Берлинская лазурь

Каттана Игоревна

Художник Константин Комардин

© Каттана Игоревна, 2022

ISBN 978-5-0055-9650-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

0

Все самое удивительное случается внезапно. Будто чья-то невидимая рука, крыло или лапа неожиданно вмешивается в ход событий, отодвигает привычное и делает все не по правилам, но самым чудесным образом.

Чуть более трехсот лет назад алхимик и красильщик Дисбах, готовя очередную порцию краски, вместо своего фирменного карминно-красного, получил невиданный синий – стойкий и на редкость интенсивный. Позже он понял, что магическим элементом превращения стала бычья кровь, нежданно-негаданно попавшая в раствор и своим железом обратившая калиевую соль Blutlaugensalz в соль кровещелочную. Та, в свою очередь, создав союз с сернокислым железом, подарила нам берлинскую лазурь – самый известный в мире оттенок синего.

«Голубой период» Пикассо, первые фотокопии, джинсовая ткань и шариковая ручка – это лишь некоторые строчки из ее послужного списка. Но самым удивительным всегда был ее диапазон: от концентрированного иссиня-черного до прозрачного нежно-голубого, от трагической и мрачной меланхолии до звенящей легкости бытия.

Лиза обмакнула кисточку в густое синее и, как косточку, зажала ее в зубах. Аккуратно двумя руками отодвинула в сторону уже испорченный лист, положила перед собой новый. На арт-терапии ей прописали рисовать свою боль. Заняться хоть чем-то, кроме тяжелых мыслей. Не то чтобы ей это нравилось, но в тот момент ей не нравилось ничего, так что какая разница. Проведя по бумаге другой кистью, с чистой водой, она обрушила в эту маленькую речку грустную акварельную синь. Та мгновенно заструилась по бумаге, становясь все светлее, пока не превратилась в еле заметный голубоватый след. «Пе-е-ечаль мо-о-я све-е-е-тла-а-а-а», – намеренно не попадая в ноты, проныла Лиза. Она зацепилась взглядом за свое отражение в зеркале напротив и провела по лицу две пересекающие глаза вертикальные линии, на манер грустного клоуна. Затем обмакнула кисточку в красный и нарисовала себе широкую улыбку. Смешавшись с берлинской лазурью, красный кармин выдал зловещий черный, отчего лицо в зеркале стало одновременно жалким и по-своему притягательным. Эдакий вульгарный треш. Несколько минут она смотрела на отражение не отрываясь, затем что-то внутри у неё дрогнуло, и по щеке, размывая краску, потекла большая одинокая слеза. «Нет, только не это. Хватит!» – решительным жестом она смазала ее в сторону, дошла до окна, трясущейся рукой взяла сигарету – немного огня, дым вверх. «Только не снова, пожалуйста», – по тыльной стороне ладони тонкой струйкой сквозь пальцы потекла нежно-голубая соленая вода.

Нет, это вовсе не из-за Лёши. Расстаться – было ее собственным решением. Слишком много накопилось отвратительной липкой лжи. Ах, задерживаюсь на работе, ах, прости, снова нужно в командировку, ах нет, ну что ты, это просто подруга. Она делала вид, что верит. Слишком не хотелось представлять, каково это – снова остаться одной. Когда, казалось бы, наконец-то все хорошо. Когда «ну что ты там себе придумываешь». Когда, ну в конце-то концов, он же всегда возвращается. А ты ведь тоже тот еще подарок. Истеричка. И дура. А ведь он и не думал что-то скрывать. Лиза никогда бы не стала лезть в его ноут, подсматривать пароль, если бы не была уверена: она сделает это один-единственный раз, чтобы убедиться, собрать его вещи и затаиться у подруги на ту ночь, когда он будет убираться отсюда навсегда. Чтобы не дай бог снова в исступлении не повиснуть на шее, прощая все и умоляя остаться.

Да. Дура. И истеричка. Но как она хохотала, когда увидела, что вместе со своими вещами он забрал с холодильника магнитики, будто пытаясь украсть самое ценное – воспоминания об их путешествиях, их общие воспоминания. «О нет, дорогой, тебе останутся только магнитики, только фантики, копеечные поделки вместо настоящих эмоций и чувств, на которые ты просто не способен». Но все равно было очень мерзко.

Оттого что опять не смогла. Оттого что уже не уверена, что сможет, и не факт, что захочет еще когда-нибудь ввязываться в эту авантюру под названием «серьезные отношения». Еще ни разу из этого не получилось ничего хорошего. Только опять собирать себя по кусочкам, по молекулам, собирать и учить жить заново. Заново любить, заново доверять, заново радоваться – и раз за разом убеждать себя, что семья – это поддержка, а вовсе не то, что было.

Может, и правда все дело во мне, – думала Лиза, – может, я действительно не способна быть той самой «настоящей женщиной», может, я моральный урод, которого надо изолировать и не подпускать к нормальным людям?

Лиза прикурила одну сигарету от другой, опустила голову на сложенные руки и снова заплакала. Очень тихо. Это первая, яркая боль вырывается из груди утробным рыком, это потом отчаяние выходит тягостными долгими завываниями и всхлипами, а после остается лишь тишина, неровное подрагивание плеч и теплые соленые потоки. И лучше всего просто переждать. Очень важно, чтобы из организма вытекла вся ненужная вода.

Она вернулась за стол и посмотрела на разбросанные подсохшие рисунки. Страшновато. То тут, то там какие-то разрушенные дома, обгоревшие деревья, женщины с нехваткой конечностей или полумертвые младенцы, в том смысле, что вроде бы они еще вполне живые, но по цвету и форме понятно, что не надолго. От всего этого Лизу даже немного затошнило. «Дурацкая терапия. Кажется, от нее только хуже. Напоминает, что в моей жизни нет ничего прекрасного, ну и что я совершеннейшая бездарь, конечно же».

Последнее было неправдой, к своим тридцати семи она успела сделать неплохую карьеру переводчика, пройдя путь от переписывания близко к тексту дешевых любовных романов до художественной адаптации сценариев голливудских блокбастеров для дубляжа. Почти все популярные кинозвезды хоть раз да произносили в русской озвучке то, что она вкладывала им в уста. Вот и сейчас она должна была со дня на день сдать очередной перевод очередного фильма про очередную суперженщину, которая способна была убивать взглядом и оживлять руками. А Лиза не могла ни оживлять, ни убивать, ни даже закончить работу в срок. Мысли путались, слова терялись, фразы получались пустыми, вовсе не под стать всемогущей героине, которая вертела этот мир на своем метафизическом стержне.

Приняв волевое решение, она написала редактору: «Прости, я не смогу, отдай нашу птичку другому, пока не поздно, не хочу подводить. Мне по ходу надо будет съездить нервы полечить. Опять сегодня накрыло – мама не горюй».

Ответ не заставил себя ждать: «Да ты определенно головой поехала, кому я ее отдам, когда до сдачи меньше недели?..»

Договорились, что перевод она таки сдаст, и сделает это вовремя – она иногда так умеет, если прям ну очень надо, – но правки будет вносить уже откуда-нибудь с красивого азиатского пляжа, ибо нет никаких совершенно сил оставаться сейчас в печальной позднеосенней Москве.

Лиза очень не любила февраль и ноябрь, но если за февралем следовал март, а это хоть календарная, но весна и есть шанс, что все расцветет и забудется, то ноябрь всегда был как приговор: ведь с ним зима только начиналась. Тягучая, долгая, серая, сырая и морозная, но главное – вгоняющая в депрессию и накрывающая медным тазом даже самых сильных, самых жизнерадостных. И все кто мог бежали поближе к экватору, не дожидаясь, пока высосет всё накопленное за лето, и там уже встречались, легкие и загорелые, беззаботные и шальные, живые и счастливые, будто и не было нигде в мире ни малейшей зимы.

Лиза хорошо подготовилась, чтобы несколько дней не вылезать из-за компьютера: много шоколада, хороший кофе, блок сигарет и немножечко кое-где запрещенных, а кое-где считающихся целебными трав, которые очень помогали ей писать, держать ритм, делать текст музыкальнее и легче переводить шутки, подстраивая их под иной менталитет. Она будто начинала совершенно по-другому воспринимать известные ей языки, а неизвестные – понимать каким-то магическим образом. Она изрядно расслаблялась и обращала больше внимания на эмоции и жесты, а не на грамматические конструкции, тем самым проникая в суть, не пытаясь цепляться за форму.

Было раннее утро, еще темно, часов пять или шесть, когда зазвонил телефон. В это время нарушить ее покой звонком, а не деликатным сообщением «проснешься – прочтешь», мог только один человек, очень близкий и точно знающий, что Лиза не спит.

– Дорогая, что ты делаешь на следующей неделе? – с небес на землю ее вернул бодрый голос безумной рыжей Кати.

Они подружились в последних классах школы. И Катя вечно затаскивала ее во всевозможные приключения, чем более непредсказуемые и рискованные, тем больше веселья доставлявшие обеим.

– Ох, – вздохнула Лиза, уже понимая, как утекает сквозь пальцы ее милый песчаный пляжик с бунгало на берегу, – дорабатываю. А потом, видимо, на пару месяцев на Панган… – вторая фраза почему-то прозвучала вопросительно.

– Сдался он тебе. Поехали в Берлин!

– Кать, мы с Лёшей разошлись, мне хреново. Мне б под пальму и чтоб никто не трогал. Медитации там опять же какие-нибудь…

– Хуетации! Наконец-то! Я старалась тебе не говорить, все ждала, пока сама поймешь, но редкостный мудак был этот твой Лёша, мудак и блядун, а это не лечится, – Катя всегда была очень точна и прямолинейна. И отвратительно права!

– Ну, вот я и поняла. Теперь мне показан тайский массаж, фрукты, морько и никаких новых романов, боже упаси.

– Не-не-не, погодь, рановато помирать, ты знаешь, какие в Берлине клубы? А мужики там какие, ты видела? Это же идеальный город, чтобы залечивать раны! Знаешь, я бы даже, наверное, специально завела какого-нибудь мудака, чтобы бросить его и сразу поехать в Берлин. Это же круто – пока-пока, неудачник, прыг и «Ма-а-айн Херц бреннт!»[1].

– Я в тебе никогда не сомневалась, как и в том, что с тобой даже в аду будет весело, не то что в Берлине. На машине едешь?

– Как обычно, одним махом, без ночевок, громко подпевая Экслу Роузу и «Бон Джови» и размахивая лифчиками из окон.

– Обожаю тебя. Дашь мне пару дней, работу закончить?

– Легко. Своего любимого переводчика я смогу подождать даже целых дня четыре. Мне там надо будет по приезду контакт один установить, поможешь?

– Опять роман международный?

– Ну, такое, пока сама не знаю, все может быть.

– Ага, понимаю, еще не решила его судьбу… – барышни одновременно расхохотались, и Лиза поняла, что уже давно не смеялась так легко и звонко, и да, пожалуй, упасть на лисий хвост Кате с ее приключениями, доверившись и не оглядываясь назад, – это лучшее, что сейчас можно было сделать.

I

Лиза никогда не бывала в Берлине. Она предпочитала проводить время там, где есть море, или хотя бы горы, или – в крайнем случае – красивая архитектура. В Берлине, как известно, не было ничего такого. Туда ехали за другим. Клубы, бары, рестораны, но самое главное – атмосфера андеграунда, невесть как образовавшаяся и сохранившаяся в столице одной из самых пуританских стран мира. Однажды она была проездом в Мюнхене, и в ее планах значилось когда-либо еще обязательно посетить Германию, она даже неплохо знала немецкий язык, но все же, если выдавался отпуск, выбирала теплое море.

Но раз в дело вмешалась Катя, проще дать, чем объяснить, почему не хочешь. Будто профессиональный дух-искуситель, Катя одним мановением руки добивалась своего, начиная с совместного распития бутылки вина с не употребляющим алкоголь человеком и заканчивая нахождением колоссальных денежных средств на самые сомнительные проекты. Впрочем, нет, не заканчивая: никто из живущих не знал предела Катиных возможностей. Поэтому, еще только собираясь ответить на ее звонок, Лиза понимала: приключение началось.

Они встретились на стоянке возле закрывающегося торгового центра, Катя любила выезжать в ночь. Мощная черная тачка с визгом развернулась и, покачивая басами, галантно притормозила возле Лизы.

– Запрыгивай, – крикнула Катя, открывая окно и делая музыку потише. Лиза кинула рюкзак назад и плюхнулась на роскошное кожаное сидение. – О-о-о, едешь в новую жизнь налегке?

– Ну, я где-то на недельку, по минимуму взяла; если что, куплю там, ломало чемоданы собирать.

– Понимаю, – Катя вжала педаль в пол, и машина, издав жирный породистый рык, выехала на трассу, вырвав у Лизы испуганно-неожиданный «ах». – Скажи?!… – Катя явно была довольна произведенным эффектом.

Лиза восторженно закивала головой, оглядывая космическую приборную панель и все глубже вжимаясь в кресло, сожалея, что не может более предметно оценить новое авто подруги. Она хоть и получила права уже лет пять как, но за руль так и не села. Сперва было страшно, а потом переехала в центр, поближе к работе, и необходимость отпала. Катя же, напротив, была фанатом всего, что движется, – и чем быстрее, тем лучше. Из-за этого порой казалось, что жизнь ее течет на ускоренной перемотке – по насыщенности событиями. И как сама она зачастую говорила: да, мне больше всех надо, мне мало одной жизни, постараюсь за этот срок прожить минимум парочку. Но все же, несмотря на свою вздрыжность, она была мудра, а рядом с ней всегда становилось хорошо и комфортно. Уставшая, хронически не высыпавшаяся в последнее время Лиза быстро перестала бороться со сном. Тем более что в этот момент, вводя ее в транс, заиграла спокойная электронная музыка, а за окном замелькала нескончаемая череда деревьев, маленьких домиков и редких одиноких фонарей, дающих слишком мало света для того, чтобы разглядывать происходящее. А в зеркале заднего вида и вовсе образовалась сплошная размытая серость, будто бы кто-то позади стирал за ненадобностью отработавшие своё текстуры.

Лизе снилось, что она наощупь идет по абсолютно темному лесу, совершенно не зная, куда. Это было вовсе не страшно, она просто шла, слегка выставив перед собой руки, аккуратно раздвигая ветки и стараясь держаться тропы. Вокруг нее ночной лес жил своей жизнью, и казалось, будто все растения и существа с нею заодно, она точно знала, что никто не причинит ей вреда. Внезапно она увидела что-то похожее на отсвет огня и пошла туда. На поляне действительно был костер, и вокруг него сидели люди, только были они примерно в два раза выше обычного человека, а у некоторых имелись дополнительные суставы и конечности и даже какие-то звериные черты. И снова Лиза с удивлением обнаружила в себе абсолютное отсутствие какого-либо страха, напротив, ей не терпелось подойти и познакомиться.

Ее заметили. Первой к ней обернулась женщина с немного вытянутым вперед лицом и заостренными ушами, немолодая и довольно красивая. У нее были длинные, светлые, слегка вьющиеся волосы, огромные зеленые глаза и самая лучезарная улыбка из всех возможных. Она встала со своего места и устремилась поприветствовать Лизу, будто наконец-то приехавшую любимую внучку; ее зеленоватая длинная одежда струилась по земле, как будто в танце. Плавно раскрыв объятия, она приблизилась к Лизе и прижала ее к себе. В этом жесте было столько любви и нежности, сколько, кажется, та не получала ни от кого за целую жизнь. От женщины пахло травами, лесом и костром, а ее одежда была из какого-то очень мягкого, неизвестного материала, будто бы шёлк смешали с нежнейшим бархатом. «Меня тут ждали, я дома», – пронеслось в голове у Лизы. Женщина жестом пригласила ее присесть рядом. Лиза опустилась на землю, и в этот момент ее разбудил звук захлопывающейся автомобильной двери, а вслед за ним незнакомый мужской голос: «Ой, спасибо, девчонки, ой, выручили!»

Лиза обернулась и увидела позади мужчину лет шестидесяти в камуфляжной зелено-коричневой одежде. Он явно замерз, пока стоял на трассе, и теперь шумно растирал ладони, в надежде согреться как можно быстрее. От него исходил богатый букет сельскохозяйственных запахов с примесью дешевого табака, но благо хотя бы не алкоголя. Она поёжилась, ей не очень нравилось подобное соседство, но она понимала, что сама в данном случае была точно таким же попутчиком и ей придется немного потерпеть.

– Представляете, целый час стоял, никого, ни одной машины, даже фуры не проехало, как вымерли все! Мне вас прямо бог послал, я уж думал, так и околею! – Катя глянула на термометр на приборке, минус десять, неудивительно для ночного ноября. – А вы сами-то куда едете?

– На Берлин! – воскликнула Катя.

– А-ха-ха, тоже дело, – он явно подумал, что Катя шутит, – покажите им там, как мы умеем!

– Всенепременнейше покажем, – она мечтательно улыбнулась, предвкушая, как будет показывать, что она умеет, своему новому немецкому другу.

– Вы меня, главное, в Ярцево высадите, не забудьте, а то я к фашистам не хочу. Мне дед мой, помнится, рассказывал, когда они в сорок пятом…

Лиза проникновенно посмотрела на свою водительницу, взглядом вопрошая: зачем? Катя пожала плечами и загадочно улыбнулась, участливо продолжив диалог про сорок пятый, немцев, развалившуюся тем не менее Россию и неидеальное дорожное покрытие. Сделав над собой видимое усилие, Лиза снова заснула, но, к сожалению, никаких дружественных лесов и волшебных существ в ее сне уже не было.

Светало; когда Лиза открыла глаза, пытаясь понять, где она, кто она и что вообще тут происходит, необъятная родина уже сменилась белорусскими полями. Ночного попутчика уже не было, но легкий дух его присутствия все еще ехал с ними. Она поморщилась.

– Доброе утро, – поприветствовала ее устрашающе бодрая Катя.

– Господи, на каких спидах ты сидишь?

– Вот на этих, – Катя немного прибавила газу, и машина ускорилась. – Больше не буду, тут с этим строго и дорого, так что просыпайся, буду тебя развлекать.

– Я всегда подозревала, что ты – киборг. Причем киборг-альтруист.

– Ну что-то вроде. Просто я хорошо понимаю дорогу. Нигде больше так явно не действует принцип «как ты, так и к тебе». Потому, если ты можешь кому-то помочь, обязательно сделай. Подвезти, вызвать помощь, поделиться бензином, оттащить до ближайшего сервиса, ведь в следующий раз то же самое может понадобиться тебе, и поверь: зимой, ночью, на темной трассе стоять абсолютно не прикольно.

– Но… но ведь иногда там могут быть не очень хорошие люди, и даже очень нехорошие…

– Могут, но, во-первых, дорога прекрасно развивает чутье – ты сама поймешь, когда сядешь за руль, а во-вторых, она очень хороший кармический лакмус. Если в жизни все идет честно и правильно, то и путь будет легким и безоблачным. Так что если вдруг у тебя из-под носа начнут уходить последние автобусы, попадаться хамоватые таксисты, громко храпящие и плохо пахнущие попутчики, обязательно присмотрись и подумай, что тебе этим хочет сказать твоя Вселенная.

– Что мне надо чаще мыться?

– Не-е-ет, не так буквально. Вот смотри, что тебе больше всего не понравилось в том мужике?

– Хм, ну ладно, даже не запах, благо он хотя бы был трезвый. А вот эти все его дурацкие вопросы. Боже, ну какое тебе дело, куда мы едем, зачем, где наши мужья и вот это вот всё?!

– Ну, путешествующие автостопом считают, что должны разговорами развлекать водителя, а эти вопросы – первое, что приходит им в голову, они люди земные, простые. Тебе было бы легче, если бы он спросил тебя о Канте и дзогчене? Другое дело, почему тебя так напрягли эти вопросы?

– Меня ими уже изрядно задолбала мама!

– Аг-а-а-а-а!

– Да, перед отъездом она целый час компостировала мне мозги, куда это я опять еду? А как же Лёша? Пришлось сказать ей, что мы расстались. Она в слезы, ах, зачем, он же был такой хороший, ну подумаешь, гулял, ну все же гуляют, «онжемужик», могла бы и потерпеть! И опять эта песня про замуж и деток, хватит работать и бегать по миру, в моем возрасте уже пора осесть, остепениться и прекратить делать то, что нравится.

– Во-о-от, а теперь скажи мне, что ты ей на все это ответила?

– Ну, как обычно. «Да, мама, хорошо, мама, я скоро вернусь, мама, да, обязательно будет и замуж, и детки, и я люблю тебя, мама». Ну а иначе бы ты без меня уехала, а я до сих пор бы там оправдывалась за то, что у нее выросла такая непутевая дочь.

– Ага. То есть ты была рассержена на маму, но на нее ты своих собак спустить не могла, а тут – опаньки – и такой удобный кадр образовался, можно на него все повесить.

– На него тоже не смогла, просто уснула, хотела сон досмотреть, но он уже сбился. А такой был сон. Тоже, кстати, что-то про маму, но какую-то неземную, божественную, великую…

В этот момент Катя резко засигналила и ударила по тормозам, Лизу сильно качнуло вперед, а затем она увидела перед собой огромного лося, неспешно переходящего трассу. Когда машина поравнялась с ним, он уже спускался с асфальта в овраг. Они медленно проехали мимо, так что можно было хорошо его разглядеть. Здоровый. Самец. Уже изрядно обросший на зиму. Катя изо всех сил сохраняла спокойствие, но было видно, что ей это давалось не так легко.

– Никогда так не делай. И я больше не буду. Но он был далеко, а мне очень хотелось протестить на этой крошке тормоза. Теперь понимаю, почему она столько стоит. Была бы подешевле, мы сейчас были бы либо в канаве, либо в лосе, но определенно чуть менее живы-здоровы. Однако это была напоминалочка, что пора сделать перерыв. Давай-ка поищем заправку.

– Так что у тебя там за новый бойфренд? Все серьезно? – спросила Лиза, окончательно придя в себя после кофе и завтрака.

– Пока не уверена. Еду на тест-драйв. Но самое забавное, стоило подумать, что не мешало бы хотя бы на время сменить страну, как сразу материализовался с виду идеальный вариант: красив, умен, свободен, в меру испорчен и однозначно заинтересован во мне. Грех было бы не поехать и не проверить.

– Все время тебе везет.

– Везет тому, кто везет. Да и разве это везение? Я просто очень хорошо представляю, что мне нужно и зачем. И другого мне не надо, я на такое даже внимания не обращу. Вот Вселенная и старается, она же заинтересована в том, чтобы мы были счастливы.

– Да уж, конечно! Я вот прям мечтала, чтоб об меня вытерли ноги и выбросили на помойку, спала и видела. Еле теперь собираю себя по частям.

– И тем не менее, зачем-то тебе было нужно именно это. Возможно, как раз затем, чтобы показать, что твоя жизненная конструкция нуждается в доработке и укреплении, что не особо-то она и жизнеспособна, если ее смог разрушить в общем-то не большого ума парень.

– Да-да, я помню твою любимую теорию субъективной Вселенной. Но, Кать, ну зачем бы мне придумывать себе такого мудака?

– А я почем знаю? Твоя Вселенная, твой мудак, твои цели. Мож, ты и вовсе мазохистка. Мало ли, такое тоже бывает, ничего страшного, главное вовремя себе признаться и найти подходящего садиста.

– Катя!

– Что Катя? Я, кстати, такое пробовала один раз. Было интересно, где проходят мои границы, насколько я смогу быть для кого-то вещью, секс-игрушкой, личной шлюхой, подставочкой для ног, пепельницей, люстрой… Каково это, когда у тебя больше нет своих желаний, но и ответственности тоже нет? Сколько времени я смогу не кончать?

– И сколько?

– Около пятнадцати часов. Но он сдался раньше, просто тупо уснул.

– А ты?

– А что я, разбудила и сказала, что мы еще не закончили.

– Ты монстр, Катя.

– Нет, ну а чо он! Раззадорил бабу – и в кусты.

– Это явно про тебя анекдот: насильник понял, что изнасилование не задалось, когда она перелезла наверх.

– Ну, в любом случае, если меня все равно уже ебут, я постараюсь получить удовольствие. И да, факт: сверху мне нравится гораздо больше.

II

На подъезде к Германии началась самая настоящая снежная метель – редкость для Европы. Машину мотало из стороны в сторону, и Кате пришлось снизить скорость, встать в правый ряд и плестись вместе с теми, кто ехал на летней резине. Уже стемнело, в лобовое стекло летел снег, и видимость стремилась к нулю. Да и двадцать часов за рулем сказывались. Хотя ей это было не впервой. В юности она славилась тем, что могла одним махом доехать до Крыма и, вместо того чтобы без сил рухнуть спать, отправиться купаться и несколько часов радостно плескаться в воде, развлекая друзей и глотая из горлá теплый, тягучий южный портвейн: я же только что приехала на море, и вот так взять и просто лечь спать?! Жалко тратить на это время! А на все попытки приписать ей употребление бодрящих веществ, отвечала: «Что вы, нет! Любые пороки – никакой зависимости». И это была абсолютная правда. Она могла попробовать тот или иной волшебный порошок, отметить его достоинства, но желания повторить не возникало. Даже с алкоголем и табаком у нее были хоть и дружеские, но вовсе не постоянные отношения. И в этом была вся Катя, она сама управляла своей жизнью, своей машиной, своей Вселенной. И совершенно ничего не боялась.

И, конечно, Лиза ей очень завидовала. Ее жизнь, напротив, будто совершенно не принадлежала ей. В детстве она делала то, что хотела мама, в юности поступила в институт, который выбрала мама, вышла замуж за мужчину, которого… правильно, выбрала мама. А потом делала то, что хочет он. Но недолго. Он совершенно не хотел ее. Да и несколько последующих мужчин относились к ней весьма прохладно.

Это было странно. Недостатка внимания со стороны противоположного пола Лиза не ощущала. Интересная работа и свободный вход на кинопремьеры обеспечивали постоянный приток новых знакомств. И да, она была красива: светлые волнистые волосы, большие голубые глаза, чуть вздернутый носик, пухлые губы, столь модные в этом сезоне, роскошная фигура – с приятными округлостями в нужных местах, но в то же время довольно стройная. И все-таки не везло. Казалось, она специально привлекает исключительно моральных уродов. И было совершенно непонятно, почему с ней до сих пор дружит такая искрометная, яркая и свободная Катя. Может, она приставлена к ней ангелом-хранителем? Почему бы и нет, кто сказал, что ангелы непременно белы и крылаты? Рыжие тоже очень даже хороши. Очень.

– Что я делаю не так? – она адресовала этот вопрос не то Вселенной, не то Кате, не то кому-то, кто был в ее обличии.

– Хм, хороший вопрос, но позволь уточнить: а для чего ты делаешь то, что ты делаешь не так? Что ты хочешь получить? – Катя сделала большой глоток горячего латте и прикурила длинную сигарету, последняя заправка-перекур перед пунктом назначения.

– Сейчас уже и вовсе не знаю. Раньше думала про семью и детей, а теперь кажется, это совсем не для меня.

– Ну, сейчас-то понятно, обожглась на молоке, еще какое-то время будешь дуть на воду. Это хорошо. Всегда нужно время сделать работу над ошибками, залатать дыры, а не затыкать их первым попавшимся субъектом. Но все же, что ты подразумевала под семьей?

– Как обычно, мама-папа-дети-собака, совместные ужины, походы в зоопарк, летом на морько.

– Подожди, но все это у тебя вполне могло быть, насколько я помню, Лёша был не против детей.

– Не был, особенно против совершеннолетних с третьим размером груди.

– Ну, пардон, дорогая, напомни, плиз, где вы познакомились?

– В «Тиндере».

– Угу. И ты уверена, что он зашел туда исключительно затем, чтобы познакомиться с тобой для создания крепкой семьи.

– Да нет, конечно, и я в самом начале была не единственная, просто, видимо, готовила лучше остальных. Ну и своя двушка в центре поди тоже была не у каждой, а он очень ценил удобства.

– Вот. И все же ответь честно, чего ты хотела от отношений?

– Да я просто хотела, чтобы меня кто-то ждал дома, хвалил еду, делал совместные селфи в поездках, ну… и секс… м-да.

– И ты ровно это имела.

– Да. Про любовь и уважение я как-то забыла уточнить, думала, оно в комплекте, вроде же, оно всем надо.

– М-м-м, не всем. Например, девочкам, охотящимся за кошельками, вообще пофиг на всяческие чувства: главное, чтоб вовремя счет пополняли. А иные легко предпочтут любовь послушанию или, напротив, жаждут снять с себя ответственность за свою жизнь, выбирая в мужья этаких отцов. Ты же хотела красивую картинку, инстаграм-фэмили. Что ж, вы неплохо смотрелись вместе: изящная блондинка и роскошный чернобровый мачо. И детишки наверняка бы красивые вышли. Только рыбу надо ловить там, где она водится. Невелик шанс найти примерного семьянина на сайте знакомств – все равно что искать непьющего по барам.

– Вот почему ты не рассказала мне об этом в начале? Ты же все видела. Ты всегда видишь все и сразу!

– Рассказала – что? Что он говнюк редкостный? По уши влюбленной в красавчика подруге? Я себе враг, что ли? Ты б меня взглядом испепелила, как почетного врага народа. А так – видишь, я вовремя появилась и везу тебя в Берлин на ретрит.

– Ведьма.

– Ну, хочешь, я его прокляну?

– Не надо, я уже, – Лиза кинула свой бычок в урну, и он, ударившись о стенку, рассыпался искрами, – и детей он не хотел, он держал это как наживку на ниточке. Сперва – чтобы я бросила курить и пить по выходным винишко. Ну, это ладно, это понятно, я тогда бросила. Потом – чтоб похудела: мол, разнесет же, а так хоть фора будет… Ну, окей, в здоровом теле здоровый дух. Затем он занялся моим психическим равновесием: мол, не может мать моих будущих детей страдать от ПМС-ов и вообще так активно выражать свои эмоции, максимум «ах, смотри, бабочка», а вовсе не «какого хрена ты задержался до пяти утра на работе, если ваша контора наглухо закрылась еще в девять?» Под конец он чуть не загубил мне карьеру, потому что его бесило, что я работаю ночью. Ты же знаешь, что тогда у меня самое вдохновение. А ему, видите ли, клавиши спать мешают, из другой комнаты, так, на минуточку. Ну… и в результате он просто перестал меня трахать. И вуаля!

– М-да, а с виду, конечно, прям идеальная пара. Позволь, а зачем ты так долго терпела?

– А я все думала, что вот сейчас что-то еще в себе изменю – и тогда уже точно хорошо станет. Вот еще чуть-чуть! Ведь вначале же все было отлично! Конфетно-букетный, поездки, яхты, фестивали, острова. Красиво. Надо соответствовать. Веришь, даже на полном серьезе под нож собиралась, здесь отрезать, тут добавить, ну и губы подкачать.

– Твои-то губы? Они же у тебя и так как у Джоли…

– Именно, мои, да, но ему было недостаточно.

– Козлина, блять. Так, все. Ты докурила? По коням. Поехали, найдем тебе годного ебабельного немца, их есть там, я, поверь, не понаслышке знаю.

В Берлин они въехали чуть за полночь. По московским меркам, здесь все еще вполне была середина осени. Любимое время Лизы. Когда можно бродить по паркам, пиная разноцветные листья, и, не зная зачем, собирать каштаны, а потом перебирать их прямо в карманах, заодно согревая руки. Или сидеть у воды, глядя, как отражается в ней густое серое небо, а ветер уносит по волнам воспоминания о знойном зеленом лете, обещая вернуть все на круги своя, но уже весной.

Они припарковались возле небольшого трехэтажного здания, простенького, желтоватого, но с симпатичными бело-синими балконами, придававшими ему немного приморский вид. Свободное место оказалось аккурат возле нужного подъезда. Катя очень гордилась этой своей суперспособностью – всегда находить самые удобные парковочные места. Даже там, где это казалось совершенно невозможным. Да, хорошая дорожная карма отрабатывала и в этом тоже.

Забрав сумку с заднего сидения, Лиза подошла к багажнику, чтобы помочь подруге выгрузить вещи. Та явно собиралась сюда не на неделю, забила машину под завязку. Похоже, твердо решила переехать. «Так что же, в Москве больше не будет этого рыжего чуда? Как же так?! Это нечестно». Лиза взялась за ручку большого красного саквояжа.

– Ой, нет, брось. Оставь. Все завтра. Сегодня возьму только зубную щетку и бутылку… эээ… «Соплицы»? Ха-ха-ха, какая прелесть! Зато вишнёвенькая! – она засунула в маленькую сумочку бутылку польской настойки, прихваченной на заправке с целью истратить оставшиеся злотые. – Все остальное завтра. Как гласит моя первая заповедь – не суетись.

– А что гласит твоя вторая заповедь? – спросила Лиза, когда они, закурив, угнездились на уютном балконном диванчике, а Берлин растекся по венам сладким вишневым ликером.

– Перестань засовывать в себя ненужные вещи.

– Например алкоголь и сигареты?

– Зависит. Сейчас, например, немного градуса мне необходимо, чтобы расслабиться после суток за рулем и снять эту дурацкую качку, иначе не дадут уснуть «вертолеты». А дым издавна использовали для лучшего коннекта с местом – и чтобы привести в порядок мысли. Но, конечно, если ты начнешь употреблять когда надо и не надо, просто за компанию, потому что все так делают, или (не дай бог!) чтобы закрыть глаза на что-то, или даже просто потому что привыкла – это уже очень нехороший знак.

– Понятно, и людей тоже?

– Людей особенно. Это, мне кажется, – и есть главная проблема человечества: совать в себя всех людей без разбора, потому что отказываться неприлично. Начиная от никому не нужных детей и заканчивая неподходящими партнерами. Нет, конечно, если сперва натянуть его на свой идеальный образ, он войдет полегче, но, знаешь, люди от этого чаще всего лопаются. Избегай по возможности.

– Детей, скорее, высовывать.

– Пожалуй, но смысл от этого, заметь, не меняется.

– Воистину, Катя, я скоро буду ходить за тобой и записывать новое евангелие. Какие еще заповеди ты нам поведаешь?

– Ты знаешь, по сути-то это всё. Я бы добавила еще «не жадничай», но нам всё детство продавали под этим брендом отказ от собственности в пользу каких-то там приличий, так что теперь очень сложно отделить «не бери больше, чем тебе нужно» от «отдай то, что нужно тебе, тому, кто сам ни на что не способен», так что лучше эту заповедь пока опустим.

– А как же «не убий»?

– А что «не убий»? Если очень надо, убий, но не суетись только!

III

Из тягучего странного сна Лизу вытряхнуло настойчивое жужжание кофемолки, и это было очень кстати. Ей снилось, что она была игрушкой, самодельной тряпичной куклой с льняными нитками вместо волос и ватой внутри, но в красивом розовом платье с плетеным орнаментом. В нее играли исполинских размеров дети, сидящие на мягком ковре, перетягивая ее друг у друга, от чего она буквально трещала по швам. Когда она доставалась девочке, та хватала ее за волосы и то крутила над головой, то била ею об пол. Мальчик же пытался стащить с нее накрепко пришитое платье, а когда это не получалось – начинал отгрызать ей руки и ноги. Лиза пыталась кричать: «Отпустите, мне больно, зачем вы со мной это делаете!» – но ее игрушечное тело не могло издать ни звука, а рот был просто вышитой красной линией и не открывался. В конце концов в комнату вошли взрослые. Видимо, родители. Они прикрикнули на отпрысков и отобрали у них несчастную куклу, но в следующий момент огромный черный пес выхватил ее у них из рук и выбежал из комнаты прочь. Он бежал по полю сквозь высокую зрелую пшеницу (или рожь, кто её разберет), и Лиза чувствовала его горячее дыхание, мокрую пасть, слышала шуршание колосков, чувствовала их касания, но ей было уже все равно. Она расслабилась. «Несёт меня лиса за тёмные леса, – прошелестело в голове, – за быстрые реки, за высокие горы»…

– Ой, прости, пожалуйста, я держалась до последнего, но уже о-о-очень хочется кофе. Тебе сделать? – Катя зашла в комнату с ароматно дымящейся чашкой, свежее, чем майская роза, будто не она вчера осилила за рулем две тысячи километров, проспав после этого всего часов шесть.

– Катя, ты какому демону дала, чтоб так выглядеть по утрам?

– Б-гы-гы, ну, какой взял, такому и дала, я имени не спрашивала. На, держи, я пойду себе еще сварю.

Лиза осторожно взяла горячую чашку, потрясла головой, чтоб из нее высыпались остатки неприятного сна, и взяла телефон. Почти одиннадцать, ок, и правда, можно уже вставать. Первым делом открыла гугл-карту, посмотреть, где она вообще и в какую сторону идти добывать завтрак.

– Ха-ха, Ка-а-ать, а ты специально выбирала квартиру на Единорожьей улице?

– В смысле? У нас же адрес: Даммвег-не помню-сколько.

– По той стороне – да, а вот эти окна выходят на Айнхорнштрассе, что на языке Шиллера и Гёте не что иное как Единорожья улица.

– Обалдеть! Ты же помнишь мой ник в жж, мир его праху?

– Конечно, Red Hot Unicorn, такое забудешь! В общем, я уверена, тебя здесь ждет удача, хотя что я говорю, она тебя не ждет, а просто преследует.

– Не сомневаюсь, но мне сейчас интереснее узнать, куда подевалась твоя. Давай так, ты сейчас одна где-нибудь побродишь, пощупаешь, так сказать, город, а я окончательно приду в себя, разберу вещи и приготовлюсь к свиданию со своим Хансом. Вечером встретимся. Я уже предупредила его, что буду с переводчиком. Уверена, что это ненадолго и либо мы быстро перейдем к той части знакомства, где язык используется по иному назначению, либо, если вдруг не зайдет, пошлем его нафиг и отправимся вдвоем в бар за следующей жертвой. А вот, кстати, и наш завтрак.

В дверь настойчиво позвонили, и Лиза подумала: вот повезет же этому Хансу заполучить себе такую прекрасную Катю, которая всегда вовремя и с легкостью добывает что угодно: еду, развлечения, драйв, хорошее настроение, отличных друзей, комфортные места, время и средства. Потому что никогда не суетится. И не засовывает в себя ничего лишнего. Вот и повезет же ему!

Центральная и самая популярная картинка Берлина – телевизионная башня на Александрплац, к ней и устремилась Лиза, выйдя на свою сольную прогулку. Чтоб, так сказать, сразу поставить галочку «достопримечательности осмотрены» и сделать пару дежурных фотографий из серии «мама, посмотри, как я культурно отдыхаю». Схема местного метро поначалу ужаснула ее, но, к счастью, все дороги так или иначе вели к Алексу – это имя плотно закрепилось как собственное имя той самой телебашни. Das ist Berlin[2], – пронеслось в голове Лизы не то строчкой из песни, не то лозунгом. Die Sehenswürdigkeiten[3], – произнес навеки отпечатавшийся в ней голос Ундины Стефановны, институтской учительницы немецкого с самыми что ни на есть немецкими родословной и характером. То, что сложно запомнить, уже потом никогда не забыть. Она учила немецкий вторым языком и все еще неплохо им владела, хоть он и не стал ее любовью. Тем не менее его вполне хватило не только чтобы купить билет в метро и традиционную берлинскую сосиску, но и переброситься парой вежливых фраз с немолодой седовласой фрау в очереди на смотровую площадку. Еще немного, и он окончательно проснется. Лиза хорошо знала этот забавный эффект, когда, казалось бы, уже забытый язык в родной среде раскрывается, как цветок, за несколько дней превращаясь во вполне разговорный.

Берлин с высоты был прекрасен. Красные крыши, желтые деревья, зеленоватая река, разноцветные машины и общая атмосфера спокойствия и умиротворения. Она представляла его себе вовсе не таким. Более индустриальным и серым, более грозным и мрачным, требующим уважения и субординации, а он оказался, скорее, как старый сосед, все еще живущий в квартире напротив в доме, где ты вырос. Очень уютный и солнечный, с интересом спрашивающий, как у тебя дела, и удивляющийся, когда это ты успела так вырасти. И Лизе захотелось скорее прыгнуть в его мягкие объятия. Спустившись с башни, она свернула наугад в первый же переулок. Это был ее самый излюбленный вариант исследования новых городов. Идти куда глаза глядят, без цели, без точного маршрута, какая разница куда, если она тут еще нигде ни разу не была. И обычно это срабатывало, город подкидывал ей самые интересные места, не замусоленные туристическими путеводителями: переулки, атмосферные дворики, милые кафешки «для своих» или же просто внезапные удивительные картинки из жизни города и его обитателей.

Этот раз не стал исключением. Перейдя дорогу, она попала в расчудесный пряничный Николайфиртель – самую старую часть Берлина, не так давно восстановленную и, пожалуй, единственную, напоминающую сказочную Германию из сказок братьев Гримм. В адаптированной для детей версии, конечно же. И хоть он был насквозь туристическим, но показался настолько милым, что у нее возникло ощущение, что она наконец-то вернулась домой после долгих странствий. Маленькие магазинчики с разноцветными платками и плюшевыми медведями, расписанными вручную керамическими чашками и причудливыми шляпами и, конечно же, многочисленные кафешки и ресторанчики, зазывавшие уютными домашними интерьерами и запахами печеного мяса и хлеба. Обязательно вернусь сюда обедать или ужинать, – пообещала себе Лиза, – но сейчас – гулять.

Она вышла на набережную, потрогала за нос больших каменных львов, вспомнив исполняющую желания овчарку на станции «Площадь Революции» – просто потри носик, ставший белым от бесконечных запросов. И ведь работало же! Намолили. Так бывает. Уже никто не помнит, кто и когда это придумал, но нельзя просто так взять и пройти мимо, не загадав желания. Наверняка эти львы тоже работают! «Пусть у Кати все получится, – сказала она, – пока не знаю, чего хочу я, но уверена, что она должна быть счастлива, хоть мне и будет ее не хватать».

Погода была переменчивой. Яркое, почти летнее солнце где-то раз в час сменялось тяжелыми серыми облаками. Поднимался ветер, заставлявший застегиваться на все пуговицы и сильнее кутаться в шарф. У реки было промозгло, и, когда на пути Лизы возникло окошко, из которого подавали на вынос ароматный глинтвейн, она сочла это очередным даром богов. Бумажный стаканчик немного обжигал ладони, и пить на ходу было довольно сложно. Она дошла до лавочки напротив Берлинер-дома и приготовилась вкушать изящество архитектуры, запивая его пряным красным вином. Немного табака тоже не помешает, привести в порядок мысли и установить связь с местом, по методу Кати. Мимо проходили семьи с детьми, престарелые парочки, студенты. Казалось бы, ничего необычного, но все они были такие расслабленные, без печати страдания на лицах, без страха куда-то не успеть, без тревоги что-то неправильно сделать. От них исходило спокойствие и какая-то уверенность. Лиза невольно позавидовала им. В Москве всем приходится бежать, чтобы просто оставаться на месте, и это вовсе не про оздоровительную пробежку. Знаменитый немецкий Ordnung[4] пропитывал здесь все так, что хотелось стать хорошей девочкой и чуть слышно прошептать какому-нибудь симпатичному голубоглазому блондину: Jawohl, Mein führer! Хотя, понятное дело, такой оборот сейчас здесь не принят.

Последний глоток глинтвейна окончательно согрел и разогнал кровь и фантазии. Среди проходящих мимо мужчин многие были очень даже привлекательны, и в голове начала зудеть мысль снова поставить «Тиндер», хотя внутренний голос зловеще зашептал: «Ты об этом пожалееш-ш-ш-шь, еще международных романов тебе не хвата-а-ало, ты будешь страда-а-ать»… «Цыц, – заткнула его Лиза, – лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть. Но сегодня, пожалуй, воздержусь. Этот день принадлежит только мне, вечер – обещан Кате, а дальше посмотрим».

Очередной порыв ветра бесстыдно задрал ей полы пальто, но она лишь рассмеялась и тут же закружилась, завертелась вместе с вихрем и сухими листьями, будто танцуя под одной ей слышную музыку. «Я хочу пожить здесь, – внезапно подумала она, – очень хочу. Хочу и буду!»

Словно в трансе Лиза шла вдоль реки. Шпрее – так звали здешнюю водяную артерию – в переводе с немецкого – «веселье, шалость, загул». И это было очень под стать городу, который в последние десятилетия снискал себе славу столицы кутежа и фриков.

Она обогнула музейный остров, заполненный туристами, прошла по течению и оказалась в совершенно удивительном месте – на Fischerinsel, Рыбацком острове – природном оазисе в самом центре города. Там, между пришвартованных старинных лодочек, половина из которых была переделана в кафе, а половина просто стояла музейными экспонатами, спрятался кусочек буйной дикой растительности. Несмотря на конец осени, все это богатство не только зеленело, но кое-где еще и цвело. После голой черно-серой Москвы это было похоже на чудо. Сладкий запах прелых листьев, зелени и цветов смешивался с ароматом горящего угля, которым отапливались не только лодочки, но и окрестные дома. Он навевал что-то такое невыносимо прекрасное, что на глаза наворачивались слезы, не те, тоскливые и безысходные, а в кои-то веки приятные. На берегу рос огромный каштан, больше похожий на странное существо, чем на растение. Лет трехсот от роду, втроем не обхватишь. Он совершенно заворожил Лизу. «Ты будешь моим любимым деревом этого города, – сказала она вслух, поднимая с земли зрелый каштан и пряча его в карман, как редкую драгоценность, – а я постараюсь стать твоей любимой девочкой».

Она обошла остров по кругу. Идеальное место для отдыха: удобные лавочки, укромно скрытые в кустах; площадка для игр детей и взрослых со столами для тенниса; итальянский ресторан с оливами в больших горшках; детский творческий центр; школа танцев, бассейн, музыкальная школа. «Вот бы так и поселиться здесь, заиметь крепкую немецкую семью, – бормотала себе под нос Лиза, – ходить тут сперва беременной, сидеть в тени цветущих слив и абрикосов, смотреть на кораблики, затем водить маленьких немецких граждан во все эти кружки, играть с ними на той сказочной площадке с домом на дереве, в выходные сидеть всей семьей за столиками на набережной, выбирая себе гастрономическое путешествие. Итальянская, арабская, индийская, вьетнамская, какая угодно кухня, все тут, все удобно, все под рукой. А жить, например, вот в этом доме, тот панорамный балкончик – чудо же как хорош!»

Буквально кожей она ощутила, как прекрасна и беззаботна могла бы быть здесь ее жизнь. Понятно, что потом все равно всплыли бы какие-то проблемы, но сейчас это казалось ей отличным решением. А что если и правда переехать? Работу она вполне может делать удаленно, и ее зарплата будет неплоха по местным меркам. Сдаваемая квартира в центре с лихвой покроет расходы на аренду нормального жилья здесь, возможно, даже в этом доме. Визу она вполне может сделать учебную, заодно подучить язык. Или вот виза фрилансера, по которой недавно уехал сюда один ее друг. Она знала, людям творческих профессий их дают довольно легко. Берлин сейчас усиленно скупает арт-мозги. Всевозможные творцы бегут сюда на всех парах, вдохновленные здешним бунтарским духом, андеграундной культурной прослойкой и бесчисленными клубами, где границы дозволенного только лишь в твоей голове. Лиза пообещала себе непременно подумать об этом, как только вернется в город ста пятидесяти оттенков серого и идея свалить вновь навалится и займет все место в голове. Ну а теперь пора потихонечку двигаться к дому.

По мосту Янновицбрюкке она пересекла реку, сделав пару приятных фоток, и свернула направо, намереваясь посмотреть остатки Берлинской стены с ее граффити. А на закате, когда уже будет подсвечен Молекулярный человек, нужно будет пройти по знаменитому Обербаумбрюкке, без него не обходился ни один фильм, действие которого происходит в Берлине. Но пока что она шла вдоль обычных панельных коробок советской застройки, недоумевая, как такое может быть в центре германской столицы, а вовсе не в спальном районе Москвы. И на этом контрасте еще сильнее бросилось в глаза нечто весьма странное. С правой стороны на перекладине между домами в воздухе внезапно возник огромный дискотечный шар.

«Боже, какое забавное место», – подумала Лиза, осторожно заходя внутрь и пытаясь понять, где оказалась. Несколько кафешек, пекарня, бар и ресторан, магазинчики, торгующие дизайнерскими штуками, граффити. Казалось бы, ничего особенного, если попытаться описать словами, но в данном случае слова совершенно не справлялись с передачей атмосферы в которой она очутилась: что-то среднее между мастерской художника, сквотом хиппи, рыбацкой деревенькой и небольшим садом. Тут были столы с самодельными стульями и лавками, деревянные настилы у реки, на которых в теплое время года можно сидеть, болтая ногами в воде, беседка, старая лодка под плакучей ивой. Но самым странным было то, что про себя Лиза сразу назвала «алтарем Шута». В гротике, рядом с длинными столами, где сейчас сидело несколько человек (летом там явно яблоку некуда будет упасть), за ограждением восседал игрушечный клоун в золотистой одежде, перед ним горела свеча, а вокруг расположились всевозможные символы практически всех возможных религий. Буддистские четки и христианские иконы, звезда Давида, Дерево Жизни, глаз Гора, ловец снов, голова единорога, не говоря уже о цветах, конфетах, чьих-то фотографиях и записках. «Какое прекрасное безумие! Я тоже должна непременно сделать жертвоприношение», – пронеслось в голове Лизы. Она покопалась в карманах и нашла там шоколадную конфету «Мишка», ну что ж, медведь – это вполне по-берлински. Вот, держи, а я еще вернусь к тебе с подарками. Лиза положила конфету под ноги клоуну, и на мгновение ей показалось, будто тот улыбнулся. Она, конечно, списала это на отблеск света свечи, но тем не менее почти минуту не могла отвести глаз. Этот золотой малыш совершенно заворожил ее, абсолютно не пугая, хоть она вовсе не любила клоунов, а Стивена Кинга, напротив, очень уважала. «Я еще обязательно вернусь, но сейчас мне надо бежать, не скучай тут, пожалуйста!» Лиза махнула ему на прощание рукой и пошла к выходу. Тут еще определенно было на что взглянуть, но время поджимало, она обещала Кате вернуться домой вовремя. К тому же большинство здешних дверей было уже закрыто. Она открыла карту: «До Истсайдской галереи пятнадцать минут быстрым шагом, а там через красивый мост – и бегом в метро. Успеваю».

Небо над Берлином в очередной раз стерло со своего лица солнце, отчего город принял слегка мрачноватый вид. Сияющее стеклянное здание Восточного вокзала в окружении многоэтажных бизнес-центров и отелей навевало воспоминания о фильмах про космических захватчиков. Лиза поежилась и поспешила укрыться от всего этого в тени остатков Берлинской стены. После того как ее отдали на откуп городским художникам, устрашающий памятник былых кровопролитий, будто пытаясь замолить грехи, превратился в занятный арт-объект на потеху гостям и жителям города.

Лиза очень любила стрит-арт и давно хотела тут побывать. Часть экспозиции постоянно обновлялась, но некоторые вещи были знакомы практически с детства. Поцелуй Брежнева с Хонеккером еще в школьные годы казался ей настолько эротичным, что от этой картины у нее натурально становилось тепло внизу живота, как от созерцания чего-то естественного, но общественно-запретного. И неудивительно, ведь порно тогда подавалось с большими перебоями, а про гей-порно и вовсе мало кто знал. Два целующихся взасос немолодых мужчины рождали в ее голове странные фантазии, которые, как она точно понимала, стоит держать в секрете. Даже потом, когда у нее в институте появился нетрадиционно ориентированный близкий друг, она так и не осмелилась заговорить с ним об этом.

И в этот момент, будто читая ее мысли, мимо, белозубо хохоча на всю улицу, пронеслись на электросамокатах два абсолютно ангельских юных создания: развевающиеся светлые волосы, стильные укороченные пальто. Дорогой унисекс-парфюм расстилался за ними шлейфом вместе с кашемиром их шарфов. Напротив рисунка Врубеля они притормозили, страстно поцеловались, притянув к себе друг друга, затем не сговариваясь посмотрели на Лизу, очаровательно улыбнулись и, довольные произведенным эффектом, уехали прочь. «Господи! Помоги мне выжить среди этой смертной любви», – ошарашенно прошептала Лиза, представляя, что бы она с ними сделала, окажись они сейчас втроем в гостиничном номере. Конечно, если они оба окажутся достаточно бисексуальны, а ей не нужно будет на всех парах бежать к любимой подруге. Нет, не в этом смысле любимой, но бежать все-таки уже было пора.

IV

По Обербаумбрюкке она неслась уже почти со скоростью Лолы из любимого фильма[5]. «Потом, потом все эти фотки сделаю, еще успею, – думала она, – и вообще, мне кажется, я тут задержусь дольше чем на неделю, а значит, надо будет озадачиться собственным жильем. Но об этом я подумаю завтра». Когда она вошла в квартиру, Катя была уже при параде и выглядела нечеловечески шикарно. Зеленовато-бирюзовое платье фантастически сочеталось с ее рыжими волосами и лавандовой помадой. Дух тонкого парфюма все еще витал в коридоре.

– М-м-м-м, «Флёр наркотик»! – Лиза узнала аромат с первых нот. – Обожаю его.

– Ох, дорогая, если у меня все получится, я подарю тебе его целую канистру!

– Разве у тебя может что-то не получиться? От тебя все всегда без ума.

– Дело не в этом. То, что я ему понравлюсь, – несомненно, а вот будет ли он тем, кого я себе представляю, – не факт. Скорее, это будет проверка, все ли правильно я загадала и точно ли знаю, чего хочу. А то бывает, составляешь себе портрет идеального партнера, все выписываешь, все уточняешь, рост, вес, возраст, любимый альбом «Пинк Флойд», кошки или собаки, море или горы, цели по жизни, степень хаоса в быту, вроде, думаешь, все учла, и вот раз и выясняется – а пол-то ты указать и забыла. Ты думала, что это само собой разумеющееся, а вот и нет. И выдают тебе такую отличную девчонку, что просто загляденье, и ориентация твоя трещит по швам, и ты уже практически готова переметнуться, но нет. Понимаешь, что с ней так нельзя, что все равно перескочишь на ближайший крепкий хуй, как только представится возможность, а это будет очень нечестно, не надо так.

– Понимаю. Так совершенно точно не надо. Лучше сразу сказать человеку, что не выйдет ничего, чем держать его на скамейке запасных, как консерву на черный день. Очень понимаю. Это очень нечестно.

– Ты ж моя птичка раненая, – Катя подошла и обняла ее, – все у тебя будет хорошо, вот увидишь. Завтра пойдем в клуб делать тебе личную жизнь. Ну, или нам обеим, что даже интереснее.

У Кати была одна совершенно феноменальная черта: в любом плохом событии она сразу видела несомненные плюсы. Уволили с работы? Да и хрен с ней, зато теперь я абсолютно свободна и могу в нескончаемый отпуск или сферу деятельности сменить. Сломалась машина? Зато спокойно можно выпить в баре и поехать на такси. И вообще, а вдруг суждено было в этот день разбиться, а тут вот неувязочка. Не завязался роман? Да и пофиг, зато теперь можно спокойно ходить по клубам и снимать там все, что понравится, в любых количествах – и даже еще непонятно, что лучше. Лиза очень хотела этому научиться. Ей казалось, что она сможет заразиться от Кати живым внутренним огнем, просто пустившись с нею во все тяжкие. И отчасти это действительно было так.

Через полчаса подруги сели в такси.

– Волнуешься? – спросила Лиза.

– Есть немного. В основном мне стыдно из-за своего языка, точнее – из-за его отсутствия.

У Кати был один очень странный и существенный в наше время недостаток: ей совершенно не давались иностранные языки. С самого детства. Сперва родители нанимали ей всевозможных преподавателей, потом она уже делала это сама, пробовала английский, немецкий, испанский, но в мозгу явно не хватало какого-то важного закрепляющего винтика. Все слова и грамматические конструкции пролетали ее голову насквозь, не задерживаясь. Она пробовала и гипноз, и хваленый двадцать пятый кадр, и слушать во сне. Ничего, ноль, зироу, нуль, хоть ты плачь. И конечно, она очень переживала, что вся ее красивая любовная история может развалиться в самом начале из-за банального отсутствия общего языка. Но, как выяснилось, переживала абсолютно зря.

Они приехали вовремя, памятуя о немецкой точности и не рискуя экспериментировать с русскими шаблонами об обязательном опоздании дам. Из-за этого встреча с Хансом состоялась практически в дверях, точнее, возле дверей. Двухметровый, атлетически сложенный красавец-брюнет с обаятельной улыбкой в развевающемся длинном черном плаще приковывал к себе абсолютное большинство взглядов. Он прекрасно знал это, потому шел не торопясь, наслаждаясь эффектом и готовясь поразить русскую гостью в самое сердце. Но когда ему навстречу, звонко цокнув каблуком, шагнула рыжая бестия, показалось, что он разом стал как минимум на 20 сантиметров меньше, а его нижняя челюсть упала и покатилась по мостовой.

– Oh, mein Gott, – вырвалось у него.

– O мой бог, – честно перевела Лиза.

– Это я поняла, спасибо.

Сделав видимое усилие, Ханс вернул самообладание и пригласил барышень войти, подчеркнуто галантно распахивая перед ними дверь ресторана. На лице Кати засияла восторженная хитрая улыбка, означавшая, что, в данном случае, ее все более чем устраивает, а значит, все пойдет по плану. По ее собственному плану. Ведь это ее собственная Вселенная.

Говорят, немцы скупы на эмоции. Но либо Ханс был ненастоящим немцем, либо в тот вечер он решил спустить весь свой годовой запас, чтобы поразить и увлечь эту рыжую русскую даму. Катя, напротив, держалась скромнее, чем обычно, но во взгляде ее было нечто, что в Лизиной интерпретации называлось «если на тебя так смотрят, сегодня тебя выебут». Этот взгляд говорил: «Ты никуда не денешься, ты будешь моим, и тебе понравится». Неподвижный, но ничего не упускающий, не дающий ни шанса на отступление, фирменный Катин взгляд. Бедняга Ханс потел, краснел и как подросток тараторил все, что придет в голову, словно боялся, что, как только замолчит, чудо развеется. Лиза покорно переводила, едва успевая за скоростью, и в конце концов попросила перейти на английский, благо уже успела убедиться, что в Берлине этот язык не менее распространен, чем родной немецкий. Ничего удивительного для города с таким количеством приезжих и туристов. Ханс – чистокровный берлинец, причем западный (чем изрядно гордился), – отлично говорил на английском.

– На прошлых выходных мы с друзьями были в городе Булов, тут неподалеку, в пригороде. Природа, лес, все такое, и вот уже собираемся обратно, думаем, где перекусить на дорожку, и смотрим, странное дело: в городе очень много лавочек с мороженым, буквально на каждом углу, и в каждую стоит нехилая такая очередь, а меж тем уже, надо понимать, конец октября и не то чтобы очень жарко. Но все стоят. И стоят с такими лицами, будто бы их заставили. Но са-а-амое странное, что, отходя с мороженым, начинают его есть с таким видом, будто бы их поработили силы зла и через поедаемое крем-брюле или пломбир, получают от них жизненную энергию. В общем, стивенкинговщина какая-то. Но что-то мы на всякий случай передумали там останавливаться и уж тем более – есть мороженое.

– Божечки, какая прелесть, – выпалила Катя, яростная поклонница Стивена Кинга, буквально знавшая наизусть все его произведения, – мы обязательно должны туда съездить!

– И съесть мороженое? – заговорщически прошептал Ханс.

– Разумеется, – сверкнула глазами Катя.

Судя по электричеству, которое в тот момент пробежало между ними, Лиза поняла, скоро ей можно будет удалиться. Дальше эти ребята вполне договорятся на языке, которым оба явно владели в совершенстве. Но не тут-то было.

– А поехали в клуб! Лиза в Берлине впервые, ей надо обязательно показать «Киткат», – взмах рыжих волос был столь убедителен, что не оставлял места для споров и возражений. Тем не менее Ханс уточнил.

– Ты ведь знаешь, что это секс-клуб?

– Конечно, но ведь секс – не мороженое, его совершенно точно не стоит бояться.

Это был чистый нокаут. В глазах Ханса явно читалось абсолютное восторженное поражение. Катя в глубине души усмехнулась, вспоминая популярные в России наклейки «Можем повторить», что так любят клеить на Мерседесы и БМВ. И, хоть ее машина была японской, а такую наклейку она не налепила бы и в страшном сне, сегодня безоговорочная капитуляция немецкой стороны была ей очень приятна.

Лизу не пришлось уговаривать ни минуты, в ее крови так бурно разлился Берлин, что она подумывала устроить себе сольную программу, после того как сделает для подруги все, что обещала. Разве что уточнила, действительно ли Катя хочет совместного продолжения в клубе вместо уединения с героем своих влажных грез в его уютном логове.

– Абсолютно, – ответила та, – ты посмотри на него, он весь пылает! Никак не ожидал так много счастья сразу. И если мы сейчас же перейдем ко второй части Марлезонского балета, он так перенервничает, что у него тупо не встанет. И зачем мне такое печальное начало нашего «долго и счастливо»? То ли дело мы сейчас пойдем, потанцуем, насмотримся всякого, потрогаем друг друга за разные места, а поутру я растворюсь, как волшебная фея в тумане, чмокнув в щечку и прошептав «позвони завтра». И как ты думаешь, каков шанс, что он мне перезвонит так скоро, как только поймет, что уже можно?

– Процентов двести, пожалуй.

– Вот именно.

– А на сколько процентов он уже уверен, что ты ведьма?

– Примерно на столько же, но я готова спорить, он и сам не прочь приворожиться.

Очередь возле «Китката», вопреки их опасениям, была небольшой, и буквально через пятнадцать минут они вошли внутрь. Вечерние наряды несколько выбивались из привычного образа завсегдатаев. Как ни крути, одежды на троице было многовато. Но не пустить этих красавцев с горящими взглядами и жаждой приключений бравые парни на входе просто не смогли. В конце концов, кому, как не им, знать, через сколько минут вся эта приличность окажется брошенной в дальнем углу, а выходить отсюда все равно все будут в плащах на голое тело, а из карманов плаща будут торчать чулки и прочие атрибуты былой роскоши.

В отличие от остальных, Лиза была здесь впервые, ничего подобного ей видеть не доводилось. Большинство посетителей действительно были голые, одежда других выглядела куда более вызывающей, чем нагота. Торжество кожи, латекса, металла и всевозможных аксессуаров начиная от париков и перьев и заканчивая страпонами конских размеров поражало воображение не привыкшей к подобной свободе москвички. Она почувствовала себя слишком одетой, завязала свою приличную белую рубашку на манер ковбойки, а юбку подтянула вверх, чтобы та выглядела как мини. Катя сделала свое декольте существенно глубже, так что благодаря практически вырвавшемуся на свободу роскошному четвертому размеру, на ее юбку в пол никто не обращал никакого внимания. Ханс же просто снял рубашку, оставшись в распахнутой жилетке на голое тело с шестью идеальными кубиками на прессе. Он начал было сетовать на свое неподобающее одеяние, но в этот момент Катя нежно провела рукой по его спине, и Ханс мгновенно передумал жаловаться на что бы то ни было.

Возле одного из баров Лиза заметила бассейн с сауной, вокруг которого на диванах возлежали прекрасные обнаженные и полуобнаженные люди. Музыка здесь была поспокойнее и потише, чем на основном танцполе, так что можно было разговаривать и флиртовать, периодически погружая разгоряченное тело в прохладную голубую сияющую воду.

А еще в клубе танцевали. Со старта Лиза насчитала целых три зала, где модные диджеи качали беснующуюся в экстазе толпу, а на сценах, шестах и в клетках красиво извивались более профессиональные и еще более волшебные создания. Не всегда было понятно с первого взгляда, которые из выдающихся частей их тела принадлежат им с рождения, а какие являются шок-продуктом эротической индустрии. Ну и, конечно, тут был секс. Везде. У бассейна, в баре, на танцполе, на всех возможных поверхностях: диванах, качелях, медицинских креслах, в нишах коридоров и в специально оборудованном всевозможными девайсами подвале. Все было создано, чтобы удовлетворить самый изощренный вкус и безудержную фантазию.

Одиноких девушек было немного, и Лиза постаралась держаться ближе к друзьям. Она не боялась внимания, просто все было слишком непривычно. Начиная с изъятия телефона на входе и кончая атмосферой абсолютной вседозволенности. Да, кончая… Лиза вспомнила, что секса у нее не было уже почти два месяца, а хорошего секса – считай полгода, и почти случайно уперлась взглядом в высокого спортивного темнокожего парня, оказавшегося рядом. Он приобнял ее, посадив верхом на свое голое влажное бедро и, плавно покачиваясь, начал танцевать.

С головы до ног ее окатило горячим мускусом. Дыхание участилось. Сердце забилось быстрее. Во рту пересохло. В последней попытке спастись она протянула назад свободную руку, будто пытаясь найти в темноте Катю, но той рядом не оказалось. Она сидела чуть вдалеке на высоком барном стуле, страстно целуясь с Хансом. И это стало последней каплей. Она повернулась к своему партнеру и на выдохе всем телом прижалась к его художественно вылепленному торсу. Вторая его рука тут же легла ей на задницу, он приподнял ее за второе бедро и буквально посадил себе на пояс. Лиза обвила его ногами и уже приготовилась к продолжению, но в этот момент к ним подошел нежнейший белокурый эльф и с фразой «ах вот ты где!» яростно поцеловал ее (уже практически ее, хотя бы на ближайшие полчаса, а-а-а-а!) афроберлинца.

Улыбнувшись во все свои белоснежные сто тридцать два зуба, тот нежно чмокнул Лизу в щеку, аккуратно поставил на пол и удалился, крепко сжимая могучей пятерней ягодицу своего любовника. «Да что ж это со мной такое?!» – в сердцах подумала Лиза. «Это Берлин» – долетело до нее из разговора проходящей мимо парочки. Благо в этот момент к ней подошли Катя с Хансом, и в руках у подруги были два стакана коктейля, светящегося голубым и мистическим. Она протянула стакан Лизе, которая одним глотком осушила добрую половину.

– А, это джин-тоник.

– Да, но при таком освещении смотрится абсолютно магическим зельем.

– В этом свете все смотрится не тем, чем кажется.

В этот момент на танцпол въехал карлик на инвалидном кресле. Лиза умоляюще взглянула на Катю.

– Пожалуйста, скажи, что ты тоже это видишь!

– О, это очень известный местный персонаж, – вмешался Ханс, – завсегдатай.

– Но… зачем?

– Что «зачем»? Ему же тоже хочется веселиться!

– Но как? Он же не может танцевать, а остальное…

– Думаешь, ему никто не дает? Ошибаешься, он редко когда уходит отсюда обиженным.

Глаза Лизы еще больше округлились, намереваясь выпасть из орбит, а челюсть и так давно валялась на танцполе.

– Говорят, у него есть одно безусловное достоинство, – Ханс сделал вид, будто пытается облизать свой нос, – с его ростом более чем удобно.

Лиза поежилась.

– Зря, откуда ты знаешь, может, это будет лучший секс в твоей жизни. Член не всегда все решает.

– Может, но пойдемте лучше танцевать.

Одно было несомненно хорошо: от картинки карлика с языком ее либидо сжалось и притаилось, а значит, больше не мешало развлекаться. Они переходили с одного танцпола на другой, периодически останавливаясь возле бара, где красноватая подсветка создавала ощущение какого-то артхаусного фильма. Это, безусловно, возбуждало. Лизе нравилось рассматривать раскрепощенных людей. Ее восхищало, как они непринужденно занимались сексом у всех на виду. Сама она не могла похвастаться такой свободой и принятием себя. Оставалось делать вид, что не замечает знаки внимания, хотя ей чертовски хотелось пуститься во все тяжкие.

Катя уже с видимым усилием пыталась удерживать дистанцию. Было очевидно, что ей нравится этот мужчина и она готова с ним абсолютно на все. Но ей хотелось растянуть удовольствие. Поцелуи, танцы, объятия – пока этого достаточно, не стоит суетиться. Ханс же, несмотря на свои сорок пять, чувствовал себя мальчишкой. Он понимал, что его жизнь уже никогда не станет прежней. Рутина и попытки вписаться в нормальное общество закончились, и теперь начнется то, о чем он всегда мечтал: страсть и драйв бок о бок с человеком, полностью разделяющим твои жизненные принципы.

– Все мои ровесники – скучнейшие зануды. Они ложатся спать в десять вечера, чтобы не проспать ненавистную работу и лишний раз не видеть невыносимую жену. А я зажигаю в «Киткате» с двумя прекраснейшими русскими барышнями. И кто тут везунчик?! – в ответ на это девушки смеялись и прижимались к нему с двух сторон, дабы он мог в полной мере ощутить себя королем вечеринки.

Они разошлись под утро. Ханс учтиво вызвал такси, бережно усадил в него подружек и еще долго провожал их взглядом. Катя смотрела в окно и, вопреки обыкновению, была расслаблена и спокойна, будто наконец достигла заветной цели, дотерпела, дождалась, добежала, и теперь можно выдыхать. Уставшая больше всех Лиза дремала у нее на плече, но, судя по порой вырывающимся неровным вздохам, ей снилось, что она все еще в клубе, но уже гораздо менее стеснительна. Буквально через пятнадцать минут они были дома. Скинув туфли в прихожей, Катя рухнула на кровать и радостно взвизгнула:

– Йе-е-е-ей! У меня теперь есть два метра моего собственного Берлина, ура! Спасибо тебе огромное, моя дорогая, что помогла мне с коммуникацией сегодня. Я думаю, дальше мы как-нибудь разберемся. В конце концов, заставлю его выучить русский язык. Судя по всему, он вполне готов и не на такое.

– Похоже на то. Не каждый день в стране победившего феминизма встречаешь такую архетипическую женщину.

– О да! Он мне еще в переписке сокрушался, что, мол, я же ничего не подразумеваю, меня просто воспитывали как джентльмена, подать руку, открыть дверь, помочь донести сумку. А тебе на это или обвинения в харассменте, или «ты думаешь, я сама не могу?» Будто бы у них что-то ценное отбирают. Притом что он явно не из тех, кто будет что-то запрещать или хотя бы как-то регламентировать действия своей женщины. Это точно не про него, я на это сразу обратила внимание.

– Он вообще производит впечатление очень гармоничного мужчины, без излишней драмы и страданий, хоть и разведенный. Может, их этому как-то учат? Пока наши в каких-то страшных подвалах постигают садомазохистское учение о том, что мужчины не плачут, не сдаются и не должны особо сильно отличаться от обезьяны, тут они изучают зрелость личности, умелый секс и способность заботиться о себе и других? Пожалуй, я тоже задержусь здесь чуть подольше, завтра поищу себе отдельную квартиру.

– Да не торопись, ты нисколько меня не смущаешь.

– Понимаю, но я все же привыкла жить одна, и потом, мне будет неловко приводить кого-то на диванчик в твою гостиную.

– О-о-о-ох! Наш Лизок вразнос пошел, ай пошел, да как пошел, – напела Катя на некий усредненный русско-народный мотивчик. – Мне нравится твоя динамика, дорогая!

Лиза вскинула ладонь ко лбу, щелкнула воображаемыми каблуками, как бы отдавая честь, и с загадочной улыбкой скрылась за дверью. Она чувствовала, что не только у Кати начинается совершенно новая жизнь. Ее это тоже обещало коснуться. Едва положив голову на подушку, она провалилась в сон, успев только пробормотать древнее детское заклинание: «Сплю на новом месте, приснись жених невесте». Она всегда так делала. И иногда, вглядываясь во впервые встреченных мужчин, замечала уже знакомые черты. От этого мимолетная связь приобретала оттенок кармической предопределенности. А потом все равно оказывалась лишь очередным челленджем. Но не будь всего этого, она не стала бы тем, кто она есть. И, конечно, не была бы сейчас в Берлине.

V

Своя суперспособность у Лизы тоже была: всегда и в любом месте она находила идеально подходящее жилье. Будь то прекрасная средиземноморская вилла в горячий сезон, аутентичный домик посреди леса или полная антиквариата квартира в европейской столице. Не говоря уж о собственной шикарной московской квартире в самом что ни на есть центре, с высоченными потолками и широченными подоконниками. Многие считали это везением, но, как говорила сама Лиза: «Я просто точно знаю, где хочу оказаться и как хочу там жить. Потому и получаю ровно то, что нужно». Да, она умела использовать визуализации, когда это еще не было мейнстримом. Не сомневалась Лиза и на этот раз, лениво листая за завтраком сайты и доски объявлений по запросу «аренда квартиры в Берлине». В графе «Даты» был выставлен месяц, что существенно понижало ее шансы, так как еще не тянуло на длительную аренду, но уже выходило за рамки стандартных туристических сроков. Пока все, что ей попадалось, было либо далеко от цивилизации, либо в состоянии «матрас на полу и лампочка», либо слишком дорого. Значит, не сегодня, – подумала Лиза, – а сейчас просто пойду гулять – и будь что будет. Катя отсыпалась, а яркое и все еще теплое осеннее солнце, напротив, уже вовсю светило, намереваясь как можно скорее выгнать Лизу из дома на новое свидание с городом.

В этот раз она держала курс на запад: Бранденбургские ворота, Тиргартен и Шарлоттенбург. Знаменитая арка с квадригой, управляемой богиней победы Викторией, предстала перед взором сразу, как только Лиза вышла из метро. Правда, сегодня там было нечто, гораздо больше привлекающее всеобщее внимание.

Прямо на площади, на самодельной колеснице из велосипеда и плакатов со странными лозунгами стоял почти что обнаженный мужчина. Стоял прямо на руле, и из одежды на нем были только стринги в виде голубого слоника. В руках он держал что-то типа картонного голубя, чей размах крыльев как бы продолжал скрытую хоботом часть тела и делал ее гротескно большой, а по сторонам от него развевались два флага: немецкий и радужный. Немолодой, но с хорошей фигурой, покрытой ровным загаром, он принимал красивые античные позы и явно был очень доволен собой и производимым эффектом. Кто-то фотографировал его или себя на его фоне, кто-то просто застывал разинув рот, как это сделала Лиза. Она помнила, что так открыто пялиться неприлично, но оторвать взгляд просто не могла. Лозунги и плакаты вокруг него, несомненно, как-то обличали существующую власть и подписаны были Кайзером Айком. Заметив ее внимание, мужчина улыбнулся, подмигнул и помахал ей своим картонным голубем. Лиза смутилась, как девчонка, будто это не она вчера в клубе с упоением разглядывала занимающихся самым разнообразным сексом людей и будто не ей сегодня снились такие безумные эротические сны. Затем сделала усилие, подняла голову и улыбнулась в ответ. И тут же, будто сделав какую-то шалость, она резко развернулась и вприпрыжку поскакала в другую сторону, напоследок еще раз обернувшись и заметив, что он помахал ей вслед.

«Безумный, безумный, безумный Берлин, как же я люблю тебя! Где еще в мире возможно такое? И главное, похоже, местные привыкли. Только туристы в шоке. Но как же ему не холодно?» Она поежилась.

Температура на улице была не сильно выше ноля. И хотя яркое солнце еще немного грело, желания снять теплое пальто совершенно не возникало. Пройдя немного в сторону парка, она увидела фургончик, торгующий кофе. Взяла большой латте, два пакетика сахара и, недолго думая, попросила налить ей второй.

Он заметил Лизу, только когда она подошла почти вплотную, осторожно взял горячий бумажный стаканчик, поблагодарил, отпустил голубя и пожал ей руку. Его ладонь была холодна, но очень приятна, из тех, в которые хочется на время спрятаться и не вылезать. Надежная и плотная, но при этом очень мягкая. Лиза некоторое время смотрела ему в глаза и улыбалась, а затем выскользнула из его рук и взгляда и не оглядываясь побежала в парк. Если наряду с дорожной существует городская карма, можно считать, что пару плюсов она получила.

Не торопясь, наслаждаясь погодой, видами парка и теплом вкусного сладкого напитка, Лиза прошла Тиргартен насквозь. Она подолгу сидела у воды, разглядывала большие деревья, наблюдая, как колышется их зеркальное отражение, бережно трогала пальцами еще оставшиеся кое-где на кустах маленькие белые цветочки и красные ягоды. С удовольствием осознала, что сейчас, после всех передряг, она абсолютно довольна жизнью. То самое пресловутое счастье в моменте – вот оно, такое сладостное и такое простое. Идти по тропинке, шуршать желтыми листьями, щуриться от солнца, кутаться в пальто. Тепло, сухо, дружелюбные люди, спокойствие, радость. Можно просто идти и улыбаться. Она молода, здорова, красива, у нее есть любимая работа, достаточно денег и вдоволь свободного времени, куча прекрасных друзей, живые родственники, отличное жилье, но самое главное, сейчас у нее есть Берлин, а у Берлина есть она, и это похоже на самый лучший роман в ее жизни. И неважно, сколько он продлится.

Незаметно для себя, погруженная в приятные мысли, она вышла к зоопарку, отметила архитектуру и пообещала обязательно погулять тут позже. Сейчас в поле ее зрения попало нечто совершенно иное. «Гнилой зуб», Гедехтнискирхе, Мемориальная церковь кайзера Вильгельма, точнее, то, что от нее осталось. Великолепная постройка в неороманском стиле простояла чуть больше пятидесяти лет. Пять огромных колоколов, от раскатистых звуков которых подвывали волки в зоопарке, в начале 1943-го были переплавлены на нужды вооружения, а в конце того же года английская авиация разрушила 70 процентов церкви, оставив ее живым памятником того, куда больше никогда не стоит возвращаться. И это очень чувствовалось по всему Берлину: признанная вина, эдакий неловкий стыд за всем известные события и попытка оправдаться. Город будто кричал: «Ребята, я же не знал, я же не ведал, кого я выпестовал». Поэтому здесь, на месте здания гестапо, стоит музей Топографии террора, а рядом с Бундестагом – Мемориал жертвам Холокоста, но самое пронзительное и берущее за душу – маленькие латунные таблички, тут и там вживленные вместо камней в мостовую. Имя, дата рождения, дата ареста. И, если известна, – дата смерти. Штольперштайне – камни преткновения. «Они никому не мешают, о них никто не спотыкается. Люди часто проходят и даже не замечают их. Зато спотыкается душа, если она чиста. И сердце, если оно не очерствело», – так говорил Гюнтер Демниг, автор проекта. И хоть Лизины родственники не пострадали от нацизма, ее сердце каждый раз вздрагивало, когда на пути поблескивало немое напоминание.

Следуя наитию, она зашла в странное модернистское сооружение рядом с остатками церкви. Лиза не была верующей, но любила рассматривать храмы. Особенно в Европе. В них всегда можно было посидеть и согреться, не становясь объектом наблюдения и осуждения прихожан. Этот раз не стал исключением. Мрачный восьмиугольник оказался украшен изнутри тысячами светящихся синим стеклянных квадратов. Синяя церковь, как звали ее горожане. Так вот ты какая, берлинская лазурь, – зачарованно ахнула Лиза. Она запрокинула голову, пытаясь вместить как можно больше этой синевы.

– Лиза?.. – она не сразу поняла, что обращаются к ней. Откуда кому-то здесь знать ее имя, – Лиза, это ты?

– Миша? Епифанов?! Господи, ты-то откуда здесь?

Возле нее в проходе стоял ее бывший однокурсник, изменившейся за пятнадцать лет, но вполне узнаваемый.

– Давай выйдем, чтобы не упоминать тут имя Господа всуе, – улыбнулся он, и они двинулись к выходу.

На улице Лиза разглядела его получше. Возмужал – не то слово! В студенчестве он был не то готом, не то рокером, не то и вовсе панком. Носил черные балахоны и кожаные плащи, отращивал волосы и любил массивные перстни, за что порою бывал бит и унижен, но не сломлен. Их объединял интерес к музыке и странным фильмам. Обменивались записями на переменах или приходили к друг другу в гости с коробочками внешних жестких дисков и парой бутылок вина. Несколько гигабайтов тогда копировались не быстро, успевали порой за добавкой сходить, зато прощались затем абсолютно духовно обогащенные. И новым «посмотреть-послушать», и информацией о грядущих концертах, и годными мыслями с легким налетом психотерапевтического эффекта.

После выпускного они уже не общались. Доходили слухи, что он куда-то уехал. Соцсетей еще практически не было, с отъездом за границу люди исчезали с горизонта. И вот тут внезапно посреди Берлина снова Мишка! Статный, высокий, красивый, все в том же черном, длинном, но уже достаточно дорогом пальто, аккуратная бородка, элегантные очки, легкая седина.

– Лизка! – как только они вышли на улицу, он схватил ее в охапку, так что слегка оторвал от земли. – Боже, как я рад!

– А уж как я! Откуда ты здесь?

– Ну-у-у, живу я тут. Уже почти десять лет. А ты?

– Ой, я туристом, впервые. Приехала с подругой, на машине, без обратного билета, думала, на неделю, но уже не уверена. Маловато, пожалуй, будет.

– Да, Берлин – он такой. Но что же мы тут стоим? Пошли в кафе, у меня как раз перерыв.

– И чем ты занимаешься? – спросила Лиза, когда они сели за небольшой столик в ближайшей кофейне и сделали заказ.

– Сложно объяснить. Наукой. Нечто на стыке религии, философии, искусства, психологии и еще черт знает какой метафизики.

– Ищешь философский камень?

– Что-то вроде.

– Не зря я тебя еще на первом курсе обзывала масоном.

– Ага, как в воду глядела! Ты-то как? Что делаешь? Где?

– Я все еще в Москве, работаю переводчиком дубляжа, сложно, много, зато почти всегда на удаленке.

– Это приятно, да, то есть ты все-таки пошла по специальности. А как твое писательство?

– Да, закончилось как только пришлось придумывать, на что жить. А там втянулась в переводы и больше сил не оставалось. Да и какой из меня писатель!

– Очень неплохой, у меня до сих пор сохранился один из твоих рассказов, я даже с собой его сюда привез.

– О-о-о, вот это честь! Ну, может быть, еще вернусь когда-нибудь. Я сейчас снова немного рисовать пытаюсь, но что-то пока так себе.

– Главное, хоть что-то делать для своего удовольствия, а не только за деньги. Иначе наполненность из жизни уходит, и ее уже ни за какое золото не купишь, – он посмотрел на часы, – Ты где живешь? А то у меня сейчас буквально десять минут, а потом еще часа на два в архивы. Несколько месяцев разрешения ждал. Но я бы хотел с тобой подольше пообщаться. Когда тебе удобно?

– Я пока в Нойкельне, но буквально со дня на день должна съехать, ищу новое логово, так что пока не знаю, в каком буду районе.

– Даже так? Значит, нас сегодня боги столкнули. Кажется, я смогу помочь решить твою проблему, а ты – мою! Подождешь где-нибудь неподалеку? Тут вот есть, например, Ка-Де-Ве, да и просто куча всяких кафешек и магазинов.

– Беги, я не пропаду. Вот мой номер, набери, когда закончишь.

– Jawohl, Frau Lisa! Natürlich![6]

И он помчался по своим делам, размахивая полами пальто, будто слегка взлетая, а Лиза, улыбнувшись ему вслед, неспешно побрела по Курфюрстендамму под звуки саксофона, играющего джаз на перекрестке.

Миша обладал двумя хорошими немецкими вещами: пунктуальностью и новенькой БМВ бизнес-класса. Ровно через два часа Лиза с удовольствием расположилась на кожаном пассажирском сидении и поняла, что это было как нельзя кстати. Ноги, прошедшие за день больше десяти километров, сказали: «На сегодня все».

– Мне сперва надо тебя кое с кем познакомить, это недолго, – сказал Миша, – а потом пойдем куда-нибудь поужинаем и поболтаем, идет?

Лиза кивнула, ее сейчас устраивало все, что не требовало дополнительной физической нагрузки, к тому же она абсолютно доверяла своему вновь обретенному старому другу. Она даже не спросила, куда они едут, а лишь смотрела в окно на проплывающий мимо сумеречный город, в котором уже начали зажигаться вечерние огни. Спутник был занят дорогой и тоже особо разговорами не докучал.

Она не сразу поняла, куда они приехали. Телебашня, кораблики, река. Они заехали на подземную парковку и поднялись в лифте на четвертый этаж. Миша достал массивную связку ключей и неторопливо открыл добротную деревянную дверь.

– Мы ненадолго, я только представлю тебе Демиурга и сразу ужинать пойдем. Есть хочется зверски, а дома шаром покати.

– Демиурга? – переспросила Лиза, но тут же потеряла дар речи, узрев его во всем величии и всей красе.

В прихожую вышел кот. Ну как – кот? Определенно, это был кто-то из семейства кошачьих, но размером со среднюю собаку. Огромный, черный, с гипнотическими желтыми глазами и кисточками на ушах котище породы мейн-кун будто бы заполнил собой все пространство.

– Дёма, познакомься, пожалуйста, это Лиза, и, если вы поладите, она, возможно, спасет мою карьеру.

– З-з-здравствуйте, – Лиза машинально протянула руку, и кот слегка коснулся ее лапой.

– Ми-и-а-у, – важно и почтительно ответил он на приветствие.

– Проходи, располагайся, я только уберу на место документы —и сразу буду в твоем распоряжении.

– А-а-а он ме-е-еня н-е-е…

– Нет, не съест, не бойся, он, конечно, привередливый, но не агрессивный.

Лиза прошла в гостиную и аккуратненько присела на диван. Демиург проследовал за ней, запрыгнул на комод напротив и не сводил с нее своих полнолунных глаз.

– Вы бы могли сыграть кота Бегемота, – ей даже в голову не пришло, что с этим существом можно с разгону и без спроса переходить на «ты».

Кот поморщился и отвернулся, будто бы говоря: «Боже мой, какая пошлость! Как унизительно – пытаться кого-то изображать», и Лиза тут же спохватилась.

– Разумеется, гораздо лучше написать про вас новый гениальный роман, в котором вы будете исполнять главную роль.

Это коту пришлось по душе гораздо больше, он удовлетворенно мявкнул и мечтательно провел лапой по усам. Из приятных раздумий его вытянул появившийся хозяин. Он сел в кресло рядом, и животное решило-таки снизойти до приветственных ласк, перебравшись к нему на колени. Под его тяжестью немаленький вроде мужчина обреченно напрягся, но тут же растаял, запустив в густую длинную шерсть обе пятерни.

– Дело вот в чем, – начал он, – я на днях должен лететь в командировку в Аргентину, минимум на месяц. С котом обычно остается моя сестра, специально приезжает из Москвы, но буквально позавчера она сломала ногу и теперь неизвестно когда сможет. А Дёма у меня парень очень с характером, абы на кого его не оставишь. Нет, никому ничем это не грозит, он благороден и никого не обижает, но вот сам, впадая в тоску и меланхолию, то прекращает есть, то лысеет, а то и просто воет так, что у соседей кровь в жилах стынет. А они тут немолодые, опасно, знаешь ли. В общем, если вы подружитесь, то у тебя будет в полном распоряжении прекрасная квартира с библиотекой, фильмотекой, стереосистемой и котом. А у кота будут ручки. Что скажешь?

– Заманчиво. А как мне с ним подружиться?

В этот момент кот спрыгнул с Мишиных колен и подошел к Лизе. Некоторое время он будто бы считывал ее, пристально всматриваясь сквозь глаза ей в душу. Затем издал утробный рык, наверняка заменяющий в его организме обычное кошачье урчание, взмахнул хвостом и слегка потерся боком о Лизину ногу.

– От тебя тут, к сожалению, ничего не зависит, он либо примет, либо нет. Но у меня хорошее предчувствие. Он уже позволил тебе многое.

– То есть обычно он всё же всех жрет?

– Неа, даже в детстве никого ни разу не куснул и не царапнул, но он умеет смотреть так, что люди стараются с ним в одной комнате не находиться и спиной не поворачиваться.

– А, да, я поняла, он мне уже продемонстрировал. Истинный демон.

– Вот потому я и говорю про хорошее предчувствие. Я же тебя помню, мы с тобой еще тогда были с демонами на «ты».

– Что ж, давай попробуем, но мне нужна будет еще хотя бы одна репетиция, прежде чем ты оставишь нас наедине.

– Разумеется, но сейчас – бегом ужинать, не то я сам кому-нибудь сделаю кусь!

Едва они вышли из дома и пересекли реку, Лиза ахнула и встала как вкопанная, показывая куда-то перед собой.

– Что такое? – удивился Миша.

– Каштан!

– Ну да, каштан, их тут довольно много, между прочим, и даже березки есть.

– Не, я не об этом, это тот самый вчерашний каштан…

– Ну-у-у, я не думаю, что вчерашний: судя по виду, он здесь уже как минимум лет триста.

– Да нет же, я в том смысле, что уже его видела. Я гуляла как раз здесь вчера.

– Серьезно? Молодец какая! Фишеринзель – не самое популярное туристическое место.

– Да и я не самый типичный турист. Люблю приехать и пожить, как обычные местные жители, пошляться по местам, которых нет в путеводителях, так сказать, проникнуться духом.

– Ох, жаль, что уезжаю, а то показал бы тебе всякое такое! Но в одно интересное местечко я тебя все же успею сводить, побежали, а то без нас там все самое вкусное съедят.

– То есть ты уже уверен в том, что уезжаешь, а я останусь в качестве компаньонки кота? – спросила Лиза, когда они удобно расположились в мягких креслах ресторана и сделали заказ.

– На девяносто процентов. Думаю, вы сможете найти общий язык.

– Мяу! А знаешь, что самое забавное? Вчера, когда я здесь гуляла, думала: как было бы здорово здесь пожить.

– В Берлине?

– В этом доме!

– Ого! Как быстро ты, выходит, все себе наколдовала!

– Да я особо и не колдовала, просто представила, как было бы круто жить с видом на этот остров, кораблики и старый каштан.

– Ну, я и говорю, наколдовала. Кстати, да, вид из окон у меня аккурат на остров и кораблики.

– И каштан?

– И каштан. Ну, и чупа-чупс, конечно, видно.

– Это что такое?..

– Ха-ха, мы так называем Алекса, нашу телебашню.

– Ой, а мне он больше напомнил диско-шар.

– Тоже есть немного. Кстати, наверху там забавный ресторан с вращающимся панорамным видом – и кормят на удивление неплохо. Плюс можно без очереди сразу наверх попасть.

– Да, я уже видела, забиралась вчера наверх, только без ресторана. Как-нибудь еще схожу обязательно.

– А я, когда хочется домашней кухни и уюта, сюда захожу. Вроде туристическое место в туристическом районе, но мне тут как-то всегда уютно. Может, потому, что первое место, куда зашел в Берлине поужинать, а может, потому, что у них есть колодец, исполняющий желания.

– Колодец?

– Да, во дворе. Сейчас дождемся пива, выйдем покурить – и покажу.

Возле входа действительно оказался старинный колодец с массивными коваными решетками и украшениями. Лиза заглянула внутрь. Воды в нем не было, он был частично засыпан, но дно густо покрывали поблескивающие монетки.

– Я тогда тоже с первого взгляда влюбился в Берлин. Приехал в тот год, когда мы институт закончили, и сразу влюбился. Еще бы, готика, баухаус, андеграунд, все, что мы любили. В России-то с этим большие перебои были. Очень не хотелось обратно уезжать. И вот как-то зашел я сюда, денег было немного, но разок отужинать в приличном месте хотелось. А дело еще и перед Рождеством. Знаешь, бедные туристы сюда в это время едут. И напрасно, праздник семейный, все закрыто, все ходят голодные, вот и я тогда так же попал. И они были тут чуть ли не единственные, кто в Сочельник до восьми работал. Я зашел, заказал рождественского гуся, темного пива, рюмку егермайстера, и сразу так хорошо стало, будто приехал наконец домой после долгого путешествия. А они, если ты заметила, тут фигурки лягушек собирают. Даже название переводится как что-то вроде «У хозяина пруда». Есть какая-то история про лягух, которые здесь жили и пировали, когда очередная пивная бочка, перевозимая по реке, давала течь.

– То есть тут даже лягушки побухать не против?

– Абсолютно. В Германии пиво вообще особо не считается алкогольным напитком. Так вот, а у меня тогда сестра младшая внезапно увлеклась вязанием и делала, знаешь, такие маленькие игрушки-брелочки, и у меня один такой в кармане завалялся – лягушонок. Дай, думаю, им в коллекцию подарю, а Дашка мне еще свяжет, у нее там неостановимый конвейер. Ну и подарил им типа с Рождеством. Они обрадовались. А потом я пошел на перекур, и тут выходит хозяин ресторана с подносом, на котором стоит рюмка, мол, а это вот тебе от нас, за счет заведения, в Святую Ночь. Что-то неимоверно прекрасное было, явно из тайных хозяйских запасов с выжимкой из рога единорога или около того. Я до сих пор узнать пытаюсь, но они не сознаются, и в магазинах ничего подобного не попадалось. И вот, значит, мы расшаркались, раскланялись, и, уже уходя, он возьми да брось, что вон тот колодец превосходно исполняет желания, и подмигнул этак заговорщически. Я тогда ухмыльнулся, помню, типа да-да, конечно, знаем мы эти ваши фольклоры, но, знаешь, когда тебе чего-то очень хочется, ты враз становишься суеверным.

– Конечно, знаю, все средства хороши! – улыбнулась Лиза.

– И вот, думаю, чем черт не шутит, не убудет же с меня! Подхожу колодцу и со всей мочи как заору туда: «Я хочу до конца следующего года легко и радостно переехать жить в Берлин и жить здесь комфортно и счастливо!» И про «без вреда себе или кому-либо другому» не забыл добавить. И что ты думаешь, возвращаюсь в Москву, проходит пара месяцев, и мне, вчерашнему студенту, сваливается неплохая работка, а главное, с продолжительными командировками в Германию, а ближе к концу года меня и вовсе перевели в здешний офис, выдав красивую карточку, подтверждающую законность моего временного здесь пребывания, обещающего впоследствии стать постоянным.

– Хм, думаю, в этом сыграл небольшую роль красный диплом переводчика с немецкого, а не только волшебный колодец.

– Несомненно! Но кто знает, кто знает?!.

– Ну ладно, только отойди и не подслушивай.

Миша, засмеявшись, пошел в сторону входа, где из приоткрытой двери уже показался официант, возвещающий, что гусь подан. Лиза добрую минуту нашептывала что-то в середину каменного круга, бросила внутрь монетку из кармана, а затем с хитрой улыбкой нашкодившей школьницы и покрасневшими не то от стыда, не то от мороза щеками ворвалась в тепло ресторанного зала. На улице звякнул одинокий удар колокола. Непонятно, почему только один и в двадцать часов девятнадцать минут, но Лиза уже слишком увлеклась дымящейся гусиной ножкой, чтобы обратить на это внимание.

VI

Три дня спустя Лиза и ее маленький рюкзачок переехали на Инзельштрассе. В просторную квартиру с высокими потолками, котом Демиургом, хорошей библиотекой и видом на остров, кораблики и каштан. Миша вылетел в Буэнос-Айрес в тот же день, выдав ей вторые ключи и последние напутствия, как сделать ее совместную жизнь с котом максимально комфортной для обоих. Кот отреагировал на Мишин отъезд нордически. Лишь вышел в коридор, когда тот обувался, ткнулся носом в лицо, дал легкую пощечину кончиком роскошного хвоста и муркнул напоследок что-то вроде «береги себя там, человечек неразумный», а затем спокойно ушел спать на диван, где проводил большую часть времени. С Катей тоже все обошлось без лишних слез и долгих прощаний, во-первых, они все еще оставались в одном городе, а во-вторых, подруга была так увлечена своим новым страстным романом, что общаться с ней становилось затруднительно. Она могла либо рассказывать, какой замечательный мужчина – Ханс, либо и вовсе зависала в фантазиях и мечтах и плохо реагировала на внешние раздражители. Видеть, как ее огненная Катя постепенно превращается в розовое желе, Лизе было странно и немного завидно, но она прекрасно понимала, что это обычные издержки конфетно-букетного периода, когда все остальное для тебя просто перестает существовать.

– Ничего, погоди, сейчас я еще пару недель покувыркаюсь – и мне по-любому нужно будет на несколько дней взять перерыв, и вот тогда мы с тобой непременно зажжем, – шепнула Катя, провожая подругу. – Ты же, как я понимаю, здесь еще как минимум на месяц?

– По предварительным данным, да, а там – как пойдет, всяко я могу тут быть три месяца по туристической визе, так что да, не прощаюсь. Между нами расстояние в семь километров, примерно как в Москве было, и я очень хочу, чтобы это существенно не поменялось и впредь. Буду работать над этим.

– Да уж, ты, пожалуйста, не подкачай, мне тут определенно будут нужны свои люди.

– Говорящие на двух иностранных языках?

– И это тоже, но не только. Знаешь, удивительно, но я начала немного по-немецки понимать, воистину язык передается половым путем. А еще выяснилось, что у меня, как у представительницы поколения, выросшей на немецких фильмах определенного жанра, мгновенно все приходит в боеготовность, стоит только шепнуть на ушко что-нибудь на этом языке. Причем не обязательно пресловутое «дас ист фантастиш», а буквально таблицу умножения можно читать, и все – работает!

– Отличный способ изучения языка, действительно! Тебя трахают, и одновременно диктуют спряжение модальных глаголов. Приятно и полезно! Надо взять на вооружение, если какой-то еще язык захочется себе добавить.

– Хорошая идея, но я, пожалуй, воздержусь. Я, конечно, извращенка, но не настолько.

Мишина квартира оказалась настоящим подарком. Кроме расположения, вида из окна и добротной немецкой мебели, она была буквально напичкана всеми видами раритетов, начиная с редких книжных изданий и заканчивая диковинным коллекционным винилом. И, разумеется, здесь было на чем его послушать – явно очень недешевая и высококачественная аудиосистема, сочетавшая последние технологии с теплой ламповостью.

Да, Миша знал в этом толк. Всегда знал. Его жилище было определенно холостяцким, но при этом порядок в нем царил истинно немецкий. Судя по тому, что Лизу не оповестили о приходах домработницы, следил за этим исключительно сам Миша. Редкое природное явление, но бывает.

В интерьере преобладал так называемый скандинавский дизайн: уют, комфорт и минимализм без намека на вычурность. Хюгге, как называют его сами скандинавы. Лизе очень нравился этот стиль, но в Москве он был представлен либо безумно дорогими дизайнерскими вещами, либо «ИКЕА», которая набила ей оскомину еще во времена съемных квартир и дешевых отелей. Куда бы ты ни приехал, обязательно уснешь на знакомой до боли кровати, под не менее знакомым светильником с непроизносимым названием, а вещи будешь складывать в очередной шведский комод. И вот теперь наконец-то целый месяц она будет жить в квартире своей мечты. Правда, с котом. Она не была котолюбителем, ей ближе были собаки, но данный кот не особенно вписывался в обычный котопортрет. Так что это сулило скорее интересный опыт, нежели обузу. К тому же, статус кошачьей няни освобождал ее от уплаты аренды, что при таких апартаментах было весомой экономией. Правда, спиной она к Демиургу все же поворачиваться пока не решалась.

В первый вечер Лиза осталась дома. Обжиться, освоиться, приготовить вкусный ужин и накрыть его на маленьком балконном столике с видом на ночной Берлин. Сидеть в одном легком халатике, а то и вовсе без него, включить любимую музыку, благо такая имеется у Миши в достатке, или дурацкий сериал, чтобы дать мозгу полноценный отдых. Потом почитать книжку или завалиться спать в необычные для нее часов десять, ни минуты не жалея о потерянном вечере. Когда впереди у тебя целый месяц, можно не стараться проводить их все до единого с пользой. Тем более что у Миши така-а-а-ая кровать!

Холостяк холостяком, а успехом у противоположного пола он, несомненно, пользуется. Она и сама грешным делом отметила, каким холеным красавцем он стал. И даже подумала, что была бы весьма не прочь, если бы не относилась к нему, скорее, как к брату, соратнику, товарищу ее суровых студенческих дней – без малейших романтических чувств. С ним хотелось влезть в какую-нибудь авантюру, проговорить до рассвета на кухне за коньяком, вместе написать книгу или даже открыть маленький магазинчик, торгующий всякой эзотерической всячиной, но в постели, в объятиях или у алтаря она, как ни силилась, представить его не могла.

На следующий день она проснулась необычайно рано. Тихое место, удобная кровать и, наконец, комфортное одиночество сделали свое дело. К тому же в ногах, на белоснежной простыне, развалился огромный пушистый черный кот, что было хоть и непривычно, но довольно-таки приятно. Когда Лиза начала подавать первые признаки бодрствования, он лишь слегка приоткрыл один желтый глаз, посмотреть, кому это так отчаянно не спится столь ранним утром, и тут же заснул снова, слегка поежившись от столь дикого неуважения к священному процессу сна. Действительно, на улице едва рассвело. Но Лиза чувствовала себя слишком бодрой, чтобы оставаться в кровати.

Она неспешно встала, потянулась, постояла под горячим душем, пробуждая каждую клеточку тела, привела в порядок лицо и прическу и, полностью довольная собой, отправилась на кухню готовить завтрак. Это был ее излюбленный утренний ритуал. Еще находясь в постели, она спрашивала себя, чего бы ей сегодня хотелось, и непременно готовила желаемое, не ленясь красиво сервировать свое блюдо. Она считала, каким будет завтрак, таким будет день, и искренне не понимала людей, выхватывающих из холодильника первое, что попадалось под руку, или пропускавших завтрак, потому что нужно немедленно начать опаздывать и убегать. Лиза всегда отводила на первую трапезу минимум час. Четверть часа обычно уходила на приготовление, а остальное – на неспешную трапезу под просмотр фейсбучной ленты, роликов на ю-тубе или чтение книги.

«Сегодня я хочу свежую белую булочку, у которой внутри будет ломтик хамона, немного мягкого сыра и рукколы и горстку помидорок-черри на закуску. И, конечно, кофе и апельсиновый сок». Это было несложно, почти все ингредиенты были в наличии. Кроме свежих булочек. А заменить их на мультизлаковый хлеб или хлеб для тостов противоречило ритуалу. Ей нужна была свежайшая пышная булочка с золотистой хрустящей корочкой. Лиза решила добыть ее немедленно, благо пекарня находилась в соседнем подъезде.

Рассвело, но на улице еще стоял утренний туман. День обещал был пасмурным, хотя и теплым. В воздухе разливался уже знакомый запах прелых листьев и горящего угля. Выйдя из дома, Лиза немного постояла, любуясь на реку, струйки белого дыма и еще не везде погасшие огни, и тут увидела ее.

Много раз потом она будет вспоминать эту встречу, этот кадр, отпечатанный на пленке ее сетчатки и коре головного мозга. Он явно попадет в диафильм, который, по преданию, показывают людям за несколько секунд до смерти.

На возвышении посередине моста, свесив ноги и устремив взгляд куда-то в другую сторону, сидела девушка. Шипы и черная кожаная одежда, сетчатые чулки, высокие ботфорты с каблуками, ассиметричная стрижка на коротких черных волосах, ярко-красная помада, зажженная сигарета в руках. Она выглядела именно так, как выглядела сама Лиза примерно в ее возрасте. Многие тогда негодовали, зачем она портит свои прекрасные светлые волосы, носит такую мрачную одежду и так ярко красится, но всем же нужно пройти через период выгула своего внутреннего бунтаря. Лиза не стала исключением. И сейчас она видела себя как бы со стороны.

Почувствовав пристальный взгляд, девушка обернулась. «Слава Богу, лицом она совершенно на меня не похожа, а то было бы совсем жутко», – подумала Лиза, но глаз отвести не смогла. В позе девушки, в окутывающем ее легком тумане, в едва заметной улыбке было нечто потусторонне притягательное.

«Вот бы ее нарисовать», – пронеслось в голове. Она попыталась вспомнить, сколько лет не подходила к краскам и холстам. Ну, не считая арт-терапии с ее бесконечным трешем. В детстве Лиза считалась талантливой и успела походить в художественную школу. Это был тяжелый и неприятный опыт, на корню загубивший удовольствие от живописи. С тех пор она зареклась делать что-либо подобное. Но сейчас смотрела прямо перед собой и думала: «Если я это не нарисую, мне пиздец!» И тогда она решилась.

– Простите, доброе утро, – начала она, приближаясь и доставая из кармана смартфон, – не будете ли вы против, если я сделаю пару снимков с вами? Я художник и очень хотела бы вас нарисовать.

Брюнетка развернулась к Лизе, вместо ответа медленно и глубоко затянулась сигаретой, выпустила дым, пристально вглядываясь сквозь него, как будто бы он помогал ей увидеть истинную суть всех вещей. Неловкая пауза затянулась, и Лиза смутилась. «Человек же явно сидит здесь после бурной ночи, релаксирует на рассвет, а тут я». Она готова была извиниться и убраться прочь.

– Не буду. Утро. Только одно условие: потом вы мне это покажете.

Ее голос, глубокий и бархатный, с едва уловимой хрипотцой, совершенно не вязался с легкомысленным образом и юностью. Он завораживал, увлекал и, казалось, даже немного гипнотизировал. Лиза смутилась. Она не была готова к такому повороту. Ведь то, что она сможет нарисовать, наверняка совершенно никому нельзя будет показать. Шутка ли, почти двадцать лет не брать в руки красок. А девица явно с претензией и не обрадуется, если ее нарисуют кривобокой и расплывчатой, да и кто бы обрадовался.

– Извините, но я… ненастоящий, вернее, начинающий художник, точнее, давным-давно начинавший и так на том и закончивший. Вам вряд ли понравится то, что у меня выйдет.

Девица пожала плечами, отвернулась, будто специально демонстрируя породистый римский профиль, и снова молча затянулась. Было очевидно, что ей совершенно до лампочки все эти творческие метания и сомнения. Либо ты принимаешь эту часть договора, либо иди, куда шла. И Лиза уже было сделала шаг, чтобы, сгорая от стыда, продолжить путь к свеженьким булочкам, забыв о нелепой попытке вторжения в чужое пространство и возрождения собственной креативности.

«Нет, стоп!»

– Хорошо, договорились! – она будто бы нырнула с моста в холодную реку. – Только, пожалуйста, не шевелитесь.

Брюнетка явно и не собиралась этого делать, и Лиза как можно скорее постаралась зафиксировать то, что видит, пока все это не растаяло вместе с рассветным туманом. Поза, осанка, тонкие запястья и длинные пальцы, подбородок, шея, поворот головы и, конечно же, профиль. Внутри у Лизы все ликовало, она готова была фотографировать бесконечно, переходя от одной детали к другой, но очень не хотелось излишне докучать.

– Все, большое спасибо, – сделав порядка двадцати снимков, Лиза волевым усилием остановилась. – Как мне потом вас найти?

– Я сама вас найду, – немного загробным голосом сказала барышня, но тут же повернулась, слегка улыбаясь уголком рта, дабы развеять напряжение. – Вы же здесь живете?

– Да-а-а, а как вы?.. А, ну да, – Лиза поняла, что это очевидно: если кто-то стоит на улице, накинув пальто на пижаму, значит, явно его дом где-то неподалеку. – Хорошо, а можно хотя бы узнать ваше имя?

– Ви.

– Очень приятно, а я Лиза, – она протянула было руку, но поняла, что собеседница ее не готова к рукопожатиям, и застенчиво убрала руку в карман.

– Хорошо, Лиза, покажи, как ты умеешь.

На миг она широко улыбнулась, но тут же спрыгнула с пьедестала на мостовую и, не прощаясь, растворилась в желто-пряной растительности Рыбацкого острова. Все произошло так быстро, будто ее здесь вовсе не было. Лиза судорожно открыла в телефоне папку с фотографиями, чтобы убедиться, не пригрезилось ли ей? Нет, все в порядке, на последней паре десятков снимков была стильная готичная девица, слишком хорошо и свежо выглядящая при условии, что сейчас у нее был скорее вчерашний вечер, нежели сегодняшнее утро. «Ничего-ничего, в ее возрасте я тоже так могла, – успокоила себя Лиза, – а теперь меня ждут свежие ароматные булочки!» И неожиданно для себя она отправилась за ними чуть ли не вприпрыжку.

Теперь ничто не мешало ей накрыть для себя идеальный завтрак. Добрые полчаса она колдовала над ним, сервируя, как для королевы. И вполне почувствовала себя ею, когда села за массивный дубовый стол, взяла в руки изысканные приборы, отпила горячий кофе из круглой керамической чашки явно несерийного производства и, наконец, вонзила зубы в золотистую корочку, разрывая белую мякоть хлеба и красноватую плоть хамона. Маленькие помидорки задорно лопались во рту и оказывались едва ли не слаще фруктов, а козий сыр бесстыдно будоражил вкусовые рецепторы, заставляя их хозяйку думать, что одно это стоит того, чтобы взять и переехать сюда. В последние годы все эти прекрасные продукты европейской мясо-молочной промышленности были возведены на ее родине в разряд классовых врагов и в природе почти не встречались, а потому любая поездка за границу превращалась буквально-таки в гастрономическое блядство: беспорядочное поглощение деликатесов впрок. Она даже не пыталась себя стыдить и не отказывала себе ни в чем. Но теперь эти спешка и ненасытность были излишни, времени наконец-то более чем достаточно. Она с наслаждением выпила стакан свежевыжатого апельсинового сока и только после этого взяла в руки телефон.

«Мне надо срочно купить себе холст, кисти и краски, – постановила Лиза, открывая поисковый браузер, – сейчас же, немедленно, пока не отпустило».

Через полчаса она уже входила в большой художественный магазин, на вывеске его значилось: Boesner. От изобилия всевозможных инструментов зарябило в глазах. Она помнила только советские простые карандаши, «невскую» акварель и вечно полу-засохшие еще в магазине тюбики с маслом из Подольска. Здесь же выбор ужасал. Хотелось скупить сразу все. Все и вообще! Огромные наборы красок в деревянных и металлических ящичках, или же по одной, но в такой палитре, что, казалось, за время ее бездействия в мире изобрели множество каких-то новых цветов. Блестящие лакированные кисти, упругие, мягкие, огромные и самые маленькие, будто выскакивали из своих подставок и умоляли: «Купи меня, купи, без меня ты шедевр не нарисуешь». Тут были и мастихины самых причудливых форм. Лиза знавала только вид – «рыбка», которой можно было делать и широкие смачные мазки, и очищать холст почти полностью, если что-то пошло не так. Здесь же были короны, волны, шпили, квадраты и круги. В отдел с блокнотами и книгами она решила даже не заходить, слишком велик шанс попросту не взлететь со всем этим, влипнув в очередное обучающее пособие или испугавшись испортить слишком красивый белый лист. Поэтому она прошла прямиком в конец зала, где обитали мольберты и холсты. Их она схватила сразу несколько, самых хороших и не самых маленьких, а вот при выборе мольберта пришлось заглушить внутренний голос, который с жабьей интонацией запричитал, что не гоже так раскошеливаться на дорогую подставку ради одного раза, «а больше ведь ты вряд ли будешь, ведь правда? Ведь ты же быстро выдыхаешься, да и смысл, с твоим-то уровнем умения». – «Цыц, – сказала Лиза, – хоть бы и для одного раза, тебе-то что, деньги у меня есть, пока не голодаю. Если что, потом подарю кому-нибудь, вот у человека будет праздник. А на холстах экономить и вовсе грех». Мерзкий голос возмущенно зашипел, но сник. Пользуясь паузой, она, будто украдкой, схватила набор масла фирмы «Ван Гог», считающейся одной из лучших и, конечно, самых дорогих, целую связку отменных кистей и странных мастихинов. А уже подходя к кассе увидела наборы перьевых ручек и чернил. Это была ее слабость. Еще в детстве она любила такими рисовать и писать. «Плюс-минус двадцать евро уже не имеет значения, – сказала она себе, хватая наборчик и читая надпись на маленькой бутылочке из темного стекла, – о, берлинская лазурь, привет, дорогая, давненько не виделись!»

Придя домой, она немедленно и с упоением взялась за дело. Судорожно разорвать коробку с мольбертом и полиэтилен на холсте, распаковать краски и кисти, налить растворитель, выдавить по чуть-чуть масла на край палитры, оставив пространство для смешения цветов, и застыть, как парализованная, перед чистым белым холстом. Это был главный ее страх: «Он так прекрасен, невинен и идеален, а я сейчас возьму и испорчу его своей мазней, – чуть не плача, думала она. – окей, сейчас, аккуратно-аккуратно, слегка набросаю карандашом, все прострою, продумаю, и вот тогда-а-а-а…» Но в этот момент перед ее внутренним взором возникло поворачивающееся к ней лицо Ви с немного надменной улыбкой, которая будто издевалась над ней, спрашивая, неужели ты действительно хочешь сделать все не хорошо, а «аккуратненько»? Неужто я та, которую надо тщательно простраивать? Действительно ли ты будешь делать все «правильно», а не по-своему? И, будто в трансе, Лиза отложила в сторону карандаши и кисти и провела по палитре ладонью, набрав в нее всех цветов понемногу, а затем резко приложив к девственному холсту, оставляя на нем причудливый разноцветный след.

– Ну вот и все, теперь он не чистый, не белый и вовсе не страшный. Продолжаем, – воскликнула она и тут же почувствовала, как сидящая одновременно на мосту и в ее голове Ви удовлетворенно улыбнулась.

На весь процесс ушло около двух часов. Лиза абсолютно выпала из времени и не могла точно сказать, что это было: вечность или мгновение. Даже когда за окном стемнело, она не сразу решилась включить свет и какое-то время работала практически на ощупь. К своему удивлению, она открыла фотографии всего лишь пару раз в самом начале. Все остальное время Ви будто сама по себе проявлялась у нее из-под пальцев, и порой это происходило буквально. Холст, который был чуть больше квадратного метра, спокойно позволял прописывать руками, без помощи каких-либо приспособлений, даже довольно мелкие детали, не лишая всю картину живости и экспрессии. Не обошлось и без портретного сходства, хотя Лиза с самого начала решила не делать на него ставку, дабы не превращать произведение искусства в ярмарочную поделку типа очередного бесполезно-уродливого «портрета с фото». Сложнее всего было закончить. Ей так хотелось сделать еще что-то, улучшить еще чуть-чуть, но велик был шанс безвозвратно все испортить. «Лучшее – враг хорошего» – этот принцип спас огромное количество шедевров, но страшно представить, сколько так и не удалось спасти.

– Как вы узнаете, что закончили картину? – спросили однажды Джексона Поллока, известного своими абстрактными полотнами, в которых действительно было не очевидно, где начало, а где конец.

– А как вы узнаете, что кончили? – спросил он в ответ.

Лиза решила руководствоваться этим же принципом. В определенный момент, глядя на свое произведение, она почувствовала глубочайшее удовлетворение сродни хорошему оргазму. Ей нравилось то, что она видела, ей нравилось то, что она чувствовала, ей нравилось то, что переполняло ее. Коротким росчерком мастихина она оставила в углу что-то типа автографа, хотя прежде стеснялась. Считала, что подпись неизвестного художника только портит картину. Но не в этот раз. Сейчас она сделала это с гордостью. Ей не терпелось показать Ви. Она была уверена, что та оценит. Лиза выглянула с балкона. На мостике сидела пара ребят, но Ви не было. Открыла пачку сигарет, но та оказалась пустой. Хотелось с удовольствием покурить, отмечая окончание сложной и удачной работы. К тому же душа просила большой бокал хорошего красного, и Лиза отправилась одеваться.

Вечерний Берлин был очарователен. Без ветра, плюс десять по Цельсию, запахи осени смешивались с запахами вкусной еды из окрестных ресторанчиков, пытаясь разбудить Лизин аппетит. Но есть пока не хотелось, хотелось неспешно идти вдоль реки и вдыхать влажный густой воздух. Купила в ларьке сигарет и маленькую, на один бокал, бутылочку красного. Очень удобное изобретение. Выпила на набережной возле Янновицбрюкке, глядя, как отплывают прогулочные корабли. Подумала было отправиться с ними, но поняла, что совсем не хочется в помещение, а на открытой палубе будет прохладно. Не сегодня, не сейчас. Прошла дальше, свернула на Хайнрих-Хайне, затем на Кёпеникер-штрассе, пока справа не показалась массивная полуразрушенная Михаэлькирхе с огромным круглым порталом и светящейся фигуркой ангела наверху. Через дорогу начинался Энгельбекен – искусственный пруд с домиком для лебедей, поколениями не бросавших это место по принципу «кормить надо лучше, они и не улетят». Они и не улетали, явно получая от города достаточно питательных субсидий. «Я бы на их месте тоже не улетела», – подумала Лиза, обходя пруд под аркой, увитой плющом, все еще зеленым, несмотря на приближающуюся зиму. Сразу за ней начиналась внушительных размеров площадь, усаженная кустами роз и дикого шиповника. Сейчас они уже отцвели, но вообразить масштаб благоухающего весной и летом разноцветного безумия было несложно. Она дошла до Ораниенплац, делящую пополам Ораниенштрассе – одну из самых популярных улиц самого тусовочного района Берлина – Кройцберга. Тут в каждом доме был либо бар, либо кафе, либо клуб. Толпились люди, заняв, несмотря на время года, все столики на улице или стоя рядом с бокалами в руках. Лизе по-прежнему не хотелось в толпу, но она опять сделала заметку непременно вернуться сюда. А пока присмотрела тихое заведение на углу с красивым зеленым двориком, все увешанное теплыми фонарями. Легкий ужин, приятное вино и разглядывание обычной жизни обычных городских жителей погрузило ее в атмосферу спокойствия и истинно немецкой уверенности, что завтра все будет так же хорошо, безопасно и сытно. Что больше не надо бежать, чтобы оставаться на месте. Что можно просто заниматься любимым делом: половину дня писать или рисовать, а половину – неспешно прогуливаться, набираясь впечатлений. Посещать музеи и маленькие пряничные городки. Украшать дом на праздники и запекать рождественского гуся с красной капустой. Встречать гостей и даже, может, наконец завести нормальную человеческую семью и детей – кто знает, кто знает.

Домой она шла в исключительно романтическом настроении, напевая под нос какую-то любовную балладу, не помня толком ни слов, ни названия, но нежно мурлыкая незатейливый мотив. Она так глубоко погрузилась в мечтания, что чуть не упала, когда из-за поворота ей под ноги бросился смешной и неуклюжий черно-белый щенок.

– Ой, простите его пожалуйста, он еще маленький, всех любит, все ему интересно, – сказал шедший следом седой мужчина в черном пальто.

– Да все в порядке, – ответила Лиза, наклоняясь погладить довольную улыбающуюся мордочку.

Еще какое-то время она смотрела им вслед, думая, как хорошо быть этой собакой, явно живущей где-то неподалеку с любимым хозяином и, наверняка, хозяйкой, которая сейчас готовит им всем ужин, поджидая с прогулки и наполняя дом уютными, умопомрачительными запахами. Она невольно задумалась, имеет ли смысл возвращаться в квартиру, где ее ждет только кот, да и тот в основном ходит сам по себе, не обращая на нее никакого внимания. А точнее, спит. Или, может, зайти в бар, сесть за барную стойку, сделать вид, что потеряла зажигалку, попросить у рядом сидящего красивого парня огонька, завязать разговор, а там мало ли куда вечер выведет. Она уже начала поглядывать по сторонам, вспоминая, где видела особенно красочно подсвеченные двери, как вдруг ее окликнули.

– Лиза? ЛизА? ЛиссА? – с периодичностью повторялось рядом на разные лады, пока она пыталась осознать, кто ее вообще здесь может знать и звать по имени.

Она обернулась и возликовала: на каменном возвышении, обрамлявшем сад и пруд, свесив ноги, сидела Ви, выглядевшая еще восхитительнее, чем утром.

В этот раз на ней были ярко-красная короткая куртка и блестящие сапоги на таких высоченных шпильках, что по традиционной берлинской брусчатке в них можно было перемещаться разве что по воздуху. Впрочем, Лиза оба раза видела ее сидящей на каком-то возвышении, так, может, она и вправду никогда не касается земли? Распахнутый ворот обнажал декольте с причудливыми украшениями, а завершала образ идеально белая кожаная мини-юбка. В этом наряде она, несомненно, могла бы походить на представительницу одной из древнейших профессий, но аккуратная укладка и искусный макияж делали ее похожей, скорее, на рок-звезду или популярную актрису, которая может выглядеть ярко всегда, когда захочется.

– Ви! Боже, как я рада вас видеть! Представляете, я уже закончила картину, – затараторила Лиза, – мне не терпится вам ее показать!

– Так быстро? Вау, это здорово, – в ее голосе была явная небрежность и ни малейшей заинтересованности, – ладно, я как-нибудь зайду к тебе, на днях.

– Я думала вы… ты… ну да, ладно, ты наверняка занята, – Лиза старалась не подать вида, но эта отстраненность ее изрядно расстроила. – Хорошо, потом, когда-нибудь.

– Ты же рисовала для себя, а не для того, чтобы мне угодить, ведь правда?

– Ну да-а, но…

– Но все же без сторонней оценки счастье будет неполным?

– Хм, пока ты об этом не сказала, я даже не задумывалась. Сперва я боялась ударить в грязь лицом и даже чуть было не отказалась от затеи, но потом, когда мне понравилось, что получилось, не терпелось с тобой поделиться. Сейчас, да, я немного расстроена отсутствием у тебя желания.

– Спасибо за честность. Мне, впрочем, уже не обязательно видеть картину, чтобы понять, что она действительно хороша. И желание у меня есть, просто на сегодня другие планы.

– Oкей, может, я тогда оставлю тебе свой телефон, или найдемся где-то в соцсетях.

– Меня нет в соцсетях. Да-да, не делай круглые глаза, я существую. И я очень не люблю говорить по телефону. Но я мастер встречать людей спонтанно.

– Не вопрос. В конце концов, это же ты сама хотела посмотреть картину, я-то могу ее видеть каждый день. И тебя на ней, кстати, тоже.

– Вот так-то лучше! А то смотри-ка, уши опустила и давай страдать, непризнанный художник! Кстати, о спонтанности, что ты делаешь сегодня вечером?

– Да вроде ничего, планировала домой, по сериальчику и спать.

– Ой, не-не-не, в пятницу в Берлине ни в коем случае нельзя в десять уходить домой и ложиться спать!

– А то что? Придет бабайка?

– Ну, бабайка не бабайка, но дух города может обидеться и больше не играть с тобой. Оно тебе надо?

– Определенно нет, и что же тогда?

– Ну, например, пойти в клуб со своей новоявленной музой.

– Хорошая идея, только я вышла из дома буквально за сигаретами и чуть ли не в пижаме, мне бы переодеться. Я могу подъехать позже, если ты скажешь адрес.

– Ну уж нет! Раз на то пошло, сейчас мы быстренько доедем до тебя, и, пока ты будешь перевоплощаться, я успею насладиться твоим творением.

Не дожидаясь ответа, а точнее, возможных возражений, Ви спрыгнула со своего пьедестала и жестом остановила проезжающее такси. Через пять минут Лиза открывала дверь квартиры. В прихожей их встретил кот, который с радостным мявом бросился к ногам вовсе не Лизы, а ее новой знакомой.

– Вы знакомы? – Лиза буквально застыла, не успев повесить на вешалку пальто.

– Теперь да.

– Его зовут Демиург, – сказала Лиза, которая с удивлением наблюдала, как нелюдимый котище ласкался к присевшей на корточки Ви.

– Он мне уже это сказал.

– В Берлине коты умеют разговаривать с людьми?

– Коты везде умеют разговаривать с людьми, но, видимо, только здесь люди их понимают.

– Тебе виднее, – усмехнулась Лиза. – Что ж, когда наговоритесь, проходи в гостиную, там, на мольберте, ты себя узнаешь.

Она юркнула в спальню, намеренно оставив дверь открытой, чтобы наблюдать за реакцией Ви, но в то же время не стоять рядом, будто бы напрашиваясь на похвалу. Делая вид, что выбирает, что надеть, она с замиранием сердца ждала, когда же та войдет и посмотрит. Ви не торопилась, секунды тянулись, как вечность. Наконец она вошла. Подошла к мольберту, так что Лиза могла видеть оба ее профиля одновременно – живой и нарисованный. И оба они были абсолютно неподвижны. «Ну что же ты, что же, улыбнись или губы скриви. Дай знак, не мучай, не томи! Ох уж, эта немецкая безэмоциональность», – беззвучно кричала Лиза.

Ви долго рассматривала все детали, почему-то уделяя повышенное внимание краям картины, и вставала на цыпочки, будто хотела заглянуть за картину сверху, то приближалась, то удалялась на шаг, пока наконец не повернулась в сторону Лизы.

– Это очень круто. Я думаю, мне надо тебя кое с кем познакомить, – ее лицо по-прежнему было абсолютно нейтральным, но в голосе заиграли нотки удовлетворения и даже какой-то гордости.

– Йе-е-ес! Я рада, что тебе понравилось! – возликовала Лиза. – С удовольствием познакомлюсь со всеми, с кем посчитаешь нужным.

– Но не сегодня. Сегодня у нас по плану будут совершенно другие знакомства, но не менее приятные.

– Кстати, что мне лучше надеть?

– Надевай что хочешь, всё равно потом снимешь.

– Э-э-э, – Лиза застыла с довольно целомудренным черным платьем в руках, – то есть вот это не вариант?

– Ты уже была в каком-нибудь берлинском клубе?

– В «Киткате».

– Ну, сегодня надевай в три раза меньше, чем в «Киткат».

Это было сложно, и, хоть Лиза постаралась справить некое подобие сексуального костюма из черного кружевного белья, чулок и белого шелкового шарфика, все равно вышло, как ей показалось, не очень. Но Ви махнула рукой.

– Не переживай, в Берлине абсолютно все равно, как ты одета, здесь смотрят на твою суть. И на то, не врешь ли ты себе, пытаясь казаться не тем, кем являешься.

– А кем я являюсь, судя по этому облачению?

– Неопытной русской девчонкой, чья жопа уже вконец истосковалась по приключениям. И хорошему сексу.

– Ну, тогда, значит, все в порядке.

– Вот и я так думаю. Только подожди, твоему костюму не хватает одной маленькой детали.

– Какой?

Вместо ответа Ви достала из кармана маленькую розовую таблетку со вдавленным рисунком – смайликом, разломила ее пополам, протянула одну часть Лизе, а другую положила себе на язык.

– Что это?

– То, что поможет расслабиться и получить максимум удовольствия. Не бойся.

– А я и не боюсь.

– Русские девушки очень смелые.

Лиза положила полтаблетки в рот и запила водой из стоящего рядом стакана. Во рту немного горчило, но где-то в груди разливалась приятная сладость от вкушения запретного плода и предвкушения приключений.

В этот раз поездка на такси заняла около получаса, и, судя по ощущениям и виду из окна, они приехали куда-то на окраину. Что было странно, ведь Лиза уже знала: большинство хороших клубов находится в центре, откуда они только что уехали. Но раз уж решила довериться, то незачем сомневаться. Наверняка Ви знала какие-то особенные места.

Через обычную дверь в подъезд жилого дома они вошли во двор-колодец. Никакой вывески и даже фонаря. Лизе стало не по себе. Все же какая-то незнакомая девица, мало ли куда она ее завела. Они прошли двор насквозь, и Ви позвонила в самую дальнюю и неприметную дверь. Щелкнул автоматический замок, дверь приоткрылась, и сразу стала слышна играющая в глубине музыка. За дверью не было никого, только ступеньки вниз, едва подсвеченные тусклыми лампочками, внизу висели тяжелые темные шторы. Последние сомнения теребили внутренности Лизы. Убьют, изнасилуют, съедят! И хорошо еще, если именно в такой последовательности. Будто чувствуя ее напряжение, Ви повернулась и с улыбкой протянула руку.

– Не бойся, тут нет ничего страшного. Ты же любишь хорошую музыку и качественный секс?

Лиза не успела ответить, шторы распахнулись, но никого по-прежнему видно не было, а затем улыбкой Чеширского кота в проёме засияли тридцать два белоснежных зуба. Следом за улыбкой показалось длинное леопардовое пальто в пол. Оно сделало шаг и шикарным басом прогремело:

– Ви-и-и! Моя ты птичка, наконец-то!

– О мой король, здравствуй!

Лиза сделала шаг вперед и поняла, почему не могла разглядеть владельца улыбки. Он был абсолютно того же цвета, что и черные бархатные шторы. Огромный двухметровый накачанный парень в меховом пальто на голое тело раскинул свои объятия, в которые полностью поместилась ее новая подруга.

– Кого ты ко мне привела? – спросил он, заметив Лизу.

– Горячую русскую штучку. Это Лиза.

– Джо, – роскошным басом представился он, распахивая огромные объятия и перед ней.

Прошептав про себя: «Будь что будет», Лиза сделала шаг вперед и в тот же миг оказалась плотно прижатой к его слегка влажной от пота груди, источающей мускусный запах. Его бедра были обернуты шелковистой повязкой, которая едва прикрывала огромный даже в небоевом состоянии член. В этот момент на пальто предательски развязался пояс, обнажив ее полуголые ноги. От встречи с ними его конское мужское достоинство вздрогнуло и зашевелилось. Он сомкнул руки, и Лиза оказалась в плену леопардового меха и этой поистине дикой плоти. От внезапного возбуждения и, видимо, начавшего действовать эйфоретика, ее слегонца повело, и она почувствовала, как подкашиваются ноги. Он не дал ей упасть, придерживая буквально всеми тремя своими конечностями. Она вдохнула его запах и почувствовала, как раздуваются ее ноздри и расширяются зрачки. Увидев это, он наклонился и поцеловал ее. Его огромный язык занял весь ее рот, его губы на вкус были пряно-сладкими, как ликер. Все ее тело дернулось и еще сильнее прижалось к нему, будто находясь во власти магии. Древней, страстной и не терпящей возражений. Впрочем, сопротивляться вовсе не хотелось. Но в этот момент где-то далеко, как будто за горизонтом, раздался голос Ви.

– Может, мы все-таки сначала пройдем внутрь?

– Конечно, – сказал мужчина, нехотя освобождая рот, – пойдем.

Он взял руку Лизы в свою огромную ладонь и повел за собой. Они нырнули в пространство, скрываемое шторами.

Внутри все было в красных тонах и с красной же подсветкой. Громко играла музыка, но ее заглушали стоны и крики тут и там занимающихся сексом пар. Впрочем, не только пар. Некоторые компании на первый взгляд с трудом поддавались подсчету. Они прошли через огромный зал с расставленными по периметру мягкими диванами, часть из них скрывали полупрозрачные балдахины, часть имела какие-то специальные анатомические подушки для удобного принятия всевозможных поз, и везде, буквально на каждом сантиметре, торжествовало буйство самой разнообразной плоти во всех ее цветах и проявлениях. И во всех самых невероятных комбинациях, от которых у Лизы шли мурашки по коже, а возбуждение становилось все сильнее. Ей хотелось сразу нырнуть туда, внутрь, одним махом, будто в горячую ванну. Оказаться между всех этих мужчин и женщин, вдыхать их, пить их, сплетаться с ними. По ее вискам и между ног потекла влага. Заметив это, Джо помог ей освободиться от пальто, повесил его на вешалку возле бара, достал из холодильника и протянул ей бутылку воды, которую Лиза осушила в одно мгновение. Тело мучила жажда. Оно хотело прикосновений, объятий, проникновений, любых манипуляций, связанных с получением удовольствия. Мужчины, женщины, двойное проникновение, сквирт, связывания, гэнг-бэнг, все, что она до этого видела только в порно и всегда хотела попробовать, здесь было на расстоянии вытянутой руки, и от этого голова шла кругом. Она стояла, как заговоренная, боясь пошевелиться, будто от любого неосторожного движения картинка могла развеяться, как эротический сон. И тут она почувствовала на себе большие нежные руки. Сперва они обхватили ее за талию, потом начали опускаться вниз по бедрам, затем наконец оказались между ними, раздвигая и проникая внутрь нее. Из груди Лизы вырвался освободительный вздох, возвещающий о том, что она позволяет здесь и сейчас произойти всему, чего она хотела, чего страшилась, чего не представляла и о чем боялась даже мечтать.

Домой она явилась уже утром. В пальто на голое тело, без малейших признаков одежды, которая канула в Лету еще в самом начале вечера. Пальто было довольно коротким, а ее вид слишком растрепанным и счастливым для того, чтобы скрыть от таксиста события и подробности этой ночи. От Лизы буквально несло сексом, что приводило смуглого молодого водителя в изнеможение. Они были рядом, но он на работе, она клиент, а закон есть закон. Единственное, что ему оставалось, украдкой поглядывать на нее в зеркало заднего вида. Примерно на полпути Лиза это заметила. В ее крови все еще играли вещества: розовая таблеточка Ви, белые дорожки Джо, сладкий зеленый дым смешались с гормонами в поистине огненный коктейль, от которого ее до сих пор тянуло совершать безумства. Поймав его взгляд, она подвинулась на середину заднего сидения и раздвинула ноги. Водитель, заметив это, снизил скорость и прижался вправо.

– Не останавливайся, – приказала Лиза.

Она развела в стороны полы пальто, смачно облизала свою ладонь и всеми пальцами сразу проникла внутрь себя, даже не пытаясь сдерживать стоны. Водитель шумно сглотнул и нервно повел рулем, но продолжил вести машину, не в силах отвести взгляд от зеркала, в котором Лиза умело и страстно удовлетворяла себя. Они подъехали к ее дому сразу после того, как она кончила с громким криком, окончательно распахнув свое пальто и обнажив роскошную грудь. Той самой, еще влажной, рукой она достала из кармана крупную купюру и протянула ее со словами «сдачи не надо», после чего, слегка пошатываясь, вышла из машины, напоследок демонстрируя упругие ягодицы, которые так и не смогло скрыть короткое пальто. Едва она исчезла за дверью, он поднес купюру к лицу, вдыхая запах, а другой рукой судорожно расстегнул ширинку.

Она проснулась в пятнадцать часов утра и искренне поблагодарила себя за привычку в любой ситуации непременно ставить на тумбочку большой стакан воды. Все тело ныло, в голове гудело, но ей давно не было так хорошо. Состояние наполненности и абсолютного удовлетворения разливалось внутри тягучим сладким нектаром. Она вспомнила, как на самом деле всю жизнь любила секс во всех его проявлениях, но менее темпераментные партнеры, не успевая за ней, вечно пытались ее пригасить или вменить ей это в вину, называя нимфоманкой или сексуально-озабоченной. Ей приходилось неделями, а то и месяцами ждать, когда в них накопится достаточно энергии, чтобы совершить с ней полноценный акт любви, направленный на обоюдное удовольствие, а не просто пятиминутную разрядку, убегая на работу или готовясь ко сну. Ей нравилось делать из секса ритуал, с прелюдиями, совместным приемом горячей ванны, свечами и шампанским, массажем с теплым маслом, чтобы затем еще минимум пару часов доставлять друг другу удовольствие, оттягивая финал. А потом одновременно кончить, будто бы взорвавшись и разлетевшись на миллионы маленьких кусочков.

«Теперь все будет по-другому, – пообещала она себе, – теперь я знаю, что дело не во мне, это не я требую много, это они маловаты».

Горячие струи воды приятно обжигали. Она старательно намыливала себя душистым кокосовым гелем. Каждый уголок, каждую впадинку, каждую клеточку, наслаждаясь тем, что ей принадлежит такое прекрасное тело. Оно действительно было идеально. Ни грамма лишнего веса, приятные упругие формы, бархатная кожа, эталонная осанка. Лиза зачем-то годами скрывала все это под мешковатой невзрачной одеждой, будто сознательно хотела сделать себя менее заметной. «Не вылезай, не высовывайся, будь скромнее, не привлекай внимания, не навлекай беду, не провоцируй, стесняйся своей сексуальности, это запрет, это постыдно, ты должна думать о семье и о доме, а не об удовольствии», – так внушали ей с самого детства. Родители, считавшие своим долгом сохранить давно не существующую семью ради ребенка, старались воспитать безэмоциональную машину. И первое время у них получалось. Она вышла замуж, на радость маме, в двадцать один. Надежный парень, приличная работа, квартира – тыл и каменная стена. Только чувствовала она себя, как в западне. Первый год был еще ничего, он души в ней не чаял и буквально носил на руках, забрасывал подарками и наряжал как куклу, а потом наигрался. Страстный бурный секс происходил все реже, а его отъезды с друзьями на рыбалку все чаще. Возвращаясь, он пах почему-то вовсе не рыбой, а чужими духами. Устав от его безразличия, Лиза тоже начала заводить романы на стороне, порой даже влюбляясь. Но выбраться из устоявшегося и даже в чем-то комфортного мира сил не хватало. Он явно замечал, и ему было явно все равно. И от этого было очень больно. Чтобы заглушить боль, Лиза обильно поливала ее алкоголем, прятала в работу и устраивала себе краткие, но искрометные курортные романы. Тем и жила. И это казалось нормально. Пока однажды ее напрочь не скосила очередная влюбленность. Тогда она сказала: «Хватит!» и через месяц уже развелась. Еще через два она переехала в свою собственную квартиру, продав доставшуюся в наследство старую бабушкину и взяв кредит на остаток. Квартира не знала ремонта последние лет двадцать. Только тихий центр и окна с видом на сквер вселяли надежду на будущий уют. В первые пару месяцев у нее не было сил ни на что. Она завесила старую мебель какими-то покрывалами, сменила шторы и жила как могла. Спала на продавленном диване, ела за сломанным столом, сидя на трехногой табуретке. Из всех кранов капала вода, старый холодильник гремел, как трактор, стиральная машинка отсутствовала. Но ей было все равно. Более того, наконец-то она чувствовала, что свободна. И счастлива.

А потом появился первый крупный заказ, денег от которого с лихвой хватило на ремонт. Затем еще парочка, и она поменяла всю технику и мебель. А еще через пару лет ей удалось расквитаться со всеми долгами и стать вполне зажиточной дамой. Завидной невестой. Вот только обратно в эту кабалу ей совершенно не хотелось.

Завтракать дома сегодня не хотелось тоже. Она открыла шкаф, выбирая, что бы надеть, и некоторое время недоумевала, кто и зачем купил ей эту невзрачную одежду, напрочь скрывающую достоинства ее фигуры. Что обидно, винить, кроме себя, было некого. «Решено: после завтрака – шопинг, – объявила она, – а пока пусть будет вот это». Она надела самую короткую юбку из имеющихся и стильную белую рубашку, позволив двум верхним пуговицам пребывать в бездействии, дабы не скрывать декольте. Прямо в ее доме располагалось кафе «Rе», вывеска которого была продублирована зеркально, из чего получалось непонятное, но будто написанное кириллицей слово «эЯ». Что было вдвойне забавно: в юности она однажды написала рассказ, героиню которого тоже звали Эя. Тот самый, рукопись которого, как оказалось, все еще хранилась у Миши. Фэнтези с претензией на философию, как ее понимают совсем юные, не испорченные жизненным цинизмом и сарказмом. Уезжая, Миша сказал, где можно найти заветную тетрадь, но Лиза пока оттягивала момент, когда, забравшись с ногами в кресло и набравшись храбрости, она сможет запустить эту машину времени.

Она вошла в кафе. Посетителей было немного – для ужина слишком рано, а обед прошел, и, уж конечно, она и не надеялась на завтрак. Каково же было ее удивление, когда она увидела в меню весь набор традиционной утренней еды: омлет, сэндвичи, мюсли и каши, круассаны, свежевыжатые соки. И все это без временных ограничений. Тех самых, пытающихся пристыдить «вставать-надо-было-раньше с восьми до двенадцати», или даже популярных берлинских «мы-все-понимаем до шестнадцати часов» и вот вам еще бокал шампанского в подарок. Здесь меню говорило человеческим языком, что предрассудков и правил нет. И только вы выбираете, что и в какое время употреблять внутрь. Хотите суп в восемь утра или йогурт в одиннадцать вечера – ваше право. Этим они купили Лизу с потрохами.

Она заказала капучино, большой апельсиновый сок и странный сэндвич с ветчиной и консервированным персиком. Неожиданное сочетание. Но сейчас ей хотелось чего-то, чего она прежде не делала. Тяга к экспериментам не отпускала с ночи. Заказ принял немолодой обаятельный мужчина в белой майке с простой надписью «Бог». Лиза улыбнулась, подобные принты обычно любило молодое поколение так называемых хипстеров. С одной стороны, они отвергали понты, а с другой – все больше в них погружались. Именно они любили увешивать себя громкими титулами «королей дизайна», «богов продакшна», «повелителей флэт уайта» или просто «самых стильных парней во Вселенной». Непуганые, даже не тридцатилетние, считающие, что эта музыка будет вечной, главное – всегда иметь при себе зарядку для айфона. Именно они обычно носили хороший простой хлопок с лаконичной надписью авторским шрифтом. А вовсе не такие, как этот официант (или хозяин), обслуживающий посетителей в моменты отдыха остального персонала. Заметив взгляд Лизы, он заулыбался и протянул ладонь для рукопожатия.

– Да, я бог, меня зовут Томас, а вас как?

– Лиза, очень приятно, Томас, то есть бог.

– Что-нибудь еще?

– Давайте бокал шампанского, только очень холодного, можно даже со льдом, да простят меня французы.

– Тяжелое утро?

– Есть немного. Но оно того стоило.

– А знаете, у меня для вас есть кое-что получше.

Он зашел за стойку бара, открыл холодильник с прозрачной дверцей, достал литровую банку, наполовину наполненную мутной желтоватой жидкостью, и взял с полки стакан.

– Приличия обязывают нас воспользоваться стаканом, но меня учили, что для достижения лучшего эффекта необходимо пить прямо из банки.

Невероятная догадка пронеслась в голове Лизы, она открыла крышку и тут же поняла, что угадала.

– Рассол?! Вы серьезно? Откуда?

– Ха-ха, да вы пейте, пейте, все ваше, у меня еще есть.

– Но…

Не в силах больше сдерживаться, она сделала несколько жадных глотков прямо из банки. Рассол, он, родненький, из-под огурчиков, с укропчиком и чесночком, с идеальным количеством соли, —естественный и самый лучший способ восстановления организма, она чуть не прослезилась.

– Господи, откуда? Да вы же реально бог! Только бог может похмельным берлинским утром подать банку холодного рассола.

– Ха-ха-ха, ну я же говорил, а вы не верили!

– Верю! Теперь всему верю. Вы бог.

– Так-то лучше, а вот, кстати, и ваш завтрак.

Он поставил перед ней тарелку с аппетитным сэндвичем и сочной зеленью по краям.

– Приятного аппетита, – внезапно сказал он по-русски.

– Спасибо. Ой, вы знаете русский?

– Немного. Я несколько лет прожил с русской женщиной.

– А, тогда понятно, кто научил вас делать рассол. А меня выдал акцент?

– Не совсем. Я же бог, я все про всех знаю.

Лиза была уже не в силах продолжать этот разговор, ее манил завтрак. Нельзя было терять ни секунды.

– Это было… божественно! Сочетание свинины и персика, никогда бы не подумала, что это так интересно. Этому вас тоже жена научила?

В кафе к этому моменту из посетителей осталась только Лиза, а ей благодаря сытному завтраку и бодрящим напиткам стало наконец так хорошо, что захотелось с кем-то поболтать. Благо Томас, неспешно расставляющий бокалы, вовсе не противился.

– Нет, это в мою кухню привнесла моя американская девушка, из Джорджии, не жена, я никогда не был женат.

– Убежденный холостяк?

– Напротив. Я всегда хотел семью. Очень любил своих женщин. Но заметил, что зачастую замужество делает их несчастными. Никогда не знаешь, что они ожидают от тебя. И ведь почти никогда не говорят: сам, мол, догадайся. А я, хоть и бог, далеко не всегда мог это понять. Изо всех сил старался сделать их счастливыми, но все равно делал несчастными. Может, просто потому, что они никогда не знали, чего хотят на самом деле.

– Как же можно такое не знать?

– Спокойно. Вот чего, например, вы больше всего хотите?

– Хм-м-м, ну, я не знаю…

– Вот видите!

– Ой, нет, это, скорей, фигура речи. Конечно же, я знаю!

– И чего?

– Я стесняюсь.

– Да бросьте! Вот смотрите, я бог, и у меня есть волшебный колокол, видите, здесь, над барной стойкой. Я могу ударить в него и исполнить любое желание.

– Прям любое?

– Абсолютно!

– Хорошо! Я хочу встретить родственную душу. Чтобы мне было с ним хорошо, а он был бы от меня без ума и готов ради меня на все что угодно.

– Уверены?

– Да, и чтобы секс был страстный и прекрасный… сейчас вы предложите мне стать вашей очередной девушкой?

– О нет, я вовсе не так хорош в сексе, это привилегия моего антагониста.

– Да уж, пожалуй, – у нее перед глазами возникла демоническая штучка Ви, которая вчера погрузила ее в царство разврата.

Она вспомнила большие и нежные ладони Джо, тонкие длинные пальцы Ви и еще множество рук, губ и тел, ласкавших ее всю прошлую ночь. В груди приятно защемило и стало теплее внизу живота. Хотелось снова туда же, с теми же, также, и снова, и снова. «Интересно, это все там происходит каждую ночь? А то я бы там поселилась. Это ж надо было непонятной аскезой довести до такого свое собственное любимое тело!» – думала Лиза.

– Так вы уверены, что сейчас хотите именно этого? – Томас буквально прочитал ее мысли, и это слегка ее смутило, а вдруг он действительно видел все то, о чем она сейчас думала.

– Не совсем, – Лиза поняла, что ее выдала слишком довольная улыбка, – кажется, все же мне пока нужно подумать не о душе, а о теле.

– Разумно, тело всегда требует внимания первым, а потом уже идут и более тонкие материи. Так что, загадываете желание?

– Обязательно произносить его вслух?

– Вовсе нет, главное, чтобы вы точно представляли себе, как вам будет, когда оно исполнится.

– Окей, сделала!

– Тогда бейте в колокол.

Конечно, она не верила в чудотворную силу данного аксессуара, но с удовольствием включилась в игру, взялась за веревку и извлекла пронзительный «бо-о-ом». Лиза уже вышла за дверь, когда в кармане зазвонил телефон, она посмотрела на экран и чуть не завизжала от радости. Катя.

– Привет, дорогая! Как ты? Успела уже соскучиться по мне?

– Не то слово! Истосковалась. Но не скажу, что я тут уж очень бездействовала.

– О-о-о, расскажешь! Давай я через полчаса за тобой заеду и украду на время?

– Легко! Угол Инзельштрассе и Мэркешес Уфер, ориентируйся на кафе «Ре».

– Выезжаю! Только насыпь коту еды побольше, я собираюсь вернуть тебя обратно не раньше чем завтрашним вечером.

Еще один вечер стремительно переставал быть томным.

VII

Комфортабельная карета Кати прибыла на место с немецкой точностью. Лиза запрыгнула в приятно пахнущее ванилью и дорогой кожей пространство чуть ли не на ходу, так не терпелось скорее обнять любимую подругу.

– Вот за что я тебя особенно люблю, так это за обязательность и пунктуальность. Не представляю, где бы я сейчас смогла здесь припарковаться, даже с учетом суперспособности, – воскликнула Катя, с трудом высвобождаясь из объятий и нажимая на газ.

– Пожалуй, я догадывалась, что ты можешь найти парковочное место, но не создать. Что поделаешь, центр.

– Да, это уже твоя суперспособность.

– В смысле?

– А ты скажи, за последние лет десять ты жила где-нибудь не в центре?

– Эм-м-м, ну не десять. Но лет семь-восемь точно. С тех пор как живу на Малой Бронной. Мне тогда очень уж хотелось переехать из перди поближе к цивилизации.

– Ну вот и смотри, с тех пор ты так или иначе оказываешься в самой центральной ее части, причем зачастую – бесплатно.

– Ну, здесь-то мне просто повезло.

– Хм, конечно! Абсолютно случайно совпадение!

– А разве нет?

– Вовсе нет. Сперва все пять лет учебы ты была для кого-то лучшей подругой и верным бро, дававшим поддержку и укрепляющим веру в себя. Да, и не требуя ничего взамен, так?

– Ну да…

– Затем оказалась в одном с ним городе ровно в тот момент, когда ему понадобилась помощь. И оказать ее мог только очень близкий человек. А еще, как я понимаю, с тем, кто это сделать намеревался, что-то случилось.

– Ага, сестра сломала ногу незадолго до отъезда. Но я тут честно ни при чем.

– Охотно верю, идем дальше. Ты легко приняла мое предложение ехать в Берлин, хотя у тебя были совсем другие планы и желания.

– Да, я собиралась на тайский пляж, но подумала, что сперва мне абсолютно не помешает хорошая встряска в компании любимой гиены огненной. Но не думай, что это ты меня заставила.

– Даже и не пыталась. Знала, что тебе будет на пользу, а ты и не сопротивлялась.

– А затем я и вовсе решила, что Берлин как-то поживее Тая будет и почему бы здесь не задержаться. Благо работа на удаленке, а тайские пляжи никуда не денутся.

– Именно. И ты очень грамотно составила запрос, где именно ты хочешь жить, вплоть до вида из окна.

– И, честно говоря, я очень скучала по животному дома. Свобода и разъезды, конечно, здорово, но без пушистого, мягкого и теплого я очень скучала, особенно в последнее время, так что кот тут, скорее, приятный бонус. И мы с ним вполне поладили.

– Ага, случайно поладили с абсолютно демоническим котом, к которому даже хозяин спиной поворачиваться опасается, судя по твоим рассказам.

– Он-то как раз вроде не боится. Но все остальные боятся.

– Окей, и в завершение – ты как бы случайно, бродя по городу, встречаешься с тем самым парнем, которого не видела, наверное, с выпускного. Так вот, дорогая, не слишком ли до хрена в этой истории случайностей? Расскажи мне теперь, как тебе просто «повезло», что все так аккуратненько совпало?

– Но я правда ничего не делала специально.

– Ты просто все делала правильно. Неосознанно, но правильно. Нужные мысли, нужные желания в нужное время и в нужном месте – и, конечно же, с нужными людьми, – она подмигнула. – Типа меня.

– Кстати, да, с моей московской квартирой все точно так же получилось. Только я окончательно поняла, что пора разводиться, а куда идти непонятно (я ведь никогда квартиру не снимала), и тут умирает бабушка. Не неожиданно, она последние два года уже не вставала и особо никого не узнавала. Скорее, освобождение, и для нее, и для нас всех. И как-то сразу нашлись покупатели, и новая квартира, и кредит спокойно дали, хотя у меня так себе было со стажем работы и всякими справками. Да, пожалуй, я просто натренировала ту мышцу, которую все считают «везением».

– Умница, дочка! А вот теперь следи за руками: если ты поймешь, как именно ты это делаешь, ты сможешь это делать, когда тебе заблагорассудится, сама будешь создавать эти обстоятельства и организовывать случайности.

– Хм, я попробую, честно. А теперь расскажи, пожалуйста, куда же мы все-таки едем?

За разговорами они незаметно выехали из города и теперь двигались сквозь довольно густой лес, местами темный, а местами поражавший буйством осенних красок. Смеркалось, вдоль дороги зажглись желтые фонари, придававшие всему пейзажу сказочное очарование. Порой лес сменялся полями. С них уже собрали последний урожай, и запах земли, смешиваясь с дымом костров и прелыми листьями, превращался в абсолютно наркотический аромат. В эликсир счастья, который, разливаясь по венам, заряжал тело легкостью и свободой.

– Я бы хотела, чтобы это было сюрпризом. Ты же мне доверяешь?

– Несомненно!

– А кстати, вот, – Катя протянула руку назад и достала красивый бумажный пакет, – ты свою часть договора выполнила, это – моя.

Внутри оказалась до боли знакомая черно-белая коробочка с сине-золотыми буквами в стиле супрематизма.

– «Флёр наркотик»! О, мон амур! Спасибо! Катя, я тебя обожаю! Это же значит, что все получилось?

– Скорее да, чем нет, но есть нюансы.

– Ага. А кто мне говорил, что в нормальных отношениях не может быть никаких «но», тем более с самого начала?

– И от своих слов не отказываюсь. Ну ладно, рассказываю грязные подробности. Только мне для этого нужна сигарета, – она потянулась за пачкой и зажигалкой.

– Наконец-то, – Лиза потерла ладошки, – а то едет тут и зубы заговаривает своим вишмастерингом, вместо того чтобы доложить подруге все самое интересное.

– Короче, оказался наш стойкий оловянный солдатик не без изъяна.

– Одноногий? Или плохо стоит?

– Хуже.

– Куда уж?

– Полиамором! Не пощадила эта модная нынче дрянь даже такого с виду хорошего мужика.

– Ох, однако. Женатым оказался?

– Да нет, если б это, он бы автоматически пошел нахуй, а тут мне стало поиграться интересно. Есть у меня, говорит он буквально вчера, девушка, и я ее вполне люблю, но и ты тут такая вся нарисовалась интересная, что никак не могу я от такого отказаться.

– Опаньки.

– Угу. Ну я и отвечаю, что, мол, понимаю, ты парень видный и наверняка до моего появления успехом здесь пользовался, и логично, что к кому-то даже мог вполне и привязаться. Но уж коли ты от меня ни на шаг последние трое суток не отходишь и телефон держишь выключенным, то, видимо, кое-какие перемены у тебя уже наклевываются. Ну а я, опять же, со всей своей мудростью и пониманием не буду на тебя давить и требовать срочных решений. Ты пойди, касатик, подумай, взвесь все и ответь сперва себе, кто тебе мил: я, о чьих достоинствах ты уже знаешь не понаслышке и одно прикосновение которой доводит тебя до множественных оргазмов, или какая-то девушка, которую ты «вроде бы даже любишь», но для которой в последние дни старательно делаешь вид, что умер. И не торопись, обдумай основательно, а как решишь, дай мне знать, ну и не обижай никого, конечно, будь джентльменом, уйди красиво и своевременно.

Она нервно затушила сигарету и тут же прикурила следующую, стараясь не превышать скорость в населенных пунктах, пестревших милыми пряничными домиками, кое-где уже в рождественских гирляндах и венках.

– А он, значит, такой: «Ньет, ты не поньяла менья, Катья!»

– Стоп, это он уже по-русски с тобой заговорил?

– А что ему еще оставалось? Нет, я, конечно, тоже уже несколько фраз выучила, язык все же действительно отлично передается половым путем, но он учится быстрее. Ну и гугл-переводчик ему в помощь.

– Окей, и что дальше?

– Так вот, Катья, молвит он мне человеческим голосом, я собрался любить тебя вечно, но у меня есть еще один девушка, и я хочу любить ее тоже, но не беспокойся, у меня на всех хватит!… Я, право, чуть было в тот момент не оторвала ему то, что он предполагал так щедро промеж нами делить, очень уж опасно оно у него располагалось поблизости.

– Ха-ха-ха, охотно верю, с тебя бы сталось!

– Вот-вот, его реально спасло только мое изрядное охуение. Сперва тебе человек пару месяцев надрачивает в комменты о том, какая ты неземная и как он будет счастлив просто хоть однажды лицезреть тебя. Потом по пятьдесят раз на дню говорит, что ты – богиня, которая снизошла до него незнамо за какие заслуги. Ест из твоих рук, пьет из-под твоих ног и всем своим видом демонстрирует, что свадьба и как минимум трое истинно арийских младенцев – дело времени и бюрократических формальностей… А потом – опаньки! Давайте я буду трахать вас по очереди! Тебя, богинечку, и вот ту пизду со скамейки запасных. А чё тогда вообще не одновременно?! Хотя, впрочем, это наверняка был бы следующий акт Марлезонского балета…

– Да уж, наверняка. Жаль. Так-то с виду очень приятный парень.

– Со всех остальных сторон просто потрясающий! Секс с ним совершенно богический! И только потому я не послала его сразу лесом, прокляв до седьмого колена, а дала-таки шанс.

– Оу, даже так? Однако!

– Да, я сама от себя не ожидала. Но напоследок сказала, дорогой, ты, как я понимаю, кувыркаясь со мной тут, изрядно переутомился, потому мозг твой выдает совсем нежизнеспособные конструкции. Пойди, пожалуйста, домой, подумай обо всем хорошенько и сообщи о своем решении – чем скорее, тем лучше. А я пока с подруженькой поразвлекаться съезжу.

– М-м-м, то есть мы все же едем развлекаться?!

– Нет, мы картошку копать едем, блять! Конечно, развлекаться, у меня же, как у всякой порядочной богинечки, всегда есть план «Б», «В», «Г» и еще парочка отличных запасных вариантов!

Через пару часов они въехали в причудливые кованые ворота, за которыми в темноте проглядывали замковые башни. Все это напоминало не то сказку, не то начало фильма ужасов, где ничего не подозревающие героини приезжают на бал, а потом начинается лютейший ад и треш со множественными зверскими убийствами. Лиза невольно поёжилась и посмотрела на подругу. Та безмятежно заезжала на парковку, и это подействовало успокаивающе. Она была уверена: Катя знает, что делает, и абы куда не привезет. Тем более, как она успела убедиться, в этой стране столь немногое действительно запрещено и наказуемо, что совершенно нет резона кого-то куда-то заманивать, насиловать и пытать. Можно просто найти клуб по интересам, где изнасилования и пытки будут проходить совершенно добровольно, в удобном месте, на регулярной основе и с посильными членскими взносами. Еще и с возможностью пожаловаться, если тебя вдруг насиловали и пытали как-то недостаточно качественно и без огонька. А уж все виды более-менее традиционного секса можно всегда найти чуть ли не через дорогу от дома, в ближайшем клубе. И совершенно незачем кого-то специально к чему-то принуждать. Немцы любят секс, любят его много. Возможно, поэтому здесь пришлась так кстати модная идея полиамории. Но, конечно, как и везде, под идеей любви к более чем одному партнеру тут нередко скрывается простейшее узаконенное блядство и попытка усидеть на двух стульях, чтобы не брать на себя ответственности ни за один из них.

– И все же, куда ты меня привезла? – спросила Лиза, вылезая из машины и оглядывая замок.

Он был примерно середины девятнадцатого века, выдержанный в стиле необарокко, насколько это можно было разглядеть в темноте. В некоторых окнах горел свет и можно было увидеть замысловатые интерьеры, а кое-где мелькали люди в странных прикидах.

– Сейчас сама все увидишь. Тебе понравится. Как говорится, закрой рот, открой глаза!

– Обычно вроде наоборот говорится.

– Обычно – да, но это не тот случай. Вот, держи, это твой билет, – она протянула Лизе небольшой бумажный квадратик с какими-то непонятными символами и классическим изображением берлинского медведя, из лап и пасти которого извергалось пламя.

Они поднялись по ступенькам к огромным, тяжелым парадным дверям, и Катя нажала кнопку звонка. Внутри отозвалось несовременным колокольным звоном. Через минуту послышались шаги, и двери распахнулись. Их встретил молодой красавчик в золотистой ливрее и белом парике на манер эстрады восьмидесятых.

– Милые дамы, добро пожаловать на бал у Горящего Медведя!

Широким жестом он откинул тяжелую черную штору, и на девушек тут же брызнул яркий свет, заполнявший всю просторную приемную. Мраморные ступени, причудливые абажуры, огромные старинные зеркала в золоченых рамах; чуть тронутые временем, но все еще изящные кресла и диваны соседствовали со множеством разноцветных огоньков и разнообразных психоделических декораций. От изобилия немного рябило в глазах, но оно, несомненно, настраивало на празднично-карнавальный лад. Вдалеке сидели и курили несколько человек, разодетые в странные костюмы, не принадлежащие какому-то определенному узнаваемому образу. Скорее, это выглядело как «надеть все самое экстравагантное сразу», но при этом совершенно не смотрелось нарочито или пошло. Им явно хотелось привлекать к себе внимание, что при всем буйстве окружающего великолепия было непросто. А возможно, была какая-то своя, неизвестная покуда причина.

– Это какой-то карнавал? – шепотом спросила подругу Лиза. – Почему ты меня не предупредила? Я бы надела что-то более соответствующее.

– Не переживай, у меня все под контролем, я на тебя тоже все взяла.

– В смысле?

– В смысле – будет у тебя костюм, я нам два очень особых приготовила, просто не хотела портить сюрприз. Ну, и не стала пугать заранее.

– Очень страшный костюм?

– Нет, просто нескучный.

Ответить Лиза не успела, в этот момент почти все присутствовавшие в комнате устремились к ним здороваться и обниматься, будто бы приехали долгожданные любимые родственники. То и дело слышалась на разных языках фраза «Добро пожаловать домой», и абсолютно незнакомые люди тепло и искренне распахивали объятия. От столь неожиданного приема Лизе стало слегка не по себе, Катя же, напротив, будто бы попала наконец в свою среду. Она широко улыбалась и отвечала по мере возможности на слова и обнимашки. Впрочем, Лиза успела заметить, что общение с Хансом действительно пошло подруге на пользу в плане изучения иностранного языка. Худо-бедно она уже могла связывать слова в предложения и отвечать на стандартные приветственные вопросы «Как доехали?», «Откуда вы?» и «В первый раз ли вы здесь?»

Наконец, удовлетворив любопытство, разноцветные люди распахнули двери, ведущие внутрь, и девушки оказались в гостиной, посередине которой располагалась винтовая лестница, ведущая на следующий этаж. По ней неторопливо спускалась очень симпатичная и элегантная барышня в платье цвета калифорнийского заката: розовый и голубой на нем сменялись оранжевым и фиолетовым, кое-где с яркими всполохами цвета морской волны или лайма.

– Катия! – воскликнула она издалека и ускорила шаг.

– Марта, любовь моя! – Катя устремилась к ней навстречу.

Они обнялись так крепко, будто были сестрами, коварно разлученными в детстве, и закружили друг друга по залу. А впрочем, может быть, они и были сестры: обе рыжие, высокие, зеленоглазые, у обеих эта ведьминская искорка в глазах, которую не скроешь, сколько ни пытайся.

– Наконец-то ты приехала!

– Как я могла такое пропустить, вот, познакомься, моя подруга Лиза.

– Замечательно, здравствуй Лиза! Ты же вроде хотела приехать с парнем?

– Он, как бы это сказать, повел себя не очень хорошо, не заслужил. И я решила отдать его подарок Лизе. Она хорошая.

– Да, вижу. Иди сюда, хорошая Лиза.

Марта обняла ее, и на Лизу сразу повеяло такой рассудительностью, таким спокойствием, смешанным с готовностью принимать гостей и обеспечивать им комфорт и веселье, что она окончательно растаяла и расслабилась. Московская привычка не доверять постепенно рассеялась, и ей на смену пришло приятное европейское следование течению. «Будь что будет, а откровенно плохое здесь вряд ли случится», – сказала она себе и отдалась на волю случая. Или случайностей.

Марта провела их наверх и показала небольшую и довольно простую комнату, где им предстояло спать, если, конечно, у них в эту ночь будет такая возможность и желание. Основное веселье еще не началось, но, судя по кипящим здесь и там приготовлениям, обещало стать чем-то незаурядным. Катя пошла за оставшимися в машине вещами, а Лиза выглянула в окно, выходящее на задний двор. Там возвышалась деревянная статуя медведя, а возле суетились люди, наряженные в пушистые шубы, под мехом скрывалось что-то вроде новогодних гирлянд. Чуть поодаль стоял небольшой деревянный домик. Из его трубы струился мягкий дым. Пока Лиза пыталась разглядеть, что там происходит, дверь распахнулась, из домика выбежали четыре абсолютно голых человека и запрыгнули в стоящую неподалеку чашу бассейна. Судя по визгам, вода была чертовски холодной, но им от этого, кажется, стало только веселее. «Понятно, там сауна, – подумала Лиза, – надо будет обязательно воспользоваться завтра поутру». И тут же голову заполнили воспоминания о сегодняшнем утре. В том клубе тоже была небольшая парилка, где она, устав от плотских утех, возлежала на широких черных коленях Джо. Он нежно перебирал ее волосы и гладил грудь, а в ногах в позе лотоса сидела миниатюрная, белая, как фарфоровая статуэтка, Ви и своими длинными тонкими пальцами виртуозно массировала ее ступни. Внизу живота сладко заныло. Лиза тихонько погладила его – «ничего, ничего, я уверена, сегодня мы проведем время не хуже».

От томных желаний ее отвлекла вошедшая в комнату Катя. Она кинула на кровать большую спортивную сумку и начала доставать оттуда разнообразные затейливые аксессуары.

– Так, у нас не очень много времени, пора наряжаться.

– С удовольствием, только как в это наряжаются? – спросила Лиза, с удивлением разглядывая коллекцию ремешков, пушистых помпончиков, цветочных композиций и затейливые головные уборы.

– Просто повторяй за мной, твой – голубой, мой – розовый. Возможно, местами будет великовато, я действительно предполагала, что со мной будет мужчина, но там вроде бы все регулируется.

Она застегнула на себе что-то вроде широкого пояса, от которого вниз шли подвязки для чулок, чулки она стала аккуратно натягивать следом, а затем в ход пошли пушистые розовые гетры.

– Обувь оставь свою, ее все равно под ними не видно, что очень удобно.

– Окей, так, а куда здесь крепится хвост?..

– А куда бы ты хотела? Ха-ха, нет, не боись, это не классическая конструкция с анальной пробкой, он просто пристегивается сюда, вот, смотри, здесь крепление.

– Я вроде не из пугливых, просто сидеть было бы неудобно.

– Об этом я и подумала. Чтобы продержаться на тебе хоть какую-то часть вечера, костюм должен быть удобным, иначе ты испортишь и костюм и вечер.

– Золотые слова. Но я правильно понимаю, никакого нижнего белья в данном случае не предусмотрено?

– Абсолютно.

– Ну и ок.

– Хо-хо-хо, девочка моя, признаюсь, я была о тебе худшего мнения. Думала, придется тебя уговаривать, а потом ты еще, чего доброго, запрешься в туалете и не выйдешь до конца мероприятия. А ты у нас вон какая, оказывается, горячая штучка!

– Так я же вообще нудист по призванию. Мне в детстве неизгладимую психическую травму нанесли, когда лет в пять напялили купальник. Мол, «ты теперь взрослая», а я все никак понять не могла, что за странная херня эта «взрослость» и при чем тут вот этот ужас? Ну, ты помнишь, как элегантны и удобны были купальники в нашем детстве.

– О да!

– Кстати, так и не поняла, что такого со мной за год приключилось, что теперь я должна носить эти мерзкие мокрые тряпочки. А потом, подростком, узнала про нудистские пляжи, и даже немного, только тс-с-с, пожалуйста, умудрилась поработать в стриптизе.

– Ого! Вот это новость! Моя нежная Лиза – стриптизерша?!

– Да, я хорошо скрывала. Псевдоним, парики, яркий макияж, родная мама бы не узнала. А мне так нравилось! В кои-то веки делаешь то, что приятно, а тебе еще и деньги платят! Ну и вволю выгуливаешь свою внутреннюю блядь.

– Охренеть! Ну тогда тебе сам бог велел в Берлин перебираться, тут же, знаешь, культура свободного тела, FKK, фрай культур что-то там.

– Freikörperkultur?

– Именно. Здесь в саунах запрещено быть в одежде и практически на большинстве пляжей тоже. И во многих клубах можно появляться голыми.

– Про клубы я уже знаю.

– Ага-а-а!

– Да, буквально прошлой ночью. Новая подруга привела в приватный секс-клуб. Никакой вывески, подвал, вход по стуку и паролю.

– Лиза!

– Что?!

– Блин, я ехала и переживала, что ты сбежишь с этой безобидной вечеринки, испугавшись людей в ярких нарядах, а ты!

– А что я? Ты сама привезла меня в Берлин.

– Обожаю тебя, моя девочка! Вот, возьми корону, сегодня ты будешь моей Королевой.

Лиза подошла к зеркалу и водрузила на голову довольно тяжелую конструкцию с сияющим посередине рогом единорога. Ее грудь была усеяна розовыми лепестками, вокруг бедер игриво метались невесомые голубые меховые помпоны, сзади струился тончайший фатиновый шлейф, кожаный пояс делал еще тоньше ее и без того тонкую талию, а руки обхватывали стильные плетеные браслеты. За спиной послышался звук вылетающей пробки шампанского, и через минуту Катя поднесла ей самый настоящий серебряный кубок, полный благородного брюта.

– За вас, моя Королева Единорогов! Позвольте мне зажечь вашу звезду.

С этими словами она прикоснулась к затылку Лизы и нажала на потайную кнопку. В тот же миг корона вспыхнула радужным светом спрятанных в ней светодиодов, хотя Лиза предпочла считать это попросту магией.

– Вот теперь – пора!

Они спускались вниз по широкой, королевской лестнице, и Лиза не верила глазам. В детстве она часто фантазировала, что когда-нибудь пройдет по замку в короне и красивом платье, а люди в восхитительных нарядах будут, кланяясь, приветствовать ее. Будет бал, звонкий смех, шампанское и всеобщая любовь. Потому что, несомненно, она будет очень хорошей, доброй и прекрасной королевой. И вот сейчас, в эту минуту, все было именно так, как она представляла.

Весь замок был превращен во что-то среднее между Диснейлендом и Лас-Вегасом. В холле растянулась огромная светящаяся гусеница, внутрь которой можно было забраться, в туалете выросли самые настоящие джунгли с ненастоящими, правда, лианами, но не суть. Одна из комнат превратилась в ковбойский салун, другая переливалась зеркалами и шарами в стиле диско, следующая напоминала о Средневековье, и в ней находилась импровизированная фотостудия для всех желающих заиметь себе фото на память. Пользоваться камерой телефона, разумеется, не разрешалось. В большом зале с высоченными потолками, огромными хрустальными люстрами и круглыми столами располагались сцена и бар, к слову, абсолютно бесплатный. Тут же был небольшой танцпол, пока пустующий. Люди пили шампанское, знакомились, общались, прихорашивались и пудрили носы.

Подруги обновили бокалы и присели на высокие стулья у барной стойки. В красноватом свете, окутавшем весь этот антикварный мир, все происходящее приобретало оттенок не то декаданса, не то модерна, но, определенно, возникало ощущение, что они проехались на машине времени.

– Что же здесь все-таки происходит? – взмолилась Лиза. – Может, объяснишь наконец?

– Тебе не нравится?

– Очень нравится, но ощущение, что ты в теме гораздо больше, чем я. Немного угнетает. И что это, черт побери, за Горящий Медведь?

– А ты когда-нибудь слышала про Горящего Человека?

– Э-э-э, это какой-то музыкальный фестиваль?

– Сама ты музыкальный фестиваль! Burning Man, как оно звучит по-английски, – это скорее новая религия, чем фестиваль, или, по крайней мере, новая этика. Это уж точно. У них есть десять принципов, которые все обязаны соблюдать… причем даже не то, чтобы обязаны, просто они соблюдаются автоматически, не потому, что это закон, а потому что если их соблюдать, то тебе и окружающим будет гораздо веселее и приятнее.

– Например?

– Ну, например, «дарение», и не путай с обменом, это когда люди делают другим подарки просто потому, что им хочется, не требуя ничего взамен. Казалось бы, такая простая вещь, но на самом деле отучиться сразу рыскать по карманам, чтобы чем-то отплатить, довольно сложно. Или «не оставлять мусора». Ведь это очень легко – собрать за собою остатки жизнедеятельности после пикника, чтобы в следующий раз, когда ты придешь на то же место, не обнаружить там подгнившие останки. Фестиваль – окей, назовем его так, – проводится в Невадской пустыне, на огромной площади, по сути, на дне высохшего озера. И вот представь 70—80 тысяч человек приезжают и выстраивают город, который существует неделю, а потом они его разбирают и увозят. Все до мельчайшей соринки, все, включая использованную воду и пепел. А пепла там образуется много – постоянно кто-то чего-то жжет. Там сжигают все, что можно сжечь. И не только дерево или бумагу. Все, что внутри застряло, но давно себя изжило, там просто замечательно получается выжигать. И отжигать.

– Ты была там?

– Однажды, в том году, да. Там как раз и познакомилась с Мартой. Наши кэмпы стояли рядом. «Лагеря» по-нашему, но я очень не люблю это слово.

– Вау! Значит, все вот это – что-то типа филиала того большого Горящего парня, судя по деревянному медведю, стоящему на заднем дворе?

– Ага. Именно.

– И, видимо, его ждет та же участь, исходя из названия?

– Как пить дать сожгут, опосля заката.

– Пичалька.

– Да нет же. Сожжение деревянной фигуры – это своего рода ритуальное освобождение от всего старого, мешающего двигаться. Знаешь, сколько людей по приезду домой кардинально меняет работу, партнера, страну, образ жизни, цели и приоритеты?

– Догадываюсь.

– А все потому, что там на тебя нисходит нечто такое, что развидеть уже не можешь. И вернуться обратно, в свою убогую жизнь, уже не можешь. И начинаешь что-то делать. Как-то шевелиться, двигаться, вылезать из болота. Ну и копить на следующий «бёрн», все же удовольствие не из дешевых. Поэтому совсем в дауншифт люди проваливаются нечасто. Но забей, слушай, я могу рассказывать об этом часами! Пойдем лучше посмотрим подвал, говорят, там очень интересненько.

– Давай. Только сперва обновим содержимое кубков, чтобы это интересненькое нас не убило, но сделало сильнее.

– Ха-ха, не настолько. Но кубки наполнить не помешает. Кстати, заметь, у всех есть свои собственные бокалы и кружки, никаких одноразовых, да и обычное стекло здесь на приветствуется.

– Да, я обратила внимание. Странно.

– Отнюдь. Этим убивается сразу два зайца, точнее, соблюдается сразу два принципа: и мусора меньше, и самовыражение. О человеке всегда можно многое сказать, просто взглянув на его любимую чашку.

– Хм, и что можно сказать о нас по этим кубкам?

– Что мы знаем себе цену, любим приключения, красоту и искусство. Предпочитаем вещи с историей и людей с глубиной, умеем и любим жить и развлекаться. Ну и, конечно же, то, что мы королевы, точнее богини! Все, пойдем скорей смотреть, как самовыражаются другие. Поверь, тут будет, на что.

Из колонок заиграла электронная обработка известного вальса, и девушки устремились сквозь зал, кружась, пританцовывая и стараясь не расплескать шампанское. Праздник начался.

Подвал оказался двухэтажным. Лиза никогда прежде не встречала такого, но тут действительно было два уровня, соединяющихся старыми винтовыми лестницами. На первом были небольшие комнаты. Некоторые явно предназначались для плотских утех, другие же были превращены в арт-объекты. В одной, например, стояло электрическое пианино, соединенное компьютерной программой с большим экраном. При нажатии клавиш или их комбинаций на экране появлялись причудливые изображения, похожие на что-то космическое, взрывы красок или метаморфозы фракталов и волн. В другой стояла обтянутая малиновым бархатом кабинка с огромной розовой головой единорога, точнее единорожицы, судя по ее ухоженной сияющей голубой гриве и подведенным глазам. Над ней возвышалась золотистая многообещающая надпись «Unicorn’s glory hole».

– Что бы это могло значить? – спросила Катя. – Тут мне уже явно не хватает английского.

– Знание английского тебе вряд ли помогло бы. Дословно это «дыра славы» – устойчивое выражение означающее отверстие для занятия анонимным сексом. Сейчас такое встречается, пожалуй, только в видеокабинках в секс-шопах, а раньше можно было встретить в общественных туалетах, в основном мужских, конечно же. Смотри, у нее во рту отверстие, только не понимаю, как технически это может быть осуществимо?.. А, все, поняла, туда должна засовываться рука.

Лиза аккуратно просунула правую кисть в открытую пасть единорожицы и взвизгнула от неожиданности. С той стороны ее приняли чьи-то тонкие пальчики и стали нежно массировать. Это было и эротично и целомудренно одновременно. Далее в ход пошли непонятные предметы, одни вибрировали, другие напоминали очень мягкую резину, что-то охлаждало и тут же согревало, перекатывалось деликатными шероховатостями или, напротив, струилось по руке шелком. Лиза почувствовала, что еще немного и словит самый необычный оргазм в жизни, но тут она краем глаза заметила удивленную Катю и поняла, что не может объяснить ей, что происходит. Она должна почувствовать это сама. В этот момент ей вложили в ладошку маленький круглый предмет и жестом слегка направили ее обратно. Лиза вынула руку, в кулачке лежала круглая конфетка в блестящей золотистой фольге. Казалось бы, обычная конфетка, но на ней почему-то маркером от руки было написано «Lisa». Она вздрогнула. Определенно, в этом месте только два человека знали ее имя, одна стояла рядом, вторую же, Марту, они видели по дороге сюда поднимающейся наверх, а значит, ее никак не могло быть внутри. От догадок ее отвлекла Катя.

– Да что там? Что там?

– Засунь руку. Не укусит. – Катя повиновалась и тоже вздрогнула.

– Вай! Слушай, а как приятно. Я всегда знала, что у единорога самое приятное внутри, недаром же он какает радугой!

– Это потому что он питается бабочками.

– Главное, что не моей рукой… о-о-ой, божечки, что же это?

– Вибрирует?

– Ага.

– Я догадываюсь, что это.

– Пожалуй, я тоже, но приятно же, черт побери!

Рука Кати тоже вернулась наружу с конфетой, но другой. Ее была треугольной, в фольге мятного цвета и с надписью «Adam».

– Смотри-ка, а твое имя не угадали, – Лиза продемонстрировала ей свою конфету.

– Хм, да тут не в имени дело, – Катя повернулась к единорожице и прокричала, – спасибо большое, волшебный единорог, удачной тебе ночи, я в тебя верю!

– А в чем? – за это время Лиза успела развернуть конфету и отправить в рот.

– Э-э-э-э, ну как тебе сказать… ты действительно не знаешь, что такое «лиза» и «адам»?

– Нет.

– Ну вот сегодня узнаешь, – Катя вздохнула и съела свой подарок, – хорошего тебе путешествия.

– А. Кажется догадалась. Там буквы поменяли местами, да?

– Именно. Какая умная девочка!

– Ну, я хоть в пустынях Невады и не бывала, но кое в чем осведомлена. Опять же, ты знаешь, я перевожу фильмы, а там порой очень много слэнга. Это выручает.

– Что ж, вечер совершенно точно не будет томным, пойдем глянем, что там на уровень ниже.

Следующая лестница была еще более закрученной и узкой, а ступени еще более старыми. Чтобы не упасть, надо было внимательно смотреть под ноги. Но усилия вознаграждались сполна. Тут располагался самый большой и самый громкий танцпол, его специально убрали поглубже и подальше, чтобы не особо раздражать соседей, ведь замок находился в обычном провинциальном поселке с обычными провинциальными порядками, то есть после десяти не шуметь и вообще особенно не выделяться. Рядом с танцполом был еще один бар, что понятно: кому захочется бегать за ещём по этой стремной полуразвалившейся лестнице аж на три этажа вверх и затем столько же вниз, опасаясь расплескать живительную влагу? Впрочем, судя по движениям большинства танцующих, алкоголь здесь был не в большом почете. За баром располагалось своеобразное зазеркалье. Узкий коридор, полностью обшитый зеркальной плиткой, местами потрескавшейся от времени, но создававшей эффект расширения реальности и пространства. Девушки аккуратно просочились туда, стараясь не задеть бутыли с напитками. Сперва они попали в то, что можно было легко назвать алтарной комнатой, правда, хоть убей, они не смогли бы угадать, какой конфессии придерживаются поклоняющиеся. Тут было все – от фруктов и цветов до распятых кукол-барби, порнофотографий и бутылочек со смазкой. На алтаре стояла картина, изображающая связанную по правилам шибари азиатку. Ее рот был перетянут особым сплетением жгута, не позволяющим ни закрыть рот, ни разговаривать. Но глядела она настолько властно, что не оставалось ни малейшего сомнения, кто тут на самом деле тварь дрожащая, а кто право имеет. От всего этого становилось немного не по себе, но вместе с тем оно почему-то возбуждало.

– Это работа Марты, – нарушила молчание Катя.

– Да? Откуда ты знаешь?

– Она всегда привозит с собой алтари. И в пустыню тоже. Собирает их из всего подряд, но каждый раз выходит охуенно! Ведьма она, что поделаешь.

– Это заметно.

– Она еще и родом из Карлсруэ – это маленький город на западе Германии. Там в стародавние времена находилось одно из самых значимых для язычников мест. А его район – Книлинген – раньше был отдельным городом, и на его гербе красовалось – как ты думаешь, что?

– Не знаю.

Катя подняла руку, указав пальцем вверх, туда, где расходились аркой красные атласные шторы. В месте их соединения располагалась внушительных размеров пентаграмма из веток, связанных веревкой.

Они двинулись дальше и уже практически вошли в следующую комнату, но тут Лиза внезапно остановилась, не решаясь заглянуть за очередные плотные темные шторы.

– Э-э-э, давай зайдем сюда попозже, думаю, я пока не готова.

– А что там?

Катя бесцеремонно ухватила и откинула часть темного бархата, но тут же бросила ее обратно.

– Ой, пожалуй, да. Позже.

Там, под импровизированным балдахином, на полу, полностью устланном матрасами, в полумраке занимались любовью одновременно человек двадцать. Они будто бы слились в одно многорукое, многоногое существо с множеством выпуклостей и отверстий. От некоторых физических подробностей у Лизы натурально закружилась голова и подступил комок к горлу, хотя смотреть было вовсе не неприятно, скорее, это ощущалось, как подглядывание за чем-то сокровенным или даже сакральным. И, кажется, потихоньку начинала действовать конфета.

События той ночи Лиза при всем желании описать бы не смогла. Не то чтобы не помнила – не была уверена в реальности происходящего. Местами сон, а местами – сказка, которая таки стала былью. Был момент, когда ей показалось, что она видит знакомых, но если она еще могла поверить в присутствие Ви и Джо, то увидеть Томаса было довольно странно. Вряд ли он успел бы приехать сюда быстрее Кати, которая славилась своим умением практически телепортироваться на трассе. Но это еще ладно, может, Томас – бывший гонщик и тачка у него в разы мощнее, но когда она увидела человека, до безумия похожего на ее первую юношескую любовь, ныне, к сожалению, давно умершего, то окончательно списала все на зрительные галлюцинации. В какой-то момент Лиза упустила из вида подругу и, в попытках ее найти, забрела в доселе неизведанную часть замка. Там, в огромном, роскошно обставленном зале восседали, обмахиваясь веерами, люди в костюмах и гриме эпохи Людовика XIV. Одна дама повернулась к ней и, глядя в глаза, произнесла: «Главное – не останавливайся». Лиза так и не смогла понять, ни что та имела в виду, ни кто были эти люди: участники вечеринки или призраки. В конце концов столкнувшись с Катей, она пыталась вновь найти это место, но так и не смогла. Но, пожалуй, самое странное из увиденного за ночь – своеобразный сбой в матрице. Они сидели на пушистом розовом диване и болтали о чем-то, когда Лиза заметила, что картинка жизни, проходящей перед ними, повторяется явно не первый раз. Вот сейчас пройдет дама в голубом полупрозрачном платье, за ней два парня в черном и блестящем. Им навстречу выйдет невысокий полноватый мужчина в оранжевой тунике и боа, а за ним…

– А за ним чувак в соломенной ковбойской шляпе, да, я тоже это вижу, – ошеломленно сказала Катя. И эту реплику Лиза тоже слышала не впервые.

– Что это?..

– Обычный сбой в матрице.

– В смы-ы-ы-ысле-е-е?.. – голос Лизы дрожал неподдельным ужасом.

– Дежа вю. Считается сбоем в матрице. Ну, когда в созданной тобою реальности допускаются повторяющиеся элементы. Или оно на самом деле происходит именно так, просто заметно только в измененном состоянии сознания.

– Но почему ты это тоже видишь? И даже в не особо-то и измененном?

– А вот об этом, Лиза, я думать не хочу. Пойдем лучше выпьем.

Едва они дошли до бара и наполнили бокалы, к ним подбежала Марта и посоветовала скорее выходить на улицу, где с минуты на минуту произойдет ритуальное сожжение деревянного медведя. Они двинулись вслед за остальными во двор. Там уже играла музыка и несколько человек устраивали файер-шоу. Затем грянул фейерверк, и пара в длинных красных плащах поднесла к скульптуре два факела. Из пасти и лап медведя брызнуло яркое пламя, стоящая вокруг толпа засвистела и принялась танцевать, на ходу сбрасывая одежду. Постепенно танцующие вытянулись в цепочку и закружились по двору то ли в шаманском трансовом танце, то ли в ритуальной пляске африканских аборигенов. Лиза безоглядно бросилась в этот ритм и движение, чувствуя одновременно единение и с огнем, и с танцующими, и со всем окружающим миром.

Ее так захватили танец, огонь и музыка, что она не сразу обратила внимание на двух потрясающе красивых парней, танцующих рядом. Один – атлетичный блондин скандинавского типа, с лицом викинга, будто бы топором высеченным из камня, и другой – абсолютная противоположность – смуглый израильтянин или итальянец (кто его разберет в свете костра) с длинными черными кудрями до пояса, невысокий, худощавый и гибкий. Оба были так притягательны, что Лиза от вожделения едва удержалась на ногах. Они танцевали вокруг Лизы, делая вполне недвусмысленные намеки на то, как провести остаток ночи. Ее не пришлось просить дважды. Обняв их обоих и по очереди медленно и с чувством поцеловав, она запустила пальцы в их роскошные шевелюры. Они подхватили ее и, будто два ретивых коня, устремились в сторону замка. По дороге Лиза едва успела шепнуть Кате: скоро не жди. Но подруга лишь безучастно кивнула в ответ. Краем глаза Лиза заметила, что та с какой-то особой нежностью обнимает незнакомого парня, преданно глядя на него снизу вверх.

«Определенно, сегодня никому из нас скучно не будет», – подумала Лиза, еще сильнее прижимаясь к вожделенным мужским телам, позволяя им вести себя куда заблагорассудится и делать с ней все, что будет им угодно.

VIII

Утро выдалось туманным. Окрестности замка погрузились в полупрозрачное воздушное молоко, а в голове после вчерашнего эмоционального пожара осталась легкая дымка и приятная пустота. Девушки встретились за завтраком. И пусть выглядели они вовсе не так роскошно, как прошлым вечером, но глаза сияли удовлетворением, а на губах играла улыбка. На Кате была надета мягкая пижама фисташкового цвета, Лиза же вышла в темно-синем махровом мужском халате на несколько размеров больше, чем требовалось. Завтракали в большом зале, за круглыми столами, еще с вечера накрытыми белыми скатертями, впрочем, уже несколько менее белыми. То тут, то там встречались следы от вина, соуса и каких-то других неопознаваемых жидкостей, но в целом было на удивление чисто. Не ночевавшая в их общей спальне Лиза заметила подругу издалека. Катя неторопливо ковыряла вилкой в тарелке, мечтательно глядя куда-то в сторону и не особенно реагируя на происходящее.

– Медведя вчера благополучно сожгли, а вот твоя голова продолжает полыхать, – пошутила Лиза, глядя на разметавшиеся рыжие вихри Катиных волос.

– Ох. Не то слово, – ей не сразу удалось сфокусироваться и понять, кто это с ней разговаривает.

– Я так понимаю, глупо спрашивать, как ты провела ночь?

– Очень заметно?

– Конечно, хорошо выебанную женщину видно сразу.

– От хорошо выебанной слышу!

– О да, не жалуюсь! Я вчера-таки снова побывала внизу, в том шатре…

– Поди с теми богическими красавцами?

– Ага.

– Молодец. А я просто влюбилась.

– Оу! Надо же, и в кого.

Вместо ответа Катя приобняла за талию подошедшего к ним мужчину, и, хотя от обилия красивых людей в последние дни уже немного рябило в глазах, это был поистине джек-пот. Парень выглядел законнорожденным ребенком сразу всех голливудских звезд, воплощением всех супергероев и лицом всех известных глянцевых обложек. Небрежно распахнутая белая рубашка даже не пыталась скрыть идеальный пресс, слегка потертые голубые джинсы обтягивали божественно-упругую задницу, мощные, но ухоженные руки, огромные серые глаза, русые, местами выгоревшие почти до белизны волосы, высокие скулы, мужественный подбородок – это существо удачно сочетало в себе все, что мы знаем о классической мужской красоте.

– Познакомься, Лиза, это Алекс.

– Привет, Лиза.

– О, ты говоришь по-русски?

– Я русский, просто вырос здесь.

– Скажи, идеален?

– Дорогая, прекращай. Я самый обычный.

– Видишь? Абсолютно идеален!

– Соглашусь. А у тебя случайно нет брата-близнеца?

– Нет, к сожалению.

– Окей, дождусь, когда будет разрешено клонирование.

– Ха-ха. Вы что, договорились меня смущать?

– Он еще и стеснительный, боже! Прости, а кем ты работаешь? Актером, моделью?

– Да нет, я – звукорежиссер.

– То есть ты вот это все просто прячешь за пультом в каморке?

– Я люблю свою работу. Хотя можно и так сказать, конечно.

– Вот это да. Поздравляю, Кать.

– Спасибо. Я уже почти закончила, сейчас Лиза позавтракает, и можем ехать. Я обещала Алексу подбросить его до Берлина. У него, знаешь ли, все-таки есть недостаток: не водит машину. Нет, ты представляешь, как это прекрасно?!

– То есть ты наконец встретила мужчину, который не будет учить тебя водить или выгонять из-за руля?

– Именно!

– Вот это действительно удача!

– Окей, любовь моя, пойду помогу ребятам – и встретимся внизу через час, идет?

– Конечно, любимый, я как раз успею со всеми попрощаться.

Он наклонился, поцеловал Катю и пошел в конец зала, еще пару раз обернувшись, чтобы посмотреть на нее абсолютно влюбленными глазами.

– Я сейчас захлебнусь чем-то розовым и приторно-сладким. Это вот ты сейчас серьезно?

– Ну, ты же видела, как хорош! Это же чума просто! Еще и искренне удивляется, когда говоришь, что красавчик. То есть это тебе не типичный представитель московской тусовки, увидевший в зеркале что-то чуть покрасивее обезьяны и искренне решивший, что теперь он – пуп земли, которого достойны лишь фотомодельные развратные девственницы.

– Короче, я поняла, мы тебя потеряли.

– Угу, с потрохами. Он еще и играет на всем чем угодно, и сам музыку пишет. Ты же знаешь, у меня всегда была слабость к музыкантам. И моложе меня на десять лет. В общем, держите меня семеро.

– Тебе не кажется, что все это слишком хорошо, чтобы быть правдой?

– Еще как кажется. Я, грешным делом, даже подумала, а может, он маньяк? Усыпляет бдительность, а потом опаньки – и по горлышку.

– Бывает.

– Но знаешь, мне тут пришла мысль: и пусть. Зато кайфану перед смертью. Ха-ха-ха, шучу, конечно, но в каждой шутке…

– Все с тобой понятно, наслаждайся. Я так понимаю, Ханс теперь удаляется с дистанции?

– Ох, точно. Совсем забыла.

Катя достала из кармана мобильник, нашла номер, страницу в «Фейсбуке» и, не раздумывая ни секунды, нажала кнопку «блок».

– Нахуй с пляжа, фашист полиаморный!

– Радикально!

– Ну а зачем мне это? Я готова любить только одного человека, ведь я же у себя одна.

– Прям вот так уже все серьезно?

– Да, мы признались друг другу в любви на третий час знакомства. Увиделись у медведя, проговорили полночи, поняли, что больше друг без друга мы быть не хотим и не будем, ну и вот. У него с полгода назад была девушка, акробатка, работала в цирке. Уехала на гастроли в Штаты, а через два месяца написала, что, мол, у нее тут гастрольный роман и она не будет сильно против, если он тоже с кем-нибудь развлечется. И он поступил с ней примерно так же, как я сейчас с Хансом. Говорит, страдал, долгое время боялся сближаться, и тоже очень-очень-очень не понимает полиаморов. В Берлине это сейчас повальное. И тут я. Рассказала ему про Ханса, а он взял меня за руку и такой: «Эта девочка останется со мной и только со мной», черт побери, как же приятно!

– Понимаю. Немного собственничества здорового человека. Мы же не отдаем ключи от квартиры первому встречному бездомному, мол, вот, пойди пока поспи, поешь, помойся, отдохни, я все равно на работу ухожу.

– Вот именно! И машину абы кому не даем, и даже абы кого в нее не сажаем. Все правильно. И да, мы, конечно, не можем распоряжаться телом другого, но своим-то можем. И если мы не хотим участвовать в этом «каршеринге», то всегда есть свобода отвалить. Кстати, ненавижу каршеринг. Предпочитаю свою собственную удобную и любимую карету, где все настроено под меня.

– Повезло мне, что я не абы кто! Сейчас быстренько закину в себя топлива и с удовольствием запрыгну в твою карету.

– Отлично, пойду собираться.

Катя удалилась вальяжной походкой женщины, чье тело наконец почувствовало себя любимым, оставив подругу наедине с ее бутербродами и яичницей. Только сейчас Лиза поняла, что ничего не ела со вчерашнего обеда и что после всего пережитого за последние сутки ей совершенно дико хочется жрать. Она так увлеклась поглощением пищи, что не сразу заметила, как чьи-то тонкие пальцы поглаживают ее шею, а когда заметила, все равно предпочла сперва дожевать и проглотить, а лишь потом обернуться. И удивиться.

– Ви?..

– Она самая. Что ты на меня смотришь, будто призрака увидела? Горящий Медведь – одна из лучших вечеринок года, билеты появляются за несколько месяцев и раскупаются за полминуты, это, скорее, я удивлена. Как ты умудрилась сюда попасть?

– А, ничего особенного, у подруги был лишний билет, ее друг не смог поехать. Ну, назовем это так. Значит, мне не показалось вчера, что я тебя видела? Тебя и Джо?

– Не показалось. Да, Джо еще отсыпается, у него была очень бурная ночка. А меня ты вчера не только видела, но и чувствовала.

– Это когда же?

– Единорожица в подвале, помнишь?

– А-а-а-а, так там внутри действительно была ты?

– Да, это наш с Джо любимый арт-секс-объект. Здесь он, конечно, более арт, чем секс, но вот в его клубе все совсем наоборот. Да и отверстий там гораздо больше.

– Все равно было здорово, кстати, огромное спасибо за конфету. Я такого никогда не пробовала. Было восхитительно. Особенно секс под этим. Абсолютно шикарен.

– Да уж, мы видели. Ты так роскошно отжигала с теми парнями, что мы не стали мешать. Но любовались с полчаса, не менее. Молодец, девочка, ловишь берлинскую волну быстро и правильно.

– Берлинскую волну?

– Ну, свободу мыслей и тела, красоту и легкость самовыражения, умение получать и доставлять удовольствие и не чувствовать вины. Это про наслаждаться моментом и не откладывать ничего на потом, про баланс между жизнью и работой и про любовь и уважение к себе и другим. Рейвы и оргии, ха-ха-ха!

– Да, пожалуй, я неплохо справляюсь с данным видом серфинга.

– Главное – не останавливайся. На днях вытащу тебя еще в одно забавное место.

– Может, тебе все же дать мой номер? Или «Фейсбук»?

– Зачем? Пока вроде и без того отлично встречаемся. А главное – вовремя.

Ви подмигнула и без лишних сантиментов устремилась к выходу, по-кошачьи лавируя между массивными круглыми столами и сидящими за ними персонами. Кто-то завтракал в пижаме или халате, кто-то – в остатках вчерашнего костюма и макияжа. Несмотря на сияющие тут и там вчерашние блестки, было понятно – бал закончился. Но все самое интересное только начиналось, и в этом Лиза была уверена как никогда.

IX

Кот встретил вернувшуюся под вечер временную хозяйку надменным взглядом и недовольным мявом, хотя сухой корм в миске все еще оставался и вода не закончилась. Лишь когда ему наконец удалось угнездиться на ее коленях, он сменил гнев на милость и расслабленно заурчал. Лиза взяла лежащую на комоде книгу и пообещала себе в ближайшие несколько дней вести исключительно отшельнический образ жизни. Рейвы и оргии – это, конечно, хорошо, но тело требовало передышки, чтобы затем снова безмятежно покачиваться на берлинских волнах, не уходя на дно и не давая течь. «Интересно, сможет ли меня найти Ви, если я совсем не буду выходить из дома?» – подумала Лиза, которую уже начинала раздражать непонятная секретность и отказ обменяться контактами. Она посмотрела на портрет, стоящий неподалеку, и ей показалось, что Ви ехидно улыбнулась в ответ на ее мысли: мол, ничего, как-нибудь и с этим справлюсь. Это явно было игрой воображения, а возможно, и вовсе остаточными галлюцинациями после вчерашнего. Но Лиза почувствовала себя неуютно. Будто бы Ви и правда за ней следила и была в курсе каждого ее шага.

«Вот и проверим», – подумала она. Тем не менее специально скрываться от Ви в планы не входило. Её привлекала эта взрывная неформалка, вокруг которой вращалось столько интересного и которая явно олицетворяла собой Берлин, его субкультуры и свободу. Она снова взглянула на картину: нет, все в порядке, ничего не изменилось и не шевельнулось. Просто пора отдохнуть.

Есть особо не хотелось, но было твердое желание пожевать что-нибудь за просмотром сериала, и Лиза направилась к холодильнику. Поставила по дороге чайник, поделилась кусочком сыра с котом. Омерзительно завибрировал лежащий на столе телефон. Мама считала унизительным писать и отвечать на сообщения, ей всегда надо было позвонить, причем в самый неподходящий момент. «Вот уж кто точно следит за мной. И как у нее получается подгадать чтобы вот обязательно ворваться со своим звонком, когда я опаздываю, или на концерте, или в кино, или работаю, или только залезла в горячую ванну, или вовсе за секунду до оргазма. Ворваться и сквозь зубы процедить: и куда ты пропа-а-а-ала, почему-у-у-у-у не звони-и-и-ишь? И ведь бесполезно объяснять, что занята, не можешь говорить. А если начнешь рассказывать, что можно сперва написать и уточнить, удобно ли сейчас, нарвешься на заламывание рук и возгласы типа «ах, ты меня не любишь!»

Лиза несколько секунд смотрела на жужжащий телефон, а затем решительно нажала кнопку тотального выключения. «Не сегодня, и не в мой мозг!» Мысль, что между ними две тысячи километров и мама не сможет внезапно оказаться под дверью, хватаясь за сердце и причитая что-то про отвратительную тварь, грела как никогда и добавляла изрядное количество баллов к идее переезда. Не то чтобы Лиза не любила ее, но постоянный контроль и попытки заставить делать все только так, а не как ей – Лизе – хочется, уже испортили значительную часть жизни. Она не готова была продолжать в том же духе. Разумеется, маме нельзя было рассказывать ничего из того, что происходило в последние дни, а врать, что «да, мама, я покушала, надела шапку, пописала, выйду замуж и на днях рожу тебе внуков», не было ни желания, ни сил. И несмотря на то, что сбрасывание звонка грозило громким скандалом, Лиза четко решила не заводить с ней разговоров в ближайшее время.

– Мяу, – уверенно подтвердил сидящий рядом кот, мол, все правильно, так держать.

– Вот. Даже ты меня понимаешь.

– Мур-мя! – воскликнул кот, что, судя по интонации, в переводе явно означало: «Обижаешь!»

– Вот именно, что полная мурмя! Держи за это еще сыр.

Демиург охотно принял угощение и довольно замурчал, производя хвостом эффект небольшого вертолета. Лиза нежно погладила его по голове, он прикрыл глаза и, кажется, даже немного улыбнулся. Щелкнул закипевший чайник, пахло имбирным печеньем, свежей грушей и выдержанным твердым сыром. Во всем этом было столько уюта и тепла, что Лиза чуть не прослезилась от ощущения дома.

Ей снилась Эя. Героиня написанного ею в юности рассказа – наивного фэнтези с претензией на философию, как понимают ее молодые и дерзкие, желающие разрушить все старое просто потому, что в этом возрасте здорово что-то разрушать.

В мире Эйи женщины, достигнув совершеннолетия, становились чем-то вроде плодовых деревьев и занимались только тем, что возлежали на специально отведенных им в саду местах, исполняя свои детородные функции – производя потомство и еду, и не только для младенцев, но и для взрослых мужчин. Сами же они, как положено деревьям, питались соками земли, постепенно врастая в нее и окончательно теряя способность двигаться. Иные дома окружали целые сады подобных прародительниц, по которым гуляли молоденькие девочки, телепатически общаясь с предками и предвкушая свою предначертанную судьбу. А мужчины доблестно бились с врагами и захватывали новые территории. Так продолжалось до тех пор, пока не появилась принцесса Эя, которая наотрез отказалась становиться растением и кормом. Она сбежала из родительского дома, переоделась мужчиной и возглавила освободительное движение за права женщин. Но только вот беда, освобожденные женщины не знали, куда им теперь идти: воевать они не хотели и не умели, перемещаться не любили, и природа брала свое, заставляя их вожделеть спокойной оседлой жизни. И вот однажды ночью, опоив свою предводительницу отваром из дурманящих трав, все они сбежали обратно к своим семьям, к своим мужчинам и материнским садам. Эя, проснувшись и узнав о предательстве, сначала хотела спрыгнуть с самой высокой скалы, а потом решила смиренно вернуться в родную деревню, повиниться и зажить обычной древесной жизнью, раз все равно других вариантов нет. Но буквально уже на пути назад ей встретилось странное племя полулюдей-полуживотных, кочующих с места на место. Они взяли ее с собой путешествовать. Так она, по сути, стала первым передвигающимся деревом, и никто не знает, чем закончилась эта история. Некоторые говорят, что в конце концов Эя таки пустила корни на краю света, и те, кто добираются туда, могут пообщаться с ней и узнать все тайны мира. Иные утверждают, что она поддалась зову природы и осталась в доме возлюбленного, встреченного в пути. А кто-то и вовсе считает, что ее съели по дороге эти оборотни, когда оголодали вконец. Лиза не знала, чем закончить рассказ, поэтому оставила все так. Помнится, они еще долго спорили с Мишей. Он жаждал кровавого революционного финала, предрекая ее произведению славу вестника феминизма здорового человека. А она, со свойственной ей романтичностью, настаивала на любовном хэппи-энде. Ей казалось, что любая женщина все равно в результате выберет любовь и семью, какой бы феминисткой ни была. В результате решено было потерять главную героиню из вида, предоставив ей самой выбирать свою судьбу. И пусть станет, кем захочет: деревом, матерью, едой или феминисткой.

И вот ей снилась Эя. Она сидела на стуле в гостиной, напротив мольберта, развернувшись спиной к Лизе и тихонько напевая колыбельную песенку. То, что это определенно была Эя, Лиза поняла по волосам: для человека они были странноваты, больше похожи на тоненькие веточки, местами переплетенные между собой, а также по немного угловатой фигуре, торчащим ключицам и острым плечам. Эя обернулась и развеяла последние сомнения: эти огромные желтые глаза, чуть сероватую смуглую кожу, высокие скулы и вытянутый подбородок Лиза часто видела во сне еще тогда, в юности, если не раньше. Эя улыбнулась и приветственно кивнула, а затем снова повернулась к картине. Она держала на руках что-то, или кого-то, и слегка покачивала. Лиза подошла поближе. В небольшом свертке из круглых мягких листьев оказался младенец, тело его напоминало человеческое, только покрытое густой шестью, пасть же была волчья, и он аккуратно, стараясь не причинить Эе вреда, сосал ее грудь. Немного молока стекло мимо младенческих губ и оставило на шерстяной мордочке ярко-голубой след. Завидев Лизу, детеныш протянул к ней свои ручки-лапки и издал звук, одновременно похожий на скрип и на вой. Лиза отпрыгнула, задев и уронив лампу, и в тот же миг проснулась.

Засыпать снова резона не было. Сон был жуткий. Меньше всего хотелось опять увидеть этих странных существ, расположившихся посреди ее временного жилища. Переключиться на что-либо другое она бы не сумела. Оставался один вариант: найти и прочитать свой рассказ. Уезжая, Миша дал наводку, где искать заветную тетрадь, но, как назло, нужный книжный шкаф находился в той же комнате, что и мольберт, перед которым только что сидела гостья из ее сна. Умом Лиза сто раз понимала, что наяву там никого быть не может, но заставить себя пробраться туда было одуреть как страшно.

Лиза осторожно включила прикроватную лампу. Особого света это не дало, но тьма немного рассеялась. Она нащупала тапочки, встала и дотянулась до настенного выключателя. Вспыхнул круглый потолочный светильник, яркий белый свет мигом залил всю спальню, превратив ее из уютного интимного пространства в почти лабораторное помещение. Самое время проводить эксперимент. Через открытую дверь свет выплеснулся в начало длинного коридора. На другом конце тонула во тьме дверь в гостиную – заветная цель ее путешествия. Пройдя несколько шагов, она, как за спасительную соломинку, ухватилась за старомодный рычажок коридорного освещения. Он щелкнул, следом раздался треск перегоревшей лампочки. «Эй, ну, ребят, ну это уж слишком банально, – сказала она вслух, обращаясь к кому-то там наверху. – Что дальше? Холодная рука, опускающаяся на плечо? Зловонное дыхание? Черные тени? Дама в белом? Да идите вы нафиг! Не боюсь я вас!» С этими словами она храбро прыгнула вперед, распахнула дверь гостиной и, не дожидаясь новых наваждений, повернула круглый выключатель с функцией регулировки света на максимум. И вскрикнула. Под ногами валялась разбившаяся настольная лампа.

Которая, конечно же, была абсолютно цела, когда Лиза отправлялась спать. И точно-точно стояла вовсе не на краю стола. И не было ни малейшего сквозняка. И дверь. Дверь была закрыта. И кот, последняя надежда – сраный кот, и тот не мог уронить эту чертову лампу, потому что все время спал с нею в спальне. И спит там до сих пор! Вместо того чтобы отлавливать гадских призраков и не давать снам внезапно оживать.

– А я не нанимался, – со вполне понятной интонацией мяукнул подошедший Демиург, – разоралась-то чего?

– Стой, не хватало, чтобы ты поранился о разбитое стекло.

Мысль о спасении кота от возможных увечий вывела ее из оцепенения и отправила за пылесосом. Услышав ненавистный электрический вой, Демиург недовольно поморщился и, кажется, даже сплюнул, прежде чем удалиться обратно в спальню.

Когда с осколками было покончено, а покореженный абажур осмотрен и почти восстановлен до изначальной формы, Лиза вышла на балкон вознаградить себя сигаретой за успешное окончание внезапного нелегкого дела. За окном уже забрезжил синеватый рассвет, а как известно, никакая нечисть отродясь никуда не суется при свете дня. Эта мысль вместе с каплей никотина подействовали успокаивающе. Буря внутри, клокочущая: «На хрен, на хрен эту книжку, не вороши, не трогай, забудь», сменилась любопытством: «А все же, что я там такого написала, что оно меня до сих пор преследует?»

Уже без дрожи вернулась в гостиную, распахнула книжный шкаф, присела на корточки, чтобы разглядеть нижнюю полку, где хранились тонкие безымянные издания. Нашла тетрадку в темно-синей обложке из кожзама. 96 листов, исписана на две трети. Открыла посередине. Боже, снова то лицо. Нарисованное синей ручкой на листке в клеточку. Огромные глаза, высокие скулы, тонкий длинный подбородок, веточки вместо волос. Сидит вполоборота, разглядывает, пускает по венам лед, а по коже мурашки. Но уже не страшно. Только интересно. Осталось пойти сделать кофе, тарелку бутербродов, забраться с ногами на диван, зарыться в плед и запоем прочитать свое первое и единственное произведение. Надо же, думала, что оно безвозвратно утеряно. Какой молодец Миша, что отобрал и сохранил. Сама бы наверняка сожгла. Любила жечь свои стихи, рукописи, наброски. Не верила, что могут быть хороши. А он верил.

Закрыла тетрадь, прижала к груди, и так жалко стало ту себя, которая так старалась, так хотела изменить мир, так желала творить, а потом взяла и променяла божественную искру на корм по расписанию. Поклялась, что еще раз попробует. Вот прям отсюда, с этого момента больше не станет продавать себя за горстку монет. Не будет делать то, что тошно, чтоб только позволить себе купить более красивый поводок да надеть ошейник поизящнее.

Одинокий луч взошедшего солнца пробился между занавесок и упал на пол, высветлив выпавший из тетради маленький белый кусочек бумаги. Лиза подняла его и увидела надпись синей тушью:

15.11.2018 в 19:00

Friedlander Str. 137

12489 Berlin

Приходи с завязанными глазами.

М.

Х

Это было сегодняшнее число. Так вот ты какой, прыжок веры, – подумала Лиза, – и ведь как точно все рассчитал: несколько дней мне определенно будет не до этого, потом я захочу побыть одна дома, на меня нападет ностальгия, и я найду и открою эту тетрадь.

У нее не было сомнений, что это написал Миша, – ну а кто еще? – и что записка предназначалась для нее. И разумеется, бесполезно пытаться узнать, куда он пытается ее отправить. Иначе бы сразу написал. Она вспомнила, как в юности они устраивали друг другу подобные маленькие квесты: сперва подбрасывали записки, которые в определенное время вели в определенное место. Там находилась следующая подсказка-указание, уводящая куда-то еще. Дальше надо было найти знак или разгадать ребус-ключ. А потом отыскать подходящий замок, открыть и получить, например, свой подарок на день рождения. И это было гораздо интереснее, чем просто получить подарок. Но сейчас почему-то вызвало, скорее, раздражение.

«Твою ж мать, Миша! У меня сегодня совершенно не то настроение, чтобы в твои дурацкие игры играть! Сон этот, чертова лампа, да и вообще я планировала еще неделю никуда не выходить. И уж тем более не ломиться куда-то с завязанными глазами».

Оставив тетрадь на столе, сжала в руках записку и, негодуя, ушла варить кофе. Долго курила, глядя на просыпающийся город. Понимала: сопротивление бесполезно, и, конечно же, она поедет, и глаза, как миленькая, завяжет, и голая по улице, если надо, обязательно пройдет, или что там еще необходимо сделать по его безумному плану. Потому что совершенно невозможно просто так взять и позволить не произойти чему-то интересному. Потому что любое движение всегда полезно. Потому что худшее – дать себе одеревенеть и пустить корни, как это делали женщины в том самом рассказе и как решила не делать Эя.

«Ладно, хотя бы где это? – пробурчала Лиза, пробуждая экран телефона и вводя адрес в поисковую строку. – О, ну конечно, напротив кладбища! Скажи мне, почему я не удивлена, некромант ты херов?…Итак, что мы имеем? Я, взрослая, умная, образованная женщина, должна сегодня вечером, прервав процесс восстановления изможденного оргиями организма, наплевав на логику и здравый смысл, отправиться на окраину города и в темноте, встав напротив кладбища с завязанными глазами, ожидать дальнейших указаний. И ведь что характерно: ни я, ни этот гад ни на секунду не усомнились, что именно так я и сделаю. Браво! Так что какой уж там прыжок веры, просто лотерейный билетик, бесплатный, беспроигрышный, но, сука, жутковатый!»

Да, двадцать лет назад гораздо проще было ввязываться в авантюры. В этом она вполне отдавала себе отчет. Спать совершенно не хотелось, хотя логично было бы по максимуму подготовиться к грядущим приключениям. Тем более – неизвестно, когда и где они закончатся. Вернулась в гостиную за тетрадью, забралась обратно в постель и погрузилась в собственные юношеские фантазии. Кривизна слога резала глаз, но Лиза сразу пообещала себе обойтись без критики. В конце концов, это все же студенческие записульки начинающего, а не высокая литература. И никто их никогда не видел, кроме Миши и ее самой. И не увидит, если она не решит обратное. А она вряд ли решит, слишком уж наивно, слишком возвышенно, идеализировано и буквально. Черное – черным, белое – белым. Такие плохие мужчины-завоеватели и такие несчастные безвольные женщины. Да, радикальным феминисткам действительно понравилось бы. Разобрали бы на цитаты, сделали гимном отречения от природного функционала, не задумываясь, казнили бы всех инакомыслящих, невзирая на истинные желания тех, кого они придумали спасать. И, уж конечно, не учитывая, что у спасенных при том социальном и физическом устройстве совершенно не было иных вариантов. Мужчины не могли рожать детей и самостоятельно добывать еду, женщины не обладали свободой перемещения и от природы не могли быть воинами. Зато создавали сады, дающие возможность выжить их необычной цивилизации, которую, кстати, защищали те самые злодейские мужчины. Конечно, люди не деревья и в нашей расе нет столь существенного гендерного различия, но и это не повод вырубать на корню все, что вполне успешно всходит и цветет. Женщина, решившая посвятить себя семье, не всегда глупая курица. А обилие женщин-завоевательниц – не всегда благо. Давать жизнь и продолжать род – тоже нехилая задача. Просто неплохо иметь выбор. И совершенно не обязательно пускать корни там, где тебе не хочется их пускать. Или тогда.

На этой мысли она снова заснула. И, конечно, ей снова приснилась Эя. Она водила ее по саду своей семьи и знакомила со своим родом.

– Это моя младшая сестра, она родила и осела лишь в прошлом году, поэтому выглядит почти как девушка, присевшая на возвышение. Только приглядевшись, понимаешь, что с этой возвышенности ей уже никогда не встать.

Лиза подошла поближе и увидела, что от ступней и щиколоток Эйиной сестры отходят корневые отростки, довольно тонкие – казалось бы, дерни ногой да и вырви, но по ним, как по венам, поднимаются снизу еле заметные голубые потоки. В этот момент к ней подбежал и вскарабкался на колени почти совсем человеческий малыш. От здешних его отличала только некоторая угловатость и чрезмерная для этого возраста подвижность. Он ловко добрался до ее груди и припал губами к соску. А она обняла его и улыбнулась той самой благостной улыбкой Мадонны, что увековечена на множестве изображений. Она совершенно не выглядела несчастной, и, казалось, обездвиженность ее ни капли не заботит. Через пару минут малыш сполз и потопал по своим делам, а она подняла голову и с наслаждением подставила лицо лучам солнца.

– А это старшая, ее ребенку сейчас семь, он ест уже гораздо больше, и ей приходится получать огромное количество соков из земли.

Эя указала на существо, похожее на раскидистую иву, ствол которой напоминал красивую пышную фигуру молодой женщины. По фактуре он был чем-то средним между гладким деревом и слегка морщинистой кожей. Лицо было почти не тронуто одеревенением, но никаких эмоций оно уже не выражало, застыв в состоянии, со стороны похожем на сильное наркотическое опьянение. Улыбка казалась неестественно блаженной, глаза прикрыты, рот приоткрыт, подбородок чуть вздернут в порыве немого экстаза, а из тонких веточек-волос вырываются и густо свешиваются вниз молодые зеленые побеги. От нее исходило абсолютное спокойствие и безмятежность, но Лизе стало немного не по себе.

– Я никак не могу понять, ей хорошо или плохо?

– О-о-о, ей очень хорошо! Те питательные соки, которые она получает из земли, содержат что-то вроде вашего окситоцина. С самого начала беременности все наши женщины пребывают в постоянном счастье. И, конечно, стремятся как можно раньше достичь этого состояния. Лет в 13—15, если переводить на ваше летоисчисление.

– Но неужели они не хотят сперва… ну не знаю, пожить для себя, посмотреть мир?

– В нашем мире это не так-то просто. Женщины нашей расы – очень лакомый кусочек для множества врагов. Всем выгодно иметь у себя сад, дающий постоянное пропитание. Для многих других народов наш сок – что-то вроде полезного деликатеса. Особенно ценны именно молодые девочки, те, которые еще не укоренились, а значит, пока их можно увезти и высадить куда угодно. На них ведется настоящая охота, и им строго-настрого запрещено куда-то выходить в одиночку, а мужчин, способных обеспечить им сопровождение и защиту, у нас не так уж и много. Большинство гибнет в сражениях. Только очень знатные особы могут без опаски покидать город, окружая себя целой армией. Но и те делают это нечасто, ненадолго и только в случае крайней необходимости.

Они углубились в дальнюю часть сада, где росли массивные деревья. На вид им было не менее трех сотен лет, и, чтобы обхватить их, потребовалось бы сразу несколько людей. Стволы сочетали в себе узловатость старых олив, массивность баобабов и мощь секвой. Они уже совсем не походили на людей. Лишь долго приглядываясь, можно было представить у них голову, рот или грудь. Лиза вспомнила, как в детстве разглядывала вековые дубы в Коломенском. Ей казалось, что ночью они оживают, как в мультиках, и разговаривают между собой. Теперь она понимала, что для общения им совсем не требовалось движение. Они прекрасно понимали друг друга, обмениваясь через коллективную нервную систему своими собственными мультиками.

– А вторая причина – они. С самого детства практически единственное развлечение девочек – прогулки по саду и общение со старейшинами рода. Они приходят сюда, затихают и вслушиваются, а прародительницы передают им свой опыт и мудрость, делятся тайнами обустройства земли и управления стихиями. Никто не смеет спорить с ними. Все девочки с детства мечтают однажды стать такими же.

– Все, но не ты?

Эя опустила голову, и на миг показалось, что она о чем-то очень горько сожалеет.

– Мне бы хотелось сказать, что все получилось случайно, но в нашем языке нет такого слова. У нашей расы считается, что только ты отвечаешь за свои поступки и решения. У нас нет понятия предопределения или судьбы. Поэтому просто скажу, что однажды я ослушалась и нарушила закон. В тот вечер я гуляла возле городской стены, заметила приоткрытые ворота и выбралась наружу. Сперва хотела всего лишь взглянуть на запретную сторону и бегом обратно, но любопытство и ощущение вседозволенности опьянили меня. Был небывало красивый оранжевый закат, и заходящее солнце так мягко заливало светом окрестные горы и степи до самого горизонта. А из-за ближайшего холма доносились странные, завораживающие звуки. Они манили, и больше всего на свете я желала заглянуть туда. Не отдавая себе отчета, какую ошибку совершаю, я побежала к ним. То, что я увидела, было ужасающе и прекрасно одновременно. Это была группа тех, кого мы презрительно называем кочевниками. Странные существа неизвестного происхождения. Они постоянно перемещаются с места на место и питаются не соком земли, а другими растениями и животными, отчего сами со временем становятся похожими на зверей. У них косматые гривы на голове и лице, и даже появляются клочки шерсти на теле. А их женщины не умеют пускать корни и вынуждены всю жизнь суетиться и кружить, чтобы заглушить в себе боль от невозможности покоя. Так нам с детства рассказывали старейшины.

Эя снова замолчала и устремила взгляд куда-то вдаль. Ее челюсти были сжаты и подрагивали, будто она пыталась скрыть глубокую обиду, глаза подернулись пеленой слез, или что у них там вырабатывается вместо.

– Но это была неправда? – осторожно спросила Лиза.

Эя кивнула, украдкой вытерла глаза рукой и только потом снова повернулась к собеседнице.

– Абсолютно. Но в тот момент я была поражена. Женщина-кочевница действительно кружила. Она совершала странные движения всем телом вокруг своей оси, то и дело выбрасывая в стороны то руку, то ногу, будто бы ее поймало в ловушку урагана – очень опасное явление для нашей сестры. Ураганы могут сломать наши руки-ветки, а порой и вовсе с корнем вырвать из земли. Считается, что это страшное проклятие, которое природа посылает нам за грехи. Например, за грех непослушания, который в тот момент как раз совершала я. Мне сделалось очень жутко. Ведь я могу стать причиной очередного несчастья. Но любопытство было сильнее. Я сделала еще несколько шагов в их сторону и увидела в руках у мужчины-кочевника странную штуку, из которой он извлекал этот звук, и – о боги! – представляешь, из чего она была сделана?

– Из дерева?

– Не просто из дерева! Из части тела одной из нас! Я не удержалась и вскрикнула. Мужчина-кочевник перестал издавать звук, женщина перестала кружить. Они заметили меня. Дальше все как в тумане. От ужаса меня парализовало, будто бы я уже лет пять как пустила корни. Я не могла ни вскрикнуть, ни пошевелиться, а они подошли совсем близко, стали меня ощупывать и осматривать. Их было человек восемь или десять. И хотя они не причиняли мне вреда, было очень жутко.

– Могу себе представить.

– У вас тоже есть кочевники?

– Нет, но бывает, что наши молодые девушки тоже попадают в неприятные ситуации. И редко выпутываются без последствий.

Эя помотала головой, а затем подошла и нежно погладила ствол огромного дерева.

– Со мной ничего не случилось, а вот с ними… – по ее щеке скатилась крупная голубоватая слеза, – и в этом моя вина. В тот вечер кочевники подвели меня к своему огню. Нет, он был сложен из кусочков обычных пустынных деревьев и пучков горных трав. Даже самый ужасный разбойник не решился бы сжигать тела наших женщин в непосредственной близости от города. А потом их женщина взяла меня за руку, повела в центр их круга и стала кружить. Снова раздался тот звук (они сказали, что это называется музыка). Он ласкал слух, и я тоже начала потихоньку кружить вместе с женщиной. Это они называли танцем. Это было приятно. Похоже на рассказы старших о времени, когда беременеешь, оседаешь и соки земли наполняют тело. Только в тот момент действовали явно не соки земли. Скорее, воздуха, или огня, или не знаю, чего-то еще. Так прошло, казалось, много часов, и потом, совсем выбившись из сил, я присела возле мужчины, издающего музыку. Он отложил инструмент и аккуратно приобнял меня, поглаживая и изучая мои выпуклости и впадины, осторожно трогая мои суставы. Почему-то я знала – он не причинит мне вреда. Он рассказал, что сделал инструмент из найденной веткоруки, когда-то давно оторванной и унесенной ураганом. Хотя я не спрашивала, боялась спросить. Еще он сказал, что кочевники никогда не нападут на нас и не причинят зла. Что они уважают нашу расу. Да и ни к чему им добыча, которую все равно не увезти. Он рассказывал, как охотятся на диких зверей, как собирают плоды пустынных деревьев. Как их женщины, когда беременеют, не оседают, а так и ходят везде с набухшим животом, а потом таскают с собой на руках ребенка до тех пор, пока он не научится ходить сам. Я заметила, что, наверное, это очень неудобно, и подошедшая в этот момент женщина согласилась, мол, да, не очень, зато мы до конца жизни сохраняем возможность кружить и перемещаться с места на место. Удивительно, правда? А потом, – тут Эя опустила голову и закрыла лицо руками, – потом я навела беду.

Было видно, с каким трудом дается Эе исповедь. Лиза не торопила. И, одновременно, понимала, насколько важно дослушать до конца. Будто бы от этого зависела ее собственная жизнь. Наконец Эя перестала плакать, вытерла тонким запястьем слезы цвета лунного камня и подняла глаза. Теперь они искрились розовато-пурпурным цветом. Лиза поймала себя на мысли, что отчасти понимает тех, кто ловил и мучал девушек этого племени, – в своем страдании они были ослепительно прекрасны.

– Мы разговаривали об особенностях наших рас. Я совсем осмелела и, кажется, наговорила много такого, о чем никому не стоит знать. Например, как действуют соки земли и как приятно, когда они проходят сквозь нас. В этот момент мужчина сделал очень странную вещь – он дотронулся губами сначала до моего виска, потом пониже, а потом припал к моим губам, обнимая меня, с каждым мгновением крепче, но очень осторожно. И тут я почувствовала то, о чем рассказывали мне старшие сестры: то самое наивысшее наслаждение, когда твой мужчина, отец твоих детей, подходит к тебе пить твой сок, и ты фактически теряешь сознание, настолько это прекрасно – растворяться в том, кому доверилась. Только все всегда твердили, что для этого непременно надо сначала осесть… А тут… я же чувствовала, что с моими ногами ничего не произошло. И тогда я испугалась. Помню, вырвалась из его объятий и побежала домой – быстро, как только могла. Меня никто не хватился. Я сумела незамеченной пробраться в свою часть жилища и сделать вид, что провела там всю ночь. А наутро случилась страшная гроза. Ураганом вырвало с корнем несколько прародительниц, многие лишились рук и кусков тел, а часть сада сгорела из-за молний. Я понимала, все это – моя вина, и уже готова была пойти с повинной, но тут прошел слух, что за городской стеной мужчины поймали стаю кочевников. Всю ответственность за ураган возложили на них.

– Стоп. Как кочевники могли быть причастны к урагану?

– Считается, что они охотятся на наших женщин и разжигают костры, которые приводят к повреждению земли. А земля борется с этой несправедливостью как может – грозами и ураганами.

– А-а-а, окей.

– В тот момент я даже обрадовалась. Никто не заподозрил меня в грехе. Но ни в чем не повинные существа… Они так хорошо со мной обошлись… Наши мужчины казнили их.

– Казнили?

– Да, у нас хоронят врагов заживо, ты не знала? Но не до конца; закапывают, чтобы на поверхности оставалась одна голова. Если в твоих жилах течет кровь дриад, ты сможешь пустить корни и выжить, а если нет…

– Кошмар! Но справедливо.

– Пожалуй. Но я не могла простить себе, что по моей вине умрут невиновные. Ведь они были ни при чем, а моих сестер уже не вернуть. На следующую ночь, вопреки здравому смыслу, я выбралась за стену и помогла им освободиться. После я собиралась уйти куда глаза глядят и никогда не возвращаться, чтобы не навлечь еще большую беду. Как ты понимаешь, это было равноценно самоубийству: наши женщины абсолютно несамостоятельны и совершенно не способны защищаться, но мне было все равно…

В этот момент что-то большое и темное рухнуло на Лизу сверху, закрыв ей видимость и затруднив дыхание. В ужасе она проснулась и обнаружила у себя на груди пятнадцать килограммов черного кота.

– Блин, Дёма! – она попыталась выбраться, и он нехотя, махнув пару раз ей по лицу черным хвостом, сполз на сторону. – Сволочь! Такой сон испортил!

Она попыталась снова заснуть и досмотреть сон, всеми силами воскрешая в воображении увиденную картину: Эя, сад, яркий, неестественно оранжевый закат, мощная живая зеленая крона, шелестящая над головой, сладкий аромат неведомых цветов, – но все было впустую. Лиза посмотрела на часы – ох ты ж, уже полшестого! Самое время вскакивать и в темпе собираться.

– Так вот ты это зачем! – она потрепала кота за ухом. – Спасибо, без тебя бы опоздала.

На такси до указанного адреса было не менее получаса. На метро к далекому кладбищу, да еще и с завязанными глазами, она бы не решилась. Как-то по-особенному наряжаться не хотелось, да и дресс-код был неочевиден. Решено: экипироваться максимально удобно, на случай повышенной активности, и минимально заметно, если придется прятаться где-нибудь меж надгробий. Ни о каком макияже не могло быть и речи, но в удовольствии снова принять обжигающе-горячий душ и тщательно вымыть голову (будто это могло ее прояснить) она отказывать себе не собиралась.

Управившись за сорок минут с основными приготовлениями, Лиза посвятила последние десять ментальным настройкам, а именно: сделала кофе и спокойно выпила его на балконе, сопроводив порцией табачного дыма, который в тот момент исполнял роль чего-то несомненно большего, чем очередная выкуренная сигарета. Он обволакивал, успокаивал, настраивал на грядущее приключение. Он будто обещал, несмотря ни на что, оставаться рядом, как незримая нить, которая обязательно поможет найти дорогу обратно, к себе, в свой дом. Он был как последняя точка опоры. И если что-то пойдет не так, с этим дымом, с его тенью, с воспоминанием о нем она сможет вернуться и начать заново ровно с этого момента и с этой сигареты.

Она вышла из такси с завязанными глазами. Черный шелковый платок плотно закрывал почти половину лица и крепко держался на затылке, стянутый двойным узлом. Едва не споткнувшись, она вслепую шагнула на тротуар и схватилась за ближайшее дерево, намереваясь не отпускать его, что бы ни случилось. Поймала себя на мысли, насколько глупо это выглядит со стороны. Что, собственно, она может делать дальше, кроме как стоять в темноте и держаться за дерево? На улице было довольно прохладно, в лицо дул ветер, принося запахи леса и влажной земли. «Видимо, как раз в той стороне кладбище, – подумала она, – надеюсь, меня хотя бы не закопают заживо, как провинившуюся кочевницу. Ох, Миша-Миша, вот только вернись, я тебе обраточку-то устрою!» Мысли о том, какой страшный квест она создаст в отместку, немного отвлекли ее. Неожиданно возле нее возникла чья-то фигура и осторожно притронулась к ее по плечу.

Лиза вздрогнула, но не издала не звука. Некто, видимо, убедившись, что она – та самая барышня, прибывшая по адресу, аккуратно взял ее за руку и медленно повел вперед. Ладонь была теплой, широкой и определенно мужской. От спутника едва уловимо пахло чем-то напоминающим сандал, пряно и горько-сладко одновременно, а ее запястья то и дело касалась мягкая, но плотная шерсть его пальто. Больше она ничего о нем не знала и понимала, что задавать вопросы бесполезно.

Через несколько минут они остановились, и послышался звук открываемой железной калитки, а еще через пару десятков шагов незнакомец впустил Лизу в дом и помог ей снять верхнюю одежду. Внутри было тепло, даже, скорее, жарко. По характерному запаху и легкому потрескиванию она поняла, что горел большой настоящий камин. Ей представился уютный, средних размеров зал. Судя по немногочисленным звукам, там было около десяти человек, которые, по-видимому, рассаживались на полу – на чем-то типа больших мягких подушек. Она поймала себя на мысли, что это действительно весьма интересный опыт: пытаться догадаться вслепую, что происходит вокруг. Оказалось, оставшихся органов чувств с лихвой хватает, чтобы оценить обстановку и уровень условной опасности. Здесь же явно витало спокойствие, возведенное в абсолют. И Лиза, все это время предполагавшая слепую прогулку по ночному кладбищу или очередную оргию, окончательно расслабилась и доверилась происходящему. Заботливые женские руки с длинными тонкими пальцами мягко обхватили ее запястья и провели на несколько шагов вперед, затем, нежно нажав на плечи, усадили на огромную бархатистую подушку. Лиза опустилась на колени и буквально нырнула в податливое пространство. Зашуршали наполнявшие лежанку шарики, принимая максимально удобную форму. Горящие сандаловые благовония и щепки «святого дерева» пало санто источали сладкий и тягучий аромат. Заиграла музыка: что-то этническое, смесь Индии, Африки и Востока. «Ну вот, а ты боялась, – сказала себе Лиза, – это же просто концерт, просто твой друг решил сделать тебе сюрприз». Она слышала про подобные мероприятия, как-то раз еще в Москве ей попалась реклама концертов в темноте, но одной не хотелось, компания не собиралась, а бывший бойфренд ничем подобным не интересовался. Сейчас она поняла, что на такие штуки лучше ходить именно одной. «Молодец Миша, клянусь, я больше не обижаюсь на повышенную секретность и на то, что я запросто могла найти эту записку только завтра». Уютное ароматное тепло и релаксирующая музыка подействовали на Лизу настолько умиротворяюще, что, когда чьи-то новые руки вложили в ее ладони керамическую пиалу с горячим напитком, она ни капли не усомнилась, что это всего лишь чай. Но, осторожно отпив, невольно поморщилась. Напиток был густым, маслянистым и по вкусу напоминал нечто среднее между несладким какао и масалой. Это было странно и совсем не то, что она предпочитала. Едва попробовав, она не спешила допивать, но чья-то ладонь настоятельно дала ей понять, что стоит продолжить. Это смутило. Она вспомнила давнее, еще школьных времен, предупреждение: не употреблять ничего из рук незнакомцев во избежание неприятностей. Хотя в данной ситуации ее сомнения выглядели довольно комично: приехать черт-те куда, войти в незнакомый дом с завязанными глазами и испугаться какого-то напитка. Тем не менее, сделав ради приличия еще один маленький глоток, она остановилась.

Кто-то, возможно, тот же мужчина, что привел ее сюда, сел на подушку сзади нее и опустил руки ей на плечи, нежно, по-отечески поглаживая, будто успокаивая и располагая к доверию. Поначалу это возымело совершенно обратный эффект. Лизе захотелось вскочить, сорвать повязку и убежать куда глаза глядят: домой, а лучше – вообще совсем домой, в свой город, в свою квартиру, в свою кровать, где нет никаких странных людей, огромных котов, пугающих снов и всех этих секретных ритуалов и оргий. Но тут заиграла настолько чудесная музыка, что Лиза поняла: добровольно уйти и прервать это наслаждение она не сможет. Эх, была не была! Она зажмурилась и одним большим глотком выпила горько-пряный эликсир. Еле удержалась, чтобы не закашляться, уселась поудобнее и приготовилась вкушать эти невероятные звуки.

Поначалу она пыталась угадать инструмент, но быстро бросила. Он не был похож ни на что. Так что она просто окончательно расслабилась, обмякла и, как в искрящуюся реку, вошла в этот сияющий сине-зеленый, золотой, пурпурный, оранжевый и снова сине-зеленый поток. Ее закрутило вихрем, рассыпало в воздухе, расщепило на молекулы и разбросало по Вселенной. В то же время все существующие Вселенные существовали для нее и из-за нее. Она могла создавать и разрушать их силой мысли. Раскручиваться до бесконечности – и сжиматься до атома. Быть пылинкой на плече у прохожего – и видеть всех прохожих, всю улицу, другие улицы, города, страны, всю планету, все планеты, всю галактику, которая, в свою очередь, снова умещалась в пылинку на плече очередного прохожего. Она поймала себя на мысли, что теперь уже никогда не вернется домой, так как попросту не сможет найти ни свой дом, ни вообще понять, кто должен туда вернуться. Но первоначальная паника быстро сменилась радостью от безграничности выбора. Теперь она вправе решать, где именно ее дом и кем она захочет быть.

Внезапно чьи-то руки нежно подхватили ее, подняли и закружили в танце. Она не ощущала пола под ногами, зато чувствовала потоки воздуха и пронизывающую ее энергию, которая светящимися нитями прошивала все вокруг, образовывая связи между всеми без исключения элементами пространства. Она кружилась и видела, как от нее разлетаются маленькие звездочки, а со стороны, откуда доносилась музыка, исходило непрерывное, пульсирующее звездное поле, всё заполняющее собой. Кажется, Лиза начинала понимать, зачем нужна была повязка на глазах. Без нее не удалось бы увидеть все это многообразие незримых сущностей и субстанций. Кто-то снова взял ее за руку и увлек за собой. Она пригляделась – это была Эя.

– Привет, – блеснула она своими огромными, на этот раз бирюзовыми глазами, – скажи, потрясная вечеринка?

– Ага, – Лиза так опешила от диссонанса фэнтезийного образа и молодежного сленга, что даже забыла удивиться самому факту встречи.

– Расслабься, кружи, здесь все можно! Здесь можно быть всем, чем захочешь! Ха-ха-ха-ха-ха!

Звонкий смех поднял новый вихрь светящихся искр. Эя явно хотела быть просто подростком, просто танцующей девчонкой, легкой и тонкой, подвижной и вздрыжной, а вовсе не принцессой из рода дриад, которой суждено однажды пустить корни и навеки приковать себя к родовому саду. Лиза кружилась в танце вместе с Эей, в то же время, как бы со стороны наблюдала, как та, переодевшись мужчиной, возвращается в свой город. Как под видом жениха приходит в родной дом, как уговаривает сестер бежать вместе с нею, как они решаются и под покровом ночи покидают сад. Как скрываются в горах, как плачут и боятся. Как она успокаивает их, как пытается рассказать, что жизнь прекрасна и мир разнообразен. И как однажды утром она понимает, что все ушли, бросили ее, оставив послание, дышащее непониманием и презрением. Они попросили никогда не приближаться к их семье, городу и роду. И Лиза почувствовала, как больно это было, как Эя рыдала, не столько от предательства и изгнания, сколько от понимания, что все усилия напрасны, что ничего не изменить, что они сами добровольно выбирают быть кормом, и нет у них никаких иных желаний и стремлений. Она ощущала, каково это – быть изгоем, слишком странной, не вписывающейся в устоявшийся порядок, не желающей исполнять предначертанное, то, ради чего была создана. Каково это – не получать удовольствие от того, к чему все стремятся, желать запретного, грезить о несбыточном. И тут новая волна музыки подхватила Лизу и понесла выше, туда, где нет никаких устоев и никаких «ты должна», где нет форм, только чистая энергия, даже не задумывающаяся, что ей придется кем-то стать. Туда, где еще только помышляют о создании богов. И где еще не произнесено то, самое первое, Слово.

Когда она проснулась, вокруг было подозрительно тихо. Провела рукой по кровати и наткнулась на знакомое недовольное «мя-я-яу». Скинула уже явно не нужный черный платок. Так и есть, та самая спальня, тот самый кот, та самая я, ну, или почти. Почти раздетая. Но абсолютно целая. Пошарила по тумбочке, взяла телефон, нашла в мессенджере Мишу. Зеленый кружочек, слава богу, онлайн.

– Миша, твою ж мать!

– Что случилось?

– Что это вчера было? Чем они меня таким напоили?

– А что было вчера? Кто они?

– Ой, вот только не начинай! Я нашла твою записку с адресом, поехала туда с завязанными глазами, выпила там что-то…

– Подожди, какую записку?

– В тетрадке, с моим рассказом.

– Хм, могу тебе поклясться здоровьем моего любимого кота, никакой записки я тебе нигде не оставлял.

Лиза вскочила, добежала до коридора, вытащила из кармана пальто клочок тетрадного листа, сфотографировала и отправила.

– А это что?

– Определенно записка, но она не моя, клянусь…

– …здоровьем кота, я уже поняла, это действительно серьезная клятва, но кто тогда? Здесь же никого… подожди…

Она перевернула записку и увидела там несколько цифр, начинающихся с нуля. Очень похоже на местный номер телефона, которого, она готова была поклясться здоровьем кого угодно, вчера там записано не было.

– Ладно, допустим, я тебе верю.

– А что случилось-то?

– Да так, ничего особенного, потом объясню.

Когда она набирала номер, ее уже терзала смутная догадка. На том конце ответили сразу.

– Вставай, красавица, нас ждут великие дела!

Конечно же, это была Ви.

XI

Она пообещала зайти в шесть, и вот тогда непременно ответить на все вопросы. Было очевидно, что вчерашняя мистерия – ее рук дело. Именно она вложила записку с адресом в рукопись в тот день, когда зашла взглянуть на картину. Но откуда она узнала про тетрадь? И почему была так уверена, что Лиза найдет ее вовремя? Впрочем, Ви уже зарекомендовала себя как весьма странное, если не сказать мистическое, существо. Так что мало ли какими талантами она обладает. Может быть, ясновидение для нее – такое же простое дело, как приготовление бутерброда на завтрак. Кстати, о бутерброде. Внезапно Лиза обнаружила, что прямо таки чудовищно голодна. Отсутствие сил и желания что-либо готовить подтолкнуло к решению посетить Томаса и съесть… нет, сожрать добрую половину его меню.

Всадником на вороном коне Лиза ворвалась в едва открывшееся кафе и с порога протрубила «То-о-о-омас! Еды мне, еды! Сро-о-очно!», а затем, плюхнувшись на высокий стул за барной стойкой, уже чуть потише взмолилась:

– Хотя бы кофе налей мне с молочком, но побыстрее, пожа-а-алуйста.

– Что стряслось, бедное дитя?

Томас бросил медитативный процесс полировки бокалов и поспешил озадачить кофе-машину приготовлением латте.

– Все в порядке, просто очень голодная. Ничего не ела уже больше суток.

– Ого, зачем же ты так с собою?

– Да это вовсе не я. Так получилось. Оказалась вчера на довольно странной вечеринке.

– Хм, странная вечеринка? В Берлине? Удивительно! Ха-ха!

– Не, ну понимаю, что у вас все в порядке вещей, но для меня пока странно.

– И что же там было странного?

– Напиток. Я после него разлетелась на атомы и боялась не собраться обратно в ту самую Лизу, которой была. До сих пор не уверена, что получилось. По крайней мере, пока я не съем твой фирменный сэндвич, опасаюсь устраивать проверочный тест. Собрание с завязанными глазами возле кладбища тоже, так сказать, добавило…

В этот момент Томас вздрогнул, но постарался не подать вида. А затем повернулся и с какой-то неестественной улыбкой и деланной отцовской интонацией пожурил

– Ну что же ты! Большая, вроде, девочка! Как так можно, с завязанными глазами, ночью, к черту на рога, насильно пить черт-те что черт-те с кем?!

– Я не говорила, что насильно.

– Я догадался.

– Ты знал. Ты там был?

Томас неопределенно пожал плечами.

– Кто знает? Где я только не бывал. Ваш кофе, мэм.

Он поставил перед ней большую чашку латте, тарелку с печеньками и несколько миниатюрных баночек джема.

– Не бойся, здесь нет ничего, кроме кофе, молока и быстрых углеводов.

– Мне кажется, что теперь я боюсь только, что, по ходу, уже ничего не боюсь.

После пары чашек кофе (во вторую для пущего эффекта был добавлен добрый глоток односолодового) и пары шкворчащих, запеченных с сыром сэндвичей Лиза заметно пошла на поправку. Щеки порозовели, а желудок перестал ощущаться как черная дыра, пожирающая саму себя. Жизнь определенно налаживалась, и она уже начинала потихоньку подшучивать и над Томасом, и над своей вчерашней ситуацией, и над стилем жизни в Берлине в общем и в частности.

– Ой, да брось ты меня поучать, будто сам раньше не ввязывался в сомнительные истории и не посещал полулегальные мероприятия!

– А с чего ты решила, что я перестал их посещать? Мне всего пятьдесят пять, для Берлина самый возраст. Уже можно совсем все, ни за что не стыдно и, самое главное, наконец-то есть на это деньги! И мне уже нечего терять. Не то что тебе, девочка!

– То есть, по твоему, я слишком молода?

– А сколько тебе?

– Тридцать семь.

– Конечно! В Европе в этом возрасте только-только задумываются о семье, замужестве и детях. Задумываются, а потом такие – да ну, нет! Я еще слишком молода, поживу-ка я еще, пожалуй, для себя!

– А как же «поскорее родить», «тикающие часики» и вот это все, чем пугают врачи и рано рожавшие?

– Ну, возможно, когда женщины делали это в поле и шансы выжить в процессе были невелики, имело смысл затевать все как можно раньше, пока тело максимально здорово. Но теперь, под присмотром всевозможных врачей, спокойно рожают и в сорок, и в пятьдесят, и я бы не сказал, что получается как-то хуже. К тому же, если сравнивать физическое и психическое состояние и развитие матери, я бы не был так уверен, что первое принципиально важнее второго. Все же, когда нового человека создает уже полноценный взрослый, это куда лучше для ребенка. У меня есть сестра, младше на двадцать лет, и вот, глядя на нее, я понимаю, что большинство проблем, которые были у меня в детстве и юности, ее просто-напросто не коснулись. А все потому, что мать не отыгрывала на ней свои комплексы, не переносила обиды и не закрывала ею свои гештальты. Да и со здоровьем у нее все в порядке. С детства росла в комфорте и достатке, и к тому же в полной семье. А я уж как получился, так получился.

– Хорошо же получился!

– Не жалуюсь. Но кто знает, будь я более любим и желанен, может, получился бы еще лучше.

– Куда уж лучше, ты и так бог!

– А ты думаешь, так просто быть богом? Все от тебя чего-то хотят, а сами при этом пальцем о палец не ударят. И все я им плохой, и все чего-то не додаю, а что додаю – не то, не тогда и не с тем. Сами не знают, чего им надо, а я виноват!

Он повернулся к Лизе спиной, и ей показалось, что он сделал это специально, чтобы она не видела его то ли разъяренное, то ли плачущее лицо. Включил радио, и оттуда моментально раздалась песня Depeche Mode:

You’ll stumble in my footsteps

Keep the same appointments I kept

If you try walking in my shoes

If you try walking in my shoes

В этот момент двери кафе распахнулись, и с улицы вихрем ворвался мужчина в распахнутой рыжей кожаной куртке, с развевающимися черными как смоль кудрями и, ослепляя всех присутствующих белозубой улыбкой, нараспев по-испански воскликнул:

– ¡Hola, amigo! ¿Qué tal? ¿Estás bien? ¡Señorita! ¡Dios mio, que bonita! Uno cafe cortado, por favor.[7]

– О-о-о, Леандро, дорогой! Рад тебя видеть, как ты?

Голос Томаса заметно потеплел. Они обменялись парой слов, пока кофе-машина готовила порцию напитка. Лиза же сидела, как парализованная, и не могла отвести глаз от нового посетителя. Он не отличался ни красотой, ни обаянием, но была в нем какая-то животная притягательность. А еще после комплимента он ни разу не взглянул на Лизу, и хотя стоял совсем рядом, порою задевая ее полой распахнутой куртки, не обращал никакого внимания. Совсем. Это было довольно странно и немного задевало. За последние дни она привыкла поражать берлинцев своей тонкой славянской красотой. Получив кофе, он, вместо прощания, бросил в ее сторону небрежный взгляд и полуулыбку и, рассыпая испанские восклицания в адрес Томаса, поспешно удалился, оставив Лизу сидеть на развернутом к выходу барном стуле с нелепо распахнутым ртом.

– Сейчас к тебе в рот залетит птичка.

Лиза закрыла рот, но округлившиеся глаза так просто было не спрятать.

– Что это сейчас было?

– Хе-хе, понравился?

– Нет… но… просто…

– Да ладно, не оправдывайся, Лео действует на вашу сестру абсолютно магически, я знаю. Да и не только на сестру, братьям тоже порою достается.

– Лео?

– Да, Леандро Гонсалез, то ли мексиканец, то ли колумбиец, работает диджеем, завсегдатай «Инсомнии», знаешь такой?

– Что «такой»?

– Клуб такой, да приди уже в себя, девочка, вот же ж, мачо живого увидела, так и уплыла вся с концами.

– А?

– Ага!

– Где, говоришь, он работает?

– Ой, ну все-е-е-е, начинается! Сегодня не знаю, а вот по субботам обычно играет в «Инсомнии» в районе полуночи.

– Это клуб такой?

– Так, понятно.

Томас взял со стойки стакан и щедро плеснул туда виски.

– Вот, глотни за счет заведения, в конце концов, именно в его стенах твоя лодка здравого смысла дала трещину!

Лиза залпом заглотила треть стакана и даже не поморщилась.

– Еще. Пожалуйста.

– Да на здоровье!

– Просто виски очень хороший, люблю такой, с привкусом земли.

– Заземлиться тебе и впрямь не помешает. А пока приземляешься, попробуй меня услышать: за этим челом так себе слава ходит, действует на девок как наркотик. Они потом немного того, с ума сходят. Одна и впрямь сейчас в психушке – и ей везде маньяки мерещатся. Две другие сбежали из Берлина и теперь неизвестно где. А те, кто не очень плотно на эту иглу подсел, просто нынче закрылись дома и на связь не выходят. Так что ты осторожнее. Он с виду-то душка, но хрен знает, что там с ними делает.

– Вот и узнаем.

– Ох, да понятно, русской бабе только скажи, куда не заходить, костьми ляжет, но на себе проверит.

– Но-но, я уже большая девочка, сама решу, ладно?

– Конечно, сама, просто будь осторожнее.

Лиза кивнула, всем видом выражая желание поскорее закрыть тему. В этот момент из динамиков полилась знакомая мелодия. Где же она могла ее… Точно, вчера! Та самая музыка.

– Что это играет?

– Понятия не имею, я диск поставил, который у меня кто-то забыл.

– А что на нем написано?

– Вообще ничего, – Томас показал пустую коробку с белым вкладышем, – думаю, чья-то демка. На диске тоже ни слова, если не веришь, могу показать.

– Не надо, верю. А кто забыл, не помнишь?

– Неа, даже не в мою смену, просто сидела компания, а потом он на столе остался. Думал, вернутся за ним, но, видать, не настолько он ценен. Хотел выбросить, включил и заслушался. А что такое? Еще один инсайт?

– Да, вроде бы, это вчера играли на той самой вечеринке.

– Не исключено, Берлин маленький.

– Можно тебя попросить, если за ним все же придут, спроси, кто это. Мне бы очень хотелось с ним познакомиться, или с нею, с музыкантом этим, в общем.

– Хорошо, спрошу, но маловероятно. Его еще в прошлом году забыли. Вряд ли уже вспомнят. Но я тебя услышал, договорились.

– Ну а теперь мне пора. Впереди очередное приключение. Надо морально приготовиться. Или аморально.

– Ох, Лиза-Лиза!

– Не скучайте, паппи!

Она положила на стойку несколько купюр и по-детски вприпрыжку выскочила из кафе, послав на прощанье Томасу воздушный поцелуй. Односолодовая кровь Шотландии, латино-американские феромоны и волшебство загадочного музыканта разогрели ее кровь настолько, что теперь она с нетерпением ждала вечера.

Ви появилась ровно в шесть, сразу позвонив в дверь квартиры, минуя домофон у подъезда. Впрочем, Лиза бы не удивилась, если бы она просто материализовалась в гостиной, пройдя сквозь стены. А тут хоть в одну из дверей позвонила, очень деликатное создание, хвалю! Не разуваясь, она грациозно прошла на тончайших высоченных шпильках до ближайшего кресла и развалилась в нем с видом хозяйки жизни и положения, ни слова не сказав еще не готовой к выходу Лизе, которая заметно ускорилась, дабы не навлечь на себя проклятий.

– Я каждый раз смотрю на тебя и не понимаю, как ты ходишь по улицам на таких каблуках? Я сама их обожаю, но даже выходя из дому в гораздо более скромном варианте, опасаюсь сломать ноги.

– А кто тебе сказал, что я хожу?

– Летаешь?

– Я просто постоянно пользуюсь такси.

– В таком случае, почему не своей машиной?

– Напрягает. Получи права, выбери машину, следи за знаками, не води в пьяном виде, попробуй запаркуйся, вспомни, где ты оставила машину. Сложно. А сложности я не люблю.

– В общем, да, если финансы позволяют, так куда проще. А ты не думала нанять водителя?

– Неа. Не люблю заставлять ждать. Я могу где-нибудь на трое суток зависнуть, и что же, бедолаге стоять все это время на страже? Да ну. Я не такая избалованная сучка, как кажется со стороны.

– Хорошо, считай, убедила.

– Почему-то люди склонны считать тех, кто более целеустремлен и берет от жизни то, что хочет, злыми тиранами и манипуляторами. Это расхожее заблуждение. Ничто человеческое мне не чуждо. И да, я достаточно обеспечена, чтобы не думать о деньгах, но всегда рада помочь стать богатым кому-то еще. Например, вот тебе сегодня. Как только ты закончишь терзать свои золотые кудри и наконец наденешь что-либо на свою красивую жо.

– Да-да, я уже, прости, все, готова!

Ви сказала таксисту ехать на Торштрассе – сколько-то. С немецкими числительными, которые произносятся наоборот, не двадцать три, а три и двадцать, Лиза путалась до сих пор, и оттого на слух плохо воспринимала.

– Торштрассе? А есть ли в Берлине Локиштрассе и Одинштрассе?

– Есть, но, в отличие от Торштрассе, они маленькие, неприметные и вовсе не в центре.

– Какая несправедливость!

– Воистину. Но, к слову сказать, Тор тут совершенно ни при чем, это в переводе попросту «ворота». Она действительно соединяет пару бывших городских ворот – Пренцлауэр-Тор и Ораниенбургер-Тор. Кстати, недалеко от последних есть занимательный бар. Предлагаю заглянуть после выставки.

– Выставки? Так мы едем на выставку?

– Проговорилась. Ну и ладно, уже не важно. Да, мы едем на выставку.

– Картин?

– Людей.

– …

– Впрочем, уже приехали.

После вечно загруженной трафиком Москвы Берлин приятно удивлял этим «вж-ж-жух – и приехали». Конечно, и расстояния не те, и многие жители не имеют машин, обходясь велосипедами и каршерингом. Этот город вообще про движение совсем другого рода: здесь никто не бежит просто, чтобы оставаться на месте, здесь никто не спешит и не суетится. Но при этом вовсе не пребывает в состоянии тягучей испанской маньяны, надеясь, что завтра все как-то рассосется само собой и не придется ничего делать или решать. Берлин движется потому, что ему это нравится. Бегать по утрам, мчаться на велике, гулять днем в парке, а вечером – по центру города, танцевать до утра в клубах, а после, так и не удосужившись поспать, со случайной толпой ехать на пляж, в чью-либо мастерскую или на фестиваль под открытым небом. Говорят, иногда штамп из «Бергхайна» на запястье – вполне веская причина прийти на работу позже или и вовсе забить на понедельник. Но это не точно. На всякий случай, лучше уточнить. И эта вторая отличительная особенность Берлина: он обожает дисциплину. Если что-то должно открыться в 18:30, а закрыться – в 23:35, будьте уверены, именно так все и будет. В этом Лизе уже довелось убедиться. Едва они подошли к огромной стеклянной витрине галереи, внутри зажегся свет, и распахнулись двери, впуская стоящих пред ними посетителей.

В большом зале собралось не менее ста человек, и люди все входили и входили. Казалось, сейчас они наполнят помещение битком. Лиза в упор не понимала, чем вызван этот ажиотаж: на белых стенах не висело абсолютно ничего. Ничего не проецировалось, ничего не звучало, не происходило и даже не анонсировалось. И тем не менее новые посетители заходили и заходили. И чего-то ждали. Куда-то «на секундочку» отбежавшая Ви все не появлялась, а вокруг уже сгустилась толпа, столь ненавидимая Лизой. Люди галдели, источали запахи – от резкого парфюма до разнообразных телесных ароматов, и от всего этого становилось немного дурно. Захотелось срочно выйти покурить, и Лиза уже направилась к выходу, когда ее запястье ухватили пальцы Ви. Она уверенно, но тихо сказала: «Идем».

Они прошли вглубь, где оказалась еще одна неприметная дверь, которую Ви постаралась открыть максимально незаметно. Это, конечно же, не получилось, люди стояли уже практически вплотную. Несколько человек попытались было пройти с нею, но она выдала настолько убедительную запретительную тираду, что нарушители тут же смущенно ретировались. Лизу же Ви буквально втолкнула перед собой, предупреждая любые попытки толпы задержать ее.

За дверью было темно и пусто. Вокруг ощущалось огромное пространство, но, сделав шаг, Лиза наткнулась на что-то мягкое, напоминающее массивную бархатную штору. Ви увлекла ее дальше, сквозь всю эту темную материю. За ней действительно оказалось достаточно много места, гораздо светлее и еще больше разных дверей, ведущих неизвестно куда. Из одной навстречу им вышел коренастый невысокий мужчина.

– Знакомься, это Петер. Моя русская подруга Лиза.

– Здравствуйте, Лиза, – сказал он на чистейшем русском и чуть старомодно дотронулся губами до ее руки.

– О-о, вы русский?

– Не совсем. Позвольте представиться, Петр Шильман, родился и первые десять лет жизни провел в Одессе, потом был вывезен в Штаты, потом Европа, а теперь, пожалуй, весь мир. Я художник, люблю интерактивные инсталляции.

– Здорово!

– Вы тоже художник?

– Не совсем, по профессии я переводчик, но иногда рисую, да. Очень редко и давно не.

– Ви успела спеть множество дифирамбов ее удивительному портрету вашей кисти.

– Да, она меня очень вдохновила.

– Счел бы за честь увидеть. А пока не изволите ли осмотреть экспозицию?

– С удовольствием.

Он взял ее под руку и повел в самый конец череды дверей, перед этим махнув Ви рукой: «Дорогая, заходи в свою кабинку, через пять минут начинаем».

Ви зацокала каблуками, напевая по дороге какую-то известную немецкую песенку.

– Хочу показать тебе, как все выглядит, пока не нагрянула эта безумная толпа. Поверь, начиналось оно как искусство. Я хотел сделать людям красиво и приятно, но человечество жаждет шока и скандала, пришлось соответствовать.

Они обошли зал по кругу. За многочисленными дверями находились прозрачные кабинки с самыми разнообразными интерьерами: от простых и аскетичных до беззастенчиво утопающих в золоте и мехах. Некоторые были похожи на кабинеты людей разных профессий, в других не было и намека на предназначение. И во всех кабинках находились люди. По одному в каждой, красиво одетые, ухоженные, с макияжем и укладкой, так что даже при ярком освещении была видна их безупречность. Они явно ждали сигнала, чтобы начать что-то делать, но пока спокойно сидели, разглядывая комнату или самих себя. Друг от друга их отделяли непрозрачные перегородки.

– Так вот ты какая, выставка людей! Ви что-то вскользь упомянула, но я и представить не могла, что все так буквально. А что они будут делать?

– Все что угодно, тут правил нет.

– И все те люди в холле ждут начала… м-м-м, представления?

– Да, у нас всегда аншлаг. В Берлине мы впервые, но во всех предыдущих городах принимали на ура.

– Уверена, Берлин не подкачает, там уже такая толпа, что дышать сложно. Это всё ваши поклонники?

– Не мои, нет.

– Этих людей?

– Тоже нет.

– А тогда чего же?

– Денег и славы.

– Это как?

– Сейчас сама все увидишь.

В этот момент за ее спиной распахнулись широкие двери, и люди ворвались в зал, сразу же ринувшись к стеклам кабинок, стараясь оказаться к ним как можно ближе. Лиза, напротив, заняла место чуть поодаль, во-первых, из-за боязни толпы, а во-вторых, ей хотелось наблюдать картину целиком: не только тех, кто внутри, но и тех, кто снаружи. И она не прогадала.

Кабинок было пятнадцать, о чем свидетельствовали едва заметные цифры в правом верхнем углу, и в каждой по одному участнику. Как только появились зрители, люди внутри приняли выигрышные позы, а затем, кто во что горазд, начали танцевать, показывать пантомиму, демонстрировать красоту и силу, всячески завлекать и увлекать. Зрителей было минимум в двадцать раз больше, и они хаотично перебегали от одного персонажа к другому, периодически нажимая какие-то большие круглые кнопки в самом низу стекла. Иногда кто-то задерживался у того или иного участника, иногда все и сразу устремлялись дальше. Неизменным было постоянное взаимодействие с кнопками. Лиза заметила, что посетители держались как-то неестественно, то и дело принимая странные позы, громко смеясь, активно жестикулируя и постоянно подчеркнуто улыбаясь. При всем ажиотаже и беготне, казалось, их вообще не заботит то, что происходит в кабинках. А там тем временем пошла настоящая жара, особенно в той, где была Ви, которая, скинув плащ, блистала в роскошном сверкающем корсете, превосходно держась на умопомрачительных шпильках.

– Что они делают? Что тут вообще происходит?

– А на что это похоже?

– На какой-то странный цирк с элементами стриптиза.

– Умница, дорогая. Все примерно так и есть. Я задумывал проект, чтобы показать людям красоту. Отбирал самых интересных, сочетающих в себе внешнее и внутреннее, продумывал и создавал для них изысканные интерьеры, нанимал лучших гримеров и стилистов, хореографов, постановщиков, преподавателей. Их учили держаться, позировать, играть и увлекать. Мы с ними объездили весь мир. Какие это были времена, какие у меня были персонажи!

Из дальнего угла послышались женские крики и ругань, затем раздался короткий и резкий гудок, и все затихло, как ни в чем не бывало.

– Что это было?

– Предупреждающий сигнал, если это повторится, их выведут и они больше никогда не смогут попасть на шоу. Кхм, точнее, выставку, по крайней мере, так это когда-то называлось.

– Но зачем им приходить сюда снова?

– Все те же деньги. Давай я расскажу тебе, как тут все устроено. Люди в кабинках получают определенную плату за то, что там находятся. Плюс премия, в зависимости от количества собранных ими лайков и времени, которое они смогут продержаться на сцене. Те кнопки, зеленая и красная, на которые так неистово жмут, и есть своеобразные лайк и дизлайк. Пока поступают хорошие оценки, ты в игре, но, как только начинает преобладать красная кнопка, тот, кто внутри, должен постараться выправить ситуацию, делая что-то необычное и завлекающее.

– Чудовищно.

– О да. Прямо как в жизни, согласись?

– Несомненно. И что же случается с теми, кого погребли под тяжестью дизлайков?

– Уходят, покидают нас навсегда, а на их место выбирается кто-то новый. Из зрителей, что регулярно сюда приходят. За них, кстати, голосуют участники. То есть зрители тоже получают свой вариант лайка, мы выбираем, нас выбирают, либо мы эту жизнь, либо она нас.

Новый шум разразился возле кабинки Ви. Там бесновался немолодой растрепанный мужчина, визжа что-то нечленораздельное и прикладывая к стеклу большое деревянное распятие. Ви же, встав на четвереньки, смачно облизывала его с другой стороны, бесстыже извиваясь, выгибаясь и все больше обнажая свои прелести. Толпа вокруг ревела от возбуждения. Мужичок, стараясь перекричать шум, перешел на ультразвук и со всей силы начал долбить крестом по стеклу.

– Почему сейчас нет сигнала, он же явно устраивает беспорядок?

– А он уже, считай, свой. Практически часть программы. Ездит за нами по всей Европе и проклинает, обзывая демонами и ведьмами. Особенно держит зуб на таких роскошных красоток, как твоя подруга. Оно и понятно: видать, всегда хотелось, но никогда не давали. Вот и страдает, инквизитор несчастный, но только его, конечно, никто не воспринимает всерьез. Телочек, как ты видишь, это только раззадоривает, да и толпе на потеху.

С той стороны послышались бурные овации и улюлюкание, в которых утонул истеричный и уже плачущий голос проповедника-неудачника, затем какие-то особо сердобольные граждане под руки вывели его из зала, произведя этим новый фурор и явно обеспечив публику темами для обсуждений.

– Мы порой даже сами нанимаем актеров для разыгрывания подобных партий. Очень освежает. Правда, пришлось-таки усилить охрану, но это не страшно, доходы многократно возросли, люди любят скандалы.

В подтверждение его слов в народе завязалась настоящая драка. Человек двадцать – женщины и мужчины – дубасили друг друга всем, что оказывалось под рукой: зонтиками, сумками, пустыми бутылками. Подоспели охранники в черном и растащили их по углам. Пока они наводили порядок, снова появился тот самый старичок с огромным булыжником в руке. Он в три прыжка оказался у кабинки Ви и с силой швырнул камень в стекло. Булыжник, не оставив на кабинке ни малейшего следа, срикошетил обратно, наградив своего хозяина ссадиной в половину лба. Тот скукожился, как-то жалобно заскулил и, держась за голову, побрел к выходу, уже не обращая внимания на срамотищу вокруг. Лизе даже стало его жалко. В конце концов, ей тоже казалось, что здесь происходило нечто не совсем нормальное и определенно дьявольское, с учетом общей низменности желаний. Она почувствовала, как к горлу подступает тошнота, и захотела поскорее выбраться на свежий воздух, отряхнуться и оказаться подальше от этой терзаемой жаждой наживы и признания толпы. Будто прочитав Лизины мысли, Петр взял ее под руку и повел обратно. За кулисами было по-прежнему тихо и безлюдно. Не дожидаясь приглашения, Лиза опустилась в большое мягкое темно-красное кресло, спрятавшись в нем, как в домике. Хотелось уйти, но, во-первых, она не желала снова встречаться с толпой, а судя по гулу со стороны входа, количество страждущих все не уменьшалось. Во-вторых, ей было совестно вот так бросать Ви. Конечно, она понимала, ничего совсем уж плохого с ней тут не случится, но все равно это было как-то не по-человечески. Ну, и в-третьих, все же было любопытно, как далеко зайдет это буйство потребительских вожделений. Ее недавний спутник присел на стоящую рядом тахту, поставил на низкий стеклянный стол два бокала и начал неторопливо открывать невесть откуда взявшуюся бутылку бордо.

– Не понравилось, да?

Лиза поежилась.

– Если честно, не очень. У меня в некотором смысле боязнь толпы.

– Но ведь напугала тебя не толпа.

– Не толпа. Не знаю, кем бы я меньше хотела оказаться: экспонатом или зрителем-палачом. Прости, если обидела.

Он молча протянул ей бокал вина.

– Вовсе нет. Этот проект действительно стал редкостным дерьмом, но теперь я даже не могу его свернуть. По сути, он больше мне не принадлежит, хотя я продолжаю получать за него неплохие деньги. Могу спиваться хорошим, дорогим вином, а не дешевой водкой, как те, кому повезло меньше.

Он залпом осушил бокал и тут же налил еще.

– Твое здоровье. Не повторяй моей ошибки, никогда не меняй то, что ты делаешь, только на деньги.

– А на что тогда?

– На удовольствие, на жажду жизни, на стремление отыскать что-то новое, оставить красивый след. Вместе с деньгами тебе должно доставаться что-то еще, иначе твоя магия станет просто работой, бессмысленной и питающейся тобою же.

– А как же признание? На него можно?

– Смотря для чего оно тебе нужно. Если только ради денег…

– Пожалуй, довольно странно слышать такой отзыв о деньгах от человека, который, как я понимаю, совсем не испытывает в них недостатка.

– То есть от тех, кто в глаза никогда их не видел, такое слышать нормально? Поверь, абсолютное большинство утверждающих, что не в деньгах счастье, мало того что их не имеет, так еще и, скорее всего, иметь никогда не будет. Поэтому им и не воспрещается гнать любую чушь на этот счет.

– Да, согласна, есть такое. Но как же вышло, что ты все…

– …проебал? Не стесняйся называть вещи своими именами. К сожалению, у меня даже нет увлекательной истории на этот счет. Как-то на очередной биеннале, кажется в Майами, да, подошел тип и предложил огромную кучу денег за мой проект. При этом, по его словам, речь шла не о передаче прав, а только о нескольких незначительных изменениях. Строго оговоренных в контракте. Как ты понимаешь, он имел в виду ебучие лайки. Мне это даже не показалось чем-то странным. Лайки и лайки, подумаешь, как они могут навредить? А вот могут, оказывается. И я теперь завязан на все это намертво. Даже просто взять и закрыть шоу не могу. Вот и езжу по городам и весям, как проклятый кукловод с бродячим цирком. Все надеюсь, что он сам по себе однажды умрет. Но какое там, только обороты набирает.

С той стороны послышались душераздирающие крики и грохот, затем два глухих удара и снова тяжелый гул напряженной толпы и еле слышный шелест шагов. Петр даже не вздрогнул, лишь почти полностью осушил бокал одним глотком. Из-за занавески появилась разгоряченная Ви, на которой из одежды остались лишь ботфорты и кожаные ремешки.

– Ох, что там сейчас было. Вы не видели?

Петр и Лиза покачали головами и заинтересованно уставились: а что?

– Появился защитник нашего проповедника. Непонятно, сын или просто последователь, но увешанный взрывчаткой и явно намеревавшийся разнести все к чертям. Может, муляжи, конечно, но вид у него был очень решительный. Конечно, схватили и вывели, но жару поддать он успел. Толпа сперва повалила на выход, а потом решила, что лучше будет его, уже связанного и обезвреженного, растерзать. Хорошо, полиция отбила. Фух, я, пожалуй, на сегодня все. Тем более там уже пришла наша Ильза, и все равно, кроме как на нее, больше ни на кого смотреть теперь не будут.

– О-о-о, Ильза! Старушка уже потратила предыдущие заработки? Быстро она в этот раз!

– Видимо, вошла во вкус. Истратила все на молодых любовников. Эта может.

Издалека послышался восторженный вой, и, хотя в нем уже не было страха и агрессии, все равно звучал он довольно жутко.

– А что она там делает? – осторожно поинтересовалась Лиза.

– Пойди и посмотри, – кивнул головой Петр.

– Ну уж нет, на сегодня с меня хватит.

– И правильно, пойдем лучше напьемся!

Молниеносно одевшись, Ви сделала большой глоток вина прямо из бутылки и решительно вытащила подругу из заманчивых объятий мягкого кресла.

– Бросите меня тут одного?

– Не одного, а с твоим блядским цирком. Не скучай!

– Это и есть твоя работа? – спросила Лиза, когда они, выскочив через черный ход, наконец-то выбрались на свежий, чуть морозный воздух ночного Берлина.

– Одна из.

– Сложно?

– Ну так, я привыкла, просто абстрагируюсь и буквально наблюдаю сверху, что там вытворяет мое тело.

– Понятно.

– Зато потом на заработанные деньги могу ублажать его сколько угодно. Это компенсирует.

– Действительно так хорошо платят?

– Ну смотри, за эти полчаса я заработала около трех тысяч.

– Ого! Это моя зарплата за месяц в высокий сезон. Теперь понятно, почему все те люди так рвались на твое место.

– Ага, особенно бунтари и проповедники. Они же все эти свои протесты устраивают исключительно, чтобы внутрь попасть.

– Да ладно!

– А зачем бы еще?

– Ну, торжество справедливости там, очищение мира от грязи.

– Да сейчас! Просто они вполне здраво осознают, что раз уж не родились сисястой телочкой, то и методы воздействия на умы у них должны быть другие. И там, где нам достаточно просто раздвинуть ноги, им приходится раздвигать рамки здравого смысла. Вот этого, с динамитом, скорее всего, возьмут. Хороший, яркий, взрывной, ха-ха-ха! А дедушку – точно нет, у него здоровье слабое. Наш главный фюрер – американец, они все очень боятся несчастных случаев в коллективе.

– А что там у вас за старушка такая?

– О-о-о, сейчас расскажу, только мне сперва необходимо выпить, восполнить, так сказать, ресурс.

Ви толкнула ногой еле держащуюся на петлях дверь бара. Из полуподвального помещения лился тусклый красный свет, и выглядело это откровенно стремно. Лиза замешкалась и огляделась вокруг. По соседству находилось гораздо более приличное заведение с парой аккуратных столиков на улице и неоновыми переливами за стеклом.

– Э-э-э, а может, лучше в соседний?

– Даже не думай. То – не бар, вот это – бар. Кстати, смотри, видишь монетки в стене? В этом доме когда-то, угадай, в какие годы, оставили в подвале двоих детей. Ну, в смысле, их спрятали, чтоб сохранить им жизнь, а родителей и всех, кто об этом знал, – в вагончик и… ну, ты понимаешь. Так они там и сгинули, не смогли выбраться. И, говорят, здесь часто видят их призраки, ходят по округе, держась за руки. Впрочем, никого не беспокоят, только иногда просят монетку, чтобы покушать купить. Но дожидаться их не обязательно, можно эту монетку просто засунуть в стену и попросить что-то, что под силу исполнить двум детям, показать что-то в городе или найти кого-то. Миллион долларов у них просить бесполезно, но по мелочи, говорят, неплохо работает. Вот такая маленькая городская легенда. Пойдем.

Она спустилась на пару ступенек и поманила за собой Лизу, но та застыла, почувствовав как будто легкий удар тока.

– Подожди, кажется, у меня есть для них монетка и работа.

– Ой, да это же просто городские байки. Вполне возможно, и вовсе экскурсоводами придуманные, чтобы у туристов на ушах лапша гуще висела.

– И пусть.

Лиза нашла в кармане монетку и, аккуратно просунув ее в щель между кирпичами, еле слышно прошептала: «Помогите мне, пожалуйста, найти того музыканта». А затем устремилась вслед за Ви, стараясь не споткнуться и не ушибить голову о низкий потолок.

Бар был странным. Из освещения – лишь несколько красных ламп и пара десятков свечей. Душно и темно. В лицо сразу пахнуло сигаретным дымом, запахом конопли, дешевого алкоголя и еще чем-то неопределимым, но интуитивно узнаваемым. Столов и свободных мест практически не было. Но музыка звучала отличная. Лиза не очень разбиралась в стилях, но, кажется, это называлось «даунтемпо». Жестом продвинутого пользователя Ви притянула к себе бармена и сказала ему что-то на ухо. Тот расплылся в улыбке и через несколько секунд поставил на стойку два коктейля, в красном свете казавшихся черными. Ви отпила примерно треть одним глотком, шумно выдохнула, красиво прикурила сигарету, повернувшись к Лизе своим совершенным профилем, и лишь после этого немного расслабилась.

– Итак, Ильза! Ильза Фройденлох, ветеран и звезда немецкой порноиндустрии.

Тут к Ви подошел высокий худощавый парень в черном пальто. Он похлопал ее по плечу, а она расплылась в такой обожающей улыбке, что Лиза поймала себя на мысли: «Впервые вижу ее настолько мягкой и нежной». Ви повисла у него на шее, забыв обо всем на свете. Лиза не стала ее торопить, а спокойно дождалась окончания приветственного обряда.

– Моя подруга Лиза, – наконец произнесла Ви, – а это Кэрол.

Он приблизил лицо к лучу света, и Лиза смогла разглядеть его. Что ж, да, пожалуй, она вполне понимала подругу. Утонченный, похожий одновременно на английского лорда и персонажа из качественного яоя, высокий сероглазый котик глядел на нее с высоты своего немаленького роста из-под пушистых ресниц и слегка улыбался уголком рта.

– Здравствуй, Лиза.

– Здра-с-с-сте, – зачарованно выдохнула она.

– Прости, мне уже пора бежать, – он приобнял Ви за талию, поцеловал в шею и по-кошачьи потерся носом об ее щеку.

– Хорошо, на связи.

– Ага, – сделав шаг, он обернулся и послал им обеим очередную подкашивающую ноги улыбку.

– М-м-м-мур, – простонала Ви, провожая его взглядом до самой двери.

– Да уж, невероятно хорош.

– Ты бы слышала, как он играет, все девочки мокнут мгновенно и готовы идти за ним, как за Гамельнским крысоловом, куда угодно. Притом работает на мясобойне, подозреваю, что коров он заводит на казнь тоже своей магической музыкой.

– Он? На мясобойне? Такое нежнейшее существо?

– Да, такое. В Берлине полно таких вот несоответствий. Но я отвлеклась. Так вот, собственно, Ильза. В семидесятые она была популярной порнозвездой.

– Как, ты сказала, ее фамилия?

– Фройденлох.

– А-ха-ха, «дырка радости»?

– Типа того. Так вот, эта Дырка Радости была нарасхват и трудилась, по ходу, исключительно из любви к искусству. Думаю, она участвовала в половине всего порно, что снималось в Германии от семидесятых до начала этого века. Затем фрау Фройденлох взялась за написание мемуаров, и на них, кажется, поднялась гораздо выше, чем на основной деятельности. Оказалось, что она успела перетрахать кучу знаменитостей, о чем, разумеется, подробнейше рассказала, местами не забыв прикрепить фотографии. Так, например, общественность узнала, что у Линдеманна хуй похож на картошку, короткий, но очень толстый, и ебет он, как шахтер, грубо и резко. Но в сочетании с членом Уильяма Дефо, похожим на инопланетный отросток, способный видоизменяться уже внутри, заполняя собой все и вступая в реакцию со спинным мозгом, дает весьма занятный дабл-пенетрейшен. Ребята было возмутились, мол, не было такого, все клевета, на что наша развратная Ильза вывесила в своем уютненьком бложике пару фоток, весьма расплывчатых, но вполне подтверждающих правдивость ее слов. Они тут же притихли, и вскоре дама картиночки убрала. Но буквально сразу после этого купила старое поместье под Бернау и сделала там что-то вроде секс-клуба для своих, чем и жила довольно безбедно все эти годы. А потом то ли доходы упали, то ли расходы возросли, но так или иначе она появилась в нашем шапито и, как ты понимаешь, успех имеет дикий, несмотря на возраст и общее физическое состояние.

– Так что же она там делает?

– О-о-о, сейчас у нее целое шоу со всевозможными игрушками и предметами обихода. Народ завороженно наблюдает, типа, «а что, так тоже можно было?». Но начинала она с «дворницкой». Это была такая комната, где не было ничего, кроме скамейки, метлы и падающих листьев. Реально, было устройство, которое делало там искусственный листопад. Представляешь? Занимать эту кабинку никто особо не любил. Там ничего интересного не сделаешь. Но она смогла. При помощи только лишь метлы и скамейки. Вообрази!

– С трудом. А что она делала с листьями?

– С ними, слава богу, ничего. Они просто заполняли постепенно всю эту комнату, образовывая огромные кучи, в которых эта Богиня Увядания устраивала свой очередной танец на грани фола.

– Да уж, зря я не взглянула.

– Ничего, еще успеешь. Она тут явно будет до конца, а это еще недели две.

– ¡Dios mío! – внезапно раздался раскатистый бас прямо у них за спиной, и, кажется, Лиза уже догадалась, кому он принадлежит.

– Лео, рада снова вас видеть.

– Привет, красавица, о-о-о, то есть красавицы, – он галантно поклонился, поцеловав руку Ви, затем вплотную приблизился к Лизе, буквально прижавшись к ней, и жарко выдохнул ей в ухо: Я думал о тебе.

И тут все сложилось: запах настоящего мачо, возбуждающие рассказы Ви, загадочные улыбки ее друга, странное шоу, алкоголь и все эти разбередившие сознание и подсознание сны. Не ведая, что творит, она обхватила его ногу своими, положила ладони ему на затылок, притянула и плотоядно поцеловала в губы, выдав все свое мастерство.

– Ничего себе ты вытворяешь, – Лео пытался отдышаться. – Где ты этому научилась?

– Практиковалась с подружкой. С детства.

– М-м-м, и сколько тебе было?

– Лет семь-восемь. Мы не знали, как еще научиться, кроме как тренируясь друг на друге. Мальчиков ведь у нас тогда еще не было.

– А вы учились только целоваться? – он пристально посмотрел ей в глаза, и Лиза, поймав его взгляд и влажно улыбнувшись ответила: Не-е-ет, не только.

В этот момент она явно ощутила всю его внушительных размеров и идеальной формы мощь, натянувшую плотную джинсовую ткань. Она потерлась о него бедром и запустила пальцы под ремень. Заметившая это Ви понимающе улыбнулась и махнула рукой, мол, иди уже, развлекайся, я найду, чем заняться.

– Поехали отсюда, – еле слышно прошептал он.

Лиза молча кивнула. Она не стала спрашивать, куда.

XII

Включенный лишь на третий день, телефон так активно завибрировал уведомлениями, что на момент показалось: сейчас взорвется, завалив Лизу электронными внутренностями и затопив ненавистью всех, кто за это время пытался достучаться, дописаться и дозвониться. Она уже выспалась после марафона, но тело все еще пронзительно ныло. Впрочем, это была чертовски приятная усталость.

В голове клубился туман. Она не торопилась его развеять. Он был очень нужен, чтобы не думать и не анализировать события двух прошлых ночей. Или трех? Когда-нибудь потом, возможно, но не сейчас. Сейчас слишком рано возвращаться на землю и оценивать все произошедшее с точки зрения логики и здравого смысла. Пока ее хватило только на то, чтобы открыть маленькое окно в мир, нажав кнопку телефона, и посмотреть, скольким людям что-то от нее понадобилось.

К сожалению, их оказалось больше, чем она ожидала. Казалось, о ней вспомнили все. Помимо обязательного маминого «Срочно перезвони!» и ожидаемого рабочего «Мы ждем материал!», о ней вдруг вспомнили пара десятков друзей. Лиза даже призадумалась, не случилось ли за это время какого праздника, к которому она причастна? Но нет, до Нового года еще далеко, до дня рождения – еще дальше, а никаких широко известных профессиональных праздников на ее долю не выпадало. День переводчика чай не день ВДВ. 30-го сентября никто не купается в фонтанах, размахивая Большим Оксфордским словарем, и не пристает к прохожим с вопросом, читали ли те Шекспира в подлиннике. И даже этот малозначимый повод был почти два месяца назад. Так что Лиза, хотя и была заинтригована, опасалась читать сообщения. Люди редко так оживляются, когда случается что-то хорошее.

Первым делом она открыла сообщения от мамы. Просто чтобы сразу узнать, насколько в этот раз она плохая дочь, и перейти к более существенным проблемам. Дочерью она оказалась средней паршивости и была повинна лишь в

том, что не берет трубку и совсем забыла мать. Это допустимая погрешность, ничего нового, даже не дошло до стандартных попыток вменить в вину сам факт ее рождения и утраченные ввиду ее воспитания годы жизни. Значит, можно пока не перезванивать. Что там у нас следующее по шкале антиприятностей? Работа. Первая часть должна была быть сдана еще неделю назад. Вот там-то я точно сейчас буду очень плохая дочь. Внутренне сжавшись, Лиза нажала в мессенджере имя своей начальницы и тут же зажмурилась, увидев почти двадцать сообщений. Пять последних были набраны капслоком. Самое последнее гласило «ИНАЧЕ ТЫ УВОЛЕНА!» Она пролистнула вверх – и немедленно узнала, что крайний срок сдачи материала, точнее самый крайний-прекрайний, был назначен на вчерашнее утро. Лиза вспомнила, чем была занята в тот момент, приложила руку к наполнившемуся приятным теплом низу живота и удовлетворенно улыбнулась. Да, теперь она уволена, но поступила именно так, как поступила. И ничуть не жалела. К тому же, теперь будет еще больше свободного времени. А денег? Решать проблемы будем по мере поступления. Пока есть подушка безопасности, а дальше посмотрим. Надеюсь, это все плохие новости на сегодня? Налив себе огромную чашку горячего черного чая, она открыла сообщение Кати. Там, конечно, все было хорошо. Подруга рассказывала, что на седьмом небе от счастья, что ее избранник великолепен, что она и не думала, что так бывает, и прочая розово-сопливая фигня. «Как я тебя понимаю», – загадочно ответила Лиза, и тут же получила ответ: «Та-а-а-ак! Рассказывай, где пропадала моя развратная блондиночка?»

– Долго писать, давай на днях встретимся?

– Давай, хочешь, заезжай сегодня?

– Не, мне надо прийти в себя…

– Ок, пиши тогда заранее, чтоб я успела слезть с Алекса и накинуть на себя что-нибудь.

– Договорились, напишу.

Немного повеселев, она нажала на верхнее неотвеченное сообщение. Прочитала и отбросила телефон, словно он вдруг раскалился в ее руках. Спохватилась, взяла его снова, открыла следующее, и следующее, и еще, и все они наперебой сообщали ей одно: Леша умер.

Так бывает, когда вроде думаешь, что больше не любишь, и вообще он козел и дрянь, но стоит ему взять и исчезнуть, не за дверь, не к другой, а совсем, и тут же кажется, что вовсе ничего никуда не делось, что он был не таким уж плохим, а вот сама ты могла бы быть внимательнее и лучше, и тогда бы… И эта мысль затягивает, как болото, и понимаешь, что самой тебе никак не выбраться. Она снова нашла в списке Катин контакт. Буквы расплывались, написать сообщение мешали слезы. Она нажала кнопку «позвонить». Катя ответила не сразу и слегка раздраженно, судя по неровному дыханию, она была занята пробежкой или чем-то гораздо более полезным и приятным.

– Да, чего?

– Ты не могла бы сейчас ко мне приехать?

– Э-э-э-эм, ну вообще-то я… Так, подожди, а что у тебя с голосом? Что случилось?

– Мой бывший прошлой ночью умер.

– Этот му… ой, прости! Леша?

– Леша.

– Извини. Буду через полчаса. Держись там, ладно?

– Хорошо.

Она повесила трубку. У нее было целых полчаса, чтобы вдоволь прореветься в одиночестве, и она не собиралась терять ни минуты.

Катя вихрем ворвалась в квартиру ровно через полчаса. Пока она поднималась на четвертый этаж, Лиза успела умыться и силой воли прекратить повышать уровень моря своей соленой водой. Вместо приветствия Катя заключила ее в объятия, будто пытаясь отогреть и защитить от всего окружающего мира. Молча. Она прекрасно понимала, что любые слова сейчас бесполезны. Надо просто это пережить. Ей самой уже не раз доводилось хоронить друзей и близких, очень близких. Ее родителей не стало, когда ей было тринадцать. Ее взяла на воспитание подруга семьи, и первый год они практически не разговаривали. Потом потихоньку начали, к пятнадцати разговорились, а к восемнадцати стали лучшими друзьями. И самыми близкими людьми на свете.

Тишину нарушила Лиза.

– У тебя есть табак?

– Конечно, и не только он, скрутить?

– Да, давай.

По балкону разлился сладковатый дым.

– Ты хочешь поговорить или просто помолчать?

– Наверное, поговорить, но я не знаю, с чего начать. Все так глупо. Я вроде уже и думать о нем перестала, офигенного любовника вот только завела, колумбийца, практически уже влюбилась, а тут…

– Колумбийца? Вау!

– Да, хорош как тысяча чертей. Мачо средь мачо, конечно, не дай Бог с таким жить, но перестать трахаться невозможно. Даже сейчас вспоминаю, как это было, и возбуждаюсь. А у самой слезы текут, потому что Леша… Ты ведь понимаешь, какой бы он ни был, сейчас вспоминается только хорошее. И то, как я его любила.

– Конечно, понимаю. Перед тем как разбились мои родители, мы поссорились. Ну, как обычно, повздорили. Подросток-бунтарь и порядочные предки. Не пускали меня куда-то, пока я там не сделаю что-то или типа того. И вот, когда за ними закрылась дверь, я в сердцах прошипела что-то типа «да чтоб вы сдохли», ну, ты понимаешь, как это обычно бывает в этом возрасте. Играй, гормон. А они взяли и вот. Исполнили. Мне потребовалось примерно триста часов психотерапии, чтобы убрать из себя чувство вины. И то не уверена, что до конца получилось.

Лиза покивала головой, затянулась, глядя вдаль, задержала дым, затем, откинув голову назад, с шумом выдохнула.

– Он повесился. И в предсмертной записке написал: «Лиза, прости, ты самое прекрасное, что было в моей жизни. Жаль, что ты не смогла меня удержать».

– Ох, ё-ё-ё… Вот зараза. Прости, я понимаю, что либо хорошо, либо никак… но блин.

– Да. Знал, куда бить. Напоследок. Теперь я остаток жизни буду размышлять, как бы я могла его удержать и что бы было, если бы я все же смогла. И блевать кровью от этих «бы».

– Не будешь, я дам тебе контакт своего терапевта. Дорого, больно, но того стоит. Поверь, я многих перепробовала.

– Родная, я не потяну, мне к тому же уволили.

– Вот блять!

– Вот именно она. Ее темнейшество, Виктория Сергеевна. Впрочем, я тоже хороша. Просрала все возможные сроки в беспорядочных половых связях и употреблении всего, что не приколочено.

– Но как я понимаю, ты не сильно об этом жалеешь.

– Не сильно. Но моей заначки хватит ненадолго, а чтобы взять новые заказы, надо вернуться в Москву. А этого сейчас совсем не хочется.

– На похороны не поедешь?

– Ну, во-первых, они состоялись уже пару часов назад, а во-вторых, мы и при жизни с его матерью не особо ладили. Подозреваю, она была бы не в восторге от моего присутствия.

– Понятно.

– Так что сейчас прогуляемся по всей обязательной программе через отрицание, гнев, торг и депрессию, а за принятием поеду снова к горячему латиносу. Он уже сегодня обзвонился, требует меня обратно в свое логово.

– Тоже вариант.

– Но грустно, конечно. Самое противное, что все обиды сейчас как рукой сняло. Вспоминаются наши поездки, наши вечера, наши шутки, наш последний Новый год. И кажется, будто я снова его люблю…

Раздался звонок домофона.

– Ты кого-то ждешь?

– Нет.

– Будешь открывать?

– Не буду.

Через пару минут мужской голос внизу требовательно воззвал:

– Ли-и-и-ис-са!

Стоявшая ближе к открытому окну Катя глянула вниз.

– Ха, кажись, это твой Ромео.

– Да ладно. Черт, да, он.

– А хорош!

– Но только что это за?…

– Ли-и-иса, впусти меня!

– Сейчас я ему напишу: дорогой, прости, неважно себя чувствую, температура, не хочу тебя заразить, езжай домой, позвоню позже.

– Ли-иса! – он не унимался.

– Езжай домой! – громогласно объявила Катя, – Лиза гулять не выйдет!

Потоптавшись еще несколько минут, он громко выругался и пошел прочь. В ответ на ее сообщение прилетело несколько недовольных смайлов. Она отправила анимированный стикер с лисичкой, которая с немного виноватым видом отправляет воздушный поцелуй.

– Мда… вот так все и начинается.

– Что?

– Котенковый пиздец.

– Ой, да брось, мы правда договаривались сегодня вечером встретиться. Я не брала трубку. Он знает, где я живу, вот и приперся…

– Н-ну… ок. Но, по мне, так это беспардонное нарушение границ. Вы договаривались, что он в это время сюда за тобой приедет?

– Нет, только собирались созвониться и решить.

– Но он решил сам. И заставил тебя оправдываться.

– Слушай, ну не до него мне сейчас, потом встретимся, и я попрошу его больше так не делать. А то кровь горяча, мозг застилает. Все в порядке. Давай уже наконец напьемся, и я расскажу тебе, чем мы занимались почти двое суток подряд.

– Ну, пойдем.

В голосе Кати металлически звякнуло явное недовольство произошедшим, но оно тут же сменилось звоном массивных стаканов и плеском разливаемого виски. В конце концов, разве кто-нибудь когда-либо слушал добрые советы? И разве хоть один человек вылез оттуда, куда уже влез по самые уши?

– И тут он говорит: а давай попробуем, у меня тоже никогда не было такого опыта. А я такая – ну не зна-а-аю, я же сказала, что это должен быть кто-то, кому я очень доверяю, кого я знаю очень хорошо… А он – а ты меня недостаточно хорошо знаешь? И я понимаю, что за последние сутки мы переговорили и перетрахались обо всем, о чем только было можно, и он мне уже действительно довольно хорошо знаком и близок. А он все уговаривает, ну давай, ну хоть на час, на полчаса, у тебя будет стоп-слово, ты в любой момент сможешь все остановить. Ну ладно, соглашаюсь, уговорил, но только можно я сперва схожу в туалет? И тут он приближается ко мне и таким тихим спокойным голосом отвечает: нет. И я понимаю – игра началась. И в этой игре мне интересно исследовать свои границы. Что я не позволю сделать с собой, когда произнесу «стоп»? Забегая вперед, скажу, что этого мне так и не довелось узнать. Один лишь раз я была близка к тому, чтобы все прекратить, когда он потянулся зажженным бычком к моему плечу. Игры играми, а свое тело я очень люблю и не позволю причинить ему вред. Я пристально смотрела на него, он на меня, я молчала, он приближался, но в конце концов затушил его в пепельнице. А так я выдержала все. И когда он часами не давал мне сходить в туалет, и когда просил мастурбировать, но запрещал кончать, и когда засовывал мне в глотку по самые яйца. Не скажу точно, сколько это длилось, но мне казалось, вечность. Рассвело, стемнело, опять рассвело, а мы все не унимались. Я умоляла его трахнуть меня наконец, буквально впадала в истерику, а он все оттягивал, но под конец, когда он уже подвыдохся и почти заснул, я такая «Опаньки! Не тут-то было!» Вспомнила твой рассказ и анекдот, про насильника и жертву, которая перелезла наверх, и, улучив момент, победно взобралась на него, благо хуй еще стоял. Прошептала ему на ухо стоп-слово, а затем разразилась таким диким оргазменным криком, что, казалось, стекла лопнут у всего квартала, по крайней мере, наши окна довольно заметно потрескивали. И что ты думаешь, после всего этого мы еще с час, наверное, еблись, как нормальные люди, безо всех этих БДСМ-ов. Но ходить я толком не могу до сих пор. Так что, поверь, за это я готова ему простить все эти внеплановые серенады. С меня не убудет.

– Ох, подруга, смотри только осторожно. Любит наша сестра менять на крепкий хуй весь свой ум, честь и совесть. Это, конечно, очень понятно, но все равно обидно.

– Не переживай. У меня есть стоп-слово. Теперь оно у меня есть. Дзынь.

Лиза звякнула своим стаканом о Катин, но вместо того, чтобы сделать глоток, залипла взглядом где-то вдали.

– А знаешь, я однажды спасла ему жизнь. Полез, дурак, пьяным купаться в море, а там это чертово обратное течение. И вокруг никого. Утро раннее, спят еще все. Мне сперва показалось, что прикалывается, как обычно, типа, «ой, смотрите, тону». Но когда он заорал Help, пытаясь призвать появившегося работника отеля, поняла, что все серьезно. Но шансов даже просто доплыть до него у меня не было. Помнишь, как в фильме «Области тьмы» у них после таблетки перед глазами формулы просчета вероятностей включались? Вот и у меня такие же были, и я видела что там ноль целых и ноль-ноль-ноль до бесконечности шансов, что смогу его спасти. А у нас, как назло, в тот момент прям самый романтический период был. Тропический остров, любовь-морковь и полное ми-ми-ми, сплошные розовые сопли в сахаре. Но шансов нет, и я поворачиваюсь и иду на берег, а в голове голос: ты, главное, не смотри, а то потом эта картина до конца жизни в глазах стоять будет. Ты ему уже ничем не поможешь. Выхожу, припадаю на камушек, уже мысленно с ним прощаюсь и тут меня прям аж взорвало: что значит «не смотри»? Какое-такое «не поможешь»? Да пошли вы! Разворачиваюсь, иду обратно, глядь, а он, видать, тоже спохватился, понял, что надо не бороться, а вбок плыть, и теперь находится чуть ближе к берегу, а главное – там, где обратно не засасывает. Я снова включаю расчетные формулы и понимаю, что в конце нулей забрезжила единичка. Не теряя ни секунды, ныряю в море, подплываю под водой за него, к слову, тогда я еще нырять совершенно не умела, да и плавала сильно так себе, это я как раз потом пошла и научилась. Так вот, заплываю за него – и в голове мысль: главное, не пытаться его на себе тащить, а то и сам убьется, и меня погубит. Вместо этого я пинками и матюками направляю его бренное тело к берегу. Сама тут же извиняюсь, но продолжаю. А еще ору, что если выяснится, что он таки прикалывался, то тут же его нахуй и утоплю. Но нет, оказалось, и правда тонул, зараза. Благодарил потом, извинялся. А я, кажется, с тех пор и стала вот такая вот платиновая блондинка, в смысле – седая, блин. Но, собственно, я к чему. Потом, когда все случилось, когда он… ну ты знаешь, не будем об этом сейчас, я долгое время изводила себя мыслью, что если б я его тогда не спасла, теперь бы не было так мучительно больно. Откатывала назад и думала, знай я все наперед, поступила бы так же? И каждый раз приходила к выводу, что да, поступила бы, потому что потерять на пике чувств любимого человека все же несравнимо больнее, чем просто оказаться брошенной и отвергнутой. А теперь вот видишь, как оно все. И ведь была у него уже новая баба, жили даже вроде бы вместе. Хрен знает, что там у него в голове перещелкнуло. Но винить я себя в этом, пожалуй, не буду. Один раз я его уже спасла. А во второй раз все равно была слишком далеко, чтобы успеть доплыть.

– Верное решение!

– Но все равно грустно. Все равно буду думать, что будь мы еще вместе, он бы до сих пор жил. Как тогда, помнишь, с Димой.

– Ой, не начинай, вот уж где твоей вины точно не было! Не стоит извиняться за то, что ты не посвятила свою жизнь вытаскиванию кого-то из глубокой ямы, в которую тот сам добровольно себя загнал.

– Ты права, но сама же понимаешь, ничто так не придает жизни смысла, как ощущение, что у кого-то ты – несущая конструкция.

– Факт, многие даже детей заводят исключительно из-за этого. А потом еще и упрекают, что те недостаточно в них нуждаются.

– Вот тут ты тоже лучше не начинай. Мне еще предстоит перезвонить маме и выслушать все о том, какой Леша был хороший и какая я свинья. Подумаешь, какую-то там измену не простила. Он же мужик, ему же надо, все гуляют, а я так доперебираюсь до абсолютно непризывного возраста. Хотя я, по ее классификации, и так уже непрофпригодна в качестве жены и матери. Но, как говорится, штош.

– М-да.

– С одной стороны, мне по-хорошему бы сейчас уже вернуться в Москву, наладить рабочие процессы, как-то в целом разобраться в своей жизни… Но с другой – тут с каждым днем все чудесатее и чудесатее, а там сейчас грустный ноябрь. Так что пока остались виза и деньги, я, пожалуй, тут еще поскрываюсь. А там видно будет. Поживу по принципу «я ежик, я упал в реку, пусть река меня несет». До сих пор это работало очень даже неплохо. Ты-то как? А то что-то мы весь вечер обо мне.

– Да я прекрасно, но это неинтересно. Не буду же я тебе весь вечер рассказывать о том, как у меня все идеально, какой у меня прекрасный мужчина, как он меня любит и как мне с ним хорошо. Ты ж меня побьешь, наверное.

– Не побью. Рассказывай.

– Кстати, я переехала жить к нему. У него потрясающий домик неподалеку от Трептов-парка, представляешь, два шага от центра – и свой собственный дом. Прямо как я мечтала в самых влажных мечтах. И мы с ним прекрасно уживаемся. А у меня обычно с этим большие сложности. В общем, все настолько идеально, что аж противно. Я даже поначалу думала, не маньяк ли он, слишком уж он хорошо ко мне относится. Но как ни искала секретную комнату, как ни задавала каверзные вопросы, ни-че-го. Чист и прекрасен. Очень сложно себя убедить, что так бывает, но я работаю над этим. Непонятно только, чем я это заслужила?

– Заслужила. Однозначно заслужила. Ты стольким людям помогла, что вот смотри – воздалось.

– Ага, чет спина только чешется, посмотри, там крылья часом не режутся?

– Еще нет, но над головой уже немного засияло.

– Кстати, я ж Ханса недавно встретила…

– Ого!

– Это было прекрасно! Я ж его везде заблокировала, и вот он через недельку примерно объявляется возле моего подъезда. А мы с Алексом, как по заказу, прям заявляемся под утро, после клуба, расписные, тепленькие, вылезаем из такси, целуясь и чуть ли не трахаясь, а тут он, внезапно, дратути, на ступенечках сидит. Тоже, конечно, пьяненький и изрядно замерзший, неизвестно сколько он там меня ждал. Увидел, закатил истерику, что мол одумался, все понял, и с девой той расстался, и мириться пришел, и ты одна мне нужна. А ты, ишь, русская шлю-ю-ю-юха, уже на другом хуе крутишься, вот как же так! Ну я ему объяснила, что ин ди гроссен фамилие нихт клювен клац-клац, надо было как-то раньше соображать, нужна тебе баба или ты будешь дальше ждать у моря погоды. А годная дева – она, понимаешь, сегодня есть, а завтра уже не твоя, вот ты и бесишься. Алекс в истерике ржет над моим якобы немецким и манерой исполнения, этот стоит и пылает от негодования, но, что характерно, в драку не лезет, не та ментальность. Так и убежал. Обозвал напоследок неприличными словами и крикнул что-то вроде «я буду жаловаться». Это мне Алекс потом перевел. Меня порвало просто, интересно, кому он там жаловаться собрался и на что? Но он ответил, что местные настолько привыкли чуть что – сразу жаловаться, что не исключено, у них и для мудаков профсоюз есть. Смотри, придет тебе постановление суда на возмещение морального ущерба в виде пятнадцати минетов и часа анального секса, будешь знать, как отшивать коренное население. В общем, проржали мы над этим оставшиеся полночи, а потом он предложил переехать к нему. Так, мол, спокойнее. Все же, как ни крути, а русские мужики нам сильно понятнее и ближе. И нет всей этой странной херни с раздельными счетами. Ты ж меня знаешь, мне не сложно заплатить и за себя, и за того парня, но на хрен он тогда мне нужен такой?

– Понимаю. Очень за тебя рада. Надеюсь, я все же буду тебя иногда воровать у этого твоего идеала. Просто так, а не только когда кто-нибудь умер.

– Разумеется, будешь. Хочешь, я останусь с тобой здесь столько, сколько нужно? Пусть идеальный парень хоть выспится наконец-то.

– Хочу. А завтра, как проснемся, пойдем на ярмарку. Она, я видела, уже открылась, и тут совсем рядом.

Вместо ответа Катя обняла ее. Она гладила Лизу по голове, шептала что-то умиротворяющее и чувствовала, как та наконец расслабляется и ее начинает клонить в сон.

Снова снилась Эя. Она то издалека махала рукой и звала за собой, то была совсем рядом и пыталась очень эмоционально и даже агрессивно что-то втолковать. Но Лиза никак не могла расслышать ее, будто кто-то выключил звук или они были под водой. Эя словно пыталась вытащить Лизу куда-то наверх, но у нее не получалось, и она срывалась на немой крик. Потом снился тот самый пляж и Леша. И он все же уходил под воду, и она следом за ним прыгала в море, понимая, что на берегу ее больше ничто не держит. И там, под водой, они будто бы снова были вместе, могли жить и дышать и были счастливы. А потом появился Ханс и орал, что ей надо срочно бросить Лешу, больно тащил за руку на поверхность. Но тут появилась огромная черепаха с лицом Лео, которая схватила ее за ногу и утаскивала обратно на дно, разрывая плоть и кожу. И где-то рядом билась в агонии похожая на русалку Эя, которую тоже поймали и пытали. Теперь Лиза слышала только ее крики. И снова она думала о том, что, не спаси тогда Лешу, все было бы совсем иначе и, может быть, она нарушила вселенское равновесие. Потом она видела его повешенным в своей квартире, но при ее приближении он открыл глаза и посмотрел заискивающе и жалобно. Она протянула руку, чтобы дотронуться, но тут он мгновенно изменился в лице и со звериной яростью схватил ее за запястье и начал выкручивать руку. Лиза заорала от боли и проснулась. Катя трясла ее, пытаясь разбудить. Подушка была мокрая от слез. Подруга без вопросов залезла к ней под одеяло, обняла, прижала к себе и до утра гладила по голове, позволяя выплакаться, будто бы стараясь выжать из нее всю боль до конца.

XIII

Поутру Берлин заволокло туманом. Из привычного пейзажа напрочь исчезла телебашня, и город казался осиротевшим, потерявшим свой стержень, свой главный ориентир. Точно так же чувствовала себя и Лиза. Она так и не смогла заснуть после ночного кошмара. От выплаканных слез болели глаза, гудела голова и пощипывало воспаленную солью кожу. Но внутри было непривычно легко. Говорят же, что плакать полезно даже с медицинской точки зрения, мол, с лишней водой токсины уходят. А с ними и боль. Она стояла у окна, глядя в молочную даль с едва заметными желтыми пятнами фонарей. Из-за дымки казалось, что река начинает закипать. Пахло горящим углем и свежей утренней сыростью. Люди, как обычно, спешили по делам. Город просыпался, жизнь продолжалась, казалось бы, везде – но не у нее внутри.

Она прошла в гостиную и наткнулась взглядом на свою картину. Чудилось, что Ви смотрела с холста немного осуждающе, мол да что ты, подруга, разнюнилась, подумаешь, фигня какая, все там будем. Кто-то раньше, кто-то – по глупости. Неважно, главное – успеть сделать все, что хочешь. Все, что хочешь.

«Так чего же я хочу?» Лиза села на краешек кресла, взглянула на лежащие на столе кисти и краски. В детстве она очень хотела стать художником. Рисовала буквально всегда и везде. И, надо сказать, у нее неплохо получалось. Правда, человеческие фигуры выходили довольно неправдоподобными. Она любила добавить им дополнительные пары рук, ног или крыльев. Или же они получались неестественно вытянутыми, с неизменно высокими скулами, огромными глазами и длинными черепами. Это потом, спустя годы, она увидит Модильяни, полюбит Пикассо, будет немного шокирована Шиле и поймет, что у нее уже тогда был очень яркий, узнаваемый стиль. Да, не хватало техники и знания правил, но потенциал был явно неплохой. Был. Сперва в художественной школе советского формата умело отбили охоту самовыражаться, а потом и смелость, столь необходимую молодому дарованию. А затем родители, твердящие, что художник – это не профессия, «вот получи нормальное образование, найди достойную работу, и тогда уже малюй-не хочу». Ну, она и получила, и нашла, и даже полюбила ее эдакой любовью удачно выданной замуж деревенской девки. Смотрела с обожанием и уважением. Шутка ли, все голливудские звезды ее фразами в кинотеатрах говорили. Ее имя, пусть самым мелким шрифтом в конце фильма, – но все же имя и все же в титрах. Было. И, возможно, больше никогда не будет, если она прямо сейчас, прямо с утра не прибежит с извинениями к «великой и ужасной королеве Виктории», как они между собой ее называли. Да, она, конечно, уже потеряла этот проект, влетела на штраф, но еще может хоть что-то спасти и потихоньку вернуть все на круги своя. Но не хочет. Это она сейчас совершенно ясно понимала. Вернуться обратно в эти бесконечные подборы русских реплик под иностранную артикуляцию, порой сознательно руша весь смысл сюжета просто потому, что в английском языке фразы короче. Убивать красоту. Внезапно вспомнилось лицо Петра, глядящего на изуродованное бизнесом свое прекрасное некогда детище. Из глаз снова хлынули слезы. Нет, не хочу, не вернусь, не заставите, я уже большая девочка, я уже стала всем, кем вы просили, можно, я теперь уже наконец-то стану тем, кем хочу?! Из-под камня, в порыве сброшенного с души, выполз поганый внутренний критик и скрипящим голосом осведомился: «Это художником что ль?»

– А чего б и не художником?

– Ню-ню. Жрать-то ты чего будешь?

– Придумаю что-нибудь, картины продавать начну.

– Хы-хы, карти-и-ины! Тут этих картин уже понарисовали – вешать некуда, везде уже висит тревожная атмосфера непризнанности и бесполезности. Помалюешь с годик, вспомнишь, каково это – ездить летом не в Испанию, а на дачу, и начнешь потихоньку клепать в лучшем случае журнальные иллюстрации, а в худшем – в переходе своими творениями торговать, от ментов шарахаться. Как миленькая запросишься в теплый офис на постоянку, соцпакет и белую зарплату, и привет – ты снова ремесленник на построчной оплате. Стоит ли?

Умом Лиза прекрасно понимала, что тварь права. Она успела привыкнуть к определенному комфорту, чтоб если азиатская зимовка, то в удобном бунгало возле лучшего пляжа, с хорошим рестораном под боком и уверенным вай-фаем. Скитания и аскеза никогда ее не привлекали. Она умела хорошо зарабатывать и любила тратить. Ее никогда не манила идея дауншифтинга, но сейчас она готова была рискнуть. Взяла телефон, нашла имя начальницы в списке контактов, открыла переписку и под ее «ТЫ УВОЛЕНА!» написала просто: «ДА НАСРАТЬ!»

Не колеблясь, нажала «Отправить», бросила телефон в сторону, откинулась на спинку кресла и беззвучно, чтобы не будить еще спящую Катю, завизжала: «Йе-е-е-е-е-ес!» А затем еле слышно прошептала себе: «Поздравляю, дорогая, только что ты разрушила свою карьеру!»

– Ох ты ж блять! – взвыл притихший было критик. – Ты совсем охренела, дура?

– Ну, допустим, да. И что?

– Как что? Там же будет скандал, тебя же королева Виктория со свету сживет, она же сделает так – ты же знаешь, знаешь, знаешь, – что с тобой больше никто в России работать не будет!

– Ну и? Буду работать не в России.

– А где? Здесь? Да кому ты нахер здесь сдалась?

– Переводчики везде нужны. В конце концов, преподавать на удаленке буду, на еду хватит, и время на свои проекты останется.

– Да-а-а-а, это все бухло, ты ж еще пьяная, вы ж бутыль вискаря вчера на двоих выжрали. Потом протрезвеешь и пожалеешь нахуй! Иди стирай сообщение, пока еще можно.

Телефон завибрировал и включил экран, всплывшее окошко показало: «Ах так…»

– Уже нельзя. Королева Виктория прогнала меня со двора. Больше нигде не примут. Да и пох!

– Ты сдохнешь в нищете, будешь спать под мостом и жрать объедки.

– Замуж выйду.

– За ужасного старого и жадного мудака.

– За прекрасного любимого и любящего человека, богатого и щедрого.

– Это за какого-такого?

– Ну, я его пока не знаю.

– Вот-вот, нужна ты кому, кляча старая!

– По местным меркам, совсем даже не старая, а очень красивая экзотичная славянка. Вон смотри, сколько тут вокруг мужчин прекрасных!

– Это они тебе просто вдуть хотят. Ну, может, потом еще разок-другой вдуть. А женятся они на приличных юных девушках, а не на таких психичках-истеричках.

– Ой, слушай, все, достал, иди уже отсюда. Смотри, мне мама звонит. Привет, мама!

– …ты ничего не хочешь мне сказать?

– Привет, мама, как твои дела?

– Не придуривайся.

– А что случилось? – голос Лизы был подозрительно бодр, сказывался пережитый нервяк, виски, еще явно не выветрившийся из организма, и внезапная легкость от сброшенного груза обязательств перед общественностью.

– Я три дня пытаюсь тебе дозвониться. Все пытаются. Ты знаешь, го-о-о-оре-то какое, Лёша у-у-умер, – наигранно трагично взвыла мать.

– Знаю. Мне уже доложили. Пусть земля ему будет пухом.

– Тварь. Это же все из-за тебя!

– Нет, это из-за того, что он запивал алкоголем таблетки. Вот психика и не выдержала. Я предлагала ему пойти к терапевту. Не успел.

– Больно ты умная! К терапевту! Не все такие психи, как ты, не всем нужны эти твои психолухи. Как-то без них жили, войну прошли, и еще столько же проживем.

– Херово, к слову, жили.

– Это что ты мне сейчас сказала?

– Да и сейчас живете не очень.

– Что-о-о? Да у тебя дед с войны без ноги вернулся, троих поднял, а ты, тварь неблагодарная…

– Да и будете жить вы тоже не очень, если такими категориями мыслить не перестанете.

– Ах ты зараза! Не звони мне больше никогда, слышишь, нет у меня больше дочери. И на похороны мои тоже не приезжай, видеть тебя не хочу.

– Договорились. Ок.

Из трубки послышались короткие гудки. Точнее, повисла тишина прерванной электронной связи, но мозг, привыкший к гудкам еще со времен стационарных телефонов, постоянно додумывал их. Лиза выключила телефон. На сегодня хватит. Угасающий экран показал 9:05 утра. Самое время пойти попробовать еще поспать. Тем более теперь, когда больше у нее нет ни мамы, ни работы. Конечно, они когда-нибудь помирятся, но не как всегда. Лиза не побежит за ней, соглашаясь и вымаливая прощение за то, что она самая отвратительная и неблагодарная дочь на земле, что испортила ей всю жизнь и, исключительно назло, испоганила свою, не прислушавшись к мудрым советам. Она не станет обещать, что больше так не будет, и платить контрибуцию самоуничижением и раскаянием. Все. С нее хватит.

Она прошла в спальню. Из-за неплотно задернутой темной шторы пробился луч света. Ему удалось так картинно упасть на белоснежную упругую Катину грудь, что Лиза вздрогнула от невероятной красоты момента. На кровати, разметав по подушке роскошные рыжие кудри, лежала абсолютно восхитительная женщина. Нет, она знала, что Катя невозможно хороша, но такой, как сейчас, не видела ее никогда. Не раздумывая ни секунды, она метнулась в гостиную, схватила кисточки, краски, первый попавшийся холст и полотенце, чтоб подложить под него. Ни о каком мольберте не могло быть и речи, шум мог разбудить ее музу. Кое-как расположившись на полу, она приступила к делу. В комнате было темновато, рисовать пришлось практически наощупь, но ее это не остановило. Потом посмотрю. Сейчас главное – зафиксировать. Как запрокинута рука, как изгибается линия подбородка, как пылает костер рыжих волос, как грудь… боже, боже, что это за грудь! Такая сочная, живая и фарфоровая одновременно. Белые простыни с синеватым отливом – рефлексом от штор. Так вот ты какая, берлинская лазурь. Ты волшебная, я это знала.

Катя проснулась через пару часов и с удивлением обнаружила сидящую на полу Лизу, всю перепачканную синей, рыжей и белой краской. На коленях у нее лежал небольшой холст, на котором она сосредоточенно растирала что-то пальцами, не обращая внимания на подругу.

– Неужто меня рисуешь?

– Ага, – ответила Лиза, не отвлекаясь от процесса.

– Я могу посмотреть?

– Да, уже можешь, спасибо, я закончила. Испытала самый настоящий творческий оргазм. Ты восхитительна. Вот, смотри.

– Бог ты мой! Ты моя богиня, это охрененно!

– У меня почему-то не было сомнений, что тебе понравится. А теперь, да, хвали меня, хвали, захваливай, я так по этому истосковалась.

Вместо ответа Катя, подчиняясь внезапному порыву, подошла к подруге и поцеловала ее. Лиза охотно ответила, обняла и поняла, что Катина кожа на ощупь еще нежнее, чем на вид. Пальцы все еще были в краске. Вскоре и модель, и простыня вполне совпали по колориту с портретом. Берлинская лазурь и кадмий оранжевый – идеальное сочетание.

– Почему ты раньше не рисовала?

– Раньше рисовала. Это потом не рисовала. А теперь вот снова рисую. Получается?

– Еще как получается! Такой художник, оказывается, каким-то переводчиком работает.

– Уже не работает.

– ???

– Пару часов назад я послала нахуй королеву Викторию.

– Да ладно!

– Ага.

– Прямо нахуй?!

– Ну, практически. Она никогда не простит. Приложит все силы, чтобы со мной никто больше не работал.

– Бли-и-и-ин.

– Все в порядке. Я счастлива. Буду теперь художником. А на кусок хлеба уж как-нибудь да заработаю. Пошло оно все.

– М-да, слушай, ну если что, ты звони, я как-то договорюсь с Алексом, сможешь у нас пожить, когда Миша приедет.

– Да не, спасибо, не настолько. У меня еще пока есть кое-какая заначка, не голодаю. Надо все-таки встать и пойти на ярмарку. Там еду дают, и каштаны, и глинтвейн. И красивенько. Ты ведь, поди, тоже еще не была?

– Неа.

– Значит, пора вставать, нас ждут великие дела, глинтвейн и каштаны.

Рождественская ярмарка заняла большую часть Александрплатц, превратив серую и невзрачную площадь в музыкальную шкатулку и веселый балаган. Пахло жареным миндалем, имбирными пряниками, мясом на гриле, печеными каштанами и, конечно, глинтвейном. Его традиционно разливали в кружки с символами Берлина. Чуть поодаль расположились небольшой каток, колесо обозрения и рождественский поезд, проезжающий среди наряженных елок и сцен появления на свет главного виновника всех этих прекраснейших бесчинств. Отовсюду звучала музыка, смех, рождественские песенки. Но вдруг через весь этот праздничный гул и многоголосье до Лизы долетел знакомый звук. Тот самый странный инструмент. Не может быть!

Ни говоря ни слова и стараясь никого не облить горячим вином, она устремилась сквозь толпу. Не задавая лишних вопросов, Катя последовала за ней. В конце площади стоял разноцветный фургон бродячего цирка. Боже, неужели они еще существуют? Он выглядел так, будто приехал сюда прямиком из начала прошлого века. На небольшой сцене старик в серой мантии и девушка в пышном платье принцессы показывали рождественскую пьесу. Лиза с изумлением поняла, что в основу представления легло какое-то уж совсем альтернативное Евангелие. В пещеру к младенцу пришли не пастухи и не волхвы, а старушка в черном плаще и с косой. Она вкрадчиво шептала Иисусу, что его смерть чрезвычайно важна для всех людей и ей необходимо как следует его подготовить. Затем она учила его – уже подростка – драться на палках и зачем-то заставляла носить туда-сюда тяжелый крест. А потом… Лиза не смогла заставить себя досмотреть, потому что наконец поняла откуда шел дивный звук. В дальнем углу сцены сидел потрясающей красоты юноша и перебирал струны какого-то совершенно неземного инструмента, лежащего у него на коленях. Лиза подошла ближе. Наконец он поднял голову. Она вскрикнула и подпрыгнула, хлопая в ладоши.

Это был Кэрол.

XIV

Выключить телефон еще на несколько дней было, конечно, богатой идеей. Никто не мог дозвониться, дописаться и достучаться до Лизы, пока она, уйдя в творческий запой, почти круглосуточно писала новые картины. Наконец она снова поймала тот самый, свой, стиль. Чуть смазанные контуры, непрорисованные черты, но и характер, и сходство, и ощущение угадываются однозначно. Скорее, не изображение, а проявленный не совсем материальный образ. Суть и сущность. Так, Лео смотрел с ее холста диким хищным зверем, яростным, страстным и разрушающим все на своем пути. Томас вышел очень странно. Она изо всех сил пыталась придать ему мягкость булочника и готовность приютить уставшего путника, но вместо этого он получался резким, угловатым, и даже каким-то жестоким. Зато Джо в своем халате и в красных интерьерах казался воистину королем. Она даже не погнушалась поместить рядом с ним парочку обнаженных белокурых нифм, что явно выгодно подчеркнуло его величие. А вот Кэрола ей изобразить не удалось. Он – как звучащая вдали музыка: вроде угадывался, но тут же растворялся в воздухе и пропадал. Но Лиза надеялась однажды написать его с натуры.

Когда она наконец вышла из сумрака, обнаружилась главная ошибка, которую она совершила: не предупредила Мишу. Ее ждала серия обеспокоенных сообщений и пропущенных звонков. Оказалось, ему всего-то срочно потребовалась какая-то бумажка и он попросил прислать скан. Ответное затянувшееся молчание, конечно же, напрягло. Наверняка он боялся больше за кота, чем за Лизу, но тем не менее… Последнее сообщение гласило, что через три дня он приезжает. Неудобно получилось. Написала все возможные извинения, и тут же получила в ответ: «Не парься, все в порядке, я, в общем, действительно здесь уже почти все сделал, пора возвращаться. Но, возможно, еще и поменяю билеты, буду держать тебя в курсе». Следующим страждущим был Лео. Хоть она и сказалась глубоко больной, это не возымело особого действия. Он отчаянно пытался вызвать ее к себе в постель. Причем то осыпая комплиментами, то пытаясь нелепо шантажировать: мол, если она сейчас же не ответит, он уедет в «Инсомнию» и перетрахает там все, что движется. Она еще не успела придумать оправдания, когда увидела очередной звонок. Сделав голос максимально хриплым, она смахнула в сторону иконку с телефонной трубкой, по ходу отметив возникший в голове вопрос: интересно, а молодое поколение вообще понимает, что это за знак?

Тут же как из рога изобилия на нее посыпались вопросы: где была? Почему не отвечала? Почему так с ним поступает? Когда уже встретимся? Что же это такое? Собрав в кулак всю свою выдержку, она просипела, что еще очень слаба, но уже скоро, совсем скоро будет чувствовать себя лучше – и тогда, и вот уж тогда она обещает ему ночь, две, три, десять безумно страстной любви. Она обещает. Как раз решится вопрос, где провести первые дни после возвращения Миши. Если к тому времени она еще не найдет себе квартиру. Если вообще придется ее искать. Прислушалась к своим ощущениям внизу живота. Едва теплилось, все выплеснулось на холсты. И не зря. Теперь в гостиной на нее смотрели несколько пар глаз очень интересных ей людей. И, чем черт не шутит, может, потом из этого получится выставка-презентация ее собственного Берлина. Тем более теперь у нее есть, к кому обратиться. Но не сегодня и не завтра. Пока ей и в самом деле хочется сказаться больной, а самой просто проваляться несколько дней в кровати в добром здравии, сериалах и книжках. Ладно-ладно, телефон в этот раз можно не отключать.

Ответила Кате, что все в порядке, с удовольствием отметила, что нет сообщений от мамы и с работы. Конечно, будут, но хорошо, что хотя бы сейчас их нет. Увидела, что Ви не появлялась в сети несколько дней, но от нее можно было ожидать чего угодно. Могла просто выбросить телефон в реку и решить больше никогда не пользоваться ничем подобным. Открыла ленту друзей на «Фейсбуке», увидела множество фоточек первого снега, который, вот удивительно, совершенно внезапно лег на землю ровно первого декабря. На мгновение ощутила это волшебство, первый за зиму выход в белое и тихое, немного морозное и уютное пространство. Прислушалась к себе, нет, вернуться пока совершенно не хотелось. Тут еще явно оставалось что-то незаконченное.

Нужно, к примеру, наконец познакомиться с Кэролом. Во-первых, потому что необходимо рассказать ему, как его прекрасная музыка помогла ей снова начать творить. На ярмарке она не смогла с ним пообщаться, но купила диск и слушала его практически все последнее время. На обложке диска были контакты шоу. Называлось оно более чем странно: Zirkus «Unter dem Werwolf, дословно – «Цирк «Под оборотнем»», что совершенно не ассоциировалось с общепринятым представлением о выступающих на рождественских ярмарках. Их группа в социальных сетях была неинформативной и вообще полумертвой. Они явно предпочитали играть, а не писать о себе. В этом ей виделась общая проблема: зачастую люди, даже делающие что-то действительно интересное, оставались незамеченными просто потому, что не умели или не хотели достаточно настойчиво заявить о себе и терялись в насыщенном и ежеминутно меняющемся информационном потоке. А жаль. Ну, не можешь, скучно тебе, найди специально обученных людей. Сейчас таких немало. Иначе в результате такие замечательные талантливые ребята пробавляются случайными заработками вместо того, чтобы устраивать шоу на Бродвее. Впрочем, возможно, они и не хотят на Бродвей. Такое тоже бывает. Да и пусть. Ей больше достанется. Лиза уже считала себя их полноправной фанаткой и жаждала встретиться: увидеть, услышать, пообщаться, рассказать, как ей нравится то, что они делают. И как это круто. А заодно узнать, куда запропастилась Ви. Признаться, она уже немного соскучилась и начинала беспокоиться. Но пока не настолько, чтобы вылезти из постели. Поэтому пару дней она провела в священном делании ничего, совмещая его разве что с пролистыванием личных страниц Кэрола.

Ей всегда нравилось перед встречей с человеком узнавать о нем побольше. Хотя бы чтобы уберечься от разочарований. Например, однажды она открыла «Инстаграм» нового соискателя ее души и тела и увидела там фотографии с церковных служб, перемежающиеся роликами, снятыми на охоте. И хотя она не была особенно ярым противником ни того, ни другого, но в сочетании эти факты наталкивали на одну очень известную народную мудрость: либо крестик снимите, либо трусы наденьте. Она немедленно, без сожаления прекратила общение. И не сильно удивилась, встретив в ответ вместо спокойного «ну нет, так нет», претензии и угрозы.

С тех пор она всегда активизировала внутреннего сыщика для сбора данных об очередном персонаже. Однажды она отыскала в Фейсбуке человека, о котором знала лишь национальность и имя его собаки. Собаку при этом звали Рональдо, и она прекрасно понимала, какая гора всего может свалиться на нее по этому запросу. Однако ей удалось найти страницу, созданную им специально для своего питомца, и та оказалась, на счастье, не очень раскрученной. Среди тридцати пяти подписчиков Лиза без труда нашла искомого – и назначила поисковую способность одной из основных своих суперсил.

В этот раз все оказалось гораздо проще. На фотках с их представлений участники были подписаны. Его звали Кэрол Спэрроу. Англичанин. Действительно, официально работающий на бойне и умудряющийся совмещать это занятие с извлечением такой тонкой и изысканной музыки. Он не стеснялся своей работы. Периодически писал посты о том, что нет, ему совершенно не нравится убивать, пусть даже и коров, но таким образом, да-да, именно таким образом у людей на столах появляется мясо. Оно не растет на деревьях, его добывают из животных, которые рождаются и вырастают специально для этого. И нет, это вовсе не жестокий процесс, типа показанного в роликах, посвященных защите животных. Коров тихо усыпляют, их Колесо Сансары совершает оборот – и они перерождаются во что-то другое. Это было совсем не похоже на смешение охоты и богослужения. Он был честен с собой. Это главное.

Спустя пару дней смакования подробностей его жизни, заинтересовавшись этим человеком до дрожи в коленях, она-таки решилась ему написать. Ни на какие близкие отношения Лиза не рассчитывала. Во-первых, неизвестно, что у них с Ви. Вставать между ними не хотелось, они нравились ей оба, каждый по своему. А во-вторых, фотки с коммерческих и любительских фотосессий каждый раз демонстрировали его с новой шикарной пассией, явно намекая, что каким бы он ни был музыкантом, в жизни перед нами классический самовлюбленный красавчик. А как обычно уже знают девочки к тридцати семи годам, от таких надо держаться на максимальном расстоянии. Какая бы ты ни была прошаренная и интеллектуальная, все равно как сучка с разгону влюбишься во все эти томные взгляды исподлобья, вкрадчивый шепот, долгие паузы и умение превосходно танцевать. И когда он позовет тебя домой послушать на хорошей акустике любимый альбом «Пинк Флойда», ты бросишься ему на шею еще в прихожей. Впрочем, он будет не против, и даже немного жестко прижмет тебя к двери, и дверная ручка вопьется в поясницу, но ты не обратишь на это внимания, потому что больше всего тебя будет заботить, как такими трясущимися руками расстегнуть его чертов ремень. А он тем временем уже успел почти раздеть тебя, и, сука, о-о-очень правильно сейчас целует твою грудь. И когда он подхватит тебя и, удерживая на бедрах, понесет в спальню, еще даже до того, как бросит на удивительно мягкую кровать, ты отдашься ему вся, со всеми потрохами. Твоя жизнь отныне будет зависеть только от его благоволения, а оно будет нечастым, привыкай. У него таких много.

«Но все же мы немного задержимся на моменте, когда он бросает меня на кровать. Помечтать-то можно. В рамках художественного вымысла. Конечно, я не ввяжусь в подобную авантюру, но хотя бы представить…» – шептала Лиза, а ее рука неумолимо скользила вниз. Спустя полчаса, да, она старалась растянуть удовольствие, той же рукой, она набрала сообщение. Сначала стандартное приветствие, мол, мы виделись в баре, нас представила Ви, у вас классная музыка, мне интересно было бы бла-бла-бла-бла. Нет. Она решительно стерла все. Если он таков, как мне кажется, то глазом не поведет в сторону такой фигни. Надо сразу выступить хорошо, второго шанса уже может не быть.

«Привет, – написала она, – покажи мне, пожалуйста, свое любимое место в Берлине». Буквально сразу сообщение отметилось как прочитанное. Уже хорошо. И сразу начал что-то писать. Но остановился и не реагировал не меньше десяти минут, бесконечно долгих десяти минут. Лиза не отрывала взгляд от экрана. А он все молчал. Затем пришел лаконичный «привет». Боже, это провал. Но нет же, следом долетел желтый подмигивающий смайлик, на котором Лиза тут же устремилась в открытый космос надежд и ожиданий. «Принц подал мне знак внимания!» (с) Золушка, мать ее за ногу. И снова тишина. «Ну, окей, человек сейчас занят, может, ему пора на сцену. Между прочим, уже как раз вечер. Он отреагировал, ответит позже. Что ты, в самом деле, как маленькая», – успокаивала себя Лиза, отмечая, что внутри зашевелился знакомый с детства червячок: «Хо-о-о-очу… ку-у-у-упи… все равно да-а-а-ай… все равно буду!»

Попыталась отвлечься чтением фб-ленты, и как назло —первым делом новая партия фоток это блядского темного ангела. Обтягивающая черная водолазка, черные крылья, макияж, все дела. Она спокойно представляла его на обложках модных журналов. Впрочем, вполне возможно, он уже там бывал, просто сбежал однажды с бродячим цирком. И счастлив. Наверное.

Наконец-то пришло новое сообщение. От него! Экстренно бросив чтение длинного поста, Лиза устремилась в мессенджер.

– Привет. Бар Strannoe mesto, сможешь быть там минут через сорок?

Следом прилетела ссылка из гугл-карт на нужную точку. Она посмотрела маршрут: на такси минут пятнадцать, в общем-то, да, но… Не могла же она пойти вот в таком виде на первое свидание… «Ой, да ну, прекрати себя обманывать, будто ты совсем-совсем не хочешь понравиться ему как женщина. Даже без каких-либо далеко идущих планов. Внимание такого персонажа всегда добавляет минимум двадцать к самооценке. И вот как прикажете сделать из себя, не выходившей из дома почти неделю, за двадцать минут – вот так вот хоба! – и красотку? – Она же в пижамке, которая превращала ее в ми-ми-мишного плюшевого серо-белого котика. – Что ж, давайте посмотрим, насколько strannoe это mesto. Заодно и чувака проверим. Если его смутит кошечковая пижамка, то о чем вообще с ним разговаривать». Но какое-то внутреннее чутье убеждало, что нет, не смутит.

В бар она ворвалась ровно через сорок две минуты. Допустимая погрешность, он даже не заметил. Сидел за барной стойкой и о чем-то негромко разговаривал с барменшей. Когда между ними оставалась пара шагов, развернулся и одарил ее теплейшей из своих улыбок. Тут же встал, помогая раздеться, подвинул стул, галантно осведомился, не хочет ли она пересесть за столик поодаль. Она приветливо ответила, что ее и здесь абсолютно все устраивает, только если он сам хочет. Он кивнул, и они остались у барной стойки. Он просто смотрел на нее и улыбался. Разглядывал, изучал, но делал это так деликатно, что, несмотря на легкую дрожь, побежавшую по спине, Лизе это даже нравилось. Она не хотела его торопить. Зато сама так торопилась, что у нее совершенно вылетело из головы, что она в костюме котика и ее лицо наполовину закрывает усатая кошачья мордочка капюшона.

– Ой, извини, – спохватилась она, снимая его и показывая лицо.

– Все в порядке. Мне нравится.

– Спасибо.

– Это чтобы удивить безбашенностью или тебе просто не хотелось переодеваться?

Лизу ошарашила его прямота, но она решила не терять лицо.

– И то и другое. Лень было переодеваться, и я подумала, что все любят котиков.

– Ты хочешь, чтобы я тебя любил? – его улыбка с каждым вопросом становилась все лучезарнее, заставляя ее стеснительно смотреть в пол.

– Для начала можно просто погладить. – «Боже, что я несу! – орала внутренняя Лиза, – это же самый банальный флирт, какой только можно представить! Да и он тоже хорош…»

Но мысль ее прервалась, потому что в этот момент Кэрол провел своей мягкой изящной ладонью по ее волосам. Ровно так, как надо, провел!

«Ы-ы-ы-ы, – провыла про себя Лиза, – какие у него руки, м-м-м-м!»

– Мур-мур, – она из последних сил старалась перевести все в шутку и тоже включила одну из своих самых обезоруживающих улыбок.

– Хорошая киса.

Он слегка сжал ее волосы на затылке и вернул руку к себе на колено, а вот она вернуть самообладание уже не смогла. Ей уже было неважно, что можно, что нельзя, что подумает Ви и куда она вообще запропастилась. Реальность постепенно уплывала, а длинные ножки стула становились мягкими и покачивались.

– Добрый вечер, что желаете? – ее космическое путешествие прервал голос женщины за стойкой.

– Дита, лапушка, что из островных я у тебя еще не допил?

– Ты не допил Lagavulin, Talisker, Laphroaig и вот Connemara еще осталась.

– Connemara, двойной. Не хочу пугать милую барышню торфяным амбре шотландских болот.

– Можно, тогда я вас буду пугать? Жутко люблю эту дымную горечь.

– О, мадам знает толк! Значит нам два двойных «Лафройга», чтобы тебе не отвлекаться на нас слишком часто, красавица.

По хозяйке было видно, что она совершенно не против лишний раз отвлечься, заглянуть в эти бездонные голубые глаза и получить еще одну улыбку.

– Да ну, бросьте, я только рада.

– Приятно с вами познакомиться, я – Дита.

– Лиза. Мне тоже очень приятно.

– Вы очень красивая, откуда вы?

– Из России.

– Нравится в Берлине?

– Очень!

– Переезжайте к нам, вам пойдет, вы очень берлинка, это видно.

– Да, я уже думаю над этим.

Дита поставила перед ними пару тяжелых квадратных стаканов с янтарным эликсиром, пахшим туманной мглой северных островов и далекими кострами. Наверняка ритуальными. В каждом стакане глухим звоном перекликнулись три серых каменных кубика. «Да, действительно неплохое место, редко кто заморачивается наличием специальных охлаждающих камней для виски», – подумала Лиза.

– Наслаждайтесь, не буду вам мешать. Если что, я за стенкой, позвоните в колокольчик и выйду.

Она поставила на барную стойку серебристый колокольчик и удалилась такой медленной и плавной походкой, что Лиза словила второе эстетическое потрясение за последние пять минут, а это было уже слишком. Дита действительно была невероятная красавица. Длинные, кудрявые, черные волосы, не худая, с роскошной фигурой типа песочные часы и вся такая сочная и мягкая, что в нее хотелось упасть и зарыться с головой. Просто раствориться в ее теле, хоть на момент почувствовать себя такой. Надо будет обязательно ее нарисовать, – решила Лиза.

– А я помню тебя, – начал Кэрол, сделав первый глоток, – на той какао-церемонии в Адлерсхофе. Я там играл, а ты так танцевала, прямо чистый огонь. Я, помнится, еще тогда подумал: это ж надо, как человека прет от обычного какао.

– Обычного какао! Да там явно были какие-то психоделики, у него еще вкус был такой странный, горьковатый.

– Кхм, прости, конечно, но по идее какао – это один из шаманских напитков, известный со времен майя и инков. Та сладкая муть, которую сейчас продают в Европе под видом какао, – это вообще не оно. А настоящее какао действительно горчит. Ты же ела когда-нибудь очень темный шоколад?

– И не раз. И как наркотики действуют, вполне представляю. Там явно было не только какао. От него обычно людей так не распирает. Мне же могли туда что-то подсыпать.

– Это вряд ли.

– Или, может, твоя музыка так на меня подействовала?

– Хм, а это, кстати, вариант. У меня в Лондоне была одна фанатка. Приходила на выступления и билась в экстазе, потом выслеживала и безудержно клялась в любви. Присылала дорогие подарки… ты же так делать, надеюсь, не будешь?

– Присылать тебе дорогие подарки?

– Преследовать меня.

– И биться в экстазе? Нет, пока не собиралась. Мне все же проще склоняться к версии, что что-то подсыпали.

– Ну ок. А как ты вообще туда попала?

Лиза вспомнила ту записку, слепую встречу с кем-то возле кладбища, догадку, что это была Ви. Но только догадку. И решила не говорить всю правду.

– Меня туда подруга пригласила.

– Это странно. Женщина в том кружке только одна, ей семьдесят, она глухонемая и последние несколько лет даже в интернет из дома не выходит. Вряд ли она могла тебя пригласить.

Тут настал черед удивиться Лизе. То есть это все-таки был Миша? Значит, Ви ни при чем? Тогда как?..

– Ну да это неважно, не переживай, не допрос. Просто я там часто играю и знаю, что новые участники у них появляются редко. И да, там одни мужчины.

– Э-э-э, из соображений сексуальной ориентации?

– Не совсем. Скорее, там она совершенно не важна. Они там раскрывают свою женственность.

– Зачем?

– О, это сейчас очень модно. Все же помешались на балансе. Work-life balance[8], например.. Но особенно упертые пошли дальше, теперь они раскрывают в себе внутреннюю женщину.

– Ба, а женщины своего внутреннего мужчину там не раскрывают?

– Не, они пытались, я знаю. У них тоже был круг, но развалился. Вечно одной надо в школу за ребенком, у другой ремонт, у третьей – сдача годового отчета. В общем, поняли, что им это уже не надо. А мужики теперь вот, говорят, что в бар, а сами – на тренинг, танец живота танцевать, носить на руках ребенка и плакать, обнявшись.

– Ужас. Хотя бы не дышать маточкой.

– Ты знаешь, в целом, как оказалось, такие штуки на атмосферу в семье влияют крайне положительно. Мужики начали понимать, что на женщину действительно взвалено неподъемное, и стали внимательнее и заботливее. И карьера у них пошла на взлет, потому что перестраивали тактику и стратегию ведения бизнеса, основываясь на женских паттернах. А они, как нейрофизиологи прекрасно знают, гораздо более логичны и гораздо менее конфликтны.

– Ага, потому что им становится не стыдно думать бабой. Умно. Отличная методика, действительно. Жалко, в России такое не приживется.

– Ну, не сейчас, но, может, позже. В России же все случается немного с опозданием.

– О, ты знаешь историю России?

– Немного, в рамках обучения на одном из старейших филфаков в Британии.

– Ты – сама скромность.

– Я стараюсь.

Кэрол продемонстрировал ей «Очаровывающую улыбку №46», и Лиза снова почувствовала, что ножки барного стула становятся мягкими, а стойка отдаляется. Сидевшие в голове мысли разлетались яркими звездочками: расспросить, что это все же было за заведение, где он научился так играть, что это за фургончик и почему он там, а не на большой сцене? Но вместо этого она смотрела на него влюбленными глазами, а сама проваливалась спиной во что-то пышное и мягкое. И, кажется, начинала вполне понимать ту фанатку.

Она ворвалась в дверь таким вихрем, что Лизу ощутимо качнуло на барном стуле.

– Дита! – грозно выкрикнула всклокоченная рыжеволосая тощая девица.

Лиза спустилась на землю и обнаружила, что Дита уже, видимо, некоторое время стоит за стойкой, и у них с Кэролом происходит негромкий спокойный диалог о каких-то бытовых мелочах.

– Дита, блять! – повторила девица, навалившись на Лизу так, будто бы ее тут вовсе не было. Та приготовилась уже попросить ее отойти, но не успела. Рыжая отпрыгнула назад и начала метаться по бару, швыряясь стульями и распевая наидурнейшим голосом: «Ауфершта-а-а-анден аус руи-и-инен у-унд дэр цукунф цу-у-угенва-а-анд!»

– Это Сонечка, она очень пьяна, простите, – невозмутимо произнесла Дита, вытирая насухо стакан.

– Это все из-за тебя! Это все ты! Ненавижу! И быка своего я сейчас заберу! – сверкнув разноцветными глазами, рыжая направилась в дальний конец бара, рыдая, сорвала картину с изображением чего-то похожего на синего быка и таким же вихрем исчезла в дверном проеме. Весьма неплохое, надо признать, изображение. Жалко, если сейчас уничтожит.

– Вот про нее я тебе и говорила, – шепнула Дита, наклонившись.

– Я попробую?

– Только, пожалуйста, осторожнее. И вот это возьми, пригодится.

– Угу. Лиза, прости, мне надо срочно отлучиться, и я не знаю, на какое именно время. Я тебе перезвоню.

Лиза понимающе кивнула. Он схватил одной рукой со стойки бутылку карибского рома, другой ловко зацепил свое длинное черное пальто и выскочил из бара, оставив ее глядеть ему вслед. За ним постепенно вышли и остальные, смущенные происшествием, посетители. Дита посмотрела на внезапно оставшуюся в одиночестве за стойкой бара Лизу и голосом женщины, повидавшей жизнь, произнесла:

– Да, именно так они всегда и поступают. Влюбляют в себя и бросают. Напьемся?

Лиза повернулась, увидела ее широкую улыбку, и они вместе расхохотались. Ну и, разумеется, напились. И Дита рассказала ей историю, как она однажды приехала в Берлин, как с разгону влюбилась в этот город и решила остаться здесь, как у нее появился этот бар.

Почему на вывеске красуется не название, а только лишь голубой овал. Очень странную историю поведала. Лиза не была уверена, что ею стоит с кем-либо делиться. Рассказала всю жизнь, признаться, настолько интересную, что Лиза даже не подумала перевести разговор и спросить что-нибудь о Кэроле – и уж тем более об этой непонятной Сонечке.[9]

Лиза вышла после двух ночи на изрядно нетвердых, но своих двоих. Кэрол так и не появился. И, что было действительно странно, никто более не появился, ни единого посетителя. Хотя бар выглядел популярным и располагался в достаточно проходном месте. И еще страннее – Дита совершенно не беспокоилась, будто знала, что сегодня больше никого не будет, будто сама устроила, чтобы никто не вошел. Хотя дверь была не заперта – ее то и дело приоткрывало ветром, о чем каждый раз сообщал висящий над ней колокольчик. Воистину странное место.

XV

Он перезвонил на следующий день после полудня. Извинился за вчерашнее спонтанное исчезновение, упомянул, что с девушкой все в порядке, уточнил, не сильно ли она обиделась, а после этого пригласил на выступление. Оказалось, что вчера, поздно вечером, сразу после операции по спасению той буйной девицы, его выдернули на гастроли в маленький городок возле живописного озера Мюриц. Они только-только доехали и расположились, а сегодня в шесть здесь будет феерическое представление. Он не сказал ей раньше, потому что не хотел беспокоить ночью, и все равно у них в фургончике мест не было. Но туда наверняка можно добраться на электричке или автобусе. Что-то около двух-трех часов. «Ничего, я думаю, пришло время наконец-то освоить каршеринг, – решительно ответила она, – я приеду!»

«Но только теперь никаких кошачьих пижам, – твердо сказала она уже себе, – сегодня чур я буду Золушкой. Правда, вовсе не уверена, что захочу с этого бала убегать».

К тридцати семи годам каждая девушка прекрасно знает, как превратить себя в принцессу безо всякой феи. И как раздобыть карету, которая в полночь не превратится в тыкву. Главное – не превратиться в тыкву самой, неумело чередуя слабоалкогольные лонгдринки с коварными вкусненькими шотами. Но тут уж она постарается. Тем более организму уже явно необходимо немного трезвости.

Времени, чтобы привести себя в порядок, было предостаточно. Начать, конечно же, с горячей ванны, вода и огонь должны быть в балансе, затем тщательно очистить кожу соляным скрабом, удалить все ненужное, нанести маску на лицо, тщательно промыть волосы, увлажнить кожу ароматным маслом. Но самое главное – принять свое тело, в который раз дать ему понять, что она его любит, ценит, боготворит, что благодарна ему за все удовольствия, которые возможны только потому, что оно есть и оно прекрасно. Затем перелезть из ванны в белый махровый халат, подойти к запотевшему зеркалу, провести по нему рукавом, увидеть там довольную румяную блондинку, улыбнуться ей и только после этого перейти к торжественному выбору наряда.

Лиза выбрала голубое, недавно купленное платье в пол, немного напоминавшее по покрою наряд средневековой принцессы. Вот и пригодилось, подумала она, хотя в момент покупки казалось, его вовсе некуда будет надеть, но этот чистый цвет ясного неба не дал вернуть платье на место. Сверху короткая белая шубка из искусственного, но очень пушистого меха и длинные белые перчатки. Хоть замуж выходи, оценила она свое отражение. Элизабет Спэрроу. Это как если бы та купеческая дочка из Карибского бассейна таки вышла замуж за Джека Воробья. Капитана Джека Воробья. Господи, Лиза, у тебя уже едет крыша! Какой, нафиг, замуж? За кого? «За него, за него!» – заканючила внутри юная принцесска, не желающая смиряться с миром, в котором придется делать то, что нужно, а не то, что хочется. И выходить замуж не за самых обаятельных, харизматичных и красивых, а за надежных, рациональных, добротных, ответственных и заботливых. Уф.

Осталось выйти из дома, накинув самое лучшее настроение.

Она чувствовала себя отлично, выглядела превосходно, улыбалась внезапно яркому закатному солнцу и намеревалась прогуляться пешком до ближайшего офиса аренды машин, чтобы в последующие сутки иметь неограниченную свободу передвижения и не зависеть ни от чего. Предусмотрительно оставила коту побольше корма, взяла с собой зубную щетку и смену нижнего белья. Надо быть честной прежде всего с самой собой: конечно, она хотела его, до дрожи, до потери рассудка. За ни много ни мало тридцатисемилетнюю жизнь ей порядком надоело делать то, что положено, то, что от нее ожидают, то, что делают хорошие девочки, чтобы не расстраивать маму, папу, тетю, бабушку, соседку Веру Палну. Сегодня она окончательно и бесповоротно разрешила себе делать то, что нравится и хочется ей. А остальным пусть не понравится. Это будут не ее проблемы. И даже неурядицы, которые могут возникнуть с Ви, кем-то еще или со своей самооценкой, – черт с ними. В конце концов, даже когда она поступала очень правильно, получалась какая-то херня, от которой потом было больно. Так пусть уж если и будет больно, то только после того, как было приятно.

Закутавшись в эти мысли и глядя под ноги, она решительно стукнула каблучком по камню мостовой, и в этот момент что-то большое и темное преградило ей путь. Лиза подняла голову: перед ней возвышался Лео, и взгляд его был недобр.

– Это так ты болеешь?

– Ой, привет, дорогой! Вот только что наконец выздоровела, как ты?

– Ты дурака-то из меня не делай. Ты куда так вырядилась?

– Э-э-э, а ты уверен, что со мной можно разговаривать в таком тоне? – опешила Лиза. – С чего бы? Мы, вроде, даже не женаты.

– Спаси бог. Предпочитаю не жениться на шлюхах.

– Хм, ну вот и славно. А теперь дай мне пройти и давай на этом закончим.

– Ты не поняла, – он схватил ее за запястье и резко дернул к себе. – Никто не посылает Лео – и никто не говорит Лео, что ему надо делать.

– Замечательно. Так пусть Лео идет, куда ему вздумается, и делает там, что ему… а-ай! – он больно заломил руку ей за спину.

– Попизди мне тут, сучка.

Другой рукой он схватил ее сзади за волосы и прижал щекой к своему лицу, ощутимо царапая жесткой щетиной. В нос ударила смесь табака и дешевого алкоголя. Лиза приготовилась закричать, но тут совсем рядом раздался визг тормозов. Из открывшегося окна остановившейся машины выглянул Томас и спокойным, но не терпящим возражений тоном протянул:

– Так, Лео, это что за херня? Ты пьян. Иди спать, оставь девушку в покое.

Лео слегка ослабил хватку, и у нее получилось выскользнуть.

– Лиза, быстро садись в машину!

Просить дважды не потребовалось. В следующую секунду она уже была внутри, и они резко тронулись, будто пытаясь уйти из-под града проклятий, изрыгаемых вслед.

– Это чем ты его так обидела?

– Несколько дней трубку не брала.

– А-а-а, это да, латинские парни горячи и обидчивы, факт. Красивые, зараза, но вот такое, да. Впрочем, ты, конечно, прости, но я тебя предупреждал.

– Да я и не жалуюсь, просто неожиданно как-то все.

– Тебе куда?

– До Europcar подбрось, пожалуйста. Который на Александрплац.

– Не вопрос. Далеко собираешься?

– Не очень, пара сотен километров, у друга сегодня представление, думаю, завтра уже вернусь.

– Окей, заходи, приготовлю к вечеру что-нибудь вкусное и питательное, – он подмигнул.

– Да нет, в этот раз это культурное мероприятие, к тому же я буду за рулем.

– Ну, смотри, я все равно приготовлю.

– Постараюсь зайти, да, и спасибо огромное. Ты – замечательный бог!

– Ну наконец-то, хоть кто-то заметил!

Устроившись за рулем маленького красного «фиата», она поняла, что прекрасное, так тщательно созданное настроение почти полностью улетучилось. Встреча с Лео отбила охоту к приключениям, да и перспектива тащиться куда-то за тридевять земель ради того чтобы – что? Переспать с очередным странным экземпляром? Посмотреть любительское представление? Неизвестно где переночевать, а то и вовсе возвращаться в ночи домой? При условии, что водителем она была так себе. Сто процентов – не Катей, которой двести километров не крюк. А когда она водила машину в последний раз? В прошлом году? В позапрошлом? Хотелось бросить все и вернуться домой. Но вдруг Лео все еще там и ждет ее? Поехать к Кате? Поехать куда глаза глядят? Вернуться в Москву? Да, почему-то вдруг нестерпимо захотелось домой, совсем домой, в уютную квартирку, где все такое родное, где улицы уже украшены к Новому году, а народ закупает шампанское и мандарины. Бросить все эти непонятные тусовки, этих странных людей и просто вернуться. Помириться с начальницей и мамой, отметиться на поминках Леши и снова жить своей спокойной привычной жизнью. Пусть скучной, но безопасной. И, как все, немного ненавидеть себя за это. Нет. Пожалуй, стоит доиграть игру до конца. Вернуться я всегда успею, – подумала Лиза и достала телефон, чтобы проложить маршрут.

Новых сообщений не было. Это было странно, она была уверена, что Лео не остановится на устных оскорблениях. Лиза открыла контакты и заблокировала его везде. «Надо было сделать это раньше. Катя была права. Когда же я уже повзрослею и перестану думать пиздой?.. Не сегодня».

Она нажала на газ. Машина неожиданно резко тронулась с места, но Лиза не растерялась, ухватилась обеими руками за руль и ловко вошла в поток. «Фух, не так уж и сложно». Выехав из города, она окончательно осмелела и даже позволила себе ехать на вполне приличной скорости, а еще через полчаса ей даже начало нравиться. «Да, надо будет задуматься о покупке машины. Свобода передвижения – хорошая штука, зря я раньше лишала себя этого». Чем ближе она была к цели, тем сильнее билось сердце и нарастала тревога. А что если… он пойдет на сближение / не пойдет на сближение / это не то, что я думаю / это то, что я думаю / это то, что я думаю, но мне не понравится / или понравится мне, но не понравится ему. И что тогда делать? И почему взрослая умная женщина в моменты влюбленности становится такой дурой? Ее душевные метания прервал внезапный гудок слева и невесть откуда взявшийся черный БМВ, в который она чудом не влетела. Он посигналил еще раз, вырвался вперед, и она заметила в его номере три шестерки. «Ну конечно, бравый парень, за счет неопытной девочки самоутвердиться – святое дело! Но это и знак тебе, дорогая, не тормози. Уж если решилась, то только вперед».

Когда она приехала на место, представление только началось. Красивая девушка в пышном белом платье и очень высокий худощавый мужчина в серой мантии приветствовали публику, которая спешила занять места поближе, держа в руках кружки с глинтвейном и всякую ярмарочную еду. Перед сценой несколько актеров устраивали огненное шоу. Из глубины вкрадчиво заиграла музыка. Вот он, вот он, наконец-то, остальное ее как-то мало интересовало. Она поймала себя на мысли, что так до сих пор и не выяснила, что это за странный музыкальный инструмент, но это сейчас точно было неважно. Она подошла ближе, Кэрол заметил ее, улыбнулся и кивнул. Снова эта его бесстыжая улыбка. «Ну ничего-ничего, подожди, вот доиграешь, я тебе покажу, как сбивать бедных девушек с толку!»

Шоу, как ни странно, было довольно профессиональным, со множеством сложных декораций, появляющимися то тут, то там драконами и прочими мифическими существами, китайскими акробатами, людьми на ходулях, невероятными фокусниками и шпагоглотателями. А под конец из-за сцены выскочил сверкающий единорог, из рога которого вылетали яркие искры и, подобно метеорам, устремлялись в небо. Это все, несомненно, очень понравилось бы Лизе, если бы ее взгляд не был прикован лишь к одному персонажу. И да, она была абсолютно загипнотизирована его музыкой, тем, как скользили его пальцы, как разлетались длинные волосы, как он покачивал головой и как все его тело двигалось и танцевало, оставаясь почти неподвижным, будто бы именно оно и издавало эти волшебные звуки. Когда они закончили, откланялись и занавес опустился, она еще некоторое время стояла как вкопанная. Внутри бушевало пламя, и ей было тепло, невзирая на легкое платье и весьма декоративную шубку.

– Бу! – мягким бархатом бухнуло ей в левое ухо, она повернула голову и расплылась, разлилась, растворилась, но тут же усилием всего, что осталось от воли, взяла себя в руки и сама превратилась в самую обворожительную улыбку.

– Приве-е-ет.

– Как тебе? Понравилось?

– О да! Это было прекрасно!

– Пойдем скорее внутрь, покажу тебе, как там все устроено. Ба, да ты ледяная совсем! Но выглядишь шикарно, я еще со сцены заметил.

Он взял ее за руку и повел к фургончику, осторожно отогнул занавес и пропустил вперед. Внутри пахло пылью, духами и порохом от фейерверка, завершившего представление. Слышались хлопки открываемого шампанского и тонкий звон бокалов. Темнокожий невысокий, от силы с метр ростом, человек в маске ворона и красном плаще поприветствовал Лизу и протянул ей наполненный бокал.

– Знакомься, это Бенни. Не стесняйся, тут все свои. Это практически моя семья.

– Очень приятно, Лиза.

Кэрол провел ее дальше, представляя остальным. Каждый был интересен, о каждом можно было написать отдельную книгу, но сейчас она была совершенно не в состоянии обращать на них какое-либо внимание, потому что ее ладонь была в его руке, равно как рассудок, честь, совесть и здравый смысл. Последний все еще пытался донести мысль, что ей вовсе не нужен уличный музыкант из бродячего цирка, но его голос стремительно отдалялся и слабел. А предмет спора, напротив, становился все ближе. И ближе. И ближе. И она сама не поняла, как они оказались в очень маленькой комнатке, или это была просто кровать, отгороженная тяжелыми шторами, или это вообще было где-то в соседней галактике. Они даже не разговаривали, лишь однажды на сцену вылезла недобитая совесть, и Лиза шепотом спросила:

– А как же Ви?

– Какая еще Ви?

Утром она увидела его лишь мельком: он аккуратно разбудил ее, протянул горячую глиняную кружку кофе с молоком и булочку с корицей, пожелал доброго утра и убежал, как он сам сказал, собирать декорации. Тут же вернулся, поцеловал и теперь уже точно убежал. Лиза решила не мешать и, не дожидаясь окончания сборов, села в свой маленький красный «фиат» и умчалась домой.

Всю дорогу из головы не шла Ви. Во-первых, она, конечно, ощущала перед ней вину, а во-вторых, ей не давал покоя тон, которым Кэрол отозвался о ней. Он вовсе не был пренебрежительным или безразличным, он будто бы действительно понятия не имел «какая еще Ви». На заправке она остановилась и решила посмотреть, не появлялась ли та в сети. Нет, последнее сообщение так и оставалось непрочитанным. Повинуясь неясному импульсу, она набрала ее номер. Вежливая немецкая женщина-автоответчик внятно объяснила, что такого номера не существует. «Бред какой-то, буквально неделю назад был. Сменила? Сменился? Ладно, не важно, я знаю, где она работает, вечером загляну».

Едва дождавшись вечера Лиза приехала на Торштрассе. Дверь в галерею была открыта, но свет в холле не горел и вокруг не было ни души. Она прошла вглубь и нырнула за темные шторы. Никаких кабинок уже не было, но некоторые лампы горели, давая синеватый тусклый свет. Недоумевая, она развернулась и приготовилась сбежать, будто была какой-то воришкой, но тут из темноты показался силуэт:

– Вы кого-то ищете?

– Э-э-э, нет, то есть да, я ищу свою подругу.

– Подругу? – фигура приблизилась, это оказался высокий плотный мужчина в длинном черном пальто.

– Да, она здесь работала… ну или как это… была экспонатом. Ви, ее зовут Ви.

– Ви? Не припомню. А что-то еще вы о ней знаете?

– Хм, к сожалению, нет. Брюнетка, невысокая, стройная, такая роковая красотка.

– Может быть, фото есть?

– Да, конечно, момент.

Лиза достала телефон и принялась листать фотографии. Но что за чертовщина, там не было ни одного фото с ней. Хотя прежде их было предостаточно, и она точно знала, что не могла их удалить. Может, кто-то? Может, Кэрол? Но зачем? Заметив ее изумление, мужчина подошел ближе, словно пытаясь заглянуть в ее телефон. Лиза на автомате сделала шаг в сторону и прижала телефон к себе.

– Что-то не так?

– Очень жаль, но, видимо, ее фото у меня нету.

– Печально, я был бы рад вам помочь.

– Постойте, а у вас есть контакты человека, который устраивал здесь выставку? Петр Шли… Шиль… как же его звали…

– Шильман?

– Точно!

– Конечно есть, на правах владельца этой галереи. Сейчас я его наберу.

Он достал телефон, нашел номер и примерно с минуту ждал ответа, но его не последовало.

– Не отвечает. Давайте я напишу ему сообщение, чтобы он перезвонил вам. Диктуйте.

Она назвала десять цифр своего телефонного номера, поблагодарила и направилась было к выходу.

– Простите, я не спросил, как вас зовут?

– Лиза.

– А фамилия?

– Да просто Лиза, моя фамилия абсолютно безызвестна.

– Полагаю, что только пока. Я – Нэд Кайло, очень приятно. Может, если вы не торопитесь, зайдем куда-нибудь, выпьем по стаканчику, познакомимся? Меня нечасто навещают такие прекрасные леди.

Идти куда-то совершенно не хотелось, пить тоже, но разбрасываться случайными знакомствами с владельцами галерей (пусть даже лично ей не слишком приятными) начинающему художнику не пристало. Она согласилась, сделав вид, что в восторге от этой идеи.

– Окей, Лиза, и чем же вы занимаетесь? – он вальяжно развалился в кресле кофейни и с шумом отхлебнул капучино, слизнув языком белую пенку с верхней губы.

– Хм, задай вы этот вопрос неделю назад, я бы нашлась, что ответить, а сейчас уже и не знаю.

– Хорошо, а кем вы были неделю назад?

– Я была переводчиком, и, видимо, довольно неплохим, но теперь мне хочется быть художником.

– Логично. Кем еще быть в Берлине? – он усмехнулся. – Художником или диджеем.

– Считаете, у меня не получится?

– Я этого не говорил. Здесь безусловно встречаются художники, которые вполне зарабатывают.

– Но, видимо, не часто.

– Знаете, у нас тут есть такая поговорка: если в Берлине встречаются трое, то один из них обязательно диджей, второй – художник, а третий – айтишник, который за всех за них платит, кхе-кхе-кхе.

Он засмеялся. Лиза скромно улыбнулась и отвела взгляд. Тема была неприятна, но она понимала, что он чертовски прав. Пройдут годы, прежде чем она приблизится к тем заработкам, что у нее были. И еще не факт, что такое в принципе произойдет. Не слишком ли быстро и опрометчиво она решилась на этот шаг? Может, стоило сперва подкопить денег, обеспечить подушку безопасности, наработать опыт, наладить связи. Конечно, совсем голодать вряд ли придется, но месяцами безмятежно пребывать за границей уже не получится. Может, от силы пару недель, а потом неизвестно когда.

– И над чем вы сейчас работаете? – его голос вернул ее из тяжких раздумий.

– А?

– Что делаете? Рисуете? Пишете? Создаете инсталляции?

– Пишу портреты.

– М-м-м-м, – в его голосе явно чувствовалось разочарование.

– Нет, ну не такие, как портреты по фото, разумеется, – ближе к экспрессионизму.

– Угу.

Это явно не сработало, и она уже хотела встать и уйти, но тут вспомнила про портрет Ви. Фотки исчезли, факт, но портрет еще час назад точно был дома, она это знала наверняка.

– А кстати, хотите покажу? И у меня как раз есть портрет той девушки, которую я искала, Ви. И весьма неплохой портрет.

– Вы уверены?

– Что неплохой? Уверена.

– Нет, что его стоит показывать мне?

– А почему бы и нет? Поехали?

Конечно, тащить к себе неизвестного неприятного мужика совершенно не хотелось, но тут надо было признать, что этим она убивала сразу двух зайцев: ставила точки над «и» в ситуации с поиском Ви и обеспечивала себя телохранителем на случай, если Лео будет поджидать у подъезда. А интереса к ней как к женщине она в его глазах не заметила, и слава богам!

Через пятнадцать минут они были на месте. Не разуваясь, он прошел в гостиную и сразу встал напротив портрета Ви.

– Я правильно понял?

– Да, это она.

– Что ж, неплохо. Но увы, я ее не встречал.

Пару минут он осматривал другие полотна, но потом снова вернулся к Ви и еще некоторое время внимательно разглядывал со всех сторон.

– А продайте ее мне.

– Что? Зачем вам? Нет, я не могу.

– Почему?

– Ну, даже не знаю, я думала, она заберет.

– До сих пор не забрала, да еще и куда-то исчезла. Вы уверены, что она вообще хотела сделать это?

– Да. Не знаю… Наверное… А сколько бы вы предложили?

Она все еще не представляла, что может вот так запросто расстаться с тем, что вдохновило ее снова начать писать. Да, впрочем, и не собиралась, но ей было интересно, во сколько ее оценят.

– Ну, это вы здесь купец, сколько вы за нее хотите?

Не сработало. И она понятия не имела, сколько она вправе запросить, при условии, что вовсе не хотела продавать. Но все же, допустим. Допустим, сколько ей нужно, чтобы спокойно не работать год и не отказывать себе ни в чем? Если в евро —тысяч 30—40, но столько он, конечно же, не даст. Она прекрасно понимала, что картины начинающих художников обычно продаются куда дешевле. Но за те деньги, на которые она могла рассчитывать, она бы сама с удовольствием купила этот портрет. Она решила рискнуть и назвала баснословную, невозможную, чудовищную сумму.

– Пятнадцать тысяч.

– По рукам.

Он достал пачку наличных и отсчитал сто пятьдесят новеньких сотенных купюр. Протянул, подождал, пока она пересчитает и убедится, что они настоящие.

– Все в порядке?

– Да…

– С вами приятно работать!

Он снял картину с мольберта и, больше не говоря ни слова, вышел из квартиры, оставив Лизу стоять посреди комнаты в состоянии оцепенения.

XVI

Уснуть в ту ночь она так толком и не смогла. Радость от того, что теперь не нужно думать о деньгах, сменялась ощущением потери чего-то очень важного. Она сожалела, что не попросила больше, а потом переполнялась восторгом от мысли, что вот так, внезапно, стала вполне высокооплачиваемым художником. А картину она сможет написать еще, такую же или даже лучше. Но как? Пропала Ви, пропали ее фото, и самое ужасное, что она даже не успела сфотографировать портрет хотя бы на телефон. И теперь непонятно, существовало ли вообще когда-либо это безбашенное создание. Когда она все же проваливалась в полусон, ей являлась Эя. Она сидела на камне спиной к Лизе и не реагировала ни на какие попытки завязать разговор. Только в самом конце Эя повернулась, и Лиза увидела ее заплаканное лицо и немой укор в огромных глазах. Так или иначе, наутро ее обуревали крайне смешанные чувства, и она не знала, с кем поделиться. Прагматичная Катя явно найдет во внезапном крупном заработке только плюсы, а больше настолько близких друзей у нее и не было.

Кэрол с той ночи не объявлялся, и, по правилам поведения для приличных девушек, она старалась не торопить события. Но на душе было так хреново, что она отмела в сторону все приличия и написала скромное: «Привет, ты как?» Ответа не последовало, что неудивительно: как показывал мессенджер, последний раз в него заглядывали вчера. Занят, был в дороге, отсыпается, – тут же оправдала она его. Подумала спуститься и поговорить с Томасом, но испугалась Лео, который мог как выискивать ее, так и просто заглянуть в кафе. Он в принципе часто там появлялся. Сталкиваться с ним сейчас совсем не хотелось. Пришла на кухню, сварила кофе, приготовила завтрак. Есть не хотелось, кофе не лез, но надо было занять себя хоть чем-то.

Попробовала рисовать. По памяти набросала фигуру Кэрола с «черт, я опять не спросила, что это за инструмент», но получалось плохо. Вместо пластичного музыкального тела на холсте выходило какое-то бревно. Будто вместе с портретом Ви у нее забрали магию. «Ну, полно вам, милочка, если вы так будете убиваться по каждой картине, то вам действительно лучше в художники не идти, – успокаивала она себя. – Это же как с котятами или щенками, всех себе не оставишь». – «Всех нельзя, но одного, самого лучшего, вполне можно». – «Пятнадцать тысяч. Пятнадцать! Кто может похвастаться такой суммой за первую проданную картину?» – «Главное, чтобы она не была последней».

Раздался телефонный звонок с незнакомого номера. Решила не брать. Ее берлинский номер не знал никто, кто бы не был записан в списке контактов, а значит – спамеры или просто ошиблись. Стоп. Петр! Она же вчера диктовала ему в сообщении телефон. Кое-как, наспех очистив руку от масла, она схватила трубку.

– Алло!

– Лиза? Привет, – да, это был он. – Мне сказали, ты вчера меня искала?

– Да, слушай, как здорово, что ты перезвонил. Я искала Ви. Она куда-то запропастилась и уже неделю не отвечает. Ты не знаешь, случайно, где она? Все ли в порядке?

– Если честно, не знаю, но выставка на днях переехала в Грац, наверняка она туда отправилась.

– А, окей, это радует. Хоть какая-то инфа, благодарю. Если увидишь ее, скажи, пожалуйста, чтобы она со мной связалась.

– Это вряд ли. Я окончательно завязал с этим балаганом. Все, хватит, пусть Нэд сам разбирается с этим дерьмом, а я сделаю что-то новое.

– Нэд? Владелец галереи?

– Какой галереи?

– На Торштрассе, где вы были. Он дал тебе вчера мой номер.

– Э-э-э, а он представился тебе владельцем галереи?

– Да…

– Вот сволочь. Не вздумай иметь с ним никаких дел. Нэд Кайло – тот самый меценат, который разрушил мою жизнь и превратил в кошмар мою идею.

– Блин, поздно.

– Что значит «поздно»?

– Вчера я продала ему картину.

– Бля.

– …

– Лиза, блять, что ты натворила!

– А что, настолько все плохо? Что он с ней такого может сделать, что разрушит мою жизнь?

– Черт, надо было сказать тебе раньше. Я пришлю тебе ссылку. Посмотришь, перезвони.

– Ла-а-адно.

Дрожащими руками она открыла ссылку на канал в ю-тубе. Там были десятки, если не сотни роликов, где раз за разом Нэд Кайло уничтожал предметы искусства. Сжигал, разламывал, превращал в ничто статуи, полотна, гравюры – неповторимые творения художников и скульпторов. Иногда молча, а иногда сопровождая язвительными замечаниями. Все, что он говорил, сводилось к одному: искусство – дрянь, пагубно влияющая на умы, и должно быть уничтожено. А он – спаситель, очищающий общество от скверны и бесполезных трутней, эту скверну порождающих. Иногда камера показывала художника, пытающегося выкупить обратно свою картину, или людей, соглашающихся на сделку, принимающих деньги и остающихся сидеть с опустошенными и потерянными лицами. Были там и многочисленные истории, как тот или иной художник перестал творить, пошел в клерки или чернорабочие и в конце концов спился. Был момент, который и вовсе заставил ее волосы шевелиться: она увидела ролик о художнике, продавшем картину и день за днем смотревшим выпуски Нэда Кайло в ожидании ее гибели. Смотреть было тяжело, но не смотреть он не мог. Но так и не дождался – выпрыгнул из окна. Доведение до самоубийства Нэду вменить не смогли, и он сжег картину на следующий день после того, как его оправдали. Сжег с особым удовольствием, смакуя все ужасные подробности истории. Сжег вместе с историей.

В полном исступлении Лиза перезвонила.

– Ну, как тебе?

– Пиздец.

– Да, именно он. Причем, он же, сука, выбирает картину, которая представляет наивысшую ценность для художника и аккурат те моменты, когда позарез нужны деньги. Многие потом просто переставали что-либо создавать, говорили, что из них будто душу вынули.

– Это очень похоже на какую-то черную магию. Считается же, что художник вкладывает в картину душу, вот он ее и…

– Вот да.

– И что же теперь делать?

– Боюсь, уже ничего. Я бы предложил тебе напиться вместе, но со вчерашнего дня снова в Штатах и пока хочу, чтобы моей ноги не было с ним на одном полушарии.

– Понимаю. И знаешь, пробовала сейчас писать, действительно какая-то хрень получалась. Но, может, я просто устала?

– Дай бог, чтобы на тебя это все не подействовало. Очень надеюсь. Держись, звони, если что.

– Спасибо.

Она отбросила телефон в сторону, легла на диван и разрыдалась. Следующие три дня прошли как в бреду. Кэрол не отвечал на сообщения, хотя они почти сразу отмечались как прочитанные. Даже то, последнее, в котором она просила дать ей понять, стоит ли на что-то рассчитывать. Да, она прекрасно осознавала свою глупость, но не могла уложить в голове, что это было одноразовое использование. Зачем тогда он перезнакомил ее со всеми? Зачем был так заботлив? Почему нельзя тогда было просто трахнуть ее и вышвырнуть вон? Слишком много вопросов и ни одного ответа. Ни одного.

Наконец она решилась выйти из дома. Закончились продукты, и нестерпимо хотелось нажраться так, чтобы забыть, как ее зовут. Когда она вернулась, на двери была распята дохлая крыса со вспоротым животом. Над ней висела записка: «Ты следующая». «Да и насрать!» – ответила Лиза.

Несколько часов спустя раздался телефонный звонок.

– Крошка, ты как там? Как Дёма?

– Божы-ы-ычки, Ми-и-иша, как я рада тебя… ик!

– О, я смотрю, тебе там хорошо! Прости, что нарушаю уют, но хотел предупредить, что в четверг прилетаю.

– А-а-а-а си-и-иводня што?

– Понедельник.

– Ой. Ха-а-ара-а-ашо-у, буду ждац, йа-а-а са-аску-у-учи-ил-а-а-ась!

– Я тоже, дорогая, но протрезвей, пожалуйста, там к четвергу.

– Йес, мэм! То есть сэ-э-эр…

– Всё в порядке?

– Не-е-ет. Не всё. Но кот – ок.

– И то хлеб. Ладно, душа моя, скоро увидимся. Расскажешь. Мне надо бежать.

– Па-а-ака-а-а…

Утром, мучаясь жаждой и стыдом, она вспомнила их разговор и купила билет до Москвы на пятницу. Очень хотелось проветриться и немедленно убраться куда-то подальше. Она не глядя надела, что подвернулось под руку, и вышла на улицу. Ей было так хреново, что возможное присутствие поблизости Лео абсолютно не заботило. Но, к счастью, его не было. Она дошла до станции наземного метро и села в подошедший поезд. Вышла на конечной и пошла через лес. Без цели, не думая, не глядя. И немало удивилась, оказавшись возле каких-то непонятных полуразрушенных конструкций – огромных шаров, куполов, заброшенных зданий, сплошь покрытых граффити.

«Тойфельсберг» – прочитала она на табличке, бывшая американская станция прослушки стран Варшавского договора и бла-бла-бла. Дальше читать не стала, неинтересно. В любом случае место под названием Чертова гора показалось ей достойным завершением поездки. Она прошла до самого большого купола и услышала над головой громкие крики. Посмотрела наверх: прямо на нее с высоты летело два человека. От внезапного ужаса она не могла пошевелиться. Не долетев до земли пару десятков метров, они устремились обратно наверх, и только тогда Лиза поняла, в чем тут дело.

«Долбаные роуп-джамперы!» – громко выругалась Лиза, но они лишь рассмеялись в ответ.

Несколько часов она бродила, рассматривая всевозможный стрит-арт, пробираясь в комнаты с остатками мебели и странных механизмов, иногда садилась на камни и долго курила, глядя перед собой. Порой по щекам сами собой начинали катиться слезы. Она чувствовала себя такой же разрушенной и изуродованной, как все вокруг.

Уже на обратном пути, в темноте, она заметила в окне отдельно стоящего домика, похожего на невысокую башню, тусклый свет, немного приоткрыла дверь и осторожно вошла внутрь. Не из любопытства, просто не хотелось отсюда уходить.

В дальнем углу, на полу, на грязной подушке от старого дивана, обхватив руками колени и чуть покачиваясь взад и вперед, сидел Кэрол.

XVII

Наверное, каждому знакомо чувство, когда ты твердо понимаешь, что совершаешь ошибку, но поступить иначе все равно не можешь. Особенно когда это касается чьего-либо спасения. Особенно когда это касается спасения того, кого ты любишь. Особенно когда уже немного ненавидишь того, кого любишь.

Лиза подошла к сидящему Кэролу, не понимая точно, что именно ей хочется сейчас с ним сделать: пнуть, избить, обнять, узнать, что случилось, помочь, выругаться, поцеловать, вытащить отсюда, ударить по лицу, повиснуть на шее, еще раз грязно выругаться или признаться в любви. Выбрать она не смогла, поэтому просто подошла вплотную и посмотрела на него сверху вниз. Он не реагировал. Глядел куда-то сквозь нее и продолжал раскачиваться.

– И чем же ты так упоролся, мой друг?

Он медленно и явно с трудом поднял голову, посмотрел на нее и скривился, будто от сильной боли. Затем уронил лицо на колени и еле слышно заплакал. И было в этом что-то от плача потерявшегося ребенка. Нечто такое, что поднималось изнутри. Не показушный плач, чтобы разжалобить или добиться чего-то, а слезы изнеможения и утраты, как тихий вой зимнего ветра за окном. И от всего этого немедленно захотелось сесть и зареветь рядом. И ничто не могло ей в этом помешать.

– Прости, что не отвечал. Я постараюсь объяснить, – поймав долгую паузу между всхлипываниями, произнес Кэрол.

Лиза тоже замолчала и повернулась к нему лицом, совершенно не стесняясь того, как могла сейчас выглядеть.

– Я болен. Психически болен. Большую часть времени я провожу в клинике. Вот такую вот часть, которую ты наблюдаешь сейчас. Когда я в маниакальной фазе, меня иногда выпускают, но с условием, что при малейших признаках депрессии на всех парах прибегу обратно. А тут мне стало так хорошо после встречи с тобой, что я и сам не заметил, как провалился.

– Биполярное расстройство?

– Оно. Я видел, что ты писала и звонила, и думал ответить. Но очень не хотелось, чтобы ты видела меня таким. Надеялся, в этот раз будет недолго, через пару дней приду в порядок. Не хотел идти в клинику, они закрыли бы меня минимум на неделю. Но, вот видишь, не угадал.

– И давно ты тут сидишь?

– Пару-тройку дней, наверное. Я часто теряю счет времени. Хотелось сбежать подальше из города. В лесу становится лучше.

– Понятно. Идти сможешь?

– Куда?

– До ближайшей дороги. А дальше в такси и ко мне. Я не знаю, как справиться с этой болезнью, но у меня, по крайней мере, есть горячая ванна, мягкая постель и вполне неплохой бар. А дальше посмотрим.

Сидящий напротив Кэрол в белом махровом халате с кружкой горячего глинтвейна являл собой символ домашнего уюта и тотального женского счастья. Несмотря на потухший взгляд, он был чертовски притягателен, хотя вызывал, скорее, материнские чувства. Его хотелось обогреть, накормить и спать уложить. А уже только потом, когда вдоволь выспится, высказать все, что она думала о нем за последние несколько дней. Засыпали они в обнимку, пытаясь согреть друг друга, защитить от холодного окружающего мира, не говорили ни слова, но понимали абсолютно все.

А утром исполнилось ее давнее желание проснуться от оргазма. Более искусного и тонко чувствующего любовника она еще не встречала. Он делал все настолько правильно, как будто читал ее мысли. Более того, иногда ей казалось, что он знает ее тело лучше, чем она сама. И да, раньше она была уверена, что так хорошо владеть языком могут только девочки.

Когда из-под одеяла показалось раскрасневшееся лицо с взъерошенными волосами, озорным взглядом и чрезвычайно довольной улыбкой, она тотчас же поняла: тот самый Кэрол, в которого она несколько дней назад влюбилась без памяти, снова был с ней.

– Доброе утро, мое сокровище!

– Доброе, милый. Смотрю, тебе лучше.

– Еще как! Я желаю обнять весь мир, но начну, пожалуй, с тебя.

Он рухнул на нее сверху и обхватил обеими руками так, будто она была большой плюшевой игрушкой. Благо весил он не очень много, и задыхаться ей пришлось только от счастья. Из кровати по направлению к кухне им удалось выбраться только через пару часов, когда они вконец проголодались.

– Кстати, отличная квартира, давно здесь живешь?

– О нет, около месяца, и, к сожалению, сегодняшний день последний, завтра возвращается хозяин. Но ничего, я вечерком забронирую что-нибудь на Airbnb. Деньги у меня теперь есть, хоть и достались довольно ужасным способом.

– Это как? Ты убила кого-нибудь?

– Почти. Кажется, я убила себя.

Лиза подробно рассказала, как увидела девушку, как загорелась нарисовать ее, как это придало ей сил и желания писать, как потом решила полностью сменить род деятельности, как у нее начало получаться и как потом продала картину странному человеку, который скупает лучшие произведения творцов и уничтожает их. И зачастую после этого они прекращают что-либо создавать.

– Слушай, но тебе не кажется, что это бред полный? Как может художник перестать писать после того, как купили и сожгли его картину? Что в этом такого? За нее же заплатили? Какая разница, что дальше с ней сделали?

– С одной стороны, ты абсолютно прав, если относиться к картине как к вещи, но тогда и цена ей – грош. Обычно же пишут не только потому, что за это заплатят. Конечно, бывает и так, но это не то, ты же сам понимаешь. Хочется, чтобы картина как-то влияла на этот мир, даже если просто украсит чью-то спальню. Это же не совсем предмет, скорее, как, например, щенки, рожденные твоей собакой. Никто же в здравом уме ни за какие деньги не продаст их живодерам. А я вот, получается, продала.

– И ты думаешь, что теперь твоя внутренняя собака обиделась и больше не родит тебе щенков? Может, можно как-то с ней договориться?

– Может, но пока у меня не получается.

– Пробовала?

– Ага, абсолютное говно выходит.

– А нарисуй меня! Я же смотри какой красивый, не может же у тебя не получиться… Однако… может. Странно. Все остальные твои портреты действительно гораздо интереснее и глубже.

С холста вместо пластичного и утонченного юноши ангельской наружности на них смотрело нечто, будто сделанное из неотесанного бревна.

– Вот, теперь понимаешь? Который день пытаюсь, а все одно.

– Может, ты просто перенервничала и устала или надо накопить вдохновение?

– Вчера это еще могло бы прокатить, но, поверь, сегодня я счастлива и наполнена как никогда. Ты вдохновлял меня одной своей музыкой все это время, а уж всем собой ты меня зарядил по самое горлышко. И все равно, видишь.

– Хм, тогда одевайся, поехали, я тебя кое с кем познакомлю.

– А что было на той картине? – спросил Кэрол, когда они уже выбрались из города и ехали по трассе вдоль леса на маленьком красном «фиате» Лизы. Удача, что она так и не удосужилась вернуть его в прокатную контору.

– Наша общая знакомая – Ви. Мы виделись в том подземном баре. Хотя в прошлую встречу ты сказал, что знать ее не знаешь.

– А, ты про нее. Знаю, конечно, просто не как Ви.

– Не сомневаюсь, что у нее есть какой-то более полный вариант имени.

– О, у нее много имен.

– Вполне под стать образу. Ты не знаешь, куда она пропала?

– Точно нет, но вроде собиралась на какие-то гастроли. Мы в последнее время не особенно близки.

– Окей, значит, все сходится. Я уже слышала от одного человека про гастроли. Выходит, можно за нее не волноваться.

– На всякий случай, можно осмотреть другие помещения в «Тойфельсберге», может, она тоже прячется где-то там.

– Не смешно. Представь, как я перепугалась, когда увидела там тебя. Бледный, невменяемый, явно чем-то угашенный. А у меня с детства иррациональный страх перед наркоманами. Будто, если я дотронусь до них, сама тоже заражусь какой-нибудь зависимостью. Ну и вполне понятная брезгливость тоже присутствует. Они же часто чем-то заразным болеют.

– Я не наркоман и болею не заразным.

– Это я уже поняла, но тогда, поверь, очень сильно испугалась.

– Прости, мне правда не хотелось показываться тебе таким. А как ты, кстати, вообще меня там нашла?

– Ты знаешь, это абсолютная мистика была. У меня есть такая любимая городская игра, когда выходишь на улицу, без карты, без цели, выключаешь телефон и идешь или едешь исключительно по наитию. Мол, вот здесь повернем направо, здесь – налево, здесь пойдем прямо, а вот здесь сядем в ближайший автобус и поедем до конечной. И таким образом я часто попадаю в совершенно неожиданные места, в которые никак нельзя было бы попасть специально. Потому что, если ты, например, забьешь в гугле «маленькая керамическая мастерская с нереальной красоты чашками и костром во дворе, на котором хозяйка варит глинтвейн и угощает всех, кто туда попадает», гугл справедливо пошлет тебя, но явно не в то место.

– И какой запрос ты набрала в тот день на своем внутреннем навигаторе? Где прячется эта свинья – Кэрол Спэрроу?

– Как ты догадался?

– Легко. В последних твоих сообщениях красной нитью сквозило: «Я тебя, сукина сына, из-под земли достану». Я явно недооценил целеустремленность русской женщины. Любая немка или британка просто бы заблокировала меня ко всем чертям и забыла, как страшный сон.

– Не-е, что ты, русские всегда идут до конца. Избу затушить, коня остановить, Достоевского дочитать и сказку сделать былью. Как бы все они ни сопротивлялись.

– В любом случае я очень рад, что ты меня нашла. Кстати, мы уже почти приехали, сворачивай во-о-он к тому корпусу.

– И куда это мы приехали?

– В психушку.

В таких местах всегда неприятная и гнетущая атмосфера. Будто бы людские страдания слишком тяжелы, чтобы улетучиваться, и потому скапливаются и низко висят серым дымом в спертом воздухе. Они зашли внутрь, и по тому, как Кэрол здоровался и общался с персоналом, Лиза убедилась, что он здесь гость чрезвычайно частый и, видимо, не буйный.

– Нет-нет-нет, со мной все нормально, да, я, конечно, зайду к Готфриду, но со мной все в порядке, точно. Я просто хотел навестить Штерна. Нет, я не смогу завтра, нам очень срочно нужно с ним поговорить. Пожа-а-алуйста.

Медсестра явно не хотела их пропускать, но против обаяния Кэрола не было совершенно никакого оружия, и эта немолодая женщина сдалась после третьей его кошачьей улыбки. «Настоящий кремень, – отметила Лиза, – меня бы сразило наповал уже первой. Впрочем, тут место обязывает не поддаваться на провокации».

– Идем, – он махнул ей рукой, пригласив следовать за ним.

В конце длинного коридора находилась палата с нарисованной вокруг дверного глазка оранжевой звездой. Он постучал. Изнутри долго не отвечали. Тогда Кэрол позвал.

– Харм, Харман, открой, это я.

– Иди на хрен! – ответил из-за двери рассерженный, хриплый старческий голос.

– Харм, ну пожалуйста. Тебе стоит взглянуть на мою спутницу.

– Кто там с тобой?

– Лиза, русская художница, у нее проблемы, м-м-м, с одним знакомым тебе человеком.

– Я не знаю никаких человеков. Убирайтесь!

– Может быть, все же хотя бы взглянешь на нее?

– Зачем мне на нее смотреть?!

– А ты попробуй.

Изнутри раздалось шарканье. Старик долго и с явной неохотой шел к двери, затем с полминуты смотрел в глазок и только потом открыл. Прежде чем впустить их, он выглянул в коридор и убедился, что больше там никого нет. Когда они вошли, он закрыл дверь изнутри на несколько массивных замков. Кэрол поймал удивленный взгляд Лизы и объяснил.

– Мистер Штерн запер себя здесь добровольно. Он попросился сюда сам, скорее, в профилактических целях, а точнее, чтобы не сойти с ума.

– Я заперся здесь потому, что эту тварь сюда не пустят ни при каких обстоятельствах. Впрочем, один раз он все же пробрался, прикинувшись больным, но я быстро вывел его на чистую воду, и его вышвырнули как собаку.

– Да, я помню эту историю. Ты тогда еще подговорил всех остальных пациентов довести его до практически настоящего сумасшествия.

– Это было весело! Так что у вас стряслось? Давай, выкладывай.

– Ты сперва посмотри повнимательнее на эту барышню.

Он вывел Лизу перед собой так, что она очутилась в свете скромного луча настольной лампы. Это было единственное освещение в комнате, точнее, в ничем особо не примечательной палате: стол, стул, больничная кровать, белые стены. На одной висела картина, детали которой в темноте было не разобрать, но сейчас она совсем не заинтересовала Лизу. Сейчас ее больше заботило, как на нее смотрел этот мистер Штерн. Как на Второе Пришествие. Напрочь потеряв дар речи.

– Ну что, никого не напоминает?

– Твою ж мать, как такое вообще возможно?

Он направил лампу на картину, потом на Лизу, затем снова на картину, и тут настал ее черед открыть рот от удивления. На картине, стоя вполоборота и глядя вдаль, была она сама.

– Вы… вы где-то взяли мою фотографию?

– Хех, дочка, я написал эту картину около тридцати лет назад. Подозреваю, что тогда ты выглядела несколько моложе.

– Существенно. Но как?

– Увы, не имею ответа. Так что лучше уж давай выкладывай, что у тебя стряслось.

– Недавно я продала свою картину одному человеку, а потом узнала, что он их сжигает. Я так понимаю, вы его тоже знаете.

– Наслышан.

– Я надеялась узнать от вас, можно ли как-то вернуть ее обратно.

– Заплатил-то хоть нормально?

– Немало. Но я готова вернуть все до копейки.

– Значит, все-таки продешевила. Нет, деньги ему точно не нужны, у него их как у дурака фантиков. Зачем продавала-то? Кто-то умирал?

– Да нет, просто испугалась, что если стану художником, то буду всегда невостребованна и бедна. Он напугал меня и тут же предложил купить картину. Я даже подумать ни о чем не успела.

– Это он умеет, да.

– Он вам тоже предлагал?

– Ха-ха, я его ночной кошмар! Он гоняется за моей девочкой уже лет пятнадцать, а я каждый раз посылаю его на хер. Как я могу отдать ему ее? Она же живая. А он… ну, мы знаем. Как он только не уговаривал меня, любые деньги предлагал, какие только козни не строил, карьеру мне почти разрушил, заставил голодать, подкупил всех галерейщиков, чтобы перестали со мной работать, ждал, пока сдамся. А я все никак. Спрятался от него здесь. Сколько я тут уже? Лет десять точно. Выйти на улицу боюсь, родственников не принимаю, он уже и через них меня достать пытался. Предлагал ему подарить любую другую из своих картин, чтобы отстал, а он все не унимается. Я у него как бельмо на глазу, единственный, кто ему отказал. Я – его недостижимая добыча. Ха-ха-ха, никогда он меня не получит.

– И все же, есть ли хоть какой-то вариант вернуть свою картину обратно?

– Найти способ заинтересовать его чем-то еще больше. И нет, забудь про свое тело, его это не интересует, его секс – уничтожение, а не сиськи. Они ему нафиг не нужны.

Лиза перевела взгляд на картину. Такого поразительного сходства она совершенно не ожидала – даже стиль одежды, даже то, как она держала сигарету, стоя у окна, взгляд, цвет волос, цвет глаз. Ее портрет был идеален. Если б это был действительно ее портрет.

– Харм, но выход же все-таки есть, – заговорил Кэрол.

– Что? Не-е-ет, даже не думай, нет!

– Харм, неужели тебе не хочется выйти наконец отсюда?

– Иди в жопу, Кэрол, никогда!

– Ха-а-арм, старая ты развалина, тебе уже жить осталось хрен да ни хрена, неужели ты не хочешь напоследок погулять по паркам, посидеть у реки, покататься на кораблике, почувствовать запах весны, съездить к морю или в горы? В конце концов, обнять своих внуков? Смысл беречь этот холст, если сошедшая с него девушка оказалась в беде?!

– А что, оно реально так и работает?

– Да, я видел, что она делала до, и что теперь, после. Разница очевидна.

– Вот ведь какая срань. Ну а куда она смотрела?

– Она не знала.

– Ладно, подумаю, но ничего не обещаю. А теперь, проваливайте, я хочу спать.

Они вышли за дверь и направились к выходу, но уже почти в дверях Кэрола остановил врач.

– Кого я вижу? Ты же не собирался от меня удрать?

– Твоя взяла, Готфрид, позволь мне хотя бы попрощаться, – он повернулся к Лизе и заключил ее в объятия, – дорогая, это мрачный тип желает, чтобы я сегодня спал исключительно с ним. Но завтра я свяжу простыни и выберусь к тебе через окно, обещаю. Ты будешь меня ждать?

– Конечно, дорогой.

– Пойдем, шутник, – доктор взял его за рукав, и они удалились.

На прощание Кэрол отправил ей одну из самых обольстительных своих улыбок и воздушный поцелуй, тепла от которых хватило ей на всю дорогу до дома.

XVIII

Она никогда не любила собирать вещи. Было в этом нечто, символизирующее конец праздника. Мол погуляли – и хватит, теперь нас ждут новые суровые времена. Как минимум она совершенно не понимала, куда ей сейчас ехать? Снять другую квартиру? Остаться пока здесь? Или наконец вернуться в Москву, тем более что билет уже куплен. Последний вариант был самым логичным, но и самым нежеланным. Ведь Кэрол нашелся, все объяснил, с ним все хорошо, и у них вместе все просто отлично.

– Ага, отлично! – откуда ни возьмись раздался неприятный голос обожающей нравоучения субличности, – не было печали, завела себе баба наркомана психического!

– Он не наркоман.

– Ну, зато псих! Смотри какой, аж на волю не выпускают. Ну ничего, останешься, будешь передачки ему носить, а когда его выпустят, сможете вместе спать под мостом или на заброшках. Деньги ты, как я понимаю, вернуть собираешься? Художник должен быть голодным?

– Пока не голодаю, а потом мы что-нибудь придумаем.

– Мы! Ты думаешь, он будет что-либо придумывать? Или все же ему проще найти себе девочку побогаче, с которой не придется что-то там придумывать?

– Нет, я определенно очень интересна ему.

– Разумеется, пока у тебя есть горячая ванна, еда и кровать в центре города. Но завтра у тебя их уже не будет. Вот если ты таки оставишь себе деньги и не будешь возвращать картину, тогда у тебя еще будет хоть какой-то шанс. А так – нужна ты ему больно. У него таких, как ты, – сама видела.

Умом Лиза понимала, что эта мразь абсолютно права. Выбирать в спутники жизни совершенно не годные для этого экземпляры было ее любимым занятием и причиной многих страданий. И вот опять. Разумеется, он не такой. Этот тонкий, чувственный, талантливый, красивый, интеллигентный, неземной, да-да-да, именно так она говорила себе абсолютно каждый раз. Может быть, все же в Москву? Подальше от греха и с пятнадцатью кусками евро в кармане. А там рисуй себе сколько влезет, сублимируй, развивайся, не думай о завтрашнем дне. Ищи себя, определяй, кем хочешь стать, когда вырастешь. «Так, все, я подумаю об этом завтра, – твердо пообещала она себе, – тем более что завтра наконец приедет Миша, а он, в отличие от меня, всегда думает только головой».

Как всегда в такие ночи, сны были крайне символичны и тяжелы. Сперва они с Кэролом бежали не то из концлагеря, не то из-под обстрела, факт только, что он был несколько ранен и тащить его приходилось целиком на себе. Затем снилась Катя, которая сидела у окна с видом «что воля, что неволя, все равно». Лиза отмахнулась: вот ее сюда не приплетайте, у нее точно сейчас все хорошо. Потом за ней по всему городу гонялся Лео, и только ей удавалось оторваться, как он снова появлялся из-за поворота. Потом Томас готовил на своей кухне что-то странное, и оттуда доносились женские крики. Конечно же, снилась Эя, еле живая, израненная, умоляла ее спасти – и тут же превращалась в Ви, указывающую куда-то наверх. А оттуда падали люди, как тогда на Тойфельсберге, только никакой страховки у них не было, и они просто разбивались всмятку рядом. И снова Ви, в крови и лохмотьях, звала ее за собою в лес, а Лиза все не успевала, потому что на плечах у нее был умирающий Кэрол. Наконец она проснулась от этого кошмара, а точнее, от того, что на ее груди сидел кот и бил ее своей пушистой лапой по лицу.

– Спасибо, Дём, ты славный кот, я буду скучать.

– Мур-ря, урря-у, – ответил он, что в переводе с кошачьего значило: конечно, будешь, а вот я – не очень.

Впрочем, уже пришла пора вставать. Телефон звякнул сообщением от Миши. Его самолет приземлился, и он будет дома где-то через час. Самое время принять душ, выпить последнюю чашку кофе, сваренную в этом месте, и решить, что же все-таки делать дальше. Без особой надежды на успех набрала Кэрола. Он не ответил. Что ж, может, им не разрешают пользоваться телефоном. Вышла на балкон, закурила, вспомнила вчерашнюю картину, представила себя со стороны. Один в один, даже окно примерно такое же. Как так вышло? Она верила, что картина нарисована давно, и была более чем уверена, что старик не отдаст ее Нэду, чтобы спасти какую-то девочку. Даже ту, что на ней изображена. Но чем черт не шутит?

Вдруг?

Однако самое время было решить, куда двигаться дальше. Завтрашний билет до Москвы был самым разумным вариантом, но почему-то от него сильно попахивало банальным побегом. К тому же, ну вот чтобы – что? Чтобы встретиться с друзьями, которые будут разговаривать с ней сквозь зубы, молча обвиняя в смерти Леши? С мамой, которая будет это делать вполне себе словами через рот? Прийти на работу, с которой ее уволили? Побродить по холодному, засыпанному грязным снегом суетливому городу, а потом, плюнув на все, закрыться дома с коробкой мандаринов и ящиком шампанского, радуясь лишь тому, что тут у тебя есть свое логово? Так себе развлечение. А тут пусть и странная, но любовная история. Старый институтский друг спешит на всех парах. Наверняка им будет сегодня о чем поговорить. Здесь Катя, которая рано или поздно все же выберется из постели и устроит им всем веселый балаган. Тут Ви, за которую, несмотря на рассказы про гастроли, Лиза все еще переживала. Еще сон этот дурацкий. Но ведь это же просто сон, разве не так?

В дверь позвонили, и кот как ошпаренный бросился в коридор, никогда еще Лиза не видела в нем столько прыти. Обычно презрительный и вальяжный, он дожидался, когда к нему придут и сами все дадут. Но тут другое, тут приехал папка. Уже из коридора он истошно замяукал Лизе: «Открывай, открывай же скорей!»

За месяц, проведенный в Аргентине, Миша похорошел, постройнел, загорел, отрастил стильную бороду и однозначно отдохнул. Первым к нему бросился Демиург. Всеми своими пятнадцатью килограммами прыгнул на грудь, так что Миша едва устоял на ногах.

– Котичек мой нежный, ты соскучился? Я тоже очень. Лизонька, привет. Возьми вот это, тут тебе подарки. Дёма, может, все-таки позволишь войти?

С трудом, жонглируя котом, пакетами и чемоданами, он наконец пробрался внутрь.

– Привет, дорогой! Спасибо огромное! Завтракать будешь?

– С удовольствием, завтрак в самолете я непредусмотрительно проспал и жутко мечтаю о кофе.

– Почти все готово, проходи. Я собрала вещи. Сейчас накормлю тебя, спать уложу и уеду в гостиницу.

– Ой, да не торопись. Во-первых, в самолете я успел выспаться, а во-вторых, мне все же интересно, что ты тут творила в мое отсутствие.

– Много всего. Например, вот картины. Они занимают всю твою гостиную, но ты не переживай, я сегодня же их увезу, и мольберт.

– О нет, что ты, я не об этом. Меня очень обеспокоил твой голос, когда мы общались несколько дней назад. У тебя явно были неприятности. Расскажешь? Но и на картины я, конечно же, тоже взглянуть хочу. Даже не знал, что ты рисуешь.

Он направился прямиком в гостиную и как вкопанный встал возле портрета Кэрола.

– Это кто?

– А это как раз причина моего плохого настроения несколько дней назад. Но сейчас уже все в порядке, если это можно назвать порядком. И это вовсе не лучшая моя картина. Лучшую я, к сожалению, продала.

– «К сожалению, продала»? Странная речевая конструкция.

– Это долгая история, пойдем, расскажу, пока буду тебя кормить.

– Окей, но все же, кто это?

– Его зовут Кэрол Спэрроу. Ты его знаешь?

– Кажется, да, но его звали вовсе не так.

– Возможно, это его сценический псевдоним, впрочем, это не самое удивительное в истории.

Пока Миша с огромным аппетитом поглощал омлет и горячие бутерброды, Лиза вкратце рассказала про свои приключения. Как ни странно, он переставал жевать и изумленно смотрел на нее только тогда, когда она упоминала Кэрола или Ви.

– Да, жаль, что не осталось ее портрета? Совсем ни одной фотки?

– Веришь, были. Очень много. Даже совместные селфи. И все пропали. А картину я все собиралась при нормальном освещении отснять, да откладывала. А когда тот чувак забирал ее, даже опомниться не успела, все как в тумане произошло.

– М-да. Печаль. Но, знаешь, кажется, кое-какие ее изображения у меня все же есть.

– У тебя есть фотки Ви? Как здорово! Вы знакомы?

– Ну-у-у, не то чтобы фотки и не то чтобы знакомы, но пойдем, я тебе покажу.

Он открыл самый большой книжный шкаф, прежде запертый на ключ, и начал доставать оттуда явно очень ценные фолианты. Некоторым из них наверняка уже исполнилась не одна сотня лет. Искусство, философия, история, биографии, стопка пополнялась и пополнялась.

– Прости, что не оставил ключ, но тут слишком уж ценные для меня вещи. Не мог рисковать. А то продала бы их вместе с картиной.

– Не издевайся! Ты правильно сделал. К тому же, я даже и не думала залезать в этот шкаф, вдруг там головы твоих бывших.

– Скорее уж, твоих нынешних. Смотри.

Он начал, сверяясь с оглавлением, раскрывать книги на определенных местах и раскладывать их перед Лизой. Раньше она думала, что выражение «волосы зашевелились» не стоит воспринимать буквально, но ошибалась. Она чувствовала, как абсолютно все волосы на ее теле встали дыбом – и да, таки довольно ощутимо зашевелились. Во всех книгах на раскрытых разворотах красовались два до боли знакомых персонажа. Мгновенно узнаваемые, несмотря на разнообразие поз, костюмов и эпох.

– Э-э-э-эт-т-то… как так? Эт-т-то, значит, кто они? – дрожащим голосом спросила Лиза.

– А вот именно это я и пытаюсь выяснить последние двадцать лет. Знаю только, что за ближайшие пару тысяч лет они совсем не изменились. Упоминания о них есть еще в древнегреческих мифах, затем они внезапно появились у скандинавов, потом двинулись на юг, да и вообще попутешествовали по всему миру. Упоминания о них есть у Данте и Шекспира, у Оскара Уайльда и Гёте, их лица встречаются на многих итальянских полотнах эпохи Ренессанса. Видимо, это было их любимое место и время. Я ловил их у Босха и да Винчи, у Дали и Пикассо, у Мане и Ван Гога, они есть даже у Уорхола и Лихтенштейна. Вот, взгляни.

– И даже я… Хотя что тут обо мне? В такой компании?

– Ха-ха, ты подожди! Ты знаешь, почему я так пристально за ними слежу и так яростно хочу найти? Черт, я нашел их следы в Аргентине, поехал за ними, а они все это время были тут!

– И почему?

– Я изучил биографии всех, кто так или иначе сталкивался с ними. После судьбоносной встречи они становились великими! Это Музы, Лиза. Профессиональные. И ты, подружка моя прекрасная, вытянула счастливый билет.

Она рухнула на пол и закрыла лицо руками, пытаясь сдержать рыдания.

– Я вытерла этим билетом зад, Миша, и ладно бы свой, а то какого-то ебаного упыря. Я променяла свой билет на пятнадцать сраных косарей, на подержанную говнотачку. Я все проебала, Миша! Убей меня, пожалуйста, немедленно. У тебя же там наверняка есть яд.

– Так, а ну-ка, отставить раскисать! Где там, говоришь, держат этого херра Штерна? По коням!

XIX

У входа в клинику на скамейке сидел Кэрол. При их появлении он радостно вскочил, подхватил Лизу и закружил ее в подобии бурного танца.

– Как здорово, что ты пришла! Меня только что отпустили. Как раз хотел тебе звонить, а тут ты сама! Как же я рад! – но, встретившись с угрюмым взглядом Миши, извинился и поставил Лизу на место.

– Не пугайся, это мой давний друг, Михаил. А это – тот самый Кэрол.

– Да, я заметил, – Миша не мог оторвать от Кэрола взгляд, вглядывался в каждую деталь его внешности и изумленно качал головой. – Это невероятно!

– Что? Ай, да неважно. Лиза, Михаил, пойдемте праздновать мое освобождение. Я жутко голоден. Пойдемте есть вафли!

– Обязательно, но мы тут немного по делу.

– А-а-а, так вы приехали не за мной? Хотя да, как бы вы узнали.

– Я действительно не знала. Но ужасно рада, что так совпало. Конечно, пойдем праздновать, но сперва мы хотели бы еще раз поговорить с этим мистером Штерном.

– Ох. Боюсь, это невозможно.

– Почему?

– Сегодня ночью он сбежал. Ну, как сбежал? Он же находился здесь добровольно, ему никто не мог запретить уйти. Он мог это сделать абсолютно спокойно, но тем не менее ночью скоропостижно собрал свои вещи и тайком покинул сие заведение.

– Твою ж мать!

– Думаю, он испугался за картину. Решил, что тот чувак нашел-таки лазейку. Что специально откопал похожую даму и подослал ему, чтобы выманить его берлинскую Мону Лизу. Он же тот еще параноик. Может, обоснуется теперь в какой-то другой клинике, или уж не знаю, куда заведет его больная фантазия.

– Черт! Что же теперь делать? – спросила она, повернувшись к Мише, но тот только развел руками.

– Определенно, ехать пожирать вафли!

Желание возлюбленного – конечно же, закон, особенно такого особенного, неземного, волшебного, да еще и явно снова оседлавшего маниакальную стадию, когда он жаждет кутить и купать коней в шампанском. И, надо признать, становится просто-таки чертовски привлекательным. Точно не известно, являются ли Музы созданиями светлых сил или же порождениями темных, но то, что эти ребята обладают огромнейшей харизмой, – неоспоримый факт. Даже суровый Миша, глядя на Кэрола, расплывался в улыбке и пытался во всем ему угодить. Ах, какую музыку включить в машине, ах, я сейчас отвезу нас туда, где лучшие вафли в городе, ах, обязательно заезжай ко мне в гости, ах, ты так остроумно шутишь, – внезапно залебезил ее угрюмый нордический друг. Но оно и понятно, если Кэрол – действительно тот, за кем Миша гонялся и кого изучал половину жизни. Даже если есть хотя бы один небольшой шанс, что это так.

В кафе, получив свои порции, мужчины без умолку разговаривали, как будто забыв, что Лиза находится рядом и вообще-то у нее проблемы. Она совершенно не представляла, как теперь вернуть картину, но с каждым новым событием уверенность в том, что сделать это необходимо, только возрастала. Все осложнялось еще и тем, что прямо сейчас, по идее, неплохо было бы решить, что делать дальше. Оставаться в Берлине или возвращаться в Москву, уезжать в гостиницу или искать квартиру. Она планировала обсудить это с Кэролом, но он был так занят разговором с Мишей, что совершенно не обращал на нее внимание. Это бесило. Хотелось встать и уйти, исчезнуть, уехать, раз все пропало и она тут никому больше не нужна. Но она покорно ковыряла вилкой шоколадную прослойку вафли до тех пор, пока Кэрол наконец не подал ей руку и не скомандовал: поехали. И Лизе тут же стало абсолютно все равно, куда. Поехали!

– Я обязательно побываю у тебя в гостях, обещаю, но сейчас у меня есть кое-какие планы на эту барышню, – он попрощался с Мишей и увлек Лизу за собой по оживленной улице, вдоль баров и кафе, – тут недалеко, пешком быстрее дойдем.

– Угу, – кивнула Лиза, прижимаясь к нему всем телом, будто иначе рисковала опять его потерять.

Почти бегом они преодолели бульвар от Ораниенплац до пруда на Энгельбекен, где когда-то она случайно – случайно ли? – повстречала Ви. Несмотря на декабрь, кое-где все еще цвели розы, а по поверхности воды плавно скользили белые лебеди и черные утки, которые и не утки вовсе. Их называют то водяной курицей, то водяной вороной, но ей было привычнее считать, что, если плавает, значит, утка. А если мужчина на всех парах тащит тебя к себе домой, значит, ты ему небезразлична. Она представляла себе его жилище каким угодно: хижиной на дереве, комнатой в сквоте, чердачной мастерской, башенкой в замке, но точно не двухэтажным роскошным пентхаусом с изображением двух полусолнц на фасаде и охренительным видом на город, пруд, зеленый бульвар и церковь Святого Михаила. Ту самую, от которой после войны осталось два портала с ангелом над ними, не то приглядывающим, чтобы никто лишний из этих порталов не появился, не то охраняющий путь, чтобы эти лишние могли перемещаться между порталами беспрепятственно.

– Вау! – Лиза с восторгом рассматривала дорогущий, с любовью подобранный интерьер в стиле модерн, причем было очевидно, что многие вещи обосновались здесь во времена первого хозяина квартиры, то есть более ста лет назад.

– Что «вау»?

– Всё вау! Я даже представить не могла…

– Ты думала, я всегда живу на заброшках, в фургонах или картонных коробках?

– Я надеялась, что нет. Это твоя квартира?

– Угу. Наследство. У отца была огромная ферма под Берлином, но мама не сильно любила природу. Она продала часть и купила эту квартиру. Все это великолепие – ее рук дело. Я же больше люблю жить в маленьком домике неподалеку от работы. Да, я все еще продолжаю дело отца. И, как ты наверняка уже знаешь, иногда убиваю коров.

– Да, читала, хотела спросить почему, но стеснялась.

– Все в порядке. Никакого секрета нет. Просто считаю, что рожденные стать превосходным стейком заслуживают уважения и мягкой, спокойной смерти, чтобы продолжить путешествие в соответствии с личным маршрутом Колеса Сансары.

– То есть ты их как-то особенно нежно убиваешь?

– Да нет, этот процесс технически точен и отлажен, но вот когда я их веду и ощущаю, как они боятся (они всегда знают, зачем и куда их ведут, чувствуют), в этот момент я успокаиваю их, рассказываю что-то, напеваю или просто, знаешь, как-то запускаю им в голову, что все хорошо, так и должно быть, это круг жизни, вы еще вернетесь, все это было не зря, вы молодцы, вы справились, вы сделали все, что от вас требовалось, следуйте смело по своему пути.

– То есть ты такой коровий ангел смерти?

– Типа того. Но они же действительно не виноваты, что появились на свет из-за нашей любви к стейкам. В противном случае у них не было бы и этой пары лет, когда они прыгали по зеленой травке и пили воду из ручья. Они бы просто не рождались.

– Все в порядке, я очень люблю стейк и знаю, что на дереве мясо не растет. Просто странно: ты – такой утонченный и музыкальный, и вот такая работа. Ты же мог бы просто играть…

– К сожалению, нет. Выступления не приносят особого дохода. Я могу играть, только когда очень хочу, а просто из-под палки выгонять себя каждый день на сцену ради денег, убивая все удовольствие от процесса, – вот это уже действительно натуральный садизм, не находишь?

– Пожалуй. А что, кстати, это у тебя за музыкальный инструмент? Я никогда раньше такого не видела.

– А, это мы когда-то с Ви дурачились, у нас была игра, кто более странный инструмент придумает и сможет на нем сыграть мелодию. Кажется, я все же выиграл.

– То есть названия у него нет?

– Хм, официального названия, конечно, нет, но есть имя. Его, то есть ее, зовут Эя.

Лиза выскочила из кресла, в котором только-только так удобно расположилась, будто оно стало раскаленным.

– Эя?.. Почему?

– Да не помню уже, может, Ви что-то подсказала, может, просто в честь богини Утренней Зари. Как-то легло, да и пусть. А что?

– Да просто у меня тоже есть своя Эя, героиня рассказа, который я написала в институте. А теперь она мне периодически снится, и вообще ведет себя местами очень странно. Но я, пожалуй, не буду тебе рассказывать, как именно, а то, знаешь…

– Что? Одного психа в семье более чем достаточно?

Он не дал ей закончить фразу или ответить. По тому, как он ее обнял, было очевидно, что он очень соскучился. И это вскользь произнесенное «в семье» возбудило Лизу не меньше, чем его ласки.

Они лежали на кровати, наблюдая, как луч заходящего солнца скользит по шторам, паркету, вспыхивает в зеркалах и убегает куда-то за дверь. Он перебирал пальцами по ее телу, и где-то внутри у нее играла музыка. Спокойная, расслабляющая, как бы говорящая: все, ты молодец, ты добежала, дальше все будет только замечательно. Она улыбалась себе, миру, ему, жизни, этому Солнцу и этому Городу.

– Оставайся у меня.

– Сегодня?

– Вообще.

– Прям вот так?

– Почему нет? Я уверен, что нам будет хорошо.

– Но ты совсем меня не знаешь.

– Ты меня тоже, вот и узнаем. Или ты переживаешь, что я пациент…

– О нет, я вообще не верю в понятие психического здоровья. Все мы немного того, особенно творческие. Ты же не агрессивен?

– Нет, я либо очень радостен, либо очень незаметен и тих, и тогда меня просто надо держать за руку и кормить. Впрочем, есть мнение, что любовь может вылечить и эту болезнь. Посмотрим, а вдруг.

– Если любишь ты или тебя?

– Только если это совпадает. Но я уже тебя люблю, и я вполне дождусь, когда и ты тоже. Ведь я же няшечка.

– Уверена, что ждать придется недолго, моя няшечка. Позволь, я только быстренько смотаюсь к Мише за вещами, чтобы больше его уже не напрягать, и буду вся твоя.

– М-м-м-м, давай не сегодня? Мне совсем не хочется тебя отпускать, и самому из дома вылезать неохота.

– Что ты, я сама, быстренько, туда-обратно. Все уже сложено.

– Ну, окей, только смотри, через полчаса я приготовлю нам ужин, а ты, пожалуйста, уложись в это время, потому что есть хочется нещадно.

– Есть, сэр!

Она встала и начала одеваться, но он опять повалил ее на кровать.

– Может, все же завтра?

– Кэрол, ну не начинай! Я вернусь, ты еще стейк пожарить не успеешь.

– Зато тебя успею!

Через полчаса ей все же удалось выйти из дома, а еще через полчаса Кэрол накрыл на стол, достал бокалы, вино и зажег свечи. Но ее не было. Еще через полчаса он начал ей звонить, но телефон был вне зоны действия сети. Еще через полчаса он, отправив несколько сообщений и оставив на входной двери записку: «Я иду тебя искать», вышел по направлению к дому Миши. Еще через полчаса он позвонил Мише в дверь и увидел заспанного хозяина, не понимающего, что происходит и зачем его разбудили. Еще через полчаса он шел обратно домой, заглядывая во все подворотни, закоулки, бары и кафе, в надежде увидеть ее там. А еще через полчаса сел за стол в своей огромной пустой гостиной, наколол на вилку уже давно остывший кусок мяса, откусил и заплакал.

XX

Она проснулась в полной темноте. Сильно болела голова и ныло разодранное колено. Она лежала на холодном бетонном полу. Пахло сыростью и гнилью. Последнее, что она помнила: захлопывающаяся дверца такси, пара шагов к дому Миши, резкий удар сзади, и, уже на грани сознания, чьи-то руки, не позволяющие упасть и увлекающие куда-то. Пошарила по карманам – телефон, конечно же, забрали, а вот зажигалку – нет. Полезная, все-таки привычка – курение. Щелчок – и маленькое пламя позволило увидеть невзрачное помещение без окон, без мебели, без чего-либо. Только дверь и… э-э-э-э… труп?

Лиза подошла ближе. В углу валялось неподвижное тело, но, несмотря на неестественную позу, живое. По крайней мере, теплое (она осторожно потрогала). Но очень сильно истерзанное. Некоторые раны уже успели слегка загноиться. Она попыталась рассмотреть лицо, но для этого надо было ее повернуть, а значит – разбудить.

Да, ее: определенно, это была девушка. Отбросив сомнения, Лиза развернула тело к себе лицом. Оно пошевелилось, издало мученический стон и приоткрыло один глаз, второй напрочь заплыл от удара. Неяркого света зажигалки хватило, чтобы узнать. Это была Ви.

Без сознания, но определенно жива. Одежда изорвана, и это та самая одежда, в которой она была после выставки-перформанса. «Стало быть, она здесь примерно с тех пор, как мы расстались в том баре. Я ушла оттуда с уродом Лео. Стоп, Лео. Может, это он? Кому еще в этом городе ненавидеть меня? Но при чем здесь Ви?» – думала Лиза, пытаясь попутно привести подругу в чувство. Наконец ей это удалось. Ви приоткрыла глаза и узнала Лизу за секунду до того, как та выронила раскалившуюся зажигалку. В комнате воцарилась тьма и раздался сдавленный, но громкий всхлип Ви.

– Что с тобой произошло? Кто это сделал?

– Бо-о-о-ог, – прохрипела Ви и снова отрубилась.

Дальнейшие попытки возвратить ее в сознание были бесполезны. Возможно, ее накачали чем-то или долго не давали спать, как иначе объяснить этот ее внезапный приступ религиозности? Лиза попыталась припомнить, сколько дней назад видела ее в последний раз. Минимум две недели. Что, судя по состоянию ран, вполне походило на правду. Как и то, что выяснять, где они и как отсюда выбраться, решать придется ей.

Опыт спасения из логова маньяка у Лизы, несомненно, был. Она смотрела и переводила массу фильмов про всяких извращенцев, и каждый раз все казалось очень просто. Делов-то, войди к нему в доверие, приголубь, приласкай, засунь в ту же клетку и беги. Каждый раз ей хотелось закричать в кадр: «Дура, да что же ты делаешь?! Не так надо! В другую сторону беги! И как вообще можно быть такой тупой и попасться на это?» Очень просто было раздавать советы, когда ты сидишь на диване с бокалом шираза, в пледу своих иллюзий, что уж ты-то в такой ситуации точно никогда не окажешься! Ты же умная и никуда не пойдешь с каким-то сомнительным дяденькой! И уж точно не будешь связывать себя с ним отношениями. И на манипуляции, уж конечно же, не поддашься, потому что у тебя высшее образование и опыт. А теперь ты сидишь на обоссанном бетонном полу и тупо ожидаешь своей участи.

Итак, Лео. Пока лучшим из кандидатов на роль маньяка казался он. Но после той встречи в баре они провели вместе почти три дня. Он пару раз отлучался за вином и едой, но слишком ненадолго, чтобы провернуть что-то. «Или? Может быть, это подвал его же дома, и он случайно тогда выследил Ви? Но зачем? И какой смысл пытать ее? Шантажировать меня? Предупреждать и пугать крысиным распятием? Не сходится. Но как-то совершенно не хочется быть следующей». Эти мысли сводили Лизу с ума, но еще больше беспокоило, что Кэрол наверняка волнуется, куда она пропала. Она же обещала вернуться через полчаса, а прошло уже бог знает сколько. И наверняка со стороны все выглядит, будто она его бросила и сбежала. Вот только он доверился. А она… «Боже, Лиза, даже в момент перед своим жестоким убийством ты думаешь, что поступила неудобно для кого-то! Когда ты начнешь думать о себе? Может, тогда, наконец, и кто-то еще о тебе подумает?»

Она представила, как Кэрол врывается сюда в сияющих доспехах, побеждает всех врагов, сажает ее на коня, и они уносятся вдаль. «Ты все же смотришь слишком много фильмов. Хорошо, что больше тебе не придется этого делать». Она подняла зажигалку и еще раз осмотрела комнату. Ничего. И ни малейшего звука. Дверь закрыта плотно, никаких вариантов выбраться нет. Самое время поработать над смирением. «Больше делать все равно нечего. Не плакать же», – сказала она себе и тихо запела.

Около полудня Миша и Кэрол уже были друг с другом на постоянной связи. Вестей о Лизе не поступало. К трем часам Кэрол, не выдержав, отправился к Мише искать в ее вещах хоть какие-нибудь намеки на то, где она сейчас могла быть. Но гипотетически помочь им мог лишь Лизин запароленный ноутбук.

– Ох уж эта долбаная защита данных! – взорал Миша, – ну что я там могу увидеть, девочка? Сборник старой порнухи и выписки с кредитных карт? А так бы сейчас помогло.

Они уже не на шутку волновались. Не было никакой весомой причины сейчас, просто по мимолетной прихоти, исчезнуть вот так. Даже если бы ей расхотелось возвращаться к Кэролу, что странно (когда она уезжала, от нее тянулся шлейф из бабочек, тех самых, что обитают внутри живота). Он готов был поклясться, что не так выглядят девушки, которые тебя бросают. И почему она не предупредила Мишу?

– Да, я уж понял, опыт у тебя богатый, – ехидно заметил Миша.

– О, я вовсе не такой сердцеед, каким меня считают. Вид красивого мальчика сразу навевает мысли про все эти «поматросит и бросит». И никто не верит, если ты утверждаешь, что хочешь крепких семейных отношений. Бесит.

– А ты хочешь?

– Да, черт побери, но с моими избранницами вечно что-то случается.

– Слушай, а она не могла, ну, просто где-то затусить? Внезапно встретить какую-то подругу и включить шальную императрицу? Как у вас тут сейчас молодая клубная молодежь это делает?

– Понятия не имею. Я, опять же, не так молод, как кажется, – Кэрол сделал паузу, как бы выясняя, не спалился ли. – На Лизу это не очень-то похоже. Впрочем, я не так давно ее знаю.

– Я знаю ее давно, но мы не общались почти с института. Понятия не имею, что она за человек сейчас. Помню ее, когда она писала фэнтезийные рассказики, чем рвала нам, бунтарям-бруталам, ми-ми-ми-метры и заставляла смахивать скупую мужскую слезу.

– Хм, интересно было бы почитать.

– О, тут есть один, припрятал от нее однажды. Когда она решила проверить, действительно ли рукописи не горят. Оказалось, вполне себе горят. Но одну тетрадь я все же успел в карман положить.

– И ты молчал?! Давай ее сюда.

– А как это поможет?

– Хочу проверить одну штуку. Знакомый художник рассказал. Ну, мы в клинике вместе были. Суть в том, что рассматривая, слушая или читая произведение, можно иногда прочувствовать автора насколько, чтобы понять его состояние не только, когда он создавал, а и сейчас.

– Звучит как полный бред, но никакой другой идеи нет. Вот, держи. Ах да, маленький нюанс, она написана на-русском, от руки. Боюсь, ты ни хрена не поймешь.

– Окей, тогда буду просто разглядывать буквы, и смотри, тут есть картинки, значит, уж точно пойму, о чем речь.

– Дерзай, пойду пока кофе сварю. Чувствуется, это будет долгий день.

В дверь позвонили как раз в тот момент, когда в турке начала потихоньку подниматься пенка кофе. Если бы не обстоятельства, Миша бы мысленно послал звонящего на хуй и продолжал бы священнодействие. Но это могла быть Лиза.

За дверью стояла рыжая девица с кучерявой гривой, в солнечных очках, в черной кожаной куртке с заклепками и в коротких перчатках.

– Э-э-э, простите, вам кого? – начал он было по-немецки.

– Ищ шпрехе нихт[10]. Но вы же Миша?

– Да, – он опешил от ее внезапной бесцеремонности, – да, проходите.

Не то чтобы ему очень нравилась идея впускать неизвестно кого в дом, но оставлять эту рок-фею на виду у наблюдательных немецких соседей было крайне неразумно.

– Я ищу Лизу, я ее подруга Катя.

– О, добро пожаловать в клуб, с вами нас будет уже трое.

– В смысле?

– Ну, в смысле, вы, я и вот этот обаятельный молодой человек, – он помахал Кэролу в соседнюю комнату и пошел с Катей на кухню разливать кофе. – Вчера вечером отпустили ее сдуру один к другому, и после этого она не выходит на связь.

– Ага, и я не могу до нее дозвониться. Мы договаривались, что она сегодня до полудня завезет мне картины и потом я поеду на рок-фест. Да, я не всегда так выгляжу. Уж простите, я было выехала, но по дороге заволновалась и решила заехать. У Лизы бывают нелады с понятием «заряжать телефон» или просто может потерять его в квартире, и я надеялась застать ее здесь лично.

– Ну что ж, Катя, проходи, присаживайся, будем гадать, где сейчас ее телефон, а главное, где она.

– Ну, это выяснить просто.

– Как?

– Тут ее ноутбук?

– Ха, там пароль!

– Дай мне его сюда.

– Ты знаешь пароль?

– Наверняка… Так смотрим: всякие кверти и даты рождения не про нее, она любила снимать всяческую селфи-порнуху и боялась за конфиденциальность.

– О, как изменилась наша крошка Лиза!

– Ты чо, в Берлине она стала просто огонь, раскрутило девку, разметало по полям.

– Надеюсь, не буквально?

– Надеюсь.

– Слушай, а ты вот скажи как подруга, она могла просто с кем-то загулять, никого не предупредив?

– Не думаю. Если у нее была договоренность, никаких сюрпризов она никогда не выкидывала. На Лизу можно повесить любые грехи, но только не распиздяйство, в этом она молодец. Даже на свидания никогда не опаздывала. Да и, ты знаешь, – так-то, может быть, и могла бы, но накануне утром рассказывала, что влюбилась без памяти в удивительного чувака, а для девочки это значит, что в ближайшее время она точно по сторонам смотреть не будет.

– Может, она попала в аварию?

– Ну, подожди драматизировать. Итак, пароль. Сложные математические конструкции ей как гуманитарию трудно запомнить, а значит, это вполне себе что-то связное. В последнее время ей не очень везло в личной жизни, а этого красавчика она встретила относительно недавно и явно еще не спустилась на землю, чтобы сменить пароль. Значит, он должен был не сильно ее бесить и быть достаточно широкого применения. И что у нас напишет внезапная разведенка?… «Сдохнитварь2018», потому что он наверняка затребует цифры… О, смотри, с первого раза получилось!

– Серьезно, ты просто так сейчас с первого раза подобрала чужой пароль?

– Нет, конечно, я его знала, но надо же было проиграть в Шерлока Холмса.

– А я практически повелся!

– Не сомневаюсь. Она придумывала его при мне, когда купила ноут, и я помню ее размышления вслух. Ладно, окей, давай посмотрим, где наш Лизочек. Так, у нее был невозвратный билет в Москву на сегодня. Вчера утром она передумала улетать, но вдруг вечером передумала обратно… Нет, смотри, самолет улетел без нее, она не появилась на регистрации.

– Ее паспорт все еще здесь, она точно не пересекла границу Европы.

– Ну, это если не запчастями!

– Катя! Сама ж просила, не драматизируй!

– А я не драматизирую, а высмеиваю проблему, чтобы она меньше пугала. Очень годная практика, как ивент-менеджер тебе говорю.

– Окей, пусть уж если пересекает, то целиком. И лучше – порог этого дома и как можно скорее.

– А вот это уже тянет на очень правильное колдунство! Так, ладно, желание озвучили и запустили, не расслабляемся, смотрим дальше. Со вчерашнего утра она не появлялась ни в одной соцсети или мессенджере.

– Это не нормально?

– Когда ты последний раз сутки не заглядывал в телефон?

– Когда у меня его еще не было.

– Вот то-то же. А уж тем более влюбленная баба. Мы ж сообщения отслеживаем еще до вибрации в этот период. Как навострим свои вибриссы. Но, кстати, смотри, телефон не разряжен, WhatsApp на ноуте показывает уровень заряда. Он может быть вне зоны действия сети или в авиа-режиме, но вряд ли она его просто потеряла. Так, что еще можно проверить? Убер. Квитанции от него наверняка давно складываются в спам, но мы их сейчас найдем и откроем. Вот, точно, смотри, последняя поездка, вчера в семь часов вечера, от Лойшнердамм до Инсельштрассе, тут ехать-то всего километр, но она явно спешила и вызвала такси, а значит, точно не планировала бросать нашего приятеля. Что это он там такое завывает?

Из гостиной послышалось очень грустное и протяжное пение Кэрола. Довольно приятное, он все же был музыкален.

– На «Мельницу» похоже, на песню «Пусть вечерняя звезда», эльфийская такая. Он знает русские песни?

– Не думаю.

– О, кстати, о звездах. Мне сегодня приснился странный сон, будто ее ныне покойный бывший дает мне бумажку, на которой нарисовано что-то вроде пятиконечной звезды со скошенными углами. Я даже зарисовала, когда проснулась, думала Лизе показать, спросить, что это за чертовщина и почему именно мне? Не мог ей во сне передать?

– Покойный? То есть магия пароля таки сработала?

– Ой, я как-то об этом не подумала. Блять, кругом одни ведьмы, плюнуть некуда. Но вдруг это как-то поможет нам ее найти?

– Я уже готов на любые методы, никаких логичных и разумных у меня нету. Этот вон сидит, входит в ее состояние через рассказ, который он, кстати, ни черта не понимает, а ты показывай свои пентаграммы, чего уж.

– Что это такое? – спросил внезапно возникший за ее плечом Кэрол.

– Это… Миш, переведи, пожалуйста, весь этот бред, что я тебе сказала, про покойного бывшего, мне, боюсь, не хватит английского.

– Я, кажется, знаю, что это такое. Так с высоты выглядела ферма моего деда. Там гора неподалеку, я в детстве часто туда убегал посидеть с видом на эту картинку.

– Может быть, Лиза там?

– Не думаю. Эту постройку снесли еще в конце восьмидесятых, сейчас там просто что-то выращивают на поле. Да и что бы ей делать на ферме? Но подождите, когда я просмотрел ее тетрадь, мне кажется, у меня что-то получилось. Я почувствовал, что ей холодно, темно и очень страшно, и еще почему-то захотелось петь. Я не знал слов этой песни, но пел.

– «Мельница» – одна из любимых групп Лизы, она вполне могла ее петь для поддержания боевого духа.

– Но его, судя по всему, у нее осталось немного. Думаю, нам надо срочно ее спасать. И, за неимением лучшего варианта, поехали по указанию мертвого бывшего смотреть на мертвую бывшую звезду.

– Кстати, смотрите, последнее фото на телефоне сделано около восьми вечера, оно размазано, но вот этот круг похож на запирающий замок от гермодвери. Посмотрим, где было сделано это фото. Боже, храни iCloud и мгновенное копирование на все девайсы. А также функцию распознавания геоточек. Сейчас узнаем, где ты, детка.

Карта выдала точку в зеленом нигде чуть южнее пределов Берлина.

– Кэрол, смотри, это похоже на местоположение той фермы?

– Еще как, и более того – там вполне могли остаться подвальные склады, их снести сложно, скорее всего, просто засыпали. А в них было довольно много холодильников с такими дверями.

– Вперед, поехали, чур, я поведу, у меня машина быстрее и номера московские, а значит, я, если очень надо, могу нарушать правила, не опасаясь штрафов.

– Только нам надо заехать ко мне домой за инструментом. Тут всего километр.

– По коням.

Признаться, когда Кэрол говорил про инструмент, Катя была уверена, что он имеет в виду лопату. Каково же было ее удивление, когда она увидела у него в руках странный музыкальный инструмент – нечто среднее между бубном и гуслями.

– Я боюсь спросить, что ты собрался делать при помощи этого… это вообще что?

– Это Эя, ее очень любят коровы.

Катя отмахнулась от этой фразы как от очередного наваждения, которых и так сегодня было более чем достаточно, чтобы еще чему-то удивляться. Казалось, эта способность у нее уже надолго утрачена, но оказалось, что вовсе нет. Когда они приехали на то поле и взобрались на пригорок, Кэрол достал инструмент и стал играть. Через некоторое время на поле пришла сперва одна черно-белая корова, затем другая, пегая, потом еще одна, светло-бежевая, и все они встали в одном месте, мордами друг к другу.

– Вот там наш проход в подземелье, идем, – радостно сказал Кэрол, ни секунды не сомневаясь.

– Хорошо, что у меня в машине всегда есть лопата, – воскликнула Катя.

– Ну а у меня зато всегда есть оружие, – Миша похлопал себя по бедру. – Идем.

Лиза не заметила, в какой момент заснула. Помнила, что пела все песни, которые приходили в голову, помнила, как они слились в одну мелодию, не то в утробный вой, не то в молитву, не то в шаманский зов. Почему-то она была уверена, что останавливаться нельзя ни в коем случае. Ни на миг. Как будто от этого зависело все: не только спасение ее и подруги, но и вращение Земли. И она продолжала петь. Не думая о тексте, не стараясь попасть в ноты, просто пела. Но все же уснула и, видимо, продолжила петь во сне, потому что ощущение пронзающего пространство звука так и не покинуло ее. Ей чудилось, что она танцует в свете костра под дивную музыку, а с нею вместе танцуют волшебные создания и где-то среди них – Эя. И все смеялись, веселились, праздновали жизнь. Не было никаких проблем, никаких границ и никаких закрытых дверей. Она спала и безмятежно улыбалась во сне, и потому не сразу среагировала на упершийся ей в плечо тяжелый ботинок.

Ему пришлось не сильно, но ощутимо пнуть ее. Лиза было возмутилась столь неделикатному вторжению, но тут же вспомнила, где находится, и замерла. Ботинок пнул еще раз, чуть сильнее, явно понуждая встать. Она повиновалась. Перед ней в почти полной темноте возвышался черный мужской силуэт. Так как визави молчал, начать решила она.

– Лео, прости, я знаю, ты на меня сердишься. Позволь как-то исправить… – она бормотала первое, что приходило в голову, все что угодно, лишь бы не молчать. – Я не хотела так с тобой поступать. Уверена, что мы сможем договориться. Ты очень классный. Я без ума от…

– Заткнись, – рявкнул до боли знакомый голос.

Раздался треск электрошокера. Ее тело пронзила резкая боль, и она снова опустилась на пол. Но на долю секунды в свете вспышки Лиза увидела белую футболку со знакомой надписью: God.

Откапывать ничего не пришлось. Люк, ведущий в подземелье, был лишь слегка припорошен землей. Его явно совсем недавно открывали. Первым, отодвинув всех, вниз по железной лестнице полез Кэрол, дав понять, что он хотя бы примерно представляет, куда они направляются. За ним последовал Миша. Завершала процессию Катя, не преминувшая сравнить их команду с ебанутой троицей супергероев, ринувшейся бог весть куда с лопатой, слабоумием и отвагой наперевес. Но даже она прекрасно понимала, что для полиции записка с того света и указанный коровами путь не будут убедительными аргументами, чтобы искать пропавшего человека именно здесь. Поэтому, как водится, сами, все сами.

В нос ударило сыростью, плесенью и разложением. Внутри было темно, холодно и пусто. Спустившись, они включили фонарики в телефонах. Будь благословен тот, кто придумал встроить в них эту незатейливую функцию, иначе многие истории заканчивались бы быстрее и гораздо печальнее.

– Помню это место, – полушепотом произнес Кэрол. – Дед запирал меня здесь, когда я себя плохо вел. Кругом висели полуразделанные туши, и мне казалось, что они немного живые. Я сидел в том углу и представлял, как они встают, направляются ко мне, наваливаются и затаптывают.

– Беззаботное у тебя было детство, – отозвался Миша, – а я еще грешил на свое. Мне в деревне приходилось обезглавливать кур, которые почему-то не желали сразу умирать, а еще некоторое время бегали по двору без головы, брызгаясь во все стороны кровью.

– С коровами тоже не все так просто. От удара током они теряют сознание, и их подвешивают за ноги. А затем специальным ножом делается один точный разрез, чтобы выпустить душу и кровь. В этот момент их мышцы все еще могут сокращаться. Для слабонервных – душераздирающее зрелище. Будто они исполняют последний танец, пока кровь выливается. Тогда на помощь снова приходит электрошок.

– Вот такой? – из соседнего зала раздались треск и голубоватое сияние. Что, вкупе с незнакомым голосом, подействовало на троицу парализующе.

В свете трех смартфонных фонарей появились Лиза и мужчина, который держал ее за волосы, приставив к горлу мясницкий нож.

Первым пришел в себя Миша, и он был, похоже, единственным, кто узнал Томаса.

– Ты? Что ты задумал? Что тебе… – привычный образ веселого и добродушного хозяина кафе никак не вязался с человеком, стоявшим сейчас перед ними. Тем не менее это был он.

– Он знает, – кивком головы Томас указал на Кэрола.

Тот вышел вперед: «Ты же в курсе, что насильно оно не работает»

– А вот и проверим. Раз по-хорошему вы все равно не понимаете. Я двадцать лет ждал этого момента, следил за вами, просил, умолял. И где вы были раньше?

Раздался щелчок предохранителя, Миша достал револьвер и нацелился на Томаса.

– Отпусти ее, – приказал он.

– Ох-ох-ох, какие мы сердитые! А знаешь, насколько этот нож быстрее пули? – он прижал лезвие к Лизиной шее, выступила полоска крови. – Не советую проверять, если вам дорога эта шмара.

Он тряхнул Лизу за волосы, и она вскрикнула от боли. Кэрол повернулся назад и кивком головы и жестом подтвердил, что таки да, не стоит, убери.

– Тут с минуты на минуты будет полиция. Они ехали прямо за нами. Тебе все равно пизда, ублюдок, – вступила Катя.

– Нет. Я догадываюсь, как вы меня здесь нашли. Никакая полиция в такое не поверила бы. Это блеф, – спокойно ответил Томас. – Единственный способ выбраться отсюда вместе с нею знает только вот это вот создание, но оно валяет дурака.

– Кажется, я тоже догадываюсь, о чем он. Поцелуй Музы, да? – тихо спросил Миша.

– Откуда ты знаешь? – Кэрол в изумлении обернулся.

– Не только он следил за вами последние двадцать лет.

– Тогда ты наверняка знаешь, что случается с теми, кто обманом получает Поцелуй Музы. Последний раз мы ошиблись в 33-м. С тех пор внимательнее стали выбирать достойных.

– Достойных? Это вы, блять, решаете, да? Да кто ты такой?!.

– Ты же знаешь, кто я такой.

– Э-э-э, то есть только я тут все еще не знаю, кто он такой? – поинтересовалась Катя.

– Он, точнее он и его подруга, – Музы. Много тысячелетий они выбирают тех, кто, кхм, достоин, и что-то с ними делают. А те потом неизменно создают шедевры, которые производят впечатление на весь мир, изменяют его, поворачивают ход истории.

– Со стороны это действительно похоже на поцелуй, но на самом деле так мы просто даем благословение, прижимаясь ко лбу губами, – добавил Кэрол.

– Охренеть. Так вы ангелы?

– Не совсем. Мы – Музы. И, Томас, ты же знаешь, что я не смогу дать тебе его один, нас должно быть двое.

– От твоей сучки я уже все получил, – он достал из кармана белый кожаный чокер, перепачканный кровью, – тоже сперва сопротивлялась, но через недельку все-таки сдалась.

– Тварь, – прошипел Кэрол, сжимая кулаки.

– Ну, ты не переживай, она ж вроде как бессмертная и вроде как еще вполне жива. А вот эта куколка на бессмертную не похожа. Так что ты решил? Целоваться будем?

– Если я это сделаю, мы нарушим баланс и будет новая катастрофа.

– Ой, да ну брось, кому помешают мои милые картинки?

– Он точно так же говорил. Мол, я же просто рисую акварелью, я не собираюсь завоевывать мир, мне будет достаточно признания моей страны.

– Ну, следовательно, ты свой выбор сделал, – он занес нож над шеей Лизы.

– Подожди, – Кэрол подошел ближе. – Окей, твоя взяла, отпусти ее.

– Да сейчас, сперва целуй!

Кэрол приблизился губами к его виску и вдохнул в него маленькое облачко голубоватого светящегося дыма, которое тут же обволокло все тело Томаса, сделав его на миг полупрозрачным. Его лицо выражало высшую степень эйфории, он разжал руки, опустился на колени и слегка оттолкнул Лизу, отпуская ее в заботливые руки Кати и Миши. Они успели заметить Ви, которая из ниоткуда оказалась у Томаса за спиной и обрушила на его голову кувалду для лома костей.

– А вот тебе еще один поцелуй! – взревела она.

Его череп проломился с жутким треском. Из открытой раны на футболку хлынула кровь, превратив своими потеками надпись на футболке в слово Sad[11].

– Красиво получилось, – заметила Ви, разглядывая его посмертный шедевр и убеждаясь, что Томас окончательно и бесповоротно мертв.

– Пойдем, хватит с Германии обиженных художников.

Курили прямо в гостиной. Молча, сидя на полу, боясь задать неудобный вопрос. Трогали за руки, обнимались. Старались не думать, а что теперь. Пили горячий чай с ромом, пытались отогреться – и не могли. Трясло изнутри. Хотелось забыть. Или хотя бы понять, как с этим жить. Было страшно. Раздался дверной звонок, все вздрогнули и в ужасе переглянулись.

– Я посмотрю, – Миша встал и вышел из комнаты.

На пороге стоял Харман Штерн. В его руках была завернутая в ткань картина.

XXI

Та самая Ви, которую она увидела тогда на мосту, в первый раз, сидела вполоборота и искоса смотрела на них.

– Вау! Это та самая картина? – изумленно спросил Миша.

– Ага, – ответила Лиза.

– Да, признаться, когда я увидел вашу картину, изрядно корил себя, что не согласился на сделку сразу, – виновато процедил Штерн. – Позвольте признать, вы невероятно хороши!

– Это моя первая после почти двадцатилетнего перерыва, – с гордостью добавила она.

– Прекратите делать мне больно, – с наигранной досадой заметил Штерн, – я и так уже готов отрезать и подарить вам свои руки, потому что мне они, такие никчемные, больше не нужны.

– Бросьте! Та ваша «Берлинка» была невозможно хороша. Она запала мне в душу. И вовсе не потому, что была похожа на меня.

– Была? Подождите ее хоронить, она, как и вы, в абсолютно добром здравии и уже передана в Национальную галерею. И не просто как картина, а как невероятный акт спасения искусства от жажды наживы.

– В смысле?

– А давайте, я вам просто покажу. Дайте мне что-нибудь, принимающее интернет, – с более-менее большим экраном.

Он открыл ю-туб на ноутбуке Лизы и набрал что-то в строке поиска. На экране замелькала уже знакомая заставка канала Нэда, где он в прямом эфире уничтожал предметы искусства. На поляне, на подушке из сухих корявых веток стояла она – Лиза – «Берлинская девочка». Лизе стало не по себе, будто бы именно ее сейчас намеревались сжечь. Нэд Кайло пустился в свои обычные рассуждения о бестолковости и бесполезности искусства и как оно может исполнить свою единственную миссию – дать стране немножко угля. Он был в ударе, в эйфории: столь желанный и лакомый кусочек наконец-то достался ему. Он еще раз пренебрежительно отозвался о Штерне и отметил, что у каждого гения есть своя цена. У гения! На этом моменте Харман натурально засиял. Приплясывая, Нэд поджег факел, приблизился к сложенному костру и запалил его в нескольких местах. Сухостой быстро разгорался, чем, несомненно, радовал и распалял Нэда. Тот принялся выплясывать вокруг огня, упиваясь величием, дикостью и безнаказанностью. И вдруг бешеная пляска закончилась. Под ноги Нэду попалась ветка. Он споткнулся и, нелепо взмахнув руками, упал прямо в костер, полыхнувший ему навстречу с особенной силой. Он попытался встать, но, вопреки, казалось бы, всем известным законам физики, картина соскочила со своего жертвенного пьедестала, массивным краем ударила его в висок и кубарем откатилась подальше, не тронутая огнем. Ее палач больше уже не поднялся.

– Так вот почему никогда не надо экономить на холстах, – выдохнула Лиза, и после затянувшейся паузы все разом нервно заржали.

– Да уж, – подхватил Штерн, как только это стало возможно, – будь подрамник полегче и попроще, не нанес бы такие увечья.

Миша принес бутылку шампанского и бокалы. Пили, плакали, смеялись. И снова поздравляли друг друга, обнимаясь, как старые и добрые друзья. Штерн разглядывал Лизины картины и, рассыпаясь в комплиментах, пророчил ей славу и карьеру. Предлагал добавить ее работы в свою выставку, потому что «ну кто бы без них». Без тех, кто здесь изображен. А он помнил, он все помнил. Над ним смеялись и обзывали психом, когда он рассказывал, как когда-то, в раннем детстве, к нему подошли парень и девушка, наклонились и с двух сторон поцеловали. И сразу все погрузилось в сияющую синеву, как в растворенную берлинскую лазурь. После этого он стал рисовать как подорванный, на любых поверхностях, всем, что может оставлять хоть какой-нибудь след. Он стал одержимым, и его семье ничего не оставалось, кроме как забыть о продолжении семейной линии врачей и отправить его учиться к художникам. И вот они опять перед Штерном. Те самые. «Боже, вы же совсем не изменились! Как такое возможно?! Неужели все это было взаправду? А ведь я же в конце концов поверил, что просто псих. А тут вы…» – причитал Штерн, обнимая Кэрола и Ви, а они просто тихо гладили его по спине.

– Теперь все точно будет хорошо, вы опять сможете писать картины, у вас еще очень много времени впереди, – шептала ему Ви, а он кивал и рыдал навзрыд как ребенок.

– Да, можешь не бояться, делай что хочешь, тебе можно все, – хлопал его по плечу Кэрол.

Спустя полчаса и сто грамм виски Штерн смог взять себя в руки и, хлюпая носом, попрощался, взяв с Лизы обещание непременно завтра связаться с ним, когда он будет в состоянии узнать что-то по поводу предстоящей выставки. Стойкая Катя, все это время с переменным успехом сдерживавшая слезы, тоже решила откланяться, чтобы уже дома спокойно разреветься на груди своего мужчины вдали от посторонних глаз.

– А ты классная, жаль, что не свободна, – улыбнулся Миша, обнимаясь с ней в дверях.

– Я абсолютно свободна, но когда у меня кто-то есть, не вижу смысла отвлекаться.

– Ничего, я дождусь, когда он тебе надоест. Тебе же, с уровнем твоего огня, однозначно, все очень быстро надоедает.

– Не дождешься! – улыбнулась в ответ Катя, звучно чмокнула его в щеку и ушла.

И хоть это немного взбодрило Мишин героический организм, но все же вспомнил, что сегодня ночью имел трансатлантический перелет с пересадкой и излишне активно бодрствует уже почти двое суток. Со словами «Ой все, давайте дальше без меня» он, шатаясь, уполз в спальню.

– Подозреваю, что и без меня, – Ви закуталась в бесконечный пушистый серый плед. – Я хоть и бессмертная, но вся эта херня меня изрядно вымотала.

Кэрол укрыл ее и шепнул на ухо: «Спи, я сам с ней обо всем поговорю». Лиза расслышала это и напряглась.

– Лиза… – аккуратно начал он.

– Ну не-е-ет, – из ее глаз невольно хлынули слезы, – сейчас ты скажешь, что вам пора отправляться на небо, или где вы там живете в то время, когда не делаете гениев.

– Не совсем. Несомненно, нам надо отсюда уезжать, мы и так уже изрядно тут задержались. Но постой, это вовсе не на небо, мы просто сядем в наш волшебный фургон и будем колесить по разным странам, будем останавливаться, смотреть, выступать, ну и да, время от времени будем производить на свет гениев. Это наша работа, но она не помешает нам любить тебя.

– А вы, конечно же, пара.

– Конечно, да, но, знаешь, со временем действительно все приедается, и потому, если ты живешь несколько тысяч лет, тебе не грех стать полиамором, потому что мы уверены, что любить друг друга мы не перестанем никогда, но почему бы нам не любить кого-то еще – и, может быть, даже вместе.

– Воистину, как непредсказуема жизнь: только вчера я готовилась сдохнуть в логове маньяка, а сегодня два бессмертных ангела предлагают мне тройничок. Забавно, кстати, сколько тысяч лет вам понадобилось, чтобы вы смогли впустить еще кого-то в вашу семью? То есть я правильно понимаю, у простых смертных совершенно нет шансов? И зачем ты заливал мне про родителей и про дедушку, если ты был создан хрен знает когда из тонких эфиров и антиматерий?

«Что ты несешь?! Боже, что ты несешь? Заткнись, Лиза, прошу тебя по-хорошему! Два полубога предлагают тебе отправиться в незабываемое путешествие, а у тебя включилась какая-то банальная ревность!» – внутренний голос в кои-то веки начал выдавать ей нужные советы, и она в кои-то веки решила им последовать.

– Этому я в больнице научился, придумывать и рассказывать более-менее правдоподобную биографию, иначе бы они меня вовек не отпустили. Уж прости. Лиза, дорогая, я понимаю, что это немного не то, что ты представляла как нормальные семейные отношения, но, к сожалению, других опций у меня попросту нет. Единственное, что я могу предложить тебе, – это завтра поутру отправиться с нами.

– Я думаю, у меня тоже не особо много вариантов, я слишком сильно уже тебя люблю.

Он улыбнулся той самой ЧертТебяПодери улыбкой, окончательно вышибая почву под ее ногами, обнял и прошептал:

– Ну и славно.

Проспать удалось всего лишь пару часов. Это было сложное решение. Это отрывало ее от всего привычного мира. Но иначе поступить она просто не могла. При мысли, что она больше никогда не увидит Кэрола, внутри все сжималось и отзывалось острой болью. Но сейчас они лежали рядом, спящие, прекрасные, такие нежные и такие сильные. Она взяла бумагу и акварель. Просто потому что было невозможно не зафиксировать это, а фотоаппарат бы тут не справился. Тут надо передать эту фарфоровую прозрачность Ви, эту музыкальную пластичность Кэрола, всю эту композицию, все это сплетение тел двух Муз, всю эту музыку небес.

Но чем больше она погружалась в этот процесс, тем отчетливее ей была видна разница между ней и ими. Она просто кусок мяса по сравнению с этими неземными созданиями. Она —рядовой маляка и будет просто мимолетным эпизодом, какой-то девочкой – «не помню, как ее звали». Она будет им обузой. Всегда не своя, всегда лишняя, всегда не та.

Капля воды из глаз упала на бумагу, растворяя темноту берлинской лазури, и стекла вниз, оставляя голубоватый след. Ничего, живопись – отличное обезболивающее, она еще много шедевров напишет, заглушая эту боль. В конце концов, видимо, художник должен быть несчастен.

Он все понял по ее глазам.

– Не надо. Ничего не говори. Я уважаю твой выбор.

Лиза опустила голову ему на грудь, которая тут же стала влажной от ее слез.

– Я не буду обещать тебе, что мы снова встретимся, возможно, нет. Мы ходим не только через пространство, но и сквозь время: неизвестно, где мы окажемся в следующий момент.

– Значит, у меня все равно нет шанса угнаться за вами?

– Не всегда. Если ты окажешься в нашем фургоне, ты отправишься вместе с нами, но если нет…

Она покачала головой, стараясь не поднимать взгляда, не смотреть на него. Из ванной вышла завернутая в полотенце свежая и бодрая Ви, на которой больше не было и следа вчерашних ран.

– Ну что, все готовы, ты оставила записку Мише?

Кэрол повернулся, и по его взгляду ей тоже стало очевидно все.

– А-а-а. Ну что ж. Понимаю. Ну, тогда прими от нас прощальный подарок.

Они сели возле нее, обняли с двух сторон и легонько прикоснулись своими губами к ее вискам. И тут же внутри нее взорвалась одна маленькая атомная электростанция, погрузив все вокруг в слепящую синеву.

– А-а-а-а-а-а-ах! – наконец вдохнула она, выныривая из глубины, которая была во всех известных и неизвестных науке измерениях.

– Все, все, все в порядке, выдыхай, ты добежала, – Ви обнимала ее так, будто сейчас она только что рождалась из нее, из Кэрола, из Вселенной, удивительное ощущение.

– А-а-а…а-а-а…а разве до этого вы со мной это уже не делали? Ну, как это у вас называется? Посвящение, сотворение гения?

– Ха-ха, нет, раньше это были просто поцелуи, а делала все только ты сама, моя девочка. Не стоит переоценивать наше влияние. Далеко не все гении были произведены на свет этими вот губами. Иногда это просто желание и десять тысяч потраченных часов. Но этими губами, как правило, проще и гарантированно.

– Но все же в 33-м здесь мы сильно ошиблись, – подметил Кэрол.

– Ну-у-у, гения мы все же, надо признать, сделали. Но недоброго, факт. Хотя кто знает, как взмах крыла этой бабочки «Мертвая голова» отразится по прошествии тысячелетий. В истории, как и в искусстве, истину показывает только время. Которое, кстати, у нас на исходе. Пора.

Как во сне, Лиза проводила их до двери, ватными руками закрыла ее за ними и на ватных же ногах ушла обратно на диван. Было странно. Одновременно восхитительно и больно, в такие моменты хочется непременно без устали творить. Но совершенно не было никаких сил. Она просто наконец-то спокойно уснула. В конце концов, умение крепко и вовремя заснуть – важнейшее из искусств.

Ее разбудил внезапный звонок Кати, которая взволнованным голосом сообщила:

– Девочка моя, я тут собираюсь спонтанно выехать в Москву, ты не желаешь ли со мною прокатиться? Может, там тебе надо вещи какие-то забрать, дела уладить, м?

Только сейчас она увидела на столике ключи и записку: «Если хочешь, можешь жить в моей квартире. Люблю. К.»

– Э-э-э, да, видимо, да, заедешь за мной?

– Несомненно. Через пару часов. Жди!

Тремя часами позже черная дерзкая Катина «Инфинити» неслась по автобану со скоростью под двести. Лиза отрешенно смотрела в темное окно, перебирая взглядом проносящиеся мимо деревья и фонари. По стеклу скользили капли дождя, иногда потоками ветра вздымаемые вверх. Ей было абсолютно все равно, что там так радостно с соседнего сидения вещала Катя.

– Алекс вчера ночью сделал мне предложение. Я, как и обещала, приехала домой и разревелась у него на груди как девчонка. Битый час он пытался выяснить у меня, что же, блять, произошло? Я ведь ехала на какой-то рок-концерт, неужто это музыка произвела на меня такое сильное впечатление. Я рассказала ему официальную версию нашей истории, и то, как я сильно рада за свою подругу, и все вот это, он расчувствовался тоже, ну и вот. Три недели со дня знакомства, божечки, кажется, я поставила новый рекорд! Сейчас надо срочно сделать в Москве кое-какие документы, и мы поедем в Данию, это такой европейский Лас-Вегас в плане быстроты регистрации законным браком еврограждан и алиенов, – Катя так эмоционально рассказывала о своих приключениях, что не заметила, как они обогнали плетущийся в правой полосе фургон со старомодной эмблемой какого-то цирка.

– Останови! – закричала Лиза.

Без лишних вопросов Катя свернула вправо и затормозила на обочине.

– Тебе плохо, дорогая?

– Нет, мне слишком хорошо.

Лиза открыла дверь, но, прежде чем выскочить из машины, повернулась, поцеловала ее в губы и торжественно прошептала: «Спасибо за все, а теперь, пожалуйста, не оборачиваясь, уезжай!» Катя пожала плечами и послушно нажала на газ. Машина с ревом вернулась в полосу. Дальше, на Москву.

Она выскочила на дорогу и побежала в обратную сторону, подпрыгивая и размахивая руками. Не обращая внимания на здравый смысл и сильный дождь. Определенно, она была готова создать главный шедевр своей жизни, создать свою жизнь как шедевр.

Фургон остановился в десяти метрах от нее. Первым выбежал Кэрол. Он подхватил ее и закружил в свете фар. Затем Ви. Она, смеясь, обняла их обоих. Еще некоторое время они скакали в безумном хороводе, а затем, будто заметив, наконец, что танцуют посреди автобана, с визгом запрыгнули в кабину и еще раз обнялись.

– Что я точно могу тебе обещать, так это что скучно не будет, – Кэрол улыбнулся, крепко прижимая ее к себе, словно она в любой момент могла передумать и снова исчезнуть.

– Ага, страшно будет, скучно – нет, – отозвалась с водительского места Ви.

– В любом случае зачем Германии несчастные художники? – добавила Лиза.

Все трое расхохотались и тронулись в путь. Через пару километров фургон вспыхнул ослепительным синим цветом и, осветив все вокруг всеми возможными оттенками берлинской лазури, растворился в пространстве и времени.

Примечания

1

Mein Herz brennt! – «Мое сердце горит!» – нем., название песни Rammstein.

2

Нем. «это Берлин».

3

Нем. «достопримечательности».

4

Нем. «порядок».

5

«Беги, Лола, беги», где главная героиня постоянно пробегает именно по этому мосту.

6

Пер: «так точно, фрау Лиза! Конечно!».

7

Исп. Здорово, друг! Как дела? Все хорошо? Бог мой, какая красивая! Кофе с молоком, пожалуйста.

8

Англ. «баланс жизни и работы».

9

Историю Диты и о том, что дальше произошло с Сонечкой, можно узнать из книги Макса Фрая «Тяжелый свет Куртейна. Зеленый. Том 1.»

10

Нем. «я не говорю».

11

Англ. «грустный».

Content

Берлинская лазурь
Каттана Игоревна

0

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

Х

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Примечания