Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер

Всё имеет свою цену

© Lotte Hammer & Søren Hammer & Gyldendal, Copenhagen, 2010

© О. Рождественский, перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2021

Пролог

Всё имеет свою цену.

Быть может, именно здесь, в бухте Диско на Гренландии, человечеству придется сделать первый взнос в счет уплаты своего огромного долга природе за хищническое ее разорение. И тем не менее это все равно будет всего лишь малой крупицей того, что мы на самом деле ей задолжали. Размышляя об этом, фрау федеральный канцлер обернулась и в очередной раз посмотрела на фьорд.

Министр окружающей среды Дании невольно последовала ее примеру, равно как и журналист, бравший в этот момент у дам-политиков совместное интервью. А зрелище было и в самом деле захватывающим: в лазурно-голубом море лениво покачивались льдины всех мыслимых и немыслимых очертаний и размеров, а прямо перед ними причудливой неровной стеной возвышался белоснежный глетчер, отражающий своими гранями лучи летнего солнца столь яркого, что ослепленные ими зрители вынуждены были жмуриться. Время от времени раздавался глухой треск – от ледяной горы откалывался и отправлялся в самостоятельное плавание очередной айсберг, а в бухте долго еще потом отзывалось многократное эхо.

Выждав пару минут, журналист осторожно кашлянул. Он так и не получил ответа на свой последний вопрос и старательно искал способ как можно тактичнее продолжить беседу, однако поскольку непохоже было, что фрау канцлер собирается отвечать, журналист переадресовал вопрос в слегка отредактированной форме – и на этот раз по-английски – представительнице политической элиты Дании.

– Так ли уж необходимо было отправляться на Гренландию, чтобы разобраться в проблеме глобального потепления? Что нового для себя – такого, о чем нельзя было бы узнать, не выезжая из дома, – сумеют почерпнуть здесь сильные мира сего?

Размышляя над ответом, министр понимающе улыбнулась. Представлялось вполне очевидным, что, говоря о «сильных мира сего», журналист имел в виду отнюдь не ее, а исключительно ее гостью – что было, в общем-то, понятно, но оттого не менее обидно, ибо данная тема являлась для госпожи министра довольно-таки болезненной. Аргументацию оппонентов она изучила, можно сказать, уже досконально. После того как несколько месяцев назад она организовала поездку на Гренландию группы американских сенаторов, со стороны политической оппозиции на министра незамедлительно посыпался град упреков в культивировании своего рода «климатического туризма». В известном смысле критика эта была заслуженной: действительно, чтобы констатировать факт таяния полярных льдов, фрау канцлер вовсе не обязательно было проделать почти 4000 километров, отделяющие Берлин от Илулиссата[1]. В этом мог убедиться кто угодно, просто-напросто сравнив сегодняшние и десятилетней давности спутниковые снимки Северного полюса. Или Южного, если уж на то пошло. Однако главным, по мнению министра, был вопрос о том, что именно нужно сделать, чтобы в корне изменить сложившуюся ситуацию – или же, если подходить к положению более реалистично, хотя бы ограничить наносимый экологии ущерб. А ответ на это не могли дать ни глетчеры, ни разного рода спутники.

Фрау канцлер отвернулась от окна и, посмотрев на датчанку, лукаво усмехнулась. Заметно было, что она ожидает от нее ответа с не меньшим нетерпением, чем задавший вопрос журналист. От внезапно поразившей ее параноидальной мысли о некоем сговоре, существующем между сидящими рядом с ней немцами, министру стало жарко, и она непроизвольно потянула вниз язычок молнии своей куртки. Тем не менее отделаться от чувства, будто она сидит перед строгими экзаменаторами, ей так и не удалось. Ведь помимо того, что гостья ее представляла 83 миллиона жителей Германии, она имела еще и степень доктора наук по проблемам, связанным с квантовой химией.

Молния поддавалась с трудом, и это дало министру пару лишних мгновений на обдумывание. Наконец, собравшись с духом, она решилась и ответила честно:

– Ничего.

– Тогда зачем мы здесь?

На мгновение министр задумалась, не стоит ли ей рассказать о судьбе примерно 4000 охотников-гренландцев, на вековом укладе жизни которых пагубное влияние повышения температурного фона сказывается вдвое сильнее, чем на обитателях всех прочих регионов планеты. Тем не менее от этого пришлось отказаться: планируемые ею консультации по вопросу изменения климата должны были носить глобальный характер, так что подобный рассказ был здесь неуместен. Вместо этого она сказала:

– Затем, что политики – тоже люди, и подобные зрелища не сразу ими забываются.

Журналист согласно кивнул, а канцлер широко улыбнулась – оба, по-видимому, остались довольны ответом. Министр подумала, что, быть может, это несколько изменит общий настрой встречи, и у нее все же появится возможность обсудить кое-какие политические проблемы с женщиной, которая в данный момент бок о бок с ней шагала в направлении ожидающих их вертолетов. Фрау канцлер могла бы оказать ей мощную поддержку, высказавшись в пользу проведения через два года в Копенгагене задуманного министром саммита по вопросам мирового климата. До сих пор немку, по всей видимости, в гораздо большей степени интересовали собственные впечатления, нежели обсуждение вопросов политики. Говорила она в основном с входящим в ее свиту ученым-гляциологом и лишь изредка удостаивала своего высочайшего внимания министра окружающей среды Дании.

Как бы там ни было, но надеждам принимающей стороны на проведение политических консультаций не суждено было сбыться, поскольку и в вертолете канцлер сосредоточилась всецело на ученом. Она позаботилась о том, чтобы ему досталось соседнее с ней место, и вскоре, когда винтокрылая машина устремилась вглубь материковых льдов, они уже были увлечены научной беседой, смысл которой министр со своим школьным немецким едва улавливала. Сама она ощущала себя уставшей, и чтобы не уснуть, ей приходилось время от времени пощипывать себя за руку. Картина за бортом была в высшей степени однообразная – сплошные скучные льды, – и сидевший рядом с ней чиновник уже несколько минут как сладко спал. Время от времени он негромко всхрапывал – министр даже хотела было его растолкать, однако передумала, достала из сумки журнал и без особого энтузиазма принялась его перелистывать, пока и сама через несколько минут не задремала.

Последовавшее примерно час спустя пробуждение было внезапным и в высшей степени необычным. Гляциолог, отчаянно жестикулируя, кричал нечто неразборчивое. Канцлер приподнялась со своего кресла и указывала на какой-то объект за окном; чуть погодя она решительно потребовала, чтобы вертолет развернулся. Пилот, помедлив мгновение, безропотно подчинился.

Глава 1

Главный инспектор уголовной полиции Конрад Симонсен, прищурившись, взглянул на стоящее над сплошной линией горизонта низкое полярное солнце. Там, на краю света, где небо сливалось со льдами, весь мир был окрашен в нежные пастельные тона зеленых и голубых оттенков, как будто сама природа хотела дать понять, что где-то далеко-далеко отсюда есть места гораздо красивее и привлекательнее. Спокойно окончить там свои дни – что могло бы быть лучше?! Но быть жестоко убитым посреди такого великолепия – это казалось неверным, неправильным, попросту говоря, не укладывалось в голове! Он пытался гнать от себя подобные мысли. Действительно, что за глупость! Как будто для нее это теперь имеет какое-то значение. На некоторое время инспектор погрузился в созерцание длинной тени на льду, которую отбрасывала его собственная фигура, затем даже попробовал, вытянувшись в струнку, добраться тенью до крохотных расщелин на ледяном панцире и делал это до тех пор, пока не устали и не затекли руки. Затем он снова покосился на затянутое дымкой солнце, от которого, казалось, исходил не столько свет, сколько холод, и недовольно поморщился. Солнце должно всходить и заходить, а не монотонно перекатываться по дуге с одного края неба на другой, соединяя ночь и день в единое целое. Тщетно пытаясь стряхнуть с себя навалившуюся как-то разом усталость, Симонсен пошире распахнул глаза и подставил лицо ветру. За последние сутки он спал в общей сложности не более трех часов, и ему казалось невероятным, что наступил уже новый день. Прикрыв лицо руками, он несколько мгновений наслаждался темнотой. Интересно, думала ли она напоследок о весенних цветах, о луне, ослепительно-белом песке пляжей или же вспоминала костры в канун Дня святого Ханса? [2] Едва ли. Все же было нечто оскорбительное, уничижительное в том, что ей пришлось умереть здесь, где нет ничего, где окружающая тебя пустота кажется огромной, бесконечной, где не место ни одному живому существу. Как бы там ни было, но, по сути, тот, кто совершил это убийство, можно сказать, надругался над своей жертвой вдвойне.

Главный инспектор посмотрел на часы и констатировал, что уже половина восьмого по датскому времени. Сколько это будет по гренландскому [3], он так сразу сказать не мог. Подавив зевок, Симонсен подумал, что сегодня вымотался больше обычного. Утром он забыл выпить свои таблетки, или точнее – ведь врать самому себе бессмысленно – снова забыл выпить свои таблетки, и теперь чувствовал, что последствия этого сказываются. Отчаянно хотелось нарушить данный себе зарок и покурить: казалось, будто одна-единственная сигарета – а то и всего лишь половина ее – способна разом прогнать всю накопившуюся усталость. Инспектор машинально похлопал себя по груди – убедился в наличии пачки во внутреннем кармане, – однако затем решил проявить стойкость и на пару минут отсрочить задуманное нарушение режима, чтобы потом был хоть какой-то повод для гордости. Год назад – или, может, уже два? – у него обнаружили диабет. Данное заболевание в сочетании с ежедневной нервотрепкой, сопутствовавшей его профессии, заставили Симонсена кардинально изменить – или, по крайней мере, постараться изменить – привычный образ жизни.

Ощущая какое-то неясное беспокойство, он снова бросил взгляд на наручные часы. Результат ничем не отличался от прежнего, и чувство тревоги не улеглось. Повернувшись к соседу, он спросил:

– Ты не знаешь, сколько сейчас может быть времени?

Бросив быстрый взгляд на солнце, гренландец-полицейский лаконично ответил:

– Три с лишним.

Немногословность местного коллеги отнюдь не скрашивала время ожидания. Звали гренландца Тронд Эгеде – вот, пожалуй, и все, что Конраду Симонсену было известно о местном сотруднике. Главный инспектор уже всерьез подумывал о том, чтобы вернуться в самолет и попытаться хоть немного поспать, пока техники-эксперты занимаются своей работой. Жесткое и неудобное кресло, которое он проклинал всю дорогу сюда из Нуука [4], теперь казалось ему в высшей степени привлекательным. Даже краткий сон – все же лучше, чем ничего, да и бессмысленно торчать здесь рядом с немым, как пень, коллегой и глазеть на то, как эти четверо делают свое дело – все равно, сколько за ними ни наблюдай, ни быстрее, ни медленнее работать они не станут. Однако молчаливый местный кадр мог счесть себя задетым его уходом, а в ближайшее время им крайне необходимо сохранять хорошие отношения с полицией Нуука. Существовала, правда, и иная возможность – послать к черту все правила и присоединиться к экспертам. Едва ли он мог так уж сильно им помешать – уничтожить какие-то следы на месте преступления. С другой стороны, однако, была все же изрядная доля риска, что его прогонят. А это уже могло быть унизительным, да и, кроме того, свидетельствовало бы об известном непрофессионализме с его стороны. Так что вывод напрашивался сам собой – главному инспектору следовало оставаться на своем месте и никуда не рыпаться.

Так и не придумав никакого лучшего занятия, Симонсен решил все же завязать беседу.

– Слушай, а как это, едва взглянув на солнце, тебе удалось определить, что сейчас три? Я имею в виду, ведь здесь же нет никакой привязки к местности – или как там это называется, когда по всему горизонту лишь голый лед и больше ничего.

Гренландец с трудом стянул рукавицу и, закатав рукав куртки, показал свои наручные часы. Снова надев рукавицу, он скупо обронил:

– Вот – тринадцать минут четвертого.

– Стало быть, ты прав.

– Да.

– И это – только по солнцу? Без всяких точных ориентиров?

– Да.

Конрад Симонсен умолк и начал выставлять местное время на своих часах – все ж таки, хоть какое-никакое, а занятие. Внезапно у него возникли некие неприятные сомнения. Сами по себе они мало что значили – так, просто некое неясное ощущение беспокойства, сродни недавнему чувству тревоги. И тем не менее.

– Значит, три тринадцать дня?

Инспектор попытался задать вопрос как можно более небрежно, однако сам почувствовал, что в нем прозвучала нервозность. Гренландец повернулся, внимательно посмотрел на него и лишь после этого ответил:

– Ну да, дня. Ты, никак, из тех, кто путает время суток?

– А что, бывают и такие? Хотя, в общем-то, ты прав – на какое-то мгновение я засомневался.

– Неприятное, должно быть, чувство.

Конрад Симонсен с облегчением кивнул. С трудом выудив из кармана сигареты, он, игнорируя все напечатанные на пачке предостережения, прикурил и жадно затянулся, ничем не нарушая вновь установившейся молчаливой паузы. Расправившись с сигаретой, он нагнулся, аккуратно потушил ее о лед и убрал окурок в карман. Гренландец с видимым интересом наблюдал за ним. Главный инспектор попытался продолжить беседу:

– Скажи, а тебе самому здесь часто приходится бывать?

Местный полицейский ухмыльнулся. Лицо его при этом забавно сморщилось, и он стал настолько похож на озорного маленького тролля, что Конрад Симонсен, в свою очередь, не удержался от улыбки.

– Твой напарник, Арне, почему-то тоже так решил. Прости, забыл его фамилию.

Вместо того чтобы показать рукой, он мотнул головой в сторону самолета.

– Арне Педерсен. Его зовут Арне Педерсен.

– Ну да, верно. Так вот, он, как и ты, неизвестно с чего вообразил, что я часто наведываюсь сюда, на материковый лед. А что? Всего каких-то четыре сотни километров пешочком – это же совсем рядом! И обратно, домой, бодрым и румяным.

Сказано все это было абсолютно беззлобно, скорее с легкой иронией.

– Ладно-ладно, я тебя понял. Разумеется, ты никогда раньше здесь не бывал.

– Не совсем так: я побывал здесь вчера, но вообще-то я в такие места обычно стараюсь не забираться. Да и зачем это мне?

Оба покивали, и на мгновение Конраду Симонсену показалось, что на этом беседа закончится. Однако чуть погодя гренландец сказал:

– Арне Педерсен предупредил, что ты не станешь ничего обсуждать до тех пор, пока сам ее не увидишь. Такой уж, дескать, у тебя принцип.

– Ну-у, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Никаких жестких правил я тут не придерживаюсь, хотя, разумеется, предпочел бы немного подождать, если, конечно, ты не возражаешь. Хотя пару моментов вполне можно обсудить и прямо сейчас. Ни для кого не секрет, что это дело мне навесили в спешке, что называется ни с того ни с сего.

Ухмыльнувшись в очередной раз, гренландский полицейский перебил:

– Да уж, наслышан. Арне Педерсен рассказывал, что ты уже совсем было собрался в отпуск. Причем туда, где куда как теплее, чем здесь.

Он снова усмехнулся.

С каждой минутой собеседник нравился Конраду Симонсену все больше и больше.

– Ну да, отдельное спасибо за напоминание, что теперь я как раз должен был быть на пути в Пунта-Кана – это где-то в Доминиканской Республике, если, конечно, ты знаком с географией. Валялся бы там со своей подругой на песочке под пальмами и ждал, пока не прибудет прекрасный корабль «Легенда морей» Карибских королевских морских круизных линий и не заберет нас в… Уф, мне даже думать обо всем этом не хочется.

– Ладно, не стоит благодарности.

– Как бы там ни было, но информировать меня о том, что именно произошло вчера, в сущности, просто-напросто не было времени, или же никто из тех, с кем я разговаривал, и сами ничего толком не знали. Так что, неужели и вправду сама фрау федеральный канцлер обнаружила покойную?

– Не совсем, хотя, по-видимому, можно и так сказать. Первым ее заметил гляциолог – эксперт по глетчерам, а уж потом он указал на нее фрау канцлер.

– А ты сам был вместе с ними в самолете, когда все это произошло?

– Нет, но тот, кто мне рассказывал, был. Кстати, летели они не на самолете, а на вертолете. Всего там было три вертолета, принадлежащие компании «Эйр Гренланд» большие машины «Сикорские S-61»; ну, знаешь, те, легендарные, красные, мы еще называем их «Си Кингз».

Конрад Симонсен не имел ни малейшего представления, о чем идет речь, и все же исключительно из вежливости лицемерно кивнул и подхватил:

– Ну да, конечно. Красивые машины!

– Вот и я о том же. Значит, в одном вертолете летели канцлер и министр окружающей среды Дании со своими сопровождающими, в другом – агенты службы безопасности и немцы из тех, что рангом пониже, и в последнем – журналисты. Машина с канцлером на борту шла первой. Маршрут был проложен почти по прямой над самым ледниковым щитом от Илулиссата в бухте Диско до Нуука, где дамам предстояло пересесть на обычные самолеты и отправиться, соответственно, в Копенгаген и Берлин. Так вот, она – канцлер то есть – настояла на том, чтобы сделать крюк вглубь материковых льдов – вероятно, исходя из неверного посыла, что там таяние идет интенсивнее. Как бы там ни было, но она этого пожелала, и никто не стал ей возражать.

– И что, там действительно можно встретить что-то необычное?

– Ничего особенного. После того, как увидишь первую талую лужу – а на глетчере вблизи Илулиссата их предостаточно, – то есть после первых же двух минут полета любоваться решительно нечем, если, разумеется, не считать сотен точно таких же луж. Да и чем глубже во льды забираешься, тем реже и реже их встречаешь, так что, как сам понимаешь, смотреть там практически не на что.

Ответ Конрада Симонсена прозвучал крайне дипломатично:

– Да нет, что ты, пейзажи здесь, в общем-то, впечатляющие, правда, действительно слегка однообразные.

– Н-да, можно и так сказать. Как бы там ни было, но канцлер сочла их поездку весьма интересной, да и гляциолог, разумеется, тоже. Он всю дорогу сидел рядом и читал ей своего рода лекцию. Наверняка к большой досаде министра экологии.

– А она, выходит, вовсе не горела желанием взглянуть на ледниковый щит?

– Она, вероятно, гораздо охотнее обсудила бы кое-какие политические вопросы. Там вместе с ними в вертолете были два чиновника из Центральной администрации [5]. Я разговаривал с одним из них, и он признался, что они с коллегой всю дорогу потешались. Никто бы не мог подумать, что канцлер так увлечется ролью студентки. Некоторое время назад к министру окружающей среды приезжали по тому же поводу американцы – разные там сенаторы и прочая подобная публика, – так вот, в тот раз все развивалось совсем по-другому. Они восприняли поездку как своего рода увеселительную экскурсию – один из сенаторов даже попросил разрешения поохотиться на здешних оленей. Может, это и была шутка, однако наша местная пресса, помнится, шумно негодовала. Так или иначе, однако ни один из них не выразил ни малейшего желания полюбоваться пейзажами материковых льдов дольше, чем это было предусмотрено программой.

Конрад Симонсен поспешил вернуть разговор в первоначальное русло:

– В отличие от канцлера?

– Да, вот и я говорю. Вертолет шел на минимально допустимой высоте; кроме того, у каждого члена экспедиции был персональный бинокль, которым, правда, никто, не считая канцлера и гляциолога, так и не пользовался после первого получаса полета. Как мне сказали, датчане дремали, а немцы стучали на своих компьютерах.

Он ухмыльнулся, а Конрад Симонсен поспешил вставить:

– Что ж, превосходное разделение труда! А что произошло потом?

– На протяжении часа с лишним не происходило ничего. Не знаю, с какой скоростью летают такие вертолеты, но, по-видимому, длилось все это где-то от часа до полутора. Фрау канцлер слушала лекцию по вопросам климата, прочие занимались своими делами. И тут внезапно она и ученый начали наперебой кричать что-то. Поначалу никто ничего не понял: крики были какие-то путаные и бессвязные. Да оно и понятно – ведь не каждый день приходится видеть труп. Затем после небольшой дискуссии пилот развернул вертолет, и они вернулись, чтобы отыскать это место. Так они и оказались здесь.

– Они приземлились?

– Нет, повисели в воздухе пару минут, пока пилот передавал на землю координаты. Кто-то из пассажиров, сумевший сохранить присутствие духа, весьма предусмотрительно велел по радио вертолету с журналистами немедленно улетать, пока вся мировая пресса еще не успела сделать кучу снимков. Разумеется, действовал он, исключительно руководствуясь здравой мыслью, что это может помешать запланированным консультациям по вопросам климата. Сам ведь понимаешь, убийство – гораздо более ходовой товар для прессы, нежели какое-то там глобальное таяние льдов. Тем не менее нельзя сказать, что действия предусмотрительного чиновника полностью увенчались успехом. После того как вся компания вернулась в Нуук, произошла-таки утечка: в руки журналистов попало несколько фотографий, сделанных из вертолета охраны, которые сразу же заполнили первые страницы газет всего континента. Заголовки были такими: «Канцлер Шерлок Холмс» – в «Бильд Цайтунг» или же передовица «Таймс» – «Канцлер находит убитую девушку». И это только те, что я помню. Датские газеты, разумеется, также поспешили отдать этой теме должное, а CNN вчера вечером пустила соответствующий сюжет в разделе «Горячие новости». Если желаешь, могу подробно изложить.

– Боже упаси, этого и так больше чем достаточно.

– Стало быть, твой коллега был прав. Черт, снова не вспомню его фамилию! У меня вообще с именами плохо – напрочь забываю. Он так и сказал, что ты будешь отнюдь не в восторге от всего этого. Что, не жалуешь прессу? – Да нет, отчего же – если говорить о прессе вообще. Вот что касается криминальных репортажей, их я действительно не люблю.

– Но ведь именно СМИ сделали тебя знаменитым.

– Знаменитым? Что за чушь?! Вовсе я не знаменитый.

– Ну, известный.

– Кончай эту чепуху, никакой я не известный и не знаменитый.

В подтверждение своих слов Конрад Симонсен даже топнул ногой по льду – и, поскользнувшись, едва не упал навзничь.

– Ладно, как скажешь, однако так или иначе, но, по крайней мере, в Германии тебя, по-видимому, недолюбливают, поскольку именно фрау канцлер настояла на том, чтобы выдернуть тебя из отпуска под теплым карибским солнышком и зашвырнуть в этот холодильник.

– Да брось ты, даже слушать тебя не хочу.

– Как скажешь, как скажешь. Известные личности всегда правы.

Странное дело, но Конраду Симонсену даже нравилось, что собеседник так шутливо его поддразнивает. Быть может, потому что стоило этому маленькому человечку раскрыть рот, как от него так и веяло дружелюбием. Кроме того, что скрывать, главный инспектор чувствовал себя слегка польщенным.

– Ладно, заткнись.

Они помолчали. Даже не глядя на гренландца, Конрад Симонсен был уверен, что тот ухмыляется сейчас от уха до уха – его выдавало насмешливое хмыканье.

– Я так понимаю, что ты уже имел возможность увидеть ее.

– Ну да, вчера, как я и говорил. Нам же надо было самим убедиться, с чем именно мы имеем дело. Но я лишь взглянул на тело да вот еще ограждение здесь установил – только и всего.

Он кивнул в сторону работающих возле трупа экспертов. Там действительно красовалось ограждение в форме неровного круга, состоящее из забитых в лед металлических штырей, соединенных обычной в таких случаях красно-белой пластиковой лентой.

– Последнее, кстати, заняло около получаса – лед уж больно твердый. Вообще-то все это, мягко говоря, ни к чему, но – что поделаешь? – я получил четкий приказ поставить ограждение.

– Она гренландка?

Веселость собеседника как рукой сняло; ответ прозвучал довольно резко:

– А что, есть какая-то разница? Почему ты спрашиваешь?

– С точки зрения серьезности преступления – разумеется, никакой, и вместе с тем огромная разница, что касается юрисдикции и вопросов распределения функций руководства ходом расследования. Кроме того, мне трудно понять, какой помощи ждут от меня, коль скоро речь идет об убийстве местной жительницы из совершенно незнакомой мне среды.

– Нет, она не гренландка, а датчанка. А что касается юрисдикции – то тут можешь не волноваться. Считай себя руководителем расследования, каковым, впрочем, ты и так являешься, поскольку все заинтересованные стороны сошлись на твоей кандидатуре.

– Все стороны? А что, разве их больше двух?

– Три. Сторон три, и, как я уже сказал, на твой счет между ними не было ни малейших разногласий.

– Что, неужели еще и американцы?

– Я думал, ты сначала захочешь посмотреть на нее, а уж потом обсудить все разом.

– Да я и сам вовсе не против ее осмотреть, и, кажется, если повезет, совсем скоро у меня появится такая возможность. Похоже, первая фаза подходит к завершению.

Конрад Симонсен чисто машинально вновь достал сигареты и тут же подумал, что по большому счету фактически продолжает жить так же, как и жил, правда, теперь к тому же мучаясь угрызениями совести, что еще никому не добавляло здоровья. Смутившись, он сунул пачку обратно в карман. Чуть погодя к ним подошла одна из сотрудниц экспертной группы – датчанка, которая передвигалась довольно странно, с усилием, как будто тщательно рассчитывая каждый свой последующий шаг. Казалось, она пытается сделать максимальное количество шагов, не ступая на свой прежний оставшийся на снегу след, чтобы победить в субботнем розыгрыше лото. Конраду Симонсену она была незнакома.

– Мы уже заканчиваем. Пора будить Арне Педерсена, да, и будьте осторожней – там жутко скользко.

Она махнула рукой в сторону места преступления. Тронд Эгеде кивком поблагодарил ее – он будет осторожен. Конрад Симонсен подумал, что скользко здесь везде, и благодарить не стал.

Глава 2

Женщина стояла на коленях в ледяной купели – вырубленной во льду яме – совсем как в небольшой ванне. Она была полураздета: из всей одежды на ней сохранились лишь трусики да разорванная спереди легкая маечка, едва прикрывавшая обнаженную грудь. Лодыжки были туго стянуты серым скотчем, им же убийца наглухо примотал запястья жертвы к ее бедрам. Длинные распущенные черные волосы женщины достигали середины спины. На голову был надет завязанный узлом на шее пластиковый пакет. Распахнутый в немом крике рот с грубо измазанными ярко-красной помадой губами, а также неестественно выпученные, чуть не вылезшие из орбит глаза несчастной ясно свидетельствовали о том, что смерть ей выпала не из легких. Она была спортивного телосложения и на вид никак не старше 25 лет. Ручейки талой воды стекали в тесную ледяную могилу, вмещавшую окоченевшее тело и по-прежнему вмерзшие в материковый лед от коленей до ступней ноги. Справа от ямы кучей была свалена остальная одежда убитой: брюки, куртка, а также искусно связанная шерстяная шапочка с преобладанием трех цветов – голубого, лилового и зеленого. Конрад Симонсен почувствовал, как его потихоньку начинает мутить.

Приблизившиеся к импровизированной могиле трое мужчин действовали неторопливо. Арне Педерсен и Конрад Симонсен принялись медленно огибать ледяную яму, изредка поглядывая на женщину, лицо которой приходилось вровень с их ногами. Полицейский-гренландец остался стоять чуть поодаль. Никто из них при этом не произнес ни слова, как будто каждый боялся нарушить концентрацию внимания коллег. Чуть в стороне зябко переминалась с ноги на ногу позвавшая их к трупу женщина-эксперт. Трое ее спутников давно уже ушли греться в самолет. Наконец и ее терпение лопнуло.

– Вам чем-то помочь? Если нет, то пойду в самолет и выпью чашку кофе, прежде чем мы приступим к процедуре извлечения тела, – сказала она.

Вопрос был обращен главным образом к Конраду Симонсену. Однако вид у него был настолько отсутствующий, что за своего непосредственного начальника предпочел ответить Арне Педерсен:

– А эта яма, в которой она находится, естественного происхождения?

– Как считает мой гренландский коллега, нет.

– То есть кто-то специально вырубил углубление во льду?

– Мой гренландский коллега придерживается именно такого мнения.

– А почему оно подтаяло?

Женщина замялась.

– Не знаю, думаю, виной всему глобальное потепление.

– Но почему именно здесь, где она захоронена?

Эксперт беспомощно развела руками и пожала плечами. За нее ответил Тронд Эгеде:

– Поблизости есть еще несколько участков таяния, хотя это и не вполне закономерно. Вообще-то лед здесь твердый, чуть более рыхлым он становится ближе к побережью. Никакого четкого объяснения, почему она оказалась именно в том месте, где лед подтаял, нет, так что это, по-видимому, следует приписать случайности. Что же касается того, вырубил ли кто-то эту могилу во льду, то вы вполне можете верить ее гренландскому коллеге. Дело в том, что он также и мой коллега, и коль скоро дело касается льдов, он знает, что говорит.

В подтверждение его слов эксперт кивнула и добавила:

– Вот именно.

Сердито зыркнув на женщину, Конрад Симонсен отослал ее в самолет греться, проигнорировав удивленный взгляд Арне Педерсена и его последующий вопрос:

– Чего ты рычишь на нее, Симон? Вроде никаких особых причин для этого нет, да и я с ней еще не закончил.

Так и не дождавшись от шефа никакого ответа, Арне решил поискать объяснения в другом месте. Бросив быстрый взгляд на труп, он сказал:

– Да уж, что тут скажешь, зрелище, конечно, не из приятных. Кроме того, абсолютно непонятно, с чего нам начинать. Даже сам вопрос о том, как она сюда попала, не укладывается ни в какие мои фантазии. Многие сотни километров до ближайшего населенного пункта, как говорится, посреди полной пустоты. Похоже на классическую загадку с запертой комнатой, только наоборот – я имею в виду, что здесь-то как раз слишком много открытого пространства.

– Я знаю, кто она и как сюда попала.

Арне Педерсен с изумлением воззрился на Тронда Эгеде.

– И ты только сейчас говоришь об этом?

– Мне казалось, вы не хотели иметь никакой информации, пока сами не увидите ее.

– Это только у шефа такие причуды. Что касается меня, то я предпочитаю как можно скорее ознакомиться со всеми имеющимися в наличии фактами. Ну, да ты этого не мог знать. Ладно, валяй, а мы послушаем.

Конрад Симонсен предостерегающе поднял руку и остановил их.

– Чуть позже. Мне нужно еще немного времени.

Арне Педерсен даже не попытался скрыть свое волнение:

– Что-то не так, Симон?

– Я ведь уже сказал тебе, дай мне еще минуту. Неужели это так трудно понять?

Любой другой на его месте пошел бы на попятный, но только не Арне Педерсен. Не обращая внимания на раздраженный тон начальника, он уверенно продолжал:

– Нет, понять это нетрудно. Равно как и то, что я хочу разобраться, что, собственно говоря, с тобой происходит. Ну, так что? Тебе нехорошо?

До Конрада Симонсена наконец-то дошло, в чем тут дело. Не оставалось никаких сомнений, что Графиня или же его дочь Анна Мия – а может и обе они – обсуждают у него за спиной состояние его здоровья. Графиня принадлежала к числу его ближайших сотрудников. Ее настоящее имя было Натали фон Розен, но все предпочитали называть ее Графиней. Все, за исключением его дочери, которая настойчиво звала ее по имени. Быть может, отношения, связывавшие Симонсена с Графиней, были не только деловыми, но и любовными, – он сам так до конца и не мог этого понять. Или, скорее, оба они никак не могли разобраться в данном вопросе.

Вообще-то ничего удивительного в том, что близкие информируют сотрудников о его здоровье, не было. Во время последних нескольких консультаций лечащий врач не скрывал, что настроен отнюдь не оптимистично. Особенно когда Симонсен посетил его на прошлой неделе.

Главный инспектор пояснил:

– Ну да, мне как-то не по себе. Но ты не переживай – здоровье тут ни при чем.

С этими словами он повернулся и хотел было уйти, однако не успел ступить и шага, как Арне Педерсен преградил ему дорогу и посмотрел прямо в глаза. Так они и простояли некоторое время, показавшееся Конраду Симонсену целой вечностью, пока наконец Арне не сделал шаг в сторону, освобождая путь.

Когда Конрад Симонсен окончательно пришел в себя и сделал знак, что готов слушать, гренландский полицейский извлек из внутреннего кармана блокнот, снял одну перчатку и принялся перелистывать свои записи.

– Зовут ее Мариан Нюгор. По образованию она – медсестра и работала на ныне ликвидированной американской военной базе в Сёндре Стрёмфьорде, куда попала при посредничестве датской фирмы «Гринланд Контракторс», занимающейся наймом на работу датских специалистов для нужд американских войск на Гренландии. Насколько мне известно, между Данией и США действует соответствующее межправительственное соглашение, где говорится, что весь гражданский персонал на базах в Туле и Сёндре Стрёмфьорде должен состоять исключительно из датских граждан. Правда, в данном вопросе не стоит ловить меня на слове, ибо вполне могут существовать некие не известные мне исключения. Как бы там ни было, однако Мариан Нюгор занимала должность медсестры с января 1982 года вплоть до своего исчезновения 13 сентября 1983 года.

– В 1983 году? Так она пролежала здесь уже 25 лет? – с трудом сдерживая изумление, воскликнул Конрад Симонсен.

Прекрасно знавший его Арне Педерсен по голосу отметил, что начальник еще не совсем оправился, и что-то его серьезно тревожит. На вопрос же ответил их гренландский коллега:

– Да, верно, и если бы не изменение климата, вполне могла бы пролежать еще пару тысяч лет, пока однажды ее не унесло бы в море с каким-нибудь отколовшимся айсбергом.

Конрад Симонсен продолжил:

– А сколько ей было?

– На момент убийства ей было 23 года, однако, кроме этого, мне о ней мало что известно. Я разговаривал с полковником, командующим базой ВВС в Туле, – кстати, я хорошо его знаю и не раз уже пересекался с ним по работе, – и он пообещал мне раздобыть все необходимые сведения как можно скорее, а это значит действительно очень быстро. Ну, то есть настолько, насколько ему удастся сделать все, избегая контактов с печально известной американской военной бюрократией. В противном случае расследование дела рискует затянуться на долгие годы, однако, слава богу, пока что нет никаких поводов опасаться этого.

– Ты имеешь в виду, что пока в деле не фигурирует никто из американских военнослужащих?

– Точно, и как мне кажется, таковых и не будет.

– А как далеко отсюда находилась эта самая база в Сёндре Стрёмфьорде? – вступил в беседу Арне Педерсен. – Находится – она до сих пор действующая, только американцев там больше нет. Если округлить, то она где-то в трехстах километрах к юго-западу отсюда.

– Так почему же девушка оказалась здесь?

– Этому также есть объяснение, однако, быть может, сначала вам захочется взглянуть на кое-какие ее фотографии?

Не дожидаясь ответа, он развернул вложенный в конец блокнота лист формата А4.

– Полковник прислал их мне сегодня ночью из Туле – не знаю, получил ли он их из США или извлек из собственного архива. Они хранились в целях опознания, если пропавшая когда-нибудь будет найдена. Стандартная процедура в случае, когда кто-то исчезает.

Арне Педерсен вновь перебил его:

– И часто здесь исчезают?

– Да, к сожалению, такое иногда случается, особенно зимой. Гренландия вообще-то немаленькая, а в некоторых ситуациях можно уйти даже совсем недалеко и заблудиться, и вовсе не факт, что тебя когда-нибудь вновь отыщут.

Склонившись над листом, члены следственной бригады принялись рассматривать фотографии. Сверху был портретный снимок весело улыбающейся молодой женщины, в котором практически отсутствовало какое-либо сходство с проглядывающими сквозь пластиковый пакет искаженными мукой чертами лица жертвы, если не считать ее длинных черных волос. Вторая фотография была сделана летом: та же самая женщина гордо держала в обеих руках свою добычу – форель. Снимок был сделан, несомненно, с юмором, поскольку рыбу такого размера вполне можно было бы держать и одной рукой. Прядь волос женщины, подхваченная порывом ветра, развевалась, как струйка дыма из коптильни.

Конрад Симонсен с особой тщательностью изучил последнюю фотографию. Покончив с этим, он грустно кивнул и спросил:

– Так что же все-таки ее сюда занесло?

– Ее работа. Вам когда-нибудь приходилось слышать хоть что-то о станциях DYE?

Датчане дружно покачали головами.

– Это были своего рода вспомогательные радиолокационные станции, относящиеся к базе в Сёндре Стрёмфьорде. Всего их было пять, и назывались они просто: от DYE-1 до DYE-5. Три из них принадлежали к числу самых уединенных в мире мест, где проживали люди, поскольку от них до ближайших поселений было несколько сотен километров пути. Все эти пять точек были построены в начале 60-х годов как часть американской системы оповещения о ядерных ударах. Они представляли собой своего рода звено в пролегавшей от Аляски через Канаду до Исландии цепи радарных станций, созданной США в целях скорейшего оповещения о появлении русских бомбардировщиков, а позже – межконтинентальных ракет. Четыре первых станции DYE были расположены практически по линии Северного Полярного круга: DYE-1 – на западном побережье вблизи Сисимиута, DYE-2 и DYE-3 – на материковом ледяном щите и DYE-4 на западном берегу близ Аммассалика [6]. DYE-5 – а это как раз наш случай – стояла здесь особняком, поскольку находилась гораздо севернее прочих станций и, как я уже говорил, в 300 километрах от основной базы в Сёндре Стрёмфьорде. Не имею ни малейшего понятия, почему DYE-5 была построена не на одной линии с остальными. Может, если бы я был инженером по радарным установкам, то смог бы предложить какое-то логичное объяснение, а может, все это военная тайна. Кто знает…

– Какой величины была станция? – поинтересовался Конрад Симонсен.

– Площадь она занимала не очень большую, зато была высокой. Когда вернемся в Нуук, я покажу фотографии. Одно скажу точно – особой красотой она не блистала.

– А что означает название станций – «DYE»?

– Мне представляется, что оно происходит от названия канадского городка Cape Dyer на восточном побережье Баффиновой Земли у Девисова пролива – этот населенный пункт также входил в систему радаров. Однако полной уверенности в такой этимологии у меня нет. Как бы там ни было, но все пять станций DYE к концу 80-х годов перестали функционировать. Технологии устарели – ракеты русских теперь стало куда более удобно отслеживать с помощью спутников. Первой прикрыли как раз ту, где мы с вами находимся – DYE-5, – причем в отличие от остальных ее уничтожили полностью. Относительно этого из Копенгагена даже пришло соответствующее решение, выработанное где-то в высоких кабинетах – чтобы, дескать, не наносить ущерб природе Гренландии. Американцы должны были прибраться за собой, в чем они – как вы можете или, скорее, не можете заметить – изрядно преуспели. Позже органы самоуправления острова отменили данное решение, так что прочие станции в той или иной степени сохранились, и две из них даже используются в качестве мест ночевок разными исследователями климата во время экспедиций внутрь материковых льдов. – А персонал на этих станциях составляли исключительно датчане?

– Часть персонала – в соответствии с договором между Вашингтоном и Копенгагеном о создании военных баз. Вообще-то состав был смешанным, однако начальниками станций и операторами радаров всегда были американцы. – А те датчане, что работали здесь, проходили проверку со стороны органов безопасности?

– Да, конечно, хотя, по-видимому, она проводилась не особо тщательно. Об этом остается только догадываться – исходя из всех слышанных мною историй о здешних сотрудниках. Вне всяких сомнений, среди них попадались весьма специфические типы, которым, казалось бы, вовсе не место вблизи сверхсекретных установок. По-видимому, считалось, что утечка сведений отсюда просто физически невозможна. Американцев тоже было в чем упрекнуть, но только не в подрыве национальной безопасности. В том числе и в разгар холодной войны.

Конрад Симонсен демонстрировал всем своим видом полное понимание, хотя, признаться честно, довольно слабо представлял себе, о чем именно идет речь. Он спросил:

– Сколько всего народу здесь было? Я имею в виду – сколько человек обслуживает такого рода станцию? – На разных станциях дело обстоит по-разному. На DYE-5 работало двенадцать датчан с контрактами по шесть месяцев. Затем вместо них должна была прибывать новая команда, однако, как правило, нередко все сводилось к взаимозамене с теми из персонала другой станции, чьи контракты также истекли. Это, кстати, одна из причин, почему у многих работников в той или иной степени появлялись разного рода странности. Ведь некоторые, таким образом, годами пребывали в окружении вечных льдов. Зарабатывали они здесь весьма прилично, а тратить деньги было практически не на что. Так что, когда они наконец возвращались к цивилизации, часто это кончалось весьма плачевно.

– И что, Мариан Нюгор тоже принадлежала к их числу?

В вопросе Арне Педерсена прозвучало сомнение. Довольно трудно было представить себе молодую красивую женщину, на целых шесть месяцев изолированную от внешнего мира в компании с одиннадцатью мужчинами.

– Нет-нет, все совсем не так. Здесь были только мужчины, однако в американской армии существует масса дурацких правил – здесь я цитирую самого полковника, который наверняка знал, о чем говорил. Так вот, одним из этих правил было, что раз в год все медицинское оборудование должно проходить контроль врача либо медсестры, и, должен сказать, это положение соблюдалось неукоснительно. Таким образом, 13 сентября 1983 года Мариан Нюгор прибыла сюда с соответствующей медицинской инспекцией. Сама работа заняла у нее всего пару часов и вообще-то не предполагала никаких контактов со здешними представителями противоположного пола. И вот в какой-то момент выяснилось, что она пропала, и, сколько потом ни искали, никто так и не смог ее найти. В конце концов поисковым вертолетам так и пришлось вернуться без нее.

Конрад Симонсен перебил его:

– А в какое время дня это случилось? Я имею в виду, было уже темно?

– Насчет времени я не в курсе, но, думаю, когда мы вернемся в Нуук, нас там уже будет поджидать подробный отчет обо всех обстоятельствах ее исчезновения. Мои люди уже над этим работают, да и в Туле, насколько мне известно, тоже. Американцы также обещали мне список тех, кто находился на DYE-5 в то время.

– Такой список мне бы весьма пригодился.

– Ты его получишь. Ну, вот вроде бы и все рассказал. На следующий день с базы прислали внушительные силы, чтобы прочесать местность и найти ее, однако все оказалось напрасно, и теперь совершенно ясно почему. Она могла лежать в своей могиле в ста метрах от станции, и у них не было ни единого шанса ее найти. Думаю, впоследствии ее официально объявили мертвой, однако в настоящий момент не располагаю никакими подтверждениями на этот счет.

– Ты знаешь, как именно расположена ее могила относительно прежней станции?

– К сожалению, нет. Вчера мы потратили несколько часов на поиски остатков DYE, однако безрезультатно. Американцы, когда захотят, работать умеют, так что вовсе не обязательно, что мы сможем отыскать точное место расположения станции. Хотя завтра с утра я и собирался заняться этим и даже привлечь еще больше народу – если, разумеется, ты не возражаешь.

Последнее замечание относилось к Конраду Симонсену. – Конечно же, я только «за», и должен отметить, что полиция Нуука проделала огромный объем работы. Просто удивительно, как много вам удалось нарыть за такое короткое время.

Тронд Эгеде выслушал похвалу с довольной улыбкой. Затем он посмотрел на мертвую девушку и, разом посерьезнев, сказал:

– В свое время мне приходилось не раз сталкиваться с жертвами убийств, однако при виде этого трупа я, признаться, испугался – у меня даже мурашки по спине побежали. Похоже, ты тоже не в восторге от него. Ты ведь поэтому отходил?

Конрад Симонсен недовольно нахмурился:

– К сожалению, не совсем по этой причине. Однако – ты прав, пора заняться осмотром тела. Арне, ты ведь помоложе – так, может, слазишь к ней? Мне нужно, чтобы ты осмотрел ее ногти и рассказал нам, как именно они острижены.

Когда он заговорил о ногтях, оба его собеседника невольно посмотрели на руки женщины, однако с того места, где они стояли, ничего толком видно не было. Пока Арне Педерсен сползал в яму к трупу, гренландец и Конрад Симонсен придерживали его за руки. Очутившись внизу, инспектор наклонился сначала к одной привязанной к бедру руке женщины, затем проделал то же самое с другой стороны и лишь после этого доложил:

– Она не сама их стригла – ни одна женщина так не искромсает собственные ногти. Такое впечатление, что их резали портновскими ножницами, причем в спешке и неровно. Но как ты догадался?.. О, нет, Симон!

Полицейский-гренландец, похоже, тоже все понял и грустно уставился в лед у себя под ногами. Тем не менее Конрад Симонсен все же счел должным ответить:

– Потому что, к сожалению, я уже во второй раз вижу молодую женщину, с которой обошлись столь отвратительно.

Глава 3

Погода в Копенгагене в конце лета была крайне неустойчивой. Короткие злые ливни со шквалистым ветром сменялись периодами затишья, когда яркое солнце за считаные минуты высушивало улицы, выманивая народ подышать свежим воздухом. Но стоило лишь выйти за дверь, как очередной налетевший неизвестно откуда шквал снова загонял людей под крышу; те же, кто не смог сразу найти укрытие, оказывались во власти хлещущих струй и моментально промокали до нитки. Сезон отпусков шел на убыль, однако на улицах все еще можно было встретить множество туристов, узнать которых не составляло труда по расслабленной прогулочной походке и слегка небрежной одежде.

Стоя у окна своего кабинета в здании префектуры полиции Копенгагена, Конрад Симонсен всерьез размышлял о том, не началась ли у него депрессия. Прошло двое суток с тех пор, как главный инспектор стоял на ледяном панцире Гренландии, созерцая покоящийся в нем труп Мариан Нюгор, и с того времени он чувствовал, что никак не может отойти. Впервые за всю его долгую карьеру убийство подействовало на него столь угнетающе, что у него никак не получалось заставить себя сосредоточиться исключительно на его раскрытии. Ситуацию не улучшало даже то, что он прекрасно понимал: нынешнее его настроение, как это ни прискорбно, связано с другим убийством, все обстоятельства которого теперь необходимо будет пересмотреть и оценить заново. Раз за разом он повторял себе, что подобная реакция является только лишним подтверждением его психического здоровья и доказывает, что он еще не окончательно отупел в эмоциональном плане. Но и это не помогало. Фактически ему лишь с превеликим трудом удавалось заставить себя отвлечься от всего этого и заниматься ежедневной работой. Вдобавок сказывалось и плохое самочувствие, игнорировать которое становилось все сложнее и сложнее. В последние несколько дней Симонсена постоянно преследовали зуд и ломота в ногах, он перестал считать выкуренные сигареты; единственное, что ему еще, удавалось, так это с грехом пополам соблюдать диету.

В довершение всех неприятностей нынешней ночью ему так и не удалось уснуть. Голова раскалывалась от мыслей вплоть до того самого момента, когда первые птичьи голоса наступающего дня исполнили шутливый гимн его бессоннице. Но что было хуже всего – сколько он ни пытался, ему никак не удавалось удобно пристроить ноющие ноги. За утро он несколько раз давал себе торжественные обещания записаться на прием к ведомственному психологу, однако, конечно, так этого и не сделал. Как, впрочем, и многого другого, в отношении чего за последнее время неоднократно принимал твердые решения, которые так и не выполнял. Угрызения совести Симонсен давно уже привык откладывать на потом – авось все как-нибудь само собой рассосется.

– Позвонить и сказать, что ты задерживаешься?

В голосе Графини, сидевшей у него за спиной и время от времени бросавшей на него тревожные взгляды, чувствовалась ласковая озабоченность. Главный инспектор ощущал запах ее духов – совсем такой же, как и она сама: свежий, вселяющий оптимизм и настраивающий на позитивный лад. Себя же между тем он чувствовал чем-то вроде корма для рыб. Так и не дождавшись от него ответа, Графиня продолжила:

– Мы вполне могли бы перенести начало на полчаса – ничего страшного в этом не будет. Ведь не горит же, в самом-то деле?!

– Ничего страшного, пусть, черт возьми, подождут, – злобно прорычал Конрад Симонсен.

– Тоже верно, пусть подождут, им это только на пользу пойдет.

– И что им вздумалось поднимать такую шумиху? Чушь какая-то. Ведь с самого начала все задумывалось как простое совещание. Как тут прикажешь работать, когда все кому не лень постоянно являются ко мне с разными дурацкими проверками?!

– Что ж, ты прав – это абсолютно недопустимо.

– Да прекрати ты мне поддакивать! Неужели у самой нет никаких оригинальных мыслей на этот счет?

Наступило тягостное молчание. Вовсе ни к чему ему сейчас все эти приторные охи и вздохи – от них лишь острее чувствуешь жалость к самому себе. Внутри у Симонсена все так и кипело от с трудом сдерживаемой ярости из-за полного непонимания, которое, казалось бы, демонстрируют все вокруг. Он на миг зажмурился и усилием воли взял себя в руки.

– Прости, Графиня. Я не хотел тебя обидеть.

– Все в порядке, знаю. Кроме того, я ведь не какая-то там кисейная барышня.

Умение не ссориться по пустякам относилось к числу ее неоспоримых достоинств. В противном случае все их отношения уже давным-давно бы расстроились. А так они развивались – медленно, осторожно, как у тринадцатилетних подростков, постепенно притирающихся друг к другу. Маленький шажок навстречу, за ним еще один, еще, и так постоянно.

– Не знаю, сколько раз за последние четыре дня мне приходилось это говорить, – сокрушенно сказал Конрад Симонсен. – Прости, извини, не обижайся! Скоро я готов буду каяться перед каждым, с кем довелось общаться. Вам самим это уже, наверно, противно слышать.

– Не забивай этим голову, Симон. Постарайся сосредоточиться и прийти в себя. Я звоню и говорю, что ты задерживаешься.

Он не стал спорить, тем более что поступить так в сложившейся ситуации было, по-видимому, правильнее всего. Когда Графиня положила трубку, он вернулся к теме прибывших с проверкой незваных гостей.

– А из МИДа кто там приехал?

– Какая-то шишка – насколько мне известно, директор некоего департамента. Не знаю – а точнее, не помню, – как там его по имени. Ходят слухи, что в аппарате начальника Главного управления полиции весьма всем этим недовольны. Присутствие этого субъекта расценивают там как недопустимое вмешательство, однако кто-то, по-видимому, сумел их урезонить.

– Н-да, вообще-то мне это тоже кажется странным. На каком основании он лезет в наше дело? Или все опять-таки упирается в историю с канцлером? Да нет, не верю, этого попросту не может быть.

– Все гадают – ведь здесь замешаны и немцы, и американцы, и гренландцы, – но в точности никто ничего не знает.

– Может, попытаешься разобраться во всем этом, Графиня? Хотелось бы все же знать, что происходит в рамках порученного мне расследования.

– Ладно, обязательно.

Внезапно Конрад Симонсен улыбнулся – впервые за сегодняшний день.

– Вчера ведь я тебя просил о том же самом? – почти весело сказал он.

– Если распоряжение было бы разумно, его не стоило бы повторять.

Оба рассмеялись, что порядком разрядило атмосферу. Главный инспектор тяжело плюхнулся в свое кресло.

– Ты ведь прекрасно знаешь, во что все это в конечном итоге вскоре упрется?!

– Все мы, разумеется, читали материалы дела об убийстве в районе Стевнс Клинт, и никто не сомневается, что всех тех, кто участвовал в том расследовании – в том числе и тебя, – это, по-видимому, здорово задевает.

– Да уж, будь уверена.

– Но ведь случаются же ошибки – все-таки все мы люди, а не боги.

– «Собака»! Хорошо еще, она псом тогда меня не обозвала.

– Не знаю, о чем разговор, но ты меня всерьез пугаешь. Если ты не в состоянии присутствовать на совещании, мы вполне можем тебя подменить – я или Арне.

– Нет, попытаюсь сам со всем этим справиться. Так будет лучше.

– Может быть.

– На самом деле я отчаянно боюсь того, что может случиться, если я сдамся и выброшу полотенце на ринг.

– Пойми, Симон, жизнь – это не боксерский поединок. Надо бережней относиться к себе. Есть вещи, с которыми в одиночку не справиться. Следует прибегнуть к помощи, профессиональной помощи.

– Сам прекрасно знаю. Скажи-ка лучше, что ты собираешься делать во второй половине дня?

– Зависит от того, что ты собираешься мне поручить.

– Не против проехаться со мной и навестить одну женщину, муж которой покончил с собой в 1998 году?

Графиня ответила не сразу, но Конрад Симонсен и не думал ее торопить. Наконец, спустя некоторое время, она снова заговорила:

– Хочешь сообщить ей, что вы тогда ошибались?

– Что я ошибался.

– Что ты и масса всех прочих ошибались?

– Она все это время верила в своего мужа, ни на секунду не сомневалась в его невиновности, а меня просто назвала собакой. Представь себе – самое сильное выражение, которое она себе позволила, несмотря на то, что именно я сломал ей жизнь, вернее, уничтожил то, что от этой жизни оставалось после того, как над ее дочерью зверски надругались, а потом задушили.

– Ты считаешь, ехать к ней – хорошая идея?

– Я долго над этим размышлял и полагаю, что да. Кроме всего прочего, это самое меньшее, что я могу для нее сделать, – ведь именно благодаря мне был осужден невинный человек.

– Но ведь он не был осужден.

– Нет, был – улики ясно свидетельствовали против него.

– Да, но до суда так и не дошло.

– Самоубийство не лучше. Какой кошмар он, должно быть, пережил!

– Я съезжу к ней с тобой. Вы условились о встрече?

– Да, мы должны быть в Хаслеве к четырем.

– Но учти, если что-то пойдет не так, я сейчас же увезу тебя, как бы ты там ни вопил и ни хныкал. Предупреждаю заранее. Можешь не сомневаться, если возникнет необходимость, я так и сделаю.

Симонсен лишь слегка пожал плечами и попросил:

– Сделаешь для меня еще кое-что? Я тут договорился встретиться сегодня вечером в Хойе Тострупе [7] с… с одной женщиной. Можешь позвонить и отменить нашу встречу? А я пока схожу ополосну лицо.

Графиня благосклонно кивнула. Нацарапав на листке номер телефона, комиссар протянул его Натали.

– Спасибо! Спускаемся через пять минут.

С этими словами он ушел; Графиня сняла трубку телефона. Она прекрасно знала, кому именно ей предстоит звонить. Склонность Конрада Симонсена время от времени обсуждать свои дела с некой пожилой ясновидящей из Хойе Тострупа была, пожалуй, одной из наименее охраняемых тайн их убойного отдела, хотя перед шефом все сотрудники неизменно делали вид, будто им ничего неизвестно. Что касается самой Графини, то хотя она и не имела никаких предубеждений по отношению к так называемым ясновидящим, однако ее немало испугала та форма, которую приняла телефонная беседа. Вцепись в Стина Хансена, Баронесса, и ни в коем случае его не отпускай. Прилипни к нему как репей и ни за что не дай себя стряхнуть. Это вопрос жизни и смерти. Во что бы то ни стало, Баронесса, во что бы то ни стало. Нет ничего важнее этого.

Без всяких дополнительных уточнений или пояснений – одно лишь настоятельное указание. Повторенное, как крик о помощи, дважды, трижды, пять раз – она не помнила, сколько точно, – сухим хрипловатым голосом, и продолжавшее звучать эхом даже после того, как Графиня, окончательно сбитая с толку, пообещала выполнить то, что от нее требуют. А это обращение – Баронесса! Какое-то неприятное, прямо-таки зловещее, что ли?! Она на некоторое время задумалась, с отсутствующим видом глядя куда-то вдаль, и наконец приняла решение. Во-первых, ничего не рассказывать Конраду Симонсену о состоявшемся разговоре – у него и без того проблем хватает, – и во-вторых, тоже пойти ополоснуть лицо.

Тем не менее, когда они уже шли по коридору в направлении зала заседаний, обоих как будто прорвало. Может, они слишком торопились, выходя из кабинета, и потому не успели обсудить все вопросы, и вот теперь, когда представилась такая возможность, пытались наверстать упущенное. Конрад Симонсен осторожно начал:

– Черт возьми, боюсь, как бы не расплакаться, когда начну рассказывать о ней. Хнычущий начальник убойного отдела – то еще зрелище.

– А что, если тебе ограничиться лишь предысторией, а продолжит уже Арне? Я же ясно вижу, тебе просто необходимо отдохнуть.

– Хорошо, так и решим.

Быстрое согласие шефа было настолько неожиданным, что Графиня даже поперхнулась – выходит, зря она старалась, заранее придумывая аргументы в защиту своего предложения.

Они прошли мимо уборщицы, которая старательно снимала с потолка паутину пестрой щеткой, насаженной на длиннющую бамбуковую палку. Поравнявшись с ней, они, не договариваясь, дружно умолкли. Женщина мельком улыбнулась им, не отрывая взгляда от потолка и делая свою работу. Когда они отошли настолько, что она уже не могла их слышать, Графиня продолжила:

– Кроме того, полагаю, тебе стоит подумать о том, чтобы на недельку переехать ко мне. Мне кажется, тебе это сейчас совсем не повредит.

Предложение было неожиданным. Вроде бы настолько далеко они еще не продвинулись. По крайней мере, до сих пор им обоим так казалось. И тем не менее Конрад Симонсен даже не сбавил скорости, отозвавшись:

– Что ж, охотно.

Подчас жизнь гораздо проще, чем мы пытаемся представить ее себе. Мягко положив руку на плечо спутника, Графиня остановила его. Прежде они никогда не целовались на работе, да и вне ее это случалось не так уж часто. Однако сейчас это произошло. Поцелуй вышел в высшей степени добропорядочным: на подобающем расстоянии, вытянутыми в трубочку губами – совсем как в каком-то водевиле.

Глава 4

Первое общее собрание следственной группы проходило в одном из больших конференц-залов префектуры полиции Копенгагена. Место было выбрано не по причине большого количества участников, а из-за наличия в зале специального оборудования – огромного экрана, на котором можно было высвечивать одновременно по две различные фотографии с целью их сравнения. Именно параллельному изучению снимков, сделанных при обследовании мест двух различных убийств женщин, решено было уделить основное внимание на этом утреннем заседании. Этапы дальнейшей работы убойного отдела должны были стать предметом обсуждения гораздо более узкого круга заинтересованных лиц, однако перечень основных мероприятий предстояло определить именно здесь и сейчас. Правда, в самый последний момент интерес к данному заседанию – в форме участия своих представителей – проявили Министерство иностранных дел, а также аппарат начальника Главного управления полиции Дании. Все остальные участники встречи входили в штат отдела убийств; двое из их числа – Полина Берг и Арне Педерсен – были ближайшими сотрудниками Конрада Симонсена. Кроме них, здесь был техник отдела, студент-стажер и по совместительству компьютерный гений, Мальте Боруп, который в данный момент сидел позади всех на высоте второго этажа в операторской кабине и показывал подготовленный им заранее видеоматериал – в основном слайды.

Войдя в зал на двадцать минут позже установленного срока, Конрад Симонсен коротким кивком приветствовал собравшихся. Все разместились на первом и втором рядах, при этом Полина Берг и Арне Педерсен – чуть поодаль от остальных. Графиня опустилась было на свободное место рядом с Арне Педерсеном, однако тут же вновь встала, ибо представитель Министерства иностранных дел, не давая сказать ни слова ее непосредственному начальнику, прямо с порога набросился на него:

– Главный инспектор Симонсен, предлагаю с самого начала договориться, что это – первый и последний раз, когда вы опаздываете на встречу со мной. Надеюсь, вы хорошо меня поняли.

Чиновник был человеком относительно невысокого роста, средних лет и на первый взгляд выглядел довольно безобидно. Учитывая место его работы, можно было сказать, что костюм на нем сидит как-то неуклюже, а волосы нуждаются в укладке. Тем не менее сдержанная угроза, прозвучавшая в его словах, недвусмысленно давала понять – он привык к тому, чтобы все сказанное им выслушивали без каких-либо возражений. Даже несмотря на специфический высокий голос, звучащий чуть ли не по-детски, он производил впечатление человека влиятельного, спорить с которым небезопасно. В пользу этого говорило обращение на «вы», а также то обстоятельство, что выговор главному инспектору был сделан им спокойно, как нечто само собой разумеющееся.

Графиня попыталась было вступиться и взять вину за опоздание шефа на себя. Не будучи гадалкой, можно было с легкостью предвидеть, к каким роковым последствиям может привести столкновение их несдержанного начальника с напыщенным бюрократом. Однако в этот момент с совершенно неожиданной стороны явилась помощь в лице секретаря приемной начальника Главного управления полиции – вообще-то, женщины неизменно мягкой и доброжелательной. Тем не менее сейчас голос ее прозвучал резко и агрессивно, и несмотря на то, что она продолжала сидеть неподвижно, адресат ее отповеди был очевиден:

– От имени начальника Главного управления полиции Дании смею заметить, что наш дорогой друг явился сюда в качестве гостя, и если он не потрудится вести себя подобающим образом, то вполне может уматывать восвояси. Последнее выражение является прямой цитатой: мой шеф просил меня употребить данный оборот, извинившись и особо подчеркнув, что, к сожалению, не обучен искусству тонкой дипломатии.

Представитель Министерства иностранных дел поднялся и в мертвой тишине покинул зал, даже не взглянув на показывающего ему с огромного экрана язык Альберта Эйнштейна – это Мальте Боруп, моментально прочувствовав ситуацию, отыскал среди слайдов подходящую к ситуации картинку. Вслед за чиновником удалилась и секретарь, кратко пояснив, что теперь, по-видимому, и ее присутствие вовсе не обязательно.

Когда дверь за ней закрылась, первым заговорил Арне Педерсен:

– Ну и здорово, черт возьми! Теперь мы по крайней мере можем попытаться сделать хоть что-то конструктивное, а все скандалы оставим на потом. Потому что скандал таки будет. Этот пигмей, судя по всему, человек не из последних. Так что, Мальте, готовься – тебе грозит как минимум лет пять депортации.

Конрад Симонсен, так и не проронивший на протяжении всей разыгравшейся сцены ни слова, открыл наконец рот:

– Ладно, не будем терять времени. Мальте, давай первые фотографии. Кстати, если у кого-нибудь будут какие-то разумные соображения, можно свободно высказываться. Нечего разводить всякие там формальности.

Изображения двух мертвых женщин, возникнув на экране, положили конец неожиданной вспышке веселья. Фотографии были отобраны среди множества с таким расчетом, чтобы угол, под которым делался снимок, и расстояние от фотокамеры до объекта в той или иной степени совпадали, что еще больше подчеркивало сходство между обеими жертвами. Конрад Симонсен принялся комментировать:

– Женщина слева – Мариан Нюгор. Она была убита 13 сентября 1983 года на радиолокационной станции DYE-5, построенной в Гренландии на материковом льду, а найдена примерно неделю назад при известных всем вам обстоятельствах. Женщину справа зовут Катерина Томсен. Ее убили 5 апреля 1997 года в районе Норстраннен поблизости от утеса Стевнс Клинт. Тело было обнаружено целых восемь месяцев спустя двумя археологами-любителями, засекшими своим металлодетектором ее ручной браслет. Между обстоятельствами обоих убийств полно совпадений, что дает мне возможность с уверенностью утверждать: мы имеем дело с одним и тем же убийцей. Тем не менее я попросил бы вас внимательно все выслушать и оценить, проявив при этом здоровый скепсис. Каждый из вас прекрасно понимает, к каким фатальным последствиям могут привести неверные выводы.

Все присутствующие продемонстрировали свое полное согласие с начальством, после чего Конрад Симонсен продолжал:

– Руки обеих женщин еще до наступления смерти были накрепко примотаны скотчем к их бедрам чуть выше колен. Щиколотки обеих также связаны скотчем. Из одежды на обеих – лишь трусы и легкие маечки. Как вы видите, грудь у каждой из них обнажена или почти обнажена, так как майки разорваны спереди. По поводу Катерины Томсен нам известно – она носила бюстгальтер, отсутствие которого позволяет сделать вывод, что его сняли. Соответствующей информацией в отношении Мариан Нюгор в настоящий момент мы не располагаем. Ногти обеих женщин, по всей видимости, были острижены убийцей. Обе похоронены сразу же после наступления смерти – Мариан Нюгор во льду, а Катерина Томсен – в гальке в непосредственной близости от побережья так, чтобы ее могила омывалась морскими волнами и тело дольше сохранилось. Губы у обеих перед смертью были густо намазаны огненно-красной помадой. Во рту и горле жертв были найдены волокна ткани, и это свидетельствует о том, что рот им затыкали тряпкой. В случае Катерины Томсен некоторые из найденных волокон содержат следы помады, тогда как другие – нет, в результате чего эксперты сделали вывод, что убийца накрасил ей губы, когда тряпка была у нее во рту. Мы не знаем, обошелся ли убийца подобным же образом и с Мариан Нюгор, поскольку еще не получили отчет о вскрытии, который будет готов лишь через пару дней. Последнее, но отнюдь немаловажное обстоятельство: обе женщины были задушены с помощью надетого на голову и затянутого на шее узлом пластикового пакета после того, как кляп был вынут у них изо рта.

Конрад Симонсен выдержал краткую паузу. Никто из слушателей не изъявлял желания что-либо сказать; настроение у всех было подавленное. Мальте Боруп, который иллюстрировал рассказ начальника соответствующими крупными планами, вернулся к исходным фотографиям. Комментарий продолжился:

– Кроме того, между этими двумя убийствами существует еще целый ряд сходных черт, а уж случайности ли это или нет – судить вам. Мариан Нюгор на момент смерти было 23 года, Катерине Томсен – 22. Обе они среднего роста, стройные, можно сказать, спортивного телосложения. У обеих были черные волнистые волосы, доходившие до середины спины, и в обоих случаях в момент обнаружения жертв волосы эти были распущены. Если взглянуть на лица, то и здесь можно обнаружить несомненное сходство. Обеих девушек можно назвать миловидными, с тонкими чертами лица, высокими скулами и карими глазами. Разумеется, существуют и различия – в основном это касается области носа, – тем не менее, не имея возможности подкрепить свои наблюдения объективными данными, я бы сказал, что две эти жертвы внешне весьма похожи между собой.

Арне Педерсен осторожно коснулся руки Полины Берг. В первое мгновение она его не поняла и с досадой оттолкнула руку, однако секундой позже вздрогнула, замерла и на этот раз уже сама потянулась к руке Арне. Конрад Симонсен между тем продолжал:

– Было бы уместным заметить, что если присмотреться внимательней, можно было бы, пожалуй, найти и определенного рода различия, которые, однако, – на мой взгляд – ни в коей мере не отменяют общего разительного сходства.

Никто из немногочисленных, но опытных в подобных делах слушателей не сделал попытки возразить или же оспорить подобное его заявление.

– Если проводить параллели далее, то надо сказать, что ни одна из женщин не была изнасилована, и можно предположить, что, не считая обнаженной груди, ни к одной из них не применялись никакие виды сексуальных домогательств. Из тела Мариан Нюгор был извлечен неповрежденный впитывающий тампон, а Катерина Томсен являлась девственницей – вероятно, по причине принадлежности к секте Свидетелей Иеговы, члены которой, как известно, не приветствуют физической близости до вступления в официальный брак. Кроме того, на местах обоих преступлений не найдено никаких следов семенной жидкости.

Конрад Симонсен умолк и стал ожидать реакции, которая последовала незамедлительно. Все присутствующие сошлись во мнении, что человек, который в 1983 году осуществил убийство Мариан Нюгор, почти наверняка четырнадцатью годами позже убил и Катерину Томсен. Главный инспектор перевел дух и перешел к тягостному моменту, о котором с внутренней дрожью размышлял все последние дни. Тщательно подбирая слова, он начал:

– Поверьте, мне будет совсем не просто сказать то, что я собираюсь, и думаю, что некоторые из вас сейчас испытывают то же самое, поскольку также участвовали в расследовании убийства Катерины Томсен. Для тех же, кто незнаком с данным делом, я вкратце суммирую весь ход следствия, а также попытаюсь максимально честно и откровенно – дабы избежать каких-либо кривотолков – рассказать о своей собственной роли в нем.

Все молча закивали. Один пожилой инспектор выудил из кармана солнцезащитные очки и спрятал глаза за парой крошечных зеркальных стекол.

– Для начала стоило бы сказать, что покойный Карл Хеннинг Томсен, водитель фургона фирмы по организации переездов, определенно не был на Гренландии в сентябре 1983 года, ибо в это самое время отбывал срок в тюрьме Вридслёселилле за контрабанду наркотиков. Таким образом, он не убивал Мариан Нюгор, а следовательно, и собственную дочь Катерину Томсен. Те улики, которые в 1998 году мы собрали против него, были нам попросту подброшены – что, справедливости ради надо сказать, приходило тогда нам в голову, однако так и не было озвучено.

По лицу Конрада Симонсена медленно потекли слезы, однако он твердым голосом продолжал свой рассказ даже тогда, когда брал из рук Полины Берг заботливо протянутый ею платок. И все же, когда на экране появилось изображение мужчины средних лет, чьи печальные и усталые глаза взирали на собравшихся с нездорового, помятого тяготами жизни лица, черты которого явно свидетельствовали о пережитом этим человеком потрясении, главный инспектор не выдержал и отвернулся.

– Супружеская пара Карл Хеннинг и Ингрид Томсены проживали в Хаслеве, где у них была собственная маленькая фирма по организации переездов. Оба они принадлежали к секте Свидетелей Иеговы, равно как и их единственная дочь Катерина, проживавшая отдельно от родителей на Эстербро[8] в Копенгагене, где она училась на физиотерапевта. В свободное время все члены семьи обходили жилища граждан с целью распространения своей религии; довольно часто родители приезжали к дочери, и они занимались данной миссионерской деятельностью в столице сообща. 5 апреля 1997 года Катерина пропала. Утром она села в поезд, идущий из Копенгагена в Хаслев, и последний раз ее с достаточной степенью определенности видели на станции Роскилле. Мать ее в это время была в отъезде – у своей сестры в Ютландии, а отец утверждал, что Катерина так и не появлялась у них дома. Восемь месяцев спустя труп ее был найден в районе утеса Стевнс Клинт.

Поблагодарив легким кивком Полину Берг, Конрад Симонсен вернул ей носовой платок. Слезы из глаз уже не текли, и он с облегчением отметил, что худшее, видимо, позади.

– Расследование велось крайне интенсивно, и в скором времени было обнаружено множество обстоятельств, свидетельствовавших против отца Катерины. Прежде всего, отпечатки пальцев обеих его рук были найдены на пластиковом пакете, с помощью которого ее задушили, как будто он держал несчастную за голову после того, как натянул на нее орудие убийства. Кроме того, экспертиза установила, что пакет этот был взят из рулона, хранившегося в гараже семейства Томсенов. Далее, в марте 1997 года его видели на побережье вблизи Стевнс Клинт неподалеку от того места, где позднее было найдено тело Катерины. Это обстоятельство он объяснял тем, что получил по телефону ложный заказ на перевозку вещей, и адрес был указан таким образом, что ему надлежало проехать вдоль береговой линии. Прочие совпадения объяснить сколько-нибудь разумным образом он не смог.

Графиня перебила шефа:

– А что с этим заказом, сделанным по телефону? Тот факт, что он вообще имел место, подтвердился или нет?

– Подтвердился, однако звонок был сделан на ретранслятор, в зоне действия которого находится дом Карла Хеннинга, с неустановленного мобильного телефона. Мы допускали, что он мог сам позвонить на собственный номер, однако не сумели напрямую связать его с этим телефоном, равно как и проверить факт якобы состоявшейся беседы. Я понятно излагаю?

– Да-да, но сейчас я почему-то засомневалась в выводах, которые мы тогда сделали, хотя, разумеется, то, о чем ты говоришь, явно свидетельствовало против него.

– К сожалению, да, однако были также и отдельные обстоятельства, которые не укладывались в нашу схему. Во-первых, мы не могли понять, почему отпечатки пальцев отца жертвы остались на пакете, хотя на скотче их найдено не было. Кроме того, данные, снятые со спидометра фургона, свидетельствовали, что в день гибели Катерины Томсен он не мог быть в районе Стевнс Клинт, и, таким образом, нам так и не удалось установить, каким транспортным средством воспользовался обвиняемый, поскольку второй принадлежавший семье автомобиль в то время находился в Ютландии. Далее, мы не могли понять, зачем он обрезал ей ногти. Ногти у девушки не были длинными, и, согласно показаниям жены, отец семейства никогда по поводу них не высказывался. Есть и прочие неувязки, о которых вы можете прочесть самостоятельно.

Сидевший на первом ряду полицейский прервал его:

– Ты раньше вроде бы говорил, что в 1983 году он сидел за контрабанду наркотиков?

– Верно; если мне не изменяет память, амфетамина и кокаина.

– Стало быть, он занимался преступной деятельностью. И как это вяжется с его принадлежностью к Свидетелям Иеговы? Довольно-таки странное сочетание, не находите?

– В юности он работал шофером-дальнобойщиком и был дважды судим – оба раза за контрабанду наркотиков. Затем он встретил свою будущую супругу и, по собственным словам, обрел спасение. После того, как в 1986 году они поженились, нет никаких данных о его криминальной деятельности.

– Что-то мне непонятно по поводу возраста Катерины Томсен. По-моему, он не вполне сходится со временем женитьбы родителей.

– Катерина являлась его дочерью от первого брака, а Ингрид Томсен удочерила ее, выйдя замуж за Карла Хеннинга. Родная мать Катерины погибла в автомобильной аварии, когда девочка была еще совсем маленькой. Однако я вовсе не обещал вам воспроизводить все детали того дела. Обо всем этом вы можете прочесть самостоятельно. – О’кей, просто мне стал любопытно.

Конрад Симонсен едва заметно улыбнулся.

– Не самое худшее качество в нашей работе. Однако вернемся к Карлу Хеннингу Томсену. Оба значимые обстоятельства, говорившие в пользу его невиновности, к сожалению, не подтверждались никакими фактами, и в то же время, как вы уже слышали, у нас было полно конкретного материала, чтобы привязать его к убийству. Чего нам недоставало в первую очередь, так это мотива, хотя у Катерины Томсен и была тщательно скрываемая от родителей тайна: у нее возникли определенные отношения – вероятно, их скорее всего можно было бы определить как своего рода платонически-лесбийские, – с некой женщиной, о существовании которой мы знали определенно, однако так и не смогли ее отыскать. Мы считали, что дочь могла поставить папашу в известность о данном обстоятельстве, после чего он в приступе религиозного гнева убил ее; однако все это было недостоверно и строилось лишь на предположениях, тем более что многие события, в частности по времени, не укладывались в данную схему. Согласно другой версии, учеба дочери противоречила исповедуемой семьей религии – Свидетели Иеговы не верят в образование, – но и такой мотив был, мягко говоря, сомнительным. Второе обстоятельство, говорившее в пользу того, что отец не является убийцей, было еще более неконкретным, чем первое, тем не менее вы как профессионалы должны признать, что его также нельзя сбрасывать со счетов. Несмотря на то, что Карл Хеннинг Томсен пребывал в глубоком отчаянии, он постоянно продолжал заявлять о своей невиновности. Не скажу точно, в течение скольких часов в общей сложности его допрашивали, – знаю только, что довольно долго, – но ни разу за все это время он не допустил никаких внешних проявлений того, что именно он убил дочь. Несмотря на все расставляемые ему ловушки и приводившиеся неоспоримые улики. Мой тогдашний шеф Каспер Планк долго считал, что мы, по всей видимости, ошибаемся на его счет, однако, к несчастью, впоследствии мне удалось его переубедить. На его стороне были логические рассуждения, на моей – сильные аргументы, и в конечном итоге моя линия взяла верх. К сожалению, таково было положение дел, и в течение последних нескольких суток я постепенно убедился в том, что мне предстоит жить с сознанием этого весь остаток моих дней.

К собственному удивлению главный инспектор произнес последние фразы без малейшей заминки. Внезапно ему пришла в голову мысль, что, по-видимому, он был слишком уж высокого мнения о себе – эгоистичный шут, не выносящий собственных ошибок, которого гораздо больше заботят собственные рефлексии, нежели судьбы тех, кто стал жертвой его неумелых действий.

– Может, сделаем перерыв? – спросил Арне Педерсен.

Конрад Симонсен с растерянным видом посмотрел на подчиненного.

– Прости, что ты сказал?

– Я говорю, может, мы прервемся ненадолго?

– Да, сейчас, я скоро уже заканчиваю. Последний акт трагедии разыгрался, когда мы выдвинули против Карла Хеннинга Томсена обвинение в убийстве собственной дочери. Во время судебного разбирательства у обвиняемого произошел нервный срыв, и его на «скорой помощи» отвезли в Государственную больницу, где, несмотря на бдительный присмотр, ему удалось выброситься из окна восьмого этажа. Случилось это в октябре 1998 года. Дело, таким образом, было закрыто и сдано в архив. Тем не менее двумя годами позже оно получило своего рода продолжение. Во время перестройки здания в прежней квартире Катерины Томсен было найдено ультрасовременное подслушивающее устройство. Непонятно было, имеет ли оно какое-либо отношение к убийству, да и выяснять это, признаться, тогда особо не стали. У кого-либо есть какие-нибудь вопросы или комментарии?

Взгляд главного инспектора медленно скользил по лицам присутствующих, которые один за другим отрицательно качали головой: ни у кого никаких замечаний не было.

– Тогда – перерыв, а затем я передам слово Арне Педерсену.

Сказав это, Конрад Симонсен наклонился к коллеге:

– Надеюсь, все в порядке? Графиня сказала, что ты не против.

– Все о’кей. Разумеется, я могу продолжить, особенно теперь, когда нет никаких посторонних.

– Я просто-напросто выдохся. А за последние недели мне пришлось научиться прислушиваться к своему организму.

– Не нужно мне ничего объяснять.

– Слушай, а это прозвучало не слишком выспренно… ну, с отцом и моей собственной ролью в деле?

– Все было предельно откровенно, и если ты полагаешь, что это касается лишь тебя одного, то должен сказать, ты ошибаешься. Не знаю, обратил ли ты на это внимание, но нас здесь шестнадцать вместо девятнадцати. Трое коллег, которые, как и ты, принимали участие в расследовании убийства в Стевнс Клинт, вынуждены были уйти домой – попросту не вынесли внезапно обрушившегося на них груза вины. Даже Поуль Троульсен пошел проветриться – ему также не по себе.

– Когда я выговорился, мне вроде даже полегчало. Как будто преодолел какое-то препятствие. Вечером мне опять предстоит подобная процедура, но ничего, думаю, справлюсь. Правда, чувствую я себя таким измотанным, будто мне добрых девяносто лет.

– А чему тут удивляться? Другим, уверяю тебя, тоже не легче.

– Да, понимаю, и в свете этого тем более здорово, что ты согласился меня заменить. А я тем временем отправлюсь на часок, а то и на полтора в одно укромное местечко, где есть небольшой диванчик…

Арне Педерсен улыбнулся:

– Что касается дивана в укромном местечке, то я прекрасно знаю, где он находится, равно, впрочем, как и многие другие – так что смотри, как бы он не был занят. Кстати, тебя разбудить?

– Как хочешь – вообще-то, я поставлю будильник на мобильном телефоне. Однако в любом случае спасибо за предложение. Я так понимаю, что для начала ты расскажешь, как выглядела эта DYE-5, а затем распределишь всех работников станции, согласно предоставленному нам американцами списку, между нашими сотрудниками. – Все так и сделаю.

– Когда закончишь, мне хотелось бы иметь данные о том, кто за кем закреплен, и позаботься, чтобы на беседу к каждому из работников DYE коллеги ходили по двое, причем один – обязательно мужчина. Согласен?

– Полностью.

– Надо бы поскорее продумать план того, каким образом нам информировать общественность. Чувствую, с этим предстоит немало хлопот.

– Хлопот у нас и так хоть отбавляй. Иди уже наконец спать.

Арне Педерсен обнял шефа за плечи и попытался увлечь его к двери, что на первый взгляд было вызвано самыми благими намерениями наряду с беспокойством за здоровье любимого начальника, однако Конрад Симонсен слишком хорошо знал своего подчиненного, и к тому же Арне никогда не был хорошим актером, способным на спонтанную импровизацию. Высвободившись из рук коллеги, он спросил:

– А ну-ка признавайся, что тут происходит? С чего это ты так разошелся?

В этот момент взгляд его упал на экран, на котором большими буквами было написано сообщение, только что поступившее от Мальте Борупа: «К боссу направляется важный посетитель». Арне Педерсен не сдавался:

– Это все может подождать, Симон.

Но было уже слишком поздно. В дверях показался безукоризненно одетый господин. Конраду Симонсену и Арне Педерсену он был известен по одному из прежних их дел. Звали господина Хельмер Хаммер, и служил он в администрации премьер-министра. Этот во всех отношениях очаровательный человек неизменно старался скрывать свое влияние на обстоятельства, однако при этом, как правило, дела шли именно так, как хотел этого он. Обоим сыщикам он нравился, что, однако, не помешало Арне Педерсену встретить его брюзгливой тирадой:

– Это вовсе не мы обидели ту малахольную гадюку из МИДа, а если ты хочешь поговорить с Симоном, то придется пару часиков подождать, пока он как следует отдохнет.

Однако Хельмер Хаммер в свойственной ему манере перехватил инициативу:

– Что ж, я вполне могу подождать пару часов. Просто эта малахольная гадюка из МИДа собирается сегодня вечером организовать некую видеоконференцию и хотел бы узнать, сможет ли Симон принять в ней участие.

– Что, Берлин обещал быть на проводе? – снова недовольно пробурчал Арне Педерсен.

– Нет, одно судно в Карибском море. Однако, разумеется, мне не стоило так врываться сюда в надежде, что вы бросите ради этого все то, чем в данный момент занимаетесь. И хотя дело у меня буквально на десять минут, я прошу прощения…

В голове у Конрада Симонсена как будто зазвонил колокольчик. Когда они с Графиней отказались от задуманного путешествия, Графиня предложила его дочери, Анне Мие, съездить вместо них, абсолютно бесплатно, разумеется, прихватив с собой подругу или приятеля. Если, конечно, она захочет. Она захотела. Они договорились, что время от времени Анна Мия будет звонить домой, однако пока что от нее не было ни слуха ни духа. Главный инспектор подозревал, что что-то не в порядке со связью.

– Погоди-ка секундочку. Что это там за видеоконференция?

– Это называется мероприятием по восстановлению доверия. Они там, на Слотсхольмене[9], мастера на подобные штуки.

– И что я должен буду сделать взамен?

– Ничего, в том-то все и дело. Считай это извинением за то, что он попытался на тебя наехать.

– Звучит как-то подозрительно.

– Тем не менее все обстоит именно так, даю тебе слово. Он свалял дурака и теперь стремится исправить положение.

– Тогда я, конечно же, приду. Да ты и сам это понимаешь.

– Разумеется, понимаю. Скажи, где мы могли бы поговорить так, чтобы нам никто не мешал. Когда я говорил о десяти минутах, я вовсе не шутил.

Конрад Симонсен сделал приглашающий жест рукой:

– Здесь нас никто не потревожит.

Когда оба они вышли в коридор, Хельмер Хаммер принялся объяснять:

– Я пришел, поскольку хотел посоветоваться с тобой, а также попросить об одной услуге. Сначала по поводу совета. В последнее время становится все более заметно, что у нас образовалась целая плеяда молодых полицейских, которые сдали по нескольку экзаменов в юридических вузах, а потом забросили учебу там и поступили в школу полиции. Существует идея помочь им сдать итоговый экзамен на звание юриста без отрыва от несения ими службы. Это позволит добиться серьезной экономии государственных средств: ведь затратив сравнительно небольшую сумму, мы пополним ряды полиции молодыми высокообразованными сотрудниками. Мне бы хотелось знать, что ты, как главный инспектор уголовной полиции, думаешь по поводу данного плана.

Конрад Симонсен недоверчиво покачал головой. Собеседник его явно жонглировал делами государственного значения по собственному усмотрению, проделывая это настолько виртуозно и откровенно, что даже не вызывал возмущения своими манипуляциями. Хельмер Хаммер прекрасно знал, что дочь Конрада Симонсена недоучилась два года на юридическом факультете и скоро оканчивает школу полиции. Знал он также, что план получения высшего образования, который он только что набросал, станет такой наживкой, против которой отец не в силах будет устоять.

– Ну, тут ты мне льстишь. А какой помощи ты от меня ждешь?

– Позволь расценить подобный ответ как свидетельство того, что проект тебе понравился. Что же касается услуги, о которой я собирался тебя попросить, то у меня образовалась одна проблема. Тот чиновник из Министерства иностранных дел, который приходил послушать твой доклад, – его зовут Бертиль Хампель-Кох, и именуется он вовсе не гадюкой, а директором департамента. Господь свидетель, иногда он бывает таким напыщенным и упрямым, что дальше некуда. Кроме того, он обожает участвовать во всякого рода заморочках на наших отдаленных территориях, в чем, кстати сказать, он, к сожалению, вовсе не одинок. Иногда наша центральная администрация напоминает мне детский сад. Но в то же время Бертиль – весьма компетентная фигура, человек, на которого, если сойтись с ним поближе, всегда можно не задумываясь положиться. Кроме того, ему вполне можно верить, он всегда соблюдает все свои договоренности.

– Ну, и как же мне сойтись поближе с этим достойным человеком?

– Просто посылай ему каждый вечер короткие электронные сообщения – буквально пару строчек – о том, как движется расследование. Если нет ничего нового, то так и пиши. А если произойдет что-то важное, сообщи сразу, как появится время.

– И это все?

– Не совсем. Его можно узнать лучше, если изредка, когда захочется, наносить ему визиты.

– Но только когда это будет удобно мне, а не ему.

– Данное обстоятельство я особо подчеркнул.

– И он на это согласен?

– Он привык приспосабливаться. Иначе не занимал бы этот пост.

– Если я получу письменное указание от директора департамента полиции по поводу того, что должен… законтачить с ним, тогда мы вполне сможем заключить такое соглашение. Но только это указание должно исходить не из Главного управления полиции, а от моего непосредственного начальства, то есть от Гурли…

– Это указание уже лежит у тебя на столе рядом с визиткой, на которой указан номер телефона, по которому тебе нужно позвонить нашему другу сегодня вечером. Там же тебя ждет и его электронный адрес.

Договоренность была достигнута, и, подобно двум старым барышникам, они скрепили ее рукопожатием. Однако у Конрада Симонсена остался еще один вопрос, прояснить который, как ему казалось, сейчас было самое удобное время.

– Скажи мне одну вещь: кто на самом деле принял решение о том, чтобы я возглавил расследование этого дела? Ведь не может же быть, чтобы вся эта газетная писанина о канцлере была правдой, верно?

Хельмер Хаммер улыбнулся и покачал головой.

– Нет, тут ты абсолютно прав. Порой просто удивительно, в какую только чепуху не заставляют поверить людей эти средства массовой информации.

– Тогда кто же?

– Я.

– Ты?! Но почему?

– Потому что ты – умный.

– Чушь. Другие тоже умные. Ты знал, что я уезжаю в отпуск?

– Да, к сожалению. Правда, я не был в курсе, что тебе нездоровится. Так что за это прошу прощения.

– Ладно, хорошо, но ты так мне и не ответил. Почему именно я, и почему ты во все это вмешиваешься?

– Я просто делаю свою работу, и это вовсе не чушь, когда я говорю, что ты умный.

– Но есть ведь и другие причины, верно?

– Если они и существуют, то не имеют никакого значения ни для тебя, ни для предстоящего расследования. Можешь мне поверить.

Хельмер Хаммер сверился со своими часами.

– Вот видишь, что я тебе говорил? Все это заняло восемь с половиной минут. Теперь бы мне только выбраться отсюда.

Он растеряно озирался по сторонам, по-видимому, полностью утратив способность ориентироваться в бесконечном лабиринте совершенно одинаковых прямых и изогнутых коридоров здания.

– Чувствуется, это будет не так-то просто. А я-то считал, что знаю здание префектуры как свои пять пальцев.

– Лишь проработав добрый десяток лет, начинаешь хоть как-то ориентироваться здесь. Ладно уж, я тебя провожу… хотя нет, постой-ка, тогда получится, что ты добьешься своего по всем пунктам – а для психики это вещь опасная. Исключительно с точки зрения укрепления душевного здоровья тебе бы следовало поблуждать здесь с четверть часика.

– Все мы в результате чего-то добиваемся – в этом-то и весь смысл. Однако пусть будет по-твоему: попытаюсь сам найти дорогу. Передавай привет дочке! Надеюсь, скоро мы снова увидимся. Да, Симон, желаю хорошенько выспаться.

Глава 5

Начальник спал, и перерыв в совещании убойного отдела, посвященном рассмотрению обстоятельств гибели Мариан Нюгор и Катерины Томсен, затягивался. Коллегам было о чем поговорить, да и Арне Педерсен, которому предстояло вести дальнейшее заседание вместо спящего шефа, совсем не прочь был потратить несколько лишних минут на подготовку. Он сидел чуть в сторонке от остальных и изучал компьютерные слайды, которые использовались в докладе Конрада Симонсена. Полина Берг подошла к нему, но он, скосив на девушку глаза, недовольно отмахнулся.

– Что бы у тебя там ни было, Полина, с этим можно подождать.

Девушка и не думала сдаваться; усмехнувшись, она выхватила из руки Арне шариковую ручку.

– Какого дьявола?! Почему со мной ты вечно нарушаешь субординацию? Неужели не понимаешь, что мне надо еще раз все это хорошенько прочесть? Или, может, сама хочешь продолжить? Что ж, с удовольствием посижу и послушаю.

Полина Берг постаралась изобразить самую обаятельную из своих улыбок. Следует отметить, что это возымело эффект.

– Брось, ты и сам прекрасно справишься.

– Мне бы твой оптимизм. Разумеется, справлюсь, другой вопрос – как? Так что тебе надо? Беспокоишься из-за того, что похожа на этих бедолаг – убитых девушек? Ну, с этим ничего не поделаешь, хотя такая твоя реакция мне вполне понятна.

– Прямо мурашки по всему телу. Правда, глаза у меня голубые, да и цвет волос не тот. Но как только я это поняла, мне и вправду стало как-то не по себе. К тому же все сразу же молча уставились на меня.

– Да успокойся ты, никто на тебя не уставился. И все-таки – что ты хотела?

– Ой, что это там, на экране?

Арне Педерсен посмотрел наверх и увидел, что Мальте Боруп уже вывел на экран первый слайд: странного вида сооружение, больше всего напоминавшее буровую платформу с каким-то огромным яйцом внутри. С трудом сдерживая раздражение, Арне пояснил:

– Как следует из надписи под снимком, это станция DYE-5.

– Не такая уж она и большая.

– Не такая большая? Я бы так не сказал. Само здание шестиэтажное и стоит на восьми опорах. Купол сверху – радар, затянутый пластиком, поэтому он белого цвета. Если посмотришь на женщину, которая стоит у крайней левой опоры, поймешь, что в действительности сооружение было монументальным. Построить его там стоило гигантских усилий, если учесть, что каждый фрагмент приходилось доставлять по воздуху. «Eyes of freedom» – «око свободы» – так американцы называли свои радарные установки.

Полина Берг махнула рукой, как будто отгоняя назойливую муху. Всем своим видом она демонстрировала, что подобного рода информация ее нисколько не интересует. Тем не менее Арне Педерсен продолжал, как ни в чем не бывало:

– По мере нарастания льда и увеличения толщины снежного покрова существует возможность приподнимать здание. Таким образом, данная конструкция гораздо…

Девушка с досадой перебила:

– Да чихать я хотела на все эти опоры и этажи. Где остальное?

– Если наберешься терпения и подождешь пару минут, я расскажу обо всем в деталях. Кроме того, увидишь массу фотографий здания изнутри.

– И только-то? Я имела в виду, где остальные сооружения?

– Было только это, и еще четыре точно таких же станции DYE.

– Но все остальные были расположены далеко от этого, не так ли?

– Точно. По идее они должны были быть выстроены цепочкой, однако DYE-5 не совсем вписывается в общую картину.

– Такого быть не может. Что-то здесь не так.

– А что, собственно говоря, тебя тут смущает, Полина?

В глубине души Полина Берг лелеяла надежду, что однажды ей удастся раскрыть какое-нибудь по-настоящему крупное дело. Как-то раз ей посчастливилось отыскать довольно важный жесткий диск, который никто до нее найти не смог, и она до сих пор с гордостью вспоминала об этом. Однако ничем более существенным похвастаться она не могла. Понимая, что мечты ее наивны и романтичны, она предпочитала держать их при себе; исключение составлял один-единственный случай, когда она проговорилась, причем именно в присутствии Арне Педерсена… а также еще один раз, в присутствии Графини, ну и, может, еще пару раз, однако об этом все наверняка давно уже забыли. Но теперь, если только гипотеза ее верна! Она даже не решалась додумать свою мысль до конца. Чувствуя, как внутри все закипает от восторга, девушка едва слушала увещевания Арне Педерсена, который как будто бы догадывался о возникших у нее мыслях:

– Не забывай, что, когда мы ведем расследование, все работают в команде.

– Разумеется, в команде, но есть кое-что, что необходимо проверить прямо сейчас, так что придется вам часок-другой обойтись без меня.

С этими словами она повернулась, собираясь идти, однако Арне Педерсен успел поймать ее за руку.

– Эй, ты что? Мне больно!

– Глупости! Ничего тебе не больно.

– У вас у всех время от времени возникают собственные идеи, которые выглядят настолько перспективными, что проверка их не терпит отлагательств. Могу и я в виде исключения в кои-то веки раз поступить подобным образом? Да и помимо всего прочего, какое-то время я здесь уже отсидела.

– В ходе расследования абсолютно недопустимо скрывать от своих коллег какие-либо сведения.

– Ну, пожалуйста, ослабь свой поводок хоть на сегодня. Обещаю, что не позднее восьми позвоню тебе, хотя… Слушай, если сегодня ты не занят, может, зайдешь ко мне? Посмотришь мой новый дом, а заодно, если не против, поможешь повесить карнизы.

– А твой парень, что, не может?

– Мы с ним расстались.

Услышав это, Арне Педерсен остолбенел. Ничего такого она ему не рассказывала. Хотя, с другой стороны, кто он такой, чтобы требовать от нее отчета о личной жизни?

– Но вы ведь вроде бы покупали этот дом на двоих.

– Ну да, а потом он вдруг решил приударить за однокурсницей, да так приударил, болван, что скоро станет папашей.

– А с деньгами как же? Ты одна-то это потянешь?

– Графиня помогла мне переоформить кое-какие кредиты, да и в вечерней школе танцев пришлось взять пару групп, так что как-нибудь выкарабкаюсь. Ну так что, мы увидимся?

Арне Педерсен не ответил, однако выпустил запястье девушки, после чего встал и крикнул в зал:

– Прошу прощения, еще буквально пять минут.

– Сядь, – решительным тоном скомандовал он затем, обращаясь к Полине.

Девушка нехотя повиновалась; Арне также опустился на стул.

– Ты ведь сама видела этих несчастных и должна понять, что ни при каких обстоятельствах тебе не следует действовать на свой страх и риск, когда никто не знает, чем именно ты занимаешься. Этот вопрос даже не обсуждается, так что или ты говоришь мне, что задумала, или остаешься здесь.

– О’кей, но не забудь потом, что это – моя идея.

– Какая идея?

– Посмотри-ка на координаты под снимком.

– Вижу, ну и что?

– А то, что это вовсе не координаты места преступления. Если, разумеется, исключить возможность того, что одна и та же ошибка была допущена в трех местах, то здание станции DYE располагалось вовсе не там, где было найдено тело Мариан Нюгор.

Арне Педерсен с интересом и одновременно с недоверием посмотрел на собеседницу.

– Продолжай.

– Я это заметила, поскольку координаты места захоронения Мариан Нюгор совпадают с номером моего мобильного телефона – за исключением секунд. Вот посмотри: координаты DYE-5 – 68°47′02″ северной широты и 45°14′03″ западной долготы, а могилу Мариан Нюгор обнаружили в точке с координатами 68°37′02″ северной широты и 45°41′03″ западной долготы. Так следует из первого сообщения пилота вертолета немецкого канцлера, принятого контрольной вышкой аэропорта Илулиссата, и это соответствует расчетам экспертов, сделанным с помощью системы GPS. Сначала я подумала, что эта станция DYE, по-видимому, очень большая, раз занимает такую площадь, однако оказалось, что это вовсе не так. И тогда выходит… Нет, я, конечно же, не специалист в области сферической геометрии, но в школу-то я ходила и знаю, что в Дании минута широты соответствует двум километрам, а минута долготы – одному. Теперь понимаешь, Арне?

– Ни черта не понимаю – ты меня совсем запутала.

– Так вот, хотя расстояние, соответствующее градусу долготы, возрастает, чем больше мы удаляемся от экватора, все же бухта Диско расположена не настолько севернее нас, чтобы в ней были неприменимы правила Пифагора – пусть даже подсчеты будут не совсем точны, а результаты приблизительны.

По мере своего рассказа Полина все больше увлекалась, однако заметив, что несколько коллег уже повернулись к ним, девушка резко сбавила тон.

– Так что, как сам можешь убедиться, расстояние между двумя этими местами, по крайней мере, километров пятнадцать, а то и того больше.

Арне Педерсен и не думал заниматься сложными вычислениями; вместо этого он посмотрел в глаза девушки.

– Ты сама в этом уверена, Полина?

– Ну да. Вроде ошибке взяться неоткуда.

Обернувшись, Арне надолго уставился на экран, вспоминая, как сам стоял там, на материковом льду. Полина терпеливо молчала.

– Так ты говоришь, пятнадцать километров?

– Это как минимум.

– Значит, пилот вертолета?

– Вот именно.

Эту информацию необходимо было как следует взвесить. Несомненно, существовала возможность, что в ее математические расчеты закралась ошибка, и тогда все эта теория – не более чем пустой звук. С другой стороны, это превосходно объясняло то обстоятельство, что гренландские коллеги не обнаружили никаких остатков DYE-5. Несмотря на то, что, по словам Тронда Эгеде, американская армия умела действовать весьма эффективно, выглядело маловероятным, чтобы такое огромное здание могло исчезнуть абсолютно бесследно. Между тем, как следовало из опыта прежних расследований, ошибки, связанные с банальной путаницей в числах, были вовсе не такой уж редкостью. Он осторожно спросил:

– И что ты теперь собираешься делать?

– Развить свою версию и поработать с координатами. Где-нибудь в интернете наверняка отыщется формула, по которой можно точно рассчитать расстояние, или придется воспользоваться Google Earth, а если и из этого ничего не выйдет, то я знаю человека, который может произвести подобные вычисления, хотя, откровенно говоря, мне бы не очень хотелось с ним связываться.

– Для начала загляни ко мне в кабинет и найди визитку из полиции Нуука – она приколота где-то там, на информационном стенде. Позвони по номеру, записанному с обратной стороны, попроси пригласить к телефону Тронда Эгеде и повтори ему все то, что только что мне сказала. Только выбирай выражения, когда будешь объяснять ему, каким образом в определение координат закралась ошибка, – если, конечно, ошибка эта вообще существует. И попроси его перезвонить, когда он проверит, верна ли твоя гипотеза. Можешь не говорить ему, насколько это важно, – он и сам прекрасно все понимает. А пока будешь ждать ответного звонка, сосредоточься на расчетах.

– Если все подтвердится, я бы хотела съездить побеседовать с той медсестрой, имя которой значится в составленном Симоном списке свидетелей.

Арне Педерсен на мгновение задумался.

– Хорошо, но сначала загляни сюда и предупреди меня. И вызови из зала Графиню – расскажи ей о том, что тебе удалось нарыть.

– О’кей, а еще я хочу переговорить с кем-нибудь из тех, кто работал…

Арне резко перебил ее:

– Только не в одиночку! Разговаривать с ними одной я тебе категорически запрещаю. Все, точка! Хотя погоди-ка…

Полистав свои бумаги, он, по-видимому, отыскал то, что хотел.

– Передай-ка мне мою ручку.

Полина поспешила выполнить просьбу старшего товарища.

– Вот, смотри. Можешь переговорить с ним – но только с ним, и ни с кем больше. С 1992 года он прикован к инвалидному креслу, так что ты сама понимаешь, что именно это значит. Ты ведь умная девушка, Полина. Когда к тому же ты станешь еще и професси…

Она прикрыла ему рот ладошкой.

– Если мне удастся вычислить его имя, мне бы хотелось самой рассказать об этом. Разумеется, только самому узкому кругу коллег.

– Я не возражаю.

– Как ты считаешь, я очень тщеславна?

– Да.

– Вот и Графиня так говорит, только при этом она смеется. Ты же, по-видимому, думаешь, что я ужасная особа. – Сама знаешь, Полина, что это не так.

– Значит, все-таки зайдешь ко мне помочь с карнизами?

Не дожидаясь ответа, она выпорхнула из зала.

Не прошло и двадцати минут, как Полина заглянула в зал и показала Арне большой палец. Педерсен к этому времени уже успел добраться почти до середины своего доклада, бóльшая часть которого становилась теперь неактуальной. Графиня поднялась со своего места и вышла из зала. Арне же в это время думал, чтó он скажет Конраду Симонсену. И собственной жене.

Женщины прошли в кабинет Графини. Не успела за ними закрыться дверь, как Полина Берг заговорила. Впрочем, вовсе не об ошибке в определении координат.

– А Симон держался молодцом.

Ответ Графини прозвучал немного резковато:

– А ты как думала?

– Да никак. Вообще-то я тоже считала, что он выдержит, но все ведь полагали, что ему будет вовсе не сладко. Ну, я имею в виду, эту историю с папашей девушки и все такое…

– Ладно, Полина, так что ты там нарыла? Арне сказал, что это может быть крайне важно. Признаться, мне немного жаль, что не удалось дослушать его доклад до конца. Так что давай, рассказывай, почему мы оказались здесь.

Полина Берг стала рассказывать. На этот раз ее объяснения были гораздо более стройными, и Графиня сразу же уловила суть. Реакция последовала незамедлительно и была такой же, как и у Арне Педерсена:

– Так, значит, пилот вертолета?

– Скорее всего.

Графиня некоторое время помолчала, ожидая, пока полученная информация уляжется. Затем осторожно спросила:

– И что, гренландская полиция подтвердила, что месторасположение этой станции было определено неверно?

– Ну да. Я связалась с человеком, которого зовут Тронд Эгеде. Это он был вместе с Арне и Симоном там, во льдах. Пять минут назад он перезвонил и сообщил, что я совершенно права. И очень извинялся. Ему до чертиков досадно, что он сам не заметил все эти ошибки. Это его собственные слова – я цитирую.

Графиня кивнула, как будто подчеркивая свою солидарность с досадой Тронда Эгеде, а затем с широкой улыбкой сказала:

– Отличная работа, Полина. Мы бы могли потерять на этом кучу времени. Считай, сегодня ты отработала свое жалование.

Полина Берг даже порозовела от удовольствия.

– Благодарю. Арне мне обещал, что я могу поехать переговорить с одним свидетелем, который знает все об этих DYE. Хотя, честно говоря, он был не в восторге от этого.

– Бог с ним, отправляйся. Вот только что касается списка бывших сотрудников DYE… Я считаю, тебе не стоило бы одной встречаться ни с кем из значащихся в нем мужчин. Или по крайней мере… хотя нет, вне зависимости от того, пилот этого вертолета или же кто-то другой, лучше, если ты будешь держаться от них подальше. Договорились?

– Договорились, постараюсь держаться подальше. Арне, кстати, тоже об этом предупредил.

– Ну, вот видишь, значит все правильно. Если хочешь, можешь взять мою машину.

Провожая взглядом выходящую из дверей девушку, Графиня ощутила легкий укол зависти. Не потому, что юной коллеге удалось обнаружить то, на что никто не обратил внимания, – нет, тут она могла лишь порадоваться за Полину. Графиня позавидовала ее кипучей энергии и неуемному тщеславному ликованию, когда ей наконец удалось отличиться. Все это были черты, присущие юности, которые со временем наверняка исчезнут, в том числе и у Полины Берг. Ведь рано или поздно начинаешь понимать, что расследование, которое в данный момент представляется тебе особо важным, на самом деле не имеет такого уж ключевого значения, ибо за ним последует новое, а там – следующее и еще одно… Осознание этого приводит к тому, что из дела жизни следствие постепенно превращается в обычную рутинную работу. Что, в конечном итоге, гораздо более эффективно, хотя, разумеется, предполагает минимум энтузиазма, да и от восторженного отношения новичков к своей работе уже давно не осталось и следа. Она подумала и решила, что такое происходит в большинстве профессий.

Внезапно у Графини возникла неприятная ассоциация. Новая секретарша ее бывшего мужа в свое время также была весьма амбициозной особой. Оба они – и она, и муж – в разговорах между собой называли ее не иначе как «Эрна с острыми локтями». Графиня тут же поправилась: бывший муж, и сразу почувствовала, как от внезапно всколыхнувшейся ненависти у нее засосало под ложечкой. Это ощущение, ни на день не оставлявшее ее в течение целого года после развода, все еще время от времени возникало вновь. Правда, не с такой остротой, как прежде. Эрна успела уже родить второго ребенка от ее мужа… от ее бывшего мужа. Рождение первого им удавалось скрывать около месяца, прежде чем Графиня заподозрила что-то неладное и наняла частного детектива для слежки за супругом. Разрыв их был тяжелым и окончательным. «Теперь, когда я наконец свободен, мне ничто не помешает просыпаться каждое утро в объятиях женщины, которая ежедневно стремится лишь к одному – быть совершенной». Это были последние слова, сказанные им перед тем, как расстаться с нею и навсегда покинуть ее жизнь. Чтобы уйти к новой семье. Тяжело вздохнув, Графиня попыталась усилием воли отогнать от себя негативные мысли, прекрасно зная, что теперь будет как минимум несколько дней злиться, одновременно испытывая параноидальный страх случайно столкнуться с ними на улице. Так бывало всегда. И наоборот, немного помогало, стоило ей только вспомнить о том, что раз в два месяца частный детектив продолжает присылать ей фотографии. Так просто, чтобы она могла быть в курсе событий и контролировать ситуацию. Она велела ему делать снимки, не скрываясь, чтобы как можно больше досадить им. Думать об этом ей также было приятно.

Глава 6

Патронажную медсестру Полина Берг отыскала прямо посреди одной из центральных улиц Роскилле. Та сидела в маленьком красном автомобильчике с эмблемой муниципальной медицинской службы и заполняла схему отчетности. Женщине было пятьдесят с небольшим, однако, несмотря на изящный форменный костюм приятного серо-голубого цвета и умело наложенный макияж, она выглядела старше своего возраста. Лицо у нее было усталым, а движения резкими и угловатыми, как будто она сама на себя за что-то злилась. Выслушав короткий рассказ Полины Берг о цели ее визита, она с недоверчивым видом изучила ее удостоверение и лишь после этого пригласила девушку присесть на пассажирское сиденье. Затем она снова углубилась в бумаги, как будто не замечая, что теперь уже не одна в машине. Закончив наконец со своими записями, она аккуратно разложила все листки по двум папкам, озабоченно взглянула на часы и сказала:

– Я уже и так на восемь минут выбилась из графика. Следующий мой гражданин, правда, живет всего в двух кварталах отсюда, но вот тот, к которому я отправлюсь потом, – в Вибю. Так что, если подождешь меня, у нас будет время переговорить по дороге туда.

– Конечно, я подожду.

Женщина завела свой автомобильчик и привычно влилась в напряженный полуденный поток транспорта. Затем без всякого перехода заметила:

– Да-а, стало быть, гражданин. Так мы их называем, и выражение это уже настолько вошло у нас в обиход, что воспринимается как нечто вполне естественное. Хотя я прекрасно понимаю, что для постороннего уха оно звучит, скорее, как термин времен Великой французской революции. Ты останешься в машине. Вообще-то это против правил, но сотруднику уголовного розыска, пожалуй, можно доверять.

Вскоре они подъехали к дому следующего «гражданина», и медсестра выпрыгнула из машины.

– На него у меня уйдет максимум четверть часа, а если повезет, удастся еще и нагнать минутку-другую. Всего и дел-то – повязку сменить.

По истечении семнадцати минут Полина Берг начала нервничать.

Тем не менее по пути в Вибю им все же удалось поговорить. Полина спросила:

– Когда ты работала на американской базе в Сёндре Стрёмфьорде в 1983 году, одной из твоих коллег была некая Мариан Нюгор?

Судя по графику медсестры, поездка должна была длиться не менее двадцати минут, так что особых причин форсировать беседу не было. Поэтому Полина и решила начать с предыстории.

– Да, мы с ней обе были медсестрами. Согласно baserules [10], каждая должность на базе должна была обеспечиваться двумя единицами персонала, даже несмотря на то, что работы подчас и у одного-то было на полдня максимум. С одной стороны, ВВС США могут функционировать до изумления эффективно, а с другой, разбазаривают свои ресурсы почем зря.

– И сколько времени ты проработала на Гренландии?

– С 1980 по 1984 год.

– Сложно было устроиться туда на работу?

– Не особенно, если ты медсестра. Требовалось лишь хоть как-то говорить по-английски и быть приятной в общении. Ходили также слухи, что препятствием могла стать политическая ангажированность – ну, там, если ты, предположим, коммунист или кто-то еще в подобном роде, – однако правда ли это, я не знаю.

– Ты в курсе, что произошло с Мариан Нюгор?

– Разумеется, в курсе. Это ведь ее немецкий канцлер обнаружила во льдах. Я стараюсь как-то поменьше забивать себе голову мыслями об этом. Что, в общем, совсем нетрудно: все ведь это произошло так давно, как будто в прошлой жизни.

– Ну и как вы с ней ладили?

– Не особенно, между нами всегда было жесткое соперничество.

– За то, кто из вас лучшая медсестра?

– За то, кому достанутся лучшие мужики. Надо честно признать, что здесь она была вне конкуренции.

– У нее было много мужчин?

– По большому счету Мариан могла заполучить любого, кого хотела, но если ты имеешь в виду, что она готова была к каждому прыгнуть в койку, то – нет. В общем-то, в этом отношении мы с ней ничем не отличались от прочих девушек в этом возрасте. Даже если учесть кучу свободного времени и обилие вечеринок с морем дешевого спиртного. Не говоря уже о том, что взаимоотношения мужчин и женщин на базе этому весьма способствовали, если ты понимаешь, о чем я.

– Хм-м-м… кажется, понимаю. А ты не помнишь, у Мариан были подруги? Ну, или друзья? Я имею в виду тех, с кем она могла быть откровенна?

Медсестра ответила, не раздумывая:

– Да, у нее была одна подруга – наполовину гренландка, наполовину датчанка. Она была даже красивее Мариан – высокая, стройная. Училась в университете в Орхусе, а на это время брала академический отпуск. Вот только имени ее не помню – только прозвище. Почти у каждого из нас тогда оно было. Может, это и выглядит странно и неестественно, однако сейчас на память приходят лишь те самые прозвища.

– И как же ее называли?

– Двухметровая Любовь.

– Не знаешь, где сейчас мне найти эту Двухметровую… то есть подругу Мариан?

– Понятия не имею. Помню только, что она вечно где-то училась, так что наверняка она и сейчас имеет дело с книгами. Торгует ими, работает в библиотеке, что-нибудь переводит, редактирует…

Полина Берг перебила:

– Спасибо, я уже поняла – работает с книгами. Скажи, а какие мысли у вас были, когда Мариан Нюгор вдруг пропала?

– О, это было ужасно, и вместе с тем как-то не укладывалось в голове. Многие из нас тогда считали, что она нарочно ушла во льды, то есть покончила с собой – кстати сказать, такое случалось нередко. Часто бывало, что тела их потом так и не находили. Однако никто и подумать не мог, что Мариан вынашивает подобные планы, так что для всех ее поступок явился самым настоящим шоком. Между прочим, когда мой контракт истек, это стало одной из причин, по которым я решила вернуться домой.

– Она исчезла, когда прибыла на место, которое вы называли DYE-5, – если я правильно понимаю, радарную станцию, расположенную во льдах. А сама ты там бывала? – Два раза. Помнится, мне приходилось неоднократно бывать почти на всех DYE, и лишь на DYE-4 – однажды. Она была расположена дальше всех – на восточном побережье. К сожалению, сейчас, когда прошло 25 лет, мне трудно восстановить в памяти подробности каждой поездки, так что я не уверена, что смогу рассказать что-то о посещении именно DYE-5. Кроме всего прочего, все эти пять DYE были более или менее похожи друг на друга.

– Постарайся хотя бы вспомнить, как вообще проходили такие поездки. На чем вы туда добирались?

– Летали – на самолетах либо вертолетах. На DYE-5 – всегда на самолете, для вертолета это было слишком далеко.

– А возили только вас или же с вами бывали и другие?

– Только нас. Иногда, правда, переправляли кое-какие грузы и всегда – письма, но из людей были только мы. – То есть вы и пилот?

– Ну да.

– А пилотами были американцы или датчане?

– Раз на раз, конечно, не приходился, но обычно – датчане. Согласно предписаниям военных, разумеется, летать должны были американцы, однако все правила систематически нарушались – за исключением неписаных. Некоторые датчане получали лицензию пилотов прямо там, на месте. В том числе и пилотов вертолета. Думаю, это было записано у них в контракте, хотя на 100 процентов я в этом не уверена. Не забывай, ведь у большинства было огромное количество свободного времени, а что касается любых форм обучения, американцы всегда были готовы помочь. В общем и целом все они были весьма услужливыми и приятными людьми, правда, жуткие транжиры – казалось, их нисколько не заботит, какое огромное количество государственных средств просто-напросто пускается на ветер.

– А много времени занимала учеба по управлению вертолетом?

– Восемь недель, и, насколько я помню, стоило это сто пятьдесят тысяч крон. Разумеется, речь шла лишь о лицензии, дающей право на управление частными воздушными судами – не коммерческими.

– Ты говоришь, что на DYE с тобой летали, как правило, пилоты-датчане. Почему?

– Они летали не только на станции DYE, они вообще летали чаще всего. Дело в том, что профессиональным летчикам такие полеты были не интересны, тогда как датчане делали это, что называется, в охотку. Так что американцы обычно просто вписывали в полетный лист свое имя, а вместо них за штурвал садились датские любители. Разумеется, только если инструкторы были полностью убеждены, что соответствующий новичок справится с заданием. Такой вертолет стоит столько же, сколько целое фермерское хозяйство, так что, если бы что-то пошло не так, а потом выяснилось бы, что за рулем, штурвалом или как там еще это называется, был кто-то посторонний, Вашингтон бы своих за это по головке не погладил. Однажды подобный случай произошел в Туле, и после этого все полетные правила несколько месяцев соблюдались самым строгим образом – до тех пор, пока все не забылось.

– Расскажи, как обычно протекали ваши визиты на DYE?

– А что тут рассказывать? Дел было не так уж много: нужно было подсчитать количество оставшихся медикаментов да проверить содержимое аптечек первой помощи, – вот, в общем-то, и все. Это занимало не больше часа – если поторапливаться, и часа два – если делать все с прохладцей. А, как правило, так и бывало. Что мне больше всего запомнилось в процессе подсчета лекарств, так это то, что в их число входили таблетки от малярии – все американские базы в мире, где бы они ни находились, скроены на один манер. Однажды мы, помнится, даже заказали новую партию таблеток от малярии под предлогом того, что у прежних истек срок годности, – правда, для самой базы. Просто так, шутки ради, чтобы посмотреть, что из этого выйдет.

– И что же?

– Да ничего, точнее, из США на самом деле незамедлительно поступила новая партия. Кроме того, раз в год нам регулярно поставляли по четыре прекрасные газонокосилки. На них сразу же находилось немало охотников, и все они быстро оседали в крупных фермерских усадьбах где-то в Дании.

– Что ж, разумный подход. Ладно, а чем еще, помимо подсчета лекарств, ты занималась во время своих приездов на станции DYE? Разве мужчин, из которых состоял персонал, вам не нужно было осматривать?

– Нет, только медикаменты. С мужчинами, за исключением начальника DYE, мы вообще не должны были встречаться. Вообще-то каждый наш приезд становился своего рода событием, ибо о нем все знали заранее и готовились к нему, как к какому-то крупному празднику. Прежде всего, это вносило хоть какое-то разнообразие в монотонное течение их жизни, а кроме того, мы ведь были для сотрудников станций единственными женщинами, которых они видели за долгие месяцы своей работы. Накануне нашего очередного приезда все они долго мылись в душе, и надо было видеть, как они следили за нами во время наших передвижений по станции. Вот внезапно откуда-то возникает чья-то голова, в щелку за тобой следит пара возбужденных глаз. Мы становились объектами самого пристального и неусыпного внимания, однако – никогда никаких прямых контактов. Черт возьми, как же все это было забавно! Стоит мне увидеть по телевизору суслика, как я сейчас же вспоминаю этих мужчин – точнее, их головы, осторожно выглядывающие из всевозможных укрытий и тотчас же прячущиеся при первых признаках опасности оказаться обнаруженными.

– А тебе бывало от этого как-то не по себе?

– Пожалуй, нет, никогда – для этого попросту не было никаких оснований.

Сказав это, она внезапно непроизвольно покрепче сжала руль; машина дернулась и чуть было не съехала на обочину, однако уже в следующее мгновение выровнялась.

– То есть я считала, что их нет. Ох, до чего же неприятно обо всем этом теперь вспоминать. А как именно Мариан умерла? В газетах приводится столько страшных подробностей. Неужели все это правда?

– К сожалению, да. Ее задушили пластиковым мешком.

– Фу, какой ужас! И что, на ее месте могла бы быть я?

– Едва ли. Убийцу интересовал определенный тип женщин, а ты к нему не относишься. Не припомнишь, с кем Мариан летала на DYE-5 в день своего исчезновения?

– Разумеется, помню – такие дни не забываются. Мы все были жутко расстроены, когда узнали, что она пропала, поскольку всем было ясно, что это может значить. Как я уже говорила, такое и раньше бывало. Пилоту вертолета пришлось по нескольку раз пересказывать всю историю, хотя рассказывать было, в общем-то, не о чем. Я имею в виду, что тут скажешь, когда ее искали, где только можно, да так и не нашли. Но он был нашей последней надеждой, и ему приходилось раз за разом подниматься в воздух и продолжать поиски.

– А на станцию летали только он и Мариан Нюгор?

– Ну да, конечно, только они. Как я говорила, это было в порядке вещей.

– Он был датчанином?

– Да.

– Как его звали?

– Господи боже! Неужели это он ее убил?

– Мы этого не знаем, но мне хотелось бы узнать его имя. Так ты помнишь, как его звали?

– В том-то и дело, что нет. Хорошо помню его лицо и то, что он был инженером, мастерил всякие забавные технические штучки, а вот имя… хотя нет, погоди-ка. Настоящего имени его я точно не помню, но у него, как и у всех прочих, было прозвище. Банди, Блонди или что-то похожее… Нет… ага, кажется, вспомнила! Пронто, точно – Пронто! Кстати, я тут подумала – а ведь у Мариан тоже было прозвище. Мы звали ее Полли, поскольку у нее была неприятная привычка вечно все повторять – совсем как попугай, понимаешь?

– Ага, понятно. А об этом Пронто можешь еще что-нибудь рассказать?

– Помнится, он был невероятно наивным. Его запросто можно было заставить поверить во что угодно, и время от времени над ним подшучивали – правда, нечасто, поскольку он был слишком уж легкой жертвой.

– Можешь припомнить какой-нибудь случай?

– В едальне – так мы называли нашу столовую – среди прочих блюд фаст-фуда были такие формованные ломтики жареной ветчины в панировке. Мы называли их висячими ушками, поскольку по внешнему виду они действительно напоминали треугольные свиные уши, и к тому же были такими же резиновыми. Хотя, вообще-то, довольно вкусными. Кроме того, там стоял такой специальный аппарат для изготовления мягкого мороженого. Так вот, однажды кто-то убедил Пронто, что висячие ушки с мороженым – вкуснейшее блюдо, которым многие в США лакомятся на Рождество. И он одно время доверчиво уплетал все это за обе щеки. Как-то ночью я застала его за поздним ужином: полной тарелкой жареной ветчины с мороженым. – Так он что же, был дебилом?

– Вовсе нет, просто большой ребенок. Вообще-то, насколько я помню, во всем, что касалось работы, он был довольно сообразительным. Я уже рассказывала, что он получил образование инженера. Правда, в повседневной жизни относился к тому типу людей, которые все принимают за чистую монету и даже не представляют себе, что окружающие могут над ними подшучивать или же беззастенчиво обманывать.

– А в чем состоял круг обязанностей Пронто на базе?

Медсестра покачала головой – этого она не помнила. Полина Берг подвела итоги:

– Значит, пилот вертолета, который доставил Мариан Нюгор с базы в Сёндре Стрёмфьорде на DYE-5 13 сентября 1983 года – то есть в день ее исчезновения, – был известен под прозвищем Пронто.

– Да, верно.

– Когда ты последний раз видела этого Пронто?

– Он уехал незадолго до меня. По всей видимости, это было в начале 1984 года, поскольку сама я вернулась оттуда в марте. С тех самых пор я его и не видела.

– Где я могла бы найти кого-нибудь, кто знает настоящее имя Пронто?

– Думаю, это не так уж сложно. Многие из тех, кто побывал на базах в тот период, до сих пор видятся – эти встречи стали у них чем-то вроде культовых мероприятий. Сама я уже давно на них не хожу, однако существует такой сайт modnord.dk, на котором можно узнать его настоящее имя, поскольку, помнится, напротив него в скобках указано прозвище. Если тебя это интересует, то там же можешь отыскать и кое-какие фотографии. О, нет, только не это!

Она с досадой стукнула по рулю и начала притормаживать. Перед ними у обочины выстроилась внушительная очередь припаркованных автомобилей, и мотоциклист из дорожной полиции властным жестом призывал их занять место в самом ее конце.

– Чертов 77-й пункт! Это будет уже второй раз за месяц.

– Не останавливайся и подъезжай прямо к нему.

Патронажная медсестра послушно выполнила указание. Полина Берг вышла из машины, показала инспектору свое удостоверение и начала оправдываться. Чуть погодя она вернулась к автомобильчику своей собеседницы, которая тем временем опустила боковое стекло.

– Что ж, большое спасибо, ты очень мне помогла. Можешь спокойно ехать дальше.

– И тебе спасибо. Надеюсь, ты разыщешь убийцу Мариан. Бедняжка не заслужила такой участи.

Девушка проводила отъехавший автомобиль долгим взглядом. Вероятно, думала она, ей стоило ответить, что подобной участи не заслуживает никто.

Восемь часов спустя Полина Берг лежала в ванне, с наслаждением зачерпывая пригоршнями пышную пену и чувствуя, как горячая вода постепенно наполняет теплотой измученное дневными хлопотами тело. Дверцу в ванную комнату девушка оставила распахнутой настежь, и когда услышала, как открылась, а затем снова хлопнула входная дверь, на ее очаровательном лице появилась лукавая улыбка. Она, не торопясь, приняла тщательно продуманную позу: золотистые волосы легли на воду вокруг головы пышным ореолом, а одна рука в расслабленной истоме свесилась через край ванны. При этом миллионы белоснежных пенных пузырьков целомудренной фатой прикрывали ее полную наготу, о которой свидетельствовало кокетливо выставленное напоказ идеальной формы колено.

– Привет, Арне! Хорошо, что ты прочел мое сообщение, а то я все еще никак не выйду из ванны. Прости, но сегодня мне здорово досталось.

Не дождавшись ответа, она вновь окликнула гостя:

– Арне, что ты там делаешь?

И на этот раз никто не отозвался. Ощутив смутное беспокойство, девушка резко выпрямилась, полностью испортив тем самым с таким искусством созданный образ.

– Сейчас же прекрати меня дразнить! Уже совсем не смешно, и мне это абсолютно не нравится!

Все это Полина прокричала изо всех сил, и на мгновение ей показалось, что в коридоре, ведущем к ванной комнате, мелькнула какая-то тень. Затем она снова услышала стук входной двери и почувствовала приступ панического страха. В этот самый миг и раздался знакомый голос:

– Полина, ты где? Что-то случилось?

Когда его фигура возникла в проеме двери, паника уступила место гневу.

– Ты что творишь?! Почему мне не отвечаешь? Я ведь до смерти перепугалась!

– Просто я забыл в машине ящик с инструментами. Эге, да ты, никак, еще в ванне?!

Поскольку пронизанный негой образ был уже безнадежно утрачен, она даже не попыталась склеить его остатки. – А то ты сам не видишь!

– Я прочел твое сообщение. Да уж, нечего сказать, сегодня ты потрудилась на славу! А дом и вправду хорош. Можно, я здесь немного осмотрюсь, пока ты там закончишь? – Погоди немного. Эти цветы – что, мне?

– Ну, я тут подумал, надо же что-то подарить на новоселье…

– Какая красота! Спасибо тебе. Может, пока положишь их в раковину и нальешь туда немного воды? Я потом попытаюсь отыскать для них вазу в этом бедламе.

Смирившись с тем, что дом он сможет посмотреть и позже, Арне покорно выполнял ее указания. В том числе и просьбу присесть на стул у ванны. Полина рассказала ему о своем визите к патронажной медсестре в Роскилле и о сайте, на котором ей удалось отыскать пилота вертолета. – Кстати, на всякий случай я все же перепроверила – это точно он.

– Что значит «перепроверила»?

– Помнишь, тот сотрудник DYE-5 в инвалидном кресле? Я съездила к нему в Эстербро. Довольно странный субъект – отвязаться от него практически невозможно. Тем не менее он ни секунды не колебался. В Роскилле я специально зашла в местную библиотеку, сделала ксероксы фотографий двенадцати наугад выбранных людей и поместила среди них фотографию пилота. Он с первого же раза выбрал именно ее.

– Да-а, Полина, ничего не скажешь – просто гениально. Представляю себе, как все завтра будут удивлены! Но сегодня вечером ты обязательно должна позвонить Симону, разумеется, если еще этого не сделала.

– Зачем это?

– Так у нас заведено, если удается отыскать что-то действительно важное.

– О’кей.

– Да, а я, между прочим, разговаривал с Гренландией. Они там нашли наконец-то остатки DYE-5, так что в смысле ее координат ты оказалась совершенно права.

– Вот видишь, какая я умница?!

Она довольно фыркнула.

– Кстати, знаешь, на каком расстоянии находится это место от того, прежнего?

– По моим подсчетам – в 31 километре.

– У них получилось 31,3 километра.

– Что ж, ладно, так и быть, уступаю эти 300 метров Гренландии.

Полина дунула на ладонь, и клок пены перекочевал оттуда прямо на щеку Арне. Тем временем девушка незаметно пальцами ноги вытащила пробку из ванны.

Глава 7

После первого же звонка дверь дома Ингрид Томсен распахнулась, однако ни слова приветствия в свой адрес со стороны стоящей на пороге хозяйки Конрад Симонсен с Графиней не услышали. Молча смерив их угрюмым взглядом, она резко повернулась и прошла вглубь дома, оставив, правда, дверь открытой в знак того, что они могут войти.

Комната нисколько не изменилась с тех пор, как Конрад Симонсен побывал здесь впервые десять лет назад. Мелкие характерные детали, которые он со временем успел уже позабыть, теперь вновь всплыли в памяти, навевая грустные мысли. Подоконники из искусственного розового мрамора, явно несочетающиеся с цветистыми шторами. Разновысокие навесные полки с тщательно подобранными по форме и размеру, покрытыми лаком морскими раковинами. Над диваном – фигурка Иисуса в усеянной драгоценными камнями пурпурной мантии и с непропорционально большим нимбом над головой. И, наконец, ее руки. Костлявые, как и вся она, красные, сильные, привыкшие к физическому труду. Она беспрестанно медленно и методично потирала их одну о другую, как будто стремясь стиснуть ладонями свою неизбывную боль. Так это выглядело тогда, так было и сейчас. Сделав над собой усилие, главный инспектор оторвал глаза от рук хозяйки и, взглянув ей в глаза, несколько более поспешно, чем следовало, изложил ей цель их визита. Женщина выслушала его молча, воздержавшись от каких-либо комментариев.

Они оба присели на диван, тогда как Графиня предпочла устроиться на стуле за обеденным столом в другом конце комнаты. В беседу она не вмешивалась. Время от времени Конрад Симонсен бросал в ее сторону быстрый взгляд, и каждый раз при этом ощущал прилив раздражения от того, что она не осталась в машине. Все это и так было невероятно сложно, и присутствие лишних слушателей вовсе не упрощало ситуацию. Он рассказал о том, что произошло в Гренландии, а после этого перешел к сравнению обстоятельств убийств Мариан Нюгор и Катерины Томсен. Дважды, сам того не заметив, он путал имена жертв. Хозяйка слушала его с отчужденным видом, по-прежнему храня ледяное молчание. Ноги у главного инспектора ныли и чесались, казалось, сильнее, чем когда бы то ни было. Невероятно, однако сейчас он, можно сказать, был этому даже рад: физическое недомогание странным образом отчасти уравновешивало его нравственные мучения. Внезапно Ингрид Томсен прервала его:

– Да, что было – то было.

Это были ее первые слова с тех пор, как они вошли в ее дом. Голос у женщины был нежным и мелодичным, что удивительно не вязалось с ее внешностью. Это Конрад Симонсен также успел забыть. Она снова повторила свою мысль, на этот раз, правда, чуть расширив ее:

– Что было – то было. Теперь уже ничего не поделаешь.

Не зная, что сейчас лучше, продолжить свой монолог или замолчать, Конрад Симонсен выбрал последнее. Наступила долгая мучительная пауза, в продолжение которой он время от времени пытался заглянуть ей в глаза. Наконец Ингрид Томсен продолжила:

– Что тебе, в сущности, надо? Получить от меня прощение за то, что вы сделали с Карлом Хеннингом? Ты за этим сюда явился? Или, может, ждешь от меня сочувствия?

Конрад Симонсен и сам множество раз задавал себе вопрос об истинной цели этого визита и каждый раз оказывался не в силах дать на него сколько-нибудь разумный ответ. Разумеется, это было правильно – прийти к ней лично и признать, что полиция и он сам в свое время допустили ошибку, выдвинув обвинение против ее мужа. Однако разве не хотелось ему получить от этого посещения чего-то большего? Может, как она и сказала, он ждал от нее прощения – в той или иной форме? Он так и не успел ответить – внезапно женщина перестала потирать руки и резко с силой опустила широкие ладони на столешницу прямо перед собой. Звук вышел не особо громким, однако главный инспектор нервно вздрогнул от неожиданности. – Карл Хеннинг и Катерина покоятся на кладбище в Усле под каштаном как раз напротив автомобильной стоянки. Если хотите, можете пойти и переговорить об этом с ними.

Конрад Симонсен встал и спокойно сказал:

– Я не фабриковал улик против твоего мужа – по всей видимости, это сделал тот, кто убил Катерину. И я не убивал твоего мужа – он сам решил так поступить.

– Ты просто делал свою работу.

Он продолжал сохранять спокойствие и никак не реагировал на ее сарказм:

– Да, вот именно. Я делал свою работу. К сожалению, не лучшим образом, поскольку допустил ошибку, которая привела к несчастью. Но при этом – я все же просто делал свою работу.

Провожать их Ингрид Томсен не стала.

Доковыляв до машины, главный инспектор снял ботинки и плюхнулся назад, задрав ноги на сиденье. Зуд в лодыжках понемногу начал стихать. Графиня села за руль и двинулась к выезду из городка. Когда дома стали попадаться все реже и реже, она осторожно спросила:

– Что, хочешь съездить на это кладбище?

– Нет, на кладбище не поедем, а вот если увидишь какой-нибудь кабак – останови. Мне сейчас просто необходимо выпить кружечку пива и выкурить сигарету.

На миг обернувшись, она с улыбкой взглянула на него и снова сосредоточила внимание на дороге.

– Что ж, превосходно.

– А потом – еще кружечку и еще сигарету.

Последнее прозвучало по-детски капризно. Графиня вновь улыбнулась, на этот раз не оборачиваясь. И начала высматривать подходящее заведение.

Глава 8

– Андреас Фалькенборг!

Низкий хриплый голос Конрада Симонсена заполнил собой все помещение кабинета, проник в каждый его уголок, гулко отдаваясь в ушах присутствующих. Полина Берг встрепенулась, решив, что наконец-то сейчас ей воздадут должное за вчерашние достижения. Арне Педерсен и Графиня ограничились тем, что молча кивнули, Поуль Троульсен и вовсе никак не отреагировал.

– Пилот вертолета, инженер-электронщик и, возможно, двойной убийца. Это все, что на настоящий момент нам о нем известно. Так что сегодняшняя наша задача будет крайне простой: необходимо узнать о нем все. Арне и Поуль, вы займетесь изучением его жизни в Дании. Сформируйте рабочие группы и распределите между ними задания. Прежде всего, меня интересует его связь с убийством Катерины Томсен. А именно: где и как они встретились, какие отношения их связывали? Кроме того, фальшивые улики против ее отца – каким образом и когда он ухитрился их сфабриковать? Попытайтесь также раздобыть его фотографию – желательно поновее, а если не сумеете, сфотографируйте его, только незаметно. Сегодня утром я уже отправил людей проследить за ним – может, они уже сделали какие-нибудь снимки. Да, и если надумаете отлучиться из ШК [11], я бы хотел быть в курсе, где вас найти.

Арне Педерсен сонно кивнул, Поуль Троульсен продемонстрировал свое согласие, показав шефу большой палец. – Стало быть, мы уже установили за ним слежку? – спросил он.

– В той или иной степени. Мы скрытно отслеживаем, чем он занимается, однако об организации интенсивного наблюдения речь пока что не идет.

– А почему бы сразу не организовать интенсивное наблюдение? Не очень-то здорово, когда такие типы, как он, разгуливают без присмотра.

– Я тоже от этого не в восторге. Но ничего, скоро и людей, и средств у нас прибавится. Обещали даже что сегодня, в течение дня.

Поуля Троульсена, похоже, такое объяснение удовлетворило. Конрад Симонсен продолжал:

– Графиня, тебе достается Гренландия. По сравнению с периодом, которым займутся Арне и Поуль, там он пробыл совсем недолго, однако вплоть до настоящего момента работа на базе в Сёндре Стрёмфьорде – единственный момент в его жизни, о котором мы знаем хоть что-то конкретное. Тебе предстоит покопаться в его прошлом и нарыть для суда как можно больше убедительных улик, связывающих фигуранта с убийством Мариан Нюгор. Кроме того, мне хотелось бы знать, контактировал ли он с ней в Дании, или же они впервые встретились на Гренландии? Используй Тронда Эгеде – он наверняка сможет помочь, – а вот обращаться с официальными запросами к американцам я тебе запрещаю. Ни к властям авиабазы в Туле, ни в другие инстанции – до тех пор, пока я сам не попрошу тебя об этом. И точно так же, как Арне и Поуль, – без моего ведома ты никуда не должна отлучаться отсюда. Ты меня поняла?

Графиня жестом подтвердила понимание того, что от нее требуется, и Конрад Симонсен повернулся к Полине Берг.

– Полина, твои вчерашние достижения я бы назвал шедевром розыскной работы. Поэтому сегодня я подготовил для тебя не особенно сложные, но в то же время самые что ни на есть важные поручения. Прежде всего, тебе предстоит выяснить, известен ли Андреас Фалькенборг кому-либо из свидетелей по делу об убийстве близ Стевнс Клинт. Их, правда, довольно много, но я верю, что ты разберешься. Особенно мне бы хотелось знать, знаком ли он кому-нибудь из Свидетелей Иеговы – ведь он вполне мог воспользоваться этим в качестве подхода к Катерине Томсен. Далее мне нужно, чтобы ты просмотрела все дела об исчезновении на территории страны женщин в возрасте от 15 до 35 лет, начиная с 1968 года. Разыщи фотографии и сравни их внешность с внешностью Мариан Нюгор и Катерины Томсен. Если будут похожие, пробей, не пересекались ли они с Андреасом Фалькенборгом – в этом тебе поможет досье, которое будет на него составлено. Понятно?

Полина Берг осталась довольна. Самые что ни на есть важные поручения. Слова эти так и ласкали ее слух.

– Будет сделано.

– То обстоятельство, что убитые женщины так похожи друг на друга, может, конечно, быть и случайностью, однако сходство их так разительно, что, полагаю, это имеет определенное значение. Во всяком случае, это тянет на рабочую версию.

– Согласна.

– Отлично. И, кстати, еще одно – в два часа состоится пресс-конференция. Ты не будешь против составить Арне компанию?

– Да, но я еще никогда не участвовала в подобных мероприятиях.

– Это несложно, просто не говори им ничего.

Конрад Симонсен поднялся со своего места и встал у окна.

– Теперь о том, что касается всех: запрещаю какие-либо прямые контакты с Андреасом Фалькенборгом. В данный момент я не хочу, чтобы он знал, что находится в поле нашего зрения. Да, и еще один момент или, скорее даже, деталь: Мальте и Графиня убедили меня, что в процессе воссоздания картины жизни подозреваемого разумнее будет использовать не информационную доску, а компьютер. Мальте создаст специальный сайт – разумеется, закрытый, – который по идее должен пополняться по мере поступления новых сведений. Он по электронной почте вышлет вам инструкции, как этим сайтом пользоваться, и каждый, кроме всего прочего, сможет самостоятельно отслеживать, как далеко мы продвинулись. Как вам известно, сам я довольно консервативен во всем, что касается различных благ информационного общества, однако в данном случае согласен на такой эксперимент.

– Не эксперимент, а единственно правильный способ.

Комментарий Арне Педерсена натолкнулся на сердитый взгляд Конрада Симонсена, однако Арне лишь невозмутимо ухмыльнулся. Главный инспектор между тем подвел итоги:

– Мальте должен был уже подойти, так что, надеюсь, через четверть часика он все же будет. Ну, а вы можете начинать, если, конечно, ни у кого нет вопросов…

Он сделал паузу и оглядел сотрудников.

– А их, похоже, нет. Что ж, прекрасно, желаю вам успешно потрудиться. Полина, а ты задержись, мне надо кое-что обсудить с тобой.

Мужчины встали и покинули кабинет, а Полина Берг осталась сидеть, теряясь в догадках, как именно – позитивно или негативно – следует истолковывать приказ начальства задержаться. Впрочем, долго гадать ей не пришлось. – Сколько времени прошло с момента, как ты впервые натолкнулась на имя Андреаса Фалькенборга, до того, как я тоже его узнал?

Она попыталась было вывернуться:

– Ну, так точно и не скажешь…

– Пожалуйста, в часах и минутах, и будь добра, без всяких экивоков. На них у меня попросту нет времени.

– Девять часов с минутами.

– Что ж, практически совпадает с тем, что я сам насчитал.

Он подошел поближе, встал у девушки за спиной и положил руку ей на плечо.

– Вообще-то, Полина, мне следовало тебя хорошенько высечь – рассказать о том, что люди с ног сбились, бегая вчера вечером по адресам всех бывших сотрудников DYE-5, чего, к счастью, удалось избежать, поскольку Арне проявил бóльшую, нежели ты, ответственность. Однако у меня нет ни времени, ни желания устраивать тебе порку. Кроме того, вчера вечером я беседовал с Графиней, и она убедила меня, что работа с личным составом и разного рода воспитательные беседы не относятся к числу моих сильных сторон. Так что вместо всего этого я просто хочу тебе сказать…

В этот момент, тяжело дыша и обливаясь потом, в кабинет ворвался Мальте Боруп; в одной руке у него был ноутбук, в другой – упаковка кока-колы. Конрад Симонсен немедленно выставил его и продолжил выволочку – правда, в более быстром темпе и слегка менее строго, чем планировал поначалу.

– Ты когда-нибудь задумывалась, почему тебя взяли на работу в отдел убийств, а также почему практически с первого твоего дня здесь ты входишь в число тех немногих, с кем я чаще всего беседую? Ведь не только же из-за твоего интеллекта и смазливой мордашки?

Полина Берг отчаянно покраснела.

– Не знаю, что и ответить.

– Поскольку ты молода и честолюбива. В силу своего возраста ты обладаешь такой свободой мышления, которой зачастую не хватает нам, остальным, а что касается честолюбия, то оно необходимо любому, кто стремится сделать карьеру, – в противном случае процесс ученичества может растянуться на долгие годы. Когда мне было 27, я мечтал в одиночку раскрыть какую-нибудь тайну, я искренне полагал, что идеи мои уникальны, и ни с кем ими не делился. Позже выяснилось, что все мои коллеги-ровесники придерживались того же мнения.

– Со мной – практически та же история.

– Что ж, понятное дело, значит, в данном отношении немногое изменилось. Так вот, с тех пор я понял, что в нашем деле полностью брать на себя всю инициативу можно только в том случае, если за все приходится расплачиваться исключительно лишь тебе одному. Кроме того, я научился докладывать о добытых мною важных сведениях своевременно – а это значит, спустя приблизительно две минуты после их поступления ко мне. Истины ради следует сознаться, что наука эта, к сожалению, далась мне нелегко: однажды я два дня скрывал ото всех имя предполагаемого убийцы, пока мой шеф не разоблачил меня. И знаешь, что произошло?

Она покачала головой.

– Я получил такую взбучку, что у меня чуть не выпали все волосы. Тут, кстати, следовало бы отметить, что в данном отношении со временем изменилось многое. Посмотри-ка на меня, Полина.

Девушка послушно подняла глаза.

– В следующий раз – а я не сомневаюсь, что он будет, ибо вне зависимости от нынешнего разговора вчера ты доказала, что можешь работать блестяще, – так вот, в следующий раз информируй меня обо всем немедленно. Договорились?

– Да, конечно, договорились. Прости меня.

– Хм, а мне-то казалось, что только я в состоянии произносить это слово. Ладно, ступай работать и начни с подготовки письменных отчетов о твоих вчерашних допросах обоих свидетелей, если ты еще этого не сделала.

Полина встала и пошла к двери, чувствуя, что еще дешево отделалась. На пороге она обернулась:

– Спасибо.

– Если сотрудник благодарит после того, как получил от меня нагоняй, значит, я старею. Иди уж.

Не успела Полина Берг выйти, как дверь кабинета снова распахнулась. Парадоксально, однако Графиня – а это была она – явилась к Конраду Симонсену с просьбой как раз о том, что он несколькими минутами ранее заклеймил как недопустимые методы работы. Не тратя времени, Графиня сразу же перешла к делу:

– Придется тебе, Симон, в этом деле ненадолго спустить меня с поводка. Есть одна версия, которую мне просто необходимо проверить сначала самой.

– И что это за версия?

– Это не займет много времени – всего лишь до конца недели. И можешь быть уверен, я сразу же проинформирую тебя, если возникнет такая необходимость.

– А сейчас, насколько я понимаю, такой необходимости нет.

– Нет, лучше не сейчас.

Она улыбнулась и прибавила с просительной интонацией:

– Не так уж часто я прошу тебя о чем-то. По-моему, так вообще впервые.

Шеф что-то недовольно пробурчал, однако затем, пусть и нехотя, подтвердил свое согласие, поспешив, правда, прибавить:

– Но я оставляю за собой право изменить решение, если ситуация обострится, и я не смогу обойтись без тебя. Кроме того, я хочу, чтобы сегодня, когда мы разрабатываем этого Андреаса Фалькенборга, ты была рядом. Между прочим, десять минут назад я сделал Полине выговор за излишнее стремление работать в автономном режиме.

Графиня скептически хмыкнула.

– Не похоже что-то, чтобы она сильно расстроилась.

– Я старался быть как можно мягче. Когда мы закончим с этим пилотом вертолета, можешь заняться, чем хотела. Только учти, с коллегами будешь объясняться сама. – А теперь – проваливать?

– Вот именно. Вон из кабинета, и дай мне наконец заняться тем, за что мы получаем нашу чертову зарплату!

Глава 9

День выдался продуктивным, и впервые за время, прошедшее после поездки на Гренландию, Конрад Симонсен почувствовал, что окончательно пришел в себя. Хоть и нельзя было сказать, что вчерашний визит к Ингрид Томсен прошел особо успешно, все же после его окончания инспектор почувствовал, что с души у него как будто свалился камень. Кроме того, почти получасовое общение по видеосвязи с дочерью также изрядно подзарядило его подсевшие батарейки. Вечером, как договаривались, он должен был собрать кое-какую одежду и на время переехать к Графине, и, к собственному изумлению, даже со своего рода нетерпением ждал этого. Сейчас же он полностью отдавался работе.

Постепенно – кусочек за кусочком, как фрагменты мозаики, – жизнь Андреаса Фалькенборга складывалась в единое целое и, проходя через руки Мальте Борупа, фиксировалась на созданном им специальном сайте. Взаимодействие между студентом и начальником убойного отдела протекало на удивление гладко. Поначалу Конрад Симонсен опасался, что в силу своей технической неграмотности не потянет и не сможет как раньше, при использовании информационной доски, держать в руках все нити, однако почти сразу же выяснилось, что все его страхи напрасны. Уже одно то обстоятельство, что Мальте Боруп постоянно сомневался, какие сведения следует отнести к разряду важных и включить в схему, а какие можно архивировать с вероятной ссылкой на них в качестве второстепенного материала, постоянно требовало от шефа отдела убийств принятия решений по поводу значимости фактов, что, в свою очередь, делало его ровно настолько же информированным, насколько он привык быть в подобного рода ситуациях. Вдобавок он освобождался от целой кучи чисто механической работы, что позволяло ему сосредоточиться на более весомых вещах – а именно, при содействии Арне Педерсена и Поуля Троульсена манипулировать имеющимися в его распоряжении ресурсами, а также решать, кто из его людей чем займется.

Мальте Боруп озвучил первую поступившую информацию об Андреасе Фалькенборге:

– Родился в 1955 году в Хиллерёде [12], вырос в местечке Хольте к северу от Копенгагена; после школы поступил в гимназию, которую окончил в 1972 году, и в том же году стал студентом Датского высшего технического училища, в скобках: ныне ДТУ – Датский технический университет. По окончании его – с хорошими оценками – получил в 1979 году диплом инженера по специальности, связанной со звуковыми волнами. Ну как, правильно? Там еще много чего сказано об его успехах. Это тоже вносить?

– Нет, сделай ссылку и пометь в скобках ДТУ.

– Нужно разносить отдельные предметы, которые он там изучал, по хронологии?

– Было бы здорово, а можно дать их список другим шрифтом?

– Я сделаю его на сером фоне.

Мальте Боруп записывал, Конрад Симонсен размышлял, и уже вскоре такое разделение труда принесло первые плоды.

– Мальте, если я не ошибаюсь, в его учебе есть перерыв – 1977 год.

– Никакой ошибки. Действительно, в том году он не сдавал никаких экзаменов.

– Пошли Арне mail или sms – я бы хотел знать, чем он занимался в этом году. Все прочие его экзамены выглядят прямо один к одному – он сдавал их регулярно и с неизменно отличными результатами, – видимо, что-то тогда произошло.

Студент заклацал клавиатурой.

– На всякий случай я послал и mail, и sms. А вот, я вижу, готов список мест, где он проживал.

– Ну-ка, прочти, но не адреса – только города.

– Итак: Хольте, то есть дома, – до 1973, общежитие в Люнгбю [13] – до 1979, а после этого и до сегодняшнего дня – четыре различных адреса в Копенгагене и пригородах: Фредериксберг, Эстербро, Драгёр и, наконец, снова Фредериксберг. Даты переездов называть?

– Нет, спасибо, но выпиши их по хронологии и свяжи с конкретными адресами.

– А пребывание на дачах?

– Их тоже включи. Ты сказал «на дачах»? У него, что же, их много?

– Одна в районе Прэстё [14], старая, ей он владеет уже много лет и сейчас сдает. Еще один летний домик в Лиселяйе [15] и один – в Швеции, правда, их он уже продал.

– Зафиксируй, когда он их покупал и продавал, и сделай сноску от адресов.

– Йес, босс. А как быть с Гренландией? В то время за ним по-прежнему оставалась квартира во Фредериксберге, та, первая.

– По поводу Гренландии сделай отдельную страничку, укажи дату, когда он туда отправился, и сделай ссылку. – Даты я не знаю – от Графини пока что так ничего и не поступало, но есть одна странная информация о некоем доме.

– Что за информация?

– В 1986-м, нет, извини, в 1996 году, в декабре, он покупает первый этаж некоего дома в Рёдовре [16], а затем в январе 1997 года снова его продает, теряя более 40 000 крон. В подтверждение – масса сканированных копий различных бумаг.

– Да уж, интересный факт. Запиши одной строчкой «покупка дома» и «продажа дома» и поставь отсылку на копии документов. А не мог бы ты создать особый файл для невыясненных вопросов и поместить туда пока что «перерыв в учебе в 1977» и «дом в Рёдовре 1996/1997»?

– Сделаю.

– А как насчет мест его работы, помимо Гренландии? Я имею в виду, ведь он должен был где-то зарабатывать деньги все это время.

– Он владеет собственной фирмой – у меня есть все данные о ней из налогового управления начиная с 1973 года. Они только что поступили, так что, если хочешь, могу рассказать, сколько он зарабатывал.

– Да, хотелось бы знать. Позже, когда немного освободишься, составь электронную таблицу за весь период времени и перешли мне ее в виде столбчатой диаграммы.

– Хорошо, я пометил. За прошлый год он получил доходы в районе 900 000 крон.

Конрад Симонсен присвистнул.

– И это – обычное дело или же уникальный случай?

– Когда как, бывали годы, когда он зарабатывал даже больше, а иногда – почти совсем ничего.

– А откуда-нибудь можно понять, чем конкретно занимается его фирма?

– Погоди-ка минутку, сейчас посмотрю, хотя нет, не теперь… Поуль Троульсен ведет сюда какого-то свидетеля. И поступила новая информация из Гренландии.

Не успел Конрад Симонсен ответить, как дверь распахнулась, и в кабинет в сопровождении высокого худого мужчины вошел Поуль Троульсен.

– У меня есть кое-что, Симон, что ты непременно должен услышать. Это быстро – и это важно. Будь добр, присядь-ка тут.

Последнее относилось к его спутнику, который робко прошел вглубь кабинета и присел за небольшой журнальный столик. Конрад Симонсен так же безропотно последовал за ним, хотя желудок уже неоднократно напоминал ему, что давно пора перекусить. Поуль Троульсен не стал терять времени:

– Не будешь ли столь любезен повторить начальнику отдела расследования убийств главному инспектору Конраду Симонсену все, что ты рассказывал мне?

Заметно было, что пышный титул возымел действие – мужчина с уважением посмотрел на Конрада Симонсена и слегка поежился.

– Да, но это дело такого интимного свойства. Мне бы не хотелось его афишировать.

Конрад Симонсен проследил его взгляд, направленный на Мальте Борупа, который, склонившись над клавиатурой, с головой ушел в работу.

– Мальте, сделай перерыв – пойди очаруй еще парочку юных сотрудниц.

Мальте Боруп не заставил себя долго упрашивать. Он уже привык к тому, что начальник может выставить его вон, когда ему только заблагорассудится. Поуль Троульсен между тем ободряюще кивнул мнущемуся мужчине:

– Не стоит смущаться. Ты ведь не совершил ничего противозаконного, а мы здесь много чего слышали и уже привыкли не судить людей особо строго за их случайные поступки.

Посетитель заговорил, и в противоположность его неуверенной манере держаться рассказ его оказался на удивление ясным и стройным.

– Два года назад у меня появились подозрения, что моя тогдашняя супруга во время моих отъездов изменяет мне с другим. По роду моих занятий мне приходится путешествовать по всему миру и часто случается, что я месяцами не бываю дома. Например, в данный момент я занимаюсь строительством нового терминала внутренних авиалиний в аэропорту в Дубае и в Данию прилетел всего лишь на три дня. Ну, так вот, я обратился к Андреасу Фалькенборгу, который, как я узнал, является специалистом по данным вопросам. Мы встретились с ним и оговорили условия, которые, в общем-то, состояли в том, что во время моего пребывания за границей он установит наблюдение за моей женой. Он назвал цену – 60 000 крон в неделю с предоплатой за три недели, – и я на нее согласился. Эту сумму мне предстояло выплатить ему наличными без каких-либо расписок и прочей бумажной волокиты.

– Кругленькая сумма! – вставил Конрад Симонсен.

– Он пользуется репутацией одного из лучших в своей области, абсолютно надежен и гарантирует максимум конфиденциальности. А это всегда дорого стоит. Кроме того, я могу себе это позволить – я тоже совсем неплохо зарабатываю.

– Ты говоришь, Андреас Фалькенборг пользуется репутацией специалиста. А откуда ты о нем узнал?

Мужчина со вздохом огорченно развел руками:

– Думаете, у меня одного такие проблемы? Я никогда не считал себя таким красавцем, чтобы женщины пачками падали ко мне на грудь, но если ты некрасив, это еще не значит, что ты должен быть глуп.

– Да-да, разумеется, особенно, раз ты так считаешь, но как тебе все же удалось выйти на Андреаса Фалькенборга? Можешь немного подробнее остановиться на этом?

– Я являюсь членом одной социальной сети в интернете – надо сказать, довольно-таки элитарной сети – и разместил там свой вопрос. Вскоре я получил его адрес и телефон.

– А что это за сеть?

– В нее входят люди, занимающие высокие посты на ответственных работах. Почти все члены ее – мужчины, и для вступления туда требуются рекомендации двух участников.

– Каковы ваши цели?

– Оказывать друг другу посильную помощь. Так сказать, своего рода виртуальная ложа.

– О’кей, теперь, кажется, понятно. Где вы с Андреасом Фалькенборгом встречались?

– В ресторане торгового центра Люнгбю.

– Сколько раз?

– В общей сложности три. Одна предварительная встреча, одна – когда я заплатил ему задаток, и одна заключительная, где он передал мне результаты своей работы, и мы произвели окончательный расчет.

– И все три раза в одном и том же месте?

– Да, в том же месте.

– Какое он производил впечатление?

– Весьма благоприятное. Быть может, он вел себя слегка… как бы это лучше сказать? Ребячливо, что ли. Но в целом – вполне приятное впечатление. Разумеется, вы понимаете мое состояние в той ситуации, особенно во время нашего знакомства – я довольно сильно нервничал, однако ему удалось заставить меня расслабиться. Он и вел себя так же, как работал, уверенно, без суеты и как-то обыденно, что ли? Мы с ним сидели и как будто болтали о пустяках – я имею в виду, он не делал никаких записей и тому подобных вещей. Он мне сразу же рассказал, что в большинстве случаев, когда существуют такие подозрения, как были у меня, худшие опасения оправдываются, и, к сожалению, так и вышло. Во время нашей последней встречи, которая, как сами понимаете, вышла для меня не особенно приятной, он также вел себя весьма тактично. На решение поставленной ему задачи он потратил лишь шестнадцать дней и хотел вернуть мне 14 000 крон, однако я их не взял. В общем, должен сказать, я остался весьма доволен нашим сотрудничеством, и если бы мне когда-нибудь – боже упаси! – вновь пришлось оказаться в подобной ситуации, я, ни минуты не сомневаясь, обратился бы за помощью именно к нему.

Конрад Симонсен подумал, что мужчина не был бы столь категоричен, знай он, что супруга его могла окончить свои дни в пластиковом мешке. Некоторое время он раздумывал, не расспросить ли поподробнее о том, что такого ребячливого отметил для себя собеседник в Андреасе Фалькенборге, однако потом решил оставить это Поулю Троульсену. Он с трудом встал, давая тем самым понять, что разговор окончен:

– Искренне рад, что…

Поуль Троульсен перебил его, не дав продолжить:

– Есть еще кое-что, Симон. Собственно говоря, ради этого мы и пришли. Думаю, тебе лучше снова сесть.

Конрад Симонсен послушался и сел; мужчина между тем неуверенно спросил, обращаясь к Троульсену:

– Речь идет об этой магнитной карте, да?

– Верно.

– Дело в том, что я установил у себя дома охранную систему, причем, если верить экспертам, одну из самых продвинутых. Разные там сирены, сенсоры, видеонаблюдение, сверхнадежная система контроля доступа с выходом на пульт охранной фирмы. Мне гарантировали такой же уровень безопасности, как в банках. Дело вовсе не в том, что я больше, чем прочие, опасаюсь проникновения в мое жилище. Просто у меня есть неплохое собрание живописи, которое стоит немалые деньги, и если не представить убедительных доказательств, что картины надежно охраняются, мне не удастся их застраховать. Так что не считайте меня параноиком.

– Забота о сохранности своего имущества – какая же это паранойя?

– Вот и я так думаю. Однако, когда люди из охранной фирмы устанавливали все эти свои штуковины, они также сменили и замки на входной двери, и с тех пор вместо обычных ключей мне приходится пользоваться магнитной картой. Разумеется, вам такая система знакома.

Оба его слушателя подтвердили, что такая система им известна, и мужчина продолжал:

– Во время нашей первой встречи Андреас Фалькенборг попросил меня дать ему такую карту, что я и сделал, когда увиделся с ним повторно.

Конрад Симонсен удивился:

– Несмотря на то, что вы с ним были едва знакомы, ты вот так просто взял и вручил ему ключи от своего дома? – Может, я и кажусь слишком доверчивым, однако, с другой стороны, вздумай он покуситься на какие-нибудь мои вещи, он бы моментально разрушил имидж своей фирмы. Я имею в виду – тогда бы никто не стал рекомендовать его своим коллегам на том форуме, о котором я вам рассказывал. На создание соответствующей репутации он, должно быть, потратил не один год, а доверие – абсолютно необходимое качество в его профессии.

– Он рассказывал, что именно собирается там у тебя делать?

– Да я как-то не спрашивал, хотя, по-моему, нетрудно догадаться.

– Ну да, ну да. Итак, ты, значит, дал ему магнитную карту, которой открывалась входная дверь?

– То-то и оно, дело все в том, что я и сам так думал, однако потом оказалось, что эта карта не работала. По-видимому, я дал ему аннулированную. Правда, выяснилось это, лишь когда все наши с ним дела были закончены и он вернул эту карту мне.

– Да-а, ситуация. И что он при этом сказал?

– В том-то и дело, что ничего – ни слова. Но то, что карта была недействующая, это абсолютно точно: я сам проверял, когда вернулся домой.

Конрад Симонсен все еще не понимал, к чему клонит собеседник, и с недоумением посмотрел на Поуля Троульсена. Тот кивнул:

– Сейчас увидишь.

Посетитель между тем продолжал:

– Самое удивительное, что он проник в дом без всякой карты. Мне было обещано, что это совершенно невозможно. Однако при нашей последней встрече он продемонстрировал мне пару видеозаписей, а также дал прослушать магнитофонную пленку, на которых моя супруга…

Он умоляюще посмотрел на Конрада Симонсена.

– Вообще-то, мне не очень хотелось бы вдаваться в детали.

– Ну так и не стоит.

– Так вот, я сразу же понял, что он устанавливал свои камеры и микрофоны как минимум в пяти различных местах в доме: в гостиной, столовой, кухне, ванной и… ну, и в нашей спальне. А потом все их демонтировал – это я проверял лично, на всякий случай даже дважды.

– Как он демонстрировал добытые им материалы?

– На ноутбуке – причем только начало каждой записи. Что было дальше, он пересказывал своими словами, и тут я ему благодарен – с его стороны это было весьма тактично.

– А сами записи он что же, так и не отдал?

– Нет, почему же, я получил все на флешке и уверен, что это была единственная копия. Он сам сказал мне об этом, а также позаботился о том, чтобы я сам не смог ничего продублировать.

– И флешка эта по-прежнему у тебя?

– Флешка-то у меня, однако все, что на ней было, я стер. К чему хранить подобные вещи?

Слушатели знаками показали, что придерживаются того же мнения, и больше ни о чем не стали его спрашивать.

Проводив свидетеля, Поуль Троульсен вернулся в кабинет начальника. Шеф его уже приступил к еде – методично пережевывал огромную порцию принесенных из дома овощей. Мальте Боруп снова занял свое место и погрузился в работу. Прежде чем отправить в рот очередную ложку, Конрад Симонсен прожевал то, что было у него во рту, и сказал:

– В сущности, я уже даже привык к этому вкусу и не тоскую по прежней пище. С чем я никак не могу смириться, так это с тем, что времени на еду теперь приходится тратить гораздо больше. Чтобы наесться досыта этими полезными блюдами, приходится порядком потрудиться. Да, это действительно был интересный свидетель, хотя сообщенные им сведения рисуют перед нами довольно-таки мрачные перспективы. Жутко даже представить себе, что основная работа Андреаса Фалькенборга состоит в организации наблюдения за женщинами. С другой стороны, данный факт прекрасно объясняет появление подслушивающего устройства в квартире Катерины Томсен. В то же время странно, что он его не убрал, однако этим вопросом нам еще предстоит заниматься в ближайшие дни. Кроме всего прочего, меня смущает еще одно обстоятельство. Заявленный им в налоговой декларации годовой доход довольно значителен. Так к чему же тогда ему просить о расчете наличными – ведь от этого за версту несет черной бухгалтерией? Может, ты что-нибудь понимаешь?

– Его отец владел заводом по производству микрофонов, расположенном в Вальбю. В начале семидесятых предприятие изменило свой профиль и от изготовления микрофонов перешло к их импорту и продаже. В 1983 году – то есть как раз, когда Андреас Фалькенборг был на Гренландии – отец его погиб в результате несчастного случая: какой-то там неосторожный выстрел. Теперь владельцами семейного бизнеса стали мать с сыном, и предприятие со временем опять поменяло специализацию. Фирма стала торговать своего рода любительским шпионским оборудованием. Они закупали его оптом, а потом перепродавали мелкими партиями дилерам, присылавшим им заказы по почте, позже – по интернету. Ассортимент поставляемой ими продукции был, что называется, не вполне легальным: там можно было приобрести все, что нужно, скажем, для организации шпионской слежки за соседом или для того, чтобы подглядывать в окно спальни за его дочерью. Сама фирма была небольшой: в различные периоды времени в ней работали от трех до десяти человек. В 1992 году, когда мать Андреаса умерла и он стал единственным хозяином предприятия, он уволил всех сотрудников. Сейчас у фирмы есть лишь свой номер в налоговой инспекции, да еще, вероятно, сохранилась клиентская база. На настоящий момент это все, что мне известно, однако несколько моих людей продолжают заниматься этим вопросом. Надеюсь, еще до конца дня они разродятся более подробным отчетом.

Он посмотрел на Конрада Симонсена, который упорно жевал свою жвачку и потому был лишен способности к вербальному общению. Так и не разобравшись в его мимике, Поуль Троульсен без всякого перехода продолжил:

– К сожалению, у меня есть и одна плохая новость.

Шеф энергично покрутил пальцем в воздухе, и уж этот-то его жест Троульсен понял однозначно.

– Прослушивающее устройство, которое было найдено в квартире Катерины Томсен, исчезло, или, точнее, в настоящее время никто не может его отыскать. Так что единственное, чем мы сейчас располагаем, это ничего не говорящая запись в отчете о том, что было «обнаружено некое прослушивающее устройство» – без всяких подробностей, не говоря уже о его описании. Они там перекапывают весь архив и склад, но найдут ли что-нибудь – одному только богу известно.

– Черт подери!

– Да уж, плохо дело. Если нам не удастся накрепко привязать его ко второму убийству, то весьма сомнительно, чтобы мы смогли представить в суде какие-либо веские доказательства его виновности. Убийство на Гренландии произошло уже давно, и я сильно сомневаюсь, чтобы нам удалось возбудить дело исключительно на основании найденных там улик. Кроме того, должен признаться, что мне бы и самому хотелось получить хоть какое-то подтверждение того, что он, по крайней мере, был знаком с Катериной Томсен. Так, для собственного успокоения: хоть я и полностью убежден, что в обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же преступником, все же у меня остаются минимальные сомнения относительно того, является ли им именно Андреас Фалькенборг. Даже несмотря на такое совпадение, как род его занятий и находка подслушивающего устройства в квартире Катерины Томсен. На этот раз мы просто обязаны отыскать настоящего убийцу, а то, как только я подумаю об этом бедолаге Карле Хеннинге Томсене, мне даже плохо становится. Ну, да не тебе все это объяснять.

Конрад Симонсен между тем невозмутимо продолжал жевать; вид его явно свидетельствовал о том, что он не расположен предаваться совместным воспоминаниям. По сути, с Поулем Троульсеном его связывали исключительно рабочие отношения, и он вовсе не намерен был что-то в этом менять. Поняв это, Троульсен, которому нечего было больше докладывать, покинул кабинет начальства.

В течение второй половины дня то и дело поступало то одно, то другое сообщение, благодаря чему в жизни Андреаса Фалькенборга становилось все меньше и меньше белых пятен. Конрад Симонсен отдавал команды Мальте Борупу, как будто студент был своего рода аналогом компьютера, с которым так прекрасно управлялся.

– Мальте, пару часов назад ты внес в схему его заявления на поездку на Гренландию. Посмотри-ка, когда он их послал.

Клавиатура щелкнула пару раз, и лишь затем последовал ответ:

– Ты имеешь в виду заявления, которые он отправил в «Гринланд Контракторс»?

– Да.

– О’кей, вот они. Тебе нужны все даты? Там в общей сложности семь заявлений – на абсолютно разные должности.

– Нет, давай только первое.

– Датировано 11 марта 1982 года – заявление на замещение вакантной должности дежурного администратора.

– Хорошо, а когда прибыла на Гренландию Мариан Нюгор? У тебя это где-нибудь зафиксировано?

– Она приступила к исполнению своих обязанностей 4 марта 1982 года, но когда точно она приехала, этого я не знаю.

– Она прибыла туда прямо из «Города стариков» [17]?

– Если ты имеешь в виду, не работала ли она в промежутке еще где-нибудь, то – нет, хотя в компьютер занесены еще далеко не все сведения о ней.

– Знаю. Пусть Полина разузнает подробнее о том, как он учился управлять вертолетом – что-то слишком уж быстро он окончил эти курсы. А от Свидетелей Иеговы есть какие-нибудь сведения?

– Нет, зато есть другая информация. Послушаешь?

– Конечно.

– Похоже, что Карл Хеннинг Томсен… понятно, о ком я говорю?

Конрад Симонсен сглотнул слюну и сделал над собой усилие, чтобы ответ прозвучал более или менее спокойно:

– Ну, разумеется, Мальте, еще бы. Так что там с ним?

– Предположительно, Карл Хеннинг Томсен получил заказ от Андреаса Фалькенборга на перевозку грузов. – Предположительно?

– Я и сам пока не пойму, что они там имели в виду; ага, погоди-ка… теперь все ясно. Карл Хеннинг Томсен получил заказ о перевозке товаров со склада в Херлеве на адрес «улица Бэккеванг, 19» в Рёдовре, однако адреса «Бэккеванг, 19» в природе не существует: последний дом на этой улице – 17-й. Следующий за ним угловой дом, который должен был быть 19-м, имеет адрес «Баккехойвай, 45» – улица Бэккеванг перетекает в улицу Баккехойвай.

– Та самая половина дома, которую Андреас Фалькенборг приобрел, а затем сразу продал?

– Да.

– Найди дату покупки, а также дату исчезновения Катерины Томсен.

– Он приобрел свою часть дома 4 декабря 1996 года, а Катерина Томсен пропала 5 апреля 1997 года.

– Вызови ко мне Арне и Графиню.

В ожидании своих ближайших сподвижников Конрад Симонсен занялся внимательным изучением фотографий Андреаса Фалькенборга, которые он получил полчаса назад и сразу же приколол к своей информационной доске. Со снимков ему улыбался приятный человек лет пятидесяти с небольшим. Лицо было довольно-таки типичным, и Конрад Симонсен подумал, что оно прекрасно смотрелось бы в каком-нибудь рекламном ролике, как лицо самого что ни на есть обычного представителя датской нации.

Первым пришел Арне Педерсен; он принес кое-какие интересные новости, да и сам был, по-видимому, в неплохом настроении.

– Мы отыскали свидетеля, показания которого позволяют с большой долей вероятности установить факт знакомства Андреаса Фалькенборга с Катериной Томсен. Если так можно выразиться, он даже дважды свидетель, поскольку принадлежит к числу Свидетелей Иеговы.

Конрад Симонсен явно не оценил остроты подчиненного; вошедшая в этот момент в кабинет Графиня также, похоже, была не расположена к шуткам. Видя это, Арне Педерсен поспешил продолжить:

– Этот человек, по всей видимости, был напарником Катерины Томсен во время их обычного поквартирного обхода, и он абсолютно уверен, что разговаривал с Андреасом Фалькенборгом. Лица он, правда, не вспомнил, однако, когда наши коллеги привели его к подъезду дома, где в то время проживал Андреас Фалькенборг, он однозначно опознал картинку, висящую на стене дома рядом с входной дверью. Он сказал, что долго разглядывал эту картинку, пока его напарник беседовал с владельцем квартиры. К сожалению, он не совсем точно помнит, кто был его напарником в тот самый день. Вполне возможно, что Катерина Томсен, однако в точности он не уверен.

Графиня была удивлена:

– Кто же вешает картины рядом с подъездом?

– Ну, это не совсем картина – так, скорее, своего рода декорация. Ею закрыто окно в ванную комнату, и не спрашивайте меня, зачем там понадобилось окно, – этого я не знаю. Вообще-то это фотография лошади, довольно хорошая, сделанная каким-то любителем.

– А возможно получить показания прочих потенциальных его напарников из числа Свидетелей Иеговы о том, что они никогда в этот подъезд не заходили? Я имею в виду, чтобы Катерина Томсен осталась единственной вероятной кандидатурой?

– Над этим работают, но не стоит забывать, что ежедневно они посещали множество людей, а этому эпизоду уже семь лет.

– Какого это было числа?

– Точно неизвестно, но где-то на протяжении первых трех недель июня 1996 года – в этом он уверен.

– Значит, больше чем за семь месяцев до ее убийства?

– Да, по-видимому, так.

– Тьфу, вот ведь скользкий дьявол! – выругалась Графиня.

– Вот именно, потому-то я и пытаюсь объединить наши усилия. Да, кстати, еще одно. Мне до сих пор никто ничего не рассказывал о его сожительницах, любовницах, о мужчинах или женщинах, с которыми он был близок, проводил время и так далее. Есть у вас об этом хоть что-то?

Арне Педерсен покачал головой.

– В этом направлении мне не удалось разыскать ничего. Он всегда жил один – во всяком случае, официально.

Графиня поддержала:

– У меня тоже пусто. На базе его любили, он был услужлив, однако не особо общителен и, насколько нам известно, любовниц у него не было. Да, верно, многие считали его слегка чудаковатым, но так, ничего особенного, и никто, с кем я разговаривала, не имел ничего конкретного против него. В общем и целом в настоящий момент я мало чего могу добавить к портрету Андреаса Фалькенборга, однако на базе работало около девятисот человек, к тому же они все время менялись, так что я еще далеко не исчерпала возможности найти того, кто знал его близко. Что касается Мариан Нюгор, то с ней дело обстоит проще, поскольку она женщина, а они там были в дефиците, так что в основном их прекрасно помнят, а ее так и подавно – по причине внешности. Вопрос состоит лишь в том, а надо ли нам вообще идти по этому следу. Это уж, Симон, тебе решать.

Конрад Симонсен проворчал нечто неразборчивое, и после недолгого колебания Графиня истолковала это как знак того, что от нее требуют продолжать. Чтобы ввести слушателей в курс дела, она начала рассказывать им о том, как в начале восьмидесятых складывалась жизнь на базе в Сёндре Стрёмфьорде. Слушая поток обрушившихся на него слов, Конрад Симонсен разглядывал ее блузку и думал о том, что куплена она, по-видимому, в каком-то жутко дорогом дизайнерском бутике, где сами вещи носят гордое название коллекции, а сопутствующие принадлежности величают аксессуарами. Блузка была шелковая с бледно-зелеными и коричневыми узорами, напоминающими ему весенние буки, когда нежные молодые ростки на их ветвях сменяют сморщенные прошлогодние листья, и все это изрядно отвлекало его от рассказа, мешая сосредоточиться. Чтобы вновь обрести нужную концентрацию, он даже ущипнул себя за руку – и, как оказалось, вполне вовремя, чтобы суметь ответить на вопрос Графини, не подав виду, что прослушал добрую половину того, что она наговорила. Графиня спросила:

– Ну, так как ты думаешь? Стоит нам продолжать разрабатывать их и завтра? И нужно ли это в отношении обоих – то есть и Андреаса Фалькенборга, и Мариан Нюгор? – Нет, пока что оставим в покое эту базу. Там едва ли что удастся обнаружить, а кроме того, к этому мы всегда успеем вернуться, если обстоятельства как-то изменятся. – О’кей, тогда я так и поступлю.

Быть может, главный инспектор расслышал крохотную заминку в ее голосе или же просто за многолетнее общение научился читать мысли своих подчиненных, а может, вспомнил, что сам разрешил ей пару дней действовать самостоятельно, – как бы там ни было, однако он все же передумал:

– Я правильно понял, что ты все-таки хочешь копнуть чуть глубже?

Если его интуиция и удивила Графиню, то, во всяком случае, виду она не подала:

– Сейчас я не могу привести никаких разумных доводов в пользу этого, однако один из свидетелей рассказывает, что за последние две-три недели до убийства поведение Мариан Нюгор изменилось. Помимо всего прочего, она стала избегать участия во всяких празднованиях и вечеринках, чего раньше за ней никогда не замечалось. Мне это кажется любопытным, хотя пока что, как уже было сказано, я не знаю, насколько это связано с нашим делом и что именно это нам дает.

– И как ты думаешь выяснять? У тебя есть какой-нибудь источник информации?

– Быть может, одна из ее подруг – но об этом я буду знать только завтра.

– Хорошо, даю тебе еще несколько дней, тогда и посмотрим, во что это все выльется. А теперь давайте сосредоточимся на некоторых ключевых датах. У нас есть основания предполагать, что впервые Андреас Фалькенборг встречает Мариан Нюгор в «Городе стариков», где она работает медсестрой в том отделении, в котором находится бабушка Фалькенборга. Это могло произойти либо в январе, либо в феврале 1982 года. И только лишь 13 сентября 1983 года – то есть больше чем полтора года спустя, он ее убивает, при этом последовав за ней аж на Гренландию. Практически та же неприятная картина наблюдается и в случае с Катериной Томсен. Они случайно встречаются в июне 1996 года, и через восемь месяцев он убивает ее. По всей видимости, после того, как ценой невероятных усилий ему удается получить пакет с отпечатками пальцев отца жертвы – тот самый пакет, которым…

Договорить Конрад Симонсен не успел – его прервала ворвавшаяся без стука в кабинет бледная как смерть Полина Берг. В руке у нее была фотография молодой женщины, похожей на Мариан Нюгор. Или на Катерину Томсен. Очень похожей…

Глава 10

Когда рабочий день окончился, Конрад Симонсен пригласил всех сотрудников отдела выпить пива. Подобные события происходили вовсе не часто и потому имели особую ценность для всех приглашенных.

Согласно традиции, главный инспектор на правах проставляющегося повел всех в кабачок «Копенгаген» – расположенную чуть наискосок от здания Глиптотеки [18] самую что ни на есть обычную пивную, основную массу посетителей которой составляли сотрудники полиции. Графиня, Арне Педерсен и Поуль Троульсен устроились за одним столиком с шефом. Прочие коллеги расселись по залу и старались ничем не привлекать внимания руководства, если не считать, что время от времени то один, то другой салютовал поднятым бокалом их столику. Атмосфера в заполненном едва наполовину заведении была бодрой, однако никаким разгулом здесь и не пахло; из дальнего, выдержанного в старинном стиле, угла звучал какой-то негромкий шлягер, смышленый улыбчивый бармен полностью контролировал обстановку, подмечая вокруг себя все и всех. Вскоре к остальным сотрудникам присоединилась и Полина Берг. Она на некоторое время отлучалась по какому-то делу – зачем именно, девушка не сказала никому – и теперь вернулась, держа в руке пластиковый пакет из «Иллума» [19], который она, не обращая внимания на любопытствующий взгляд Графини, сразу же небрежно затолкала под свой стул. Все в очередной раз подняли бокалы с пивом, и Конрад Симонсен пожелал всем успешной работы, провозгласив дежурный тост, который, впрочем, никто толком не расслышал. За столиком руководства завязалась оживленная беседа, в которой, вообще говоря, участвовали в основном дамы, позволяя мужчинам лишь изредка вставлять ничего не значащие замечания. Только когда Полина Берг на мгновение смолкла, чтобы перевести дух, Арне Педерсен решился наконец нарушить господство женщин в разговоре и, презрев принцип не обсуждать в свободное от работы время детали текущего расследования, сказал:

– Интересно все-таки было бы знать, скольких всего женщин он убил? Что, если нам видна лишь вершина айсберга?

Поуль Троульсен сразу же подхватил:

– Вполне вероятно, черт возьми, что их много больше. Ведь вовсе не достаточно проверить только нашу базу данных по пропавшим лицам. Это могут быть еще и не вернувшиеся домой туристки, которых он убивал во время собственных отпусков, не говоря уже о том, что молодые черноволосые женщины – вполне возможно, лишь одна из групп среди его чудовищных преференций. Черт его знает, а может ему нравятся также и рыжеволосые мальчики? Надеюсь, Симон, ты будешь хорошенько присматривать за ним, пока нам не удастся наконец его засадить.

Ответ Конрада Симонсена прозвучал довольно резко:

– Присмотрю, насколько хватит выделенных мне ресурсов.

– На этот раз, хочется верить, начальство не поскупится. По мне, так в данном случае я не против был бы даже лишиться части личных пенсионных накоплений. Лишь бы только знать, что он не разгуливает бесконтрольно.

– Хуже всего то, что он выглядит абсолютно обычным человеком. Но стоит мне только вспомнить лица девушек в пластиковых мешках… Умереть подобным образом! Да такой психопат не заслуживает ничего, кроме смертной казни!

Полина Берг без особого труда подхватила новую тему беседы.

Поуль Троульсен кивнул, демонстрируя свою полную солидарность с высказанными ею мыслями. Графиня же, прекрасно понимая, к чему все это ведет, напротив, покачала головой и сказала:

– Ну да, конечно, а также, полагаю, суд по упрощенной процедуре. И как в старое доброе время, высочайшее соизволение на применение в ходе допросов пыток. Так недолго договориться до всего этого. Имеется в виду, чтобы потихоньку вытянуть из него признание. Что ж, понимаю, среди наших великих союзников такие меры сейчас куда как популярны.

Слова ее, как она и рассчитывала, незамедлительно возымели эффект. Арне Педерсен отрицательно затряс головой, а Поуль Троульсен резко возразил:

– Ведь это вовсе не мы убили больше трех тысяч своих соотечественников, и, честно говоря, я понимаю американцев, которые в большинстве своем не желают вдаваться в юридическую казуистику, когда речь заходит о людях, виновных в массовых убийствах.

– То, что ты зовешь юридической казуистикой, у нас называется правами человека.

– Что-то я не въезжаю. О чем это вы? – Полина Берг с недоумением посмотрела на Графиню.

– О пытках, дружок, о пытках. А точнее, о чрезвычайной программе США по выдаче террористов, которая представляет собой пособие по пыткам для палачей всего мира. Пожалуйста, дескать, мучайте их, что называется, «by proxy» [20]. И не делайте вид, будто не знаете, что и Дания в этом участвует. «The Torture Jet» [21] уже не раз побывал в Каструпе [22], однако признать это стало бы дурным тоном в политическом аспекте. К твоему сведению, пытки применяются не к лицам, осужденным за террористическую деятельность, а к тем, кого еще только подозревают в ней.

Поуль Троульсен с вызывающим видом пожал плечами:

– Что ж, если это помогает спасать жизни невинных, то, будь уверена, данный факт не помешает мне спать по ночам.

В перепалку вмешался Конрад Симонсен:

– Известно, что в XI–XII веках в Дании сожгли на кострах около тысячи ведьм; самое интересное, что почти все они были так или иначе и вправду замешаны в колдовстве, хотя в подавляющем большинстве сознавались в этом лишь после того, как какое-то время провели на скамье пыток. Нет, в действительности пытки, кроме того, что отвратительны сами по себе, еще и совершенно непродуктивны с точки зрения установления истины. На результаты допросов с их применением просто-напросто нельзя полагаться.

Арне Педерсен первым допил свое пиво. На его взгляд, дискуссия начала приобретать слишком уж ожесточенный характер. Обращаясь к Графине и Конраду Симонсену, он примирительно сказал:

– Вы так всегда легко об этом рассуждаете, что иногда мне тоже хочется взять на вооружение эту вашу профессиональную этику, или как там еще это называется. Однако я твердо знаю, что, если кто-то вздумает угрожать моей семье, я, черт побери, ни перед чем не остановлюсь.

Взглянув на часы, он добавил:

– Ставлю всем еще по бокалу и ухожу – мне уже пора.

Глава 11

Отыскать женщину, которая двадцать пять лет назад, работая на американской военной базе, расположенной в Сёндре Стрёмфьорде на Гренландии, носила прозвище Двухметровая Любовь, оказалось делом не из легких. И вот, когда Графине с помощью множества окольных путей наконец удалось выяснить ее настоящее имя, по иронии судьбы оказалось, что два дня назад эта самая дама отправила по электронной почте сообщение в отдел по расследованию убийств, поскольку обладала сведениями о Мариан Нюгор, которые, как она считала, могли заинтересовать полицию. Разумеется, данное сообщение содержало все те личные данные отправителя, на поиск которых у Графини ушел не один час. Звали ее Алина Хольмсгор, и патронажная медсестра, с которой Полина Берг беседовала во время их поездки из Роскилле в Вибю, была не так уж неправа, предсказав, что, по всей видимости, карьера этой женщины должна иметь какое-то отношение к книгам. Оказалось, что Алина Хольмсгор была профессором риторики Копенгагенского университета.

Графиня ответила на ее послание и пару раз тщетно попыталась связаться с ней по указанному здесь же номеру мобильного телефона. Неожиданно, когда она уже почти утратила всякую надежду, положительный результат дал звонок на кафедру масс-медиа, восприятия и распространения информации, и это несмотря на то, что осенний учебный семестр в университете еще не начался. Любезный секретарь кафедры поведал, что в данный момент профессор находится на работе, однако где именно, он, к сожалению, не знает. Здание университета располагалось на улице Ньяльсгаде в районе Исландской пристани. Если смотреть с высоты птичьего полета, то по прямой от префектуры полиции до него было не больше километра, так что дойти туда пешком не составляло особого труда. В то же время, поскольку на улице стояла прекрасная летняя погода, это был неплохой предлог, чтобы немного прогуляться. А также повод убедить саму себя в том, что она вполне может отправиться куда угодно, нимало не заботясь, кто встретится ей по дороге.

Город, казалось, встретил Графиню светлой солнечной улыбкой, и она с готовностью улыбнулась ему в ответ. Так, широко улыбаясь, она и шла по улице вплоть до того, как ей пришлось посторониться и едва не уткнуться в стеклянную витрину, пропуская идущую навстречу по узкому тротуару женщину с детской коляской. Одно из колес коляски отчаянно скрипело, что моментально вызвало у Графини приступ раздражения. Неужели так трудно капнуть на ступицу пару капель масла, чтобы не нервировать окружающих? Увидев свое отражение в витрине, она подумала: какая же я все-таки уродина. Приземистая, вся сморщенная, через пару лет – полтинник. Скоро уже два года, как у нее не было мужчины. Помнится, тогда ее пригласили на обряд конфирмации, и ей так и не удалось отговориться, хотя в числе приглашенных были также и ее бывший муж со своей новой пассией. Ей пришлось прибегнуть к помощи наемного актера, ибо даже сама мысль явиться туда в одиночестве казалась ей невыносимой. Затем она также заплатила ему за то, чтобы он сопровождал ее во время недельного отпуска – о чем после не раз сожалела. Однако тут уж ничего не поделаешь – что сделано, то сделано. Ночью все было просто превосходно, а днем – отвратительно. Актер оказался столь же самовлюбленным, сколь бесталанным – а этим многое было сказано. И вот теперь у нее снова появился мужчина – по крайней мере, в доме. А там, глядишь, понемногу и все прочее наладится. Отвернувшись от витрины, она осмотрелась по сторонам и продолжила свой путь.

Алина Хольмсгор с годами не утратила своего очарования; в свои восемьдесят с лишним она все еще была красива. Высокая, со слегка морщинистым лицом, она, стоя у доски, то что-то писала, то жестикулировала, поражая изяществом, заключенным практически в каждом движении. Графиня осторожно проскользнула в дверь аудитории, где профессор вела занятие, и на протяжении пары минут имела возможность как углубить познания в предмете, так и созерцать своего свидетеля, а также ее студентов. В группе их было пятеро, все – молодые женщины; расположившись на первом ряду, они сосредоточенно делали пометки в своих ноутбуках. В одной из них Графиня узнала популярную телеведущую, в другой – не менее известного политика. Заметив наконец, что у них появился гость, Алина Хольмсгор прервала занятие и подошла к Графине, которая коротко представилась. Профессор окинула ее с ног до головы недоверчивым взглядом и поинтересовалась:

– И удостоверение есть?

Вынув свое удостоверение, Графиня продемонстрировала его ей. Алина Хольмсгор внимательно его изучила, после чего извиняющимся тоном сказала:

– Прошу прощения, но в какой-то момент я приняла тебя за представительницу прессы. Тут мне недавно звонили какие-то журналисты, так я насилу от них отвязалась.

– Ничего, все в порядке, наоборот, мне следовало самой для начала представиться.

Профессор одобрительно кивнула.

– Полагаю, речь у нас пойдет о Мариан.

– Абсолютно верно. Если, конечно, я не мешаю.

– Я совсем скоро освобожусь. А ты сама очень торопишься?

– Да не особо.

– Знаешь Дом культуры у пристани?

– И даже очень хорошо.

– Что скажешь, если мы встретимся там после того, как я здесь закончу? Как я уже говорила, много времени это не займет. Мне кажется, просто преступление сидеть в помещении в такую погоду.

Час спустя обе женщины сидели на скамье за столиком кафе и любовались видом раскинувшейся напротив набережной. Силуэты массивных зданий причудливо искажались, отражаясь в воде, а лучи солнца, попадая на их стеклянные фасады, преломлялись и слепили глаза. Время от времени по каналу проходили широкие плоскодонные прогулочные катера; тогда дамам приходилось прерывать свою беседу, улыбаться и приветливо махать всевозможным туристам, которые торопились запечатлеть их для своих фотоальбомов, а также слушать обрывки школьного английского, звучащего из уст экскурсовода. С самого начала у них не возникло никаких проблем с установлением контакта – вне всякого сомнения, они прекрасно подходили друг другу. Так, когда пришло время выбирать напитки, обе сошлись во мнении, что для белого вина время еще слишком раннее, и тем не менее заказали себе по бокалу. Они не могли не начать с разговора об архитектуре, ибо данная тема настоятельно диктовалась чудесным видом, и могли бы, казалось, болтать так часами обо всем на свете, если бы не сложившаяся ситуация. Обеим это было предельно ясно. Первой взяла себя в руки Графиня – ведь это именно она занималась расследованием серии жестоких убийств.

– Во время работы на Гренландии вы с Мариан Нюгор были подругами?

– Да, и весьма близкими. Так что для меня явилось настоящим ударом, когда она умерла или, вернее, пропала – хотя все мы прекрасно понимали, что именно это значит. Несмотря ни на что я все же долгое время надеялась, что ее обнаружат живой, хотя в глубине души и догадывалась, что такое вряд ли возможно.

– Значит, у тебя даже не возникало подозрений, что она могла стать жертвой преступления?

– Ни малейших. Сообщение об этом настолько меня шокировало, что я до сих пор еще не могу полностью прийти в себя. Мне становится жутко при одной только мысли об этом, но приказать себе не думать я не могу.

– Да, действительно, все это жутко. Ты прислала сообщение, что обладаешь информацией, которая, по твоему мнению, могла бы нас заинтересовать. Будь добра, расскажи об этом поподробнее.

Алина Хольмсгор нервно забарабанила пальцами по столу. Хоть ногти у нее и были коротко подстрижены, однако звук этот порядком действовал Графине на нервы.

– Когда я писала свое сообщение, мне действительно так казалось. Однако теперь, хорошенько все обдумав, я стала сомневаться, так ли уж это важно.

– Позволь нам судить об этом.

– Ну, хорошо. Итак, ты ведь знаешь, что Мариан была беременна, когда она… пропала?

Графиня только вчера прочла о беременности погибшей в заключении патологоанатома. Данное обстоятельство немало ее удивило, и в связи с ним возникало несколько вопросов. Она сказала:

– Да, нам это известно и кажется довольно странным.

– Что ж тут такого странного?

Графиня прикусила язык. Алине Хольмсгор было вовсе необязательно знать о тампоне, извлеченном медиками из тела ее убитой подруги, однако теперь, по-видимому, избежать рассказа об этом будет сложно. Графиня попыталась было вывернуться:

– Нет, так у нас дело не пойдет. Я буду задавать вопросы, а ты отвечать. Не наоборот. Расскажи-ка мне лучше…

Фраза ее повисла в воздухе. По всей видимости, профессор сама догадалась обо всем. Прекратив барабанить пальцами по столу, она с видимым огорчением сказала:

– Беременность Мариан протекала не вполне нормально. Хоть этого и не должно было быть, однако месячные у нее продолжались. Ее даже возили в Хольстенсборг [23] для тщательного обследования, но никаких патологий не нашли. А что, в момент смерти у нее была менструация?

– Да. А тебе известно, кто был отцом ребенка?

– Нет, понятия не имею. Я подумала, что как раз это может вас заинтересовать. Когда Мариан созналась, что забеременела, все было довольно-таки таинственно и попахивало чуть ли не мистикой, а сама она ни за что не хотела никому ничего раскрывать. Прежде всего, я имею в виду – имя отца.

– Может, тебе стоит начать с самого начала.

– Да, разумеется. Мариан забеременела примерно за десять недель до гибели. От геолога, который прожил на базе четыре дня в ожидании, пока погода наладится, и он сумеет продолжить свой путь в Туле. По ее словам, они влюбились друг в друга с первого взгляда – бах, и все, ну прямо как в дамских романах. Во всяком случае, это относилось к Мариан. Что касалось его, то у меня на этот счет существуют серьезные сомнения. Он утверждал, что его зовут Стин Хансен. Однако это была ложь…

Прозвучавшее имя поразило Графиню как удар молота. Рот у нее сам собой раскрылся, из руки выскользнул бокал. При ударе ножка от него откололась, и остатки вина растеклись по столу. Алина Хольмсгор встревожилась:

– Что случилось? Тебе нехорошо?

Усилием воли Графиня снова взяла себя в руки. Она сделала отчаянную попытку избавиться от звучащего у нее в ушах сухого женского голоса, повторяющего раз за разом: Вцепись в Стина Хансена, Баронесса. Вцепись в Стина Хансена. Даже сказанные по телефону слова эти ей тогда ох как не понравились. Сейчас же было и того хуже.

– Нет-нет, ничего страшного. Продолжай.

– В общем-то, о том, что в действительности звали его совсем не так, я узнала позже. Но и тогда в нем были заметны некоторые странности и, скажем так, несоответствия. Помню, как мы, девушки, обсуждали между собой, что никогда не видели, чтобы геологи так хорошо одевались, – как правило, все они бывали похожи бог знает на что. Кроме того, выглядело в высшей степени странным, что как только погода развиднелась, американцы не пожалели выделить для него свой лучший самолет. Все мы так думали, однако в общем и целом не особенно старались в этом разобраться. Ведь разных историй случалось великое множество, и со временем все они как-то забывались.

Алина налила в опустевший бокал капельку воды и выпила.

– Ну вот, значит, через три-четыре недели после его отъезда Мариан поняла, что беременна. О том, чтобы прервать беременность, речь даже не шла: однажды она уже делала аборт и едва смогла оправиться от психологической травмы. Тогда Мариан решила написать отцу ребенка. Адреса она не знала – только его имя – и потому отправила письмо в ГГИ, где, по собственному его утверждению, он работал.

– ГГИ?

– «Гренландские геологические исследования». Тогда эта структура входила в состав министерства по делам Гренландии и была расположена на улице Эстер Вольгаде вместе с прочими геологическими организациями. В настоящий момент она слилась с одной из них. Да, так письмо ее вернулось обратно – никакого Стина Хансена там не знали. Пару дней Мариан ходила как в воду опущенная, а потом решила направить послание командору базы в Туле. Вообще говоря, у нас такое было не принято, однако, с другой стороны, что еще ей оставалось делать? Она обрисовывала сложившуюся ситуацию и просила, чтобы командор, если существует такая возможность, переправил ее письмо адресату. К письму она приложила фотографию Хансена. Снимок был любительский и не особо четкий, но, как бы там ни было, в конце концов настойчивость ее была вознаграждена: две недели спустя он ей позвонил. Оказалось, что этот проходимец женат и имеет детей в браке. Тем не менее у него, по крайней мере, хватило духу с ней связаться.

– Почему же она так и не сказала, как на самом деле его зовут?

– Не знаю, по какой-то причине не захотела. Помню, тогда это меня покоробило. Мы даже поругались с ней на этой почве, однако она уперлась – и ни в какую! А потом она пропала, и меня еще долго мучила совесть, поскольку я предполагала, что она могла вполне сознательно уйти во льды, понимаешь?

Графиня кивком подтвердила, что ход мыслей собеседницы ей ясен.

– И все же, как уже было сказано, какое-то время я в глубине души надеялась, что она вернется. Все это как-то не укладывалось у меня в голове: ни о какой тяжелой депрессии и речи быть не могло. Да, она несколько замкнулась, но – не более того. За пару дней до исчезновения мы даже разговаривали с ней об одежде для малыша и тому подобных вещах. Вот, в общем-то, и все, о чем я хотела рассказать, и, как видно, это тебе не очень помогло.

– Может – да, может – нет. А этот лже Стин Хансен, как он выглядел?

– Вполне обыкновенно: светловолосый, стриженный коротко, под ёжика, лет тридцати с небольшим. На самом деле я его почти не помню – так, разговаривали пару раз. – Какие-то особые приметы?

– Ничего, что мне бы запомнилось. За исключением стрижки. Я имею в виду, он был единственным датчанином с такой короткой прической. У всех остальных волосы были гораздо длиннее – по крайней мере, уши закрыты. А впрочем… да, точно, теперь припоминаю, имелась одна особенность. Голос у него был чрезвычайно высокий, прямо как у девушки. Кажется, это называется фальцет. Некоторые даже звали его за это «певцом-кастратом»… ну, или дразнили так. У нас ведь все имели прозвища, даже те, кто провел на базе всего ничего…

Слова собеседницы прозвучали в ушах Графини волшебной музыкой. Никогда еще прежде с ней не случалось такого, чтобы в течение одной минуты она дважды чуть не падала со стула от сведений, которые сообщил ей свидетель. На этот раз, однако, ей удалось справиться с эмоциями и убедить себя, что все ее ассоциации беспочвенны и нуждаются в подтверждении, получить которое будет чертовски сложно.

Она снова сосредоточилась на беседе:

– Может, еще какая-нибудь информация о нем?

– Да, он, помнится, подарил ей свою шапочку, но это, наверное, не имеет никакого значения?

– Нет, почему же, расскажи.

Алина Хольмсгор на мгновение прикрыла глаза, по-видимому, вспоминая, а затем начала рассказывать:

– Значит, у него была такая вязаная шапочка с узором из разноцветных переплетенных лилий. Он уверял, что ее ему связала мама, хотя это вряд ли, поскольку изнутри был пришит ярлык фирмы-изготовителя. Как бы там ни было, Мариан с ума сходила по этой шапке, и в конечном итоге он и подарил ее ей.

– На память?

– Да, вполне может быть. В любом случае она здорово радовалась. Мне эта шапка казалась уродливой – слишком пестрой. Помню, однажды она крутилась в ней перед зеркалом, и я высказала все, что думаю по этому поводу. Мариан же ответила в том смысле, что, по крайней мере, с помощью такой шапочки можно привлечь внимание мужчин в случае, если нечем будет платить за квартиру. Разумеется, шутила. Но подарок ей действительно нравился – она все время ее носила, и я уверена, что именно эта шапка была на ней в тот день, когда она пропала. Где я только ее не искала в последующие дни. Странно, но из-за нелепой шапочки исчезновение Мариан еще сильнее подействовало на меня, хотя, разумеется, это и глупо.

Графиня кивнула. Видела она эту шапочку – та лежала возле трупа Мариан Нюгор. Графиня невольно подумала, что, споря с подругой, Алина Хольмсгор была, несомненно, права: едва ли подобную шапку можно было назвать красивой. Она решила сменить тему.

– А неизвестно, почему он назвался чужим именем?

– К сожалению, нет. Мариан утверждала, что он на самом деле был геологом и прибыл для того, чтобы вести некие тайные переговоры с американцами относительно концессии на добычу каких-то там полезных ископаемых. Вообще-то это выглядело правдоподобно с точки зрения сохранения секретности. В то время как раз возникли острые разногласия между противниками использования атомной энергии в Дании и Гренландии, с одной стороны, и ГГИ и Национальной лаборатории по исследованию возобновляемых источников энергии Технического университета Дании, с другой. Речь шла о планах добычи урана, а также, по-моему, тория в горах Кванефьельдет близ Нарсака [24], и тема эта была, мягко говоря, весьма щекотливой, однако… мне кажется, это нелогично. Я имею в виду, к чему ему для этого было ехать в Туле? Какое отношение может иметь база американских ВВС к добыче полезных ископаемых? Кроме того, Туле ведь находится на расстоянии 2000 км от Нарсака.

– Стало быть, ты ей не поверила.

– В целом – нет, однако расспрашивать дальше не стала. Это ведь был 1983 год – самый разгар «холодной войны», – кроме того, я работала на американской военной базе, так что мне не казалось странным, что здесь могут происходить некоторые вещи, о которых широкая общественность знать не должна.

– Вероятно, ты права. Скажи, как ты думаешь, каким образом я бы могла взглянуть на ту фотографию Стина Хансена, о которой ты мне рассказывала?

Алина Хольмсгор на некоторое время задумалась, а затем с сожалением развела руками.

– Полагаю, это будет непросто сделать. Я совершенно не помню, откуда она появилась у Мариан.

Графиня, не перебивая, терпеливо ждала, пока она продолжит.

– Но ты ведь поняла, что к моменту гибели Мариан он давно уже вернулся домой?

– Абсолютно верно, однако мне все же хотелось бы увидеть его фотографию.

– Быть может, кое-какие шансы отыскать ее есть, хотя рассчитывать на это особо не стоит. Ты знаешь, что такое Гренландский дом?

– К сожалению, нет.

– Это такой музей в муниципалитете Грибсков на севере Зеландии [25]. Бывший его директор собирал частные фотографии сотрудников обеих баз – такое у него было хобби. Я сама также посылала ему копии моих снимков.

– Боюсь, что для меня это станет сизифовым трудом: ведь я даже не знаю, как он выглядел. Вот если бы ты согласилась мне немного помочь…

Пока Алина Хольмсгор раздумывала над ее просьбой, Графиня терпеливо ждала. Наконец профессор сказала:

– Завтра мы с мужем отправляемся в Цюрих. Эту поездку мы уже давно планировали, и мне не хотелось бы ни отменять ее, ни откладывать. С другой стороны, оказать тебе помощь в этом деле – мой прямой долг перед Мариан, ну и, если уж на то пошло, перед обществом в целом. Так что тебе решать, насколько это важно и безотлагательно.

Как ни соблазнительно было воспользоваться представившимся шансом, Графиня все же сдержалась:

– Нет, поезжайте спокойно в отпуск – дело терпит.

– Рада это слышать, однако я тут подумала, что все же смогу тебе кое-чем помочь. Если сегодня по интернету я вышлю тебе точные временные рамки пребывания на базе в Сёндре Стрёмфьорде нашего друга, то тебе предстоит просмотреть не так уж много снимков, если, разумеется, таковые вообще окажутся в наличии…

Они беседовали еще некоторое время, обсуждая детали предстоящего сеанса виртуальной связи, и когда наконец обо всем договорились, у Графини остался к профессору последний – не слишком приятный – вопрос. Достав из сумки фотографию Андреаса Фалькенборга за 1983 год, она выложила ее перед собеседницей.

– А его ты узнаёшь?

– Да, это Пронто, ну, тот, ребячливый такой… Что, ты хочешь, чтобы я и о нем тебе рассказала? О нет, не может быть…

Ничего полезного о нем профессор так и не смогла припомнить.

Глава 12

В то время как Графиня на Исландской пристани с наслаждением потягивала сухое вино, ее коллеги из убойного отдела на двух машинах направлялись на юг Зеландии. В авангарде были Конрад Симонсен и Поуль Троульсен, причем, несмотря на более почтенный возраст, за рулем сидел именно последний. За ними, во втором автомобиле, ехали Арне Педерсен и Полина Берг. Поуль Троульсен недовольно щурился от ярких лучей летнего солнца, которые уже с самого утра предвещали жаркий денек. Покосившись на сидящего на пассажирском сиденье шефа, который был погружен в чтение каких-то записей, старый сыщик проворчал:

– Не понимаю, Симон, как ты только это выносишь? На мне одна лишь футболка, и то пот градом течет, а ты – в костюме, и хоть бы что. Такое впечатление, что жару ты просто не замечаешь. Ты, случаем, не слышал прогноза погоды?

Конрад Симонсен на мгновение оторвался от своего занятия и не без зависти взглянул на коллегу. Несмотря на возраст, на его прекрасно тренированном теле, казалось, не было ни грамма лишнего жира; мощные мускулы рук распирали рукава футболки. На предплечье красовалась выцветшая татуировка журнальной красотки, сделанная, по-видимому, еще в то время, когда Нюхавн [26] был криминогенным районом. Что касается собственного теплообмена, то он не в силах был его контролировать. Иногда он отчаянно потел без всяких видимых к тому причин, а по временам, как, например, сейчас, даже в жару оставался практически сухим. Причиной всего этого служил его диабет. Уступив искушению немного поддразнить коллегу, он откликнулся:

– А как же, слышал: обещают жару.

Сокрушенно вздохнув, Поуль Троульсен решил сменить тему:

– Вчера мы с женой вынуждены были нянчиться с внуками, так что у меня не было ни одной свободной минуты; поэтому в настоящий момент я не имею ни малейшего представления, что мы делаем. Вот я и подумал, может, ты все-таки вкратце меня просветишь?

Конрад Симонсен нехотя согласился: в противном случае им пришлось бы поменяться ролями – ему вести машину, а Поулю Троульсену читать вчерашние отчеты, – но на это у него не было ни малейшего желания. Не мог же он, в самом-то деле, осуждать сотрудника за то, что у него есть личная жизнь? Обычно тот всегда бывал в курсе событий и работой отнюдь не брезговал.

– С чего мне начать?

– Да прямо с начала.

– О’кей. Итак, Анни Линдберг Ханссон, 24 года, из местечка Юнгсхувед близ Прэстё, пропала 5 октября 1990 года. После окончания своего рабочего дня в офисе в Вордингборге [27] она отправилась на междугородном автобусе в сторону Прэстё и, как обычно, вышла на остановке, расположенной за четыре километра от ее дома. Оставшуюся часть пути она всегда проделывала на велосипеде, который оставляла у остановки на обочине. С тех пор ее никто не видел. Нас она заинтересовала по причине своей внешности. Ты ее фотографию видел?

– Да, это я успел. Она похожа на Мариан Нюгор и Катерину Томсен.

– Верно, похожа. Те же черные волосы, карие глаза, то же телосложение, а также миловидное лицо с тонкими чертами и красивыми высокими скулами.

– И в то время, когда она исчезла, где-то поблизости проживал Андреас Фалькенборг?

– В августе 1990 года он купил летний домик в Тьёрнехувед – менее чем в пяти километрах от жилища Анни Линдберг Ханссон. Народу в той местности живет немного, так что пять километров, как ты понимаешь, это всего ничего. Кроме того, район этот – вовсе не типичная дачная местность.

– Известно, как именно она исчезла?

– По большому счету ничего сверх того, что я уже тебе рассказал. Она вышла на остановке около восьми вечера, и с тех пор ее никто не видел.

– А что с ее велосипедом?

– Так и не был найден. Если прекратишь меня допрашивать, я сам постепенно расскажу тебе обо всем, что произошло потом. Думаю, я вполне в состоянии не упустить никаких важных деталей.

– Извини, сам понимаешь, такая привычка – это уже на генетическом уровне. Да к тому же проклятая жарища, просто сил нет ее терпеть!

Однако взывать к сочувствию Конрада Симонсена было бесполезно: у него хватало хлопот и с собственными проблемами. Язвы на лодыжках – небольшие бордово-красные пятна, которые категорически отказывались проходить – отчаянно чесались; из-за них он даже чувствовал себя как-то неловко, будто был заразным. Зато сегодня ему удалось избежать привычного ежедневного приступа утренней потливости – наверняка по причине приготовленного ему Графиней диетического завтрака. Вообще говоря, переезд в Сёллерёд [28] превзошел даже самые его радужные ожидания. Бóльшая часть второго этажа огромной виллы оказалась в полном его распоряжении. Графиня помогла ему распаковать вещи, показала дом и ознакомила с разными бытовыми мелочами, настояла на том, что всеми практическими делами будет заниматься сама – в том числе и теми, мучительно-неудобными, которые, как он заранее опасался, могут послужить серьезными препятствиями в их отношениях. Она попросту превратила их в шутку, сама ее манера поведения как будто излучала теплый и спокойный уют. Главному инспектору все это чрезвычайно нравилось, и в первую очередь – ее нежная забота о нем. Давно уже он не улыбался столь добродушно, как и не спал столь хорошо. И только сейчас, в машине, на него с новой силой навалились печальные воспоминания о той роковой ошибке в деле Катерины Томсен пополам с отчаянным желанием выкурить сигарету. Он, кряхтя, нагнулся, чтобы почесать свои болячки, и изо всех сил постарался сосредоточиться на том, чтобы окончательно ввести Поуля Троульсена в курс дела.

– Анни Линдберг Ханссон жила со своим отцом, который, если я правильно понимаю, читая между строк, является довольно странным в социальном аспекте типом, однако в этом нам в самом скором времени предстоит разобраться. Дом их стоит в Юнгсхуведе на отшибе неподалеку от церкви – фактически в той местности нет никого и ничего за исключением овец, водоема, этой самой церкви и маленькой усадьбы Линдберг Ханссонов. Это означает, что Анни приходилось ехать на велосипеде в полном одиночестве от остановки автобуса, где она выходила, и до самого своего дома. Трудно представить себе более удобный случай для нападения на юную девушку: мрак, полное безлюдье и фонарик велосипеда, который видно издалека.

– Что-то мне это дело все меньше и меньше нравится.

– Государство нам платит не за то, чтобы мы развлекались. Да, так на чем я закончил?.. Ну вот, уже поздно вечером отец ее заявил об исчезновении дочери, а потом – наутро – повторно. Были организованы поиски, однако местные полицейские, насколько я понимаю, не слишком себя утруждали, и это – еще мягко говоря.

– Но почему? Они что, ему не поверили?

– Да замолчишь ты, наконец? Это уже просто невыносимо! Все, попросту говоря, были убеждены, что дочка его скоро сама объявится, вероятнее всего, в Копенгагене. Дело в том, что вплоть до исчезновения они с отцом отчаянно скандалили: она хотела перебраться в город и жить – или, скорее, даже начать новую жизнь – именно там. Он же полагал, что после смерти год назад его супруги – соответственно, ее матери, – дочка просто обязана остаться дома и в той или иной степени заботиться о нем. Власти долгое время придерживались того мнения, что, покинув отца, Анни, таким образом, демонстрировала свое несогласие с ним, и что позже, когда она устроится, а отец свыкнется с ее отсутствием, девушка непременно даст о себе знать. И хотя папаша регулярно наведывался в полицию Нэстведа и Прэстё, его, откровенно говоря, стали просто игнорировать, а дело понемногу сошло на нет.

– Я буквально места себе не нахожу от злости, однако, разумеется, лишь потому, что подозреваю, чем все это кончилось. Действительно, ведь большинство из пропадающих бесследно молодых людей рано или поздно снова объявляются.

– Да, и слава богу, только вот Анни Линдберг Ханссон так и не объявилась – и полиция констатировала это слишком поздно, когда все следы давно уже остыли, если, конечно, они вообще были, в чем я лично очень сомневаюсь. К тому же никто так всерьез и не поверил в версию, что произошло некое преступление. В основном все склонны были думать, что она решила навсегда порвать всякие связи с родительским домом и, быть может, живет сейчас где-нибудь за границей. – Мы тоже можем на это надеяться.

– А сам-то ты в это веришь?

– К сожалению, нет – после того, как видел ее снимок и знаю, что Андреас Фалькенборг был где-то поблизости. Одному Господу известно, когда он купил этот летний домик в Тьёрнехувед – до или после того, как повстречался с ней.

– Кроме всего прочего, это то, что нам предстоит выяснить сегодня, но мне, откровенно говоря, кажется, что после. Это превосходно соотносится с прочими совершенными им убийствами – вполне очевидно, что он готов полностью изменить свое существование, лишь бы занять удобную по отношению к своей жертве позицию. Когда жертва уже имеется, он демонстрирует чрезвычайно целенаправленную активность – и это в совокупности с почти полной бездеятельностью в отношении… как бы точнее выразиться… поиска подходящей кандидатуры. Однозначно, нам понадобится психолог.

Некоторое время Поуль Троульсен раздумывал, затем осторожно сказал:

– Получается, если внешность женщин или их возраст ему не подходят, то для них он безопасен? Но если волосы у них черные, а сами они стройные, миловидные и обладают определенным типом лица, то он их убивает?

– Несомненно, все именно так и выглядит, однако, как я уже сказал, в этом деле нам не обойтись без психолога. – С каким бы удовольствием я прямо сейчас передал бы его тюремным властям.

– Сначала тебе придется убедить в этом судью, а возможно, и присяжных. И если нам удастся настолько продвинуться в этом деле, то содержать его наверняка будут в тюрьме Нюкёбинга [29] на Зеландии.

– Из-за него, между прочим, уволили двоих наших. Не пойми меня превратно, я знаю, что убийства – это намного, гораздо хуже, однако я не могу не злиться на него и за это тоже. Когда выяснилась вся правда, мне и самому было как-то не по себе, хотя я лишь косвенно был причастен к делу об убийстве в районе Стевнс Клинт. Тем не менее я так и не смог заставить себя прийти послушать твой комментарий в понедельник.

– Я едва не составил компанию тем двоим, уволенным. Ты это знаешь?

– Да знаю я, знаю. Просто, говоря об этом, я так неуклюже пытаюсь выяснить, как ты все это воспринимаешь.

– Если после Катерины Томсен он успел убить еще кого-то, то даже не знаю, что и сказать… Об этом боюсь даже подумать, ну а в остальном все идет своим чередом.

Поуль Троульсен с неодобрением посмотрел на шефа, однако такой ответ не располагал к дальнейшим разговорам, так что он предпочел сосредоточить внимание на дороге. Конрад Симонсен между тем снова уткнулся в свои бумаги.

Час спустя они уже практически достигли цели своего путешествия. Поуль Троульсен коротко просигналил, чтобы привлечь внимание Арне Педерсена и Полины Берг, чей автомобиль продолжал двигаться прямо по шоссе, после чего свернул налево в сторону Юнгсхуведа. Плавные линии окружающего ландшафта радовали глаз, постепенно открывался восхитительный вид на Бёгестрёммен – извилистый пролив, разделяющий острова Зеландия и Мён. Минут через пять они затормозили перед въездом в небольшую крестьянскую усадьбу, прилепившуюся к расположенной на самом мысу юнгсхуведской церкви. Выйдя из машины, оба принялись осматриваться по сторонам, одновременно разминая затекшие за время поездки члены. Покрытые свежей белой штукатуркой стены двукрылого дома составляли яркий контраст с почерневшей от времени черепичной крышей, небольшой палисадник с парой старых живописных фруктовых деревьев был неухожен и зарос сорняками, веранду буйно увивал дикий плющ. Возвышавшаяся на заднем плане живая изгородь из побегов бука почти совсем заслоняла церковь. Конраду Симонсену вспомнились прочитанные в детстве книги о многочисленных стычках местных жителей и шведов именно здесь, у Юнгсхуведа, правда, он так и не понял, был ли то авторский вымысел или же данные события и вправду являлись одной из страниц истории страны. Поуль Троульсен уверенно заявил:

– В свое время, по-видимому, предки хозяина усадьбы получили свой надел из земель, принадлежавших церкви. – Наверняка. Слушайка, а как ты назвал этот дом, когда мы еще только подъезжали?

– «Замухрышистая фатера». Так говорил, помнится, еще мой отец – он был родом из Южной Ютландии.

– Никогда не слыхал такого выражения. Это что должно означать, что усадьба бедная?

– Да нет, вообще-то имеется в виду обычный крестьянский двор – ну, может, маленький, обветшалый, пришедший в упадок и кое-как отремонтированный. Просто в тех местах, откуда мой отец, так иногда говорили, не вкладывая в это понятие никакого особого смысла.

Возле дома их встретил мужчина лет шестидесяти с лишним; молча распахнув дверь, он жестом предложил им пройти внутрь. Следует отметить, что хозяин усадьбы выглядел даже старше своего настоящего возраста: лицо сморщенное, испещренное глубокими морщинами, глаза тусклые, слезящиеся, а одежда – в таком состоянии, что ее даже даром не взяли бы на реализацию ни в один магазин подержанных вещей. Мужчина провел гостей в комнату с низким потолком, где, несмотря на проникающие сюда сквозь окна лучи солнца, царил угрюмый полумрак, так что инспекторам потребовалось несколько минут, чтобы глаза привыкли к освещению. Предметы скудной обстановки не отличались новизной, однако заметно было, что в свое время стоила эта мебель немало и подбор ее вовсе не случаен. Усадив своих посетителей на диван у массивного дубового стола, хозяин устроился в кресле напротив. Все так же молча он заварил чай и, не спрашивая их согласия, поставил чашку перед каждым из гостей. Поблагодарив, они сделали по глотку, причем Конрад Симонсен вынужден был отметить, что чай на удивление вкусен. В дальнем торце стола стояли две фотографии, очевидно, специально помещенные туда применительно к ситуации. На первом снимке отец качал на качелях хохочущую пухлую девчушку в лётном комбинезоне, которая строила глазки в объектив не хуже какой-нибудь эстрадной дивы. На втором – угловатая тринадцатилетняя девица неуклюже балансировала на высоких каблуках, стоя перед зданием церкви, причем явно не той, с которой соседствовала усадьба. Позолоченные рамки обеих фотографий были до отвращения безвкусны. Проследив устремленный на них взгляд Конрада Симонсена, мужчина сказал:

– Я каждое утро просыпаюсь с мыслью о ней и каждый вечер оплакиваю ее, засыпая. Невозможно описать, как мне ее не хватает, ведь она была для меня единственным светлым пятном в жизни. Я поставил здесь эти снимки, поскольку считаю, что она имеет право присутствовать при нашем с вами разговоре.

– Да-да, само собой.

– Вот именно, само собой. В конце концов, это ведь мой дом, и именно я здесь решаю, где именно будут стоять мои вещи.

Конрад Симонсен примирительно заметил:

– В общем-то, мы и приехали как раз для того, чтобы выяснить, что же в действительности произошло с твоей дочерью.

Мужчина выудил из кармана несвежий носовой платок и промокнул им глаза.

– Вы ведь считаете, что ее убили, как тех двух девушек, о которых писали в газетах, не так ли?

– Почему ты так думаешь?

– Ну, конечно, ведь она была так похожа на них. Я же не слепой.

– Да, мы опасаемся, что она убита, хотя в настоящий момент не располагаем на данный счет никакой конкретной информацией.

– Все это время я был уверен, что она мертва, однако, надеюсь, что погибла она не так, как они.

– Мы тоже на это надеемся. Кроме того, советую тебе не верить всему, что пишут в газетах.

У старика появилась крохотная искра надежды – это слышно было по голосу, когда он снова заговорил:

– Так, выходит, все это неправда – я имею в виду все эти липкие ленты и пластиковые мешки на голове?

Оба инспектора чертыхнулись про себя в адрес желтой прессы, которая посвящает целые страницы смакованию самых жестоких и отвратительных деталей. Тем не менее в данном конкретном случае приведенные описания в точности соответствовали действительности. Так что, к сожалению, отцу Анни Линдберг Ханссон пришлось платить за успех газетного тиража. Ему и прочим читателям.

– К моему великому прискорбию все, что там написано, – правда, однако не забывай: нам пока что абсолютно неизвестно, что произошло с твоей дочкой.

Видно было, что увещевания на старика не подействовали – он лишь еще чуть более сник.

– Так зачем я вам нужен?

– Прежде всего, расскажи нам про тот день, когда твоя дочь не вернулась домой.

Слушая горький рассказ убитого горем отца, инспекторы ощущали некую неловкость – никаких новых деталей, помимо хорошо им известных, он не добавил. Когда хозяин дома умолк, Поуль Троульсен, старательно подбирая слова, спросил:

– Правда ли, что в последние месяцы перед исчезновением дочери вы с ней… немного ссорились?

– Да, и виноват в этом был я. Я просто не мог представить, что со мной станется, если она уедет. Конечно, сейчас-то я понимаю, насколько все это было эгоистично, но тогда мне так не казалось.

– Она планировала перебраться в Копенгаген?

– Да, ей всегда хотелось поступить учиться. Думаю, также она надеялась завести там знакомства в кругу своих ровесников – в наших-то краях их совсем немного.

– Она ведь была красивой девушкой. Как у нее складывалось с поклонниками? Был какой-то постоянный парень? – Думаю, поклонников было немного – откуда им тут взяться? Впрочем, в такие дела она меня не посвящала. – Потому что ты ревновал?

– Что ж, ревновал, конечно.

– А может, она решила переехать в Копенгаген вместе со своим парнем?

– Нет, не думаю. Точно, нет.

– Был у нее в столице кто-нибудь из знакомых или родственников?

– Да, была тетка.

– Она к ней часто ездила?

– Совсем не часто, так, иногда, от случая к случаю.

– А где жила эта тетка?

– Говорю же, в Копенгагене.

– Это понятно. Я имею в виду, где именно? Ты адрес ее знаешь?

– Улица Платанвай, а вот номер дома я не помню. Если это важно, могу выяснить.

Поуль Троульсен вопросительно взглянул на Конрада Симонсена, который отрицательно покачал головой. Тогда пожилой инспектор решил сменить тему:

– Так ты говоришь, она хотела учиться. И где конкретно?

– Она хотела стать косметологом. Но на учебу нужны были деньги, так что для начала она пыталась найти там работу.

– Какую?

– Все равно, какую. Она даже съездила на два собеседования, но безрезультатно. Я, помнится, тогда каждый раз втайне надеялся, что ничего у нее не выйдет. Вспоминать об этом сегодня просто невыносимо.

– А ты знаешь, в какие компании ее приглашали на собеседования?

– Один раз, если мне не изменяет память, она ездила в главный офис «Ирмы» [30], а второй – не помню. Какая-то маленькая фирмочка, где именно расположена – к сожалению, забыл. Но я продолжаю хранить все ее бумаги, и там, мне кажется, это можно найти. А что, это имеет какое-то значение?

– Может быть. Во всяком случае, мы будем признательны, если ты поищешь.

Не заставляя себя упрашивать, хозяин встал и вышел из комнаты; чуть погодя они услышали, что он копошится где-то на чердаке. Свой носовой платок он оставил на стуле. Конрад Симонсен посмотрел на большие напольные часы у выходящей в сад стены; часы не ходили – казалось, что жизнь в них, равно как в их хозяине, а также во всем в этом доме, замерла раз и навсегда восемнадцать лет назад, в тот октябрьский вечер, когда Анни Линдберг Ханссон не вернулась домой. Поуль Троульсен, все так же обливаясь потом, разглядывал стоящие на столе фотографии.

Через некоторое время старик вернулся, неся письмо, которое молча положил на стол перед инспекторами. Это было приглашение на собеседование, датированное 14 апреля 1990 года. Послание было кратким – состояло всего из двух строчек, а также каллиграфической подписи Андреаса Фалькенборга. Конрад Симонсен взял письмо, аккуратно сложил его и сунул во внутренний карман, не заботясь о сохранности отпечатков на нем – личность отправителя и так не вызывала ни малейших сомнений.

– Нам бы хотелось повнимательнее изучить это письмо. Эй, уважаемый, с тобой все в порядке?

Пожилой мужчина стиснул кулаки и чуть слышно прошептал:

– Это он убил мою девочку?

– Мы этого не знаем.

– Но вы так думаете. По вашим лицам я вижу: вы считаете, что это он.

Сделав над собой немалое усилие, Конрад Симонсен пояснил:

– Когда речь заходит о таких серьезных вещах, как убийство человека, совершенно недостаточно просто думать или считать что-то. Нет, чтобы утверждать это, нужно большее, гораздо большее.

Глава 13

Арне Педерсен и Полина Берг прохаживались по лесу после проведения двух допросов, на которые в общей сложности у них ушло менее пяти минут и которые не принесли ни малейшего результата. Летний домик Андреаса Фалькенборга оказался весьма скромных размеров постройкой с крохотным клочком земли. С одной стороны к забору примыкал лес – тот, в котором они в данный момент гуляли, с другой – имение местного фермера: поле, усадьба и снова поле. С лета 1991 года летний домик снимала бездетная супружеская чета детсадовских воспитателей. Женщину они застали дома, однако она так и не смогла ничего рассказать им о человеке, у которого они арендовали дом, ибо никогда его даже не видела. То же самое, по ее заверениям, относилось и к ее мужу. Плату за дом – которая, кстати, была вполне умеренной и ни разу не повышалась – они вносили на счет некой адвокатской компании в Прэстё. Больше ничем помочь она не могла, и инспекторам пришлось расстаться с ней, так толком ничего и не выяснив. Примерно так же, безрезультатно, закончился и их визит к соседу-фермеру, которого они застали во дворе усадьбы ремонтирующим свой трактор. Он тоже не был знаком с Андреасом Фалькенборгом, тем не менее почему-то питал твердую, хоть и ничем не подкрепленную, уверенность, что родители хорошо того знают. К сожалению, отец его только что прилег поспать, а мать уехала в город. Отчаянная попытка Полины Берг заставить его разбудить отца не увенчалась успехом. Тем не менее инспекторам было сказано, что они могут попробовать снова заглянуть сюда приблизительно через час. На чем они и порешили.

Арне Педерсен наподдал носком ботинка лежащий на лесной тропинке камешек. Описав красивую ровную дугу, он скрылся в буковых зарослях. Инспектор попытался развить свой успех, проделав то же со следующим камнем, однако на этот раз промазал – лишь с шумом шаркнул по земле. Тем самым грубо разрушив сладкие грезы Полины Берг, которая в настоящий момент вышагивала в нескольких метрах впереди него, представляя, как он любуется ее грациозным телом. Недовольно поморщившись, девушка сказала:

– Может, все-таки прекратишь? Мне это действует на нервы.

В качестве ответа Арне догнал напарницу и пошел рядом с ней, с шумом задевая ближайшие ветки. Они медленно брели в сторону фермерской усадьбы, сохраняя между собой – как будто по негласной договоренности – некоторое расстояние, исключавшее малейший физический контакт. Чуть погодя Полина решилась первой нарушить молчание, задав сакраментальный вопрос:

– Ну, и что теперь с нами будет?

И сразу же, почувствовав, что Арне будто оцепенел, поспешила предупредить его ответ:

– О’кей, я знаю, что ты можешь мне сказать, если, конечно, на это у тебя хватит духу. Дети значат для тебя больше.

– Да.

– Мне все предельно ясно, и знаешь, что самое удивительное? Я даже сама, в общем-то, толком не знаю, нужен ты мне или нет. Вот только обидно бывает, когда тебя отвергают. Понимаешь?

– Понимаю.

– Но в конечном итоге дело обстоит именно так, верно?

– Похоже, да.

Чувствуя себя голой и уязвимой она, чтобы хоть как-то скрыть свою беспомощность, попробовала пошутить:

– Что ж, на худой конец у меня хотя бы есть дом, где нам обоим вполне хватало места.

– Да, и, должен сказать, превосходный дом. Слушай, Полина, я вот тут подумал… А что, если тебе завести собаку?

– Вместо тебя? Что ж, действительно, стоит подумать.

– Можешь смеяться сколько угодно, но ведь и вправду дом стоит в уединенной местности и слишком близко к лесу. Любой желающий может запросто незаметно подкрасться, а то, глядишь, и вовсе забраться в дом.

– А тебе что, выходит, не по вкусу, что и другие смогут ко мне заглядывать?

– Дело тут вовсе не во мне, а в тебе.

– У меня уже есть кот, и его мне вполне хватает.

– Попробуй отнестись к моим словам серьезно – я ведь не просто так все это говорю.

Девушка на мгновение задумалась, а затем решительно сказала:

– Нет, Горм мне этого никогда не простит.

– Кто такой Горм?

– Мой кот.

Оба весело рассмеялись и вплоть до самого выхода из леса шли, держа друг друга за руку.

Когда Арне Педерсен и Полина Берг вернулись на хутор, на террасе дома их уже поджидали оба представителя старшего поколения семейства фермеров: толстый коротышка с лысым, как коленка, черепом, торчащим у него, казалось, прямо из плеч, как будто шея там вовсе отсутствовала, и сварливого вида пожилая женщина. Они сидели за садовым столиком, на котором стоял кувшин воды и пара граненных хрустальных стаканов. Женщина перебирала собранную клубнику: обрывала черенки и привычным движением отправляла спелые ягоды в стоящий возле ее стула таз. Увидев пришедших, она едва кивнула. Муж ее оказался более учтивым. Махнув коротенькой пухлой ручкой в сторону двух свободных стульев, он произнес:

– Присаживайтесь. Мамочка принесла вам холодной воды – не угодно ли освежиться с жары?

Арне и Полина с удовольствием налили себе по стакану, он же между тем продолжал:

– Сын говорит, что вы приехали из Копенгагена разузнать о директоре Фалькенборге, который когда-то жил вон в том соседнем доме. Что ж, мы много чего о нем знаем. Жутко несимпатичный тип, я правильно говорю?

Вопрос был обращен к супруге, которая вместо ответа недовольно поджала губы.

– Он был из тех, кто ни перед чем не остановится, лишь бы насолить другим. Тут у нас таких не жалуют.

Чувствуя, что разговор вот-вот покинет нужное русло, Арне Педерсен решил прибрать инициативу к рукам:

– А когда именно Андреас Фалькенборг проживал в соседнем с вами доме?

– Ну, этого я точно не припомню, но вот что я вам скажу: этот паразит отравлял тут нам существование весь сезон, да еще и бóльшую часть зимы в придачу.

Совершенно неожиданно, решительно оборвав не в меру словоохотливого супруга, на помощь сыщикам пришла женщина:

– Будь добр, слушай, о чем тебя спрашивают. Инспектору нужно знать, когда именно этот Фалькенборг жил тут. Мужчина в меру своих сил с готовностью закивал. Правда, больше всего эти кивки походили на судорожное потряхивание головой.

– Ага, значит, когда же это было? Должно быть, где-то в середине восьмидесятых, что-то в этом роде. Думается, году в 1987 – да, точно, теперь я вспомнил наверняка – 1987! Супруга прервала его восторги по поводу состояния собственной памяти:

– Чушь! Это было в конце лета 1990 года, а воспитатели въехали в его дом в июле двумя годами позже.

Попытка мужа сохранить лицо прозвучала довольно глуповато:

– Да, дорогая, пожалуй, это еще точнее.

– Он жил здесь постоянно?

– Да, никуда не выезжал.

Жена снова вмешалась:

– Поначалу дважды в неделю он ездил в Копенгаген – с понедельника по вторник и с четверга по пятницу. А потом он и вовсе перестал сюда приезжать.

– А как получилось, что он стал жить в этом доме?

– Попросту купил его.

В подтверждение слов мужа женщина одобрительно крякнула и зашвырнула испорченную ягоду в цветочную клумбу.

– Это я понимаю. Я имею в виду, дом был выставлен на продажу, или же он сам приехал и предложил прежним владельцам его купить?

На этот раз Арне Педерсен адресовал вопрос непосредственно женщине, однако этот номер у него не прошел. Намеренно игнорируя взгляд главного инспектора, она дождалась, пока за нее ответит муж. По всей видимости, ее вполне устраивала разыгрываемая ею роль верховного арбитра.

– Насколько я помню, дом был выставлен на продажу. Его хозяин – мой бывший одноклассник – решил перебраться поближе к сыну на Лолланд [31]. Теперь он уже умер, бедняга.

Супруга вновь сигнализировала о своем согласии с мужем. На этот раз – безразлично хмыкнув, что, по-видимому, должно было означать: «невелика потеря».

– Ну и, насколько я уже смог понять, вы с Андреасом Фалькенборгом не слишком ладили. Позвольте узнать из-за чего – что, были какие-то конкретные причины?

– Он вел себя как ненормальный с тех самых пор, как сюда переехал. Уже на следующий день пришел к нам и начал жаловаться.

Коротышка умолк, ожидая, что жена вставит какое-то свое замечание, однако Полина Берг поспешила ее опередить:

– На что жаловаться?

– Мы тогда возили навоз на поля, вот из-за этого он и распсиховался. Но ведь мы имели на это полное право, если работы велись не в выходные и не в праздники. А если запах ему не нравился, то оставался бы в своем городе. Ведь никто же не заставлял его покупать этот летний домик.

– Вы так ему и сказали?

– Да уж, будьте уверены, хоть он и орал, и корчил из себя невесть что. Поклялся даже, что мы еще за это заплатим, и выплеснул на нас целый поток ругательств.

– С тех самых пор вы с ним и поссорились?

– Да, потому что как раз потом произошел этот случай со свиньей. Пару недель спустя он раздобыл свинью. Причем вовсе не дохлую – позже мы узнали, что он купил ее у какого-то крестьянина в Аллерслеве и специально велел зарезать. И – представьте себе! – приколотил ее гвоздями к старому тополю, который стоит как раз на меже между нашими домами. Точнее, конечно, он не сам это сделал, а нанял четырех работников, которые с помощью веревок, блоков и прочего взгромоздили свинью на дерево и закрепили там. Вы ведь, наверное, даже не представляете себе, сколько может весить такая туша.

– На какое, говоришь, дерево ее подняли?

– Да вот на это самое.

Он указал на старый, слегка кривоватый и давно нестриженый тополь, лучшие времена которого, по всей видимости, были уже позади.

– Если подойдете поближе, вы увидите, что железные скобы, которыми ее крепили, все еще там.

– Мне их и отсюда прекрасно видно. Вот только не пойму, зачем ему все это было надо?

– Правда, не понимаешь? Да это же была чистой воды месть. Здоровенная свинья висела на дереве и гнила до тех пор, пока от нее не остался один скелет. А несло от нее при этом так, что и в самом страшном сне не приснится. Мы даже на эту самую террасу не могли выйти, а временами вонь стояла такая, что невозможно было даже окно раскрыть. Нам и выстиранные вещи приходилось сушить на чердаке, иначе они бы все пропахли падалью.

– Да, но ему-то самому, наверное, тоже приходилось несладко?

– Будьте уверены, не лучше, чем нам, но ему, по-видимому, было на это наплевать – он лишь разгуливал по двору и нагло ухмылялся, а временами даже подходил и издевательски похлопывал по туше.

– Что же вы не заявили на него властям? Ведь подобных вещей делать нельзя. Пусть даже и здесь в… ну, так сказать, в загородной местности.

Женщина так поджала губы, что они стали похожи на куриную гузку, однако муж ее не обратил никакого внимания на оговорку Полины и гордо ответил:

– Нет, у нас тут такое не принято. Но через пару недель терпение мое лопнуло, я пошел к нему и задал ему хорошенькую взбучку.

– Чушь, он просто-напросто спровоцировал тебя и обвел вокруг пальца.

Полина Берг и Арне Педерсен дружно повернулись к женщине, и на этот раз она сама продолжила рассказ:

– Что правда, то правда, побить себя он дал, вот только как-то умудрился заснять всю эту сцену на видео. А потом позвонил и вызвал «скорую», и когда его увозили, стонал и притворялся, что ему попало гораздо больше, чем на самом деле. Через два дня он вернулся, пришел к нам и продемонстрировал запись на такой маленькой камере. При этом он заявил, что напустит на нас полицию и своего адвоката, если мы не оставим свиную тушу висеть на месте и не понесем тем самым заслуженного нами наказания. Вы только подумайте, он прямо так и выразился: «заслуженного вами наказания»!

Еще с четверть часа сыщикам пришлось выслушивать подробности ссоры соседей, однако ничего полезного для себя из этого они так и не почерпнули. Напоследок Арне Педерсен выложил на стол фотографию Анни Линдберг Ханссон.

– Вам она знакома?

Коротышка девушки не знал, о чем и поторопился заявить от имени их обоих. Супруга же его, мельком бросив равнодушный взгляд на снимок, сказала:

– Это Анни, дочь того пьянчуги, что живет у юнгсхуведской церкви.

– В 1990 году она пропала.

– Пропала! Не морочьте мне голову этой чепухой. Здесь вам любой скажет, что девчонка просто-напросто сбежала в Копенгаген.

Глава 14

Через день после своей поездки в Южную Зеландию Арне Педерсен снова отправился в путь – на этот раз в прямо противоположном направлении, на север острова. Конрад Симонсен отправил его в городок Хундестед, где ему предстояло встретиться с человеком, который, возможно, был в состоянии помочь им восполнить пробел в годах учебы Андреаса Фалькенборга. Придя в ресторан задолго до назначенного часа, Арне устроился за столиком, откуда открывался прекрасный вид на гавань Хундестеда – очаровательное местечко, где самым естественным образом сосуществовали последние прогулочные лодки заканчивающегося туристического сезона, промысловые шхуны местных рыбаков, а также паромы, ходившие в Рёрвиг [32], расположенный на противоположной стороне пролива. Нынешний денек был не таким жарким, как накануне. По ясному небу лениво проплывали белые барашки облаков, только что принесенный им кофе был хорошим и крепким; в общем, инспектор имел все основания быть довольным жизнью, если не считать хронического недосыпа.

Человек, с которым у него была назначена встреча, опоздал и принялся неумело извиняться, объясняя свой поздний приход тем, что не сразу смог отыскать Арне в толпе туристов, хотя Педерсен своими глазами видел, как он, выйдя из машины, направился прямиком к его столику. Об этом свидетеле Конрад Симонсен рассказал ему только, что одно время тот служил полицмейстером в этом городке, а также употребил по отношению к нему определение «колоритный», не вдаваясь при этом ни в какие дальнейшие пояснения. Экс-полицмейстеру было немного за шестьдесят; человек он был крупный и держался так весело и непринужденно, что с первой же минуты общения понравился Арне. По всей видимости, такого же мнения о нем были и местные жители, поскольку многие из проходящих мимо их столика тепло приветствовали его. Звали его Ханс Свенсен. Он предпочел сам начать разговор:

– Что Симон рассказал тебе об этой нашей с ним договоренности?

– Боюсь, немного, поскольку он сейчас довольно занят. Как, впрочем, и все мы.

– Симон всегда занят, он таким занятым родился, так что не стоит обращать на это особого внимания.

Арне Педерсен был не согласен. В настоящее время на Конрада Симонсена действительно уйма всего навалилось. Как, впрочем, и на него самого. Впрочем, может, конечно, ему так казалось, потому что за две последние ночи он так толком и не спал. Подумав об этом, он зевнул и сказал:

– Мне известно, что в 1977 году ты встречался с человеком по имени Андреас Фалькенборг, и нас весьма интересует вопрос о том, чем он занимался как раз в это время. Больше я почти ничего не знаю, за исключением того, что в том году ты был полицмейстером в этом городке.

– Ну да, тогда я только начинал – рядовым полицейским. Так оно обычно и бывает.

Ханс Свенсен рассмеялся настолько заразительно, что Арне Педерсен не удержался и последовал его примеру.

– Прежде всего, я кое-что знаю о том деле, которое называют убийством в районе Стевнс Клинт, однако вся история началась значительно раньше. Ты входил тогда в команду старика Планка, когда он вел расследование убийства возле утеса Стевнс?

Арне Педерсен отрицательно покачал головой.

– Ага, так вот, во время следствия по тому делу ко мне обратилась одна женщина, которая живет здесь в городе. Когда она была совсем юной, с ней произошел один эпизод, который во многом напоминает то, что случилось в районе Стевнс Клинт. Я что-то подзабыл, как звали ту несчастную девушку?

– Катерина Томсен.

– Ее имя мне ничего не говорит, так что немудрено, что оно вылетело из головы. Тем более что, в общем-то, это было не мое дело. Так вот, как бы там ни было, в один прекрасный день эта женщина пришла ко мне. Мы с ней давно знали друг друга, так что, помнится, долго сидели и беседовали в моем кабинете. Было это в 1997 году.

– Тогда уже ты был полицмейстером?

– Слушай, что ты так привязался к этому «полицмейстеру»? Нет, не был, тогда у меня был кабинет в мэрии, но это все несущественно. Женщину эту звали Рикке Барбара Видт, и она рассказала, что в 1977 году подверглась такому же нападению. Произошло это в Кикхавне – небольшом тихом поселке в двух километрах отсюда вдоль побережья. Я сразу же вспомнил этот случай – дело в том, что я и сам был тогда отчасти привлечен к расследованию этого происшествия, однако она, очевидно, об этом уже забыла. К счастью, ей удалось сбежать от преступника.

– Как именно на нее напали?

– Как-то вечером, когда она осталась одна в доме своих родителей – да, тогда она еще жила с ними, – в дом ворвался какой-то человек и заставил девушку пойти с ним на берег, предварительно заткнув ей рот и связав руки за спиной. По крайней мере, так она потом рассказывала. – Ты так это говоришь, будто не особо ей веришь.

– Я-то что, ей тогда многие не верили. А у меня просто были некоторые сомнения. Хотя, может, сейчас, по прошествии стольких лет, мне просто так кажется. Но сейчас я говорю о 1977 годе, а двадцать лет спустя, в 1997 году, мне, к сожалению, пришлось поверить каждому сказанному ею тогда слову.

– А почему с самого начала у тебя возникли сомнения? Что, для этого были какие-то основания?

– Дело в ее родителях. Они, мягко говоря, не относились к числу образцовых чад господних – оба, можно сказать, вели самый настоящий преступный образ жизни. Дом их превратился в своего рода склад или перевалочный пункт для разных контрабандных товаров и краденого. В основном это были сигареты, ювелирные украшения, всякая навороченная техника, однако нередко попадались и наркотики, и прочая дрянь. К тому же Рикке родила, будучи и сама еще почти девчонкой и… Ну, а в те времена, в отличие от теперешних, не все были столь терпимы в данном вопросе.

Он махнул рукой и продолжал:

– Я прекрасно понимаю, что нападение это вполне могло быть обычной попыткой приставания, однако в жизни не всегда все складывается так, как бы нам того хотелось. Многие тогда считали, что все это имеет целью запугать ее родителей – то есть очередной разборкой в криминальном мире, в которую законопослушным гражданам лучше не вмешиваться. А некоторые вообще полагали, что она все от начала до конца выдумала, чтобы обратить на себя внимание.

– Сколько ей было лет, когда на нее напали?

– Думаю, лет двадцать пять.

– А она тоже была замешана в криминале?

– Нет, нисколько. Просто многие придерживались такого мнения, поскольку она жила в этом воровском гнезде. Но у нее ведь был маленький ребенок, и в экономическом плане ей было не так-то просто устроить свою жизнь вне родительского дома. Там-то она жила на всем готовом, а старый проходимец, надо отдать ему должное, к своим детям всегда относился неплохо – во всяком случае, обеспечивал их самым необходимым.

– Как же ей удалось сбежать? Я имею в виду, во время нападения.

– Думаю, она просто-напросто дождалась подходящего момента и улизнула; сама она твердо убеждена, что нападавший собирался ее убить. Он ведь вырыл ей могилу, да и вообще вел себя как последний псих, даже если считать вполне нормальным тот факт, что кто-то врывается к тебе в дом и тащит с собой на побережье.

– А она его не узнала?

– Как раз здесь-то и начинаются некоторые странности. Именно из-за этого многие ей тогда не поверили. Она утверждала, что на нападавшем была маска.

– Маска?

– Да, она так сказала. И сейчас я склонен ей верить на все сто процентов, поскольку впоследствии она приводила массу вполне достоверных подробностей. Она потом работала продавцом в книжном магазине и даже была членом приходского совета – то есть стала самым обычным уважаемым гражданином. Однако в том, что касается данного происшествия, она всегда стояла на своем. Описывая эту маску, девушка говорила, что она напоминала лицо призрака. Какой-то платок, свисающий по обе стороны головы, как у египетского принца, но только не белый, а черный. Ну, да ты и сам сможешь чуть позже ее расспросить.

Арне Педерсен удивился.

– Так она что же, жива?

– Слава богу, да.

Старый полицейский вновь заразительно рассмеялся. – Ты наверняка думаешь, так какого же черта ты сидишь тут передо мной и распинаешься? Этому есть свое объяснение, однако с ним стоит слегка повременить и вернуться опять в 1977 год, ибо тогда случилось еще кое-что – последовало своего рода продолжение. Через пару недель после нападения – Рикке тогда как раз только оправилась – ее начал преследовать какой-то незнакомец. Тогда это был маленький городок, каждый человек был на виду, и слухи об этом распространились моментально. Действительно, был такой незнакомец, однако вскоре, стоило ему только показаться на улице, как он тут же становился объектом самого пристального внимания. Тем не менее он все же прожил в местной гостинице еще с полгода – даже удивительно, как ему денег-то на это хватило? Иногда ему удавалось на время уйти от бдительного присмотра, и всякий раз его обнаруживали в районе Кикхавна – либо в его окрестностях, либо на побережье. Рикке была уверена, что именно он нападал на нее, однако никаких примет она не запомнила, поскольку тот мужчина был в маске, что лишало нас всякой возможности вмешаться. Нас – но не ее отца. В один прекрасный день на чужака напали какие-то громилы, и он даже оказался в больнице. – Это помогло?

– Какое там! Спустя некоторое время он снова стал рыскать поблизости. Не то чтобы он делал что-то плохое, однако это никому не нравилось, а кроме того, мы опасались, что в следующий раз папаша займется им всерьез, и нам придется возбуждать дело по факту серьезного преступления. Внезапно все разом закончилось, и я даже сам приложил к этому руку. Произошло это в тот день, когда Рикке решила коротко подстричься. Этого он не смог вынести. Когда он об этом узнал, он совсем спятил: ворвался в парикмахерскую, устроил целый скандал, начал жаловаться, клянчить и рыдать. Владелец салона, разумеется, позвонил нам, и разбираться послали как раз меня.

– И ты его скрутил?

– Скрутил – слишком сильно сказано, поскольку он вел себя, скорее, как неразумное дитя. Я, разумеется, вывел его и доставил в участок. Он же продолжал реагировать на все как истеричный ребенок – хныкал и говорил про Рикке разные гадости. Ясно было, что у него не все в порядке с головой, так что мы продержали его ночь в камере, но потом все же вынуждены были отпустить, напоследок строго-настрого запретив впредь приближаться к салону и Рикке. – Вы допрашивали его по поводу нападения на побережье?

– Насколько я помню, нет.

– И он разнылся исключительно из-за того, что Рикке Барбара Видт коротко остриглась?

– Да, и, надо сказать, у нее действительно были красивые волосы, но ему-то какое дело, решила она подстричься или нет?!

– А у тебя тогда не сложилось впечатление, что она не случайно остригла волосы?

Ханс Свенсен наморщил лоб и с добродушным видом покачал головой.

– Что за вопрос? Люди, как правило, всегда стригутся отнюдь не случайно.

– Разумеется, но я имел в виду нечто другое. Может, существовала какая-то связь между нападением на нее и тем, что она решила коротко подстричься?

– Если таковая и была, то мне, по крайней мере, об этом ничего не известно. Однако ты сам сможешь ее об этом спросить.

– Непременно, так и сделаю. А что же было потом – после того, как вы его отпустили?

– Странно, но он в тот же день выписался из гостиницы и отправился домой, точнее, уехал из Хундестеда, а куда именно – я понятия не имею.

– То есть, как только девица остригла волосы, он потерял к ней всякий интерес?

– Похоже, можно и так сказать.

Арне Педерсен начал подводить итоги:

– Итак, спустя довольно продолжительное время, а если быть точным, то в 1997 году, Рикке Барбара Видт указала на то, что, по ее мнению, существует сходство между нападением, которому подверглась она сама на побережье близ Кикхавна, и убийством Катерины Томсен в районе Стевнс Клинт?

– Правильно, за исключением того, что местечко носит название Кикхавн. Да, об убийстве в районе Стевнс Клинт тогда писали все газеты, прямо как сейчас. И то, что она вычитала там о судьбе Катерины Томсен, заставило ее вспомнить об ужасе, через который прошла она сама. Я связался тогда с Планком, однако через пару дней отец Катерины был арестован и против него выдвинули обвинение, и никакого ответа я так и не получил. Кто-то, по-видимому, все же зафиксировал то мое сообщение, ибо в противном случае вы бы едва ли сегодня обратились ко мне.

Арне Педерсен удивился.

– Я, признаться, думал, что именно ты связался с Симоном.

– Нет, следы моего послания обнаружил один из ваших студентов – я даже и не подозревал, что у вас есть такие сотрудники. Слушай, а что вы там у себя в Копенгагене совсем не разговариваете друг с другом? Может, в столице это вышло из моды?

«На этом у него, по-видимому, пунктик», – сообразил Арне Педерсен.

– Нет, как правило, говорим. Но в данном случае все-таки я кое-чего не понимаю. Тебе самому-то не кажется странным, что женщину эту так никто никогда толком и не допрашивал?

– Да нет, просто все ведь считали убийцей отца той девушки из Стевнс Клинт. Прежде всего, поскольку на пластиковом мешке были найдены отпечатки его пальцев. Казалось бы, все здесь совершенно ясно. А вы сами как все это объясняете – я имею в виду отпечатки?

– Мы думаем, что убийца во время переезда попросил Томсена перенести некую вещь, замотанную в пластиковый мешок. Например, какую-нибудь широкую вазу. Или, может, одну из этих голов на подставке – ну, знаешь, такие сейчас стоят в домах у многих. Однако все это всего лишь предположения. Ты не будешь возражать, если я попрошу тебя взглянуть на несколько фотографий и сказать, не похожи ли изображенные на них девушки на Рикке Барбару Видт, какой она была в 1977 году?

– Разумеется, не буду, но, может, у нее сохранились снимки тех лет, так что ты сам сможешь сравнить. Это было бы разумней, ведь с тех пор уже столько воды утекло.

– Мне бы хотелось прежде всего узнать твое мнение, если, конечно…

Его прервал глухой воющий звук, дважды прокатившийся над гаванью. Все разом оторвались от своих занятий и сосредоточили свое внимание на акватории порта, где идущий из Рёрвига паром едва не протаранил какую-то любительскую яхту. Ханс Свенсен от волнения даже привстал.

– Нет, ты видел этих тупиц?! Они что, не соображают, что такой паром не в состоянии развернуться на пятачке? Эй, приятель, а ну-ка, давай, проваливай! Уф, похоже, ему это все-таки удалось… Ведь бывают же на свете такие олухи! А ведь у него, кроме всего прочего, на борту дети.

Он снова опустился на свое место.

– Ладно, давай посмотрим эти твои фотографии.

Арне Педерсен выложил на стол перед ним снимки. Мариан Нюгор, Катерина Томсен и Анни Линдберг Ханссон – три красивые улыбающиеся женщины, внешнее сходство которых сразу же бросалось в глаза. Лишь мельком взглянув на них, Ханс Свенсен сказал:

– Все верно, они выглядят так же, как Рикке в те годы.

– Да ты ведь едва взглянул.

– У Рикке есть внучка. Девчонка, правда, сейчас немного моложе, чем эти девушки, однако все равно как две капли воды похожа на них. Или как там еще говорят, когда капель этих – аж четыре штуки?

– А на свою бабушку внучка похожа?

– Говорят, что очень, да мне и самому, насколько я помню, так кажется. Она вообще-то большая умница, хорошая девушка, они с Рикке часто гуляют вместе, так что, по-видимому, у тебя чуть позже еще будет возможность увидеть ее.

Пользуясь выдавшимся случаем, Арне Педерсен продемонстрировал собеседнику заодно и снимок Андреаса Фалькенборга, ничего, однако, при этом не сказав. Ханс Свенсен и на этот раз не колебался, хотя ответ его прозвучал после секундного раздумья:

– Да, это он, собственной персоной. Даже после стольких лет у меня нет ни малейших сомнений, что именно его я забирал тогда из салона парикмахера. Так он что же, охотится за ними? Я имею в виду – за красивыми молодыми женщинами с черными вьющимися волосами?

– Мы так предполагаем. Однако он, если можно так выразиться, весьма избирателен. По-видимому, все они должны выглядеть в точности так. Вдобавок есть нечто, что позволяет нам утверждать, что он за ними не охотится, как ты только что выразился. Он вовсе не пытается их где-то там отыскать, обнаружить. Они сами выходят на него, и вот тогда-то он и наносит удар. В настоящий момент нам представляется, что дело обстоит именно так, однако все еще существует множество неясных моментов.

Ханс Свенсен с серьезным видом кивнул:

– Склонен полагать, что вы вышли именно на того, кто вам нужен.

– Мы тоже так думаем. Теперь главная наша задача – доказать это. А теперь скажи мне откровенно, что именно из того, о чем мы сейчас с тобой говорили, ты успел пересказать Конраду Симонсену по телефону?

Для того чтобы вложить в свои слова еще больше обличительного пафоса, Арне Педерсен даже всплеснул руками.

– Я прекрасно понимаю, что должен был бы знать все это заранее, однако, как видишь, не знаю.

– Да ладно тебе, успокойся! Я же прекрасно понимаю, что у всех у вас сейчас уйма дел. Кроме того, если уж на то пошло, то я почти ничего ему не рассказал. Мы и говорили-то с ним всего минуту – по-моему, он решил, что мы вполне сможем все сами с тобой обсудить.

– Думаю, он даже не представляет себе, насколько большое значение может иметь беседа с Рикке Барбарой Видт. Я намерен сейчас же позвонить ему и вызвать сюда, чтобы он также смог присутствовать во время нее. Вряд ли у него сейчас может найтись какое-то дело, которое было бы важнее этого.

К удивлению Арне Педерсена, Ханс Свенсен, очевидно, был вовсе не в восторге от этой мысли. Почесав бороду, он сказал:

– Честно говоря, не уверен, разумно ли это будет.

– А что такое?

– Двое незнакомых людей – по-моему, это уже перебор. Дело в том, что Рикке – весьма эмоциональное создание, если не сказать неврастеничное; одним словом, нервы у нее расшатаны. Приблизительно два года назад она попала в катастрофу: дочь ее при этом погибла, а сама она ослепла. В витрину книжного магазина как раз в тот момент, когда они с дочерью меняли там экспозицию к ежегодной осенней распродаже, въехал автомобиль. Водитель был настолько пьян, что даже не успел затормозить, и машина со всего маха врезалась прямо в них. Сам водитель также погиб. С тех самых пор с ней стало чрезвычайно тяжко общаться даже знакомым ей людям. Так что я решительно не знаю, как она отреагирует, если вы оба заявитесь к ней. Вполне возможно, она не сумеет даже толком поговорить с вами.

– Понимаю.

– Может, мне стоит попытаться для начала связаться с ее внучкой? Она, по крайней мере, сможет сказать, в каком Рикке состоянии – ты ведь понимаешь, что день на день не приходится.

Он поднялся из-за стола и прошел вглубь ресторана. Вернулся он минут через двадцать.

– Что ж, все сладилось, но вы должны иметь в виду, что беседа может затянуться. Кроме того, лучше, если вопросы будет задавать кто-нибудь один из вас. Внучка выйдет с ней на прогулку по гавани примерно через час, а Симон уже едет сюда.

– Так ты ему позвонил?

– Взял на себя смелость, раз уж все равно был у телефона. Ты в бильярд играешь?

– Это на таком большом столе с шариками и длинными палками?

– Вот именно. Что ж, похоже, я наконец-то нашел себе телка на заклание. Давай-ка глянем, свободно ли там.

– О’кей, пойдем. Форы не дам, но так и быть, ты разбиваешь.

– Ого! Похоже, телок на глазах превращается в акулу. Ладно уж, иди, посмотрим, на что ты годишься.

Глава 15

– Что это еще за «любовный треугольник», Симон?

Поскольку дверь в кабинет Конрада Симонсена была распахнута, Полина Берг вошла без стука. И сразу же поняла, что шеф и Графиня куда-то собираются. О том, куда именно, она не имела ни малейшего представления. Чуть раньше Полине сообщили, что ежедневная летучка, на которой обычно проводился краткий психологический анализ последних действий Андреаса Фалькенборга, отменяется. Также без указания каких-либо причин. Все это действовало Полине на нервы: девушке казалось, что ей чего-то недоговаривают. Поэтому она и задала свой вопрос без всякого вступления и довольно-таки агрессивным тоном. О чем, впрочем, к собственному удивлению, впоследствии нисколько не пожалела.

Конрад Симонсен с любопытством посмотрел на свою юную подчиненную. Такой он ее еще никогда не видел. Девушка стояла, уперев руки в бока и перегородив проход к дверям. Главный инспектор едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Последнее, чего бы ему хотелось, это подорвать ее уверенность в собственных силах и упрекнуть за настырность. Выражение «любовный треугольник» было ему прекрасно известно, он только никак не мог вспомнить, употреблял ли он его когда-нибудь сам. Если память не изменяла ему, то авторство принадлежало его бывшему шефу Касперу Планку. Взглянув с преувеличенным вниманием на свои часы, он отозвался:

– Не уверен, что понимаю, о чем это ты. Так ты же вроде собиралась идти?

Последняя реплика была адресована Графине, которая перестала собираться и присела. Она ответила нарочито сладкой улыбкой:

– Да нет, обожду еще минуток пять. Очень хочется послушать.

Уперев указующий перст едва ли не в грудь начальства, Полина Берг продолжала гнуть свою линию:

– Ты ведь знаешь это дело об убийстве в окрестностях Стевнс Клинт как свои пять пальцев. Так вот, на полях одного из отчетов о допросах Карла Хеннинга Томсена твоей рукой написано: «Прокачать любовный треугольник». В понедельник на летучке ты также, помнится, говорил о каких-то там «зарождавшихся лесбийских отношениях». Я дважды перелопатила все документы по делу и не нашла ни малейшего намека на какую-нибудь подружку Катерины Томсен. Во всяком случае, подобного рода подружку. Равным образом мне абсолютно непонятно, откуда вы взяли, что она была лесбиянкой. Об этом нигде ничего не сказано. Даже о «зарождающихся лесбийских отношениях» – что бы это в конечном итоге ни значило.

Она и сама смутилась, поняв, что последнее ее заявление вышло довольно путаным, однако Конрад Симонсен поспешил успокоить ее и предложил:

– Может, присядешь и расскажешь обо всем по порядку?

Полина так и сделала. Всем прежним свидетелям по делу об убийстве в районе Стевнс Клинт назвали имя Андреаса Фалькенборга и предъявили его фотографию. Этот титанический труд был проделан в рекордно короткие сроки, однако результат был нулевой, поскольку никто из причастных к делу его не опознал. Работая с материалами, Полина обнаружила, что сведения о так называемой любовнице Катерины Томсен полностью отсутствуют. Имя ее нигде не упоминалось, и это злило девушку, ибо она считала, что именно эта подруга могла бы пролить свет на связь между обоими делами, которую она до сих пор тщетно пыталась нащупать. Чем больше она углублялась в отчеты, тем больше удивлялась. Предполагаемая подруга как будто бы растворилась, за исключением одного-единственного косвенного упоминания о ней в лаконичной пометке, сделанной на полях рукой Конрада Симонсена. Да и не укладывалось все это как-то в общую картину. Какая, спрашивается, Катерина Томсен, к черту, лесбиянка – зарождающаяся или какая-то там еще, – если в деле нет упоминаний ни об одной подруге?!

Конрад Симонсен слушал свою юную сотрудницу, не перебивая. Когда она наконец закончила, он пояснил:

– Дело все в том, что мы слишком поздно узнали о ее существовании. За две или три недели до того, как Карл Хеннинг Томсен покончил с собой. Кто была эта подруга, нам так и не удалось выяснить, но то, что она была, это точно. Правда, следует сознаться, что искали ее не особо усердно. Ты же знаешь, все мы были убеждены, что настоящий убийца уже найден.

– А как вы вообще узнали о ней?

– Ты когда-нибудь слышала о церкви, последователи которой называют себя «Луговыми лилиями»?

– Нет.

– К нам тогда пришла некая женщина-пастор. Катерина Томсен в строжайшей тайне обратилась к ней с этой своей проблемой, ибо ее сексуальные наклонности вступили в противоречие с религиозными чувствами. «Луговые лилии» – специалисты в данных вопросах. Помнится, мы заново просмотрели все фотоматериалы с похорон Катерины Томсен, на этот раз сделав упор на том, чтобы установить молодых женщин, участвовавших в церемонии, и оказалось, что одну из них нам так и не удалось идентифицировать. Мы составили отчет…

– Нет там никакого отчета.

Полина Берг резко перебила начальника. У них в отделе это было не принято, и напоминание об этом не заставило себя ждать.

– Заткнись, Полина, и слушай. Мы составили отчет, но я думаю, что, когда Карл Хеннинг Томсен умер и дело было закрыто, мой предшественник отправил его в архив Петерсена, поскольку эта дама-пастор нарушила тайну исповеди. Кстати, она весьма переживала по данному поводу, даже несмотря на то, что Катерина Томсен была уже мертва. – Что за архив Петерсена?

Конрад Симонсен посмотрел на Графиню, предлагая ей взять инициативу на себя, однако та лишь едва заметно покачала головой. У них уже не оставалось времени на разговоры.

– Я все тебе объясню, если ты перезвонишь мне через четверть часа. А сейчас мне уже пора ехать. Однако я думаю, тебе стоит и дальше идти по этому следу.

Глава 16

На вид хозяин кабинета был предпенсионного возраста. Графиня, не скрывая своего интереса, разглядывала его. Довольно полный господин с добрыми глазами и медленной, плавной жестикуляцией. Пышные седые бакенбарды, переходящие в усы, прекрасно сочетались со старомодным костюмом цвета кокса. К его манере держаться лучше всего был бы применим эпитет «рассудительный». Хотя с тем же успехом подошли бы такие определения, как «спокойный» и «уравновешенный».

Десяток с лишним лет назад он занимал пост начальника отдела в министерстве финансов. Карьера его складывалась недурно, а перспективы были и того радужнее. И внезапно в один день все это рухнуло: он попросту не выдержал взятого на себя напряженного рабочего темпа. Последствия не замедлили сказаться, прежде всего, разумеется, на нем самом; однако постигшая беднягу судьба заставила содрогнуться также его многочисленных коллег и подчиненных. Ведь то, что случилось с ним, вполне могло произойти и с прочими. Вскоре после выздоровления выяснилось, что о восстановлении на прежнем месте в министерстве можно забыть. Тем не менее благожелатели нашли – или, скорее, изобрели – для него некую должность в Национальном банке. Теперь он работал в подразделении, которое занималось выпуском монет и носило официальное название «Королевский монетный двор» со штаб-квартирой в Брёндбю [33].Тем не менее его кабинет был расположен на улице Кёбмагергаде [34] в древней резиденции датских маршалов – дворце XVIII века в стиле барокко, – под самой крышей, и те, кто стремился попасть на его рабочее место, вынуждены были сперва осмотреть помещение Музея почты и телеграфа. Обязанности, возлагавшиеся на него в связи с выпуском монет, были, мягко говоря, необременительными, так что большую часть рабочего дня он оставался незанятым. При этом, однако, от него было гораздо больше пользы, чем это возможно представить, ибо глубокие знания кулуаров центральной администрации делали его советы тем, кто брал на себя труд отыскать его крошечный кабинет, поистине бесценными. Чиновники прозвали его «оракулом с Кёбмагергаде», и многие из них потихоньку не раз консультировались с ним. Он же не отказывал никому – ни самым мелким, ни самым высокопоставленным. Все они приходили к нему – и студенты-практиканты, и начальники департаментов, а по временам сюда заглядывали даже министры.

Едва только Графиня начала беседу, как ей помешал звонок мобильного телефона, который она забыла отключить. Торопливо ответив, она сконфуженно извинилась:

– Прости, пожалуйста, но это был мой начальник.

– Начальник, сожитель, любимый человек – как хочешь, так и называй.

Голос у собеседника был глухим и басовитым, как у моряка. Говорил он медленно и с какой-то странной, неправильной интонацией, произвольно выделяя отдельные слова и даже целые предложения или же произнося их абсолютно нейтрально. Пытаясь скрыть свое замешательство, Графиня со смешком сказала:

– Ого, да ты и в этом, смотрю, как и в прочем, исключительно хорошо информирован! Так на чем я остановилась?

– На том, что Хельмер Хаммер навестил твоего жильца в префектуре полиции через полчаса после того, как вас в ярости покинул Бертиль Хампель-Кох.

Далее Графиня рассказала о том, что теперь Конрад Симонсен посылает по e-mail ежедневные краткие отчеты о ходе следствия упомянутому господину директору в министерство иностранных дел. После этого она сделала паузу; заметив ее заминку, хозяин кабинета тихо и спокойно сказал:

– Сейчас прозвучали имена весьма влиятельных людей. Если ты действительно ждешь от меня помощи, то лучше будет, если ты расскажешь мне все.

Видя, что спорить тут бесполезно, Графиня начала:

– Я считаю, что в 1983 году Бертиль Хампель-Кох побывал на Гренландии, и девушка, которая позже была убита во льдах, ждала ребенка именно от него.

Собеседник мгновение помедлил, обдумывая услышанное, и наконец совершенно бесцветным тоном заметил:

– Что ж, твоя теория и вправду содержит информацию такого сорта, что не каждый день услышишь. Даже мне стало любопытно. Но если ты действительно думаешь, что Хампель-Кох убил эту женщину, то тут ты ошибаешься. – Нет, я прекрасно понимаю, что он никого не убивал. Кроме того, я не вполне уверена даже в том, что сейчас тебе рассказала. Просто у меня есть кое-какие основания так считать.

– Поясни.

Графиня рассказала ему о разговоре с Алиной Хольмсгор, а потом о возникшей у нее версии.

– Когда Алина рассказала мне о голосе этого Стина Хансена или, точнее, о голосе неизвестного любовника Мариан Нюгор, мне сразу же пришло в голову, что я совсем недавно слышала такой же – а именно, голос Бертиля Хампель-Коха. Может, это и слегка надуманно, однако если рассматривать данный факт в совокупности со странным вмешательством господина директора, а также Хельмера Хаммера в дела убойного отдела, то… Чем дольше я думаю об этом, тем более оправданной мне представляется возникшая у меня версия.

Вместо ответа прозвучал краткий вопрос:

– Стало быть, ты считаешь, что это странное, как ты его называешь, вмешательство неоправданно?

– Сперва Бертиль Хампель-Кох вмешивается в наше расследование, ссылаясь на международные осложнения, якобы возникшие между американцами, гренландцами, ну и немцами. Потом он в ярости уходит с первого же совещания, в котором принимает участие, поскольку он, видите ли, обижен. После чего у нас сразу же появляется Хельмер Хаммер – даже быстрее, чем можно произнести слова «предварительная договоренность». Я отказываюсь верить, что в министерстве иностранных дел нашего королевства один из руководящих постов занимает человек, который способен поступать столь импульсивно, если не сказать глупо.

Ее собеседник слегка улыбнулся.

– Вот что мне нравится в нашей полиции – вы весьма рассудительные люди, и на кривой козе вас не объедешь. Но и мы, остальные, в состоянии сложить два и два, так что смею сказать, что данная история не вполне убедительна. У тебя должно быть на него что-то еще, иначе бы ты тут не сидела. Признайся, ты ведь постаралась изучить всю подноготную Бертиля, не так ли?

Графиня поморщилась – он был прав, она действительно имела еще кое-какие факты, о которых, однако, ей очень не хотелось распространяться.

– Бертиль Хампель-Кох подарил Мариан Нюгор свою шапку. Во всяком случае, я в этом убеждена. Он утверждал, что ее связала ему мать, однако из ярлыка внутри следует, что ее приобрели в маленьком магазинчике «Вязанье ведьм» в Хольте. Магазин просуществовал всего около полутора лет с 1982 по 1983 год, и хозяйками его были три женщины. Одна из них – супруга Бертиля Хампель-Коха.

Собеседник прищурился, однако комментировать ее рассказ не стал. Вместо этого он сказал:

– Само собой разумеется, что в данном деле речь не идет ни о каких сколько-нибудь значимых внешнеполитических проблемах. Ничего, что хотя бы отдаленно соответствовало уровню Бертиля Хампель-Коха.

– Тогда значит, я права, и в связи с этим возникает масса интересных вопросов.

– Н-да, может быть. И один из них – чего ты сама добиваешься, копаясь во всем этом? Ведь вполне очевидно, что все это не имеет никакого отношения к вашему расследованию. Ты поделилась своими соображениями с Симоном?

Услышав прозвище шефа, Графиня удивленно встрепенулась:

– Так ты лично знаком с Симоном? Я этого не знала.

– Да, немного. Но ты так мне и не ответила.

– Я ничего ему не рассказывала – собиралась сделать это, только если буду полностью уверена, что Бертиль Хампель-Кох и неизвестный Стин Хансен – одно и то же лицо.

– Мне представляется, что именно здесь и кроется изъян твоей версии. Если мне не изменяет память, то в начале восьмидесятых Бертиль работал в министерстве обороны, так что, вполне возможно, ему приходилось бывать в Туле, однако он не поехал бы туда под чужим именем. В центральной администрации подобного рода вещи никогда не были приняты – ни двадцать пять лет назад, ни теперь. Хотя…

Он запнулся, и хотя, по всей видимости, это и было излишне, Графиня не удержалась и слегка поторопила:

– Хотя?

– Хотя в то время Бертиль был пижоном, иногда вел себя довольно опрометчиво – этакий умник-сумасброд. С тех пор он пообтесался и стал просто умником. Это могла быть и его личная инициатива, подчеркиваю, могла быть. Однако, по всей видимости, ты сама решила во всем этом разобраться, что опять-таки возвращает меня к прежнему вопросу о том, чего ты все-таки добиваешься? И какой помощи ждешь от меня?

Графиня поняла, что ее раскусили, и решила выступить с открытым забралом:

– Мне не нравится, когда такие акулы, как Бертиль Хампель-Кох и Хельмер Хаммер, затевают у меня за спиной какие-то свои каверзы, и никто в точности не знает, что именно там происходит. К тому же я боюсь, как бы у нас не начались неприятности из-за того, что убойный отдел окажется вовлеченным в некую политическую игру, на ход которой мы не сможем оказать ровно никакого влияния.

– Стало быть, ты считаешь, что у Симона могут возникнуть неприятности?

– Да.

– Думаю, что риск этого только возрастет, если ты продолжишь копаться в данном деле и, быть может, натолкнешься на вещи, которые тебя совершенно не касаются. Так что вот тебе мой добрый совет: остановись и забудь обо всем этом.

– Раз ты об этом говоришь, то так я и сделаю. Однако я не единственная, кто интересуется вопросом, был ли Бертиль Хампель-Кох на Гренландии в 1983 году. Когда я обратилась в Музей Кнуда Расмуссена, чтобы договориться о просмотре имеющихся у них гренландских фото того времени, оказалось, что за два дня до этого с этой же целью с ними связывались некие журналисты.

В глазах «оракула» сверкнули молнии, а голос прозвучал неожиданно резко.

– Откуда они были?

– Не знаю.

– Надеюсь, ты не выдумала этих журналистов прямо сейчас?

Графиня отрицательно покачала головой, не став комментировать возникшее у собеседника подозрение. Он же, немного помолчав, сказал:

– Быть может, тебе следует узнать немного больше об аппарате премьер-министра.

– Что ж, я не против.

– В действительности аппарат премьер-министра стоило бы называть «министерством грязных дел». Здесь оседают все щекотливые проблемы, которые не могут быть разрешены в прочих местах; это последняя инстанция, где еще все возможно уладить. На столе у президента США Трумэна стояла табличка, гласящая «The buck stops here» [35], однако с таким же успехом это могло быть написано и над входом в здание администрации премьер-министра. Сам аппарат невелик – насчитывает едва ли больше сотни сотрудников, большая часть которых была тщательно отобрана в штате различных министерств, и никто из тех, кому было сделано предложение работать здесь, еще ни разу не ответил отказом. Это всегда воспринималось ими как некий почетный гражданский долг и редкая возможность попробовать свои силы. Всего там четыре отдела: иностранный, административный, экономический и окружающей среды. Хельмер Хаммер заведует административным отделом. Этот пост он получил три месяца назад и долго его добивался. Кстати, это назначение принесло ему должность начальника департамента, а не начальника отдела, как ты сказала. Он вращается на самом высоком уровне в центральной администрации и, как и все прочие его коллеги-начальники департаментов, получает поручения непосредственно от самого премьер-министра. Либо же они действуют, исходя из точного знания того, что премьер-министр хотел бы решить данное дело именно таким образом, однако сам не желает быть вовлеченным в его рассмотрение. Может, даже делает вид, что вовсе с ним не знаком. Кроме того, тебе следует знать, что рабочий день Хельмера Хаммера чрезвычайно долог, а выходные – редкость. Короче говоря, он очень и очень занятой человек.

Графиня попыталась озвучить вывод из услышанного:

– То есть новый начальник департамента появился в префектуре не для того, чтобы просто повидать Симона, и не для улаживания старых личных проблем некоего чиновника из министерства иностранных дел? Последнее, разумеется, при условии, что моя версия верна.

Собеседник уклонился от прямого ответа, сказав:

– Существуют только две вещи, которые могут заставить чиновников бросить все. Одна – вопросы, относящиеся к области оборонной политики, и вторая – если на карту поставлен престиж премьер-министра. Говоря о престиже премьер-министра, я имею в виду не только того человека, который в настоящий момент занимает этот пост, но и всех его предшественников вне зависимости от партийной принадлежности.

– И только это могло заставить Хельмера Хаммера оторваться от стула?

– Могу тебя уверить.

– Так какая же из названных тобою причин, ты считаешь, сработала в данном…

Он перебил:

– В настоящий момент не знаю, однако скажу одно: ты должна вести себя чрезвычайно осмотрительно в этом деле. Надеюсь, ты это и сама понимаешь. Если тебе удастся отыскать разыскиваемую тобой фотографию, рекомендую в ближайшее же время конфиденциально пригласить меня на обед. Если же тебе не удастся доказать, что Бертиль был на Гренландии, то, по всей видимости, и журналисты не сумеют сделать этого, и тогда лучшее, что ты сможешь сделать, это забыть обо всем этом.

Графиня почти инстинктивно среагировала на полученное предостережение:

– Но почему я должна защищать этого Хампель-Коха? Собеседник посмотрел ей прямо в глаза и быстро ответил:

– Потому что если ты этого не сделаешь, то потеряешь больше, чем приобретешь.

Не отводя взгляд, она в тон ему сказала:

– Между прочим, существует и другой способ узнать, насколько верна разрабатываемая мною версия.

– Какой же?

– Кем бы ни был этот таинственный Стин Хансен, он оставил на льду превосходный след ДНК.

Фраза словно повисла в воздухе; собеседнику, по-видимому, понадобилось определенное время, чтобы ее осмыслить. Когда это наконец произошло, он перегнулся через стол и крепко взял Графиню за руку. От прикосновения она вздрогнула, однако руки не отняла. «Оракул» же медленно сказал, тщательно выговаривая каждое слово:

– Не смей даже думать об этом.

Глава 17

Когда Конрад Симонсен час с небольшим спустя после телефонного разговора с Хансом Свенсеном появился в гавани Хундестеда, вид у него был спокойный и непринужденный. Это, однако, не смогло обмануть Арне Педерсена, который прекрасно понимал, что для столь быстрого приезда сюда шефу пришлось отложить немало прочих срочных дел. Так что несложно было представить себе, на чью голову падет праведный гнев высокого начальства, если после беседы с Рикке Барбарой Видт ему придется возвращаться в Копенгаген без единой крупицы золотой информации. И Конрад Симонсен действительно с самого начала подтвердил худшие опасения Арне. Первые же произнесенные им слова недвусмысленно давали понять, что, прежде всего, в интересах самого подчиненного, чтобы поездка сюда шефа вышла не напрасной.

– Привет, Арне. Ну что ж, мне снова пришлось отменить встречу нашей бригады с психологом.

Ханс Свенсен решил немного разрядить обстановку, перехватив инициативу и, как обычно, попытавшись направить беседу в шутливое русло:

– Симон, дружище, добро пожаловать! Как же я счастлив снова тебя видеть! Тамтамы джунглей говорят, что ты вот-вот загонишь зверя, возьмешь быка за рога или как там еще это называется?

Щеки Конрада Симонсена покраснели от видимого удовольствия, однако он так ничего и не ответил.

– Черт возьми, да ты, никак, похудел?! Так сказать, выбыл из весовой категории настоящих мужчин!

– К сожалению, не совсем, хотя и следовало бы. Я тоже очень рад нашей встрече.

Старые друзья крепко – насколько позволяли им животы – обнялись.

– Пошли, нам надо на другой конец бухты. Я уже зарезервировал там столик для нас.

И он с улыбкой увлек за собой Конрада Симонсена. Арне Педерсен поплелся следом, уповая на то, что предстоящая встреча принесет результаты. Он даже скрестил пальцы на удачу.

Заказанное место оказалось простым деревянным столом со скамейкой, которые были расположены таким образом, чтобы сидящие могли беспрепятственно угощаться принесенными с собой припасами, одновременно любуясь живописными красотами фьорда. Здесь их уже поджидали две женщины – одна старая, другая совсем молоденькая, – и при виде внучки Рикке Барбары Видт копенгагенские сыщики переглянулись и обменялись чуть заметными кивками. Когда мужчины расселись, Ханс Свенсен осторожно начал разговор:

– Привет, Рикке! Спасибо, что пришла.

Здороваясь таким образом с пожилой женщиной, он перегнулся через стол и пожал руку также и девушке, получив в ответ улыбки от обеих. Старуха развернулась на звук его голоса и, устремив свой незрячий взгляд прямо в лицо Свенсена, сказала:

– Добрый день, бургомистр. Не за что благодарить – мы ведь в свое время чуть не породнились.

Девушка покраснела.

– Ну да, ну да. Кто бы от этого отказался?! Вот только какой из меня теперь бургомистр – все ведь это было так давно, еще до слияния муниципалитетов.

Он обошел стол, присел рядом с ней, и на какое-то время они предались совместным воспоминаниям о прежних временах, не обращая ровно никакого внимания на прочих присутствующих. Заметно было, что Ханс Свенсен никуда не торопится, в то время как Арне Педерсен отчаянно переживал за своего шефа. Ведь не за тем же, в самом деле, он тащился в это захолустье, чтобы слушать их неторопливый треп, каким бы отличным ни выдался этот летний денек и как бы красиво тут ни было. Самого же Конрада Симонсена этот затянувшийся спектакль, похоже, нисколько не смущал; одной ногой он играл в «классики», на кривоватых квадратиках, которые высвечивали на асфальте пробивающиеся сквозь щели дощатого стола лучи солнца, и терпеливо прислушивался к текущей беседе, не делая попыток вмешаться. Наконец Ханс Свенсен счел, что уже можно вернуться в сегодняшний день, и осторожно сказал:

– Я привел с собой двух друзей из полиции Копенгагена, и одному из них хотелось бы задать тебе несколько вопросов.

– Так их двое, Ханс? Неужели я настолько интересная особа?

– Ты ведь всегда пользовалась успехом, Рикке. Не возражаешь поговорить с ним прямо сейчас? Он немного торопится, ты ведь знаешь, в этих больших городах они всегда такие занятые.

– Пусть говорит, Жанет рассказала мне, что им нужно. Мне бы только не хотелось обсуждать то, другое… ну, ты понимаешь.

Ханс Свенсен кивнул Конраду Симонсену, который с первых же сказанных им слов поразил Арне тем, что почти в точности скопировал тон и манеру общения своего старого приятеля.

– Мое имя Конрад, но все называют меня Симон из-за того, что фамилия моя Симонсен. Могу я называть тебя Рикке?

Конрад Симонсен умел быть обходительным. Ни единым словом не форсируя беседу, он тихо и неспешно заговорил со слепой пожилой женщиной и дождался того момента, когда ее нервный тон снова успокоился. Лишь однажды он сбился и допустил ошибку, назвав ее внучку вместо Жанет Полиной, однако вовремя сгладил этот свой промах, который прошел почти незамеченным. Лишь после того, как Арне Педерсен начал выразительно поглядывать на часы, и даже Ханс Свенсен стал проявлять нетерпение, он перешел к тому, ради чего, в общем-то, сюда и приехал:

– Рикке, а не могла бы рассказать о том, как в 1977 году на тебя было совершено нападение?

– Что ж, Симон, охотно. Мы тогда с… матерью Жанет, которая была еще совсем крошкой, жили в Кикхавне у моих родителей. Как-то вечером – помнится, это было в мае во вторник – я осталась дома одна, все остальные ушли в кино. Я была на кухне, и тут внезапно прямо у меня за спиной появился какой-то человек; не успела я оглянуться, как он прижал меня к кухонному столу и заломил руки за спину. Не знаю, кричала ли я, наверное, да, однако ближайшие соседи жили так далеко, что меня так никто и не услышал. Он скрутил мне руки такой широкой блестящей клейкой лентой… Как там она называется?

– Скотчем?

– Вот именно. После этого он заткнул мне рот какой-то тряпкой, и с этого момента я уже не могла кричать. Все произошло очень быстро, и я жутко перепугалась, даже обмочилась от ужаса. Он был такой страшный да еще вдобавок в маске.

– Да, я слышал, и меня очень интересует эта самая маска. Ты помнишь, как она выглядела?

– Отвратительно, как физиономия какого-то призрака. Но она была самодельной – вырезанной, думаю, из черного картона. Такие детишки делают на Масленицу. Там еще были специальные прорези для глаз.

– А ты узнала, чья это была маска? Я имею в виду, она тебе не напоминала какой-нибудь конкретный персонаж? – Я не знаю, но там было кое-что еще. Голова у него была повязана таким черно-серым платком, скрывавшим волосы. Он здорово сочетался с этой маской.

– Стало быть, лица его ты не видела?

– Нет, только уши и часть головы между платком и маской.

– Он был в перчатках?

– Да, тоже в черных.

– Он тебе что-то говорил?

– Нет, в доме – ничего. Молчал до тех пор, пока мы не вышли с ним на пляж.

– Так он увел тебя на пляж?

– Да, он натянул на меня одежду, заставил выйти из дома и, подталкивая в спину, погнал перед собой. Шли мы быстро – едва не бежали, – и пару раз я падала, но он заставлял меня вставать и двигаться дальше.

– Он не таскал тебя за волосы?

– Нет, только тянул за одежду, не грубо, но решительно.

– А что со светом. Ведь раз вы жили на отшибе, значит, вокруг было абсолютно темно?

– У него был с собой карманный фонарик. Прежде чем остановиться, он долго вел меня по пляжу. И я сразу же поняла, что здесь я и умру – то есть здесь он меня и убьет. – Ты подумала, что он хочет тебя убить?

– Нет, не подумала. Я была абсолютно уверена, равно как и сейчас полностью убеждена в этом. Да, он хотел меня убить. Он даже вырыл мне могилу – глубокую яму в том месте, где пляж почти кончается и вода подходит практически к самым дюнам. Рядом была воткнута в песок лопата – он собирался меня закопать.

– Он что же, посветил и показал тебе могилу?

– Нет, луч маяка, установленного в Сподсбьерге, время от времени падает на пляж – вот я ее и увидела.

– Ага, понимаю. Ну, и что было потом?

– Сперва он велел мне снять брюки, но трусы оставить. Потом заставил лечь на живот и связал щиколотки ног, затем разорвал спереди блузу и снял с меня бюстгальтер. Не помню в точности, но, кажется, он все время старательно отворачивался, как будто щадя мою стыдливость; я еще вроде бы подумала тогда, что, по крайней мере, он не собирается меня насиловать… В пользу этого говорили и связанные с самого начала лодыжки. Потом он заставил меня приподняться и сесть и освободил мне руки. Все это было так отвратительно! Жанет, детка, может, если тебе тяжко это слушать, ты немного прогуляешься, а Ханс и Симон посидят со мною?

Девушка сердито ответила:

– Нет, бабушка, со мной все в порядке – я просто жутко злюсь.

– Что ж, ладно, оставайся и слушай дальше. Так вот, когда я села, он достал ножницы и опустился рядом со мной на песок.

Конрад Симонсен осторожно спросил:

– А откуда он взял эти ножницы? Вынул из кармана?

– Нет, у него на спине был такой маленький рюкзачок, вот оттуда он их и достал. И тогда же он впервые заговорил со мной, причем как-то странно. Вместо «ты» он все время говорил мне «она» и держался так, как будто все происходящее – какой-то спектакль. Но самым отвратительным в его поведении было то, что, когда он смотрел на меня, глаза его как будто бы источали всю вселенскую скорбь.

– И что он при этом говорил?

– Ей надо подстричь ее длинные когти, ей надо подстричь ее длинные когти. Сначала он сказал именно так, а потом, видимо, желая, чтобы я подчинилась, совсем другим голосом произнес: А теперь пусть она покажет свои ногти. Все это он говорил беззлобно, скорее, как будто мы с ним играли в какую-то игру. Сначала я его не поняла, тогда он просто повторил: А теперь пусть она покажет свои ногти, а теперь пусть она покажет свои ногти. В конце концов я предъявила ему свои пальцы, и хотя ногти у меня были совсем короткие, он сделал вид, что стрижет их. При этом он снова заговорил тем, первым, голосом. О да, о да, их обязательно нужно подстричь. Чик-трак, чик-трак. Ну, разве не здорово, что мы захватили ножницы? Чик-трак. Так он приговаривал по мере того, как клацал в воздухе ножницами перед самыми моими пальцами.

Жанет Видт присвистнула:

– Fucking weirdo [36].

– Что, дружок, что ты сказала?

– Я говорю, бабушка, что он, видно, совсем спятил.

– Это точно, и если бы мне не повезло, он бы точно меня убил – в этом я нисколько не сомневаюсь. Но пока мы так с ним сидели, к пляжу подъехали несколько мопедов – молодые ребята с соседних хуторов, которые часто гоняли ради забавы между дюнами и по самой кромке воды. Несмотря на то, что вообще-то мы были довольно далеко от них, они его спугнули, и он убежал. Подумать только, перед этим он даже попросил меня дождаться его. Я кое-как высвободила ноги, кинулась в противоположную сторону и спряталась под гнилой перевернутой лодкой, которая валялась на пляже. Позже, когда ребята на мопедах уехали, он начал меня искать. Что я лучше всего запомнила, так это шарящий по сторонам луч карманного фонарика и его голос, повторяющий: Где она спряталась? Она должна к нему выйти. Она ему нужна. И так раз за разом. То ближе, то дальше, так что шум моря почти заглушал его. Но я оставалась лежать под лодкой и не высовывалась.

Ханс Свенсен тихо сказал:

– И правильно сделала, Рикке, и правильно сделала.

Глава 18

После окончания беседы с Рикке Барбарой Видт Конрад Симонсен и Арне Педерсен собрались покидать бухту Хундестеда. По воле случая оба оставили свои машины на одной и той же парковке, что давало им прекрасную возможность обсудить между собой полученные только что свидетельские показания, однако Конрад Симонсен сознательно пренебрег этим обстоятельством. Сорвавшись в суматохе из Копенгагена, он в последний момент забыл захватить с собой приготовленный для него еще утром Графиней пакет с бутербродами и был теперь зверски голоден. Тем не менее главный инспектор стоически проигнорировал сосисочный киоск, хотя соблазнительный аромат жареных хот-догов продолжал преследовать его даже тогда, когда киоск остался далеко позади. Досадливо поморщившись, он сказал:

– Думаю, обоим нам нужно какое-то время, чтобы вся эта информация немного отлежалась. Мне, по крайней мере, это кажется необходимым. Может, ты напишешь отчет об этой беседе? Желательно еще сегодня, до ухода домой. Успеешь?

– Не вопрос, конечно, успею.

– Замечательно. Когда закончишь, пошли копию по электронной почте нашему новому психологу. С этим красным восклицательным знаком, если, разумеется, знаешь, как это сделать. Я, по-моему, так никогда этому и не научусь. – На всякий случай я ему перезвоню и скажу, что это – важная информация. Так будет надежней.

Конрад Симонсен присел на скамейку, решительно вынул из кармана пачку сигарет и закурил. Это была его третья сигарета за день, и у нее был привкус мыла. Устроившись рядом, Арне Педерсен не стал комментировать слабости шефа. Выждав пару мгновений, он перевел разговор в иное русло:

– Ну, а как дела у Каспера Планка?

– Плохо.

– Я слышал, его поместили в пансионат для престарелых?

– Уже несколько месяцев назад.

– И что же в этом плохого?

– Плохо, потому что дело идет к концу. Он умирает – все это только вопрос времени.

Главный инспектор жадно затянулся и отметил, что, несмотря на привкус, сигарета все же поднимает ему настроение. Гораздо более мягким тоном он продолжал:

– Я был у него на прошлой неделе, и он с трудом меня узнал. В те несколько минут, пока у него было просветление, мы говорили исключительно о том, каким он запомнится людям после того, как его не станет. Должен заметить, не очень-то оптимистичная тема, черт ее подери! – Да уж, нечего сказать. Но это здорово, что ты его навещаешь.

– Не уверен, что для него это имеет хоть какое-то значение. Но хуже другое – медсестра предупредила, что вскоре он может полностью стать овощем. И сколько времени все это будет длиться, никто не знает.

Они некоторое время помолчали. Конрад Симонсен чувствовал, что здорово вымотался за день, и чуть ли не с ужасом думал о том, как поедет обратно. Он прикурил еще одну сигарету от старой. У новой вкус был получше; он ощутил, как усталость мало-помалу отступает. Арне Педерсен покосился на шефа, однако наткнулся на его сердитый взгляд и счел за лучшее отвести глаза. С некоторым вызовом в голосе Конрад Симонсен сказал:

– Ты что-то сам не здóрово выглядишь. Что, какой-нибудь стресс?

– Нет, просто плохо спал сегодня ночью. Иногда со мной такое бывает. Знаешь, Симон, я подумал… тут вот какая вещь… Нет, конечно, если не хочешь, то и не надо. Я имею в виду, что прекрасно пойму, если ты не…

– Ну вот, началось, и долго ты будешь так мямлить?

– О’кей, я хотел спросить, ты не сыграешь со мной в шахматы?

В действительности сделанное им предложение было весьма деликатного свойства. Дело в том, что на протяжении долгих лет Конрад Симонсен играл в шахматы исключительно с Каспером Планком.

Конрад Симонсен ответил не сразу. Видно было, что его одолевают противоречивые чувства, однако в конечном итоге верх все же взяло любопытство:

– А как ты играешь?

– Не знаю. Мне самому кажется, что хорошо. Но я вовсе не говорю о том, чтобы играть прямо сейчас. Мы вполне можем подождать, пока ты снова не вернешься к себе домой. Если, разумеется, вообще вернешься. Ну, то есть я хочу сказать, что вовсе не собираюсь вмешиваться в ваши…

– В восемь. Графини еще не будет дома. Так ты утверждаешь, что хорошо играешь?

– Сам я считаю, что неплохо. Ладно, буду к восьми. Арне Педерсен улыбнулся и сразу же стал похож на взрослого мальчишку.

Шестью часами позже Арне Педерсен был похож, скорее, на маленького мальчика, которого медленно, но верно обыгрывают по всем статьям. Соперники сидели друг напротив друга за обеденным столом в гостиной Графини. Партия затянулась, хотя исход ее был предрешен уже некоторое время назад. Конрад Симонсен выигрывал, однако непонятно почему надолго задумывался над, казалось бы, вполне очевидными ходами. Арне Педерсен безуспешно пытался понять причину подобной манеры игры шефа, пока наконец до него внезапно не дошло, что, сделав очередной ход, он регулярно забывает нажать на кнопку стоящих между ними шахматных часов. Он тут же отключил свой счетчик времени, тем самым включив счетчик соперника, который поспешно сделал свой ход, после чего не забыл и про часы. Помучавшись так еще с четверть часа, Арне Педерсен признал свое поражение. Конрад Симонсен довольно потянулся и спросил:

– Ну, что, может, разберем партию?

– А какой смысл? Я ведь ее от этого не выиграю.

Конрад Симонсен пожал плечами: ясно было, что культура шахматной игры не принадлежит к числу достоинств его нового партнера. Тем не менее Арне Педерсен оказался действительно сильным игроком, особенно если учесть, что он никогда не занимался ни в одном шахматном клубе и не изучал теории. Даже, можно сказать, пугающе сильным. Слава богу, иногда он допускал типично любительские ошибки, что и предрешило исход партии.

– Разумеется, не выиграешь, – подтвердил главный инспектор.

– Тебе кажется, я плохо играл?

– Да, плохо.

– И что, ты больше не будешь со мной играть?

– Почему же? Время от времени вполне можно сгонять партейку.

Встав из-за стола, они как по команде разом рухнули каждый на свой конец мягкого гостиного дивана Графини. Арне Педерсен ловко открыл принесенные им две бутылки минералки – одну о крышку другой, а затем, установив крышку на место, проделал ту же процедуру со второй бутылкой. При этом, несмотря на скорость, движения его были настолько отточенными, что он умудрился не пролить ни капли. Конрад Симонсен с неподдельным интересом следил за ним. Несмотря на то, что видел это отнюдь не впервые, он всякий раз вполне искренне восхищался мастерством коллеги.

Оба они утомились; Арне Педерсен выглядел даже еще более усталым, чем шеф. Он бы с большим удовольствием отправился домой сразу после окончания партии, однако понимал, что это было бы невежливо. Без особого энтузиазма они принялись лениво болтать о всяких пустяках, за чем их и застала вскоре пришедшая Графиня. В отличие от мужчин она выглядела бодрой и свежей. Весело поздоровавшись, она присела на подлокотник дивана рядом с Конрадом Симонсеном и указала на стоящие перед мужчинами прямо на полированной столешнице бутылки:

– А господа никогда не слышали о такой вещи как настольные салфетки?

Оба ответили отрицательно: ни один не представлял себе, что это такое. Графиня не стала развивать эту тему, поскольку ущерб столу уже был нанесен. Конрад Симонсен поинтересовался:

– Ну, и как все прошло?

– Отвратительно, сплошь пустая трата времени. Она оказалась самой настоящей властолюбивой коровой, и вдобавок мне предстоит с ней встречаться еще и завтра вечером.

Арне Педерсен, не имевший понятия, о чем они говорят, спросил:

– О ком это вы, и чем ты вообще-то занималась?

– Ждала, пока некая самодовольная госпожа – директор по социальным и культурным вопросам – снизойдет до разговора со мной. Мне нужно было получить доступ к неким архивным материалам, хранящимся в музее, чтобы заполнить пробелы в биографии Мариан Нюгор во время ее пребывания на Гренландии. Все это, вероятно, не имеет особого значения, но теперь уж я пошла на принцип. Даже несмотря на то, что получить этот доступ оказалось невероятно трудно, не говоря уже о какой-либо помощи с их стороны.

– Но, бог мой, почему же?

– Оказалось, что после проведения муниципальной реформы вскрылась масса злоупотреблений прежнего руководства музея, так что моя скромная просьба сразу же попала в руки нового директора – да еще какого! Хелле Ольдерман Хагенсен. Оказалось, это она – и только она! – может выдать разрешение на доступ к третьей части всех недоступных для общего пользования собраний музея. Не подумайте, это не мой перл, а прямая цитата. Вот мне и пришлось битых три часа ждать, пока окончится ее встреча с какими-то там гражданами, причем все это после того, как она отменила нашу первую встречу, запланированную ранее.

– А что, разве нельзя было договориться с музеем по телефону?

– Ха, вот то-то и оно, что нет! Госпожа директор, видите ли, желает лично видеть того, с кем общается.

– А ты говорила ей, что речь идет о серьезном преступлении?

– Разумеется, говорила. Но ей это абсолютно все равно. В конце концов мне все же выделили час времени завтра вечером…

Графиня состроила высокомерную гримасу, задрала нос и, пародируя собеседницу, произнесла слащавым голоском:

– Вам надлежит уложиться в час, инспектор Розен, вы должны понять, что бóльшим временем я, к сожалению, не располагаю.

Арне Педерсен с любопытством посмотрел на нее и сказал:

– Да, что и говорить, ты – редкая заноза.

В ответ Графиня издала недобрый отрывистый смешок:

– Скажешь тоже, «заноза»! Вот увидишь, кончится дело тем, что я прибегну к старой доброй черной магии. Абракадабра, фру [37] Хагенсен, пусть твое молоко никогда не станет простоквашей!

Последнее она произнесла настолько тихо и невнятно, что Арне Педерсен даже переспросил:

– Что ты говоришь? Я что-то не понял.

– Какая тебе разница? Просто пытаюсь хоть каким-то образом урезонить ее.

Конрад Симонсен возмущенно проворчал:

– Это абсолютно недопустимо, что она считает себя вправе чинить препятствия в деле, где речь идет об убийстве. У нее ведь тоже есть какое-то начальство. Может, мне завтра утром переговорить с ним?

– Нет уж, спасибо. Сама справлюсь. Неужели ты думаешь, что я не сумею поставить ее на место? Кроме всего прочего, я ведь уже не новичок в нашей работе. Проблема лишь в том, что вопрос, которым я сейчас занимаюсь, достаточно деликатного свойства, поэтому-то я и не хочу привлекать к себе излишнего внимания.

– Что ж, я так и понял, буду иметь это в виду.

В словах главного инспектора явственно прозвучала ирония, и Арне Педерсен удивился. Сам он не имел ни малейшего представления о том, чем в данный момент занята Графиня, но вот то, что и Конрад Симонсен, как оказалось, не полностью информирован об этом, стало для инспектора сюрпризом. Графиня угадала ход его мыслей и поспешила сменить тему:

– Ну, а как там ваши шахматные баталии?

– Баталия. Мы успели сыграть всего одну партию, и Симон, разумеется, выиграл. Оказалось, что, к сожалению, я играю вовсе не так хорошо, как привык считать.

Конрад Симонсен с самодовольным видом кивнул. Но Графиню было не так-то просто убедить. Она соскользнула с подлокотника, подошла к Арне Педерсену и, к удивлению обоих мужчин, приобняла его за плечи. Учитывая, что прежде между ними не раз возникали трения, подобного рода фамильярность явилась, мягко говоря, неожиданностью.

– Ни на секунду в это не поверю. Наоборот, наверняка ты очень даже способный шахматист, иначе бы эта ваша единственная партия никогда не длилась более трех часов. Но теперь тебе уже пора домой, чтобы Симон сумел выспаться. Да и тебе, судя по виду, отнюдь не повредит лишняя парочка часов отдыха.

Конрад Симонсен проводил гостя в прихожую и открыл входную дверь. Напоследок Арне Педерсен решил на прощание лишний раз убедиться, что их договор остается в силе:

– Ну как, в другой раз еще сыграем?

– Безусловно.

– И что, я действительно так плох?

– Да, и не слушай ее – она ничего не понимает в шахматах.

Но когда четверть часа спустя Графиня, поцеловав на ночь и пожелав спокойного сна, отправила Симонсена вверх по лестнице в спальню, из его уст прозвучала уже совершенно иная оценка:

– Да я бы, черт возьми, стал международным гроссмейстером, будь у меня его талант.

– А если б я была на палке, то была бы чучелом. Спокойной ночи, Симон.

– Рано или поздно он обязательно меня обыграет. Это лишь вопрос времени.

– Рано или поздно ты просто-напросто свалишься и уснешь. И скорее рано, чем поздно.

– А ты чем будешь заниматься?

– Поработаю еще.

– Над чем?

– Ладно, Симон, отстань. Спокойной тебе ночи и приятных сновидений!

Глава 19

Ночь. Маленький мальчик лежит в своей детской кроватке. Ночник, вставляющийся прямо в розетку, заливает комнату тусклым зеленоватым светом, который, как говорят, действует на детей успокаивающе. Но его этот свет пугает, хотя темноты, пожалуй, он боится еще больше.

Окно спальни выходит прямо в лес. Оно двустворчатое, в каждой створке по шесть маленьких стеклышек, разделенных белым переплетом. Все четыре шпингалета закрыты и надежно зафиксированы, шторы тщательно задернуты. Когда шток-розы под окном становятся слишком высокими, отец забивает в наличник гвозди и привязывает к ним стебли, чтобы в ветреную погоду розы не стучали в стекло. Окно его пугает, но незнакомого мира за стеклом он боится еще больше.

Когда усталость пересиливает страх, он наконец засыпает, но тут же просыпается от тихого звука, который проникает сквозь окно и задернутые шторы. Негромкое клацанье металла: клац-клац. Это ведьма один за другим открывает оконные шпингалеты. Она ведь ведьма – может и снаружи открывать внутренние запоры.

Сначала на стене напротив окна появляется ее увеличенный тускло-зеленый силуэт. Потом он видит, как в окно с трудом протискивается маленькая сухая фигурка. Руки и ноги у нее длинные и тонкие, как у паука, пальцы скрюченные, ногти острые. Ведьма одним махом срывает шторы и жадно смотрит на него своими крошечными мигающими глазками. Из-под платка на ее голове свисают грязные спутанные космы, но страшнее всего – рот, которого попросту нет.

Он пытается спастись бегством.

Собрав все силы, выскакивает в коридор. В противоположном конце, широко раскинув руки, стоит его мать, однако чем быстрее он бежит к ней, тем она все дальше и дальше. А ведьма его нагоняет, вот она уже прямо за спиной. Он слышит, как она пыхтит, ощущает ее смрадное дыхание. Но вот наконец он добегает до матери, прижимается к ней, прячет лицо в ее юбке и рыдает, с облегчением чувствуя, как она заключает его в свои спасительные объятия.

Тут-то и начинается настоящий кошмар.

Он поднимает глаза, но вместо лица матери видит рожу ведьмы.

Сколько Арне Педерсен помнил себя, его постоянно мучили кошмары. Вернее, кошмар всегда был один и тот же, равно как и его последствие. Он просыпался с ног до головы в холодном поту, трясясь от страха, с которым потом был не в силах совладать до конца ночи. В детстве такое происходило часто, насколько он помнил, один-два раза в неделю, и это было ужасно. Во взрослом возрасте кошмары случались все реже и реже. Между приступами могло пройти и полгода – вполне достаточный срок, чтобы забыть обо всем до тех пор, пока однажды ночью кошмар снова не повторится. Все было похоже на грипп, вот только проходило гораздо быстрее. На ход его жизни эти повторяющиеся кошмары особого влияния, в общем-то, не оказывали, и он привык не обращать на них серьезного внимания. Что поделаешь – такой уж врожденный порок. Мама употребляла выражение дурной сон, жена же просто говорила это: «Господи, опять с тобой было это». Обычно она вставала, делала ему успокаивающее питье из настоя ромашки, после чего опять засыпала. И как же ему не хотелось в такие моменты снова оставаться одному!

Третью ночь подряд он просыпался вне себя от страха. На его памяти раньше с ним такого никогда не бывало. Ни в детстве, ни во взрослом возрасте. Жена беспокоилась. Поставив на столик рядом с ним успокаивающее питье, она осторожно спросила:

– Что-то случилось, Арне? Тебя что-то угнетает?

Он покачал головой: все было в порядке.

– Если это снова повторится, наверное, стоит обратиться к врачу.

Она была права. Он ведь практически не спал – дольше так продолжаться не могло, о чем она, как человек здравомыслящий, уже несколько раз заводила разговор. Как будто он сам этого не знает! Он в очередной раз пропустил ее замечание мимо ушей, и чуть позже она отправилась спать. Он вылил настой ромашки в раковину и плеснул себе коньяка – немного, среднюю порцию, хотя и понимал, что это не поможет. Затем, помассировав ладонями виски, тихонько шепнул:

– Как же мне хочется его убить!

И чуть погодя снова:

– Клянусь, черт возьми, я его убью!

После этого он включил телевизор, убавил до минимума звук и приготовился к еще одной долгой бессонной ночи.

Ирония судьбы! В детстве он не мог рассказывать матери о своем кошмаре. По крайней мере, не мог поведать всего. Теперь та же история с супругой.

Ведь у страшного сна было продолжение, и в тусклом зеленоватом свете он видел и иные вещи, гораздо более ужасные, чем эта ведьма.

Глава 20

При нормальных обстоятельствах Арне Педерсен был одним из немногих сотрудников датской полиции, кто умел одновременно думать о нескольких вещах сразу, чем, как правило, и пользовался во время разных скучных заседаний. Тем не менее нынешнее совещание, которое проводилось в здании префектуры полиции, являлось исключением из правил, поскольку он никак не мог заставить себя сосредоточиться даже на чем-то одном. Он чувствовал себя смертельно усталым, периферийное зрение постоянно улавливало какие-то короткие вспышки, а сознание, как ему казалось, внезапно как-то разом вышло из-под контроля и стало работать с неприятной лихорадочной быстротой. Поуль Троульсен, несмотря на уже третью с утра чашку кофе, выглядел сонным. Полина Берг, наоборот, вполне могла бы сниматься в рекламном ролике какой-нибудь спортивной школы. Конрад Симонсен также выглядел полным жизненных сил и энергии, несмотря на то, что для него сегодня это было уже второе совещание. Графиня договорилась, что прочтет протокол встречи позже, и с утра отправилась к своему стоматологу, визит к которому уже неоднократно откладывала.

Психолог, или, как он себя называл, специалист по составлению психологических профилей, был у них человек новый. Прежде чем приступить собственно к делу, он, по всей видимости, решил уделить какое-то время саморекламе. Сидя в торце стола, обложенный двумя внушительными стопками каких-то бумаг, он принялся довольно сбивчиво рассказывать об этапах своей научной карьеры, делая при этом упор на том, какие статьи у него вышли, где и в соавторстве с кем. В общем-то, в словах его не было ни тени хвастовства – одно лишь желание доказать, что он вполне готов к решению возложенной на него задачи. Поэтому собравшиеся в большинстве своем встретили его выступление одобрительными кивками и более или менее успешными попытками скрыть свое нетерпение. Наконец Конрад Симонсен первым посчитал, что с него довольно, и, пожалуй, несколько резче, чем следовало бы, оборвал докладчика:

– Никто за этим столом вовсе не ставит под сомнение твою компетентность, да и собрались мы здесь не для того, чтобы оценивать уровень твоего профессионализма, а чтобы послушать о том, что нового ты можешь рассказать нам об Андреасе Фалькенборге.

Психолог покраснел и начал лихорадочно рыться в своих бумагах. Глядя на это, Конрад Симонсен прибавил:

– Я вижу и слышу по голосу, что ты нервничаешь, но, поверь, для этого нет никакого повода. Мы никоим образом не ждем от тебя развернутого доклада или же ответа на все вопросы. Кроме того, я прекрасно знаю, что ты – человек талантливый. Именно по этой причине ты сейчас здесь.

Это помогло. Застенчиво улыбнувшись, психолог сказал:

– Что ж, сознаюсь, меня слегка занесло. Но, как мне кажется, я подготовился весьма основательно, и для начала мне бы хотелось вкратце нарисовать психологический профиль Андреаса Фалькенборга и соотнести его с так называемым стандартным психологическим портретом серийного убийцы. Дело в том, что наряду с некоторыми весьма интересными совпадениями по ряду позиций прослеживаются и довольно существенные различия, что представляется мне крайне важным. Кроме всего прочего, на этом основании я не могу безоговорочно отнести его ни к одной группе, но в то же самое время это позволяет нам судить о том, кем он не является.

– С удовольствием послушаем.

– Я все это выписал, вот только никак не могу отыскать бумажку. Ничего, если я… а, прошу прощения, вот и она!

Он обвел глазами аудиторию. Заметно было, что лед наконец сломан; Полине Берг показалось, что взгляд нового сотрудника повеселел.

– Прежде всего мне хотелось бы констатировать, что, исходя из того определения, которым пользуюсь я, Андреаса Фалькенборга нельзя назвать серийным убийцей. В случае с ним отсутствует главный из критериев: на совести индивидуума должно быть как минимум три задокументированных убийства. Я особо выделяю – задокументированных, и ничего не говорю при этом о вероятности того, что Анни Линдберг Ханссон также убита Андреасом Фалькенборгом. Квалифицированно судить об этом я не могу, ибо подобное находится вне сферы моей компетенции. Однако тот факт, что формально индивидуум не удовлетворяет всем условиям для признания его серийным убийцей, вовсе не является препятствием для сравнения его с классическим типом данного преступника.

Он оторвался от бумаг и оглядел аудиторию. Многие из его слушателей сочувственно кивали: похоже, никто не питал особого желания во что бы то ни стало подвести подозреваемого под категорию серийного убийцы-маньяка. – Первая схожесть с преступлениями серийного типа, которая сразу же бросается в глаза, это высочайшая степень организованности и порядка, проявленная преступником в связи с убийствами двух девушек. Порядок этот даже носит характер некоего ритуала. Нападая на свои жертвы, серийные маньяки зачастую используют один и тот же способ убийства. В качестве одного из множества примеров тому может быть назван Джон Уэйн Гейси, который в 1970-х годах в Чикаго умертвил 33 мальчика, задушив их с помощью петли и палки; при этом он читал им вслух отрывки из Библии. Оба убийства, совершенных Андреасом Фалькенборгом, совпадают до мельчайшей детали, и я почти уверен, что все, чему несчастные женщины подвергались перед смертью, происходило в строго соблюдаемой последовательности. Опираясь на показания Рикке Барбары Видт, которые я успел прочесть сегодня утром, можно сделать вывод, что последовательность эта такова: он изолирует свою жертву, уводя ее в какое-либо уединенное место, снимает с нее брюки – но не трусы, – а также бюстгальтер, добиваясь, чтобы была видна грудь, для чего еще и разрывает спереди ее одежду. Он стрижет – или делает вид, что стрижет – им ногти, приматывает им скотчем руки к бедрам, красит их губы красной помадой и, наконец, душит их, натягивая каждой на голову прозрачный пластиковый пакет и закрепляя его на шее. Кроме того, для каждой он заранее роет могилу и даже не пытается скрыть это от своей жертвы. Некоторые из определений серийного убийцы-маньяка содержат жесткие требования относительно того, что преступления должны совершаться идентичным способом, и очевидно, что данному критерию Андреас Фалькенборг удовлетворяет вполне. Несмотря на то, что имеющийся в нашем распоряжении статистический материал – я бы прибавил от себя, к счастью, – достаточно скуден, я убежден в том, что если он и убивал иных женщин, то вся процедура протекала точно таким же образом.

Сделав глоток воды, он продолжал:

– Следовало бы также отметить: он белый мужчина, впервые совершил попытку убийства в двадцать лет с небольшим, кроме того, между ним и его жертвами не существовало близких связей. Далее, примечательно, что обе убитые им женщины принадлежали к его расе. Все это относится к классическим признакам профиля серийного убийцы. Тем не менее убивает он отнюдь не в пределах какого-то определенного географического региона, что выбивается из традиционной схемы. Равным же образом очевидно, что преступления он совершает не с целью достичь некоего возбуждения, получить сексуальное удовлетворение либо утвердить собственное превосходство – или же совокупности этих трех классических мотивов. Ни одного из них в его поведении я не усматриваю, хотя обязан подчеркнуть, что в данном случае речь идет о моей личной оценке, в правильности которой я не могу быть целиком и полностью уверенным. Фактически я даже сомневался, следует ли вообще упоминать об этом, и делаю это сейчас, исходя в основном из новых обстоятельств, касающихся тех особенностей поведения Андреаса Фалькенборга, информацию о которых вам удалось получить вчера во время поездки в Хундестед.

Конрад Симонсен хмуро спросил:

– На чем основана такая твоя оценка?

– Что касается возбуждения, то его исключить легче всего. Серийные убийцы, стремящиеся к достижению мощного выброса адреналина, редко заранее подбирают места, а само убийство почти всегда совершают быстро и недалеко от потенциальных свидетелей. Именно так они достигают высокой степени возбуждения. Взять, к примеру, такого серийного убийцу, как Питер Сатклифф из графства Йоркшир в Англии…

Конрад Симонсен переглянулся с Арне Педерсеном; тот отрицательно мотнул головой, и главный инспектор мягко прервал речь психолога:

– Мы признаем, что у тебя есть все основания так считать, поэтому не стоит приводить примеры разных типов серийных убийц.

Арне Педерсен прибавил:

– Не надо нас перегружать сведениями о конкретных преступлениях.

– Что ж, в таком случае, опустим примеры – мне же легче. Так на чем я остановился? Ага, итак, такой мотив, как стремление достичь определенной степени возбуждения, исключить достаточно просто. Андреас Фалькенборг изолирует своих жертв, опасается возможных свидетелей, даже если они находятся довольно далеко и шансы на их появление на месте преступления практически отсутствуют. Небольшое исключение здесь, быть может, составляет то, что он прятал в своем вертолете Мариан Нюгор, предварительно связав ее и заткнув кляпом рот, пока сотрудники радарной станции в непосредственной близости вели ее поиски. Однако это была вынужденная мера, да и рисковал он, прямо скажем, не очень.

Конрад Симонсен подтвердил:

– Что ж, убедительно. Согласен, он убивает не ради возбуждения.

– Далее следует сексуальный мотив, который, как я считаю, также отпадает. В большинстве случаев, когда убийцей-маньяком движут сексуальные чувства, он обращается со своей жертвой грубо, а зачастую просто по-садистски, и это относится не только к его действиям, но и к манере общения. Однако если забыть о том, что Андреас Фалькенборг в конечном итоге душил всех этих женщин пластиковыми пакетами…

Поуль Троульсен перебил:

– Прошу прощения, но я, честно говоря, не могу об этом забыть.

– Хорошо, тогда я сформулирую это по-другому. Да, он душит женщин, но делает ли он еще что-либо, что говорило бы о его садистских наклонностях? Ответ очевиден – ровным счетом ничего. Он не пытает и не насилует их. Наоборот, принимая во внимание обстоятельства, он обращается со своими жертвами даже, можно сказать, бережно. Снимая с Рикке Барбары Видт бюстгальтер, он, насколько возможно, щадит ее стыдливость, далее он вежливо просит ее подождать, пока не разъедутся ребята на мопедах и вовсе даже не угрожает, когда заставляет ее продемонстрировать ему пальцы рук. В то же самое время все эти аргументы позволяют нам откинуть такой мотив, как жажда доказать свое превосходство. Я никогда не слышал, чтобы стремящийся самоутвердиться таким манером маньяк общался со своими жертвами подобным образом. Так что и здесь налицо несовпадение.

Конрад Симонсен заметил:

– Однако он пугает их этой своей маской, если, разумеется, исходить из того, что она была на нем в момент совершения им известных нам убийств.

– В этом я даже не сомневаюсь.

– Но ведь это сродни пытке. Я имею в виду, что несчастные женщины наверняка были вне себя от ужаса.

– Наличие маски – весьма интересный факт. Думаю, он пользовался ею не только, чтобы испугать жертв, но и для того, чтобы спрятаться за нею, скрыть свой собственный страх. Однако вы не будете возражать, если я вернусь к вопросу о маске несколько позже?

– Разумеется.

– Далее, меня удивляет, что если он, как я думал поначалу, убивает, стремясь продемонстрировать собственное превосходство, то почему он выбирает для своих преступлений темные место и время? Эффект превосходства и наслаждение, которое он таким образом получает от убийства, были бы куда как сильнее и острее, если бы он мог в деталях наблюдать за реакцией женщин, чего он оказывается полностью лишен при искусственном освещении на темном пляже либо в условиях гренландской полярной ночи. Многие из серийных убийц данного типа именно по этой причине убивают своих жертв вовсе не там, где оставляют их тела. Кроме того, он тратит немало сил на то, чтобы приписать Карлу Хеннингу Томсену убийство его собственной дочери, Катерины Томсен. Это никоим образом не укладывается в поведение маньяков, относящихся к этой категории. Ведь многие из них весьма часто после совершения убийств сами сознаются в них и заявляют о местонахождении жертв. В этом они сродни охотникам, которые гордятся убитыми ими животными и стремятся прибавить очередной трофей к своей коллекции. В случае с Катериной Томсен мы наблюдаем прямо противоположное. И если уж на то пошло, то уместно было бы заметить, что именно это его стремление подставить Карла Хеннинга Томсена, а также странное поведение в 1990 году в случае со свиньей, подвешенной на дереве с целью досадить соседям, являются теми двумя моментами в его поведении, которые мне попросту абсолютно непонятны.

Он умолк на некоторое время, а затем, внимательно оглядев слушателей, продолжил:

– Это совершенно не укладывается в картину его прочих поступков, под которыми я подразумеваю не только убийства, но в не меньшей степени и отзывы о нем свидетелей, которые в один голос описывают его как спокойного, разумного, обходительного человека, всеобщего любимца, хотя порой и весьма наивного вплоть до инфантильности. У вас есть какие-нибудь соображения по данному поводу?

Арне Педерсен решительно вставил:

– Было бы нелишне узнать, был ли он и в детстве таким же спокойным и рассудительным.

По лицу психолога пробежала тень.

– Разумеется, это было бы чрезвычайно интересно. Другие предложения?

Все четверо слушателей отрицательно покачали головами, а Конрад Симонсен сказал:

– Мне это тоже показалось странным. Происшествие со свиньей совсем не вяжется с его обычным поведением, и я надеялся, что ты как-нибудь все это объяснишь. Может, речь идет о том, что в нем как бы уживаются две личности?

– Нет, он не шизофреник, если ты это имеешь в виду. Ни в коей мере. Но давайте пока что отложим это. Если, конечно, ни у кого нет больше ничего…

Он снова оглядел собравшихся, однако, похоже, ни у кого не возникло никаких соображений на это счет.

– Последними и наиболее важными причинами, исходя из которых я не могу считать движущим мотивом сексуальное удовлетворение, это то обстоятельство, что он сам не ищет своих жертв, а также слишком длительные периоды ремиссии, то есть промежутки между совершением им преступлений. Если бы он руководствовался жаждой доказать свое превосходство либо желанием получить сексуальное удовольствие, то у нас было бы больше – причем, значительно больше – жертв. Таким образом, я делаю вывод, что, совершая убийства, он не ищет удовлетворения. При этом не стоит забывать оговорок, с которых я начал. Главным образом, мне представляется до конца неясным, получает ли он удовольствие, пугая женщин.

По всей видимости, Конрад Симонсен надеялся услышать несколько иной анализ.

– Ну и что из этого следует? Ведь все это нам ничего не дает.

– Вот именно! Что же из этого следует? Если мы не относим Андреаса Фалькенборга ни к одной из описанных мною категорий, которые по-английски, точнее, на американский манер звучат, соответственно, как thrill killers, lust killers и power seekers, то вполне естественно возникает вопрос, к какой группе его, собственно говоря, отнести. Вообще говоря, существует четыре таких группы, однако ни одна из них также ему не подходит. Если рассматривать каждую из них, то…

Арне Педерсен нетерпеливо прервал:

– О’кей, ни одна из этих четырех также не годится. Может, вместо рассмотрения того, что, как нам известно, мы заведомо не знаем, лучше заняться тем, что нам действительно неизвестно?

Полина Берг обернулась к нему и шутливо пихнула в бок.

– Ни слова не поняла. Что ты, собственно говоря, имеешь в виду? И вообще, прекрати пить мой кофе – у тебя есть свой.

Конрад Симонсен достал мобильный телефон, встал и повернулся спиной к коллегам. Чуть погодя он сказал:

– Прошу прощения, но я только что получил информацию, которая не может ждать. Нам необходимо сделать перерыв на десять минут. Арне, ты мне не поможешь?

Глава 21

Рядом с переговорной помещалась небольшая каморка, где хранилось все необходимое для уборки помещений. Сюда-то и привел Конрад Симонсен Арне Педерсена, легонько подталкивая его в спину между лопаток. Когда они вошли внутрь, главный инспектор зажег свет и прикрыл за собой дверь. В глубине комнатки стоял одинокий стул. Конрад Симонсен указал на него своему спутнику, и Арне Педерсен послушно сел.

– Расскажи-ка, Арне, что с тобой происходит.

Арне Педерсен отвел глаза.

– Ничего особенного, просто я не выспался. Лучше ответь мне, ты собираешься в ближайшее время арестовать этого Андреаса Фалькенборга?

Поначалу Конрад Симонсен не хотел ничего объяснять, ведь он привел сюда своего подчиненного вовсе не для того, чтобы обсуждать эту тему. Однако потом передумал:

– Вообще говоря, это, разумеется, планируется, но сначала мне хотелось бы дослушать психолога. Затем я собираюсь сегодня же обсудить дело с городским прокурором, хотя заранее прекрасно знаю, что именно она мне скажет: на настоящий момент, если нам очень повезет с судьей, самое большее, на что мы можем рассчитывать, – три недели предварительного заключения. И будь так добр, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

– Но хотя бы ордер на обыск мы сможем получить?

– Наверняка.

– Тогда остается надеяться, что нам удастся отыскать что-нибудь полезное.

Взгляд Арне безостановочно блуждал по каморке, не фокусируясь на отдельных предметах, руки также находились в постоянном движении.

– Что ж, будем надеяться. Все, вопросов больше нет?

Прочих вопросов у Арне Педерсена не было.

Конрад Симонсен терпеливо ждал и дождался: несколько минут спустя он уже, не перебивая, слушал, быть может, излишне подробный рассказ Арне о его ночном кошмаре. И сопутствующей ему бессоннице.

– Два дня – это еще куда ни шло, – грустно закончил он. – Странно, между прочим, когда мы вчера играли в шахматы, мне показалось, что наступает улучшение. Но три дня…

Его даже передернуло.

– Однако сейчас, судя по голосу, ты практически в норме. А Берит что говорит?

– Что если это повторится, мне необходимо будет показаться врачу. Так больше продолжаться не может.

Хоть это и было разумно, Конрад Симонсен не стал развивать данную мысль. Он прекрасно знал, что в супружеской жизни Арне Педерсена не всегда царит гармония, да и жену его главный инспектор, честно говоря, недолюбливал, хотя всегда старательно скрывал это. Вместо продолжения разговора он взял с полки первое попавшееся полотенце, смочил холодной водой и протянул собеседнику, который взял его и поочередно осторожно приложил к вискам.

– Сейчас я попрошу кого-нибудь отвезти тебя домой, Арне. И не появляйся здесь до тех пор, пока как следует не выспишься. Ты хорошо меня понял?

– Да понял я, понял, только тут еще одна штука… Я знаю, ты торопишься обратно на совещание, но…

– Давай выкладывай поскорее, а то они меня уже заждались.

– Дело в Полине. Ты наверняка заметил, что она похожа… на них. Она не должна с ним встречаться.

Конрад Симонсен, разумеется, обратил внимание на пресловутое сходство и к тому же прекрасно знал, что данное обстоятельство является предметом живого обсуждения всех сотрудников убойного отдела. При этом никого, казалось, не смущают такие важные детали, как светлые волосы Полины Берг и ее голубые глаза. Вся эта болтовня раздражала его. Никогда и ни за что он не пошел бы на то, чтобы ставить под угрозу личную безопасность сотрудника. Однако представлялось абсолютно очевидным, что если бы Андреас Фалькенборг всю свою жизнь не был предельно привередлив при выборе своих жертв, то у него за плечами сейчас было бы, по меньшей мере, двадцать, а не два женских трупа. Или три, если считать также и Анни Линдберг Ханссон, что, вероятно, неизбежно. Что касается Жанет, внучки Рикке Барбары Видт, то ее, естественно, следует держать за десять километров от Андреаса Фалькенборга, однако в случае с Полиной Берг – все это самая настоящая чепуха. Кроме того, ему сейчас вовсе не хотелось вдаваться в обсуждение вопроса о связи Арне Педерсена с Полиной Берг, если, конечно, таковая вообще имелась. С другой стороны, он и так с самого начала не планировал использовать Полину в ходе допросов – для этого она была еще слишком неопытна.

– Так ты хочешь, чтобы, когда мы наконец встретимся с ним, я их развел? Так что ли?

– Да мне теперь даже днем мерещится чёрт-те что. А она к тому же еще живет на отшибе. Дом ее стоит рядом с самым лесом, так что понадобится по меньшей мере десяток сотрудников, чтобы…

Конрад Симонсен перебил его:

– Прекрати молоть чушь, Арне! Если тебе так хочется, я буду держать ее подальше от него. А теперь – проваливай домой!

Однако унять Арне было уже невозможно – его как будто прорвало. Он принялся сбивчиво бормотать о своих видениях: о том, как корчится Полина по мере того, как кислород в пакете подходит к концу. О ее ярко-красных, как у клоуна, впившихся в пластик губах. О злобном взгляде фараоновых глаз, которые с ликованием следят за ее отчаянной борьбой за жизнь.

Когда в конце концов до него все же дошло, что шеф пообещал не сводить Полину с Андреасом Фалькенборгом, он сразу же умолк и сдулся, как проколотый воздушный шарик. Конрад Симонсен счел самым разумным в данной ситуации лично отвезти его домой.

В машине Арне Педерсен уснул.

Глава 22

Пенсионер-крановщик Олав Петерсен в возрасте восьмидесяти шести лет убил свою супругу, несколько раз ударив ее по голове трубным ключом. Убийство произошло зимой 1962 года в Копенгагене в квартале Вестербро и было быстро раскрыто. По словам убийцы, жертва изводила его бóльшую часть их совместной жизни, и ему невыносима была сама мысль, что она его переживет. На момент убийства старик был неизлечимо болен и две недели спустя спокойно отошел в мир иной в Национальной клинической больнице Копенгагена. Обвинение ему предъявить так и не успели. В каком-то смысле Олав Петерсен совершил идеальное преступление.

Папка с документами, содержащими исчерпывающую информацию по данному делу, была на удивление тонкой. По крайней мере, непосредственно после закрытия дела. Однако с течением времени она росла в размерах и в конце концов превратилась в две. Кому первому пришла в голову мысль подшивать документы деликатного свойства или же содержащие некие противоречия из других закрытых дел к делу блаженной памяти крановщика Петерсена, теперь уже кануло в туман забвения. И лишь посвященные знали, что вложенный в папку листок с пометкой «П» и номером означает, что прочие сведения можно обнаружить в «архиве Петерсена».

Открывая «архив Петерсена», обе папки которого лежали у нее на столе, Полина Берг ощутила прилив гордости. Она сбежала с заседания, посвященного составлению психологического профиля Андреаса Фалькенборга сразу же после ухода Конрада Симонсена и Арне Педерсена, поскольку из опыта прекрасно знала, что когда шеф говорит о десяти минутах, это, как правило, бывает весьма и весьма относительно. Таким образом, развлекать психолога остался один Поуль Троульсен, воспринявший это с легкой досадой. Но что поделаешь – работа прежде всего, да к тому же и занятие это оказалось не из самых скучных. Листая папку, девушка отыскала нужное место – пластиковый конверт с ярлыком бутылочно-зеленого цвета в нижнем правом углу, на котором стояла пометка «?57». В конверте лежала фотография молодой женщины и отчет на трех страницах, датированный 23 августа 1998 года. На остальные бумаги, содержащиеся в папке, Полина даже не посмотрела. Это было неписаное правило, на строгом соблюдении которого Конрад Симонсен особо настаивал, и которое она не собиралась нарушать. Она погрузилась в чтение и вскоре уже имела ясное представление о сути отчета.

В начале 1980-х годов пастор Мия Андреасен основала христианскую общину под названием «Луговые лилии» – копенгагенское отделение Всемирного сообщества столичных церковных общин. Паства ее исходила из любви Господа ко всем – в том числе, к геям и лесбиянкам. Такая терпимость вступала в непримиримое противоречие с верой, в какой была воспитана Катерина Томсен. Ей-то всю жизнь внушали, что однополая любовь – ни больше ни меньше как смертный грех против Бога. Катерина Томсен дважды приходила к Мие Андреасен в поисках утешения – в ноябре 1996 года, а также месяц спустя. В июле 1998 года Мия Андреасен вернулась домой после долгосрочного пребывания в Голландии и, услышав о судьбе, постигшей Катерину Томсен, обратилась в убойный отдел.

Разговоры молодой женщины с духовным пастырем в силу своей специфики носили в основном религиозный характер и, по большей части, не имели никакого отношения к расследованию. Однако в ходе бесед Мия Андреасен узнала, что Катерина Томсен вступила в тайную связь со своей ровесницей, в которую она была влюблена, и та отвечала ей взаимностью. Правда, дальше поцелуев дело у них так и не зашло – для этого Катерина Томсен слишком боялась своего Бога.

На всякий случай, чтобы ничего не упустить, Полина Берг, не торопясь, еще раз перечитала отчет. Честно говоря, она была разочарована. В глубине души она ожидала от него чего-то большего, быть может, даже какой-нибудь сенсации. С легким чувством досады она сосредоточила внимание на фотографии. На снимке была запечатлена женщина лет двадцати с пухлыми щечками, подстриженными лесенкой короткими светлыми волосами и маленьким, но заметным шрамом на лбу над правым глазом. Никаких надписей на фото не было, однако несложно было вычислить, кто на нем запечатлен. Полина послала Мальте Борупу электронное сообщение с просьбой с помощью компьютерной программы «состарить» женщину на десять лет и переслать ей результат. Желательно еще до выходных.

Глава 23

Когда Конрад Симонсен на час позже обещанного занял наконец свое место за общим столом, совещание, посвященное составлению психологического профиля убийцы, возобновилось. После разговора с Арне Педерсеном настроение у главного комиссара заметно упало. Причем главным образом даже не столько из-за того, что произошло – Арне, вне всякого сомнения, просто следовало хорошенько выспаться, – сколько вследствие тех горьких мыслей, что посетили его на обратном пути в префектуру полиции. Дело в том, что мужская часть его ближайшего окружения, включая сюда и его самого, на настоящий момент больше всего напоминала какую-то инвалидную команду. Поуль Троульсен, который одной ногой был уже на пенсии, Арне Педерсен со своими навязчивыми идеями, справиться с которыми самостоятельно он был уже не в силах, да и он сам – а кстати, как, собственно, обстоит дело с ним самим? Возможно, пора задуматься об отставке? Может, и впрямь будет лучше, если на смену ему придет кто-нибудь помоложе? Не подлежало сомнению лишь одно – коль скоро он решит, что пока все еще остается в седле, необходимо заблаговременно подыскать себе замену – кого-нибудь в расцвете сил, кто был бы в состоянии, не прилагая особых стараний, пинком ноги распахивать запертые двери. И ввести этого человека в ближний круг своих соратников.

Он постарался сосредоточиться на совещании и, обращаясь к психологу, кратко подытожил:

– Итак, ты не включаешь Андреаса Фалькенборга ни в одну из названных тобой групп серийных убийц, соответственно thrill killers, lust killers и power seekers. Перед моим уходом ты как раз собирался назвать еще несколько вероятных групп.

Психолог продолжил свой доклад так, будто прервал его всего на несколько секунд, а не на час с лишним. Полина Берг и Поуль Троульсен также сделали вид, что подобный ход совещания – явление вполне обычное. По поводу отсутствия Арне Педерсена так никто ничего и не спросил.

– Очередную группу составляют так называемые gain killers – серийные маньяки, которые с помощью своих преступлений стремятся завладеть какими-либо материальными благами либо извлечь для себя экономическую выгоду. Однако и эту категорию смело можно исключить. Далее следуют еще две относительно схожие между собой группы – «визионарии» и «миссионеры». Представителями первой управляют так называемые «голоса», либо они считают, что получают указания еще откуда-то извне – к примеру, от некоего духа, вселившегося в соседскую собаку. Те, кто входят во вторую, считают своей жизненной миссией освобождение мира от определенного типа людей, которые, как им представляется, по той или иной причине представляют смертельную опасность. Здесь отчасти прослеживаются некоторые параллели с Андреасом Фалькенборгом. В общую картину укладывается и дьявольская маска, и разительное внешнее сходство его жертв, однако серийные убийцы в обеих этих группах – практически все либо шизофреники, либо психопаты, что вовсе не характерно для нашего с вами случая. Кроме того, они редко демонстрируют столь высокую степень организации как он; и наконец, главное: как правило, ни у одного из них не бывает значения IQ между 90 и 100. По уровню своего интеллекта Андреас Фалькенборг превосходит их всех.

– Если я не ошибаюсь, получается, что остается всего одна нерассмотренная группа, – вставил Конрад Симонсен.

– Совершенно верно. Это так называемые hedonist killers – то есть серийные убийцы, получающие наслаждение от самого акта убийства. Я могу ошибаться, однако мне представляется, что, так сказать, в чистом виде данная группа – явление нетипичное, поскольку практически всегда здесь присутствуют такие дополнительные элементы, как садизм и стремление к утверждению своего превосходства. Губная помада, подстригание ногтей и внешнее сходство жертв сюда вовсе не вписываются. Как и то, что, с одной стороны, как в случае с Рикке Барбарой Видт, он проявляет необычайное упорство даже после того, как его первая попытка оканчивается неудачно, а с другой, разом прекращает всякое ее преследование, стоит лишь ей подстричься. Абсолютно ясно, что созерцание ее смерти не может принести ему желаемого удовлетворения, коль скоро волосы ее коротко острижены. Я никогда не слышал, чтобы маньяк-гедонист был столь избирателен, равно как и столь неутомим в преследовании избранной им жертвы.

Поуль Троульсен поинтересовался:

– Однако полностью ты этого не исключаешь? Я имею в виду, что убивает он только ради удовольствия?

На некоторое время психолог задумался, затем, осторожно подбирая слова, сказал:

– В конце концов мы ведь имеем дело не с точными науками… Нет, этого просто не может быть…

Он поднял взгляд на Конрада Симонсена, который моментально отреагировал:

– А что ж тогда может быть?

– Скажите, а детством его вы не интересовались? У меня нет почти никаких материалов по данному периоду.

За всех ответила Полина Берг:

– Верно, поскольку нам самим о нем почти ничего не известно. А что, это плохо?

– Еще как плохо! Почти у всех серийных маньяков было ненормальное детство, часто включая сюда сексуальные домогательства, употребление родителями наркотиков или алкоголя вкупе с неоправданно суровыми наказаниями за пустячные провинности. Один из классических типов реакции ребенка на это – пытаться найти убежище в фантазиях, которые со временем могут превратиться для него в целый иллюзорный мир, в котором данный индивидуум втайне от всех вполне может существовать параллельно с ведением обычной жизни.

Поуль Троульсен возразил:

– Но ведь у нас нет ничего, что указывало бы в данном направлении: он вырос в обычной, вполне благополучной семье.

– Так копайте глубже, ибо в семье у него что-то такое наверняка было. Что-то повлияло на него еще в детстве либо в ранней юности, причем настолько сильно, что вылилось в убийство двух женщин. Или, если хотите, трех. Может, вам стоит поискать какое-то одно весьма важное событие – обычно оно совпадает с чьей-либо смертью. Или это может быть связано с уклонением родителей от выполнения своих прямых обязанностей в отношении ребенка в сочетании с ненормальной ситуацией в семье. А может, и то и другое вместе.

Конрад Симонсен спросил:

– И именно тут на сцене и появляется маска?

– Да, но это вовсе не значит, что нужно искать эпизод в его детстве, где бы обязательно фигурировала маска. И наоборот, я считаю, что красная помада и длинные ногти вполне могут иметь совершенно реальную подоплеку. Маску же он, скорее всего, использует, чтобы спрятаться от реального мира, когда погружается в свой иллюзорный мир. Скрытое лицо – это его защита и одновременно его способ претворить в жизнь фантазию. Не просто как какую-то расхожую выдумку, а как ту форму существования, при которой его воспринимают всерьез и в рамках которой, как ему, вполне возможно, представляется, он сможет отомстить за все несправедливые обиды своего детства.

– А как обстоит дело с типом выбираемых им женщин? Это что, тоже навеяно детскими воспоминаниями? – Как раз об этом я и хотел сказать. Я считаю, он испытывает страх по отношению к данному типу женщин. Именно поэтому он не сам отыскивает их, однако если уж они вступают с ним в контакт, то он вынужден реагировать. Он воспринимает данных женщин как опасность, угрожающую его жизни, и именно поэтому он обязан их победить и устранить с лица земли, чего бы это ему ни стоило. Быть может, сам акт убийства является для него в той или иной форме регрессией – возвращением в детство, однако в то же время он прекрасно осознает, что делает нечто неправильное, как в момент совершаемых им убийств, так и до и после них. – Что позволяет нам рассчитывать на получение от него признания, когда мы предоставим имеющиеся у нас против него улики – какими бы слабыми они на сегодняшний день ни были?

– Этого я не знаю. Он – человек умный и, вполне вероятно, сможет разобраться, что именно юридически свидетельствует против него, а что может считаться домыслами. С другой стороны, для него будет мучительно сознавать, что посторонние проникли в его самые сокровенные тайны. Кроме того, он необычайно инфантилен, и очень может быть, что данная черта характера сыграет решающую роль.

Конрад Симонсен попытался сделать вывод:

– А если мы при этом будем ссылаться на побудительные мотивы, берущие начало в его детстве, то это будет для него вдвойне мучительнее.

– В десятки раз мучительнее. Я не думаю, что он сумеет справиться с собой. Однако, как я уже сказал, наверняка я этого не знаю. Не забывайте, ведь он уже много лет живет двойной жизнью.

У Поуля Троульсена возник вопрос:

– Может, он берет какие-нибудь трофеи у своих жертв? Хорошо бы также, чтобы он хранил их дома.

– Едва ли. Я предполагаю, что он вовсе не хочет помнить этих женщин – скорее, стремится быстрее их забыть. – А с чего это ему вздумалось заделаться профессиональным шпиком? Понимаешь, что я имею в виду? Эта его фирма со всякими там сверхчувствительными микрофонами, скрытыми камерами, компьютерами и прочими шпионскими техническими наворотами?

– Может, причины также кроются в детстве – при выборе рода занятий такое часто случается, однако мне бы не хотелось сейчас гадать.

Поуль Троульсен заглянул в лежащий перед ним блокнот и сказал:

– Не мог бы ты подробнее остановиться на этой его так называемой инфантильности? Рассуждения о ней всплывают постоянно. Это что, какое-то умственное нарушение? Я имею в виду, ненормальное развитие?

– Если ты говоришь о личностных отклонениях, типа синдромов Аспергера, Туретта, аутизма… синдрома дефицита внимания с гиперактивностью или как там еще звучат все эти диагнозы, то мой ответ – однозначно нет. Все эти заболевания являются весьма неприятными как для самих больных, так и для окружающих, однако совершенно определенно не делают из страдающих ими лиц серийных убийц. В то же время вынужден признать, что иногда они подразумевают определенную степень инфантильности. Что касается нашего случая, то уместнее было бы считать Андреаса Фалькенборга личностью, которая легко может попасть под чье-то влияние, если соответствующий субъект ведет себя авторитетно, так сказать… по-взрослому. Причем необычайно легко, учитывая все то, что я о нем до сих пор читал.

Конрад Симонсен осмотрелся по сторонам – похоже, больше вопросов ни у кого не было. Он собрал бумаги и сказал, обращаясь к двум оставшимся членам своей команды:

– Итак, детство Андреаса Фалькенборга. Образуйте несколько групп и позаботьтесь, чтобы они копали как можно глубже. Друзья детства, манера проведения досуга, любимые книги, школьные учителя и, конечно, прежде всего, его родители – все о них, что сумеете отыскать. Если он разбил коленку перед выпускным балом или перепутал первую строчку псалма, я также должен это знать. И чем скорее, тем лучше.

Глава 24

После окончания совещания Полина Берг перехватила психолога в коридоре и одарила его одной из самых очаровательных своих улыбок.

– Прости, пожалуйста, но не найдется ли у тебя пары секунд? У меня возник еще один вопрос.

– Не стесняйся.

Девушка покосилась через плечо на ту дверь, из которой только что вышла.

– Может, я лучше тебя провожу?

– Не возражаю. А что, другим не стоит это слышать? Она осторожно взяла его за плечо и увлекла за собой. – А ты неплохо разбираешься в ситуации.

– Спасибо. Так чего же не должны слышать остальные? Видно было, что похвалой его не купишь, и свой вопрос он повторил точно таким же тоном, что и мгновение назад. Да уж, он был вовсе не глуп. Однако поскольку этому разговору она придавала особое значение, Полина решила пустить в ход тяжелую артиллерию:

– Ты женат? Или, может, девушка есть?

Если вопрос и явился для него неожиданностью, то виду он, во всяком случае, не подал.

– А почему ты об этом спрашиваешь?

– Я тут подумала, а не могли бы мы с тобой выпить по чашечке кофе?

Они уже ушли достаточно далеко по коридору, чтобы не опасаться нескромных взглядов кого-либо из ее коллег, и девушка осмелела:

– Ты не хотел бы как-нибудь встретиться?

– Ты всегда такая откровенная?

– Нет, почти никогда, но кто знает, когда еще мы увидимся в следующий раз.

– Ну, это-то как раз прекрасно известно: в один из ближайших дней, когда Андреаса Фалькенборга приведут на допрос.

Полина Берг поняла, что разговор грозит кончиться, еще толком не начавшись: хитростью этого психолога было не пронять.

– О’кей, мне хотелось бы сохранить в тайне то, о чем я тебя собираюсь спросить, поскольку остальные наверняка будут настроены резко отрицательно – даже сам вопрос заставит их взвиться чуть не до небес. Поэтому я и решила переговорить с тобой с глазу на глаз. А что касается кофе, то пока ты читал нам лекцию, мне действительно его захотелось, и я решила слегка форсировать процесс, поскольку то, что меня интересует, представляется мне действительно крайне важным.

– Что ж, понятно. Слушай, а ты представляешь себе, где мы сейчас с тобой очутились?

– Все в порядке, я здесь ориентируюсь. Однако теперь твоя очередь откровенничать.

– Тогда для начала я скажу, что это лучшее предложение из всех, полученных мной за сегодняшний день.

Он коротко рассмеялся; смех у него был приятным. Полина Берг слегка улыбнулась, а затем, разом посерьезнев, сказала:

– Я не собираюсь к тебе приставать, если ты женат или у тебя уже есть кто-то. Поверь, таких мне с лихвой хватает. – Тогда, боюсь, нам придется пить кофе порознь. Дело в том, что я и вправду женат.

Внезапно девушка почувствовала, что это признание раздосадовало ее больше, чем ей самой хотелось бы. Какое-то мгновение она раздумывала, не поступиться ли ей своими принципами. В очередной раз.

– Однако в следующем месяце, когда развод наконец будет полностью оформлен, мы могли бы вновь вернуться к этой теме, если, конечно, ты не рискнешь принять мое предложение прямо сейчас.

– Ну, а если все же рискну?

– Тогда, может, сначала где-нибудь перекусим, прежде чем перейти к пресловутому кофе?

Полина Берг сделала знак, что не возражает.

– Не возражаешь, если я сам выберу ресторан и закажу столик? Где и когда мне тебя подхватить?

Она на секунду задумалась.

– В восемь на площади Данте. Знаешь, где это?

– Да, напротив Глиптотеки. Значит, договорились.

– У тебя мобильный есть? Дай мне свой номер на случай, если у меня что-то сорвется. Если в расследовании случится что-то из ряда вон выходящее, я не смогу прийти: дело – прежде всего.

– И тебе, конечно же, это нравится?

– Ладно, кончай, что ты меня постоянно пытаешься подколоть? Неужели же таким всегда становишься после того, как вынужден долгое время составлять психологический профиль убийцы?

– Нет, таким становишься после того, как сотнями выслушиваешь изобилующие интимными подробностями извинения от студенток за несвоевременную сдачу ими своих заданий.

– Еще немного и я покраснею. Так что, подождем с моими вопросами до вечера?

– Ага, теперь ты заговорила о вопросах во множественном числе. Думаешь, я работаю бесплатно?

– Надеюсь, что да.

– Тогда по крайней мере ты должна будешь показать мне этот ваш знаменитый внутренний дворик с колоннами. Я много раз видел его по телевизору, а вживую – никогда. Это далеко отсюда?

– Нет, недалеко, но с этим тебе придется обождать. Остальные меня уже наверняка хватились. Да, и еще одно – сегодня вечером платим пополам, так что не заказывай ничего особо дорогого. Дело в том, что недавно я купила дом и теперь бедна как церковная мышь.

– Стало быть, деньгами тебя не возьмешь?

– Чем возьмешь, чем не возьмешь – там будет видно, но сегодня вечером можешь даже не надеяться.

Торопясь обратно по коридору, Полина Берг едва не столкнулась с Мальте Борупом. Тот поинтересовался:

– Полина, кто это?

– Мужчина.

– Сам вижу. Он что, твой… хороший знакомый?

Оставив вопрос без ответа, девушка сказала:

– Это здорово, что мы встретились. Я оставила у тебя на столе одно поручение. Не мог бы ты сделать все еще сегодня? Думаю, это не займет у тебя и десяти минут.

Студент кивнул в знак согласия – десяти минут ему было не жалко – и в свою очередь заметил:

– Вообще-то сегодня я не должен был приходить на работу. Чистая случайность, что Симон позвонил как раз в тот момент, когда я был поблизости. Мы с Анитой хотели пройтись по магазинам и прикупить кое-что из одежды. Точнее, Анита хотела кое-что прикупить. Ух, и разозлилась же она, когда я сказал, что мне надо идти. Представляешь, она даже вырвала у меня мобильник и отчитала Симона.

Полина промолчала, не собираясь обсуждать тему, которая, в общем-то, ее совершенно не касалась.

Едва Мальте Боруп и Полина Берг показались в дверях, Конрад Симонсен сразу же повернулся в их сторону. К выговору, полученному от подруги Мальте Борупа, он, по всей видимости, отнесся вполне серьезно, поскольку уже был знаком с ней по одному из прошлых дел, и она произвела на него впечатление вполне адекватной особы – по крайней мере, отнюдь не какой-то там истерички. Чего уж греха таить, время от времени ему действительно случалось злоупотреблять своей властью, привлекая Мальте Борупа к работе даже в его законные выходные.

– Спасибо, Мальте, что нашел все же время заглянуть. За это вы с Анитой получаете сегодня один обед на двоих за счет государства. Надеюсь, на второй у тебя денег хватит?

У Мальте Борупа был вид человека, неожиданно сорвавшего джек-пот в лотерею. Перспектива бесплатного обеда наверняка должна не только умаслить подругу, но и значительно сократить время похода по магазинам, если она хочет вернуться на работу вовремя.

– Что ж, благодарю, только платить будет Анита.

– Отлично. Ну что, начнем? Я попросил тебя прийти, поскольку эти твои компьютерные базы и программы поиска данных действительно гораздо более эффективны и надежны, чем наша память. Нам тут придется покопаться в детстве Андреаса Фалькенборга, а также, может быть, в его ранней юности. Однако перед тем как мы начнем свои поиски, мне бы хотелось, чтобы ты проверил, что у тебя уже есть по данному поводу.

Конрад Симонсен кивнул на компьютер, установленный так, чтобы экран монитора был виден всем. Мальте Боруп присел к нему.

– Не считайте меня ворчуном, но почему вы сами всем этим не пользуетесь? Я же специально написал такую программу, чтобы вы могли и осуществлять поиск в тексте по ключевому слову, и, если надо, группировать определенные данные. Может, прилагаемая инструкция вышла непонятной?

Поуль Троульсен хлопнул студента по плечу.

– Нет, это, скорее, мы непонятливы, да и ленивы очень. Ничего, может, со временем исправимся.

Конрад Симонсен не преминул вставить:

– А до тех пор, что ищи, что не ищи – все бесполезно.

Мальте Боруп почувствовал, как кровь прилила к затылку – для него данная тема на самом деле была принципиально важна. Конрад Симонсен же между тем продолжал:

– Видишь ли, мы ищем – или, вернее будет сказать, не ищем – отнюдь не так основательно, как это делаешь ты.

Студент попытался возразить:

– Графиня говорит, что мы сэкономим судьям массу времени, если не станем просить ордер на арест до тех пор, пока не будем твердо убеждены, что у нас есть…

– Не желаю больше слушать об этом. Скажи лучше, что полезного для нас ты можешь отыскать в детстве Андреаса Фалькенборга? Прекрасно понимаю, что в данный момент информации у нас немного, но вдруг тебе удастся откопать хоть каких-то свидетелей? Согласен, времени прошло немало, но нам хотя бы будет с чего начать.

– Имеется в виду, помимо служанок?

Не дождавшись ответа, Мальте Боруп решил, что его не поняли.

– Что, разве сказав «служанки», я не так выразился? Но две из них сами так себя называли. Неужели их надо было назвать «девушками, убиравшими в доме» или «помощницами по дому»?

Поскольку никакого ответа вновь не последовало, студент обернулся. Все трое сыщиков застыли в недоумении. Никто из них ничего не слышал ни о каких служанках, поскольку хоть Мальте и был гением по части компьютеров, однако в смысле следственной работы продолжал оставаться дилетантом: редко мог правильно оценить важность полученной информации и потому не всегда вовремя доносил ее до своих коллег. Конрад Симонсен опомнился первым:

– А мы и не подозревали, что в его детстве у них в доме были служанки. Откуда у тебя эти сведения?

– Из абсолютно легальных источников. Некоторые муниципалитеты решили оцифровать свои записи в Реестре гражданских лиц за прежние годы – то есть они понемногу сканируют старые архивы и заносят их в свои компьютеры. Существует даже соответствующий исследовательский проект, осуществляемый при содействии Реестра гражданских лиц Дании и Копенгагенского университета. Муниципалитет Рудерсдаля также участвует в данном проекте; они дошли уже до 1920-х годов, то есть тот период, который вас интересует, уже давно существует у них в электронном виде.

– Значит, ты можешь посмотреть, кто зарегистрирован в Хольте по тому адресу, где проживала семья Фалькенборгов?

– Вот именно, и я уже составил список всех их служанок – он есть в нашей базе данных.

– Не сомневаюсь. А прямо сейчас извлечь его оттуда ты не мог бы?

Пальцы Мальте Борупа забегали по клавиатуре, и вскоре на экране монитора появился список женских имен.

– За период с 1956 по 1967 годы там побывало одиннадцать женщин. Большинство работало год или два, некоторые – всего по месяцу. Посмотреть, кто из них жив на сегодняшний день?

– Да, пожалуйста.

– Тогда придется подождать, это займет довольно много времени.

«Много времени» в представлении Мальте Борупа оказалось три минуты. Компьютер показал, что две женщины умерли.

– А можно узнать, сколько им было лет, когда они работали у семьи Фалькенборгов?

– Да, только тогда снова нужно будет ждать. Если бы ты сказал об этом раньше, я бы сразу все сделал.

– Ничего, мы потерпим.

Однако на этот раз студент ошибся – данные высветились практически сразу.

– Странно, видимо, мои записи попали в буфер; это что-то новенькое – вероятно, какая-то улучшенная версия. Однако Конрада Симонсена в данный момент занимало совсем иное. Он сказал:

– Все в возрасте от 19 до 23 лет – что ж, выглядит многообещающе. Мальте, можешь теперь узнать их нынешние адреса, и хорошо бы еще номера телефонов?

– Если они живут в Дании – нет проблем. Если нет, тогда это будет посложнее.

– И еще один вопрос – самый трудный. А как насчет фотографий?

Мальте Боруп покосился на часы в углу экрана монитора, чуть помедлил и ответил:

– С фотографиями не так все просто.

– Но…

– Если у них есть паспорта, водительские права или… ну, другие подобного рода штуки, то в них, конечно, есть фото, однако, как правило, они не цифровые, и тогда… словом, тогда это будет непросто.

– И что же делать?

Студент заерзал, однако не выдержал и в конце концов прервал возникшую гнетущую паузу:

– Ну, на этот случай у нас есть определенная биллинговая система или так называемая система взаимопомощи. – У кого это «у нас»?

– У многих из тех, кто ежедневно работает с компьютером. Мы помогаем друг другу различного рода информацией; при этом за помощь мы расплачиваемся очками, которые получаем, в свою очередь, оказывая содействие коллегам. Мы называем эти очки «долгами» или просто «Д». Система работает весьма эффективно, а я как раз накопил массу «Д».

От слов своего подчиненного Конрад Симонсен пришел в настоящий ужас и даже не пытался скрыть это:

– Но ты ведь не хочешь сказать, что торгуешь сведениями, полученными у нас, за эти самые «Д»?

– Нет. Хотя Графиня говорит…

– Мне абсолютно все равно, что там говорит Графиня. А вот я тебе говорю, что ни при каких обстоятельствах ты не должен продавать данные из наших реестров вне зависимости от того, расплачиваются ли с тобой «Д» или же какой-либо иной валютой.

– Да я ничего такого и не делаю. Я же знаю, что это строжайше запрещено. Все свои «Д» я накопил исключительно за счет того, что помогал коллегам, когда у них возникали какие-нибудь проблемы с компьютером.

Видно было, что у главного инспектора как будто камень с души упал.

– Видит бог, как я рад это слышать. Ну, так как же с нашими фото?

– Будем надеяться, что мне удастся получить от друзей сканированные фотографии девушек. Тогда мы сможем применить программу «Жизненный цикл» и составить себе представление, как они выглядели, когда работали у Фалькенборгов. Однако именно составить представление, поскольку возможности данной программы ограничены.

– А по времени это как, Мальте?

– От получаса до часа, так что Анита меня порвет.

– Ладно, я с ней сам поговорю, а ты пока начинай.

– О’кей. Позвать, когда закончу? Я имею в виду, может, пока я тут буду возиться, вы займетесь чем-то более полезным, нежели просто ждать…

Уловив его намек, коллеги оставили его наедине с компьютером.

Спустя двадцать минут Мальте Боруп пригласил их обратно. Система «Д» оказалась и впрямь весьма действенной. Во время ожидания все сыщики сначала немного поговорили, а потом занялись каждый своим. Конрад Симонсен, например, проглотил огромную порцию принесенного из дома салата, предоставив возможность побеседовать с девушкой Мальте Борупа Полине Берг. Женщины продолжали и сейчас болтать о разных тряпках и хороших дешевых магазинах, так что все дружно сделали вывод, что студент может не опасаться за последствия своего предательства. Конрад Симонсен и Поуль Троульсен прильнули к экрану монитора. Семь из девяти служанок обрели лица, хотя процесс омоложения во многом сделал их похожими на героев анимационного кино. Тем не менее было совершенно ясно, какое из семи отредактированных фото представляет наибольший интерес. Поуль Троульсен прочел вслух имя этой женщины:

– Агнета Бан.

Конрад Симонсен подтвердил:

– Разумеется, картинка довольно необычная, я бы даже сказал, корявая, однако – действительно, некоторое сходство присутствует. Хотя Жанет Видт, к примеру, похожа на убитых девушек гораздо больше, чем эта фотография.

Мальте Боруп принялся объяснять:

– В действительности ее внешность может не совсем совпадать с тем, что вы видите на экране. Карточка на правах была маленькой, так что информации оказалось не так уж много.

Конрад Симонсен поинтересовался:

– Сколько было ему, когда она работала у них?

– Десять лет, одиннадцатый.

– А где сейчас обитает эта Агнета Бан?

– Похоже, в Копенгагене, на Эстербро.

– Давайте-ка съездим и навестим ее.

Что касается Полины Берг, то ее реакция на имя и фото прежней горничной семьи Фалькенборгов была абсолютно иной.

– О, нет! Не может этого быть! Неужели она имеет какое-то отношение к этому делу? Я имею в виду, разве в то время она жила в их доме?

Конрад Симонсен насторожился: похоже, у них появились новые проблемы.

– Выходит, ты ее знаешь?

– Знаю ли я ее? Да она прекрасно известна каждому в полиции нравов. Это же знаменитый «Бордель мамаши Бан».

– Что и говорить, хорошенькое занятие!

– Та еще старая сводня. С девушками своими обращается просто отвратительно, жадная до денег, как Скрудж МакДак, и при этом просто не переваривает полицию. У нее куча самых разных адвокатов, и без них она с кем бы то ни было отказывается разговаривать на любые темы. Вдобавок – жутко неприятная в общении особа. До тех пор, конечно, пока не усматривает в этом собственную выгоду. Тогда она может превратиться в само обаяние, однако мне лично в этом довелось убедиться лишь однажды.

– Тебя послушать, так ей только рогов на голове не хватает.

– Пусть у нее их и нет, зато когда-нибудь она точно встретится с их обладателем. И по мне – чем скорее, тем лучше.

– Только пусть уж мы сначала успеем ее допросить.

– Можешь сразу отказаться от этой мысли – с полицией она говорит исключительно ради того, чтобы нас позлить. И не надейся, что удастся воззвать к ее совести – у старухи ее попросту нет.

– Да, но, насколько я понимаю, бордель-то у нее есть. Она по-прежнему занимается этим грязным ремеслом? Ведь сейчас ей, должно быть, за шестьдесят.

– Шестьдесят четыре, – вставил Мальте Боруп. – Посмотреть, что у нас на нее есть?

– Список ее грехов длиннее, чем семейная сага, – сказала Полина Берг. – Ее заведение расположено на Гудъемсгаде – в переулке рядом с улицей Нордре Фрихавнсгаде, – причем сама она живет там же, на первом этаже. А ремесло свое она оставит, видимо, лишь тогда, когда черти заберут ее с собой в преисподнюю.

– Что ж, тогда, пожалуй, у нас есть неплохие шансы ее прижать. Как правило, владельцы борделей не очень-то любят оказываться в центре внимания. К тому же, помогая нам, она ничего не теряет. Если, разумеется, вообще сможет хоть чем-то помочь.

– Ее бордель называется массажной клиникой, а по поводу того, чтобы ее прижать, можешь даже не думать – до тебя уже многие пытались, и каждый раз тщетно. У нее всегда и во всем идеальный порядок – разные там отчеты, документы о приеме на работу, налоговые декларации, и я не знаю еще что. Даже пожарная инспекция, и та не сумела ни к чему придраться, когда мы однажды напустили ее на это заведение.

– А ты лично с ней встречалась?

– И не раз. Обычно старая карга зовет меня поработать у них – это единственная тема, которую она готова со мной обсуждать.

Сальные улыбочки мужчин, вызванные последним замечанием, не укрылись от внимания Полины. Она презрительно фыркнула:

– Она всем нашим сотрудникам такое предлагает – это один из ее излюбленных способов поиздеваться над полицией.

– Как думаешь, стоит тебе самой с ней переговорить? Или лучше, если это будет кто-то ей незнакомый?

– Мне кажется, без разницы, хотя я лично, если, конечно, возможно, не хотела бы в этом участвовать.

Затем Конрад Симонсен поставил каждому из членов своего немногочисленного войска боевую задачу. Мальте Боруп получил увольнительную, чтобы вместе со своей девушкой продолжить начатые ими закупки, Поулю Троульсену предстояло попытать счастья в беседе с Агнетой Бан, а на долю Полины Берг выпадало общение с остальными бывшими служанками. Для начала ей нужно было связаться с ними по телефону, чтобы составить себе общее представление о семействе Фалькенборгов. Сам же Конрад Симонсен отправлялся в министерство иностранных дел; о цели своего визита он предпочел не распространяться.

Ко второй половине дня мало-помалу начала вырисовываться картина той обстановки, в которой вырос Андреас Фалькенборг. Подведение итогов происходило в кабинете Конрада Симонсена, причем сам хозяин прибыл последним. Он ворвался в комнату на десять минут позже назначенного срока, изрядно промокший под легким летним дождиком, однако в заметно приподнятом настроении.

– Похоже, наконец-то американских военных удалось, как говорится, растормошить. Мой друг со Слотсхольмена потянул за кое-какие ниточки, и американцы пообещали в кратчайшие сроки провести расследование по факту полета вертолета на DYE-5. Это вовсе не означает, что следует ожидать каких-либо интересных результатов, но мы, во всяком случае, получим официальную бумагу, из которой будет следовать, как именно осуществлялись данные полеты. Что, в свою очередь, отнюдь не повредит, когда мы будем готовиться передать это дело в суд.

Говоря все это, он достал из шкафа пачку бумажных салфеток и стал пытаться просушить ими свои мокрые брюки, меняя салфетки по мере того, как они напитывались влагой, и ловко бросая использованные в мусорное ведро. – Итак, Поуль, меня больше всего интересует, как там все прошло у тебя?

Поуль Троульсен флегматично покачал головой.

– Полина права, она абсолютно невыносима. Представляешь, с ходу раскусила, что я из полиции, и не успел я представиться, как она обрушила на меня целый арсенал отборных ругательств. В конце концов, мне и самому пришлось орать, чтобы довести до ее сведения цель моего прихода. Однако это не произвело на нее абсолютно никакого впечатления. Действительно, гражданская сознательность у нее начисто отсутствует.

– А что конкретно она сказала?

– Чтобы я убирался – катился, канал – обратно к себе в Ютландию в свою грёбаную землянку. Я уже тридцать с лишним лет как живу в столице, так что языковое чутье у нее прямо-таки необычайно развито.

– И это все?

– Ну, еще я дал ей свою визитку на случай, если она передумает.

Полина Берг перебила его:

– Позволь, я угадаю. Она порвала ее, дала тебе взамен свою карточку и предложила устроить к себе на работу?

– Все в точности, как ты говоришь. Необычайно наглая особа.

Конрад Симонсен спросил:

– Так, значит, у тебя не сложилось впечатления, что ей есть что рассказать нам о своей жизни в доме Фалькенборгов?

– Нет, почему же. Прежде чем чуть не прищемить мне нос своей дверью, она выдвинула предложение. Если налоговая служба вернет ей 36 000 крон, которые четыре года назад несправедливо взыскала с нее, то она готова рассказать много гадостей об Андреасе Фалькенборге и этой его долбаной семейке. За точность слов я не ручаюсь, однако что-то в этом роде.

Конрад Симонсен задумался. Салфетки кончились; он свернул в трубочку опустевшую пластиковую упаковку и теперь плавно – в темпе andante – помахивал ею, как дирижерской палочкой, в такт собственным мыслям. Спустя некоторое время он поинтересовался:

– Как тебе показалось, клиентов там у нее много?

– Я видел всего нескольких, правда и время было неподходящее. Кроме того, она ведь живет на первом этаже, и вход в ее апартаменты расположен отдельно, так что у меня не было возможности рассмотреть заведение изнутри.

Конрад Симонсен обернулся к Полине Берг:

– Так ты говоришь, деньги она любит?

– Сказать скряга – значит не сказать ничего.

– О’кей, тогда мы ее наверняка прижмем, но придется подождать до понедельника.

Полина Берг с сомнением покачала головой:

– Готова поспорить на бутылку хорошего красного вина, что у тебя ничего не получится.

Начальник указал на фотографии трех женщин, висевшие на информационном стенде.

– Не думаю, чтобы такое легкомыслие им понравилось. Для них все это было вовсе не игрой – как, впрочем, и для нас с вами.

Полине пришлось извиниться; ей действительно стало стыдно и очень не хватало Графини, которая должна была уже давным-давно появиться.

Конрад Симонсен не стал продолжать пикировку с подчиненной; вместо этого он спросил:

– А как обстоят дела с прочими служанками? Думаю, они не столь невыносимы, как эта Агнета Бан.

Полина Берг взяла себя в руки и начала монотонно рассказывать:

– Нет, конечно. Почти все они прекрасно помнят то время, когда им пришлось работать у Фалькенборгов, и на основании их рассказов вырисовывается вполне однозначная картина этого семейства. Альф Фалькенборг, отец Андреаса, был настоящим домашним тираном. Он, и только он правил всем, а мамаша была существом забитым и покорным. Время от времени он даже не стеснялся задавать ей взбучку, однако на сына руку никогда не поднимал. Кроме того, он открыто унижал жену, поддерживая интимные отношения с другими женщинами, в том числе и прямо в собственном доме. Среди этих женщин – по крайней мере, три из опрошенных нами служанок, но к этому я еще вернусь. Элизабет Фалькенборг также не относилась к числу приятных особ. Постоянный прессинг со стороны мужа, а также, вероятно, регулярные приступы ревности привели к тому, что она стала вымещать накопившееся у нее раздражение на очередной работающей в доме служанке. Что бы та ни делала, хозяйку ничего не устраивало, а иногда она в буквальном смысле слова рыскала за бедняжками по пятам, выискивая, к чему бы придраться.

Поуль Троульсен спросил:

– Так что ж они не увольнялись, ведь это все, наверное, было просто невыносимо?

– Некоторые так и поступали, но большинству это было не так просто сделать. К примеру, две из них были родом с Фюна [38], и им вовсе не улыбалось вернуться домой раньше срока уволенными. Кроме того, не забывайте, что хозяин владел тогда фабрикой, и платил он им очень даже прилично – в полтора раза больше, чем было принято по тем временам. Кроме того, некоторых из них он попросту соблазнял.

Она глотнула воды прямо из бутылки, полистала свои записи и продолжала:

– Андреас Фалькенборг боялся своего папашу и в то же время очень его уважал. Отец был для него идеалом, а также служил потенциальной угрозой – прежде всего, в чисто физическом смысле в свете их отношений с матерью. В школе Андреас Фалькенборг вполне успевал, но – не более того. Что касается друзей, то он часто приводил их к себе домой, однако все женщины отзываются о нем как о бесхарактерном, избалованном и слишком инфантильным для своего возраста. Со служанками он вел себя грубо и заносчиво, в точности повторяя поведение родителей, и при малейшем поводе ябедничал на них матери. Вообще-то он был к ней весьма привязан и даже спал у нее в постели до восьмилетнего возраста. Я, по-моему, забыла сказать, что у супругов были разные спальни.

– Да, все это звучит, как диагноз психопату, – заметил Поуль Троульсен.

– Согласна, однако в действительности дело обстояло даже гораздо хуже. Если Андреас Фалькенборг не отвечал высоким требованиям, предъявляемым отцом, – в частности по поводу школьной успеваемости, – то это автоматически сказывалось на матери. Папаша считал, что мать несет ответственность за учебу сына, так что на ее долю выпадали побои за все его ученические промахи. Минимум дважды после того, как Андреас являлся домой с плохими оценками, он вынужден был присутствовать во время того, как отец наказывал за это его мать.

Полина Берг ненадолго умолкла и вновь сделала глоток воды.

– Для нашего психолога это, разумеется, лакомый кусок. Однако мне удалось откопать еще один бесценный факт: Элизабет Фалькенборг с маниакальным вниманием следила за тем, чтобы у всех служанок, попадавших к ним в дом, были коротко острижены ногти, и если девушки сами вовремя не успевали позаботиться об этом, хозяйка лично стригла их. Коронным номером, который Андреас Фалькенборг привык проделывать с раннего детства, было заявить, что служанка оцарапала его и с восторгом наблюдать за тем, как мать мигом хватается за свои ножницы.

Конрад Симонсен взглянул на часы – ясный знак для подчиненных, что им следует поторопиться – и проворчал:

– Что ж, надо сказать, постепенно начинает вырисовываться вся картина. А что там с соблазнением горничных?

Полина Берг захлопнула свой блокнот. Тут она вполне могла обойтись и без записей:

– Фалькенборг-старший принуждал их заниматься с ним сексом. По крайней мере, трех, хотя, может, и остальных тоже. Но по телефону они все крайне неохотно откровенничают, так что для полноты информации придется съездить и поговорить с ними лично. Может, и Агнету Бан он также совратил.

– О чем мы узнаем в понедельник, – закончил за нее Конрад Симонсен и, не прощаясь, вышел из кабинета.

Глава 25

К своему удивлению, Полина Берг отметила, что обед в компании психолога доставляет ей истинное удовольствие. Фамилия молодого человека была Мадсен, что же касается имени, то он наотрез отказался его назвать. Э. Мадсен – большего добиться от него было невозможно. И к концу вечера фантазия девушки, придумывавшей все новые и новые варианты имен, начинающихся на «Э», стала иссякать. Когда подали десерт, она вспомнила еще два имени:

– Эберт или Эсбен?

– Лучше доедай свое мороженое и расскажи еще что-нибудь о себе.

– Но я угадала?

– Нет.

– Ни то ни другое?

– Ни то ни другое.

– А может, Эмерик?

– Черт возьми, ведь это не человеческое имя – прямо какая-то кличка для канарейки.

– Обещаю, что не буду смеяться.

– Все так говорят, а потом потешаются.

– Только не я. Я ни за что не буду над тобой издеваться. Клянусь всем святым!

– Ага, так я тебе и поверил. Ведь для тебя же нет ничего святого. Лучше скажи, о чем ты хотела меня спросить?

Полина Берг отложила ложечку.

– Слушай, ты действительно очень милый, но не могу же я общаться с мужчиной, которого приходится называть только по фамилии – Мадсен. Прямо как в какой-то пьесе XIX века. Ладно, давай колись, а потом – так и быть, задам тебе свой вопрос.

– Это неравноценный обмен, придумай что-нибудь получше.

– О’кей, тогда сможешь выбрать первый из фильмов, которые мы будем смотреть.

– Я и не знал, что мы будем что-то смотреть.

– Теперь знаешь. Я просто обожаю ходить в кино. Выберем какой-нибудь вечер на будущей неделе или, может, в воскресенье, а детали оговорим позже. Итак, давай, выкладывай!

– Ладно уж. Видишь ли, родители мои были хиппи, и я у них родился в тот период, когда они жили в большой компании своих единомышленников. Вот меня и назвали в честь одного из их тогдашних кумиров. Знаешь, кто такой Че Гевара?

– Тот, что на футболках?

– Ха, слышали бы они это! Точно, тот, что на футболках.

– Ну и что с ним?

– Нас с ним зовут одинаково – Эрнесто.

Во взгляде Полины Берг застыло недоверие.

– Тебя зовут Эрнесто? Эрнесто Мадсен?

– Как это ни прискорбно.

Глаза девушки подозрительно блеснули.

– Ну и что, не так уж и страшно.

Полине почти удалось окончить эту фразу, однако именно – почти. Ее выдало предательское фырканье. В следующее мгновение раздался отчаянный хохот. Перегнувшись через стол, она взяла своего спутника за руки, как будто моля о пощаде. Смех, однако, был столь заразителен, что молодой человек не выдержал и также весело рассмеялся; даже сидевшая за соседним столиком пара, не зная в чем дело, заулыбалась.

– Эрнесто Мадсен! Просто ужас какой-то! Господи, как же мне тебя жалко.

– Спасибо за откровенность. Правда, знаешь, от «Полины» я тоже не в восторге.

Лишь за кофе девушка пришла в себя настолько, что смогла наконец задать свой вопрос.

– Что касается Андреаса Фалькенборга, я тут подумала… Помнишь, Симон спросил тебя, считаешь ли ты, что он сознается, когда мы начнем его допрашивать?

– Разумеется, помню. Ты что, считаешь, у меня склероз? Я даже помню, что никакого внятного ответа так и не дал. – Да-да, я этого тоже не забыла, но… А что, если кто-то из ведущих дорос, будет выглядеть так же, как его жертва? Я имею в виду, если в допросе будет участвовать женщина, похожая на тех, которых он убивал. Ну, в общем, того самого типа, понимаешь?

– И откуда вы такую возьмете?

Полина Берг подумала, что он, несомненно, гораздо лучше умеет заглядывать в глубину человеческих душ, чем оценивать внешность людей. Правда, в данном конкретном случае в этом был и свой положительный момент: по крайней мере, ей не придется тратить время на убеждения и всевозможные заверения.

– Все это я так, чисто теоретически. А что, разве невозможно себе представить, что у нас есть такая?

Некоторое время он размышлял, затем с явным сомнением в голосе заговорил:

– Думаю, он будет жутко, насмерть перепуган и, быть может, даже даст признательные показания, если, разумеется, вообще будет в состоянии говорить. Одним словом, он пойдет на все, чтобы поскорее с этим покончить. Для него подобная ситуация сродни пытке. Однако я бы настоятельно не рекомендовал проделывать подобный эксперимент, даже если нет никакого другого выхода. Ведь не надо быть семи пядей во лбу, чтобы представить себе, что может случиться, стоит ему когда-нибудь вновь оказаться на свободе.

– Но он точно сознается?

– Думаю, да, если только у него не произойдет нервный срыв.

– Спасибо, я тебя просто обожаю.

– Вот прямо так сразу?

– Да, Эрнесто, я из тех женщин, которые многого не требуют.

Глава 26

Директор по социальным вопросам муниципалитета Грибскова Хелле Ольдерман Хагенсен была особой властной, привыкшей многого требовать от тех окружающих, кто хоть сколько-нибудь от нее зависел, а их в конечном итоге – учитывая ее должность – оказывалось не так уж мало. Графиня смогла лично убедиться в этом, когда, проехав по усыпанной гравием дорожке через Тисвильдскую рощу, уперлась в пустынную парковку. Здесь стояло всего две машины – старый-престарый «рено», а также черный «ауди» госпожи директора, который Графиня сразу же узнала, поскольку видела накануне. Самой владелицы нигде не было – очевидно, подразумевалось, что Графине следует добираться до музея самостоятельно. Выйдя из машины, она бросила оценивающий взгляд на хмурящееся небо и, решив, что надвигается гроза, с радостью убедилась, что не забыла положить в сумочку зонт. Затем, посмотрев на часы, она удостоверилась, что приехала вовремя: до назначенного времени оставалось еще добрых десять минут – вполне достаточно для небольшой прогулки.

Дорожка, ведущая от стоянки, петляла между беспорядочно разбросанными огромными валунами и редкими группами кривых худосочных сосен, сквозь которые проглядывала серая, иссеченная дождем поверхность Каттегата [39], почти сливающаяся вдали со стремительно приближающимися грозными темными тучами. Почувствовав, как на голову упали первые капли, Графиня прибавила шаг, стараясь поскорее добраться до места назначения.

Музей оказался трехэтажным зданием под крышей из прессованной соломы. Причудливое смешение архитектурных стилей наводило на мысль о том, что когда-то это была просто чья-то частная прибрежная вилла, которая, честно говоря, довольно плохо вписывалась в окружающий пейзаж. Графиню уже поджидали: под навесом в компании какого-то молодого человека стояла сама госпожа директор. Это была высокая осанистая женщина лет сорока с небольшим, одетая дорого, однако безвкусно, что Графиня с ухмылкой знатока не преминула сразу же про себя констатировать. Издали она выглядела довольно привлекательной – правильные черты лица, пышные рыжевато-каштановые волосы, ниспадающие на плечи красивыми волнами. Вблизи, однако, оказалось, что кожу лица портят множество маленьких глубоких рытвинок, что делало ее похожей на жертву неудачного медицинского эксперимента с применением пластической лазерной хирургии. В знак приветствия Графиня изобразила подчеркнуто любезный поклон, стараясь убедить себя при этом, что стоит начать их общение с чистого листа. У всех нас в жизни случаются не самые лучшие дни, а из воспоминаний о прежних столкновениях, как правило, ничего хорошего не выходит. Однако первая же фраза Хелле Ольдерман Хагенсен унесла все ее благие намерения и развеяла по ветру далеко над поверхностью Каттегата:

– А-а, это ты. Вижу, приехала вовремя. Что ж, напоминаю, в твоем распоряжении ровно час – время пошло.

Графиня попыталась взять себя в руки.

– Благодарю за любезный прием.

Ответом ей послужил маловразумительный – но, по всей видимости, благосклонный – кивок, за которым последовал, напротив, абсолютно недвусмысленный жест: легонько прищелкнув пальцами, директор указала в сторону входа. Юный ее сотрудник порылся в кармане, извлек оттуда связку ключей и открыл дверь музея. Следуя за молодым человеком в арьергарде крохотной процессии, Графиня спустилась вниз по лестнице в подвальное помещение. От пола до самого потолка все стены здесь занимали самые разнообразные шкафы, стеллажи, ящики всех форм и размеров. Освещение было крайне скудным, поскольку единственное давно немытое окно частично загораживала груда каких-то чемоданов. Рядом с окошком размещалось тесное рабочее место – стол со стулом и допотопный компьютер, который устарел еще в 90-е годы прошлого века. Разведя руки в стороны, отчего она сразу же стала похожа на директора обанкротившегося цирка, Хелле Ольдерман Хагенсен сказала:

– Вот, изволь, теперь в твоем распоряжении пятьдесят пять минут, и, разумеется, никакие экспонаты отсюда выносить нельзя. Хочется думать, ты знаешь, что ищешь, и не тратишь мое время попусту.

– Разумеется, знаю, и – спасибо за потраченное время.

– Не за что. У тебя есть с собой фотоаппарат?

– Да. Дело в том, что я разыскиваю одну фотографию и, когда найду, хочу сделать с нее копию.

– Это исключено. Будь добра, отдай свою камеру мне.

Графиня уже долго себя сдерживала – гораздо дольше, чем прежде, когда ей приходилось сталкиваться с чьим-либо противодействием в процессе расследования очередного убийства. Причина была проста: на след, по которому она сейчас шла, ее вывел телефонный разговор с ясновидящей, так что предпринимаемые ею сейчас шаги, по-видимому, могли быть оценены как в известной степени частное дело. Тем более что действовала она как бы параллельно, независимо от основной группы. Так или иначе, но Графине вовсе не хотелось афишировать свои поступки. Однако всему на свете есть предел.

Графиня медленно подошла вплотную к чиновнице, посмотрела ей прямо в глаза и сказала:

– Знаешь, милочка, у тебя есть две возможности. Либо ты сейчас же прекращаешь выпендриваться и нести чушь и проваливаешь отсюда – тогда я зайду за тобой, когда закончу свои дела, вне зависимости займет ли это десять минут или весь вечер. И второй вариант: если ты посмеешь вякнуть еще хотя бы слово, я надену на тебя наручники и пристегну к водопроводной трубе на то время, пока не закончу свою работу. Будь любезна, скажи, что ты выбираешь, пока я не сделала выбор за тебя.

Хелле Ольдерман Хагенсен резко побагровела от шеи до корней волос, и на какое-то мгновение Графине даже показалось, что ее провожатую прямо сейчас хватит удар. Однако затем госпожа директор шумно втянула ртом порцию свежего воздуха, и это заметно ей помогло. Чтобы закрепить достигнутый эффект, Графиня поднесла к ее лицу указательный палец.

– Запомни, всего одно неосторожное замечание, и я сдержу свое слово.

Госпожа директор повернулась на каблуках и, пылая яростью, покинула подвал. Графиня взглянула на ее юного сотрудника, который ухмылялся от уха до уха, и спросила:

– Она что же, всегда так приветлива?

– Ха, да это просто цветочки по сравнению с тем, когда она расходится по-настоящему. Моя жена работает в муниципальном доме престарелых. Разумеется, как учреждение социального обеспечения, он также находится в ведении нашей госпожи директора, – так она всех там в буквальном смысле изводит. К примеру, на днях добилась увольнения двенадцати социальных работников, которые обслуживали стариков на дому. Кроме того, ей удалось сколотить собственную команду в городском совете, и теперь три эти ведьмы – она и еще две старые карги, ее подручные, – изо всех сил отравляют жизнь всем, а уж по этой части равных им просто нет. Сказать по правде, она просто глупа и ограничена – поэтому-то, видимо, так себя и ведет. Хуже всего то, что при всем этом она – жуткая лицемерка, и вот это действительно невыносимо.

– Да, бывают же такие люди. Однако довольно, пора уже заняться работой, хотя…

Она беспомощно огляделась по сторонам.

– …чувствуется, это будет не так-то просто. Надеюсь, у тебя есть какой-нибудь каталог, ибо в противном случае мне, видимо, придется закончить, так толком и не начав.

– Каталог? Ничего подобного здесь отродясь не водилось. Однако у меня есть одна штука, которая должна тебе понравиться куда больше.

Он вынул из кармана брюк флешку и протянул ее Графине.

– Что это?

– 38 фотографий базы в Сёндре Стрёмфьорде. Все они сделаны в течение первых двух недель июля 1983 года. Та, что ты ищешь, идет под номером четыре.

Графиня была сражена наповал.

– Нечего сказать – вот это да!

– Я как раз и надеюсь, что ты никому ничего не скажешь. В противном случае она меня просто уволит, а заодно и мою жену.

– Обещаю ничего никому не рассказывать. Ты что, тоже разговаривал с прежним смотрителем музея?

– Да, он-то и объяснил мне, что именно тебе нужно и где это хранится.

– А как с фото номер четыре? Я ведь ни с кем это не обсуждала.

– Верно, но есть некие два журналиста, которые разыскивают всех тех, кто находился на базе в этот период, и пытаются раздобыть информацию об этом человеке. Вот я и решил, что тебе нужен именно он.

Он достал из бумажника какой-то листок и развернул его. Это была копия фотографии улыбающегося мужчины с короткой стрижкой. Графиня спросила:

– Откуда у тебя эта фотография?

– Два дня назад ко мне сюда заглядывали эти журналисты. Они мне дали это фото, но не сказали, кто на нем изображен.

– Ну, и ты им помог?

– Да нет. Мне они как-то сразу не понравились; кроме того, черт возьми, нечего устраивать из убийства разные там шоу. Несчастная девушка! Подумать только – убить ее столь варварским способом!

– Да уж, тут я не в силах с тобой не согласиться. Могу я взять все материалы с собой?

– Разумеется, мне ведь они без надобности. А все же кто это?

– Один человек из министерства иностранных дел, который не совершил ничего противозаконного. Скажи, а ты помнишь, как зовут этих журналистов?

– Нет, но один из них оставил мне свою визитку. Когда вернусь домой, могу тебе позвонить.

– Буду весьма признательна. Они не сказали, почему их интересовал изображенный на фотографии человек? – Нет, как и ты, они ничего не рассказывали.

Внезапно Графиню посетила параноидальная мысль. – А прежний смотритель музея, за что его уволили?

– Хм, это весьма длинная история, кое-что там действительно правда, однако, если ты имеешь в виду данное фото, то ничего общего с его увольнением оно не имеет.

– О’кей, в общем-то, я так и думала.

– В сущности, весьма жаль, что с ним так поступили. Он как никто умел рассказывать всякие забавные гренландские байки – и правдивые, и небылицы. Это все заслуга Управления по культурному наследию и разных там музейных деятелей – действительно, теперь все у нас подчинено строжайшим правилам. Но ведь большинство посетителей – самые обыкновенные люди, которые с огромным удовольствием продолжали бы слушать его истории. – А ты сам их знаешь?

– Массу, вот только рассказывать совсем не умею. По крайней мере, не так здорово, как мой прежний шеф.

– Однако регулярно репетируешь?

Молодой человек покраснел.

– Ну, так, в основном для себя.

Графиня покосилась на окно: по стеклу барабанили капли начавшегося дождя. Нечего и думать было идти до машины в такую погоду. Взглянув на часы, она попросила:

– Расскажи какую-нибудь байку.

Глава 27

В субботу в первой половине дня погода поменялась. Когда поезд подходил к Роскилле, удушливая жара, висевшая над Копенгагеном, сменилась грозой. Полина Берг даже облегченно вздохнула, хотя в купе, где она ехала, по сути ничего не изменилось – одежда по-прежнему противно липла к телу. Девушка посмотрела в окно как раз в тот момент, когда острая стрела молнии прорезала свинцовые иссиня-серые тучи и озарила башни-близнецы местного кафедрального собора, который был еще довольно далеко и потому выглядел миниатюрным. Чуть позже на поезд обрушился дождь, сразу же скрывший все детали местности. Некоторое время девушка наблюдала за тем, как по оконному стеклу бежит вода, удивляясь, почему одни капли на нем застыли как вкопанные, тогда как другие с лихорадочной скоростью сбегают по стеклу, растекаясь по всей его поверхности. Затем, отвернувшись от окна, она посмотрела на своего попутчика. Это был солдат; еще в Копенгагене, торопясь первой занять место у окна, Полина случайно хлестнула его по лицу своими собранными в лошадиный хвост волосами. С тех пор он всю дорогу пытался завязать с ней разговор, однако она либо ограничивалась односложными ответами, либо вовсе игнорировала его. Он был одним из первых среди пассажиров, кто поднялся со своего места, – по всей видимости, спешил выйти. Полина улыбнулась ему, чего предусмотрительно ни разу не делала на протяжении всей поездки, и заметила, что он раздумывает, не присесть ли снова. К счастью, он так и не решился осуществить свое намерение, ответил ей улыбкой и вышел из купе.

Здание вокзала в Роскилле – старейшее в стране – было построено в связи с открытием в 1847 году первой в Дании железнодорожной линии между Копенгагеном и Роскилле. Это Полина Берг узнала из интернета. В субботу 5 апреля 1997 года в девять с небольшим Катерина Томсен прибыла сюда на местном поезде из Копенгагена. В поезде ее видели многочисленные свидетели, которые в один голос утверждали, что ехала она одна. В Роскилле Катерина вышла на первую, ближайшую к вокзалу платформу, что также было зафиксировано свидетельскими показаниями. Отсюда она должна была быстро перейти в туннеле под путями на платформу номер шесть, куда через семь минут прибывал поезд, идущий на Нэствед через Хаслев. Никто из пассажиров нэстведского поезда девушку не видел, и с высокой степенью вероятности можно было утверждать, что она на него так и не села. Погода 5 апреля 1997 года стояла дождливая и ветреная, температура воздуха была около семи градусов. Таким образом, она вряд ли могла покинуть железнодорожную станцию, если, конечно, у нее не было какого-то важного дела где-нибудь в другом месте.

Полина Берг уже в пятый раз проделала тот путь, которым в 1997 году шла Катерина Томсен. Она медленно и методично брела по платформе, спускалась в туннель, снова поднималась на перрон, старательно прислушиваясь к собственным впечатлениям. Косой дождь лил как из ведра, и легкий козырек над платформами был не очень-то надежной защитой от него. Брюки девушки разом промокли, однако она была слишком поглощена своим занятием, чтобы обращать на это внимание.

В 1997 году у Андреаса Фалькенборга был серебристо-серый «сааб 900», который он мог припарковать как перед станцией, так и позади нее. Однако что могло заставить двадцатидвухлетнюю девушку прервать свою поездку и последовать за сорокалетним мужчиной в его машину? Если Андреас Фалькенборг собирался применять силу или угрозы, то с его стороны место для этого было выбрано крайне неудачно. Если учесть к тому же огромное количество свидетелей, то подобную возможность следовало полностью исключить. Сидя в станционном кафетерии с чашечкой горячего кофе, Полина все больше укреплялась в мысли, которая уже несколько дней назад пришла ей в голову: Андреас Фалькенборг и Катерина Томсен были знакомы. Однако даже факт их знакомства еще не объяснял развитие событий. Было бы дурацкой затеей попытаться сымитировать случайную встречу где-нибудь на одной из платформ либо в туннеле, после чего предложить девушке ее подвезти. Все приобретало смысл лишь в одном-единственном случае – если между ними была предварительная договоренность. То есть если Катерина Томсен добровольно прошла к автомобилю Андреаса Фалькенборга, где он уже сидел и поджидал ее.

Возвращаясь поездом в Копенгаген, Полина Берг раз за разом мысленно проигрывала ситуацию. Она живо представляла себе, как насквозь промокшая девушка, сгибаясь под порывами ветра, спешит преодолеть последние метры, отделяющие ее от «сааба» Андреаса Фалькенборга. Интересно, увидев, что она подходит, он перегнулся через пассажирское сиденье и сам открыл ей дверь? Скорее всего, да. «Рад тебя видеть. Ну и погодка! Посмотри в бардачке – там есть салфетки». Путь, приведший ее к моргу, был вымощен самыми теплыми чувствами. Нет, лучше звучит «зиждился на самых теплых чувствах». А что, интересно, происходило между ними во время их совместной поездки? Возникшие у Полины мысли заставили ее блаженно потянуться. Господи, как же все-таки она любит свою работу!

Прибыв на Центральный вокзал Копенгагена, Полина первым делом позвонила Конраду Симонсену и проинформировала его о своих выводах. Похоже, шефа они заинтересовали, однако он не испытывал по этому поводу столь большого энтузиазма, как она сама. Тем не менее он похвалил девушку и порекомендовал продолжать в том же духе. Этого ей было вполне достаточно. Теперь она может и в уик-энд связываться с Конрадом Симонсеном, и это будет выглядеть вполне в порядке вещей. Точно так же поступают и Поуль Троульсен, и Графиня, и Арне Педерсен, когда у них есть для него что-нибудь важное. Она может продолжать. Продолжать в том же духе. Он сам так выразился.

Продолжение последовало двумя часами позже на копенгагенской площади Гаммель Торв.

Накануне Полина связалась с Вседатским обществом гомосексуалистов и лесбиянок и попросила о содействии в поисках неизвестной подруги Катерины Томсен. Пару раз ее «отфутболили», переключая на других сотрудников, пока в конце концов не соединили с женщиной, которая, хоть и не обещала помочь, однако и не отказала прямо с порога, а внимательно выслушала ее просьбу. Они договорились встретиться у фонтана «Милосердие» – красивого источника, оформленного в стиле Ренессанс в начале XVII века в эпоху правления Кристиана IV.

К удивлению Полины Берг, оказалось, что женщине где-то около пятидесяти – при телефонном разговоре она производила впечатление более молодой. Кроме того, с первых же минут встречи у девушки возникло ощущение, граничащее с уверенностью, что раньше они уже встречались, хотя где и при каких обстоятельствах ей никак не удавалось вспомнить. Одно лишь она знала твердо – та их встреча была не из приятных.

Они представились друг другу. Собеседница Полины была рослой дамой с вызывающим взглядом и крашеными рыжими волосами – на вкус девушки, на один-два тона более яркими, чем следовало бы. Она даже не взглянула на предъявленное полицейское удостоверение и постаралась свести процедуру вступительного обмена любезностями к минимуму. Коротко бросив «идем», она пересекла площадь и остановилась у свободной скамейки, где обе в итоге и устроились. В беседе дама также с первых же слов постаралась прибрать инициативу к рукам:

– Что тебе известно о нашем обществе?

Вопрос застал Полину Берг врасплох. Какое имеет значение, что ей известно об этом обществе? Да и сам вопрос был задан таким командно-вызывающим тоном, будто сама она была юной студенткой, а ее собеседница – авторитетным экзаменатором. Поначалу она даже решила не отвечать, однако затем передумала.

– Не так уж много. Оно было создано в 1948 году и стало одной из первых в мире организаций подобного рода. Вы занимаетесь разнообразными консультациями и лоббированием прав лиц с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Вот, в общем-то, и все.

Очевидно, данный ответ вполне удовлетворил собеседницу. Во всяком случае, она оставила данную тему и снова скомандовала:

– Покажи фотографию и повтори все то, что говорила мне вчера.

Полина Берг покорно выполнила ее пожелание. Внезапно в процессе объяснений она вспомнила, где раньше ей приходилось встречаться с этой свидетельницей. Год назад она не оставила камня на камне от доводов прокурора и добилась освобождения прямо в зале суда обвиняемого, по делу которого Полина Берг и ее тогдашние коллеги трудились не покладая рук не одну неделю. Наверняка теперь она уже участвует в заседаниях суда второй инстанции.

Женщина внимательно изучила состаренный стараниями Мальте Борупа портрет предполагаемой подруги Катерины Томсен и спросила:

– Так ты утверждаешь, что она лесбиянка?

– По всей видимости, хотя я и не уверена в этом на все 100 процентов.

– Она живет здесь, в Копенгагене?

– Этого я также не знаю. Только что она жила здесь десять лет назад.

– А у тебя есть ее фотография в электронном виде?

Полина Берг протянула ей флешку и свою визитную карточку.

– Мы попробуем отыскать ее через интернет – проверим фейсбук, список корреспондентов нашей электронной почты, а также наш собственный сайт. Думаю, это будет самое эффективное. Если мы ее найдем, я свяжусь с тобой. – Как ты считаешь, шансы на это есть?

– Откуда мне знать?! У тебя что-нибудь еще?

Никаких других вопросов у Полины к ней не было.

Шагая по Стройет [40] в сторону Ратушной площади, Полина Берг ощутила прилив радости. Теперь-то она точно знала, что дело Фалькенборга – ее!

Глава 28

Процедура прощания Графини и Конрада Симонсена на Полицейской площади у здания префектуры столичной полиции в понедельник утром получилась довольно-таки скомканной. Графиня попросту высадила шефа из своего автомобиля, а сама торопливо укатила, стремясь успеть на завтрак, о котором условилась заранее. По дороге сюда она впервые подробно рассказала начальнику о ходе параллельного расследования в отношении Бертиля Хампель-Коха, которое заняло у нее часть рабочего времени на прошедшей неделе и ради которого сегодня утром ей также приходится пожертвовать своей основной работой. Правда при этом она предпочла утаить от него свой телефонный разговор с ясновидящей. Хотя именно этот разговор – как Графиня давно уже вынуждена была признаться самой себе – и был главной причиной всех ее действий, она просто не могла оправдывать затраты усилий и времени проверкой подобного рода метафизических предсказаний. Тем не менее обо всем прочем она ему рассказала. Обо всем, кроме самого главного.

Конрад Симонсен остался отнюдь не в восторге от ее рассказа, прежде всего потому, что не видел особого смысла во всех прилагаемых ею усилиях. На его взгляд, она пала жертвой одного из главных искушений в работе сотрудника уголовной полиции – пошла по неверному следу, раскручивая историю, саму по себе наверняка весьма интересную, однако не имеющую ничего общего с расследуемым ими в настоящий момент делом. Ему множество раз доводилось сталкиваться с этим и прежде, и его прямой обязанностью как начальника было использовать время своей сотрудницы более продуктивно. А после того как он выслушал ее объяснения, он бы даже сказал: гораздо более продуктивно. Проблема была в том, что как раз этого-то он и не сделал, поскольку – и тут он был честен перед собой – жил сейчас именно там, где жил.

Он открыл уже было дверцу автомобиля, собираясь выйти, однако передумал и повернулся к Графине. Та его опередила:

– Я прекрасно знаю, Симон, все то, что ты хочешь мне сказать, и вынуждена признать, что ты полностью прав. То, как я поступаю, не совсем увязывается с нашими обычными действиями. Но у меня весьма развита интуиция.

– Которая в данном случае выступает в сочетании с весьма развитым любопытством относительно государственных дел, ни в коей мере нас не касающихся. И поэтому ты провела весь уик-энд за компьютером, лазая по карте Гренландии, а также болтала бог знает с кем по телефону. – Ну, так уж и весь уик-энд. Насколько я помню, мы с тобой ходили и в Луизиану [41], и в театр.

– Признаю, но, когда мы сегодня вернемся, нужно будет обсудить, как нам покончить с этим уклонением от темы. – Ты сам сказал, что я могу потратить на это неделю.

Однако он, как видно, уже твердо решил проигнорировать как собственное свое обещание, так и просительный тон подруги:

– Причем самым решительным образом.

– О’кей, мой милый шеф, торжественно тебе это обещаю.

Та подозрительная легкость, с которой Графиня сдалась, только усугубляла запутанность ситуации. Главный инспектор знал свою подчиненную слишком хорошо, чтобы отнести это на счет случайности. Прекратив разговор, он выбрался из машины и пошагал на работу, на прощание ехидно заметив, что кому-то все же приходится это делать.

Завтракала Графиня с «оракулом с Кёбмагергаде». Когда он давал свое согласие на приглашение, основным его условием было, чтобы встретились они в каком-нибудь неброском местечке. Тем не менее Графиня не выполнила это его пожелание, ибо об отеле «САС» – чудовищном небоскребе в функциональном стиле, воздвигнутом Арне Якобсеном [42] в самом сердце Копенгагена, – многое можно было сказать за исключением того, чтобы назвать его неброским местечком. Правда, она все же постаралась соблюсти конфиденциальность, ибо обильный завтрак для них был накрыт в отдельном помещении, справа от фойе. Войдя внутрь, Графиня увидела, что гость ее уже вовсю угощается стоящими на столе деликатесами. После взаимных приветствий Графиня налила себе чашку кофе. К собственному удивлению, она чувствовала, что здорово нервничает. Сидящий напротив нее мужчина удивленно спросил:

– Ты что, больше ничего не будешь?

– К сожалению, нет, хотя все выглядит весьма аппетитно.

– На самом деле все чертовски вкусно. Ну что ж, начинай, я вполне могу жевать и слушать одновременно.

Графиня показала ему гренландское фото Бертиля Хампель-Коха. Стоящий на переднем плане молодой коротко стриженый мужчина раскуривал трубку, с заднего плана в объектив фотоаппарата улыбалась красивая девушка с волнистыми черными волосами.

– Бертиль Хампель-Кох – или геолог Стин Хансен – и Мариан Нюгор – девушка, которую позже убили, сфотографированы на базе в Сёндре Стрёмфьорде 9 июля 1983 года. Фотография опознана, если можно так выразиться, тогдашней ее подругой.

Прожевав то, что было у него во рту, мужчина своим характерным глухим голосом сказал:

– Стало быть, это подтвердилось. Бертиль Хампель-Кох побывал на Гренландии в июле 1983 года.

Он ничего не спросил, хотя вопрос «ну и что?» подразумевался. Графиня попыталась ухватиться за тоненькую соломинку, чтобы заставить его играть на своем поле. – Когда я добывала это фото, выяснилось, что я движусь в кильватере двух репортеров, которые занимаются отнюдь не криминальной хроникой, а политическими расследованиями.

– Надеюсь, твои слова не содержат скрытой угрозы, что ты хочешь поделиться своей информацией с прессой.

– Нет, но если они тоже пытаются докопаться до того, чем занимался Бертиль Хампель-Кох на Гренландии…

Собеседник перебил ее:

– Тоже?

Вообще-то Графиня предпочла бы повременить с рассказом о собственном расследовании, однако теперь вынуждена была выложить карты на стол.

– Да, мне это было любопытно, и, кажется, я действительно сумела-таки добраться до правды. Что вполне естественно, ведь по сравнению с ними у меня было большое преимущество.

– Ты имеешь в виду это фото?

– Нет. Я говорю о заинтересованности, которую, как я знала, проявляет к данному делу Хельмер Хаммер, в сочетании с тем, что в прошлый раз рассказал мне ты.

Он налил себе стакан яблочного сока, при этом все его движения были такими же медлительными и расчетливыми, как речь. Затем он сказал:

– Ты права, эти два ретивых журналиста могут доставить хлопоты заведующему департаментом, особенно если их… давай назовем это энтузиазм… передастся остальным их собратьям по перу, хотя, похоже, в настоящий момент это и маловероятно. Однако они попытались взять интервью у Бертиля Хампель-Коха, что, разумеется, ему не понравилось. И с учетом этого они действительно представляют собой проблему и даже весьма серьезную, поскольку Хельмер Хаммер может управлять многим, но только не прессой. С другой стороны, это ведь станет его головной болью, а вовсе не обязательно твоей.

Графиня почувствовала подвох.

– В каком это смысле – вовсе не обязательно?

Он сделал вид, что не слышит вопроса, и продолжал:

– Расскажи-ка мне, что тебе удалось отыскать в связи с гренландской поездкой Бертиля Хампель-Коха. А также о своих мыслях по этому поводу.

– Но я надеялась, что ты мне объяснишь…

Он прервал:

– Может быть, позже – сначала ты.

Их встреча еще только началась, а Графиня уже чувствовала, что ею манипулируют. Ведь рассказывать должен был он, а не она. Кроме всего прочего, выложить за этот завтрак кругленькую сумму пришлось именно ей, причем из собственного кармана. В другое время она, может, и не стала бы придавать этому такого значения, но здесь и сейчас все это было ей довольно неприятно. Между тем никакой альтернативы, по-видимому, не было. Допив свой кофе, она достала из сумки блокнот и, пару раз кашлянув, начала:

– Итак, в качестве исходного пункта я взяла произведшее на меня огромное впечатление опубликованное в 1995 году знаменитое письмо премьер-министра Х. К. Хансена американцам от 1957 года. Ну, да ты знаешь эту историю лучше, чем кто-либо.

– Мне бы хотелось услышать твою трактовку событий.

– При чем здесь моя трактовка? Она такая же, как у большинства. А сама история такова: в 1957 году в адрес премьер-министра Дании поступил крайне неприятный запрос американского посла относительно того, желает ли Дания получать от США информацию в случае размещения на территории Гренландии ядерного оружия. Официально такой проблемы как будто и вовсе не существовало: Дания, а следовательно, и Гренландия были объявлены безъядерными зонами. Неофициально же дело обстояло прямо противоположным образом. Американцы могли поступать, как им заблагорассудится, главное было – сохранять все втайне. Поэтому Х. К. Хансен вместе с еще одним высокопоставленным чиновником сочинили ответное письмо, где между строками фактически соглашались на размещение в Гренландии ядерного оружия, одновременно давая понять, что никто в Копенгагене не должен ровным счетом ничего об этом знать. Письмо это существовало всего в двух экземплярах: один был послан правительству США, другой хранился в сейфе нашего министерства иностранных дел. Добрых сорок лет спустя, в 1995 году, оставшийся в Дании экземпляр был обнаружен и опубликован. Я более или менее правильно описываю ход событий?

«Оракул» проворчал нечто утвердительное.

– Реакция СМИ на это была самой что ни на есть острой. Находка послания была подана как шумное разоблачение, а само оно приводилось в качестве подтверждения того, что Х. К. Хансен в свое время ввел в заблуждение собственное правительство, фолькетинг [43] и весь датский народ. Все это привело к тому, что в 1995 году летний отпуск тогдашнего министра иностранных дел, по его собственным словам, оказался испорченным. Даже несмотря на то, что прошло уже много времени и все замешанные в данном деле лица давно уже умерли, все это было крайне неприятно и воспринималось болезненно.

– Да, в сущности, реакция и впрямь была довольно скандальной.

– И все же это – только цветочки по сравнению с тем, как подобное разоблачение могло бы быть воспринято в 1983 году.

– А ну-ка, поясни.

– «Холодная война» тогда была в самом разгаре. В 1983 году по обе стороны «железного занавеса» усиленными темпами размещались ракеты среднего радиуса действия, проводились всевозможные ядерные испытания, по всей Европе шли демонстрации в защиту мира. В том же году президент Рональд Рейган представил миру свой проект «звездных войн». Все это – лишь некоторые из длинной череды реалий политики международной безопасности, характерной для того времени. В 1983 году разоблачения в связи с делом Х. К. Хансена могли обернуться настоящей катастрофой как для внутренней, так и для внешней политики четырехпартийного правительства Поуля Шлютера. А вдобавок и для оппозиции. Если бы выяснилось, что представители высших эшелонов власти наверняка знали о планах размещения на Гренландии ядерного оружия и беззастенчиво лгали по поводу этого населению страны, многие в Кристиансборге [44] могли бы попасть в неприятное положение.

– «Могли бы попасть», «если бы выяснилось». Это все твои догадки.

– Кое-что, но отнюдь не все. К примеру, Йенс Отто Краг был осведомлен о существовании тайного письма американцам, поскольку спустя некоторое время после его отсылки министр иностранных дел США Джон Фостер Даллес поблагодарил за него Х. К. Хансена на саммите стран НАТО в Париже. После этого премьер-министр просто вынужден был поставить о нем в известность сопровождавшего его в той поездке Йенса Отто Крага, бывшего тогда министром иностранных дел и внешнеэкономических связей. Сегодня нам это доподлинно известно. – Что ж, историкам все это действительно было бы весьма интересно.

Хоть сказано это было и без тени иронии, однако сам смысл его слов мог быть истолкован лишь однозначно. Графиня развела руками.

– Готова признать, что я едва не отчаялась отыскать какие-либо точки соприкосновения с интересующей нас историей. С одной стороны, у меня не было ни малейших сомнений в том, что если в 1983 году дело о размещении на Гренландии ядерного оружия действительно было тайно замято, это могло служить прекрасным объяснением нынешнего повышенного интереса Хельмера Хаммера к данному вопросу. Многие члены правительства 1983 года все еще являются действующими политиками, и вполне может быть, что где-нибудь в архивах до сих пор дремлют документы, способные стать настоящей бомбой для них. Материалы, которые со ссылкой на закон о публичности вполне могут быть затребованы журналистами, как только они узнают об их существовании. С другой стороны, мне не удалось обнаружить никакого подобного дела, относящегося к 1983 году, да и к тому же поездка Бертиля Хампель-Коха в Туле вовсе не вписывается в данный сценарий развития событий.

– Однако, насколько я понимаю, до конца ты все же не отчаялась?

– Я была на грани. Сидела и шарила наугад во всевозможных базах данных американских газет, не продвигаясь ни на шаг, пока наконец вся картина внезапно не сложилась благодаря одной передаче, прозвучавшей по датскому радио.

– Интересно послушать.

– Это был радиоочерк, который транслировали прошлой зимой, с участием трех бывших премьер-министров Дании, комментировавших послание Х. К. Хансена. Материал был весьма развернутый и информативный. Так вот, один из участников передачи как бы между прочим рассказал о том, что в начале 1968 года Йенс Отто Краг, будучи уже в ранге премьер-министра, посетил штаб-квартиру американских ВВС в Колорадо Спрингс, где ему продемонстрировали карту патрулирования Гренландии американскими бомбардировщиками Б-52 с ядерными ракетами на борту. Он даже побеседовал с одним из пилотов.

Собеседник всего лишь слегка изменил позу, но многолетняя практика ведения допросов подсказывала Графине, что на этот раз ей удалось полностью завладеть его вниманием.

– История эта соответствовала действительности – в апрельском номере за 1968 год журнала «Air Force Journal» [45] приводится фотография главы датского правительства, который пожимает руку американскому пилоту и благодарит его за службу. По крайней мере, так гласит текст под фотографией, и там же приводится имя летчика – Кларк Аткинсон.

Графиня взглянула сидевшему напротив «оракулу» прямо в глаза. Тот уже больше не пытался скрывать свою заинтересованность. Она же вовсю наслаждалась настоящим моментом, как актер своей сиюминутной властью над очарованной им публикой.

– В 1983 году Кларк Аткинсон получил повышение по службе и был назначен командором базы – то есть командующим базы в Туле, – однако вскоре собрался уволиться из ВВС и досрочно выйти на пенсию. Он хотел вернуться в родной штат Айдахо и попытаться сделать там политическую карьеру. С этой целью он написал книгу, можно сказать, мемуары, о своей жизни на Гренландии. Книга называлась «On Guard in North» [46] и вышла в свет в августе 1984 года в издательстве «Magic Valley Silhouette». Однако еще до того, как книга была издана, газета штата Айдахо «Times-Chronicle», чтобы подогреть интерес публики, напечатала отрывки из двух глав. Первый из них появился в воскресном номере за 15 мая 1983 года и ничем особо не интересен, другой – неделю спустя, 22 мая, и эта воскресная публикация, когда о ней узнали в Копенгагене, наверняка должна была посеять там настоящую панику. А в том, что о ней узнали, у меня нет ни малейшего сомнения. Однако, к счастью для властных структур, информация исходила не из датской прессы, которая ее попросту проморгала. В противном случае разразился бы настоящий ад.

– Дальше! – практически прорычал слушатель.

– Да, вероятно, стоит заметить, что остававшееся секретом в 1983 году для Дании вовсе не составляло никакой тайны в США. Командор Аткинсон весьма подробно рассказывал о своей встрече с премьер-министром Дании в 1968 году, а также детально комментировал послание Х. К. Хансена от 1957 года. В частности, он хвалил мужественных датских политиков, не поддавшихся влиянию различных народных движений левой ориентации. У меня есть копия данного материала. Зачитать?

– Нет. И что же с Бертилем Хампель-Кохом? Его ты до сих пор так и не упомянула.

– Я считаю, что сначала была предпринята попытка по обычным дипломатическим каналам убедить Кларка Аткинсона отозвать свою книгу, однако из этого ничего не получилось. Да это было бы для него и затруднительно, поскольку к моменту появления статей книга была уже напечатана, хотя еще и не вышла в свет. Тогда министерство обороны направило из Копенгагена на базу ВВС в Туле своего специального уполномоченного для личной беседы с господином Аткинсоном. Звали его Бертиль Хампель-Кох, хотя в ходе своей миссии он использовал совсем другое имя. Он был человеком компетентным и обладал незаурядными способностями. Проявилось это еще во время учебы в гимназии Хеллерупа, которую он окончил столь блестяще, что в 1972 году после сдачи выпускного экзамена коллегия учителей выдвинула его кандидатуру на получение ежегодной стипендии для продолжения обучения в США. Там в течение первых шести месяцев своего пребывания в стране он проживал в городе Твин Фолз в штате Айдахо в доме молодой супружеской четы Хелен и Кларка Аткинсонов.

– То есть ты утверждаешь, что они были знакомы.

– Да, и, несомненно, именно по этой причине он и был отобран для данной миссии. Наверняка как раз это личное знакомство и принесло желаемый результат – Бертилю Хампель-Коху удалось добиться того, чего не смогли сделать другие. Факты же таковы: когда наконец в августе 1984 года тираж книги Кларка Аткинсона все же появился в продаже, пресловутый пассаж о Йенсе Отто Краге чудесным образом испарился. Правда, я не знаю, пошли ли на скупку первого тиража денежки датских налогоплательщиков или же было найдено какое-то иное решение.

Если Графиня надеялась, что проведенное ею расследование удостоится со стороны собеседника похвалы, то она явно просчиталась. Теперь, когда «оракул» выслушал все, на лице его вновь появилось обычное расслабленно-равнодушное выражение. Он лишь спросил:

– Скажи, а над поисками всего того, что, как тебе кажется, ты разузнала, ты трудилась в одиночестве?

– Нет, мне помогали.

– Кто?

– Мои хорошие знакомые. Правда – неофициально.

– Хорошие знакомые – в Дании?

– Один мой друг имеет отношение к гимназии Хеллерупа, прочие – не датчане.

– Американцы?

– Подобный вывод сам собой напрашивается.

– Завтра мы снова с тобой встретимся, позже я позвоню и уточню где и когда.

Графиня неуверенно ответила:

– Я постараюсь сделать все…

– Стараться не надо. Надо встретиться.

Глава 29

Этот телефонный разговор не стал для Конрада Симонсена особой неожиданностью. Главный инспектор ожидал, что он состоится, хотя и думал, что произойдет это чуть позже, среди дня. Кроме того, он предполагал, что Агнета Бан будет общаться с ним через одного из многочисленных адвокатов, которыми, как все знали, она себя окружила. Тем не менее она позвонила ему сама. Пожилую мадам прямо-таки захлестывала ярость, что было для нее, по-видимому, делом вполне привычным, и в конечном итоге беседа свелась к ее монологу, в ходе которого она осыпала главного инспектора самыми отборными из образчиков площадной ругани. Среди них были даже такие, которых сам Конрад Симонсен никогда в жизни не слышал. Некоторое время он с интересом прислушивался, однако, когда женщина начала повторяться, просто взял и повесил трубку. Арне Педерсен, который только что пришел на работу и, следуя многолетней привычке, начал день с того, что заглянул в кабинет шефа, с любопытством поинтересовался:

– Это что, та самая Бан? Полина вчера звонила мне и рассказала о ней.

– Да уж, выдала мне на всю катушку. Поспать-то удалось?

– Спал чуть не все выходные, так что отдохнул на славу. Между прочим, благодаря тебе.

Конрад Симонсен кивнул. Арне продолжал:

– Ну и что она сказала?

– Просто ругалась. Что, разве не слышно было? Между прочим, не знаешь, что такое «хреноплет гунявый»?

– Не имею ни малейшего представления. Чем же ты ей так насолил, Симон?

Вид у Конрада Симонсена был нарочито невинный.

– Да ничем, ровным счетом ничем. За исключением того, что позаботился о ее безопасности.

– Что означает?..

– Распорядился, чтобы две-три патрульные машины подежурили у входа в ее заведение.

– И как долго?

– С вечера пятницы.

Арне Педерсен ухмыльнулся.

– И разумеется, это вовсе не увеличило прибыль ее заведения?

– Похоже нет, что, кстати сказать, удивительно, ибо, на мой взгляд, нет ничего страшного в сеансах профессионального массажа. Однако при виде наших машин многие из ее потенциальных клиентов, очевидно, решили расслабиться как-то по-другому. Насколько мне известно – практически все потенциальные клиенты.

– Ну, и как долго ты думаешь держать эту осаду?

– Да вообще-то следовало бы снять ее прямо сейчас. Мы и так весьма ограничены в людских ресурсах, и нам есть чем занять своих сотрудников и кроме этого. Пока что мне выделили дополнительные кадры на пять дней, и если хорошенько попросить, я надеюсь выцыганить еще пяток. Хотя, думаю, этого и не понадобится.

– Так чего ж ты тогда бросил трубку?

– Ее тон начал мне надоедать. Она наверняка сама перезвонит, когда поймет, что даже самый высокооплачиваемый суперадвокат не в состоянии запретить полиции находиться в каком бы то ни было общественном месте. Черт возьми, пока не забыл, надо бы записать кое-что из ее ругательств.

Арне Педерсен с досадой поморщился:

– Кстати, относительно памяти… Я тут все выходные – когда не спал, разумеется – ломал себе голову, пытаясь вспомнить кое-что важное для всех нас.

– Ты говоришь какими-то загадками.

– Дело вот в чем: в пятницу мы с женой побывали на родительском собрании. До него я успел пару часиков вздремнуть, так что кое-как выдержал. Ты только представь себе – назначать такие мероприятия на вечер пятницы! Просто не знаю, что там они о себе думают! Да, так вот, у наших близнецов появилась новая классная; отношения с детьми у нее как-то с самого начала не сложились, так что собрание вышло довольно-таки шумным. Но она кое-что сказала, отпустила некое замечание, которое сразу же навело меня на мысль о нашем расследовании… Поверь, это было нечто важное, вот только оно сразу же вылетело у меня из головы, поскольку, как всегда, тут же со своими глубокомысленными рассуждениями встрял этот самодовольный шут – директор школы. Терпеть не могу этого болвана – он меня попросту бесит.

– Да уж, по тебе заметно.

– Вот именно. Но из-за него я так до сих пор и не могу ничего вспомнить: ни того, что сказала классная, ни той идеи, которая возникла у меня в результате ее слов. Знаю только, что это было нечто крайне важное.

– Самое лучшее сейчас – перестать об этом думать; как правило, через некоторое время все само собой вспомнится.

Арне Педерсен неуверенно кивнул. Тем не менее, судя по задумчивому виду, он вовсе не торопился воспользоваться советом шефа.

Раздался телефонный звонок. Конрад Симонсен бросил взгляд на дисплей аппарата.

– Это снова она.

Взяв трубку, он спокойно заговорил:

– А-а, это опять вы, фрёкен Бан. Послушайте-ка, что я вам скажу. Либо мы разговариваем тихо и спокойно, либо я даю отбой. Решать вам. У меня просто нет времени выслушивать этот ваш монолог, да и кроме того, мне кажется, что сегодня утром я уже сполна получил свою порцию брани. Так что буду вам весьма признателен, если вы постараетесь не выходить за рамки приличий.

Главный инспектор выслушал ответ и на этот раз с металлом в голосе сказал:

– До тех пор, пока вы не разоритесь или не расскажете мне о времени, проведенном вами в семействе Фалькенборгов в 1965 году. И вы не получите за это ни кроны – одно только чувство удовлетворения от того, что ведете себя как добропорядочная гражданка.

Вслед за этим он практически сразу же повесил трубку. – Фрёкен Бан готова принять меня для приватной беседы через полчаса.

– Мне – с тобой?

– Нет, смотаюсь к ней один. Чем больше народу, тем вероятнее, что старая ведьма опять придет в свое обычное расположение духа. Видно было, что она и так уже с трудом себя сдерживает.

– Жаль, я не прочь был бы с ней познакомиться. Однако, стало быть, Полина была права: ее жадность перевешивает все прочие чувства.

– Очевидно, да. Не мог бы ты собрать всех после обеда на совещание? Я собираюсь завтра или, в крайнем случае, послезавтра арестовать этого Андреаса Фалькенборга. Хоть мы и ведем за ним тщательное наблюдение, но мне вовсе не нравится, что он до сих пор разгуливает на свободе. С другой стороны, мы мало что можем ему предъявить, так что перед тем, как принять окончательное решение, я бы хотел еще раз обсудить сложившуюся ситуацию. – Очень демократично!

– Знай свое место и делай, как я велю!

– Слушаюсь, босс, считай, что меня здесь уже нет.

Вид Агнеты Бан с порога поразил Конрада Симонсена. Он ожидал встретить старую гарпию с дешевым вульгарным макияжем, одетую кричаще и ведущую себя надменно и нагло в строгом соответствии с репутацией заведения, хозяйкой которого она являлась. Вместо этого навстречу ему вышла представительная пожилая дама в элегантном костюме с симпатичным и благообразным, хотя и старческим, лицом, на котором практически не было видно следов косметики. При этом держалась она если и не любезно, то, по крайней мере, деловито. Глядя на нее, с огромным трудом можно было представить себе ту гетеру, которая менее часа назад наградила главного инспектора пышным букетом самых отборных ругательств. Лишь временами, упираясь в холодный взгляд ее карих глаз, он действительно готов был в это поверить. Хозяйка заведения провела Конрада Симонсена к дивану и усадила, поставив перед ним кувшин с охлажденным соком и стакан. Затем она сразу же перешла к делу:

– Ну, так как, мы договорились, что ты уберешь эти три патрульные машины от моего дома, если я расскажу о том, как работала у Альфа Фалькенборга?

– Да.

– Тогда давай начнем – мы ведь оба, кажется, заинтересованы в том, чтобы как можно быстрее окончить этот разговор.

Конрад Симонсен достал из кармана диктофон, включил его и положил на стол между ними. Агнета Бан с недоверием покосилась на записывающее устройство:

– Но мы точно будем беседовать только о том времени?

– Исключительно о нем – меня нисколько не интересует то, чем вы там занимались помимо этого.

– Превосходно. Между прочим, можешь обращаться ко мне на «ты» – так проще. Ну, и что бы тебе хотелось знать?

Конрад Симонсен рассказал ей об убийствах и их подозрениях в отношении Андреаса Фалькенборга, не вдаваясь при этом в подробности об имеющихся у них уликах. Похоже, обвинения, выдвинутые в адрес того, кого она нянчила еще ребенком, не особенно взволновали пожилую женщину. Она лишь изредка кивала в знак того, что следит за рассказом, не проявляя при этом сколько-нибудь заметного интереса. В заключение Конрад Симонсен спросил:

– Есть у тебя какая-нибудь фотография, где ты изображена молодой? Мне бы она пригодилась.

Вопрос этот поразил собеседницу настолько, что если раньше она, соблюдая договоренность, тщательно подбирала слова, поддерживая самый светский тон, то теперь не выдержала и все же выругалась:

– На кой дьявол она тебе понадобилась?

Главный инспектор предпочел ответить честно, ибо про себя уже заранее решил, что вероятность ее обращения к прессе минимальна:

– Мне кажется, твоя внешность настолько запала Андреасу Фалькенборгу в душу, что он подбирал себе жертв, исходя из того, какой ты ему с тех пор запомнилась.

Думая, что подобное предположение может ее порядком рассердить, Конрад Симонсен произнес это подчеркнуто спокойно, можно даже сказать, проникновенно. Тем не менее Агнета Бан оставалась абсолютно бесстрастной:

– Ты хочешь сказать, что я послужила своего рода ролевой моделью для тех девушек, что он зарезал?

– Что-то в этом духе, не считая того, что он никого не резал.

На мгновение она задумалась, а потом сказала:

– На это уйдет какое-то время: нужно будет подняться на чердак. Кроме того, мне потребуется, чтобы кто-то из моих сотрудниц мне помог, – я ведь уже не так молода. Но если это и вправду так необходимо…

– Это необходимо.

– Хорошо, тогда так и поступим. Я сейчас позвоню и вызову одну из девочек – все равно они там сидят без работы, – ну, а ты пока что можешь скоротать время…

Конрад Симонсен поспешно перебил:

– Нет уж, уволь.

Ее сухой и язвительный смешок прозвучал резко, как пощечина.

– Я вовсе не то хотела сказать, хотя ты был бы удивлен, если бы узнал, сколько мужчин гораздо более высокого ранга не погнушались бы…

Она снова покосилась на диктофон.

– …порезвиться в моем заведении, в особенности зная, что им это ничего не будет стоить.

– Охотно верю.

– Ты бы тоже вполне мог этим воспользоваться, но я имела в виду совсем другое. Если хочешь, можешь спуститься вниз в холл и почитать газетку, чтобы хоть как-то себя занять, пока я буду разбираться на чердаке. А вот слоняться по моему дому и совать свой нос, куда не просят, я тебе категорически запрещаю.

– Спасибо, но у меня есть чем заняться – я прихватил с собой кое-какие документы.

Пожав плечами, пожилая дама повернулась и вышла.

Фотография, которую она положила перед ним полчаса спустя, не оставляла сомнений в том, откуда у Андреаса Фалькенборга появился вкус к определенному типу женщин. Рикке Барбара Видт, Мариан Нюгор, Анни Линдберг Ханссон и Катерина Томсен – все они были точными ее копиями. Агнета Бан сказала:

– Тогда мне был 21 год – фото сделано как раз в день моего рождения.

– Замечательно. Большое тебе спасибо.

– А правда, я была красоткой?

Прозвучавшие в вопросе игривые нотки никоим образом не соответствовали ее прежнему сухому и жесткому тону; они были так же неожиданны и неуместны, как и легкое пожатие ее руки, лежавшей на плече главного инспектора. Когда Конрад Симонсен почувствовал это, его чуть не передернуло от нахлынувшего чувства отвращения.

– Да-да, разумеется, настоящей красавицей.

По всей видимости, комплимент ее нисколько не порадовал. Вздохнув, она сказала:

– В те дни, куда бы я ни пришла, везде считалась самой симпатичной из женщин.

Главный инспектор не смог заставить себя и дальше петь дифирамбы ее внешности, кроме того, с его точки зрения, она распорядилась дарованным ей судьбой отнюдь не лучшим образом. Он снова включил диктофон, который выключал, пока собеседница ходила на чердак, и сухо сказал:

– Да, что и говорить, годы не щадят никого.

Убрав наконец руку с его плеча, она обычным своим тоном сказала:

– Ну что, идем дальше?

– Да-да, разумеется. Не могла бы ты хотя бы примерно вспомнить, когда именно ты служила в доме Фалькенборгов?

– В 1964 и 1965 годах. Я начала работать там сразу после окончания каникул в школе – вероятно, в августе, – и ушла год спустя в один прекрасный день в октябре.

– В качестве кого тебя наняли?

– Кажется, у них это называлось «пригласить в дом девушку».

– Говоря о своем уходе оттуда, ты назвала этот день прекрасным. Тебе у них не нравилось?

– Нет.

По ее виду было абсолютно понятно, что она вовсе не собирается предоставлять еще какую-нибудь дополнительную информацию в данной связи, и Конраду Симонсену пришлось вновь напомнить ей о договоре:

– Недостаточно, что ты просто снизошла до разговора со мной. Мне нужно, чтобы ты была со мной полностью откровенна. Спрошу еще раз: тебе у них не нравилось?

Он сделал рукой жест, как бы приглашая собеседницу развить свою мысль, и это помогло.

– Нет, совсем не нравилось. Жуткое это было семейство, насквозь прогнившее и смердящее. Сам Альф Фалькенборг был настоящей задницей, а его жена… сейчас даже не вспомню, как звали эту стерву…

– Элизабет Фалькенборг.

– Ах, ну да, конечно. Эта забитая старая ведьма вечно таскалась за мной по пятам, стараясь найти, к чему бы придраться, а маленький говнюк Андреас постоянно напрашивался на неприятности, за что и получал изрядную трепку не реже, чем пару раз в неделю.

– Да уж, ничего не скажешь, хорошая семейка!

– Клянусь, каждое мое слово – это правда. Самое поганое, что этим долбаным мещанам было совершенно наплевать на всех и вся вокруг, в том числе и друг на друга. – Может, будешь изъясняться чуть менее изысканно?

– Какого дьявола, о чем это ты?

– Прекрати выражаться.

– Неужто это тебя так смутило?

Конрад Симонсен не стал ей объяснять, что в определенных инстанциях обилие в свидетельских показаниях слишком сильных выражений может поставить под сомнение их убедительность, а также отвлечь внимание от главного – содержащейся в них информации. Не одно судебное заседание минуло с тех пор, как он окончательно утратил веру в существование стены, отделяющей форму от содержания. Может, госпожа Юстиция и была слепа, однако слышала-то она прекрасно, и рано или поздно настанет момент, когда выдержки из записи этого допроса попадут в руки адвоката Андреаса Фалькенборга. Вместо всего этого он ограничился лаконичным:

– Да.

– Ладно, постараюсь.

– Спасибо, это было бы замечательно. Но слушай, если тебя не устраивали условия, почему ты с самого начала не взяла расчет? Или попросту не ушла? Как бы они смогли тебе помешать?

– Моя мать работала на фабрике Альфа Фалькенборга, и ее могли уволить. С этой свиньи паршивой сталось бы… Да-да, прости, но что поделаешь, коли он действительно был таким. Это вышло бы вполне в его духе – отыграться на ней, если до меня ему не достать. Я ни секунды не сомневаюсь, что он именно так бы и поступил, хотя никаких доказательств у меня, разумеется, нет.

– Это была единственная причина, по которой ты оставалась у них?

– Да – ну, может, еще хорошее жалование. Странное дело вообще-то, хотя, конечно, в деньгах они не нуждались. – И никаких иных причин не было?

– Нет.

Конрад Симонсен попытался заглянуть ей в глаза.

– Ты абсолютно в этом уверена?

Слегка помедлив, она раздраженно сказала:

– Ты ведь уже побеседовал с прочими их горничными, не так ли?

– Да.

– Я тут случайно столкнулась с одной девушкой, которая тоже работала в этой семейке, кстати, по-видимому, как раз передо мной. Так вот, они обходились с этой моей предшественницей точно так же, как и со мной. Помнится, меня это так возмутило, что я несколько лет подряд мечтала его уничтожить – к примеру, заразить сифилисом. А что, между прочим, это было бы совсем не сложно. И тогда вдобавок можно было бы рассчитывать, что он, в свою очередь, заразит им и жену – хотя, конечно, едва ли. Правда, дальше подобных планов дело не пошло – на самом деле я его и пальцем не трогала.

– Это мне известно.

– Порой я и по сей день жалею, что этого не сделала. Пусть даже много лет спустя. Ей-богу, он этого заслуживал, этот старый… развратник. Понимаешь, о чем я?

– Ну, более или менее. Но давай немного повременим с этим, а сейчас лучше расскажи-ка мне о том, какие порядки царили в семействе Фалькенборгов. Ты тут говорила, что Элизабет Фалькенборг была забитой, а саму семью назвала жуткой. Может, скажешь, в чем конкретно это выражалось?

К удивлению главного инспектора, Агнета Бан, казалось, пропустила заданный им вопрос мимо ушей. Вместо ответа она неожиданно заявила:

– А я знаю, почему этот ублюдок надевает маску, когда убивает. Я это сразу же поняла, когда узнала, что убийца – Андреас Фалькенборг.

Оторвавшись от спинки дивана, Конрад Симонсен выпрямился и резко переспросил:

– Маска? Но я не говорил тебе ни о какой маске.

– Нет, но об этом сказано на сайте газеты «Дагбладет» – я только что прочла. Завтра это наверняка появится и в самой газете. Журналист взял интервью у девушки, на чью мать он когда-то напал. Или то была ее бабка? Что касается маски, то тут все сходится, хотя… вероятно, я – единственная, кому об этом что-то известно, за исключением, разумеется, самого Андреаса Фалькенборга.

Для Конрада Симонсена новость эта была одновременно и хорошей, и дурной. Следовало как можно скорее связаться с префектурой полиции. Позвонив Поулю Троульсену, главный инспектор рассказал ему о сложившейся ситуации, попросил проанализировать, насколько опасна подобная утечка информации, а также велел в случае необходимости предоставить Жанет Видт необходимую защиту. В конце беседы он, пользуясь случаем, отдал распоряжение снять полицейскую блокаду с борделя. Когда Агнета Бан услышала, что еще до окончания сегодняшнего дня работа ее заведения сможет снова войти в обычный ритм, она широко заулыбалась, продемонстрировав при этом какие-то слишком уж белые для того, чтобы быть естественными, зубы. Однако, как только главный инспектор положил трубку, он одним махом заставил эту улыбку погаснуть:

– Но не забывай, мне хватит десяти минут, чтобы снова задействовать план блокады.

Казалось, это нисколько ее не рассердило:

– Я соблюдаю свою часть договора.

– И меня это радует. Что же касается маски, о которой ты говорила, то, как ты сама понимаешь, это отнюдь не измышления прессы, и меня весьма интересует то, что ты можешь об этом рассказать. Однако мне все же не хотелось бы нарушать общую последовательность.

– О’кей, только напомни мне, о чем ты спрашивал, а то я уже забыла.

– Расскажи о порядках в семье Фалькенборгов и о том, с чем тебе пришлось столкнуться у них.

– Ну, прежде всего следует сказать, что Альф Фалькенборг творил все, что хотел. Коль скоро речь шла об исполнении какой-либо его прихоти, он становился полновластным тираном. Однако зачастую казалось, что ему абсолютно безразлично, что происходит у них в доме. И в этом смысле его было не понять. К примеру, иногда Андреасу приходилось, стоя по стойке «смирно», рапортовать о своих скаутских походах, о том, какие знаки отличия он получил, сколько километров прошагал без устали, ну и все прочее в подобном же роде. А на следующий день папаша мог его попросту не замечать.

– Не очень-то здорово для паренька.

– Конечно, и, в общем-то, его даже отчасти жаль, однако в то время я этого не понимала. В действительности я безумно радовалась, когда папаша принимался за сына, поскольку терпеть не могла этого молокососа.

– А что, мальчишку били или, может, как-то по-другому сурово наказывали?

– Да нет, я бы так не сказала. Мать пальцем его не трогала – для нее он был, можно сказать, единственным утешением; папаша, случалось, давал затрещину, но довольно редко. Иногда в школе он получал пару оплеух, но так, чтобы били по-настоящему – нет, этого, пожалуй, не было. А вот с матерью дело обстояло гораздо хуже. Муж часто отделывал ее так, что она вынуждена была ходить в темных очках. Ну да, тебе с таким встречаться не в диковинку, верно? – Да уж. А Андреасу Фалькенборгу приходилось когда-нибудь присутствовать при этих избиениях?

– И не раз. Да и мне тоже. Фалькенборга-старшего это, кажется, нисколько не волновало – он ведь творил, что хотел. Он вполне мог задать жене трепку даже за промахи сына, ведь именно она несла ответственность за воспитание Андреаса, и если он вел себя недостойно, то расплачивалась всегда она.

– И как она на все это реагировала?

– А сам-то ты как думаешь? Орала и хныкала.

– И в присутствии ребенка тоже?

– Разумеется, иногда он потом даже ее утешал. Так что неудивительно, что после всего этого он и сам вырос уродом.

– А как насчет прочих издевательств? У тебя не было впечатления, что Андреас Фалькенборг подвергался сексуальным домогательствам? Либо со стороны отца, либо со стороны матери?

– Да нет, ничего такого я не замечала. Единственный человек в этом доме, кто подвергался сексуальному насилию, была я.

– Ну, а алкоголь или наркотики?

– Ни то ни другое.

– То есть Альф Фалькенборг не заявлялся домой пьяным и не начинал колошматить жену?

– Никогда. Не припомню, чтобы видела кого-нибудь из них пьяным. Может, иногда такое и бывало, однако для их семьи это было не характерно. По будням за едой они, насколько я знаю, всегда пили простую воду, хотя, разумеется, это еще ни о чем не говорит – в то время все так жили.

– Так за что муж бил Элизабет Фалькенборг?

Прежде чем ответить, Агнета Бан ненадолго задумалась, а затем довольно неуверенно сказала:

– За исключением тех случаев, когда Альф наказывал ее за шалости Андреаса, по-моему, никаких особых причин не было.

– И что же, сынок постоянно шалил?

– Я бы так не сказала. Нет, вовсе не постоянно.

– Да, но ты говорила, что она часто ходила избитая?

– К несчастью, да. Минимум раз в месяц ей доставалось, но почему – это мне неизвестно. Кто знает, может, ему просто нравилось ее бить? Я даже и не пыталась в этом разобраться – ни тогда, ни позже.

– Почему же в таком случае она от него не ушла?

– Не имею ни малейшего понятия. Да и куда бы она пошла?

Конрад Симонсен пожал плечами и сменил тему.

– Ты не любила Элизабет Фалькенборг?

– Я не любила их всех – и папашу, и мамашу, и сыночка.

– Почему?

– Она была такая надменная, заносчивая, что бы я ни делала, ничто ее не устраивало. Именно я вынуждена была расплачиваться за выпадавшие на ее долю побои. И не только за них. А Андреас быстро смекнул, что к чему, и начал вовсю шпионить за мной, а потом докладывал мамаше, если я не успевала убраться или еще что-то там напортачила. Это было его любимое занятие.

– И что тогда происходило?

– Она устраивала мне разнос. Вроде бы ничего страшного, однако эта стерва умела так унизить, что доводила меня до слез. К тому же она тщательно следила за тем, как я выгляжу. Я вынуждена была постоянно ходить в костюме горничной с этим дурацким крошечным передничком на талии, причем он всегда должен был казаться свежим, будто его только что постирали и выгладили, – и это после того, как я восемь часов в нем отпахала. Поверь, это было просто невозможно. Да и прическу следовало сохранять в идеальном порядке – за этим она также следила.

– Как насчет косметики?

– Пользоваться ею строжайше запрещалось.

– А лаком для ногтей?

– То же самое – подобного рода вещи были целиком и полностью исключены.

Конрад Симонсен помолчал в надежде, что в процессе паузы у собеседницы возникнут какие-либо дополнительные ассоциации. И не ошибся – Агнета Бан продолжила сама:

– Она совсем помешалась на моих ногтях. Они должны были быть коротко подстриженными и постоянно чистыми – мне даже приходилось по нескольку раз на дню демонстрировать ей свои руки. Можно сказать, это самое яркое мое воспоминание о хозяйке: я, потупившись, стою перед ней, показываю свои растопыренные пальцы и с трепетом жду приговора. Как это было унизительно!

– А если длина ногтей ее не устраивала, она сама их тебе стригла?

– Нет, в этом не было необходимости, хотя, разумеется, с нее бы сталось.

– Андреас Фалькенборг тоже присутствовал при этих осмотрах?

– Иной раз присутствовал, да она ничего и не скрывала, если ты это имеешь в виду.

– Ты сказала, что подвергалась там сексуальному насилию. Я так понимаю, что это был Альф Фалькенборг?

– Верно. Хозяйка была не по этой части, однако она превосходно знала, что происходит, и дурачила меня с ним заодно – правда, это я поняла лишь позже, когда повзрослела. Хотя, с другой стороны, что еще ей оставалось? – если бы она не стала этого делать, он бы ее прибил.

– И как же они тебя дурачили?

– Дело в том, что я подделывала чеки – правда, вовсе не с целью воровства. За все время, что я провела в этом доме, я не присвоила ни кроны чужих денег. Кроме всего прочего, это было невозможно, поскольку мне приходилось отчитываться за каждое истраченное эре – хозяйка строго за этим следила, ибо покупки делала я сама.

Она внезапно умолкла. Конрад Симонсен подсказал:

– Итак, ты подделывала чеки.

– Да, если точнее, всего их было одиннадцать. Как правило, по пятницам я отправлялась за основной порцией покупок, и хозяин всегда оставлял мне чек – как сейчас помню, на 400 крон, тогда это были большие деньги. Хозяйка в этот день куда-то уходила – не знаю куда, но так было практически всегда. И вот однажды он забыл оставить мне чек, позвонил с фабрики и сказал мне об этом, а поскольку домой ему было возвращаться не с руки, он попросил меня выписать его самой. В этот первый раз он меня подробно проинструктировал, разумеется, по телефону. Рассказал, где хранится ключ от ящика его письменного стола, где взять ручку, ну и что и как нужно сделать. И ведь не пожалел на это времени, паразит такой.

– А как же его почерк?

– Это было не так уж сложно, поскольку он писал печатными буквами, да и подпись была очень четкой по этой же причине. Конечно, мне ни на секунду и в голову не пришло, что я делаю что-то противозаконное. Ведь он же сам меня об этом и попросил.

– В общем-то, тебе за это ничего бы и не было – я имею в виду суд и все такое.

– Черт подери, какая же я была тогда наивная! Но теперь с этим уже ничего не поделаешь. С тех пор я и сама научилась кое-каким фокусам.

– Могу себе представить. Ну и что же, в один прекрасный момент он обвинил тебя в воровстве?

– Нет, это сделала она – хозяйка.

– Она тебя обвинила?

– Вот именно. Ясно, что она тоже участвовала в спектакле. Все одиннадцать чеков, аккуратно свернутых, она выложила в ряд на обеденном столе. Вероятно, их по ее просьбе переслал банк, и я до сих пор не могу понять, почему это никого там не удивило – ведь, скорее всего, я была далеко не единственной, кого они одурачили. Так вот, всего чеков этих было почти на 5000 крон, и для меня это составляло целое состояние. Понимаешь?

– Да, понимаю.

– Я поклялась в своей невиновности и попыталась все ей объяснить. Сперва я нисколько не волновалась, но потом, когда хозяин вернулся домой и сказал, что не помнит ни о каких телефонных звонках – действительно, он звонил лишь поначалу, всего пару раз, а потом все шло по накатанному сценарию, – я испугалась, здорово испугалась. Этот тип даже не стал меня слушать, просто взял и ушел. А хозяйка поспешила провернуть нож в нанесенной мне ране и стала рассказывать, какое наказание ждет меня за присвоение чужих денег. В конце концов, она велела мне идти к себе и ждать, пока сама она попытается уговорить хозяина смягчиться и не устраивать публичного скандала.

Агнета Бан налила себе стакан сока, сделала крошечный глоток и продолжила:

– Я сидела у себя в каморке и дрожала от страха, и каждый раз, как слышала звук подъезжающей машины, думала, что это за мной приехала полиция. Лишь спустя довольно долгое время она позвонила в колокольчик, вызвала меня и сообщила, что они решили не доводить дело до суда, если взамен я пообещаю спать с хозяином. Вот так – коротко, ясно и жестко, и никаких тебе уверток или чего-то еще в подобном роде. Был выбран и день – по воскресеньям. И никакого нытья и хныканья – хозяин этого не терпел. За это он обещал забыть историю с чеками и закрыть глаза на недостачу. Как тебе это нравится? – Закрыть глаза на недостачу! Да они сами же и прожрали каждую крону из этой суммы.

– Но ты все-таки согласилась?

– А что мне было делать? Все это было отвратительно, помню, меня потом в буквальном смысле стошнило, но ведь оказаться в тюрьме было бы еще хуже.

– Да, что правда – то правда.

– Либо пять лет, либо раздвигай ноги – вот и весь выбор, который они тогда мне предоставили. Не забывай, в ту пору мне едва исполнилось 22 года, а хозяйка говорила весьма убедительно. Уже в следующий же воскресный вечер он пришел ко мне. Как же это было гнусно! Он пытался казаться ласковым, приставал со всякими нежностями и сюсюканьем, пыхтел и пускал слюни, пока раздевал меня, как будто я – какой-то рождественский подарок. Черт побери, как же я его ненавидела!

– А когда это случилось? Ну, хотя бы примерно?

– Примерно в воскресенье 5 декабря 1964 года в половине двенадцатого.

– И как долго продолжалось?

– До тех самых пор, пока я у них жила, и, насколько я помню, он не пропустил ни единого воскресенья, не считая тех дней, когда я не могла быть с ним по причинам естественного характера. Но о том, чтобы обмануть его, не могло быть и речи: хозяйка лично все тщательно отслеживала. Со временем он, по крайней мере, перестал, как в самом начале, приставать со всякими дурацкими нежностями. Мне они были просто отвратительны. Вдобавок каждый месяц меня преследовал страх забеременеть – эта свинья и слышать не хотела ни о каких презервативах. Я часто задумывалась о том, сколько же незаконнорожденных младенцев он должен был наплодить, если проделывал то же, что и со мной, практически со всеми своими горничными. Под конец он отработал схему наших свиданий практически до автоматизма: появлялся в моей каморке строго в назначенный час, опорожнялся в меня как в пробирку и снова уходил.

Конрад Симонсен подумал о том, что, вполне вероятно, гнусное насилие, учиненное над Агнетой Бан ее прежним хозяином, и могло послужить основным мотивом для выбора ею в будущем столь сомнительной карьеры. Спрашивать об этом он, однако, не стал, а вместо этого вернулся к затронутой ею ранее теме:

– Ты упоминала, будто знаешь что-то о маске. Что ты этим хотела сказать?

– Это произошло как-то воскресным вечером, когда хозяин в очередной раз, как обычно, заявился ко мне, но в тот день все у нас пошло наперекосяк. Скажи, имя «Бельфегор» тебе о чем-то говорит?

Услыхав это имя, Конрад Симонсен ощутил смутный прилив страха: в сознании его вспыхнуло какое-то давно забытое, годами дремавшее чувство гадливости. Спустя какую-то долю секунды, он наконец вспомнил:

– Ты что, имеешь в виду тот телесериал?

– Вот именно. Он появился летом 1965 года, и, говорят, во время его показа улицы буквально пустели. Всего продемонстрировали четыре серии, шли они по субботам, и мне разрешено было смотреть их вместе со всем семейством в гостиной.

– Я тоже помню этот фильм – кажется, французский. У меня самого мурашки по коже бегали, когда призрак этот – Бельфегор – бродил по Лувру и душил свои жертвы.

– Призрак этой Бельфегор – ведь оказалось, что это призрак женщины.

– Ну, этого я, положим, уже не помню, однако причем здесь вообще этот дух?

– Андреас – маленький поганец – просто обожал меня пугать. Делал он это часто, и Бельфегор, разумеется, к этому не имеет никакого отношения. Обычно мальчишка где-нибудь прятался, а когда я проходила мимо, он внезапно выскакивал из своего убежища и громко орал. Помнится, пару раз я была так напугана, что мне едва удавалось сдержаться и не наподдать ему хорошенько.

Перед тем как продолжить, она даже сжала кулак и погрозила им воображаемому мучителю.

– После этого сериала Андреас смастерил себе из картона и папье-маше бельфегорову маску, а по краям пришил к ней материю так, чтобы она полностью закрывала всю голову. В общем, объяснить это довольно сложно, но ты ведь помнишь, как выглядел этот призрак.

– Какие-то египетские мотивы; я отчетливо помню, что всем он казался жутко уродливым.

Агнета Бан утвердительно кивнула и с легким вздохом продолжала:

– Так вот, как-то раз в воскресенье вечером, когда Альф Фалькенборг явился получать свое, Андреас нацепил эту маску, подкрался к моему окну и заглянул внутрь, одновременно осветив себя карманным фонариком, чтобы сильнее меня напугать. И должна сознаться, что это ему удалось. Увидев его, я завопила, как резаная… сидя верхом на хозяине. Андреас же замер, точнее, он не в состоянии был пошевелиться, поскольку зацепился своей маской за окно, да так и застыл, чего отнюдь нельзя сказать о папаше, который внезапно кончил и вскочил как ужаленный.

– Выходит, Альф Фалькенборг видел своего сына в маске?

– Естественно, ведь я буквально выла от страха, показывая на окно, пока… ну, разумеется, вскоре я сообразила, что это Андреас. Папаша пришел в неописуемое бешенство, в мгновение ока вытащил хозяйку из спальни на улицу и избил – на этот раз палкой, – да так, что удары гулко разносились в ночной летней тишине по всей округе. Я впервые видела, чтобы ей так доставалось. Альф чуть не рехнулся от злости. Он орал и обзывал сына, как только мог: шпионом, извращенцем, развратником, испорченным мальчишкой.

– А что в это время делал Андреас?

– Он прильнул к окну в своей дурацкой маске и наблюдал за всем происходящим.

– Ты сказала, что сидела верхом на Альфе Фалькенборге. Расскажи-ка об этом поподробнее.

– Тебе что, нравится слушать о подобных вещах?

– Нет, просто это может иметь определенное значение…

– Ну, в общем, я сидела на нем в позе наездницы. Неужели непонятно? Поднималась, опускалась, раскачивалась взад-вперед… что еще говорить?

– А ты не помнишь, какая-нибудь одежда на тебе была?

– Да нет, не помню, наверное, нет. Хотя, постой… Ведь все это произошло незадолго перед тем, как я от них ушла, а к этому времени ему уже было наплевать, как я выглядела – лишь бы получить свое. Так что, вполне возможно, на мне была ночная рубашка.

– А бюстгальтер? Не помнишь?

– Точно не было. Как-то раз он порвал на мне один, так что мне пришлось самой покупать новый, и с тех пор перед очередной встречей я всегда его снимала.

– А трусы. Их ты тоже снимала?

– Какого дьявола?! Сам-то ты как полагаешь?

– Сам я никак не полагаю, а вот ты, прежде чем ответить, хорошенько подумай.

Как ни странно, она последовала его указанию, и заметно было, что чем дольше она думает, тем слабее становится ее уверенность.

– Теперь, когда ты это сказал, мне думается, что я вполне могла быть в трусах. Поначалу ему нравилось самому меня раздевать, но потом он хотел лишь проделать все поскорее без всяких лишних выкрутасов. Так и в этот раз – может, он стащил с меня трусы, а может, просто оттянул в сторону, не помню.

Конрад Симонсен продолжал:

– А скажи-ка мне, когда ты сидела на нем, сама ты получала от этого удовольствие? Я интересуюсь этим только потому, что хочу в мельчайших деталях знать, в каком состоянии увидел тебя Андреас Фалькенборг, когда заглянул в окно.

Она кивнула, и ответ ее позвучал максимально откровенно:

– Мне ненавистно было каждое мгновение нашей близости, однако я всякий раз пыталась делать вид, что на седьмом небе от блаженства, поскольку тогда все заканчивалось гораздо быстрее. Я давно это заметила. Если тебе нужны живописные подробности, пожалуйста: я вздыхала и стонала, и металась взад-вперед, как при оргазме, которого в действительности не было и в помине.

– Спасибо, именно это мне и хотелось услышать. Ах да, еще одно. Ты раньше мне сказала, что пользоваться косметикой у них было запрещено. Значит ли это, что и помады на тебе также не было?

Агнета Бан задумалась.

– Не помню, была ли она именно в тот вечер, но вполне может быть, что да, была. Ведь по воскресеньям у меня был выходной, и я часто ходила куда-нибудь, так что такой возможности я вовсе не исключаю.

– Ты пользовалась помадой какого-то определенного оттенка?

– Всегда красной, причем такой ярко-красной, какую только можно было найти. Красное мне вообще идет. – Превосходно, превосходно.

– Слушайка, а есть у меня шансы получить за это все какую-нибудь компенсацию?

– Ни малейших. А что ты сама делала, когда развернулся весь этот спектакль?

– Гордиться здесь, конечно же, нечем, но я так ненавидела всех троих, что на самом деле просто наслаждалась всем происходящим. Крики и визг хозяйки, когда он пересчитывал ей косточки, звучали у меня в ушах как райская музыка. И то, как этот засранец Андреас замер у окна, откровенно говоря, тоже меня весьма обрадовало. Я даже подошла к окошку с обратной стороны и прижалась лицом к стеклу, улыбаясь прямо в его глупую маску.

– А тебе видно было, как он на все это реагировал? Он ведь был в маске?

– Конечно, я все видела, ведь он же проделал отверстия для глаз.

– Ну, и какова была реакция?

– Он рыдал.

Глава 30

Двенадцать дней спустя после того, как гляциолог канцлера Германии обнаружил на гренландском материковом льду труп Мариан Нюгор, в Копенгагене был арестован Андреас Фалькенборг.

Произвести задержание было поручено инспекторам Арне Педерсену и Поулю Троульсену ранним утром в среду – ни свет ни заря, как говорится, пока сам черт еще не успел обуться. Сказать по правде, Конрад Симонсен надеялся, что это выражение касается и славного журналистского корпуса, и надежду шефа целиком и полностью разделяли оба его подчиненных, когда после частично испорченного ночного отдыха добрались наконец до Фредериксберга и припарковали свой автомобиль поблизости от жилища Андреаса Фалькенборга.

Выйдя из машины, Арне Педерсен зевнул во весь рот. Подставив лицо порыву свежего ветерка, он прищурился и попытался стряхнуть с себя остатки сна. Внезапно наискось от них на противоположной стороне улицы он заметил припаркованный автомобиль «наружки» и даже не видя, знаком ли он с сидящими в нем коллегами, приветственным жестом поднял к виску два пальца. В ответ прозвучал короткий гудок. Звук этот привлек внимание Поуля Троульсена, который также изобразил немое приветствие, ответа на которое, однако, на этот раз уже не последовало.

Поднимаясь по лестнице, Арне Педерсен заметил:

– Я очень надеюсь, что нам удастся обнаружить какие-нибудь серьезные улики или что вам с Симоном удастся вынудить его подписать чистосердечное признание. Ведь чисто юридически мы мало что можем ему предъявить. По крайней мере, мне так кажется.

– Да и прокурору тоже – она считает, что максимум, на что мы сейчас можем рассчитывать, это задержать его на три недели, и если бы речь не шла о столь громком деле, мы бы вообще едва ли получили постановление об обыске. – Вот потому-то мне и хочется – в кои-то веки раз, – чтобы ты как следует с ним поработал.

Всем было прекрасно известно, что время от времени на допросах Поулю Троульсену случалось перегибать палку в смысле применения физического воздействия. Вообще-то Арне Педерсену это никогда не нравилось, однако сегодняшний случай, несомненно, представлял исключение из правил. Именно по этой причине, когда Конрад Симонсен решал, кого отправить на задержание, выбор его пал на самого старшего из подчиненных: учитывая инфантильность подозреваемого, жесткая манера произведения ареста могла с самого начала обеспечить полиции изрядное психологическое преимущество еще до того, как задержанный попадет на первый допрос в здание префектуры полиции. В обязанности Арне Педерсена входило определить масштабы предстоящего обыска и после того, как Андреаса Фалькенборга увезут, вызвать для его проведения необходимое подкрепление. То есть обязанности между инспекторами были поделены самым недвусмысленным образом.

Латунная табличка на двери с выгравированным на ней именем Андреаса Фалькенборга была начищена до блеска. Арне Педерсен осторожно прикоснулся к ней кончиками пальцев, будто пытаясь настроиться на волну обитателя квартиры. После этого он решительным жестом дважды нажал на кнопку звонка, постучал в дверь костяшками пальцев и позвонил в третий раз.

По прошествии некоторого времени дверь открыли.

На пороге стоял Андреас Фалькенборг – босой и в халате. Было очевидно, что они его разбудили: озадаченное выражение лица и всклокоченные волосы говорили сами за себя. Арне Педерсен выступил вперед, держа лист бумаги с постановлением на уровне лица еще как следует не отошедшего от сна хозяина квартиры, и решительно протиснулся мимо него внутрь. Андреас Фалькенборг машинально посторонился, однако потом сразу же вновь загородил дверь и, обращаясь к Поулю Троульсену, выкрикнул:

– Предъявите ваши полицейские удостоверения!

Требование было высказано им без всяких признаков страха или какой-либо агрессии, но как-то по-детски, гораздо более громко, чем следовало, как будто он исполнял некую роль в самодеятельном школьном спектакле. Поуль Троульсен счел такое его поведение вполне оправданным. Причину явно следовало искать в роде занятий подозреваемого, основу которого составляло прослушивание, а от подбора им слов, которые были как будто взяты из памятки о правилах проведения задержания, за версту несло тем, что в данный момент их беседа записывается. Схватив хозяина квартиры за грудки, он молча вытащил его на лестничную клетку, прижал к стене и только тут властно скомандовал:

– Стой здесь.

Андреас Фалькенборг повиновался, однако тут же прокричал в сторону распахнутой двери:

– Ой-ой-ой, мне больно! О нет, зачем ты это делаешь!? Ай-ай!

Актер из него был неважный, и Поуль Троульсен спокойно ответил:

– А ну-ка, заткнись! Пока еще никто не делает тебе больно, но если ты снова примешься за эти свои глупости, получишь по башке. Понятно?

– Да-да… прости меня.

– Андреас Фалькенборг, сейчас 6 часов 8 минут утра. Ты задержан по подозрению в убийстве в 1983 году медсестры Мариан Нюгор и в 1997 году физиотерапевта Катерины Томсен.

Затем Поуль Троульсен позвал Арне Педерсена и сказал:

– Я абсолютно уверен, что у нашего друга в квартире установлены микрофоны. Мне думается, тебе стоит это знать.

Арне Педерсен просиял:

– Ага, вот даже как! Что ж, весьма, весьма предусмотрительно. Но мне думается, что и у нас найдутся специалисты, которые в этом разбираются. Как бы там ни было, спасибо вам обоим.

Поуль Троульсен завел Андреаса Фалькенборга обратно в квартиру и, определив наметанным взглядом расположение комнат, прошел вместе с ним в ванную. Хозяин дома покорно следовал за ним и беспрекословно позволил усадить себя на сиденье унитаза. Так он и сидел, вполне спокойно, пока Поуль Троульсен наскоро проверил содержимое шкафов и ящиков, чтобы убедиться в отсутствии разного рода неприятных или опасных сюрпризов. Проделывая это, Поуль Троульсен принял решение попытать удачу. Вероятность того, что Андреас Фалькенборг поставил на прослушку также и собственную ванную, была, прямо скажем, невелика, но даже если и так, то запись позже всегда можно как будто случайно уничтожить. Кроме того, покладистость задержанного, его робкий, почти умоляющий взгляд, свидетельствующие о его полном подчинении сложившимся обстоятельствам, говорили, что, по всей видимости, он может зайти даже дальше, чем собирался с самого начала. Повернувшись к своей жертве, он резко спросил:

– Ты что, никогда не принимаешь ванну?

– Что ты, конечно же, принимаю, каждое утро.

– Мне кажется, от тебя чем-то несет.

– Нет, не может быть, уверяю, ты ошибаешься.

– Мой нос редко ошибается. Говоря откровенно, не хотел бы я оказаться на твоем месте, когда с тобой начнет разговаривать мой шеф – твоя личная гигиена наверняка придется ему не по вкусу.

– Твой шеф?

– Ты что, глухой или дурачком прикидываешься? Да, мой шеф. Кстати, иногда он может быть довольно-таки злобным, мстительным и даже подлым, особенно если сразу кого-нибудь невзлюбит. Это у него прямо какая-то болезнь, и тут я, признаться, его не понимаю – как так можно? Так что, надеюсь, ты ему понравишься, хотя и очень в этом сомневаюсь.

Андреас Фалькенборг испуганно спросил:

– Но почему? Что я ему сделал?

– Ничего, по крайней мере, пока что.

– Что это значит? Ты меня пугаешь.

– Да что ты, приятель, зачем это мне? Ладно, брось, давай-ка лучше продолжим. Мне, черт возьми, хочется поскорее попасть домой и забраться под одеяло.

– Нет, но что ты имеешь в виду?! Мне необходимо это знать!

Поуль Троульсен выдержал долгую паузу, делая вид, что размышляет. Собеседник его в это время обливался потом. Затем инспектор как бы невзначай заметил:

– Что ж, само собой, тебе светит пожизненное за двойное убийство. Вот только вовсе не все равно, где сидеть, ведь так?

– Наверное, – печально отозвался Фалькенборг.

– Нет, это я тебе скажу наверняка. Самая большая твоя проблема теперь, где именно ты будешь отбывать наказание.

Скажи-ка, тебе знакомы датские тюрьмы? Я имею в виду, ты раньше бывал за решеткой?

– Нет, никогда, и я никого не убивал.

– Да брось ты, конечно же, убивал, но мне, черт возьми, совершенно наплевать, что ты там сделал с этими двумя бабами. Это вовсе не мое дело, в особенности если они тебе досаждали – мне-то прекрасно известно каково это. Ладно, черт с ними, в конце концов я всего лишь должен тебя доставить, и единственное, что меня сейчас интересует, это чтобы ты был чистый. В противном случае шеф будет мной недоволен, чего мне совсем не хочется. Ну, так что, примешь ванну?

– Да-да, конечно, с удовольствием. Но может, ты все же расскажешь, что там такое с тюрьмами?

Поуль Троульсен взглянул на часы и сделал вид, что раздумывает над его просьбой. Наконец он сказал:

– Андреас, друг мой, давай договоримся так: ты обещаешь мне, что как следует вымоешься, чтобы меня не обвиняли, что я привез задержанного грязным. А после этого я расскажу тебе, от каких тюрем следует отказаться, если шеф даст тебе возможность выбирать. Ну, что скажешь? Услуга за услугу.

Андреас Фалькенборг, по-видимому, был уже согласен на все, лишь бы избежать гнева грозного шефа.

После принятия ванны тихий и покорный, как ягненок, Андреас Фалькенборг начал одеваться под мудрым руководством все того же Поуля Троульсена, который живо комментировал отдельные детали его туалета. К примеру, он забраковал все три отобранных Андреасом галстука, а под конец вообще рекомендовал обойтись без него, ссылаясь на то, что в тюрьме галстук все равно отберут. Новоявленный эксперт вмешивался во все – от цвета трусов задержанного до выбора им ботинок. В то же время он не спешил с выполнением своего обещания по поводу информации о датских тюрьмах. Вместо этого он постепенно добавлял все новые и новые черты к портрету Конрада Симонсена – своего грозного шефа, ссориться с которым не рискует ни один находящийся в здравом уме и твердой памяти арестант. В какой-то момент Андреас Фалькенборг нервно его перебил:

– Ты обещал рассказать мне о тюрьмах.

– Придется подождать, пока мы не окажемся в машине – я не хочу, чтобы мои слова записывали.

– Можно, я возьму с собой мобильный телефон? У меня есть право на один телефонный звонок из участка.

– Ладно, бери, только чтобы он был выключен.

– Да-да, конечно – вот, посмотри сам.

И он с готовностью продемонстрировал аппарат.

Подойдя к машине, Поуль Троульсен надел на арестованного наручники, однако усадил его рядом с собой на пассажирское сиденье, что шло вразрез с обычной практикой. Дело в том, что во время разговора, который он начал сразу же после того, как они тронулись, ему необходимо было видеть лицо собеседника.

– Есть две такие тюрьмы, которых тебе нужно во что бы то ни стало избегать. Среди заключенных в них существует жесткая иерархия, а в ней ты окажешься на самом последнем месте, поскольку, с одной стороны, ты не особо чистоплотен, а с другой, потому что убивал женщин. И то и другое отнюдь не прибавит тебе популярности и…

Всю дорогу до префектуры полиции Копенгагена Поуль Троульсен продолжал разглагольствовать в подобном ключе. Без всякого снисхождения и даже с некоторым злорадством он подробно описывал, какие мучения и издевательства поджидают Андреаса Фалькенборга в тюрьме. Разумеется, если всемогущий шеф решит поместить его для отбытия срока наказания в одно из этих двух гиблых мест. И трюк его сработал – задержанный казался до смерти перепуганным.

Несмотря на полученный от Конрада Симонсена запрет на проведение допроса по существу, незадолго до прибытия на место назначения Поуль Троульсен все же решил рискнуть. Уж слишком велико было искушение.

– Да, и запомни самое главное – ни в коем случае не смей потеть от страха, иначе сразу же от тебя снова начнет вонять, а это приводит шефа в неописуемую ярость. Лучше уж сразу выложить карты на стол и во всем сознаться. – Я постараюсь не потеть.

Он и сейчас уже обливался потом, однако, как видно, не замечал этого. Стараясь, чтобы слова его звучали как можно более небрежно, Поуль Троульсен продолжал:

– Да, кстати, та девица из Прэстё, как там ее звали? Ну, ту, которая исчезла?

– Анни.

– Ага, верно. Хотя нет, вроде, ты ошибаешься. Разве не Лоне?

– Да нет, я уверен – Анни Линдберг.

– О’кей, кому же как не тебе это знать. Так где ты, говоришь, закопал эту самую Анни?

– Я ничего такого не делал.

– Слушай, ну к чему себя мучить?

– Но ведь я говорю истинную правду – я этого не делал.

Странное дело, но наивная манера говорить этого большого ребенка производила впечатление абсолютной искренности. Поуль Троульсен решил больше не касаться данной темы – тем более что вскоре за дело предстояло взяться самому Конраду Симонсену, а уж он-то наверняка, сожрет беднягу без соли.

Глава 31

Психолог Эрнесто Мадсен считал, что перед проведением допроса Андреасу Фалькенборгу полезно было бы несколько часов провести за решеткой. Конрад Симонсен решил последовать его совету и тем самым высвободил себе достаточно времени для того, чтобы вместе с Графиней отправиться на встречу с «оракулом с Кёбмагергаде». Шагая рядом с Симоном по тротуару, Графиня все же старалась держаться на полшага впереди, как будто считая себя обязанной показывать дорогу, раз уж ей удалось уговорить начальство принять участие в предстоящей беседе. Городские улицы накрыла плотная гнетущая духота, пешеходы обливались потом, спасительная гроза, предсказанная метеопророками, явно запаздывала. Конрад Симонсен заметил:

– Надеюсь, он не потащит нас в оранжерею – там мы просто-напросто растаем. Даже здесь, и то – кошмар какой-то.

Свидание Графине было назначено в Ботаническом саду перед Пальмовым домиком, что не вызвало у нее никаких возражений – по большому счету место встречи ей было абсолютно безразлично.

– Едва ли.

Ноги у Конрада Симонсена отчаянно зудели и чесались, он чувствовал себя крайне неуютно. К тому же он сильно запыхался и с трудом переводил дух.

– Надо было ехать на машине.

– И кружить добрых полчаса в поисках парковочного места? Ничего, тебе полезно немного пройтись. Если мероприятие затянется, можем вернуться домой на такси. – Оно не затянется. Ты ведь знаешь, мне еще надо успеть сделать кучу разных вещей.

Упрек был неплохо завуалирован, однако она его поняла и поспешно сказала:

– Я рада, что ты решил пойти со мной.

– Ну, а я был бы просто счастлив, если бы все сорвалось.

Они вошли в Ботанический сад; графиня распахнула калитку перед своим спутником и прикрыла ее за ними. Шум города с каждым шагом становился все глуше, пока не превратился наконец в какое-то неясное жужжание. Графиня взяла Конрада Симонсена под руку, как будто окружающий покой оправдывал интимность отношений.

– Правда ведь здесь чудесно? – сказала она. – Все эти прекрасные растения, такие красивые, ухоженные. Чувствуешь себя прямо как где-то на юге.

– Да, милое местечко.

Познания Конрада Симонсена в прикладной ботанике ограничивались тем, что с уверенностью он мог опознать одуванчик и, пожалуй, еще пару видов столь же экзотических растений. Он остановился и почесал сначала одну лодыжку, затем другую – ну вот, снова началось. – Слушай, Симон, скажи-ка мне одну вещь. Та ясновидящая из Хойе Тострупа, с которой ты иногда советуешься… как часто она, если можно так выразиться, оказывается права?

– С чего это ты сейчас об этом вспомнила?

– Так, просто интересно.

– Иногда она действительно угадывает, однако чаще всего на ее слова нечего рассчитывать. Только не спрашивай меня, как это все у нее получается – сам я уже давно отчаялся это понять.

– Но в некоторых случаях она все же помогает?

– Я уже сказал, что да.

– А пример привести можешь?

– Много лет назад у меня, помнится, было одно дело. В маленьком провинциальном городке какой-то псих повадился натягивать тонкий провод поперек пешеходной улицы с целью раз и навсегда отучить компанию местных ребят субботними вечерами гонять на своих мопедах по городу и тревожить сон добропорядочных граждан. Счастье еще, что передний гонщик пригнулся к рулю своего мопеда, и провод пришелся ему прямо в лоб. Разумеется, он вылетел из седла и довольно сильно ушибся, однако тому, что ехал за ним, повезло гораздо меньше. Провод спружинил и вышиб ему глаз. – Фу ты, ужас какой!

– Да, неприятно, но хуже всего было то, что если бы эти ребята ехали нормально, не пригибаясь, то им бы просто-напросто снесло головы. Кстати, на это все было и рассчитано. Так вот, в том деле моя ясновидящая из Хойе Тострупа, как ты ее называешь, действительно оказала мне помощь. Она дала мне одно довольно редкое имя, принадлежавшее владельцу магазина стройматериалов. Его заведение было расположено в нескольких сотнях километров от этого городка, однако выяснилось, что злоумышленник приобрел провод именно там. Кстати, преступником оказался 78-летний старик, которого этот ночной шум вконец доконал. Вот он и решил, по его собственным словам, покончить с этим. Что ж, Графиня, а теперь твоя очередь. Что это вдруг тебя заинтересовала эта ясновидящая? А ну-ка, выкладывай!

Она рассказала о состоявшемся у них коротком сумбурном телефонном разговоре и, когда закончила, сразу же почувствовала облегчение. Некоторое время главный инспектор шагал молча, воздерживаясь от комментариев, затем сказал:

– Что ж, когда на нее находит, она и впрямь становится настоящей маньячкой. Ну, вот мы и почти пришли.

Перед ними в лучах подернутого дымкой солнца во всем своем великолепии высился Пальмовый домик. Графиня принялась озираться в поисках «оракула», однако так и не смогла отыскать его. Внезапно их окликнул знакомый голос. Оба дружно обернулись – на крошечной лужайке в тени гигантской водной магнолии сидел Хельмер Хаммер.

На господине заведующем отделом аппарата премьер-министра не было ни пиджака, ни галстука – они лежали рядом аккуратно сложенные; кроме того, он разулся и снял с себя носки. Молочно-белые ноги его составляли разительный контраст с тщательно отутюженными темными брюками от костюма «Черутти», из которых они выглядывали; все это вместе без преувеличения придавало чиновнику поистине неформальный вид. Обаятельно улыбаясь, он дождался, пока Графиня и Конрад Симонсен устроятся напротив, после чего поинтересовался ходом расследования и задал несколько ничего не значащих вопросов личного порядка. Вскоре уже все трое с заметным удовольствием поддерживали оживленную беседу. К сильным сторонам Хельмера Хаммера относилось умение заставить человека, попавшего в его компанию, расслабиться. Добиться этого ему, как правило, удавалось с помощью одного нехитрого приема: он вел себя так, будто готов посвятить все свое время именно тебе. При этом он держался настолько обходительно и непринужденно, что никому и в голову не могло прийти, насколько сложны и серьезны его мысли; он казался настолько искренним и открытым, что любой с радостью готов был бы видеть этого человека в числе своих друзей. Графиня последовала его примеру и также сняла обувь. Хельмер Хаммер потянулся к лежащей рядом с ним сумке и раздал собеседникам бутылки с холодной водой. Слушая рассказ Конрада Симонсена, он добродушно усмехнулся:

– Стало быть, ты решил, что Мальте Боруп продает за «Д» сведения из базы данных полиции?

– В какое-то мгновение я так подумал и меня от этого даже в пот бросило. Но вообще-то вся эта их структура чертовски эффективна: подумать только, ведь ему удалось менее чем за полчаса получить фотографии всех семерых горничных. – Никогда нельзя недооценивать неформальные системы. Кстати, это одна из причин того, что я так люблю место, где мы с вами сейчас сидим. Именно здесь я нашел немало способных студентов, ставших сотрудниками различных министерств – разумеется, в обход обычной процедуры трудоустройства. В течение учебного семестра здесь всегда можно встретить молодых людей, которые, греясь на солнышке, что-то читают или о чем-нибудь спорят, так что сразу становится ясен их потенциал.

– И часто ты здесь бываешь? – поинтересовалась Графиня.

– Теперь, к сожалению, не так часто, как хотелось бы. Ну что, разве здесь не здорово?

Он с гордостью развел руками, как будто окружающий сад принадлежал ему одному, и продолжал:

– Вам бы следовало наведаться сюда в начале июня в период цветения магнолий. А взгляните на Пальмовый домик – ведь это настоящая жемчужина архитектуры. Строительство его было окончено в 1874 году. Это одно из первых зданий в Дании, где в качестве несущих конструкций были использованы стальные балки. Как в Эйфелевой башне. Архитекторы здесь, между прочим, были вовсе никакими не архитекторами, а садовниками. Ну и не последнюю роль, разумеется, сыграло пиво.

– Что, меценат Якобсен [47] приложил руку? – вмешалась Графиня.

– А кто же еще?

Хельмер Хаммер задумчиво покрутил свою бутылочку с остатками воды, наблюдая за тем, как внутри постепенно образуется небольшая воронка, а затем продолжил:

– Итак, инспектор криминальной полиции первого ранга госпожа Натали фон Розен, оказывается, я не единственный, кто проявляет интерес к новейшей истории страны?

Хотя столь официальное обращение и носило явно шутливый характер, однако оно сразу же расставило все по своим местам. Неожиданно вместо своей подчиненной отозвался Конрад Симонсен:

– Мы оба проявляем такой интерес, и это нетрудно объяснить, хотя и сложно понять.

– Вот как? Но, может, я все-таки попытаюсь?

Разница во властных полномочиях между начальником убойного отдела криминальной полиции и заведующим отделом аппарата премьер-министра была огромной; к тому же в настоящий момент пресловутые исторические штудии сотрудников правоохранительных органов представлялись, мягко говоря, довольно несвоевременными. И тем не менее Конрад Симонсен начисто – по-другому и не скажешь – переиграл Хельмера Хаммера. Для начала он весьма образно и живо поведал о телефонной беседе Графини, в ходе которой она получила зловещее предупреждение. Затем с непроницаемой серьезностью привел два конкретных примера того, как предсказания этой ясновидящей сбывались, – в том числе и рассказ о юношах на мопедах, который, правда, на этот раз получился у него гораздо более живописным. Графиня в буквальном смысле слова застыла от изумления, пораженная неожиданным проявлением ораторского таланта своего спутника, за счет которого он с блеском развеивал последние сомнения в уместности ее действий. Разумеется, никто – будь он в здравом уме – не отреагировал бы иначе, получи он такое предупреждение, как она. В противном случае это тянуло бы как минимум на должностное преступление. Таким образом, как ни крути, а Хельмер Хаммер оказался надежно приперт к стенке. Правда, следует отдать ему должное – он незамедлительно признал это и, как мог, постарался исправить положение.

– Да, признаюсь, это я как-то проглядел. Ну раз на вашей стороне даже духовидцы, то с вами, вероятно, не поспоришь. «Прилипни к нему как репей» – действительно, не слабо сказано! Что ж, Графиня, ты в точности так и поступила и – не сочти за пустой комплимент – проявила при этом недюжинный талант и чудеса трудолюбия.

Графиня молча кивнула. После того как Конрад Симонсен вступился за нее, она чувствовала себя полностью убежденной в нужности проводимого ею параллельного расследования. Несомненно, шеф абсолютно прав – она просто обязана была сделать это.

Хельмер Хаммер продолжал, по-прежнему обращаясь преимущественно к Графине:

– Давай для начала назовем то, что, как тебе кажется, ты выяснила по поводу поездки Бертиля Хампель-Коха на Гренландию в 1983 году, правдой номер один. Такой номер я присваиваю потому, что у меня самого также имеется информация на этот счет, которую мы в таком случае назовем правдой номер два. В семидесятые-восьмидесятые годы в министерстве обороны существовала устоявшаяся практика на пару недель посылать молодых, подающих надежды сотрудников в команду «Сириус», которая, как вам известно, патрулирует на собачьих упряжках границы Дании в северной и восточной Гренландии. Это воспринималось как своего рода поощрение, а также весьма неплохо смотрелось в личном резюме, так что практически все, кому предоставлялась такая возможность, неизменно отвечали согласием. В 1983 году подошла очередь Бертиля Хампель-Коха, однако тут возникла некая проблема. Бертилю не хотелось отправляться на Гренландию под своим собственным именем, так как с 1978 по 1994 год его дядя, Тюге Хампель-Кох, занимал пост командующего вооруженными силами страны. Что ж, его вполне можно было понять, ибо столь высокие родственные связи не замедлили бы сказаться на отношениях с коллегами по экспедиции. И его непосредственный начальник пошел на беспрецедентный шаг – разрешил Бертилю во время его поездки – точнее, поездок, ибо их было две – использовать имя «Стин Хансен». Почему по профессии он вдруг оказался геологом, я, честно говоря, не знаю.

– Так ты говоришь, что поездок было две? – переспросил Конрад Симонсен.

– Да, первая состоялась летом 1983 года – он летал на станцию «Север», расположенную на северо-востоке Гренландии на Земле Кронпринца Кристиана. Здесь он встретился с некоторыми своими будущими товарищами по команде «Сириус», и они вместе участвовали в оборудовании складов для зимних экспедиций. Именно во время этой поездки у него и была промежуточная посадка на базе в Сёндре Стрёмфьорде, но это вы уже знаете. Во время второй поездки в феврале 1984 года он, собственно, и принимал участие в патрулировании границы на собачьих упряжках, однако это уже совсем не так интересно.

– Тогда, выходит, он вовсе и не был в Ту… – изумленно начала Графиня.

Хельмер Хаммер мягко, но в то же время решительно прервал ее:

– Стоп, стоп! Это же моя правда, так что позволь мне самому все сформулировать. То, что по дороге на станцию «Север» в 1983 году Бертиль Хампель-Кох останавливался на военной базе в Сёндре Стрёмфьорде, является неоспоримым фактом. И в этой связи у меня возникла одна проблема, которую, надеюсь, вы мне поможете решить.

– Мы все внимание, – с готовностью откликнулся Конрад Симонсен.

– Не стану скрывать, что мне самому гораздо больше по душе именно правда номер два, то есть моя собственная трактовка событий, которая, кстати, – могу вам в этом поклясться – целиком и полностью достоверна. Равным же образом не буду отрицать, что ее также предпочитает придерживаться мой шеф, как, впрочем, и все его многочисленные предшественники. Тогда как правде номер один необходимо – по нашему мнению – вылежаться еще двадцать-тридцать лет, прежде чем стать предметом тщательного изучения.

Употребление им в последней фразе местоимения множественного числа достигло своей цели. Обоим слушателям стало абсолютно ясно, с какими именно силами им предстоит столкнуться в том случае, если они не захотят подчиниться. Поняв по молчаливой реакции собеседников, что они вполне готовы принять его точку зрения, Хельмер Хаммер победно улыбнулся:

– Мои жена и дочь вечно твердят, что я должен больше доверять людям, и они, несомненно, совершенно правы. Я ведь правильно понял, вы поможете мне сделать так, чтобы стала известна именно правда номер два? Наверняка это возымеет гораздо больший эффект, если будет исходить от вас. Кроме того, можете не сомневаться, я никогда не забываю оказанных мне услуг.

Чуть помедлив, Конрад Симонсен спросил:

– И как ты себе это представляешь?

Чиновник подробно объяснил. Сыщики снова сигнализировали о своем согласии; лишь Графиня с легкой досадой уточнила:

– Стало быть, никакой базы в Туле, никакой книги и никакого письма?

Заведующий отделом с сочувствием покачал головой:

– Никакой базы в Туле, никакой книги и никакого письма. К сожалению, так, хотя я хорошо понимаю – при всем том огромном объеме блестяще проделанной тобой работы, – насколько это обидно. В особенности, что касается письма – ведь это просто фантастика! Это – настоящий шедевр, который заслуживает того, чтобы быть напечатанным на обратной стороне каждого заявления о принятии на должность в центральной администрации с пометкой «Прочитать и выучить наизусть».

Взглянув на часы, он потянулся было за своими туфлями, однако внезапно передумал и по собственной инициативе с видимым удовольствием начал рассказывать:

– Итак, правительство США запрашивает Данию о том, как она отнесется к размещению на Гренландии атомного оружия. Простой и прямой вопрос. Ответ, однако, следует отнюдь не столь простой и является в своем роде истинным шедевром, созданным одним из предшественников Бертиля по имени Нильс Свенингсен. Для начала в ответном послании указывается, что американский посол не предоставил никакого конкретного плана ввоза на Гренландию атомного оружия – что, кстати, полностью соответствует действительности. Правительства, как правило, оперируют конкретными планами. Кроме этого, в письме вместо атомных зарядов фигурируют боеприпасы особого вида. И наконец, следует нечто абсолютно невероятное – ввиду отсутствия конкретных планов от имени премьер-министра господин директор Свенингсен отвечает: «Я не считаю, что Ваши замечания требуют каких-либо комментариев с моей стороны».

В полном восторге он сделал паузу.

– В переводе это означает: «Хотя официально, конечно, мы вам это запрещаем, однако, пожалуйста, ввозите какие хотите атомные бомбы, лишь бы мы об этом не знали». Ну, как вам нравится?! «Я не считаю, что Ваши замечания требуют каких-либо комментариев с моей стороны»… И это – правительству США. Нет, черт возьми, поистине гениально!

На этот раз уже Конрад Симонсен посмотрел на часы. Ему давно уже следовало допрашивать подозреваемого в двойном убийстве, да и, кроме того, ничего такого уж гениального в данной ситуации он не усматривал.

Глава 32

Допрос Андреаса Фалькенборга начался с довольно продолжительного молчания. Конрад Симонсен, не говоря ни слова, рассматривал сидящего перед ним подозреваемого, в то время как тот мучительно ерзал и корчился под тяжелым, ощупывающим взглядом главного инспектора. Было прекрасно видно, как ему сейчас страшно и неуютно: он нервно ломал пальцы, уставившись в стол прямо перед собой – точь-в-точь как ожидающий наказания ребенок. Конрад Симонсен не торопился; в ожидании, пока клиент дойдет до надлежащей кондиции, он уже несколько раз игнорировал попытки Фалькенборга ускорить события, будто не замечая жалобных взглядов, которые тот время от времени бросал на него.

В конце концов, сочтя, что прошло уже достаточно времени, Симонсен перешел к стандартной вступительной процедуре:

– Представься, пожалуйста.

– Андреас Фалькенборг.

– Дата и место рождения.

– 11 июля 1955 года, в Копенгагене.

– Где именно в Копенгагене?

– В Национальной клинической больнице.

– А родители где жили?

– Когда я родился – в Биспебьерге [48], точного адреса я не знаю, но вскоре они переехали.

– Не имеет значения. Андреас Фалькенборг, мы выдвигаем против тебя обвинение в убийстве двух женщин, а именно: в убийстве Мариан Нюгор 13 сентября 1983 года поблизости от радарной станции DYE-5, расположенной на континентальном ледяном щите на Гренландии, а также в убийстве Катерины Томсен 5 апреля 1997 года на Зеландии на Нордстранден поблизости от Стевнс Клинт. Кроме того, мы подозреваем тебя в убийстве Анни Линдберг Ханссон, которая исчезла в Юнгсхувед близ Прэстё 5 октября 1990 года, а также в похищении и попытке убийства Рикке Барбары Видт 6 мая 1977 года в Кикхавне близ Хундестеда. Тебе понятна суть перечисленных мной обвинений? – Да, только я ничего этого не делал.

– Тебе известно, что ты имеешь право на помощь адвоката?

– Да, это я хорошо знаю.

– Желаешь пригласить адвоката?

– Нет, спасибо.

– Так и зафиксируем.

По телу подозреваемого пробежала судорога, он дернулся так, будто с ним вот-вот случится припадок эпилепсии. Брови Конрада Симонсена поползли вверх – на подобную реакцию он вовсе не рассчитывал. Подозреваемый, которого нельзя допросить, это последнее, что в данный момент было ему нужно. Андреас Фалькенборг между тем поинтересовался:

– А могу я потом передумать? И если захочу, все же позвать адвоката?

– Да, вполне.

– И ты не рассердишься?

– В данном случае моя реакция не имеет никакого значения. Если ты захочешь пригласить адвоката, скажи, и мы прервем допрос до его прихода.

– Спасибо.

– Тебе также следует знать, что ты вовсе не обязан говорить, но если все же будешь, то все, сказанное тобой, может быть использовано против тебя в суде. Тебе это понятно?

– Да, понятно.

– И ты, хотя никто тебя не заставляет, все же готов со мной разговаривать?

– Да, я готов.

Конрад Симонсен решил, что теперь даже самый вредный адвокат не сможет утверждать, что его подзащитный не был поставлен в известность о своих правах. И задал свой первый вопрос по существу, который был тщательно подобран им при тесном содействии Эрнесто Мадсена:

– Ты зарабатываешь на жизнь тем, что шпионишь за людьми. Тебе это что, действительно по душе?

К его удивлению, Фалькенборг ответил без малейшего смущения и, по-видимому, откровенно:

– Да, мне это нравится. Я всегда это любил, еще с детства.

– Как такое может быть?

– Не знаю, видно, таким уродился.

– Тебе нравится подсматривать за людьми, когда они этого не замечают?

– Да.

– И подслушивать?

– Да.

– Главным образом, за женщинами?

– Иногда это бывают мужчины. Все зависит от того, кто просит у меня помощи; я также продаю связанные с этим вещи – микрофоны, камеры, компьютерные программы и все такое прочее.

– Все это можно назвать шпионским оборудованием?

– Да, название подходящее, но это абсолютно законно.

– Никто и не утверждает обратного. Скажи-ка, когда ты следишь за людьми, ты предпочитаешь, чтобы это были мужчины или женщины?

– Конечно же, женщины, с ними у меня лучше получается.

– Почему?

– С ними проще. Женщины говорят больше, чем мужчины, а еще мне кажется, что это веселее.

– И почему же это веселее?

– В точности не знаю, я никогда об этом не думал; наверное, потому что я нормальный.

– В каком смысле – нормальный?

– Ну, как все прочие мужчины, я же не ненормальный.

– Убить трех женщин – это ненормально. Это в высшей степени ненормально.

Заметно было, что теперь он смутился; потупив глаза, он тихо ответил:

– Да, я знаю.

– То, что ты сделал, это очень серьезно.

– Да, конечно, раз ты так говоришь.

– Похоже, ты сожалеешь об этом.

– Да, конечно.

– Хорошо, но ведь с чего-то же все началось? Расскажи мне, почему ты убил Мариан Нюгор.

Андреас Фалькенборг на мгновение умолк, затем вздрогнул всем телом и выпалил:

– Я не убивал Мариан. Я этого не делал.

Конрад Симонсен заметил, что при этом он как-то странно склонил шею и поднял руку, как будто старался понюхать подмышку.

– Что это ты делаешь?

– Ничего, совсем ничего.

– Ты мне лжешь. Так почему ты убил Мариан Нюгор?

– Я не знаю.

– Не знаешь? Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю, почему я ее убил.

– А как с Катериной Томсен? Тоже не знаешь, почему ты ее убил?

Фалькенборг помотал головой. Конрад Симонсен сказал:

– Подозреваемый Андреас Фалькенборг качает головой. Будь добр, ответь на вопрос вслух.

– Прости, я совсем забыл. Я не знаю, почему я убил Катерину… то есть Катерину Томсен.

– Ты поджидал ее в своей машине на станции Роскилле 5 апреля 1997 года?

– Да, мы с ней договорились.

– О чем договорились?

– Катерина не была нормальной, ей нравились другие женщины, но это был секрет. Она также была очень набожна. Наверное, я сказал, что могу ей помочь.

– В чем?

– Ну, она ведь родилась не такой, как все… мне неприятно… я не хочу об этом говорить.

– Тогда вместо этого расскажи о том, как ты убивал этих женщин. Сначала о Мариан Нюгор – как ты ее убил? Внезапно в допросе вновь обозначился сбой. Андреас Фалькенборг испуганно спросил:

– А я обязательно должен говорить, что я их убил, если я этого не делал?

Конрад Симонсен начал понемногу понимать рисунок задуманной им игры. Поначалу он воздержался от ответа, однако, когда последовало продолжение, дольше отмалчиваться было уже нельзя.

– Ты рассердишься, если я скажу тебе, что не убивал их?

– Так ты убил Мариан Нюгор и Катерину Томсен или же не делал этого?

– Я этого не делал.

– Не делал?

– Нет, если, конечно, ты не сердишься.

Конрад Симонсен выругался про себя – похоже, все обещает быть гораздо более хлопотно, чем казалось ему поначалу. Он решил переменить тему. Правда, сперва он перегнулся через стол, заглянул в глаза допрашиваемому и сурово сказал:

– Когда мы сидим тут с тобой, Андреас, и болтаем, ты производишь впечатление довольно милого человека. Однако я вижу и нечто иное: вижу, как юная девушка изо всех сил мотает головой в отчаянной попытке вдохнуть воздух, вижу, как глаза ее постепенно вылезают из орбит, а ты сидишь рядом и наслаждаешься этим. И вот это, поверь, меня сердит и еще как сердит!

Лицо Андреаса Фалькенборга задрожало. Главный инспектор достал из папки фотографию, положил перед ним и заметил, как тот моментально откинулся на спинку стула, как будто физически стремясь оказаться как можно дальше от того, кто был на снимке.

– Что случилось? Ты ее боишься?

– Да, немного – мне не нравится такой тип женщин.

– Какой тип?

– Ну, такие, как она.

– Может, пояснишь?

– Это сложно. Просто такие, как она, меня пугают. Убери ее, пожалуйста.

– Нет, не уберу. Ты ее узнаешь?

– Да, ее зовут Рикке, но тогда она была молодой. А сейчас уже нет. Сейчас она и не может быть молодой.

– Да, это Рикке Барбара Видт. Ты прав, фотография сделана, когда она была молодой – в 1976 году, когда ей было 23 года. Когда ты с ней встретился?

– Это было давно, я думаю, в 1978 году.

– Может, в 1977 году?

– Да, вполне возможно.

– Где ты увидел ее впервые?

– На пароме, идущем из Рёрвига в Хундестед.

– Расскажи мне об этом.

– Мы оба приехали на велосипедах: они стояли на палубе парома, прикрепленные к перилам. Она подошла ко мне и попросила, чтобы я помог ей поправить соскочившую с велосипеда цепь. Я помог.

– В этот момент ты ее не боялся?

– Боялся, и еще как.

– Что ж ты тогда не ушел или не сказал ей, чтобы она обратилась за помощью к кому-нибудь еще?

– Не знаю, это сложно объяснить.

– Следующие полгода ты ее преследовал, буквально ходил по пятам, когда только мог. Ты даже бросил учебу и поселился в Хундестеде в гостинице.

– Да.

– Зачем?

– Я не знаю; думаю, потому что я ее боялся.

– Но это лишено здравого смысла.

– Понимаю. Но ты ведь на меня за это не рассердишься? Я не могу этого объяснить.

– Я не сержусь, просто мне хотелось бы кое-что понять. Что тебе вообще от нее было надо?

– Я не знаю.

– А я считаю, что знаешь.

– Может, мне хотелось оказаться с ней наедине.

– Тебе действительно хотелось оказаться с ней наедине?

– Нет.

– Тогда и не говори об этом.

– Прости.

Подозреваемый снова понюхал себя, правда на этот раз все обошлось без каких-либо спазмов или иных неконтролируемых телодвижений. Конрад Симонсен продолжал:

– Когда она остригла волосы, ты устроил ей настоящую сцену.

– Да, устроил.

– Почему?

– Не знаю.

– Ты кричал, рыдал и всячески шумел, не так ли?

– Да, я кричал, плакал и шумел.

– Где это произошло?

– У ее парикмахера в салоне на главной улице Хундестеда.

– Расскажи об этом.

– Да тут и рассказывать особо не о чем. В тот день я ходил за ней…

– Как и во все прочие дни?

– Да, я затем туда и переехал, чтобы следить за ней. Так вот, я увидел, как она вошла в парикмахерскую и остригла волосы, и тогда я тоже вошел за ней и… стал кричать, плакать и шуметь. Они позвонили в полицию – это было не слишком здорово.

– Однако с того дня ты прекратил ее преследовать. Почему?

– Потому что она постриглась. Но совсем я не прекратил.

– Что ты имеешь в виду?

– Через несколько лет я снова приехал туда, чтобы посмотреть на нее. Я хотел проверить, по-прежнему ли она носит короткие волосы. Оказалось, что да, короткие. Это было где-то году в 1980, и она меня тогда не заметила. – Она была тебе интересна только с длинными волосами?

– Да, волосы должны были быть им по плечи.

– Им? Кому это «им»?

– Тем женщинам, которых я боялся. Женщинам этого типа. Когда они плодятся, они приносят в мир этих своих детенышей – мерзкое отродье. Их необходимо уничтожать.

Конрад Симонсен ощутил, как по спине его пробежал холодок, и резко спросил:

– Что ты хочешь этим сказать? Что значит «когда они плодятся»?

– Мне очень жаль, я не знаю, почему это сказал.

– А что это за «мерзкое отродье»?

– Не могу сказать. Вероятно, это те, которых я боюсь.

– Когда ты так говоришь, ты думаешь о ком-то персонально?

– О Рикке. Я ее боялся.

– Только ее и никого другого?

– Других тоже боялся, но больше всего Рикке, раз уж мы заговорили о ней.

Конрад Симонсен окинул Андреаса Фалькенборга холодным взглядом. Тот даже поежился, однако промолчал. – Так почему же ты ее боялся?

– Я не знаю, я тогда был молодым, может, я не сознавал, что делаю.

– Чушь собачья, ты прекрасно знал, что делаешь.

– Прости.

– А мне вот кажется, что я знаю, почему ты боишься женщин одного типа с Рикке Барбарой Видт.

Конрад Симонсен вынул из папки еще одну фотографию и положил перед Андреасом Фалькенборгом, который вздрогнул всем телом.

– Ой! – невольно вырвалось у него.

– Что значит «ой»? Ты ее узнаешь?

– Да, это Бельфегор.

– Поясни.

– Это демон из телевизора.

– «Призрак Лувра» в исполнении Жюльет Греко – сериал, который шел по телевидению летом 1965 года.

– Да, верно.

– У тебя была когда-нибудь такая маска?

– Нет, никогда.

Снова легкая дрожь и нос подозреваемого тянется к подмышке. Наконец-то до Конрада Симонсена дошло.

– Ты дрожишь в тот момент, когда говоришь неправду.

– Да, со мной всегда так бывает. Или еще когда я нервничаю. Я ничего не могу с этим поделать.

– Значит, сейчас ты солгал.

– Да, мне очень жаль. Прости.

– Значит, у тебя все же была такая маска демона?

– Да, когда я был еще ребенком. Я сам ее сделал – на это ушло много времени.

– Где эта маска сейчас?

– Я бы не хотел тебе это рассказывать, это – секрет.

– Ладно, с этим немного обождем. Может, и сами найдем ее где-нибудь, когда будем обыскивать твою квартиру. Я в этом почти убежден.

Конрад Симонсен перегнулся через стол и передвинул фотографии так, что снимок Рикке Барбары Видт оказался слева от допрашиваемого, а снимок демона – соответственно, справа. После этого он положил прямо по центру фотографию Агнеты Бан. Андреаса Фалькенборга с новой силой начала бить дрожь.

– Кто это?

– Ее звали Агнета. Когда я был маленьким, она служила у нас горничной. Она была плохая.

– Однажды ночью ты пытался испугать ее своей маской, так?

– Да, это было в воскресенье. Если можно, я бы не хотел говорить об этом.

– Ты прокрался под ее окно в этой маске демона и, чтобы она еще больше напугалась, осветил себя карманным фонариком. Что было потом?

– Можно, я не буду рассказывать?

– Нет, нельзя.

– Я не убивал Агнету.

– Я знаю. Потому что она стала слишком старой?

– Когда я вырос, она уже была не похожа на себя.

– В ту ночь летом 1965 года, когда ты заглянул к ней в окно, она ведь не испугалась? Все пошло совсем не так, как ты рассчитывал, да?

– Когда она увидела меня, она закричала.

– Рассказывай дальше!

– Она сидела верхом на отце, она не должна была так делать, а мне нельзя было это видеть, мне такое строго запрещалось. Я не хочу говорить об этом.

– А потом твой отец привел мать и начал бить ее за то, что ты так вел себя.

– Мама кричала, все это было так страшно, что с тех пор часто снится мне по ночам.

– А ты по-прежнему стоял там в своей маске, прижавшись лицом к оконному стеклу.

– Я не знал, что мне делать. Пожалуйста, не нужно больше ничего говорить. Я весь дрожу и обливаюсь потом. Я не виноват: ничего не могу с собой поделать, потею – и все тут.

– А Агнета Бан, что она в это время делала?

– Это было так отвратительно! Никогда этого не забуду – эта картина всегда стоит у меня перед глазами. Она сделала вид, что целует меня. Казалось, ее все это забавляет. Следы помады еще несколько дней оставались на стекле. Она не должна была так поступать – я же был совсем еще ребенок, ведь верно?

– Нет, не должна была.

– Я надеялся, что она уже мертва, но ведь ты разговаривал с ней, да?

– Да, я говорил с ней.

– А ее могут посадить в тюрьму за то, что она сделала?

– Нет, не могут.

– А меня? Меня могут посадить в тюрьму за то, что случилось в Хундестеде? Ведь прошло уже столько лет.

– Нет.

– И за то, что я делал там на пляже?

Конрад Симонсен лицемерно покачал головой.

– Нет, не могут. Однако мы уже начали повторяться – так дело не пойдет. Скажи, а когда они там, в пакетах, они что, плачут, кричат от ужаса или же используют последние крохи воздуха, чтобы молить о пощаде? Как звучит голос умирающей женщины, когда рот ее залеплен пластиком? Глухо? Звонко? Искаженно? Сам я не знаю, поскольку никогда этого не слышал. Но ты-то ведь слышал. Вот и мне хотелось бы узнать – я прямо сгораю от любопытства.

Андреас Фалькенборг жалобно всхлипнул:

– Ты ведь о Рикке хочешь узнать, да?

– Да, и о ней тоже, очень хочу.

– А это ничего, что я потею?

– Ничего, меня это мало волнует.

Рассказ Андреаса Фалькенборга о нападении на Рикке Барбару Видт практически полностью соответствовал тому, что она сама поведала Конраду Симонсену в прошлый четверг. Совпадали даже мелочи – что, с одной стороны, было хорошей новостью. Однако никакой связи с последующими убийствами тут по-прежнему не прослеживалось. Да и информация об этом случае в трактовке Жанет Видт – пусть и на короткое время – уже появлялась на сайте «Дагбладет». К сожалению, там упоминалась и странная имитация стрижки ногтей, о которой умалчивали отчеты полиции. Правда, о том, что он использовал губную помаду, в них было сказано, но на пляже в Кикхавне, как известно, до нее дело просто не дошло – ему помешали. Кроме того, его странную манеру говорить также широко не афишировали. Проблема состояла в том, что он и сам, похоже, не понимал, как именно говорит. Конрад Симонсен попытался было сыграть на этом, но – без особого успеха.

– Ты ведь вырыл могилу там, на пляже. Когда ты это сделал?

– За несколько часов до того, как ее схватил.

– И ты собирался там ее похоронить?

– Да, но она от меня сбежала.

– А ты собирался ее убить?

– Да, я хотел, но ничего не вышло.

– И как ты предполагал это сделать?

– Думаю, с помощью пластикового пакета, как тех двух женщин, убитых на Гренландии и у Стевнс Клинт.

– Ты говоришь «думаю», но ты ведь должен знать?

– Ну да, значит, знаю.

– Пакет был у тебя с собой?

– Да, два пакета.

– Где именно они лежали?

– Думаю, в кармане.

– В кармане? Ты уверен в этом?

– Нет, я не помню.

– А где еще они могли быть?

– Может, в другом кармане.

– И больше нигде?

– Может, еще где-то. Я не помню, ведь все это было так давно.

– Почему ты надел эту маску?

– Потому что мне нравится их пугать.

– Их? Кого их?

– Их, тех, кто боится. Мне нравилось пугать Рикке.

– Тебе приятно видеть, как Рикке и прочие похожие на нее женщины, испытывают страх?

– Да, очень приятно. Когда они насмерть перепуганы. Настоящий страх, ужас! Это так здорово!

– Ты делал вид, что стрижешь ей ногти. Зачем?

– Мама всегда так делала. Думаю, я оттуда это и взял.

– Объясни подробнее.

– Они просто стояли и ждали, пока обрежут их отвратительные когти. Они у всех были такими.

– А откуда ты взял ножницы?

– Из кармана.

– Тоже из кармана?

– Думаю, да. А что, разве не из кармана?

– Тебе виднее.

– Тогда оттуда.

– Расскажи, как ты заставлял Рикке Барбару Видт показать тебе свои ногти.

– Пусть покажет свои когти, глупая девчонка, он хочет видеть ее когти. Так я и говорил.

– Ну и что, это подействовало? Она показала тебе ногти?

– Ничуть не бывало. Уж больно упрямая была, никак не хотела слушаться.

– И что ты тогда сделал?

– Снова это повторил.

– Что именно?

– Пусть покажет свои когти, глупая девчонка, он хочет видеть ее когти. А она спрятала руки за спину и впилась ногтями в лед. Она была совсем не в себе.

– А ты был терпелив, просто стоял перед ней и раз за разом твердил все одно и то же?

– Да, так все и было.

– Но карманный фонарик тебе теперь был не нужен.

– Нет, не нужен.

– Но откуда тогда взялся свет?

– Может, от маяка. Там был маяк.

– Нет, не оттуда. Откуда взялся свет? Яркий, сильный луч света.

– От вертолета. Впереди у вертолета есть прожектор.

– Верно. Но ведь не все они держали руки за спиной? Или все?

– Нет, ты прав, не все.

– С одной из них у тебя возникли сложности.

– Она не хотела правильно себя вести.

– Что значит: «не хотела правильно себя вести»?

– Наверное, она сжала кулаки, так что добраться до ногтей стало невозможно. И начала драться.

– Я так не думаю. Это ведь не стало совсем невозможно, просто – сложно. Так почему это вдруг стало сложно? – Вероятно, она сложила руки.

– И тебе пришлось стричь ей ногти, пока она оставалась в таком положении?

– Да.

– А почему она сложила руки?

– Не знаю.

– Почему она сложила руки?

– Она молилась Богу.

– Да, верно, а как ее звали?

– Вероятно, Лиз.

– Прекрати врать, не было там никакой Лиз.

– Я не вру.

– Ты потеешь и дергаешься.

– Я нервничаю.

– Ну, так как же ее на самом деле звали?

– Катерина, она была очень религиозна.

Конрад Симонсен задумался, хотя и понимал, что надолго прерывать допрос нельзя. Уступчивость подследственного, его постоянная готовность соглашаться с чем угодно в значительной степени если и не полностью оправдывали его, то уж по крайней мере производили крайне неубедительное впечатление – в суде он запросто мог отказаться от только что данных им показаний. Было трудно разобрать, что это: сознательная циничная попытка укрыться за маской наивности или же обычная его манера общения. В то же время главный инспектор опасался, что допрашиваемый может в любой момент передумать и потребовать присутствия адвоката либо вовсе отказаться от продолжения беседы.

Однако следующая фраза Андреаса Фалькенборга отчасти решила проблему.

– Да, извини, значит, драться начала Лиз. Но о ней я бы не хотел говорить.

Когда Конрад Симонсен услышал новое имя, у него невольно вырвалось восклицание:

– О, нет!

– Прости, мне так жаль, ты только не сердись на меня.

Неожиданный оборот, который стал приобретать допрос, вкупе с хаотичным перескакиванием Андреаса Фалькенборга с нападения в Кикхавне в 1977 году на убийство Мариан Нюгор в 1983 году, вызвал у Конрада Симонсена ощущение, что он теряет контроль над ситуацией, а тщательно выстроенный сценарий их беседы буквально на глазах расползается в разные стороны. Он написал записку Эрнесто Мадсену и красноречиво помахал ею перед односторонним зеркалом, через которое психолог наблюдал за ходом допроса из соседнего помещения. Немного погодя в комнату вошла Графиня и забрала послание. После этого главный инспектор положил фотографию Агнеты Бан поверх снимка Рикке Барбары Видт и вместо нее выложил перед Андреасом Фалькенборгом карточку Мариан Нюгор.

– Ее зовут Мариан Нюгор, она была убита в 1983 году.

– Да, я хорошо ее знаю. Это Мариан.

– Ведь это ты ее убил?

– Наверное, так.

– Так ты или не ты?

– Да, это я, я в этом уверен. Кто же еще мог это сделать?

– Где ты с ней познакомился?

– На Гренландии.

– А впервые где увидел?

– Я не помню.

– Прекрати эти отговорки. Расскажи, где ты в первый раз с ней встретился?

– Она ухаживала за моей бабушкой в доме престарелых. Мариан была медсестрой. А потом она уехала на Гренландию. На американскую военную базу в Сёндре Стрёмфьорде. Этой базы больше нет, ее снесли.

– И ты отправился за ней на Гренландию?

– Да, верно, на саму Гренландию.

– Там ты научился управлять вертолетом.

– Да, я стал пилотом вертолета. Американцы – очень добрые и милые люди.

Конрад Симонсен пристукнул ладонью по столу и медленно, с расстановкой сказал:

– 13 сентября 1983 года ты с Мариан Нюгор прилетел на расположенную на материковом льду радарную станцию DYE-5. Здесь ты напал на нее, связал, заткнул рот кляпом, чтобы никто ее не услышал, перетащил в свой вертолет, а на обратном пути приземлился прямо на льду, убил и похоронил ее. Все правильно?

– Наверное, я все так и сделал.

– Я побывал на Гренландии и осмотрел то место, где ты ее убил.

– Фантастическая там природа, верно?

– Полностью согласен. Но меня удивляет одна вещь: каким образом тебе удалось сделать во льду могилу – лед ведь жутко твердый.

– Его можно раскрошить ручной дрелью, тогда он становится рыхлым.

– И ты привез с собой эту дрель в вертолете?

– А по-другому никак нельзя, лед ведь твердый как камень.

– Когда ты вытащил ее на лед, на тебе была маска?

– Да, я хотел ее испугать.

– А она видела, как ты роешь ей могилу?

– Она боялась, можешь мне поверить, она жутко трусила. Это вышло здорово. Так все и должно было быть.

– Что еще ты сделал, прежде чем надеть ей на голову мешок?

– Подстриг ее ногти.

– Нет, ты сделал кое-что еще.

– Сказал, что он хочет подстричь ее ногти. Просто чтобы еще больше напугать ее.

– Кто такой «он»?

– Бельфегор, тот демон из телевизора.

– Но ты все же сделал еще одну вещь. Расскажи об этом.

Андреас Фалькенборг сделал отрицательный жест и умолк.

– Что еще ты сделал. Я хочу это знать!!

– Пожалуйста, не будем об этом.

– Нет, будем. Выкладывай!

– Нет, ну пожалуйста, я не хочу!

Конраду Симонсену принесли ответное послание психолога; к его удовольствию, оно было весьма коротким: Дави на него, коли на губную помаду. Он не разыгрывает комедию, однако прекрасно знает, о чем не стоит говорить конкретно. Внимание: Арне Педерсен обнаружил в его квартире бюст Моцарта!

Андреас Фалькенборг спросил:

– Что это за бумажки? Мне они не нравятся, я начинаю нервничать.

– Больше их не будет. Ладно, смотри, кладем фотографию Мариан к снимку твоего демона и на время оставляем ее в покое. Тут у меня есть еще одна фотография. Знаешь, кто это?

– Катерина, та, о которой мы говорили. Ну, та, что, как мы решили, молилась.

Конрад Симонсен пропустил эту оговорку мимо ушей. – Я вот тут думаю, на что ты главным образом смотришь, когда они умирают. На их полуголую грудь или, может, на их облепленные пластиком губы? Расскажи-ка мне, откуда взялся тот пакет, которым ты задушил Катерину Томсен, да не вздумай врать.

Тем не менее на этот раз грозный тон не подействовал – Андреас Фалькенборг хоть и ответил, однако крайне нехотя:

– Из моего рюкзака.

– А где ты его вообще взял?

– Не знаю, это был обычный пакет. Я не знаю, что еще сказать.

– Ее отец организовывал переезды; однажды он и тебя перевозил. Абсолютно дурацкий фальшивый переезд, который ты организовал только для того, чтобы его вызвать. – Я не помню, все это было уже давно.

– Ты стащил у него из гаража пластиковый пакет и упаковал в него бюст Моцарта. Зачем ты это сделал?

– Откуда ты это узнал? Ты этого знать не можешь.

– Ошибаешься, нам много что еще о тебе известно.

– Да-да, ты очень умный, раз ты умеешь так ясно мыслить.

– Так зачем ты это сделал?

– Я не помню. Может, потому что он был глуп.

– Что он тебе сделал?

– Некоторые люди говорят своим дочерям гадкие вещи о посторонних.

– Он что, тоже говорил гадкие вещи?

– Он вполне мог их сказать. Потому что люди боятся, когда повторно видят тех, кого они уже пытались привлечь в свою церковь.

– И что такого он конкретно сказал?

– Я этого не помню.

– Ты дрожишь и, стало быть, врешь. Всякий раз, когда мы подходим к тому, что известно только тебе и от чего ты, таким образом, впоследствии не сможешь отпереться, ты начинаешь выкручиваться.

– Да, это верно, но ужасно, что ты об этом говоришь.

– Ладно, и Катерину Томсен кладем к снимкам, где изображены Мариан Нюгор и Бельфегор. А как насчет нее? Ведь ее ты тоже знаешь, да?

– Не думаю.

– Она жила менее чем в пяти километрах от твоего летнего домика в Прэстё.

– Тогда я, должно быть, ее знаю.

– Мне уже надоели все эти твои должно быть, может, наверное.

– Да, я ее знаю, ее звали Анни.

– Анни Линдберг Ханссон?

– Да, так и есть.

– И куда, как ты думаешь, нам ее положить? К живым или же к мертвым?

– К мертвым, Анни умерла.

– И это ты ее убил, так же, как убил остальных?

– Наверное, нет, ведь ее же так и не нашли.

– Но она как две капли воды похожа на остальных женщин.

– Тогда это, наверное, я. Да, я думаю, что так.

– Где ты ее похоронил?

– Я этого не делал.

Конрад Симонсен пристукнул ладонью по столу и повысил голос.

– А ну-ка развязывай свой поганый язык! Где ты похоронил Анни Линдберг Ханссон?

Андреас Фалькенборг испуганно отшатнулся и робко попросил:

– Пожалуйста, не надо на меня ругаться.

– Где ты похоронил Анни Линдберг Ханссон?

– Я этого не делал. Я не хочу об этом говорить. Видишь, я весь дрожу?

– Ладно, к этому мы еще вернемся. А как с Лиз, она тоже умерла подобным образом?

– Думаю, точно так же. Для этого-то я и купил заброшенный хутор. Чтобы быть к ней поближе. Это все случилось в 1992 году, когда Дания выиграла чемпионат Европы по футболу; кстати, он тоже проходил в Швеции.

– Как была фамилия Лиз?

– Лиз Суенсон.

– Где ты впервые с ней встретился?

– В лифте, когда он застрял. Кроме нас с ней, там был еще один старик. Я никак не мог выйти, никто из нас не мог. Это было на Вестерброгаде прямо напротив крошечных домиков, которые стоят перед музеем. Мне кажется, он называется Городской музей Копенгагена. Мне надо было на прием к зубному врачу.

– Где ты ее убил?

– В лесу, где-то в лесу. Мы с ней долго ехали.

– И похоронил ты ее там же?

– Да, тоже в лесу – в Швеции большие леса.

– Как назывался этот лес?

– Я не знаю, думаю, у него нет названия.

– А где он расположен?

– В Швеции; где точно, я не знаю.

Перегнувшись через стол, Конрад Симонсен злобно прорычал:

– Они метались, когда им переставало хватать воздуха? Взад-вперед, совсем как Агнета Бан, когда трахалась с твоим папашей?

– Нельзя так говорить.

– Так что же случилось, Андреас, когда ты сидел у окна? Когда за тебя отец наказывал твою мать, что ты тогда видел? – Ее сиськи, я видел сиськи Агнеты в вырезе ее ночной рубашки. Там были только ее голые сиськи. Их обязательно нужно видеть.

– Когда их нужно видеть?

– Когда они умирают; нужно обязательно видеть их сиськи, когда они умирают.

– Агнета Бан поцеловала тебя через стекло, чтобы подразнить тебя, когда твоя мать вопила.

– Это было нехорошо, неприятно.

– Расскажи мне, что ты делаешь с их ртами?

– Я их не целую.

– Нет, но ты делаешь кое-что другое, о чем знаем только ты и я. Так что же это?

– Я больше не хочу говорить с тобой. Это все так мерзко.

– Сначала расскажи мне, что же все-таки ты с ними делаешь.

– Только никому об этом не говори.

– Я ничего никому не расскажу. Ну, итак, что ты делаешь?

– А я попаду в хорошую тюрьму?

– Да, давай же, рассказывай.

– Я хочу в одну из нормальных тюрем, я не смогу сидеть в плохой, я этого не заслуживаю.

Вошедшая в дверь женщина властно перебила его:

– Сначала посмотрим, попадешь ли ты вообще в тюрьму. Главный инспектор этого, к счастью, не решает. Добрый день, Симон, я бы хотела переговорить со своим клиентом наедине, да и допрос, по всей видимости, слишком уже затянулся, не так ли?

Конрад Симонсен неохотно согласился:

– Что ж, ты права. Могу я напоследок спросить еще об одной вещи?

Женщина милостиво кивнула, однако прибавила:

– Только покороче.

Конрад Симонсен снова повернулся к Андреасу Фалькенборгу:

– Их было больше, да? Не только те, о ком мы говорили?

– Нет, что ты, клянусь тебе. Только эти три.

– Говоришь, три? А как же Лиз Суенсон? Ты что, ее выдумал?

– Нет, но она же не датчанка. А что, значит, получается, она четвертая?

Похоже, Андреас Фалькенборг ничуть не лицемерил.

Глава 33

Сдержанно-оптимистической атмосфере, царившей в убойном отделе после окончания допроса Андреаса Фалькенборга, вскоре суждено было измениться. Всю оставшуюся часть дня на префектуру полиции Копенгагена вообще и на подразделение Конрада Симонсена в частности градом сыпались неприятности, причем поступавшие со всех сторон новости были одна хуже другой.

Конрад Симонсен и Арне Педерсен в компании Эрнесто Мадсена еще раз прошлись по записи допроса Андреаса Фалькенборга, и следует сказать, что психолог отнюдь не поддержал относительно радужный настрой своих коллег-полицейских в смысле его результатов.

– Тяжко вам придется с этим клиентом. Дело в том, что он превосходно знает, когда стоит пустить в ход наивную инфантильность и простодушную искренность, а когда следует от этого воздержаться, что в конечном итоге обеспечивает ему достаточно эффективную защиту. Я уверен, что он именно так и поступал всю жизнь, когда у него возникали какие-то проблемы. Речь идет о глубоко укоренившемся, привычном поведении – даже в наиболее сложных ситуациях ему не приходится особо задумываться над тем, как именно себя держать. Я исхожу из того, что ты и сам отметил, насколько блестяще он уходил от рассказов о тех вещах, от которых впоследствии ему трудно было бы откреститься.

Последнее замечание было адресовано Конраду Симонсену, который, в общем-то, был согласен с подобной оценкой, не считая того, что ему не нравилось слово «блестяще». Да и вообще, на его взгляд, не все было так плохо – существовал и ряд светлых пятен.

– Это ведь всего лишь начало. Его еще будут допрашивать снова и снова. Кроме того, я считаю, он выложил и кое-какие вещи, которые прямо его изобличают. Ведь он же несколько раз практически признавал свою вину.

– Он почти признавался, однако всякий раз проделывал это так нарочито покорно, что правдоподобность его показаний в значительной степени зависит от того, под каким углом зрения ее рассматривать.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты для него – строгий папаша, которому он во что бы то ни стало старается угодить. Если бы я был его адвокатом, я бы усмотрел здесь немало моментов, к которым можно было бы прицепиться.

– Похоже, ты и впрямь считаешь, что все обстоит именно таким образом?

– В общем-то, так оно и есть. Правда, комедию он не разыгрывает, однако не стоит отождествлять его инфантильность с глупостью. Он сосредоточен на том, чтобы ни в коем случае не проговориться о тех немногих вещах, о которых известно только ему, ну и, может быть, тебе. На все прочее он реагирует попросту так, как ему в данный момент захочется. Это – крайне эффективная стратегия, которая, между прочим, обеспечивает ему во время допроса известное преимущество, поскольку ему не надо фокусировать свое внимание ни на чем, кроме того чтобы скрывать свою осведомленность по поводу использования губной помады ну и, разумеется, места захоронения Анни Линдберг Ханссон.

Уголки рта Конрада Симонсена обвисли. Арне Педерсен поинтересовался:

– Судя по твоим словам, он собирается отказываться от данных им показаний. Ты в этом уверен?

– Я убежден, что он заранее это просчитал. В противном случае его адвокат, ознакомившись с записью допроса, несомненно, подскажет ему такую возможность. Однако вы с подобными вещами знакомы, по-видимому, лучше, чем я.

– Я ее совсем не знаю. Как, Симон, она – хороший адвокат? – спросил Арне Педерсен.

– Очень даже. И в то же время крайне порядочный человек. А кстати, откуда она, собственно говоря, взялась? Появилась так, будто возникла прямо из воздуха. Ведь не сам же он ей позвонил – мы бы об этом знали.

– Верно, он так и не воспользовался своим правом на телефонный звонок, – заметил Арне.

Конрад Симонсен с недоумением в голосе продолжал:

– В таком случае ее, вероятней всего, известила пресса. Уж эти-то своего никогда не упустят. Однако есть еще кое-что, чего я никак не могу понять. Вполне возможно, что те защитные меры, которыми он воспользовался во время допроса, оказались гораздо более эффективными, нежели я мог себе представить. С другой стороны, разве для него не было бы гораздо разумнее вообще отказаться разговаривать с нами? Ведь как ни крути, а теперь у нас есть целая пленка с разговорами, которые выставляют его отнюдь не в положительном ракурсе.

Эрнесто Мадсен постарался объяснить:

– Он об этом даже не думает. Для него все в основном сводится к состязанию между ним и полицией. Наверняка ему кажется, что он победил, ибо ему удалось не сказать ничего такого, от чего бы он не сумел позже откреститься. Кроме того, не забывайте, что он был изрядно перепуган. Ведь абсолютно ясно, что он больше всего заботился о том, как бы тебя не разозлить.

– А как насчет новой девушки, о которой он там что-то молол? Лиз Суенсон, кажется. Что это, ложь или правда?

Вмешавшийся в разговор Арне Педерсен убежденно сказал:

– Однозначно ложь. И мы, и шведы уже успели ее пробить. В связи с исчезновениями данное имя нигде не фигурирует. Кроме того, мы, равно как и шведы, приложили немало усилий, когда еще в самом начале проверяли всех женщин, которые теоретически могли относиться к числу жертв Фалькенборга. Однако должен заметить, что, переведя стрелки на нее, он поступил весьма эффективно. Ведь по существу это был единственный раз, когда он взял инициативу в свои руки.

Эрнесто Мадсен был более лаконичен:

– Копайте глубже, она действительно существует.

Приняв к сведению эти прямо противоположные оценки, Конрад Симонсен подвел итоги:

– Нам всем следует еще по нескольку раз прослушать фонограмму допроса и снова вернуться к данной теме. Теперь нам хотя бы, несмотря ни на что, не следует опасаться, что его освободят из-под стражи в ближайшие дни.

Конраду Симонсену суждено было оставаться в столь приятном заблуждении еще ровно час. Приказ, предписывающий ему немедленно прибыть к директору департамента полиции, не оставлял сомнений в серьезности сложившейся ситуации. Да и суровое выражение лица директора, когда он несколько минут спустя появился на пороге ее кабинета, однозначно говорило о неприятностях. Хозяйка кабинета была высокая женщина, от которой исходило холодное очарование, вызванное, несмотря на мнение большинства, отнюдь не высокомерием, а наоборот, природной застенчивостью. Все как один сходились на том, что она изо всех сил стремится выполнять свою работу как можно лучше; однако по поводу того, насколько ей это удается, существовали значительные разночтения. К сильным ее сторонам относилось умение до конца выслушивать подчиненных и часто поступать в соответствии с их рекомендациями. Это было явно нелишним, ибо ее познания в области практики полицейской работы, в общем-то, сводились к нулю. Еще одной отличительной чертой ее было абсолютное неумение одеваться. Она регулярно превосходила саму себя по части подбора самых несуразных нарядов. Что касается сочетания цветов, то это была настоящая катастрофа, к тому же зачастую она пыталась втиснуть себя в вещи на несколько размеров меньше, что производило впечатление полнейшей безвкусицы и придавало ей вид маленькой девочки. Однажды она явилась на корпоративный праздник с оголенным на добрых четыре сантиметра животом. Правда, произошло это уже несколько лет назад, однако данная история до сих пор была весьма популярна, в особенности среди ее подчиненных женского пола, которые неизменно, пересказывая ее, закатывали глаза в праведном возмущении.

– Присаживайся, Симон, и слушай. Все это довольно-таки неприятно.

Тем не менее неприятные известия последовали отнюдь не сразу, ибо начала директор с того, что заверила Конрада Симонсена в своей самой высокой оценке как лично его, так и работы всего его отдела. Главный инспектор в это время равнодушно рассматривал висящий у нее за спиной под стеклом и в рамке портрет королевы Маргрете II. Ее Величество была изображена на нем при полном параде с затейливой прической и множеством чрезвычайно идущих ей бриллиантовых украшений. Ходили слухи, что, когда директору выпадало дежурить в сочельник, она налепляла на портрет мягкого каучукового рождественского гномика, который медленно скатывался по стеклу вниз. Правда, лично Конраду Симонсену никогда не доводилось быть свидетелем подобного неуважительного отношения к монаршей особе со стороны директора департамента. Когда она наконец умолкла, он не вполне вежливо, но зато энергично отмахнулся от волны обрушившихся на него славословий:

– Я очень занят. Так что тебе от меня было нужно?

Она довольно театрально вздохнула и кликнула мышью на одной из иконок на экране своего компьютера. Вслед за этим в динамиках зазвучали голоса Андреаса Фалькенборга и Поуля Троульсена.

– Есть две такие тюрьмы, которых тебе нужно во что бы то ни стало избегать. Среди заключенных в них существует жесткая иерархия, а в ней ты окажешься на самом последнем месте, поскольку, с одной стороны, ты не особо чистоплотен, а с другой, поскольку убивал женщин. И то, и другое отнюдь не прибавит тебе популярности.

– Но я слежу за чистотой.

Директор департамента полиции нажала на «Паузу» и ответила:

– Запись сделана в автомобиле, в котором Поуль Троульсен перевозил задержанного Андреаса Фалькенборга от места его жительства в нашу штаб-квартиру.

– И как же так вышло?

– Не представляю себе. Я надеялась, ты мне сможешь это объяснить.

– А откуда ты знаешь, что запись сделана в машине?

– Послушай дальше, и все станет ясно. Кроме того, этот файл уже выложили под названием «Поездка с полицией».

– Где это выложили?

– На YouTube и на прочих интернет-порталах. Это еще что – дальше хуже. Ты послушай, я сейчас перемотаю немного вперед – или как там у них теперь это называется? – Скажи, а тебя когда-нибудь били по-настоящему – я имею в виду прутом или палкой?

– Нет, никогда.

– А видел, как кого-нибудь так бьют? Я имею в виду, слышал когда-нибудь, как отчаянно кричат жертвы, когда молят их пощадить?

– Это мне слышать приходилось.

– Отлично, стало быть, ты понимаешь, насколько это больно. Так вот, в плохих тюрьмах дело обстоит еще во много раз хуже. Каждый день из тебя будут делать котлету просто потому, что ты кому-нибудь не понравишься. Обычно это происходит так: трое держат, двое бьют. Да уж, признаюсь, зрелище это не из приятных: вся спина превращается в сплошное кровавое месиво.

Директор департамента нажала на «Стоп» и продолжила беседу с Конрадом Симонсеном:

– Чуть позже Поуль Троульсен станет пугать арестованного неким человеком, которого он называет «шеф». Это случайно не ты ли?

– Разумеется, я.

– Связь здесь вполне очевидна. Если этот жалкий придурок не согласится дать признательных показаний, то ты упечешь его в такое место, где его будут регулярно истязать. Ну, так что ты обо всем этом думаешь?

– Что это самое настоящее дерьмо.

– Здесь я с тобой согласна.

– Это в значительной мере ослабит наши позиции в деле против Андреаса Фалькенборга.

– И тут соглашусь, хотя, к счастью, это не моя головная боль. Для меня проблемой является то, что отдельные выдержки из данной записи уже можно прочесть на сайтах разных газет и телеканалов, причем отнюдь не каких-то там желтых и популистских, а вполне серьезных и влиятельных.

– Ох уж мне этот поганый интернет!

– Все верно, Симон, – давай во всем пенять на интернет. Хочешь, если он тебя так нервирует, я завтра же его вырублю?!

Конрад Симонсен не ответил, и начальница вновь приняла свой обычный холодный и уравновешенный вид.

– И это отнюдь не первый промах Поуля Троульсена. Фактически на протяжении всей своей карьеры он позволяет себе подобного рода опрометчивые поступки. Если присмотреться повнимательнее, их окажется не меньше десятка, а то и больше, в зависимости от того, что имеется в виду. Однако теперь – это уже перебор. То, что произошло в машине между ним и Андреасом Фалькенборгом, переходит все границы. Ведь Поуль открытым текстом угрожает ему побоями, если он не сознается.

– Помнится, несколько месяцев назад во время транспортировки арестованного я вел себя с ним даже еще более грубо, чем Поуль сегодня.

– Может быть, но, во-первых, эта ваша поездка не была записана на пленку, а во-вторых, речь идет не о том, что кто-то, как ты выразился, вел себя грубо, а о конкретных угрозах с целью получить признание. Симон, я прекрасно знаю, что ему остается пять месяцев до пенсии, но ты обязан его отстранить. Никакого иного выхода я не вижу. – Нет!

Она выложила перед ним листы с записями.

– Прочти сам эти выдержки и увидишь, что все это просто-напросто неприлично. Он не оставляет бедняге ни единого шанса.

– Разумеется, у него и не должно оставаться ни единого шанса. Иногда нам приходится работать именно так вне зависимости от того, нравится ли это лично тебе или всей этой пресловутой общественности. Это я попросил Поуля Троульсена надавить на него. И не забывай: этот «бедняга» убил, по меньшей мере, двух, а скорее всего, четырех женщин.

– Все это лишь твои слова.

– Но я гарантирую, что он это сделал.

– Значит, сам ты отказываешься отстранять его?

– Отказываюсь.

– Тогда это сделаю я.

– К сожалению, не могу тебе в этом помешать.

Возникло тягостное молчание, которое ни один из них не стремился нарушить первым. Наконец директор департамента решилась все-таки озвучить то, о чем, по-видимому, думали оба:

– И что ты в этой связи собираешься предпринять?

– Ты сама знаешь.

Несмотря на то, что Конрад Симонсен сказал это тихо и спокойно, в голосе его прозвучала суровая непримиримость.

– Я опасалась, что ты скажешь нечто подобное. Благодарю, по крайней мере, что не стал мне угрожать.

– Не за что.

– Симон, нам обоим известно, что у тебя есть весьма влиятельные друзья. Не будешь ли ты так добр…

Она запнулась, с трудом подбирая нужные слова. Главный инспектор не стал ей помогать.

– …не информировать никого постороннего обо всем этом, я имею в виду об этой нашей беседе в контексте твоей работы до тех пор, пока… ну, в общем, это ведь только еще больше все осложнит… Черт подери, Симон, а что прикажешь делать мне?!

– Не знаю.

– Что бы сделал ты, если бы был на моем месте? Интересно было бы услышать.

– Не представляю себе.

– Да, пользы от тебя немного.

– Я же не директор департамента.

Она покачала головой и вздохнула.

Конрад Симонсен бессильно развел руками с самым дружелюбным видом, ясно давая понять, что это – единственное, на что он способен в подобной ситуации. Хоть она ему и нравилась, однако у него было слишком много собственных рабочих проблем, чтобы заботиться еще и о чужой головной боли. Начальница вновь вздохнула и отерла лоб тыльной стороной ладони; жест получился несколько театральным, и Конрад Симонсен ухмыльнулся.

– Ты смеешься!

– Я улыбаюсь.

– Хотела бы и я разделять твою веселость, сколь бы странной она в данный момент мне ни казалась. Во всяком случае, мне необходимо какое-то время, чтобы еще раз все обдумать, и последнее, что в этой связи мне нужно, это телефонные звонки с советами от Хельмера Хаммера и Бертиля Хампель-Коха. Или, если уж на то пошло, еще какого-нибудь министра окружающей среды.

– Министр окружающей среды! А ее-то ты откуда приплела? Тебе не кажется, что ты немного переоцениваешь величину моего фан-клуба?

– Нет, наоборот, мне кажется, что это ты ее недооцениваешь.

– Хорошо, не будем спорить. Однако если ты считаешь, что я стану звонить повсюду и жаловаться, значит, ты меня плохо знаешь.

– Да знаю я все, знаю. Ладно, шагай себе, раз от тебя все равно помощи ни на грош. Позже поговорим.

Конрад Симонсен покинул кабинет; зла на его хозяйку он не держал.

Подойдя к своему столу, он увидел лежащее на стуле заявление Поуля Троульсена об отставке. Самого Поуля он застал у него в кабинете пакующим личные вещи. Конрад Симонсен решительно отобрал у него пластиковый пакет, высыпал содержимое прямо на стол, а сам пакет швырнул в мусорное ведро.

– Забудь об этом! Не пойму, о чем ты только думаешь, Поуль?

В голосе Поуля Троульсена прозвучали упрямство и горечь:

– Не хочу осложнять жизнь ни тебе, ни отделу в целом.

– Тогда зачем ведешь себя так глупо? Может, начнешь все же устанавливать эту Лиз Суенсон, а не заниматься тем, что тебя вовсе не касается и, вообще говоря, является моей работой? Скажи, ты мне что, не доверяешь?

– Конечно, доверяю. Но я не хочу…

Шеф грубо перебил его:

– Хочет он – не хочет! Сейчас главное для тебя – Лиз Суенсон! У меня тут двойной убийца ускользает, так что мне сейчас совсем не до твоих душевных терзаний. Давай-ка поворачивайся. Я сейчас съезжу в суд, а когда вернусь, надеюсь, меня уже будут ждать первые результаты.

Конрад Симонсен повернулся и вышел, предварительно отправив скомканное заявление об отставке вдогонку за пластиковым пакетом.

Глава 34

Съездив на предварительные слушания и вернувшись обратно в префектуру полиции, Конрад Симонсен зашел к Арне Педерсену. Выражение лица сидящего за письменным столом хозяина кабинета красноречиво свидетельствовало о поступлении сразу нескольких плохих новостей. Поскольку и сам главный инспектор мало чем мог похвастаться, ни один из них не горел особым желанием услышать то, что предстояло сообщить другому.

Тем не менее Арне Педерсен все же поинтересовался:

– У тебя такой вид, будто встреча в суде не особо удалась. Только не говори, что его освобождают.

– Несмотря ни на что, слава богу, нет. Правда, он отказался от своих предварительных показаний, но мы вообще-то так и ожидали.

– Да, неожиданностью это не назовешь. А что еще?

Арне Педерсен изо всех сил сражался с солнечным лучом, который, преломляясь в оконном стекле, слепил его. Вместо того чтобы пересесть, он попытался загородиться от него приставленной ко лбу ладонью и в результате полностью скрыл свое лицо от Конрада Симонсена.

– Может, все же сменишь место, а то твоя рука меня раздражает.

Арне Педерсен послушно пересел.

– Эта духота просто невыносима, я зверски потею, вся одежда прилипла к телу.

Конрад Симонсен пропустил жалобу сотрудника мимо ушей – ему хватало проблем и с собственными приступами потливости.

– Дело кончилось тем, что дежурный судья отложила судебное разбирательство, чтобы иметь возможность спокойно и не торопясь сопоставить мой допрос с записью разговора Поуля Троульсена и Андреаса Фалькенборга в машине. Там была масса юридических рассуждений на тему что законно, а что нет. В частности, имеет ли право арестованный записывать беседу, ведущуюся с ним в полицейском транспорте. Поскольку подобных прецедентов, очевидно, еще не было, прокурор и адвокат сразу же сцепились по этому поводу.

– А что судья?

– Ее это, похоже, не особо интересовало.

– И когда будет принято решение?

– Когда она закончит читать, так что точная дата неизвестна. В зале было полно прессы, и это, как сам понимаешь, еще больше все осложняло. Надо думать, уж за три недели она управится. Вероятно, оглашая данный вердикт, она сократила установленный срок на неделю в знак своего недовольства ведением следствия. Но это всего лишь моя догадка. – Ладно, посмотрим. Но как, черт подери, ему удалось выкинуть этот трюк с записью в автомобиле? Никак не пойму.

– Да понять-то как раз не сложно, зато надо быть настоящим специалистом, чтобы все это проделать. Он использовал свой мобильный телефон, предварительно получив у Поуля разрешение взять его с собой в выключенном виде. Правда, он вовсе не был выключен – этот деятель что-то там нахимичил, так что телефон только выглядел отключенным, а на самом деле все время поддерживал связь с одним из его домашних компьютеров, с которым он предварительно проделал те же манипуляции: при осмотре он выглядел нерабочим, хотя все время продолжал принимать сообщения. Последним этапом было оцифровать запись их беседы и организовать автоматическую рассылку на различные интернет-форумы. Не спрашивай меня, как именно ему это удалось, однако один из наших компьютерных гениев, присутствовавший при обыске, уверяет, что это не так уж трудно.

– Хм, нечего сказать, ловко придумано. Слушая это, начинаешь сомневаться в словах нашего Э. Мадсена, что его наивность вовсе не напускная.

Арне Педерсен по-мальчишески лукаво усмехнулся.

– А знаешь, что означает это «Э» – ну, я имею виду «Э. Мадсен»?

– Нет, да мне, в общем-то, все равно.

– «Эрнесто» – бедолагу зовут Эрнесто Мадсен. Мне Полина сказала, только не говори ей, что узнал от меня – я ей обещал не болтать об этом.

– А чего ж тогда болтаешь? Ладно, проехали. Суть в том, что Андреас Фалькенборг оказался гораздо более ловким и расчетливым типом, чем можно было бы предположить, исходя из его начального портрета. Или, если угодно, профиля. А теперь расскажи-ка мне об обыске, хотя, как я понимаю, ничего особенно интересного вы там не обнаружили.

– Ты прав. И хотя вообще-то обыск еще не окончен, но я очень сомневаюсь, что там удастся отыскать что-то полезное.

– Так что, действительно так-таки ничего не нашли?

– А о бюсте Моцарта ты слышал? Во время переезда он нацепил на статуэтку пластиковый пакет и таким образом заполучил на нем отпечатки пальцев Карла Хеннинга Томсена. Позже он воспользовался именно этим пакетом, когда душил дочь Карла Хеннинга. Мы, во всяком случае, убеждены, что именно так все и было.

– Что касается бюста и отпечатков пальцев, Арне, то это все не больше чем домыслы.

– Есть одна по-настоящему плохая новость. Мы связались с его интернет-провайдером, и тот сообщил, что у него есть та статья, что появилась в понедельник на сайте «Дагбладет» – та самая, где содержится интервью Жанет Видт. Так вот, при осмотре компьютера Фалькенборга выяснилось, что он также читал эту статью, а значит, видел и фотографию.

– Дьявол! Еще что-нибудь?

– Да вроде ничего такого. Мы нашли два ключа непонятно от чего, но один из них, вполне возможно, от банковской ячейки. Другой – довольно необычный, с каким-то особым номером. Кроме того, в прошлую пятницу он снял со своего счета большую сумму наличных – 80 000 крон, – которую мы так и не смогли отыскать.

– И насколько я понимаю, никаких следов маски.

– Никакой маски.

– Что по поводу микрофонов в квартире?

– Надо сказать, что в своем роде это – настоящие шедевры. Крохотные чертенята – не больше таблетки от головной боли, но при этом с передающим устройством и прочими наворотами: голосовое управление, суперчувствительность и т. д. Спрятать их можно где угодно. Наверняка те же самые, которые он использует, когда работает – то есть шпионит за людьми.

– По всей видимости, раз ты так считаешь. А что по поводу приемного устройства, или как там оно называется? Я имею в виду то, куда поступала запись беседы. – У себя дома он пользовался компьютером или, точнее, одним из шести своих компьютеров. Однако мы также нашли у него некую рекламную брошюру. Оказывается, эти мини-микрофоны могут поддерживать связь с крошечным устройством, работающим на батарейках, которое пересылает сигнал на мобильный телефон. Само устройство – не больше спичечного коробка, так что спрятать его также несложно. Между прочим, на четырех компьютерах имеются пароли, с которыми возятся сейчас наши специалисты. Один – тот, на котором фотография Жанет Видт – они уже взломали. Многое указывает на то, что он специалист – не только в области прослушки и разных там микрофонов, но его богатый репертуар распространяется также и на компьютеры.

– Ты хочешь этим сказать, что, возможно, в прочие его компьютеры нам так и не удастся проникнуть?

– Нет, это всего лишь вопрос времени, причем, вероятно, не больше двух-трех дней. Просто я хочу сказать, что он здорово разбирается еще и в компьютерах. Кстати, мы выяснили, каким образом ему удалось выкинуть этот трюк с проникновением в дом к свидетелю, который по ошибке дал ему устаревший электронный ключ. Помнишь его? – Конечно, помню. Ну, и как же?

– У него оставался доступ к компьютерам соответствующей фирмы по установке охранных систем – по-видимому, еще с тех пор как он работал у них консультантом. Продолжать, я думаю, не стоит?

– Мы их проинформировали?

– А как же, и они сразу сменили все пароли.

– Прекрасно, тогда можешь не продолжать. Как насчет склада – ведь должен же он где-то хранить все эти свои штуки, которыми торгует?

– Разумеется, но о нем нам, к сожалению, ничего не известно, кроме того, что он вполне может быть не особенно большим – какой-нибудь гараж или что-то в этом роде.

Конрад Симонсен с недовольной миной подвел итоги:

– Да, не очень-то много дал нам этот обыск. Еще что-нибудь сказать можешь?

– Только то, что нам никак не удается отыскать его машину, точнее, одну из них. У него их две – синий «мерседес Е210» 2001 года выпуска и белый «фольксваген-мультивэн» 2004 года, обе – с обычными белыми номерами. Так вот, где находится вторая – фургон с раздвижной дверью – нам неизвестно.

– Объяви ее в розыск.

– Уже сделано.

– Еще что-то?

– Ничегошеньки. Может, съездить к нему еще раз?

– Нет, я бы хотел, чтобы ты помог Поулю с установлением этой Лиз Суенсон.

– Той призрачной шведки, которая существует, по-видимому, лишь в фантазиях Андреаса Фалькенборга и Эрнесто Че Мадсена?

– Да, вот именно, той шведки. Как знать, может здесь нас и ждет тот самый прорыв, который нам сейчас так необходим.

– Но ведь она, если когда-то и существовала, давно уже гниет где-то в лесу в Швеции вместе с еще несколькими несчастными. Честно говоря, не вижу, где тут можно наблюдать какой-то там прорыв.

– Это вовсе не повод для дискуссии, и постарайся говорить о ней более уважительно.

– О’кей, успокойся, я отыщу Поуля. Кстати, как он реагирует на ситуацию? Я имею в виду эту шумиху, поднятую в прессе, и всю тому подобную чушь.

– Он выполняет свою работу.

– Прекрати делать вид, что тебе на него наплевать, я-то прекрасно знаю, что это не так. Ведь ты же отстаивал его там, наверху, у этой чертовой русалки. Кстати, ты в курсе, что сегодня вечером она намерена выступить с каким-то там заявлением?

Конрад Симонсен встал. К собственному удивлению, никакой усталости он больше не чувствовал, даже зуд в лодыжках прекратился; сейчас он бы с удовольствием выкурил сигаретку.

– Нет, на него мне не наплевать, однако расследование двойного убийства занимает меня куда больше тех вещей, на которые я не в силах повлиять. Да, разумеется, я отстаивал его, а ты как думал? И наконец, я не в курсе, что директор департамента полиции собирается выступить с заявлением. Кроме того, предвосхищая твой очередной вопрос, позволь сказать, что не имею ни малейшего представления о том, что именно она хочет сказать. А засим я иду к себе и еще раз прослушаю запись допроса Андреаса Фалькенборга. Что же касается вас, то постарайтесь в ближайшее время разродиться хоть одной хорошей новостью – в данный момент нам это просто необходимо.

Пробыть в одиночестве Конраду Симонсену удалось недолго: примерно минут через десять Арне Педерсен действительно принес ему не сказать чтобы особо хорошую, но все же новость. Арне протиснулся в кабинет шефа, увлекая за собой хмурого и молчаливого Поуля Троульсена. Снимая наушники, Конрад Симонсен жестом пригласил инспекторов присесть, что, в общем-то, было излишним, поскольку ни один из пришедших не собирался дожидаться приглашения.

– Что ж, быстро обернулись. Ну, так как, она действительно существует?

Покосившись на Поуля Троульсена и поняв по выражению его лица, что отвечать он не собирается, Арне Педерсен взял инициативу на себя:

– По поводу ее имени у нас по-прежнему нет никаких официальных данных – а мы уже трижды перелопатили все реестры. Даже Мальте, похоже, слегка притомился. – Однако?..

– Однако мы проверили подъезды домов на Вестерброгаде напротив Городского музея. С изрядной долей допуска это «напротив» можно истолковать как девять подъездов. Из них только в трех есть лифт, и лишь в одном в 1992 году проживал стоматолог. На сегодняшний день он, правда, практикует в Баллерупе, однако подтвердил, что, когда у него была своя клиника в Копенгагене, Андреас Фалькенборг действительно входил в число его пациентов, или как там еще зубные врачи называют своих клиентов.

– Надеюсь, это еще не все?

– Может быть. Итак, Вестерброгаде, 62 – тебе это ни о чем не говорит?

Конрад Симонсен широко улыбнулся – впервые за сегодняшний день.

– Сопливый Папаша? То есть Холодный Доктор?

Наконец и Поуль Троульсен решился заявить о своем присутствии:

– Точно. Он живет там на четвертом этаже – ну, да ты наверняка и сам это знаешь.

– Да уж, знаю. Вы с ним связывались?

– Нет, я подумал, ты сам захочешь туда отправиться. В данный момент он сидит дома.

– Он всегда сидит дома. И что же, он по-прежнему при делах?

– Еще бы. Он входит в число тех трех ключевых фигур, кого начальник Главного управления полиции спит и видит, как бы посадить. Однако с тех пор, как он побывал за решеткой в последний раз, прошло уже пятнадцать лет, так что, видимо, желание не всегда совпадает с возможностями. – К сожалению, ты прав. Ну, а что-то конкретное по той шведке у вас есть?

– Ничего, лишь догадки.

Конрад Симонсен ненадолго задумался, однако, по-видимому, решение было им принято с самого начала.

– О’кей, я переговорю с ним.

Арне Педерсен полюбопытствовал:

– Я, естественно, слышал о Холодном Докторе, но почему вы называете его еще и Сопливым Папашей?

Начальник и Поуль Троульсен переглянулись и дружно заулыбались. Конрад Симонсен сказал:

– Это раньше мы его так называли – сейчас это уже вышло из обихода. Виной всему его нос – он у него действительно огромный; кроме того, это прозвище его раздражало и это, честно говоря, к великому нашему сожалению, на протяжении многих лет было едва ли не единственным неудобством, которое мы в состоянии были ему причинить. Хотите, отправимся к нему вместе?

Оба инспектора отрицательно покачали головами. Поуль Троульсен заметил:

– Я лучше пойду домой. Журналисты весь телефон уже оборвали, да и у жены накопились вопросы. Мне необходимо сейчас побыть с семьей.

Он посмотрел на часы. До окончания рабочего дня оставалось еще много времени, даже несмотря на то, что для Поуля он начался, когда все прочие коллеги еще спали. Конрад Симонсен понял его колебания и сказал:

– Да уж, что и говорить, журналисты – народ пронырливый. Ладно, отправляйся домой, только дай слово, что завтра выйдешь на работу, что бы там ни случилось.

– Конечно, обещаю – раз уж я не уволен.

– Никто тебя не уволит, а вся эта история с журналистами, как показывает практика, рано или поздно закончится. Если хочешь, направляй их прямо ко мне.

– Что ты, и не подумаю.

– Ну, тогда не хнычь, и передавай привет жене.

Глава 35

Дверь Конраду Симонсену открыл хорошо одетый господин с изысканными манерами и умным взглядом холодных рыбьих глаз. Звали его Маркус Кольдинг[49], и по образованию он был врач, в связи с чем вполне закономерно и получил свое прозвище – Холодный Доктор. Да оно ему и подходило. Даже гораздо лучше, чем Сопливый Папаша, не без известной доли сожаления подумал Конрад Симонсен.

Если появление такого гостя и явилось для хозяина неприятным сюрпризом, он, по крайней мере, ничем себя не выдал.

– Смотри-ка, начальник отдела убийств собственной персоной. И чем же я заслужил такую честь?

Конрад Симонсен даже не стал пытаться подыграть ему, зная, что все равно это ни к чему хорошему не приведет.

– Мне нужна твоя помощь.

– Что ж, выкладывай прямо здесь. Внутрь не приглашаю. Ничего личного – просто у меня есть свои принципы. – Ничего, понимаю, все в порядке. Лиз Суенсон – это имя тебе что-то говорит?

Собеседник задумался, потом осторожно ответил:

– Может быть. А что?

Конрад Симонсен показал ему две фотографии.

– Она была похожа на этих женщин?

На этот раз доктор размышлял недолго.

– Может быть. А что?

Конрад Симонсен вытащил еще один снимок.

– А то, что она, возможно, окончила свои дни подобным образом, а также то, что у тебя самого есть внучка ее возраста. Понятно?

– Так что ты хочешь знать?

– Лиз Суенсон – это ее настоящее имя?

– Нет.

– Тогда я хочу знать, как ее звали на самом деле и что она для тебя делала.

Хозяин квартиры снова задумался; на лице его ясно читалось недоверие. Наконец он сказал:

– Она была финкой, ездила между Данией и Швецией. Не скажу, чтобы она относилась к числу важнейших сотрудников.

– Курьер?

Доктор кивнул.

– Ну, а здесь, в стране, что она для тебя делала?

Ответ прозвучал с наигранной готовностью:

– Она ведь была красивой девушкой.

– Да, верно. Итак, ее настоящее имя?

– Не помню, да и вообще, у финнов – не имена, а набор букв, расставленных в случайном порядке. Но если это важно, могу выяснить.

– Это важно. Что с ней произошло?

– Она внезапно исчезла – в 1992 или 1993 году. Правда, при этом она не прихватила ничего, что бы принадлежало мне, так что мы решили, что она просто вернулась к себе в Финляндию.

– И ты не разыскивал ее?

– Нет, не особо. Как я уже говорил, она не относилась к числу… доверенных лиц.

– А когда она работала на тебя, каким транспортом она пользовалась: автомобилем, поездом, самолетом?

– Поездом. Я даже назову тебе город, куда она ездила – все равно, это было так давно, что теперь уже не имеет значения. Но этим и ограничусь.

– Хорошо. Так что же это за город?

– Хеслехольм.

– А где она жила, когда бывала в Дании?

– Понятия не имею: может, у какого-нибудь друга, может, в одном из моих отелей. Ладно, выясню и это.

Конрад Симонсен протянул ему свою визитную карточку.

– Прекрасно, позвони, когда узнаешь имя и все остальное. И учти, это надо срочно.

– В течение получаса. А что, на нее напал тот психопат, которого вы посадили?

– Не знаю.

Доктор привычными круговыми движениями – хорошо известными всей полиции – слегка помассировал крылья своего огромного носа и сказал:

– Мне не нравится, что он напал на моего человека, совсем не нравится. За это он заслужил, чтобы с ним обошлись так же – ну, может, после небольшой забавы с паяльной лампой.

– Он заслужил того, чтобы его посадили в тюрьму, как, кстати, и ты тоже.

– Надеюсь, с ним вы сработаете лучше, чем со мной. Что-нибудь еще?

– Нет, и спасибо за содействие.

Хозяин молча закрыл дверь перед самым носом главного инспектора.

Глава 36

Казалось, что неприятностям в эту среду конца не будет. Не успел Конрад Симонсен вернуться в здание префектуры полиции, как в его кабинете возникли Арне Педерсен и Полина Берг, пришедшие с докладами о последних новостях. Краткий их обзор начала Полина:

– Отзвонился этот король гангстеров, которого ты только что навещал. Поскольку тебя еще не было на месте, он соблаговолил переговорить со мной. Настоящее имя Лиз Суенсон – Элизабет Юутилайнен. Мы отыскали ее mug shot [50], датированный 1988 годом, когда она отбывала тюремный срок в Тампере за распространение наркотиков. Исчезла она в 1992 году в возрасте 25 лет. Финны обещали как можно скорее прислать дополнительные данные, однако, к сожалению, приходится констатировать, что ее внешность прекрасно укладывается в рамки преференций Андреаса Фалькенборга относительно определенного женского типа. Так что с высокой степенью вероятности можно считать ее четвертой жертвой этого маньяка.

Конрад Симонсен проворчал:

– Что ж, я приблизительно так и думал. Что-нибудь еще?

– Сообщение от Анны Мии, то есть от твоей дочери…

– О чем же?

– Ты не сможешь с ней связаться до завтра. Что-то там с зоной покрытия спутника и атмосферными помехами на линии.

Эта новость раздосадовала Конрада Симонсена даже больше, чем он сам ожидал. Сегодняшнего разговора с дочерью он ждал с огромным нетерпением – для него это была своего рода отдушина, возможность слегка сбросить раздражение, накопившееся в течение выдавшегося столь дерьмовым дня. Даже не пытаясь скрыть своего недовольства и разочарования, он угрюмо проворчал:

– Интересно, как это ей удалось позвонить и сообщить, что она не сможет со мной созвониться? Бред какой-то!

– Может, корабль как раз входил в зону атмосферных помех. Я никогда не бывала на Карибах, так что, честно говоря, просто не знаю.

В разговор вмешался Арне Педерсен:

– Прекрати тиранить вестника, Симон.

– Да-да, конечно. Вообще-то, это не так уж важно. Что еще она говорила?

Полина Берг покосилась на Арне Педерсена, который за спиной у шефа энергично покрутил пальцем у рта, сигнализируя, чтобы она дала волю своей фантазии. Полина так и сделала:

– Ну, в общем, Анна Мия сказала, что у нее все хорошо, правда, она уже соскучилась и ждет не дождется, когда наконец вернется домой. Кроме того, разумеется, велела передать тебе огромный привет.

Конрад Симонсен слушал ее с видимым удовольствием. Полина Берг между тем продолжила свой обзор сегодняшних неприятностей:

– Да, есть еще кое-что, но, может, Арне, лучше ты…

Арне Педерсен подхватил эстафету:

– Наше начальство официально катит на тебя бочку. Директор департамента десять минут назад на пресс-конференции в пух и прах разнесла методы нашей работы – в смысле те инструкции, которые ты дал Поулю.

Для обоих подчиненных стало полнейшей неожиданностью, что, услышав это, Конрад Симонсен прямо-таки расцвел от удовольствия.

– Правда? Ну и что потом? Как решилось с Поулем?

– Да никак. Она повернула все так, будто его ругать тут нечего. Ты – и только ты – несешь полную ответственность за все. По ее словам, ты слишком азартен. Так что вся вина всецело лежит на тебе – ну и, стало быть, на ней, как на твоем непосредственном начальнике. Она обещала серьезно переговорить с тобой, как только данное расследование будет завершено. Что же касается всего остального, то директор отказалась давать какие-либо комментарии. Однако подчеркнула при этом, что если кто-нибудь интересуется дополнительной информацией по данному вопросу, то он вполне может принять участие в твоей пресс-конференции, которая состоится в пять часов.

– И это все? А как насчет вопросов от журналистов?

– Никаких вопросов, – сказала Полина Берг. – Зачитав свое заявление, она удалилась, гордая и неприступная, как Снежная Королева. Кстати, если хочешь знать мое мнение, я считаю жуткой несправедливостью, что она позволяет себе обходиться с тобой подобным образом.

– Ничего не поделаешь – прыжки и гримасы судьбы.

Арне Педерсен удивленно посмотрел на шефа и с недоверием в голосе сказал:

– А я и не знал, что ты решил собрать представителей прессы. Тебя что, обязала наша дражайшая фрёкен Лед и Холод?

– Говоря о ней, изволь выражаться уважительно – сама она всегда хорошо о тебе отзывается. Что же касается пресс-конференции, то я сам все это придумал сегодня утром. И вовсе не для того, чтобы обсуждать запись беседы Поуля Троульсена с подозреваемым, хотя совсем без этого, конечно же, обойтись не удастся. На самом деле мне бы хотелось, чтобы и вы двое в ней поучаствовали – разумеется, если у вас есть время. Тогда и фотографам будет чем заняться, и у меня появится возможность переадресовать кому-то особенно неудобные для меня вопросы.

Оба подчиненных кивками подтвердили свое согласие, хотя на их лицах явно читалось полнейшее замешательство. Ведь любому было ясно, что шеф просто обязан чувствовать себя оскорбленным таким отношением начальства. Он же между тем, напротив, выглядел таким довольным, каким его уже долгое время никто не видел.

– Ну, что-нибудь еще?

Арне Педерсен кратко проинформировал:

– Нам удалось выяснить серийные номера купюр, которые Андреас Фалькенборг получал в банке; однако теперь, по-видимому, это особого значения не имеет.

Конрад Симонсен был, вероятно, того же мнения, поскольку отнесся к сообщению крайне равнодушно.

– Что-то еще?

Полина Берг и Арне Педерсен дружно покачали головами. Оба иссякли. В отличие от Мальте Борупа, который вихрем ворвался в кабинет, чтобы нанести последний на сегодня удар убойному отделу. Не успев толком отдышаться, студент спросил:

– Ну, и как вам это? Слышали, сколько ему дали? Я имею в виду Андреаса Фалькенборга.

Коллеги жестами показали, что они не в курсе.

– Я и сам только что прочел в интернете. Он получил четыре дня.

Арне Педерсен мягко поправил:

– Ты, наверное, имел в виду четыре недели?

– Ничего подобного, именно четыре дня! Которые истекают в воскресенье утром. Я совершенно уверен. Его не будут брать под стражу до окончания расследования. Судья ограничился лишь продлением срока предварительного ареста. Хотя какая тут, к черту, разница?!

На несколько минут все застыли как безмолвные изваяния, лишь время от времени обмениваясь недоуменными взглядами. Практикант наклонил голову и благодаря своей буйной шевелюре и печальному взгляду как-то сразу стал похож на гигантского пуделя. Он был заметно расстроен, поскольку ожидал как минимум похвалы за проявленную оперативность. Первым пришел в себя Конрад Симонсен. Досадливо поморщившись, он произнес:

– А разница хотя бы в том, что в этот уик-энд отдыхать нам отнюдь не придется. И это еще – мягко говоря.

Глава 37

Допрос в качестве свидетеля Бертиля Хампель-Коха стал одним из наиболее ярких впечатлений Графини за всю ее карьеру.

Беседа их была организована наспех и происходила в аэропорту Каструп, где господин директор пожертвовал целым часом своего времени – именно столько у него оставалось до отлета рейса в Брюссель. По вполне понятным причинам Графине было бы куда удобнее повременить с этой встречей до понедельника, однако из этого ничего не вышло. Их разговор был первой частью точно рассчитанного плана Хельмера Хаммера, направленного на то, чтобы отвести ненужное внимание датской прессы от посещения Бертилем Хампель-Кохом Гренландии в 1983 году. Правда, достаточно малой части отечественной прессы, ибо до сих пор интерес к этой истории проявляли лишь два журналиста, однако для господина заведующего отделом и этого было больше чем достаточно. Вторая часть этой двухступенчатой ракеты должна была прийти в действие на запланированной на пять часов пресс-конференции Конрада Симонсена.

Сидя за рулем своего автомобиля, едущего по Эресуннскому шоссе, Графиня размышляла о том, что не помнит случая, когда бы ее шеф добровольно пошел на созыв пресс-конференции, если, конечно, можно считать выполнение части плана Хельмера Хаммера добровольным шагом. Кроме того, она пыталась понять, в каком именно ключе ей строить допрос Бертиля Хампель-Коха, если их встреча не будет сведена к обычной проформе. Хотя вообще-то ей самой этого не хотелось – ведь тогда, стоя перед журналистами, придется придумывать что-то прямо на ходу. Так что уж лучше поговорить о чем-то, что не имеет непосредственного отношения к следствию. И при этом, если, разумеется, удастся, не допускать особой откровенности ни с его, ни с ее стороны – поскольку это легко может привести к возникновению определенного рода неловкой ситуации. Нет, по-видимому, для обоих будет лучше, если они сознательно разыграют некий получасовой спектакль. Свернув с шоссе, она медленно въехала на парковку, гадая, действительно ли господин директор настолько пунктуален, как утверждала его секретарша, когда обещала Графине, что, как только она подъедет, с ней сразу же свяжутся. Территория аэропорта, несомненно, являлась одним из тех объектов страны, где система наблюдения была организована самым серьезным образом, так что чьи-то глаза давно уже следили по различным мониторам за перемещениями ее автомобиля. Мысль эта была не из приятных. Чуть повернув зеркало заднего вида, Графиня наскоро прошлась щеткой по волосам. Следствием этой секундной невнимательности стало довольно резкое торможение, вызванное появлением прямо перед капотом неизвестно откуда взявшейся молодой женщины, больше всего похожей на лицо рекламной кампании в каком-то магазине для тинейджеров. Продемонстрировав в ослепительной улыбке все тридцать два зуба – вероятно, чтобы показать свою радость по поводу несостоявшегося все же наезда, – она на несколько мгновений застыла в выгодной позе, едва не упершись бедром в радиатор, после чего впорхнула на пассажирское сиденье. С такой непосредственностью, будто они были знакомы еще со времен совместного посещения детского сада, девушка представилась просто по имени – Беатой. Графиня про себя решила, что пристрелит красотку, как только у нее появится такая возможность.

Следуя указаниям Беаты, они обогнули здание международного терминала и въехали в какие-то ворота. Охранник лишь махнул рукой, призывая их двигаться дальше, и вскоре они остановились у небольшого павильончика на территории внутренних авиалиний. Последнюю часть пути до павильона Графиня проделала под звонкий аккомпанемент каблучков сапог Беаты – цок-цок, цок-цок. Когда они оказались внутри, секретарша чуть ли не с благоговением подвела Графиню к какой-то двери, после чего – по-прежнему бодро цокая каблуками – удалилась. Графиня постучалась и вошла.

Помещение напоминало дешевый, однако вполне приличный гостиничный номер. Оно было маленьким и сверх всякой меры перегруженным предметами мебели. Вдоль одной из стен стояла кровать, а параллельно с ней располагался продолговатый стол со стульями у обоих торцов. Сюда же умудрились втиснуть внушительный гардероб, умывальник, а также телевизор. На стенах, окрашенных в бледно-голубой цвет, не было ничего, за исключением двух пейзажей в дешевых рамках, один из которых висел над столом, а другой над кроватью. На обоих был изображен закат. Картины были такими блеклыми и стандартными, что казались одинаковыми. Бертиль Хампель-Кох сидел у дальнего торца стола лицом к двери. Увидев вошедшую гостью, он захлопнул свой ноутбук, встал и, лавируя между мебелью, устремился к ней навстречу. До сих пор Графиня видела его всего один-единственный раз, и при той их встрече поведение его было высокомерным и весьма отталкивающим. Теперь же с самых первых секунд стало ясно, что чиновник собирается держаться совсем по-другому. Он тепло поздоровался, всем своим видом излучая доброжелательность и искренность.

Пока Бертиль Хампель-Кох бочком пробирался обратно к своему стулу, Графиня присела и положила сумочку на край кровати. Когда они устроились у торцов длинного стола, взгляды их невольно встретились, и возникла короткая неловкая пауза.

Графиня заранее попыталась подготовиться к тому, как начнет эту их встречу, однако ее собеседник, по всей видимости, поступил так же и опередил ее:

– Надеюсь, нам удастся разобраться во всем за час, в противном случае мне следует быть в курсе, чтобы заранее перенести вылет. Правда, если возможно, мне бы очень не хотелось этого делать, – сказал он.

– Часа будет вполне достаточно.

Она хотела сказать «более чем достаточно», но удержалась.

– Спасибо, рад это слышать. Я заказал нам кофе, но они, очевидно, обо мне забыли.

– Ничего, я вполне смогу обойтись.

Сдвинув очки на лоб и глядя Графине прямо в глаза, чиновник с подчеркнутой серьезностью заговорил:

– Откровенно говоря, я весьма сожалею о глупой ситуации, в возникновении которой не повинен никто, кроме меня самого. Идея того, чтобы твой шеф регулярно информировал меня о ходе расследования, принадлежала лично мне. И, сознаюсь, это была отнюдь не лучшая идея. Я думал, что таким образом сумею соединить личные интересы с… не совсем личными. Это было глупо и в высшей степени непродуктивно. Кое-кто в нашем министерстве, должно быть, был настолько удивлен моей ролью в данной истории, что решил приставить ко мне парочку журналистов. По всей видимости, так. Кто именно дал наводку прессе, я не знаю – скорее всего, кто-то из личных недругов, – ну, да это и неважно. Мне следовало заранее предвидеть, что все может пойти таким путем. Кроме того, мне нужно было уже давным-давно рассказать полиции о своем пребывании на базе в Сёндре Стрёмфьорде летом 1983 года – для этого у меня, мягко говоря, было немало возможностей. Однако я этого так и не сделал, что, в свою очередь, привело к возникновению массы дополнительной работы для вас. От всего сердца прошу простить меня за это, и передай, пожалуйста, мои извинения всем прочим своим коллегам.

Пытаясь определить степень искренности прозвучавшего заявления, Графиня склонялась к выводу, что все это звучит вполне убедительно. В то же время она с самого начала обратила внимание на то, что говорит он как-то весьма сумбурно, если не сказать лихорадочно, и внезапно ей стало ясно, что ее собеседник придает их встрече отнюдь не меньшее значение, чем она сама. Данное открытие вовсе не упрощало ситуацию. Поэтому первый заданный ею вопрос был продиктован просто обычным любопытством:

– Откуда тебе известно, что, как ты выражаешься, «наводку прессе» дал кто-то из твоих сотрудников? А может, источник их информации – работник полиции? У нас, подчас, такое случается.

Бертиль Хампель-Кох кивнул, как будто соглашаясь с ней, однако произнесенные им сразу же вслед за этим слова полностью опровергли версию Графини:

– Упомянутые журналисты использовали в своем расследовании мою фотографию в возрасте тридцати лет – копию снимка из электронной версии моего личного дела; оно содержится в нашей внутренней сети, и доступ к нему имеют лишь посвященные. Есть и еще кое-какие мелочи, но здесь я уже не так уверен. А что, это имеет какое-то значение?

– В общем-то, нет. Ладно, давай начнем. К сожалению, я забыла свой диктофон, поэтому, если ты не против, я буду кое-что записывать?

С этими словами она указала на лежащий перед ней блокнот. Собеседник согласно кивнул.

– В июне 1983 года ты отправился на Гренландию, чтобы позже принять участие в патрулировании границы на собачьих упряжках в составе команды «Сириус». Пунктом назначения была станция «Север» в северо-восточной Гренландии, а по пути туда ты приземлился на американской военной базе в Сёндре Стрёмфьорде. Все верно? – Да, правильно.

– В ожидании летной погоды, когда можно было бы отправиться дальше, ты провел там четыре дня, а точнее: с четверга 7 июля до воскресенья 10 июля. Так?

– Да, точно. Так далеко на севере погода и летом может быть отвратительной. Домой я летел через Местервиг на восточном побережье Гренландии – там уже никаких проблем не возникло.

Итак, первое препятствие было взято – она услышала о предпринятой поездке из его собственных уст и теперь могла спокойно ссылаться на данную информацию. То, что база в Сёндре Стрёмфьорде была не единственным местом его промежуточных посадок при путешествии на станцию «Север», так и не прозвучало – а ведь в действительности именно по этой причине они сегодня здесь и встретились. Графиня тщательно зафиксировала все в блокноте. Окончив писать, она сказала:

– Ты ездил туда под именем Стина Хансена?

– Да, так и есть.

– Почему?

Хампель-Кох рассказал о своем дяде, который в тот момент был министром обороны страны, и о страхе, что семейные отношения могут иметь негативные последствия с точки зрения отношения к нему коллег по санному патрулю. Графиня сочла, что объяснения звучат вполне убедительно и, по-видимому, действительно достоверны. Тогда она задала тот единственный свой вопрос, ответ на который не был заранее ей известен:

– Ты утверждал, что по профессии ты геолог. Почему?

Щеки Бертиля Хампель-Коха порозовели, и ответил он вовсе не сразу – сначала дождался, пока полностью успокоится и лицо примет обычный оттенок:

– Что ж, вопрос этот действительно слегка щепетилен.

Графиня попыталась его успокоить:

– Пусть тебя это не волнует. Как бы ты ни ответил, ты не расскажешь мне ничего нового. Да я и не собираюсь тебя осуждать. Тем более за то, что произошло свыше 25 лет тому назад.

Слова ее возымели действие, и он тихо заговорил:

– На тот момент я недавно женился, и мы ждали появления на свет первого ребенка. Разумеется, это было прекрасно, однако в то же время, отчасти, это меня слегка пугало. И вот внезапно у меня появилась возможность оказаться на той базе под чужим именем, и я решил, что если солгу и в отношении профессии, то и после этого меня никто не сможет отследить. Хотя… в общем, как оказалось, все получилось совсем не так.

Графиня подождала, пока он полностью выговорится.

– Видишь ли, я думал, что таким образом смогу на пару дней опять превратиться в холостяка, понимаешь?

– Полагаю, я улавливаю смысл.

– Господи, ведь тогда мне было всего 28 лет! Сейчас я бы никогда не повел себя так.

Он с надеждой посмотрел на нее, и Графиня с удивлением почувствовала, что сейчас он и в самом деле нуждается в поддержке и понимании с ее стороны. Постаравшись, чтобы это прозвучало как можно более небрежно, она заметила:

– Что ж, наверное, ведь с годами многие мужчины успокаиваются. Итак, ты встретил медсестру по имени Мариан Нюгор.

Бертиль Хампель-Кох опустил глаза:

– Да, и она от меня…

Графиня живо перебила:

– Эй, стоп, не стоит вдаваться в столь интимные подробности. Мне, по крайней мере, это вовсе не нужно. Единственное, что меня интересует, это общий ход событий.

Она подумала, что в действительности с этого момента начинает просто тянуть время, ибо отныне факт проведения соответствующего допроса не подлежал ни малейшему сомнению. Собеседник же почувствовал явное облегчение:

– Да-да, разумеется.

Свидетель из него был никудышный, что отнюдь не облегчило последующие двадцать минут их беседы. О своем пребывании на базе он, мягко говоря, мало что помнил, а уж из того, чем могла бы воспользоваться Графиня, и вовсе ничего. В завершение беседы она продемонстрировала ему для опознания фотографию Андреаса Фалькенборга, датированную 1983 годом.

Бертиль Хампель-Кох долго рассматривал снимок. Видно было, что он весьма хотел бы помочь, однако это не в его силах:

– К сожалению, нет.

– Его зовут Андреас Фалькенборг, но тогда все называли его Пронто.

Он с извиняющимся видом покачал головой.

– Андреас Фалькенборг по образованию инженер, и на базе он работал ассистентом электрика. Кроме того, он летал на вертолете.

Снова пауза и отрицательный жест.

– Значит, тебе ничего не известно об отношениях между ним и Мариан Нюгор?

– К сожалению, нет. Единственное, о чем я помню, это что вокруг Мариан и ее подруги-гренландки образовалась некоего рода группа поклонников. Да, у нее была подруга-гренландка – имени ее я уже не помню, однако она была такой же миловидной, как Мариан. …ну и значит,… появилась такая группа. Но Андреас Фалькенборг в нее не входил.

Не входил. Графиня записала это крупными печатными буквами и поставила четыре восклицательных знака. Что ж, пока не поздно, следует остановиться, – решила она и выразительно захлопнула свой блокнот.

– Огромное спасибо, что сумел выбрать время для этой беседы – ты нам очень помог.

Бертиль Хампель-Кох наморщил лоб, с задумчивым видом погладил себя по затылку и серьезным тоном сказал:

– Я и вправду весьма надеюсь, что вы поймаете убийцу Мариан. Когда я услышал, что она была убита, я испытал, конечно, шок, но одновременно и немалое облегчение. Это в высшей степени странное ощущение – ничего похожего прежде мне чувствовать не приходилось. Ведь на протяжении множества лет я считал, что она… погибла из-за меня. Хоть это и было не так, но все же…

Он умолк, и собеседница вежливо подождала, пока он продолжит:

– Мне сложно подобрать подходящие слова, да я и не буду пытаться. Во всяком случае, я гарантирую тебе, что никогда не забуду этой услуги. И надеюсь, настанет такой день, когда я смогу сполна за нее рассчитаться.

Графиня пропустила благодарность мимо ушей – ей и так хватало, о чем подумать. Ясновидящая Конрада Симонсена настаивала на том, чтобы она прилипла к Бертилю Хампель-Коху – то есть к Стину Хансену – как репей. Она так и сделала, и в течение последних семи дней не отставала от него. Гадалка утверждала, что это – вопрос жизни и смерти. И что? По всей видимости, она просто-напросто зашла в тупик и потратила массу времени практически ни на что. До самого последнего момента она надеялась на какое-нибудь откровение, и вот теперь оказывается, что на самом деле руки у нее абсолютно пусты. Сколько она ни прикидывала, сколько ни выдумывала все новых и новых сценариев развития событий, в которых бы господин директор департамента оказывался бы замешанным в убийстве Мариан Нюгор, ни один из них не выглядел хоть сколько-нибудь правдоподобным. Так что же теперь? Ответ напрашивался сам собой – ничего, это конец. Тем не менее она все же попыталась оставить некую лазейку. – Надеюсь, если у меня появятся какие-нибудь дополнительные вопросы, мы еще сумеем к этому вернуться?

Несмотря на то, что заявление это его явно удивило, Графине все же удалось получить вежливое, хотя и ни к чему не обязывающее согласие государственного чиновника. Собрав свои вещи, она подала ему руку и, не удержавшись, на прощание слегка вышла за рамки своей роли, сказав:

– Что же, когда встретишься с нашим общим знакомым из министерства печати, передай ему большой привет от меня.

Натянуто улыбнувшись, Бертиль Хампель-Кох покорно кивнул.

Глава 38

Графиня отчаянно торопилась, чтобы не опоздать после беседы с Бертилем Хампель-Кохом на пресс-конференцию. В результате она оказалась первой, занявшей свое место на сцене. Чуть погодя в сопровождении Арне Педерсена и Полины Берг появился Конрад Симонсен. Когда он вошел, Графиня коротко, но красноречиво кивнула ему, давая понять, что допрос Бертиля Хампель-Коха прошел именно так, как и было задумано. Шеф оценил ее труды, молча подняв кверху большой палец. После этого немого диалога у нее осталась еще масса времени, чтобы составить себе представление о присутствующих в зале.

Интерес, проявленный к пресс-конференции представителями средств массовой информации, был очевиден – в общем и целом здесь собралось не меньше полусотни журналистов и фотокорреспондентов. Графиня с удовлетворением отметила про себя, что никаких телекамер не наблюдается. Два телеканала, заявивших о своем желании участвовать, получили обещание о специальном интервью с ней и Конрадом Симонсеном непосредственно после окончания общей встречи под предлогом того, что полиция хотела бы избежать прямой трансляции ввиду наличия в данном деле некоторых особо щекотливых обстоятельств. Телевизионщики отнеслись к этому с пониманием.

К установленному времени отдельные голоса в зале начали постепенно стихать и слились в негромкий гул. Графиня выпрямилась в кресле, сразу же проникнувшись напряженностью момента. Для начала Конрад Симонсен подвергся перекрестному обстрелу вопросами, сыпавшимися со всех сторон. В основном всех интересовали два момента: арест и предъявление обвинения Андреасу Фалькенборгу, а также методы ведения полицией допросов во время, а также после утреннего задержания обвиняемого. Вовсю звучали слова типа «фиаско» и «оплошность», и начальнику отдела убийств здорово досталось со стороны пишущей братии, поскольку большинство криминальных репортеров страны не особо его жаловали. Уважали – да, но отнюдь не любили – ведь за долгие годы он загубил не один блестящий заголовок. В общем и целом шеф превосходно отражал все атаки, а когда его темперамент грозил выплеснуться наружу и дать слишком уж богатую пищу завтрашним передовицам, в дело весьма искусно вступал Арне Педерсен. Сама Графиня не произнесла ни слова. Она молча разглядывала сидящих перед ней журналистов и наконец высмотрела среди них тех двух, которые были ей нужны. Тот, что постарше, был здоровяк с торчащей во все стороны черной бородой – этакий классический голливудский тип казака. На лице его товарища – бледного юноши в маленьких круглых очках – застыло выражение недоверия, как будто он по своей натуре не привык верить ничему, что слышит, от кого бы данная информация ни исходила. Графиня долго исподтишка наблюдала за ними, старательно отворачиваясь всякий раз, как кто-либо из двоих бросал на нее взгляд. Ведь это именно они и были причиной проведения данной пресс-конференции, и ей еще предстояло выполнить обещание, данное в Ботаническом саду Хельмеру Хаммеру, – заставить их перенести свой интерес с гренландского путешествия Бертиля Хампель-Коха поздним летом 1983 года на что-нибудь другое.

Постепенно энтузиазм, с которым задавались вопросы, пошел на убыль, а ответы Конрада Симонсена стали все чаще повторяться. Графиня пребывала в постоянной боевой готовности, и вот наконец прозвучал тот вопрос, которого она дожидалась. Единственное, чего она не знала, это кто должен его задать. Она уже давно пыталась определить это, ставя то на одного, то на другого журналиста, однако постоянно ошибалась. Условная реплика прозвучала из уст ветерана криминальной журналистики, пожилого – лет за шестьдесят – репортера одной из небольших ежедневных газет, чуть ли не последнего из тех, кого она могла заподозрить в участии в делах подобного рода. Вопрос его был адресован Конраду Симонсену:

– В рамках данного дела вы несколько раз допрашивали господина директора департамента министерства иностранных дел Бертиля Хампель-Коха. По какой причине?

Казалось, замечание это застало Конрада Симонсена врасплох.

– Ну да, действительно. Это имеет отношение к убийству Мариан Нюгор – ведь оно произошло на Гренландии. Этот чиновник помогает нам получить сведения от американ… в общем, из иных источников. Кроме того, по воле случая он сам побывал в 1983 году на военной базе в Сёндре Стрёмфьорде всего за пару месяцев до убийства, так что в этой связи мы, разумеется, также… впрочем, этим занимался не я…

Он взглянул на Арне Педерсена, который отрицательно покачал головой, а затем на Графиню, которая продолжила ответ за него:

– Бертиль Хампель-Кох находился на базе в течение четырех дней в июле, приземлившись здесь по дороге на станцию «Север», где должен был принять участие в патрулировании границ в составе команды «Сириус». В то время он являлся сотрудником министерства обороны, и поездка эта была своего рода премией за отличную работу. Это верно – он был опрошен на предмет сведений о своем кратком пребывании на базе, наравне со многими другими, кто также находился там.

Дополнительный вопрос был задан молодым человеком, сидевшим в первом ряду:

– Четыре дня в июле? Но ведь это было за несколько месяцев до убийства Мариан Нюгор.

– Да, и как я уже сказала, он вовсе не единственный, с кем мы переговорили о пребывании на базе. Однако существуют свидетели, обладающие особо острой памятью и умеющие подмечать те детали, на которые прочие не обращают внимания. Кроме того, во время своей промежуточной посадки там Бертиль Хампель-Кох познакомился с Мариан Нюгор.

– Можно ли сказать, что Бертиль Хампель-Кох помог вам получить какие-либо конкретные доказательства, подтверждающие выдвинутые вами обвинения?

– В компетенцию свидетелей не входит получение доказательств, однако я могу констатировать, что Бертиль Хампель-Кох оказал нам большую помощь. Как уже было отмечено, наравне со многими прочими людьми.

Было заметно, что данная тема не находит особого отклика среди присутствующих: интерес, похоже, был исчерпан и в аудитории постепенно зазвучал приглушенный шепот. Ситуация кардинально изменилась, стоило лишь «казаку» задать следующий вопрос:

– А почему господин директор Бертиль Хампель-Кох путешествовал по Гренландии под чужим именем?

Слова «под чужим именем» сразу же заставили всех насторожиться. Может, в этой истории содержалась другая, которая вот-вот выйдет наружу? Пока Графиня излагала свой рассказ, к ней были прикованы напряженные взгляды большинства собравшихся. Бросив извиняющийся взгляд на Конрада Симонсена, она довольно элегантно подвела итог:

– Правда, я не знаю, стоило ли говорить об этом сейчас?

«Казак», однако, не сдавался:

– Странно, что он также утверждал, что по профессии он геолог. Как можно прокомментировать это?

Графиня на мгновение задумалась, а затем начала свой ответ с той самой реплики, которая всегда лишь заставляет всех журналистов мира еще больше насторожиться. Слегка замявшись, она сказала:

– Думаю, что это вам не стоит записывать.

После этого она поведала о том, как Бертилю Хампель-Коху выпала возможность вновь на четыре дня ощутить себя холостяком без риска вступления в длительные отношения.

Большинство слушателей вынуждены были с ней согласиться: действительно, все это было его частным делом и не представляло особого интереса. Одна энергичная дамочка-репортер попыталась было строить догадки и задала довольно-таки бестактный вопрос:

– Значит, Мариан Нюгор забеременела от Бертиля Хампель-Коха?

Комментарий Графини был суров. Направив на дамочку указующий перст, она начала:

– Такого рода неправдоподобным предположениям самое место в разделе слухов и сплетен, и я не думаю, что…

Конрад Симонсен грубовато прервал ее; заметно было, что он едва сдерживается и не особо следит за словами:

– Предлагаю немедленно прекратить это копание в грязном белье! Я расследую дело об убийстве как минимум двух женщин и не намерен тратить свое время на подобную чушь!

Представители четвертой власти моментально заглотили наживку, среагировав на якобы невольную оговорку главного инспектора. Графиня почувствовала, как аудитория вновь насторожилась, а затем на шефа опять посыпались, в общем-то, одни и те же вопросы, только задаваемые на разный лад. Убийство как минимум двух женщин – что имеется в виду под этим «как минимум»?

Все начисто забыли о Графине, о Бертиле Хампель-Кохе, то есть все складывалось так, как и было задумано. Она вновь покосилась в сторону «своих» двоих журналистов. Тот, что был помоложе, недоверчивого вида, с досадой всплеснул руками, и вскоре оба они удалились. Глядя им вслед, Графиня вовсе не ощущала особого торжества победы, думая о том, что так всегда бывает, когда искушенный в софизмах лжет, не говоря при этом ни слова неправды. Весь окружающий мир сводится до размеров обычной игры – игры, которая не приносит радости. После этого она стала думать о Конраде Симонсене, который вынес на своих плечах львиную долю всего этого мусора, а также о том, что приготовить ему на обед.

Глава 39

– Ну и дерьмо же это ваше хваленое правовое общество. В течение последующих нескольких дней Поуль Троульсен так часто к месту и не к месту произносил эту фразу, что в конце концов она уже порядком всем надоела. Она действовала на нервы, хотя каждый понимал, что говорит он это вовсе не всерьез – просто так он разряжается, давая выход накопившемуся раздражению. Как и прочие сотрудники убойного отдела, Поуль доводил себя до изнеможения, пытаясь отыскать улики, которые бы могли связать Андреаса Фалькенборга с совершенными им преступлениями и таким образом продлить его содержание под стражей. К сожалению, по большей части все прилагаемые усилия практически не имели никакой отдачи. Сам обвиняемый отказывался от дополнительных допросов, что убивало всякую надежду на какое-либо продвижение вперед в этом направлении. Почти все те люди, с кем он общался в настоящее время и прежде, были выявлены и опрошены – то есть работа была проделана огромная, но она оказалась абсолютно бесполезной. Никто из опрошенных не сообщил ничего такого, что не было бы и так уже известно полиции. Оставалось надеяться на данные экспертиз, из которых наиболее перспективной линией представлялось исследование следов ДНК из могилы Мариан Нюгор в гренландском материковом льду. Теоретически такие следы могли прекрасно сохраниться в замороженном состоянии даже с учетом того, что с момента преступления прошло уже почти 25 лет. Быть может, удастся даже доказать, что рядом с могилой приземлялся вертолет. То есть причины для оптимизма были налицо, однако, к сожалению, радужные надежды не оправдались. Во второй половине дня в пятницу Конрад Симонсен вернулся в отдел после встречи с Куртом Мельсингом – заведующим лаборатории судебной криминалистики. Он сразу же прошел в кабинет Графини, где его уже с нетерпением поджидали Поуль Троульсен, Полина Берг и сама хозяйка комнаты. Одного взгляда на лицо шефа им вполне хватило, чтобы сделать вывод о том, что встреча не задалась. Настроение у Конрада Симонсена было отвратительное, и еще до того, как прозвучало первое слово, это не замедлило сказаться на царящей в кабинете атмосфере. Графиня пессимистически заметила:

– Насколько я могу судить, все прошло не так уж здорово?

Конрад Симонсен позволил себе наконец расслабиться и в изнеможении рухнул на стул.

– Все прошло паршиво. У экспертов на сегодняшний день нет ничего, и если когда-нибудь что-то и появится, что представляется более чем сомнительным, то произойдет это отнюдь не в ближайшее время. Так что теперь нам как воздух нужны какие-нибудь новые хорошие идеи.

Полина Берг нерешительно начала:

– Сегодня утром у меня появилось имя подруги или, точнее, любовницы Катерины Томсен. Ее зовут Вибеке Беренс, однако сейчас она, к сожалению, отправилась в пеший поход в Финнмарк [51] вместе со своими двумя братьями, и установить с ними контакт не представляется возможным. Домой они вернутся минимум через неделю. Кроме того, я вообще не уверена, знает ли она Андреаса Фалькенборга.

Поуль Троульсен сокрушенно заметил:

– Это нам сейчас никак не поможет.

Полина Берг взволнованно поинтересовалась, как будто ответ на этот вопрос не был ей самой давно известен:

– И что же тогда? Я имею в виду, ведь не может же быть, чтобы его и вправду освободили?

Поскольку никто ей не ответил, она повторила вопрос, на этот раз визгливо, едва не плача. Графиня резко оборвала ее:

– Ничего не изменится, если ты будешь себя накручивать. Кроме всего прочего, это не нам решать.

– Но не может же судья выпустить серийного убийцу и позволить ему разгуливать на свободе, как ни в чем не бывало!?

– Будь уверена, она именно так и сделает, если нам не удастся представить никаких дополнительных улик. Точнее, вообще каких-либо улик.

Девушка повернулась к Конраду Симонсену:

– И что же, никакой положительной информации?

– Нет.

– А что с Арне? Разве он не был с тобой у Мельсинга?

– Он обхаживает прокурора, пытаясь убедить ее продлить срок заключения под стражу. Но она на это никогда не пойдет. У нас так и не появилось ничего нового, а она не хочет выставлять себя на посмешище, за что ее, в общем-то, сложно упрекнуть.

Поуль Троульсен сказал:

– Есть еще пара дней. Нам нужно попытаться собрать все мелочи и надеяться на чудо. Может, попытаемся еще раз все хорошенько обдумать и распределим обязанности?

Конрад Симонсен нехотя согласился:

– Что ж, так мы, вероятно, и сделаем, вот только дождемся Арне. Полина, для тебя у меня есть специальное задание. Ты отправишься в Хундестед и переговоришь с Жанет Видт. Я хочу, чтобы она либо спряталась, либо кто-нибудь ее прикрывал. Поезжай туда сегодня же вечером. Если у тебя уже были какие-то другие планы, отмени их.

Полина Берг кивнула, хотя приказ пришелся ей явно не по вкусу; тем не менее было ясно, что выбора у нее нет. Вместо того чтобы возражать, она осторожно спросила:

– А может, мы задержим его за что-то другое? Скажем, за неуплату налогов. Ведь мы знаем, что его клиенты всегда расплачиваются наличными и без всяких документов.

– А-ля Аль Капоне, – проявил свою эрудицию Поуль Троульсен.

Графиня печально покачала головой.

– Сама по себе идея недурна. Однако уже слишком поздно. Мы не сумеем представить ничего существенного до воскресенья. Но мне тут пришел в голову другой вариант. Мы ведь знаем, что он купил полдома и организовал переезд – все это с целью получить отпечатки пальцев Карла Хеннинга Томсена на пластиковом мешке. Не так ли?

Конрад Симонсен неуверенно согласился:

– Знаем, вероятно, довольно сильно сказано, однако мы с большой долей вероятности это допускаем. Если уж он наметил себе жертву, то его не смущают никакие усилия. И все же – куда ты клонишь?

– Этот мешок, с помощью которого он впоследствии убил Катерину Томсен, он нацепил на бюст Моцарта, после чего ее папаша оставил на нем свои отпечатки во время переезда.

– Да, так нам все это представляется. И сам он в большей или меньшей степени подтвердил это во время допроса. Но какой интерес это представляет именно теперь?

– А такой, что бюст Моцарта привязан к Андреасу Фалькенборгу, а пластиковый мешок – к убийству Катерины Томсен…

Она не окончила фразу. Слегка помедлив, Конрад Симонсен сделал это за нее:

– И если нам удастся привязать пластиковый мешок к бюсту Моцарта, то мы его подловим. Что ж, идея интересная. Продолжай.

– А продолжать, в общем-то, и нечего. Мне кажется, логично было бы предположить, что отпечатки пальцев в какой-то степени зависят от той поверхности, на которой они остаются или которую в данном случае сжимали. Может, в отпечатках можно будет отыскать отражение контуров бюста. Или, может, эксперты сумеют найти однозначные следы пребывания бюста в пакете. При этом я исхожу из того, что бюст этот все еще хранится в каком-нибудь архиве или на каком-либо складе.

Остальные дружно закивали. Это была лучшая из всех идей относительно того, что еще можно предпринять в данной ситуации. Несмотря на то, что времени уже почти не осталось.

Тем не менее Поуль Троульсен задал вопрос, который, казалось, напрашивался сам собой:

– Почему же ты раньше ничего не говорила об этом?

Графиня без тени смущения ответила ему в тон:

– Потому что мне только сейчас пришло это в голову.

Все трое посмотрели на Конрада Симонсена, который подвел итоги:

– По крайней мере, Мельсинга стоит об этом спросить. Позвони ему, Графиня. Отыщи, где бы он ни был. Поуль, ты выяснишь, где находится этот мешок. И позаботься о том, чтобы, если он понадобится сегодня вечером, кто-то смог бы нам его выдать.

Четверть часа спустя вновь появилась Графиня с хорошими новостями от Мельсинга:

– В общем и целом существуют неплохие шансы привязать бюст к мешку. У Мельсинга даже появилась парочка каких-то собственных идей, которые я, признаться, толком не поняла. Он и его отдел готовы начать, как только мы доставим им оба объекта. Проблема только во времени. На проведение соответствующих исследований одних суток не хватит. Неделя – более реалистичный срок, да и то, если они будут работать, не разгибаясь, целыми днями, однако…

Она улыбнулась. Конрад Симонсен и Полина Берг как завороженные следили за движениями ее губ.

– Если им удастся обнаружить следы гипса на внутренней стороне пакета – а это они сумеют определить в течение сегодняшней ночи, – то Мельсинг согласился пойти на то, чтобы представить судье свои выводы, которые будут несколько выходить за пределы реально проведенных исследований. И это гарантирует нам еще добрую неделю рабочего времени.

Конрад Симонсен стукнул кулаком по столешнице, издав при этом энергичное «yes». После чего прибавил:

– Значит, столь желаемое чудо все же произошло.

Чудо длилось ровно пять минут. Затем в кабинет вошел Поуль Троульсен, всем своим видом демонстрируя полнейшее уныние.

– Пластикового мешка больше нет, он уничтожен. Я разговаривал с полицией Нэстведа: убийство Катерины Томсен признано ими раскрытым, поэтому, когда в 2002 году они получили новые площади для размещения своих архивов…

Конрад Симонсен перебил его:

– Мне все равно, что произошло. Это точно, что мешок утрачен?

– К сожалению, да.

Глава 40

– Черт возьми, но кто-то же должен его остановить! Карие глаза Жанет Видт пылали гневом, однако в голосе девушки явно слышались нотки страха. Полина Берг промолчала – она просто-напросто не знала, что ответить. Жанет Видт снова срывающимся голосом повторила сказанное:

– Кто-то ведь, черт подери, должен остановить этого безумного психопата!

Они сидели на зеленой лужайке, откуда открывался прекрасный вид на Исефьорд. Дувший со стороны воды свежий ветерок достигал их, и в какой-то момент Полина Берг даже почувствовала во рту привкус соли; правда, она не была полностью уверена, что все это реальные ощущения, а не фантазия. Тени становились все длиннее, долгий летний день близился к концу. Неподалеку от них вне пределов слышимости компания молодых людей распивала пиво. Это были одноклассники Жанет Видт – ученики третьего класса Фредериксборгской гимназии, расположенной в Хиллерёде, – которые терпеливо ждали свою подругу. Полина Берг перехватила их по дороге на вечеринку и после недолгих уговоров сумела убедить ненадолго задержаться, пока она переговорит со свидетельницей. Один из парней обернулся и внимательно посмотрел на них как раз в тот момент, когда Жанет, энергично жестикулируя, произносила свою сентенцию, однако слов ее он, скорее всего, разобрать не мог – ветер относил их в сторону. Полина Берг отметила про себя, что, несмотря на юный возраст, он выглядит старше своих лет и, по-видимому, обладает незаурядной физической силой. Как раз в таком защитнике и нуждалась ее собеседница. Точнее, могла нуждаться – оставалось только надеяться, что подобная защита ей не понадобится.

– А с мужчинами у тебя как, парень есть?

Полина Берг небрежно мотнула головой в сторону своих друзей.

– Ты их, что ли, мужчинами называешь? Да и вообще, тебе-то какое дело?

– Да ладно тебе, Жанет. Ведь ты и сама прекрасно понимаешь, что я притащилась сюда в пятницу вечером вовсе не для того, чтобы тебя подкалывать. Если это тебя хоть как-то утешит, то я и сама вынуждена была отменить одну назначенную на вечер встречу, а ее я, надо сказать, ждала с особым нетерпением вот уже несколько дней. Однако в жизни всегда есть вещи, которые бывают важнее других. Так вот, в данный момент ты для меня важнее любых встреч. Так считает мой шеф, да я и сама того же мнения. Девушка ненадолго задумалась, а потом сказала:

– Фамилия твоего шефа Симонсен, но все вы зовете его Симоном, верно?

– Да, точно.

– Ну и как он, хороший начальник?

– Иной раз, правда, бывает грубоват, но вообще-то… да, хороший.

– Ты знаешь, что я с ним встречалась?

– Да, знаю.

– В прошлый раз он мне очень понравился – с бабкой они здорово поладили, он обращался с ней так галантно, тактично…

– Что ж, неудивительно. Симон это может.

– Я и не знала, что на нее было совершено нападение. Мне никогда никто этого не рассказывал. Странно, ведь я знакома со многими, кому это было известно, но мне почему-то никто ничего не говорил. Странное ощущение – как будто тебя все время обманывали. Кажется, ты хорошо знаешь всех этих людей, но на самом деле это не так.

– Я прекрасно понимаю, что ты имеешь в виду. Некоторые секреты, известные людям одного поколения, никогда не передаются ими молодым, как будто старики и сами пытаются их забыть. С возрастом мы наверняка и сами станем такими же.

Девушка озадаченно посмотрела на Полину.

– Ты так считаешь?

– Абсолютно точно.

– Мне это как-то не приходило в голову. Хочешь пива?

– Нет, спасибо, я за рулем, а кроме того, на работе.

– Хочешь сказать, что легавые никогда не пьют на работе?

– Ну, может, иногда, как и все прочие. Но большинство работающих редко когда выпивают посреди рабочего дня. Слушай, а куда вы, собственно говоря, собрались? – В Копенгаген. Поезд отходит через полчаса. Нас позвали на вечеринку.

– Почему бы тебе не пойти и не сказать друзьям, чтобы ехали без тебя – я сама отвезу тебя в Копенгаген, когда мы закончим беседу.

Мгновение подумав, Жанет Видт поднялась и пошла к друзьям. Полина Берг наблюдала за ее жестикуляцией во время последовавшего разговора. Заметно было, что девушке в компании принадлежит роль лидера. Чуть погодя молодые люди встали и ушли.

– Они расстроились?

– Расстроились – не расстроились… С чего бы им расстраиваться – мы же совсем скоро опять увидимся. А правда, что этого психопата выпустят не раньше воскресенья?

– Да, в воскресенье утром.

– Ну, тогда я буду веселиться всю ночь, не оглядываясь через плечо. Может, это моя последняя вечеринка.

Она задорно улыбнулась, но Полина Берг невольно вздрогнула.

– Прекрати болтать чушь, такими вещами не шутят.

– Да знаю я, просто все это – какое-то безумие. Вдруг меньше чем через неделю за мной начнет охотиться некий монстр. Слушай, а он, вообще-то, какой, здоровенный?

– Ну, уж точно поздоровей тебя.

– Если он только попробует мне что-то сделать, я его убью – конечно, если смогу.

Полина Берг подумала, что идея, правда, замечательна, вот только неизвестно, как именно она, являясь сотрудником полиции, должна на нее реагировать. Поэтому она решительно сменила тему:

– Так мы, помнится, не окончили разговор о парнях.

– На данный момент у меня нет постоянного парня, однако я вполне могу обзавестись им к воскресенью, если ты на это намекаешь. Ты ведь имеешь в виду, что мне может понадобиться своего рода телохранитель?

– Именно так, и не смей болтать глупости, будто сможешь справиться с ним сама. Просто необходимо, чтобы за тобой по пятам кто-то все время ходил, желательно – сильный мужчина. Тогда вас будет уже двое – то есть ты не останешься наедине с этим психом.

Чего-чего, а здравого смысла Жанет Видт хватало с избытком:

– Но ведь невозможно же сделать так, чтобы мы постоянно были вместе, сутками бы ходили, не отклеиваясь друг от друга. Кто сможет такое вынести? Да и как долго все это будет продолжаться?

Полина Берг, хотя и не стала рассказывать, что в настоящий момент расследование зашло в тупик, и убойному отделу за последние несколько суток не удалось добиться никаких сколько-нибудь достойных упоминания результатов, предпочла ответить максимально откровенно:

– Сознаюсь, проблема действительно весьма серьезная, но, как ты понимаешь, мы все работаем с полной отдачей; при этом я говорю о множестве людей, единственной задачей которых на данный момент является обезвредить Андреаса Фалькенборга. Мы один за другим переворачиваем все камешки, из которых складывалась его жизнь, и я убеждена, что рано или поздно нам посчастливится найти что-то, за что мы сможем его закрыть. Проблема лишь в том, что сейчас я не могу точно сказать тебе, когда именно это произойдет. По правде говоря, я бы хотела спросить, не можешь ли ты на время куда-нибудь уехать? В какое-то такое место, о котором будем знать только ты и я?

Сохраняя серьезный вид, девушка задумалась, медленно допила свое пиво и потянулась за новой бутылкой к лежащему рядом с ней пластиковому пакету. Полина Берг подумала, не предложить ли ей лучше минералки, однако Жанет вовсе не производила впечатления пьяной – казалось, пиво на нее абсолютно не действует. Чуть помедлив, она сказала:

– Нет, не выйдет.

– Почему?

– Ты наверняка заметила, что я на год старше остальных.

Полина Берг утвердительно кивнула. На самом деле она ничего такого не заметила, однако вспомнила, что, когда ей самой было девятнадцать, год в ту или иную сторону действительно значил многое.

– Мне приходится вкалывать изо всех сил, чтобы сдать этот проклятый выпускной экзамен. Почти всем другим учеба дается куда лучше. Вот тебе и все объяснения. На то, что любой другой выучит в течение пятнадцати минут, мне приходится тратить час, и хотя я и старалась изо всех сил, во втором классе гимназии я просидела два года. Так что надолго мне от учебы отрываться нельзя – я просто-напросто безнадежно отстану. Способности подвели. – Ты производишь на меня впечатление человека чрезвычайно целеустремленного. Выбрала уже, кем хочешь стать?

– Врачом, и будь уверена, когда-нибудь я им стану.

– Охотно верю. Скажи, а ты никогда не думала о том, чтобы сделать короткую стрижку? Тебе бы это пошло.

Жанет Видт посмотрела Полине Берг прямо в глаза и серьезно сказала:

– Тебе бы тоже.

Полина попыталась поймать ее на слове:

– О’кей, договорились, давай вместе пострижемся. Я сама найду подходящего парикмахера в Копенгагене, и, кроме того, тебе это ничего не будет стоить.

Девушка покачала головой:

– Не пойдет.

– Почему же?

– Потому.

Жанет откинула волосы в сторону и обнажила левое ухо. Оно было неправильной формы и чуть не вдвое меньше нормы.

– Я коплю на операцию, но она дорогая. Кроме того, придется ехать за границу – в Англию или Германию, – так что придется платить еще и за дорогу и проживание.

– Господи, уверяю тебя, все не так уж и плохо выглядит.

– На самом деле ты так не думаешь.

– Но ведь ты же не елочное украшение.

Со стороны Жанет Видт последовала неожиданно агрессивная реакция:

– Ты и вправду считаешь, что я могу кому-нибудь показать такое ухо? Ты что, идиотка?

Проигнорировав грубость, Полина Берг решила больше не касаться стрижки и переменила тему:

– А что, если на какой-то момент забыть об учебе, – у тебя есть такое место, куда бы ты смогла уехать?

– Да, есть. И прости, что я нахамила – просто у меня еще с детства кое-какие неприятные воспоминания на этот счет. Но ты-то ведь в этом не виновата.

Полина Берг положила руку на плечо девушки и мягко сказала:

– Ничего, все в порядке. Ну, так куда же ты смогла бы отправиться?

– В Хельсингёр [52], там у меня дядя, и он наверняка не станет возражать, чтобы я пожила у него какое-то время. Полине Берг не потребовалось много времени, чтобы понять, что как с точки зрения соблюдения мер безопасности, так и в смысле экономии средств, о чем-либо лучшем полиции мечтать просто-напросто не приходится. Ведь если девица откажется уезжать из дома, им придется организовывать ее защиту, а это было бы жутко дорого. Она сказала:

– В Хельсингёре тоже есть гимназия, а все чисто технические проблемы мы уладим. Кроме того, я обещаю организовать тебе квалифицированную помощь для облегчения перехода, и в наших силах сделать так, чтобы ее продолжали оказывать вплоть до самого выпускного экзамена независимо от того, решишь ли ты вернуться обратно или нет. Ну, как ты на это смотришь?

На самом деле Полина толком не знала, имеет ли право говорить все это, однако здравый смысл подсказывал ей, что подобным образом им бы легче было добиться у государства выделения соответствующих средств и при этом еще серьезно сэкономить. Жанет Видт между тем медленно покачала своей красивой головкой:

– Все это так странно – кажется, будто видишь какой-то дурной сон.

– Я превосходно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но все же, что ты скажешь о Хельсингёре?

– Не думаю, чтобы из этого действительно вышло что-то путное. А как быть с выбором профилирующих предметов, который я уже сделала? А новые учителя и одноклассники? Полагаешь, сойтись с ними будет так просто?

Полина Берг чертыхнулась про себя – насколько все было бы проще, если бы девушка добровольно решила воспользоваться этой возможностью.

– В компьютере Андреаса Фалькенборга мы нашли твой снимок, а также следы того, что он читал твое интервью, выложенное в сеть.

Собеседница реагировала в точности так, как она и рассчитывала, одновременно, правда, опасаясь этого:

– Тьфу ты, дьявол!

– Вот именно. Однако приходится смотреть правде в глаза: он уже положил на тебя глаз.

– Это все те сумасшедшие репортеры. Я не хотела ничего им говорить, но они все приставали и приставали, хотя какое это все теперь имеет значение? Что, есть еще что-нибудь? Я хочу знать.

– Когда мы его допрашивали, он говорил что-то о том, что «они плодятся» и приносят в мир «мерзкое отродье». Мы считаем, что он имел в виду твою бабушку и тебя.

– В смысле того, что «мерзкое отродье» – это я? Так?

– Да, именно так.

Жанет Видт расплакалась; Полина Берг тихонько обняла девушку. По дороге к ней домой они договорились обо всем относительно Хельсингёра. На вечеринку Жанет так и не поехала.

На протяжении всего обратного пути в Копенгаген Полина Берг, сидя за рулем, мечтала о почестях и лаврах, которые могли бы достаться ей, сумей она склонить Андреаса Фалькенборга к окончательному недвусмысленному признанию. Такому, от которого он не сможет впоследствии отпереться и которого будет однозначно придерживаться в ходе судебного заседания. Ей казалось, что она располагает возможностями для этого, стоило только решиться. Но тогда просто необходимо будет, чтобы все удалось, ибо в противном случае… Она тихонько пробурчала себе под нос:

– Тогда дьявол действительно вырвется на свободу – и не только на Лососевой улице, но и во всем майонезном квартале.

Высказывание это принадлежало ее отцу и было, вообще говоря, абсолютной бессмыслицей, однако ей оно нравилось – уж больно хорошо звучало.

Въехав в Люнгбю, она попыталась связаться с Конрадом Симонсеном. Спустя некоторое время ей удалось застать его по домашнему телефону в его собственной квартире, куда он заехал за кое-какими вещами. Она проинформировала шефа, что Жанет Видт согласилась переехать к своему дяде в Хельсингёр, и пустилась уже было в рассуждения о расходах, которые предстояли бы им в связи с поисками для девушки подходящего жилья, когда он перебил ее, заметив, что и сам умеет считать. Поговорив с начальством, она решила ненадолго заскочить в префектуру полиции, после чего остаток вечера посвятить Эрнесто Мадсену, хотя, когда ее направили в Хундестед, ей пришлось значительным образом скорректировать свои планы.

В префектуре она сразу же столкнулась с Арне Педерсеном; он был заметно обрадован встречей с ней. И в то же время удивлен:

– Что ты здесь делаешь?

– Мне нужно было взглянуть на кое-какие данные.

– Могла бы просто позвонить – ты же знала, что я здесь.

– Хм, знаешь… Ну, в общем, это личное дело. Подруга попросила об одной услуге.

– А ты отдаешь себе отчет в том, что если тебя застукают, это может стоить тебе работы? Это ведь противозаконно, да и потом там введены всякие пароли.

Девушка беззаботно пожала плечами:

– Мальте уже несколько месяцев назад показал мне, как обходить эти пароли.

– От этого все не становится законным, но, разумеется, это не мое дело.

– Тут ты прав – это действительно не твое дело.

Она улыбнулась и ощутила желание его поцеловать. Однако вместо этого она лишь откинула назад свои длинные волосы и, сама не зная почему, издала короткий смешок.

– Что-то новое есть?

– К сожалению, нет. Мои люди сейчас вкалывают с материалами по Элизабет Юутилайнен – то есть Лиз Суенсон, но ее нам так сразу не найти, не говоря уже о том, чтобы связать ее с Андреасом Фалькенборгом. Да, я тут разговаривал с Симоном, и он рассказал мне о том, как ты поработала в Хундестеде – но об этом тебе самой все прекрасно известно. Между прочим, поздравляю – отличный результат.

– Благодарю. И это все?

– Эй-эй, тебя не было здесь всего каких-то три часа. Чего ты, собственно говоря, ожидала?

– Да так, ничего, но ведь всегда нужно надеяться на лучшее, верно?

– Да, конечно. Кстати, от американцев поступил большой официальный отчет. Они проделали чертовский объем работы, и стоило это, надо полагать, немало, однако ничего нового почерпнуть из него нам так и не удалось. Да, теперь у нас есть убедительные доказательства, чтобы привязать Андреаса Фалькенборга к этому вертолету. Однако, к сожалению, оказалось, что на DYE-5 имелось также два снегохода, что значительно расширяет радиус жизненной активности обитателей станции.

– Вертолет и расстояние между DYE-5 и обнаруженным телом Мариан Нюгор, по сути, были единственными свидетельствами против него.

– Да, но теперь их убедительность ставится под сомнение наличием этих двух снегоходов, хотя, конечно, трудно себе представить, чтобы на таком снегоходе можно было бы кого-то перевозить.

– Так что у нас теперь почти ничего нет.

– Почти ничего.

– Фактически для того, чтобы его задержать, нам необходимо чудо.

– И фактически нам так и не удается сдвинуться с мертвой точки, верно, Арне?

– Выходит, что так. Ты завтра придешь?

– К сожалению, только в понедельник. Утром я записана к парикмахеру, а после этого все выходные обещала провести с родными. Симон разрешил мне отсутствовать, если, конечно, не произойдет что-то из ряда вон выходящее. – Тьфу-тьфу-тьфу. И как восприняла это все Жанет Видт?

– Вполне адекватно. Правда, поплакала немного, но она – сильная девочка. Да, она сказала кое-что, о чем я не перестаю размышлять: «Кто-то ведь, черт подери, должен его остановить».

В ответе Арне Педерсена прозвучали нотки безнадежности:

– Ну да, над этим мы сейчас как раз и работаем.

На прощание Полина легонько обняла его, подумав при этом, что жизнь полна компромиссов.

Глава 41

Асгер Гро был человеком, личность которого порождала множество разговоров и всевозможных историй – одна нелепей и фантастичней другой, – большинство из которых при ближайшем рассмотрении оказывались вымыслом. Лишь одно касающееся его обстоятельство не подвергалось сомнениям: он отчаянно хотел стать сотрудником отдела по расследованию убийств и регулярно обращался с рапортами об этом на имя Конрада Симонсена, однако главный инспектор упорно предпочитал раз за разом отклонять его кандидатуру. Справедливости ради следует заметить, что в личном общении Асгер Гро отнюдь не всегда бывал приятен, прежде всего, из-за своей нетактичности и досадной манеры вечно всех поучать, причем те из коллег, кто не был с ним знаком лично, еще и всячески раздували эти его недостатки. До своего перехода в убойный отдел Полина Берг как-то раз недолгое время работала вместе с ним во время расследования одного из преступлений, совершенных на сексуальной почве, и тогда ей показалось, что он весьма сговорчив и вообще отличается в лучшую сторону от ходящих о нем слухах. Вот и сейчас, когда она позвонила Асгеру, он сразу же вспомнил ее и, не задавая лишних вопросов, согласился оказать помощь в реализации ее плана.

Они встретились, как и договаривались, в воскресенье утром на Полицейской площади у здания префектуры полиции. Асгер Гро явился первым и ждал ее, однако поглядывал не в ту сторону, так что у Полины было достаточно времени, чтобы еще раз как следует его рассмотреть. Он был в форме и выглядел прекрасно. Его внушительные габариты могли бы оказаться весьма кстати, вздумай Андреас Фалькенборг, вопреки ожиданиям, впасть в ярость и оказать физическое сопротивление. Кроме того, благодаря своему представительному виду он выглядел отнюдь не рядовым инспектором – от него, казалось, так и веяло авторитетом. Полина Берг в отличие от него была сама на себя не похожа. Накануне она немного подстриглась, причем настояла, чтобы мастер сделал это в строгом соответствии с тем неуклюжим наброском, который выполнила она сама в силу своих скромных способностей. Кроме того, она окрасила новую прическу в черный цвет, а также заглянула в «Оптику» и купила пару каштановых контактных линз, одевать и снимать которые было легко и просто.

Ответив на рукопожатие своего нового напарника, Полина Берг сразу же начала инструктировать его относительно того, каким образом, по ее мнению, им следует вести предстоящую беседу с Андреасом Фалькенборгом. Вслед за этим ей пришлось некоторое время выслушивать и отвечать на многочисленные благодарности в свой адрес Асгера Гро за предоставленный ему шанс. При этом он, слава богу, никак не комментировал ее претерпевший столь радикальные изменения внешний вид.

– Диктофон у тебя с собой? – поинтересовалась она.

– Да, и он работает, я несколько раз проверял.

– Я бы хотела, чтобы ты включил его уже после того, как мы покончим со всей этой вступительной процедурой – ну, ты знаешь – там, где ты называешь место, время и наши имена.

– Но ведь это же не по инструкции?

– Я не хочу, чтобы он знал, как меня зовут.

– А разве я не могу просто назвать свое имя и не называть твое?

– Нет, и прекрати, пожалуйста, спорить. Мы в убойном отделе прекрасно знаем, что делаем.

– Да-да, конечно. Я и не имел в виду ничего такого.

– Отлично, значит, тут мы друг друга поняли. Кроме того, мне не нужно, чтобы ты вообще что-то говорил; с ним буду беседовать я, и только я. Может случиться, что, когда он увидит меня, он испугается. Не бери в голову. Ты можешь вмешаться лишь в том случае, если он попытается на меня напасть – тогда тебе нужно будет просто попридержать его, пока мы не уйдем. Лично он не должен пострадать ни при каких обстоятельствах, ты уловил?

– Каждое слово. Стало быть, я иду с тобой исключительно для твоей защиты?

– Можно и так сказать, однако помни при этом, что по большей части я и сама в состоянии о себе позаботиться. Он, конечно, мужчина, но я чуть не вдвое моложе и нахожусь в отличной физической форме. Да и, кроме того, маловероятно, чтобы он попробовал на меня напасть.

– А тогда я моментально вмешаюсь. Разумеется, без всякого физического ущерба для него.

– Верно, именно так я и задумала. С тобой приятно работать, я обязательно скажу это Симону.

– Симон – это главный инспектор Конрад Симонсен, да? Ты ведь его имела в виду?

– Ну да, только мы все зовем его Симоном.

Она сказала это исключительно для того, чтобы его воодушевить, и никак не рассчитывая на последующую реакцию.

– А он не в курсе всего этого, верно?

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что главному инспектору Конраду Симонсену ничего не известно о том, что мы вскоре собираемся допросить Андреаса Фалькенборга, не так ли?

Полина Берг подумала, что недооценила своего нового помощника, и осторожно ответила:

– Проще попросить прощения потом, чем получить согласие сначала.

– А твой новый имидж? Это для того, чтобы надавить на убийцу? Ты стала похожа на его жертв.

По тону его было непонятно, задает ли он вопрос либо констатирует факт.

– Если этот допрос сложится как надо, то тебе будет что рассказать в старости своим внукам, ну а если нет – мы просто уйдем восвояси. Как говорится, «no harm done» [53].

– А что с адвокатом арестованного? Он в курсе, что мы придем?

– Во-первых, она – поскольку это женщина, а во-вторых, нет, она не в курсе. Но она, равно как и мы все вокруг, в курсе, что он убил четырех молодых женщин и что завтра утром его освободят, если кто-нибудь этому как-то не воспрепятствует.

Аргумент, по всей видимости, сработал, и она поспешила продолжить в том же ключе:

– Мы же не собираемся сделать из него котлету или что-нибудь еще в подобном роде. Мы с ним просто поговорим, да и все это займет каких-нибудь минут десять, не больше. И кто знает, а вдруг это спасет жизнь какой-нибудь девушке?

Асгер Гро, казалось, взвешивает все «за» и «против». – И в чем ты хочешь убедить его признаться?

– Он должен рассказать мне, где похоронил одну из своих жертв, которую звали Анни Линдберг Ханссон. Он убил ее в 1990 году.

– О’кей, а если ты ничего не добьешься, можно я тоже попробую? Обычно я произвожу на преступников сильное впечатление.

– Ты что же, ставишь мне условие?

– Да нет, я вовсе ничего такого не имел в виду, просто если что-то пойдет не так и все вскроется, то пострадаешь не только ты одна, вот я и подумал, что было бы справедливо, если бы я тоже смог попытаться.

Полина Берг сделала вид, что обдумала его предложение, и сказала:

– Ладно, договорились. А теперь идем.

Во время путешествия по коридорам префектуры полиции Полина Берг волновалась гораздо больше, чем могла предположить заранее. Хотя внутренняя тюрьма и находилась далеко от той части здания, где был расположен отдел по расследованию убийств, а сама префектура была отнюдь не мала, девушка все время боялась столкнуться с кем-нибудь из знакомых. Хуже всего, разумеется, было встретить Арне Педерсена или Конрада Симонсена, которые, вероятно, в данный момент тоже были где-то здесь. Поэтому она выбрала довольно сложный обходной путь, что, в общем-то, принесло свои плоды, ибо единственный, кто попался им навстречу, был какой-то юный незнакомый полицейский-стажер, не обративший на них никакого внимания. Асгер Гро сказал:

– Я никогда не видел вашей тюрьмы. Она большая?

– Рассчитана на 25 заключенных, однако редко когда бывает, чтобы все камеры были заняты.

– И кто у вас там сидит? Я слышал, худшие из худших?

– Правильно слышал.

– Ясное дело, черт возьми, что вы держите его там.

– А вот это неверно. Он сидит там только потому, что завтра утром, если, конечно, нам сейчас не повезет, он выходит на свободу. Так что переводить его куда-то не стоит, иначе бы это уже давным-давно произошло. Он ведь не буйный, наоборот, нам пришлось изолировать его от прочих заключенных для его же собственной безопасности.

– О’кей, понятно. Слушай, а как мы, собственно говоря, к нему войдем?

– Ну, нас просто впустят, а как же еще?

– Да нет, я имел в виду, как ты все это уладишь без официального разрешения своего шефа и тому подобных формальностей?

– Если ты только этого боишься, то здесь проблем не будет.

– Да я не боюсь, просто подумал…

– А ты не думай.

По поводу того, что в тюремное отделение их впустят без особых проблем, Полина Берг оказалась права. Пожилой инспектор, которому, похоже, оставались считаные часы до выхода на пенсию, провел их к камере Андреаса Фалькенборга и открыл дверь.

Они оказались в небольшом помещении около десяти квадратных метров, обставленном со спартанской простотой. Нары, письменный стол со стулом, шкаф и маленький холодильник, – все эти предметы были наглухо привинчены либо к полу, либо к стенам. Камеру освещал тусклый свет, падавший из окошка в торцевой стене. Когда они вошли, Андреас Фалькенборг поднялся с нар к ним навстречу. До их прихода он лежал и читал – какие-то путевые записки о путешествии по Индии, как отметила про себя Полина. Поначалу внимание заключенного привлек исключительно Асгер Гро – он, несомненно, выделялся своими внушительными габаритами, а также благодаря тому, что был в форме. На какое-то мгновение девушка даже подумала, что преступник так и не обратит внимания на ее внешность. Однако стоило хозяину камеры заметить Полину, как он застыл, будто его пригвоздили к месту на манер мебели, нижняя челюсть его отвисла, а в углу губ показалась струйка слюны.

Асгер Гро тем временем использовал возникшую паузу для того, чтобы подготовить к работе свой диктофон. Расположив его на столе, он формальным тоном задал первый вопрос:

– Андреас Фалькенборг, вы не будете против побеседовать с нами несколько минут?

Не получив ответа, инспектор повторно задал вопрос, однако вновь не добился никакого результата. Тогда, пожав плечами, он с выжидательным видом присел на нары, уступив место Полине Берг. Когда между Андреасом Фалькенборгом и девушкой не осталось никого, заключенный отреагировал на это как испуганный зверек. Отбежав в дальний угол камеры, он опустился на корточки и съежился. Полина, чувствуя, что ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, отступила на шаг и встала возле двери. Скорчившийся Фалькенборг настороженно следил за каждым ее движением; тот факт, что расстояние между ними увеличилось, похоже, подействовало на него успокаивающе. Рот его закрылся, и страх больше не был единственным чувством, написанным у него на лице – теперь оно дышало к тому же еще и едва сдерживаемой ненавистью.

– Андреас, ты убил Анни. Расскажи мне, как ты это сделал.

Фалькенборг не отозвался, да она и сама, признаться, на это не рассчитывала. В возникшей тишине камеру наполняли звуки его громкого сопения.

– Ты хочешь, чтобы я подошла к тебе ближе?

Угроза подействовала на него почти физически: он отшатнулся и умоляюще посмотрел на Асгера Гро. Тот сказал:

– Лучше бы вам ей ответить.

Скрежеща зубами, Андреас Фалькенборг почти что простонал:

– Она… ей… ей нельзя здесь быть.

– Ну так расскажите же, черт подери, ей, что вы сделали, и она тут же уйдет! Что тут сложного?

Полина Берг поддержала его:

– Вот именно, расскажи мне об Анни. И я сразу уйду. Он впервые оторвал от нее взгляд и посмотрел в пол себе под ноги. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он снова заговорил, обращаясь к Асгеру Гро:

– Анни была совсем как эта, она тоже вломилась ко мне. Так что мне оставалось делать?

– Меня не интересует, что тебе оставалось делать. Я хочу знать, что именно ты сделал, – сурово отозвалась Полина.

– Я убил ее, вы это сами прекрасно знаете. Она заслужила это, как и ты, ведьма!

– Выбирайте слова, – предупредил Асгер Гро.

– Я ненавижу ее.

– Сделайте, как она просит: расскажите о том, как вы совершили убийство.

– Я дожидался, пока она подъедет на велосипеде. Было темно. Потом я схватил ее и сунул в мешок.

Страх, ненависть, упрямство – трудно было определить, какое чувство в данный момент превалирует в Андреасе Фалькенборге. Обоим полицейским было абсолютно ясно, что короткие бессвязные признания, срывавшиеся у него с губ, ни на что не годны, точно так же, как они не питали сомнений относительно провокационности его последующих ядовитых комментариев:

– Это было восхитительно. Теперь с ней покончено раз и навсегда.

Нимало не торопясь, так, будто времени у нее было хоть отбавляй, Полина Берг достала из сумочки зеркальце и принялась критически рассматривать себя. Присутствие обоих мужчин, казалось, нисколько ее не заботит. Затем она извлекла помаду и медленно выдвинула огненно-красный стержень, одновременно, как бы невзначай, подставив его проникавшим в камеру лучам света. Она слышала тяжелое прерывистое дыхание Андреаса Фалькенборга, однако подавила в себе желание взглянуть на него и стала как ни в чем не бывало красить губы.

– Ты прекрасно знаешь, о чем именно ты должен мне рассказать. Вся пустая болтовня – в прошлом. Итак, как же все это произошло?

Ожидая ответа, она продолжала краситься, однако, видя, что никакой реакции не последовало, прибавила:

– Ну же, давай начинай, я не намерена тратить на тебя весь день. Где ты убил Анни, и, прежде всего, где ты ее похоронил? Смотри, Андреас, выкладывай все откровенно, мой мальчик, а не то я подойду и поцелую тебя.

– Она не может так делать, я этого не вынесу! Ей нельзя так говорить!

На этот раз Полина Берг реагировала молниеносно:

– Я жду, Андреас, но учти – терпение мое на исходе.

– Я скажу, скажу. Только не подходи, оставайся на месте.

– Где ты убил Анни?

– На террасе в моем летнем домике. Клянусь, это было там!

– А ее велосипед?

– Я поставил его на велопарковке у станции «Нэствед».

– А где ты ее похоронил?

– Но я этого не делал!

Первый раз с тех пор как достала помаду, Полина Берг посмотрела на него и увидела, как он мучается. Затем все с таким же равнодушным видом она убрала в сумочку все извлеченные оттуда предметы и с угрожающим видом сделала шаг вперед.

– Нет, сделал, Андреас. И я хочу знать где?

Еще один шаг.

Неожиданно ей ответил Асгер Гро:

– Эй, кажется, он больше не в состоянии… Взгляни-ка на него, по-моему, он сейчас того… отключится.

Андреаса Фалькенборга отчаянно трясло, временами он то закатывал глаза, то снова взгляд его приобретал более или менее осмысленное выражение, однако ясно было, что ни о каком продолжении беседы и речи быть не может. Даже не будучи медиком, можно было констатировать, что он находится на грани припадка. Покидая камеру, Полина Берг чуть не плакала от досады. Уже выйдя за дверь, она как сквозь сон услышала голос Асгера Гро:

– Инспектор Полина Берг покидает камеру. Послушайте, дружище, спектакль окончен. Будьте так добры, хоть мне-то скажите, где вы все-таки похоронили покойную.

Лишь пару секунд спустя до нее по-настоящему дошло, что же на самом деле случилось. И по мере прихода трезвого понимания того, что затея ее окончилась как нельзя хуже, по спине ее пробежал зловещий холодок.

Глава 42

В воскресенье в шесть часов утра Андреаса Фалькенборга выпустили из внутренней тюрьмы префектуры полиции Копенгагена. Он был выведен из здания через задний вход, чтобы миновать толпу поджидавших его журналистов, и, согласно решению суда, незамедлительно освобожден из-под стражи. При данном событии – хотя, в общем-то, эту процедуру с натяжкой можно было считать таковым – присутствовал Конрад Симонсен. Главный инспектор счел недопустимым валяться дома и дрыхнуть в то время, когда на волю выходит серийный убийца, делом которого он занимается. Когда все было кончено, Конрад Симонсен направился в свой кабинет, чтобы хоть немного уменьшить бумажный завал, как обычно образовавшийся у него на столе в процессе расследования.

В девять часов на работу пришел Арне Педерсен, а вскоре вслед за ним и Поуль Троульсен. Все трое собрались в кабинете Конрада Симонсена.

– И что тебе на выходные дома не сидится? – поинтересовался у Поуля Троульсена Арне Педерсен.

Его старший товарищ пожал плечами.

– Я решил, что вы будете здесь, и подумал, что за мной кое-какой должок: в среду, четверг и пятницу я не слишком-то много работал.

Арне Педерсен усмехнулся:

– Не слишком-то? А мне кажется наоборот: как раз в среду ты, мягко говоря, даже переработал.

– Ты ведь прекрасно понимаешь, что я имею в виду…

Он поднял глаза на шефа.

– И вообще, я считаю форменным безобразием, что они свалили всю вину на тебя.

Конрад Симонсен обиженно выпятил нижнюю губу.

– Надо же, какая несправедливость, но что поделаешь – мир так жесток, так жесток…

Поуль Троульсен покачал головой:

– Черт возьми, теперь мне по-настоящему захотелось на пенсию.

– Что ж, Поуль, у нас еще будет время все обсудить. Знаешь, есть разные варианты: к примеру, если проработать еще пару лет…

– Даже не думай об этом.

– Ладно, поговорим позже. Слушайка, Арне, насколько нам удалось продвинуться с этой финской девицей?

– Мы установили ее данные, но об этом ты уже знаешь. А что касается остального, то с пятницы, в общем-то, мало что изменилось. Сроки ее исчезновения мы сумели сузить до промежутка между 17 апреля и 3 мая 1992 года, вероятно, это произошло на центральном вокзале Хеслехольма. Заброшенный хутор, купленный Андреасом Фалькенборгом, был расположен в нескольких километрах оттуда к юго-западу на побережье озера Финьясёен, однако Элизабет Юутилайнен никогда вместе с ним не видели. Шведы продолжают работать над этим делом.

– По тому, как ты это говоришь, мне кажется, ты не особо рассчитываешь, что в отношении ее мы сможем как-то преуспеть.

– Сложно сказать. Свидетели, которых нам удалось выявить, не принадлежат к числу лучших чад Господних, да и рассказывают они немного, а по большей части – вообще ничего.

Поуль Троульсен заметил:

– Собственно говоря, в этом есть некий парадокс. Ведь вовсе не обязательно одни преступники обязательно будут стремиться, так сказать, прикрывать других. Я имею в виду, что замешанные в наркобизнесе должны быть точно так же заинтересованы в поимке серийных убийц, как и обычные законопослушные граждане.

Конрад Симонсен возразил:

– Теоретически ты, конечно, прав, однако, как правило, они так не думают. Или, по крайней мере, довольно ред…

Арне Педерсен внезапно вскочил как ужаленный и перебил его:

– А ну-ка, Поуль, повтори то, что только что сказал! Ну давай же, скорее, это очень важно!

– Что, насчет наркодельцов?

– Да, черт подери! Так что ты там говорил?

– Они должны быть так же заинтересованы в поимке нами серийных убийц, как и все остальные, и парадоксально, коль скоро это не так.

– Нет-нет, не то. Ты еще что-то там сказал.

Конрад Симонсен спокойным тоном практически процитировал:

– На самом деле парадоксально, чтобы одни преступники, так сказать, старались прикрывать других. Я имею в виду, что…

Продолжить фразу ему не удалось.

– Да-да, точно, она именно так и сказала.

– О ком это ты, Арне?

– Новая классная руководительница моих детей на родительском собрании в школе. Она сказала, что всегда говорит с детьми тихо, поскольку не верит в то, что шум можно побороть еще большим шумом. Теперь-то наконец логика этого мне стала понятна. Ну да, конечно – какой же я был болван! Есть у нас протокол допроса Андреаса Фалькенборга? Взгляните и сами все поймете. Да и эта чертова беседа с Поулем в машине – там все то же самое.

Никто из его слушателей пока что ничего не понял. Конрад Симонсен отыскал те записи, о которых он говорил, и Арне принялся лихорадочно рыться в них. Наконец, по-видимому, он нашел то, что нужно и начал вслух зачитывать отрывки из протоколов:

– Это из допроса. Здесь, Симон, ты спрашиваешь его об Анни Линдберг Ханссон.

К.С. – Она как две капли воды похожа на остальных женщин.

А.Ф. – Тогда это, наверное, я. Да, я думаю, что так.

К.С. – Где ты ее похоронил?

А.Ф. – Я этого не делал.

– А это из разговора в машине, Поуль. Ты тоже надавил на него по поводу Анни Линдберг Ханссон.

П.Т. – Итак, Анни – так где ты, говоришь, ее закопал?

А.Ф. – Я ничего такого не делал.

П.Т. – Слушай, ну к чему себя мучить?

А.Ф. – Но ведь я говорю истинную правду – я этого не делал.

– Ну, что, видите?!

Теперь наконец они все поняли. Первым откликнулся Поуль Троульсен:

– Ты имеешь в виду ту свинью?

– Ту огромную свинью, что воняла несколько месяцев, пока окончательно не разложилась. Ту, что гнила, будучи подвешенной на дереве. Вы-то дерево не видели, зато я видел этот старый тополь и готов поспорить, что все это время Анни Линдберг Ханссон находилась внутри него. Он напоминает огромных размеров кисточку для бритья. Ствол толщиной от метра до полутора и высотой метра четыре. Здесь начинаются торчащие в разные стороны тонкие ветки. Когда я был ребенком, у нас на площадке стоял точно такой же тополь. Вся сердцевина его прогнила и превратилась в труху, так что изнутри он был полый, хотя снаружи дерево и выглядело живым и здоровым – по крайней мере каждый год давало зеленые листья. Мы, детишки, взбирались на верхушку, продирались сквозь ветки и спускались внутри ствола по веревке почти до самой земли. Черт, да я на сто процентов уверен – она там.

Конраду Симонсену пришлось сдерживать свою команду. Оба его подчиненных так и горели желанием немедленно отправиться в Прэстё. Хоть соблазн и был велик, однако шеф оставался неумолим: он рассудил, что поездку следует отложить до завтра.

– Мне не нужны никакие лишние неожиданности в суде. На этот раз все должно происходить строго по инструкции. Сегодня мы уладим все юридические формальности и, коль скоро у нас возникли такие подозрения, получим разрешение срубить этот тополь. Однако тут уже основная работа ляжет на наших экспертов. Да, и позаботьтесь о том, чтобы к завтрашнему утру у нас была хорошая ищейка.

Поуль Троульсен сделал последнюю попытку:

– Но мы могли хотя бы съездить туда и взглянуть.

– Завтра, Поуль, все завтра.

Однако все уговоры были напрасны – им следовало бы лучше знать своего шефа. Как бы там ни было, но попробовать все же стоило. В конечном итоге они все же вынуждены были смириться с отсрочкой. Арне Педерсен осторожно спросил:

– А можно мы возьмем с собой Полину? Она ведь уже бывала там раньше со мной.

– Я-то не против, но вчера вечером она позвонила мне и сказала, что заболела, так что раньше середины недели ждать ее, по-видимому, не стоит. Она считает, что это грипп. – О господи, а все эта проклятая жара! Ну, а что там с наблюдением за Андреасом Фалькенборгом? Хоть присматривают-то за ним надежно?

– Две команды наружки, которые трижды в сутки сменяют друг друга.

Поуль Троульсен сказал:

– Я вот тут подумал, а не допускаем ли мы ошибки, что задействовали в слежке за ним не все наши силы? Ведь будет чертовски обидно, если он ускользнет в тот самый момент, когда мы уже почти готовы привязать его к убийству Анни Линдберг Ханссон. Помните, ведь Эрнесто Мадсен никак не мог понять именно этого эпизода со свиньей. Он заметно выпадал из общей картины, и вот, пожалуйста, все разом встало на свои места. Точно так же и мне жутко не нравится, что он снял со счета столь крупную сумму наличных. На самом деле это вполне может означать, что он давно уже планировал номер со своим исчезновением.

– В идеале, если бы не необходимость строго соблюдать бюджет, это, разумеется, следовало бы счесть ошибкой, – с горечью в голосе сказал Конрад Симонсен. – Однако прежде у меня просто-напросто не было финансовой возможности создать более многочисленную команду. Однако теперь, разумеется, ситуация полностью изменилась. Я направлю к ним в подкрепление еще две группы.

Разошлись они в гораздо более приподнятом настроении, чем встретились. Конрад Симонсен сразу же позвонил Графине и рассказал ей о догадке Арне Педерсена. Она также попыталась убедить его немедленно отправляться на юг Зеландии. Однако на этот раз, против обыкновения, ответом ей стал решительный отказ.

Вечером того же дня Андреасу Фалькенборгу удалось оторваться от наружки. Произошло это в самом центре Копенгагена, там, где Фредериксборггаде плавно перетекает в Нёрре Вольгаде. В слежке за ним участвовало четыре автомобиля, в каждом из которых сидело по двое сотрудников в штатском. Две машины весь день старательно держались соответственно чуть впереди и чуть сзади его приметного голубого «мерседеса», который кружил по городу без какой-либо очевидной для них цели; впрочем, цель эта, быть может, и имелась, однако подозреваемый тщательно ее скрывал. Еще два экипажа находились в резерве, готовые вступить в дело, как только передняя машина теряла объект слежки. Работа эта казалась до обидного простой. Манера вождения у объекта была спокойной и осмотрительной, двигался он скорее медленно, чем быстро, и ни у одного из инспекторов в автомобилях слежения не вызвало особого беспокойства, когда он, в строгом соответствии с правилами дорожного движения, затормозил на красный свет, находясь в крайней левой полосе неподалеку от станции городской электрички «Нёррепорт». В течение последних пяти минут они уже вторично оказывались здесь, что, вообще говоря, должно было насторожить преследователей. Однако в прошлый раз сигнал светофора был разрешающим, и они просто миновали станцию. Теперь же всем пришлось остановиться. Один из инспекторов в автомобиле преследования устало сказал:

– Господи боже, сколько же он будет здесь кружиться?

Его коллега философски заметил:

– Скоро увидим. По крайней мере, это лучше, чем сидеть и тупо глазеть на его подъезд. Здесь, во всяком случае, есть хоть какое-то разнообразие… Ох ты, что за черт?!

Реакция инспектора была мгновенной. Он резко распахнул дверцу, не обращая внимания на то, что она ударилась прямо в бок слишком близко остановившегося автобуса, и с трудом вылез из автомобиля. Лавируя между транспортом, он бегом преодолел пятьдесят метров, отделявшие его от станции. Лишь тут его спутник наконец заметил, что «мерседес» пуст. Мгновенно осмыслив ситуацию, он побежал за напарником. Однако оба они опоздали – Андреас Фалькенборг слишком сильно опередил их.

После короткого совещания один из них помчался по лестнице вниз к платформам, а другой срочно вызвал остальные экипажи. Вскоре все восемь полицейских собрались вместе, однако толку от этого не было никакого. После четверти часа лихорадочных поисков старший группы наружного наблюдения вынужден был сообщить удручающее известие дежурному по отделению полиции Глострупа, который в свою очередь пообещал немедленно проинформировать обо всем отдел по расследованию убийств.

Однако сообщение это поступило к дежурному в самое неподходящее время.

В тот самый момент, когда старший инспектор записывал информацию о том, как именно Андреасу Фалькенборгу удалось уйти от наблюдения, к нему с расстроенным видом подошел начальник отделения. Не дожидаясь конца разговора, он мягко, но решительно отнял у подчиненного телефонную трубку и прервал беседу. Тянуть с объяснениями он не стал:

– Только что звонила твоя дочь.

Старший инспектор ощутил, как в душе нарастает волна страха и кивнул, не в силах выдавить из себя ни слова. – С ее сыном приключилась беда. Его госпитализировали в Херлевскую больницу с диагнозом менингит. Это очень серьезно, Мадс. Мальчик в коме. Она просит тебя приехать туда.

Начальник участка сам отвез старшего инспектора в больницу.

Словом, прошло почти двенадцать часов, прежде чем Конрада Симонсена поставили в известность, что Андреас Фалькенборг вот уже более полусуток как ушел из-под наблюдения полиции.

Глава 43

Вечера понемногу становились все темнее, хотя никто, в общем-то, не обращал на это особого внимания. Ведь еще совсем недавно вовсю цвела сирень, пора массовых отпусков была впереди, а белые ночи и не думали идти на убыль. Пассажирка электрички посмотрела на свое отражение в оконном стекле – просто так, без всякого тщеславия, хотя справедливости ради следовало бы отметить ее несомненную миловидность. Думая о своем, она пожала плечами. В конце лета у нее всегда бывали эти приступы меланхолии, вызванные тем, что ей в очередной раз не удалось воплотить в жизнь свои мечты о проведении этого лучшего из всех времен года. Тем не менее она не особо унывала: ведь в будущем у нее, как думалось, было еще гораздо больше лет, чем осталось позади. Вероятно, с приходом старости чувство это кардинально изменится.

Электричка прибыла на станцию «Нёррепорт»; пассажиры покидали вагон и входили внутрь – торопливые, озабоченные, вечно пытающиеся выгадать секунду-другую. Она принялась рассматривать вошедших. Разглядывать людей так, что сами они этого не замечают, – этим искусством она владела, можно сказать, практически в совершенстве. А потом, рассмотрев их как следует, пыталась рисовать отдельные портреты. Правда, делала она это весьма выборочно: ее интереса удостаивались отнюдь не все – в лице человека непременно должно было присутствовать нечто особенное. И все же никто из вошедших в вагон людей не ускользнул от ее придирчивого критического взгляда. На сиденье рядом с ней небрежно плюхнулась молоденькая девушка, увлеченно болтающая с кем-то по мобильному телефону. Она немного подвинула к себе рюкзачок, освобождая девушке место, двери вагона скрипнули, и поезд отошел от станции. Чуть позже к ним подсел какой-то мужчина лет за пятьдесят. Он все время настороженно оглядывался по сторонам, как будто постоянно высматривал преследователей. Даже когда он окончательно устроился, загнанное выражение так и не покинуло его лица. Она присмотрелась к нему и почувствовала, что пульс ее учащается.

Интерес к этому мужчине возник у нее благодаря его абсолютной обыкновенности. Лицо его лучше всего было бы описывать от противного ввиду полного отсутствия в нем каких-либо характерных черт. Все в нем было каким-то нейтральным, не персонифицированным. Он вполне мог быть кем угодно: и собирателем бутылок, и директором банка – в обеих ролях он смотрелся бы одинаково естественно. В то же время в нем было нечто располагающее, однозначно внушающее доверие. Ведь заурядность, как правило, не содержит в себе никакой опасности. Она вынула из рюкзачка блокнот с набросками, решив про себя, что, когда портрет будет готов, она так и назовет его – «Заурядность».

– Вот это да, здорово! Можно я посмотрю?

Сидящая рядом девушка закончила болтать по телефону. Несмотря на то, что простодушный комплимент соседки вовсе не пришелся ей по вкусу, она все же протянула ей свой блокнот. Просто она терпеть не могла отказывать людям. Вот и по поводу сегодняшнего вечера – она так и не смогла сказать «нет», хотя на самом деле ей больше всего хотелось домой. Он обещал подхватить ее на станции «Гримструп»; это пустынное место было выбрано неслучайно – там едва ли найдется кто-то, кто обратит внимание, как она сядет в его автомобиль. Все это было сродни какой-то запретной игре.

– Что это?

– Одна стена в Англии.

– Жутковатое зрелище. Сплошные камни – и больше ничего. С чего тебе вздумалось это рисовать?

Передать словами это было сложно, даже самой себе она вряд ли смогла бы объяснить все это. Почему она в течение пяти месяцев копила деньги на эту двухдневную поездку в Лондон? А из этих двух дней потратила несколько часов на зарисовку остатков римской стены, расположенной в самом сердце одного из старейших финансовых центров мира. Голые руины, окруженные со всех сторон зеркальными фасадами роскошных зданий. Все это причудливое переплетение различных форм, контуров, плоскостей, изгибов; каждая проведенная здесь минута была для нее истинным наслаждением.

Девушка, казалось, угадала ее мысли. Кроме всего прочего, дата под рисунком и ярлыки на ее рюкзачке красноречиво говорили сами за себя.

– Так ты ездила в Лондон только для того, чтобы нарисовать эту дурацкую стену?

– Когда-то я хотела стать архитектором. Это было давно. Вот, взгляни-ка лучше сюда.

Взяв блокнот, она быстро пролистнула несколько зарисовок стены.

– Его звали Патрик. Он водил экскурсию по местам лондонских кровавых кошмаров.

Она внезапно вспомнила, как мимо нее в сопровождении небольшой группы слушателей проследовал отчаянно жестикулирующий и слишком четко артикулирующий слова молодой человек, который что-то с жаром объяснял и рассказывал. Привлеченная его типично английской дешевой кепчонкой с коротким козырьком и слишком просторным твидовым пиджаком, она невольно пошла следом. Сначала чуть поодаль – ведь за экскурсию она не платила, затем, увидев, что он не возражает, осмелела и подошла ближе. – Он рассказывал о Джеке-потрошителе, серийном убийце, который орудовал в Лондоне в 1880-х годах. Джек-потрошитель убивал проституток, а затем расчленял их с помощью ножа. Всего он убил пять женщин. В то время Уайтчепел был районом трущоб, сегодня это один из самых фешенебельных кварталов города.

Когда экскурсия окончилась, они вместе с Патриком отправились выпить по чашечке кофе. Помнится, они много смеялись и дурачились. Патрик учился в театральном училище и уморительно читал пародии на Шекспира. Потом они расстались.

Девушка заметила:

– Надеюсь, его вздернули?

– Его так и не нашли, и с тех пор существует множество разных версий о том, кем в действительности он был. В качестве возможных кандидатов называли многих известных представителей высшего общества, но мне лично кажется, что он был гораздо более скромной фигурой. Этакий тихоня, которого никому не придет в голову заподозрить.

На станции «Хиллерёд» она распрощалась со своей молоденькой попутчицей и присоединилась к группе пассажиров, ожидающих местную электричку до Фредериксверка. Внезапно, словно почувствовав что-то, она обернулась. Прямо у нее за спиной стоял господин «Заурядность». Странно, но она даже не слышала, как он подошел. Тем не менее она приветливо улыбнулась. Похоже, у нее все же будет шанс нарисовать его портрет.

Глава 44

В Прэстё версия Арне Педерсена по поводу того, что бренные останки Анни Линдберг Ханссон находятся внутри тополя, получила подтверждение компетентного эксперта в лице молодой овчарки черного окраса по имени Кэтти, как представил ее проводник-кинолог. Кэтти поскребла лапой ствол и подала голос, после чего ее хозяин повернулся к коллегам и выразительно поднял вверх большой палец. Кивнув на ржавую скобу, Арне Педерсен сказал:

– Я, конечно, понимаю, что это довольно странно, но когда-то здесь к дереву была прибита дохлая свинья. Она висела до тех пор, пока не сгнила окончательно. Это никак не может влиять на собаку?

Кинолог нежно похлопал свою питомицу по мощному загривку и сказал:

– Да нет, не думаю, но если ты этого опасаешься, мы на всякий случай вполне можем обойти и с другой стороны.

Он подал овчарке какую-то невнятную команду, та обогнула дерево, и реакция ее в точности повторилась.

– И это означает… – начал Поуль Троульсен.

– Что внутри дерева труп, разумеется, если Кэтти не ошиблась.

– И часто она ошибается?

– Никогда.

Арне Педерсен сходил к соседям, которые с увлечением наблюдали за тем, как разворачиваются события, из окна своей кухни, расположенной всего в нескольких метрах от тополя, и принес от них лестницу. Вскарабкавшись на нее и с трудом продравшись сквозь буйную поросль нестриженных веток к самой вершине, он посветил внутрь ствола мощным фонариком. Стоящий внизу Поуль Троульсен поинтересовался:

– Ну, что, видно что-нибудь?

– Ничего – только гниль и сухие листья, но ствол полый, как мы и думали. Может, попытаться спуститься? Хоть это будет и нелегко.

– Брось, оставим все прочее экспертам. Пусть если кто-то и повредит улики, то это будем не мы, а они.

Пару часов спустя в старый тополь впились зубья мотопилы, которую держал один из экспертов, облаченный в комбинезон, напоминающий скафандр космонавта. Срезать ветви оказалось делом нетрудным, а вот с самим стволом пришлось изрядно повозиться. Однако, в конечном итоге, и его удалось спилить по частям. Процесс шел довольно медленно: после того, как очередной спил был готов, двое экспертов осторожно вынимали из него сухие ветки, листья и гнилую труху. Лишь ближе к вечеру, когда от ствола оставалось не более двух метров, была наконец сделана находка. Один из экспертов спокойно сказал:

– О’кей, а вот, похоже, и она. Я вижу руку.

Бережно, чуть ли не с благоговением, он извлек из ствола и высыпал на землю очередную порцию гнилой листвы и продолжал:

– Бедняжка, и эта тоже в пластиковом пакете.

У Арне Педерсена уже был наготове мобильный телефон – ведь они с Поулем Троульсеном ждали этого известия весь день. Он немедленно набрал номер Конрада Симонсена и, услышав в трубке голос шефа, даже не пытаясь скрывать своего торжества, объявил:

– Мы все-таки нашли ее. Сомнений никаких – это она. Убита тем же самым способом.

Затем он довольно долго слушал. Спустя какое-то время Поуль Троульсен даже заволновался – по всей видимости, что-то пошло не так. На лице коллеги не осталось и следа прежнего оптимизма. Когда Арне Педерсен оторвался наконец от трубки, вид у него был – хуже некуда. – Что случилось, Арне? Ты прямо с лица спал.

– Андреас Фалькенборг исчез. Вчера вечером он оторвался от слежки, однако мы узнали об этом лишь сегодня утром, поскольку эти идиоты в Глострупе что-то там перепутали. Все только и делают, что пытаются найти его, однако безрезультатно.

– Вот дерьмо!

– Это еще не все. Жанет Видт тоже пропала, и несколько свидетелей утверждают, что видели Андреаса Фалькенборга возле дома ее дяди в Хельсингёре.

Поуль Троульсен схватил Арне Педерсена за плечо, рывком развернул к себе лицом и крикнул:

– Повтори, черт возьми, что ты сказал!

– Он напал на нее, когда она каталась на велосипеде у дядюшки в саду. Это единственное, что Симон мне рассказал. Если хочешь знать что-то еще, придется потерпеть до приезда в Копенгаген.

– Но как же это могло случиться? Мы же должны были охранять ее. Почему никто ее не защитил?

Арне Педерсен стряхнул с плеча его руку и медленно повторил:

– Это единственное, что Симон мне рассказал. Я больше ничего не знаю.

Поуль Троульсен обхватил голову руками, сгорбился и от бессилия выругался последними словами.

Глава 45

Одновременно с тем, как в Прэстё звездный момент Арне Педерсена постепенно превращался в полное фиаско, Полина Берг возлежала у себя дома на открытой террасе в шезлонге и в который раз уже безуспешно старалась сообразить, что же ей теперь делать. Первый шок после постигшей ее в субботу неудачи уже улегся, и если немного повезет, то и весь инцидент для всех останется тайной. Вчера она поговорила по телефону с шефом, а сегодня дважды звонила Арне Педерсену, чтобы узнать последние новости; при этом она приложила максимум усилий, чтобы голос ее звучал как можно более хрипло и жалобно. Вообще говоря, Андреас Фалькенборг находился под неусыпным наблюдением, так что она вовсе не чувствовала себя в опасности. Да и кроме всего прочего, благодаря спортивной подготовке, она вполне могла за себя постоять, принимая во внимание, что, владея техникой рукопашного боя, она к тому же никогда не расставалась со своим верным «Хеклером и Кохом» – стандартным пистолетом полиции.

– Нужно как можно скорее снова покрасить волосы в натуральный цвет.

Поскольку фраза была произнесена ею самой, вполне естественно, что никакого ответа на нее не последовало. Она еще раз повторила эту мысль, на сей раз несколько видоизменив высказывание, и тут только до нее дошло, что для того, чтобы раздобыть проклятые восемь сотен крон, необходимые на поход к парикмахеру, ей придется залезть в накопления, отложенные в качестве очередного взноса за дом. Полина Берг зевнула и поежилась: лежать было так хорошо и приятно, однако, к сожалению, уже следовало подниматься, чтобы приготовить что-нибудь на ужин. Сегодня ночью она плохо спала, и теперь ее слегка донимала усталость. Может, все еще как-то образуется. В кои-то веки раз можно позволить себе полениться и обойтись бутербродами, а если Асгер Гро будет помалкивать и придет к ней, чтобы разделить с ней приготовленные бутерброды… Она разом встрепенулась, почувствовав, что засыпает, и выставила будильник на мобильном телефоне, который лежал перед ней на столике. Только после этого она позволила себе наконец прикрыть глаза и начать прислушиваться к монотонному кукованию кукушки, которая, по-видимому, как и она сама, не желала мириться с тем, что ночь еще не наступила. Совсем скоро Полина отключилась и уснула. Дышала она легко и почти бесшумно – лишь стоящий совсем рядом с ней мог услышать ее тихое посапывание.

Проснувшись, она сразу же поняла, что проспала гораздо дольше, чем хотела. На дворе уже сильно стемнело, и она почувствовала, что замерзла, несмотря на то, что была укрыта пледом. Кстати, последнее обстоятельство ее немало удивило – она и не помнила, когда взяла его. Полина протянула руку за мобильным телефоном и, едва взглянув на него, сразу же все поняла. Батарея разрядилась, и она проспала добрых три часа. Девушка с досадой выругалась про себя, хотя, в общем-то, ничего страшного из-за того, что она отдохнула чуть больше, чем рассчитывала, не случилось – не считая того, что теперь ей придется отложить на завтра запланированные малярные работы. Встав наконец, она потянулась, стряхивая с себя остатки сна, сложила плед и вошла в дом. Заперев ведущую на веранду дверь, она пару раз подергала ее рукой, на которой висел плед. Дверь, хоть и была застеклена, выглядела надежной. Девушка подумала, что нужно будет купить занавеску, чтобы снаружи нельзя было заглянуть в комнату. Когда-нибудь, когда появятся средства.

Войдя в комнату, она некоторое время размышляла, не изменить ли ей очередность действий в раз и навсегда установленном ритуале. Полина проголодалась, однако, как правило, она проделывала свои балетные упражнения до, а не после ужина, и поэтому прошла в комнату, где обычно тренировалась, – это было первое помещение в доме, которое она привела в порядок и обставила. Здесь Полина переоделась в трико, встала у барьера и начала заученно повторять свой обычный репертуар. Снаружи уже совсем стемнело, и она внимательно наблюдала за собственными позами и па по отражению, возникающему в оконном стекле. Продолжалось это до тех пор, пока внезапно ее не охватило чувство какого-то дискомфорта. Ей было крайне непривычно созерцать себя с черными волосами; кроме всего прочего, это напоминало ей о поражении, нанесенном ей в субботу Андреасом Фалькенборгом.

Закончив свои упражнения, Полина в темпе приняла ванну. Она чувствовала себя как-то странно, как будто день складывался совсем не так, как должен был. Когда она стояла у барьера, то приписывала это своим непривычным черным волосам, но было тут и еще что-то неправильное, что ее смутно тревожило. Может, не следовало говорить, будто она заболела? Прогуливала она крайне редко и теперь, позволив себе это, страдала от раскаяния. Кроме того, ей жутко хотелось есть, и хотя она понимала, что сама в этом виновата, чувства голода это не уменьшало. Пытаясь вспомнить, что из холодных закусок есть у нее в холодильнике, она вылезла из ванны и, не желая бродить по дому в голом виде, поспешила в спальню за одеждой. По дороге она решила позвонить Эрнесто Мадсену и предложить ему приехать. Это сейчас действительно было бы весьма кстати. Тут ей пришло в голову, что для этого следовало бы как минимум найти зарядное устройство для мобильника: почему-то его не оказалось на обычном месте в розетке возле ночного столика. Безуспешно пытаясь вспомнить, куда она его сунула, девушка мысленно посылала проклятия в адрес телефонной компании, которой, по всей видимости, полностью наплевать на своих клиентов, коль скоро заставляет их добрых четыре недели ждать подключения стационарной связи.

Бутерброды намного подняли ей настроение; Эрнесто Мадсен и пресловутое зарядное устройство были забыты и уступили место плану провести тихий и спокойный вечер у телевизионного экрана. Очередное свидание с «Красоткой» – да, это именно то, в чем она остро нуждалась в настоящий момент. Подхватив стакан и пустую тарелку, она прошла на кухню и, загрузив их в посудомоечную машину, тщательно протерла разделочный столик, хотя практически им и не пользовалась. После этого она достала из шкафа банку кошачьих консервов, вынула из выдвижного ящика стола чайную ложечку, присела на корточки и принялась выкладывать половину содержимого банки в кошачью миску. Внезапно она замерла. У нее возникло какое-то абсурдное чувство – ей вдруг почему-то показалось чрезвычайно приятным сидеть вот так, практически на полу. Как бы странно это ни было, но ей представлялось, что именно здесь находится единственно безопасное, истинное ее место. Она усмехнулась, а затем и рассмеялась над этим очевидным приступом паранойи, однако продолжала сидеть еще несколько минут, собираясь с силами, чтобы подняться на ноги. Встав наконец, она закрыла консервную банку пластиковой крышкой и поставила остатки кошачьего корма в холодильник, отчаянно борясь с желанием снова опуститься на корточки.

Полина Берг смотрела фильм с искренним наслаждением. Хотя она видела его уже несчетное количество раз, он никогда ей не надоедал. Внезапно прямо на изображении Джулии Робертс возникла бегущая строка телетекста с анонсом внеочередного выпуска телевизионных новостей, который будет передан через десять минут. Полина поежилась. Настолько важные известия, что ради них даже прерывают программу – да, подобного рода новости редко бывают хорошими. Она попыталась было переключиться на телетекст, однако не сумела. Не оставалось ничего иного, как просто ждать. Фильм Полину больше не занимал. В течение следующих нескольких минут она звала Горма, искала его по всему дому и даже выглядывала за дверь и окликала его, однако – тщетно. Кота нигде не было видно. Вообще-то он привык соблюдать время кормления, однако, с другой стороны, после переезда он стал гораздо более самостоятельным, да и территории, за которой необходимо было присматривать, у него гораздо прибавилось. Время от времени Полине приходилось по ночам слышать звуки ожесточенных кошачьих драк, а по утрам он нередко возвращался домой потрепанным, усталым, но гордым, что твой папа римский. Вне всяких сомнений, перемена обстановки пошла ему на пользу.

Примерно ко времени внеочередного выпуска она снова уселась в свое кресло и включила звук, который перед тем выключала, чтобы лучше слышать разыскиваемого кота, и как раз в тот момент, когда на экране возникла студия с двумя серьезного вида ведущими, телевизор негромко щелкнул и отключился. Причем пропали не только изображение и звук, лампочка подачи электроэнергии также потухла. Она попыталась было выключить и снова включить телевизор пультом, затем кнопками на корпусе, но результат был нулевым. Первой ее мыслью было, что при нынешнем плачевном состоянии ее финансов это означает, что ей несколько месяцев придется обходиться без телевизора, однако потом она вспомнила, что со времени его покупки прошло не больше пяти месяцев, так что гарантия наверняка еще действует.

Все еще расстроенная, Полина прошла в кабинет и включила компьютер. Снаружи по окну барабанил дождь; неровная дробь, которую выбивали по стеклу дождевые капли, а также завывающий за углом ветер вселяли в нее некое чувство тревоги и незащищенности. Чтобы избавиться от навязчивого ощущения, что она вся на виду, девушка задернула шторы. Как только компьютер загрузился, она подключила интернет и зашла на сайт новостного портала «Дагбладет», однако к своему огромному изумлению обнаружила, что попала на сайт парижского музея Лувр, несмотря на то, что в поле «адрес» изначально было все правильно – «dbnews.dk». Она последовательно попыталась ввести «dr.dk», затем еще три различных адреса, однако результат неизменно получался один и тот же. Ей не раз уже приходилось сталкиваться с различными странностями своего компьютера, однако ничего подобного с ним никогда прежде не случалось. Полина подумала о том, что следовало бы перезагрузить программу, однако для начала подключила «Windows Messenger», стремясь установить все же хоть какой-то контакт с окружающим миром, коль скоро этого не удавалось сделать с помощью мобильного телефона и телевизора, да и компьютер, как видно, начал барахлить. Когда программа вроде бы загрузилась как обычно, она вздохнула с истинным облегчением; все параноидальные мысли мигом улетучились. Из тех, с кем она общалась, в настоящий момент в сети было трое; из них она остановила свой выбор на старом школьном знакомом, которого обычно избегала, ибо он ее чуть ли не боготворил. Тем не менее рассудила она, коль скоро сегодня вечером у нее все равно ни черта не получается, то капелька обожания – это как раз то, что надо.

Принцесса Полина: Привет, Мадс. Новости видел? Мой телевизор сдох.

Мадс из Рёдовре: Это ты, Полина, вот здорово!!! Так что тебя интересует в новостях?

Принцесса Полина: Внеочередной выпуск. О чем там шла речь?

Мадс из Рёдовре: Ты что, сама не знаешь? Разве ты уже не в своей легавке служишь?

Принцесса Полина: Все еще в легавке, но сегодня на бюллетене. Так что там с новостями???

Мадс из Рёдовре: Почему ты так пишешь, ведь я же тебя не обижал.

Принцесса Полина: Не понимаю, о чем ты???

Мадс из Рёдовре: 1/3 2/3 1/8 3/8 5/8 7/8 7/8 5/8 3/8 1/8 2 /3 1/3.

Принцесса Полина: Чушь какая-то, попробуй написать еще раз.

Мадс из Рёдовре:

Черноволосая ведьма-мамаша,

Вот и кончается времечко ваше.

Полина как перст одна:

А разве волосы не золотистые?

Мадс из Рёдовре: Нет, гнусная шлюха, они черные-черные.

Мадс из Рёдовре: Посылаю новости, начинаю новости, прекрасные новости.

Она нервно покосилась через плечо на дверь кабинета. Тем временем окно с «Windows Messenger» на экране погасло, а появившийся на его месте символ песочных часов показал, что в данный момент компьютер выполняет некую операцию, хотя никаких команд она не отдавала. Она не понимала, что происходит. Внезапно на мониторе появилось изображение – это было плачущее, искаженное ужасом лицо, которое Полина моментально узнала. Динамики бездушно-четко транслировали мольбы Жанет Видт, прерываемые время от времени сдавленными рыданиями. Голова девушки при этом отчаянно моталась из стороны в сторону, как будто она тщетно пыталась избежать своей участи.

– Я не хочу, не делай этого, перестань, не надо!

– Он сердится на нее, она не слушается, она получит дубинкой еще разок.

– Нет, нет, я сделаю все, что ты скажешь, все, о чем ты меня попросишь!

– Все, что он скажет, все, о чем он меня попросит. Пусть она говорит так.

– Я сделаю все, что он скажет, все, о чем он меня попросит.

– Теперь пусть она скажет о песенке.

– Эта песенка для тебя, Полина.

– Говоря это, она не должна скулить. В противном случае у нее действительно появится повод поплакать.

– Прости, не надо, я не буду плакать, не буду.

– Пусть повторит и пусть улыбается всей своей мерзкой рожей.

Не в силах шевельнуться она, точно зачарованная, следила за тем, как Жанет Видт изо всех сил пытается изобразить улыбку, несмотря на ручьи текущих по щекам слез. Фильм тем временем продолжался:

– Эта песенка для тебя, Полина.

– Теперь пусть она споет.

– Догадайся, где он сейчас,

Догадайся, где он сейчас,

Ведь на мне же маска,

Масочка на мне…

– Нет, она поет неверно! «Ведь на нем же маска» – вот как надо петь, это забавнее. Какая же она глупая! Пусть споет снова, причем правильно, а не то отведает дубинки.

Жанет Видт вновь покорно запела. Видно было, что она не помнит себя от ужаса. Полина Берг в отчаянии схватилась за голову. Однако вовсе не потому, что происходящее на экране было поистине мрачным и жутким, и даже не потому, что слышала раздирающие душу звуки голоса насмерть перепуганной Жанет…

– Догадайся, где он сейчас,

Догадайся, где он сейчас…

Внезапно песенка прервалась, камера немного отодвинулась, изображение застыло, затем рассыпалось на десятки тысяч несинхронных угасающих пикселей, но через секунду возникло опять. Правда, картинка изменилась: Жанет Видт теперь уже не плакала – она сидела, в ужасе обхватив голову руками, а сзади к ней медленно и осторожно приближался демон Бельфегор. Полина сжала кулаки, Жанет Видт проделала то же, демон постепенно приближался, нависая над ней. Полина уже могла различить настороженные глаза в прорезях отвратительной маски. И тут только до нее окончательно дошло: миниатюрная камера, закрепленная на краешке плоского экрана перед ней, теперь показывала вовсе не Жанет Видт.

Захлестнувшая Полину Берг волна адреналина рывком выкинула ее из кресла, что явилось полной неожиданностью для обоих. Подкрадывающийся к ней человек отступил на шаг. Она же подхватила первое, что попалось под руку, – массивную керамическую кружку, стоявшую возле клавиатуры – и тотчас же услышала собственный пронзительный крик, в то время как рассудок тщетно твердил ей, что в данной ситуации нет ничего более глупого, чем поступать подобным образом. Тем не менее его невольное отступление в тот момент, когда она обернулась, дало девушке как раз то время, которого хватило на принятие оборонительной позиции – боком к нему, с выставленной вперед кружкой и чуть расставленными ногами. Они так и замерли в нескольких метрах друг от друга; Полине показалось, что длилось это целую вечность. За спиной у нее раздался женский вопль, похожий на стон раненого зверя, однако она проигнорировала эти звуки и сосредоточила все внимание на противнике, понимая, что с каждой лишней долей секунды шансы ее возрастают. Эффект неожиданности был им упущен, и чем дольше она смотрела на него, тем меньше боялась. В схватке маска вовсе не обеспечивала ему преимущество, наоборот, она только ограничивала обзор. Девушка медленно подалась чуть вперед, двигаясь чуть наискосок в его сторону; слегка сгорбившись и подобравшись всем телом, она тщательно примеривалась к тому, чтобы нанести ему разящий удар в пах. Словно прочитав ее мысли, он сунул руку под свитер и извлек оттуда ее пистолет.

– Она пойдет с ним в его машину.

Ствол пистолета смотрел ей прямо в живот, о промахе на таком расстоянии не могло быть и речи. Она не ответила, крики Жанет Видт у нее за спиной прекратились, тишину нарушало лишь низкочастотное жужжание в динамиках компьютера.

– Она пойдет с ним в его машину, или он ее застрелит.

Она так и не поняла, что именно заставило ее поступить подобным образом – мужество или, напротив, страх. Может, это было просто отчаяние, или же она невольно подметила, как по-дилетантски он держит пистолет, прижимая его к брючному ремню, будто они играют в казаки-разбойники.

– А ты вообще-то знаешь, как из него стреляют? Ты снял его с обоих предохранителей? Ведь это же полицейский пистолет, а ты, как я вижу, никогда не держал в руках ничего подобного.

Правда, голос ее дрожал – она и сама это слышала, – однако, как бы там ни было, главное было сказано. Он отодвинулся еще на шаг назад и принялся поворачивать пистолет в разные стороны, изо всех сил пытаясь его хорошенько рассмотреть сквозь неудобные прорези в маске.

– Она не должна так с ним разговаривать.

– Я не какая-то там глупая гусыня, которую ты сможешь напугать своей детской маской демона.

– Пусть она так не говорит, а не то получит дубинкой.

– Я не вижу тут никакой дубинки, Андреас. Ты, видимо, ее забыл.

Он в бешенстве топнул ногой:

– Пусть она этого не говорит. Я не могу… он…

Оружия, ствол которого теперь смотрел в пол, она больше не опасалась. Ее уловка с предохранителями сработала. Она снова осторожно чуть продвинулась вперед, при этом осыпая его ядовитыми насмешками:

– Ну, что же ты, в собственном спектакле запутался? Эх, видел бы тебя сейчас твой отец! То-то он бы посмеялся! Ведь он, по крайней мере, был мужиком, и умел обращаться с девушками… ясно тебе, малыш Андреас?.. умел обращаться с девушками. Да что я тебе рассказываю? Все это ты и сам прекрасно видел. Что же касается тебя, то ты – лишь внешне мужчина, жалкий переросток, из-за которого вечно доставалось матери, потому что ты…

Андреас Фалькенборг выронил пистолет и выбежал из комнаты. Чуть погодя она услышала, как в замке поворачивается ключ.

Не теряя ни секунды, она схватила пистолет, однако тут же с досадой убедилась, что патронов в нем нет. Затем она кинулась к окну – если удастся быстро открыть его и выбраться, она успеет добраться до леса, и он ни за что ее не догонит. Но и эта идея провалилась – окно было прочно блокировано снаружи. Сколько она его ни толкала, сколько ни стучала по раме, все было тщетно. Оставался лишь один выход, план «С» – компьютер. Она выключила его, затем опять нажала на кнопку питания, однако добилась лишь того, что во всем доме пропало электричество.

В наступившей темноте Полина опустилась на пол. Чувствуя, что дрожит всем телом, а сердце в груди прыгает как сумасшедшее, она все же заставила себя думать. Она понимала, что все это – вполне естественная реакция и что главное сейчас – ни в коем случае не ощущать себя жертвой. Первый раунд она выиграла, однако теперь ситуация снова качнулась в его пользу: инициатива по-прежнему была на его стороне, и кроме того, он получил возможность раздобыть оружие, на этот раз гораздо более эффективное. Какое-то время она размышляла о том, сумеет ли надежно забаррикадировать дверь, однако в конце концов ограничилась лишь тем, что подперла ручку стулом. Сделать большее в кромешной тьме было сложно, да и вряд ли это вообще сможет его остановить. Затем она решительно раскрыла шторы на всех окнах, нисколько не опасаясь увидеть его прямо за стеклом. Пресловутая маска больше ее не пугала, опасность была лишь в том, что он попытается незаметно проникнуть внутрь. Дождь прекратился, и ночной мрак отчасти разбавлял бледный свет вышедшей луны, но Андреаса Фалькенборга нигде видно не было – он бесследно исчез. Взгляд девушки упал на ее собственную машину, припаркованную справа от дома, и она сразу же вспомнила о запасных ключах, хранящихся в выдвижном ящике письменного стола. С трудом ориентируясь в темной комнате, куда почти не проникал лунный свет, она нашла стол, выдвинула ящик, нащупала ключи и сунула их в карман. Затем она сдернула одну из занавесок, оторвала от нее порядочный кусок и обмотала им правую руку, в которую вновь взяла керамическую кружку. Пятью быстрыми, сильными ударами она почти целиком вышибла стекло из рамы и, долго не раздумывая, выпрыгнула в сад.

Приземлившись, она первым делом размотала руку, выкинула теперь уже ненужную кружку, подобрала с земли длинный острый осколок стекла и обернула один его конец лоскутом от занавески. Покончив с этим, она выпрямилась, огляделась по сторонам, набрала полные легкие воздуха и изо всех сил крикнула:

– Ну что, Андреас, змееныш, может, подойдешь, и мы сразимся? Что же ты, отвечай!

Уверенно и неторопливо она прошла к своему автомобилю, открыла его и села за руль. Оказавшись внутри, она сразу же заблокировала дверцы, затем положила свое оружие на пассажирское сиденье и вставила ключ в замок зажигания. Затем попыталась привычным движением нащупать педаль газа, однако внезапно нога ее уперлась в какой-то странный мягкий предмет. Нагнувшись к полу, она подняла его и увидела мертвые глаза своего любимого кота, глядящие на нее сквозь обмотанную вокруг его маленькой головы пластиковую пленку.

С огромным трудом Полине Берг удалось справиться с собой, бросить взгляд в зеркало заднего вида и повернуть ключ. Услыхав шум мотора, она вдруг почувствовала, что откуда-то внезапно запахло больницей. Она вновь взглянула в зеркало, и на этот раз увидела прямо у себя за спиной его чудовищную маску. Секундой позже рот и нос ей грубо зажала какая-то тряпка. Последнее, о чем она успела подумать, было то, что он слишком силен.

Глава 46

С самого раннего утра в отделе по расследованию убийств префектуры полиции Копенгагена царило небывалое оживление. К охоте на Андреаса Фалькенборга было подключено множество сотрудников. Его и Жанет Видт, пока не поздно, необходимо было отыскать. Разумеется, если уже не было поздно. Этого боялись все, хотя никто не решался высказать свои мысли вслух. Данное дело находилось на особом контроле во всех полицейских участках страны, а в полицейские округа, расположенные в непосредственной близости от столицы, поступило распоряжение руководства о введении усиленного порядка несения службы. Да и сами инспектора, свободные от дежурств или же вовсе находящиеся в отпусках, сплошь и рядом добровольно являлись на свои рабочие места. А руководил всеми этими задействованными в операции мужчинами и женщинами Конрад Симонсен, в данном случае оказавшийся на самом верху этой гигантской людской пирамиды. В его непосредственные обязанности начальника входило максимально эффективно использовать предоставленные ему ресурсы и, прежде всего, обеспечить, чтобы все обращения в полицию со стороны общественности были как можно скорее тщательнейшим образом изучены и проверены. Накануне данному делу были посвящены крупнейшие заголовки во всех газетах, несколько чрезвычайных выпусков новостей, а также ряд расширенных телевизионных интервью. Главной темой на первых страницах сегодняшних утренних газет также было похищение Жанет Видт, а еще – в качестве пикантной приправы к основному блюду – находка в Прэстё трупа Анни Линдберг Ханссон. Результат был вполне предсказуем: практически каждый зрячий датчанин отныне знал Андреаса Фалькенборга в лицо, а многие также знали, что он является обладателем белого фургона и даже помнили его номер. Ввиду всего этого телефонные аппараты в различных полицейских участках страны, и в особенности в префектуре копенгагенской полиции, практически раскалились от многочисленных звонков, поступающих от бдительных граждан.

Сидя в кабинете шефа, Арне Педерсен ждал, пока Конрад Симонсен закончит беседовать по телефону. За последние полчаса это был уже третий звонок, что, разумеется, изрядно раздражало, хотя в то же время и было неизбежным. Главный инспектор попросту не мог игнорировать звонки тех добровольных помощников полиции, которые после тщательного отбора переадресовывались ему, поскольку, по предварительной оценке операторов, в них содержалась важная информация – что, к сожалению, отнюдь не всегда соответствовало действительности. Как, к примеру, сейчас, когда он красноречиво закатил глаза и с размаху бросил трубку.

– Что-нибудь интересное?

– Да нет, я бы так не сказал. Арне, тебе придется, видимо, сходить на коммутатор и как-то реорганизовать их работу, потому что дальше так дело не пойдет. Мне кажется, там есть несколько неопытных сотрудников, которые сами боятся брать на себя ответственность и принимать решения и поэтому на всякий случай переводят все звонки на меня.

– Обязательно займусь этим, как только мы здесь закончим – то есть, по всей видимости, скоро.

– Но мы же, насколько я помню, еще не начинали. Так что там у тебя?

– Две вещи. Для начала взгляни-ка вот сюда, я хочу показать тебе один фильм.

Арне Педерсен извлек ноутбук и включил его. Встав за спиной подчиненного, Конрад Симонсен пробурчал:

– Надеюсь, это недолго?

– В общей сложности 32 секунды.

– О’кей, и что это такое?

– Запись камеры наблюдения, расположенной в зале банковских ячеек кооперативного банка Роскилле в Ляйре, сделанная в 10.09 вчера утром. Ну что, готов?

На несколько секунд на экране появилась картинка пустого помещения с банковскими ячейками. Затем внутрь вошел какой-то человек, отпер одну из ячеек и вынул оттуда чемоданчик. Лишь когда он обернулся, стало видно, что это – Андреас Фалькенборг. Он положил чемоданчик на стол в центре зала и извлек оттуда некий предмет. Конрад Симонсен спросил:

– Что это у него там?

– Чуть позже будет видно более отчетливо, но это маска Бельфегор. Видишь?

Он остановил картинку – уродливая личина демона взирала с экрана прямо на них своими огромными пустыми глазницами.

– Одна дама-эксперт провела анализ; правда, для этого ей пришлось изрядно потрудиться. Как видишь, качество картинки неважное, но она смогла значительно улучшить ее, совместив несколько кадров, так что…

– Мне все равно, как она это сделала, Арне. Так каков результат?

– Она самодельная, вероятно, он смастерил ее, еще будучи ребенком. Видно, что она изготовлена из картона и папье-маше.

– Та самая маска, которой он в свое время хотел напугать Агнету Бан?

– Думаю, да. Это, как говорится, наверняка самое дорогое, что у него есть. Вполне вероятно, что он надевает ее всякий раз, как совершает очередное убийство.

– Это следует учесть. Проследи, чтобы в банке всегда был кто-то из наших сотрудников. Нет, лучше двое, причем, естественно, в штатском.

– Уже сделано.

– Превосходно. Я хочу, чтобы его фотографию разослали во все финансовые учреждения Зеландии и, разумеется, вручили каждому служащему на предмет того, если он захочет арендовать или же уже арендовал новую ячейку. Если он появится в банке, пусть реагируют так же, как если бы состоялась попытка ограбления. Однако, бога ради, не забывай: нам ни при каких обстоятельствах нельзя его задерживать – только установить наблюдение. Прежде всего, следует помнить, что это наш единственный шанс найти девушку.

– Это приведет к тому, что по всей стране резко возрастет количество ложных вызовов полиции в банки.

– Ничуть, если только персонал будет знать его в лицо; хотя, вообще-то, мы и с этим готовы смириться. Найди разумного человека, которому можно это поручить, и позаботься о том, чтобы ему была оказана помощь со стороны директора департамента. В таких вещах она знает толк и, можешь быть уверен, с удовольствием обеспечит нам всяческую поддержку в сложившейся ситуации.

– Когда закончим, я поднимусь и посмотрю, свободна ли она.

– Сначала – на коммутатор, а к директору уже потом; и не смотри, занята она или нет – просто выдергивай ее с той встречи, на которой она наверняка сейчас находится. – Понял, босс.

– Да, и хорошо бы было убедить ее связаться со шведами, чтобы они провели подобные же мероприятия в районе Мальмё и Хельсингборга [54].

– Все записал.

– Хорошо. С этим закончили?

– Да, но у меня тут есть еще кое-что.

– Что именно?

– Ну, мы тут переговорили с Графиней и сочли довольно странным, что ему стало известно, где находилась Жанет Видт. Ведь об этом же практически никто не знал. Кроме того, мы побеседовали с его адвокатом и поинтересовались, каким образом она без всяких уведомлений появилась у нас, и оказалось, что он еще во вторник во второй половине дня оставил ей на автоответчике сообщение, которое она, правда, прослушала лишь в среду после обеда. – И о чем он в этом сообщении говорил?

– Что в среду рано утром его арестуют и отвезут в место, которое называется ШК.

Не обращая внимания на зазвонивший телефон, Конрад Симонсен гаркнул:

– Что ты, черт подери, сказал? Он что же, так и выразился – ШК?

– Вот именно, как говорим мы, в отличие от всех прочих, которые называют нашу резиденцию префектурой полиции Копенгагена. Однако он сказал: «в место, которое называется ШК». То есть, по всей видимости, он и сам не знал, что это такое. Кроме того… да, информация о предстоящем аресте… пожалуй, она была еще более закрытой, чем сведения о дядюшке Жанет Видт в Хельсингёре. Ну, я тут покорпел над схемой, отображающей, кому из нас было известно обо всех этих «где», «что» и «когда», и, к сожалению, все однозначно сходится на одной фигуре.

Несмотря на то, что ответ был известен ему заранее, Конрад Симонсен все же спросил:

– И кого же он слушает?

– Тебя.

Начальник убойного отдела отреагировал достаточно спокойно. Достав из сумки ключи от своей квартиры, он положил их перед Арне Педерсеном.

– Если возможно, постарайся, чтобы обыск проводили люди, которые не знают меня лично. Если они обнаружат какое-нибудь дерьмо, пусть не трогают – может, нам удастся с помощью этого выманить его. Пусть также проверят квартиры Поуля, твою и Полины, а еще хорошо бы и Мальте. Все то же самое: если устройство будет найдено, пусть, с ведома хозяина квартиры, остается на месте. – Сейчас же этим займусь.

– Прекрати молоть чепуху – ты не можешь делать все одновременно. Это задание будет третьим по счету – все равно все мы сейчас вне дома. Еще что-нибудь есть?

Арне Педерсен был явно разочарован. На похвалы, конечно, он и не рассчитывал, однако не ждал и упреков, хотя, быть может, и отчасти заслуженных.

– Нет, больше ничего.

– Тогда иди работай – у тебя теперь есть чем заняться.

Оставшаяся часть первой половины дня прошла в трудах и заботах, однако, к сожалению, следов того человека, которого искала вся страна, так и не было найдено. Конрад Симонсен и глазом не моргнул, когда выяснилось, что и его жилище, и квартиры Арне Педерсена и Графини подверглись вторжению, и в каждой из них было найдено некоторое количество крошечных микрофонов, соединенных с общим передатчиком, который по мобильной сети и интернету пересылал записи всех их разговоров на центральный сервер, расположенный где-то в Англии. По всей видимости, установлены они были сразу же после его поездки на Гренландию. Даже когда ближе к вечеру обозначился новый поворот, благодаря которому дело приобрело гораздо более личный характер для всех сотрудников отдела, главный инспектор не позволил себе дать волю чисто человеческим чувствам, отвлекающим его от работы. Чего никак нельзя было сказать о двух его ближайших сотрудниках. Когда Арне Педерсен и Поуль Троульсен ворвались в его кабинет, в глазах у них ясно читалась паника. Конрад Симонсен прервал свой очередной телефонный разговор, просто положив трубку, внутренне готовясь услышать, что найден труп Жанет Видт. Из этого заблуждения его вывел крик Поуля Троульсена:

– Он достал Полину!

Конрад Симонсен на какое-то мгновение оцепенел, как будто был не в силах полностью уяснить себе смысл сообщения, затем встрепенулся и велел:

– Рассказывайте.

Поскольку Арне Педерсен был не в состоянии произнести ни слова из-за душивших его рыданий, объяснения пришлось давать его пожилому коллеге:

– На телефонные звонки она не отвечала, так что техники, занимающиеся микрофонами – кстати, они из ПСК [55] – поехали прямо к ней. Автомобиль ее стоит возле дома с распахнутой дверцей, одно из окон высажено, самой ее нигде нет, а возле машины валяется ее кот.

– Кот валяется возле машины? Что ты этим хочешь сказать?

– Он дохлый, голова обмотана пластиковой пленкой.

– Значит, кота задушили, я правильно понимаю?

– Да, то есть нет… не совсем.

– Слушайка, давай, выражайся понятней!

Поулю Троульсену пришлось приложить немалое усилие, чтобы взять себя в руки. Гневный окрик Конрада Симонсена вовсе ему в этом не помог, скорее, наоборот.

– Ему сломали шею, а после этого обмотали голову пластиковой пленкой. Пленка, по всей видимости, из рулона, который хранится у нее в ящике кухонного стола. Сейчас они там снимают отпечатки пальцев, однако и так все указывает на то, что он обшарил чуть не весь ее дом.

Следующий вопрос Конрада Симонсена был самым трудным из всех, которые он когда-либо задавал; тем не менее ему все же удалось совладать с голосом:

– Что-нибудь указывает на то, что она мертва?

– Нет, скорее, он забрал ее с собой, но этого мы точно не знаем. Мы послали туда людей с собаками.

Внезапно Арне Педерсен произнес:

– Ее кота звали Горм.

Абсурдная фраза, по всей видимости, была адресована исключительно самому себе. Покосившись на него, Конрад Симонсен распорядился:

– Поуль, отправляйся в дом Полины и бери на себя командование вне зависимости, кто там сейчас – люди из ПСК или наши. Смотри, чтобы эксперты не затягивали – даже если они начнут ныть о «контаминации места преступления» и грозить тебе Мельсингом. Сейчас самое главное – быстрота, а не улики. Ты уяснил? Едва ли мне надо тебе объяснять, что это – важнейшее дело за всю твою карьеру. Если нужно будет принимать какие-то решения, принимай их и делай это быстро. Я обещаю, что поддержу тебя потом в любом случае. Понятно?

– Да.

– Сегодня утром Арне посадил на коммутатор нескольких надежных людей – разрешаю тебе взять их всех. – О’кей.

– Если Полина еще жива, важнейший фактор для нас – время.

– Если жертв похищения не находят в течение суток, существует большая вероятность того, что…

– Да, да, да – так что давай двигай скорее.

Когда Поуль Троульсен торопливо покинул кабинет, Конрад Симонсен обернулся к Арне Педерсену.

– Арне, ты отправишься домой, однако сначала тебе надо будет кое с кем переговорить.

– С психологом? Как же мне это надоело! Зачем мне…

– С коллегой, а может, и с медсестрой. У меня больше нет времени на то, чтобы с тобой общаться. Пошли.

Арне Педерсен покорно поднялся и безвольно побрел к дверям. По щекам его катились слезы, которые он даже не пытался вытирать.

– Симон, ты можешь мне обещать, что разыщешь ее?

– Поверь, я это сделаю. Я обязательно ее найду.

– Точно? Клянешься? Совершенно точно?

– Совершенно точно. Можешь даже не сомневаться.

Оставшись в кабинете один, Конрад Симонсен позволил себе наконец пятиминутную паузу, в течение которой попытался расслабиться и как можно рациональнее распределить свое время. Когда Поуль Троульсен и Арне Педерсен рассказывали ему о том, что произошло с Полиной Берг, он на несколько мгновений перестал контролировать мочевой пузырь, и теперь внутренняя часть одной из штанин у него была пропитана мочой. Сидя за столом неподвижно, как сфинкс, он как будто впал в некий транс, но при этом продолжал напряженно думать. Выйдя из этого состояния, он схватился за телефон и позвонил Графине, которая отправилась в Хельсингёр. Не тратя слов на вступление, он вкратце описал ей ситуацию и велел возвращаться в отдел. Не успел он окончить этот разговор, как его кинуло в пот с такой силой, как никогда прежде, причем произошло это в сочетании с мощным приступом учащенного сердцебиения. Он изо всех сил постарался не обращать внимания на физическое недомогание и полностью сосредоточиться на работе. Тем не менее попытка не удалась. Пробуя хоть как-то отвлечься, победить охвативший его гнетущий страх, он сбросил с себя рубаху и с трудом стащил через голову майку. Она была мокрой насквозь – создавалось такое впечатление, что ее только что достали из стиральной машины. Конрад Симонсен в медленном темпе несколько раз сосчитал до десяти, повторил дни недели, месяцы и снова начал считать. Таким образом ему удалось через несколько минут несколько прийти в себя. В довершение всего он нащупал в глубине выдвижного ящика стола фляжку коньяка, сделал изрядный глоток и снова швырнул фляжку на место, а потом закурил. Лишь расправившись с сигаретой, он почувствовал, что достаточно восстановился. Из дорожного чемодана, который всегда стоял у него наготове, главный инспектор извлек запасной комплект белья, костюм и переоделся с головы до ног. Вскоре после того как приступ улегся, раздался телефонный звонок от Анны Мии. Сославшись на плохую слышимость, Конрад Симонсен поторопился дать отбой; два последовавших от нее дополнительных звонка он просто-напросто проигнорировал, благодаря про себя Бога за то, что в данный момент его дочь и Андреаса Фалькенборга разделяет никак не меньше тысячи километров. Затем мысли его переключились на Жанет Видт и Полину Берг, и главный инспектор саркастически пообещал самому себе не умирать до тех пор, пока их не найдет. Горькая ирония помогла еще больше абстрагироваться от недомогания, хотя впервые за долгое время он с неумолимой ясностью понял, что внутренние ресурсы его – что касается здоровья и жизненных сил – вовсе не безграничны.

Спустя три четверти часа Графиня вернулась в префектуру полиции и прошла прямо в кабинет Конрада Симонсена. Он как раз закончил инструктаж группы сотрудников, каждый из которых получил собственное задание. Графиня отметила про себя, что, встретившись с ней взглядом, лишь немногие здоровались, остальные же старательно отводили глаза, как будто на общение с ней было наложено своего рода табу. Конрад Симонсен прокричал им вдогонку:

– И помните – не задерживать его, а только взять под наблюдение. Позаботьтесь, чтобы этот приказ разошелся повсюду. Все должны уяснить себе: только наблюдать!

Нестройный хор голосов подтвердил, что инспекторы поняли распоряжение. Графине пришло в голову, что, судя по их скучному виду, они слышат его как минимум в третий раз. Когда они с главным инспектором оказались вдвоем, она спросила:

– Есть какие-то новости?

– Нет, никаких. Мы получаем множество обращений от граждан по поводу его машины. До сих пор все оказывались ложными, однако я продолжаю надеяться, что это – вопрос времени.

Он заглянул ей в глаза – совсем как велосипедист на горном этапе смотрит в глаза сопернику, стараясь разобраться, в каком состоянии тот находится. Она без малейших колебаний ответила ему прямым взглядом, понимая, что он просто ее проверяет. Спустя несколько мгновений, показавшихся ей вечностью, главный инспектор сказал:

– Вижу, ты вроде в порядке.

В его голосе ей послышался оттенок упрека, однако она решила это проигнорировать. Он продолжал:

– Арне почти совсем свихнулся, однако и слышать не хочет о том, чтобы куда-то уйти отсюда. Даже я, когда обо всем этом услышал, как ребенок напустил в штаны. А ты… ты – в порядке.

Когда Графиня решилась наконец ответить, голос ее прозвучал подчеркнуто бесстрастно:

– Мне уже доводилось проходить через это, Симон, а всем вам – остальным – нет. Много лет назад у меня был сын, теперь его нет. Ничего хуже этого я не знаю. Но я не собираюсь обсуждать это ни с тобой, ни с кем-нибудь еще – никогда. Ладно, скажи лучше, что я должна делать.

Конрад Симонсен слышал ее слова, однако полностью смысл их до него не доходил: процесс осмысления и усвоения информации требует времени, а как раз его-то у главного инспектора в настоящий момент не было. Поэтому он перешел на командный тон и пожалел, что с самого начала не сделал этого.

– Как я уже говорил, Арне работать не может, и у меня нет времени нянчиться с ним. С этой минуты за него отвечаешь ты. Позаботься, чтобы за ним присматривали, если, конечно, тебе не удастся отправить его домой. И держи его подальше от меня. Однако, прежде всего, отбери у него пистолет. Мне все равно, как ты это сделаешь, лишь бы он был разоружен. Не хватало мне еще, чтобы он, будучи не в себе, разгуливал здесь с оружием – это все равно, что сорвавшаяся с креплений пушка на палубе корабля. Так что отныне твоя главная задача – он. Поняла?

– Да, а где он сейчас?

– Понятия не имею, выясняй сама.

– А как Эрнесто это воспринял? Тоже потерял работоспособность?

– К удивлению, нет. Мне кажется, он принимает какие-то таблетки, однако до тех пор, пока это не влияет на его мыслительный процесс, я закрываю на это глаза. Или, точнее, даже рад, поскольку сейчас мы в нем весьма нуждаемся. Ты привезла что-нибудь из личных вещей Жанет Видт, как я тебя просил?

Графиня вынула из сумочки шелковый платок – голубой с золотым шитьем. Конрад Симонсен заметил:

– Похоже, дорогая штука.

– Луи Виттон, если не ошибаюсь, где-то около 1500 крон.

– Неужели нельзя было выбрать что-то попроще?

Графиня спокойно объяснила:

– Выбирала не я, а ее дядя. Ей подарили этот платок на восемнадцатилетие, и он ей очень нравился.

– О’кей, превосходно. А теперь найди еще и какую-нибудь личную вещицу, принадлежащую Полине. Сначала поищи в ее кабинете – взломай там все ее тайнички, если они заперты. А если не удастся – поезжай к ней домой. Там сейчас уже Поуль и масса другого народа. Не обращай внимания на их присутствие. Затем отправляйся в Хойе Тоструп – она там уже тебя ждет. По дороге обратно захвати для нас какой-нибудь одежды – или пошли кого-нибудь, чтобы сделали это. Боюсь, пока это не закончится, попасть домой нам не светит.

– Слушаюсь.

– И позвони сразу же, если она что-нибудь расскажет.

– Я так понимаю, что она – это твоя дама-медиум?

– Да.

– Почему ты никогда не называешь ее по имени?

– Она этого не любит. Но, Графиня, есть еще одно обстоятельство, и это, быть может, самое главное.

– Что ж, послушаем.

– Я буду постоянно держать тебя в курсе того, как у меня дела. Полчаса назад мне было плохо. По-настоящему хреново. В такие моменты работать я не могу, как бы мне этого ни хотелось. Ты должна быть готова, если это потребуется, заменить меня.

Казалось, это поручение ее потрясло; помолчав, она задумчиво начала:

– Мне кажется, я не…

– Других вариантов нет. Ты должна и можешь это сделать, если такая необходимость возникнет. Да и потом, это не обсуждается: это – приказ, и будь любезна его выполнять. Понятно?

Графиня поднялась со своего стула, обогнула письменный стол и закинула руки к нему на плечи.

– Да, Симон, понятно.

Некоторое время они помолчали. Потом она почувствовала, как он вложил ей в руку какой-то твердый угловатый предмет. Она с удивлением посмотрела на свою ладонь – на ней лежала небольшая вырезанная из кости фигурка.

– Какая прелесть!

– Этот амулет отгоняет злых духов.

– Да, это все знают.

– Когда я ездил на Гренландию, мне подарил это Нильс Эгеде. Я понимаю, что, по-видимому, это звучит ужасно глупо, но, может, ты пока поносишь этот талисман в кармане?

Она чмокнула его в лоб, благодарная за подарок, однако почувствовала при этом некоторое раздражение. Раз за разом он уверял ее, что не страдает никакими суевериями. А на поверку… Графиня решительно прогнала от себя эту мысль – все равно она не собиралась это никому рассказывать. Она снова поцеловала его – на этот раз более нежно, не обращая никакого внимания, что как раз в этот момент в кабинете появились посторонние.

Дверь распахнулась настежь, и в комнате появился Поуль Троульсен. Перед собой он подталкивал какого-то сотрудника, которого заставил встать на середину помещения на манер некоего выставочного экспоната, после чего сурово скомандовал:

– Рассказывай, и постарайся быть краток.

Пока Асгер Гро рассказывал, Конрад Симонсен и Графиня недоверчиво слушали, а когда он закончил, никто из них не проронил ни слова. Они продолжали молчать и тогда, когда Асгер Гро вновь заговорил, пытаясь просить прощения:

– Мне жаль, что я так сделал, правда, я раскаиваюсь и понимаю: это означает, что мои шансы стать…

Поуль Троульсен грубо прервал его:

– Помолчи.

Затем, обращаясь к Конраду Симонсену, поинтересовался:

– Что-нибудь хочешь ему сказать?

Конрад Симонсен коротко мотнул головой. Графиня взглянула на кающегося инспектора и сказала:

– Иди отсюда.

Виновато пыхтя, Асгер Гро с поникшей головой покинул кабинет начальства. Еще до того, как дверь за ним закрылась, Поуль Троульсен начал рассказывать о том, какую информацию ему удалось собрать, побывав в доме Полины Берг. – Ход событий теперь более или менее прояснился, но, к сожалению, это мало что дает нам с точки зрения выхода на этого гада.

Конрад Симонсен был с ним полностью согласен. Как раз этого он ждал и боялся. Он сказал:

– Графине нужно срочно кое-что сделать. Так что начни с вывода. Мы можем надеяться, что Полина и Жанет Видт живы?

– Да, это представляется наиболее вероятным.

Конрад Симонсен повернулся к Графине, хотя мог этого и не делать – она и так уже направлялась к выходу. Затем снова обратился к Поулю Троульсену:

– Ну, так что там произошло?

– Отпечатки пальцев Андреаса Фалькенборга имеются по всему дому, он побывал практически во всех помещениях, судя по всему, когда Полина отсутствовала. Правда, мы не знаем, куда она отлучалась – может, ездила в город за покупками или еще по каким-то делам.

– Когда все это произошло?

– Вчера до или сразу после обеда. Один из экспертов обнаружил его «пальчики» на пакете молока в ее холодильнике – дата, которая значится на нем, подтверждает время. Мы сейчас как раз проверяем, где и когда она в последний раз использовала свою кредитку.

– Говоришь, его «пальчики» есть на пакете молока? Но почему?

– Мы не знаем, наверное, везде совал свой нос, обыскивая дом.

– Что еще?

– Он что-то там намудрил с ее компьютером; его сейчас осматривают наши специалисты, но они еще не закончили. Телевизор ее сломан – он устроил короткое замыкание в нем.

– О’кей.

– Вечером, часов в одиннадцать, он напал на нее и запер в одной из комнат. Она успела взять с собой пистолет, правда, без патронов.

– Довольно странно, не находишь?

– Такова наша версия на настоящий момент, может, в ближайшие часы она еще изменится. Однако я пытался сосредоточить внимание прежде всего на вопросе, куда ее могли увезти, а не на том, что именно произошло в доме.

– Разумеется. Давай дальше.

– В какой-то момент она вырвалась из комнаты, где ее заперли. Он снаружи заблокировал окно отверткой так, что она не могла его открыть, поэтому ей пришлось выбить стекло.

– Поменьше деталей, Поуль.

– Хорошо, как скажешь. Полина вылезла из окна и смастерила себе подобие оружия из большого осколка стекла, обернув его с одной стороны какой-то материей. Мы нашли эту штуку в ее машине, но, к сожалению, она так и не успела ей воспользоваться. Он лежал на заднем сиденьи и поджидал ее, а потом зажал ей лицо тряпкой с хлороформом. В настоящее время автомобиль увезли на техническую экспертизу.

– А с ней-то самой он что сделал?

– Перенес через лесок, примыкающий к ее дому, в свою машину, которая была припаркована с другой его стороны. Собаки без труда вывели нас на это место. Потом след теряется.

– Это был фургон?

– Мы обнаружили отпечатки протектора – их сейчас также исследуют, однако первоначальные заключения экспертов позволяют ответить на этот вопрос утвердительно. Да, кстати, я думаю, они будут тебе жаловаться на меня.

Конрад Симонсен сделал движение рукой, красноречиво давая понять, насколько в данный момент его волнует подобная ерунда.

– А что там с этим котом? – спросил он.

– Он валялся дохлый рядом с ее машиной. Ему сломали шею, а потом замотали в пленку, взятую у Полины на кухне, – то есть я хочу сказать, что ею обернули только голову. Наверное, для того, чтобы ее попугать.

– Она что же, видела все это?

– Неизвестно, но мы так не думаем. Наверное, он где-то там лежал, и она испытала настоящий шок, увидев его.

– Что с ее ключами от машины?

– Торчали в замке зажигания.

– А запасной комплект?

– Черт возьми, это моя ошибка! Я их даже не искал.

– Вполне возможно, это не имеет никакого значения. Мы наверняка знаем, что она была еще жива, когда он нес ее через лес?

– Нет, однако существует большая вероятность этого.

– Объясни почему.

– Дело в том, что рядом с ее машиной мы обнаружили большой рулон скотча – того самого, которым он так любит пользоваться.

– Нет смысла связывать труп или же заклеивать рот женщине, которую собираешься убить чуть погодя – ведь гораздо проще сделать это сразу. Таковы ваши аргументы, да?

– Да, и они вовсе не кажутся мне искусственно притянутыми.

– Нет, ты, разумеется, прав, нисколько. Что-нибудь еще?

– Я нашел квитанцию на пару цветных контактных линз – как раз таких карих, о которых рассказывал тот идиот, которого я приводил.

– Ну и что в этом интересного?

– А то, что сами линзы нигде не обнаружены.

– Ты полагаешь, что они по-прежнему на ней?

– Нет, исчезла полностью вся упаковка. Я проверил помойное ведро – ее не выбрасывали. Думаю, их прихватил Андреас Фалькенборг. Мне жутко неприятно говорить об этом.

Конрад Симонсен сурово сказал:

– Ты считаешь, что он заставит Полину их надеть, когда будет убивать ее?

– Вот именно, Симон. Ведь как раз это он и делает – убивает их всех.

Глава 47

По мере того как сознание вернулось к ней, пришло ощущение жуткой головной боли, которую усугублял адский грохот, обрушивавшийся на нее через равные промежутки времени с такой силой, что едва не лопались барабанные перепонки. Видеть она ничего не могла, и лишь постепенно начала понемногу разбираться в сложившейся ситуации. Рот ее был заткнут тряпкой и наглухо заклеен несколькими витками обернутого вокруг головы скотча, который удерживал тряпку и неприятно обдирал кожу на щеках всякий раз, как она пыталась пошевелить головой. А удержаться от этого было неимоверно трудно, ибо каждая очередная порция оглушительного грохота заставляла ее вздрагивать всем телом. На голову ей была накинута какая-то материя, по ощущениям напоминавшая плащ с подкладкой из синтетического шелка, однако сделано это было неаккуратно, ибо, наклонив голову и скосившись вниз, она видела у себя под ногами полоску света и участок бетонного пола. Сквозь это отверстие проникали клубы белой сухой пыли, вызывавшие у нее приступы ожесточенного кашля, которые всерьез грозили задушить ее, ибо заткнутый тряпкой рот и так мешал ей нормально дышать. Белая взвесь возникала всякий раз, как начинался грохот, и она быстро научилась задерживать дыхание, когда поток ее бывал особенно плотен. Отсутствие возможности что-либо толком разглядеть, сумасшедший шум и борьба с несносной белой пылью с самого начала настолько поглотили ее внимание, что она даже не сразу заметила, в каком положении находится ее тело. Она сидела на стуле, ножки которого не передвинулись ни на миллиметр, когда она попыталась было его раскачать. Руки ее были накрепко пристегнуты к подлокотникам металлическими наручниками.

Все это действо длилось бесконечно долго, и постепенно она начала различать и прочие звуки: шум работы какого-то инструмента, который включали, как только успевала улечься пыль, иногда – характерные шорохи метлы и сразу вслед за ними шарканье совка, а еще – чьи-то шаги. Кроме того, изредка раздавались отрывистые восклицания человека, занятого тяжелой физической работой, а однажды даже прозвучала целая короткая сердитая фраза, смысла которой, правда, она не разобрала. Затем на смену адскому грохоту пришли звуки работы лопатой, однако к этому моменту она уже успела понять, что происходит. Андреас Фалькенборг готовил ей место последнего упокоения – где-то под толщей бетонного пола. Странно, но никакого панического ужаса она не ощущала. Даже в тот момент, когда случайно почувствовала, что за время ее отключки он умудрился вставить ей в глаза контактные линзы.

Ощущение времени в ней притупилось, и она с трудом могла бы сказать, сколько часов прошло до того момента, как чьи-то руки осторожно сняли тряпку с ее головы и вынули изо рта кляп. Резкий белый свет, заливавший помещение, ослепил ее. Прежде чем зрение наконец полностью восстановилось, ей пришлось довольно долгое время моргать и щуриться. На лице ее похитителя красовалась маска, одет он был в рубашку с засученными рукавами и короткие брюки. Но несмотря на такое одеяние, он весь обливался потом. Прямо перед ней на расстоянии пары метров в полу параллельно стенам, как она и ожидала, была вырыта прямоугольная яма размером примерно полтора метра на метр. Помещение, в котором она находилась, являлось, по-видимому, погребом с сырыми бетонными стенами. Напротив могилы стоял метровый деревянный крест, выкрашенный черной краской, а под потолком ярко горела одинокая лампочка. Слева от нее находилась красная металлическая дверь. Больше в помещении не было ничего, не считая ее самой и стула, на котором она сидела. Опустив глаза, она отметила, что ножки стула накрепко прикручены к полу мощными болтами. И тут только заметила, что в помещении находится еще кто-то. Справа совсем рядом с ней, также прикованная к стулу, восседала Жанет Видт.

Довольно долгое время Андреас Фалькенборг стоял неподвижно, разглядывая обеих девушек сквозь прорези маски. Слыша сдавленные всхлипы едва сдерживающей рыдания Жанет Видт, Полина Берг подумала, что несмотря на всю безнадежность их положения, самое главное сейчас – не показывать своего страха. Тем не менее никаких разумных слов на ум ей не приходило. Внезапно Жанет Видт нарушила молчание:

– Почему бы ему не убить только эту легавую? Я же делаю все, что он говорит. И всегда буду делать так, как он пожелает.

Смысл этих слов не оставлял сомнений, и внезапно Полина поняла, что именно это сейчас и нужно. Сама она как-то об этом не подумала, но Жанет Видт была наверняка права: вряд ли могила была рассчитана на них двоих – для этого она была слишком мала. Вместе с тем она отметила, как странно девушка обращается к нему, а также полное отсутствие в ней солидарности с подругой по несчастью. Учитывая обстоятельства, винить ее за это не следовало, но тем не менее Полина все же была неприятно поражена. Стараясь говорить как можно более нейтральным тоном, она попросила:

– Можно мне немного воды?

Андреас Фалькенборг моментально, как ястреб, навис над ней:

– Она говорит: «Не даст ли он ей немного воды?»

– Если мне предстоит умереть первой, так тому и быть, но меня мучит жажда. Неужели ты не можешь дать мне чего-нибудь попить? Мне правда очень хочется, так не заставляй же меня страдать, ведь это совсем тебе не свойственно.

Полина пыталась следить за тем, чтобы ничем его не провоцировать. Ей было совершенно ясно, что он задумал жестоко убить их обеих, вопрос заключался лишь в том, когда и в каком порядке? С другой стороны, садистом он не был и не стал бы просто так, для собственного развлечения, причинять ей лишних мучений.

Он злобно ответил:

– Она говорит неправильно, она не получит воды.

Чуть поколебавшись, она смирилась:

– Я очень хочу пить, не даст ли он мне капельку воды.

Андреас Фалькенборг немного помедлил, поправляя маску. Полине пришло в голову, что из-за материи по бокам приток воздуха внутрь значительно ограничен, и все время находиться в ней, должно быть, жарко и неприятно. Наконец он произнес:

– Пусть попросит еще раз.

– Не даст ли он мне попить водички?

– Она получит воду, но ей придется подождать.

С этими словами он покинул помещение. Тяжелая металлическая дверь гулко захлопнулась, однако, когда она открывалась, Полина, сама не зная зачем, успела рассмотреть расположенный за ней коридор. Когда они остались одни, Жанет Видт прошептала:

– Не нужно говорить ему гадостей, иначе нам достанется дубинкой. Это просто ужасно!

Полина Берг вспомнила, что речь о пресловутой дубинке шла и в том фрагменте, что она видела на экране своего компьютера, и когда он угрожал ей самой в ее кабинете.

– О какой это дубинке вы все время болтаете?

– Он тычет ею в тебя, и все тело пронзает сумасшедшая боль.

– Это что, электрическая дубинка? Такой коров подгоняют?

– Не знаю, наверное. Это – страшная вещь, ты даже представить себе не можешь, как это больно!

– Но я не вижу тут никакой дубинки.

– Она у него не здесь, она…

Дверь снова открылась, и Жанет Видт умолкла. Андреас Фалькенборг вернулся, неся кувшин с водой, который поставил перед Полиной Берг.

– Пусть она откроет свою уродливую пасть.

Она открыла рот и запрокинула голову. Он начал осторожно лить воду, время от времени делая небольшие паузы, чтобы она могла перевести дух. Девушка жадно пила; поначалу она даже не думала о том, что следовало бы оставить что-то своей подруге по несчастью. Лишь когда кувшин почти совсем опустел, она опомнилась и спросила:

– Может, он даст остальное Жанет?

Вылив остатки воды в рот Жанет Видт, Андреас Фалькенборг поставил кувшин на пол и сказал:

– Он будет тянуть жребий, кто первая попадет в мешок. Он хочет, чтобы все было так.

Полина быстро спросила:

– А он не скажет, когда это произойдет?

– Завтра он сунет в мешок одну. Завтра – когда у него будет цемент для ее могилы.

– А другая, что он сделает с другой?

– Он тоже сунет ее в мешок. Да, вот именно так он и сделает. Обе попадут в мешок, сначала одна, потом другая. А вторая еще и будет бояться.

Он снова поправил маску и затянул детскую считалочку, поочередно легонько прикасаясь к коленям девушек:

– Он-Дон-Ден, Мама-Фута-Фен…

Полина Берг насмешливо перебила его:

– А ну-ка прекрати хватать меня за ляжки, старая похотливая свинья! Слушай, Андреас, ты, выходит, у нас совсем невоспитанный?

Он отскочил назад. Полина рассчитывала на чудо. Она превосходно знала, что оскорбления – признак отчаяния, но попытаться все же стоило, тем более что все равно ничего другого придумать она не могла. Андреас Фалькенборг тем временем был, казалось, потрясен:

– Прости, я не хотел… я… он… Это ее гадкое бедро, он говорит – фу! Пусть она не смеет так говорить! А он говорит – фу. Фу-фу-фу, говорит он!

Крича это, он выбежал за дверь, на этот раз оставив ее открытой. Жанет Видт в ужасе всхлипнула:

– Теперь он вернется с дубинкой! Ты должна попросить прощения и пообещать вести себя хорошо. О нет, мне страшно!

Андреас Фалькенборг пришел совсем скоро, и в руках у него действительно была дубинка. Жанет Видт взмолилась:

– Только не меня! Это она была плохой, она кочевряжилась, это ей следует задать дубинкой за ее дерзкий язык! Пусть он ей всыплет дубинкой, много, много раз – ей, а не мне! Я же делаю все, что он говорит, все, как он пожелает.

Полина Берг еще успела отметить, как выражения Андреаса Фалькенборга прочно перекочевали в язык, которым теперь изъяснялась Жанет Видт. Затем все тело девушки пронзила жуткая пульсирующая боль, заставившая ее на мгновение сжаться наподобие пружины. Невыносимые судороги следовали одна за другой, сотрясая все тело с головы до пят. Не в силах сдерживаться, она изо всех сил заорала. Жанет Видт оказалась права – боль была неописуемой.

Палач отошел на шаг назад, а Жанет Видт крикнула:

– Она заслуживает еще раз, она была очень гадкой, она – а не я! Я делаю, как он говорит. Пусть моя порция достанется ей!

Не спеша выполнять пожелание Жанет, Андреас Фалькенборг сказал, обращаясь к Полине Берг:

– Она может вопить, сколько пожелает. Пусть орет, будто летит на шабаш, на свидание с нечистым, пусть визжит, будто ее, как ведьму, поджаривают на костре, или она уже попала в геенну огненную.

Жанет Видт поддакнула:

– Да, пусть себе вопит за то, что так гадко говорила с ним…

– Пусть она заткнется.

Жанет моментально умолкла. Он снова протянул к тщетно извивающейся Полине Берг свою дубинку, однако на этот раз разряда так и не последовало. Он лишь легонько притронулся к ее колену и продолжил свою считалку, на этот раз хлопая девушек по коленям не рукой, а принесенным инструментом наказания:

– Он-Дон-Ден, Мама-Фута-Фен, Фута-Фен, Фута-Фен, Он-Дон-Ден…

Глава 48

Прибыв в Хойе Тоструп, Графиня впервые в жизни отправилась на консультацию к ясновидящей. Все происходило в обычной квартире, расположенной на четвертом этаже в большом жилом комплексе неподалеку от станции «Хойе Тоструп». Разумеется, Графиня ожидала, что помещение будет несколько иное – к примеру, какая-нибудь мрачного вида вилла с башенками и сидящими на крыше зловещими воронами. Тем не менее все оказалось вовсе не так. На дверях квартиры висела табличка, на которой значилось Стефан Стемме с супругой, а когда она позвонила, дверь ей открыл мужчина. Это был тощий старик с костлявым, изможденным лицом и глубоко запавшими стеклянными глазами, которые, казалось, жадно впитывают все происходящее, никак, в общем-то, на него не реагируя. Она рассчиталась с ним за визит здесь же в коридоре – наличными и без всякой квитанции. Старик обстоятельно спрятал деньги в потрепанный черный бумажник, который извлек из ящика секретера. Положив бумажник на место, он запер ящик, спрятал ключ в карман и лишь после этого постучал в дверь, расположенную рядом с секретером.

– Можешь называть ее Мадам.

Голос у него был глухой и сиплый, а слово «Мадам» он произнес, открывая перед Графиней дверь, со столь ярко выраженным гнусавым французским прононсом, что казалось, будто он на что-то изрядно сердится.

Комната, в которую она попала, была светлой и производила приятное впечатление: обстановка практичная и, несомненно, подобранная в соответствии с определенным вкусом. Общую идею можно было сформулировать следующим образом: мещанский уют как защита от дисгармонии жизни. Созданию этого имиджа здесь служило все – от персиковых занавесок до украшающих светло-зеленые стены портретов аккуратно зализанных и, очевидно, прекрасно воспитанных детишек – вероятнее всего, внуков. Правда, Графине показалось, что в данный антураж как-то не совсем вписывается – точнее, совсем не вписывается – обилие красного дерева: вместо желаемой элегантности это только портило общую картину обстановки.

Мадам приняла гостью, полулежа в шезлонге в характерном стиле «бидермайер». Не вставая, она ограничилась тем, что, немного приподнявшись на своем ложе, протянула навстречу подошедшей Графине вялую белую руку. На вид этой миниатюрной, хрупкой женщине можно было дать примерно лет шестьдесят. Элегантность модного серого костюма подчеркивала наброшенная на худенькие плечи изящная белоснежная шаль. На усталом лице со скучно опущенными уголками капризного рта разительно выделялись почти прозрачные светящиеся живым умом глаза. Косметикой она, вероятно, не пользовалась, равно как не носила никаких украшений. Графиня присела на стоящий напротив стул. Мадам сказала:

– Ты ограничена во времени – сегодня вечером у тебя еще одна встреча.

Голос у нее был странный: монотонный и лишенный какой бы то ни было интонации, как если бы она просто зачитывала ряд цифр. Графиня скептически поинтересовалась:

– Ты что же, это видишь?

– Я это знаю. Конрад только что звонил мне – вероятно, ты выключила свой мобильник. Тебе необходимо вернуться в префектуру полиции в половине восьмого, самое позднее – без четверти восемь. Я обещала ему передать тебе это.

– Спасибо, весьма любезно с твоей стороны.

– Ты здесь впервые, и я понимаю, что ты испытываешь определенного рода недоверие к моему дару. Ничего страшного, поначалу так обычно бывает со всеми. В сущности, это вполне объяснимо. Я часто думаю, что надо быть уж чересчур наивным, чтобы с самого начала безоговорочно поверить мне.

Не зная, что сказать, Графиня лишь молча пожала плечами и развела руками. Наверняка Мадам всегда прибегает к помощи этого вступления, когда сталкивается со здравомыслящими и, следовательно, скептически настроенными людьми. Графиня подумала, что уж коль скоро она здесь, то неплохо было бы прояснить один момент. Она спросила:

– Несколько дней назад, говоря со мной по телефону, ты настаивала, что я должна, как ты выразилась, прилипнуть к Стину Хансену. Для чего это было нужно?

– Откуда же мне это знать? Однако, насколько я понимаю, ты все же вышла на человека с таким именем?

– Но это вполне обыкновенное имя.

Мадам даже не пыталась скрывать, что рассержена. Графиня без труда выдержала ее гневный взгляд, противопоставив ему здоровый скепсис. В течение нескольких секунд женщины напряженно разглядывали друг друга. Наконец хозяйка нарушила молчание:

– Сегодня ты поведала своему любимому одну тайну и теперь раскаиваешься в этом. Он тебя тоже любит, но что-то там у вас не клеится. Вам следует поступать как в том старом анекдоте, когда на вопрос о том, как спариваться ёжикам, дается ответ: очень, очень осторожно. Ну, так что, может, начнем? Что ты там мне привезла?

У Графини создалось такое чувство, будто ее прилюдно раздели. Лишь усилием воли ей удалось сдержать закипающий гнев. Она поджала губы, недобро прищурилась, но тут внезапно ощутила, что ее сомнения в сверхъестественных способностях, которыми якобы обладала эта женщина, значительно поубавились. Молча вынув из сумки платок Жанет Видт и поясок, принадлежащий Полине Берг, она протянула их ясновидящей. Чуть погодя она спросила:

– А мне что делать?

– Слушать.

– С тобой можно говорить, когда ты впадешь в транс?

– Ни в какой транс я не впаду, и говорить со мной, естественно, можно. Если ты мне будешь мешать, я попросту попрошу тебя умолкнуть.

Графиня кивнула. Интересно, а трудно это – вот так запросто взять да и поболтать с мертвыми? Взяв в одну руку поясок, а в другую платок, Мадам принялась мять их пальцами, одновременно озираясь по сторонам. Спустя некоторое время она сказала:

– Это женщина, которую в книжном магазине сбила машина.

Она произнесла это уверенно, по всей видимости, ничуть не смущаясь достаточно странным смыслом высказывания.

– И еще одна женщина, которая была балериной. Еще женщины – сплошные женщины. Те две, которых ты ищешь, они…

Она чуть запнулась, покрутила в руках платок и пояс, и продолжила:

– Я вижу белую часовню, но что-то в ней не так. Жанет и Полина находятся в белой часовне. Они вместе, и они живы. Какие-то бомбы… может, эту часовню разбомбили во время войны? Трахаться стоя в Ист-Энде за четыре пенса квартплаты… тогда это был бедный район, а сегодня богатый. Я вижу шикарные стеклянные фасады роскошных зданий, но это мне ничего не говорит. Мне кажется, это просто какое-то совпадение названий, тут примешалось что-то постороннее… происходит какая-то путаница и с этой часовней, и с именами девушек… некое дьявольское наваждение. Ага, вот и мужчина появился. Ох, какой же он гадкий – определенно, один из самых отвратительных типов среди тех, которых мне когда-либо приходилось видеть. Он одновременно и известная личность, и никому не известен. Все остальные исчезают, они не хотят быть с ним рядом. Ну, на этом можем остановиться.

Мадам отложила в сторону предметы, которые были у нее в руках. Графиня была глубоко разочарована и не стала этого скрывать:

– И это что, все?!

– Да, тебе надо искать белую часовню или некий склеп. Обе женщины там.

– Почему ты прервалась?

– Очевидно, что этот мужчина нам не поможет.

С досадой махнув рукой, Графиня засыпала Мадам вопросами, стремясь сделать хоть чуточку более реальной ее мистическую белую часовню, однако результат был более чем скромен. За неимением ничего иного, она вернулась к мужчине, который распугал все иные видения.

– А разве ты не можешь что-нибудь вытянуть через него?

Мадам уставилась в пустоту перед собой, медленно переводя взгляд снизу вверх и обратно, как будто рассматривала себя в зеркало.

– Нет, не могу, он злой.

– А сейчас он снова тут, или как там это у вас говорится?

– Да, и я с ним наверняка еще намаюсь. От таких, как он, так просто не отделаешься.

– А может, ты попробуешь поговорить с ним… по-хорошему?

– Ну, если ты так хочешь, но едва ли из этого выйдет что-то путное.

На этот раз она довольствовалась тем, что едва прикоснулась к вещам. Помолчав некоторое время, она сказала:

– Он постоянно твердит один стишок… как это… ну, в общем, неприличный, хулиганский. Распевает его на все лады, как мерзкую, издевательскую песенку, речь в которой, по его словам, идет о нем самом. Ее трудно понять – она какая-то старомодная и звучит совсем не по-датски. Некий политик спас проститутку, а дальше – как в считалочке с десятью негритятами, число которых постоянно убывает. Так мне, во всяком случае, кажется. А вот то, что он кого-то убил, это точно. Давай-ка остановимся. – Нет, подожди еще немного.

Мадам протянула руку, взяла со стоящего позади нее журнального столика ручку и блокнот и начала что-то писать. Затем, когда на бумаге появилось несколько строчек, она решительно заявила:

– Все, хватит!

– Что там такое?

– Четыре последних строчки из этого старого стишка, которые он перефразировал. А может, перевел – этого я так и не поняла. Он стремится снова попасть в газеты. – Кому адресован этот стишок?

– Тебе, но, по-моему, читать его не стоит. Пользы от него – никакой, ты только расстроишься.

Не обращая внимания на ее слова, Графиня жестом потребовала дать ей блокнот и, получив его, прочла:

Две мерзкие шлюхи трепещут от страха,

Добыче я рад, хоть и вымазан прахом.

Трусиха в мешке задохнется от злости,

От лысой останутся кожа да кости.

Отвращение захлестнуло Графиню с такой силой, что на пару секунд у нее даже перехватило дыхание. Она постаралась как можно скорее взять себя в руки, а как только овладела собой, услыхала по-прежнему лишенный каких-либо эмоций голос Мадам:

– Как и все дворянки, ты жутко упряма, так что получай, чего хотела. Правда, иной раз упрямство бывает и полезно – в этом тебе предстоит убедиться сегодня вечером.

Время, проведенное за рулем на обратном пути из Хойе Тострупа в Сёллерёд, было явно кстати. Встреча с ясновидящей оказалась весьма сомнительным удовольствием, и, покинув странную парочку, Графиня вздохнула с истинным облегчением. Кроме того, конкретная польза от данного сеанса для расследования была минимальна, если вообще здесь применимо само понятие «конкретная». Графиня позвонила Конраду Симонсену и, не застав его на месте, наговорила информацию Мадам по поводу белой часовни ему на автоответчик. При этом она была несказанно рада тому, что не ей приходится принимать решение относительно того, стоит ли воспринимать это сообщение всерьез. Остаток пути она потратила на то, чтобы полностью отрешиться от всех прочих впечатлений сегодняшнего дня. Немалую помощь в этом ей оказал включенный на полную громкость Боб Марли.

Подъехав к дому, она первым делом вынула из почтового ящика поступившую корреспонденцию и сунула стопку рекламных материалов прямо в стоящую у дверей урну. Войдя внутрь, она швырнула на кухонный столик остальное – три письма и какой-то пакет. После этого она поставила вариться кофе, полила цветы и наскоро упаковала кое-какую одежду для себя и Конрада Симонсена. Оттащив к машине увесистый чемодан и загрузив его в багажник, она снова вернулась на кухню. Кофеварка все еще отчаянно хрипела, задыхаясь, и Графиня подумала, что либо нужно наконец решиться и почистить ее от накипи, либо купить новую. Чтобы как-то убить время, она принялась рассеяно перебирать почту.

Верхнее письмо оказалось отчетом одного из ее банков – его она сразу же выкинула. Следующее – содержащее копию квитанции на оплату штрафа за неправильную парковку – также ее не заинтересовало; она вспомнила, как щетки ее автомобиля не так давно выплюнули оригинал на тротуар прямо под метлу дворника. Последнее послание было счетом, поступившим от нанятого ею частного детектива, за десяток фотографий, которые она уже получила от него по электронной почте. Его ей также не хотелось открывать, и она перешла к пакету. В почтовом ящике он лежал под воскресной газетой, так что, по всей видимости, его доставил курьер либо в субботу вечером, либо в воскресенье утром. Адреса отправителя и получателя на нем не значились, и Графиня несколько мгновений подозрительно осматривала пакет, после чего решительно разорвала гофрированный картон.

Книга была совсем новенькая, как будто только что из типографии. На суперобложке на фоне бескрайней ледяной пустыни живописно парил голубовато-серый бомбардировщик «Боинг В-52». Стройный фюзеляж и гигантские V-образные крылья, под каждым из которых умещалось по четыре могучих реактивных двигателя, производили впечатление элегантности и мощи. Название и имя автора были напечатаны крупными буквами, раскрашенными в цвета американского флага. Кларк Аткинсон. На страже Севера. Она открыла первую страницу и увидела, что подаренная ей книга – экземпляр очень редкого первого издания 1983 года. Издания, которого, в общем-то, не существует. Да вдобавок еще и с персональным посвящением от Хельмера Хаммера. Рукой заведующего административным отделом живо и небесталанно был выполнен набросок двух сгибающихся под тяжестью цветов магнолий – такими они были в начале июня. За ними угадывались очертания Пальмового домика. Надпись была краткой и понятной лишь посвященным: Дорогая Графиня! За мною еще множество «Д». С искренним приветом от Хельмера. В довершение всего нижние хвостики «Д» были задорно приподняты, а внутри буквы стояли две точки, так что вся она стала похожа на улыбающуюся рожицу. При обычных обстоятельствах Графиня искренне порадовалась бы и подарку, и тому доверию, которое он символизировал. Но дело как раз и состояло в том, что сложившиеся обстоятельства были вовсе не обычными. В данный момент ее недавнее путешествие вглубь новейшей истории страны представлялось ей чем-то далеким и неважным. Она поставила подарок Хельмера Хаммера на полку среди своих поваренных книг, перелила кофе в термос, посмотрела на часы и вышла из дома. Проехав метров пятьдесят по дорожке между виллами в сторону выезда на шоссе и поравнявшись с припаркованным синим «рено», она притормозила и опустила боковое стекло. Сделав то же самое, водитель «рено» приложил палец к губам и указал себе за спину на дремлющую на заднем сиденье напарницу. Графиня была лишь мельком знакома с ним и имени его не помнила. Она молча протянула ему кофейник и две кружки. Инспектор благодарно шепнул:

– Ты сущий ангел.

– Долго вам еще дежурить?

– Неизвестно, сейчас планировать что-либо трудно, но, наверное, долго. Мы уже сидим здесь несколько часов. – Что, не подфартило с работенкой, да?

– Ну, почему же? Кроме того, мы ведь добровольно. Только и вы уж того, давайте ловите этого серийного маньяка и найдите заложниц, пока они еще живы.

Графиня пообещала ему, что все будет сделано в лучшем виде. Так сказать, элементарно.

Глава 49

Дорога от Сёллерёда до префектуры полиции выдалась трудной. Графиня попала в столичный час пик и получила прекрасную возможность убедиться, что Копенгаген, невзирая на похищение Полины Берг и Жанет Видт, продолжает жить своей обычной жизнью. Данное обстоятельство злило ее, хотя сама она прекрасно понимала, насколько это глупо; тем не менее в префектуру она прибыла гораздо более раздраженной, чем выехала из дома. По дороге к кабинету Конрада Симонсена она постаралась стряхнуть с себя недовольство, что оказалось не так-то просто сделать.

Шеф сидел на стуле перед разложенной на полу крупномасштабной картой Зеландии и, когда она вошла, едва ответил на ее приветствие. На карте красной тушью были обведены разные районы, причем сделано это было довольно неаккуратно, по-видимому, наспех, так что Графиня даже не сразу смогла их узнать. Начала она с того, что настежь распахнула окно – чувствовалось, что начальник здесь курил. Конрад Симонсен спросил:

– Знаешь, сколько на Зеландии церквей?

– Понятия не имею. Наверное, много.

– Вот именно, дикая уйма церквей, причем во многих случаях границы церковных округов не имеют ничего общего с муниципальными, так сказать, светскими границами.

Он начал монотонно перечислять разнообразные округа, приходы и епархии. Графине было прекрасно известно такое его состояние. С трудом сдерживаемое раздражение заставляло его, помимо собственной воли, быть многословным и занудным.

– Белая часовня? Ты о ней думаешь?

Он, казалось, ее не слышал.

– И добавь сюда кладбища, крематории, общинные молельные дома, а также огромное количество часовен в различных частных замках и имениях. Не говоря уже о всевозможных католических религиозных орденах, в названиях которых сам черт ногу сломит. И ведь у каждого есть свой монастырь, а часто и не один, и разбросаны они по всей стране где попало…

Он говорил быстро, почти лихорадочно, от привычной манеры абстрагироваться от мелких деталей не осталось и следа. Чувствуя, насколько сильно Конрад Симонсен возбужден, Графиня с тревогой посмотрела на его покрытый крупными каплями пота лоб и тихонько заметила:

– Ты здорово вспотел.

Он вытер лицо носовым платком и чуть более спокойным тоном сказал:

– Не стоит переживать, у меня все под контролем. Просто я чертовски зол, а на это совсем нет времени. Но ничего, теперь-то я немножко выпустил пар.

– Пойми, Симон, меня в первую очередь волнует вовсе не какой-то там контроль, а твое здоровье.

Конрад Симонсен позволил себе скупо усмехнуться. – Не стоит. Потею я только тогда, когда у меня случается одышка и не хватает кислорода, а это быстро проходит. Вчера, когда у меня был первый приступ, я, черт возьми, действительно слегка испугался, но потом обнаружил, что сам могу провоцировать такие приступы с помощью… дьявол, как это называется, когда нарочно задерживаешь дыхание?

– Гипервентиляция.

– Вот именно; стоит мне это сделать, и я становлюсь мокрым как копченая селедка.

– Но это же ненормально.

– Согласен, ненормально. Но на то, чтобы вникать во все это, у нас сейчас просто нет времени. Существуют куда более важные вещи. Ты как считаешь?

– Я считаю, что тебе нужно нормально дышать. А можно узнать, что тебя так разозлило?

– Очередное совещание в министерстве юстиции, на котором мне надлежит присутствовать через три четверти часа. Попробуй-ка угадать, кто его назначил.

– Хельмер Хаммер?

– Замечательно, не правда ли?! А я-то решил, что после нашей пресс-конференции в пятницу весь этот «зоопарк» остался в прошлом. Выходит, ничуть не бывало. Теперь мне нужно заседать с директором департамента полиции и начальником главного управления полиции, с директором таким-то и начальником отдела сяким-то, а также неким генерал-командором, да вдобавок еще и начальником ПСК – не представляю, откуда он-то там взялся. Только вот уж хрен я к ним всем поеду. Для начала я спихну это дело на тебя, а коли ты откажешься – боже упаси меня упрекать тебя за это! – отправлю Поуля. Если же и он не поедет – что ж, тогда, клянусь, пошлю им дохлого кота Полины! Может, тогда его сиятельство великий герцог Хаммер поймет наконец, что у нас есть гораздо более важная работа, чем играть роль некой пресс-службы при нем и всех этих высоких сановниках.

Графиня осторожно поинтересовалась:

– А какова повестка дня?

– Полагаю, что-нибудь невразумительное относительно взаимного обмена информацией. Мне позвонила директор департамента, и когда я задал ей тот же вопрос, она наверняка придумала тему прямо на ходу. На нее это так похоже. Она ведь относится к такому типу людей, которые, стоит вышестоящим свистнуть, сразу же бросаются исполнять, не задавая лишних вопросов, тем более по столь незначительному поводу, как повестка дня.

– Ты предупредил, что не придешь?

– Я обещал ей сделать все от меня зависящее, чтобы найти какого-нибудь компетентного сотрудника, в графике которого образовалось бы соответствующее свободное время, однако, принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, сделать это будет неимоверно сложно.

– И что она тебе на это ответила?

– Ничего. Мне кажется, она даже не поняла, что я имею в виду. Но это все ее проблемы.

Графиня взглянула на часы и подумала, что пока еще время терпит. Кивнув на разложенную на полу карту, она спросила:

– Ты что, решил подключить всю огромную машину к поиску этой часовни? Я имею в виду, что у нас слишком мало оснований полагаться на эту информацию. Кроме того, если я не ошибаюсь, нет ничего, что бы указывало на особую приверженность Андреаса Фалькенборга какой-то религии.

– Ты права. Могу тебя успокоить: я уже решил отложить решение вопроса с часовней до лучших времен. Несмотря на то, что, как мне кажется, в будущем мы можем еще пожалеть об этом. Однако в настоящий момент у меня, попросту говоря, не хватает людей.

– Людей? Людей-то у нас как раз предостаточно. Многие коллеги готовы добровольно оказывать нам посильную помощь. Не говоря уже об обычных гражданах.

– Да, но сейчас это не совсем то, что нам нужно. Основной задачей на завтра и послезавтра будет организация суперэффективного и высокопрофессионального скрытого наблюдения за Андреасом Фалькенборгом, как только его удастся обнаружить. А в последнем можно не сомневаться, если, конечно, он вообще появится в каких-либо общественных местах. Мы создали целую сеть из опытных сотрудников, разместив их во всех стратегически важных точках столичного региона с тем, чтобы, как только он объявится, мы бы смогли в течение четверти часа взять его под плотный контроль. Это крайне важно. Теперь мы ни при каких обстоятельствах не имеем права его упустить, равно как и не можем позволить ему засечь нашу слежку. По вполне понятным причинам это будет равносильно полному провалу.

– Так ты не собираешься его задерживать?

– Нет, не собираюсь. Я рассчитываю, что слежка за ним повысит наши шансы на то, чтобы найти женщин. Именно так я оцениваю ситуацию, и так мы и будем действовать на первом этапе.

Графиня кивнула, давая понять, что разделяет его мнение, и Конрад Симонсен продолжал:

– Среда – крайний срок. Если же нам все-таки не удастся обнаружить его до этого времени, то будем исходить из того… будем исходить из того, что будет более разумным начать поиски того места, где он держит Полину и Жанет Видт. Но все должно делаться организованно. Толпы доброжелателей, которые стихийно пытаются участвовать в поисках, способны принести больше вреда, чем пользы. В этом-то как раз и заключается основная трудность, ибо большинство тех, кто может вести розыск организованно, в данный момент готовится к установлению скрытого наблюдения. Я отказываюсь от поиска белой часовни вовсе не потому, что сомневаюсь в конечном результате, – просто сейчас я не могу позволить себе оказаться между двух стульев. А в принципе все эти склепы и часовни – превосходная зацепка, если учесть, что ничего лучшего в настоящее время у нас нет.

Графиня задумчиво хмыкнула, а затем с деланым безразличием сказала:

– Что ж, это понятно. Действительно, выбора у нас нет, хотя, быть может, Мадам и права по поводу этой часовни. Досадно, что мы не можем задействовать людей из ПСК. Они-то как нельзя лучше подходят для организации и ведения скрытого наблюдения.

Конрад Симонсен проворчал:

– Ну на их помощь никогда нельзя рассчитывать. Еще бы, кому же в это время заботиться о безопасности страны? Да и кто нам может такое позволить?

Главный инспектор умолк, затем медленно повернул голову и посмотрел в глаза Графине. На некоторое время повисла пауза, наконец Графиня сказала:

– Мадам назвала тебя ёжиком.

– Хм-м-м… Надо будет непременно обсудить с ней это, когда умру. Позови-ка Эрнесто Мадсена, я хочу, чтобы он отправился с нами. Ну, ладно, все, пора ехать.

Глава 50

Совещание проходило в здании министерства юстиции в самом центре Копенгагена на улице Слотсхольмсгаде, и уже время его проведения красноречиво говорило о том, какое значение придают ему собравшиеся здесь особы. Вне всякого сомнения, каждый из них вполне мог провести этот теплый сентябрьский вечер гораздо более приятным образом. Однако похищение двух молодых женщин, которые в настоящий момент если и не были мертвы, то, по всей видимости, находились в серьезной опасности, являлось событием такого рода, которое требовало проявления самого пристального внимания со стороны даже самых высокопоставленных лиц в чиновничьей иерархии Дании. Именно в этом смысле выразился Хельмер Хаммер. Все СМИ – как обычные, так и электронные – уделяли данной истории первостатейное внимание, так что все участники совещания хотели или делали вид, что хотят быть в курсе всех предпринимаемых действий. В числе собравшихся были директор департамента полиции, начальник Главного управления полиции Дании, шеф полицейской службы контрразведки и прокурор Копенгагена и Борнхольма; кроме них, здесь присутствовали также заведующий одним из отделов министерства юстиции и личный секретарь министра, а также Бертиль Хампель-Кох из министерства иностранных дел и Хельмер Хаммер, представляющий аппарат премьер-министра. Единственными оперативными сотрудниками, приглашенными на совещание, были Конрад Симонсен и Графиня, которые явились в сопровождении Эрнесто Мадсена, на участии которого настоял главный инспектор; впрочем, против этого никто и не возражал. Директор департамента, расположившаяся за столом как раз напротив начальника отдела убийств, улыбнулась Конраду Симонсену. Сейчас на ней красовалось коричневое платье с серовато-белыми оборочками, что делало ее удивительно похожей на аппетитную пышку. Видно было, что она нервничает, хотя никаких видимых причин для этого вроде бы и не было. В ответ Конрад Симонсен также улыбнулся. Бертиль Хампель-Кох сам вызвался быть секретарем и, не дожидаясь ничьих возражений, занес данный факт в протокол, после чего, следуя законам чиновничьей иерархии, предоставил слово начальнику Главного управления полиции Дании.

Начальник Главного управления полиции был прямо-таки писаным красавцем. Прекрасно сложенный, с классическим профилем и шикарными седыми волосами, которые всегда выглядели так, будто он только что вышел от парикмахера. Неизменно серьезное выражение его лица, как правило, действовало на собеседников соответствующим образом и заставляло их сохранять в процессе общения с ним предельную концентрацию внимания. Немало способствовали этому и дорогие золоченые очки, которые начальник управления имел привычку снимать всегда, когда считал, что высказываемые им мысли имеют особое значение, что, впрочем, случалось едва ли не каждый раз, как он раскрывал рот. Что касается его письменных распоряжений, то их с равным успехом можно было бы назвать как гениальными, так и бессмысленными. И в префектуре столичной полиции, и в сотнях полицейских участков по всей стране все подчиненные на чем свет стоит кляли его туманные приказы, постоянно оставляющие возможности абсолютно разнообразного толкования и тем самым снимающие с него самого всякую ответственность в случае, если что-то пойдет не так.

На этот раз, однако, он поразил всех – отчасти тем, что оставил свои очки на месте, однако главным образом потому, что без ненужных вступлений сразу же предоставил возможность высказаться Конраду Симонсену. Последний начал свое выступление так:

– Надеюсь, это наше совещание будет как можно более коротким. Я признаю, что вы вправе требовать от меня информации, но, полагаю, вы и сами понимаете, что каждую минуту, проведенную мной здесь, я отрываю от времени, которое должно идти на поиски следов похищенных инспектора полиции Полины Берг и ученицы гимназии Жанет Видт. А время на настоящий момент является наиболее критическим фактором. Так что если наша встреча не будет проходить предельно быстро и исключительно в конструктивном плане, то вам придется обойтись без меня и моих сотрудников.

Учитывая достаточно скромный ранг Конрада Симонсена, данное недвусмысленное заявление прозвучало, по всей видимости, довольно смело, однако практически все присутствующие согласно закивали, лишь секретарь министра юстиции с явным неудовольствием заметила:

– Что ж, свято место пусто не бывает.

Это была молодая женщина с короткими светлыми волосами и огромными огненно-красными пластмассовыми клипсами в ушах, что, как ни странно, удивительно ей шло. Конрад Симонсен, толком не зная, как ответить, ограничился тем, что бросил на нее сердитый взгляд. Внезапно помощь пришла к нему с той стороны, откуда он ее совсем не ждал. Всем известный своим крутым нравом шеф ПСК коротко рыкнул:

– Чушь, Конрад Симонсен абсолютно прав. Давайте уже начнем.

Слово вновь было предоставлено Конраду Симонсену, который вкратце отчитался о последних предпринятых полицией мероприятиях. Разумеется, ни в какие детали он особенно не вдавался, однако, с другой стороны, ничего и не скрывал. В частности, это касалось допроса, учиненного Полиной Берг своему будущему похитителю, а также факта установки Андреасом Фалькенборгом прослушивающей аппаратуры в домах Арне Педерсена, Графини и его собственном, что в конечном итоге имело для Жанет Видт самые катастрофические последствия. Тем не менее никто из присутствующих не высказал по данному поводу никаких упреков. Начальник Главного управления полиции Дании снял очки и спросил:

– Ты говоришь, вы можете использовать данные микрофоны, чтобы подстроить ему ловушку? Каким образом?

Шеф ПСК снова вмешался, грубо оборвав на этот раз уже своего непосредственного начальника:

– Нам вовсе незачем это знать. Последний раз, когда на этого Фалькенборга слегка надавили, дело обернулось чертовски плохо, но, может, сейчас удастся хоть сколько-нибудь улучшить положение.

Продолжения данная тема не имела, что искренне порадовало Конрада Симонсена, ибо ни сам он, ни кто-либо из его ближайших сотрудников до сих пор так и не сумел выдумать сколько-нибудь убедительной приманки, которая способна была бы заставить Андреаса Фалькенборга проявить себя. Все предложенные до сих пор варианты выглядели натянутыми и содержали в себе гораздо больше риска, нежели надежды на успех. Заведующий отделом министерства юстиции попытался подвести итоги:

– Другими словами, лучшее, что мы пока что можем сделать, это попытаться отыскать белый фургон Андреаса Фалькенборга, а также тот предположительно существующий склад, на котором он, по вашему мнению, может в данный момент находиться?

Конрад Симонсен подтвердил:

– Вот именно, лучшее и, по большому счету, единственное. Разумеется, помимо этого мы осуществляем целый ряд общих мероприятий, в число которых входит установление усиленного наблюдения за разного рода финансовыми учреждениями, автозаправками, банкоматами, отелями, ресторанами, плавательными бассейнами, клубами, спортивными обществами, кемпингами, транспортными узлами, интернет-кафе, библиотеками и так далее и тому подобное…

Секретарь министра юстиции вновь перебила его:

– А за домом его вы, разумеется, также следите?

Сидящий рядом с ней Бертиль Хампель-Кох склонился к ней и шепнул нечто такое, что моментально заставило ее уши принять цвет клипсов. Между тем Конрад Симонсен, оставив вопрос без ответа, продолжал:

– Тем не менее у нас есть все же одна зацепка, которая, возможно, позволит нам отчасти продвинуться вперед. В процессе обыска на квартире Андреаса Фалькенборга мы сфотографировали связку его ключей, среди которых один, как мы считаем, был от склада, расположенного, по всей видимости, где-то в столичном регионе. Характерной особенностью данного ключа является ряд цифр, выгравированных на его головке. Экспертам так и не удалось установить его принадлежность, поэтому мы передали его фотографии в прессу и ожидаем, что они появятся в различных изданиях завтра с утра. Это, как правило, всегда срабатывает. Кто-нибудь наверняка знает, что означают эти цифры, а может даже, от чего именно этот ключ.

Заведующий отделом министерства юстиции резко поинтересовался:

– А почему этого нельзя было сделать в новостных программах уже сегодня вечером?

– Мы не успели.

– И при этом ты сам же заявляешь, что время сейчас важнейший фактор?!

Шеф ПСК в третий раз вмешался в беседу:

– Расследование проводят живые люди, а не машины, а то, что время является критическим фактором, еще вовсе не означает, что следственные действия должны быть скомканы. Ты что же, может, думаешь, что люди из убойного сидят у себя в ШК и в картишки перекидываются? Ты на это намекаешь?

– Я вовсе не обязан выслушивать подобного рода вещи.

– Тогда изволь не задавать дурацких вопросов.

– Я как-нибудь сам разберусь, какой вопрос является дурацким, а какой…

Конрад Симонсен с такой силой двинул кулаком по столешнице, что стол загудел.

– Уж на что у меня точно нет времени, так это на скандалы, а также на то, чтобы объяснять, почему сначала произошло что-то одно, а не другое – по поводу этого вы еще вполне сумеете учредить специальную комиссию, но только потом, когда обе женщины будут уже мертвы.

Слова его заставили всех на некоторое время умолкнуть; первым опомнился прокурор Копенгагена:

– Если никто не хочет этого говорить, то придется, по всей видимости, мне… Похищенная инспектор полиции работает в вашем отделе, и все вы, таким образом, являетесь, в определенном смысле, лицами заинтересованными. Учитывая это, может, стоило бы поручить дальнейшее ведение расследования ПСК?

Конрад Симонсен уже давно ожидал подобного вопроса и заранее решил, что не станет его обсуждать. Каким бы несправедливым ни казалось данное предложение, однако формально оно вовсе не было лишено смысла. Определять, что в данном случае представляется наиболее эффективным, предстояло не ему: по настроению, царящему за столом, главный инспектор понимал, что слова прокурора упали на вполне подготовленную почву. Тем большей неожиданностью для него стало, когда Хельмер Хаммер, до сих пор не проронивший ни звука, твердо и недвусмысленно заявил:

– Нет! Конрад Симонсен продолжает осуществлять оперативное руководство, все прочие подчиняются его распоряжениям. Точка!

Поскольку никому и в голову не пришло вступать в дискуссии с представителем администрации премьер-министра, вопрос оказался закрытым. Чтобы окончательно сменить тему, Бертиль Хампель-Кох спросил:

– А как обстоит дело с этими двумя женщинами – они уже мертвы?

Хельмер Хаммер чуть заметно понимающе усмехнулся. Бертиль Хампель-Кох рассчитал все с искусством фокусника, который отвлекает внимание публики от своего цилиндра, извлекая из рукава пиджака голубя. Теперь у того, кто прочтет протокол заседания, не возникнет ни малейших сомнений в согласии всех присутствующих и в дальнейшем предоставить Конраду Симонсену всю полноту руководства расследованием – ведь по данному поводу не прозвучало ни единого возражения.

Главный инспектор жестом переадресовал вопрос Хампель-Коха Эрнесто Мадсену, который, слегка нервничая, сказал:

– Этого я не знаю, однако не приходится сомневаться, что если он их еще не убил, то сделает это обязательно, и при этом весьма скоро. Он не собирается держать их взаперти ни на час дольше, чем требуется.

– А может его хоть что-то остановить – я имею в виду, существует ли у нас хоть какая-то надежда?

– По поводу последнего – не знаю, а что касается первого… Скорее всего, он постарается обставить все таким образом, как делает это при каждом очередном своем убийстве.

– Это так важно для него?

– Крайне важно! Он не собирается ни на миллиметр отступать от опробованной схемы. Все должно быть в точности так же, как и во время всех его предыдущих убийств, вплоть до мельчайших деталей. Например, мы ведь знаем, что он делает вид, будто стрижет ногти у тех женщин, которые на самом деле вовсе в этом не нуждаются…

Конрад Симонсен прервал его:

– Не стоит вдаваться в такие подробности.

Секретарь министра юстиции немедленно возразила:

– Почему же, я с удовольствием послушаю.

Тем не менее Эрнесто Мадсен, следуя указанию шефа, закончил:

– В общем, все должно быть как обычно.

Для того чтобы переварить эту информацию, присутствующим потребовалось несколько секунд, после чего Бертиль Хампель-Кох поинтересовался:

– А что именно из приготовлений может потребовать длительного времени?

– К сожалению, практически ничего. Правда, к примеру, ему понадобится красная помада, и если в данный момент у него ее нет, то он будет вынужден найти соответствующий магазин и купить ее.

Все прекрасно понимали, что сделать это можно достаточно быстро, однако Конрад Симонсен все же попытался вдохнуть в коллег толику оптимизма:

– Не забывайте, что он объявлен в розыск повсеместно, так что все это может оказаться для него не столь просто.

Психолог поддержал его:

– Кроме того, прежде чем убить их, он наверняка выроет могилы для обеих. Может, это его несколько задержит. Ведь оба похищения он осуществил без своей обычной тщательной подготовки. Во всех тех случаях, когда он убивал, Фалькенборг, прежде чем напасть на свою жертву, предварительно осуществлял все необходимые приготовления. Что касается данного случая, ему это вряд ли удалось.

Сидящие за столом с сомнением переглядывались: честно говоря, шансы несчастных особого оптимизма не вселяли.

Эрнесто Мадсен вынужден был ответить еще на несколько вопросов.

– Может, стоит попробовать обратиться к нему – я имею в виду по телевидению. Чтобы обращение зачитал, к примеру, кто-нибудь, кого он знает?

Спросил это начальник Главного управления полиции – причем на этот раз очки он не снимал. Однако, несмотря на то, что данная мысль казалась конструктивной и как бы напрашивалась сама собой, Эрнесто Мадсен ее сразу же отмел:

– Нет, это нисколько не поможет.

Шеф ПСК также поинтересовался:

– А он будет убивать их вместе или по отдельности?

Эрнесто Мадсен сначала даже не понял:

– Это как, в одном пластиковом мешке, что ли?

На губах заведующего отделом министерства юстиции появилась язвительная ухмылка, которая, однако, сразу же пропала, стоило ему встретиться с гневными взглядами прочих присутствующих. Шеф ПСК тем временем и не думал сдаваться.

– Прошу прощения, вероятно, я неточно выразился. Я имею в виду, между убийствами обеих пройдет какое-нибудь время?

Конрад Симонсен откровенно заметил:

– Хороший вопрос, мне самому следовало бы его задать.

Немного помедлив, Эрнесто Мадсен задумчиво ответил:

– Собственно говоря, я об этом как-то не думал, однако, раз уж зашла речь… Все должно быть как обычно, в противном случае, с его точки зрения, все будет испорчено. Да, это добрый знак, в сущности, я полагаю, он не станет убивать их одновременно. Скорее всего, он постарается полностью разделаться с одной и лишь после этого примется за другую. Да, по-видимому, все так и будет – маловероятно, чтобы он убил их обеих вместе. Может, между убийствами пройдет день – все зависит от конкретных условий… Хотя, быть может, я просто выдаю желаемое за действительность.

Секретарь министра юстиции сказала раздраженным тоном:

– Насколько я понимаю, когда вы найдете преступника – если, конечно, вообще найдете, – вы собираетесь не арестовывать его, а просто установить за ним слежку. Все сотрудники придерживаются того же мнения?

Вопрос был адресован Конраду Симонсену, который не стал медлить с ответом:

– Разумеется, нет, однако ничего иного, по-видимому, нам не остается. Я считаю, что единственная возможность спасти женщин, это проследить за ним. Тем не менее должен признаться, что и у меня есть на этот счет определенного рода сомнения. Все зависит от того, когда мы его обнаружим – нельзя допустить, чтобы он разгуливал незамеченным еще на протяжении нескольких дней. С другой стороны, мы убеждены, что если его арестовать, то он попросту откажется разговаривать с нами. Так что в определенном смысле это не оставляет нам выбора.

Шеф ПСК перехватил у главного инспектора инициативу и довольно осторожно начал:

– Мне бы весьма хотелось, чтобы в случае необходимости мы имели возможность надавить на него с целью получения информации о том, где находятся его жертвы. Особенно если окажется, что одна из них или же обе еще живы.

Все понимали, что это пробный шар, равно как и то, что данная тема – весьма скользкая. Конрад Симонсен уже давно сформулировал свою позицию. Он готов был сделать все, что в его силах, чтобы вернуть Жанет Видт и Полину Берг к обычной жизни. Ситуация, при которой Андреас Фалькенборг был бы арестован и упрямо отказывался говорить, в то время как его жертвы медленно гнили бы на какой-нибудь тайной квартире, была для главного инспектора попросту неприемлема. Поэтому он хотел бы узнать, какого мнения придерживаются по данному поводу все остальные. Если бы он получил сверху карт-бланш на то, чтобы во время допросов несколько нарушить обычные нормы, то это могло в значительной мере изменить его решение не арестовывать преступника, а лишь установить за ним наблюдение. Следовало отметить, что в общем и целом совещание развивалось в гораздо более позитивном ключе, нежели он мог предположить заранее.

Прокурор, обращаясь к шефу ПСК, неуверенно спросил:

– Имеется в виду физическое давление?

Тот не стал лукавить:

– Именно об этом я и говорю.

Начальник Главного управления полиции потянулся было к своим очкам, однако, очевидно, передумал и, оставив их в покое, попытался уйти от прямого ответа:

– В отношении этого мы могли бы определиться, когда данный вопрос станет по-настоящему актуальным.

Директор департамента полиции и заведующий отделом министерства юстиции демонстрировали свое полное согласие, Бертиль Хампель-Кох нахмурился, после чего Хельмер Хаммер в предельно ясных выражениях расставил все точки над i. При этом он говорил медленно, с расстановкой и едва ли не угрожающе:

– Вы можете использовать все предусмотренные законом средства, в том числе и те, которые находятся на грани дозволенного, как в эпизоде, столь живо обсуждавшемся в прессе на прошлой неделе. Тем не менее вне зависимости от ситуации, применение пыток в любой их форме полностью исключается. Если они все же будут применены, то исполнителей ждет судебное разбирательство, а их непосредственному руководству придется ответить в соответствии с их должностными полномочиями и уголовным законодательством страны.

Взглянув прямо в глаза директору департамента полиции, а затем начальнику Главного управления полиции, он прибавил, делая акцент на каждом слове:

– И можете не сомневаться, что данная ответственность будет распространяться на все вышестоящие инстанции.

Он сделал небольшую паузу, чтобы все сумели хорошенько усвоить его слова, после чего пояснил:

– В Дании пытки не применяются. Точка! А пытки остаются пытками вне зависимости от всяких там языковых ухищрений и изысков. Не стоит тешить себя возможностями вольного толкования данного термина. Именно так и выразился мой непосредственный начальник, и я могу заверить всех присутствующих здесь, что данная позиция превосходно осмыслена им как в личном плане, так и в политическом аспекте.

Переведя взгляд на Конрада Симонсена, он прибавил:

– До тех пор, пока Андреас Фалькенборг находится в ведении государственных органов, никакого физического вреда причинять ему нельзя.

После этого он обратился к Бертилю Хампель-Коху как к ведущему протокол заседания:

– Все только что сказанное мной следует дословно внести в протокол, включая и предупреждение, что в случае нарушений наступающая ответственность не ограничится исключительно уровнем оперативных работников и их непосредственного руководства. И будь добр, прочти вслух, что у тебя получилось.

Бертиль Хампель-Кох зачитал соответствующую запись в протоколе, и Хельмер Хаммер жестом продемонстрировал, что полностью удовлетворен. Затем он вновь покосился на директора департамента и начальника Главного управления полиции, которые как по команде приняли самый серьезный вид и дружно закивали. Лишь после этого совещание продолжилось.

На этот раз слово поторопился взять Бертиль Хампель-Кох; своим обычным визгливым фальцетом он задал Хельмеру Хаммеру весьма неожиданный вопрос:

– А коль скоро речь будет идти о жизни и смерти этих двух женщин, и серийный убийца окажется вне ведения государственных органов, допускаешь ли ты необходимость применения к нему особых методов ведения допроса?

– Скажем, в качестве самого последнего средства, – прибавил шеф ПСК.

Хельмер Хаммер с раздраженным видом мотнул головой и сказал:

– Поскольку вы не конкретизируете, о каких именно формах допроса идет речь, то я не считаю, что ваши замечания требуют каких-либо комментариев с моей стороны.

Конрад Симонсен почувствовал, что обливается потом, и лихорадочно расстегнул пару верхних пуговиц рубашки. Внезапно ему стало предельно ясно, для чего вообще устраивалось данное совещание. Последнее замечание Хельмера Хаммера дословно повторяло ту фразу, которой он столь бурно восхищался меньше недели назад во время их встречи в Ботаническом саду. Фактически эта фраза давала разрешение совершить то, что запрещено. Графиня также, похоже, начала понимать, что именно происходит. Только что они получили зеленый свет делать с Андреасом Фалькенборгом, как только он будет пойман, что угодно, лишь бы никто ничего об этом не узнал. От неожиданности у нее непроизвольно отвисла нижняя челюсть, из уголка рта на подбородок потекла тонкая струйка слюны. Опомнившись, она шумно захлопнула рот, внеся тем самым свой посильный вклад в развернувшуюся дискуссию. Шеф ПСК, не глядя, протянул ей салфетку и, повернувшись к Эрнесто Мадсену, спросил:

– А ты с точки зрения своего профессионального опыта как считаешь, существует ли вероятность того, что в случае ареста Андреас Фалькенборг все-таки пойдет на диалог с полицией?

– Крайне малая.

– Насколько малая?

Конрад Симонсен ощутил, что щекам становится жарко от внезапно прилившей к ним крови. Эрнесто Мадсен ответил чуть сконфуженно:

– Не знаю, просто малая и все.

Конрад Симонсен понял, что пришла пора вмешаться. Завуалированное заявление Хельмера Хаммера вовсе не повлияло на актуальность планов главного инспектора привлечь к работе по ведению наблюдения людей из ПСК. Наоборот, ему неожиданно вроде бы даже удалось обзавестись союзником в лице самого начальника данного ведомства. Было очевидно, что шеф ПСК прекрасно понял суть сказанного заведующим отделом администрации премьер-министра. В отличие от остальных, не считая Графини, самого главного инспектора и Бертиля Хампель-Коха. Конрад Симонсен обратился к нему:

– Для выслеживания Андреаса Фалькенборга мне понадобится изрядное количество твоих людей – в отличие от моих, они прекрасно этому обучены.

И чудо действительно произошло: шеф ПСК воспринял его слова вполне положительно:

– Замечательно, не возражаю, но отдавать им команды буду я.

– Да, предварительно посоветовавшись со мной. Если расследованием руководят двое, то это уже не расследование, а бардак.

Директор департамента полиции горячо поддержала Конрада Симонсена, пустившись в пространные рассуждения по поводу неясности в приоритетах исполнения приказов начальства. По ее мнению, это являлось едва ли не худшим из всех зол, сравнимых разве что с чумой и маргинальным налогом… Наконец, шеф ПСК прервал ее, угрюмо буркнув:

– Ладно уж, пару дней я вполне могу пожить под началом Симона, ну, то есть Конрада Симонсена…

Теперь, когда все неясные вопросы были окончательно решены, заключительное слово было за начальником Главного управления полиции. Слегка помедлив, он начал:

– Да, так вот, значит, вполне возможно, мы могли бы рассмотреть…

Закончить данную глубокую мысль ему помешал заведующий отделом министерства юстиции:

– Это отнюдь не лучшее решение, и мое непосредственное начальство выступает категорически против него. Вся эта история – еще отнюдь не повод для того, чтобы из-за нее ослаблять службу, отвечающую за внутреннюю безопасность страны.

Секретарь министра юстиции с изрядной долей цинизма в тон ему прибавила:

– Речь-то ведь в данном случае идет всего лишь о каких-то там двух женщинах.

Высказывая этот аргумент, она энергично кивнула, и ее огромные клипсы закачались в такт произнесенным словам. В ответ Конрад Симонсен с ледяным спокойствием сказал:

– Попробуй повторить – и сразу же схлопочешь по физиономии. Можешь не сомневаться, это вовсе не пустая угроза.

Заведующий отделом министерства юстиции от неожиданности отпрянул от стола, начальник Главного управления полиции, отчаянно нервничая, попытался сгладить инцидент и перенести принятие окончательного решения на завтра. Эрнесто Мадсен, шеф ПСК и прокурор Копенгагена не сочли нужным прятать язвительные улыбки, а секретарша министра юстиции принялась с остервенением рыться в сумочке, пока не отыскала в ней свой ингалятор.

Наступившую паузу прервал Хельмер Хаммер. Глядя в упор на заведующего отделом, он сказал:

– Я, напротив, считаю, что это – лучшее решение. А если твоя непосредственная начальница с ним не согласна, она в курсе, куда обратиться.

После этого он посмотрел на начальника Главного управления полиции, который, запинаясь, пробормотал:

– Ну, что же, по-видимому, э-э-э… так мы и порешим…

Бертиль Хампель-Кох сделал заключительную запись в протоколе, и на этом совещание окончилось. Графиня же подумала о том, какая пропасть разделяет прежнего приятного босоногого собеседника из Ботанического сада и всемогущего чиновника-бюрократа, с которым ей довелось встретиться сегодня.

Оставалось рассмотреть лишь два незначительных вопроса, на решение одного из которых, правда, пришлось потратить довольно много времени. На протяжении добрых десяти минут начальник Главного управления полиции сетовал на тему переработок и своих скудных финансовых возможностей, при этом ни словом не упомянув о сотнях полицейских по всей стране, которые вполне добровольно и бесплатно предложили свою помощь, прослышав о попавшей в беду коллеге. Как ни противно было Конраду Симонсену слушать это, он все же сдержался и промолчал. Тем большее ликование вызвали у него слова Хельмера Хаммера, которому в конце концов тоже, по-видимому, надоело это нытье:

– Насколько я понимаю, соответствующая записка министру уже направлена?

– Нет, пока что я еще не успел…

– Хорошо, в таком случае будем ждать ее, хотя, впрочем, на мой взгляд, это дело терпит.

В самом конце совещания Конрад Симонсен, не тратя лишних слов, сказал:

– Я хочу, чтобы, если инспектору Полине Берг посчастливится выпутаться из этой передряги, мы не стали наказывать ее за допрос, самовольно учиненный ею Андреасу Фалькенборгу. То же должно распространяться и на того тупицу-полицейского, которого она привлекла к допросу. И она, и он, по моему мнению, уже и так достаточно пострадали из-за этого, хотя, конечно, меры их наказаний несопоставимы.

Чуть погодя все разошлись, демонстрируя при этом удивительное единство мнений.

Глава 51

Когда Конрад Симонсен покидал здание министерства юстиции, оказалось, что возле выхода его поджидает шеф ПСК. Он негромко сказал:

– Нам необходимо переговорить. Прямо сейчас!

Разумеется, Конрад Симонсен был согласен – откровенно говоря, он этого ожидал. Больше того, надеялся на это.

– Мы могли бы пройтись до ШК и побеседовать по дороге.

Шеф ПСК что-то прикинул и покачал головой.

– Не подходит. «Агнету и водяного» [56] знаешь?

– Если ты имеешь в виду скульптуру в Слотсхольменском канале, то да.

– Встречаемся там через десять минут. У меня поблизости есть одно местечко, где нам никто не помешает.

Конрад Симонсен по привычке посмотрел было на часы, однако шеф ПСК уже повернулся к нему спиной, тем самым проигнорировав намек на недостаток времени, и зашагал прочь.

Четверть часа спустя Конрад Симонсен и Графиня поджидали его на мосту Хойбро. Графиня, облокотившись о перила, разглядывала знаменитое творение Сусте Боннин, а главный инспектор, явно удрученный стремительно тающим временем, нервно выглядывал шефа ПСК. Появившись наконец, он никак не стал комментировать присутствие Графини – просто махнул рукой и в темпе повел их за собой через улицу. Отметив про себя, с какой силой он впечатывает каблуки в асфальт, Конрад Симонсен решил, что, по всей видимости, эта привычка осталась у шефа ПСК еще с армейских времен. Главный инспектор изо всех сил старался не отставать, искренне надеясь, что путь их окажется не особо длинным. Следуя за шефом ПСК, они пересекли площадь Хойброплас и вошли в подворотню, расположенную прямо напротив конной статуи епископа Абсалона [57]. Пройдя по небольшому двору, образованному старыми зданиями пакгаузов, ныне отремонтированными и переделанными под шикарные квартиры, они приблизились к неприметной двери, которую их провожатый отпер с помощью электронного ключа и цифровой комбинации. Включив свет, он пригласил их пройти внутрь и присесть. Все помещение оказалось забито разного рода картинами и литографиями, стопки которых стояли вдоль стен, лежали на огромном, занимавшем едва ли не все пространство комнаты, столе, а то и прямо на полу. Графиня подумала, что, скорее всего, это склад какой-то художественной галереи. Все еще толком не отдышавшись, Конрад Симонсен сказал:

– Не сомневаюсь, что дело это важное, однако мне просто необходимо как можно скорее вернуться в ШК. Да, кстати, большое спасибо за поддержку на совещании.

Шеф ПСК усмехнулся. Видеть такое случалось немногим. О нелюдимости и замкнутости этого сурового человека ходило множество легенд.

– Не за что. Насколько я понимаю, вы уяснили себе, какого именно рода является полученное нами разрешение? Разумеется, если все это потребуется и окажется необходимым.

– Да, конечно. Нам все предельно ясно.

Шеф ПСК посмотрел на Графиню, которая медленно продолжала, тщательно подбирая слова:

– Хельмер Хаммер предоставил нам карт-бланш разрезать Андреаса Фалькенборга на мелкие кусочки, чтобы заставить его рассказать, где он прячет свои жертвы. Лишь бы никто об этом ничего не узнал. Неделю назад Хаммер поведал нам всю историю с письмом Нильса Свенингсена относительно размещения атомного оружия – о том, каким образом высокопоставленному чиновнику удалось дать разрешение, напрямую так и не заявив об этом. Поэтому, да – мы превосходно поняли, что если все это удастся сохранить в тайне, то мы можем в буквальном смысле распять этого Фалькенборга.

– Вот именно, и вы, надо полагать, сообразили, что именно ради этого и было созвано данное совещание? Все приглашенные на него идиоты были обычной декорацией, необходимой для того, чтобы прикрыть самого Хельмера Хаммера и администрацию премьера, если что-то пойдет не так. Разумеется, Бертиль Хампель-Кох в их число не входит. Кстати, создалось такое впечатление, что наш любезный заведующий административным отделом в каком-то смысле вам чем-то обязан, хотя, конечно, меня это нисколько не касается. Так вот, на сегодняшний день вопрос заключается в том, намерены ли мы воспользоваться… скажем, появившимися у нас новыми инструментами…если дело того потребует?

Конрад Симонсен ожидал этого вопроса и потому ни секунды не медлил с ответом:

– Если другого выхода не будет, то однозначно – да.

Мужчины, не сговариваясь, посмотрели на Графиню. Обращаясь к шефу ПСК, она поинтересовалась:

– Сначала скажи, а какое, собственно, отношение ты к этому имеешь? Тебя что, заранее поставили в известность обо всем?

– Естественно, нет. И отношение я к этому имею в той же мере, что и все – меня пригласили на заседание, и я реагировал именно так, как от меня и ждали. Скажи-ка лучше, что ты обо всем этом думаешь. Тоже готова пойти на крайние меры, если все прочие способы будут исчерпаны?

Графиня спокойно выдержала его пристальный взгляд.

– Поверь, без малейшего колебания – коль скоро это поможет спасти жизнь Полины и Жанет Видт. И ни при каких обстоятельствах, если речь пойдет о чем-то вроде возмездия или же наказания преступника.

Шеф ПСК хлопнул в ладоши.

– Стало быть – решено. Остается лишь определиться с тем, каким образом и когда. Для начала обсудим последнее. Я могу развернуть своих людей в течение двух часов, и как только он будет обнаружен, его сразу же возьмут в железное кольцо. Я, кстати, абсолютно не понимаю, почему это до сих пор не сделано. Вы знаете, как он выглядит, вам известен его автомобиль, он повсеместно объявлен в розыск, и тем не менее он уже больше суток спокойно разгуливает себе на свободе, да еще при этом, по всей видимости, под самым вашим носом – в столичном регионе. Скажите на милость, как такое может быть?

Вопрос был явно адресован Конраду Симонсену и заставил его досадливо поморщиться. Как бы там ни было, но он предпочел ответить честно:

– Я не знаю, и, честно говоря, нас это тоже немало удивляет. К сожалению, внешность у него, как говорится, самая заурядная. Но как бы там ни было, он обязан быть найден уже сегодня. Нам тут пришло в голову, что он мог сменить машину или, быть может, вовсе начать пользоваться общественным транспортом. Хоть наш психолог и убежден в обратном.

– Имейте в виду, что если он так и не будет найден в самое ближайшее время, то потом все это может утратить значение – если, конечно, уже не поздно.

Графиня рассердилась:

– Неужели ты считаешь, что мы этого сами не понимаем?

– Да, разумеется, прошу меня извинить. Давайте будем рассчитывать на то, что до завтра вы его обнаружите, и я смогу раскинуть свои сети…

Он посмотрел на Конрада Симонсена.

– …Ибо лично я исхожу из того, что именно так мы и будем действовать. Ведь ты же не собираешься его арестовывать?

– Конечно, нет. Он наверняка попросту откажется с нами разговаривать и тем самым поставит нам шах и мат. В особенности это стало очевидным после сегодняшнего совещания, на котором мое начальство столь ожесточенно отстаивало неукоснительное соблюдение принципов законности.

– О’кей, мне тоже так кажется. И это заставляет нас перейти к самому сложному: каким образом? У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет?

Графиня сокрушенно покачала головой. В отличие от нее, главный инспектор неожиданно отозвался утвердительно:

– Да.

Оба собеседника с недоумением и интересом воззрились на него.

– Вам обоим прекрасно известен Маркус Кольдинг, которого в миру обычно называют Холодный Доктор…

Он рассказал о том, что в прошлую среду нанес визит этому тайному королю преступного мира, а также о том, что одна из жертв Андреаса Фалькенборга – финская гражданка Элизабет Юутилайнен – выполняла при Маркусе Кольдинге обязанности курьера, работая под именем Лиз Суенсон.

Когда он окончил, шеф ПСК некоторое время обдумывал его невысказанное предложение, после чего неторопливо заметил:

– Все это не так просто, Симон. Маркус Кольдинг – не тот человек, который будет бескорыстно оказывать услуги полиции, а свою жажду мести он вполне готов обуздать, коль скоро усмотрит в этом для себя хоть малейшую выгоду. Нет, для того чтобы он начал сотрудничать, понадобится нечто большее – ну да ты, вероятно, и сам отлично это понимаешь.

Конрад Симонсен исподлобья взглянул на Графиню:

– Выйди-ка во двор. Я вовсе не желаю, чтобы и ты потом несла за это ответственность.

– Об этом не может быть и речи!

Главный инспектор не стал с ней спорить и вновь повернулся к шефу ПСК:

– У тебя ведь есть доступ к делам организованных преступных группировок?

– У меня есть доступ к делам любых преступников, как, впрочем, и у тебя.

– Да, только если их запрошу я, то это сразу же заметят.

– Хм-м… А что конкретно тебе нужно?

– В организации Маркуса Кольдинга у нас есть свой информатор, занимающий там довольно высокое положение.

Графиня не сдержалась и издала изумленное восклицание. В отличие от нее, шеф ПСК понимающе кивнул:

– Ты хочешь сдать Маркусу Кольдингу их «крота» взамен на его помощь нам с Андреасом Фалькенборгом? – Да.

– А ты отдаешь себе отчет в том, что это значит?

– Да.

– И ты готов сам связаться с Доктором, когда Андреас Фалькенборг будет обнаружен?

– Да.

– Прекрасно, тогда остается оговорить всего два момента. Если Доктор согласится на то, чтобы заняться Андреасом Фалькенборгом, мне придется отозвать своих людей, причем никто не должен заподозрить, что за этим приказом будем стоять мы. The blame game [58], ну, в общем, вы меня поняли. По этому поводу я попробую что-нибудь придумать, и мы обсудим это сегодня ночью. Важнее всего другое. Симон, ты отдаешь себе отчет, что с момента обнаружения Фалькенборга до того, как нам удастся провернуть задуманную комбинацию, пройдет не менее суток? И все это время на тебя будут отчаянно давить, требуя арестовать его. Я знаю, тебе только что преподнесли на блюдечке полностью самостоятельный оперативный статус, однако ты совершенно уверен, что сможешь продержаться эти сутки?

– А что, разве у меня есть выбор?

Графиня ответила еще более определенно:

– Скажем так: ты занимаешься своими делами, мы – своими. Ну что, мы закончили?

Действительно, на этом встреча завершилась. Выйдя на площадь Хойбро, они распрощались. К удивлению главного инспектора и его помощницы, собеседник напоследок протянул руку каждому из них. Они обменялись крепкими рукопожатиями, после чего шеф ПСК с легкой иронией заметил:

– Вот уж воистину, что для одного – жизнь, то для другого – смерть. А знаешь, Симон, если бы кто-нибудь раньше попытался рассказать мне о тебе нечто подобное, я бы ему не поверил.

– И был бы неправ, хотя, может, столь циничных высказываний я себе и не позволяю.

– Ты хотел сказать: «столь же циничных, сколь и справедливых»?

Но Конрад Симонсен, так и оставив эту реплику безответной, уже шагал прочь; Графиня следовала за ним по пятам.

Глава 52

Слушая в кромешной темноте горький плач и причитания Жанет Видт, Полина Берг изо всех сил пыталась сосредоточиться. Сделать это было непросто: положение их было безнадежным, и изменить его, по всей видимости, не могло ничто. Спинка стула, равно как и наручники, которыми девушка была пристегнута к ней, были сделаны на совесть, и освободиться от них не было никакой возможности. Оставалось лишь уповать на помощь извне, хотя слова Андреаса Фалькенборга по поводу того, что они могут кричать сколько им хочется, отнюдь не вселяли в этом смысле никакого особого оптимизма. Прежде всего Полина попробовала напрячь все свои пять чувств, чтобы, по крайней мере, определить, где именно она находится. В то же время, призвав на помощь всю свою логику, она лихорадочно старалась найти хоть какой-то выход из сложившейся ситуации, чтобы не дать разгореться постепенно охватывающему ее чувству панического ужаса. Повернув голову в сторону Жанет Видт, она резко сказала:

– А ну-ка, перестань скулить.

Девушка не послушалась, и плач ее стал еще громче. Полина разозлилась и крикнула:

– Сейчас же заткнись! Ты что, может, собралась сдохнуть в этой дыре?

Рыдания почти утихли, глотая слезы и всхлипывая, Жанет шепнула:

– Я не хочу умирать. Это не я умру, нет, нет…

– Тогда умолкни. Слезами ничего не изменишь.

Чуть погодя Жанет перестала всхлипывать и сказала:

– Ведь это ты проиграла. Так что, когда он вернется, умрешь ты.

– Да, я.

– Это ты попадешь в мешок, ты, ты, а не я!

– Да, черт возьми, я, а не ты, только успокойся! Ты что же, решила расписать это во всех подробностях?

Но Жанет Видт, казалось, ее не слышала, монотонно продолжая твердить свое:

– Я сделаю все, что он скажет. Меня он не убьет, не убьет…

Полина Берг никак не могла решить, что лучше сделать, чтобы ее унять: раскрыть ей всю правду, рискуя снова повергнуть в панику, либо сделать вид, что разделяет ее наивные надежды. Сначала она попыталась пойти вторым путем:

– Ну, вот видишь, значит тебе и бояться-то нечего.

Ты только выслушай меня…

Однако Жанет по-прежнему не обращала на нее никакого внимания, бубня, будто в трансе:

– Я могу всю оставшуюся жизнь быть его рабыней, никогда ему не дерзить, всегда быть послушной, покорной…

– Да, разумеется, все это прекрасно. Но, может, все же ради разнообразия выслушаешь наконец и меня?

– Там только одна могила – для тебя. Меня он оставит в живых.

– Да-да, наверняка так и будет. Но ведь тогда ты окажешься совсем одна, Жанет.

– У меня будет он.

Девушка едва выдавила это из себя, в голосе ее явно слышалось сомнение. Она явно находилась на грани помешательства, но Полине Берг все еще чудилось, что в ее словах звучат – пусть и слабые – нотки здравого смысла. Она решила воздержаться от комментариев и выждать какое-то время. И это сработало; чуть позже Жанет Видт вполне спокойно сказала:

– Я все прекрасно понимаю – меня он тоже убьет.

– Скорее всего, да.

– Он ведь разметил место для двух могил. Я это видела, когда тебя еще не было здесь. Он расчертил пол – сейчас это все не видно из-за слоя пыли.

– А маска на нем при этом была?

– Так что вторая могила для меня. Он просто ее еще не вырыл.

Полина напрягла все свои педагогические способности и мягко сказала:

– Понимаешь, Жанет, тебе просто необходимо меня выслушать.

– Да-да, прости, так о чем ты спросила?

– Я спрашиваю, была ли на нем маска, когда он пытался разметить… разметить место?

– Разметить место для моей могилы.

– Да, черт подери, место для твоей могилы. Так на нем была маска?

– Он всегда носит маску.

– Нет, не всегда, я видела его и без нее. Он просто очень больной человек.

– Как ты думаешь, нас ищут?

– В этом можешь даже не сомневаться. Нас сейчас разыскивают повсюду.

– Ах, ну да, ведь ты же легавая. Тебя-то они наверняка ищут с удвоенной энергией.

– Они хотят найти нас обеих, и мы обязаны в меру сил им помочь.

– Но что мы можем?!

– Я кое-что придумала. Для начала мы должны одно за другим попытаться использовать каждое из пяти наших чувств и посмотреть, что из этого выйдет. Понимаешь?

– Не совсем. Чем это нам поможет?

– Пока еще не ясно.

– А когда тебе это станет ясно?

– Просто делай, как я говорю, ладно?

– Ладно, только вот еще что…

– Что такое?

– Прости за то, что я говорила, когда он был здесь. Это было так мерзко с моей стороны.

– Сейчас это не имеет никакого значения.

– Я ужасно боюсь его дубинки, это так больно, когда он ею бьет. Мне невыносимо даже думать об этом.

– Ну, так и не думай. Лучше скажи мне, ты помнишь все пять чувств, которые у нас есть?

– Да, конечно: обоняние, слух, осязание, зрение и вкус.

– Сначала давай попробуем использовать зрение. Сейчас мы немного помолчим, напряжем глаза и попытаемся хорошенько осмотреться по сторонам. Ты поняла?

– Да.

Полина Берг начала медленно поворачивать голову из стороны в сторону, стараясь широко распахнутыми глазами уловить мельчайший лучик света, если таковой появится. Но никакого лучика не было и в помине – вокруг стояла непроницаемая тьма. Спустя некоторое время она прекратила это бесполезное занятие и поинтересовалась:

– Ну как, что-нибудь видно?

– Ничего. Сплошная чернота.

– У меня – то же самое. Однако, мне кажется, я чувствую запах какой-то краски.

– Это пахнет крест; я думала, что запахами мы займемся позже.

– Ну да, ты совершенно права. Расскажи мне, что это за крест.

– Он принес его еще вчера, и тогда, мне кажется, он был свежевыкрашенным. Устанавливая его, он все время подсмеивался и фыркал. Заметно было, что он им гордится. Наверное, он так хотел меня запугать, но я, признаться, больше боялась его дубинки. Я должна была все время подсказывать и поправлять его, чтобы крест стоял прямо. – Он точно больной. Теперь давай попробуем включить осязание. Приложи щеку и ухо к стене и скажи, что ты чувствуешь. Я сделаю то же самое.

Стена была шероховатая и холодная. Кроме того, Полине Берг показалось, что она ощущает влагу. Она сделала вывод за них обеих:

– Это внешняя стена – она сырая.

– Да, кажется.

– Отлично, а теперь попробуем послушать – это самое главное. Ты готова?

– Готова.

Обе девушки принялись напряженно вслушиваться в окружающую их темноту. Долгое время Полина не слышала ничего, кроме прерывистого дыхания – Жанет Видт и своего собственного, – как вдруг уловила слабый ритмичный гул, заставивший слегка вибрировать стенки их темницы. – Жанет, ты слышала?

– Да, это электричка.

Стараясь говорить как можно тише, Полина Берг шепнула:

– Откуда ты знаешь?

– Бункер расположен рядом с путями.

– Так мы что, в бункере?

– Да, под землей.

– Что же ты раньше этого не сказала? Ну, что ты знаешь, где именно мы находимся?

– Ты не спрашивала. Кроме того, я думала, что тебе и самой это известно.

Полина Берг подосадовала – с ее стороны это, разумеется, был очевидный промах.

– Нет, я ничего не знаю. Расскажи, что ты видела. Где мы?

– Кажется, это место называется Харесков [59]. Мы в каком-то бункере, вырытом в земле.

– А вокруг нас что?

– Деревья.

– И все?

– Ну, еще лесная дорога.

– Она оканчивается здесь?

– Вроде бы да, но я не уверена.

– А откуда ты знаешь, что поблизости ходит электричка?

– Я видела это из окна автомобиля, когда мы свернули в лес, и потом, когда он тащил меня сюда, я ясно слышала шум поезда. Пути наверняка должны быть где-то недалеко. – А где ты сидела, когда вы ехали в машине?

– Рядом с ним, но я не смела даже шелохнуться – только смотрела. У него была та дубинка… ну, ты знаешь. – Сколько раз он ею тебя бил?

– Один раз, когда схватил меня у дяди в саду, и дважды подряд здесь – за то, что я плакала и говорила гадкие… ну, в общем, кричала на него, обзывала тварью и другими обидными словами. Нет, трижды – в последний раз он избил меня, заставив плакать, после того, как я тебе спела.

– Скажи, а на этой лесной тропинке люди были?

– Нет, но тогда шел дождь.

– Ну, а если бы не это, как ты думаешь?

– Не знаю даже, но мне кажется, сюда немногие заходят.

– Значит, звать на помощь бесполезно?

– Боюсь, никто нас здесь не услышит. Что кричи – что не кричи.

– А еще что-нибудь о нашем бункере рассказать можешь?

– Это такое старое подземное укрепление времен войны, которое любой желающий теперь может арендовать за 1300 крон в месяц плюс плата за электричество.

– Откуда тебе все это известно?

– Не знаю, правда ли это, но он сам мне об этом рассказывал.

– Но зачем?

– Думаю, чтобы поиздеваться надо мной. Когда он привел меня сюда, здесь были какие-то ящики – их он потом перенес в другое помещение. А цену он назвал, когда говорил, что внес арендную плату за три года вперед, и тут никого не бывает, кроме него. Но тут он соврал.

На мгновение Полине Берг показалось, что у них появился маленький лучик надежды.

– На что ты намекаешь? Неужели за то время, что ты здесь, все же кто-то появлялся?

– Да – ты.

– Конечно, ну, а кроме меня?

– Нет, только ты.

Немного подумав, Полина Берг сказала:

– Если он действительно арендовал этот бункер, то нас обязательно найдут – это лишь вопрос времени. В данный момент они перетряхивают всю его жизнь, внимательно изучают каждый прожитый им день.

– Он также хвастался, что снял его не на свое настоящее имя. Он даже называл какую-то фамилию, только я ее уже не помню.

– Что еще ты видела, когда он вел тебя сюда?

– Поблизости на траве был какой-то красный квадрат. Я не знаю, что это такое.

– Что за квадрат?

– Ну, как будто трава была испачкана чем-то красным – не знаю, чем именно.

– А какого размера был этот красный квадрат? Какого оттенка? Попробуй вспомнить.

Жанет Видт послушно стала вспоминать и рассказывать. Когда она окончила, Полина Берг упавшим голосом спросила:

– Скажи-ка теперь, ты помнишь, какого цвета была его машина?

– Тоже красная. Да, точно, того же самого оттенка. Ты что, думаешь, он ее перекрасил?

Полина Берг оставила этот вопрос без ответа. Ее подруга по несчастью и так была достаточно напугана, и усугублять ее состояние не было никакого смысла. Тем не менее все было плохо. Коллеги Полины разыскивали не красный, а белый автомобиль, и эта деталь могла стать для девушек решающей. Стараясь, чтобы голос ее звучал как можно оптимистичнее, Полина сказала:

– О’кей, а сейчас дай мне подумать, что мы будем делать дальше.

– Да, но мы ведь еще не использовали вкус и обоняние?

– Ничего страшного, полагаю, это нам уже не потребуется.

Сосредоточившись, Полина Берг надолго умолкла, лихорадочно стараясь придумать что-то, способное помешать Андреасу Фалькенборгу убить ее так, как он обещал. Внезапно ее осенило. Чем дольше девушка обдумывала возникшую у нее идею, тем более выполнимой она ей представлялась. Она наклонилась в левую сторону, вытянулась в струнку, насколько позволили ей немедленно впившиеся в запястья наручники, изогнулась и попыталась дотянулась головой до крепко привязанной к стулу руке Жанет Видт. Когда задуманное ей почти удалось, она мысленно порадовалась, что многочасовые занятия балетом выработали в ней гибкость и пластику, столь пригодившиеся в эту сложную минуту. Жанет Видт между тем спросила:

– Что это ты делаешь?

– Жанет, попробуй немного размять пальцы и, когда я скажу, схвати ими меня за волосы.

Снова изогнувшись до хруста в суставах, она рванулась всем телом к руке Жанет и прохрипела:

– Ну же, Жанет, давай!

– Да, я ощущаю твои волосы, но зачем мне их трогать? Полина Берг уселась ровно – долго находиться в подобной позе было невозможно.

– Сейчас я опять нагнусь, а ты, как только почувствуешь волосы, намотай на палец прядь и держи ее как можно крепче. Да, и смотри, чтобы прядь была потоньше. Как будешь готова, скажи. Понятно?

– Что ж, если ты так хочешь, я все сделаю.

Обе девушки приступили к процедуре. Наконец Жанет Видт сказала:

– Я готова, прядь у меня.

Едва услышав это, Полина Берг изо всех сил рванулась вверх. Жуткая боль, словно огнем опалившая кожу головы у самых корней волос, явилась свидетельством, что желаемый результат ею достигнут. Ощущение получилось столь острым, что Полина, хотя и была внутренне готова к этой боли, не удержалась и издала громкий вопль.

– В чем дело, я что, выдрала тебе волосы? Да, точно, так и есть, я это чувствую!

– Ну да, верно, так все и было задумано. Теперь твоя очередь – постарайся нагнуться как можно ниже к самой моей руке.

– Нет, ты что? Зачем мне это?

Полина Берг принялась торопливо объяснять. Она рассказала девушке о том, как Андреас Фалькенборг напал в свое время на бабушку Жанет, вскользь коснулась его психологического портрета, способа совершения убийств, наскоро придумав, добавила кое-что от себя и наконец подытожила:

– Это – наш единственный шанс. Если мы вырвем друг другу все волосы или хотя бы часть их, он, быть может, отступится. Попросту говоря, потеряет к нам интерес. – Так ты что, хочешь, чтобы я выдрала у тебя все волосы?

– По крайней мере, как можно больше.

– А это больно?

– Немного, но все это пустяки – не о чем говорить.

– Я тебе не верю, ты ведь так страшно вскрикнула.

– С непривычки – это ведь было в первый раз. Кроме того, впредь можем вырывать их гораздо более мелкими прядками – до его возвращения еще полно времени, так что мы вполне успеем.

– Но ведь увидев это, он рассвирепеет и изобьет своей дубинкой нас обеих. И будет продолжать избивать. Нет, я боюсь, не хочу!

– Ты что же, считаешь, что лучше угодить в мешок?

Жанет Видт принялась было снова хлюпать носом, но вскоре заявила:

– Хорошо, я попробую сделать, как ты говоришь.

Услышав по голосу, что девушка пытается наклониться, Полина Берг поняла, что сумела все же ее убедить. Сама она отчаянно растопырила пальцы, насколько ей позволяли это сделать наручники, однако все оказалось напрасным.

Каких бы усилий ни прилагала Жанет Видт, повторяя свои попытки и каждый раз, в соответствии с указаниями Полины Берг, принимая новую позу, сколько ни ободряла ее подруга по несчастью, у нее так ничего и не получилось. В конце концов, им пришлось сдаться – Жанет Видт просто-напросто не хватало гибкости.

– Тогда, Жанет, давай сначала выдернем волосы мне, а потом и для тебя что-нибудь придумаем.

– Не буду.

– Ну, я прошу тебя, наконец, я тебе приказываю. У нас ведь, попросту говоря, нет выбора.

– Нет, не стану я этого делать. Ты что, меня совсем дурой считаешь? Ведь тогда вместо тебя он набросится на меня. Я вовсе не желаю умирать исключительно ради того, чтобы ты осталась в живых.

– Я же сказала, мы и для тебя что-нибудь обязательно придумаем.

– Да, и что же именно? Я хочу знать заранее.

Полина Берг потянулась и укусила девушку за предплечье. От боли и неожиданности та взвизгнула.

– Ой, ты что, мне же больно?! Я ведь тебе ничего не сделала.

– А ну-ка, давай начинай! И не смей со мной спорить!

– Я не хочу, не хочу! Ты – сумасшедшая стерва! Вот увидишь, он поджарит тебя своей дубинкой!

Полина Берг изловчилась и укусила ее еще дважды, причем первый раз – изо всех сил. Жанет Видт издала вопль, полный боли и ужаса.

– Либо ты это сделаешь, либо мне придется откусывать от тебя по кусочку, пока ты не поймешь, что я вовсе не шучу.

Ей пришлось еще раза четыре прибегать к укусам, пока Жанет не смирилась и не стала выполнять ее указания. По мере того как кусочки скальпа один за другим покидали голову Полины Берг, она ощущала на щеке струйку крови, стекающую ей на шею. Боль, которая поначалу казалась ей невыносимой, внезапно как-то разом притупилась. Постепенно ей вообще стало мерещиться, что все происходящее ее как будто не касается. Жанет Видт отчаянно рыдала, но тем не менее покорно выполняла все ее указания. Наконец по прошествии довольно долгого времени она, всхлипывая, выдавила из себя:

– Все, у тебя их больше не осталось, я не могу нашарить ни единого волоса. Теперь ты не будешь больше меня кусать?

Полина Берг ей не ответила. Ощущая, что с левой стороны волосы все еще щекочут ей щеку, она запрокинула голову и, наклонившись теперь уже в другую сторону, стала тереться остатками прически о грубую, шероховатую стену бункера. Поскольку это причиняло ей едва ли не бóльшие страдания, чем прежде, вскоре она начала стонать от боли. Тем не менее она, не останавливаясь, все продолжала, продолжала и продолжала…

Глава 53

Лишь под конец ночи со вторника на среду Конраду Симонсену удалось наконец выкроить в своем графике пару часов на беспокойный сон. Он расположился в кресле прямо в своем кабинете. Сняв туфли и взгромоздив ноги на стол, он – для достижения большего комфорта и, в общем-то, скорее, по привычке – укрылся пиджаком на манер одеяла и захрапел. В пять утра его разбудил телефон. Один из инспекторов докладывал, что обнаружил свидетеля, допросить которого стоило бы Симонсену лично. Голос у инспектора был серьезный и усталый. Конрад Симонсен знал его как опытного сотрудника, который никогда не стал бы тревожить начальство понапрасну, тем более в столь неурочное время. Без тени недовольства он сразу же дал свое согласие на допрос, после чего уснул снова. Вскоре, однако, в дверь кабинета постучали; на пороге стоял тот самый инспектор в сопровождении женщины лет двадцати с небольшим.

Конрад Симонсен постарался как можно скорее прийти в себя. Заскочив на пять минут в туалет, он плеснул себе в лицо пригоршню холодной воды, которая как рукой сняла накопившуюся усталость. Возвращаясь в собственный кабинет, он уже чувствовал себя во всеоружии. Инспектор представил ему женщину:

– Это Юли Дениссен из Фредериксверка, она утверждает, что видела Андреаса Фалькенборга в понедельник вечером. Кроме того, у нее есть важная информация относительно его автомобиля.

Положив тонкую папку для рапортов на край стола, инспектор застыл в ожидании. Конрад Симонсен полистал папку и констатировал, что свидетельницу допрашивали уже дважды, причем оба раза в течение этой ночи. Он посмотрел на женщину:

– Не против обождать минутку снаружи?

Ему пришлось повторить это дважды, прежде чем она наконец поняла и покинула кабинет. Свою красивую пеструю сумку она тем не менее оставила. Главный инспектор отметил про себя, что походка у нее какая-то странная: создавалось такое чувство, что ее ноги и верхняя часть туловища движутся независимо друг от друга. Выйдя за дверь, женщина тщательно прикрыла ее за собой.

Как только они остались одни, инспектор спросил:

– Хочешь получить от меня резюме? Я понимаю, что ты зверски устал.

– Нет, я хочу знать, можно ли ей доверять. Точнее говоря, могу я исходить из того, что вы тщательно все проверили?

– Так тщательно, как только могли это сделать за ночь. Нет никаких оснований полагать, что она… того – в смысле психики.

– Ну, а сам-то ты что думаешь?

Ответ прозвучал уверенно:

– Она такая же нормальная, как ты и я. В противном случае я никогда бы тебя не потревожил.

Пробурчав что-то невнятное, Конрад Симонсен отослал инспектора и снова пригласил в кабинет женщину. Они уселись за стол друг напротив друга. В очередной раз полистав бумаги, главный инспектор констатировал:

– Итак, тебе 24 года, ты разведена, учишься в техническом училище во Фредериксверке и живешь с ребенком, которому сейчас два года.

Женщина утвердительно кивнула и, с трудом подавив зевок, смущенно улыбнулась в качестве извинения. Улыбка у нее была такой милой и заразительной, что Конрад Симонсен не удержался и улыбнулся в ответ.

– Расскажи мне немного о своей дочери.

Если вопрос этот и застал свидетельницу врасплох, то, по крайней мере, виду она не подала. Не тратя времени на раздумья, она тут же поспешила исполнить желание собеседника, как будто рассказывать о своем ребенке в половине шестого утра начальнику отдела полиции, занимающемуся расследованием самого громкого за последние годы уголовного дела в стране, было самым что ни на есть естественным. По мере ее рассказа главный инспектор внимательно разглядывал женщину, что, по-видимому, нисколько ее не смущало. Стройная, чуть ниже среднего роста с темными, средней длины волосами и высокими, немного пухлыми скулами, она, несомненно, была по-своему красива. Вся она излучала мощный заряд обаяния, однако наибольшее впечатление производили ее глаза. Карие и веселые, они с самого начала доверчиво встретились с глазами главного инспектора, который на протяжении всей беседы так и не заметил в них ни тени таких чувств, как подобострастие или, наоборот, превосходство. По мере ее рассказа Конрад Симонсен к собственному удивлению отметил, что ему нравится ее голос, и он не сразу решился прервать рассказчицу даже после того, как полностью убедился в отсутствии у нее какой-либо тщательно скрываемой патологии. В конце концов он все же вынужден был ее перебить:

– Стало быть, ты считаешь, что видела Андреаса Фалькенборга в понедельник вечером в пригородном поезде, следовавшем во Фредериксверк?

– Да, мне так кажется. А также я видела его в электричке, идущей до Хиллерёда. Он вошел на станции «Нёррепорт».

– Рассказывай.

– С чего мне начать?

– Ты оказалась в Копенгагене. Что ты там делала?

– Я провела два дня в Лондоне и возвращалась из аэропорта…

Ответы ее были точны и в меру подробны, указанное время полностью соответствовало времени, когда Андреасу Фалькенборгу удалось оторваться от своих преследователей; кроме того, она смогла описать даже детали его одежды. На станции «Хиллерёд» оба они сделали пересадку и попали в один поезд, причем случайно сели так, что она постоянно видела отражение его лица в оконном стекле. Через четыре остановки после Хиллерёда, в Гримструпе, они с Андреасом Фалькенборгом – единственные из всего поезда – сошли на перрон, и он сразу же проследовал на парковку рядом со станцией, где стоял его автомобиль. Женщина видела, как он отъехал.

– Можешь описать его машину?

– Конечно, это был красный «фольксваген-мультивэн».

– Ты так уверенно это говоришь. Разбираешься в машинах?

– Мой отец – автомеханик. Я, можно сказать, выросла в мире автомобилей.

– Догадываешься, почему ты сейчас здесь?

Она чуть смущенно, будто извиняясь, кивнула.

– Потому что автомобиль этот был красного цвета.

Теперь уже главный инспектор кивнул. Обратившись к бумагам, он выудил из них фотокопию рисунка и положил перед ней.

– Когда вы ехали в поезде во Фредериксверк, ты нарисовала портрет Андреаса Фалькенборга. Зачем?

– Я часто рисую портреты разных людей в поездах. Такая уж привычка. Иногда их внешность кажется мне интересной, иногда – просто, чтобы убить время.

– А зачем ты ездила в Лондон?

– Чтобы зарисовать античную стену.

– Звучит как-то странно.

– Я хочу стать архитектором.

– Где была твоя дочь, пока ты находилась в Англии?

– У своего отца.

– Какой оттенок красного был у машины Андреаса Фалькенборга?

– Не особо светлый. Цвета вообще трудно описывать словами. Ну, скажем, как поле национального флага [60]. – А других ты во время этой поездки рисовала?

Стремясь сбить ее, главный инспектор перескакивал с одной темы на другую, то задавал новые вопросы, то возвращался к старым, однако все ответы ее были ясными и четкими. Кроме последнего:

– Ты живешь во Фредериксверке. Почему же ты сошла в Гримструпе?

– Это не имеет значения, кроме того, я обещала никому об этом не рассказывать.

Она сделала ударение на слове «обещала», как будто давая понять, что не хотела бы больше обсуждать данную тему.

– Кому ты это обещала?

– Одному знакомому.

– Кто-нибудь, кроме тебя, видел его машину?

– Не так хорошо, как я.

– Кто?

– Один знакомый.

Конрад Симонсен вздохнул и, стараясь сохранять спокойствие, принялся объяснять:

– Вчера вечером ты звонила нам четыре раза. Затем, уже ночью, ты по собственной инициативе явилась сюда, в префектуру полиции, и настояла на том, чтобы с тебя сняли показания. Поскольку это уже третий твой допрос, то ты должна прекрасно понимать, что к твоим словам мы относимся крайне серьезно. Однако я не имею права на ошибку, ибо в данный момент жизнь двух женщин находится – и это в лучшем случае – в смертельной опасности. Так что здесь попросту не может быть места никаким секретам, что бы ты там кому ни обещала. Кроме того, я не понимаю, почему ты обратилась к нам почти целые сутки спустя после этой своей поездки. Мне бы очень хотелось получить от тебя объяснения по данному поводу.

Немного подумав, Юли Дениссен приняла, очевидно, неверное решение и сказала:

– Я ручаюсь, что машина была красной – можешь мне поверить. Все остальное тут вовсе ни при чем.

Выругавшись про себя последними словами, Конрад Симонсен попытался решить, стоит ли ему и дальше тратить свое время, пытаясь взывать к здравому смыслу свидетельницы, и в конце концов решил не расходовать на это силы. Некоторое время он молча смотрел на нее в упор, однако в итоге она лишь решительно покачала головой. Тогда главный инспектор позвонил Поулю Троульсену, чувствуя себя при этом последним негодяем: эта женщина, несомненно, заслуживала куда лучшей участи.

После того как ее увели, Конрад Симонсен никак не мог заставить себя не думать о ней и испытал истинное облегчение, когда добрый час спустя Поуль Троульсен вернулся вместе с ней к нему в кабинет и усадил ее на прежнее место, попутно поясняя:

– На станции «Гримструп» она встретилась со своим любовником, и они вместе отправились в его загородный дом в Ассербо. У него есть жена и дети, и, по словам Юли, он старается весьма строго разграничивать свои встречи на стороне и повседневную жизнь. К примеру, он не захотел встретиться с ней Хиллерёде из опасений, что кто-нибудь там может его узнать. Оба они видели машину Андреаса Фалькенборга, правда, он – мельком, однако к нам он так и не обратился, хотя и обещал это своей… обещал это Юли.

Он кивнул в сторону женщины, которая сидела теперь понуро, бессильно свесив голову на грудь, и продолжал:

– Поскольку в средствах массовой информации продолжали фигурировать сведения относительно белого фургона, она решила сама взяться за дело и… ну, остальное тебе известно. Кстати, этот ее знакомый – вроде бы один из наших. То есть опять же, по словам Юли.

Конрад Симонсен почувствовал, что закипает, и даже сделал попытки сдерживать праведный гнев. Под сводами кабинета зазвучали грозные раскаты баса его хозяина:

– Ради его же блага надеюсь, что она ошибается. О ком мы говорим?

Поуль Троульсен назвал имя, и Конрад Симонсен моментально его вспомнил: это был человек средних лет, крепкий профессионал, им не раз приходилось работать вместе.

– Заместитель начальника местной полиции? – с изумлением спросил главный инспектор.

– Да, если верить Юли. Сам он отрицает, что имеет хоть какое-то отношение к ней. Я только что с ним беседовал и, помимо того, что он на меня изрядно обиделся, слова его прозвучали отнюдь не двусмысленно. Он никогда ее не видел, она никогда не бывала в его загородном доме, он никогда не встречал ее ни на какой железнодорожной станции – то есть, как сам видишь, сплошные «никогда». Я поручил покопаться в сети и добыть мне все сведения об этой парочке. Информация, разумеется, будет неофициальной, но на иное у нас просто нет времени. И пройдет не меньше часа, прежде чем мы их получим.

Юли Дениссен перебила его:

– Он так и сказал, что меня не знает?

Вопрос был обращен к Конраду Симонсену.

– Да, и теперь я, признаться, здорово сомневаюсь во всей рассказанной тобой истории. Тебе придется побыть здесь еще некоторое время до тех пор, пока я не разберусь, кто из вас двоих говорит правду.

Глаза женщины увлажнились, однако, быстро моргнув несколько раз, она подавила слезы, крепко сжала зубы и через пару секунд вновь овладела собой. Порывшись в своей сумке, она достала мобильный телефон и, нажимая клавиши, сказала:

– У меня тут есть кое-какие снимки. Подождите минутку – мобильник у меня барахлит, живет, так сказать, своей собственной жизнью, а на новый денег нет.

Мужчины подождали, пока она не справится со своенравным телефоном. Через некоторое время это ей все же удалось. Демонстрируя снимки, она поясняла:

– Первые сделаны в его загородном доме, остальные – у меня.

Некоторое время оба полицейских хранили молчание, как будто истина доходила до них по капле. Наконец Конрад Симонсен сквозь стиснутые зубы процедил:

– Доставь этого гада ползучего сюда, Поуль. По дороге доведи до его сведения, что написанное им заявление с просьбой об отставке должно поступить в министерство юстиции не позднее сегодняшнего дня. И если только он посмеет что-то там возражать… Ну, да не мне тебя учить. Но прежде всего, добейся от него, чтобы он подтвердил информацию по поводу цвета машины Андреаса Фалькенборга, и как только он это сделает, позвони и поручи внести изменения в ориентировку. Позаботься о том, чтобы в первую очередь новые сведения передали нашим экипажам и таксистам.

Поуль Троульсен устало отозвался:

– Это совпадает с теми пятью заявлениями, когда свидетели утверждали, что видели Андреаса Фалькенборга рядом с красной машиной. Но были, конечно, и те, кто утверждал, что машина была желтой или же…

Ему так и не удалось окончить фразу. Юли Дениссен жалобно попросила:

– Может, не стоит его наказывать? Ему сейчас и так тяжело. А вчера я еще вдобавок сказала, что не желаю его больше видеть.

Она сказала это так, будто искренне считала, что их разрыв будет ему достаточным наказанием. Из уголков ее глаз по переносице поползли две слезинки. Не обращая на нее внимания, Поуль Троульсен резко повернулся и вышел. Конраду Симонсену было жаль эту женщину. Ясно было, что она пребывает в заблуждении, считая наш мир хорошим и добрым, и, по-видимому, ей приходится регулярно расплачиваться за это свое прекраснодушие. Главный инспектор мягко положил ей на плечо руку, которую она тут же с благодарностью пожала.

– Сотни полицейских с большим удовольствием переломают ему кости, стоит им только узнать обо всем, так что о продолжении работы у нас не может быть и речи.

– Но вы ведь можете никому ничего не рассказывать.

Так и не дождавшись от него ответа, женщина негромко всхлипнула, затем еще раз.

– Я распоряжусь, чтобы тебя отвезли домой.

Конрад Симонсен несколько раз ласково и бережно провел ладонью по ее волосам и подумал, что в жизни некоторые встречи, к сожалению, происходят слишком уж поздно. На этом они и распрощались.

Глава 54

Яркий свет, вспыхнувший без всякого предупреждения, полностью ослепил обеих женщин, поэтому о присутствии Андреаса Фалькенборга они узнали лишь по жалобному воплю, который он издал, не успев еще даже толком войти внутрь. Когда зрение мало-помалу начало возвращаться к ним, они увидели, что он нелепо скачет перед ними, отчаянно жестикулируя при этом руками и ногами как впавший в настоящий транс взрослый ребенок. Время от времени он выкрикивал злобные ругательства и упреки в адрес настолько изуродовавшей саму себя Полины Берг.

– Что ты наделала? Тебе не следовало учинять над собой такое! Ты что, ничего не соображаешь, мерзкая, глупая гусыня?!

Маска его съехала набок, но он даже не пытался вернуть ее на место. Поначалу Полина Берг ничего не отвечала – она с превеликим трудом вырвалась из объятий беспокойного забытья, и жестокая боль от вырванных с корнями волос нахлынула на нее с новой силой. Кроме этого, говорить ей мешали искусанные в кровь распухшие губы. – Сейчас я так двину тебя током, что у тебя выпадут остатки твоих гнусных волос! Да-да, именно это ты и заслужила, безмозглая тварь!

Услышав упоминание об электрической дубинке, Жанет Видт нервно дернулась и начала исступленно бормотать:

– Это все она сама, сама! Я говорила ей, чтобы она не смела, но она меня укусила, и я не могла ничего поделать. Но я – я сделаю все, что он скажет…

Андреас Фалькенборг поправил маску и на мгновение застыл, остановив взгляд на Жанет Видт, которая тем временем продолжала твердить ему о своей невиновности. Затем он громко скомандовал:

– Пусть она сейчас же умолкнет!

Жанет Видт мгновенно замолчала. Между тем Полина Берг уже полностью пришла в себя:

– Ты можешь сколько тебе угодно мучить меня, Андреас, но от твоей дурацкой электрической дубинки волосы у меня снова не вырастут. Может, тебе стоит подумать о том, чтобы, пока еще есть на это шанс, сбежать куда-нибудь подальше отсюда? Подумай сам, ведь тысячи людей в районе Копенгагена ищут теперь тебя, и задержание твое – всего лишь вопрос времени. А у полиции в таких случаях есть одно неписаное правило; о нем ты, конечно же, ничего не знаешь, однако вскоре будешь иметь прекрасную возможность испытать его на собственной шкуре.

Поначалу он проигнорировал заброшенную ею наживку, однако немного погодя все же спросил:

– Что это еще за правило?

– Тому, кто подвергает пыткам полицейского, сразу же по задержании его коллеги платят сполна той же самой монетой. А задержат тебя совсем скоро, тут уж ты мне поверь.

– Ты лжешь!

– Посмотрим. Если тебе так нравится, продолжай убеждать себя в этом, мне все равно. Можешь даже опять притащить сюда свою идиотскую дубинку, меня это ничуть не пугает. Только имей в виду: то, что ты сделаешь со мной, и вполовину не сравнится с мучениями, которые ожидают тебя после твоей поимки. Скажи-ка мне честно, крошка Андреас, ведь у тебя же и так уже не встает? Или все же встает? Да нет, ты же импотент, верно? Оказывается, и в этом тебе далеко до твоего отца, жалкий маленький неудачник!

– Сейчас же закрой свой мерзкий рот!

– А вот и не закрою! Ну, что ж ты не бежишь за своей дубинкой? Признайся, ведь без нее тебе никак не обойтись, без нее ты – просто ничто!

– Ты не должна так разговаривать. Все полицейские должны быть вежливы.

– Да когда же ты уже прекратишь свои ребячьи глупости, Андреас?! Давай-ка лучше сбегай за своей дубинкой, и мы покончим с этим раз и навсегда. Потому что, должна тебе сказать, вне зависимости от того, изобьешь ты меня ею или нет, когда нас всех наконец найдут, я все равно скажу, что ты это сделал. Клянусь, что скажу это и в том случае, если ты хоть пальцем тронешь Жанет. Ты даже не представляешь себе, с каким удовольствием я буду наблюдать, как ты корчишься от боли, когда трое моих коллег будут тебя держать, а четвертый в это время разрядит всю батарею прямо в твой гнусный лоб!

Андреас Фалькенборг жалобно заныл:

– Нет, это неправильно, ты не можешь так поступить.

– Что ж, тогда изо всех сил постарайся поскорее смыться, пока у тебя еще есть на это время. Ведь если ты останешься здесь, в лесу, у тебя не будет ни единого шанса. Они уже вчера начали прочесывать все бункеры – это ведь часть обычной процедуры при всех случаях похищения людей, – так что совсем скоро они наверняка будут здесь. Тик-так, тик-так, Андреас – слышишь, как утекает драгоценное время?

Уловив, что роли кардинальным образом изменились, Жанет Видт поддержала сильную сторону:

– Ага, свинья, теперь-то ты сполна глотнешь своего собственного лекарства! А если надумаешь меня убить, гарантирую: рано или поздно мой парень придет и вырвет тебе глаза.

– Пускай она замолчит.

– Сам заткнись, жалкий психопат.

Повернувшись на каблуках, он торопливо выскочил наружу, так и не закрыв за собой дверь.

Стоило ему уйти, как Жанет Видт снова объял ужас:

– О, нет! Только бы он не принес дубинку, я этого больше не вынесу!

Полина Берг сердито шикнула на нее; некоторое время обе прислушивались. Наконец Жанет Видт сказала:

– Как думаешь, он сбежал?

– Хотелось бы в это верить, но звука отъезжающей машины я не слышала.

Они выждали еще несколько минут, и, видя, что ничего не происходит, Жанет снова нарушила молчание:

– Теперь они придут и найдут нас?

– Да.

– Ты ведь сказала, что они уже начали прочесывать бункеры. Что это стандартная процедура.

– Да, разумеется.

– И сколько их всего?

– Не знаю.

– Так ты врала? Все это была ложь?!

– Ты держалась очень мужественно, Жанет. Твоя смелость спасла тебе жизнь.

Однако отвлекающий маневр не удался, Жанет Видт во что бы то ни стало хотелось знать правду.

– Так это была ложь или нет?

Ответ Полины Берг прозвучал жестко и зло:

– Да, ложь. Та ложь, благодаря которой ты сидишь здесь, а не валяешься в яме, которую он засыпает землей и осколками цемента. Ну что, теперь довольна?

Внезапно все помещение потряс торжествующий рев Андреаса Фалькенборга. Фигура его возникла в дверном проеме, маска на лице отсутствовала.

– Я знал это, я знал, что ты все время меня обманываешь, грязная плутовка!

Затем он снова ненадолго исчез, чтобы через мгновение появиться опять, на этот раз уже в маске и в массивных наушниках. В одной руке он сжимал дубинку, в другой у него было два лоскута материи, а через руку была переброшена полоска скотча. Вообще-то вид у него был достаточно комичный, однако ни одна из девушек не засмеялась. Подойдя к Жанет Видт, он крикнул:

– Пусть она откроет рот.

Девушка моментально подчинилась; он затолкал ей в рот скомканную тряпку и поверх залепил его скотчем. Затем настала очередь Полины Берг. Она упрямо стиснула зубы, тогда ее мучитель поднял свою дубинку и молча поднес ее к шее Полины. Понимая, что так или иначе он все равно добьется желаемого результата, она почла за лучшее самой открыть рот.

Андреас Фалькенборг снял с себя маску и наушники и положил то и другое на пол. В течение почти всего следующего часа Полина вынуждена была бессильно наблюдать за его работой. Время от времени он покидал помещение и, возвращаясь, приносил все новые и новые материалы, инструменты и прочие необходимые ему предметы: большой пластмассовый таз, две канистры воды, восемь мешков сухой бетонной смеси, инструменты каменщика и длинную затирочную доску. Время от времени он заговаривал с ней исключительно для того, чтобы ее позлить: то высказывался на самые обычные нейтральные темы, то отпускал безразличные замечания, а порой злобно выплевывал в ее адрес ругательства и неясные угрозы.

– Раньше приходилось самим месить бетон. Вообще-то не так уж сложно запомнить: один, два, три – одна часть цемента, две части песка, три части гравия или щебенки. Вот только теперь этого никто не хочет делать. Сегодня все стремятся купить все готовое, пригодное к немедленному употреблению.

Принеся откуда-то маленький раскладной столик, он установил его возле вырытой могилы, бережно поднял с пола свою маску и водрузил на стол. Затем снова вышел и сейчас же вернулся с ножницами, помадой, рулоном скотча и пластиковым пакетом.

– Что ж, поскольку бетону все равно нужно время, чтобы настояться, то мы с вами вполне можем уже начать. А когда ты будешь гнить на этом стуле в полном одиночестве, то посмотрим, сколько народу станет тебя искать. Да-да, плачь, рыдай, сколько твоей душеньке угодно, ну а я, как ты и хотела, потом уйду. Так что, шлюха, не обессудь – сама напросилась.

Глава 55

Проникающие в окна лучи яркого солнца, сменившего серую утреннюю изморось, вовсю поджаривали помещения убойного отдела, подтверждая правоту синоптиков, которые на ближайшие несколько дней напророчили приход полосы высокого давления. В кабинете Конрада Симонсена проходило совещание, на котором кроме него самого присутствовали Графиня, Поуль Троульсен и Эрнесто Мадсен. Все обливались потом, а трое мужчин к тому же выглядели смертельно усталыми; лишь у одной Графини вид был относительно свежий, в чем, разумеется, ей немало помогал умело наложенный макияж. Украдкой зевнув, Поуль Троульсен поинтересовался у шефа:

– Мы чего-то ждем?

– Ничего, просто я пытаюсь собраться с мыслями.

Взглянув на Конрада Симонсена, пожилой сыщик решил, что начальник выглядит еще более напряженным, чем накануне, попутно отметив, что и у Графини сегодня также непривычно строгий и суровый вид. В общем-то, это было неудивительно: время шло, но ни женщин, ни Андреаса Фалькенборга обнаружить все еще не удавалось, и с каждой лишней минутой шансы на благоприятное разрешение ситуации таяли буквально на глазах. Поуль снова, на этот раз уже ни от кого не скрываясь, зевнул во весь рот.

Графиня тоже зевала – в течение всей ночи и первой половины дня ей пришлось организовывать и принимать самое непосредственное участие в поисках обеих женщин – прежде всего чуть ли не во всех разбросанных по стране часовнях и склепах. Это была нудная и кропотливая работа, которая после стадии планирования заключалась для нее почти исключительно в ожидании. Да, единственное, что теперь ей оставалось, это ждать и надеяться. Нервное вздрагивание кожи вокруг глаз красноречиво говорило о ее состоянии. Кончиками пальцев она легонько помассировала виски и в очередной раз попыталась убедить себя в том, что надежда на счастливый исход все еще не утрачена. Затем она осторожно покосилась на шефа, который сидел, зажмурившись и, казалось, отрешившись от всего происходящего. В течение последних трех суток он вкалывал как проклятый, заставляя и всех остальных выкладываться на всю катушку. При этом он вел себя как истинный деспот, не принимая во внимание никакие соображения личного порядка, в результате чего все сотрудники отдела уже с ног валились от усталости. Точно то же самое можно было сказать и о нем, хотя сам он в этом вряд ли бы когда-нибудь признался. После вчерашнего совещания в верхах он стал еще более замкнутым, чем обычно, и теперь даже ей нелегко было до него достучаться.

Наконец он сказал:

– Теперь нам необходимо выяснить лишь одно: где в настоящий момент находится сам Андреас Фалькенборг, а также где расположен его склад. Кое-что новое в этом смысле нам могут дать сведения о найденном у него ключе, его автомобиле и компьютере, а также те розыскные мероприятия, которые по моему указанию проводятся с сегодняшнего утра в часовнях и склепах. Итак, Поуль, что касается его машины. Доложи о положении дел в данном вопросе.

Поуль Троульсен извлек свой блокнот, немного полистал его и сказал:

– Для начала мне хотелось бы отметить, что Полине фактически удалось добыть веские улики против Андреаса Фалькенборга. Я только что беседовал с Вибеке Беренс, которая, по всей видимости, состояла в любовной связи с Катериной Томсен в 1996 и 1997 годах, и оказалось, что она знала Андреаса…

Конрад Симонсен негромко напомнил:

– Его автомобиль, Поуль. Все остальное в настоящий момент неважно.

На какое-то мгновение Поуль Троульсен, казалось, был сбит с толку, однако затем, вероятно, полностью признав правоту шефа, сказал:

– Да-да, конечно. Прошу прощения, просто я чертовски вымотался. Значит так: с тех пор, как его объявили в розыск, автомобиль был замечен более чем в 50 местах в столичном регионе. В том числе только за последние два часа – после того, как было разослано сообщение, что теперь он красного цвета, – нами получены 15 подобных сообщений. Наиболее интересное из них – с парковочной стоянки возле железнодорожной станции «Сковлуне», которая расположена в десяти километрах к северу…

– Мы все прекрасно знаем, где находится станция «Сковлуне». Нам известно, что он там делал?

– Да, ел сосиски у передвижной палатки. Одна женщина улучила момент и сняла на мобильный телефон и его самого, и машину, после чего позвонила нам, однако когда мы прибыли на место, он уже скрылся. Однако теперь мы по крайней мере точно знаем, что машина у него действительно красная.

Следующий вопрос задала Графиня:

– Сколько времени прошло до прибытия полиции? Я имею в виду, до установления плотного наблюдения, а не до момента приезда первого сотрудника.

– Менее получаса. Это были люди из ПСК – они работают достаточно быстро.

– Полчаса? И ты говоришь, что это быстро? Мне так вовсе не кажется.

– Это из-за того, что ты не совсем себе представляешь, как все устроено. Если бы данную акцию проводили наши люди, им потребовалось бы минимум…

Конрад Симонсен перебил его:

– О’кей, о’кей. Давай дальше. Где еще его видели?

– В 8.35 у киоска, а потом в магазине стройматериалов поблизости от станции «Буддинге». Там он приобрел десять мешков сухой бетонной смеси, расплатившись за них наличными. Это было в 9.16.

Эрнесто Мадсен спросил:

– А они-то ему зачем понадобились?

Поскольку данная информация для Конрада Симонсена была уже не новостью, у него хватило времени, чтобы хорошенько все обдумать и ответить:

– К сожалению, первое, что приходит на ум, по здравому размышлению – для того, чтобы заделать отверстие в полу где-то в погребе. Можешь сам догадаться, с какой целью сделано это отверстие.

Психолог парировал:

– Догадаться, конечно, несложно, однако, быть может, это вовсе не такая уж плохая новость.

– Что ты имеешь в виду?

– Не думаю, чтобы он стал убивать кого-то из них до тех пор, пока все основательно не подготовит, а это означает, что первое убийство он никак не мог совершить до первой половины сегодняшнего дня. Это уже кое-что. Второе же убийство в таком случае он, вероятно, запланировал на завтра.

Поуль Троульсен выразил общее мнение, подытожив:

– Да уж, ничего не скажешь – радужные перспективы. Однако так или иначе у нас есть и еще кое-какая свежая информация о том, где он побывал сегодня. Мы только что обсуждали это с Мальте. Речь идет о том, что удалось засечь сигнал, поступивший на его звуковой сервер, или как там еще это у них называется.

Графиня удивилась:

– Звуковой сервер?! Впервые слышу.

– Какая-то техническая штучка. Честно говоря, полностью объяснить тебе, что это из себя представляет, я и сам не смогу, однако там у него хранятся звуковые файлы – в том числе и записи, сделанные в домах у Симона и у тебя. Все его микрофоны и приемники подсоединены к некой сети. Если хочешь уточнить детали – можешь переговорить с Мальте. Как бы то ни было, но он вошел на этот свой сервер с компьютера в Люнгбю в 12.41, то есть всего полчаса назад, однако, к сожалению, это было сделано через незащищенную беспроводную сеть, а также…

Поуль Троульсен снова сверился с блокнотом:

– IP адрес неизвестен, точнее над этим пока трудятся – хотя, как все это делается, я толком не понимаю. Тем не менее мы с большой долей уверенности можем утверждать, что без двадцати час он был в Люнгбю в районе площади Ульрикенборг.

– А мы знаем, заходил ли он на этот свой сервер до сегодняшнего дня и вообще, как часто он его проверяет?

– Над сбором этих данных сейчас работают. Отследить его и так оказалось весьма непростым делом: первые результаты стали поступать лишь тогда, когда благодаря усилиям Интерпола удалось засечь физическое месторасположение сервера – где-то там в Англии. А все наши внутренние системы компьютерной защиты он обходил, посылая сигнал через США. Прошу извинить, если все это звучит не совсем грамотно, но я лишь пытаюсь повторить то, что слышал по этому поводу от других.

– Ничего страшного, просто скажи, что конкретно нам это может дать в практическом плане?

– Мы сможем отследить, где именно находился ноутбук Фалькенборга, а поскольку он, вероятнее всего, возит его с собой, то, значит, и его автомобиль, при условии, конечно, если он регулярно связывается с сервером.

– Когда это будет возможно?

– Мне они обещали, что постараются добиться этого через час, который, в общем-то, уже на исходе. Торопить их, по-моему, не стоит – они и так пытаются работать как можно быстрее.

– А ты все же попробуй надавить.

Поуль Троульсен покорно достал мобильный телефон и вышел за дверь. Чуть погодя он вернулся:

– Через пять минут они обещали прислать нам карту и список засеченных ими точек.

Конрад Симонсен оживился:

– В нашем техотделе есть одна дама, специалист по географическим информационным системам – мне кажется, это так называется. На основании анализа этих данных она, очевидно, могла бы вывести…

Поуль Троульсен перебил начальника:

– Она уже давно сидит наготове у меня в кабинете в компании двух математических светил из Копенгагенского университета.

– Замечательно. О ключе скажу я сам, хотя говорить тут, к сожалению, практически нечего – классическая пустышка. Номер на нем совпадает с номером висячего замка, который им открывается; данный конкретный комплект был продан в составе большой партии магазину скобяных изделий около десяти лет назад. Подобные пронумерованные замки с ключами, разумеется, приобретаются в первую очередь теми, кто использует сразу по нескольку висячих замков примерно на одной достаточно ограниченной территории. Что, однако, вовсе не обязательно – замок мог быть куплен и в розницу. Вполне вероятно, что ключ этот как раз и является ключом от склада преступника, однако с помощью его одного едва ли возможно будет определить, где именно данный склад расположен.

В этот момент в дверь кабинета постучали. Графиня впустила полицейского, который передал ей какой-то конверт и сразу ушел. Вскрыв конверт, Графиня достала из него карту столичного региона, развернула ее на столе и принялась торопливо зачитывать прилагавшийся к ней список. Остальные тем временем внимательно изучали карту. Поуль Троульсен заметил:

– Это просто невероятно, насколько свободно он разъезжает в то время, когда все вокруг разыскивают его машину. При этом я имею в виду не только нас. Ведь с не меньшим рвением его ищут и таксисты, и почтальоны, и курьеры-велосипедисты, да и вообще все бдительные граждане.

Конрад Симонсен сказал:

– Я по-прежнему убежден, что его обнаружение – лишь вопрос времени. Вполне возможно, что ему просто невероятно везет. Наверняка часть уже поступивших к нам сообщений с информацией о его местоположении совпадет с данными этой карты. Кстати, сколько всего пунктов на ней отмечено?

– Шестнадцать, пять – за сегодняшний день.

– Эрнесто, как ты полагаешь, что он делает? Он преспокойно разъезжает себе, как будто он невидимый, и при этом, на первый взгляд, без какого-либо определенного плана.

– До тех пор пока он еще не убил этих женщин, он просто не может сосредоточиться ни на чем другом – в том числе и на вопросе собственной безопасности. Как он поступит впоследствии – сложно сказать, не думаю, что он сам это знает. Тем не менее надо полагать, что рано или поздно в его поведении возникнет такая фаза, когда он станет в большей или меньшей степени инертен, и на протяжении всей этой фазы он едва ли решится покинуть места, которые ему хорошо знакомы.

– А когда эта фаза окончится, что тогда?

– Он наверняка попробует сбежать. Я бы сказал, вероятнее всего, в Швецию – ведь там он раньше уже бывал. Но как долго…

В этот момент зазвонил мобильный телефон Конрада Симонсена, который тут же приказал:

– А ну-ка, тишина! По нему мне звонят лишь в случаях экстренной важности.

Все моментально умолкли; несколько секунд главный инспектор слушал, после чего коротко поблагодарил и закончил разговор. Обернувшись к сотрудникам, он без особой радости спокойным тоном сказал:

– Все, Фалькенборг вычислен; ПСК обложила его железным кольцом, так что теперь ему от нас не уйти.

– Где он сейчас?

– В банке в Ляйре, только что опять заложил на хранение свою гнусную маску. Группа экспертов уже выехала туда, вот только… Проклятье! Оказалось, на внутренней стороне маски он ставил метки помадой – там сейчас четыре старых и одна новая, совсем свежая.

Поуль Троульсен негромко спросил:

– Ты считаешь, что одна из женщин мертва?

Все сотрудники отдела как по команде повернулись к Эрнесто Мадсену, который, виновато пряча глаза, нехотя выдавил:

– Да, все указывает на то, что одну из них он убил своим обычным способом. А я-то надеялся, он попытается сначала убедиться…

Его перебили.

– А что со второй?

– Не имею ни малейшего представления. Он ведь вернул маску в банковскую ячейку, значит что-то там пошло не так, как он планировал.

Графиня со слезами в голосе спросила Конрада Симонсена:

– Когда можно рассчитывать на ответ?

– Самое раннее – ночью, они мне позвонят.

Эрнесто Мадсен не понял:

– Ответ – на что?

– На анализ ДНК, который определит, кому из них он мазал губы этой помадой.

Теперь уже Графиня, не скрываясь, плакала, но и при этом ей удавалось все еще настолько сохранять присутствие духа, чтобы подумать о других:

– Ни Арне, ни их родственникам об этом знать не следует. По крайней мере, пока мы не получим результаты анализа ДНК.

Психолог, шмыгнув носом, спросил:

– Как долго человек может обходиться без еды и питья, если предположить, что одну из них он все же оставил в живых?

Промокнув платком застилающие глаза слезы, Графиня ответила:

– Еда – не такая уж большая проблема. Обычно умирают от недостатка влаги. Она молода – и это хорошо, а вот жара – серьезный недостаток. Пять-шесть дней, потом положение превратится в критическое. И еще меньше, если она больна и вообще в плохом физическом состоянии. Многое зависит также от силы воли.

Внезапно у нее возникло такое чувство, будто собственные слова она воспринимает как бы со стороны. В сознании ее всплыло омерзительное четверостишие, которое она слышала от ясновидящей из Хойе Тострупа. Оно заполняло собой все сознание Графини, не позволяло ей думать, мешало сосредоточиться.

Конрад Симонсен вовремя заметил ее состояние.

– Эй, Графиня, а ну-ка, возьми себя в руки. Нам еще работать и работать.

Подавив подступающие к горлу рыдания, она кивнула. Конрад Симонсен одарил ее нарочито равнодушным взглядом. Даже у Поуля Троульсена влажно блестели глаза и нервно подрагивали руки. Звенящим от с трудом сдерживаемых слез голосом он сказал:

– Мне кажется, я знаю, что там могло произойти. Наверное, Полина, улучив момент, вытащила и проглотила свои контактные линзы. Ну, а теперь, Симон, самое время его брать, потому что он никогда…

Конрад Симонсен гаркнул так, что у окружающих зазвенело в ушах:

– Никто не будет его брать, ясно?! А ты, Эрнесто, будешь отвечать всем и каждому, кто спросит, что абсолютно убежден – этот гад еще во что бы то ни стало вернется к своему логову. Мне абсолютно наплевать, какую психологическую подоплеку ты там выдумаешь, просто делай так, как я тебе говорю! Я не желаю его сейчас арестовывать. Надеюсь, вы все это поняли?!

Не понять его было трудно.

В этот самый момент на пороге появился Арне Педерсен. Молча войдя в кабинет, он застыл в самом дальнем углу. Графиня задала ему какой-то вопрос и получила односложный ответ, Поулю Троульсену повезло еще меньше – ему Арне вовсе не ответил. Тогда его оставили в покое – все равно никакого вреда от него ждать не приходилось. Вскоре вслед за тем поступили новые сведения об Андреасе Фалькенборге. Он проживал в небольшом отеле «Гранд», расположенном почти в самом центре городка Херлев – причем въехал туда всего три дня назад. Конрад Симонсен озвучил Графине краткие инструкции:

– Сюда уже направляется шеф ПСК, встретить его поручаю лично тебе. Вероятно, у него будет с собой какое-нибудь электронное оборудование, с помощью которого мы сможем отслеживать перемещения Андреаса Фалькенборга на экране. В качестве командного пункта подготовь наш большой зал заседаний. Я собираюсь отъехать максимум на пару часов, но мобильный свой выключу, так что связи со мной все это время не будет.

– Что это еще за командный пункт?

– Не бери в голову, просто я так выразился. Но у нас должна быть возможность следить за его действиями на большом экране. Да, и закажи в столовой воду и бутерброды… Черт, ну что мне в самом деле, самому прикажешь заниматься всеми этими мелочами?

– Не волнуйся, я все поняла. Командный пункт так командный пункт – между прочим, не такое уж плохое название.

Поуль Троульсен был, казалось, удивлен сверх меры:

– Куда это ты, скажи на милость, собрался? Неужели в настоящий момент что-то может быть важнее?

Графиня уже настолько овладела собой, что, быть может, даже излишне резко оборвала его:

– Занимался бы ты лучше своими делами, Поуль, а о том, что делать ему, Симон уж как-нибудь сам позаботится.

Поуль Троульсен даже отпрянул – он никогда не слышал, чтобы Графиня говорила так жестко.

Глава 56

Конрад Симонсен встретился с Маркусом Кольдингом в лесу Харесков; по иронии судьбы встреча состоялась буквально в трех километрах от того места, где в настоящее время отчаянно боролась за жизнь Полина Берг. Они вышли из автомобилей и прогулочным шагом побрели по лесной тропинке, наслаждаясь теплой солнечной погодой. Для начала Конрад Симонсен поблагодарил собеседника за помощь в установлении личности финской девушки Элизабет Юутилайнен, в ответ на что Кольдинг лишь равнодушно пожал плечами. Их последующий разговор оказался откровенно жестким, прямолинейным, но в то же время одинаково полезным для обоих. Что для одного – жизнь, для другого – смерть. Это замечание, которое Конрад Симонсен услышал из уст шефа ПСК после заседания в министерстве юстиции, начало превращаться в кровавую реальность. Маркус Кольдинг долго обдумывал предложение начальника убойного отдела, после чего вполне нейтральным тоном озвучил свое резюме:

– Итак, я похищаю этого убийцу-маньяка и пытаю его до тех пор, пока он не скажет, где прячет женщин. Взамен ты называешь мне имя предателя, который, как ты утверждаешь, засел в моей организации.

– Ну да – простая сделка.

– А этот психопат… Кстати, как там его зовут? Что-то я запамятовал.

– Андреас Фалькенборг.

– Он тебе нужен живым?

Они сделали еще десяток шагов, прежде чем Маркусу Кольдингу стало ясно, что ответа он не дождется. В продолжение беседы он деловито сказал:

– О’кей, все понятно.

Разногласия возникли лишь при обсуждении вопроса о том, когда Маркус Кольдинг получит информацию о «кроте». Конрад Симонсен твердо стоял на своем:

– Не раньше, чем тебе удастся его разговорить.

– А откуда мне знать, не обманешь ли ты меня тогда. Хотя, честно говоря, это было бы опасной глупостью с твоей стороны.

– Разумеется, наверняка ты этого знать не можешь; тебе остается только положиться на меня – поверь, обещанное ты получишь. И не стоит мне угрожать.

– А вдруг ты просто-напросто сфабрикуешь ложные обвинения против кого-нибудь из моих преданных сотрудников?

– Ты получишь материалы в таком виде, что сможешь их оценить и сам принять окончательное решение. – Аудиозапись?

– Сам увидишь.

Холодный Доктор остановился и подтвердил свое согласие на сделку, протянув Конраду Симонсену руку, которую тот пожал без особого удовольствия. Оговорив кое-какие практические детали, они вернулись к своим машинам, где уже не стали обмениваться прощальными рукопожатиями. Конрад Симонсен отъехал первым; его собеседник также сел за руль, однако выждал несколько минут, время от времени характерным жестом массируя свой выдающийся орган обоняния.

Глава 57

Полина Берг осталась в бункере одна. На ее глазах Андреас Фалькенборг убил Жанет Видт и похоронил ее в вырытой в бетонном полу яме. Однако рассудок Полины отказывался усваивать то, что произошло. По мере течения времени от усталости и недостатка жидкости девушка начала постепенно погружаться в своего рода забытье; ей стало казаться, что Жанет Видт по-прежнему сидит рядом с нею. Она даже продолжала терпеливо инструктировать свою подругу по несчастью:

– Попытайся жевать кляп. Несколько раз сильно сдави его челюстями, только осторожно, не торопись. В конце концов ты сможешь вытолкнуть его языком. Ты поняла? Ни в коем случае не смей сдаваться!

Не дожидаясь ответа, она продолжала:

– Помнишь, ведь ты же хотела стать врачом? Из тебя выйдет отличный врач.

Ей казалось, что она слышит, как Жанет Видт раз за разом стискивает и разжимает челюсти, стараясь освободиться от тряпки, как это недавно удалось сделать ей самой. Звуки эти отчасти успокаивали ее до тех пор, пока к ним не стали примешиваться другие – протяжные, скребущие, от которых на глаза ее неизвестно почему наворачивались жгучие слезы. Сосредоточив все внимание на том, чтобы гнать от себя ненужные воспоминания, она снова раз за разом стала повторять свои советы Жанет Видт, потом принялась считать дни недели, месяцы, вспоминать названия планет, – делала все, чтобы отвлечься и обмануть память. Однако внезапно забытье и мрак разом рассеялись, и она снова увидела Андреаса Фалькенборга, который длинной затирочной доской аккуратно разглаживал бетон на могиле Жанет Видт, стремясь сделать ее вровень с полом бункера. Затем в ее сознании стали всплывать и прочие жуткие картины и звуки, и наконец она услышала свой собственный вопль, искаженный и приглушенный толстыми бетонными стенами, что как нельзя лучше подчеркивало безнадежность и критичность ее нынешнего положения. Она принялась исступленно дергаться из стороны в сторону, чтобы вырваться из сковывающих ее пут, пока наконец не обессилела настолько, что яростные крики сменились горькими всхлипами и отчаянными призывами, обращенными к отцу и матери. Снова все вокруг оказалось объятым спасительной кромешной тьмой, и в какой-то момент на нее снизошло озарение: ей стало предельно ясно, что постоянно тающие часы теперь вовсе ее не касаются. Попросив прощения у давно уже не сидящей рядом с ней девушки за этот свой приступ паники, Полина забылась беспокойным сном.

Глава 58

Все события в последние двое суток происходили без какого-либо непосредственного участия в них Арне Педерсена. Он по-прежнему свободно расхаживал по зданию префектуры полиции, присутствовал при всех интересовавших его разговорах, однако ни к чему серьезному в том числе и к принятию решений, его не привлекали. В результате распространившихся слухов об утрате им трудоспособности, где бы он ни появился, его встречали неизменно предупредительно и дружелюбно, но в то же время относились как к пустому месту. Сам он даже не пытался как-то изменить ситуацию. Первые сутки после появления известия о похищении Полины Берг он и впрямь был настолько не в себе, что в смысле ведения расследования от него не было никакого толка. Многие из коллег уговаривали его пойти домой, однако он упорно отказывался. До тех пор, пока все это не закончится, он предпочитал оставаться вместе со всеми – даже сама мысль о том, чтобы поступить иначе, казалась ему невыносимой. Поскольку ни у кого не было времени специально заниматься Арне, к его присутствию все скоро привыкли и просто старались его не трогать. Как какого-то комара, с горькой иронией думал он, как какого-то надоедливого комара.

К собственному удивлению, никаких проблем со сном он больше не испытывал. Ночной кошмар, в котором присутствовали его мать, ведьма и, наконец, задыхающаяся в пластиковом мешке Полина Берг, больше не повторялся. Быть может, потому, что теперь появилась реальная возможность подобного драматического развития событий, если, конечно, это уже не произошло, то есть если реальность не опередила ужасные видения. Однако точной причины он не знал, да и, в общем-то, она была ему безразлична. Как бы там ни было, а спать он теперь мог, и это было самое главное. Стоило Арне лишь прилечь на пол в своем кабинете, как через несколько минут он уже засыпал сном младенца, таким образом, едва ли было бы ошибкой утверждать, что из всех сотрудников, работающих в данном здании – или, по крайней мере, из всех сотрудников убойного отдела, – он теперь был самым отдохнувшим. Мысль эта была ему приятна, однако он предпочитал держать ее при себе и никому ровным счетом ничего не говорить. Вполне вероятно, именно спокойный сон и явился причиной того, что он понемногу стал приходить в себя.

Конрад Симонсен тоже заметил, что Арне постепенно оправляется. Они все вместе обедали, то есть сидели за одним столиком в столовой и ели, не говоря ни слова о работе.

– Похоже, Арне, тебе уже значительно лучше.

Графиня прибавила:

– Приятно видеть. Я рада.

Не обращая внимания на их слова, Арне продолжал есть. Да и что он мог сказать им в ответ? Что сам Конрад Симонсен – самое настоящее дерьмо? Как, впрочем, и она. Жирные болваны, которые лишь штаны свои протирают и ничего не делают.

Кто-то забрал ключи от его машины, и Арне догадывался почему. Ему также было совершенно ясно, что за ним негласно присматривают. Заметить это было несложно: чуть более пристальный взгляд там, косой взгляд тут, регулярные визиты в его кабинет коллег, которым, в общем-то, ничего не было нужно, кроме как осведомиться, как у него дела. Заходили они и в то время, когда он спал. Это он давно понял. Их выдал старый фокус со вставленными в дверь кусочками бумаги. Они что же, и впрямь его за дурака держат? Сейчас Арне было 42 года, двадцать из них – почти полжизни – он прослужил в уголовном розыске. А они тем не менее обходились с ним так, будто он какой-то любитель, что-то типа бойскаута. Пистолет его куда-то делся, да он, по существу, был ему и не нужен – лишняя обуза. Ему вполне хватало маленького перочинного ножа из ящика стола и обычной полицейской дубинки. Идиоты!

В четверг вечером жена принесла ему чистую одежду. Они с четверть часика поболтали. Сначала о близнецах, когда эта тема была исчерпана – о хорошей погоде. А не забывает ли он питаться как следует? Она поцеловала его и когда пришла, и когда собралась уходить – обычная привычка, так, прежде чем перейти дорогу, чисто автоматически смотришь налево. Когда дверь за ней наконец закрылась, он острее, чем когда-либо, ощутил, насколько они отдалились друг от друга. Как будто существовали в двух разных мирах. А вот принесенной супругой одежде он был искренне рад – хотелось выглядеть презентабельно, когда его арестуют. Прилично одетым, чистым и гладко выбритым. Арестанты-оборванцы ему никогда не нравились. Да, он давно уже смирился с таким их внешним видом, поскольку в большинстве своем они выглядели именно подобным образом, однако в глубине души Арне их презирал и уж сам, во всяком случае, ни за что не хотел быть похожим на одного из них.

Выставленный на мобильном телефоне звонок будильника прозвучал ровно в два ночи. Минут десять он потратил на то, чтобы размять затекшее за время сна тело с помощью небольшого, изобретенного им самим комплекса гимнастических упражнений. Он где-то читал, что японцы спят на полу на тростниковых циновках. Ничего не скажешь, закаленные люди, а также, безусловно, практичные: одним движением скатал постель и поставил куда-нибудь в уголок. Япония, Австралия, Китай, Бразилия – он всегда мечтал отправиться в большое путешествие, однако жизнь сложилась иначе. Всегда находилось что-нибудь, что оказывалось важнее. Взглянув на темноту за окном, он подумал о том, что теперь придется еще несколько лет подождать с путешествием. Затем, не надевая обуви, выскользнул в коридор и прокрался мимо кабинета Конрада Симонсена. Из-под двери пробивалась полоска света. Сердце убойного отдела – так некогда окрестили этот кабинет, кто именно – Арне не помнил. С презрением сделав вид, что плюет в сторону закрытой двери, он прошел в ближайший туалет и окончательно привел себя в порядок.

Графиня могла на протяжении нескольких месяцев не употреблять ни одного бранного слова, так что, когда с ней случалось такое, это привлекало к ней внимание всех присутствующих. «Все» в данном случае были Конрад Симонсен и шеф ПСК. Совершенно не сонные и даже слегка возбужденные, они сидели в кабинете Конрада Симонсена и обсуждали завтрашний спектакль, который просто обязан был пройти успешно. Шеф ПСК раз за разом не уставал напоминать об этом. У нас нет и не может быть никакого плана «Б»: или все пройдет так, или – никак. Иногда, правда, форма несколько менялась: Если не завтра, то – никогда. Ну, или еще как-то в этом роде. Казалось, ему нравится так говорить, но от частоты повторов важность смысла высказывания не утрачивали. И в этот момент на мобильный телефон Графине поступило какое-то сообщение. Взглянув на дисплей, она растерянно воскликнула:

– Черт подери! Арне пропал.

Конрад Симонсен вскочил так резко, что стул его опрокинулся.

– Не может быть! Куда пропал? Откуда ты это знаешь?

– Это его мобильник. Когда он находится более чем в двухстах метрах от ШК, мне поступает эсэмэска. Не спрашивай, каким образом я это сделала.

Шеф ПСК воспринял новость спокойнее.

– Значит, сейчас он примерно в двухстах метрах отсюда.

– Ну да, в двухстах или около того.

– Тогда расслабьтесь. У нас масса времени.

Конрад Симонсен послушно поднял стул и сел, слегка сконфуженный собственной бурной реакцией. Обращаясь к Графине, он сказал:

– А может, ему просто захотелось подышать воздухом. Мы вообще-то знаем, куда он направляется?

– Не строй из себя дурака.

– Он вооружен?

– Вряд ли, его пистолет у меня.

Главный инспектор взглянул на шефа ПСК.

– Надеюсь, твои люди успеют его остановить, пока он все не испортил.

Тот утвердительно кивнул, однако предпринимать ничего не стал. Слегка почесав пальцем висок, он задумчиво сказал:

– Правда, существует и другой вариант.

Следующие несколько секунд показались всем вечностью. Графиня молчала, не отрывая взгляда от пола. Конрад Симонсен грозно воззрился на нее.

– Скажите, вы что, с ума сошли, что ли?! Нет, ни при каких обстоятельствах. Решительно – нет!

Шеф ПСК молча встал и вышел из кабинета. Чуть погодя Конрад Симонсен последовал его примеру. Графиня, поджав губы, посмотрела ему вслед и подумала, что иногда все же ее любимый бывает непроходимо туп. Ей бы ничего не стоило позволить Арне Педерсену действовать. Все, что для этого требовалось, – просто-напросто проигнорировать поступившую ей эсэмэску. Но решение следовало принять не кому-нибудь, а самому Конраду Симонсену.

Стоило Арне Педерсену сквозь стекло продемонстрировать свое полицейское удостоверение, как ночной портье поторопился распахнуть перед ним дверь отеля. Его это обстоятельство сразу же должно было насторожить. Или же, во всяком случае, он мог что-то заподозрить, когда ему по большому счету без каких-либо особых объяснений вручили универсальный ключ и назвали номер комнаты Андреаса Фалькенборга. Сидящий за стойкой молодой человек даже указал пальцем:

– Номер двенадцать – это там, третья комната слева по коридору.

Сделав глубокий вдох, Арне Педерсен осторожно открыл дверь и ступил внутрь. Дожидаясь, пока глаза привыкнут к темноте, он выставил вперед свою дубинку, в несколько шагов преодолел крохотную прихожую и начал шарить по стене в поисках выключателя. Внезапно вспыхнувший свет ошеломил его. На кровати прямо перед ним сидели двое мужчин примерно его возраста, третий стоял буквально в полуметре от него.

– Добрый вечер, Арне.

Он резко повернулся к двери, в которую только что вошел, однако стоящий рядом с ним мужчина спокойно предупредил:

– Не стоит. Снаружи еще двое сотрудников.

Арне выронил дубинку, которая упала на пол с глухим стуком.

– Ну и что теперь? – безнадежно спросил он.

– Ничего, кроме того, что мы снова отвезем тебя к Симону. Поверь, все мы тебя прекрасно понимаем.

Глава 59

Следующие сутки стали тяжким испытанием для сотрудников убойного отдела, а некоторым из них и вовсе стоили нескольких лет жизни. Даже шеф ПСК, который, если верить слухам, ходившим о нем в префектуре полиции, много чего повидал за свою богатую событиями карьеру, не выдержал напряжения и порой волочил ноги и бросал по сторонам тоскливые взгляды точь-в-точь как Конрад Симонсен, Поуль Троульсен и Эрнесто Мадсен. Кому в этой тяжкой ситуации удавалось скрывать свое уныние, так это Графине, что было, в общем-то, удивительно, если учесть ее искреннюю привязанность к Полине Берг. Пожалуй, из сослуживцев ближе друга у девушки не было, если не считать Арне Педерсена, который бóльшую часть времени проводил теперь в стенах своего кабинета, бесцельно глядя в потолок, в компании молоденького полицейского, исполняющего при нем роль ординарца. Мальте Боруп также чувствовал себя угнетенно, однако ему все же удавалось не особо выбиваться из более или менее привычного рабочего ритма. Как, например, в пятницу утром, когда он подошел к столику Графини, которая завтракала в столовой в гордом одиночестве.

– Можно к тебе присесть?

– Разумеется, можно. Слушай, неужели ты и вправду ограничишься одной только кока-колой? Так долго не протянешь. А ты вообще-то что-нибудь ешь?

– Боюсь, не так уж много.

– Что, финансовые проблемы?

– Да нет, никаких проблем. Я просто не голоден.

Графиня намазала маслом одну из своих булочек и протянула ему.

– А ну-ка, съешь.

Студент послушно взял булочку и без особого аппетита откусил кусочек. Добросовестно прожевав его, он спросил:

– А насколько, собственно, можно верить этим анализам ДНК? Я имею в виду, существует ли уверенность, что она все еще жива?

– Анализу ДНК можно доверять на все сто процентов, но с его помощью мы пока что установили лишь одно – Жанет Видт наверняка мертва. На губной помаде, которой он поставил черточку в своей маске, имеются следы ее ДНК. По поводу того, жива ли еще Полина, у нас никакой уверенности нет. Я думала, ты это знаешь.

– Что ж, примерно так я и думал. А сама ты как полагаешь, Полина тоже мертва?

– Как я могу что-то тут полагать или же гадать?

– А вот мне кажется, она жива. Больше того, я в этом уверен.

– Это здорово.

– Как бы мне хотелось, чтобы мы задержали этого убийцу и лупили бы до тех пор, пока он не скажет, где ее спрятал. Знаю, что мы не можем себе этого позволить, но с каким удовольствием я бы это сделал. А еще можно было бы вколоть ему что-нибудь такое, что заставит его говорить правду.

– Нет, так дело не пойдет.

– К сожалению. Это какое-то безумие: Полина, быть может, сейчас умирает, а мы вынуждены уважать права какого-то убийцы-психопата, на совести которого и так уже имеется пять женщин. Если бы решать предстояло мне… ну да, разумеется, даже думать обо всем этом отнюдь не так легко… но пусть уж лучше так, чем знать, что Полина умрет.

– Этого не будет.

– Она не умрет?

– Я не это имела в виду, но давай-ка лучше сменим тему.

– Но что же будет? Этот Фалькенборг знай себе разъезжает повсюду, когда не дрыхнет в своем гостиничном номере. Я не понимаю, почему мы продолжаем спокойно сидеть и наблюдать это. Мне просто невыносимо сидеть без дела в этом командном пункте – или как вы там еще его называете? Такое впечатление, будто присутствуешь на похоронах. Никак не возьму в толк, почему мы его не арестуем?

Графиня подумала, что в этом он солидарен с большей частью сотрудников префектуры полиции. Конраду Симонсену с каждой минутой становилось все труднее убеждать всех, что наблюдение за Андреасом Фалькенборгом – единственно верная стратегия. И это несмотря на то, что и она сама, и шеф ПСК делали все от них зависящее, чтобы его поддержать. По всей видимости, требовалось еще какое-то время, чтобы Маркус Кольдинг смог выполнить свою часть договора.

– Быть может, как раз сегодня кое-что произойдет.

– А именно? Ты что-то знаешь?

– Давай подождем и посмотрим, Мальте.

– Говорят, сегодня будет так же жарко, как и вчера. Кошмар, верно?

– Да, ты прав – ужас какой-то.

– Как подумаешь о ней, так даже пить не хочется. Да, на самом деле я хотел спросить, можно ли мне будет в течение дня на пару часиков смотаться домой? У Аниты сегодня день рождения, и я уже купил ей подарок. У нее кое-какие проблемы с отцом, так что мне бы ужасно хотелось…

Графиня покачала головой, и он сразу же умолк.

– Нет, Мальте, тебе придется остаться. Ты можешь нам внезапно понадобиться, так что уйти никак не получится. А так – можешь делать здесь, что хочешь, только держи свой мобильник включенным.

Полчаса спустя возмущение сотрудников префектуры полиции очевидным бездействием Конрада Симонсена достигло своего апогея и вылилось в то, что с десяток инспекторов – некоторые в форме, но большинство в штатском – ввалились в кабинет начальника убойного отдела. Лица у всех пылали решимостью. Они быстро заполнили комнату; Конрад Симонсен сидел за своим столом и боролся со сном. Выступить от имени всех было, по-видимому, поручено пожилому инспектору, известному такими своими качествами, как сдержанность и осторожность, что снискало ему немалое уважение среди коллег. Скромно встав у дверей, он дождался, пока все сопровождающие его вошли в кабинет, и лишь затем спокойно, но в то же время твердо сказал:

– Так дальше не может продолжаться, Симон. Скоро пройдут сутки с того момента, как мы узнали, где находится Андреас Фалькенборг, и, пожалуй, всем кроме тебя совершенно ясно, что он вовсе не намерен возвращаться туда, где спрятал обеих женщин. Так что или ты арестуешь его, или мы сделаем это сами – по твоему приказу или же без него.

Конрад Симонсен пристально посмотрел на инспектора и отметил, что тот без тени смущения выдержал его тяжелый взгляд. Тогда главный инспектор снял трубку, набрал телефон Графини и звучным голосом распорядился:

– Попроси начальника Главного управления полиции как можно скорее спуститься ко мне в кабинет.

После этого он взял со стола первый попавшийся отчет и углубился в чтение; пришедшие очевидно занервничали. Один из сотрудников вышел из кабинета, другой попытался было что-то объяснить, однако поднятая вверх рука Конрада Симонсена заставила его разом умолкнуть.

Начальник Главного управления полиции Дании не заставил себя долго ждать – появился менее чем через минуту. Когда он вошел, Конрад Симонсен спросил:

– Насколько я понял, на вчерашнем заседании было решено, что ответственность за оперативное руководство расследованием по делу Андреаса Фалькенборга лежит на мне, не так ли? Или, может, я ошибаюсь?

Это был один из тех редких случаев, когда ответ начальника Главного управления прозвучал ясно и однозначно:

– Нет, не ошибаешься. Ты, и только ты несешь всю ответственность за это.

Оглядев всех собравшихся, он снял очки и сердито прибавил:

– А в чем, собственно, проблема? Кто-то этого не понял? Или, может, не согласен?

– Толком я еще не разобрался. Однако, коль скоро это так, могу ли я рассчитывать на твою поддержку, если мне понадобится отстранить таковых до завершения дела?

Начальник Главного управления вновь окинул взглядом инспекторов – на этот раз взгляд его метал молнии – и процедил сквозь зубы:

– Если они вздумают чинить тебе хоть малейшие препятствия, разрешаю тебе увольнять их без права на пенсию. Мельком взглянув на него, Конрад Симонсен тихо сказал:

– Благодарю. Дальше я управлюсь сам.

Надев очки, начальник Главного управления удалился; шеф убойного отдела опять углубился в чтение отчета, и вскоре вновь оказался в кабинете в гордом одиночестве.

Через некоторое время Конрад Симонсен, Графиня, шеф ПСК, Эрнесто Мадсен и директор департамента полиции собрались на совещание. Шеф ПСК привел с собой секретаря – безукоризненно одетого молодого человека, который не произнес ни слова, однако беззвучно забегал пальцами по клавиатуре принесенного с собой ноутбука еще до того, как заседание началось. Все устали от ожидания, единственным результатом которого, похоже, был лишь рост всеобщего раздражения. Лишь у директора департамента полиции вид был относительно бодрый. На ней был яркий разноцветный костюм, в котором она больше всего напоминала какого-то ярмарочного скомороха или попугая. Покосившись на секретаря, она спросила шефа ПСК:

– Я считала, что у нас состоится неформальная беседа. Зачем ты привел с собой референта?

– В настоящий момент вы с Симоном расходуете кучу моих ресурсов. Если потом я не сумею представить вообще никаких документов, то выделяемый мне бюджет просто-напросто рухнет, а мне самому не поздоровится.

– Да, но вопросы, которые мы собрались сейчас обсуждать, вовсе не касаются экономики.

– Экономики касается все.

– Что за чушь?

– Речь пойдет о том, как используются мои ресурсы, и в конце года я должен иметь документальное подтверждение этого.

Те, кто знал директора департамента полиции, могли заметить, что она злится, однако ей все же удалось сдержаться. Она сказала ровным голосом:

– Мне бы хотелось иметь возможность ознакомиться потом с данным отчетом.

Шеф ПСК кивком подтвердил свое согласие, и заседание началось. Первым слово взял Конрад Симонсен:

– Я понимаю, что все мы тут устали и раздражены. Последние несколько дней были трудными, никому из нас вовсе не нравилось сидеть, уткнувшись в этот экран, не в силах что-либо предпринять, зная, что положение Полины Берг, вероятно, становится все более и более…

Он внезапно умолк, подумав, что, вероятно, это самое худшее из всех его выступлений на совещаниях, хотя, в сущности, в данный момент ему на это было ровным счетом наплевать. Собравшись с мыслями, он продолжил:

– Прошу прощения, я устал, язык заплетается, но я уверен, вы и сами прекрасно знаете, что именно я хотел сказать.

Участники совещания дружно закивали, и Конрад Симонсен двинулся дальше:

– Очевидно, что если в самом скором времени не произойдет что-то новое, нам придется что-нибудь предпринять. Вопрос в том, что именно? И его-то нам и предстоит прояснить на этом совещании. Вариантов несколько, но сначала мне бы хотелось, чтобы все вкратце уяснили себе создавшееся положение.

Он взглянул на шефа ПСК, который подхватил эстафету:

– Ничего особо нового, помимо того, что все знают, я вам не скажу. В настоящий момент он завтракает в ресторане своего отеля в Херлеве. Вчера, как известно, он, по-видимому, без всякой определенной цели колесил по округе. Временами он включал свой ноутбук и узнавал, не поступало ли что-нибудь по установленной им прослушке, а также шарил по интернету и читал новости, преимущественно о себе самом. Кроме того, один раз он сделал даже запись в чьем-то блоге, причем под своим собственным именем, правда, довольно неясную и не относящуюся к делу.

– Насколько плотно вы его обложили?

Это пожелала знать директор департамента полиции. – Очень плотно, так плотно, как только возможно. Наши люди окружают его постоянно, кроме того, на его автомобиле установлен маячок, так что мы постоянно видим, где он находится. Вот он на экране – синий кружок.

Он кивнул в сторону большого экрана на стене с высвеченной на нем картой Херлева, посредине которой замер синий кружок.

– А этот маячок не отвалится? – спросила Графиня.

– Разумеется, нет, он как раз для таких случаев и предназначен. Его установили на внутренней стороне правого заднего крыла и закрепили мощным магнитом. Если сильно потянуть, снять его, конечно же, можно, но обычная тряска при езде ему нипочем.

– А что с его мобильником и номером в гостинице? Их вы прослушиваете?

Шеф ПСК метнул на Эрнесто Мадсена сердитый взгляд, как будто хотел сказать, что тот приглашен на совещание в качестве психолога и должен помалкивать, когда речь идет о вещах, касающихся исключительно организации действий полиции. Тем не менее он коротко ответил:

– У него целых три SIM-карты, но мобильником он не пользуется, а комната в гостинице находится на прослушке.

Психолог не унимался:

– А нет ли риска, что он вздумает играть с нами в кошки-мышки с этой прослушкой? Ведь в данной области он специалист.

Шеф ПСК фыркнул:

– Тоже мне специалист! Наше оборудование минимум на два поколения более продвинуто, чем то, с каким привык иметь дело он, а в смысле опыта и знаний наши техники могли бы дать ему фору в несколько световых лет. Не забывай, что мы – профессионалы, в то время как он – всего лишь любитель.

Этот пассаж заставил Эрнесто Мадсена наконец умолкнуть, а также подвел черту под выступлением шефа ПСК. И инициативу на себя снова взял Конрад Симонсен:

– И это ставит перед нами серьезный вопрос: что нам теперь делать? В принципе, у нас есть две возможности, а именно – оставить все без изменений, как и вчера, либо взять его. И то, и другое, в общем-то, не слишком здорово, но первое мне совсем не по вкусу. Время, в течение которого человек может обходиться без воды, уже практически на исходе. Даже если бы нам и удалось получить разрешение оказать на него во время допроса определенного рода воздействие, это едва ли нам поможет, коль скоро речь будет идти о каких-то часах. Поэтому если не будет никаких признаков, что он собирается кардинальным образом изменить свое вчерашнее поведение, я решил арестовать его самое позднее к полудню. И это не дискутируется.

Эрнесто Мадсен мрачно заметил:

– Только не стоит рассчитывать, что на допросе он позволит себя разговорить. Я почти уверен, что он будет молчать.

Директор департамента полиции поддержала его:

– А никаких способов заставить его говорить у нас нет. Ты ведь это понимаешь, Симон?

– Прекрасно понимаю.

– Вынуждена поставить тебя в известность, что когда он будет задержан, я приставлю к нему наших людей, чтобы подстраховаться, что в отношении его не будет допущено никаких неправомерных действий. Я знаю, что Полина Берг ваша коллега, и понимаю, что вы сейчас чувствуете, поэтому намерена следить за тем, чтобы все было сделано правильно.

Графиня насмешливо поинтересовалась:

– Ты что же, нам не доверяешь?

– Нет.

Эрнесто Мадсен в отчаянии всплеснул руками и вскричал:

– Черт подери, как же все погано!

Шеф ПСК обрушился на него:

– Твое личное мнение никого не интересует.

Директор департамента полиции решила вмешаться:

– Он прав.

– Он мог бы предложить что-нибудь более конструктивное за свои 900 крон в час.

Эрнесто Мадсен мучительно покраснел, а Конрад Симонсен спокойно сказал:

– А может, нам стоит воспользоваться третьей возможностью?

Графиня подхватила:

– И что это за возможность, Симон? Мы все с удовольствием тебя послушаем.

– Я подумал, что мы сможем подвести к нему кого-нибудь, кто при удачном стечении обстоятельств втерся бы к нему в доверие. Ведь в каком-то смысле он человек весьма наивный и легковерный. Может, учитывая существующие альтернативы, нам все же стоит попытаться?

Шеф ПСК отреагировал молниеносно:

– А что? Совсем неплохая идея, и я вовсе не против ее развития. Нам что, следует провести мозговой штурм, или ты уже сам все продумал и готов изложить?

– Мозговой штурм.

Оказалось, что у Графини с реакцией также все в порядке. Директор департамента полиции гордо улыбнулась – ее сотрудники были явно на высоте.

– Если бы это поручили мне, я бы знала, что делать.

Конрад Симонсен коротко потребовал:

– Рассказывай.

– Я все думаю об этом пресловутом ключе, который, как мы считаем, подходит к замку от его склада. Ведь оригинал его теперь у нас, не так ли?

Ей ответил шеф ПСК:

– Вчера мы изъяли его из связки ключей в гостиничном номере Фалькенборга и заменили заранее изготовленной копией. Оригинал мы отослали на техническую экспертизу. К сожалению, нам не удалось прийти к однозначному заключению, пользовались ли им в последнее время, однако отпечаток большого пальца был оставлен им на ключе в течение последних двух суток. Так что подобный вывод напрашивается. Кстати, отчет об этом был уже давно вам предоставлен.

– Я его видела, но не дочитала. Симон, на нас был осмотр погребов. Насколько тщательно проводилась эта кампания?

– Мы старались изо всех сил, нам также оказывали содействие подразделения гражданской обороны и иные службы. Они прочесывали все погреба – а также, естественно, чердаки – один за другим, проверяя, не подходит ли ключ к замку на каком-то из них. Кроме того, в газетах были опубликованы фотографии подобных замков с просьбой к частным лицам поделиться с нами любой информацией о них. Результаты, к сожалению, до сих пор отсутствуют, если не считать того, что обнаружено 23 замка того же производителя – разумеется, все не те.

– Ага, так вот на этой истории я бы все и построила при встрече с ним. Рассказала бы о каком-то полицейском, который вел себя грубо, когда осматривал принадлежащий мне погреб. Может, упомянула бы ключ, а также непременно поговорила о том, какое количество людей занято сейчас поисками. И последила бы за его реакцией.

Мнение Эрнесто Мадсена было пессимистичным:

– Он не станет никак реагировать, поскольку вовсе не хочет говорить об этом.

Шеф ПСК сказал:

– Иными словами, ты рекомендуешь это сделать?

– С чего ты это взял?

– С того, что ты ни словом не обмолвился о том, что это может как-то повредить. Ну, а если нам ничего не удастся, то – невелика потеря, мы просто-напросто окажемся в исходной точке.

Эрнесто Мадсен слегка растерянно заметил:

– Разумеется, это все верно. Но, во всяком случае, не стоит…

Шеф ПСК перебил его:

– Должен сказать, Эрнесто Мадсен, что наши специалисты относятся с огромным уважением к проделанной тобой работе. Особое восхищение у них вызывает твой доклад об отношениях Андреаса Фалькенборга с родителями. Сам я, хотя и не обладаю необходимой профессиональной подготовкой для точного научного анализа твоей точки зрения, также считаю, что здесь ты угодил в самое яблочко, в особенности много полезного мне дали твои мысли по поводу его матушки. Ты не мог бы в общих чертах напомнить нам сейчас основные положения этого отчета?

Конрад Симонсен про себя отметил, что шеф ПСК специально готовился к нынешнему совещанию. Сам же он сказал:

– Прекрасная мысль, только постарайся покороче, Эрнесто.

Эрнесто Мадсен принялся рассказывать; Графиня слушала его с особым вниманием. В какой-то момент она мягко прервала его:

– Объясни-ка мне это еще раз. Итак, ты говоришь, что если я сумею одновременно выглядеть и покорной, и надменной, то мои шансы заставить его пойти на контакт возрастут? Но как мне это сделать на практике? Скажем, я подсаживаюсь к нему за столик. С кем я должна быть высокомерна, и по отношению к кому демонстрировать свою покорность?

– Ну, например, ты можешь быть высокомерна по отношению к официантке, особенно если она – молоденькая девочка.

Шеф ПСК оживился и похвалил:

– Отлично придумано, Эрнесто! Мы вполне могли бы позаботиться о том, чтобы подобрать молоденькую официантку из наших людей, вот только бы еще знать, куда ее поставить.

– Но ведь этого мы как раз и не знаем?

– Ну да. Ладно, посмотрим. А еще что понадобится? Говори, не стесняйся.

Графиня продолжила:

– А как ты посоветуешь, перед кем мне разыгрывать покорность?

Конрад Симонсен прибавил:

– Да, это прекрасная мысль – попытаться взглянуть на ту роль, что предстоит сыграть Графине, с точки зрения твоей оценки психологии его отношений с матерью. Это было бы и уместно, и сэкономило бы нам уйму времени.

Директор департамента полиции также присоединила свой голос к общему восторженному хору, и Эрнесто Мадсен без помех изложил все, что хотел еще сказать. По мере всего этого референт продолжал невозмутимо выполнять свои непосредственные обязанности, и ни директор департамента полиции, ни психолог ни на секунду не заподозрили, что в точности следуют сценарию, тщательно разработанному шефом ПСК.

Глава 60

Обедать Андреас Фалькенборг отправился в придорожный кафетерий в местечке Сольрёд, расположенном к югу от Копенгагена. Графине удалось занять очередь в кассу за два человека до него. Замаскированный под красивую брошь микрофон, прикрепленный к лацкану ее жакета, был соединен с лежащим в сумочке передатчиком, устойчивый сигнал которого поступал в командный пункт в префектуре полиции Копенгагена. Все присутствующие здесь напряженно вслушивались в каждое слово. Когда Графиня затеяла спор с кассиршей по поводу соответствия качества пищи заявленной цене, директор департамента полиции удовлетворенно закивала. Благодаря этой заминке Графине, очевидно, удалось несколько задержаться и пройти со своим подносом в зал уже после того, как Андреас Фалькенборг устроился, поскольку чуть погодя они услышали, как она спрашивает:

– Я могу здесь присесть?

– Да, если тебе так хочется, но вообще-то кругом полно свободных столов.

– Я люблю компанию. Как тебе нравится эта глупая гусыня?

– Да, я слышал.

– Ну, разве не нахалка? Да притом еще и дура набитая – ей-богу, таких еще поискать!

– Что ж, наверное.

– Скажи честно, а тебя такие девицы не бесят? Я, например, совершенно не выношу, когда со мной разговаривают в подобном тоне. Но, может, это только я одна такая?

– Нет, я прекрасно тебя понимаю – они страшно действуют на нервы.

– Вот именно. Видать, не одна я считаю, что подобным хамоватым особам не место в таких заведениях. – Полностью разделяю это мнение.

– Прошу прощения, могу я попросить присмотреть за едой, пока я отлучусь в туалет?

– Да-да, конечно.

– Благодарю. Между прочим, меня зовут Натали. А тебя?

– Меня называют Пронто.

– Пронто? Отличное имя – мне нравится.

Шеф ПСК недоуменно спросил:

– Что, черт возьми, там происходит? Что она задумала?

Конрад Симонсен, все больше восхищаясь актерским талантом шефа ПСК, предусмотрительно промолчал. Вместо него отозвался Поуль Троульсен; ему контрразведчик с самого начала не нравился, и между ними уже было несколько столкновений. Он угрюмо заметил:

– Может, ей просто приспичило.

– Вздор, она наверняка заранее позаботилась, чтобы такого не произошло.

Чуть погодя вновь раздался голос Графини:

– Я вышла на парковку и сижу на корточках, спрятавшись за его машиной – она стоит тут ближе всех. Дело плохо: я думаю, он заметил слежку. Он постоянно украдкой озирается по сторонам и наверняка срисовал по крайней мере двух наших агентов. Как вы слышали, контакт я установила, а вот идея с плотным наблюдением, похоже, провалилась.

Шеф ПСК слегка покраснел и встал. Голоса он повышать не стал, однако, когда обратился к Поулю Троульсену, тон у него был весьма зловещий:

– Поскольку спишь с ней не ты, позволь спросить – она вообще-то в здравом уме? Думает, о чем говорит? Или, может, она одна из тех экзальтированных шизоидных инспекторш, которым чуть что всюду мерещатся привидения?

Поуль Троульсен, явно напрашиваясь на ссору, с вызовом ответил:

– Она-то в своем уме, а вот ты, похоже, переходишь все границы.

– Ладно, для словесной пикировки сейчас не время. О’кей, Симон, это, конечно, твоя головная боль, но как ты считаешь, может, нам прекратить?

Актер из Конрада Симонсена был никудышный, так что следующая его реплика, хоть он и старательно ее репетировал, звучала не вполне естественно:

– Я даже не знаю… вообще-то это стандартная процедура, так что здесь мало что зависит от того, хочу я этого или нет… Бедняжка Полина, ведь тогда…

Шеф ПСК продолжал жестко настаивать:

– Так прими же наконец хоть какое-то решение! Разве ты не понимаешь, что время не терпит?

Однако это не помогло – скорее, наоборот. Сокрушенно качая головой, Конрад Симонсен тяжело засопел и моментально покрылся потом; казалось, влага сочится из каждой поры на его лице. Больше всего сейчас он напоминал вареного рака, и его вид был гораздо более красноречив, чем растерянное молчание.

Шеф ПСК в отчаянии всплеснул руками и с умоляющим видом повернулся к директору департамента полиции, которая, помедлив несколько секунд, все же решилась и отдала распоряжение:

– Немедленно снять наблюдение.

Референт с готовностью занес эти слова в протокол.

У шефа ПСК был такой же микрофон, как и у Графини, прикрепленный, правда, не к лацкану, а под ним. Отогнув лацкан, шеф ПСК включил микрофон, повернув свисающий на шнурке тумблер, и скомандовал:

– Всем подразделениям немедленно выйти из поля зрения объекта. Я повторяю: всем подразделениям немедленно выйти из поля зрения объекта. Всем без исключения удалиться на расстояние минимум 500 метров от него.

Конрад Симонсен начал наконец мало-помалу приходить в себя. Директор департамента полиции с тревогой посмотрела на него, и он извинился:

– Прошу прощения, обещаю, это больше не повторится.

Шеф ПСК поддержал его перед непосредственным начальством:

– Ничего страшного, такое иногда случается. Счастье еще, что ты оказалась рядом и смогла сделать необходимые распоряжения.

Затем он покосился на Конрада Симонсена, который уже почти совсем оправился.

– Когда на тебя оказывают такое давление, немудрено ненадолго утратить контроль над собой. Даже со мной такое порой бывает – ну, да ты наверняка читала об этом. Директор департамента полиции, успокоившись, подтвердила:

– Да, разумеется. Я прекрасно понимаю, что это все мелочи.

В этот момент в динамиках вновь раздался голос Графини; все насторожились.

– Большое спасибо.

– За что?

– Ну, как? Ты же последил за моей едой.

– Да ладно, не за что.

– Ты часто здесь бываешь?

– Нет.

– Вообще-то кормят здесь неплохо, не находишь?

– Так себе.

– Так ты гурман? Что до меня, то я – всеядная, разумеется, в определенных границах, если ты понимаешь, о чем я. Правда, есть одна вещь, без которой мне, похоже, сейчас никак не обойтись. И знаешь, что это? Тебя ведь Пронто зовут?

– Пронто.

– Ну да, ты говорил. Так как ты думаешь, Пронто, что это за вещь?

– Не знаю.

– Капелька коньяка к кофе. Мне также очень хотелось бы угостить и тебя.

– Спасибо, не стоит.

– Просто я до сих пор не в своей тарелке. Ей-богу, вся дрожу.

– Вот как? И почему же?

– Утром ко мне пришли двое полицейских и заявили, что им необходимо обыскать мой погреб. При этом они вели себя в высшей степени по-хамски.

– Вот как?

– Да, представь себе, они даже позволили себе мной командовать, как будто я… Ну, в общем-то они сказали, что ищут двух девушек, которых… Эй, куда же ты, ведь ты еще не доел?! Вот черт! Бегу за ним, так что начинаем план «Б» – надеюсь, реакция окажется более адекватной.

Конрад Симонсен тихо пробормотал:

– Что ж, попробовать все-таки стоило.

Поуль Троульсен проявил гораздо больше оптимизма:

– Посмотрим, как он поведет себя дальше. Я убежден, шансы у нас все еще есть.

Шеф ПСК хмуро процедил сквозь зубы:

– Сейчас, во всяком случае, уже поздно это обсуждать.

Ему никто не ответил. Чуть позже вновь раздался голос Графини – теперь он звучал жалобно:

– Ради Бога, Андреас Фалькенборг, прости меня! Да, я знаю твое имя, я не та, за кого себя выдавала. Но ты один знаешь, где сейчас находится моя дочь, и понимаешь, что она умрет, если ты мне не поможешь. В глубине души я надеюсь, ты отдаешь себе отчет, что поступаешь неверно. Ты не должен отнимать ее у меня, подумай о своей матери, о том, как она страдала! Все то зло, что ты причинил ей, еще можно исправить, вернув мне моего ребенка. Ее зовут Полина… Да-да, я сейчас уйду, но ради Бога, подумай об этом! Подумай, хотя бы ради своей матери и спасения своей души!

Поуль Троульсен недоуменно сказал:

– Почему он так ничего ей не ответил? Что это – хороший или дурной знак?

Шеф ПСК с ним не согласился:

– По-моему, он все же что-то сказал, только очень тихо.

Конрад Симонсен подумал, что здесь он уж явно переборщил, и решил не становиться на сторону контрразведчика. Все прочие воздержались от каких-либо комментариев. Через некоторое время голос Графини вновь наполнил помещение:

– Я остаюсь на парковке. Последнее признание произвело на него огромное впечатление, хотя он меня и прогнал. Ну да ладно, теперь микрофон мне больше не нужен. Симон, я скоро перезвоню тебе.

Секунд через двадцать мобильник Конрада Симонсена действительно ожил. Включив его, он то слушал, то делал вид, что пересказывает слова Графини остальным, то отвечал ей. Таким образом, у всех создалось впечатление, что они тоже участвуют в разговоре.

Графиня сказала:

– Время поджимает, Симон. Он все еще сидит в своей машине, но если он уедет, и люди из ПСК его потеряют, то, считай, все пропало. Где же «гориллы» Холодного Доктора? Я не вижу никого… Хотя нет, погоди, они здесь.

Выслушав ее, Конрад Симонсен повернулся к коллегам:

– Она говорит, что это задело его за живое – он чувствует себя виноватым и крайне подавлен. Он был так тронут, что даже прогнал ее, поскольку неожиданно разрыдался. Сейчас он расхаживает у своей машины, очевидно, не зная, что предпринять.

Директор департамента полиции сжала кулак и сделала характерный жест рукой:

– Yes!

Конрад Симонсен сказал в трубку:

– Нет, не приближайся, дай ему некоторое время побыть одному.

Графиня между тем продолжала:

– Ну вот, люди Холодного Доктора взяли его. Все произошло молниеносно, никто ничего не заметил, хотя момент был выбран, прямо скажем, не вполне подходящий… Ага, приближается водитель того грузовика, на который я переставила маячок. Ладно, давай вещай остальным.

Конрад Симонсен проинформировал:

– Она ходит по парковке, сейчас он скрылся от нее за автобусом… Вот он снова появился, прошел к своей машине и сел за руль… Она говорит, что он поехал.

Шеф ПСК прервал его, указывая на экран:

– Мы и сами видим это, Симон.

Конрад Симонсен со сконфуженным видом покачал головой и продолжил, обращаясь к Графине:

– Нет, не надо за ним ездить, возвращайся в ШК. Мы его отслеживаем.

Графиня отвечала:

– Молись, Симон, чтобы люди из наружки не засекли его машину, когда он будет выезжать с парковки. Ладно, скоро увидимся.

Всеобщий оптимистический настрой длился еще около часа; Андреас Фалькенборг продолжал ехать по Южному шоссе в сторону городка Рёдбю на острове Лолланд. Всем было интересно, когда же он свернет, правда, одних это интересовало больше, чем других. Поуль Троульсен заметил:

– Скоро он уже будет у моста к острову Фарё. Где же он ее спрятал?

Директор департамента полиции несколько поумерила свои восторги:

– А вдруг он ударился в бега, это ведь тоже возможно?

Успевшая уже вернуться Графиня возразила:

– Не думаю, мне показалось, его здорово зацепило.

– Ну, когда же он свернет с этого шоссе? Просто нет сил больше смотреть на это.

Внезапно шеф ПСК сказал:

– Что-то здесь не так, он едет слишком медленно. Мои люди следуют за ним на расстоянии километра. Я попрошу один экипаж приблизиться.

С этими словами он вышел; вернулся он нескоро – лишь тогда, когда предполагаемого Андреаса Фалькенборга остановили на острове Фальстер неподалеку от побережья пролива Гульборгсунд, – весь дрожа от возбуждения. – Мы потеряли Фалькенборга, это не его машина. Он обвел нас вокруг пальца – на парковке в Сёллерёде прицепил маячок к немецкому грузовику, следующему в Рёдбю.

Поднялся шум, все заговорили одновременно. За исключением директора департамента полиции, лицо которой разом посерело, а кожа на скулах стала совсем прозрачной, как вода в стоящем перед ней стакане. Никто прежде не видел ее такой. Затем воцарилась полная тишина, взгляды всех присутствующих обратились к Конраду Симонсену. Тот спокойно сказал:

– Что ж, ничего не поделаешь. Поуль, пойди и снова объяви его в розыск. Теперь-то уж мы с ним нянчиться не станем: как только обнаружим – сразу же арестуем.

Шеф ПСК попытался утешить директора департамента полиции:

– Хотя опыта оперативной работы у тебя нет, твой приказ о снятии слежки был абсолютно правильным. Я почти уверен, что если не возникнет серьезное разбирательство, во всех инстанциях тебя также поддержат, а непосвященным вовсе не нужно знать, кто, кому и какой приказ отдал. Больше того, я лично даже готов разделить с тобой ответственность, если, конечно, для этого не придется лгать официальной инквизиции. Что скажешь ты, Симон?

– Разумеется, это было нашим общим решением, и я бы поступил точно так же. Может, не стоит вносить это в протокол? Негоже, чтобы лишь один из нас отвечал за всех.

Директор департамента полиции немного ожила:

– Благодарю, этого я вам не забуду.

Разумеется, ни шеф ПСК, ни главный инспектор не верили в возможность какого-либо официального разбирательства – наверняка все будет тихо улажено в кулуарах. Или же попросту забыто.

Новость об этой неудаче моментально распространилась по всей префектуре полиции Копенгагена, и постепенно сотрудники стали собираться в командном пункте. Люди приходили по одному или небольшими группами и рассаживались на свободных стульях или вставали вдоль стен зала. Никто из них ничего не говорил, и никакой определенной цели это спонтанное сборище, по-видимому, не преследовало. Это походило на окончание какой-то грандиозной распродажи – кульминацию четырехдневного непрерывного напряжения всех физических и нравственных сил. Никто не верил, что у Полины Берг остаются еще какие-либо шансы; в таком случае надежды на ее спасение теперь уже никак не связывались с действиями полиции, а представлялись осуществимыми лишь при вмешательстве каких-то высших сил. Один пожилой инспектор, по-видимому, ощущал это острее прочих – он опустился на колени и принялся читать молитву, а стоящие рядом склонили головы и горячо вторили ему. Арне Педерсен немного постоял и покинул зал, его «ординарец» последовал за ним. Оба были в слезах. Конрад Симонсен и Графиня сидели в напряженном ожидании в самой гуще собравшихся и держались за руки. И вдруг молитва дала результат: картинка на экране поменялась, и на карте возник зеленый кружок. Чей-то возбужденный голос перекрыл все остальные:

– Черт, да ведь это лесная дорога к озеру Авнсё! Я знаю это место. Что он там делает? Там ведь нет ничего.

Другой голос пояснил, что это за зеленый пульсирующий кружок:

– Он звонит по мобильнику.

И в этот момент из внутреннего кармана пиджака Конрада Симонсена послышалась мелодия звонка; совпадение было столь очевидным, что никому ничего объяснять не пришлось. Начальник убойного отдела достал телефон, и все вокруг затаили дыхание. В трубке Конрад Симонсен услышал голос Холодного Доктора, звучащий как всегда подчеркнуто деловито. Уже имея опыт обмана аудитории, главный инспектор, нисколько не смущаясь, громко объявил:

– Это он.

Затем некоторое время молча слушал, после чего снова заговорил:

– Да, я понял, рядом с проселочной дорогой между местечками Кэльна и Эссё в небольшой березовой роще… Там ты и зарыл труп Лиз Суенсон?

Графиня сидела рядом с ним с листом бумаги и ручкой и записывала.

– Бункер в лесу Харесков между станциями «Сковбрюнет» и «Харесков», да-да, я понял… Нет, не нужно… Да, но ты болен, мы можем тебе помочь. Оставайся там, где…

Конрад Симонсен отшвырнул мобильник и вскричал, хотя все и так жадно ловили каждое срывающееся с его губ слово:

– Мальте, ты здесь?

Студент отозвался и тут же получил приказ:

– Бомбоубежища постройки 1955 года, сдаются в аренду муниципалитетом Вэрлёсе – теперь это, вероятно, муниципалитет Фуресё, – в конце лесной тропинки, идущей от железнодорожных путей. Отправляйся туда как можно скорее, а ты, Поуль, свяжись со станцией «скорой помощи» по горячей линии, скажи, что они должны отправить туда машину из больницы Херлева – это будет быстрее всего, – и позаботься, чтобы в составе бригады был квалифицированный врач. Скажи, чтобы выдвигались в район леса Харесков – более точные координаты водитель получит по дороге.

Поуль Троульсен выбежал за дверь, а Конрад Симонсен продолжал раздавать указания:

– Нам понадобится также несколько патрульных машин, по всей видимости, из окружного полицейского участка Гладсаксе – пусть кто-нибудь займется этим. А также машины для задержания и перевозки Андреаса Фалькенборга, который находится в данный момент… ну, да вы и без меня видите это на карте. Однако это следует сделать как можно быстрее – он вроде бы собирается сотворить с собой нечто.

Помещение спешно покинули еще несколько инспекторов.

Первое известие поступило в устной форме, причем гораздо быстрее, чем кто-либо мог ожидать. Ворвавшийся в командный пункт полицейский крикнул:

– Андреас Фалькенборг мертв: облил бензином себя, салон машины и поджег. Похоже, на горючее он не поскупился – обгорел до неузнаваемости, но это точно он. И машина его. Пожарные и патрульные машины уже едут туда, но им понадобится некоторое время. Информация поступила от местных коллег, случайно оказавшихся поблизости.

Шеф ПСК сказал:

– Если не возражаешь, Симон, этим я займусь лично.

– Сделай милость.

Что касается гибели Андреаса Фалькенборга, то по данному поводу никто не выразил ни какого-то сожаления, ни особой радости, по большому счету это известие было воспринято с безразличием. Судьба Жанет Видт также отодвинулась на второй план. Важны были лишь новости о Полине Берг. А Конраду Симонсену вспомнились слова Холодного Доктора о небольшой забаве с паяльной лампой, и его передернуло. Он отогнал от себя эти мысли и также сосредоточился на самом главном сейчас. Все разрешилось через десять минут в форме звонка на его мобильный телефон. Среди наступившей вмиг тишины, он лаконично объявил:

– Итак, ее обнаружили. Живой.

Глава 61

Хотя за остаток вечера никаких особо значимых событий больше не произошло, Конраду Симонсену и Графине пришлось еще изрядно потрудиться, так что к концу дня они чувствовали себя выжатыми как лимон. Сначала они побывали в больнице, где вынуждены были довольно долго ждать, пока врачи и родные Полины Берг разрешат им хотя бы на минуту зайти к ней. Узнав коллег, девушка слабо улыбнулась; что касается их реакции, то ответные улыбки они смогли выдавить из себя с огромным трудом. Затем Конрад Симонсен – несмотря на то, что уже едва держался на ногах – настоял на поездке в Хундестед. Он чувствовал, что просто обязан навестить Рикке Барбару Видт. Судьба обошлась безжалостно со слепой женщиной, и даже радуясь счастливому избавлению Полины Берг, главный инспектор не мог забыть этой приятной пожилой дамы, которой пришлось заплатить столь высокую цену за безумие Андреаса Фалькенборга. Однако они с Графиней опоздали. Несмотря на установленное за ней наблюдение, Рикке Барбаре Видт все же удалось перегрызть себе вены, когда работники дома престарелых сочли пациентку спящей. Умерла она в карете «скорой помощи».

Когда на обратном пути они проезжали Фредериксверк, Конрад Симонсен внезапно сказал:

– Ты не против подарить кое-кому свой телефон?

– Ну-у, если ты считаешь, что это нужно… А кому?

– Одной молодой женщине. Ее мобильник сломался.

Дальнейших объяснений Графине не потребовалось. Чтобы выполнить задуманное Конрадом Симонсеном, им пришлось сделать крюк. На протяжении всей оставшейся части пути оба были вялыми и в основном молчали. Графиня вела машину, Конрад Симонсен смотрел в темноту за окном. Внезапно он сказал:

– Несчастная женщина, она ведь, по существу, стала его шестой жертвой.

– Ты абсолютно прав, можно и так сказать.

Беседа не клеилась, они надолго умолкли. Через какое-то время он заметил:

– Все эти высокопоставленные персоны типа Хельмера Хаммера и Бертиля Хампель-Коха… Самим им, черт их дери, никогда не приходится пачкать руки – предпочитают, чтобы за них это делали другие!

Графиня оставила его слова без ответа – да и что она могла сказать?

– Считаешь, мы поступили неправильно?

– Нет, Симон, что ты. Правда, думать об этом страшно и омерзительно, и я готова сделать все, чтобы никогда больше этого не вспоминать, но когда я стояла там и смотрела на Полину, я вдруг поняла, что люблю тебя больше всех на свете. Ты поступил абсолютно правильно, сделал единственное, что мог в подобной ситуации.

– Тогда почему же я этого не чувствую?

– Тем не менее это так, и не забывай: ты был отнюдь не один. На мне также лежит часть ответственности или, если хочешь, вины.

– И я благодарен тебе за это. Как думаешь, нам удастся оставить это в прошлом?

– Несомненно. Ведь у тебя есть я, а у меня – ты, а если возникнет хоть какое-то сомнение, нам достаточно будет взглянуть на Полину.

Продолжая сосредоточенно созерцать ночную тьму, Конрад Симонсен удовлетворенно кивнул.

Той же ночью встретила свой конец последняя, седьмая по счету, жертва несчастного детства Андреаса Фалькенборга. На совести мужчины, вышедшего из пивной и свернувшего в темный закоулок, чтобы справить малую нужду, была не одна человеческая жизнь. Он специализировался на том, что устраивал передозировку наркоманам, которых решено было убрать; кроме этого, с помощью угроз и побоев он заставлял владельцев баров брать на продажу все большее количество незаконных товаров, поставляемых его шефом. Многие втайне считали его тупой свиньей, однако мало кто решался высказать ему это в глаза. С таким матерым преступником никому не хотелось связываться. И лишь немногие знали о том, что на самом деле он работал на двух хозяев. На организацию Маркуса Кольдинга, которую полиция вот уже который год держала под так называемым наблюдением «первого уровня», чего удостаивались лишь самые влиятельные и дерзкие группировки криминального мира. И в то же самое время он был информатором, по своей значимости превосходившим всех прочих, внедренных властями в данную организацию. Хоть он никогда и не входил в число самых близких соратников Холодного Доктора, временами поставляемая им информация приводила к неплохим результатам. В свою очередь, власти смотрели сквозь пальцы на все его похождения, что было, на его взгляд, весьма практично. Его-то и решено было сделать разменной монетой в игре, где на кону стояла жизнь молодой полицейской.

Зайдя в закуток, он одной рукой расстегнул штаны – в другой у него был стакан с пивом – и приготовился освободиться от лишней влаги в организме. Чуть погодя раздался тихий вздох облегчения, и вокруг него в прохладном воздухе заклубилось легкое облачко пара.

Появившийся откуда-то сзади нож так быстро перехватил ему горло, что он даже не успел вскрикнуть – раздался лишь негромкий хрип. Стакан выпал из руки и разбился; пиво, моча и кровь перемешались, и неаппетитный ручеек медленно потек в канализационную решетку.

Все имеет свою цену.

Примечания

1

Илулиссат – город в Западной Гренландии, расположенный в 200 км к северу от Полярного круга.

2

День святого Ханса – аналог празднику День Ивана Купалы.

3

Гренландское время – Гренландия расположена в 4 временных поясах. Время в столице и большинстве городов южного побережья острова отстает от датского на 6 часов. Датское время отстает от московского на 2 часа.

4

Нуук (Готхоб) – столица Гренландии.

5

Центральная администрация (Hjemmestyret) – центральный орган самоуправления Гренландии.

6

Сисимиут, Аммассалик – поселения на западном и восточном побережьях Гренландии.

7

Хойе Тоструп – квартал города Тоструп, расположенного вблизи Копенгагена.

8

Эстербро – улица в Копенгагене.

9

Слотсхольмен – небольшой остров в Копенгагене, на котором расположен комплекс правительственных зданий.

10

Baserules (англ.) – 1. основные правила; 2. регламент базы.

11

ШК – штаб-квартира.

12

Хиллерёд – предместье Копенгагена.

13

Люнгбю – пригород Копенгагена.

14

Прэстё – городок на юге острова Зеландия.

15

Лиселяйе – городок на северо-западе острова Зеландия.

16

Рёдовре – пригород Копенгагена.

17

«Город стариков» – дом престарелых, а также жилой комплекс для пожилых людей в Копенгагене.

18

Глиптотека – художественный музей в Копенгагене.

19

«Иллум» – модный магазин в центре Копенгагена.

20

«by proxy» (англ.) – по доверенности, с ведома.

21

«The Torture Jet» (англ.) – «Пыточный борт» – специальный самолет для перевозки в США предполагаемых террористов из других стран.

22

Каструп – аэропорт в Копенгагене.

23

Хольстенсборг – город в западной части Гренландии.

24

Горная гряда Кванефьельдет расположена в южной Гренландии близ города Нарсак.

25

Зеландия – остров, на котором рaсположена бóльшая часть Копенгагена.

26

Нюхавн – район Копенгагена, где расположено множество увеселительных и питейных заведений.

27

Юнгсхувед, Прэстё, Вордингборг – города и населенные пункты на юге Зеландии.

28

Сёллерёд – пригородный район Копенгагена.

29

Нюкёбинг на Зеландии – город на севере Зеландии.

30

«Ирма» – развитая сеть недорогих продуктовых магазинов в Дании.

31

Лолланд – один из крупных датских островов.

32

Рёрвиг – город на северо-востоке Ютландии.

33

Брёндбю – пригород Копенгагена.

34

Кёбмагергаде – улица в центре Копенгагена.

35

«The buck stops here» (англ.) – «Здесь кончаются все разногласия».

36

Fucking weirdo (англ.) – Чертов ублюдок.

37

Фру – в странах Скандинавии обращение к замужней женщине.

38

Фюн – один из датских островов.

39

Каттегат – один из крупнейших датских проливов.

40

Стройет – пешеходная улица в центре Копенгагена.

41

Луизиана – музей современного искусства в Копенгагене.

42

Арне Якобсен – известный датский архитектор. Отель «САС» построен по его проекту в Копенгагене в 1960 году.

43

Фолькетинг – парламент Дании.

44

Кристиансборг – резиденция датского парламента.

45

«Air Force Journal» (англ.) – «Журнал ВВС».

46

«On Guard in North» (англ.) – «На страже Севера».

47

Якобсен, Якоб Кристиан (1811–1887) – известный датский промышленник и филантроп, основатель пивоваренного концерна «Карлсберг».

48

Биспебьерг – район Копенгагена.

49

Kolding – от kold (дат.) – холодный.

50

Mug shot (англ.) – послужной список.

51

Финнмарк – северо-восток Норвегии.

52

Хельсингёр – город вблизи Копенгагена.

53

«No harm done» (англ.) – никто не пострадал.

54

Мальмё и Хельсингборг – шведские города, расположенные неподалеку от Дании.

55

ПСК – полицейская служба контрразведки.

56

«Агнета и водяной» – подводная скульптура по мотивам сюжета датской народной сказки, установленная под поверхностью одного из каналов Копенгагена вблизи площади Хойброплас в 1992 году.

57

Епископ Абсалон – основатель Копенгагена. Конная статуя работы скульптора Вильхельма Биссена установлена в 1901 году.

58

The blame game (англ.) – здесь «Хорошая мина при плохой игре».

59

Харесков – лес Харесков расположен к северо-западу от Копенгагена.

60

Даннеброг – национальный флаг Дании – представляет собой белый крест на ярко-красном поле.

Content

Лотте Хаммер, Сёрен Хаммер
Всё имеет свою цену

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Примечания