькой лупой, перебирает, получает удовольствие от воспоминаний. Его судьба осталась в прошлом, потому что в будущем существуют только альбомы, маленькая комната в квартире дочери, кофейня на первом этаже, где ему наливают бесплатный кофе на завтрак, потому что пожилой мужчина – ветеран войны, его уважают и ценят его заслуги. Я тоже уважаю и ценю, но мне нужно тренироваться.

– Чувствую светлую грусть, – говорю, принюхиваясь. Щупальца кофейных запахов проникают в ноздри, щекочут. – В будущем у старика ничего уже нет. Только смерть через четыре года.

– Поищи что-то. Пригодится.

Я слышу, как тварь божия, близкий человек, учитель, ерзает в кресле. Ему скучно меня учить, он хочет расправить крылья, выбраться в город, пройтись по ресторанам и кабакам, заглянуть в кафе и забегаловки «на колёсах», хочет вкусить наркоманской дозы и скрутиться в беспамятстве на всю ночь в этом же самом кресле. Но ему надо сделать из меня тассеографа.

Сосредотачиваюсь. Вижу что-то хорошее в жизни старика – крохотную радость от рождения ещё одной внучки. За год до смерти. Отвлекается от красных, синих, чёрных альбомов, выходит из комнатки, заглядывает в ванную комнату, где купают малышку. Наблюдает, как она кушает. Следит за её кроваткой, пока девочка спит. Выходит на улицу, прогуливается рядом с дочкой, которая катит коляску. Мимолётный смысл жизни. Я без сожаления сплёвываю горсть влажных катышков в руку, вырезая кусок чужой судьбы. Это самое вкусное. Не будет никакой малышки, никто не родится. Ну и ладно, у старика и так была долгая хорошая жизнь.

– Давай сюда, умница.

Открываю глаза. Тварь божия стоит передо мной, нетерпеливо облизывая губы. Вкладываю пережёванную гущу в его ладонь, оставляю себе немного. Мой наставник сразу же всё сжирает и уползает в кресло. Я сажусь на пол, скрестив ноги, неторопливо смакую украденные эпизоды судьбы. Грязноватая работа, если честно. У старика будут небольшие провалы в памяти. Мне не жалко, но это портит вкус.

– Это и есть твой дар, Джезва, малыш, – бормотал учитель, наставник, тварь божия. – Мы как зерна испанской обжарки – хрупкие и редкие в чистом виде. Главное не пережарить, чтобы не превратиться в кусочки золы. Это искусство. Учись у меня, и никогда не пропадёшь.

Он знал толк в обучении.

Венская обжарка

По вечерам мы отправлялись в забегаловки вроде «Макдональдса». Их кофе был самым худшим для тассеографии, но зато – самым массовым.

На столах всегда оставались три-четыре пластиковых стакана – три-четыре влажных и рыхлых судьбы, сваренных с нарушениями технологий из перемолотых в мелкую крошку дешёвых сортов робусты вперемешку с пылью и песком. Такая гуща была и не гущей вовсе, а отвратительной субстанцией без вкуса.

Тварь божия, любимый учитель, говорил:

– Это нам про запас. Если вдруг нечего будет есть. Всегда держи под рукой несколько таких брикетов. Они как сухпаёк у солдат в армии – удовольствия нет, но поддерживают организм в тонусе до определённого времени. Практикуйся высушивать, хранить, жрать и не морщиться.

Я практиковался.

А потом мы отправлялись в дорогие рестораны, вдоль шумных центральных улиц города, ныряли под яркие вывески, заказывали мясо, алкоголь, апельсиновый сок. Выслеживали добычу. Я чувствовал себя охотником на чужие судьбы, чувствовал, как взрослею и набираюсь опыта. Всего пять лет прошло с момента, как сбежал из детского дома, а будто пролетела вечность. Затасканная метафора, особенно чувствительная в моём положении.

Кофе в ресторанах был отличный, с густой гущей и ярко выраженным вкусом судеб.

Мы подсаживались к людям и входили в доверие. Болтали, веселили, оплачивали их дорогие обеды. У нас был дар – общаться. Лучшее средство маскировки среди людей, социальный навык, овладев которым можно стать всесильным.

Я брал пустые кофейные чашки и осторожно выскребал содержимое. Скатывал в густые комочки. Прятал. Их мы сжирали в подворотнях и закоулках, где никто не мог помешать. У гущи из ресторанов был отчётливый древесный вкус с нотками шоколада.

Тварь божия учил меня отделять плохую судьбу от хорошей.

– Бери только самое вкусное, – советовал он. – А остальное выплёвывай, выбрасывай. Негодно оно.

Сначала получалось плохо, и я подцепил от какого-то бизнесмена смерть его дочери, тягу к алкоголю и глубокую чёрную грусть перед смертью от передозировки таблетками. Пришлось выблёвывать, засунув пальцы глубоко в горло, разодрав до крови нёбо, захлёбываясь слезами и рвотой.

Я учился быстро, и через несколько лет проглатывал только счастливые моменты, запоминал их, насыщался, продлевал собственную жизнь и набирался сил. Остальное – безжалостно выплёвывал, потому что дурные моменты, что ядовитые соки, способны были убить меня.

После ресторанов, как правило по вечерам, тварь божия вёл меня к гадалкам.

О, их много было, квартирных гадалок, фрилансеров, мастериц раскидывать карты и смотреть что-то в кофейной гуще. По две-три в каждом микрорайоне нашего большого города. Они читали судьбы, как открытые книги, брали за это деньги и нисколько не смущались наивному доверию верующих.

Удивительно, насколько бестолковы могут быть люди. Они искренне верят, что на дне кофейной чашки может болтаться их судьба, но нисколько не заботятся о её сохранности. Никому и в голову не приходит, что гадалка может забрать эту судьбу себе. Ну, или продать нам.

Гадалки боялись тварь божию. И уважали. Каждая из этих женщин – великовозрастных, шлюховатых, наглых – млела перед ним, зубоскалила и заигрывала. Они встречали нас на порогах своих квартир, выносили чашки, полные густой влажной гущи, и наблюдали, как мы пьём, наблюдали за движениями наших кадыков, за преображением, лопающимися сосудами в глазах, за болезненной агонией и наслаждением. В их гуще почти не оставалось дурной судьбы, потому что всю дурость гадалки возвращали клиентам. Тварь божия, учитель и наставник, любил гадалок, щедро платил им и учил меня обращаться с ними бережно и охранять.

А мне и вправду больше всего нравилась их гуща.

В ней прятались судьбы девушек, удачно вышедших замуж.

Парней, откосивших от армии.

Женщин, наслаждающихся искусным сексом с великолепным партнером.

Мужчин, покупающих автомобиль мечты.

Бабушек, воспитывающих многочисленных внуков.

Дедушек, умерших в объятиях молодых любовниц.

Всё те моменты, которые делают людей счастливыми.

Французская обжарка

Однажды мы шли с тварью божией по ночному городу, сытые и ленивые, и я спросил:

– А что происходит с людьми, судьбы которых мы сожрали?

– Им приходится жить заново, – ответил учитель, – Она обнуляется у них, исчезает. Не будет больше свадеб, головокружительных влюблённостей, поездок заграницу, новых квартир, дивных стран. Пусть пытаются добиться всего этого ещё раз.

Он помолчал и спросил осторожно:

– Тебе жалко людей?

– Нет, – буркнул я. – Вспомнил кое-кого из прошлого. А ещё размышляю о том, что их, получается, можно использовать не по одному разу. Нужно просто дождаться, когда человек нарастит себе новую судьбу, верно?

– Верно.

Я хотел спросить про то плохое в человеческих судьбах, что мы выплёвываем. Потом додумался сам. С дурным происходит, вот что: клочки судеб разлетаются по городу, как пыль. Люди глотают их и забирают себе. Дурные судьбы – как грипп или ветрянка. Только нельзя вылечиться, так и проживёшь чью-то горесть или умрёшь чужой смертью.

Темная французская обжарка

Я глотал влажную гущу на пороге квартиры гадалки, привычно, как делал это уже десять с лишним лет, когда понял вдруг, что вижу чью-то знакомую судьбу.

Вязкая жижа забила горло. Я закашлялся, ввалился в квартиру, согнувшись пополам. Тварь божия продолжал жрать, он не видел меня, не в этот момент, потому что был занят поглощением.

А у меня в голове происходили метаморфозы, я выбрался из тела, как из кокона, тут же влез в чужую шкуру и понял, что я – это Эдуард Викторович, учитель физкультуры, пятидесяти трёх лет. Его судьба забила мне горло и медленно вытекала сейчас из ноздрей.

Эдуард Викторович жил с Лизой. Разница в возрасте его не смущала. Её, наверное, тоже.

Их судьбы были тесно переплетены. Я не хотел этого видеть, но образы настырно лезли в нутро: Лиза забеременеет, а Эдуард Викторович назовёт новорождённую девочку Викторией; втроём они съездят заграницу, на море; Эдуард Викторович уговорит Лизу продать полученную от государства квартиру и купить двушку, чтобы всем было удобнее; Лиза попросит его заботиться о дочери; он будет заботиться, конечно, никому ничего не рассказывая, но сдаст её в детский дом через полтора года после смерти Лизы. Он так и не развёлся с первой женой Ольгой, потому что любил её и Лизу одинаково сильно.

Как и других.

С ним переплелись чужие судьбы – девочек из детдома, в которых был влюблён, которых приглашал время от времени в свою тесную коморку, заваленную баскетбольными мячами, старыми матами, гантелями и гирьками, где пахло резиной и гниющим поролоном. Мечтал о том, как будет жить с каждой из них, заведёт семьи, обзаведётся множеством детишек, будет счастлив до конца жизни. Но он делал с ними что-то совсем другое. Дурное, неправильное.

Гадалка по имени Валентина провела меня в квартиру, уложила на диван, поставила у головы жёлтый пластиковый таз. Я выплёвывал в него остатки судьбы Эдуарда Викторовича, не разбирая хорошее и плохое. Выхватывал обрывки, переваривал – смерть Лизы, возвращение к Ольге, маленькая Виктория, которую отправили в детский дом. Одна новая четырнадцатилетняя девочка. Другая. Третья. Двухкомнатная Лизина квартира, доставшаяся ему. И ещё две квартиры бывших девочек-детдомовцев. Всё ему.

– Откуда у вас эта гуща? – хрипло спросил у Валентины, когда она принесла стакан с тёплой водой.

– Постоянный клиент, – ответила гадалка. – Раз в неделю смотрит судьбу, верит. Выстраивает по ней жизнь.

Никогда бы не подумал.

Вспомнил ночь на кухне детского дома, где мы с Лизой оказались переплетены судьбами, как две тугие нити. Именно тогда я вмешался в её жизнь. Теперь вдруг захотелось вмешаться снова.

– Сожри его, – посоветовал учитель, тварь божия, умный человек и всё такое. Он присел на край кровати и положил когтистую ладонь мне на лоб. – Если человек доставляет тебе боль, надо от него избавиться. Перейди на новый уровень. Мы все так делаем, ты не исключение.

Blue

Несколько дней я размышлял о том, что произошло. Старые воспоминания выбрались из глубин памяти и не отпускали. Вернулись забытые чувства – я думал, что они давно перегорели и превратились в пепел, но нет, у воспоминаний, оказывается, есть свойство обретать силу заново, такую же яркую и реалистичную, как раньше.

Я понимал, что возврат в прошлое может вернуть старую боль. Теребил воспоминания, как больной зуб кончиком языка, не мог удержаться.

В конце концов отправился к Лизе. Она жила в двадцати минутах езды, в старой панельной многоэтажке. Наверное, если бы я остался в детском доме, моя квартира, положенная государством, тоже находилась где-нибудь здесь, в районе бесконечных шиномонтажек, авторемонтных мастерских, лабиринтов гаражей, около железной дороги и трамвайного депо. Место, прямо скажем, не самое радостное.

Я не решился подняться к её квартире. Топтался у подъезда, поглядывая на окна. Порядком замёрз. Потом скрипнула входная дверь, Лиза вышла – такая же, как десять лет назад, худенькая, остроносая, с длинными распущенными волосами, одетая в неброское пальтишко. Её образ из прошлого накинулся на меня словно голодный волк. Как будто не было времени и расстояния, бегства и чужой судьбы, о которой я всё знал.

Клянусь, я влюбился в Лизу снова с той же силой, как раньше.

– Макс? – у Лизы округлились глаза от удивления. – Вот это встреча!

– Зови меня Джезва, – напомнил я. – Как сосуд для варки кофе. Так правильно.

Мне хотелось броситься к ней, обнять, прижать, ткнуться носом в тонкую шею. Обычные человеческие чувства. Но Лиза не двигалась и не давала мне шанса двинуться.

– Как ты здесь оказался? Не поверю, что случайно.

– Вот и не верь. Как раз шёл в гости к одному… знакомому. – Понял, что все еще топчусь с ноги на ногу. – Не ожидал тебя здесь встретить.

– Удивительное совпадение, – она посмотрела куда-то поверх моей головы, и я вдруг понял – как же по-идиотски и запоздало! – что веду себя, как тот самый четырнадцатилетний импульсивный подросток, который сбежал из детдома, поддавшись эмоциям.

– Как живёшь? – спросил на излёте, понимая, что разговора не будет, что всё это зря, надо возвращаться в логово и забыть о прошлом.

– Хорошо. Работаю в библиотеке, вот. Учусь параллельно. А ты?

– Примерно так же. Только не работаю и не учусь. Так, случайный доход, свободная жизнь.

– И всё ещё балуешься с гаданием на кофейной гуще? – она улыбнулась, продолжая бросать взгляды за мою спину.

Ждала кого-то. От этого её ожидания мне стало вдвойне неловко.

– Тассеограф, мастер в этом деле.

– Хорошо, что не умер и не скатился до наркомана или вроде того. Нет, правда, я беспокоилась.

Я полуобернулся и увидел, что от остановки в пятидесяти метрах позади отходит автобус. По вытоптанной в снегу тропинке в сторону домов бредут фигурки. Среди них наверняка – Эдуард Викторович. А я здесь лишний.

– Ты кого-то ждёшь. Пойду, пожалуй.

Собрался идти, чувствуя, что хочу остаться. Накатила злость: на Лизу, которая умрёт через три года, на её ещё не родившуюся девочку, на старого кобеля физрука, который влезал в чужие судьбы и ломал их к чертям собачьим.

Ведь это меня она должна была ждать. Я помню переломный момент жизни, когда влюбился. Иначе никак.

– Может, как-нибудь встретимся и выпьем кофе? – спросила Лиза.

И снова всё перевернулось.

Rare

Мы трижды встречались в дорогих ресторанах, болтали и пили кофе. Я надеялся на банальную «искру» в отношениях, но Лизка давала понять, что искры нет и не будет.

На третьей встрече в порыве отчаяния я рассказал ей о её судьбе. Ничего не скрывал. Лиза не поверила – или, может, сделала вид, что не поверила. А я, как ребёнок, с надрывом, влюблённо, описывал ужасы жизни со стареющим физруком, обманы, интриги, все те вещи, которые успел разглядеть в горьком привкусе гущи.

– Ты вообще не вырос, Макс, – сказала она, когда я закончил. – У тебя всё на трагедии, на эмоциях. Так не бывает в жизни.

– У твоего Эдика есть другие девочки, малолетки, – брякнул я. – Две или три. И после тебя будут. Как ты не понимаешь?

Лицо у Лизы сделалось каменным. Она положила на стол несколько купюр, поднялась.

– Это наша жизнь, Макс, не лезь в нее. Жила как-то десять лет без тебя и еще сто раз по столько же проживу.

Ушла. Я сидел за столиком, пытаясь утихомирить мысли. Нужны были какие-то выводы, а ничего не выводилось. Наконец, я схватил Лизину чашку с недопитым кофе, вычерпал влажную гущу, сожрал всю и вернулся в логово.

Я ввалился в старый загородный дом, который мы с учителем купили несколько лет назад. Тут было тихо и уютно, никто не отвлекал и не совал нос в наши дела.

Тварь божия сидел в кресле – в той же позе, что и два и три дня назад – он походил на паука, выжидающего жертву. Не хватало липкой паутины, но, казалось, сама тьма вокруг него была липкой и ядовитой.

– Ты все еще мучаешься, – сказал он негромко. – Я же говорил, сожри того, кто тебя беспокоит. Размотай его судьбу, как кишки из вспоротого брюха.

– Мы всегда так решаем проблемы? – огрызнулся я.

Во мне переваривалась Лизкина судьба. Взболтать, но не смешивать. Эта была уже новая, повторная, свежая. В ней Лизка умирала на восемь лет позже. Успела отправить дочь в первый класс, добилась развода Эдуарда Викторовича с его женой, отправилась в больницу с сильнейшим психическим расстройством. Она не вышла из клиники, потому что не хотела. Никакого счастья.

– Ты поймёшь, когда попробуешь. Когда войдёшь во вкус. – Сказал тварь божия, учитель, паук и убийца. Тёмная личность из кинотеатра с ароматом кофе, исходящим от кожи и седоватых волос.

Я посмотрел на него, пытаясь сообразить – шутит или нет? Наконец, спросил:

– Поможешь мне?

Тварь божия улыбнулся и кивнул.

– Тебя ждет новый уровень, малыш Джезва. Придумывай новое имя, потому что старое тебе больше не понадобиться.

Medium rare

Эдуард Викторович вышел из подъезда без двадцати восемь.

Физрук стал старше, толще, уже не выглядел таким большим и грозным. Я-то тоже за это время не остался подростком.

Тварь божия хрипло дышал. Зрачки его светились в темноте, пальцы нетерпеливо сжимались и разжимались. Он уже не походил на паука. Скорее на хищника вроде волка или тигра, который очень голоден и готов наброситься на долгожданную добычу. Монстр из темноты кинозала.

– Мы ведь убьём его?

– А ты хочешь? – спросил учитель, ухмыляясь.

– Да, наверное, да.

– Почему?

Я не нашёлся, что ответить, пожал плечами. Слишком много всего. Подростковая ревность, злость на Лизу, ушедшее прошлое (наше, совместной прошлое!) и убегающее настоящее. А ещё этот ублюдок растлевал малолеток. Разве он не заслуживает смерти? Его смерть должна была каким-то образом помочь Лизе начать новую жизнь. Я очистил её судьбу, дело за малым.

Мы направились за Эдуардом Викторовичем, быстро сокращая дистанцию. Он шёл вдоль домов, убрав руки в карманы, в наушниках, типичный представитель города, завернувшийся в собственный кокон, старающийся оградиться от окружающих всеми возможными способами.

Слева показалась автобусная остановка. Эдуард Викторович обогнул её, перешёл через дорогу, направился по тропинке через парк. Там-то мы его и настигли.

Стемнело, небо было мягким, безоблачным, но луна спряталась где-то за макушками многоэтажных новостроек.

Тварь божия, наставник и учитель, набросился на Эдуарда Викторовича со спины, прыгнул, обхватив шею руками, обвил ногами, повалил на землю. Я тоже подбежал, сжимая в руках нож для карвинга с коротким лезвием и длинной ручкой.

– С-сука! – захрипел Эдуард Викторович, сопротивляясь.

С треском разорвалось пальто на спине учителя, наставника, твари… твари! Острые когти разодрали чужую шею. Зубы впились в плоть, вырывали куски кожи, рвали мясо, вены, вгрызались глубже, под затылок.

Физрук заверещал от боли. Тварь божия, монстр, голодный хищник, перевернул его и зыркнул на меня жёлтыми глазами.

– Давай уже, ну!

У меня дрожали руки от напряжения и трусости. Я сделал шаг, упал на колено, замахнулся.

– С-ука!

Раньше у Эдуарда Викторовича было два золотых передних зуба. Теперь все беленькие, чистые.

Я воткнул лезвие ножа в правый глаз и провернул. Художественная вырезка, такие дела.

Выдернул. Погрузил в левый глаз до упора. Тот лопнул, густая жидкость вперемешку с кровью брызнула из глазниц и растеклась по вискам и щекам.

Эдуард Викторович сразу затих и обмяк. Он больше не сопротивлялся и не размахивал руками. Просто лежал, умирал, будто смирился с отвратительной судьбой.

Под его спиной, в снегу, копошился тварь божия, раздирающий одежду, плоть, ломающий кости, вгрызающийся, насыщающийся, довольный, непривычный.

Я сел на лавочку у тропинки, пытаясь унять дрожь. Никогда, знаете ли, не приходилось убивать людей.

Минут через двадцать тварь божия насытился, пришёл ко мне, облачившись в человеческое. Тоже сел на лавочку. Протянул влажные куски тёплой плоти.

– На, съешь.

– Пожалуй, откажусь.

– Как знаешь.

Он неторопливо, сыто дожевал. Вытер губы тыльной стороной ладони.

– Я знаю, почему ты хотел его убить.

– Почему же?

– Чувствуешь новый уровень. Тассеографию смерти. Каждый из нас рано или поздно приходит к этому.

– То есть когда-нибудь я стану таким же, как ты?

Он улыбнулся, и я увидел, как длинные острые клыки медленно втягиваются.

– Ты уже им стал, малыш Джезва. Просто пока ещё не понял. Пойдём.

Он протянул руку.

Он поднялся.

Я тоже встал и понял, как мы взлетаем над деревьями, оставляя чёрную кляксу мёртвого человека на снегу в парке.

Пальцы твари божией, наставника, существа из ниоткуда, погладили меня по губам, заставили открыть рот и впихнули между зубов влажную тёплую плоть. Мне стало до отвращения дурно, но я понял, что надо прожевать и проглотить. Только так. Я снова, как и много лет назад, вынырнул из густой влажной кофейной гущи, чтобы переродиться, стать другим. Я, дурачок, ещё не знал, что тварь божия хочет для меня того же, чего хотела мама: счастья и силы.

Жевал и глотал. Мне совали ещё. Снова жевал. Сырая плоть отвратительна.

Medium

Истина открылась. Я уже не Джезва, но ещё не тот, кем хотел бы стать. Стремлюсь, достигаю, пережёвываю.

Мне чуть больше двадцати.

Пятый год заманиваю людей в логово, пою кофе, сжираю их судьбы – а потом убиваю и гадаю на их внутренностях, гадаю на смерти, заглядывая на ту сторону, откуда никто и никогда не возвращается.

Вы когда-нибудь задумывались о судьбах людей, которые уже умерли? Если верить в загробную жизнь, то с лёгкостью можно допустить, что судьба человека не обрывается после того, как он испустил последний выдох. Его судьба перетекает в иное состояние. Это химия, ничего больше.

А тварь божия оказался прав, судьбы мёртвых – это новый уровень.

За закрытыми глазами жар и чернота искажённого мира. Воняет, до тошноты, но эта вонь доставляет удовольствие. Вгрызаюсь в судьбу мертвеца, и она на вкус как стейк медиум прожарки, только что с огня. На губах слюни. Клыки выпирают и чешутся.

Во что я превратился?

Убил шестерых и не собираюсь останавливаться. Очень вкусно, очень полезно. Говорят, кофе вызывает привыкание. С мертвыми людьми и их судьбами так же.

– За бабушку, за дедушку, за тварь божию, за каждого живого человека на свете и после света.

Учитель сидит в кресле. Никогда не вмешивается. Ему нравится наблюдать.

Он говорит:

– Ты уже совсем взрослый. Мать была права, тебя ждут великие свершения, потому что сила твоя, малыш, тянется из глубин времён.

Он говорит:

– Мать на другой стороне, она ждёт. Когда-нибудь ты достигнешь того невероятного уровня, к которому мы все стремимся. Она отдала жизнь, чтобы влить в тебя силу. Чувствуешь её? Чувствуешь?

Я чувствую. За закрытыми глазами вижу сливочное марево. Парю над огромным мёртвым морем. Оно из плоти и крови умерших людей, а волны – это их новые судьбы, наполненные болью и страданиями, невероятно вкусными. Главное, уметь вовремя их извлекать.

Доедая плоть мёртвого человека, открываю глаза и встречаюсь взглядом с тварью божией, порождением того мира.

Догадывается ли он о чём-нибудь?

Говорит:

– Ты мой лучший ученик. Жду не дождусь, когда мы сорвёмся в полёт на новом уровне отношений.

Я знаю, и он знает, что нового уровня можно достигнуть только тогда, когда меня ничего не будет держать в этом мире. Поэтому я детдомовец. Поэтому мама умерла. Поэтому мне нужно было сбежать и встретиться в кинотеатре с тем, кто походил на паука и гиену, на козла и беса одновременно. Я должен сбросить плоть человеческую и обрести, наконец, духовное воплощение. Когда останусь один, вырву корни.

Но я всё ещё здесь, убиваю и пожираю. Что-то держит.

Medium well

Помню, как позвал:

– Лизка!

Снег уже сошёл, с момента исчезновения Эдуарда Викторовича прошло четыре месяца. Вокруг стоял мягкий запах весны.

Лиза шла к автобусной остановке, а я вынырнул из тени деревьев, густо покрытых молодыми, едва распустившимися листьями.

Она обернулась. Я отметил: похорошела. Заплаканные глаза ей идут. Как и морщинки вокруг губ и жалостливый, чуть испуганный взгляд.

– Ждал тебя!

Мне хотелось обнять её тогда, прижать к себе.

– Зачем, Макс? Что случилось? Как ты здесь оказался?

– Проходил мимо, ну знаешь…

Я подошёл, оглядываясь. Никого не было. Тот момент, когда на улицах особенно мало народу. Даже если бы кто-то и был, плевать. Я уже не боялся.

– Много размышлял о нашей встрече, о той судьбе, чтобы нам уготована. Я же видел её. Ты и я вместе навсегда. Такое всё прекрасное, жаль, что уже давно съедено и переварено. А ты умница, нарастила новую судьбу, как панцирь. Но я пробил, знаешь? Это несложно, у меня есть инструменты. Думаю, нам нужно попробовать ещё раз. Тебя же теперь ничего не держит, да? Не будет ребёнка, физрука этого тоже, ничего. Новая судьба, знаешь? Самая хорошая, милая, удачная…

Ударил Лизу по голове. Шапка смягчила удар, но он всё равно сильный настолько, что Лиза упала. Я навалился, заломил руки, не обращая внимания на размашистые пощечины, хрипы, шипение. Зажал ладонью её рот. Ударил ещё раз, так, чтобы не оставлять синяков на прекрасном лице. А потом ещё затылком об асфальт. Над головой воробьи. Прохладный воздух взъерошил волосы. Лиза затихла.

Я поднял её и перенёс к автомобилю. Уложил на заднее сиденье, сцепив руки и ноги пластиковыми браслетами.

Ради тебя останусь в этом мире. Тварь божия подождёт, новый уровень тоже подождёт. Мы ещё не прожили прекрасную и долгую жизнь вместе.

Medium done

Мёртвая Вера специфична на вкус. Тут как с максимальной степенью прожарки мяса – нравится только эстетам. Но я всё равно гадаю на её внутренностях, считываю судьбу из другого мира, закрываю глаза и позволяю потусторонним силам на какое-то время проникнуть сквозь меня.

На губах вязкость, а душе – лёгкость. Мама бы мной гордилась. Я скучаю по ней и хочу когда-нибудь увидеться. Но ещё не время.

Прихожу в себя на полу дома, скользкий и влажный, с запахом серы, застрявшим в ноздрях. Сначала – мыться. Потом возвращаюсь к плите и неторопливо готовлю ещё одну чашку кофе для любимой женщины. Прожариваю стейк, наслаждаясь смешанным ароматом арабики и ти-бона.

По традиции расставляю на подносе: кофе, стейк, кое-что из Вериной плоти. Поднимаюсь на второй этаж, захожу в спальную комнату и вижу Лизу.

Она лежит на кровати, привязанная. Руки и ноги врозь, но укрыта одеялом, так что ничего дурного, я не извращенец. Во рту кляп, прости дорогая. Не нужно, чтобы ты кричала. Сил нет, понимаю, но подстраховаться всё же нужно.

В комнате терпко пахнет её потом, испражнениями, тошнотой. Пахнет грязью, хотя я проветриваю и вычищаю тут все раз в два дня. И когда только успевает скопиться?

– Завтрак готов.

Лиза оценит. Она любит крепкий кофе без сахара. Мне так кажется.

Открывает глаза. Ставлю поднос на журнальный столик, вытаскиваю кляп. Улыбаюсь.

– Отпусти меня, дебил, – шепчет Лиза, едва двигая челюстью. У неё искусаны губы с прошлого раза, никак не заживут. – Отпусти, ну! Я уже устала повторять, что никому не скажу. Некому говорить, понимаешь? Я же сдохну тут. Не хочу умирать. Не хочу вот так. Это ужасно, ужасно, невыносимо…

Лиза начинает подвывать и плакать. Это странное её состояние отношу к болезни из детского дома. «Шизичка», помните? Обостряется.

Говорю:

– Лиза, милая, я принёс кофе и покушать. Тебе понравится. Это из иного мира. Давай попробуем ещё раз? Ради меня, ради нашей совместной жизни.

– Нет никакой жизни, – бормочет Лиза, сверля меня взглядом. – У тебя крыша едет. Ты псих, псих ненормальный. Напридумывал себе непонятно чего.

Она всё ещё на низшем уровне. Никак не может разобраться со вкусами кофейной гущи. А я не оставляю надежды, хотя знаю, что Лиза всего лишь человек. Мне верится, что мы будем вместе заглядывать в иной мир, как будто остались на кухне детдомовской столовой, пьём по очереди кофе и парим, парим в небытие рука об руку.

– Раньше ты мне верила.

– В детстве? Да. Я много кому верила тогда.

– Мы же любили друг друга. У нас одна судьба на двоих.

Она плюёт мне в лицо. Слюны немного, холодная и вязкая.

Попадает на подбородок. Вытираю, не брезгливо, нет, но мне не нравятся ощущения.

– Отпусти меня!

– Не могу. Нам надо полететь вместе. Я хочу с тобой, а не с кем-то другим. Тварь божия, учитель, наставник подождёт. Он много лет ждал, ему не привыкать. Только с тобой.

– Нет никакого наставника! Ты свихнулся совсем, Макс! Свихнулся! Это ты убил Эдика? Скажи, да? Выпотрошил его и бросил в парке! Господи, каким же ублюдком надо быть, чтобы такое сделать!.. У тебя пустой дом, я же слышу. Ты разговариваешь сам с собой. Все время варишь этот проклятый кофе. Я скоро свихнусь от его вкуса и запаха. Я сдохну, лишь бы не пить его больше и не слушать твои бредни про гадалок, рестораны и всякую остальную чушь!

– Я ещё мясо готовлю. Вкусное, свежее.

– Лучше убей меня.

Щеки ввалились, под глазами набухшие синяки. Лиза не такая прекрасная, как раньше. На секунду кажется, что я не смогу ничего исправить. Но всего лишь на секунду.

Не сдерживаю себя больше.

– Пей.

Прижимаю её лоб ладонью. Крепко. Заливаю в рот кофе. Он горячий, обжигающий, льётся по сжатым искусанным губам, растекается дорожками по щекам, шее. Ноздри Лизы раздуваются от напряжения, лицо краснеет. Несколько секунд она сдерживается, потом начинает кричать. Вернее пытается. Кофе заливает горло.

– Милая моя, молодец, хорошая. Так и надо. Чувствуешь вкус? Это тёмная французская обжарка. Горчинка есть. Чужие судьбы скапливаются в этой горчинке. Мы скоро перейдём на новый уровень, когда-нибудь ты поймёшь, что нет ничего лучше, чем жить со мной. Вместе и навсегда. Я убью столько людей, сколько надо. Ради тебя. Покажу тебе тот самый мир, познакомлю с друзьями, мы увидим маму и других увидим, кто перебрался с того света, кто жрёт судьбы, гадает на плоти, варит кофе и жарит стейки. О, какие же там бывают стейки. Ты только принюхайся, милая. Новый уровень не за горами. Надо только верить. Хочешь верить? Пей, пей, глотай, любимая, за бабушку, за дедушку, за тварь божию, за каждого живого человека на свете и после света. Вовеки веков.

Занозы

1

Юрий Глебович подцепил занозу ещё вечером, когда приехал в свой новенький загородный коттедж. Едва дотронулся до деревянного покрытия перил, как большой палец что-то больно кольнуло. Не велика беда, но через час на пальце проступило плотное красное пятнышко, в центре которого торчала крохотная точка занозы в окружении желтоватого гноя.

Как всякий русский человек, Юрий Глебович решил для начала разобраться с проблемой самостоятельно. Вооружившись пинцетом из аптечки, спиртом и зеленкой, он пару минут безуспешно тыкал в палец, раздирал ранку, облизывал от напряжения пухлые губы, но добился только ещё большего покраснения. Заноза будто бы забралась глубже, ранка стала шире, и теперь в ней дрожала в такт пульсу, мелкая, неприятная боль.

Жена Юрия Глебовича, Варвара, разволновалась страшно, выпила корвалол и валерьянку, после чего перехватила инициативу в свои руки и тоже отправилась на штурм проклятой занозы. Спиртовая настойка на травах (одна стопка внутрь, пару капель – на ранку) не помогла. Как не помогли стрептоцид, дорогущий пластырь и мазь на основе мёда. Боль усилилась и напомнила Юрию Глебовичу те дни, когда он мучился от прорезавшегося зуба мудрости. Тогда пришлось срочно ехать в город к стоматологу, который оперировал долгие два часа. Повторения не очень-то хотелось.

Всю ночь Юрий Глебович страдал. В редких обрывках сна ему чудилось, что деревянный двухэтажный коттедж – мечта детства, недавно достроенный, с частным выходом к реке, двумя парковками, сауной и бильярдом на нижнем уровне – весь состоит из заноз. Стены, пол, потолок, перила, перегородки, ступеньки и даже забор, – необработанные и колючие. А сам Юрий Глебович, как заядлый наркоман, не может сдерживаться, и то и дело касается руками заноз, шипит от боли, но продолжает, продолжает до темноты в глазах и звона в ушах.

В это сне он выкатился на улицу, в снег, и лежал там, лицом вверх, разглядывая колючее черное небо, в глубине которого зарождался неясный и нечеткий образ.

* * *

Утром Юрий Глебович проснулся от неприятного жжения и обнаружил на ладони правой руки еще одно вспухшее пятнышко. Варвара тоже нашла занозу у себя на локте и тут же пошла звонить в мастерскую, где им всего полмесяца назад изготовили мебель на заказ. За мебель было заплачено немало, а тут, видите ли, занозы на каждом шагу. Варвара умела и любила ругаться, особенно после того, как её муж перешел на хорошую должность в областной администрации.

Из будуара доносился её визгливый голосок: «Мне стоит сделать один звонок, и вся ваша конторка…», а Юрий Глебович уныло жевал завтрак в трапезной комнате. Повариха тётя Маня, типичная жительница поселка Вышивки – большая, краснощекая, добродушная – как раз подала теплые оладьи с клюквенным соком и бокал красного полусухого, для настроения.

– Кумушка, красавица, а можно чего-нибудь домашнего? – спросил Юрий Глебович тоскливо. Казалось, все его мысли сконцентрировались исключительно вокруг боли в местах заноз. Первая долгожданная ночевка в новеньком коттедже была загублена. Не так он представлял себе воплощение давней мечты.

– Вы же сами просили вчера оладий, – ответила тётя Маня. – Что ж я вам подам?

– Квашеной капусты? Борща?

– На завтрак-то? Нету такого.

– Приготовь, кумушка, – попросил Юрий Глебович. – Мочи нет, как плохо мне!

Он показал тёте Мане пальцы в занозах и та, всплеснув руками, молча удалилась на кухню.

В трапезную, между тем, спустились со второго этажа сын Юрий Глебовича, Николай, и его невеста Катенька. Оба выглядели не выспавшимися и измученными. Впрочем, болезная худосочная Катенька всегда выглядела так, будто к вечеру собиралась ложиться в гроб. И где сынуля такую нашел? Юрий Глебович брак не одобрял, но поделать ничего не мог, потому что в современном мире, будь он неладен, отцы уже ничего не решают. Если б случилось такое лет двадцать назад, Юрий Глебович бы надавил на строптивого сына, покумекал с ним, как положено, отговорил. Но не сейчас, увы. Нравы другие, мягче, что ли.

– Что-то у нас с кроватями, – сообщил Николай. – Я две занозы поймал, представляешь? Всю ночь ворочался. Болючие, заразы.

– Токмо этого не хватало. Оказия какая! – насупился Юрий Глебович, налегая на оладьи.

Катенька поморщилась, а Николай сказал:

– Пап, давай по-человечески разговаривать. Это вон с холопами своими будешь барина изображать. А я в курсе, что ты коренной москвич.

Молодежь не чтила традиций. Были они современными, прогрессивными, активно сидели в интернете, записывали видео для социальных сетей, делали фотографии и богопротивные «сэлфи». Год назад Юрий Глебович переписал на Николая активы небольшого банка, но заодно нанял внешнего аудитора, который по совместительству должен был помогать Коленке в управлении. Не верил Юрий Глебович в молодое поколение. Не могли они, как прежде, железной рукой вести бизнес в светлое будущее. Одни тиктоки да игрушки на уме.

– Ну что ты набрасываешься на отца, – тем не менее, он перешел на обычный язык. – Я же за городом. Всю жизнь мечтал поближе к земле, чтобы двор, скамья. Вживаюсь в тутошний образ жизни. У нас, между прочим, все на земле жили до революции. Пра-прадед с Толстым по лугам прогуливался!

– Думаешь. Толстой одобрял? Крепостные, бильярд, сауна с блядями, – буркнул Николай, а худосочная, костлявая Катенька (и как только в ней жизнь теплится?) моментально покраснела до кончиков ушей.

– Ты мне тут не опашливай, не опашливай! – в столовой показалась Варвара, тяжело села за стол и тут же налила себе из пузатого самовара чашку чая. – Приедут сегодня мастера, отшлифуют всё. Божатся, что ни одной занозы быть не должно. А вот оно как!

– И врача вызови! – ткнул в жену вилкой Юрий Глебович. – Пусть поработает немного.

– Может, в городе уже? – отбилась Варвара. – Неизвестно, что тут за терапевт. Мало ли…

Юрий Глебович мрачно покачал большой лысой головой.

– Я не для этого коттедж отстраивал, чтобы чуть что – сбегать в город. Приехали на выходные, значит сидим здесь и наслаждаемся загородной жизнью. Зима, красота, снегу навалило до колена. Сейчас выйдем во двор, площадку расчистим на свежем воздухе. Ты когда, Коленька, свежим воздухом-то дышал да лопатой махал?

– Сам с ума сходи, – высказался Николай. – Это же твой коттедж, я не напрашивался.

– Первые выходные проводим всей семьей, и точка, – Юрий Глебович пару секунд разглядывал Катеньку, словно размышлял, отнести ее к семье или нет. – Варвара, краса моя, вызови терапевта.

2

Слава дошел до коттеджа пешком, благо от поликлиники идти было чуть больше километра. Он брел вдоль обочины, потому что тропинки занесло, а за заборами редких домиков поселка гавкали ошалелые от зимы собаки.

А Славе хотелось утренней тишины. Он вдыхал морозный воздух, щурился на солнце, наслаждался необыкновенном состоянием, которое настигало только в таких вот полузаброшенных поселках – будто он, родившийся в Москве, живший в Подмосковье, сбрасывал здесь свою городскую шкурку, пропитавшуюся запахами бензина, крепкого кофе, бесчисленных бургерных, пота сотен людей в маршрутках и метро, горячего асфальта и влажной одежды. Оставался безмятежно обнаженный, чистый, по-настоящему деревенский, как две сотни местных жителей – хранителей древнего и стремительно забывающегося уклада.

Это у Славы было из детства и юности. Впитал с родительскими вечными путешествиями. Они не любили городов, мотались по обширной стране, выискивая малолюдные местечки, – там и жили, как современные кочевники.

На дежурство в Вышивки Слава приезжал раз в неделю, оставался тут на сутки, потом сменял локацию. Пять рабочих дней – три поселка вокруг Москвы. Плюс иногда внеурочные дежурства. Кто-то бы другой давно скурвился, закидал бы начальство прошениями о переводе или уволился к чертям. Но Слава получал удовольствие, мотаясь между поселками, причем даже не на машине, а на маршрутках или электричках. Везде хватало хороших людей, везде нужна была помощь. А еще кругом природа, искренность, та самая внутренняя чистота, которая невероятным образом сохранялась даже в местных стремительно спивающихся жителях.

Летом Слава бы свернул с колеи к реке, которая текла неподалеку, окунулся бы пару раз, утопая ногами в мясистой прохладной глине, но сейчас делать там было нечего. К тому же ближайший спуск огородили забором метров на двадцать в обе стороны, а единственный проезд перекрыли шлагбаумом и повесили «кирпич». Почти год тут велась стройка, к зиме вырос богатый двухэтажный коттедж какого-то чиновника из Москвы. Это было самое ужасное, что могло случиться с поселком. Ужасное – но неотвратимое. Земля вокруг столицы уже много лет обрастала такими вот коттеджами, которые вытесняли природу, деревянные домики еще досоветской постройки, огораживали реки, озера, вырубали леса, закатывали в асфальт и бетон болота, разгоняли местных жителей по тесным квартиркам крохотных городков.

Слава остановился у калитки, приметил две камеры, смотрящие на него из-под козырька. Вдавил кнопку вызова. За забором, чувствовал Слава, не было ничего похожего на деревенскую чистоту и искренность. Это был кусок нелюбимой Москвы, перенесенный сюда непонятно для чего. Но вместе с тем, кое-что Славе все же было нужно от этого коттеджа. Он не оставлял надежды найти то, что искали его родители на протяжении многих лет.

– Слушаю! – сказал из динамиков трескучий женский голос.

– Терапевт, вызывали.

Калитка скрипнула, открываясь автоматически. Слава нырнул во двор. Слева стояли два дорогих автомобиля, покрытые шапками снега. Слева высилась деревянная беседка, а за ней, под навесом, поленница, возле которой суетился с лопатой тощий мужичок, явно местный, в шапке-ушанке и в ватных стеганых штанах цвета хаки. Увидев Славу, он махнул рукой в знак приветствия и продолжил разбрасывать в стороны снег, прокапывая себе дорогу куда-то в сторону от дома.

Сам коттедж, к слову, выглядел красиво, дорого. Из профилированного бруса, пятистенный, с трехскатной крышей, светелкой и даже отверстием для голубей, обрамленным росписями «под хохлому».

На крыльцо из дома вышла женщина лет сорока пяти, большая, широкоплечая, с распущенными черными волосами. Одета она была в цветастый свитер и джинсы, что сильно контрастировало с общим антуражем дома.

– Мы-то вас и ждали! – женщина вскинула руки. – Проходите, проходите скорей! Муж мучается, сил нет. Эти занозы, такая гадость. Болят, зудят, а вытащить невозможно. Я сам подхватила несколько штук, вот поглядите!

Едва Слава поднялся по хрустящим ступенькам, женщина ткнула ему под нос рас топыренные ладони.

– Занозы, значит. Интересно.

– И еще на бедре, я вам покажу! – рьяно пообещала она, подхватила Славу под локоть и повела через парадную залу в трапезную.

Видимо, хозяева решили полностью скопировать убранство богатых дворянских домов. Получилось не очень, но старательность была заметна. Очки на носу Славы запотели, он протер их привычно, краем рукава, осмотрелся. С потолков торчала лепнина, под ногами – паркет и ковры. Стены занавешены безвкусными гобеленами. Как и везде – богатство не означало наличие вкуса.

А женщина уже тащила дальше, за деревянную дверь.

В трапезной за столом сидело несколько человек. Старушка в поварском колпаке разливала черпаком из кастрюли борщ по тарелкам. Пахло жареным мясом, оладьями, горящими дровами. В углу действительно трещал огонь в камине.

Главу семьи определить было не сложно – коренастый мужчина, совершенно лысый, с красными пятнами на лице, с пытливыми маленькими глазками и седеющей бородой. Клишированный бизнесмен, надо заметить. Слава таких перевидал на своем веку множество.

– Молодой человек, вы наш спаситель! – заявил глава семьи громко. – Я Юрий Глебович Носков. Слыхали о таком? Не беда, если не слыхали. Проходите, присаживайтесь, пожалуемся вам.

Женщина, хлопотливо помогла снять Славе куртку.

– Не разувайтесь, уберут!

Он присел за край стола, стараясь не обращать внимания на чудесный запах вареной свеклы из борща, достал блокнот, ручку. Не успел сказать: «Рассказывайте», а Юрий Глебович уже показал ему ладони в занозах.

– Коттедж, вот, возвели. Мечтал с детства, знаете ли, быть ближе к природе, к простым людям. У меня в роду все дворяне, а не абы что. Три недели назад мебель завез, персонал подыскал из местных, работящих. Повар у меня тут от бога, да, Манька? Садовник есть, охрана, сторож. Привели все в порядок, вот семью надумал привезти на выходные, обжить, так сказать. И что вы думаете? Тут везде занозы! Спасу нет! За ночь подхватили, даже Катенька наша, щуплая душа. Поможете?

– Отчего бы не помочь, – отозвался Слава.

Он достал из медицинской сумки пинцет, йод, попросил у суетливой женщины пару иголок, если возможно. Последними достал несколько колбочек с прорезиненными крышечками, аккуратно поставил рядком.

– Давайте ладонь, посмотрим.

Первая заноза сопротивлялась минуты две, но Слава все равно подцепил ее, как положено, вытащил и переместил в колбочку. Вокруг ранки смазал йодом, взялся за вторую занозу.

Затем пошло как по маслу. Всего заноз вышло шесть штук. И еще одну – из бедра супруги Юрия Глебовича он вытаскивал в отдельной комнате, укрывшись от глаз людских. Женщина не сильно стеснялась и даже пробовала пошловато шутить. После проведенных манипуляций, когда вытащенная заноза отправилась к остальным, женщина игриво попросила называть её Варварой или даже Варенькой. Слава поспешил вернуться к столовую.

Юрий Глебович на радостях собственноручно разливал по рюмкам водку.

– Не отказывайтесь, уважаемый! – говорил он. – Вы наш спаситель! Что бы мы без вас в этой глуши делали?

– Я на дежурстве, нельзя. Еще два вызова впереди.

– Помилуйте, ну кто там заметит? Вокруг чернь дворовая, сами пьют, не просыхая, с утра до ночи. Одну стопку, а? За всеобщее, так сказать, здоровье!

Раскрасневшийся еще больше Юрий Глебович напирал, но Слава кое-как отбился. Подхватил сумку, забросил в нее инструменты. Колбочку с занозами опустил в карман. Торопливо накинул куртку и был таков. Уже на крыльце, втянув носом воздух, он понял, как же душно и противно было внутри. А здесь, на воле, хорошо.

– Вы заходите, если что, – сказала Варвара томным голосом. – Мы здесь еще два дня. Всегда рады.

Спускаясь по оледенелым ступенькам, Слава провел рукой по перилам и тут же почувствовал, как что-то холодное кольнуло кожу на ладони. Прошел через двор, который уже основательно почистил тот самый мужичок в шапке-ушанке, и только за калиткой посмотрел на руку.

Возле большого пальца медленно распухала ранка с торчащей занозой.

– Врешь, не возьмешь, – с некоторым радостным азартом пробормотал Слава и запихнул руку в рукавицу.

Теперь нужно было спешить в поликлинику.

3

Вечером в бане Юрий Глебович поймал несколько новых заноз. Поначалу, раздобренный паром и жаром, он ничего не заметил, а вот когда выбежал на улицу в чём мать родила, окунулся в мягкий сугроб, да вернулся в предбанник – тут-то и ощутил свербящий зуд ниже поясницы. Настроение испортилось мгновенно.

– Варенька! – завопил Юрий Глебович жалобно. – Варенька, беги сюда! Посмотри, что там? Страшно или нет?

Варвара, отправившаяся минут двадцать назад к сторожу Михаилу с просьбой поддать жару, прибежала на крик, спешно поправляя полотенце на огромной груди. Осмотрев мужа, обнаружила припухлости в трех местах на ягодицах, и еще в двух, – сзади под коленями. Видать, доски в бане тоже никто толком не обработал.

Костеря безалаберность работников, Юрий Глебович пошагал через двор к дому.

Воздух наполнился глубокой тёмной синевой и тишиной. Солнечные лучи робко пробивались сквозь плотные серые тучи, а те обещали сильный снегопад, – и тем сквернее чувствовал себя Юрий Глебович, потому что снегопады он любил, особенно за рюмкой коньяка да перед камином. А что в итоге? Скверно выполненные работы грозили испортить ему подступавшее счастье.

В людской Юрий Глебович остановился. Сзади со скрипом закрылась дверь, и едва щелкнул доводчик, почудилось вдруг, что со всех сторон, из досок, бревен, с потолка, дверной коробки – отовсюду, где было дерево – потянулись к Юрию Глебовичу занозы. Размерами они были с указательный палец. Тонкие и наверняка очень острые. В ноздри ударил запах смолы и свежего дерева. Занозы двигались стремительно, и вот уже через секунду застыли в опасной близости. Одна заноза смотрела ему точно в левый глаз, подрагивала будто бы от напряжения и желания выдвинуться еще больше.

Юрий Глебович издал то ли стон, то ли свист, будто через приоткрытые пухлые губы выпускал струю страха. Перед глазами поплыло. Что-то острое коснулось его живота под пупком, и в этот момент видение исчезло. Занозы втянулись, дом снова стал как прежде, разве что запах смолы и дерева никуда не делся.

– Варенька, Варя! – зашебуршал сухим языком Юрий Глебович и бросился обратно на улицу, в баню. Пальцами разодрал ранку под пупком, обнаружил кровь, а под кожей что-то зудящее, острое.

* * *

Николай из окна второго этажа видел, как отец бежит через двор – не по тропинке, а прямо сквозь снег, теряя по пути полотенце, – некрасиво обнаженный, кривоногий, мерзкий. Николаю хотелось, чтобы отец немедленно упал, свернул шею и так бы и остался лежать лицом в снегу, но этого, конечно, не произошло. Самые отвратительные на земле люди обычно живут долго.

Отец скрылся за дверьми бани, и Николай отошел от окна. На краю кровати сидела Катенька, рассматривала ноги, осторожно смазывая зеленкой места, где появились новые занозы. Зеленые пятнышки расцвели вокруг колен, на левой стопе и правом бедре.

– Давай уедем, – захныкала Катенька в сотый уже, наверное, раз. – Еще одну ночь я тут не выдержу. Посмотри на меня! Уродина стала! А если заноза в щеку вопьется или в еще куда?! Мне даже страшно на кровать ложиться!

Она именно так и хныкала, с множеством восклицательных знаков. Николай чувствовал этот её внутренний надрыв, желание казаться несчастной и хрупкой, чтобы Катеньку жалели, утешали, гладили по голове и всегда-всегда оберегали. В первый год знакомства ему это нравилось – чувствовать себя настоящим мужчиной, за которым, как за каменной стеной, хозяином семьи и все такое – но потом стало раздражать. Дело в том, что Катенька в своих желаниях была не искренней. Она всего лишь играла роль. Когда Катеньке было нужно, она превращалась в сильного и жесткого лидера, способного свернуть горы. Особенно это проявлялось на работе, где Катенька возглавляла отдел инноваций, а под ее управлением находилось почти шестьдесят человек.

Как-то раз Николай заехал к ней в офис и застал Катеньку на ресепшене, где она собрала нескольких офис-менеджеров и отчитывала их за неправильную работу. Тут она была совсем не Катенька, а Екатерина Андреевна, твердая, целеустремленная, не стесняющаяся крепких выражений и хлестких словечек. Образ этот совсем не вязался с тем, что видел Николай дома. И он ему безусловно понравился больше. В тот раз Катенька не замечала его минут пять, а когда заметила то мгновенно преобразилась. Жалостливо всхлипнув, она воздела руки к нему и дрожащим голосом вопросила: «Видишь, с чем мне приходиться работать? Отвези меня куда-нибудь кофе попить, пожалуйста!».

Но он-то запомнил, что она бывает другая. Без постоянных жалоб, не капризная, не слабая и беспомощная. И тот самый образ крепко засел в его голове, как заноза. Несколько раз Николай пытался вытащить настоящую Катеньку наружу, чтобы она и дома как-то проявила себя – в сексе, в общении, в решении насущных вопросов. Но нет, в семейной жизни Катенька упорно играла роль хрупкой девочки.

– Мила-а-аш, ну давай уедем! Пока еще не ночь, – затянула снова Катенька. – Через три часа будем дома, свалимся в нашу уютную кроватку! Я тебя обниму нежно-нежно!

– Нам надо переночевать, – буркнул Николай, – Я отцу обещал. Хотя бы еще одну ночь.

– Ну приехали, отметились, и достаточно. Вот еще, пообещал…

Николай присел на край кровати, обнял Катеньку за хрупкие плечи. Несколько месяцев назад он понял, как же его раздражает эта её худоба, костлявость, угловатость. А еще постоянно сухая кожа, шершавые щеки и лоб, мелкие прыщики вокруг ушей. Катеньку он разлюбил, тут не поспоришь. Но пока еще продолжал жить с ней.

– Одна ночь, – ласково сказал Николай. – И потом все занозы вытащим, хорошо?

Даже те, которые прятались у нее внутри.

3

В местной поликлинике у Славы не было приемного кабинета. Иногда ему выделяли пустующий кабинет хирурга, в котором из мебели стояли только старенький стол со стулом и пустой шкаф без дверцы, но этого обычно хватало, потому что местные к врачам не ходили, предпочитали лечить любые болезни самостоятельно. Слава уже и не помнил, когда в последний раз видел в коридоре у регистратуры больше двух-трех человек.

Сегодня тоже пустовато. Дежурный врач Ванька Сторыкин даже не поднял головы, когда Слава прошел мимо. А Слава торопился. Гулко топая по пустынному коридору, он свернул к кабинету хирурга. Внутри было прохладно, окна с обратной стороны затянуло коркой льда. На столе стояла кружка с недопитым еще вчера чаем.

У стула валялся рюкзак, старый, потрепанный, с ободранные лямками и наполовину стершейся красной краской на кармане. Туда Слава цеплял разные красивые значки с изображениями городов, в которых побывал. Внутри кармана лежал телефон. Слава выудил его, после чего аккуратно расставил пробирки с занозами на столе в ряд. Сфотографировал первую. Отправил. Сфотографировал еще. Отправил. Сфотографировал. Показалось, что от блеклой вспышки одна из занос вздрогнула, будто это была гусеница. Или не показалось? Отправил.

Сфотографировал все, потянулся за пинцетом, пару минут возился с занозой в ладони. Она ускользала и погружалась под кожу, вызывая зуд и раздражение. Форменная пиявка.

За дверью что-то тяжело ухнуло и разбилось. Слава вскинулся в испуге, прислушался. По коридору кто-то протопал, а потом все стихло – будто звуки принесло случайным ветром или разгоревшимся воображением.

На экране телефона высветилось сообщение. Отправитель: «ПАПА». Текст: «Оно самое, будь осторожен».

– Врешь, не уйдешь, – повторил Слава любимую свою фразу и с особым наслаждением подцепил-таки занозу. Она вышла с каплей крови, которая зависла на самом кончике. Слава поднялся, поднес занозу к свету лампы и, щурясь, увидел то, что много лет желал увидеть – заноза втягивала каплю крови в себя. Всасывала, если хотите. Капля уменьшалась, исчезая внутри дерева. Через секунду исчезла вовсе.

Слава вернулся к столу, аккуратно положил занозу на лист бумаги. Не отрывая от нее взгляда, будто заноза могла куда-то исчезнуть, вытащил из рюкзака коробок спичек.

Первые две спички сломались, а вот третья разгорелась. Огонь радостно вцепился в уголки бумаги. Слава, затаив дыхание наблюдал, как огонь подбирается к крохотной чуть изогнутой занозе. Когда языки пламени коснулись её, заноза вздулась красным пузырем и лопнула, оросив стол каплями крови. Как раздавленный комар, не иначе.

По лицу Славы расползлась довольная, возбужденная улыбка. Подхватив рюкзак, он бросился к двери. Дернул за ручку, толкнул – дверь приоткрылась на сантиметр и застряла. Что-то мешало ей снаружи.

– Эй! Сторыкин! – прикрикнул Слава. – Ванька, дружище, помоги!

Голос эхом прокатился по пустующему коридору. Никто не отозвался. Слава безрезультатно толкнул дверь несколько раз, так, что заболело плечо. Крутанулся на месте, выискивая что-нибудь в помощь. Ну не стулом же колотить… Подошел к окну, за которым постепенно расплеталась ночь. В трех метрах у заснеженной дороги уже горел желтый фонарь. За день снега навалил неплохо, вокруг поликлиники собрались сугробы в полметра высотой. Брести через них не очень-то хотелось, ну, а что делать?

Слава провернул старые защелки, отворил скрипучие створки и забрался на подоконник. Показалось, что сзади что-то шевелится, двигается в его сторону. Слава полуобернулся и увидел, что пробирки с занозами посыпались на пол, стали лопаться, и будто бы комната хирурга вмиг наполнилась запахами осеннего леса, перегноя, влажного мха, а ещё кривыми дергающими тенями, похожими на неказистые карлики-деревца, ветви которых треплет ветер.

Что-то ударило Славу в грудь, и он вывалился из окна спиной вперед, ухнул в снег, почувствовал сильную боль в боку. Пятно фонарного света распустилось в полную силу и заслонило собой тёмно-синюю небесную темноту. Стало холодно, ярко и бессознательно.

* * *

В ту ночь, когда чудища лесные сожрали маму, шумел ветер в деревьях, а крохотный фонарь на крыльце болтался и позвякивал. Блик света метался по занавескам, девятилетний Слава пытался поймать его взглядом, но не получалось. Он не мог заснуть, потому что дом этот был новый для него и непривычный, и как всякие новые места, порождал множество незнакомых страшных звуков, лепил необъяснимые тени, пугал непонятными запахами. А за окном подвывал ветер и шумели деревья.

Родители долго искали этот охотничий домик в лесу. Исколесили область вдоль и поперек, исполосовали красной ручкой две карты, а уж сколько людей опросили по дороге – не сосчитать. И вот, наконец, добрались.

Сколько Слава себя помнил, они ездили по стране на стареньком автомобиле, останавливались в таких вот малопонятных местах, жили недели две или в лучшем случае месяц, затем срывались с места – и мчали, мчали по бесконечной линейке дорог к очередному лесу. Нескончаемое путешествие длинною в жизнь.

В девять лет Слава еще не задавал вопросов, ему казалось вполне естественным их постоянные перемещения. Он любил спать на заднем сиденье автомобиля, любил просыпаться в незнакомых местах и особенно любил лес – не тот банальный, изученный людьми вдоль и поперек, куда ходят лесники и искатели приключений, а настоящий древний лес, раскинувшийся так глубоко, что только один человек из ста доберется до его тайн. Родители вот умели добираться. Они оставляли автомобиль где-нибудь на обочине безымянной дороги, брали рюкзаки и ныряли в тени деревьев. Шли час, два, три, упорно и молчаливо. Разве что иногда мама напевала тихонько детские песенки про мамонтенка, Умку, усталые игрушки. Её голос гармонировал с лесными звуками, сливался в единое целое. Славе казалось, что этими песнями мама выкладывает тропинку в нужном направлении. Но это, конечно, были сказки.

В конце концов, находилась полянка, на которой родители останавливались и раскидывали палатки. Или – реже – такие вот заброшенные и нелюдимые охотничьи домики. Если родители останавливались, это означало, что путешествие на короткий срок завершилось. Что было потом? Слава особо не понимал. Они вроде бы жили обычной жизнью: папа собирал ягоды и грибы, иногда рыбачил или охотился. Мама готовила еду и в течение дня занималась со Славой образованием. В школу он не ходил (и в тот момент даже не знал, что это такое), но ему некуда было деться от таблицы умножения, формы слов, правописания и окружающего мира. Правда, к скучным занятиям прибавлялись и весьма интересные. Например, папа учил стрелять из лука, ставить капканы и рыбачить. Мама учила разбираться в ягодах и грибах.

– Когда-нибудь ты станешь таким же странником, – говорили они. – Это пригодится, поверь.

Он верил безоговорочно, потому что родители были центром вселенной и непререкаемой величиной.

Но они его не всегда слушали. Например, этот дом Славе не понравился, но папа даже ухом не повел. Поднялся по скрипучим ступенькам, открыл дверь, заглянул в сырой полумрак и удовлетворенно обратился к маме:

– Поднимай вещи!

Слава зашел последним. Он сразу понял, что здесь ему не удастся уснуть. Дом отталкивал, таил в себе скрытую угрозу. Слава дотронулся до деревянной двери в кухню и почувствовал болезненный укол в подушечку большого пальца. Вскрикнул, засунул палец в рот.

Тут же рядом оказался папа.

– Дай-ка сюда! – он схватил сына за руку, принялся разглядывать большой палец в неярком свете лампы.

Слава увидел набухающее красное пятнышко и торчащую занозу. Папу почему-то это очень обрадовало. Из нагрудного кармана рубашки он вытащил миниатюрные щипчики и, щелкая ими, стал приговаривать:

– А мы вас вот так! А вот не уйдете! Тамара! Тома, посмотри, что здесь! Не ошиблась старая карга, наводку правильную дала!

Наверное, он имел в виду бабку в последней деревне, что встретилась им по пути. Бабка шла вдоль дороги, папа окликнул ее, остановился, выскочил из машины с раскрытым атласом дорог. Она была недовольна, эта бабка, скалила желтые зубы, размахивала руками, будто бы пыталась отговорить папу ехать дальше. Но в конце концов она сдалась и ткнула в атлас пальцем.

…Мама смазала ранку от занозы зеленкой и отправила Славу в одну из комнат, где из всей мебели стояли только диван и старое фортепиано. Слава слышал, как родители что-то горячо обсуждают. Потом к нему зашел папа и позвал на улицу, разжигать костер в ржавом мангале.

Уже ночью Славе расстелили на диване, который оказался скрипучим, и вдобавок где-то в области поясницы больно впивалась пружина. Слава лежал без сна, следил за пятнышками света и чего-то боялся. Сам не знал, чего именно. За дверьми, в глубине скрипучего старого дома, ходили и переговаривались, смеялись и шумно передвигали мебель. Потом стало тихо, но свет – Слава видел – не угас.

Слава думал, что не спит, но почти наверняка проваливался в беспокойную дрему. Ему привиделось, будто деревянные стены комнаты ощерились тонкими кривыми занозами, которые окружили диван со всех сторон, впились кончиками в кожаную обивку. Еще немного – проткнут одеяло, доберутся до Славы, до его кожи и потом ещё глубже…

Из дремы его выдернул яркий блик света, просочившийся сквозь закрытые веки. Слава открыл глаза и увидел папу, который размахивал горящим факелом из стороны в сторону. Рваные языки огня лизали заостренные пики заноз, торчащих из стен. Это были реальные занозы, не из сна. Они чернели, сгорали, торопливо втягивались обратно в стены.

– Слава, просыпайся! Бежим! – крикнул отец, тормоша сына за плечо. – Мы не справились, слышишь? Давай за мной, живее!

Слава вскочил с кровати, побежал к отцу. Сквозь плотно сжатые губы вырвался то ли стон, то ли хрип. Было так страшно, что хотелось не останавливаться, а бежать, бежать отсюда подальше, через лес, к машине, к дороге, куда-нибудь за тридевять земель.

Босыми ступнями ощутил покалывание, будто пробежался по стеклу. Папа взмахнул факелом куда-то под потолок, огонь осветил страшное – дергающуюся, неровную фигурку, состоящую целиком из мелких кусочков дерева, заостренных, торчащих занозами в разные стороны. У фигурки были большие черные глаза, длинные руки, широко открытый рот. Кончики заноз вспыхнули от факела, но тут же погасли, окутав фигурку чёрным дымом.

– Бежим! – крикнул папа. Слава никогда не видел его таким испуганным и возбужденным.

По полу, со стороны окна, к ним ковыляли еще такие же фигурки, остро цокая по дереву занозами-коготками. У Славы в легких кончился воздух от страха. Будто огонь выжег весь кислород в тесной комнате со старым диваном.

Одна из тварей пробежала по фортепиано, отыграв на клавишах грубую мелодию. Она не была похожа ни на «Умку», ни на колыбельную из «Спокойной ночи, малыши», но Слава вдруг понял, что думает о маме.

– Где мама?

Папа сгреб его в охапку и потащил к дверям.

– Где мама?

Игольчатых фигурок становилось больше. Стены комнаты выталкивали из себя длинные занозы, которые переплетались между собой, сцеплялись в деревянных тварей с носами, похожими на клювы, с деревянными коготками и заостренными веерами хохолков вместо волос.

– Где?..

Папа швырнул факел поперек порога, потащил Славу по тесному коридору, мимо распахнутых дверей, из которых вырывались языки огня. Вокруг все трещало и горело. Они выскочили в просторную комнату, папа развернул Славу к себе и велел закрыть глаза. Но Слава успел увидеть. Успел осознать.

На полу лежала его мёртвая мама. В том, что она была мертва даже у девятилетнего пацана сомнений не было. Из мамы во множестве торчали высокие острые иглы-занозы. Мама походила на ежа или даже на куклу для игл, которую Слава как-то видел в магазине. Та тряпичная кукла, висевшая в отделе «Все для рукоделия», была сплошь утыкана иглами разных размеров. На ней живого места не было… Но из куклы не текла кровь, как из мамы. Иглы не торчали у нее из глаз, из раскрытого рта, из ушей, ладоней, из кончиков каждого пальца. Изуродованная, бедная мама.

Он закрыл глаза, но из-под век все равно поползли жгучие слезы ужаса и отчаяния.

Папины руки крепко схватили его за плечи и куда-то повели. Слава слышал, как что-то хрустит, поскрипывает, ломается. Дом дышал жаром, даже сквозь закрытые глаза можно было различить свет огня.

Они выбежали на улицу и спустились с крыльца. Земля под ногами была холодная, влажная. Тем больнее чувствовались занозы на ступнях. Запахи леса смешались с удушливыми запахами гари. Папа не удержался, схватил Славу, посадил на плечи и побежал. В этот момент Слава открыл глаза.

Впереди чернел лес. Деревья обступали со всех сторон, а сквозь ветви рваными лоскутами просачивалось звездное небо. Сзади – насколько Слава смог разглядеть – горел охотничий дом. Пламя пожирало крышу, выворачивало окна.

– Не смотри! Не возись! – приказал папа. Он порядком запыхался.

– Что случилось с мамой?

– Позже…

Вскоре папа перешел на шаг. Дом исчез за деревьями, блики огня поглотила ночь. Он снял Славу с плеч, усадил на ствол поваленного дерева и сам устало сел рядом. Папу била крупная дрожь, это было видно даже в темноте. Он долго так сидел, обхватив лицо руками. Потом сказал негромко:

– Покажи пятки.

Вытащил из кармана брюк связку ключей, где среди прочего был прицеплен брелок-фонарик. Тонкий лучик света на секунду осветил его лицо – вспотевшее, покрытое копотью и сотней мелких царапин, будто папа упал лицом в колючий куст.

Потом он склонился к Славиным ногам и долго и внимательно их осматривал.

– Эти твари теперь во мне? – спросил Слава.

– Нет, не бойся. Только укусы. Они все силы потратили, чтобы убить нас. Почти получилось, как видишь. Считай, мама тебя спасла.

– От кого спасла, пап? Кто это?

– Ты слишком маленький, ничего не поймешь. Пойдем, нам надо быстрее выбраться из этого леса. Он сильнее нас, а мы не рассчитали.

Папа снова посадил Славу на плечи и нёс его, с перерывами, несколько часов. В конце концов они вышли к автомобилю, который стоял под деревьями, в нескольких метрах от обочины узкой старой дороги.

Папа уложил Славу на заднее сиденье, и тот, вымотавшийся от страха, почти сразу уснул.

Проснулся он уже днем, когда солнечные лучи, проникнув сквозь пыльные боковые окна, царапнули глаза. Автомобиль ехал через какой-то населенный пункт. Папа курил, наполняя салон едким дымом.

– Куда мы едем? – спросил Слава, разглядывая шиномонтажки и автомойки, тянущиеся вдоль трассы.

– Подальше от леса, – ответил папа. – Надо отдохнуть, набраться сил и вернуться.

– Зачем?

– Разве ты не хочешь отомстить за маму? Выжечь к чертям этих лесных чудищ, которые не оставили на ней живого места? – он крепко затянулся. – Я очень хочу. И мы обязательно вернемся.

В тот самый лес они вернулись через семь лет. А потом было еще много других лесов и заброшенных деревень. Но за маму, казалось Славе, они до сих пор не отомстили в полной мере.

4

Юрий Глебович торопливо собирался. Вещей было вроде бы немного, но они появлялись из ниоткуда, их обязательно нужно было взять с собой, не забыть, все эти журналы, ноутбуки, зарядки, галстуки, приличные туфли, расчески, зубные щетки и так далее и тому подобное.

– Варенька! – стонал Юрий Глебович. – Не копошись! Если сейчас выедем, к полуночи будем дома!

Варвара злобно огрызалась и показывала мужу разодранную в кровь поясницу – туда ей впилось сразу несколько заноз. Занозы чесались, а еще как будто самостоятельно перемещались под кожей, оставляя вспухшие и стремительно синеющие бугорки.

Вещи летели в две распахнутые сумки. Юрий Глебович застегивал штаны, когда в дверь постучали и в комнату заглянул Николай.

– Уже уезжаете? – удивился он.

– И вы торопитесь! – прикрикнул на сына Юрий Глебович, хотя в волнении вообще забыл предупредить сына о возвращении в город. – Нечего тут делать! Опасно! Занозы! И еще, сдается мне, краска дешевая, галлюцинации вызывает и вот это вот все!

– Пап, может успокоишься? Куда бежать, ночь на дворе. Не хочешь в этой комнате, давайте все спустимся в трапезную. Там заноз я не видел.

Юрий Глебович заморгал, соображая. Потом все же продолжил одеваться и, никого больше не слушая, выскочил из комнаты с забитыми сумками наперевес. Следом выбежала Варвара. Её каблуки глухо отстукивали по деревянным ступеням.

На морозе Юрий Глебовичу стало лучше. Он-то, грешным делом, думал, что сердце не выдержит и даст сбой, но вроде все обошлось. Картинки живых заноз, торчащих из стен, до сих пор мелькали перед глазами и вызывали у Юрий Глебовича неподдельный ужас. Он будто физически ощущал, как тонкое дерево касается и протыкает его кожу, проникает вглубь, разрывает органы, сосуды, ткани… Надо было немедленно убираться отсюда. Краска ли, свежий загородный воздух или ещё что вскружили голову, но заново испытывать галлюцинации Юрий Глебович не хотел.

– Михаил, отворяй ворота! – прикрикнул он на сторожа, который неторопливо расчищал снег лопатой вокруг декоративного фонтана.

– Нет возможности, от мороза заклинило, – ответил Михаил, не распрямляя спину.

– Я вот тебе сто розг всыплю, будешь знать, что значит «заклинило», – буркнул Юрий Глебович, а уже громко спросил:

– Совсем никак? А отогреть или починить как-нибудь?

– Только утром, Саньку-технаря дождемся, он отремонтирует.

– Михаил, друг, может сейчас Саньку вашего позвать, а?

– Он уже пьет, – Михаил ловко загреб лопатой пушистый морозный снег. – До утра даже не надейтесь.

Юрий Глебович тихонько взвыл от бессилия, посмотрел на Варвару.

– Вот так всегда с этими холопами.

– Пойдем в трапезную, – хмуро сказала жена. – Коньяк и мясо есть, что еще нужно? Переживем.

– А если снова привидится чертовщина?

– Мы сейчас за здоровье, семейное счастье, за родных и тех, кого уже нет с нами быстренько выпьем, и ты у меня уснешь, как миленький. Никакая чертовщина не возьмет.

Варвара была права. После нескольких рюмок крепких напитков Юрий Глебович обязательно проваливался в глубокий сон без сновидений. Рядом с ним можно было слушать музыку, танцевать, спорить, запускать фейерверки – все было нипочем. Юрий Глебович как-то и забыл об этой своей суперспособности.

Сторож Михаил сместился с лопатой за фонтан, к хозпостройкам. В темноте было слышно, как скребет по снегу лопата. Варвара взяла обмякшего Юрий Глебовича под локоть и повела к ступеням крыльца.

– И ведь всего лишь хотел от жизни одного, – сказал Юрий Глебович. – Чтобы был у меня загородный дом, с частным выходом к реке, с крепостными этими, банькой. Как у бабушки моей в Новгороде. Разве многого прошу? Даже такая мелочь просто так не дается…

Они вошли в дом, в тепло, и Юрий Глебовичу вдруг снова привиделось.

Из бревен стены слева потянулись к Варваре занозы-иглы и разом – штук десять, а то и больше – впились в неё. Варвара тонко вскрикнула, скрючилась, будто её охватила судорога. Острый шип проткнул щеку, с хрустом раздробил зуб и вышел под подбородком. Еще несколько проткнули шею, живот, ноги. Тонкая заноза вылезла из правого глаза, и тот лопнул, как желток яичницы. Несколько теплых капель попали на лицо и губы Юрий Глебовичу, и в этот момент он понял, что ничего не привиделось, что всё это происходит на самом деле. Его жена, милая Варенька, болтается в воздухе, проткнутая десятком шипов или заноз, или чем хотите называйте!

За спиной захлопнулась дверь. Роняя сумки, Юрий Глебович развернулся и обнаружил, что и двери-то теперь никакой нет, а вместо нее большой цельный кусок дерева, будто его только что срубили и поставили здесь, загораживать проход. В занозах и подтеках смолы. Структура дерева изменилась. Сквозь извилистые линии и темные пятнышки сучков проступило лицо. Не человеческое, а потустороннее. Страшное. Оно с любопытством разглядывало стоящего человека, будто вообще впервые видело такое существо.

Юрий Глебович развернулся и побежал. Задел болтающееся на деревянных отростках тело жены, поскользнулся на крови, едва не упал, и, только вырвавшись из тесной людской в парадную залу, заорал во всю мощь старческих легких.

* * *

Слава очнулся из-за холода. Снежинки падали ему на лицо и таяли, оставляя в ложбинках глаз крохотные капли воды.

Он сел, потирая ушибленный бок, осмотрелся. В полутора метрах выше чернело окно кабинета хирурга. За спиной болтался на ветру фонарь. Тихо было вокруг и безлюдно. В Вышивках после захода солнца люди просто так не ходили. Дело было не в мифических страхах или суевериях, а в банальном укладе жизни. Просыпались засветло – ложились рано. Это вам не Москва, которая newer sleep.

Но сейчас в этом ночном безлюдье затаилась угроза. Слава чувствовал. Он осторожно поднялся, закинул рюкзак за спину. Снег вокруг был свежий, чистый. Никаких следов от поликлиники или дороги.

– Врёшь… – Слава снова посмотрел на окно, из которого вывалился.

Чудища лесные не могли пробраться в панельное здание. Их вотчина – это бревна из леса, троянские кони, заполненные паразитами под завязку.

Значит, в поликлинике был кто-то еще, кто им помогал. Папа про помощников никогда не рассказывал, но он давно отошел от дел, перестал быть странником, а ведь многое могло измениться…

Чернота в окне не двигалась, и через какое-то время Слава отвернулся, пошел через снег к очищенному тротуару. Оттуда двинулся по улице к коттеджу Юрий Глебовича Носкова.

Если повезет, хозяева дома будут еще живы.

* * *

Услышав крик, Катенька встрепенулась.

– Кажется, твой папа окончательно сошел с ума, – пробормотала она. – Выйди, разберись что ли. Вот уехали бы, не нужно было бы слушать всю эту дребедень.

Николай не пошевелился. Едва вернувшись в спальную комнату, он снова сел на край кровати и, казалось, чего-то ждал.

– Ты там уснул что ли? – спросила Катенька. – Ну выгляни, пожалуйста, спроси, что случилось. Я ведь теперь переживать буду! Ты не переживаешь о своем отце, что ли?

Николай сказал:

– Не особо.

Он вообще не хотел ничего говорить, но не удержался. Всё же склонен был, как и отец, к некоторому театральному позерству. Любил в подходящее время бросать значимые фразы и обнажать момент. Николай повернулся к Катеньке, завернутой в одеяло. Торчало только оголенное костлявое плечо с парой пятнышек зеленки в том месте, куда успели проникнуть занозы.

– Отец убил моего друга, – сказал он. – Одногруппника из университета. Вадик его звали. Знаешь за что? Вадик переспал с моей матерью. Такие дела. Я пригласил его на день рождения. Двадцать лет, круглая дата. Отец по такому случаю арендовал большой коттедж, вроде этого. Элитный, в Подмосковье, всюду шлагбаумы, ограничения проезд, охрана. Все по-взрослому. Гостей было человек сорок. В основном, родственники и друзья родителей. А Вадик очень красивый был пацан. И нагловатый, в том хорошем смысле, что не раздражал своей наглостью, а располагал. Я тогда еще не знал, но мама моя, любимая Варвара Петровна, очень любила нагловатых и симпатичных молодых людей. В смысле – трахать любила, понимаешь? Так вот мамочка так увлеклась Вадиком, что на моем же дне рождения утащила его в какие-то кусты за коттеджем и там вдоволь на нем попрыгала.

– О, господи, Коля… Это так ужасно! – Катенька вытаращила глаза. – И твой папа обо всем узнал?

– Да. Смешно, но даже я не знал, а он – выяснил. Он постоянно выясняет про любовников мамы. Чует их. Мне до случая с Вадиком было все равно, не мое дело, а потом стал отслеживать. Знаешь сколько таких вот молодых и наглых она оттрахала за последние десять лет? Девятерых!

– И он всех их?.. – ладошки Катеньки устремились к приоткрытому в ужасе рту.

Николай неопределенно пожал плечами. Где-то на первом этаже снова вскрикнули и тут же затихли.

– Про Вадика я знаю точно. Мы с ним очень дружили. Знаешь, такая студенческая крепкая дружба. Один конспект на двоих, постоянно вместе – и на учебе, и на тусняках, и даже первый автомобиль купили вдвоем, скинулись деньгами и катались по очереди. Вернее, Вадик недолго катался, пару месяцев всего…

Николай поднялся, подошел к окну. В белом свете фонаря увидел темную фигурку, перелезающую через забор на территорию коттеджа. Узнал, кто это. Улыбнулся.

– Мама рассказала мне, что отец хочет убить Вадика. Попросила поговорить с ними обоими. Отца уговорить одуматься, а Вадика, в случае чего, предупредить. Чтобы он сбежал, например. Она умоляла и каялась. Очень переживала. Я даже поверил, хоть в тот вечер мама была очень пьяна. Пошел к отцу, спросил – правда ли, что налепетала мне мама? И знаешь что? Он потер свою вспотевшую лысину ладошкой, ты знаешь, он любит так делать, и сказал, что всё, конечно, правда, но уже поздно. Вадика пару часов до этого вывезли в лес, да там и оставили с дыркой в затылке и присыпанного осенними листьями.

Николай поперхнулся, вспоминая, как у отца раскраснелись щеки, пока тот объяснял сыну, что не позволит никому – слышишь? – трахать жену! Позволил ведь, и не один раз. Даже здесь, в Вышивках, Николай был уверен, мама уже искала кого-нибудь подходящего. Сторожа, банщика, терапевта, кого угодно.

Он услышал, как за спиной отворилась дверь. Катенька страшно закричала. Николай поморщился и продолжил чуть громче, чтобы было слышно.

– В общем, дорогая, это было очень неприятно. Убил моего лучшего друга из-за мамы. А она не то, что не одумалась, а продолжала. С того момента, как я разговаривал с папой в его кабинете, когда он… когда он сказал, что это не мое дело и мне нет смысла даже заикаться в дальнейшем о своих друзьях… я, понимаешь, многое переосмыслил…

Николай развернулся в тот момент, когда Катенька перестала кричать. Её как раз разорвало изнутри сотнями маленьких острых заноз – кривых и прямых, длинных, коротких, раздвоенных, с щербатым и тупым кончиком. Разных.

Секунда – и они вырвались на волю. Катенька превратилась в окровавленного ежа, с которого внезапно содрали кожу. Капли крови упали Николаю на лицо.

В дверях на животе лежал отец – пока еще живой, но тоже окровавленный, ослабевший. Занозы лезли сквозь кожу на его голове, новые замечательные волосы.

– Доброй ночи, пап, – ухмыльнулся Николай. – Классный коттедж, ты был прав. Идеально подходит для меня.

Папа с трудом поднял голову. Вместо глаз торчали пучками занозы. Грязная сукровица стекала по щекам. Занозы резкими толчками вываливались из глазниц и падали на деревянный пол, сливались с ним, исчезали.

– Не соврала бабка, – пробормотал Николай, с интересом разглядывая, как занозы испещряют лицо отца изнутри.

Интересно, он был еще жив? Чувствовал боль? Надеялся ли на что-то? Николай надеялся, что чувствовал.

* * *

Перебравшись через забор, Слава торопливо пересек заснеженную лужайку, оббежал неработающий фонтан и затаился в тени под козырьком сарая. Горкой лежали дрова, у стены кто-то прислонил совковую лопату.

Что дальше? Вывести людей, уничтожить дом. На словах – просто, а на деле? Родители отыскивали и убивали лесных чудищ в их среде обитания, где других людей днем с огнем не найти. Глубокие леса, заброшенные деревни, забытые лесные домики и избы – вот их вотчина. А здесь, среди поселка, да еще в жилом доме, что они забыли?

Отец рассказывал, что чудища стали осторожнее, чем сто или даже пятьдесят лет назад. Раньше они заманивали людей неведомыми тропами к себе в логово и там медленно, с наслаждением пожирали их плоть, впитывали кровь, смешивая с древесными соками. Но люди научились бороться, стали нападать сами – и чудища ушли в непроходимые чащи. Лучше быть голодным, чем мертвым. А в последнее время они вообще перестали напоминать о себе. Слава думал, что чудищ больше не осталось. Не на этой земле. Искал тщетно, выглядывал, но не находил даже признаков.

Однако же…

Он подошел к освещенному окну. Сквозь небрежно задернутые занавески увидел кровь на стенах, мертвую женщину на полу. Не сразу узнал в изуродованном теле хозяйку дома, Варвару. Из нее торчали занозы – дрожащие кончики, налитые красным, смотрели точно вверх. Чудища вкушали трапезу.

Спасти бы хоть кого-нибудь…

Слава заторопился, обогнул дом, уже не скрываясь особо. На ходу вытащил из рюкзака охотничьи спички, плотный пакет, завязанный на узел. Привычный аромат горючей смеси коснулся ноздрей.

Взбежал на крыльцо, толкнул легко поддавшуюся дверь, и в людской наткнулся на того самого мужичка в шапке-ушанке, который в прошлый приезд расчищал снег вдоль забора. Сейчас вместо лопаты в руках у мужичка был топор. Развернувшись, мужичок выставил перед собой руку с раскрытой пятерней, останавливая. Грозно замахнулся топором.

– Низзя!

От доброжелательной улыбки не осталось даже намека.

Слава по инерции сделал шаг в его сторону – топор поднялся выше. Пришлось остановиться.

– Послушайте! Мне надо пройти, надо вытащить тех, кто еще не умер. А потом сжечь тут все. Только так можно их вытравить, этих тварей. Обработка огнем, понимаете? Дайте пройти.

– Низзя, – повторил мужичок и осклабился. – Рано ишшо, товарищ доктор. Погодите. И вообще, не место вам тут, не ваше это. Уходите.

– Что рано? Что не моё?

За спиной мужичка, в освещенной парадной зале, где лежала мертвая Варвара, Слава увидел еще двух человек. Ваньку Старыкина из поликлиники, который активно поливал стены чем-то из зеленой канистры, и женщину, что подавала борщ сегодня в обед. Она сгребала с полок над камином разложенные там драгоценности в большой мешок.

– Вы что тут делаете? – пробормотал Слава. В голове вспыхнули догадки. – Вы знали, что эти твари сюда придут? Мародеры?

Мужик продолжал криво ухмыляться.

– Мы не мародеры. – ответил он. – Тут такое дело, товарищ доктор. Справедливость восстанавливаем. Нахрена нам этот коттедж тут нужен? Шлагбаумом спуск к реке перегородили, у самой реки мостки какие-то понастроили, заборы поставили. Да ещё и мужик этот, хозяин, ишь, возомнил себя барином. А с баринами знаете, что делали в семнадцатом годе? Вешали кто где!

– Нельзя так… Вы людей убиваете!

– А сколько он убил, не ведаете? Жизнь людям калечит, ирод. Еще и поселок наш забрать себе хочет. Где один коттедж – там и второй, третий! А потом что? Нас на улицу, кругом заборы, к реке не спуститься. Оно нам надо, товарищ доктор?

Слава не размышлял, не оставалось времени. Размахнулся и швырнул пакет. Звякнув, для верности, друг о дружку, две бутылки внутри пакета влетели в голову мужичка. Тот отшатнулся, теряя равновесие, а Слава уже оказался рядом, подтолкнул, уронил на пол и, перепрыгнув, побежал в парадный зал.

– Где остальные? – заорал он на Старыкина. – Где обитатели? Что вы, черти, вообще делаете?

Женщина охнула, роняя мешок.

– Я же просила запереть его в докторской! Ванька, оболтус! Доверить нельзя!

– Так это вы! – Слава разозлился еще больше. Взглядом ощупывал просторную комнату. Кроме Варвары на полу никого не было. Занозы все еще подрагивали, вытянувшись к потолку строем стойких солдатиков.

Он метнулся к лестнице на второй этаж. Сторыкин, очухавшись, побежал было ему на перерез, но поскользнулся на крови, упал, с грохотом роняя канистру. Жутко пахло бензином. Жители явно знали, что делать дальше. Вот только жизни других людей их не беспокоили…

А надо бы успеть, вытащить хотя бы кого-нибудь. Ту тощую девочку, ее мужа…

Он столкнулся с Николаем наверху. Сын Юрий Глебовича сидел на ступеньках и неторопливо закатывал рукава. Ладони его были в крови, лицо тоже измазано, волосы взъерошены. За спиной Николай, увидел Слава, лежал хозяин дома, лицом вниз. Из спины его в множестве торчали занозы, тоже кроваво-красные, тоже вытянулись кончиками к потолку и слабо импульсивно подрагивали.

А по выпуклым деревянным стенам блуждало лицо чудища лесного. Вернее – нечеловеческая страшная морда. Она сыто улыбалась. Бревна дома медленно становились цвета крови, наполнялись питательной жидкостью. Совсем скоро чудище налакомиться и возьмется за остальных.

– Вы что тут… – Слава остановился, разглядывая Николая. Тот выглядел спокойным и даже умиротворенным. – Где ваша жена? Вы понимаете, что происходит?

– Безусловно, – ответил Николай, подняв на Славу мутный, терпкий взгляд. – Здесь происходит справедливость. Я долго ждал удобного момента. Ну, знаете, чтобы было пафосно и красиво, чтобы все полетело к чертям, а отец в полной мере понял, что он за человек.

Слава мотнул головой. Не этого он ожидал увидеть и услышать в доме, когда бежал спасать людей.

– Зря вы сунулись. Зачем? – спросил Николай. – Ваше дело людей лечить, так ведь? Вот и лечите. Мне тёть Маня сразу сказала, что вы тот самый странник, который гоняет чудищ, а я не поверил. Надо было вас вообще в дом не пускать, проще бы было. И что с вами теперь делать?

Внизу у лестницы остановился мужичок с топором. Он больше не ухмылялся. На широком, в морщинах, лбу расцветало красное пятно от меткого попадания бутылками.

– Чудища и вас сожрут. У вас ведь есть занозы, я вытаскивал утром.

– Так и есть. Да я, в общем-то, готов. Понимаете, всем будет хорошо. Жители Вышивок сожгут коттедж дотла, так что сюда ближайшие несколько лет ни один нувориш не сунется. А если появится – обратятся снова к лесным тварям. Есть у них в поселке бабка-умелица, которая общий язык нашла. Меня с ней и свели, когда я узнал про чудищ. Толковая бабка, не подводит.

Слава вспомнил вдруг, как сидел, девятилетний, на заднем сиденье автомобиля и смотрел сквозь пыльное стекло на обочину, где стояла неказистая бабка в платке, с клюкой – как из сказок – и о чем-то общалась с отцом. Не обманула тогда, поведала дорогу к заброшенному охотничьему домику…

– Сведете меня с ней? – слова вырвались сами собой. – Потолковать надо.

– К ним обращайтесь, – кивнул Николай на мужичка внизу. – Я отсюда уже не выйду. Не с моей психикой.

Закатав рукава до плеча, он поднялся, подошел к лежащему отцу и лег рядом, лицом вверх. Сложил ладони на груди, закрыл глаза.

Слава смотрел на него, не понимая, что делать дальше и как поступить. В ноздри настойчиво лез запах бензина. Внизу Ванька Сторыкин использовал уже третью канистру.

– Спускайтесь, товарищ доктор, – ласково позвал мужичок с топором. – Не хочу брать грех на душу. У них тут дела семейные, сами порешали. А вы-то зачем суетесь, а?

И Слава спустился, стараясь не дотрагиваться до перил и стен, ломая подошвами тонкие занозы, торчащие из ступеней. Чудище насыщалось, ему было не до новых жертв…

Остановился в трех ступенях от мужичка. Спросил:

– Убьете?

– Зачем? Идите отседова, пока ноги целы. Все равно вам никто не поверит, верно? А нам хороший терапевт еще нужон. Отоспитесь, придите в себя, и на службу!

Мужичок отодвинулся в сторону. Слава прошел мимо него на ватных ногах. Голова кружилась. Остановился в дверях, оглядывая парадный зал, залитый бензином. Тётя Маня как раз набила второй мешок вилками, ложками, тарелками из комодов. Сдирала гобелены со стен.

– Иди, иди, милок, – напутствовала она. – И не рыщи тут больше, хорошо?

– Хорошо, – пересохшими губами ответил он и неторопливо вышел на улицу.

Морозный ветер обжог легкие. Запах свежей зимы показался сладким и мигом выветрил из головы туман. Слава спустился по ступенькам и пошел по тропинке к воротам.

По дороге набрал папе сообщение: «Я нашел бабку-проводницу. Есть зацепка».

Папа ответил сразу же: «Молодчина. Приеду на рассвете. Без меня ничего не предпринимай»

Он шел по свежему легкому снегу, не глядя по сторонам. Где-то гулко, хором залаяли собаки. В какой-то момент темнота распустилась ярким желтоватым светом. Слава обернулся, увидел вдалеке горящий коттедж. Пламя поднималось высоко, выбрасывая черные клубы дыма в звездное небо. У забора стояли крохотные фигурки, к ним подходили другие, с разных дворов.

Каждая встреча с чудищами заканчивалась таким вот пожаром.

Местные жители наслаждались прекрасным зрелищем.

Content

Александр Матюхин, Богдан Гонтарь, Екатерина Кузнецова
Темная волна. Лучшее 2

На одной волне

Богдан Гонтарь. Вечная мерзлота

Возвращение

За шторами

Иерофант

Голод

Пробуждение

Пурга

Люэс

Виселица

Уговор

Екатерина Кузнецова. Прах и скверна

Зараженное сифилисом небо

Так танцуют мертвецы и деревья

Разлом

А я тебя…

Похороны мух

Обедня святого Секария

Бери и помни

Голуби и совы

Полудница

Александр Матюхин. Тихие семейные радости

История 1. Активная фаза

История 2. Незваный гость

История 3. Воспоминания, смыслы и красивые альбомы

История 4. Память

История 5. Город

История 6. Чёртово колесо

Обжарка done

Скандинавская обжарка

Новоанглийская обжарка

Американская обжарка

Городская обжарка

Полная городская обжарка

Венская обжарка

Французская обжарка

Темная французская обжарка

Blue

Rare

Medium rare

Medium

Medium well

Medium done

Занозы

1

2

3

3

4