Юнас Хассен Кемири

Всё, чего я не помню

О-на-на, как меня зовут?

Рианна

Jonas Hassen Khemiri

ALLT JAG INTE MINNS

© Jonas Hassen Khemiri, 2015

© Ю. Григорьева, перевод на русский язык, 2021

© ИД «Городец», издание на русском языке, 2021

* * *

Фото: Pierre Björk

Юнас Хассен Кемири (р. 1978) – один из самых популярных писателей современной Швеции. Лауреат многочисленных литературных премий. Дебютный роман «На красном глазу» (2003) стал самым продаваемым романом в Швеции, в 2007 году был экранизирован. Первый шведский писатель, чья новелла была опубликована в американском журнале «Нью-Йоркер» (2017). Роман «Всё, чего я не помню» (2015) удостоен самой престижной литературной награды Швеции – премии Августа Стриндберга, переведен на 25 языков.

«Удивительная, сильная, заставляющая задуматься книга».

газета Berlingske (Дания)

«Великолепный роман, который вы просто обязаны прочитать».

газета VG, Verdens Gang (Норвегия)

«Вероятно, лучшее, что пока написал Кемири, роман оставляет неизгладимое впечатление».

газета Berlingske (Дания)

Часть 1

Утро

Дом

Сосед высовывает голову над живой изгородью и спрашивает, кто я и что тут делаю.

* * *

Проходите. Садитесь. Не волнуйтесь. Бояться нечего, обещаю. Стоит только нажать на тревожную кнопку, и они будут здесь через тридцать секунд.

* * *

Сосед извиняется и объясняет, что после всего произошедшего вполне естественно, что незнакомые люди вызывают подозрение.

* * *

У меня тоже было четкое представление о том, как тут все будет. Ну, знаешь, как показывают в кино. Толстые стальные решетки, вонючие сортиры в углу, двухярусные кровати и душевые в пару, где нужно смотреть в оба и не ронять мыло. Я думал, что придется ходить с бритвенным лезвием во рту двадцать четыре на семь, всегда быть начеку. Но ты же сам видишь. Это больше похоже на хостел. Народ здесь душевный. Сортиры чистые. Есть даже мастерская, где можно строгать всякое из дерева. Мне повезло, что я попал сюда.

* * *

Сосед приглашает выпить кофе, мы вместе поднимаемся по дорожке к дому, он закрывает дверь в кабинет и включает кофеварку на кухне. «Какая трагедия, – говорит он и качает головой. – Чудовищная трагедия, все, что произошло».

* * *

Осталось два месяца и три дня. Но все путем. Я об этом почти не думаю. Мне здесь вполне нравится. Норм. Это большой срок. Но зато можно не думать о том, чем платить за квартиру. Что ты хочешь знать? Мне начать с того, как я познакомился с Самуэлем? Тебе длинную или короткую версию? Выбирай. У меня времени вагон.

* * *

Сосед достает маленькие белые чашки, выкладывает на блюдо печенье. «С кем еще вы говорили? – спрашивает он. – В нашем районе ходит столько слухов. Одни говорят, что Самуэль был в депрессии и долго это планировал. Другие – что это просто несчастный случай. Третьи упрекают его девушку, как там ее? Лайда? Сайда? Точно, Лайде. Четвертые утверждают, что виноват друг Самуэля, тот здоровяк, что сидит в тюрьме, тот, который за деньги готов на все».

* * *

Впервые мы встретились в феврале две тысячи девятого. Я пошел на дело с Хамзой. Ему дали наводку, что одного чела можно найти на частной вечеринке в Лильехольмене[1]. Мы туда поехали, позвонили в дверь, девушка, которая нам открыла, не успела захлопнуть дверь, потому что Хамза сунул ногу в щель и прогнал обычную телегу о том, что мы знаем кого-то, кто знает еще кого-то, и что мы здесь, чтобы отметить ее новоселье. В конце концов нас впустили в тепло.

* * *

Сосед наливает кофе в чашки, протягивает блюдо с печеньем и говорит, что не так уж хорошо знал Самуэля. А вот его бабушку я знал. Когда соседствуешь с кем-то больше двадцати лет, хорошо узнаешь друг друга, это неизбежно. Встречаясь на улице, мы всегда здоровались. Спрашивали, как дела, говорили о погоде. Однажды долго обсуждали преимущества и недостатки установки системы геотермального отопления. Хорошая женщина была. Честная и прямая, упрямая и волевая. Ужасно жаль, что все так закончилось.

* * *

Следом за Хамзой я вошел в шикарную квартиру. Мы двигались из одной комнаты в другую, кивали людям, которые, вместо того чтобы поздороваться, смотрели в пол. Я недоумевал, что мы здесь делаем, ведь эти люди совсем не похожи на тех, кто ведет дела с Хамзой. Парни в пиджаках, девушки в туфлях, холодильник с цифровым дисплеем и функцией приготовления льда. Я думал, все пройдет быстро, Хамза просто найдет нужного человека, сделает то, что нужно, а я буду стоять рядом, давая понять, что обсуждать тут нечего.

* * *

Сосед отпивает немного и запрокидывает голову, чтобы проглотить кофе. Когда я в последний раз видел Самуэля? Когда он приезжал забрать машину. Помню, словно это было вчера. Четверг, утро, ночью прошел дождь. Я сидел здесь, слушал радио и вдруг увидел, что кто-то крадется там, рядом с почтовыми ящиками. Я встал и подошел к окну, чтобы было лучше видно.

* * *

В гостиной играла музыка. Гости танцевали скованно, словно манекены. Улыбались как человечки из «Лего». Но среди них был Самуэль. И сначала мне показалось, что у него случился эпилептический припадок. Он будто вибрировал в такт негромкой музыке. Потом опустился на колени и подпрыгнул, так еще гитаристы делают. Потом начал трясти головой из стороны в сторону, словно изображал колокол. До полуночи оставалось еще два часа, а Самуэль танцевал так, будто это была последняя слеш лучшая песня в мире.

* * *

Сосед встает и подходит к окну. Вот здесь я стоял. На этом самом месте. Было без двадцати девять. Смотрел туда, в сторону почтовых ящиков. В руке держал телефон. На случай, если это кто-то незнакомый, у меня имелся специальный номер, по которому я мог позвонить. Но вскоре я увидел, что это Самуэль. Он поднимался по пригорку с газетой и рекламными брошюрами в руке. В расстегнутом пальто, а под ним пиджак и рубашка. Он шел медленно, опустив голову.

* * *

Хамза двигался дальше. Я за ним. Мы нашли нужного человека, быстро поговорили, деньги перешли из рук в руки, все прошло быстро и гладко. Когда мы закончили, Хамза захотел утолить жажду. Мы пошли на кухню. Хамза налил два бокала себе и один мне. Осушил первый бокал и скорчил гримасу. Потом мы стояли молча. Никто с нами не заговаривал. Мы тоже помалкивали. Хозяйка квартиры иногда заглядывала на кухню, чтобы проверить, что мы ничего не сперли.

* * *

Сосед вытягивает скрюченный указательный палец. Видите вон ту березу? Там он остановился. Посмотрел на сгоревшие кроны деревьев и обгоревший дом. Помню, я подумал, что он выглядит бледнее обычного. Он поднял руку и слегка ударил себя по щеке – то ли разбудить себя хотел, то ли утешить.

* * *

Через несколько минут на кухню пришли Самуэль и девушка с пушком над губой. На футболке у Самуэля виднелись круги от пота, девушка была одета в какой-то красный плед без прорезей для рук. Она говорила о планах на вечер, о клубе в отеле «Рейсен», о том, что какой-то диджей сделал им вписку в «Грудан», а еще у какой-то Блудливой Карро дома вечеринка. Самуэль кивнул и наполнил бокал. Я подумал, что он тощий как скелет, мышц нет вообще. Хамза пошел отлить. Я остался. Хороший момент, чтобы что-то сказать. Сейчас можно было протянуть руку и представиться, как обычно делают на вечеринках. Как дела? – мог спросить я. Что тут происходит? Откуда вы знаете хозяйку квартиры? Что за диджей играет в «Рейсен»? Где живет Блудливая Карро? Но я промолчал. Просто стоял и думал, что надо что-то сказать. Ведь тогда для меня было не так привычно слышать собственный голос, как сейчас.

* * *

Сосед снова садится и наливает еще кофе. Потом прошло минут пятнадцать. Когда Самуэль вышел из дома, у него в руках был пакет, набитый так, что, казалось, ручки вот-вот порвутся. Он положил пакет на заднее сиденье машины и как раз собирался сесть за руль, когда заметил меня. Он поднял руку и помахал мне.

* * *

Подруга Самуэля вышла покурить. Самуэль открывал и закрывал кухонные ящики.

– Не знаешь, где тут ножи? – спросил он меня.

Я показал на набор ножей на подставке.

– Спасибо.

Самуэль взял с блюда арбуз, разрезал его пополам и спросил, хочу ли я кусочек. Я кивнул. Потом он обошел кухню, раздавая куски арбуза всем, кто захочет.

– Унылая вечеринка, – сказал он, вернувшись.

Я кивнул.

– Вы потом пойдете еще куда-нибудь?

Я пожал плечами.

– Хочешь попробовать отличную тему? Вот, засунь сюда руку.

Самуэль протянул мне половину арбуза. Я задумался, в своем ли он уме.

– Давай, говорю же.

– Зачем? – спросил я.

– Ты запомнишь этот момент.

И, сам не зная зачем, я вытянул руку и засунул ее в арбуз.

– Как ощущения? Странно, да? Приятно? Теперь моя очередь.

Никаких особых ощущений не было. Что-то мокрое. И хрустящее. Я вытащил руку из арбуза, Самуэль засунул свою. Окружающие смотрели на нас так, словно мы нассали в мойку. Но Самуэль только улыбнулся и спросил, не хотят ли они тоже попробовать.

– Вы будете об этом жалеть, – сказал он, когда они замотали головами.

* * *

Сосед вздыхает. Он стоял вон там. Рядом с бабушкиным «Опелем». Подняв руку в приветствии. И я чуть не помахал ему в ответ. Но потом увидел покрытый копотью сад, то, что осталось от бабушкиного чердака, черные пятна на крыше моего гаража. Вспомнил, чем все могло бы закончиться, если бы ветер дул в другом направлении. И отвел взгляд. Но это оказалось труднее, чем я думал. Мне даже пришлось сделать так, чтобы рука не замахала сама (прижимает левой рукой правую). Некоторые рефлексы сидят так глубоко, что их невозможно остановить. Ты так делал всю жизнь, это просто сидит у тебя внутри. Как и сексуальность.

* * *

Самуэль вытер руку и представился. Я не знал, как назваться, потому что, сопровождая Хамзу, я никогда не произносил свое настоящее имя. Однажды сказал, что меня зовут Эрьян. В другой раз представился Траволтой. Когда мы зарулили на частную вечеринку в Якобсберге[2] в поисках сестер-близняшек, которые взяли в долг денег, чтобы спасти свой салон красоты, я назвался Хулабандулой. Я мог сказать что угодно, ведь, когда выглядишь определенным образом, никому не хватит духу сказать, что твое имя на самом деле не твое. Но когда представился Самуэль, я ответил, назвав свое настоящее имя. И приготовился к встречным вопросам. «Что ты сказал? Вамдад? Ванбаб? Ван Дамм? А, Вандад. Откуда это имя? Что оно означает? Откуда родом твои родители? Они что, политические беженцы? А ты родился здесь? Ты настоящий швед или только наполовину? Ты чувствуешь себя шведом? А насколько? Свинину ешь? А кстати, ты чувствуешь себя шведом? Вы можете вернуться домой? Ты там бывал? Каково это – вернуться домой? Может, ты чувствуешь себя иностранцем здесь и шведом там?» Когда народ замечал, что я не хочу говорить о своем происхождении, они пытались спрашивать про тренировки, нравятся ли мне протеиновые напитки или что я думаю о ММА[3].

* * *

Сосед отодвигает чашку с кофе и откашливается. Теперь, спустя время, я думаю, что мог бы помахать ему. На что бы это повлияло? Возможно, ни на что. День Самуэля начался бы чуть более приятно. Он был бы в чуть лучшем настроении, когда выехал на улицу. Но я же не мог знать, что мы видимся в последний раз.

* * *

Но Самуэль оказался не из таких. Он не пытался обсуждать происхождение или тренировки. А сказал только:

– Вандад? Как шах, который воевал с Чингисханом? Мощно.

А потом десять минут вещал о монголах. Сказал, что полпроцента мужского населения Земли – потомки Чингисхана просто потому, что он осчастливил слеш изнасиловал кучу девушек. Сказал, что империя Чингисхана была самой большой в мировой истории и что монголы убили типа сорок миллионов человек. Рассказал, что монголы наказывали жадных деревенских старост, заливая только что расплавленное, раскаленное золото им в естественные отверстия, пока тело не поджаривалось, как во фритюре. Я не мог понять, почему этот дрищ говорит со мной о монголах, как и не понимал, зачем я это слушаю. Но было что-то в том, как мы разговаривали, что-то новое. Ни слова о том, где работаем, где живем или где учились. Мы говорили только об оружии монголов, их технике ведения боя, преданности, лошадях. Вернее так: в основном говорил Самуэль, а я слушал. Но когда хозяйка квартиры пришла на кухню и увидела, что мы ведем глубокую беседу, она как будто стала иначе на меня смотреть. И мне понравился ее взгляд.

– Откуда ты все это знаешь? – спросил я и подумал, что, может, он учитель истории.

– А я и не знаю, – с улыбкой ответил Самуэль. – Скорее всего, это из какой-то компьютерной игры. У меня дико странная память. Некоторые факты просто застревают в голове.

– Хотя бóльшая часть просто исчезает, – добавила его подруга, одетая в красный плед, которая вернулась с балкона, окруженная облаком дыма.

* * *

Сосед стряхивает крошки с клеенки и говорит, что уж он-то совсем не такой, как некоторые в этом районе. У меня нет предрассудков по отношению к людям из других стран. Никогда не понимал, зачем разным культурам изолироваться друг от друга. Обожаю путешествовать. С тех пор, как я вышел на пенсию, зиму провожу за границей. Индийская кухня очень вкусная. Здесь в рыбном отделе в «Консуме» работает парень из Эритреи, он очень славный. Для меня не было проблемой то, что в дом бабушки Самуэля начали селиться новые люди. Мне было абсолютно все равно, что некоторые женщины носили хиджаб. Но вот что мне не нравилось: они устраивали барбекю на террасе и выкидывали мусор в мой контейнер. Но это ведь не имеет отношения к их происхождению.

* * *

Когда вернулся Хамза, атмосфера на кухне изменилась. Теперь народ прижимал бокалы ближе к телу.

– Готов? – спросил я.

– Смотрел фильм «Все пидоры говорят “Нет”»? – спросил он.

– Почему пидоры говорят «Нет»? – поинтересовался Самуэль.

– Да это же гребаная поговорка, – ответил Хамза. – Книгу почитай, тогда не придется блистать незнанием элементарных вещей.

Мы с Хамзой ушли, я заметил, в каком он настроении, что-то в его движениях говорило о том, что вечер будет долгим. Я оказался прав, до конца вечера кое-что произошло, не могу точно сказать, что, но я подстраховал его, не предал, пообещал быть с ним до конца, и так и было, я поддерживал его, преданный, как монгол. Но по дороге домой пообещал себе сбавить обороты и поискать другой способ оплачивать квартиру.

* * *

Сосед жмет мне руку и желает удачи в попытках реконструировать последний день Самуэля. Единственное, что могу вам посоветовать, – будьте проще. Возьмите и расскажите, что случилось – без обиняков и не строя догадок. Я читал отрывки из других ваших книг, и мне показалось, что вы зачем-то все слишком усложняли.

Пансионат

Медсестра на первом этаже говорит, что не хочет, чтобы в книге значилось ее настоящее имя. Лучше назовите меня Микаэлой. Всегда хотела, чтобы меня так звали. У меня в детском саду была подружка по имени Микаэла, и я всегда ей завидовала, что она может произнести свое имя, и оно ни у кого не вызовет вопросов. Напишите, что я совсем не знала Самуэля. Видела его несколько раз на работе и всего-то открывала ему дверь, когда он навещал бабушку. Когда он был здесь в последний раз, я услышала стук в дверь, пронзительный звук, который резал слух, а когда вышла, там стоял Самуэль и стучал по стеклу ключом от машины. Раньше я давала ему код, а однажды даже рассказала о специальном правиле, которое использовала, чтобы его запомнить, но теперь он снова там стоял и стучал, а увидев меня, пристыженно улыбнулся. Он выглядел так, словно только что проснулся. В руках у него был набитый до отказа пакет, стекло около его рта запотело, и помню, я подумала, сколько же он там простоял, пытаясь вспомнить код.

* * *

Ничего особенного. Честно. Будь это важно для нашей истории, я бы рассказал. Перебранка. Небольшие разборки. Хамза встретил парня, который был должен ему денег, и они не могли договориться о размере долга. Пришлось загнать его в сортир и напомнить сумму. Ничего серьезного, думаю, он даже заявление не подал. Просто обычный вечер, который закончился тем, что мы позвонили знакомому водиле такси и он быстро и без проблем довез нас домой без чека. Хамза посмеивался, сидя на заднем сиденье, он был доволен, отсчитал мою долю и, как обычно, сказал, что нам надо объединиться, начать свое дело, а не пахать на других. Но я подумал, что сыт этим по горло.

* * *

Микаэла улыбается, когда я спрашиваю о ее правиле. Ну, это звучит диковато, когда я о нем говорю, но ведь так эти правила и работают, чем страннее, тем лучше, а код в то время был четырнадцать семьдесят два, и мне всегда казалось, что эта работа похожа одновременно на начало мировой войны – четырнадцать – и захват заложников в олимпийской деревне – семьдесят два. Два раза я рассказывала об этом Самуэлю, потому что устала открывать ему дверь, а теперь все равно пришлось, я открыла, поздоровалась и спросила, не помнит ли он правило. – Какое правило? – удивился он.

И я подумала: ну, ладно, одно дело – не помнить код, другое – не помнить правило. Но даже не помнить, что слышал правило, – это уже из ряда вон. Наверное, я даже подумала: похоже, это у них семейное, увидимся здесь через несколько лет.

* * *

Позднее на той же неделе я связался с фирмой по грузоперевозкам. Я знал несколько человек, которые смогли быстро туда устроиться. Блумберг сидел в желтой спортивной кепке и наушниках, окруженный папками, и, когда я вошел и представился, он смерил меня взглядом от одного плеча до другого.

– Водительские права есть?

Я кивнул.

– Шведское гражданство?

Я кивнул.

– Когда сможешь начать?

* * *

Санитар на втором этаже охотно соглашается, чтобы в книге сохранилось его собственное имя. Меня зовут Гурпал, но все называют меня Гуппе. Фамилию тоже сказать? Напиши, что мне тридцать восемь, я не женат, люблю гулять, смотреть кино про космос и слушать Ар Келли, только кроме самых пошлых песен. Я работаю здесь два, почти три года, но это временно, вообще-то я музыкант, у меня дома небольшая студия, я сам все сделал, оборудовал кладовку и записываю там свои песни, это современный соул, но на шведском, много струнных и фоно, все это приправлено влияниями музыки бхангра, хип-хоп битами и мелодичными припевами. Один кореш описал это как быстрый трипхоп, пропущенный через джазовый соул-фильтр, городская поп-музыка, маринованная в классическом бибопе с вкраплениями джангла. Когда я рассказываю, звучит безумно, но я с удовольствием пришлю несколько треков, если захочешь послушать.

* * *

Прежде чем мы пойдем дальше, я хочу больше узнать о тебе. Как эта идея пришла тебе в голову? Почему ты хочешь рассказать именно о Самуэле? С кем еще ты говорил?

* * *

Гуппе говорит, что у него как раз заканчивалась смена, когда Самуэль вышел из лифта. Шел десятый час, но бабушка была на ногах с семи утра и спрашивала о нем каждые десять минут. Теперь же, когда он наконец приехал, она уснула.

– Как она? – спросил Самуэль, с трудом сдерживая зевоту.

– Кажется, сегодня хороший день. Ты тоже к нам переезжаешь?

Самуэль улыбнулся и посмотрел на пакет, набитый, как мешок с мусором.

– Не-а, просто привез ей кое-что из дома. Разные памятные вещи. Подумал, они могут пригодиться.

– Тебе или ей?

– И мне, и ей. Слышал вот это? Настоящая классика.

Самуэль достал из пакета компакт-диск. На обложке прозрачный игрушечный рояль, полный конфет.

– «Услада для ушей – 7»?

Самуэль кивнул.

– Это Ларс Роос[4]. Также известный шедеврами «Услада для ушей» с первой по шестую. Когда я был маленьким, бабушка постоянно его слушала.

Самуэль пошел к бабушке, она спала перед телевизором в комнате отдыха. На ней были белые туфли, тонкая бежевая куртка и юбка, не помню какого цвета. Рядом стоял чемодан. Я пытался объяснить, что он ей не нужен, она же только съездит в больницу и вернется. Но она не слушала, настаивала, что должна взять его с собой, и, если я чему-то и научился за время работы здесь, так это не пытаться убедить ее в чем-то, когда она уже приняла решение. Она часто повторяла: «Я не упрямая. Но я никогда не сдаюсь».

* * *

О’кей. Не горячись. Убери свое резюме. Мне наплевать, какое издательство тебя печатает. Насрать, что ты писал раньше. Просто интересно, что в твоей собственной истории делает тебя тем человеком, которому стоит все рассказать. Почему ты хочешь написать именно о Самуэле?

* * *

Гуппе говорит, что Самуэль несколько минут постоял, глядя на бабушку, а потом разбудил ее. Она храпела. Спала сидя, и рот у нее был открыт вот так (широко разевает рот, словно хочет, чтобы глотка загорела в свете люминесцентной лампы). Рядом стоял чемодан, и когда Самуэль его открыл, оттуда вывалились подсвечники, лопатка для торта и два пульта дистанционного управления. Самуэль погладил ее по щеке (два раза проводит рукой по собственной щеке, закрывает глаза), она вздрогнула и протерла глаза. Посмотрела на внука. На мгновение показалось, что она его не помнит. Потом улыбнулась и воскликнула (руками изображает крылья самолета):

– Ну наконец-то!

А потом:

– Вот это сюрприз!

Они пошли в ее комнату. А когда снова вышли, на Самуэле была потертая коричневая меховая шапка. В одной руке он держал чемодан и пакет, другой поддерживал бабушку.

– Ну, мы поехали! – прокричала она и помахала рукой. – Приятно было повидаться!

Она казалась счастливой, как никогда раньше (произносит с грустным видом).

* * *

О’кей. Понял. Мне очень жаль. Не знаю, что еще сказать.

* * *

Гуппе говорит, что стоило бабушке поселиться в пансионате, как она обвинила всех смуглых мужчин, которые там работали, в воровстве. Она была убеждена, что по ночам мы проникали в ее комнату и крали жемчужные ожерелья, и неважно, сколько раз ее дети и внуки говорили, что ожерелья хранятся в банковской ячейке. Я даже не знаю, были ли у нее вообще жемчужные ожерелья, но шкатулку с металлическими украшениями она прятала под кровать, а спустя два часа нажимала на тревожную кнопку и заявляла, что ее снова ограбили. Родственники извинялись, уверяли, что раньше она такой никогда не была, рассказывали истории о том, как она работала учительницей в бедном районе и основала в своем церковном приходе общество, которое собрало сотни тысяч крон на постройку школ в африканских странах. Она торговала на блошиных рынках и рвала простыни на тряпки, чтобы их можно было использовать как повязки в румынских больницах, а однажды, когда ее знакомый в детском доме в Латвии не смог найти шофера, чтобы перевезти автобус зимней одежды, она организовала все так, что это сделал ее старший сын, а она отправилась с ним, они вдвоем поехали в Латвию и привезли коробки с одеждой в детский дом. Через какое-то время стало даже странно слушать, как ее родственники перечисляют все это, я слушал одни и те же истории снова и снова от разных членов семьи, как будто они хотели восполнить что-то, как будто не понимали, что мы профессионалы. Мы привыкшие. Существуют проверенные методы работы. В каждой комнате живут растерянные бабушки и дедушки, и когда они нажимают на тревожную кнопку и говорят, что в туалете прячется кто-то страшный, мы завешиваем тряпкой зеркало. Когда они говорят, что какой-то старик шпионит за ними в окно, мы задергиваем шторы. Дедушкам нельзя самостоятельно бриться, потому что есть риск, что они придут на завтрак без бровей. Флаконы с олазолем нельзя оставлять без присмотра, потому что тогда их выпивают. Бабушка Самуэля была совсем не так плоха. Напротив, она была из тех, чье настроение менялось чаще всего.

* * *

Когда это случилось? Вы были близки? С родственниками общаешься?

* * *

Гуппе рассказывает, что однажды, когда бабушка была в особенно плохом настроении, мама Самуэля попыталась оставить ему чаевые. Протянула сто крон и сказала, что ей стыдно за все те вещи, которые мне пришлось выслушать. Я посмотрел ей в глаза и доброжелательно, но решительно сказал:

– Уберите это.

Потому что можно стерпеть, когда тебя называют «каким-то арабом» или «башкой в тюрбане», в каком-то смысле это даже лучше, чем стоять там как идиот и получать подачку за хорошо выполненную работу. Когда я пришел домой и рассказал об этом жене, она обозвала меня бестолочью за то, что я не взял деньги. Тогда мы только что купили таунхаус, близнецам было полтора года, а все эти подгузники, соски и влажные салфетки стоят денег. Вечером я долго лежал без сна и думал, стоило ли взять ту сотню. Но и сегодня я поступил бы так же. Я сказал «жена»? В смысле, бывшая жена.

* * *

Понимаю. Просто интересно, зачем ты потратил столько времени. Почему не пришел раньше? Почему сначала поговорил с Лайде, Пантерой и одногруппниками Самуэля, а не со мной? Как можно было надеяться, что персонал дома престарелых, где жила бабушка Самуэля, поможет тебе понять, что произошло? Какое отношение к случившемуся имеет бабушкин сосед? Если я буду в этом участвовать, то всю дорогу, от начала до конца, потому что никто не знал Самуэля лучше меня.

* * *

Гуппе говорит, что приготовил утренний кофе и позвонил в колокольчик. Потом я посмотрел в окно и увидел, что Самуэль с бабушкой еще не уехали. Они шли к машине. Держась за его руку, она дохромала до места водителя, чтобы сесть за руль. Самуэль отвел ее к пассажирскому сиденью. Потом помог пристегнуться, закрыл дверь, убрал чемодан и пакет на заднее сиденье и выдохнул так, как и я, бывает, делаю. Будто собирался с силами перед следующим таймом. Я делал так же после долгого рабочего дня. А он всего лишь провел двадцать минут с собственной бабушкой. Затем снял меховую шапку, похлопал себя по щекам и сел за руль.

* * *

Кстати, кто из соседей это был? Дед из тридцать второго дома? Он каждую зиму ездит в Таиланд и трахает там шлюх. Точно тебе говорю. В том числе молодых шлюх, чуть ли не малолеток. Шлюх, которым платит, чтобы они говорили, что им двенадцать, только тогда его жалкий дряхлый член встает. Он проводит там каждую зиму, запирает дом и ставит таймеры на все лампочки, его нет два-три месяца, а потом он возвращается с новыми фотками шлюх, которых трахал, распечатывает их и вешает на доску в своем кабинете как открытки. Так и есть, мы в окно видели. Самуэль называл эту доску «Стеной позора». Подозреваю, что дед все и поджег. Он ненавидел всех, кто там жил. И, казалось, совсем не удивился, когда приехали пожарные.

* * *

Гуппе говорит, что машина тронулась и некоторое время двигалась туда-сюда, туда-сюда. И только попытки с пятой Самуэлю удалось выехать с парковочного места и свернуть в сторону моста. Потом двигатель набрал обороты, и автомобиль понесся вниз по холму. На слишком высокой скорости. Запомнил бы я это, если бы на следующий день не услышал, что произошло? Не знаю. Вряд ли. Тогда я видел его в последний раз (выглядит на удивление расстроенным, ведь они были едва знакомы). Если хочешь поговорить с бабушкой Самуэля, приходи, когда она выздоровеет. Но, к сожалению, не думаю, что она сможет чем-то помочь. Она все дальше уплывает в туман.

Переписка

В первом письме мама извиняется, что долго не отвечала. Взвесив все за и против, я наконец решила, что не готова вам помочь. Человек я не публичный. Не привыкла давать интервью. Никогда не любила, чтобы мои слова записывали, мне неловко, даже когда дочь достает мобильный телефон, чтобы снять меня с внуком. Поэтому надеюсь, вы с пониманием отнесетесь к нашему отказу. Я пишу «нашему», поскольку это решение касается не только меня, но и сестры Самуэля, с которой, насколько мне известно, вы связывались. Мы пытаемся жить дальше. Оставить случившееся в прошлом. Удачи с книгой. Прощайте.

* * *

В следующий раз я встретился с Самуэлем только через три месяца. Я перестал общаться с Хамзой. То есть не совсем перестал, но больше не ходил с ним на дело. Не отвечал на звонки. Придумывал отговорки. Вместо этого я заводил будильник и рано утром по рабочим дням ехал в контору, чтобы вместе с напарниками провести день, таская комоды, шкафы-кровати и диваны. Первым делом коробки, затем подпереть все это двуспальными кроватями и в конце цветочные горшки, ковры и завернутые в пледы телевизоры.

* * *

Во втором письме мама пишет, что ценит мое нежелание сдаваться. Упрямство – хорошее качество. Так говорили в моем детстве. Все, кроме моей мамы, которая упрямо утверждала, что нисколько не упряма. Тем не менее я настаиваю на своем нежелании давать интервью. Не принимайте это на свой счет. Я вовсе не «боюсь, что нахлынут воспоминания». Ваши писательские качества тоже ни при чем. Хотя ваше творчество очень далеко от той литературы, которая мне близка, это не влияет на мое желание (снова) отказаться. Совершенно не важно, что меня не будут снимать. Стоит только подумать о том, что запишут мой голос, как я начинаю запинаться. Всю жизнь я говорю более складно, когда никто не слушает. Или когда слушает тот, кто меня знает. Поэтому я отказываюсь. Опять. Если вы хотите проверить конкретные факты, их можно обсудить по электронной почте. Всех благ.

* * *

Все шло своим чередом. Я изменил образ жизни. Теперь он больше соответствовал новой зарплате. Вместо поездок в центр я нашел «Спайси Хауз». Вместо покупки новых шмоток обходился старыми. Однажды нас отправили в район Накка перевезти вещи из одного коттеджа в другой, а расстояние между ними всего-то метров пятьдесят.

– Почему переезжаете? – спросил Лусиано.

– Уж точно не из-за налогов, – ответил мужчина, подписавший договор на почасовую оплату, и улыбнулся, будто удачно пошутил.

Мы вывозили имущество после смерти жильца на острове Лилла Эссинген. Помогали парню, который развелся с женой, упаковать вещи и перевезти их в тесную однушку у метро Торильдсплан.

* * *

В третьем письме мама пишет, что решила ответить на мои вопросы по пунктам:

1. Двадцать шесть. Должно было исполниться двадцать семь.

2. Довольно часто. Раз или два в день. Чаще звонила я, а иногда он мне.

3. Нет, не сказала бы, что знала Вандада. Скорее знала, кто это. Несколько раз мы встречались. Было заметно, что ему в жизни нелегко пришлось.

4. Да, разумеется, были и другие друзья. Или скорее шапочные знакомые. У Самуэля редко бывало больше двух близких друзей одновременно. И это делало его уязвимым.

* * *

Одна бабка переезжала из дорогущего Эстермальма[5] в район попроще, а жила она в огромной, как музей, квартире. Она была из тех клиентов, которые хотят все лишний раз завернуть в еще одно одеяло и упаковочную пленку. Пыльные зеркала были антикварными, а к обшарпанному комоду следовало относиться как к золотому слитку. Сначала мы выполняли ее указания, но через какое-то время это стало невозможно, и нам пришлось ускориться, чтобы весь процесс не растянулся на неделю. Мы упаковывали все в коробки, пытаясь работать как можно быстрее, время-то тикало, и когда приехали на новый адрес, лифт, описанный в заказе как «большой», оказался максимум метр на метр, да еще и с раздвижной решеткой, так что туда не влезли ни серванты, ни кровать, ни старый диван с резными деревянными цветами на подлокотниках.

* * *

Мама продолжает:

5. Лайде – первая, кого Самуэль представил мне как свою девушку. Они были вместе около года. Бурные отношения. Они часто ругались. Лайде выискивала в Самуэле недостатки. Самуэлю казалось, что ему перекрывают кислород. Думаю, после расставания оба вздохнули с облегчением.

6. Нет, я бы не стала описывать его как «скрытного». У всех свои секреты. Никто ведь не делится всем со всеми, разве нет? Более подходящее слово, пожалуй, «любознательный». Восторженный. И, наверное, слегка неугомонный.

7. Да. Вне всяких сомнений. Кто-то говорил другое?

8. Нет, это началось еще в детстве. В семь лет, вернувшись с детского праздника, он искренне удивлялся, что не может вспомнить вкус мороженого, которое ел несколько часов назад. И тогда ценность съеденного была уже не так велика. Теперь, когда я это пишу, я понимаю, что Самуэль может показаться гораздо более серьезным и философски настроенным ребенком, чем был на самом деле. В тот момент я видела в этом манипуляцию, чтобы получить очередное мороженое.

9. Среди моих родственников нет. Меланхоликом был отец Самуэля. Но все же не стоит заходить так далеко и называть это «депрессией».

10. Самуэлю было девять, а Саре одиннадцать. Это был тяжелый развод, очень сильно травмировавший их отца. В течение нескольких лет он лишь изредка общался с детьми. А потом и вовсе перестал.

11. Да. Я разговаривала с Самуэлем в последний день. Если хотите знать больше о том, что я помню, задавайте конкретные вопросы.

С наилучшими пожеланиями.

* * *

Время шло – три, четыре, пять, шесть часов. Мы старательно расставляли все по местам и в девять закончили. Под конец выгрузили торшеры, картинные рамы и маленькую коричневую табуретку из дерева. Я взял табуретку, поставил ее в прихожей и достал договор, где клиент должен был указать количество человек и отработанные часы. Бабка как раз собиралась подписать договор, когда ее взгляд упал на табуретку, и она издала такой звук, словно ей в живот всадили нож. Она приподняла табуретку, и тут я увидел, что на самом деле это детский стульчик для кормления, только уже без спинки. Марре побежал к фургону проверить, не осталась ли она там, но нашел только несколько досок, которые, возможно, и были спинкой, а бабка просто сидела и поглаживала стульчик, словно котенка. Богдан и Лусиано пытались сдержать смех и делали мне знаки, означавшие, что бабка выжила из ума. Мне нужна была только ее подпись, в конце концов я ее получил, мы запрыгнули в фургон и поехали обратно в контору. Тем вечером я думал об этой бабуле, как она сидит в квартире совсем одна с табуреткой, которая еще недавно была стульчиком. Не знаю, почему я запомнил именно ее.

* * *

В четвертом письме мама пишет, что ее сбило с толку мое стремление понять произошедшее, изучив последний день Самуэля. Вы серьезно хотите знать, что конкретно мы говорили друг другу? Ладно, вот таким я помню наш первый разговор. Я позвонила ему на мобильный, Самуэль ответил, была четверть одиннадцатого, они ехали в больницу.

– Как дела? – спросила я.

– Нормально.

– Ты ее забрал?

– М-м-м.

– А сейчас вы где?

– Почти приехали.

– И все в порядке?

– М-м-м.

– Она спит?

– Нет, сидит здесь.

Он отвечал нетерпеливо, словно я спросила, почистил ли он утром зубы. На заднем фоне слышалась фортепианная музыка, я ее узнала, но не могла вспомнить название.

– Как она себя чувствует?

– Нормально.

– А ты?

– Норма-а-а-а-а-ально.

Это он сказал очень раздраженно, как будто я растянула разговор на несколько часов.

– Ладно, до связи, – сказала я.

– Пока.

Вот и весь разговор. Все заняло, наверное, минуту. Максимум. После каждого односложного ответа он замолкал, как бы давая понять, что больше сказать нечего. Мы повесили трубки. Через пятнадцать минут я позвонила снова.

– Вы уже доехали?

– Ищем, где припарковаться.

– У тебя есть номер отделения или прислать тебе?

– Есть, спасибо.

– Вы заправились?

– Не было необходимости.

– Как она?

– Нормально.

– Нервничает?

– Пожалуй.

Несколько секунд мы молчали.

– Давай созвонимся попозже? – предложил Самуэль.

Наши разговоры были не длиннее этого. Я попросила его перезвонить после посещения врача, и мы попрощались. Тогда я слышала его голос в последний раз.

С уважением.

* * *

Однажды во вторник мы работали в университете и загружали в фургон коробки с книгами, бесплатные конфеты, проекторы и огромный желтый диван из пластика. После какого-то мероприятия. Клиент сказал, что это ненадолго и мы управимся за пару часов, но была уже середина дня, а мы все еще не уехали. Светило солнце, студенты валялись на газонах, вдалеке я увидел идущую к метро худую фигуру с болтающимся на спине рюкзаком. Это был Самуэль. Уверен. У меня отличная память на лица.

* * *

В пятом письме мама сообщает, что не согласна с упрощенным описанием Самуэля. Он был гораздо больше, чем человек, который «тратится на впечатления, но забивает на еду». Чтобы по-настоящему узнать его, вы должны понять, каким чудесным ребенком он был, насколько одиноким чувствовал себя в подростковом возрасте, какие грандиозные планы по изменению мира он строил, когда начал изучать политологию. Вы должны осознать, как тяжело ему было после окончания университета одиннадцать месяцев сидеть без работы, чтобы потом оказаться в Миграционной службе. Как далеко это было от его мечты. Сколько вам нужно подробностей, чтобы понять его? Важно ли, что у него была любимая игрушечная ящерица по имени Мушимуши, которую мы потеряли в отпуске на Крите? Что в детстве он боялся звука сирен? Что начинал плакать, когда слышал грустную музыку, и говорил, что «внутри все болит»? Что до окончания начальной школы собирал пластмассовые фигурки PEZ? Что обожал школу в средних классах, но ненавидел в старших? Что после развода перестал называть отца папой и стал обращаться к нему по имени? Кто решает, что важно, а что уже лишнее? Я знаю одно: чем больше деталей о нем я рассказываю, тем больше, кажется, упускаю. И поэтому начинаю сомневаться во всем проекте.

Всего доброго.

* * *

Я спрыгнул с фургона и пошел поздороваться. Самуэль был в наушниках, больших таких, зеленых, поэтому он меня не услышал, и я похлопал его по плечу. Он вздрогнул, словно я хотел отпихнуть его с дороги. Затем улыбнулся и кивнул:

– Сорян, не слышал.

– Да ничего.

Несколько секунд мы стояли молча. Он смотрел на меня, наморщив лоб. Его мозг работал на пределе, пытаясь вспомнить.

– Ты приятель Феликса?

Я помотал головой.

– А, мы вместе играли в баскетбол? Или нет, стой, вы учились с Сарой в параллельных классах?

– Мы познакомились в Лильехольмене. На довольно тухлой вечеринке.

– Точно! У Тессан.

Самуэль кивнул, казалось, он и правда меня вспомнил. Я протянул правую руку.

– Вандад, – представился я.

– Самуэль.

– Как жизнь?

Я произнес это так, как репетировал дома перед зеркалом. Как слышал сотни раз на вечеринках, в кино, в автобусе, как говорят, случайно встречая старых школьных друзей. У меня так никогда не получалось.

– У меня все хорошо, – ответил Самуэль. – И одновременно не очень. Я только что выступал перед студентами, знаешь, как бывает, стоишь перед кучей народа, ты сам мог быть любым из них пару лет назад, и преподаватель хочет, чтобы ты рассказал о своей работе и использовании теоретических знаний на практике, ты так и делаешь, рассказываешь, как сидишь в офисе и что не зря выкинул четыре года жизни на никчемное образование, а потом тебе хлопают, преподаватель благодарит, ты уходишь оттуда и чувствуешь себя просто диким фейком. Вот примерно так дела. Сам как?

– Норм, – сказал я, кивнув.

Не то чтобы я точно знал, что он чувствует, но все равно понимал и его, и что он хочет сказать.

– Со мной было примерно то же самое на похоронах брата, – продолжил я. – Когда мама попросила произнести речь и сказать что-то хорошее.

Самуэль смотрел на меня. Я на него. Больше он ничего не спросил. А я не рассказал. Мы не знали друг друга. Но что-то произошло. Что-то возникло во время нашего разговора. Мы оба это почувствовали. Стало очевидно, что мы будем друзьями. На дорожке рядом с университетом мы обменялись телефонами и решили созвониться. Оба понимали: произошло нечто особенное.

* * *

В шестом письме мама пишет, что полностью признает право писателя на свободу творчества. Но все же есть разница между правдой и существенными преувеличениями. Мне бы и в голову не пришло названивать Самуэлю десять раз на дню. Я не страдаю «манией контроля». Кто вам это сказал? Пантера? И никакой «навязчивости» я за собой не замечала, особенно если сравнивать с моей собственной матерью. Но общаться с сыном мне нравилось. И нам нужно было обсудить практические вопросы после пожара. Но иногда мы не созванивались по два-три дня. Однажды несколько лет назад я сидела в кафе на крыше Стокгольмского культурного центра, с видом на небоскребы на площади Хёторгет, автомобильную развязку и толпы людей. Вдруг я увидела на улице бывшего мужа. Что странно, ведь после развода он уехал из Швеции и клялся, что никогда не вернется. Прошло несколько секунд, прежде чем я поняла, что это Самуэль. В детстве он был похож на меня, но с каждым годом все больше напоминал отца. Было что-то в его осанке. Одно плечо чуть ниже другого. Как они оба размахивали руками во время ходьбы. Я взяла телефон и набрала его номер. Просто хотела поздороваться, ничего больше. Пошли гудки. Я увидела, как Самуэль остановился. Достал телефон. Посмотрел на экран. И снова убрал телефон в карман. В этом не было ничего странного. Может, ждал другого звонка. Или торопился. Вечером я снова ему позвонила, он ответил, мы поговорили как обычно. По-вашему, это совершенно будничное воспоминание стоит сохранить? Возможно, нет. Но это хотя бы правда. В отличие от тех слухов, в которые вы, видимо, верите.

Всего хорошего.

* * *

По дороге к фургону я думал о том, что знаю Хамзу двенадцать лет, а Нико четырнадцать. После похорон мы не говорили о случившемся. Они пытались несколько раз в самом начале, в основном Нико, но и Хамза тоже. Я все время отвечал так, что им не хотелось заводить этот разговор снова. С Самуэлем все было иначе. Не знаю почему.

Лусиано посмотрел вслед Самуэлю.

– Чё за пидор?

– Сам пидор, – отозвался я.

– Все вы пидоры, – сказал Богдан.

– Пидор тот, кто сейчас же не начнет работать и не сделает все, чтобы мы закончили до пяти, – сказал Марре. – Мне детей из сада забирать.

Богдан захлопнул багажник, Марре сел за руль. Мне достаточно было просто подойти к водительскому сиденью и посмотреть на Марре, чтобы он извинился, освободил место и сел с остальными. Он знал правила, и скоро мы уже выехали на шоссе, потом закинули товары на склад, а после вернулись в город, чтобы сдать инвентарь и пошутить с начальником о том, что это уж точно был наш последний рабочий день.

* * *

В седьмом и последнем письме мама пишет, что мое нытье ничего не изменит. Ни я, ни моя дочь не хотим с вами встречаться. Даже «за чашкой кофе». Больше всего мы хотим, чтобы вы прекратили это. Если вы все же настаиваете и хотите продолжать, важно, чтобы вы изменили все имена и подчеркнули, что я вовсе не «держалась в стороне» после пожара. Я не «затаила злобу» по отношению к Самуэлю или моей матери. Мы с братьями просто решили разделить сферы ответственности. Старший брат занимался практическими вопросами – общался с властями, страховыми компаниями, пожарными и полицией. Младший брат отвечал за то, чтобы маме было комфортно в пансионате, он рассказал персоналу о случившемся и пытался навещать маму как можно чаще, чтобы ей было спокойнее. По совету врачей мы не стали говорить ей о том, что произошло с домом. Нам сказали, ей лучше пребывать в уверенности, что с домом все в порядке и она сможет туда вернуться, если захочет. Я отвечала за мамины документы. Искала пропавшие чеки, договоры купли-продажи, чертежи и аккуратно раскладывала все по папкам. Все мои действия, как обычно, остались незамеченными. Так было всегда. Когда мама заболела, я потратила неделю на то, чтобы отменить ее подписки на газеты, оплатить счета и заполнить декларацию. В это же время младший брат заехал к ней и поменял лампочку в рождественской звезде. А затем повесил звезду на окно в столовой, и мама потом неделями говорила о ней.

– Она так замечательно смотрится в окне и светит так ярко, твой брат сказал, что может даже таймер к ней установить! Он у нас прямо электрик. Чудесно! Что бы я без него делала?

А я между тем занималась ее банковскими делами и не слышала в ответ ни слова благодарности. Видимо, это ничто в сравнении с тем, как братья однажды заехали за мамой в пансионат и отвезли ее в МакАвто. Они пили банановый молочный коктейль! И ели яблочный пирог! Она рассказывала об этом так, словно ее любимые сыновья изобрели и молочный коктейль, и МакАвто, и дорогу, и небо, и воздух, окружавший их, пока они в машине уплетали обед. От дочерей просто ожидается выполнение некоторых обязанностей. И эти обязанности отнимали все больше времени. В конце я уже не успевала навещать ее так же часто, как братья, и была рада, когда Самуэль предложил взять выходной и отвезти ее в больницу. Я не чувствую своей вины. И ни о чем не жалею. Следить за исправностью машины – задача братьев. Они должны были сказать Самуэлю, что тормоза не в порядке, а колеса износились. Тогда бы все закончилось по-другому.

* * *

Я подождал несколько дней, прежде чем связаться с Самуэлем. Думал, спешить некуда. Знал, что он особенный, ведь он общался с незнакомцами так, словно думал, что они отличные люди, и слушал собеседника, будто ему действительно интересно, что тот скажет. И только спустя время до меня дошло: особенность Самуэля не в том, что он хороший или плохой слушатель, а в том, что он необычный слушатель. Он слушал, не слушая. Или не так. Он слушал, не желая вникать. Или слушал, и ему было наплевать. Важнее всего для него – чтобы никогда не наступала тишина, и я много раз что-то рассказывал ему, а спустя три недели он, казалось, уже ничего и не помнил. Другие бы, возможно, разозлились и сказали, что он недостаточно внимателен. Мне же его способ слушать казался идеальным. Можно было говорить что угодно: если получалось рассказать анекдот и он смеялся, достаточно было подождать полгода, а потом рассказать тот же анекдот снова, и он все равно смеялся, почти как в первый раз.

* * *

Мама заканчивает последнее письмо простым пожеланием: Заранее спасибо за то, что больше меня не побеспокоите. (Ее имя.)

Берлин

Пантера ставит на стол турецкий суп из чечевицы, разогревает в микроволновке питу и говорит, что рада меня видеть. Хорошо долетел? Ты здесь надолго? Старые воспоминания уже накрыли? Без твоей музыки в подъезде стало удивительно тихо. Никогда бы не подумала, что буду скучать по Рианне на рипите (напевает вместе со мной «Как меня зовут»). Чем закончилась история с книгой? Ее ведь так и не издали? Наверное, тяжело потратить на что-то четыре года и так и не закончить? Здесь, в Берлине, все как всегда. В «Бергхайне» все так же работает татуированный охранник с пирсингом. Ничего лучше того маленького места рядом с зоопарком, где подают донер-кебаб, не появилось. Вечно недовольный транс из «Луции» тоже никуда не делся. В Нойкёльне открылись новые хипстерские места, полиция закрыла несколько сквотов в Пренцлауэр-Берге. А у тебя-то как дела? Худшее позади? Как прошли похороны?

* * *

Я предложил место, Самуэль сказал, что оно ему прекрасно подходит – всего несколько станций от съемной квартиры у метро Хурнстулль. По дороге в «Спайси Хауз» я вспоминал проведенные здесь вечера. Идеальное место. Никто не беспокоит. Не задает вопросов. Заходишь, делаешь заказ, потом на тебя никто не обращает внимания. Я все еще не знал, как зовут барменов. Открыв дверь, я прошел мимо алкашни у игровых автоматов, проигнорировал компанию байкеров в углу и сел на барный стул рядом с Самуэлем.

* * *

Пантера говорит, что это чувство ей знакомо. У меня в телефоне все еще есть номер Самуэля. Знаю, это стремно, но никак не могу заставить себя удалить его имя. Ведь тогда не останется никаких следов. Следующее имя в списке контактов просто поднимется на одну строчку. А сейчас я вижу его имя каждый раз, когда захожу в «Избранные» (скроллит на невидимом телефоне). И все еще ловлю себя на мысли, как жутко, что его больше нет. Ты знаешь, что он приезжал ко мне всего один-единственный раз? Вечно выдумывал причины, которые ему мешали. Сначала не было денег, потому что он втридорога платил за съемную квартиру, потом съехался с Вандадом, и все деньги уходили на то, чтобы вместе где-то развлекаться, а потом познакомился с Лайде, и приходилось много заниматься бабушкиным домом. Когда он наконец приехал, мне показалось, что Вандад чуть ли не заставил его свалить из Стокгольма. Понятия не имею, чего он боялся.

* * *

На мгновение мы задумались, как нам поприветствовать друг друга. Рукопожатием? Стукнуться кулаками? Я решил кивнуть, Самуэль ответил тем же, и я спросил:

– Что пьем?

– Я еще не заказывал.

– По пиву?

– С удовольствием.

Жестом я показал бармену два пива и как бы посыпал барную стойку, давая понять, чтобы принесли орешки. Мы начали с разговора о том, как дела (хорошо). Затем перешли к планам на выходные. (Может, сходить куда-нибудь развлечься. Или остаться дома.) А потом Самуэль заговорил о рыбных паразитах.

– Прошу прощения? – произнес я.

– Рыбные паразиты. Существуют совершенно невероятные рыбные паразиты. Ты когда-нибудь слышал о, скажем, изоподах?

* * *

Пантера говорит, что, разумеется, помнит, как они познакомились. На баскетболе. Мы играли за один клуб, он во второй команде мальчиков, безнадежных лузеров, а я в команде девочек, которая дважды выиграла чемпионат Швеции и еще раз взяла серебро. Когда мы познакомились, то часто шутили, что мне надо сыграть с ними, чтобы они наконец выиграли хоть одну игру. Я в то время была похожа на мальчика, и никто бы, скорее всего, ничего не заметил, а мое настоящее имя может быть как мужским, так и женским. Но мне оно никогда не нравилось, поэтому товарищам по команде я говорила, что Пантерой меня называют в школе, а в школе – наоборот, что Пантерой меня зовут на баскетболе, и скоро так меня называли все, теперь даже сестра не вспоминает мое настоящее имя. Она тоже занималась баскетболом, и даже она играла лучше Самуэля, которого называли Чернохвостой чайкой, потому что он шарахался от мяча и был слишком тощим, чтобы бороться за подборы. Когда мы начали общаться за пределами тренировок, то ходили на Водный фестиваль[6] или часами зависали в круглосуточном «Макдоналдсе» на улице Хамнгатан. И помню, я думала, что Самуэль не похож на других парней, потому что казалось, что он со мной общается просто потому, что ему это нравится, а не потому, что хочет со мной переспать. Он был какой-то совершенно асексуальный. Мы превратились в брата и сестру, и когда у меня дома случилась жопа, я жила у него, его мама стала мне второй мамой, она многого не знала, но все понимала и никогда не задавала вопросов, почему мне пришлось сбежать, мне были рады в их семье, и за это я всегда буду благодарна. Они спасли меня, когда я больше всего в этом нуждалась, и я… Прости. Прости. Надо взять себя в руки.

* * *

Я снова подал знак бармену, и вскоре перед нами стояли еще два пива. Казалось, Самуэль этого даже не заметил. Его поглотило описание изоподов-паразитов. Он рассказывал, как им живется в разной воде, а когда к ним приближается какая-то особая рыба, они проникают рыбе в рот и съедают ее язык.

– О’кей, – сказал я и посмотрел через плечо, чтобы удостовериться, что никто не слышит наш разговор. – Круто, да?

– Даже не знаю.

– Они съедают язык рыбы целиком.

– Ага.

– А потом – знаешь, что еще круче?

– Круче, чем съесть язык рыбы?

– Угу. Когда язык съеден, паразит разворачивается, и его тело занимает место языка. Рыба начинает использовать паразита как язык, чтобы пережевывать еду и все такое. Неслабо, да?

– Я даже не знал, что у рыб есть язык, – сказал я.

– Я тоже.

Мы сделали несколько глотков пива, бокалы запотели, алкаши механически нажимали на кнопки, и от этого символы на экранах игровых автоматов крутились без остановки. Байкеры смотрели соревнования по дартсу по телевизору и, кажется, возмущались.

– Ты часто здесь бываешь? – спросил Самуэль.

– Довольно-таки. Живу здесь на районе.

– Большая квартира?

– Двушка.

– Снимаешь или твоя?

– Снимаю.

– Вау. Круто.

– Спасибо.

* * *

Пантера сморкается и говорит, что после школы начала ходить на подготовительные курсы в школу искусств, а Самуэль поступил на политологию в университет. Несколько лет мы общались не так часто. Я зависала с художниками, а Самуэля окружали люди, которые хотели изучать международные отношения, попасть в МИД, работать в ООН и спасать мир, как и он сам в последних классах школы. Я думала, он будет в этой среде как рыба в воде. А он замкнулся в себе. Сдавал экзамены, ходил на обязательные семинары, но в свободное время только и говорил, что о скоротечности жизни, что нужно все время гнаться за новыми впечатлениями, чтобы не помереть несчастным. Он был похож на меня в пятнадцать лет. Однажды вечером он позвонил и позвал съездить с ним за город, посмотреть матч по флорболу.

– Флорбол? – переспросила я.

– Да! Это последний матч турнира, который называется «Капри-Сонне».

– Ты знаешь кого-то из игроков?

– Нет.

– А зачем тогда…

– Да ладно, будет весело. Мы запомним этот день!

Я отказалась. Точно так же, как когда он предлагал сходить в Музей полиции, поучаствовать в исследовании бессонницы в Каролинской больнице, поехать на ипподром смотеть скачки или заняться подледной рыбалкой.

– Я вегетарианка, – напомнила я.

– И что с того? Мы же можем отпустить рыбу обратно. Давай же! Будет здорово. Пора начать жить!

И сейчас, когда прошло столько времени, это может выглядеть спонтанным и забавным. Но все было наоборот. Было в этих идеях что-то судорожное. Самуэль только и делал, что искал новых впечатлений, но он был совершенно не способен наслаждаться чем-либо. Чем больше он говорил о том, что надо пополнять Банк впечатлений, тем более пустым внутри он казался. Помню, я жалела его. Думала, что ему одиноко. Особенно когда он прислал сообщение по дороге домой с того турнира по флорболу и написал, что два матча из трех были «охренительно-интересными». В каком-то отчаянии и страхе. Не знаю, чего он боялся. Прости, на меня снова накатило, я не специально. Можешь принести салфетки?

* * *

Потом мы сидели молча. Но эта тишина не была тяжелой, такой, когда хочется опрокинуть барную стойку и кинуться к выходу. Мы просто сидели, я думал о рыбных паразитах, Самуэль отвечал на сообщение от Пантеры – девушки, которая была с ним на вечеринке в Лильехольмене.

– Вы давно дружите? – спросил я.

Вопрос прозвучал совершенно естественно. Мне не надо было думать, чтобы сформулировать его. Просто стало интересно, и я спросил, а Самуэль ответил, что они знакомы класса с восьмого-девятого. Они играли в одной баскетбольной команде, но потом ее выперла из дома собственная семья, потому что она не хотела жить, как они, и тогда она где-то полгода жила у Самуэля.

– Где прошло твое детство?

И снова: вопрос просто вырвался. Не знаю, как или откуда, но я сидел там за барной стойкой и задавал вопросы, как какой-нибудь заправский журналист из ящика. Самуэль рассказывал о своем детстве, о том, что они с Пантерой жили по соседству, в спальном районе недалеко от центра.

– Хорошее было место. Совершенно разные люди. Бездельники и шведы, алкаши и пенсионеры. Нам там нравилось. А ты где вырос?

Я немного рассказал о своей жизни, переездах по Швеции, детстве в Хальмстаде[7], подростковом возрасте в Гётеборге.

– Теперь я понял, – сказал Самуэль.

– Что понял?

– Твой диалект. Никак не мог определить, откуда он.

Он ничего не спросил о моем брате. Не пытался узнать меня, выжимая из меня давние истории. Но именно этим мы и занимались – узнавали друг друга. Мы давали друг другу время. И пусть мы не трещали, не замолкая, но уже в первый вечер в «Спайси Хаузе» почувствовали, что близки. Вычеркни это. Просто напиши, что нам не надо было трепаться без умолку, чтобы понять, что мы станем лучшими друзьями.

* * *

Пантера собирается с духом, кивает и говорит, что Самуэль постоянно беспокоился за собственную память. Он заводил блокноты и делал короткие записи, чтобы запоминать все впечатления. Переживал, что никогда не помнит лиц. Иногда я задумывалась, а может, его память ухудшалась именно потому, что он так активно старался ее улучшить. Весной две тысячи седьмого года он запустил проект «Фаза памяти». Тебе о нем уже рассказывали? Совершенно безумная идея. План был такой: Самуэль решил разделить календарный год на фазы памяти. В начале января он выбрал себе пару джинсов, кепку и туалетную воду. И носил эти вещи каждый день целый месяц. Наступил февраль, он переоделся в другие брюки, надел берет, достал новую туалетную воду. К тому же он решил задействовать слух и весь февраль слушал только Тупака. Потом пришел март, и Самуэль носил чиносы, душился новым парфюмом, ходил без головного убора и слушал только Боба Марли. В апреле он проделал то же самое снова, новые брюки, новая туалетная вода, новая музыка и плоская кепка на голове. Он надеялся, что эти ассоциации помогут сохранить воспоминания, и жизнь почему-то будет казаться длиннее. Но, как с ним часто случалось, план оказался лучше в теории, чем на практике. К лету проект был закрыт. На мой вопрос почему, он ответил, что не добился нужного эффекта. Вместо того чтобы помнить впечатления, он помнил музыку, брюки и парфюмы. Но о самой жизни, буднях, проходивших мимо, он теперь помнил еще меньше. Он сказал это воскресным вечером, когда мы ждали поезд в метро на станции Мариаторгет. Мы ехали с баскетбола, пальцы болели от ударов по низким, специально для детей, корзинам, кожа на кончиках пальцев стала грубой и грязно-серой, Самуэль покачал головой и посмотрел в сторону, откуда скоро должен был прийти поезд, рельсы потрескивали, как костер.

– Не понимаю, как вам это удается, – произнес он.

Я догадалась, что он имеет в виду память, и объяснила, что моя тоже ни к черту:

– Я даже не помню, что делала на прошлой неделе.

Самуэль посмотрел на меня и расплылся в благодарной улыбке:

– Правда?

Может, и не совсем правда, но я сказала это, чтобы ему полегчало, мне было его жаль, ведь он изо всех сил старался понимать и контролировать то, что для других было совершенно естественно.

* * *

После трех заходов мы сделали последний заказ, а потом самый последний заказ и попросили счет. Я заплатил. Казалось, Самуэль этого даже не заметил. Но когда мы стояли на площади и собирались прощаться, он сказал:

– Спасибо за пиво. В следующий раз плачу я.

– Все нормально, – ответил я и протянул руку.

Он взял мою руку, поднес ее к своей груди и подался вперед, чтобы обнять меня. Я не сопротивлялся, не обнял его в ответ, но и не оттолкнул, не стукнулся с ним лбом, не думал о том, что придет в голову тем, кто крутит педали в круглосуточном фитнес-клубе. Можно было не волноваться, ведь, когда мы распрощались и я пошел домой, я заметил, что там пусто.

* * *

Пантера говорит, что, конечно, поделится своими воспоминаниями о последнем дне. Мы с Самуэлем разговаривали где-то без пятнадцати одиннадцать. Это я ему позвонила. Он взял трубку и сказал, что сидит в машине и скоро перезвонит. Я повесила трубку и подумала: сидит в машине? Чьей машине? Куда он едет? И почему такая странная фоновая музыка?

* * *

Во второй вечер ничего особенного не произошло, в третий и четвертый тоже. Мы встречались в разных местах (два раза в «Спайси Хаузе», один раз в Старом городе). Заказывали напитки, пили, трепались. О самых обычных вещах. Тех, которые люди обсуждают, чтобы не выглядеть полными безумцами. Но посреди совершенно рядовых разговоров возникало и что-то необычное. Как когда Самуэль вдруг спросил, пробовал ли я приправлять груши шафраном.

– Офигенно вкусно.

Или когда он рассказывал о байдарочном клубе, где можно брать напрокат лодки, не будучи членом клуба.

– Попробуем как-нибудь?

Или когда спросил, бывал ли я за полярным кругом. – Нет, – ответил я. – А ты?

– Несколько лет назад гонял в Юккасъярви[8], чтобы заценить северное сияние.

– Один?

– Угу. Но я там был всего одну ночь. Остановился в хостеле и несколько часов пробирался в снегу по пояс в поисках северного сияния. Небо было абсолютно черным. Тогда мне пришло в голову, что надо что-то сделать, чтобы северное сияние появилось. Я стал лепить снежки и подумал, что если попаду в одно и то же дерево три раза подряд, то увижу его. Оказалось сложнее, чем я думал. Пришлось потратить минут пятнадцать.

– И что, увидел сияние?

– Нет. Небо было таким же черным, как и раньше. Хотя по дороге назад в хостел я заблудился в лесу. Потом посмотрел на небо и увидел свет. Желтоватый круг посреди черноты. Как что-то инопланетное, гораздо круче, чем на фотографиях.

– Мощно.

– Но на следующий день девушка за кассой в хостеле сказала, что, скорее всего, я видел свет от стадиона неподалеку.

* * *

Пантера рассказывает, что Самуэль перезвонил в начале двенадцатого. Я ответила с немецкого телефона, мы договорились созваниваться по Скайпу, логинились и набирали друг друга. Самуэль извинился за то, что разраженно ответил на мой звонок, думал, это мама хочет поговорить о деньгах.

– Дом? – спросила я.

– Угу. Этот гребаный дом.

– Что происходит?

– Ничего особенного. Сижу в коридоре больницы в Худдинге[9].

– Все в порядке?

– В полном. Бабушку привез. Она хочет, чтобы ей вернули водительские права. Сейчас она у окулиста. А потом будет проходить тест в автосимуляторе.

– Насколько велики шансы, что она справится?

– По какой шкале?

– От одного до десяти.

– Минус двенадцать.

* * *

Однажды вечером мы разговорились об именах, и Самуэль рассказал, что его имя выбрал отец, потому что начал понимать, как работодатели и владельцы квартир реагируют на иностранные имена. Отец не хотел, чтобы сын тоже с этим столкнулся.

– А как тебя хотели назвать сначала? – спросил я.

Самуэль улыбнулся и стал перечислять имена. Чтобы произнести некоторые из них, надо было два раза откашляться, другие начинались со звука «х», сидящего глубоко в животе, третьи звучали как чихание или рифмовались с двумя оскорблениями. И, сидя там за барной стойкой с бокалом пива и обсуждая имена, я вдруг услышал собственный голос, который говорил, что мой брат ненавидел свое имя.

– Однажды он сказал, что больше всего хотел, чтобы его назвали Патриком, и я стал его дразнить, потому что считал, что Патрик звучит ужасно нелепо.

Самуэль кивнул, не задавая вопросов, и в этой тишине я начал рассказывать о брате. В том, что я говорил, не было логики, я просто рассказывал, что мой брат всегда хотел приставку, но пришлось довольствоваться «Геймбоем», что его любимой черепашкой-ниндзя сначала был Леонардо, а потом Рафаэль, что на его пижамных штанах бирюзового цвета была плохая резинка, и, поскольку он всегда их подтягивал с одной стороны, они всегда сидели криво, что однажды, когда мы ели курицу, он сказал, что было вкусно, но жаль, что милые маленькие цыплята ради этого должны умирать, и вся семья, уставившись в тарелки, отложила вилки, а брат довольно продолжал есть, что его волосы были не такими курчавыми, как мои, и в детстве он дразнил меня за мою прическу, но потом, когда подрос, спросил, как сделать волосы более курчавыми, и я, желая отомстить за то, что он меня дразнил, выдумал, что для этого надо есть бананы, и он ел бананы нон-стоп, а потом мама заметила, как увеличились расходы на фрукты, и рассказала, что я пошутил, что однажды на Новый год город грохотал от хлопушек, и брат проснулся и выбежал из своей комнаты в тех самых пижамных штанах с двумя игрушечными пистолетами в руках, крича, что надо отстреливаться. Я сидел и целый час рассказывал то, что помнил, но никому никогда не говорил. Самуэль слушал, кивал, заказывал еще пива. Он не спрашивал: «Так это твой брат умер?» Или: «Как это произошло?» Просто сидел и смотрел на меня. И поскольку он не задавал вопросов, мне было легче рассказывать дальше.

Я сказал, что ему было двенадцать, когда это произошло. Мы недавно переехали в Стокгольм.

– Мама устроилась менеджером на предприятие, которое производило кухонные вытяжки, брат был с двумя приятелями и старшей сестрой одного из них, они шли играть в боулинг и переходили парковку около торгового центра, было много снега, их сбоку сбила автоцистерна, приятели выжили, сестра одного из них тоже, а мой брат умер.

Самуэль посмотрел на меня. Он не наклонил голову. Не выглядел так, будто жалеет меня.

– Его поймали?

– Водителя? Угу. Были свидетели и все такое. Но потом отпустили. Он сказал, что не заметил, что сбил их. Думал, что наехал на тележку.

Я подумал, что сейчас последует вопрос, сейчас он спросит, что я чувствовал и что происходило в семье, имел ли развод родителей отношение к смерти брата, поэтому ли мама решила уволиться и вернуться на родину. Но нет. Вместо этого он сказал:

– Тебе повезло, что у тебя такая отличная память.

– В смысле?

– Он всегда будет с тобой. Он не умер. Он продолжает жить. Благодаря тебе.

Мы сидели молча. Когда приносили счет, мы никогда не делили его пополам. Кто-то оплачивал все целиком. Иногда – он. Довольно часто – я.

* * *

Пантера говорит, что Самуэль упорно называл бабушкину деменцию «растерянностью». Он рассказывал о том, сколько всего семья сделала для того, чтобы ей не пришлось уезжать из дома. Они распечатывали четкие инструкции, как включить и отключить сигнализацию. Приклеивали яркие бумажки на пульт дистанционного управления, чтобы она не забыла, как переключать каналы. Купили стационарный телефон с кнопками размером с куски сахара, потому что она всегда забывала класть на базу беспроводные телефоны, и когда у нее было занято больше двух часов, все начинали нервничать, и кому-то приходилось прыгать в такси и ехать к ней домой только затем, чтобы обнаружить, что она спит перед телевизором. Однажды Самуэль рассказал, что позвонил ей на домашний телефон, и когда она ответила, телевизор орал так, что она сказала «подожди немного». Потом телевизор затих, а бабушка пыталась продолжить разговор с Самуэлем по пульту дистанционного управления. Я смеялась, когда он это рассказывал, Самуэль и сам смеялся, но потом добавил:

– Все это было бы смешно, если бы не было так печально.

Я так и не поняла, почему его так задела бабушкина болезнь. Для меня старение – естественная часть жизни, люди стареют, становятся забывчивыми, вынуждены принимать помощь других. Но Самуэлю как будто было трудно с этим смириться.

* * *

Однажды вечером к нам в бар заглянула Пантера. Вернее так. Сначала вошла Пантера. Потом ее прическа. И под конец ее духи слеш запах сигарет.

– Ух ты, а у вас тут весело, – сказала она, увидев, что мы сидим молча.

На ней были брюки в стиле милитари и куртка с фиолетовым павлиньим узором, в которой она была похожа на промокший помпон (на улице шел дождь – и с ее куртки на пол стекали темные ручейки). В этот раз мы поздоровались. Я подумал: Пантера? Почему Пантера? Если она и не похожа на какое-то животное, то как раз на пантеру. Утопленный турецкий хомяк – возможно. Курдский сурок – вполне. Гигантский сирийский сурикат – вероятно. Нализавшийся персидский павлин – да, но только из-за куртки. Вместо того чтобы спросить, почему ее называют Пантерой, я спросил, что она будет пить, и пошел в бар сделать заказ.

* * *

Пантера говорит, что, сидя в больничном коридоре, Самуэль рассказывал, что забрал из бабушкиного дома кучу памятных вещей. Фотоальбомы и компакт-диски, духи и рождественские открытки, старую дедушкину одежду. И все это для того, чтобы попытаться вдохнуть жизнь в бабушкины воспоминания.

– И как, сработало? – спросила я.

– Не знаю. Бывает по-разному. Иногда у нее очень ясная голова. В машине она подпевала песне и спросила, как дела у Вандада. А через три минуты решила, что я ее похитил. Просто безумие какое-то.

Он произнес это хриплым голосом. Потом откашлялся.

– Когда она меня не узнает, я надеваю старую меховую шапку деда. Тогда она становится сговорчивее. Но нужно держаться на небольшом расстоянии, потому что иногда она лезет целоваться.

Пока мы разговаривали, он встал и стал бродить по коридорам, два раза я слышала, как он спрашивал, где находится автомат с кофе, потом какая-то медсестра сказала, что можно взять кофе «вон там», и Самуэль пошел и налил себе чашку кофе. Когда я спросила, как дела у Вандада, он несколько секунд молчал, а потом ответил.

– У Вандада все хорошо. Наверное.

– В смысле? Что-то случилось?

– Не, ничего такого. У него все хорошо. У меня все хорошо. У всех все хорошо.

– О’кей.

В тот раз Самуэль врал так же плохо, как и всегда. Все, что требовалось для выяснения правды, – это сидеть молча (подносит ладонь к уху, как бы прислушиваясь).

– Ну, мы не общались некоторое время.

Короткая пауза.

– И мы больше не живем в одной квартире.

Пауза.

– Я опять снимаю. Рядом с метро Гулльмарсплан.

Длинная пауза.

– Все нормально, правда, я доволен. Подумываю в ближайшее время купить собственное жилье.

Я точно не знаю, что произошло между Самуэлем и Вандадом. А ты знаешь? Это как-то связано с Лайде? Это из-за бабушкиного дома? Придется тебе спросить Лайде, если встретишься с ней, потому что я не имею ни малейшего понятия.

* * *

Как только Пантера вошла в бар, Самуэль как будто преобразился. Я подумал, что рядом с ней Самуэль переставал быть собой, потому что не говорил, а кивал, смотрел на Пантеру как на кумира и задавал встречные вопросы, но толку от них не было, их будто задавала теннисная пушка. Пантера тараторила с бешеной скоростью. Рассказывала о каких-то одноклассниках, которые замутили проект о «расширенном найме на работу», и я так и не понял, считала она это хорошей идеей или нет, потому что сначала она разобрала проект по косточкам, обосрала всех его участников, а потом сказала:

– Но все равно хорошо, что такие вещи делаются, потому что художки – наша в том числе – жутко сегрегированы. Не то что в Берлине.

Потом она сообщила, как удачно затоварилась в специализированном книжном, который вот-вот обанкротится и закроется.

– Вышло реально дешево – прямо берлинские цены.

Затем рассказала о норвежском кураторе выставок, который названивал ей день и ночь и хотел организовать ее выставку в Осло.

– Супер круто, – сказала она. – Хотя до Берлина Осло далеко.

Я чувствовал, что надо что-то сказать, я слишком долго молчал, пришел мой черед.

– Мутно это все, – произнес я.

– Что?

– С чего куратору хотеть делать выставку?

– Может, потому что это его работа?

Мы взглянули друг на друга. На ее лице промелькнула быстрая улыбка. Я что-то не так понял. Но не догонял, что именно. Приготовился к издевкам и сиплым смешкам, ждал, что меня обзовут идиотом. Перед глазами уже стояла картина, как Самуэль и Пантера дают друг другу пять, щиплют меня за бок и называют «мистером куратором» весь остаток вечера. Но ничего такого не случилось. Вместо этого Самуэль спросил, какова тема выставки, о которой идет речь, Time pieces[10] или Notre Dame, а Пантера, казалось, была благодарна за то, что все внимание наконец вернулось к ней. Тем вечером я больше почти ничего не говорил. И Самуэль тоже. Но помню, что я думал об этом после, что Самуэль перед подругой, которую знал больше десяти лет, занял мою сторону. Вместо того чтобы насмехаться и унижать, он все сгладил и поддержал меня. Это был признак того, что наши отношения. Вычеркни это. Признак того, что наша дружба была настоящей.

Потом мы пошли в клуб, и один из нас порвал танцпол (Самуэль), другая купила кокаин (Пантера), а третий сидел в углу и сторожил бокалы (я). По дороге домой, когда мы попрощались с Пантерой и остались в такси вдвоем с Самуэлем, я рассказал такое, чего раньше никому не говорил. О ночных кошмарах, какой была подушка, когда я просыпался, о звуке крика, который будто все еще висел в комнате по утрам, словно с молекулами воздуха что-то происходило и они продолжали вибрировать, когда я открывал глаза. Все это я рассказал в такси несмотря на то, что впереди сидел водитель, и я даже не волновался, что Самуэль засмеется и использует это против меня. Вместо этого он сказал:

– Мне знакомо это чувство.

И хотя он больше ничего не объяснил и хотя у него не было мертвого брата, я поверил его словам.

* * *

Пантера говорит, что в конце они немного поболтали о ней. Самуэль задал несколько вопросов, я ответила. Коротко рассказала, что произошло за последнее время, но поскольку случилось много всего, рассказ вышел довольно долгим. Мне важно, чтобы было ясно: наш последний разговор не сводился к обсуждению меня. Нас прервала медсестра. Женский голос на заднем фоне что-то сказал.

– Хорошо, – ответил Самуэль. – Она закончила. Мне надо идти.

Мы попрощались. Наш последний разговор подошел к концу. Он продолжался сорок пять минут. Было почти двенадцать. Я подумала, что время пролетело быстро. Слишком быстро. Прости, вот начинается снова, не знаю, что с этим делать, сколько слез помещается в человеческом теле? Сейчас мне даже не особо грустно, сам видишь, это просто физическая реакция (тянется за салфетками).

* * *

Мы общались уже несколько месяцев, когда Самуэль рассказал, что Пантера переезжает в Берлин.

– И когда же? – спросил я и почувствовал, что обрадовался.

– Через несколько недель. Она просто свалит. Бросит меня здесь.

Несколько секунд мы молчали. Я не очень понимал, почему ему так грустно. Он осушил бокал, знаком дал понять, чтобы принесли следующий, и спросил, хочу ли я продолжить вечер.

– У нее в художке сегодня прощальная вечеринка. Я собирался пойти. Хочешь присоединиться?

Я сомневался, мне было комфортнее в «Спайси Хаузе».

– Давай же! Будет круто. Не забывай о Банке впечатлений!

– О чем?

– Как бы там ни было скучно, мы запомним этот вечер. А значит, оно того стоит, правда?

Через час мы стояли перед старым домом, похожим на лодочную фабрику. Охранники сверяли имена со списком, Самуэль сказал, что с ним «плюс один». Но охранники были необычные. Они здоровались с улыбкой, и вместо черных бронежилетов и наушников они были одеты во фланелевые ползунки, ну, как у детей, только взрослого размера, и у одного из них в переднем кармане лежал гигантский леденец.

– Это что за хрень была? – прошептал я Самуэлю по дороге внутрь.

– Забей, это наверняка часть перформанса.

Но уверен он не был, да и я тоже, потому что искусством на этой вечеринке могло быть что угодно. Мы переходили из одного зала в другой, и Самуэль кивал парням, выглядевшим как девушки, и девушкам, похожим на маленьких мальчиков. Все были одеты или во что-то очень яркое или в черное. Некоторые косо смотрели на меня, они заметили, что я сюда не вписываюсь: кожа недостаточно светлая, мускулы слишком накачанные, кожаная куртка слишком черная, и от меня пахнет туалетной водой, а не пóтом и табаком для самокруток.

* * *

Прежде чем ответить, Пантера долго думает. Жалею ли я о чем-то? Конечно. Все жалеют. Если кто-то говорит, что ни о чем на жалеет, он врет. Все носят внутри чувства потери, горя и стыда. Это совершенно естественно. И я понимаю, что его семья пытается убедить себя, что произошел несчастный случай. Ведь именно они в последнее время гонялись за ним как ищейки со своими разговорами об условиях страхования, деньгах на ремонт, требованиях к выдаче кредита и разделе наследства. В конце концов у него не осталось сил. Он сделал выбор. Был готов. Принял решение. А нам придется жить с этим дальше.

* * *

В помещении Пантеры было полно народа, на стенах висели экспонаты – зеркала, покрытые текстами и заголовками. На самой Пантере простыней висел американский флаг, завязанный узлом на одном плече, она обняла Самуэля и меня, сказала, что ждала нас весь вечер, а потом ушла здороваться с другими.

– Что скажешь? – спросил Самуэль, стоя перед одним из экспонатов. В руках мы держали пластиковые стаканчики с дешевым красным вином.

– Не знаю, – ответил я.

Потому что я и правда не знал. Мы переходили из одного зала в другой, осматривали предметы искусства, которые иногда оказывались искусством, а иногда просто пепельницей, забытой после вечеринки. Девушки вокруг выглядели богато, или мне всего лишь так казалось, ведь только богатые девушки могут приходить на вечеринку почти без косметики, с небритыми подмышками и грязными холщовыми сумками, не стыдясь этого. Единственная комната, в которой мы задержались подольше, находилась в самом дальнем конце помещения. Кто-то превратил раскаленную печь в предмет искусства.

– А вот это мне нравится, – сказал я.

– Мне тоже, – ответил Самуэль.

Мы постояли в этой комнате, от печи шло тепло, огонь потрескивал. Вдруг Самуэль вытянул руку и положил ее на печь. И держал, пока я не смахнул ее.

– Ты что, блин, делаешь? – спросил я.

– Просто хотел проверить, насколько она горячая.

Я посмотрел на него и подумал, в своем ли он уме. Потом посмотрел на огонь и подумал, что если хорошее искусство хорошо настолько, то я точно смогу научиться его любить.

* * *

Пантера вздыхает и разводит руками. Откуда же мне знать, что бы я сделала иначе. Думаю, человека нельзя спасти, если он этого не хочет. Есть что-то эгоцентричное в самой идее, что забота о всех, кто тебя окружает, лежит на тебе. Люди живут своей жизнью, а когда больше не хотят, с этим ничего не поделаешь. Я уверена, что это все равно произошло бы, даже если бы я не переехала в Берлин. Если бы чаще ему звонила. А ты как – чувствуешь свою вину? Хотел бы что-то изменить?

* * *

Нас прервали два студента художки. Самуэль кивнул им и спросил, кто автор этого крутого экспоната. Студенты засмеялись:

– Эта печь – часть стекольной мастерской.

Я сглотнул и приготовился. Но атаки не случилось. Ни ухмылок. Ни чувства, что стоишь там голый. Самуэль не свалил все на меня, не сказал, что это мне пришла в голову такая идиотская мысль. Он просто подул на руку, рассмеялся и спросил, будет ли потом афтерпати. Когда студенты ушли, мы с Самуэлем остались стоять, огонь потрескивал, вокруг слабо пахло то ли горелыми волосами, то ли серой.

– Все равно лучше этого тут ничего нет, – сказал Самуэль, и я кивнул.

Он поддержал меня. Не дал мне упасть. Я подумал, что всегда сделаю то же самое для него.

* * *

Пантера смотрит на меня с удивлением и, может, немного с отвращением. Ты что, шутишь? В каком смысле – «облегчение»? Я была совершенно убита горем. Со смертью Самуэля умерла часть меня. Нет ничего, ни единого атома в моем теле, который испытал бы «облегчение», когда я услышала, что произошло. Без обид, но если человек так думает, он, должно быть, не в себе.

* * *

После вечеринки в художке мы поехали в центр. В «Ист» была очередь, но в дверях стоял Иббе из тренажерки, я изобразил Хамзу, подняв два пальца, и Иббе нас впустил.

– Вау, – сказал Самуэль, когда мы нашли столик в углу. – Я что, только что увидел, как двое цветных попали в «Ист» в полвторого ночи в субботу после зарплаты?

– Позвоним в Книгу рекордов Гиннесса?

Мы чокнулись, выпили, заказали еще, пошли на танцпол.

– Зачетная задница.

– Зацени эту фигурку.

– Глянь, какая попка у этой кошечки.

– Вот это да!

– Отличная задница!

Мы говорили все это скорее себе самим, а не девушкам. Когда заиграла песня, которая нравилась Самуэлю, он двинулся на танцпол. Он танцевал так, что на него показывали пальцем и качали головами. Изображал руками восход солнца и орал припев. Опускался на корточки и шепотом делился секретами с осколками бокалов на полу. Трясся как маракас. Когда он вернулся, чтобы сделать глоток, я почувствовал запах его работающего на полную дезодоранта.

* * *

Пантера качает головой. Не знаю. У меня нет хорошего ответа. Может, забыл отстегнуть? Вполне возможно. Или ехал настолько быстро, что понимал: скорости хватит, и никакой ремень безопасности в мире его не спасет.

* * *

Мы выпили больше обычного. Раковина в туалете раскачивалась, словно гребная лодка. Я как мог пытался сосредоточиться, чтобы поймать дверную ручку. Когда я вернулся, то обнаружил, что Самуэль развалился в углу с широко расставленными, как ножки мольберта, ногами. Музыка затихла, и охранники выгоняли людей, вытянув руки, как лопасти.

– По домам? – спросил я.

– Скоро, – ответил Самуэль.

В «Макдоналдсе» царил хаос. Два бухих парня-мажора валялись на полу и показывали пальцем на плевки на потолке, словно это были кометы. Девочка-подросток заблевала окно. Бомж в плаще и с пластиковыми пакетами на ногах сидел за столом и читал газету и выглядел самым нормальным в этом месте. Перед нами в очереди стояла тетка в сером пальто. Она покачивалась, долго делала заказ, ее карточка сработала не сразу. Самуэль посмотрел на свое запястье (хотя у него не было часов) и сказал:

– И как, машина ездит хорошо?

Тогда тетка обернулась и недовольно посмотрела на него. Она оказалась совсем не теткой, а девушкой примерно нашего возраста или чуть старше. В странном пальто в форме колокола, волосы с проседью. Она что-то пробормотала и пошла к выходу. Я заметил, что у нее на пальто приколота золотая брошь в виде совы. Этой девушкой была Лайде. И пока я делал наш с Самуэлем заказ, мы можем констатировать, что это был первый раз, когда Лайде и Самуэль увидели друг друга. Из колонок не заиграли скрипки. Ангелы не запели с небес. Мимо не проехала случайная машина с открытыми окнами, откуда на максимальной громкости играла песня Ди Энджело «Леди». Ночное небо не наполнилось фейерверками. Самуэль и Лайде оказались в одном и том же «Макдоналдсе». Он увидел ее. Она – его. Была поздняя ночь или раннее утро, и жизнь просто пошла дальше. Как будто ничего не произошло. Это была их первая встреча. Даже если кажется, что только я ее и помню.

* * *

Пантера рассказывает, что после того разговора Самуэль прислал сообщение. Написал, что на шведских дорогах теперь безопасно, потому что бабушка провалила тест, а сейчас они пообедают и поедут обратно в пансионат. А потом добавил: Спасибо, что позвонила. Мне было очень важно тебя услышать. Пошли все остальные нах. Не знаю, кто такие «все остальные». У меня был суматошный день, сначала рабочий обед, потом посещение ателье, и, если совсем честно, я напрочь забыла о его сообщениях. И не ответила. Не знала, что написать, поэтому не написала ничего, а потом было уже слишком поздно.

* * *

Мы стояли на улице Кунгсгатан. Свободные такси проносились мимо, одно, два, четыре, шесть, десять. А мы только смеялись.

– Привет, Книга рекордов Гиннесса, – сказал Самуэль. – Это опять мы.

– Не надо никого сюда присылать.

– В Стокгольме все как всегда.

Мы пошли на Свеавэген, чтобы попробовать поймать такси там. Под мостом лежали двое попрошаек. Самуэль остановился и прочитал таблички, лежащие рядом с ними. Потом положил две монеты по десять крон в кружку одного из них и купюру в пятьдесят крон в кружку другого. Просто взял и положил, без всякой гордости, не оглядываясь, видел ли его кто-нибудь. Я посмотрел на него и подумал, что он все же очень странный чел. Не потому, что подал нищему, а потому, что сделал это там и тогда, глубокой ночью, когда этого никто не видел. Кроме меня.

* * *

Пантера задумалась и сидит молча. Просто чтобы ты знал: сейчас, когда я рассказываю об этом, текст его последнего сообщения звучит более драматично. Ясное дело, мне надо было ответить. Я могла написать что-то вроде: Спокойно, брат, я здесь, ты не один, то, что ты чувствуешь, чувствовали все, и ты выберешься, не волнуйся, не сдавайся, держись. Но я этого не сделала (делает паузу, смотрит в окно). О’кей, блин, хватит, может, хватит уже так обвиняюще на меня смотреть (встает, идет в ванную). Да что с тобой такое, что вообще тебе надо, я не успела (хлопает дверью в ванную).

* * *

Двадцать минут спустя. Такси все еще нет. Вернее, куча такси с включенной табличкой «свободно» проносилась мимо и забирала других пассажиров дальше по улице. В конце концов мы решили, что поймать такси попробует один из нас. Я отошел к витрине магазина, прижав телефон к уху, а Самуэль стоял один на краю тротуара. Остановилась машина, Самуэль открыл дверь и сказал, куда нам ехать, а когда таксист согласился, я сделал вид, что закончил разговор и запрыгнул на заднее сиденье. Водитель увидел меня, сглотнул и подвинул переднее сиденье вперед, чтобы у меня было достаточно места для ног. Мы ехали в тишине. У Самуэля было мало наличных, но я сказал, что это не проблема.

– Я заплачу.

– Спасибо, я заплачу в следующий раз, – сказал он как всегда и коснулся рукой бумажника слеш сердца.

Я помотал головой, чтобы показать, что это не важно и я никогда не позволю, чтобы между нами встали деньги. Мы высадили Самуэля у станции Хурнстулль и поехали дальше. Когда мы свернули с Хэгерстенсвэген, я наклонился вперед и показал таксисту наличные.

– Все в порядке, – сказал я. – У меня есть деньги. Я вас не ограблю.

Таксист улыбнулся нервной улыбкой, он пытался не так сильно цепляться за руль, но я заметил, какое облегчение он испытал, когда я вытащил свое тело с заднего сиденья и машина обрела привычный центр тяжести.

* * *

Пантера успокаивается и возвращается. Говорит, что позднее в тот же день, часа в четыре или пять, ей кто-то позвонил с мобильного Самуэля. И сказал, что произошла авария, что, похоже, все не так серьезно, он когда-то работал в Камбодже и видал вещи и похуже. Но я все равно позвонила Вандаду, рассказала, что случилось, и подумала, что, если все плохо, кто-нибудь со мной свяжется. Никто так и не позвонил, и я решила, что все в порядке. Вечером пошла в бар, выпила несколько коктейлей в «Мёбель-Олфе», а потом отправилась на вечеринку недалеко от станции Гёрлицер-Банхоф.

* * *

О’кей. Я понимаю, что у нас нет «всего времени в мире». И, конечно, я могу «промотать вперед до следующей встречи Лайде и Самуэля». Если только ты согласишься, что все, что я до сих пор рассказал, играет важную роль в том, что случится дальше. Остаток года пролетел быстро. Пантера переезжает в Берлин, чтобы заняться карьерой в области искусства. Мы с Самуэлем из знакомых превращаемся в друзей, а потом решаем съехаться и жить в одной квартире. Днем он работает в Миграционной службе, а я загружаю коробки в фургон. По выходным мы делаем все то, что, по мнению Самуэля, мы должны сделать, чтобы жизнь не прошла мимо. И я всегда иду с ним, никогда не отказываюсь. Даже если случается, что, выслушав его идеи, я качаю головой и спрашиваю зачем. Зачем нам ехать на автобусе в аэропорт «Арланда», а потом обратно, чтобы посмотреть, как садятся самолеты, и поужинать в ресторане со шведским столом, который кузен Самуэля назвал «секретным местом всех пилотов»? Зачем ехать на стрельбище, чтобы испытать, какая отдача у «Глока»? Зачем покупать в интернете подержанную приставку «Сега Мегадрайв», чтобы удостовериться, что игра «NBA Jam» все еще так же крута, как когда мы были детьми? Не знаю. И Самуэль не знает. Но мы все равно это делаем, все делим пополам, и если у одного из нас нет денег, платит другой, и когда Самуэль узнает, что договор на съем его квартиры скоро расторгнут, кажется само собой разумеющимся, что он будет жить у меня. Я помогаю с переездом, приношу с работы бесплатные коробки, одалживаю маленький фургон. Он занимает гостиную, я остаюсь в спальне. Однажды Самуэль говорит, что в его жизни никогда не было такой «замечательно безусловной» дружбы, и я не вполне уверен, что понимаю, но киваю и соглашаюсь. Иногда, заходя утром в ванную и видя его зубную щетку рядом со своей, я думаю о том, что мы сильно сблизились за очень короткое время. Что эта близость. Вычеркни это. Вычеркни все это. Напиши просто, что остаток года похож на слайд-шоу со стробоскопическим эффектом, с грохочущими басами, чокающимися бокалами, людьми, которых мы не знаем, но узнаём и киваем им, липкими танцполами, резиновыми номерками из гардеробов в заднем кармане, насыщенным парами запахом дымогенератора, хабариками в переполненных туалетах, смятыми пачками сигарет в пустых бокалах, разговорами рядом с колонками, где единственный способ, чтобы тебя услышали, это держать слушателя за ухо. Потом домой на такси, в ушах звенит, а на следующий день просыпаешься с кучей штампиков на запястьях, в карманах полно мятых купюр и забытых купонов на бесплатное пиво, потных жвачек и случайно стыренных зажигалок, коричневых хлопьев табака и чеков из заведений, в которых ты даже не помнишь, что был. Хотя потом вспоминаешь и улыбаешься этим воспоминаниям. Короче: это было счастливое время. Может, самое счастливое в моей жизни.

* * *

Пантера вздыхает и качает головой. Больно об этом думать. На следующий день была пятница. Я пошла на рынок в Кройцберге и как раз покупала два артишока, положила их в тонкий голубой пакет, достала портмоне, зазвонил мобильник, я ответила, Вандад все рассказал, он просто произнес это и положил трубку. Знаю, что я осела на землю, помню, что продавец овощей сначала подумал, что я пытаюсь украсть артишоки, потом все понял, выбежал, встал рядом со мной, чтобы меня не затоптали, было тесно, покрытая брусчаткой улица была завалена кусками овощей, откуда-то текла черная вода, послышался звук, это был не плач, а животное, скулящее доисторическое животное, я сидела на корточках, не знаю как долго, продавец все стоял и ждал, что я встану, он взял у коллеги бутылку воды, протянул ее мне, я взяла ее, но пить не могла, мимо проходили ботинки и небритые ноги, два немца с гитарами громко обсуждали ананасные томаты, которые, видимо, совсем как обычные помидоры, но в форме ананаса, вкус как у обычных помидоров, но форма совсем другая, и один из них сказал «и зачем тогда они нужны», а второй что-то ответил, но я не слышала что, потому что они уже прошли мимо, через какое-то время я смогла подняться, продавец хотел отдать мне артишоки даром, но я заплатила, не хотела ничего брать бесплатно, взяла пакет и пошла домой, я купила артишоки, светило солнце, два немецких парня обсуждали ананасные томаты, рядом с мебельным магазином из фургона выгружали светильники и комоды, на летней веранде кафе в пластиковых стаканах блестело пиво, был хороший день, у всех все было хорошо, мелькали велосипеды, сигналили такси, мяукали коты, город пульсировал, а Самуэль был мертв.

Часть 2

Лайде

Гостиная

Вы приехали прямо из аэропорта? Сложно было сориентироваться? Вы ведь жили в Париже? Наверное, этот район тогда выглядел иначе. Сейчас здесь спокойнее некуда. Ну, почти. Повезло, что вы прилетели сегодня, а не во вторник – тогда бастовали железнодорожники и авиадиспетчеры. Я подумала, мы можем сидеть здесь, если со звуком не будет проблем? Хотите чай или кофе? Молоко? Холодное или горячее? Взбитое или нет? Расскажите поподробнее, что вы хотите знать, а я пока все приготовлю.

* * *

Потом наступила осень, и Лайде и Самуэль познакомились по-настоящему. И именно этот момент некоторые (например, ты) назвали бы началом истории. А некоторые (например, я) назвали бы началом конца.

* * *

Мне просто говорить? О’кей. Тогда я полагаюсь на то, что вы сделаете из моего рассказа связный текст. Ну, скажем, уберете «типа» и «как бы», я ведь знаю, как выглядит разговорный язык, когда его записывают во всех подробностях, получается ужасно странно, человек выглядит идиотом, а я так не хочу, я хочу казаться собой.

* * *

Весной две тысячи девятого я стал замечать, что Самуэль меняется. Сначала по мелочи. Когда мы выпивали, он все чаще говорил:

– За любовь.

Хотя ни у него, ни у меня не было девушки. Он все чаще вспоминал Пантеру, злился, что она не отвечает на письма, говорил, что нам надо съездить в Берлин и навестить ее.

– Мы были так близки, ближе просто невозможно, не будучи в отношениях, а теперь она вдруг исчезла.

Но всякий раз, когда я хотел забронировать билеты, он откладывал поездку на потом.

* * *

Я вернулась в Швецию весной две тысячи десятого. До этого моталась туда-сюда раз пятьдесят. На выходные, на свадьбы друзей, на шестидесятилетие папы. Все эти поездки были похожи одна на другую. В детстве я обожала летать. Рядом всегда сидела мама и говорила, что за технику отвечаю и самолетом управляю я. Самолет начинал двигаться, потому что я повернула защелку откидного столика, когда запускался двигатель, это я нажимала на кнопку на подлокотнике, а чтобы оторваться от земли, надо было одновременно нажать на эту кнопку и повернуть защелку. Потом самолет поднимался на достаточную высоту, чтобы можно было убрать шасси, повернув защелку и нажав на ту же кнопку, и включить автопилот.

* * *

Почти все время мы проводили вместе. Но иногда Самуэлю взбредало в голову, что надо сходить на свидание. Он встречался с девушками по имени Малин слеш Эсмеральда слеш Закия. Они обменивались телефонами, пили кофе, ходили в рестораны. В общем, двигались в определенном направлении. А потом, спустя несколько недель, я спрашивал, как дела с Малин слеш Эсмеральдой слеш Закией.

– Да ну, ничего не вышло, – отвечал Самуэль.

– Почему?

– Мы с Малин пошли в кино, и оказалось, что она очень странно дышит, получается ужасный звук, который как будто со свистом проходит через нос. Сначала я не думал об этом, а когда расслышал, уже не мог этого не замечать.

Или так:

– Эсмеральда мне понравилась, но ее родители члены умеренной партии, ну типа сидят в муниципальном совете, а это же никуда не годится. Да и живет она на окраине.

– И что?

– Далековато, туда не наездишься.

Или так:

– Даже не знаю, с Закией не возникло химии. Да, мы общались какое-то время, но мыслями я все время был в другом месте. Что-то было не так, не знаю что. Может, разница в возрасте.

– Она же всего на два года младше?

– Угу. Но казалось, что больше. И еще у нее уродская сумка.

* * *

Поездки превратились в серую рутину, утомительную игру в ожидание. Я почти не помню возвращения домой. Зато помню, я с удивлением обнаружила, что у меня с собой меньше вещей, чем когда я уезжала из Швеции. Почти все книги я оставила, да и одежду, в общем, тоже. Вещи казались замаранными, они были частью теперь уже закончившегося брака, оболочкой, которую я пять лет натягивала на себя, а теперь я была свободна.

* * *

В то же время Самуэль начал обращаться к незнакомым людям в барах и спрашивать, как они определяют любовь. Люди вели обычные для Стокгольма разговоры (как сложно найти хороших ремонтников, о хороших риелторах, плохих риелторах, кто зарабатывает на перестройке слеш распродаже слеш торгах), к ним подходил Самуэль и без какого-либо захода встревал в диалог с волновавшим его вопросом. Например, так:

– В хорошего ремонтника можно даже влюбиться, и кстати, как бы вы определили любовь?

Или так:

– Предполагаю, что с риелтором складываются вполне интимные отношения, почти такие же интимные, как и с партнером. И как бы вы определили…

Раз за разом я наблюдал, как он это делает. И, что самое удивительное, люди ему отвечали, у всех было свое определение. Один водитель такси сказал, что смотрит на любовь как на отношения, которые постоянно приносят все больший доход.

– Вроде банковского счета? – спросил Самуэль.

– Да, но только чертовски хорошего банковского счета. С солидной процентной ставкой. И системой страхования вкладов. Не какой-нибудь гребаный крупный банк. А маленький, специальный, нишевый.

– Хотя какая страховка может быть в любви, – сказал я.

– Да, наверное, вы правы, – вздохнул водитель. – Тогда это так себе банковский счет.

В другой раз мы сидели на вечеринке, и одна девушка утверждала, что любовь – это когда кто-то другой играет главную роль в фильме о вашей жизни, вы сами превращаетесь во второстепенного персонажа, а все остальные – в статистов. Как-то раз после посещения кино мы с Самуэлем сидели в кафе, и, вернувшись из туалета, я услышал, как женщина за соседним столиком говорит Самуэлю и своему мужу:

– Нет, нет, нет. Вы ничего не понимаете. Любовь совсем не про «радость и счастье». Любить – значит страдать, испытывать боль и плохо себя чувствовать, но все равно быть готовым всем пожертвовать ради этого человека – всем!

Ее муж покачал головой. Самуэль кивнул и, казалось, все понял. Но я уже тогда подумал, что ничего он не понял и никогда не поймет.

* * *

Единственная вещь, которой мне не хватало, – это оранжевый платок, я надевала его на второе свидание с бывшим мужем. Думала, после этого платок навсегда будет испорчен, но иногда я по нему скучала. И всякий раз это меня радовало. Было даже приятно, что платок смог победить те длиннющие болезненные отношения.

* * *

Когда Самуэль в сотый раз заговорил об определении любви, я разозлился.

– Любовь – это любовь, – сказал я. – Что еще ты хочешь знать?

– Но должно же быть определение получше?

– Ладно, вот тебе определение любви. Окончательное. Любовь – это когда всякие ништяки становятся еще большими ништяками, потому что человек рядом с тобой тоже ништяк.

Самуэль рассмеялся и сказал, что я романтик.

– Точно, еще какой. А теперь вызовем такси.

* * *

Иногда мне приходило в голову, что надо позвонить бывшему мужу, просто набрать его номер и попросить прислать платок. Как будто мы коллеги, которые не жили вместе, не были женаты, не обошлись друг с другом так сурово, что иногда я сомневалась, выберемся ли мы из этого живыми. Но мы выбрались, и я, конечно, никогда ему не позвоню. Все кончено, финиш, я о нем теперь даже не думаю. А вот платок вспоминаю.

* * *

Весна набирала обороты, становилось все теплее, в Стокгольме открылись летние веранды и… Да! Сбавь обороты. Успокойся… Я начинаю психовать, когда ты так делаешь… Обещаю, скоро я дойду до их знакомства. Лайде вернулась домой в Швецию, а мы сидели в дешевой пивной недалеко от метро Фридхемсплан. Вокруг говорили о футболе, скачках или у каких рэперов в клипах самые горячие девушки (кто-то сказал южные штаты, кто-то – западное побережье, а восточное не назвал никто). Мы с Самуэлем вспоминали, какими были в последних классах школы. Я сказал, что был примерно таким же, что и сейчас, обычным невидимкой, с которым лучше не ссориться, это понимали все. Самуэль сказал, что его не травили, но некоторые считали его странным. В средней школе проблем не возникало, потому что тогда он ходил в школу рядом с домом, но потом перешел в новую, подальше, и там обстановка была другой. Парни должны были вести себя так, девчонки сяк, и сначала ему респектовали, потому что он хотя бы не чистокровный швед. Но потом пошли слухи, что он гей, и Валентин, который занимался тайским боксом и во всех вселял страх, взял наушники Самуэля, и, хотя Самуэль в основном слушал хип-хоп, Бигги, Тупака и Снуп Догга, именно в тот раз в наушниках играла классическая фортепианная музыка, и Валентин рассмеялся и прозвал его Чайковским, который потом превратился в Чайку, а потом в Чернохвостую чайку, потому что полностью белым Самуэль все-таки не был. Они плевали в его кепку, рисовали всякое на двери его шкафчика; как только он шел в душ после физры, все выходили, а в столовой Валентин то и дело спотыкался, держа в руках стакан молока, и ронял его в тарелку Самуэля или ему на голову, и если молоко попадало на лицо, он извинялся, не пытаясь сдержать смех, потому что молоко было похоже на сперму. Самуэль рассказывал все это таким голосом, словно в этом не было ничего особенного. Но когда я это услышал, мне захотелось разыскать адрес Валентина, прийти к нему домой, позвонить в дверь, просунуть ногу в щель и объяснить ему кое-что. Самуэль улыбнулся и сказал, что это очень мило, но все было совсем не так страшно, как кажется:

– Надо мной не то чтобы издевались.

Когда принесли счет, кто-то из нас его оплатил, неважно кто, потому что мы все делили поровну.

* * *

Я прилетела в Стокгольм. Меня переполняло чувство свободы бытия. Свободы от паутины бывшего мужа. Когда я стояла в ожидании чемоданов у ленты багажа, цвета казались ярче, тело – легче, всё – возможным. «Welcome to my hometown»[11], – говорили со стен раздутые лица знаменитостей. Потом я села на поезд в центр. Стоял типичный шведский весенний день, холодный и ясный свет за окном создавал иллюзию, что на улице тепло. Я смотрела на девственные леса, которые все еще окружают Стокгольм, и чувствовала, как энтузиазм тает. Думала, что же я, черт возьми, делаю. Как я могла добровольно вернуться в эту гребаную дыру? Теперь моя жизнь пройдет в этом захолустье, когда вокруг есть весь мир? И тогда я думала не о Брюсселе, а глобальнее – о Сан-Паулу, Нью-Йорке, Бейруте. О чем угодно, лишь бы не о крошечном миленьком старом городе с несколькими средневековыми зданиями и дворцом, похожим на барак, трех коротких жалких ветках метро и центре, окруженном промзонами, и где все то и дело утверждают, что город больше не может расти, и уже там и тогда, еще не доехав до дома, я почувствовала, что отсюда надо валить, что это испытательный срок. И пообещала себе остаться на полгода, максимум на год.

* * *

Наступило лето. Время шло. Самуэль продолжал донимать всех определениями любви, а когда встречал людей, которые казались счастливыми в своих отношениях, то всегда спрашивал, как они познакомились. Я стоял рядом и думал, что у всех своя история, и с каждым годом эта история все больше похожа на подделку.

– Как мы познакомились? Вообще-то это интересная история.

И хотя всем, кроме Самуэля, было все равно, они начинали рассказывать. Они учились в одном классе в младшей школе и не виделись пятнадцать лет, когда «совершеееенно случайно» встретились на рынке. В Италии. На закате. Они были в командировке и оказались рядом за завтраком в отеле. Просидели до обеда. До ужина. Не выходили из ресторана несколько дней. Они стояли рядом в супермаркете на окраине города в двух одинаково медленных очередях в кассу, и когда очереди перестали двигаться, прошло тридцать секунд, пять минут, пятнадцать минут, и они разговорились. А потом не могли остановиться и «все в таком духе», добавляли они, фальшиво улыбаясь. Наверное, подразумевалось, что наши глаза засияют и мы разделим их счастье. Хотя на самом деле и Самуэль, и я считали, что лучше бы они держали свое счастье при себе, потому что не врубались, что есть люди, с которыми ничего такого не происходило и которые все еще ждут.

* * *

Я отказывалась становиться одной из тех, кто остается жить в любом городе только потому, что так удобно, кто знакомится с кем-то, берет кредит, покупает жилье и внушает себе, что эта жопа мира со своими нервными бариста, жадными до знаменитостей барменами, охранниками-расистами, ограниченными политиками и неотесанными полицейскими – это норма, кто забывает, что Стокгольм – результат вырождения, маленькая гребаная дыра, населенная крестьянами, далеко на севере, совершенно никчемный город, который так боится собственной тени, что люди не разговаривают друг с другом, даже когда поезд в метро пятнадцать минут стоит в туннеле. Единственный на свете город, где младенцы учатся избегать чужих взглядов. Это заметно по детям, которые росли в других местах: приехав сюда, они ждут, что в метро с ними будут сюсюкать, они хлопают ресницами, предлагают соски собакам, но другие пассажиры быстро дают понять, как тут все устроено, не отрывать глаз от телефона, ни одной улыбки, на которую бы кто-то ответил, как мумии, как соляные столбы они ездят туда-сюда, на работу, с работы домой, к каждому ближнему относятся как к попрошайке, и если есть одна вещь, которую я всегда должна помнить, то вот она: это не конец. Выход есть, всегда есть выход, думала я, пока поезд приближался к центру города.

* * *

У меня есть теория: Самуэль так долго этого ждал, что под конец был готов разглядеть это в чем угодно, неважно где, неважно с кем. И когда это произошло, позднее в том же году, лето уже закончилось. Листья на деревьях начали краснеть, на улицах стало скользко. Местом, где это случилось, оказался не итальянский рынок и не шикарный ресторан в отеле. А парковка рядом с Миграционной службой в районе Халлонберген.

* * *

Потом я приехала, и все изменилось. На вокзале меня встречала сестра. Ее окружали Ильва, Сантьяго, Шахин, Тамара, друзья из переводческой школы плюс несколько человек со времен синдикалистского движения, имена которых я не хочу называть. Они сделали смешной уродский плакат с надписью С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ЛАЙДЕ! (с блестками вокруг моего имени), а на головы нацепили остроконечные колпаки. У Шахин был с собой саксофон, но поскольку она забыла взять мундштук, он просто висел у нее на шее и блестел. Заметив меня, они кинулись ко мне, крича и хлопая в ладоши, мы обнялись все вместе и стали фоткаться, все это застало меня врасплох, я не понимала, что происходит, это видно на тех фотографиях, я на них даже не радуюсь, а просто открываю рот как рыба и растерянно смотрю по сторонам, словно только что узнала, что весь мир – декорация, а мои друзья – актеры. И только потом, когда мы ехали на машине домой, я начала осознавать, что сестра устроила все это для меня. Она сидела впереди и смотрела в телефон, словно ничего особенного не произошло, словно устраивала такие сюрпризы каждую неделю.

– Я ведь поблагодарила тебя? – спросила я.

– Ты молчала пять минут.

– Спасибо.

– Не за что.

Она протянула мне руку, и я ее взяла.

* * *

Примерно так Самуэль описал мне это, когда пришел домой с работы и вбежал на кухню, не сняв обувь:

– Черт блин то есть ааааа кажется я встретил ее или я типа не знаю но блин то есть блин это было так не знаю блин черт я подожди секунду я расскажу подожди мне только надо немного успокоиться но блин черт блин!!!

Я смотрел на него и ждал, что он произнесет полноценное предложение. Или хотя бы треть предложения.

* * *

Мы приехали в мою старую квартиру, я не была здесь пять лет, сначала ее снимал аспирант-биолог из Франции, потом пара из Сенегала, и под конец семья из Венгрии с двумя детьми. Столько людей за пять лет должны были изменить запах в квартире. Но, стоя в прихожей и глядя на себя в зеркало, я подумала, что этих лет словно и не было.

* * *

Примерно через полчаса выяснилось, что произошло. Самуэль поехал на работу. Как обычно. Сел на красную ветку метро до станции Т-Сентрален. Ехал на эскалаторе, траволаторе и снова на эскалаторе. Пересел на синюю линию до Акаллы. Вышел. Прошел мимо торгового центра, размышляя, купить ли что-нибудь на обед в магазине или взять тайскую еду из киоска. Остановился на тайской еде навынос. Пошел к работе. Приложил пропуск. Сел в свое эргономичное кресло. Просмотрел документы, связался с несколькими посольствами, забронировал билеты, написал пару отчетов. Ни одно из этих занятий не требовало от него концентрации. В голове роились мысли, наверное, он думал о том, о чем обычно думал на работе: «Вот я сижу здесь со своим дипломом по политологии и перекладываю бумажки, как почтальон, бронирую билеты, как секретарь, и пишу отчеты, как тот, кто пишет отчеты». А может, он думал о чем-то другом.

* * *

Уезжая из Швеции, я была начинающим переводчиком. После окончания учебы я проработала полтора года, а потом меня взяли на проект в Брюсселе, который скоро превратился в постоянную работу. Пять лет я сидела на бесконечных встречах, переводила словосочетания вроде «параграф о спекуляции на препятствиях торговле» или «дополнение к реформе социальных выплат ЕС» с французского на шведский, с английского на французский. И только в ресторанах у меня была возможность говорить по-арабски. Я знала больше, чем хотела, о конвенции ООН по морскому праву, изучении гидроакустики в международных водах и сложном положении синеперого тунца. В Стокгольме с поиском работы проблем не было. Всем был нужен дипломированный переводчик с таким опытом. Но я чувствовала, что хочу заняться чем-то другим. Чем-то, что меняет жизни людей.

Девушка в агентстве сказала, что я легко устроюсь устным переводчиком.

– Надо только решить, хотите ли вы принимать дневные или ночные звонки.

– А в чем разница?

– У нас много заказчиков. В целом можно сказать, что ночные звонки более эмоционально затратные. Ночью больше звонков из полиции и больниц. Днем обычно звонит соцстрах и биржа труда.

Я сказала, что подумаю и сообщу, какие звонки хочу принимать. Поехала в центр и купила новый телефон, специально для работы, а потом позвонила в агентство.

– Вот мой новый номер, и кстати: я возьму и дневные, и ночные звонки.

Девушка засмеялась, как будто подумала, что я шучу. – Когда же вы собираетесь спать?

– Я все равно мало сплю, так что не страшно.

* * *

Это был совершенно обычный день. Чтобы не пришлось поддерживать бессмысленные разговоры с коллегами, Самуэль поздно пошел обедать. Он вышел из офиса около часа дня. На улице светило осеннее солнце. На пронизывающем ветру он сел рядом с тайским киоском – маленьким вагончиком с яркими фонариками на парковке за зданием Миграционной службы. Взял бизнес-ланч за шестьдесят пять крон, и, помня о парне, который заказал креветки в тайском киоске в районе Цинкенсдамм и обнаружил в еде иглу, проверил, что у него в еде ничего такого нет, поел, посмотрел на голые деревья, раскачивающиеся на ветру. Может, он думал, что время идет медленно, даже когда у него перерыв.

* * *

Когда я рассказала друзьям из переводческой школы, что собираюсь принимать ночные звонки, мне посоветовали подготовиться.

– Повтори части тела и медицинские термины, – сказал один друг.

– Освежи познания в оружии, – порекомендовал другой.

– А вот с диалектальными различиями можно не спешить, – добавил третий. – Это понадобится позднее, когда проработаешь какое-то время. Это самое сложное.

Я последовала их советам. Повторила части тела, убедилась, что помню, как будет желудочный грипп и ревматизм, удар ногой и удар головой. Проверила, в чем разница между дубиной, палкой и жердью.

– Бывают очень тяжелые звонки, – сказала подруга. Я кивнула и решила, что понимаю, что она имеет в виду.

* * *

Через час с небольшим Самуэль пошел обратно в офис, бетонную глыбу, похожую на паркинг. На лестнице активисты приклеили наклейки с текстами вроде Восьмилетнего ЛЕО ночью забрала полиция и отправила в Ирак. Миграционная служба: Как обычно, все прошло гладко или ОСТАНОВИТЕ ВСЕ ДЕПОРТАЦИИ. Наклейки были наполовину оторваны, но текст все равно можно было прочитать, его будто тенью накололи на бетоне.

* * *

Мой первый разговор с Нихад состоялся примерно через месяц после начала работы. Воскресное утро, одиннадцать часов, полицейский представился и сказал, что звонит из отделения для жертв сексуального насилия в больнице «Сёдер».

– Я здесь с женщиной, которой нужна помощь переводчика.

Помню, я тогда подумала, что ему эта помощь нужна не меньше.

Женщина представилась, она говорила тихо и решительно, я начала переводить ее рассказ с арабского на шведский. Она сказала, что ей двадцать девять лет, однажды она разговорилась с парнем в ресторане, потом они сходили в караоке, сначала пели «Ветер перемен», потом какую-то песню Брайана Ферри, название которой она не помнила. Он добавил ее в друзья на Фейсбуке, парень называл себя Биллом, у них начались отношения, несколько раз они ходили куда-то вместе, он приглашал на ужин, два раза она у него ночевала, но ничего не было. Он был добр, заботился о ней, всегда за нее платил, говорил, что у него есть связи, которые помогут ей получить постоянный вид на жительство.

Голос полицейского: То есть она здесь без вида на жительство?

Я: У вас есть вид на жительство?

Нихад: Нет. Точнее, я приехала как сопровождающий член семьи.

Я: Нет. Точнее, она приехала как сопровождающий член семьи.

Нихад: Но я рассталась с мужем.

Полицейский: Ясно. Она же знает, что я полицейский, да?

Он сказал это так, словно пытался пошутить.

* * *

Самуэль приближался ко входу в офис. Там была какая-то движуха. Охранники обычно стоят внутри и наблюдают за людьми, которые берут талончики электронной очереди, но теперь они вышли на парковку. Молодая женщина пыталась сдержать пожилую даму. На пожилой даме был хиджаб, она грозила кулаком и что-то кричала по-арабски. Молодая женщина переводила на шведский. Самуэль прошел мимо. Он слышал их голоса. Они кричали, что это скандал, нежелание принять другое мнение, стыд и позор. Они пойдут в СМИ, у этого будут последствия, серьезные последствия. Женщина-охранник махала рукой, словно отгоняла назойливую осу. У другого охранника был такой вид, будто у него болит зуб.

– И это вы называете демократией? – кричали женщины.

Самуэль посмотрел на женщину помоложе. Остановился. Решил, что она красивая. Или, говоря словами Самуэля тем же вечером:

– То есть, чувак, братан – я даже не могу сидеть спокойно, когда думаю о ней. Клянусь, она не красавица, а самая мягкая кошечка, Бейонсе на максималках, речь о Джанет Джексон до пластических операций, о девчонке из фильма «Мачо и ботан», о старшей сестре из «Шоу Косби»[12], о Хилари из «Принца из Беверли-Хиллз»[13], но с мозгами, она такая офигенная, что я чуть не СДОХ – увидел ее и почти растаял, сечешь, о чем я, я хотел подойти к ней и целовать ее туфли, серьезно, что там Бигги поет в той песне? Она была так красива, что я был готов отсосать у ее отца, врубаешься?

Я чувствовал себя странно, меня как будто подташнивало, думаю, все дело в истории Самуэля об игле в тайской еде.

– И что ты сделал? – спросил я.

– Я. Ну. Сначала прошел мимо и вошел в офис. Потом развернулся и вышел. Подошел к ним, поздоровался на арабском и спросил, что случилось.

* * *

Нихад продолжала рассказывать. Позавчера парень, который назвался Биллом, пришел к ней без предупреждения, просто вдруг оказался там, в машине около ее дома, позвонил ей на мобильный и спросил, можно ли ему подняться.

Полицейский: То есть она дала ему номер телефона?

Я: Он спрашивает, давали ли вы ему номер телефона.

Она: Да.

Я: Да.

Когда она сказала, что подниматься не стоит, он вышел из машины и все равно поднялся.

– Он стоял на лестнице, с тюльпанами двух разных цветов, не хотел уходить, от него пахло так, словно он выпил, я спросила, как он поедет домой, а он ответил, что не поедет. В конце концов я его впустила, не знала, что мне делать, он говорил громко, я не хотела, чтобы услышали соседи, он вошел, не снимая обуви, обошел квартиру, в которую меня пустили пожить на время, вел себя так, словно сам там живет, сел на диван, положил ноги на стол, спросил, есть ли в доме еда, я сказала, чтобы он ушел, он отказался, я соврала, что ко мне должны прийти, он сказал, что я ему изменяю, жду другого мужчину, он начал ругаться, спросил, черный ли мужчина должен прийти, повторил это несколько раз, «черный мужик будет трахать тебя своим черным членом, ты этого хочешь, чтобы тебя трахали черным членом», и когда он говорил все это, я заметила, что он сам себя трогает, он сидел в моей чужой квартире, на моем чужом диване и трогал себя, и тогда я побежала на кухню и схватила сковородку, не знаю, почему не взяла нож, сказала, что он должен уйти, иначе я позвоню бывшему мужу, и тогда он сказал: «Давай, звони этому черножопому, что он, по-твоему, сможет сделать, что, по-твоему, с ним будет, если я заявлю на него за угрозу насилием? Что, по-твоему, будет, если я скажу, что он пришел и избил меня?» Говоря это, он что-то достал из кармана куртки, сначала мне показалось, что это золотое кольцо, на секунду я подумала, что он сделает мне предложение, опустится на одно колено, расплывется в улыбке и скажет, что все это лишь шутка. Но оказалось, это не кольцо, а кастет, он надел его и ударил себя в бровь, все это было так странно, я просто стояла со сковородкой в руке, а он сидел в куртке на диване, бровь кровоточила, кровь текла в глаз, в рот, он улыбнулся, увидев, как я испугалась, и спросил, что я буду делать теперь, когда уже покалечила его, теперь, когда доказано, что я психически нестабильна. «Что, по-твоему, скажет суд о шансах остаться здесь, если выяснится, что ты бьешь порядочных людей без причины?» Он все еще улыбался, зубы красные, кровь капала на диван, я опустила сковородку. Сначала я не сопротивлялась, он понес меня на кровать, я позволила ему сделать это, не чувствовала собственного тела, он раздел меня и вошел в меня, было тяжело, все горело, я смотрела в сторону, вон там окно, разные предметы интерьера, шторы, которые я купила только потому, что сыну понравился узор с деревьями.

Голос полицейского: Ее сыну?

Я: У вас есть дети?

Она: Сын. Но он живет с моим мужем. Там ему будет лучше.

* * *

Самуэль записал номер дела женщины, пошел в офис и нашел ее дело в компьютере. Через несколько минут вернулся на парковку.

– Думаю, проблема в зарплате. В заявлении написано, что она зарабатывает всего тринадцать тысяч. – Но ей помогала я, – сказала Лайде, не дождавшись ответа своего клиента. – Нам сообщили, что тринадцать тысяч – это минимум?

– Согласно правилам, этого недостаточно, если человек указал, что работает на полную ставку.

Самуэль понизил голос и огляделся.

– Возможно, Зайнаб могла бы в дальнейшем работать несколько меньше? Скажем, если бы она написала, что будет работать на три четверти ставки за ту же зарплату, тогда шансы, что ее заявление одобрят, будут чрезвычайно велики.

Он произнес это так медленно, как когда дают понять: то, что хотят сказать, на самом деле не то, что говорят. Лайде посмотрела на него и улыбнулась.

– Спасибо.

– Не за что.

Они все еще стояли на парковке. И не знали, как закончить разговор.

– Что-нибудь еще? – спросила Лайде.

– Нет.

Клиент поблагодарил Самуэля, Самуэль поблагодарил переводчика, все пожали друг другу руки, попрощались и вместо того, чтобы задать те вопросы, к которым он надеялся перейти (кто ты, где живешь, откуда ты, какой у тебя любимый чай, какое у тебя определение любви, когда мы встретимся снова и какой у тебя номер телефона), Самуэль снова достал пропуск и поднялся на лифте обратно в кабинет.

* * *

Нихад продолжала:

– Сковородка лежала в стороне, я могла бы до нее дотянуться, но не стала, я могла откусить его язык, но не сделала и этого, я позволила ему начать, а когда ничего не вышло, он стал ругаться и говорить ужасные вещи о моем теле, что оно слишком отвратительно, я слишком толстая, что никто никогда меня не захочет. Потом встал надо мной и трогал себя, пока не кончил, сперма немного попала на меня, он сказал слизать ее, но я не доставала языком, тогда он взял мой язык и потянул его, поцеловал меня, сказал, что я слишком отвратительная, чтобы ко мне прикасаться, а потом ушел, пошел к машине, а я осталась лежать, слышала, как лифт спускается на первый этаж, слышала, как он отключил сигнализацию на машине, звук двигателя, когда он повернул ключ зажигания, мотор с минуту поработал вхолостую, а потом он уехал, исчез, а я все лежала.

* * *

Кабинет был в точности таким же, как когда Самуэль ушел оттуда на обед. Запах ксерокса. Белая доска. Письменный стол. Искусственное растение в горшке. Светло-серый монитор с наклейками, оставшимися от человека, который работал там до него. И вот Самуэль. Внезапно почувствовавший себя в офисе так же естественно, как медведь на скейте. Он не мог усидеть за столом, потел, ему стало тесно в кабинете, он хотел выйти, уйти, прочь. В конце концов он снова открыл дело, увидел, что контактное лицо слеш переводчика зовут Лайде. И записал в телефон ее номер.

* * *

На несколько секунд повисла тишина, затем послышался голос полицейского:

– Попросите ее прояснить, был ли это завершенный половой акт.

– Она говорит, это не был завершенный половой акт.

– Попросите ее описать, как она сопротивлялась.

– Она говорит, что не решалась сопротивляться.

– Почему она не приехала сразу?

– Боялась.

– Объясните, что я готов принять заявление. Думаю, обязательно надо его написать. Но скажите ей, что это дело может и не пойти дальше, такой риск есть.

– Скажите сами.

– Переводчик-то вы.

– Но она вас понимает.

– Да, но не думаю, что она понимает так же хорошо, как вы.

– Я вас не понимаю.

– Поймите, я ничего не оцениваю. Я не юрист, вы не юрист, она не юрист, так ведь? Поэтому мы лишь можем согласиться, что решить, что на самом деле произошло, могут только юристы?

Голос Нихад: Что он говорит?

Я: Что будет непросто.

Ее голос: Но я знаю, где он живет, у меня есть адрес, хотя я думаю, что имя, которым он назвался, ненастоящее.

Я: Я понимаю, но не уверена, что понимает он.

Она: На диване осталась его кровь.

Голос полицейского: Что она говорит?

Она: Что он говорит?

Я: Он гребаный идиот.

Она: Я знаю.

Я: Там больше нет никого, с кем вы могли бы поговорить?

Она: Не знаю, я так… я так… я не знаю, что делать.

Он: Что она говорит? Вы можете ее успокоить? Понимаю, сложно, но никому не поможет, если она будет так себя вести.

Я: Скажите, что вы хотите поговорить с женщиной-полицейским.

Она: (стонет, плачет, шмыгает носом).

Он: Что она говорит?

Я: Что хочет поговорить с женщиной-полицейским.

Он: Так и сказала?

Я: Да. Она хочет поговорить с женщиной-полицейским.

Он: Вы понимаете, что этот разговор записывается?

Я: Она хочет поговорить с кем-нибудь еще.

Полицейский вздыхает, отодвигается стул, открывается дверь.

Она: Что вы ему сказали?

Я: Что вы хотите поговорить с женщиной-полицейским.

Она: Что со мной будет, если я напишу заявление? Я: Надо будет спросить ее об этом. Вам необходимо поговорить с кем-то другим, с кем-то, кто на вашей стороне.

Она: Спасибо.

Я: Не за что.

Она: А что теперь? Я: Будем ждать.

* * *

Позднее тем же вечером мы сидели на нашей общей кухне и обсуждали произошедшее. Самуэль описывал (в четвертый раз), что сказала она, что сказал он, во что она была одета, как она красива.

– На парковке была очень особенная атмосфера. И не только у меня в башке, точно тебе говорю, чувак. Она должна была это почувствовать, зуб даю, что почувствовала.

– Что будешь делать теперь?

– Не знаю. А ты что думаешь?

– Без понятия. Но я бы на твоем месте залег на дно.

– Это почему?

– Думаю, так будет лучше.

У меня не было другого ответа, и я не знаю, почему ответил именно так. Просто сказал то, что чувствовал там и тогда. Думал, что не время Самуэлю встречаться с кем-то. Не сейчас. Не с ней.

* * *

Пока мы ждали, Нихад рассказала, что муж смирился с ее желанием развестись. Он никогда не поднимал на нее руку. Был хорошим мужем, учился на повара в ресторане в Накке. Но она никогда не смогла бы рассказать ему о случившемся. Она ушла от него, чтобы стать свободной, ее пустили пожить в эту квартиру, потому что она была в отчаянии, а теперь диван испорчен, а тот, кто называл себя Биллом, знает, где она живет, и… Она снова заплакала. Я объяснила, что, поскольку она приехала в Швецию как сопровождающий член семьи, есть риск, что теперь, когда она признала, что отношения с мужем закончились, ее задержат и отправят обратно.

– Что же мне делать?

– Не знаю. Но на вашем месте я бы выбралась оттуда. Немедленно.

* * *

Но слушал ли Самуэль? Доверял ли чуйке лучшего друга? Нет, через несколько дней я вышел из душа и обнаружил Самуэля за кухонным столом.

– Ладно. О’кей, о’кей, о’кей! – прокричал он, и в его голосе слышалась одновременно радость и паника. – Я только что это сделал. Нажал на «отправить». Я написал ей сообщение!

– Кому?

– Ей. Контактному лицу. Переводчице. Пошел по рабочему сценарию. Поблагодарил за встречу и попросил связаться со мной, если ее клиенту еще потребуется помощь. С уважением, Самуэль. Миграционная служба.

– Ты поблагодарил ее за встречу?

– Да, по-твоему, это странно?

– Можно было бы поблагодарить, если бы ты сходил к ней в гости. Но вы же просто случайно встретились на парковке.

– Нууу… Я подумал, так будет правильно… Не знаю…

Я налил кофе, посмотрел во двор. Пустая детская площадка, качели, листья, как будто рассеянные, осторожно шевелились на ветру.

– И она ответила?

– Еще нет. Но сообщение вышло хорошее. Я несколько раз переписывал черновик. Хочешь, зачитаю? – Спасибо, нет, – ответил я.

Но я сказал это без недовольства, просто проинформировал, что точное содержание сообщения меня не очень-то интересует. Потом пошел к себе и приготовился к рабочему дню. Когда я вышел из комнаты, Самуэль все еще сидел на кухне. Он так и не оделся, его тонкие как прутья руки сжимали телефон, взгляд сосредоточен на экране.

– Но здесь ведь можно и иронию увидеть.

– Где?

– В благодарности за встречу. Она прочитает и, возможно, подумает, что это шутка. Было глупо написать в конце «с уважением»? Слишком официально? Может, стоило написать «Всего хорошего»? Или «Обнимаю»? Что думаешь? Было бы слишком, если бы я…

Я закрыл входную дверь и вызвал лифт. Если бы я мог предотвратить все уже там и тогда, я бы это сделал. У меня было плохое предчувствие. Но судьба уже запустила шарик для пинбола, и ничто не могло его остановить.

* * *

Конечно, это было непродуманно. У меня не было права давать Нихад юридические советы. Просто я слышала, что происходит с другими женщинами, попавшими в похожие ситуации. Возможно, с Нихад было бы иначе. Не знаю. Но я попросила ее телефон и сразу же перезвонила ей с личного номера, и мы разговаривали, пока она выбиралась оттуда. Я слышала звук дверей и бегущие шаги, бряканье лифта и два голоса, обсуждавшие какой-то футбольный матч («Да это был гребаный фейерверк!»). Потом скрип резиновых подошв по полу в коридоре, когда она бежала к выходу, ее дыхание, шуршание воротника ее куртки, кто-то (таксист?) прокричал какую-то фамилию, медленно и устало, словно стоял там на входе в больницу и выкрикивал одну и ту же фамилию с начала времен. Потом чириканье птиц, шум машин, ветер, визг тормозов, и шипящий звук открывающихся дверей автобуса.

– Я на улице.

Прежде чем закончить разговор, я пообещала помочь ей с заявлением на получение разрешения на работу.

* * *

Прошло три дня. Три дня, а Лайде так и не ответила на сообщение Самуэля. Обычный человек понял бы, что пора оставить это и двигаться дальше. Но только не Самуэль. Отсутствие ответа было для него знаком, что это действительно она, та самая. Через четыре дня после первого сообщения он спросил, можно ли пойти со мной в тренажерный зал.

– Ты это серьезно? – спросил я.

– Да. Надо немного размяться. Давно не тренировался.

– Как давно?

– Ну. Лет восемь – девять.

Самуэль переоделся и спустился в зал. Я понимал его. Сам сделал бы так же, будь у меня сильные как паутина руки и толстые как свечи ноги. На нем были лиловые тренировочные штаны с резинками внизу, футболка с принтом музыкального фестиваля и два напульсника, которые болтались на запястьях, как браслеты.

– Ну что, приступим? – спросил он. – Я собирался начать со скакалки.

В разминке со скакалкой нет ничего такого, но все дело в том, как ты прыгаешь. Если контролируешь свои движения, чередуешь обычные прыжки с двойными и одновременно пританцовываешь, как боксер, тогда все в порядке. Самуэль прыгал так, словно опять оказался в школьном дворе. Ноги путались в скакалке, он начинал заново, все смотрели на него, качая головами. Но самое странное – мне не было стыдно. Было здорово, что он пришел. И поскольку он был там со мной, никто не решался открыть рот. Зато Самуэль не замолкал. Пока я выполнял свою программу, он комментировал маркировку на гирях, спрашивал меня, кажется ли мне песня, которая доносится из колонок, веселой или грустной, ответит ли Лайде на сообщение сегодня, завтра или на следующей неделе. Большинство вопросов я пропускал мимо ушей, сосредоточившись на своем, хотя это не значит, что я не слушал, но иногда вопросов становилось так много, что вполне можно было отвечать через раз.

* * *

Звонки продолжались. Я переводила мамам, которым нужно было объяснить, почему им отказали в жилищном пособии. Мужчинам, которые хотели обжаловать приговор за нанесение побоев. Молодым людям, которым требовалась помощь, чтобы подать заявку на грант ЕС для проведения палестинского музыкального фестиваля в спальном районе. Женщинам, которых избивали, насиловали, прижигали сигаретами. Мужчинам, которые жаловались, что их дискриминируют на жилищном рынке и рынке труда, а когда они обращались к уполномоченному по борьбе с этнической дискриминацией, их дискриминировали и там. Женщинам с заплывшими глазами, которым ломали ноги. Женщинам, которые показывали шрамы на щеках и говорили, что их укусила собака. Женщинам, которые рассказывали, что, когда он садился за руль пьяным, мне не разрешалось пристегиваться, когда я хотела взять добавки за ужином, он заставлял меня есть кошачий корм, когда коллеги спрашивали о синяках, он начал таскать меня за волосы. Женщинам, которые рассказывали, что у него был заведенный порядок, он запирал дверь на сувальдный замок, ставил определенную песню, подпевал мелодии, пока ходил за перчатками. Потом возвращался, и тут начиналось. Мужчины были адвокатами из северных провинций, призерами соревнований по триатлону родом из Финляндии, шведскими телевизионными ведущими. Мужчины были торговцами фруктами из Сирии, скрипачами из Бельгии, алкоголиками с юга Швеции. Но мужчины были не важны. Мужчины были лишними. Помогать я хотела женщинам.

* * *

Тренировка продолжалась. Я работал над верхней частью тела, Самуэль делал отжимания, четыре обычных, остальные на коленях (!). Он посмотрел на беговую дорожку и вдруг замолчал.

– Что такое? – спросил я.

– Видишь парня в красной майке? Черт, думаю, это Валентин.

– ЭТО Валентин?

Я не мог удержаться от смеха. В парне, которого Самуэль описывал как грозу всей школы, мышц было как у дождевого червяка. Угрожающая осанка круассана. Он выглядел так, словно довольно сурово может погладить котенка.

– Ты куда? – крикнул Самуэль.

Я даже не понял, что куда-то иду, но шел, двигался в направлении парня в красной майке. Я повернул голову сначала налево, потом направо.

– Сейчас вернусь, – бросил я через плечо.

Я не слушал возражения Самуэля, блокировал его крики с просьбой вернуться. Ты всегда помнишь тех, кто тебя обидел, они оставляют следы, которые никогда не исчезнут, и именно этому я хотел научить его, парня по имени Валентин.

* * *

Когда я впервые встретилась с Зайнаб, она сняла хиджаб и показала следы от удара хлыстом. Он использовал старую телевизионную антенну, спина вся как будто исполосована кровеносными сосудами, похожими на следы от укусов медузы, но она сказала, что было не так уж больно. Хуже, когда он унижал ее иначе, когда отказывался говорить с ней, потому что она пришла домой на десять минут позже, или когда по утрам вдавливал ее лицо в кашу. Самое неприятное с антенной было в том, что он дождался, пока дети придут домой, и только потом взялся за нее, словно хотел, чтобы дети все видели, дочери плакали, сын выбежал на балкон и стоял там, уставившись в угол, пока все не кончилось. Когда она нашла его и внесла окоченевшее тельце в квартиру, у него на ладонях были полукруглые следы от ногтей. Ему было четыре, почти пять.

* * *

Когда я вернулся, Самуэль сидел на корточках за стеллажом с гантелями.

– Что он сказал? – поинтересовался Самуэль.

– Почти ничего.

Я вернулся к тренировке. Самуэль сидел молча. А потом спросил:

– Как он смог так долго задерживать дыхание?

– Выбора не было.

Я пошел к боксерской груше и надел перчатки. Самуэль за мной.

– Ты передал от меня привет?

– Нет, а ты бы этого хотел?

– Если бы ты спросил, то нет. Но сейчас мне вроде как хочется, чтобы он знал, кто за этим стоит.

– Я могу передать твой привет, если он вернется. Но что-то мне подсказывает, что больше он сюда не придет.

Самуэль посмотрел на меня светящимися глазами. У него был одновременно грустный и радостный вид, и я удивился, как мелочи могут значить для него так много, а важные вещи так мало.

– Что с тобой?

– Ничего, я просто… Странное ощущение. Когда есть кто-то, кто… Не знаю. Занимает твою сторону.

– Да ну, ерунда.

– У меня такого никогда не было.

– А теперь есть.

Через несколько дней Лайде ответила на сообщение. Они договорились о времени и месте первого свидания.

* * *

Зайнаб не хотела разводиться, она тоже приехала как сопровождающий член семьи, у мужа было разрешение на работу, и она была вынуждена терпеть до момента, когда можно будет подать документы на постоянный вид на жительство. Когда девушка в женском кризисном центре спросила, не хочет ли она заявить в полицию, Зайнаб объяснила, что ее муж не чудовище.

– У него свои причины. Ему очень тяжело, начальник не платит ему зарплату, о которой они договорились, говорит, что договоренность была другая, и это правда, муж не знал, что существует минимальная зарплата, он делал все, чтобы мы смогли сюда приехать. Я его не виню. Я понимаю. Не говорю, что это нормально, но в то же время: Да. Нормально. Я люблю его. Но наша любовь закончилась. Я не могу его бросить. Я должна его бросить. Мне некуда идти, но я уверена, что Аллах, милосердный, милостивый, укажет путь.

Сотрудница кризисного центра откашлялась и объяснила, что здесь, как и в других шелтерах, к сожалению, нет мест. У них длинный лист ожидания.

– Я бы посоветовала вам подать собственное заявление на разрешение на работу. Это первый шаг к свободе.

Мы вышли на улицу, и я пообещала Зайнаб помочь с заявлением. Я уже помогла Нихад, и все прошло хорошо, а теперь помогу и Зайнаб. Как только все устроится, надо будет лишь найти место, где она и дети смогут жить. Тогда все будет в порядке. Мы подали документы. Получили отказ. Хотя написали слово в слово то же самое, что и в заявлении Нихад. Мы поехали в Миграционную службу, чтобы выяснить, что случилось.

* * *

ХА-ХА-ХА, дай отсмеяться. Кто сказал, что их первое свидание было «волшебным»? Кто распространяет слухи, что они были «родственными душами»? Их первое свидание прошло хреново, да-да-да. Просто катастрофа. Меня там, конечно, не было, но я же видел Самуэля, когда он пришел домой. Он стоял в прихожей мрачнее тучи. – Блин, что это на тебе? – спросил я.

– Ее худи. Она пришла после тренировки.

– После тренировки и сразу на свидание? Что я говорил. Мутная девица.

Самуэль опустился на табуретку, снял худи и понюхал его. Он смотрел перед собой отсутствующим взглядом.

– Нет, она тут ни при чем, так сложились обстоятельства. Нам весь вечер не везло.

Во-первых, было холодно. Не по сезону холодно. Чуть ли не минусовая температура, хотя до декабря было еще далеко. Они договорились встретиться на углу Васагатан и Кунгсгатан, и Самуэль пришел вовремя. Подумал, что место выбрали неудачно, потому что из кебабной шел запах еды, а он не хотел пахнуть фалафелем на первом свидании. Но, похоже, беспокоился он зря, потому что ее еще не было. Прошло пять минут. Десять. Он решил отправить ей сообщение и тут же увидел, как она быстрым шагом идет со стороны площади Хёторгет. Она помахала рукой и прокричала, что перепутала Свеавэген и Васагатан и ждала его там.

– Потом она подошла, раскинув руки для объятия. Но я уже успел протянуть правую руку. А когда я собрался ее обнять, она протянула правую руку. Начало просто супер.

* * *

Нас развернули, парень на ресепшне в Миграционной службе даже не записал номер дела. Он говорил с испанским акцентом, от него пахло бананами, и у него хватило наглости объяснять мне, что «здесь в Швеции у нас вообще-то есть отличная система, «очередь» называется». Я признаю, что разозлилась, Зайнаб пыталась меня успокоить, охранники выпроводили нас на улицу. Когда мы стояли на парковке и все казалось безнадежным, я услышала робкое покашливание и голос, который спросил, что произошло.

* * *

В отеле на площади Норра Банторгет был бар, Самуэль заранее его нагуглил и заглянул туда за двадцать минут до встречи, чтобы лишний раз удостовериться, что он им подойдет, не слишком людно и не слишком пусто, не слишком шикарно, но и не слишком просто. Они пошли по Васагатан в сторону бара, стараясь поддерживать разговор, но он не клеился. У нее был рюкзак с одеждой для тренировки и сиреневая шапка, потому что волосы были мокрые, и вообще она выглядела совсем не так, как Самуэль ее запомнил. Но он думал, что стоит им только найти место, где можно спокойно посидеть, у них появится шанс узнать друг друга. Когда они подошли к бару в отеле, Лайде сказала, что ей не нравится здешний «вайб».

– В каком смысле? – спросил я.

– Понятия не имею. Она предложила «немного пройтись».

– Немного пройтись?

– Немного пройтись! – крикнул Самуэль. – Знаешь, какой на улице колотун? Знаешь, как сложно поддерживать нормальный разговор и одновременно думать, как бы не дать дуба от холода?

– Или поскользнуться и упасть?

– Вот именно. Большое спасибо.

* * *

Это был Самуэль. Иссиня-черные волосы аккуратно уложены. Нос немного крючком. Отросшие бакенбарды. Мятая рубашка с двумя красными пятнами от соуса чили на воротнике. Нечищенные ботинки. Добрые глаза. На щеках пушок. И самая широченная улыбка, которую я когда-либо видела.

* * *

И они пошли. Несколько раз Самуэль предлагал зайти в какой-нибудь бар или кафе. Но Лайде каждый раз говорила, что бар слишком шикарный, а вон то место какая-то дешевая разливуха, а вот то кафе напомнило ей о бывшем, а это место закрыто. Поэтому они просто шли. Шли, и шли, и шли, и шли.

* * *

Где-то через неделю мы встретились в центре города. Самуэль прислал сообщение, и мы прогулялись по Васастану[14]. Был прохладный осенний вечер, я пришла после бассейна и немного опоздала. Это не было похоже на настоящее свидание. Не знаю почему. Может, потому что нам было так легко разговаривать друг с другом. Может, потому что я подозревала, что он гей. Он несколько раз повторил, что живет с парнем по имени Вандад, у них прекрасные отношения, и я помню, что, слушая это, я почувствовала укол ревности – удивительно, ведь к этому моменту мы знали друг друга минут пятнадцать.

* * *

Они все шли и шли. Час. Два. Три.

– О чем вы разговаривали? – спросил я.

– Обо всем и ни о чем, – ответил Самуэль.

Стало поздно. Они совсем окоченели. Самуэль задавал вопросы, чтобы в воздухе не повисла тишина, а Лайде отвечала, потому что обожала звук собственного голоса.

* * *

Первый час мы в основном говорили о работе. Он рассказывал, как оказался в Миграционной службе, сначала изучал политологию, потом получил подработку, которая превратилась в полноценную работу.

– Но это только на время, – сказал он. – Правда. Я не создан для работы в органах власти.

– И сколько ты там проработал?

– Слишком долго.

Я рассуждала о разнице между работой в Брюсселе и тем, чем я занималась в Стокгольме. Насколько легче и – парадоксально, но факт – менее энергозатратно помогать женщинам, чем переводить бесконечно длинные тексты о тарифах на рыбу. Он рассказал, что выбрал политологию, чтобы изменить мир, и многие из его однокурсников устроились в МИД и ООН. А он жил в съемной квартире и работал в отделе Миграционной службы по взаимодействию с посольствами.

– Но хотя платят там мало, эта работа приносит и другую прибыль, – сказал он.

– Какую?

– Пока непонятно.

* * *

Когда температура крови в жилах приблизилась к точке замерзания, Самуэль предложил разойтись по домам.

– И в какой-то момент ты одолжил ее худи?

– Именно. Я чуть не сдох от холода. А потом забыл отдать.

– И никакого секса?

– Какой уж тут секс.

– Похоже на потраченное впустую время.

Он молчал.

– Честно, это не свидание, а реальная катастрофа, – сказал я без радости в голосе.

– Ну, может, не катастрофа, но… Когда я теперь об этом думаю… Не знаю. У нас разное чувство юмора. Но вместе с тем мне понравилось с ней общаться.

* * *

Мы нарезали все большие круги, но каким-то волшебным образом все время возвращались на площадь Норра Банторгет. В первый раз мы сошлись на том, что оба совсем не разбираемся в созвездиях. Я показала на небе, какие звезды образуют Большой знак вай-фая. Он показал Малый логотип «Найк».

– А вон там Шнурок от жалюзи!

– Смотри, Большая батарея!

Мы смеялись, поглядывая друг на друга.

Когда мы вернулись на площадь во второй раз, Самуэль рассказывал о бабушке. Сказал, что она сильная женщина, которая всегда была самостоятельной, но в последнее время становилась все более растерянной. Забывала принимать лекарства, питалась конфетами и печеньем, попала в три ДТП за три месяца.

– И она продолжает водить? – спросила я.

– Угу. Но скоро ее лишат прав. За рулем она опасна для жизни. Когда я в последний раз ее навещал, у нее ушло несколько минут на то, чтобы понять, кто я. Дико странное ощущение. Стоишь перед тем, кого знаешь всю жизнь, а с тобой обращаются как с чужим человеком.

Когда мы оказались на площади в третий раз, речь зашла об отношениях. Я рассказывала о бывшем муже, браке и разводе. И почему-то чувствовала себя уверенно, говоря об этом. Может, дело в том, что Самуэль задавал правильные вопросы. А может, в том, что было так легко находиться с ним рядом. Просто и без претензий. Мы думали только о том, о чем говорили, и мне было сложно понять, почему это кажется таким естественным. Как будто наши мозги в прошлой жизни вместе играли музыку, тренировали гаммы, настроили нейроны на одну тональность, а теперь, когда снова встретились, могли импровизировать вообще без нот.

* * *

Потом прошло несколько однообразных дней. Самуэль не подавал признаков того, что его настигла большая любовь. Не ходил кругами с телефоном в руке и не параноил насчет какого-нибудь отправленного сообщения. Не сидел с блокнотом, записывая все, что хотел запомнить, чтобы потом рассказать ей. Он был собой. Но иногда всплывали детали с того первого свидания, о которых раньше речи не шло. Например, что она его чмокнула слеш поцеловала (!). И что он упоминал отца (!!!). И то и другое крайне странно, ведь я знал его полтора года и мог по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он говорил об отце.

* * *

К концу вечера я сказала, что никогда не думала, что смогу прожить всю жизнь с одним человеком. Самуэль обернулся ко мне, откашлялся и сказал:

– Ну, Лайде.

Театральная пауза. Он взмахнул ресницами. А потом добавил басом:

– Может, ты просто не встретила того самого человека?

На секунду мне показалось, что он серьезно. Потом мы рассмеялись и хохотали до тех пор, пока Самуэль не предложил разъезжаться по домам.

Мы пошли к метро. В свете фонаря на Дроттнинггатан я увидела, что его губы стали лилово-синими, хотя я одолжила ему худи. Я говорила о бывшем муже, сказала, что если он чему-то меня и научил, то вот чему: никогда нельзя оставаться в отношениях, которые отнимают больше энергии, чем дают, а людей, которые не съедают энергию, ничтожно мало. Мы остановились в красном свете вывески кинотеатра.

– Кто ты по-твоему? – вдруг спросил Самуэль. – Гребаная атомная энергостанция? Просто начни жить.

Он выглядел удивленно, будто слова вырвались сами собой.

– Прости. Эти разговоры про энергии. Напомнили мне об отце. Так он объяснял, почему бросил нас.

Мы снова пошли к метро. Я повернулась и поцеловала его в щеку. Когда мои губы коснулись его, он отреагировал так, словно я пыталась выжечь на нем клеймо. Отскочил в сторону и, казалось, до смерти испугался.

– Сорри, – сказал он. – Я был не готов.

* * *

Несмотря на первое свидание, они продолжали общаться. Переписывались. Однажды, когда я пришел домой, Самуэль говорил с ней по телефону, и помню, я понял, что это она, потому что, когда вошел на кухню, он сидел поджав ноги, как урчащий кот, голос был нежнее обычного, и он уставился на меня, словно я ему помешал, хотя я просто напевал песню. Я спросил, хочет ли он кофе, и он показал на наушники, будто я должен был понять, что человек не может говорить по телефону и хотеть кофе одновременно. Продолжая напевать, я поставил чайник, и тогда он решительно прошел в свою комнату. Я остался на кухне с кофе и вопросом, что же такое происходит.

* * *

Мы попрощались в холодном свете люминесцентных ламп у турникетов. Ему надо было на красную ветку, мне на зеленую. Мы обнялись. И стояли так довольно долго. Так долго, что я подумала, а вдруг это наша последняя встреча. Я смотрела на то, что нас окружало: два нарика рядом с витриной торгового центра «Оленс» раскачиваются под неслышную музыку. Какой-то наркодилер гладит собаку (на удивление – колли). Компания подростков перекидывается блестящим пакетиком со жвачкой. Две дамы средних лет с хриплыми голосами быстрыми шагами заходят в магазинчик «Прессбюрон». Парень в охотничьем жилете о чем-то говорит с двумя охранниками в форме. Самуэль продолжал меня обнимать.

– Ну вот, – наконец сказал он. – Теперь мне надо успеть на поезд.

Он извинился и отпустил меня. Мы спускались на разных эскалаторах на разные платформы, и я подумала: есть шанс, что его поезд, идущий в Нурсборг, и мой, идущий в Скарпнек, подойдут одновременно. И если это случится, мы, возможно, поедем до станции Слюссен по соседним рельсам. Я убедила себя, что если наши поезда придут одновременно и мы случайно сядем примерно на одно и то же место в вагонах и увидим друг друга, когда поедем по мосту, то это судьба. И так она пытается сказать, что мы созданы друг для друга. Когда мой поезд отъехал от станции Гамла Стан и двинулся в сторону Слюссен, соседние рельсы были пусты, черны и пустынны. К черту судьбу, подумала я.

Через несколько остановок пришло сообщение. Самуэль благодарил за вечер и обещал вернуть худи «в следующий раз». Как будто было очевидно, что следующий раз обязательно случится. Я ответила, только когда вышла из поезда. Написала: Хорошо. Спишемся. Никаких «обнимаю» или «спокойной ночи». Коротко и ясно. Две точки, чтобы дать понять, что я писала так быстро и небрежно, что не заметила двух точек. Я пошла к выходу, внизу рядом с рельсами была маленькая желтая табличка, предупреждавшая об опасном для жизни кабеле.

* * *

Позднее тем же вечером все было забыто, он вышел из своей комнаты и ходил по кухне, размахивая руками как душевнобольной.

– Она такая красивая, ну такая красивая, просто невероятно красивая.

– Допустим. А теперь хочешь кофе?

– У нас такие офигительные разговоры. Кажется, она меня понимает.

– Допустим. Кофе?

– Но нам гораздо веселее говорить по телефону, чем видеться.

– Я налью кофе. Сколько раз вы виделись?

– Один.

– Всего?

– Сейчас перед Рождеством у нас обоих много дел на работе.

(В скобках: дело было в середине ноября.)

Почему Самуэль не хотел встречаться с Лайде? Или это она не хотела видеться с ним? У нее был кто-то другой? Он предчувствовал, что добром это не кончится? Боялся, что она его обидит? Был влюблен в другую? Если бы я знал ответ, то сказал бы.

Самуэль рассказал, что Лайде вернулась из Брюсселя и теперь все время подавлена, потому что вынуждена быть здесь, и дело не в том, что ей не нравится в Стокгольме, а просто кажется, что жизнь происходит где-то в другом месте.

– И ведь я чувствую ровно то же самое! – кричал Самуэль, словно разгадал тайну мироздания.

– Разве? Раньше ты об этом не говорил.

– Нет, но это вроде как очевидно. Что иногда хочется куда-то уехать.

Потом они, видимо, долго говорили о том, как Самуэль может работать в Миграционной службе.

– А что не так? – спросил я.

– Наверное, имеется в виду прошлое моей семьи.

– А в чем проблема?

– Ну, у папы было много политизированных друзей, у которых были сложности… сам знаешь.

– Нет, не знаю. Ты что, не можешь работать где хочешь только потому, что у друзей твоего отца есть определенная история?

– Да нет, могу, но я ведь даже не хочу там работать.

– Думаю, это не важно.

Я толком не знал, о чем мы говорим, но мы были не согласны друг с другом. Самуэль долил в чайник воды и спросил, голоден ли я.

– Лапшу с творогом? – спросил я.

– Лапшу с творогом. Будешь?

Я кивнул.

* * *

Прошло несколько дней после нашей первой встречи. А потом Самуэль позвонил.

– У меня все хорошо, – сказала я. – А у тебя?

– Спасибо, все в порядке. Просто хотел проверить, как ты. До связи.

Он положил трубку, а я осталась стоять с телефоном в руке, недоумевая, что все это значит. Через несколько дней он позвонил снова, и в этот раз мы говорили дольше, по меньшей мере минут десять, а потом мне пришлось отключиться, чтобы ответить на рабочий звонок. Третий звонок – двадцать минут, четвертый – полтора часа. Находясь на расстоянии, мы говорили еще более свободно. Он рассказывал о своей жизни, детстве, как в старших классах школы влюбился в девочку из своей баскетбольной команды, они ходили в круглосуточные кафе, ее религиозная семья подозревала, что они вместе, она сбежала из дома, и полгода они спали на двухэтажной кровати в его комнате, а он так и не решился рассказать ей о своих чувствах. Теперь она стала художницей и переехала в Берлин, где пыталась прожить творчеством, хотя, кажется, больше всего времени проводила на богемных вечеринках. В другой раз Самуэль рассказывал о погибших друзьях, один по пьяни сел на мотоцикл и врезался в ограду на мосту, другой умер от передоза, когда работал в детском летнем лагере, третья поехала на Шри-Ланку навестить женщину, которая отдала ее на удочерение, и там ее укусила змея. – Всякое случается, – сказал Самуэль. – Но жизнь продолжается.

Сидя дома на диване, я на этом фоне чувствовала себя пустышкой. Ни один из моих знакомых ровесников не умер. Мои друзья работали в политике и рассуждали о важности социальной мобильности, ездили в развивающиеся страны на государственные деньги, делали проекты о феминистских СМИ и писали статьи о вопросах ЛГБТК+, но едва ли кто-то из них происходил из среды, где постоянно присутствовала смерть. Для нас смерть была связана с пожилыми людьми. Мы видели смерть в кино и читали о ней в репортажах из зон военных конфликтов. Но для нас она была совсем не такой близкой, как для Самуэля.

– Хотя у меня тоже так, – возразил он. – Смерть никогда не подходила вплотную. А вот у Вандада совсем другая история…

Я молчала и ждала, что он закончит предложение. Или хотя бы объяснит, что имеет в виду. Как именно смерть коснулась Вандада? У меня в голове возникло несколько возможных объяснений, которые выстроились в ряд, одинаково сухие и разумные. Вандад работает в похоронной конторе. Подрабатывает в морге. Он садовник на кладбище. Но Самуэль так и не договорил.

* * *

Мы ели лапшу с творогом, пили дешевое вино и как будто выкурили трубку мира. Лапшу с творогом Самуэль готовил чаще всего. Рецепт такой: лапшу быстрого приготовления (четыре упаковки за десять крон) залить кипящей водой (бесплатно), а когда вода остынет, положить сверху ложку творога (двадцать пять крон за целую упаковку). Потом посыпать солью с травами и перцем. Если хочется чего-то эдакого, можно добавить брокколи.

– Как часто ты это ешь? – спросил я.

– Не так уж часто. Не больше трех раз в неделю. Ведь можно брать лапшу и творог с разными вкусами. На этой неделе лапшу с говядиной, а творог со сладким перцем, а на следующей – лапшу с грибами, а творог с луком. Бесконечное множество вариаций.

Самуэль поднял бокал. Мы чокнулись. Я положил себе порцию лапши и вспомнил о похождениях с Хамзой. Ужины из пяти блюд, чтобы отметить удачный вечер. Как мы заказывали водку бутылками и даже не открывали их. Коктейли, закуски, чувство, что ни в чем не надо себя ограничивать. Сейчас было другое время. Во многом лучше. В каком-то смысле хуже.

* * *

Иногда я размышляю о том, как бы все сложилось, если бы так все и продолжалось. Мы бы не виделись. А только болтали по телефону. И я начинаю думать, может, так было бы лучше. Вдруг именно в этой точке мы были счастливы больше всего, когда надежды на будущее были огромны, а будничная жизнь максимально далека. До того, как мы устроили шелтер, до того, как стали спать вместе, до того, как превратились в такую странную пару, которая не может заснуть, не помирившись после ссоры по поводу того, надо покупать органический кофе или нет. Возможно, все было бы хорошо, если бы мы придерживались этой формы, когда просто часами болтали друг с другом и казалось, что наши слова затрагивают те части мозга, которые я не активировала много лет.

* * *

После ужина мы смотрели видосы на его компьютере. Сначала он что-то показывал, потом я, он показал двухминутный ролик с французами, которые забрались на подъемный кран без страховки, я показал японских обезьян – головы в снегу, а они сидят на расслабоне в горячем источнике, он показал касатку, которая напала на своего дрессировщика, я показал несколько неудачных видео с учений в Восточной Европе в начале восьмидесятых. Мы полулежали на диване-кровати в его комнате, вокруг было полно его одежды, рубашек, его запахов. На столе лежала реклама магазина бытовой техники, на одном из телевизионных экранов виднелся Майк Тайсон, Самуэль показал на него пальцем и произнес:

– Майк «Скала» Тайсон.

Странно, что он это сказал, ведь Тайсона как только не называли, но «Скалой» – никогда. Потом Самуэль зевнул и сказал, что хочет спать. Я поднялся. По дороге в ванную он спросил, есть ли у меня планы на Новый год.

– Нет, ничего особенного, – ответил я. – А что?

– Видимо, кто-то из ее друзей устраивает вечеринку.

– Чьих друзей?

– Лайде. Мы все приглашены.

– Кто все?

– Разве я не говорил? Пантера приедет, чтобы отпраздновать Новый год с нами.

* * *

Я хотела встретиться. Чувствовала, что разговоров по телефону мне мало. Тело требовало своего. Но всякий раз, когда я предлагала увидеться, Самуэлю что-то мешало. Возникали проблемы на работе, или ему надо было помочь Вандаду с каким-то непонятным делом, или посидеть с ребенком сестры. Шли недели, а мы только говорили по телефону. Я не понимала, что происходит. Иногда подозревала, что он параллельно встречается с кем-то еще. Не могла разобраться в собственных чувствах. Кто мы – друзья, брат и сестра, коллеги, родственные души, знакомые или почти пара? Непонятно. Иногда я советовалась с сестрой. Она выражалась предельно ясно, как и всегда.

– Сядь в такси. Езжай к нему. Потрахайся. Посмотри, стоит ли результат ожиданий. Потом поговорим. – Он живет не один.

– Пошли за ним такси. Потрахайся. Сделай выводы.

– Такое ощущение, что он постоянно выдумывает отговорки, чтобы не встречаться.

– Тогда он гей.

– Он говорит, что встречался с девушками. Но не знаю когда.

– Значит, ему просто неинтересно.

– Он звонит чуть ли не через день, и мы ведем бесконечные беседы.

– Тогда черт знает что ему надо. Перестань отвечать на звонки и посмотри, что будет.

Я пыталась не отвечать. Слышала, как вибрирует телефон. Видела его имя на экране. Откладывала телефон. Через десять секунд замечала, что пальцы нажимают на кнопку ответа. Его голос был мне необходим, чтобы пережить серые будни. Не потому, что мы говорили о чем-то особенно глубоком. Начни я пересказывать, вы бы перестали слушать через пару минут. Но там и тогда эти разговоры придавали мне легкости. С ним я стала человеком, о существовании которого в глубине души знала, но которым много лет не была. Я стала быстрой, веселой, сообразительной, изобретательной, а прежде всего – любознательной. Его энтузиазм заразил меня, и когда он рассказывал, как написал список из двадцати трех вещей, которые хотел успеть, пока ему не исполнится двадцать три года, а потом аккуратно ставил в списке галочки, одну за одной (чего там только не было, начиная с «попробовать кокаин» и «погладить горную гориллу» и заканчивая «наконец-то дочитать “Бесконечную историю”»[15]), я захотела попробовать то же самое. Может, не написать список, да и двадцать три мне давно исполнилось, но сам подход – открыться миру и увидеть, что он полон возможностей. Он относился к впечатлениям с большой серьезностью, и меня влекло к нему, я хотела стать его частью, почувствовать его кожу своей, покрыть его тело поцелуями, исследовать, что будет, если мы сблизимся. Но время шло, а мы не встречались. За ноябрем наступил декабрь. Когда я узнала, что друзья из моего квартала устраивают новогоднюю вечеринку, то написала Самуэлю и спросила, хочет ли он прийти. Я была уверена, что он откажется. Но он ответил уже через несколько минут: Звучит заманчиво. Можно привести двоих друзей?

* * *

Мы договорились встретиться с Пантерой у метро Сканстулль. Она была в белом пиджаке и бирюзовом длинном платье с золотым узором и колокольчиками в самом низу, из-за чего, приближаясь к нам по платформе и махая рукой, она позвякивала, как миниатюрная корова. На шее у нее был повязан сложенный под углом сиреневый платок, как у стюардессы, мы обняли ее, не выпуская из рук пакеты с алкоголем, и поздравили с приездом, а через десять минут мы уже сидели в поезде в Багармоссен[16].

Чем ближе мы подъезжали, тем больше Самуэль нервничал. Он разорвал ручку пакета, бросая маленькие кусочки на пол вагона. Кусал губы. Хмыкал и барабанил пальцем по окну. Сначала я списал это на то, что мы уезжали все дальше от центра города, ведь иногда, когда мы оказывались в спальных районах, где Самуэль не чувствовал себя комфортно, я замечал, что он, как и другие жители центра, ведет себя странно. Они осматривали все вокруг и с восхищением комментировали увиденное:

– Вау, крутые дома (об обычных многоэтажках).

– Годный мопед (о ком-то, кто пронесся мимо на мопеде).

– Ммм, как вкусно пахнет (о запахе яблочного табака из обычной кальянной).

– Прикольно, что здесь есть библиотеки (как будто странно, что здесь кто-то читает книги).

– Вау, как быстро мы доехали (хотя поездка на такси обошлась в двести пятьдесят крон).

Но сейчас Самуэля беспокоило что-то другое. Я пытался успокоить его, в шутку ткнув в живот и напоминив: что бы ни случилось, у него есть друзья.

– Братаны превыше девок, а?

Пантера кивнула.

– Дружба превыше всего?

Колокольчики на платье Пантеры звякнули в знак согласия.

– А что, если это она, – сказал Самуэль.

– В смысле – она?

– Ну она, то есть та самая, единственная?

Пантера посмотрела на меня, и я пожал плечами, давая понять, что он временно поехал головой.

* * *

Новогодняя вечеринка была в разгаре, когда в прихожую вошел Самуэль. Когда я увидела его, мое тело вздрогнуло. И за три секунды решило превратиться в бесхребетную потную тряпку. Я пробралась в прихожую и обняла его. Ощутила его руку на своей мокрой спине. Мы улыбнулись, не уверенные в том, насколько хорошо на самом деле друг друга знаем.

Самуэль представил меня друзьям.

– Пантера, – сказала Пантера и протянула мне руку.

Пантера? – подумала я. Она сказала «Пантера»? За ней стоял Вандад. Высоченный как рождественская елка, широкий как стена, круглый как борец сумо. Он запыхался, стягивая с себя кожаную куртку. Его тело продолжалось за пределами плечиков пиджака. Я протянула ему руку. Мы поздоровались. Его рукопожатие было потным и вялым. Он словно макнул свою ладонь в мою. Потом протянул мне свою куртку, будто я в этот вечер работала в гардеробе. Я посмотрела ему в глаза. Потом отпустила куртку на пол и вернулась на вечеринку. Куртка упала тяжело, как забитое животное.

Остаток вечера я общалась со своими друзьями, а Самуэль со своими. Ильва отмечала конец отношений, Тамара заканчивала работу над диссертацией, Сантьяго ходил на костылях после того, как поскользнулся и упал, а Шахин была просто Шахин. Было тесно, на танцполе стало людно, вокруг пили и курили траву. Самуэль предпринял несколько попыток заговорить со мной, но все было не так, я не узнавала его после наших телефонных разговоров, он не мог сосредоточиться, все время возвращаясь взглядом к танцующим.

– Эй? – сказала я. – Ты слушаешь?

– Да, прости. Я просто… Пытаюсь не потерять из виду друзей. Сорри.

Не знаю, с чего он беспокоился. Его друзья были в полном порядке. Пантера оказалась в центре внимания на кухне и рассказывала всем желающим о том, что происходит в сфере искусства в Берлине, и даже если никто не слушал, она все равно продолжала говорить. Вандад сидел на барном стуле в углу. Его бокал все время находился в движении от барной стойки ко рту, к картонной упаковке с вином, обратно к стойке, дальше ко рту. Он был таким высоким, что, только когда он сел, я заметила, что он уже начал лысеть.

* * *

Поезд метро ехал все дальше на юг. Когда мы встали и вышли из вагона, Пантера сказала:

– Вау, отличный вайб – почти как в Нойкёльне.

Самуэль согласился, а я просто молча шел рядом. Вайб был совсем не отличным или другим, это совершенно обычный район, такой же, как все остальные, и хотя я никогда там не был, все казалось знакомым. Вон там супермаркет, а там пиццерия, там разливуха для местной алкашни, там киоск-закусочная, площадь, скамейки, где школота тайком покуривает, озирая окрестности, и дорожки, по которым мы пойдем, чтобы добраться до вечеринки. Единственное отличие – экологическое кафе на углу площади, внутри тоже праздновали Новый год, красиво одетые сорокалетние гости стояли снаружи в снегу и курили, нервно поглядывая на школоту на площади.

* * *

В двенадцать все начали отсчет. ДЕСЯТЬ-ДЕВЯТЬ-ВОСЕМЬ-СЕМЬ, и я ощутила ту непременную пустоту, которая накатывает на всех, когда год вот-вот закончится, ШЕСТЬ-ПЯТЬ-ЧЕТЫРЕ-ТРИ, паника от того, что время идет, от того, что секунды тикают, что жизнь скоро закончится, ДВА, я искала глазами Самуэля, ОДИН, внезапно он оказался рядом со мной, С-НОВЫМ-ГОДОМ, крики, гирлянды и свистки. Все обнимали друг друга, и в образовавшейся суматохе мы поцеловались.

* * *

В воздух уже начали запускать одинокие петарды, запахло порохом. Самуэль достал телефон и позвонил Лайде, может, хотел узнать, надо ли нам что-то принести, или услышать, пришла ли она на вечеринку. Ответа не было, но остаток пути он держал телефон в руке как компас. Мы встретили двух парней, которые шли на ту же вечеринку, я услышал, что Самуэль с ними заговорил, и заметил, что в его голосе что-то изменилось. Он говорил с акцентом. С раскатистым «р». Спросил парней, будут ли там «симпотные девчонки». Те ответили:

– Вполне возможно.

У них акцента не было совсем, они просто смотрели на Самуэля, словно силясь понять, почему он так странно говорит. И почему его подруга одета в платье, которое бренчит как погремушка.

* * *

Поцелуй меня убедил. Теперь это «мы». Наши языки коснулись друг друга, поначалу нежно и осторожно, потом более настойчиво. Мы провалились друг в друга, танцевали медляк, хотя играла быстрая песня, обнимались на глазах у всех, нам хотелось большего, я приближалась к нему, он шипел, терлась о него, он поскуливал. Было десять минут первого, наступил новый год, мы встретились, каждый из нас нашел человека, с которым чувствовал себя более цельным, и этот человек не был идеальным, но идеал нам был не нужен, мы устали от совершенства, мой брак был пятилетней погоней за совершенством, и ни разу я не чувствовала себя настолько живой, как когда стояла вся взмокшая на той вечеринке в спальном районе.

– Братан.

Голос Вандада.

– Эй, Самуэль. Пантера хочет с тобой поговорить.

Самуэль попытался отмахнуться от Вандада.

– Она говорит, это важно.

Мы отпустили друг друга, наши грудные клетки разъединились, мы очнулись из полузабытья.

– Что такое? – спросил Самуэль.

– Иди уже.

Самуэль посмотрел на меня:

– Я скоро вернусь.

Он исчез в направлении кухни. Я осталась. Сантьяго приковылял ко мне с бокалом и прошептал:

– Вот ведь тупица.

До сих пор не знаю, имел ли он в виду Вандада, Самуэля или меня.

* * *

Мы пришли на вечеринку в половине десятого. Поздоровались со всеми, Самуэль представил нас Лайде, и я сказал:

– Так это же ты.

– Прошу прощения?

– Мы виделись в «Макдоналдсе». Прошлым летом.

Лайде посмотрела на меня со странным выражением лица.

– Я вернулась в Швецию весной. И я не хожу в «Макдоналдс».

– Да нет, точно, у меня отличная память на лица.

Мы были в клубе, а потом зашли в «Макдоналдс», и ты стояла перед нами в очереди.

– Я вегетарианка.

– Ты заказала два вегетарианских бургера.

– Думаю, ты меня с кем-то путаешь.

– Думаю, ты ошибаешься.

Лайде покачала головой и пошла в гостиную. Самуэль остался стоять, не зная, пойти ему за ней или нет. – А теперь оторвемся по полной, – сказал он и пошел к остальным.

* * *

Через несколько дней после нового года Самуэль написал и извинился за то, что случилось на вечеринке. Поскольку у него было несколько причин просить прощения, я решила не спешить с ответом.

* * *

Несколько раз тем вечером я пытался напомнить Лайде о нашей встрече в «Макдоналдсе». Например, сказал, что у нее была золотая брошь в виде совы, и тогда она посмотрела на меня со словами:

– Но у меня нет такой броши. Может, уже оставим эту тему?

Она покачала головой. Самуэль посмотрел на меня и развел руками.

– Что? – прошептал я. – Блин, я же не виноват, что у нее что-то с памятью.

* * *

В следующем сообщении он спросил, злюсь ли я. Я не ответила. Потом спросил, можем ли мы встретиться, он хотел объяснить, что произошло. Мы договорились увидеться в кафе. У меня был четкий план. Я слышала, что он и его мутный друг устроили на новогодней вечеринке, и теперь я объясню, что у нас нет будущего. Я не готова к отношениям, ты мне нравишься, но как друг, дело не в тебе, дело во мне, и так далее, вставьте любое клише и повторяйте, пока не сорвете голос.

* * *

Некоторые люди обладают волшебной способностью: превращать всех в идиотов. Они смотрят на тебя взглядом, из-за которого все, что бы ты ни сказал, плашмя падает на землю. Все шутки кажутся пустыми. Лайде как раз такой человек. Скажем, кто-то стоит на новогодней вечеринке и хочет что-то рассказать, и такие, как Лайде, тут же оказываются рядом, выискивают изъяны, и начинается: «Что значит, у азиатов “суперские способности к учебе”? Как можно утверждать, что женщины слабее мужчин – есть ведь очень сильные женщины. И почему ты используешь слово “человек”, вообще-то это мужской род, то есть как бы намекает на тех, у кого есть пенис, так что я предпочитаю более нейтральное “люди”». Можешь себе представить, какой популярностью такой человек пользуется на вечеринке? Вообще никакой. Вокруг обсуждали новогодние обещания и сколько еще осталось до двенадцати. Лайде говорила о том, что в Швеции происходит тридцать шесть тысяч изнасилований в год. Самуэль слушал и старался делать вид, что ему интересно.

– Это вялотекущая война, о которой все молчат, – сказала Лайде. – Ужас, если люди не смогут ничего с этим сделать.

Я подался вперед и спросил:

– Люди с пенисами или просто люди?

Это была шутка, попытка расколоть лед. Лайде посмотрела на меня так, словно хотела уничтожить, а Самуэль попытался разрядить обстановку, вернувшись к разговору о фейерверках.

* * *

Когда я пришла в кафе, Самуэль уже был там. Хотя оставалось еще десять минут до назначенного времени. Я удивилась, думала, что приду первой и у меня будет время подготовиться, но он уже сидел за столиком в углу, поднял глаза и улыбнулся, увидев меня.

– Не хотел рисковать, вдруг не будет мест, – сказал он. – Как дела?

– Хорошо. А у тебя?

– Немного нервничаю. В остальном хорошо. Что ты будешь?

Тут я подумала: почему он себя не защищает? Он что, не понимает, к чему все идет? Нервничать или хотеть прийти раньше, чтобы занять хороший столик, – вполне нормально, но кто в таком сознается? Кто скажет об этом, словно это обычное дело? Он отошел сделать заказ, я села, и, когда он вернулся, мы старались не вспоминать о новогодней вечеринке. Вместо этого мы говорили о том, что на стене в коридоре висят старые французские газеты, и он рассказал, что его отец сохранил газету, вышедшую в день его рождения, и недавно Самуэль ее нашел. В коробке, куда родители сложили памятные вещи, там же лежали пряди волос, оставшиеся после его первой стрижки, пластиковый браслет, который на него надели в роддоме, и десять обрезанных младенческих ногтей.

– Ох, – сказала я. – Ненавижу ностальгию.

– Почему?

– Есть в ней что-то липкое. Что тянет назад. Фальшивое, просроченное и… Трусливое.

– Знаешь, откуда это слово чисто этми… этно…

– Этамо… Блин, как же это называется?

– Эти…

– Этимологически.

– Точняк.

– Ностальгия. Что-то про боль, да?

– Угу. Вроде боль от невозможности вернуться.

– Вернуться как раз можно. Для этого надо просто помнить.

– У меня отвратительная память. Может, как раз поэтому мне нужны все эти вещи.

– Но ты же помнишь, кто я?

– С трудом.

Мы улыбнулись и сделали по глотку кофе. За соседний столик села дорого одетая семья с детьми. Сын лет пяти в бежевом пуховом жилете. Самуэль подался вперед и понизил голос:

– Знаешь, что надо сделать, чтобы застолбить место в чьей-то памяти?

– Наверняка есть разные способы. Думаю, хороший вариант – попытаться вызвать сильное чувство, разве нет? Мы же лучше всего помним то, что вызывает самые сильные эмоции?

– Может, и так. Но есть способ попроще.

– А именно?

– Нужно вызвать ассоциацию с привычным действием.

Самуэль начал рассказывать о детском воспоминании, ему тогда было десять лет. Он был за городом с семьей, они сидели в гамаке, было темно, звездное небо, они съели чипсы, и он сказал какому-то родственнику, скажем, дяде: «У меня что-то с зубами, потому что между зубами везде чипсы», и дядя ответил: «Нет, с твоими зубами все в порядке, смотри, у меня в зубах тоже чипсы». Он открыл рот и показал.

– И что? – спросила я.

– Я думал об этом, когда тем же вечером чистил зубы. И когда чистил зубы на следующее утро. И теперь, спустя пятнадцать лет, это все еще сидит во мне – я никогда не забуду тот бесполезный обмен репликами. И именно повторение действия заставило меня запомнить это.

– То есть если я хочу, чтобы ты навсегда меня запомнил, мне надо безостановочно трындеть о чистке зубов?

– Угу. Или попытаться вызвать ассоциацию с чем-то, что обычно делают каждый день.

– Например, с чашкой кофе?

– Точно. Кофе – хороший пример.

Самуэль осмотрелся по сторонам.

– Но вода еще лучше. Представь, что я буду у тебя ассоциироваться со стаканом воды. Тогда ты точно меня не забудешь.

– И как ты это сделаешь?

– Может, так?

Самуэль потянулся к стакану с водой, который стоял на столе перед нами, и опрокинул его на себя. Не резко, с брызгами во все стороны, а медленно, так, что мягко струящийся водопад полился по его волосам, носу, подбородку. Сложно себе представить, сколько воды помещается в стакане, пока кто-то не выльет ее на себя. Я была убеждена, что он шутит, ну, поднимет стакан над головой и остановится в последний момент. Но нет, он вылил весь стакан на себя. Хорошо одетая пара с пахнущими шампунем собаками, наманикюренными ногтями и воспитанными сыновьями уставилась на него.

– Салфетку?

– Давай.

Я принесла стопку салфеток, он вытерся, потряс головой, чтобы из уха вытекла вода.

– Ну, что скажешь?

– О чем?

– Сработало? Вспомнишь обо мне в следующий раз, когда будешь делать глоток воды?

– Посмотрим.

Я потянулась за вторым стаканом с водой, закрыла глаза и сделала глоток. Я думала о нем, мысленно попробовала связать безвкусие воды с человеком, сидящим рядом со мной в кафе. Открыла глаза и увидела его широкую улыбку.

– Ну что?

– Есть шанс, что завтра я буду тебя помнить.

* * *

Пробило двенадцать, вечеринка была вялой, друзья Лайде скучными. Сборище благоухающих парфюмом иранцев, коротышек-латиносов, уродских лесбух, татуированных студенток. Только Пантера, я и Самуэль были там, чтобы пополнить наш Банк впечатлений. Я сидел на барном стуле на кухне, когда Пантера сказала:

– Вечеринка просто отстой. Но, пожалуй, мы сможем это исправить.

Она похлопала по карману на груди.

– Схожу за Самуэлем, – сказал я и пошел на танцпол.

* * *

Мы сидели в кафе, пока не покрылись внутри коричневыми годичными кольцами от застывшего кофе. Говорили в основном о памяти, как мы помним, почему, когда. Он рассказывал, что у него есть друг с фотографической памятью.

– Это просто безумие. Он помнит все. В идеальном хронологическом порядке. Да ты же его видела, он был на новогодней вечеринке.

– Огромный такой?

– Точно. Вандад.

– У него не фотографическая память, поверь мне.

– А у тебя какая память?

– Не знаю. Думаю, хорошая. Я помню то, что нужно помнить. И не паникую, когда что-то забываю.

– А я паникую. Не знаю почему. Так было всегда. Поэтому я составляю списки.

Самуэль потянул руку к внутреннему карману пиджака, немного помедлил и вытащил блокнот.

– И что ты записываешь?

– Все, что нужно помнить.

– Например, сегодня: Встретиться с Лайде в «Petite France»[17]? И потом: Облить себя водой?

– Точно. В самом деле, в детстве я так и делал. Когда я собирался позвонить кому-нибудь, в кого был влюблен, в первый раз, у меня был огромный список тем для разговора. Я до смерти боялся, что повиснет молчание.

– У тебя сохранились эти списки?

– Я храню все. Поэтому не записываю это в телефон. Списки сохранились, и самое забавное, когда их читаешь сейчас, это то, что у меня была такая жутко плохая фантазия. Вопрос первый: Есть планы на лето? Вопрос второй: Что делала прошлым летом? Вопрос третий: Любишь лето? Вопрос четвертый: Как насчет планов на Рождество?

– Ты же меня об этом спрашивал?

– Вот именно. Господи, храни списки!

* * *

Мы прокрались в спальню, на небе цветами распускались одинокие петарды, раздавались залпы фейерверков. Пантера достала вязкий кусочек глины, завернутый в фольгу, подогрела его зажигалкой, разделила на четыре части, убрала самую большую часть в карман, дала нам по шарику и проглотила свой.

– Что это? – спросил Самуэль.

– Привет из Берлина, – ответила Пантера.

Мы проглотили, и, когда мы вышли из спальни, вечеринка стала в два раза веселее. Музыка лучше, народ красивее, даже Лайде казалась милой. Пантера принесла махровый халат из ванной и порвала танцпол, я поставил три песни подряд, Пантера велела всем повторять, как за тренером, движения халата, и никто не спросил зачем, Пантера кричала, что так надо, и народ ее слушался, иранцы виляли бедрами перед университетскими девчонками, девчонки подкатывали к латиносам, латиносы поднимали бокалы со словами «viva la revolución»[18], басы гремели, пол раскачивался, Самуэль отдался танцу, да так, что сложно было поверить, что в обычной жизни он работает в Миграционной службе. Руками изображал крохотных птичек и делал вид, что его застали врасплох, когда клювы хватали его за нос. Стоял не двигаясь, пытаясь шевелить ушами. Размахивал руками, словно дирижировал самолетом, который рулил на стоянку. Иногда рядом с ним оказывалась Лайде, пыталась что-то сказать, два раза я видел, как она дергает его за руку, чтобы он перестал танцевать, но оба раза начиналась новая песня, под которую он не мог стоять спокойно, и через десять минут Лайде исчезла.

– Ты видел, куда она пошла? – спросил Самуэль, когда его немного отпустило, а вечеринка близилась к концу.

– Думаю, она ушла домой, – сказал я без радости в голосе.

* * *

По дороге из кафе я чувствовала себя сбитой с толку. Я пошла туда с четкой целью. Собиралась сказать честно и прямо: к сожалению, ничего не выйдет. Без вариантов. Ты слишком молод. Твои приятели слишком похожи на наркоманов. Сосед по квартире слишком неприятный. Работа связана с политикой, но совсем не так, как надо. Одежда слишком неухожена. Щеки слишком мягкие. Ты слишком маленького роста. Слишком костлявый. Твоя голова слишком большая. Борода слишком жидкая. Взгляд слишком наивный. Прическа слишком хорошо уложена. Так что спасибо, но нет, я знаю, чем это закончится, и с тем же успехом можно расстаться сейчас, отношения длились недолго и, пока продолжались, были совершенно нормальными, а теперь мы пожмем руки и скажем «пока, пока, пока». Я остановилась. Мы поцеловались. Рядом прогудело такси.

* * *

Гости разошлись по домам, музыка затихла, хозяйка вечеринки вышла из ванной с зубной щеткой в руке и сказала:

– Слушайте, если хотите, можете остаться, но, блин, прекратите курить в квартире.

Мы дали слово. Пантера затушила сигарету. Мы продолжали сидеть, не хотели, чтобы вечер закончился, не сейчас. Лайде ушла. Самуэль каждые пять минут проверял телефон и бормотал:

– Не понимаю, почему она свалила.

– Может, она психопатка: влюбляет в себя людей, а потом наслаждается своим исчезновением?

– Ты это, блин, о чем?

– Это всего лишь одна из возможных теорий.

– Ты ничего о ней не знаешь.

– Я знаю этот типаж.

Пантера кивала, то ли потому, что соглашалась со мной или Самуэлем, то ли просто танцевала под музыку в собственной голове.

* * *

Мы молча шли по улице Шелегатан. Прошли ратушу, обувную мастерскую, автобусную остановку, пиццерию. Мы шли под руку как пожилая пара, и я не могла взять в толк, что происходит, как это может казаться таким естественным, несмотря на мои попытки придумать причины, почему так быть не должно.

Рядом с пабом «О’Лирис» орали футбольные фанаты, они смотрели матч, который транслировали на экранах внутри. У отеля остановился автобус и выпустил группу пенсионеров с театральными программками в руках. Мы подошли ко входу в метро.

– Вы устроили все это на вечеринке, потому что хотели, чтобы вас запомнили?

– Что?

– Ты забыл? На кухне?

– А, это. Нет. Просто в тот момент показалось, что это прикольная идея. Что это пополнит наш Банк впечатлений. Заставит запомнить тот вечер.

Мы улыбнулись друг другу.

– Рад был встрече, – сказал он.

– Я тоже.

– Я запомню ее.

– И я.

– Когда будет следующий раз?

– Скоро?

– Скоро.

Мы попрощались. Солнце садилось. Мы поцеловались, попрощались, поцеловались, попрощались, поцеловались, попрощались, сказали, что уже давно пора прощаться, поцеловались, поблагодарили друг друга за встречу, очень здорово, что увиделись, а теперь самое время прощаться. Мне пора домой, мне тоже, завтра на работу, мне тоже, мы попрощались, поцеловались. Прошло сорок пять минут, прежде чем я, наконец, с уставшим языком и на дрожащих ногах начала спускаться по лестнице, в прохладный вечерний воздух метро. Самуэль остался стоять наверху в косом солнечном свете, на пару со своей тенью длиной в несколько метров и шириной в тридцать сантиметров. Я обернулась, и он помахал мне.

* * *

Мы сидели на кухне посреди хаоса. На поле битвы вина в картонных упаковках, груды тарелок, горы окурков, битого стекла, уничтоженных банок пива, пустых бутылок водки, полных хабариков бутылок вина. У Пантеры над губой прилипли желтые хлопья чипсов. Было почти пять утра, на улице все еще темно. Уже ушли все, кроме молодого человека хозяйки вечеринки, который отрубился и храпел в прихожей.

Нам надо было разойтись по домам, самое время, другого выбора у нас не было. Тогда Пантера оторвалась от только что прикуренной сигареты и сказала:

– Давайте сделаем что-нибудь безумное.

И моей первой мыслью было: еще бы. Нам надо доесть остатки того, что лежит у тебя в нагрудном кармане, так что я кивнул и улыбнулся еще до того, как она продолжила.

– Надо бы убрать все это дерьмо на кухне.

Причина нам была не нужна. Мы просто сделали это. Самуэль принес из кладовки чистящее средство, жидкое мыло и средство для мытья окон, я достал совок, и мы взялись за дело. Отчистили засорившуюся раковину, загрузили бокалы и тарелки в посудомойку, разложили остатки салата по пакетам. Вытерли столы, подмели пол, надраили его шваброй и проветрили, и только когда мы закончили и кухня выглядела как новая, я заметил, что Пантера начала коситься на фильтры в вытяжке, и тут нам пришлось ее остановить.

– Хватит уже, – сказал я.

– Лучше мы уже не сделаем, – добавил Самуэль.

Кухня выглядела как на страницах каталога из ИКЕА, столешница была пуста и блестела чистотой как новая, пакеты с мусором стояли в ряд, как солдаты, в прихожей, рядом со спящим парнем.

* * *

Когда я ехала на метро домой, пришло сообщение от Самуэля. Изображение стакана с водой. Словами. В отражении в окне поезда я увидела собственную улыбку. Она была почти такой же широкой, как у него.

* * *

Мы как раз собирались уходить, мы закончили, были горды и довольны. Пантера жестом показала, что все супер, сделала два шага в сторону и проблевалась в только что вымытую и блестящую раковину. На белый кафель на стене попали маленькие красные брызги, ее стошнило еще раз, после чего она выпрямилась и сказала:

– Вот дерьмо.

И проблевалась снова, а потом мы просто стояли там, на этой странной кухне, фотографию которой все еще можно было поместить в каталог, если бы фотограф выбрал правильный ракурс и не обратил внимания на брызги и запах. Мы переглянулись и пошли на лестницу, оставили пакеты с мусором в прихожей, перешагнули через парня и побежали к метро. Как раз успели на ранний поезд в центр, сели в почти пустой вагон, и, когда поезд проехал пару станций, мы расхохотались, смех шел откуда-то снизу, из коленок, и мы ржали всю дорогу по мосту в город. Женщины, говорившие по-испански, обернулись и улыбнулись нам, а когда мы попрощались с Пантерой на станции Сканстулль, я подумал, что причин для волнений нет. Иногда дружба может пережить что угодно.

* * *

Думаю, я любила его. Уберите «думаю». Я любила его. Любила так, как никого до него. Любила, хотя мы еще не спали вместе. Любила за то, что он задыхался от смеха, как мальчишка, и ронял слезы, как старушка, когда дул ветер, за то, что из-за острых клыков он был похож на кота, и за то, что его большая голова так по-королевски сидела на хрупких плечах, и за то, что потрепанная одежда делала его похожим на человека, у которого есть заботы поважнее, чем стирать и пришивать пуговицы, и за то, что от него пахло по-человечески, а не производителем туалетной воды. Я любила его за то, что он превратил все мои предыдущие отношения во что-то странное и ничего не значащее, и иногда мне ужасно хотелось позвонить бывшим и сказать, что я забираю назад кое-какие слова: когда я говорила, что влюблена, я не была влюблена, а когда говорила, что мне нравятся наши разговоры, я преувеличивала, а когда говорила, что ты смешной, я врала, а когда говорила, что люблю тебя, я не знала, о чем говорю, а когда ушла от тебя и сказала, что дело не в тебе, а во мне, это тоже было неправдой, потому что в этом не было моей вины, не я была сломлена, проблема была в тебе, а сломлены были вы. Тогда я еще не встретила своего человека, а когда наконец встретила, все началось не с эмоционального шторма, который медленно стихал до уровня спокойного бриза, переходящего в удушающие безветренные будни с постриганием ногтей перед телевизором и руганью о потерянных зарядках для мобильника. С Самуэлем все было наоборот. Мы начали с будней, длинных дружеских разговоров, которые потом, спустя несколько месяцев, превратились в поцелуи, близость и интимность, которая… Не знаю, как это описать. Но да. Я любила его. По-настоящему. Что с вами? Вы в порядке? Извините, мне показалось, вы на какое-то время ушли в себя. Сделаем перерыв? Вы проголодались?

* * *

Потом наступил январь. Пантера вернулась в Берлин. В течение следующих недель, или вообще-то даже месяцев, я почти не видел Самуэля. Мы все еще жили в одной квартире, наши зубные щетки все еще стояли рядом в ванной, весенние куртки и летние кеды Самуэля лежали в шкафу, его блокноты были сложены стопкой на белом книжном стеллаже. Но сам он исчез.

Кухня

Готовы? Продолжим? О времени с января до середины марта я помню немного. Мы попали в туман, где внезапно стало совершенно немыслимым, что мы не будем спать вместе каждую ночь. Мы проводили вдвоем каждое мгновение, прерывались только на работу. Но о чем мы говорили? Почему безостановочно смеялись? Как обычный поход в прачечную мог превратиться в праздник хохота? Как выходило, что все, к чему мы прикасались, становилось таким волшебным? Не знаю. Правда, не знаю. Все словно в тумане. Мы исследовали тела друг друга поцелуями и прикосновениями, медленно и методично составляли перечень шрамов и родинок, щекотных и чувствительных мест. Мы разговаривали так долго, что на сон не оставалось времени, но это было неважно, потому что сон для обычных людей, а мы не были обычными, мы не нуждались ни во сне, ни в еде, а только друг в друге. Иногда мы приходили на работу с такими прическами и румянцем, которые вызывали улыбку у коллег и клиентов, а иногда, стоя в очереди в столовой, украдкой поглаживали щеку, только чтобы почувствовать запах пальцев и вспомнить прошлую ночь. Иногда мы ходили в кино и театр, на танцевальные представления и поэтические вечера, но что бы мы ни смотрели, все казалось слишком длинным, потому что время, когда приходилось просто сидеть в темноте, не говоря друг с другом, тянулось слишком медленно, но когда мы наконец выходили на свежий вечерний воздух, только что увиденное все равно казалось интересным, потому что у нас была возможность возвысить это, независимо от того, что мы чувствовали в процессе, увиденное становилось потрясающим, черт, да просто гениальным, и совершенно неважно, был это сериал или хоккейный матч, потому что актеры, режиссеры, поэты или хоккеисты были ни при чем, это все благодаря нам, это мы наполняли все смыслом, мы вдыхали жизнь в трупы, мы были гениями, способными превратить посредственность и обыденность во что-то другое, что-то большее. Мы сделали себя настолько зависимыми друг от друга, что сама мысль о том, что мы не будем вместе, была непредставимой.

* * *

Стало пусто. Признаю. Я видел его, когда он приходил домой забрать нижнее белье или оставить грязную одежду, и каждый раз я предлагал замутить что-нибудь, выпить вместе, сходить в клуб, ощутить пульс города. Но у Самуэля не было времени, он всегда спешил, собирал полные пакеты рубашек и трусов, кричал «пока» и снова исчезал.

* * *

Что значит «попробуйте более конкретно»? Что именно вы хотите знать? Как часто мы трахались? В каких позах? Были у меня одиночные или множественные оргазмы? Даже если бы хотела – а я не хочу, – то не смогла бы посвятить вас в подробности. Мы проводили в постели девяносто процентов времени, но спали часа по три за ночь, потому что столько всего надо было друг другу рассказать. Мысленные нити всех разговоров образовывали мелкую сеть, которая нас связывала, и всякий раз, когда мы переходили к новой теме, возникало десять отсылок к чему-то, о чем мы говорили до завтрака, и еще двадцать к тому, что будем обсуждать вечером, и, хотя мы разделяли все сказанное, я с удивлением обнаруживаю, как мало теперь помню об этих разговорах. Однажды вечером мы заспорили о шоколадках «Япп» и «Марс»: это одна и та же шоколадка с разными названиями или нет, просто ингредиенты похожи, сбегали в киоск, купили по одной каждого вида и устроили слепой тест. Почему я запомнила именно это? Из всех важных разговоров первого времени о конфликтах с родителями, поколенческой паранойе, детских страхах, зависти между братьями и сестрами и надеждах на будущее я помню тот слепой тест, как мы сидим голые в моей постели, перед нами нарезанные шоколадки, а мы совершенно не знаем, какая из них какая.

* * *

Нет, я не чувствовал себя одиноким. Или брошенным. Я был рад за Самуэля. Он выглядел счастливым, и его счастье делало счастливым меня. Только иногда, если мы случайно сталкивались дома и я спрашивал, как у него дела, а он отвечал, что все супер, никогда в жизни с ним не было ничего похожего, и он искренне надеялся, что и я испытаю силу настоящей влюбленности, когда любишь кого-то так, что столбенеешь при мысли, что с этим человеком что-то случится, вот тогда я, бывало, чувствовал себя не в своей тарелке.

* * *

Да. Оказалось, разница есть. Одна шоколадка чуть более воздушная, а у другой более яркий карамельный вкус. Но не помню, какая из них какая.

* * *

Одновременно с исчезновением Самуэля ухудшалась ситуация на работе. Блумберг говорил, что клиентов мало, экономический кризис, все меньше людей могут позволить себе нанять компанию по перевозкам. Но мы-то понимали, что дело тут нечисто, потому что свободных фургонов не было, они были так же заняты, как и раньше. В папках с расписанием появились новые фамилии, нешведские имена, которых не было в зарплатных списках. Носители этих имен приходили рано и работали допоздна, и единственная разница между ними и нами была в том, что они не носили футболки с логотипом конторы, у них не было наших поясов с инструментами, и они приносили собственные перчатки. В конце рабочего дня, им, как и нам, платили наличными.

* * *

Однажды в выходные мы сидели во дворе моего дома. Было пять утра, для нас день и ночь поменялись местами, мы завернулись в пледы, все было освещено особым серым предрассветным светом, в воздухе веяло морозом, трава покрылась инеем, и мы шептались, чтобы не разбудить соседей. Мы говорили о своих семьях, я рассказала, как мама бежала сюда, как вместе с моей сестрой получила место в лагере для беженцев рядом с Буросом[19], как они ждали и надеялись, что папа тоже успеет приехать до моего рождения, но все затянулось, надо было разобраться с документами и уладить политические дела, и когда мама родила меня, сестра была у семьи из Нигерии, с которой они познакомились в лагере, и кто-то из детей в этой семье решил, что меня надо назвать Аделаидой, но здесь, в Швеции, я всегда использую имя Лайде. Оно не подходит только для франкоязычных стран[20]. Мне было три года, когда папа наконец приехал в Швецию, и он изменился, он уже не был тем мужчиной, которого оставила мама, он похудел и погрубел, но они все равно прожили вместе несколько лет и развелись, когда мне было двенадцать, папа переехал в Мальмё, а мама все еще живет здесь, теперь у нее шведский муж, они живут в таунхаусе в Туллинге[21]. Самуэль слушал молча. Когда очередь дошла до него, он рассказал о своих родителях, о маме-шведке и папе из северной Африки, как они познакомились в баре в Андалусии, мама была там студенткой по обмену, а папа работал под прикрытием в торговом центре, они разговорились, обменялись адресами, через несколько лет папа приехал в Швецию, у них начались отношения, поженились, родилась сестра Самуэля, потом Самуэль, родители сначала были счастливы, а потом не очень, Швеция изменилась, отец Самуэля стал волноваться, что его уволят (Самуэль так и не сказал, где он работал), заболел (Самуэль не говорил, чем, а я не хотела перебивать и расспрашивать подробности), мама решила, что хочет развестись, и Самуэль занял ее сторону, возник какой-то конфликт, и хотя Самуэль не уточнял, что именно стало проблемой, у меня сложилось впечатление, что дело было в деньгах, вроде в страховке, которую маме оформлял работодатель и через которую папа получил кучу денег, и потом папа перестал общаться с детьми, уехал обратно, и с тех пор они не общались, прошло уже много лет. Пока мы сидели во дворе, появился разносчик газет в светоотражающем жилете и с большой синей двухколесной тележкой, заваленной газетами, и стал бегать из одного подъезда в другой. Мы сидели на ледяной скамейке, Самуэль кивнул на окно квартиры на первом этаже, где гостиную освещала полоска света. И вдруг ни с того ни с сего сказал:

– Знаешь, я тут подумал про книжные полки, которые крепятся к стенам. Никогда бы не смог купить такие домой.

– Почему?

– Каждый раз, когда их вижу, думаю, что они обвалятся.

Мы поднялись в квартиру и заснули под топот соседских детей, звук включенных чайников, бурлящих труб и бормотание утренних шоу по телевизору.

* * *

Недовольство росло среди нас, тех, кто проработал дольше всех. Богдан называл новых сотрудников «вьючными ослами», а Лусиано сказал, что если в следующем месяце у него не будет больше рабочих часов, то не хватит денег на квартплату и еду. На прошлой неделе Марре работал с одним из новичков, «румыном из Болгарии или, может, болгарином из Румынии», который прогнал Блумбергу жалостливую телегу о том, что он в Швеции нелегально, работать не может, а кормить троих детей надо.

– Вы вообще видели его пальцы? – спросил Марре. – Ни одного кольца ни на одной руке.

– Может, у него есть дети, но он не женат, – сказал Богдан. – Как ты.

– Вряд ли, – ответил Марре. – И у меня нет троих детей. К тому же вроде можно работать официально, если ты из Румынии или Болгарии? Они же входят в ЕС? Точно говорю, это их собственный выбор, потому что им плевать на страховки и пенсии. Из-за таких, как он, мы в полном дерьме.

Богдан и Лусиано кивнули, я тоже согласился. Я чувствовал то же самое. Но вместе с тем не особо волновался. Думал, что все равно это временная работа. Всегда можно найти другую. Мир полон возможностей. Надо только разумно распорядиться своими ресурсами, позвонить знакомым, выйти на рынок труда и взять свое.

* * *

В другой раз Самуэль рассказал, что пять лет ходил на уроки родного языка в школе, но помнит только несколько отдельных слов на стандартном арабском.

– Например, какие? – спросила я.

– Например, mohandis[22] и fellah[23].

Я рассмеялась и спросила, изучали ли они что-то, кроме названий профессий.

– Да, но эти слова запомнились. И еще фрукты. Остальное я забыл. Но все еще могу читать и писать. Надо только словарный запас подтянуть.

Мы стояли на берегу озера, солнце садилось, вокруг купались собаки, порхали птицы. Я думала об этом по дороге домой, что в этом весь Самуэль: научиться читать и писать, но не помнить ничего из того, что требуется для естественного общения с людьми.

* * *

А теперь сделаем паузу. Мы дошли до середины. Скоро случится самое главное. Но прежде чем продолжить, я хочу обсудить финансовый вопрос. Сколько ты собираешься мне заплатить? Хочешь, чтобы мы договорились о проценте с продаж книги и фиксированной сумме вперед? Выбирай. Я открыт для предложений.

* * *

Ладно. Я понимаю, что вы «жутко боитесь увязнуть в болоте банальностей». Но не забывайте: я описываю то, что произошло. А как сделать из этого художественное произведение – дело ваше. Мы действительно стояли на берегу озера на закате. Вокруг все окрасилось красным, а потом синим. Мы превратились в вытянутые тени, бредущие домой сквозь темный лес. Мы разделись и легли рядом. Слушали биение сердец друг друга. Впервые в жизни чувствовали себя немного, совсем чуть-чуть менее одинокими. Если вы потом захотите написать, что все было иначе, пожалуйста. Я просто говорю правду.

* * *

Лады. Я понимаю, что ты говоришь. Слышу, что ты имеешь в виду. Но я не ради благотворительности согласился с тобой встретиться. Мои услуги не бесплатны. Мое время имеет цену. Даже если я сижу здесь. Логика простая: я отдаю тебе свои воспоминания, свои истории, а взамен получаю денежную компенсацию.

* * *

Тридцать лет я искала человека, который дал бы мне ощущение, что я часть окружающего мира. Теперь у меня был Самуэль. И я отпраздновала это, соорудив пузырь и отгородившись от мира. Но мир был больше нас.

* * *

Что это, блин, за «несколько тысяч наличными»? Я что, похож на шлюху? Я хочу знать прямо сейчас, что ты готов мне предложить за продолжение истории. До конца еще далеко. Все самое важное начнется сейчас, и я ни слова больше не скажу, пока мы не договоримся.

* * *

Конечно, друзья расспрашивали меня о Самуэле, и чем меньше подробностей я рассказывала, тем больше они хотели знать. Я не спешила впускать их в наш мир. А моя сестра, наоборот, объясняла всем, что я провожу время с парнем по имени Самуэль.

– Он молод. Красив. У него огромная голова, очень узкие плечи, и в начале, когда они только познакомились, мы называли его обращенным. Но не в том смысле, что мусульманин перешел в христианство, а в том, что гей стал натуралом.

Но моя сестра тоже его не видела. У меня не было потребности предъявлять нас общественности. Парой были Самуэль и я, а не он и мои друзья или он и моя сестра. Но сейчас – спустя время – я думаю, может, это была такая стратегия, чтобы продлить наше счастье. В каком-то смысле я, наверное, знала, что мы станем другими, когда столкнемся с окружающим миром.

* * *

Да насрать мне на то, что «все остальные рассказывали бесплатно». Я не все остальные. Я Вандад. И я буду молчать, пока ты не сделаешь предложение, после которого я сочту возможным продолжить.

* * *

Однажды весенним вечером я выпивала с сестрой в «Вавилоне». Она пришла прямо с работы в Музее естественной истории, под джинсовой курткой на ней была футболка с только что открывшейся выставки.

– Клевая, да?

Она показала рисунок. Две панды обнимали друг друга в круге, похожем на инь-ян. Одна улыбалась, другая казалась измученной.

– Мне нравится выражение лица этой – смотри, кажется, ее душат.

Я пошла к бару и сделала заказ. Вокруг было полно хипстеров в узких брюках, бородатых квиров, лощеных пиарщиц и учителей в татуировках. Мы сидели за маленьким столиком на улице. В парке перед нами шатались два нарика и копались в траве, как будто один из них что-то закопал, а потом забыл, где.

– Давно не виделись, – сказала сестра.

– И ты знаешь почему.

– Он хорош?

– Нам хорошо вместе.

– Насколько хорошо?

– Очень.

– Ты вся светишься.

* * *

(Мы сидим молча. Вандад смотрит на меня. Я на него.)

* * *

– Со мной такое в первый раз, – сказала я.

– Круто, – сказала сестра. – Хотя то же самое ты говорила про бывшего мужа.

– Разве? Но сейчас все иначе.

– И про Эмиля ты тоже так говорила.

– Да, знаю. Но я никогда не чувствовала себя такой… цельной.

– И про Себбе тоже.

– Да ну тебя – не говорила же? Черт, он же был футбольным хулиганом. В отношениях с ним не было ничего похожего на то, что у нас с Самуэлем.

– Самуэль?

– Угу.

– Скажи еще раз.

– Что сказать? Самуэль?

Сестра рассмеялась, над столом пролился дождь из капелек пива.

– Что такое?

– Нет-нет, ничего. Прости. Дело не в имени. А в том, как ты его произносишь. Самуэль. Никогда не слышала, чтобы ты так произносила чье-то имя. Попробуй сказать без улыбки.

– Да что такое? Нормально я произношу. Самуэль. Самуэль?

Сестра хохотала, нарики перестали копать.

– О чем и речь. Это что-то новое. Чем он занимается?

– Работает в Миграционной службе.

Сестра схватилась за стол, чтобы от смеха не упасть со стула.

– Да перестань уже. Все совсем не так, как ты думаешь. Он не занимается предоставлением убежища. А только разными бюрократическими вопросами.

Сестра успокоилась и смахнула слезу. Две ухоженные девушки-стилисты за соседним столиком покосились на нас.

– Что? Никогда не видели, как люди смеются?

Девушки тут же уставились в бокалы, стараясь не закатывать глаза.

– Ну что за гребаная страна.

Сестра покачала головой и понизила голос:

– А что с его соседом по квартире?

– Не знаю. Я почти его не видела. Но у меня от него странное ощущение.

* * *

(Молчание. Я откашливаюсь. Вандад вздыхает.)

* * *

По дороге домой из «Вавилона» я подумала, что слишком много говорила этим вечером. И стала расспрашивать сестру:

– Как дела на работе? А вообще? Как твои друзья?

Но выудить из сестры что-то личное было, как и раньше, нелегко. Она рассказала, что будущая выставка на работе скорее всего пройдет очень удачно, а еще она ждет отпуска.

– А что на любовном фронте? – спросила я.

– Все спокойно. Как всегда. Ничего нового. Я очень верю в следующую выставку. Пожалуй, она будет даже лучше выставки про птиц. Жаль, что ты ее пропустила.

* * *

(Молчание. Я предлагаю цену. Вандад смотрит в неоткрывающееся окно.)

* * *

Спустя пару недель я увиделась с Самуэлем в китайском ресторане у метро Сканстулль. Он хотел «кое-что отпраздновать», и когда мы встретились, он объяснил, что «кое-что» – это наши пятнадцать недель вместе. Вместе? – подумала я. Это звучало так определенно. Пятнадцать недель? От того, как быстро пролетело время, у меня закружилась голова.

Ресторан открылся недавно, и только сев за столик и взяв в руки меню, я узнала название.

– Разве он раньше был не на Фридхемсплан? – спросила я.

– Не знаю. А что?

– Название знакомое. Думаю, профсоюз объявлял этому ресторану бойкот. Я почти уверена.

– Ясно.

Самуэль водил пальцем вверх-вниз по меню. Казалось, он не услышал моих слов:

– Их вегетарианские закуски очень хвалят.

– Эй? – сказала я. – Судя по всему, здесь заключали жутко невыгодные договоры с персоналом.

Самуэль оторвался от меню. Взглянул на официантку.

– Блин, с ума сойти. Надеюсь, они разобрались с этим.

– В смысле «разобрались»?

– Ну, вид у официантов вполне довольный. Или нет?

– Мы же не можем ужинать в месте, которому устроили бойкот?

– Ты серьезно?

– А ТЫ серьезно?

Мы сидели по разные стороны стола из темного дерева, вдалеке в углу набирал обороты мальчишник, официантка заметила, что что-то происходит, и держалась в стороне. Самуэль вздохнул.

– Так что ты предлагаешь?

– Не знаю. Как насчет того, чтобы пойти туда, где не загоняют персонал в рабские условия?

Мы посмотрели друг на друга. Самуэль огляделся. Встал и надел пальто.

– Ты знаешь другое место поблизости?

* * *

(Молчание. Я называю другую цену. Вандад мотает головой.)

* * *

Мы пошли по улице Рингвэген, нашли другое место, с виду уютное, но там не было свободных мест. Следующий ресторан был закрыт. В конце концов мы оказались в кафе рядом с парком. Нам удалось избавиться от неприятного осадка, и мы заговорили о другом. Я рассказала, что Зайнаб одобрили заявку на разрешение на работу и теперь она готова уйти от мужа.

– Осталось только найти жилье, и все образуется, – сказала я.

– Как пицца? – спросил Самуэль.

– Вкусная. А твоя?

– Нормальная. Но, должен признаться, мне больше хотелось чего-нибудь китайского.

Мы поехали на метро ко мне домой. Молчали чуть больше обычного. А может, мне просто так запомнилось.

* * *

(Молчание. Я встаю, подхожу к окну, достаю телефон, проверяю баланс в интернет-банке, сглатываю, думаю об оплате электричества, подгузниках, взносе в жилищный кооператив, кредите, детском саде, мобильнике, еде, страховке, аренде офиса. Делаю третье и последнее предложение. Вандад молчит. Я говорю, что даже не знаю, получится ли из этого книга. Говорю, что ужасно благодарен, что он уделил мне время. Говорю, что и правда надеюсь, что мы сможем продолжить. Обещаю принести деньги наличными на нашу последнюю встречу. Вандад кивает и показывает на микрофон: «Ты все еще записываешь?»)

* * *

В выходные мы созвонились. Самуэль сказал, что не сможет приехать, потому что Вандаду понадобилась его помощь.

– Хорошо, – сказала я. – Не вопрос. Услышимся в другой раз.

Мы повесили трубки. И тут же все мое тело как будто зачесалось, разговор вышел слишком коротким, а я столько всего хотела рассказать. Перезвонила. Он не ответил. Через десять минут перезвонил сам. Я выждала пять, шесть, семь секунд и взяла трубку. Это был обычный разговор, мы болтали о том, что все еще холодно, что у него так и осталось мое худи с первого свидания, как сложно найти идеальное худи, с двойным слоем ткани в капюшоне и не слишком мешковатыми карманами, а потом перешли к тому, какие вещи покупали за бешеные деньги, но никогда не носили, и я не знаю, что случилось, но через два часа телефон подал знак, что аккумулятор скоро сядет, а мое ухо стало губчато-влажным, прямо как в детстве, когда валяешься перед теликом и треплешься по обычному телефону, и хотя мы не обсуждали ничего особенного, мы как будто могли говорить о самых поверхностных и элементарных вещах, и они тоже приобретали вес и ценность. Иногда наши разговоры, наше времяпрепровождение, наши отношения напоминали мне сахар, быстрый источник энергии, сразу проникающей в кровь. В конце Самуэль сказал:

– Кстати, еще кое-что.

– Что?

– Помнишь, я рассказывал о моей бабушке? Ей вроде дали место в пансионате для пожилых. Через несколько недель она туда переедет, и ее дом будет пуст. Родня хочет сначала удостовериться, что ей понравится на новом месте, а потом уже думать о продаже дома. И если я хорошо знаю собственную семью, на это уйдет не меньше полугода.

– Ясно, – ответила я, не понимая, к чему он клонит.

– Так что ты скажешь?

– В смысле?

– Если знаешь кого-то, кому срочно нужно жилье, только скажи. Может, той Зайнаб?

Я ответила, что подумаю. Мы попрощались. Не то чтобы вокруг не было людей, которые нуждались в помощи, да город просто кишел отчаявшимися: студентами, людьми без документов, бедными, бездомными, и все они искали крышу над головой. Вопрос был скорее в том, кому я это предложу, и насколько дом защищен от посторонних глаз и соседей, названивающих в полицию. Я решила связаться с Зайнаб и Нихад. Но для начала хотела увидеть дом.

* * *

Однажды Самуэль пришел домой и предложил сходить куда-нибудь вместе. Мы двинули в «Спайси Хауз». Пили пиво, ели орешки. Я рассказал, что на работе стало очень мало рабочих часов и я начал искать другие способы заработка.

– Например, какие? – спросил Самуэль.

– Любые. Администратор в гостинице. Монтер изоляционных кабелей. Или строительных лесов.

– Уже есть хорошие новости?

– Пока жду ответа.

Самуэль рассказал, как у него дела с Лайде. Сказал, что влюблен, и это самое грандиозное чувство, которое он переживал в своей жизни, но он не очень-то мог объяснить, что именно делало Лайде такой особенной. Вытянутая фигура, волосатые подмышки, сморщенное лицо или маленькая грудь? – гадал я, но промолчал.

– К тому же у нее офигенный музыкальный вкус. Она обожает Эрику Баду, Лорин Хилл и Ди Энджело. Прямо как я.

– И вы все еще без ума друг от друга? Все так же идеально, как и вначале?

– Угу. То есть. Не знаю. Кое-что начало всплывать. Но так ведь всегда бывает?

– Например, что?

– У нас абсолютно разные политические взгляды. И еще она бывает ревнива.

* * *

Мы встретились на железнодорожной станции. Рядом взрывали старый дом, мужчины в желтых шлемах говорили по рации, огромные машины с грохотом продирались сквозь асфальт, кругом пыль, нам приходилось кричать, чтобы расслышать друг друга. Посреди этого хаоса Самуэль показал на кирпичное здание и прокричал:

– Там библиотека.

Мы направились вдоль по улице, грохот становился тише, мы прошли индийский ресторан, секонд-хенд, видеопрокат и агентство недвижимости.

– Вон там очень уютное кафе, – сказал Самуэль и показал на кондитерскую. – Чуть ли не с пятидесятых годов. Хозяина зовут Август.

Мы шли дальше, мимо китайского ресторана, кебабной, заброшенной автозаправки, рядом с которой за забором из колючей проволоки валялись ржавые покрышки и пустые автоматы с газировкой.

– Там раньше был магазин велосипедов, – сказал Самуэль. – Но он закрылся несколько лет назад.

До дома от станции было десять минут, и только когда мы подошли к почтовому ящику (Самуэль забрал почту) и свернули на дорожку к дому (которая была завалена ветками, пластиковыми игрушками, велосипедными запчастями, садовым инструментом и гнилыми яблоками), я поняла, что его бабушка все еще там живет. Не знаю, с чего я взяла, что она уже переехала, но когда мы позвонили в дверь, она-то нам и открыла, сделала пару шагов назад и прокричала:

– Наконец-то! Самое время, сказал часовщик директору!

* * *

Самуэль рассказал, что они пошли гулять, купили мороженое, но забыли взять салфетки, и Самуэль забежал в какое-то кафе и спросил, можно ли взять несколько салфеток. А потом в дверях столкнулся с подругами своей бывшей. Когда он вернулся, Лайде была в ярости, потому что ей пришлось так долго ждать.

– Симпатичные?

– Кто?

– Девушки, с которыми ты говорил.

– Вполне. Но мы же говорили всего пару минут. Максимум пять.

* * *

Самуэль обнял бабушку. Она была вдвое короче него и вдвое шире, и когда их щеки коснулись друг друга, я увидела, как она закрыла глаза и заулыбалась. Словно заправлялась его теплом. Объятие длилось секунд тридцать, не меньше. Я не знала, что делать, и просто стояла в полумраке прихожей и ждала, пока они закончат. Когда Самуэль высвободился из ее рук, она открыла голубые глаза и расплылась в улыбке.

– Ну надо же! Уж не Лайде ли это? Давненько не виделись. Хочешь кофе? Да, чашечку кофе мы ведь выпьем, правда? Самуэль, сделаешь кофе? Раздевайся, бога ради, не стой там, проходи в тепло, может, затопим камин? Нет, наверное, не стоит, здесь так жарко, камин не нужен, как ты думаешь? Ты наверняка привыкла к более теплой погоде? В Брюсселе ведь теплее?

Я посмотрела на Самуэля, но он уже пошел на кухню, чтобы поставить кофе. Я вывернула руки из бабушкиного захвата, повесила куртку на плечики и сняла обувь.

* * *

В другой раз вечером они стояли у озера и обсуждали, насколько отличаются их знания арабского, какая-то собачница бросила палку, которая случайно упала рядом с ними. Мокрая собака прибежала к ним, владелица извинилась, Самуэль ответил, что все в порядке, посюсюкал с мокрым псом и спросил, что это за порода и как его зовут, а Лайде стояла немного в стороне. Всю дорогу домой сквозь чернеющий лес Лайде была недовольна, потому что ей взбрело в голову, что Самуэль подкатывал к владелице собаки.

– И знаешь, что самое бредовое? – спросил Самуэль. – Владелице наверняка полтинник.

– Вау. Даже старше Лайде.

– Очень смешно. Не понимаю, с чего она взяла, что я стану к кому-то подкатывать.

Я молчал.

– Ну есть же разница между обычной вежливостью и флиртом?

Он произнес это как вопрос, но было очевидно, что ответ ему не нужен.

* * *

Бабушка Самуэля посмотрела на меня и сощурилась.

– Когда же мы виделись в последний раз? Ведь не меньше нескольких месяцев назад? Как дела?

– Хорошо, – ответила я, все еще сомневаясь, приняла она меня за кого-то другого или просто притворялась, что мы уже встречались. – А у вас как?

– Спасибо. Ни шатко ни валко, сказал автослесарь механику.

– Почему? – спросил Самуэль.

– Прошу прощения?

– Почему автослесарь сказал это механику?

– Это ты у него спроси.

– У кого?

– У автослесаря. А теперь выпьем кофе, мы все это заслужили.

Она взяла меня за руку и повела по мрачному дому. Мы прошли мимо камина с коричневыми остатками пластика в золе, комнатушку с фотографиями на стенах, ковром на полу и креслом-качалкой. Бабушка остановилась и взяла розовую миску с витиеватыми золотыми деталями и круглой крышкой.

– Знаешь, кто ее вылепил? – спросила она.

– Предположу, что Самуэль.

– Совершенно верно.

– Не знала, что ты умеешь лепить, – прокричала я Самуэлю на кухню.

– Я тоже, – ответил он.

На кухне запах мочи усилился. Самуэль вымыл кофеварку и искал фильтр. Бабушка села на табуретку и спросила, кто остался дома с детьми.

– Но бабуля, – сказал Самуэль. – У нас нет детей.

– Ах да, точно, нет, – произнесла бабушка и потянулась к пакетику конфет. – Хотите по конфетке?

– Нет, спасибо.

– Но кофе ты ведь пьешь?

– Кофе пью.

– Хорошо. И водительские права у тебя есть?

– Угу.

– Хорошо. У современной женщины должны быть права. Без прав ты никто. Ты слышала, что у меня хотят отобрать права?

Я посмотрела на Самуэля, он пожал плечами.

– Говорят, я слишком стара. И слишком плохо вижу. Я вожу уже больше сорока лет. Сколько тебе лет?

– Тридцать.

– Можешь себе представить? У меня права дольше, чем ты живешь. И теперь у них хватает наглости говорить, что я – Я – не буду больше водить. Чего только не услышишь, пока уши не отвянут.

– Сказал кто? – спросил Самуэль.

– Что?

– Ну, кто-то же это сказал, например, лор своему пациенту?

– Нет, это сказала я. Всего лишь я.

Самуэль включил кофеварку.

– Это «Филипс», – сказала бабушка. – Шведская фирма.

Она взяла мою руку и некоторое время не отпускала ее, смотрела глубоко в мои глаза, на одной руке у нее были серебряные кольца, на другой – серебряные браслеты.

– Ты пьешь кофе?

* * *

Однажды они пошли в китайский ресторан, и поскольку девушка, которая проводила их к столику, была молода и красива, а Самуэль слишком приветливо с ней говорил, Лайде начала орать, что ресторан плохо обращается с персоналом, и швырнула стакан с водой во владельца.

– И попала? – спросил я.

– Ну, она только облила его водой. А стакан поставила на барную стойку, и потом мы ушли.

– Кажется, она жутко нестабильна, – сказал я. – На такого человека вряд ли можно положиться.

– Ну, она просто резко реагирует на некоторые вещи. Но это немного утомляет, да. Как будто я все время должен думать, как себя веду, чтобы она не решила, что я веду себя как-то не так.

– Звучит хреново.

– Во всяком случае, зависать здесь с тобой гораздо спокойнее.

Я не совсем уверен, произнес ли Самуэль последнюю реплику или просто подумал. По дороге домой мое настроение улучшилось. Несмотря на то что Самуэль поехал ночевать к Лайде. Я знал, что он никогда не сможет быть вместе с человеком, который пытается его контролировать. Скоро этому придет конец. Тут только вопрос времени.

* * *

Мы провели там несколько часов. Бабушка Самуэля рассказывала историю дома, как они с мужем (которого она все время называла «папой») купили его в конце сороковых у какого-то Кульмайера, и вообще-то они предложили не лучшую цену, но так понравились Кульмайеру, что он все равно решил продать дом им. С единственным условием: раз в год Кульмайер будет приходить к ним на ужин. И он приходил, одиннадцать лет, в мае, и ужинал с бабушкой, ее мужем и их двумя, а вскоре и тремя детьми. Всякий раз он приносил миндальное печенье в шоколаде. Потом Кульмайер умер, а дом вскоре стал слишком тесным для троих детей, поэтому они расширили его, и она встала, чтобы показать, где именно.

– Здесь дом заканчивался, когда мы его купили, и всю эту часть, с гостиной, спальней наверху и комнатой со столом для настольного тенниса внизу, мы пристроили.

Мы обошли дом, она показала гостиную с паркетом в пятнах, полусгнившую террасу, выцветшие от солнца шторы. Повела нас наверх по скрипучей лестнице, показала балкон, отдельную комнату для прислуги, спальню с зелеными обоями, напоминающими джунгли, и туалет с розовым цветочным узором на стенах.

– Нам с папой здесь хорошо жилось, – повторила она несколько раз, пока мы переходили из одной комнаты в другую. – И, думаю, вам здесь будет так же хорошо или даже лучше.

– Прошу прощения? – сказала я.

– Ну, если вы купите дом. Понимаю, это недешево. Не та сумма, чтобы тут же взять и достать ее из кармана. Но я вас не тороплю, возвращайтесь к себе и обсудите все, а потом приходите снова, если вас это заинтересует. – Бабуля. Это же я, Самуэль. В детстве я жил здесь по выходным, неужели ты не помнишь?

– Конечно. Вот это были времена. Всегда было весело, когда ты приезжал и играл с Мари, Керстин, Бенке и малышкой, как там ее звали?

– Понятия не имею.

– Ты ее не помнишь?

– Это друзья мамы. Моей мамы. Твоей дочери. Как можно не помнить собственную дочь?

Мы стояли молча в спальне на втором этаже. Самуэль отковыривал грязь с зеркала размером с человеческий рост. Его щеки пылали.

– Прости, – сказал он.

– Хотите конфет?

– С удовольствием, – ответила я.

Мы спустились обратно. На потрескавшемся потолке я увидела темную тень. Видимо, старая протечка, которая по форме напоминала тюльпан.

* * *

Потом Самуэль снова исчез. У Блумберга не осталось рабочих часов, никто не отвечал на мои письма с резюме, и я в основном торчал дома перед компом. Играл в стратегии и строил законные планы, как заработать наличку на оплату квартиры, пока Самуэль и Лайде ходят на левацкие демонстрации, разъезжают по шикарным спа, едят веганские супы и общаются с родственниками друг друга.

* * *

Позднее тем же вечером я позвонила Зайнаб и рассказала, что нашла место, где она сможет жить.

– Идеальный дом. Он освободится через несколько недель. Там жила одна пенсионерка. И есть место для детей, дом стоит на пригорке, с улицы почти ничего не видно, и поблизости только один сосед.

– На какой срок? – спросила Зайнаб.

– На неопределенный. Но как минимум несколько месяцев.

– Сколько?

– Бесплатно.

– Бесплатно?

– Бесплатно.

– Не шути так.

– Бесплатно. Вы сможете жить там бесплатно. Вы и женщина по имени Нихад.

Зайнаб замолчала, не поблагодарила, а просто замолчала и ничего не говорила секунд тридцать.

– Алло, – сказала я. – Ты здесь?

– Да, здесь, – сказала она изменившимся голосом. – Я здесь. Просто не знаю, что сказать.

Потом она пять минут восхваляла Аллаха Великолепного, Милостивого, Милосердного, Всемогущего господина Судного дня, который наставляет нас на прямой путь, Господа Миров, величественного, прекрасного и милующего. И я должна сказать, что было странно слушать, как она воспевает и благодарит Бога, в которого я сама не верю. Благодарить-то надо было в первую очередь меня и во вторую Самуэля. Мы попрощались, и я позвонила Нихад, которая визжала от радости и целовала телефон, пока не уронила его на пол.

* * *

Все чаще Самуэль спрашивал, как дела на работе. Будет ли у меня больше часов в следующем месяце, как продвигаются поиски новой работы. Я напомнил ему, что мы все делим поровну и со временем все образуется.

– Точно, – сказал он. – Хотя я плачу за квартиру уже много месяцев подряд. И кажется, это не очень правильно, ведь я здесь почти не живу.

– Так приезжай и живи здесь больше, – пошутил я.

* * *

Через несколько недель Нихад и Зайнаб въехали в дом бабушки Самуэля. Самуэль дал мне ключи, и я встретилась с Нихад около железнодорожной станции. У нее с собой было два чемодана, лицо красиво накрашено, шея надушена, она была похожа на начальницу отдела кадров, собравшуюся в командировку, и не знаю, почему меня это раздражало. Мне как будто хотелось, чтобы она была в большем отчаянии, чем на самом деле. Мы пошли к дому, и, хотя я была там второй раз в жизни, я вдруг услышала, как повторяю все то, что мне говорил Самуэль. Я показала библиотеку, кафе и место, где еще совсем недавно был магазин велосипедов.

Зайнаб с детьми ждала нас на улице. Кто-то подвез их, высадил и поехал дальше. Зайнаб и Нихад поздоровались, они легко понимали друг друга, хотя говорили на разных диалектах. У детей были собственные маленькие чемоданы, и пока мы поднимались по пригорку, они, вытаращив глаза, смотрели на дом.

– Кто еще будет здесь жить? – спросила одна из дочерей.

– Здесь будете жить вы, – ответила я.

– А кроме нас? – спросила другая дочь.

– Только мы, – ответила Зайнаб.

Дети с криками побежали вверх по лестнице, а я напомнила Зайнаб, что важно не привлекать к себе внимания, чтобы среди соседей не пошли разговоры. Мы вошли через верхний вход, я повернула ключ, открыла дверь и показала, как работает сигнализация. Все просто: когда открываешь дверь, она начинает пищать, и у тебя есть тридцать секунд, чтобы ввести код. Если забудешь его, рядом прикреплен листок с инструкцией: ОТКЛЮЧИТЬ? НАЖМИ 9915. ВКЛЮЧИТЬ? НАЖМИ 0.

Нихад и Зайнаб посмотрели на листок и рассмеялись:

– Прямо находка для воров. Ничего, если мы его уберем?

– Конечно, – ответила я.

Нихад взяла листок, порвала его пополам и спрятала в комоде в прихожей. В этот момент я почувствовала гордость. Думала, так она показывает дому, что теперь здесь живут она, Зайнаб и дети. Дети уже прибежали в дом, из гостиной слышались их голоса.

– Здесь эхо, – прокричала одна девочка.

– Где мы будем спать? – прокричала вторая.

Я все еще не слышала голос мальчика, но теперь он вернулся и тянул Зайнаб за одежду.

– Что такое, мой хороший?

Она наклонилась и взяла его на руки. Он что-то прошептал ей на ухо.

– Там внутри есть пианино.

* * *

Я распечатывал резюме, раскладывал их по конвертам, рассылал и ждал ответа. Сидел дома. Куда-то ходил. Возвращался домой. Иногда звонил Самуэлю. Или писал сообщения. Когда он не отвечал, я заходил к нему в комнату и перебирал его вещи. Просто хотел напомнить себе, что мы все еще живем в одной квартире. Листал его блокноты, пытаясь чем-то себя занять.

* * *

Наш план заключался в том, чтобы предоставить дом самому себе. Все ключи хранились у Самуэля, чтобы маме или кому-то из ее братьев пришлось связаться с ним, если они соберутся туда поехать. Нихад и Зайнаб прожили в доме неделю, когда сломалась посудомоечная машина. Мы с Самуэлем поехали туда вместе. Он показал, где в подвале стоит шкаф с инструментами, мы осмотрели посудомойку, прочистили фильтр и затянули винты. Потом снова включили электричество, и машина заработала. Нихад взяла Самуэля за руку и искренне его поблагодарила и за машину, и за возможность здесь жить. Она качала головой так, что черные локоны подпрыгивали на плечах. Держала его руку. Не отпускала. Самуэль произнес tfaddel[24] со своим забавным шведским акцентом. Он смотрел в пол, словно беспокоясь, что будет, если их глаза встретятся. Тут я заметила, насколько Нихад красива.

По дороге обратно к электричке я рассказала Самуэлю, что у Нихад есть сын, который живет с ее бывшим мужем.

– И что? – спросил он.

– Просто хотела, чтобы ты знал.

– Если сын тоже хочет жить в доме, я не против, – сказал Самуэль.

* * *

В одном из блокнотов Самуэля я нашел какой-то набросок, похожий на научно-фантастическую игру. Перепечатал набело его записи и подумал, что эта идея могла бы помочь нам с Самуэлем вернуться друг к другу.

* * *

Что значит «почему»? Скорее надо спрашивать «почему нет». Почему он не должен был воспользоваться шансом сделать что-то стоящее? Дни напролет он просиживал, затянутый в смирительную рубашку бюрократии. Следовал постановлениям и директивам, связывался с посольствами и бронировал билеты, чтобы отправлять домой людей, которые хотели вернуться на родину. В то же время бабушкин дом пустовал. А людям негде было жить. Странно не то, что Самуэль захотел помочь. А то, что другие не сделали то же самое.

Через несколько недель возникла проблема с туалетом на втором этаже. Мы снова поехали в дом, казалось, Самуэль обрадовался возможности снова увидеть Нихад, и, когда она открыла дверь, он обнял ее и, стараясь изо всех сил, заговорил на своем плачевном арабском. Мы поднялись наверх. Самуэль показал, как надо снимать крышку с унитаза и нажимать на маленькую кнопочку, чтобы начала поступать вода. Потом он в течение трех минут пытался объяснить, что в доме очень многое надо привести в порядок, и чтобы они не волновались, если что-то выходит из строя. Нихад улыбалась и кивала, а когда Самуэль наконец закончил, взглянула на меня, желая получить объяснение, что означают все эти непонятные горловые звуки. Я перевела, и Нихад подалась вперед, прижалась к Самуэлю своей большой грудью и чмокнула его в щеку.

– Твоя исключительная внешняя красота прекрасно гармонирует с невероятной красотой твоей души, – сказала она.

Самуэль вопросительно посмотрел на меня.

– Она говорит, ты очень добр, – сказала я.

Самуэль покраснел и почесал ухо, а когда мы спустились по лестнице, сказал, что дом не был таким ухоженным много лет.

– Бабушка гордилась бы, если бы знала, что тут происходит. Скажи, что они могут звонить мне в любое время, если нужно будет еще с чем-то разобраться.

Нихад взглянула на меня, ожидая перевода. Я объяснила, что они могут звонить, если понадобится помощь. – Поблагодари его еще раз, – сказала Нихад. – Скажи, что мой сын приедет послезавтра.

По дороге на станцию Самуэль сказал, что завидует мне, потому что я хорошо говорю по-арабски. Добавил, что его отца всегда больше заботило, чтобы сын выучил французский.

– Почему? – спросила я.

– Не хотел, чтобы я попал в плохую компанию.

* * *

Весна продолжалась, близилось лето. Время шло так медленно, как бывает, только когда ничего не происходит. И все же, когда я теперь вспоминаю о той весне, кажется, что она пронеслась за секунду. Может, всегда так: те периоды, которые кажутся длинными, когда их проживаешь, потом становятся короткими в воспоминаниях, и наоборот.

* * *

Иногда Самуэль приглашал меня к себе. Но я была там всего несколько раз. Мне не нравилась атмосфера дома у Вандада. Темная прокуренная квартира, Вандад расхаживает в трениках, пьет дешевое вино, сидит перед компом и играет в военные игры. Думаю, он что-то принимал, только под наркотой можно так жить и не поехать головой.

На мои вопросы, где Вандад работает, Самуэль давал противоречивые ответы. Иногда он был грузчиком в транспортной компании, часто находился «между работами». Однажды Самуэль сказал, что волноваться не стоит, потому что Вандад всегда найдет выход:

– У него есть тысяча способов себя обеспечить.

– Назови хоть один.

Самуэль рассказал, что, когда Вандад был моложе, он ездил в престижные районы города и выискивал там собак, которых привязывали у входа в дорогие салоны красоты. Отвязывал поводок, забирал собаку, а потом возвращался в тот же квартал через неделю и расклеивал объявления, в которых писал, что нашел сбежавшего пса. Владельцы звонили и были благодарны до слез. Когда они предлагали вознаграждение, он сначала отказывался, а потом брал деньги.

– Дикое поведение, – сказала я.

– Почему? Ведь от этого никто не пострадал. А хозяевам просто напоминали, как они любят своих питомцев.

Я помотала головой, давая понять, что больше не хочу обсуждать Вандада. Волновалась я не за него, а за Самуэля. Вандад использовал его. Позволял Самуэлю за все платить. И я не могла понять, что он в Вандаде нашел. На мой вопрос, как они подружились, Самуэль промямлил что-то о том, что Вандад «поддерживал его», что с ним он мог «расслабиться и быть собой». Всякий раз, когда он это говорил, я не могла отделаться от ощущения, что он меня упрекает.

* * *

Однажды мне позвонили и предложили подработку: компьютерная компания переезжала из одного офиса в другой. Парень, который нас нанял, был из тех клиентов, которым было совестно, что Блумберг брал с них так мало. Он помог нам выгрузить коробки, хотя был каким-то начальником средней руки в голубой рубашке, на которой быстро выступили пятна от пота. Когда мы закончили, он угостил нас кофе в их новом конференц-зале. Все налили себе дорогущего кофе, взяли по булочке, а потом я стоял там в залитом светом зале и думал, что в таких местах тоже должен кто-то работать.

* * *

Я ждала Самуэля на остановке, а заметив его, как обычно, почувствовала теплое давление в груди. Он посмотрел на меня и улыбнулся, и хотя мы поцеловались, хотя он обнял меня, прошептал на ухо, как сильно скучал, меня не отпускало чувство, что, увидев меня, он испытал разочарование. Как будто за то время, что ехал сюда на автобусе, внушил себе, что я моложе и красивее, чем на самом деле. Будто бы в глубине души хотел, чтобы я была кем-то другим.

* * *

Перед уходом я подошел к этому парню и сказал, что разрабатываю сценарий научно-фантастической игры-стратегии.

– Вот как, – сказал парень так, словно его это действительно заинтересовало.

Я старался превратиться в Самуэля. Начал рассказывать об игре так, как рассказал бы он. Объяснил, что действие начинается в будущем, и, что самое странное, там все примерно как сейчас. Конечно, изменился климат, и закончился бензин, а островные страны ушли под воду и стали музеями, которые можно посещать в семейных подлодках. Но люди все те же. Когда никто не видит, они стригут волосы в носу, когда никто не слышит – рыгают. Вместо компаний по грузоперевозкам, почтовых систем и авиакомпаний во всех странах есть комплексы для телепортации, откуда можно отправиться куда угодно. Однажды в таком портале появляется Чингисхан. Вернее, его молодая версия, которая только узнала, что такое богатство, но не живет в роскоши. Он одевается в шкуры степных грызунов и выживает после недельных наступлений в степи благодаря тому, что пьет кровь собственной лошади. Смысл игры в том, чтобы помочь хану завоевать мир. Создать армию роботов и попытаться вытеснить других военачальников с помощью оружия будущего, например, управляемых ракет с фосфором, нацеленных на поиск ДНК, и дронов с вирусами. Мои коллеги отставили чашки с кофе. Парень-начальник кивнул.

– Только мы ведь занимаемся онлайн-кредитованием, – сказал он.

Он подписал договор на почасовую оплату и пожелал мне удачи. Не дал визитку. Не пригласил на встречу в другой день на этой неделе.

* * *

По дороге домой мы зашли в магазин за продуктами. Самуэль взял молоко, кетчуп, лапшу, творог, куриную колбасу, в которой мяса процентов сорок, макароны и фасованные апельсины по сниженной цене. Я шла за ним и складывала в тележку экологически чистые яблоки, экологически чистые лимоны, дробленые томаты в упаковке тетрапак, экологически чистую черную фасоль, свежий тимьян, безглютеновые хлебцы и соевое молоко без сахара. Когда кассир начал сканировать товары, я увидела, что Самуэль следит за ценами, появляющимися на дисплее.

– Ой, – произнес Самуэль, услышав итоговую сумму.

Я протянула свою банковскую карту и заплатила. Как и всегда. Мы пересекли площадь и повернули налево на мою улицу.

– Спасибо за покупки, – сказал он.

– Не за что.

– Блин, вышло так дорого.

Мы шли дальше. Я чувствовала, что надо как-то себя защитить, но не знала, от чего.

– По-моему, важно следить за тем, что ты потребляешь.

– Покупая экологически чистые лимоны?

Думаю, он пытался произнести это с сарказмом. Вышло так себе.

– Да. Вернее так. Для меня это способ сказать: я не хочу максимизировать прибыль. У меня другие ценности, мне плевать на лишние три кроны, которые надо заплатить за экологически чистые лимоны.

– Девять.

– Что – девять?

– Разница между обычными и экологическими лимонами девять крон.

– И что? Это того не стоит?

– Стоит, но… Просто… Чтобы иметь возможность быть таким сознательным, нужен определенный доход.

– И этот доход у нас есть. У обоих. Разве нет?

– У меня нет.

– Ты же нормально зарабатываешь?

– Да, но… Довольно много уходит на оплату квартиры, – пробормотал Самуэль.

Мы вошли в подъезд.

– Вы же делите эти расходы пополам?

– Да, по идее. Но Вандаду в последнее время пришлось нелегко. Так что за квартиру платил я.

– Всю сумму?

– Угу. И немного за еду. И еще кое-что.

– А за что платит он?

– Со временем все образуется. Тут не о чем волноваться.

– Сколько ты платишь в месяц?

Самуэль назвал сумму. От удивления я открыла рот.

– Ты же понимаешь, что он тебя разводит?

– О чем это ты?

– Эта квартира не может столько стоить. Этого не может быть, потому что не может быть никогда.

– Это же съемная квартира. В довольно новом доме.

– Он берет у тебя деньги и тратит их на что-то другое. Поверь мне. И вот тебе объяснение, почему он перестал работать.

* * *

Да. Ладно. Признаю. Я скучал по Самуэлю. Не в том смысле, что думал, будто нашей дружбе конец, а мое место в его жизни теперь займет кто-то другой. А скучал, потому что он меня изменил. И когда его не было рядом, сложнее было быть тем, кем я был с ним, и, хотя я пытался, иногда бродил по городу, сидел в «Спайси Хаузе» и представлял, что он тоже там, все равно все было не так, как когда он был рядом. Между нами что-то произошло, и из-за этого я… Не знаю. Вычеркни это. Вычеркни все это. Я просто пытаюсь сказать, что, когда мне не хватало Самуэля, было сложнее не думать о других людях, которых уже нет, и когда я о них думал, было сложнее уснуть, а когда я не спал, приходилось искать другие способы уснуть, а когда они не помогали, было сложнее работать в полную силу, и когда я начинал рабочую смену с того, что засыпал в фургоне, мне давали меньше часов, и все превращалось в замкнутый круг, из которого было трудно выбраться.

* * *

Дома мы пошли на кухню. Я готовила, он накрывал на стол и наливал воду в графин с выжатыми лимонами. Когда мы уселись, он спросил, что я буду делать на следующей неделе. Я рассказала, что в среду у меня встреча с Майсой, клиенткой, которая три года живет без документов с четырьмя детьми.

– Пойду с ней в юридическую консультацию.

– Тебе за это платят?

– А ты как думаешь?

Мы ели, пили воду с лимоном.

– Ты что, злишься, потому что я спрашиваю, заплатят ли тебе?

– Я не злюсь. Просто это дурацкий вопрос.

– Мне что, все время нужно думать, как бы не задать дурацкий вопрос? Я же не знаю – может, она богатая, хоть и без документов, и может позволить себе оплатить переводчика?

– Прекрати.

Мы ели молча.

– Скажи, если я смогу как-то помочь.

– Например, как?

– Ну, не знаю. Может, Майса тоже захочет переехать в бабушкин дом?

Он сказал это так, словно не было ничего естественнее, словно с его стороны не требовалось никакой жертвы, чтобы Нихад, Зайнаб и Майса обрели безопасность, в которой так нуждались. И я посмотрела на него и подумала: если он с такой легкостью помогает другим, как же он может жить, не делая больше?

* * *

В конце весны Самуэль предложил поехать в Берлин навестить Пантеру. Сказал, что ему надо «сменить обстановку», и спросил, хочу ли я поехать с ним.

– С удовольствием, – ответил я.

– Но тебе придется самому достать деньги на поездку, – продолжил Самуэль. – Я больше не могу материально тебя поддерживать.

Он говорил со мной по-новому, жестко. Интересно, куда делся старый Самуэль. Но я не разозлился, думал, это естественно, ведь он потратил кучу денег на романтические подарки и рестораны для Лайде. Я знал ее манеру. Она была из тех феминисток, которые до хрипоты трындят, что все должно быть на сто процентов справедливо, хотя потом жалуются друзьям, если у парня не оказалось достаточно наличности, чтобы заплатить за двоих в ресторане. Или так. Если парень не платит, он церковная крыса, а если платит – свинья, потому что думает, что девушка – его собственность. Но поскольку лучше быть свиньей, чем церковной крысой, у Самуэля не было выбора, и он платил за все ужины, билеты в музей и романтические уикенды, которые, как я думал, они проводили вместе, пока я в одиночестве сидел дома.

* * *

В середине апреля мы поехали в бабушкин дом, чтобы удостовериться, что все там обустроились. Дети играли в гостиной, на пианино они выставили своих игрушечных зверей. Они по очереди качались в кресле-качалке, а стол для настольного тенниса в подвале был завален цветными карандашами, мелками и глиной. Было здорово увидеть, что они чувствуют себя как дома. Хотя Зайнаб шептала, что дети Майсы плохо воспитаны, а Майса считала, что дети Зайнаб едят так, словно у них глисты.

– А где Нихад? – спросил Самуэль.

– Она уже дня два здесь не ночевала, – ответила Зайнаб, и я перевела это Самуэлю, но была вынуждена добавить несколько слов, чтобы он понял, что Зайнаб говорила презрительно и не очень волновалась.

– Так круто, – сказал Самуэль, когда мы спускались с пригорка. – Бабушка прожила здесь черт-те сколько лет, а я уже сейчас не думаю о том, что это ее дом. Как будто новые воспоминания пришли на смену старым.

Странно, но, казалось, ему полегчало.

* * *

Какой идиот заявил, что я брал с Самуэля «завышенную аренду»? Лайде, что ли? Не верь лживым слухам. Она понятия не имеет, как дорого мне обходилась квартира. Не знает, как я старался, чтобы получить больше рабочих часов. Я никогда не хотел жить за счет Самуэля. И делал все, чтобы зарабатывать собственные деньги. Каждый раз, когда Самуэль приходил домой от Лайде и говорил, что я вообще-то должен «вносить свою лепту», я думал: да, но мы же заключили пакт о преданности и должны делить все поровну, я изо всех сил пытаюсь вносить столько лепт, сколько могу, но, блин, где их взять-то, я уже задолбался все время искать новые. Чтобы раздобыть деньги на квартиру, еду и поездку в Берлин, у меня остался только один выход, и я связался с Хамзой.

* * *

Мы сидели в кафе на главной улице. На летней веранде, на солнце, вокруг пахло свежескошенной травой. Самуэль спросил, как прошли мои подростковые годы, и я рассказала о времени «Кафе 44»[25], участии в синдикалистском движении, моем первом парне, который был на десять лет старше, после беспорядков в Гётеборге он сел на два года, а сейчас работает консультантом по профориентации в школе в пригороде Стокгольма. Рассказала о демонстрациях, которые мы устраивали первого мая, движении «Reclaim the Streets»[26], драках со скинхедами в девяностые, антифашистских демонстрациях в Салеме[27]. Рассказала о том, как мы собрались перед иранским посольством в поддержку Зеленой революции[28], нас было несколько сотен, полиция применила перцовый газ, некоторых покусали собаки, а другие напоролись на остроконечный забор, а когда стали звать врача, человек пятьдесят подняли руки. Сказала, что иногда мне не хватает того запала, ощущения, что многое вообще-то можно изменить. Самуэль кивал и, казалось, все понимал.

* * *

Хамза обрадовался, услышав мой голос.

– Ты наконец высунул голову из жопы? – дружелюбно спросил он, когда я поинтересовался, как у него дела.

– Из какой еще жопы? – спросил я.

– Да это же выражение такое, – ответил Хамза. – Чего тебе?

– У тебя есть что-нибудь для меня?

– Например, что?

– Сам знаешь. Какое-нибудь дело? Работа?

– Думаешь, мир останавливается, пока ты спишь?

Вот уж нет. Мир продолжает вертеться. Деньги переходят из рук в руки. Одних людей сменяют другие.

– Значит, ничего?

– Ничего.

– Мне нужны деньги.

– Мне тоже.

– Я серьезно. Мне нужна наличка. И срочно.

– Хочешь занять?

Я замолчал. Хамза рассмеялся и сменил тон.

– Не вопрос, – сказал он. – Я зайду к тебе. По-братски дам хорошую процентную ставку. Ты все там же живешь?

Он отключился, прежде чем я успел его поблагодарить.

* * *

Солнце садилось, до закрытия кафе оставалось совсем немного времени, а мы все еще сидели на летней веранде. Я рассказывала о том, когда мы блокировали полицейский кортеж, он должен был сопровождать семью, которой грозила депортация. Мы приехали туда в четыре утра, у нас с собой были термосы и шикарные пирожные, потому что один из активистов подрабатывал в дорогущей кофейне в центре города. Шафрановые круассаны, трюфельные пирожные и дымящийся, но быстро остывавший травяной чай. Мы продержались на морозе шесть часов. Под конец не чувствовали пальцев ног, было больно дышать через нос, ресницы покрылись инеем. Но мы не расходились и чувствовали, что делаем важное дело. Всякий раз, когда приближалась машина, мы вставали в сцепку, живой цепью, которую не сломать. Потом подъехала полицейская машина, открылось окно, и девушка-полицейский на пассажирском сиденье сказала, что семья уже в аэропорту, их вывезли окольными путями, они уже в самолете, уже в воздухе, она говорила это с легкой улыбкой, из-за чего мы не выдержали, и шикарные пирожные полетели в лобовое стекло, а полицейские только переглянулись, покачали головами и включили дворники. Мы добрались до железнодорожной станции и немного позже узнали, что пассажиры самолета возмутились, увидев, как семья рыдает, как возмущенная мама взывает к милосердию, и отказались пристегиваться ремнями безопасности, самолет не мог взлететь, семью сняли с самолета и отвезли обратно, и поэтому возникла крошечная надежда на то, что мы сможем на что-то повлиять.

– А что было потом? – спросил Самуэль.

– Апелляция.

– И им разрешили остаться?

– Нет. Их отправили домой.

* * *

Хамза позвонил в дверь, и когда я открыл, то заметил, как он просунул ногу в образовавшуюся щель.

– Сорян, – сказал он и убрал ногу. – Старая привычка.

Его сопровождал огромный детина, которому пришлось согнуть ноги в коленях, чтобы войти в дверь. Мы поздоровались, и я услышал, что голос у него высокий, как у мальчишки.

– Я могу воспользоваться туалетом? – спросил он.

– Пожалуйста, – ответил я и показал, куда пройти.

Говоря это, я надеялся, что он не будет садиться на унитаз, потому что он был похож на человека, который своим весом может раздавить фаянсового друга.

– Как он? – спросил я Хамзу, пока он доставал из внутреннего кармана конверт.

– Хорош. Не так, как ты, конечно же. Но вполне неплох. Осваивается. Единственная проблема – его микроскопический мочевой пузырь. Это не внушает уважения, когда ты приходишь требовать денег, а потом спрашиваешь, можно ли воспользоваться туалетом.

Мы улыбнулись друг другу. Я спросил, надо ли что-то подписать. Мы улыбнулись еще шире. Оба знали, что есть такие вещи, которые на записывают на бумаге. Я дал слово, что отдам деньги. Он дал слово, что процентная ставка не будет выше обычной. Потом великан с писклявым голосом вернулся из туалета и поблагодарил меня.

* * *

Мы все еще сидели на летней веранде. Солнце уже зашло. Когда я спросила Самуэля о его политической активности, он замолчал и посмотрел в сторону.

– Ну, не знаю. Я, конечно, не поддерживаю Умеренную партию, но… Я всегда скептически относился к политическим движениям.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Папа всегда предупреждал, что в политику лезть не стоит. Я же видел, чем его друзьям пришлось пожертвовать ради борьбы, и как это закончилось – разочарования, уничтоженные дружеские отношения и… Не знаю… За всю жизнь я только один раз ходил на демонстрацию. – Серьезно?

– Да. Против войны в Ираке. В две тысячи третьем. Но война потом все равно началась, и казалось, что все было напрасно.

– А бомбежки Газы? А когда Шведские демократы[29] попали в риксдаг? А отлов нелегальных иммигрантов и их депортация? Ничто из этого не заставило тебя выйти на улицу и пройти несколько сотен метров?

– Нет, но я не знаю, почему… Как будто… Каждый раз, собираясь на демонстрацию, я вижу плакаты и задумываюсь, а правда ли я на сто процентов с ними согласен? Потом все начинают скандировать лозунги, и тогда я не знаю, что делать.

– Но что же ты делаешь первого мая? Если не ходишь на демонстрацию?

– Отдыхаю. Расслабляюсь вместе с Вандадом. Пополняю Банк впечатлений.

Он попыталася вывернуться из ситуации с помощью улыбки, но было видно, что ему некомфортно.

– Кстати, – сказал он. – Я скоро еду в Берлин. Мы собираемся навестить Пантеру.

– Кто это «мы»?

– Мы с Вандадом.

– И ты все оплачиваешь?

– Вообще-то нет. Не в этот раз.

Доедали мы молча.

* * *

Через несколько недель мы полетели в Берлин. Казалось, это огромное событие, так и было, мы впервые поехали за границу вместе. Мы встретились на вокзале, Самуэль подошел ко мне с улыбкой, сияющей, как атомная энергостанция, и обнял меня крепко, как борец сумо.

– Блин, это будет суперкруто! – сказал он и обнял меня.

– А то, – ответил я и дружелюбно толкнул его в плечо.

– Ай, черт. Полегче. Поедем в аэропорт на автобусе, да? Так будет дешевле.

* * *

В выходные Шведские демократы устраивали митинг на площади в Фарсте[30]. Мы собирались туда всей компанией, кроме Сантьяго, который уехал в командировку. Но Ильва, Шахин, Тамара и ее новая девушка Чарли пришли. У Чарли были узкие губы, она работала специальным педагогом в Сёдертелье[31]. Мы сразу заметили, что к демонстрациям ей не привыкать: когда мы встретились на выходе из метро, она раздала нам принесенные с работы маракасы и свистки, а сама на плечах несла большой барабан на подтяжках в горошек. Мы вышли на площадь, светило солнце. Нас было человек двести, хотя местная газета, как всегда, поверила полиции и написала, что нас собралось «чуть больше семидесяти». Обычная компания: члены Антифа, старые хиппи, цветные семьи, держащиеся за руки квиры.

* * *

Самолет взлетел, радостный Самуэль сидел рядом.

– Черт, нам столько всего надо наверстать, – сказал он.

Да, действительно. Когда стюардессы раздавали меню, он рассказал, что Лайде после школы работала в «Макдоналдсе», и те слухи, которые ходят о том, что они моют сиденья для унитазов в той же машине, что и фритюрные сетки, – правда.

– О’кей, – ответил я.

Мы заказали вино и орешки.

– У Лайде аллергия на орехи. Не на все, но с арахисом совсем беда. Она должна предупреждать об этом каждый раз, когда собирается куда-то лететь.

Нам принесли бутылочки с вином, я заплатил за обе.

– Спасибо. В следующий раз плачу я.

– Выпьем! За Банк впечатлений! За бессмертие!

– За любовь!

Мы чокнулись бутылками с вином, они были холодные, только что из холодильника, и я наконец почувствовал, что путешествие началось.

– Знаешь, что Лайде будет делать в выходные? Пойдет сначала на демонстрацию, а потом ужинать с двумя друзьями.

* * *

Когда показались машины Шведских демократов, полиция встала между нами и ними, полицейские лошади ржали, на собак, казалось, совсем не действовали наши инструменты и крики. Чарли начала скандировать, сначала обычные лозунги («Нет расистам на наших улицах!», «Что мы будем делать? Уничтожать расизм! Когда? СЕЙЧАС!»), а потом специально заготовленные для этого дня («Фарста говорит: В ЖОПУ ШВЕДСКИХ ДЕМОКРАТОВ, Фарста говорит: В ЖОПУ РАСИЗМ!»). Тамара стояла рядом и улыбалась, и, хотя она молчала, было видно, как она гордится.

Там, на площади, я чувствовала себя молодой, все было как раньше, и только когда представитель Шведских демократов едва слышно произнес речь о важности закрытых границ и возврата к традиционным ценностям, на которых стоит эта страна, Ильва взглянула на меня и спросила, где Самуэль.

– Самуэль? – переспросила я.

– Да. Он не придет?

– Он в Берлине.

Но, сказав это, я поняла, что, даже будь он в Стокгольме, он бы не пришел.

* * *

И так всю дорогу до Берлина. Он описывал (и передразнивал!), как умилительно она храпит. Рассказывал, что у нее есть старшая сестра, которая работает в Музее естественной истории. Что арабский Лайде похож на диалект, на котором говорят во всех египетских сериалах. Когда стюардесса пришла за оплатой очередных бутылок вина, он снова дал мне их оплатить.

– Сорри, бумажник лежит наверху в сумке. Заплачу в следующий раз – обещаю.

Когда самолет начал снижаться, я открыл рекламный журнал. Начал читать статью о Венеции. Самуэль прислонился к моему плечу, показал на черноволосую модель с зонтом в руках, которая сидела в лодке.

– Секси, – сказал он. – Но не настолько, как…

И я подумал: он что, шутит? Я же видел Лайде. Знаю, сколько ей лет, какой у нее потрепанный вид, видел ее покусанные ногти, загнанный взгляд, она не гармоничный человек, а человек, всегда готовый к тому, что его бросят, и поэтому всегда вынужденный жаться к запасному выходу, чтобы успеть уйти первым. Но произнес ли я это вслух? Нет. Я умолчал об этом, как идиот.

* * *

Я вернулась домой после демонстрации. Постояла в пустой прихожей. Хочу сказать, что я наслаждалась одиночеством. Тем, что в отсутствие Самуэля могла просто быть собой. Могла расслабиться и поковырять в носу, помастурбировать, пукнуть, рыгнуть и совсем не ощущать пустоты. Потому что раньше так было всегда. Но я скучала по нему. И это меня раздражало.

* * *

Мы приземлились в аэропорту и как будто попали назад в прошлое. Вокруг все еще был тысяча девятьсот девяносто пятый, сотрудники аэропорта были похожи на блеклых барменов из старых музыкальных клипов, волосы уложены муссом, у кого-то сильно накрашенные лица, у других аккуратно подстриженные усы, а их джинсы были такими несовременными, что они либо действительно давно вышли из моды, либо это, наоборот, был последний тренд. Самуэль осмотрелся и прокричал:

– Berlin here we come![32]

Потом замолчал и достал телефон.

– Я только напишу, что мы прилетели.

* * *

Потом посыпались сообщения. Одно, когда они прилетели, другое спустя пятнадцать минут: Садимся в ein taxi bitte[33]! Он прислал фотографию батута в парке, сфотографировал стол, заставленный алкоголем, и приписал: Aufwiedershen[34]. Но ни разу не написал, что скучает. Вместо этого мой телефон наполнился доказательствами того, что у него и без меня все как минимум в полном порядке. Я приняла ванну, почитала книгу, посидела молча, слушая бормотание телевизора у соседей, которые смотрели танцевальное шоу. Я попыталась убедить себя, что счастлива. Легка. Свободна. Но воображение рисовало другие картины. Такси, в котором ехал Самуэль, попало в аварию. Он вышел из такси и его сбил с ног нацист. Он в клубе, и кто-то угостил его коксом, который оказался совсем не коксом. Он напился и упал в реку. Он был на вечеринке на крыше и перелез через ограждение.

Последнее сообщение пришло в половине двенадцатого, он спрашивал, все ли у меня хорошо, написал, что уже засыпает, но вечер был просто эпичный и в заключение прислал ein godenachte kyss[35]. Я не знала, что ему ответить. Его сообщения выглядели попыткой убедить меня, что волноваться не о чем, но ведь если ты не собираешься предавать, то нет и потребности убеждать кого-то, что все в порядке. Я пролежала без сна до рассвета.

* * *

К такси стояла длинная очередь, но белоснежные машины были наготове и долго ждать не пришлось, мы запрыгнули на заднее сиденье, назвали адрес, парень за рулем оказался турком и посмеялся над жалкими познаниями Самуэля в немецком. Самуэль снова произнес адрес, водитель его поправил. Мы поехали в город, Самуэль пытался вести светскую беседу, получалось так себе, английский, на котором говорил турок, по сути, был немецким, а школьный немецкий Самуэля – шведским. Узкие дороги, похожие на польские дома, мы проехали через лес, мимо нескольких кирпичных зданий, водитель с гордостью показал небольшой район и сказал:

– All this new, before: nothing![36]

Мы кивали, как будто новые дома, которые уже выглядели потрепанными, нас впечатлили. Мы проехали железнодорожную станцию, свернули направо и чуть не врезались в желтый трамвай. Район, в котором жила Пантера, был все ближе, оставалось совсем немного, теперь водитель ехал медленнее, читая названия улиц. – It should be here[37].

Мы повернули направо, на улицу шириной с футбольное поле, но совсем пустую, ни деревьев, ни магазинов, только длинные ряды припаркованных под углом машин и дома, похожие на заброшенные посольства. Такси остановилось перед подъездом Пантеры.

– Can you…[38] – сказал я и показал на клаксон.

Он посмотрел на меня как на психа.

– This is Berlin[39].

Не знаю, понял ли он, что я имел в виду клаксон, а не что-то другое, но мы поблагодарили его и я заплатил, потому что Самуэль уже стоял у двери и звонил в домофон. Двадцать три евро сорок центов, я дал двадцать пять, и водила удивленно поблагодарил за чаевые. Сначала я подумал, что это ирония, но у него и правда был довольный вид, когда он дал по газам и покатил дальше по брусчатке.

* * *

На следующий день после отъезда Самуэля со мной связалась Майса и спросила, может ли ее сестра временно пожить в доме, потому что ей тоже нужна защита.

– Конечно, – ответила я. – Никаких проблем. Она будет одна?

– Угу. С дочерью.

* * *

На улице снова стало тихо, и я оглядел дом. Других таких вокруг не было: как после пожара, краска шелушилась, штукатурка давно осыпалась, входная дверь почернела от десятилетиями покрывавшей ее пыли, два больших куска фасада отвалились и валялись на тротуаре. В окне на первом этаже я увидел большой красный цветок и несколько листов бумаги с текстом, который не мог разобрать. На втором этаже – задернутые белые шторы. На третьем – довольное лицо Пантеры.

– Сейчас спущусь, – объяснила она с помощью жестов, и вскоре дверь в подъезд открылась.

В подъезде не работала лампочка, и мы обнялись в темноте. Она совсем не изменилась, разве что кожа теперь стала бледнее.

– Клевые очки, – сказал Самуэль. – Настоящие?

– А как же, – ответила Пантера и провела пальцем сквозь пустую оправу. – В чужой монастырь со своим уставом не ходят.

* * *

Тем же вечером позвонила Нихад. И рассказала, что познакомилась с пожилой персидской женщиной-поэтом, которой только что отказали в виде на жительство.

– Можно, она переночует здесь несколько ночей? Пока не найдет другое место?

– Конечно, – ответила я.

Мне даже в голову не пришло спросить Самуэля. Что бы он сказал? «К сожалению, нет. Этот дом пустует, но вообще-то я должен одобрить всех, кто хочет туда въехать?» Скорее я думала, как хорошо, что там стало больше женщин. Так безопаснее. Я беспокоилась только о том, что соседи начнут что-то подозревать.

* * *

Мы вместе поднялись по лестнице, в подъезде пахло углем и древесиной, из-за граффити было непонятно, какого цвета здесь стены. В квартире стены были белые, старый деревянный пол, в обеих спальнях желтые кафельные иглу, одна теплая, другая холодная. В ванной одну стену покрывали обои с горным видом длиной четыре метра, на кухне газовая плита и холодильник, который закрывался с помощью веревки.

– Круто, да? – сказала Пантера. – Самая настоящая берлинская квартира.

– Действительно, – ответил Самуэль.

Я кивнул, потому что лгать жестами проще, чем голосом. Но, конечно, квартира была крутая. Не в том смысле, что я хотел бы там жить, а скорее так: о’кей, такие места тоже существуют, но теперь везите меня дальше, в отель с работающим отоплением, телевизором с огромной диагональю и мини-баром, а не в две комнаты, которые надо обогревать углем. Поэтому-то в спальне и стояли мешки с углем. Две желтых иглу оказались печами.

– Но этой зимой я не очень часто ими пользовалась, – сказала Пантера. – Электрическое отопление здесь тоже есть.

– Выходит дороговато, да? – спросил Самуэль, а я посмотрел на него и задумался, что на него нашло.

Раньше я никогда не слышал, чтобы он так говорил о деньгах. И подумал, что дело тут не в нем, а в ком-то другом.

* * *

На третий день позвонила Нихад и рассказала, что в доме возникли проблемы с электричеством, оно то включалось, то отключалось. Они заменили все пробки, но это не помогло. Я сказала, что заеду, и вечером снова села на электричку. В саду ничего не изменилось, те же пластмассовые игрушки, те же горы сгнивших яблок, и это хорошо, я внимательно следила за тем, чтобы перемены не были заметны с улицы. В глубине, наоборот, кипела жизнь. Десяток детей играли в фрисби на заднем дворе, который не выходил на улицу. На террасе курили двое мужчин, они поздоровались со мной, и один из них спросил, я ли адвокат Ройды.

– Нет, – ответила я. – Кто такая Ройда?

– Ничего, забудьте.

Я вошла в дом. Паутина и запах мочи исчезли, пахло свежим хлебом, в гостиной сидела пожилая дама возраста бабушки Самуэля и вместе с двумя годовалыми детьми смотрела по телевизору какую-то детскую передачу. Зайнаб что-то готовила на кухне, она объяснила, что Майса с семьей живет внизу, а новые жильцы без детей ночуют в спальных мешках наверху.

– Но здесь ведь живут только женщины? – спросила я.

– Конечно, – ответила она. – Женщины и дети.

– А кто это там на террасе?

– Они скоро уйдут.

Зайнаб рассказала, что готовит только на свою семью. Вначале они решили объединиться и питаться вместе, но это закончилось тем, что она покупала все продукты и через какое-то время ей это надоело.

– Хорошо, что ты приехала, – сказала она. – Кажется, с электричеством все в порядке. Мы нашли еще один щиток в подвале, и с тех пор, как починили там проводку, проблем не возникало.

Я так и стояла на кухне. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь сказал спасибо, оценил, какие мы молодцы, что устроили все это. Но все были заняты своей жизнью, дама в гостиной на прощание помахала мне рукой, а Нихад не было дома, хотя в фрисби вроде бы играл ее сын, у него были ее черные кудри, красивые ямочки на щеках от смеха и те же блестящие карие глаза, от которых было сложно отвести взгляд.

* * *

Первый вечер мы провели в квартале Пантеры, там было совершенно пусто, ни одного человека, хотя было пять вечера.

– А где все? – спросил я.

– Уж точно не на работе, – ответила Пантера. – В Берлине люди не работают.

– А что они делают?

– Ну, в моем доме живут два датских дизайнера, безработный архитектор-португалец, шизофреник – ветеран войны и писатель-швед. Кстати, он наполовину тунисец, – добавила она.

– Кто?

– Писатель.

Это был первый и единственный раз, когда Пантера упомянула тебя. Казалось, Самуэля это не интересовало. Мы пошли к водонапорной башне, прошли мимо закрытого ресторана, нескольких брошенных столов для настольного тенниса, пустого бара на углу. Все еще никого вокруг.

– Здесь пусто, как в Эстермальме, – сказал я.

– Похоже на город-призрак, – отозвался Самуэль.

– Угу. Хотя и этот район джентрифицируется жутко быстро. Даже немного жаль. Но вместе с тем здорово.

Пантера рванула на детскую площадку, разбежалась и запрыгнула обеими ногами на холмик и вдруг подскочила, как на батуте, ее черные волосы водопадом рассыпались на ветру, она подпрыгивала все выше и выше.

– Уиии! Круто, да?

Я обернулся к Самуэлю, чтобы сказать: «Что это с ней?» Но не успел закончить предложение, потому что Самуэль уже направлялся к следующему холмику, и вот уже они оба прыгают вверх-вниз на площадке с криками «уиии», как два сумасшедших, а я постоял там несколько секунд, не зная, что делать. Потом огляделся и подумал: в жопу все – это же Банк впечатлений, и с воплями побежал к третьему холмику.

* * *

Самуэля не было пять дней, и каждую ночь я представляла, что он встречается с новой девушкой. В первый вечер – с южноафриканской циркачкой, которая недавно переквалифицировалась в медсестру и стала активно заниматься профсоюзной работой. Они часами говорили об общественных последствиях жизни в постапартеидной системе, утратившей память. А потом пошли домой трахаться. Во второй вечер – с девушкой-политологом из Индонезии, они часами говорили о том, что каждый из них как личность гораздо больше собственной скучной карьеры. А потом пошли домой трахаться. В третий вечер – с иорданкой-полукровкой, которая устраивает перформансы. Они часами говорили о том, как важно постоянно пополнять Банк впечатлений. А потом пошли домой трахаться. В душе я знала, что Самуэлю не хватит силы воли этому противостоять. От такого впечатления невозможно отказаться, он повернулся к Вандаду и Пантере, которые заперли рты на невидимые замки, и, чтобы его не сожрала совесть, он забрасывал меня сообщениями, в которых писал все, кроме того, что скучает.

* * *

На следующий день мы взяли напрокат оранжевые велики и покатили в Музей Штази. Смотрели стенды, заполненные шпионскими изобретениями разных лет: креслами, сохраняющими запах, всякой техникой для прослушки, очками со встроенной рацией. Потом мы поехали в Нойкёльн, ели тортильи и пили пиво. Пантера хотела представить нас своим друзьям, я кивнул и подумал, что было бы здорово познакомиться с немцами. К сожалению, немцев среди них не было. А были тайско-американский писатель, его ирландская девушка-художница, рыжеволосый британский преподаватель языка, девушка из Польши и ее парень – режиссер короткометражек из Венгрии. А потом, когда уже перевалило за полночь, на черном шатком дамском велике появился ты. Я видел, как вы с Пантерой кивнули друг другу. Самуэль и я протянули тебе руки. Мы поздоровались, но, как только ты понял, что мы из Швеции, с твоего лица пропал интерес. Ты быстро прошел дальше, а Самуэль спросил:

– Ты знаешь этого идиота?

– Нет, – ответила Пантера. – Мы просто соседи. Здесь я почти не общаюсь со шведами.

Пантера знакомила нас со все новыми и новыми людьми, и все ее знакомые говорили, что живут в Берлине и обожают его «несмотря на немцев», но по-немецки никто не мог сказать больше нескольких вежливых фраз. Раз за разом Пантера повторяла, что совершенно не скучает по Стокгольму, и каждый раз шея Самуэля словно немела.

* * *

В последний вечер я вообразила, что Самуэль осознал, что на самом деле любит Пантеру. Они должны быть вместе. Воспоминание обо мне исчезло, растворилось как сон. Ведь в нее он был влюблен еще с подростковых лет, и теперь, оказавшись вместе в чужом городе, они снова нашли друг друга. Вошли в ее спальню и не выходили, пока не пришло время ехать домой. Самуэль отдал свой телефон Вандаду и поручил ему гулять по Берлину и отправлять мне по три сообщения в день. Они поклялись никогда никому не рассказывать о том, что произошло. А потом поехали домой.

* * *

На следующий день мы отправились на велосипедах на огромное поле с кучей статуй, идея которых в том, чтобы люди не забывали о Холокосте. Мы бродили среди серых четырехугольников, теряли и находили друг друга, а когда двинули домой, Пантера сказала, что кое с кем познакомилась. Она влюбилась (!). В парня (!!!). Из Балтимора. В художника, который ставил представления театра теней на каком-то складе в Потсдаме. Челюсти Самуэля сжались.

В парке шел баскетбольный матч. Самуэль затормозил.

– Может, присоединимся – что скажете?

– Я воздержусь, – ответил я, но вопрос был адресован Пантере.

– Да ну, лучше поедем домой и пообедаем, – сказала она.

– Струсила, да? Боишься, что тебя уделают? Не хочешь бередить старые лузерские раны?

Пантера и Самуэль играли за разные команды, а я сторожил велики. Матч начался в шутку, но быстро превратился во что-то другое. Самуэль и Пантера опекали друг друга, а их новоиспеченные товарищи по командам удивлялись, что они играют с такой серьезностью. Когда Пантера приближалась к свободной зоне, Самуэль кричал «ОСТОРОЖНО!» и делал вид, что выставляет руку ей в живот, так что она промахивалась. Когда Пантера в следующий раз собралась бросить трехочковый, Самуэль с криком подпрыгнул, чтобы поставить блок. Он слишком поздно увидел, что это всего лишь финт, и жестко приземлился на асфальт, разодрав кожу на щеке и чуть не сломав мизинец. Команда Пантеры выиграла.

Потом они сели на велики и выдохнули.

– Отличная игра, – сказал я.

Никто не ответил. Самуэль тер щеку. Потом достал телефон и проворчал:

– Неужели так сложно ответить на гребаное сообщение?

* * *

Я почти не спала. Поняла, что не доверяю Самуэлю.

И задумалась, смогу ли когда-нибудь доверять.

* * *

В последний вечер мы ужинали во вьетнамском ресторане рядом с какой-то площадью в Кройцберге. Шел дождь, и мы поехали туда на метро. Шли по желтым тоннелям, мимо наркоманов, бомжей и собак. Ресторан был маленьким, и, прежде чем мы сели за стол, Самуэль сначала полистал меню.

– И правда отличные цены.

Наши с Пантерой взгляды встретились. Мне было интересно, заметила ли она ту же странность. Подумала ли тоже, что Самуэль ни разу ничем нас не угостил за всю поездку? Обратила ли внимание на то, что Самуэль изменился? Человек, который раньше был готов на все ради нового впечатления, вел себя как ревизор. Тот, кто раньше говорил, что деньги нужны для того, чтобы их тратить, теперь сидел за столом и, прежде чем сделать заказ, справа налево изучал меню.

* * *

Из аэропорта Самуэль сразу поехал ко мне домой. Вернувшись с работы, я нашла его на лестничной площадке. Он спал. Сидел, съежившись, на полу и одной рукой держал ручку чемодана, как пациент с капельницей. На щеке у него было красное пятно, похожее на след от страстного поцелуя. Или, может, от укуса. Он проснулся, потянулся и сказал:

– Не нашел ключи.

* * *

Когда мы перешли к десерту, Пантера спросила:

– Ну, что нового в Стокгольме?

Нас с Самуэлем ее вопрос застиг врасплох, ведь до этого момента мы говорили только о работах Пантеры, ее контактах с галеристами, ее друзьях. Она рассказала, где продают лучший донер, а где наркоту, и какие есть уловки, чтобы татуированный охранник в «Бергхайне» впустил тебя в клуб. Но она ни разу не поинтересовалась, что происходит у нас. Я рассказал, что все еще работаю в грузоперевозках, но рабочих часов мало, и поэтому я ищу другую работу, вот, например, связался с компьютерной фирмой и предложил им идею научно-фантастической игры. Самуэль пялился в телефон, Пантера взялась за зубочистку.

– А ты, Самуэль, – продолжала она. – Чем ты занимаешься, ну, кроме того, что ты влюблен?

– Не знаю, – ответил Самуэль и раскрутил телефон как рулетку. – Не знаю, чем я занимаюсь.

– Она не отвечает? Может, потеряла телефон? – предположила Пантера.

– А может, встретила другого, – пошутил я.

– Не знаю, влюблен ли я, – сказал Самуэль. – Это больше похоже на… болезнь. Меня подташнивает. И голова кружится.

– Но ты ее любишь? – спросила Пантера.

– Да, наверное, люблю, – ответил Самуэль и покачал головой.

Мы сидели молча, официантка принесла счет, Пантера потянулась за ним.

– Нет, я оплачу, – возразил я.

И полез за деньгами как в замедленной съемке, чтобы у Самуэля было время взять меня за руку и сказать: «Нет, ты слишком много за что платил, давай теперь я!» Но он этого не сделал, а просто сидел, уставившись перед собой. Я заплатил, и, когда официантка принесла сдачу, ему пришло сообщение. Быстро, как на дуэли, он схватил со стола телефон и посмотрел на номер. Потом помотал головой:

– Это мама.

* * *

Мы вошли в квартиру. Он поставил чемодан в прихожей. Нашел ключи во внутреннем отделении. Положил зубную щетку в шкафчик в ванной. Я подумала, что он пахнет, ведет себя и выглядит в точности как обычно. Не считая следа на щеке. Ничто на его губах или во рту не намекало, что он целовал другую. Но мне показалось, он напряжен. И когда он рассказывал, как они ходили в рестораны и клубы, создавалось впечатление, что он что-то скрывает.

– Ну, клубы в Берлине – это просто безумие. Однажды мы были на вечеринке в заброшенном бассейне, можешь себе представить? Проходишь через раздевалку, в самом бассейне нет воды, а потом спускаешься в длинный проход, и там, прямо в гроте, гигантский танцпол, по стенам стекает конденсат от пота, в коридорах звуковые инсталляции, и вечеринка началась только в шесть утра, а закончилась в десять вечера, просто с ума сойти, дико круто, блин, нам надо туда поехать, надо пожить там вместе, ты и я, было бы здорово просто взять и свалить, правда?

Я не ответила.

* * *

После ужина мы зарулили на вечеринку, где Пантера собиралась встретиться со своим парнем из Балтимора. Здесь народ был на стиле, но совсем не так, как в других частях города. Тут в ходу были отглаженные костюмы, накрашенные лица, казалось, все мечтали, чтобы их молодость пришлась на шестидесятые, обувь блестела, а у некоторых был с собой белый порошок, который они высыпали на танцпол, чтобы подошвы лучше скользили. Мы сели за стол, на сцене стоял диджей в похожем на остальные прикиде, тесный пиджак и еле заметные усы, и даже его наушники были как будто из другой эпохи, большие и круглые, он ставил только винил и обращался с пластинками как с сокровищем, каждый раз беря пластинку, он осторожно дул на нее, а потом убирал в на удивление современную диджейскую сумку. Мы пили, ждали и пытались вернуться в атмосферу, которая была на новогодней вечеринке в Стокгольме. Но чего-то недоставало, что-то изменилось, и никто из нас не знал – что. Самуэль проверял телефон в сотый раз за последние пятнадцать минут. Пантера смотрела на вход. Я погрузился в свои мысли.

– Даже хорошо, что мы завтра возвращаемся, – сказал Самуэль. – Надо столько всего сделать в доме.

– Каком доме? – спросила Пантера.

– Да, сорри, наверное, я не говорил об этом. Мы с Лайде устроили шелтер в бабушкином доме.

Я сделал глоток и кивнул, давая понять, что я в курсе того, о чем он говорит.

– Круто, – сказала Пантера.

Потом мы снова сидели молча. Через несколько минут Самуэль встал, чтобы выйти на улицу и проверить, ловит ли телефон.

– Ты заметила, что с ним происходит что-то странное? – спросил я.

– В смысле – странное? – отозвалась Пантера.

– Дело во мне или он немного… изменился?

– Не знаю. Он ни разу не вспомнил про свою плохую память – это что-то новое. Но в остальном – нет. Вернее. Он по уши влюблен. А в таком состоянии становишься странным.

Самуэль вернулся.

– Может кто-то из вас отправить мне сообщение? Вдруг дело в сети.

Я написал ему со своего шведского номера. Телефон запищал через секунду.

– ЧЕРТ! – заорал он.

И потом тише:

– Вот дерьмо.

* * *

Он рассказал, что официальный слоган Берлина – Бедный, но сексуальный, там все еще можно найти дешевое жилье и к тому же есть сильное антикапиталистическое движение. Люди заселяются в пустующие дома, и их оттуда не выгоняют, а рядом с квартирой Пантеры есть магазин с бесплатными вещами.

– Прикинь, какое безумие? Просто заходишь и берешь что угодно, а если хочешь, можно оставить что-то взамен, но это необязательно. А что, если это способ начать новую жизнь, занять свое небольшое место, показать, что есть альтернатива, сказать: «Смотрите, и так тоже бывает, а вдруг такой мир возможен. Все совсем не должно быть так, как всегда». И не только в глобальном, общественном смысле, но и в более личном, если ты понимаешь, о чем я?

Я пыталась кивать, пыталась улыбаться.

* * *

Становилось поздно, это был наш последний вечер, парень Пантеры не пришел, и что-то должно было произойти. Самуэль вернулся из бара с листом бумаги и ручкой, выглядел он решительно.

– А теперь оторвемся по полной, – сказал он.

План заключался в соревновании. Цель: чтобы вечер максимально запомнился. Стратегия: все записывают на листок три задания. Листки складываются в миску. Тот, кто выполнит больше всего заданий за самое короткое время, выигрывает.

– Выигрывает что? – поинтересовалась Пантера.

– Не знаю, просто выигрывает, – ответил Самуэль.

– Какими должны быть задания? – спросил я.

– Любыми. Но чтобы их можно было выполнить чисто практически.

Я написал что-то вроде:

1. Подойти к диджею, попросить поставить «Макарену», станцевать танец «Макарена», а когда диджей скажет, что такой у него нет, сказать: «Тогда сойдет любая песня Фила Коллинза».

2. Подойти к любому столику, за которым сидит больше трех человек, и отпить от каждого напитка на столе.

3. Выбежать на танцпол и дернуть кого-нибудь за волосы.

* * *

Самуэль сказал, что в последний вечер они ужинали во вьетнамском ресторане, а потом пошли в ночной клуб, и в целом они отлично съездили.

– Но…

Он замолчал.

– Быть вдали от тебя… это заставило меня… Не знаю… В Берлине у меня было время подумать. Я думал о нас, о тебе, обо мне, о том, что мы вместе строим, о том, что превращается в «нас». И ты должна понять, как хреново мне становится, когда ты не отвечаешь на сообщения. Ты просто замолкаешь. Как гребаная мамаша. А я сижу там в другой стране и до смерти волнуюсь, вдруг что-то случилось.

* * *

Потом мы сложили бумажки и положили в миску для свечей, которая стояла на столе, Пантера вытянула бумажку Самуэля, Самуэль мою, а я бумажку Пантеры. И только я успел прочитать, что она написала, как Самуэль уже вскочил со стула. Подошел к соседнему столику и сказал änshylldigung[40] и объяснил: «törstich is it okay if I…»[41]. И отпил из стоящих на столе пивных бутылок. Потом вырулил на танцпол и дернул за волосы какую-то блондинку. Поднялся на сцену, похлопал по плечу диджея и вытянул руки, как в продвинутой версии танца «Макарена». Диджей уставился на Самуэля глазами, от удивления круглыми, как его наушники. Самуэль не дождался ответа, улыбнулся, подался вперед и прошептал что-то диджею на ухо. Сошел со сцены и вернулся к нашему столику. Мы с Пантерой аплодировали, а потом я обнаружил, что остался один, Пантера куда-то делась, ее место пустовало, а когда я посмотрел в сторону входа, она стояла там и, приподнявшись на цыпочках, обнимала высокого парня с дредами. Самуэль взглянул на Пантеру.

– Вандад. Я люблю ее. И хочу быть с ней все время.

– С кем из них? – спросил я.

* * *

Я хотела ответить, пыталась объяснить, что происходит у меня внутри, когда кто-то сваливает, как сложно мне доверять людям и что его сообщения показались мне нечестными и он их писал, только чтобы успокоить меня, чтобы я не волновалась, и именно поэтому я и волновалась, и… Он перебил меня.

– Но Лайде. Неужели ты не понимаешь, что я тебя люблю?

* * *

В последний день мы проснулись к обеду, Самуэль и я лежали под одеялом в холодной спальне. Во вчерашней одежде, от нас пахло сигаретным дымом и вчерашним пивом. Самуэль вздрогнул и вскочил с матраса:

– Все в порядке?

Я кивнул. Из туалета донеслись звуки, сообщающие, что Пантера уже проснулась, сначала ее тошнило, а потом включилась электрическая зубная щетка. Самуэль начал скидывать вещи в чемодан.

– Когда у нас самолет? Мы же не опоздаем? Возьмем такси или есть автобусы, которые идут в аэропорт? – Возьмем такси, и ты за него заплатишь, – шутливо сказал я.

– Да. Конечно. Только проверю, достаточно ли у меня евро.

Пантера вышла из ванной, потянулась и спросила, будем ли мы завтракать.

– Вот так ты тут и живешь? – поинтересовался Самуэль.

– Типа того. Когда не работаю.

– А когда ты работаешь? – спросил я.

– Когда нужно. Вызвать такси?

Последнее, что мы услышали, когда обнялись на прощание и взяли чемоданы, чтобы спуститься на улицу, это звуки тошноты, а потом механическое жужжание электрической зубной щетки, напоминавшее шмеля на батарейках.

* * *

Самуэль сказал это так, словно даже не подумал, что случится, если я не отвечу тем же. Словно только что понял это. Словно был дико счастлив от этого осознания. Сказал, а потом улыбнулся той блестящей желтозубой улыбкой, которая очаровывала кассирш и вызывала подозрения у охранников. Сказал, словно ему было абсолютно наплевать, что баланс сил между нами навсегда будет нарушен, если я не отвечу тем же.

– Я тоже тебя люблю, – сказала я.

Под нами разверзлась пропасть. Мы вцепились друг в друга и убедили себя, что умеем летать.

* * *

Потом мы вернулись домой. Я продолжил поиски работы. Рыбовод, ликвидатор последствий пожара, автомойщик. Всегда один и тот же ответ. Вернее, один и тот же не-ответ. Я одолжил велик у Самуэля, чтобы не покупать проездной. Сдавал бутылки и банки, чтобы наскрести денег на еду. Все время думал, что все наладится. Но не знал, как именно. Хамза начал звонить и сообщать, сколько еще набежало процентов.

* * *

Как вы? Сделаем перерыв? Закончим и продолжим в другой день? Кажется, вы устали. Вы аллергик? Осталось не так много, и я предпочла бы продолжить. Хотите еще кофе? Может, переместимся на балкон?

* * *

В начале июля позвонил Самуэль и запыхавшимся голосом спросил:

– Ты дома?

Я чуть не сказал: «Естественно». Но вместо этого произнес:

– Да. Что случилось?

– Нам нужна твоя помощь.

Не успел он рассказать, что произошло, как я уже надел ботинки. Я бежал вниз по лестнице, а он в это время говорил, что произошел «скандал в доме».

– В доме? – переспросил я.

– Да, в бабушкином доме.

Кто-то, кого там не должно было быть, видимо, все-таки там был, женщины испугались, Самуэль и Лайде собирались ехать туда, и он сказал, что было бы здорово, если бы я тоже смог подскочить.

Я был уже в пути, я понял, в чем дело, они же не могли позвонить в полицию и вместо этого позвонили мне, им нужны были мышцы для поддержки и еще одна голова, чтобы справиться с ситуацией. Самуэль прислал адрес, и я бросился бежать туда, а потом увидел на карте, насколько это далеко, вернулся и взял велик Самуэля.

Балкон

С самого начала мы придерживались принципа, что адрес дома надо держать в тайне. Я говорила об этом всем, кто туда въезжал.

– Это временное жилье, и многим здешним женщинам угрожают, так что будьте осторожны и следите за тем, кому вы сообщаете адрес.

Но однажды Нихад написал Билл, утверждая, что знает, где она. Указал адрес дома и в подробностях рассказал, что с ней сделает, когда найдет. Мы поехали туда. Самуэль тут же захотел позвонить Вандаду.

– Зачем? – спросила я.

– На всякий случай.

Не знаю, каким образом амбал Вандад мог придать женщинам ощущение безопасности, но возражать не стала. Я подумала, что, если мы приедем втроем, хуже не будет. И Самуэль ручался, что Вандаду можно доверять.

* * *

Я помчался к Хэгерстенсвэген, с трудом забрался по Персонневэген, пролетел по мосту через шоссе. На повороте на Эльвшёвэген я почти лег и коснулся земли, как на мотоцикле. Когда я был на месте, Самуэль и Лайде еще ехали в электричке.

– Подожди у почтового ящика, – сказал Самуэль. – Один не заходи, мы не знаем, в доме он или нет.

Я ждал, встал, широко расставив ноги, между двух каменных столбов у самого пригорка. И смотрел на дом, который и домом-то не назвать. Это был дворец. Три этажа, большой сад и отдельно стоящий гараж. Несмотря на коричневый цвет и задернутые шторы, здесь можно было бы снять хип-хоп клип. Девушки в бикини отдыхали бы на террасе, на подъездной дорожке гости-рэперы припарковали бы свои новехонькие «лексусы», в кустах можно было бы поставить холодильники с запотевшими бутылками вискаря и гриль, чтобы жарить стейки. Я стоял, погрузившись в собственные мысли, и вдруг увидел, как от станции бегут Лайде и Самуэль.

Они держались за руки. Волосы у них были одного – черного – цвета. Они бежали в такт, хотя одна высоко поднимала колени, как газель (Лайде), а другой двигался так, словно не хотел, чтобы тело отрывалось от земли (Самуэль). Мало что по сложности может сравниться с этим, когда ты не только бежишь, но еще и держишься за руку, и я помню, что, увидев их, подумал: о’кей. Может, они предназначены друг для друга. Может, надо просто с этим смириться. Возможно, я ошибался.

Несмотря на беспокойство, написанное у них на лицах, вид у них был счастливый. Самуэль обнял меня и поблагодарил за то, что я приехал, Лайде кивнула и пошла к дому.

– Подожди здесь, – сказал Самуэль. – Мы поднимемся и посмотрим, что там. А ты наблюдай.

– За чем?

– За синим «саабом комби»! – прокричала Лайде.

Я остался. Перегородил подъездную дорожку великом Самуэля. Представлял себе, как за моей спиной снимают хип-хоп клип, а я отвечаю за безопасность, мне нравилось это ощущение, когда оказываешься в нужном месте в нужное время, и я следил за каждой приближающейся машиной. В основном это были «вольво», «ауди», «бэхи» и «мерсы», одна-две «тойоты приус». Прошло пятнадцать минут. Полчаса. Самуэль позвонил и сказал, что они почти закончили.

– Все в порядке? Хочешь чего-нибудь?

– Нет, ничего, – ответил я. – У меня есть все, что нужно.

Синий «сааб комби» так и не приехал. Вернувшись, Самуэль и Лайде поблагодарили меня за помощь, сказали, что все прошло хорошо, но я точно не знаю, что они имели в виду. В каком смысле «хорошо» – они узнали, что парня арестовали? Или «хорошо», что женщина, которой он угрожал, переедет в другое место?

– Я могу тебя чем-нибудь угостить в качестве благодарности? – спросил Самуэль.

Мы пошли в ресторанчик на той же улице. Набрали еды на шведском столе. Сели за столик. Я и Самуэль рядом. Лайде одна с другой стороны. Я думал, мы поговорим, узнаем друг друга, станем друзьями. Но, казалось, Лайде это совсем не нужно. Ее телефон все время лежал рядом, она искала в Интернете кризисные центры для женщин, говорила с кем-то, вроде чьим-то адвокатом. Между звонками я пытался задавать вопросы, но она на каждый отвечала одним – максимум двумя словами.

Когда мы встали из-за стола и собрались уходить, а Самуэль пошел платить, она сказала:

– СПАСИБО, Самуэль, что угостил нас обедом.

Потом покосилась на меня, будто хотела, чтобы я за ней повторил, как дрессированная обезьяна. Я не сказал спасибо. Мне не за что было благодарить. Наша с Самуэлем дружба была не такой, она не зависела от денег. Так было всегда, и так будет до конца.

* * *

Рядом с Вандадом я никогда не чувствовала себя в безопасности. Сколько бы Самуэль ни твердил о его преданности. Внутри Вандада был мрак. Я ему не доверяла. Всякий раз, когда мы виделись, он делал все, чтобы я чувствовала себя не в своей тарелке. Посреди предложения вдруг начинал смеяться и подталкивать Самуэля локтем.

– Это напоминает Берлин. Помнишь?..

Самуэль кивал. Или так:

– Блин, помнишь ночь в «Ист»?

Самуэль улыбался.

– Братаны превыше девок, да? Дружба превыше всего!

Вандад поднимал руку, чтобы дать пять, и Самуэль смущенно отвечал на этот жест. Я сидела там как идиотка. Когда я потом спрашивала Самуэля, что такого веселого было в ночи в «Ист» или Берлине, он отвечал, что понять это можно, только если сам там был.

Однажды мы обедали втроем. Вандад щелкал пальцами и разглядывал меня. Самуэль изо всех сил старался, чтобы за столом не повисала тишина. Спрашивал о планах на выходные, как мы провели прошлые выходные, и чем больше он старался, тем более натянутой выглядела вся ситуация. Под конец Самуэль пошел в туалет, а мы с Вандадом остались сидеть в тишине, которую можно было резать ножом. Он посмотрел на меня и сказал:

– Так вот… Самуэль говорил, ты делала аборт?

– Прошу прощения?

– Самуэль говорил, ты жила в Брюсселе?

– Ты что, только что спросил, делала ли я аборт?

Вандад посмотрел на меня как на сумасшедшую.

– Нет, Брюссель, я спросил, жила ли ты в Брюсселе.

Но я-то слышала, что он сказал в первый раз. И не могла поверить, что рассказанный Самуэлю секрет просочился дальше к Вандаду.

* * *

Во второй раз, когда понадобилась моя помощь с домом, меня вызвали перевозить имущество из пятикомнатной квартиры в пригороде на виллу в городе. Самуэль спросил, смогу ли я снова приехать, дело вроде срочное, и на этот раз я взял машину. Я заскочил в дом по дороге в контору, Блумберг никогда бы не заметил, а Богдан не сдал бы меня. Он остался сидеть на месте водителя, а я побежал к дому на пару с Самуэлем.

– Что случилось?

– Он был здесь ночью. Бывший мужик Нихад.

* * *

Когда я решила обсудить это с Самуэлем, он отвечал уклончиво. Не мог сказать, что говорил Вандаду и чего не говорил, а когда я спросила снова, он разозлился и сказал, что не в состоянии запоминать все их разговоры.

– Вандад – мой друг. Я делюсь с ним разными вещами. Как и ты делишься с сестрой. Ты должна это принять.

Но я решила, что не дам ему увильнуть. Мы все говорили, и через несколько часов Самуэль сказал:

– Лайде. Пожалуйста. Полтретьего ночи. Мне надо спать. Пойми, мир не ополчился на тебя. Ослабь хватку. Я подумала: ты не понимаешь, что делаешь. И пожалеешь об этих словах.

* * *

Я не знал, ни кто такая Нихад, ни что это за парень, но, когда мы подошли к двери, я увидел, что стекло разбито. Первая заметившая нас женщина вздрогнула, у нее в кармане передника лежал нож, то ли для готовки, то ли для самозащиты.

– Is Laide here?[42] – спросил Самуэль.

– Yes[43], – ответила женщина и с подозрением посмотрела на меня.

– A friend[44], – сказал Самуэль.

– Why big car?[45]

Она показала на фургон, припаркованный внизу на улице.

– Friendly car[46], – сказал Самуэль. – No problem, nice car, nice friend[47].

Мы пошли на кухню, внутри дом был еще шикарнее. Если смотреть в сад из кухни, возникало чувство, что ты хозяин мира. Видны были только яблони, ветер, облака и далеко-далеко, у подножия пригорка, белый куб, то есть наш фургон. Я подумал: как она смогла отсюда заметить машину?

* * *

Мы пытались жить обычной жизнью. Но я чувствовала: что-то изменилось. Ранним осенним вечером я взяла Самуэля с собой на праздничный ужин дома у Лизы и Сантьяго. Мы пришли рано, я хотела, чтобы он познакомился со всеми постепенно, понимала, как непросто войти в совершенно новый круг общения. Но Самуэль, на первый взгляд, совсем не волновался, ему не терпелось познакомиться с моими друзьями, и когда мы встретились в алкомаркете на Фридхемсплан, он уже держал в руках трехлитровую упаковку дешевого вина. Я объяснила, что, пожалуй, лучше взять вино в бутылках, поскольку у Сантьяго день рождения. И Самуэль не обиделся, просто поменял трехлитровую коробку на несколько бутылок и по пути к кассе показал на одну из этикеток с надписью Vino ecológico[48] и улыбнулся. Мы встали в очередь, кассирша посмотрела на нас и попросила Самуэля предъявить удостоверение личности.

* * *

Лайде стояла на кухне, женщина сидела на табуретке, на ее лице с трудом можно было отделить глаза от щек, все одинаково синее и распухшее, кроме губ, они были фиолетово-красными. Я старался не смотреть на нее. Это давалось нелегко, потому что взгляд то и дело возвращался, мозг отказывался понять, как с таким лицом можно сидеть и отвечать на вопросы Лайде, которая говорила по-арабски с ней и одновременно по-шведски с кем-то по телефону.

– Да, понимаю, я не совсем идиотка, – сказала Лайде. – А вот вы, похоже, не понимаете, что это экстренная ситуация.

Я вышел из кухни, хотел осмотреться, через проходную комнату попал в столовую и пошел дальше в гигантскую комнату, выходящую на террасу, которую я видел с улицы. Когда-то здесь, наверное, была гостиная, потому что тут стояло коричневое пианино и висела люстра, а чуть дальше в углу живущие здесь люди составили старую мебель, стулья и столы в стиле рококо, типа тех, что показывают в программах про антиквариат, эксперты еще обычно говорят, что они стоят сто штук, хотя выглядят так, что за двадцатку можно взять на барахолке. Я хотел пройти весь путь до террасы, но не вышло, потому что пол был завален подстилками, спальными мешками, пластиковыми и бумажными икеевскими пакетами. Вдоль стен стояли чемоданы, ни на одном не было четырех колес, некоторые даже без вытяжной ручки, просто обычные чемоданы, сделанные из твердого тяжелого пластика. В комнате было полно вещей, но совсем не было людей, кроме двух спящих тел, я не видел их лиц, только волосы торчали из-под одеяла цвета хаки.

* * *

Сантьяго и Лиза жили в светлой четырехкомнатной квартире с видом на воду в одну сторону и на шоссе в другую. Их дочери в этот вечер были у мамы Сантьяго, и когда мы вошли в прихожую, нас обняли благоухающая духами Лиза и пятнистый Сантьяго, который сослался на то, что готовит лазанью, и с ним приключилась «томатная авария». Я представила Самуэля, они обняли его, хотя видели в первый раз, а я стояла рядом и гордилась своими друзьями, какие они гостеприимные и прекрасные и ни словом, ни взглядом не дали понять, что Самуэль им показался слишком молодым или странно пахнущим.

Потом пришли Тамара с Чарли (которые злились друг на друга) и Ильва с Рикардом (которые вроде снова сошлись, но никто не понимал зачем). Мы сидели за овальным столом и ждали лазанью, которая скоро, уже вот-вот будет готова.

– Со мной кое-что произошло, – снова объяснил Сантьяго. – Небольшая томатная авария.

– У нас полно времени, – успокоил его Рикард.

– А я умею готовить только одно блюдо, – произнес Самуэль. – Называется лапша с творогом.

Вдруг я услышала собственный смех, который прозвучал слишком громко. Самуэль пересказал рецепт. Лапша быстрого приготовления. Творог. Соль с травами. Готово.

– Подожди-ка, я должен это записать, – сказал Сантьяго, и все засмеялись.

* * *

По дороге обратно я услышал, как одна женщина плачет, и кто-то ее утешает. Вернувшись на кухню, я заметил, что Нихад, та, которую избили, успокаивала женщину с ножом, Зайнаб. Хотя должно было быть наоборот.

– Сколько человек здесь живет на самом деле? – прошептал я Самуэлю.

– В смысле? Две или три семьи.

Я рассмеялся.

– Что? – спросил Самуэль.

– Ты заглядывал в гостиную?

Мы пошли туда вместе. Самуэль схватился за голову. – Три очень большие семьи, – пошутил я.

Мы пошли на второй этаж, там то же самое, груды подстилок, пакетов, коробок из-под бананов. На втором этаже был балкон, там курили два парня. Они кивнули нам и улыбнулись, один из них открыл дверь и спросил, не мы ли «Rojdas lawyer»[49].

– No[50], – ответили мы.

– Okay[51], – сказали они и закрыли дверь.

Самуэль переходил из комнаты в комнату, сжимал и разжимал руки, доставал телефон, словно хотел позвонить, но кому тут позвонишь? Кто мог помочь ему выбраться из переделки, в которую он угодил, доверившись Лайде?

* * *

Лазанью съели, бокалы покрылись жирными пятнами и следами от губ, на столе появились круглые красные следы. Мы говорили о вреде пластмассовых игрушек (Лиза), критике системы Монтессори (Сантьяго), художественной выставке в Базеле (Тамара), проблемах с бюджетом в муниципалитете Сёдертелье (Чарли), доказательствах того, что гомеопатия вообще-то работает (Ильва), и о том, каким вкусным был десерт (Рикард). К концу вечера я немного расслабилась, Самуэль справился. Я пошла в туалет, а когда вернулась, услышала голос Самуэля:

– …и у всех же есть собственное определение любви – так ведь?

Я села и похлопала его по руке, чтобы он понял, что ситуация неподходящая, не здесь, не сейчас. На такие темы можно говорить во дворе школы, когда тебе тринадцать, но мы-то уже выросли. Вопрос Самуэля повис в воздухе, возникла пауза. Тамара, так ни разу и не улыбнувшаяся за весь вечер, утверждала, что любовь напрямую связана с чувством юмора, чтобы было над чем посмеяться вместе. Чарли сказала, что для нее любовь – тягостное желание обладать человеком и контролировать все его действия. Ильва считала, что если любишь, то примиряешься с повседневностью, снижаешь требования и прощаешь партнера, потому что любовь милосердна. Рикард молчал. Лиза сказала, что в каком-то смысле любовь – это зависимость, ведь ты позволяешь себе максимально зависеть от другого человека. Сантьяго рассуждал о роли любви в капиталистическом миропорядке, что семьи необходимы для поддержания постоянно возрастающего потребления. Потом все повернулись ко мне.

– А ты, Лайде? – спросил Самуэль. – Какое у тебя определение?

– Не знаю. Но могу сказать, что те несколько раз, когда я была влюблена, мне никогда не приходилось задаваться вопросом, влюблена ли я на самом деле.

Ильва отпустила руку Рикарда. Сантьяго откашлялся. Самуэль сделал глоток из уже пустого бокала.

* * *

Мы вернулись на кухню, Лайде уже не говорила по телефону, она так и не поздоровалась со мной. Она относилась ко мне как к воздуху, кому-то, еще менее важному, чем воздух, ведь бывают же моменты, когда человеку напоминают, что воздух есть и он необходим. Но когда Лайде увидела меня, с ней ничего такого не произошло.

– Возможно, есть одно место в Бергсхамре, – сказала она. – Они перезвонят вечером.

– Ты была на втором этаже? – спросил Самуэль.

Лайде не ответила.

– Там живет человек пятьдесят.

– Больше, – добавил я.

– Вы преувеличиваете.

– Они спрашивали у тебя разрешения поселить здесь больше людей?

Лайде уставилась на Самуэля, как будто это была его вина.

– Что я должна была сказать? «Нет. Дом стоит пустой, но вам нельзя впускать никого, кто не выживет без крыши над головой»?

– Парни на балконе не похожи на умирающих, – сказал я.

– Какие еще парни? – спросила Лайде.

В первый раз за тот день она посмотрела мне в глаза.

– Парни, которые курят на балконе.

Лайде ушла с кухни. Стало тихо. Женщины за кухонным столом не могли говорить с нами. А мы с ними. За окном росла береза, ее печальные ветви раскачивались на ветру. Дом скрипел от мелких звуков, а из подвала доносились шаги и детский смех.

Новая женщина пришла из подвала с ведром, кивнула нам и стала наполнять ведро в кухонной раковине.

– No water downstairs?[52] – спросил Самуэль.

– No water – broken[53], – ответила женщина.

Вернулась Лайде. Заговорила по-арабски с женщинами за столом. Звучало это как разнос. Лайде кричала, трясла кулаком и стучала им по столу, хотя звук был не особо впечатляющим. Нихад и Зайнаб в основном молчали. Лайде закончила, покачала головой и заявила, что мы уходим.

– Что ты сказала? – спросил Самуэль по дороге в прихожую.

Лайде не ответила. Мы ушли из дома. Где-то внутри я начал понимать, что, кроме меня, Самуэлю никто не поможет.

* * *

Такси мчалось по мосту, темная вода, тяжелое небо, красные раскачивающиеся огни на лодках. Самуэль держал меня за руку, поглаживал ее, сначала было щекотно, потом стало неприятно. Я убрала руку.

– Они милые, – сказал Самуэль.

– Угу, – ответила я.

– Ты злишься?

– Нет.

– А кажется, что злишься.

– Но я не злюсь.

– Ладно. Тогда почему молчишь?

Я не ответила, но встретилась взглядом с таксистом в зеркале заднего вида. Он думал: может, надо было встречаться с ровесником? С тем, кто готов к серьезным отношениям? С тем, для кого жизнь не ограничивается распитием дешевого вина, поеданием лапши с творогом и пополнением Банка впечатлений? С тем, на кого можно положиться? Я кивнула, соглашаясь с ним. Самуэль прервал мои мысли:

– Похоже, все твои друзья в курсе про бабушкин дом?

– И что?

– Просто меня это удивило.

Водитель прибавил громкость радио.

– Они мои друзья. И считают, что это суперкруто, что мы…

– Я понимаю. Но мы же договорились никому об этом не рассказывать? Ведь не для того мы это делаем? Чтобы всем рассказывать?

Мы ехали дальше. И больше почти не разговаривали, пока не остановились перед моим подъездом. По привычке я держала наготове банковскую карту.

– Я заплачу, – сказал Самуэль и протянул свою.

Мы тихо поднялись по лестнице и уснули каждый на своей стороне кровати.

* * *

Идея, чтобы я взял на себя управление домом, принадлежала Самуэлю. Он беспокоился, жильцов-то становилось все больше, и, чтобы полностью не потерять контроль, попросил меня ездить туда раз в день и проверять, что и как.

– Может, ты составишь список тех, кто там ночует? Ну, запишешь, как их зовут, откуда они и сколько собираются там оставаться?

Он часто повторял, что все должны понять, что это временное жилье и все может закончиться в любой момент.

– Нельзя давать им ложные надежды. Если мои родственники захотят туда наведаться, все должны съехать за несколько часов.

– Мне будет нелегко следить за домом и одновременно сохранять рабочие часы у Блумберга, – сказал я.

– Не волнуйся об этом. Это мы решим. Продолжим пополам делить мою зарплату.

Конечно, это было щедрое предложение. Но этого не хватало, чтобы начать отдавать долг Хамзе. Он звонил все чаще и сообщал о начислении процентов. Иногда присылал картинки, изображавшие, что случится, если я скоро с ним не расплачусь. Например, руку без ногтей. Игрока в хоккей, которому в глаз прилетела шайба. Героя комиксов в смоле и перьях. Милого барашка, которому вспороли брюхо прямо на сером асфальте во дворе.

* * *

А потом началось. И остановить это было невозможно. Сначала голос. Мне в нем слышалась фальшь. Я замечала, что в разговоре Самуэль всегда подстраивается. Покупая портсигар у какой-нибудь старушки на блошином рынке, он говорил, как старушка.

– Ох, как скверно, – сетовал он, когда старушка говорила, что, к сожалению, не принимает оплату картой.

Когда мы ходили на рынок за фруктами, у него появлялся арабский акцент. Самуэль торговался за апельсины, называя продавца то «братом», то «хабиби».

– Baraka’Allah Oufik[54], – говорил он, подмигивая одним глазом, когда ему давали сдачу, совершенно не понимая, что продавец курд.

В библиотеке он бродил среди стеллажей, рассуждая о том, как ему хочется прочитать «роман о современной политике с контекстуальной системой ценностей, который с точки зрения формы проблематизирует конкурентов, но одновременно критически подходит к модернистской истории». И самое удивительное – это работало. Не всегда, но часто. Библиотекари и старушки на барахолке его обожали. Но я заметила, что парень на рынке смотрит на него, прищурив глаза, словно чует подвох. Словно понимает: тот парень говорит с акцентом, потому что я говорю так же. Я стала задаваться вопросом, что же Самуэль за человек на самом деле. Он говорил, как я, когда был со мной? Кем он был, если меня не было рядом? Знала ли я его настоящего? Однажды мы попрощались в прихожей, он собирался бежать на метро, чтобы успеть на работу, я поцеловала его и закрыла дверь. Потом заглянула в замочную скважину, когда он вышел на лестничную площадку и начал спускаться по лестнице. Я хотела увидеть, какой он без меня. Мне было интересно, заговорит ли он на финско-шведском диалекте с одним соседом и на сконском с другим. Ведь я видела, как быстро он меняет личины, и чем чаще я это наблюдала, тем яснее становилось, что известная мне версия – лишь одна из многих.

* * *

По утрам я ехал на велике к дому и делал обход. Отмечал жильцов в списке, новичкам объяснял, что это место в первую очередь для женщин и детей, но в исключительных случаях мужчины тоже могут перекантоваться здесь пару ночей. Часто надо было делать закупки, туалетная бумага, мыло, средство для мытья посуды расходовались быстро, и, чтобы нам с Самуэлем не пришлось все это оплачивать, я стал собирать административный взнос с тех, кто ночевал в доме. Маленькая символическая сумма, которой, помимо самого необходимого, вообще-то мало на что хватало. Я знал, что Самуэль не возражал бы, поэтому не говорил ему об этом.

* * *

Потом его нетерпение. Меня стало раздражать, что Самуэль никогда не мог жить настоящим, а постоянно гнался за следующим впечатлением. Было в нем что-то эгоцентричное, потому что это была постоянная погоня за его впечатлениями и его воспоминаниями. Только его и ничьими больше.

А еще его прыщи. Сначала они мне даже нравились. Потом они стали расти. Я не могла сидеть рядом с Самуэлем на диване и не замечать их, не думать о них, не хотеть выдавить их или еще как-то от них избавиться. Два вечера я предлагала ему мыть лицо моим мылом, но он только смотрел на меня и мотал головой.

А еще его запах пота. Самуэль мог не снимая носить одну и ту же одежду пять дней подряд. Конечно, необязательно пахнуть, как отдел парфюмерии, но зато можно сесть рядом с кем-то в метро, и этот кто-то не посмотрит на тебя косо и не пересядет при первой же возможности.

И все это меня раздражало, а он вроде ничего не замечал. Просто продолжал жить, словно не сознавая, к чему все идет.

* * *

Сначала казалось странным, что Самуэль будет платить мне за то, что я занимаюсь домом. Но потом я заметил, сколько это отнимает времени. Почти каждый день что-то случалось. Одна женщина утверждала, что двое мужчин украли ее золотой браслет. Я выступил посредником, убедил мужчин показать свои сумки, и там было полно совершенно немужских вещей, несколько золотых колец и других украшений, но браслета, который описала женщина, там не было. Через две ночи мужчины исчезли, а вместе с ними и маленький неработающий телевизор со второго этажа. Другая женщина была беременна, у нее поднялась температура, и она до смерти боялась ехать в больницу, я позвонил в справочную и удостоверился, что она может получить медицинскую помощь, ничем не рискуя, потом одолжил машину и отвез ее в больницу. Оставил в отделении неотложной помощи и поехал обратно, не хотел брать на себя риски. Ее чемодан все еще стоял на чердаке, а потом оказался утерян при пожаре.

* * *

Дальше – больше. Мы сидели в ресторане, и я заметила, что Самуэль чавкает. Я видела его десны, остатки еды, широкие ряды желтых зубов, медленно перемалывавших еду в гротескно комковатую жижу, которую он глотал большими жадными глотками. Я сказала, что мне пора домой. Он думал, что может пойти со мной. Я ответила, что мне нужно подготовиться к работе.

– Лайде, – произнес он. – Не забывай, что и жить тоже когда-то надо. У. Тебя. Всего. Одна. Жизнь.

Так и сказал. Медленно. Делая. Философские. Паузы. Мне захотелось наклониться вперед и укусить его за нос. Он, блин, кто такой, чтобы разглагольствовать как гребаный коуч? Что он вообще знал о моей истории, жизни, выборе, который приходилось делать? Я помотала головой. Он улыбнулся. Между зубов у него застряли зеленые кусочки еды.

По дороге к метро он встретил знакомую, и я заметила, как он замер и сделал шаг назад, когда девушка потянулась его обнять, и быстро закончил разговор. Мы пошли дальше. Я думала, он пытается быть тем, кем, как ему кажется, я хотела, чтобы он был, но вместо этого превратился в оболочку того, кем был на самом деле. – Кто это? – спросила я, когда мы прошли через турникеты.

– Без понятия.

Он обернулся ко мне, чтобы поцеловать, но я повернула голову и притворилась, что смотрю в телефон. Я знала, что нужно сделать, но откладывала, не хотела, знала, как плохо мне будет после. Но выбора не было. Ни один из нас не чувствовал себя хорошо от этого. Если бы я разобралась с этим быстро, у нас хотя бы остались воспоминания о том, что когда-то было нами.

* * *

Однажды позвонил Хамза, я снял трубку, и он так удивился, что даже не знал, что сказать. Я столько раз не отвечал на его звонки, а теперь мы вдруг услышали голоса друг друга. Вместо того чтобы прошипеть все то, что раньше он наговаривал на автоответчик, что сделает с мочками моих ушей, что сотрет в порошок коленные чашечки, что трахнет мою мать и убьет моих домашних животных, он рассказал, как вырос мой долг и что я пожалею, если скоро с ним не расплачусь.

– Это все? – спросил я.

– Я не хочу, чтобы мне пришлось это делать, – грустным голосом сказал Хамза.

– Тогда не делай, – сказал я.

– Я должен.

– Дай мне месяц.

– Месяц?

– Два месяца.

Он повесил трубку.

* * *

Осень становилась все холоднее, дни короче, темнота гуще, и я не могла смотреть на Самуэля, не думая о его жадности. Как он автоматически позволял мне платить в кино, в ресторане, в кофейне, в цветочном магазине. Когда платил он, я его благодарила. Когда платила я, он радостно брал покупки и выходил из магазина. Казалось, он вообще не думает о деньгах. И чем меньше он о них думал, тем больше думать приходилось мне. Под конец меня раздражала уже не его, а моя собственная жадность, его непринужденное отношение к деньгам превращало меня в скрягу, его мантра, что в итоге сочтемся, сделала из меня самого скупого человека, которого я видела в жизни. Я начала ненавидеть себя рядом с ним, презирала себя, когда замечала, что он часто берет самый дешевый кофе, когда платит сам, и самый дорогой латте с сиропом, когда плачу я. Жизнь как будто превратилась в обратный отсчет.

* * *

Сразу после позвонил Самуэль, и я по его голосу понял, что что-то случилось.

– «Спайси Хауз» через двадцать минут, – сказал я.

Я сидел за столиком у окна и видел, как он приближается. В руках у него был пластиковый мешок с купальными принадлежностями. Но волосы были сухими. Тело двигалось так, словно в каждой руке он держал по гантели. Он обнял меня.

– Все кончено, – сказал он.

По его телу как будто шли странные судороги.

* * *

В сентябре Самуэль говорил, как невероятно счастлив со мной, что без меня не смог бы жить. В октябре хотел начать планировать совместный летний отпуск за границей. В ноябре спросил, хочу ли я детей, и если да, то когда. Я подумала: единственная причина, по которой ты сейчас говоришь и чувствуешь все это, – ты понимаешь, что теряешь меня.

* * *

Я пошел к барной стойке, взял нам выпить и вернулся.

– Я люблю ее, – пробормотал Самуэль.

– Нет, не любишь.

– Мне так больно.

– Скоро полегчает, вот, пей.

– Я не понимаю, что произошло.

– Здесь нечего понимать, эта сука тебя предала, просто осознай это.

– Как ты ее назвал?

– Сорян, я имею в виду… Вот что. Бабам нельзя доверять. Нельзя и все. У Хамзы есть поговорка: «Бабы толстые, пахнут клубникой, и им нельзя доверять». – Кто такой Хамза?

– Забей.

– А у тебя-то вообще какой опыт общения с девушками?

Вопрос повис в воздухе. Вместо ответа я поднял бокал, мы чокнулись и выпили.

* * *

В конце ноября я решилась. И даже не планировала этого. Не в том месте. Не в то время. Мы встретились в бассейне, собирались поплавать, но, прежде чем разойтись по раздевалкам, мы выпили кофе в кафе и там, как раз когда мы сделали заказ и сели за столик в углу, я произнесла эти слова. Описала, что чувствую. Сказала, что люблю его и хочу быть с ним, но не могу, потому что не верю ему, сказала, что если мы не решим эту проблему сейчас, то не будем помнить все хорошее, что было между нами, сказала, что пыталась игнорировать свои чувства, пыталась работать с ними, напоминать себе, что сломлена я, а не ты. Но не получается. Не помогает. Я становлюсь человеком, которого ненавижу, я плохо с тобой обращаюсь, и всякий раз, когда тебя нет рядом, мне так плохо, что моменты, когда мы вместе, никак не могут компенсировать этого, и я знаю, ты понимаешь, что я хочу сказать, потому что вижу, что ты отгораживаешься от меня, ты перестал быть собой, когда мы куда-то ходим вместе, ты стал вести себя так, как, по-твоему, хотела бы я, и я говорю это с любовью, не воспринимай это как критику, мне просто ужасно сложно доверять людям, и я бы хотела, чтобы все было иначе, хотела бы, чтобы на меня так не давило чувство вины за то, что я чувствую недостаточно, хотела бы быть на сто процентов честной, когда говорю, что люблю тебя, но я не знаю, честна ли я, и это незнание сводит меня с ума, и я надеюсь, что ты сможешь меня простить, потому что я хотела бы быть другой, чтобы все было по-другому, чтобы мы были другими, и что, и что…

Если честно, я не знаю, что из этого я сказала, потому что начала плакать примерно через минуту. Самуэль обнял меня и начал утешать.

– Ну-ну, – сказал он и встал, чтобы принести салфетки.

* * *

Поскольку обстоятельства были из ряда вон, я сразу пошел к бару и взял еще выпить.

– Мне так больно. И трудно дышать.

– Скоро станет легче.

– Позвонить ей?

– Нет.

– Не позвонить? По-быстрому?

– Отдай мне телефон.

– Ты серьезно?

– Да, давай телефон и пей. Когда придем домой, я его верну.

– Я так сильно ее люблю.

– Вы знакомы всего год или типа того.

– Точно. И теперь все кончено – не могу этого понять.

– Просто смирись и двигайся дальше.

Самуэль заплакал, и я отвел взгляд. Дело не в том, что мне было стыдно, но я знал, как он будет чувствовать себя на следующий день. Это ради него. Я отошел к игровым автоматам. Когда он успокоился, я вернулся и сел рядом. Мы сделали несколько глотков. Чокнулись.

– Сорян. Вот черт. Теперь стало легче.

Он вытер нос и осушил бокал.

– Я плачу за следующий заказ. Что ты будешь?

Я улыбнулся и подумал: он вернулся.

* * *

Когда я посмотрела него, на его большой рот и добрые глаза, я знала, что пожалею об этом. Но вариантов не было.

– Мы же не можем так продолжать, да?

– Я думал, мы счастливы, – сказал Самуэль.

В ту же секунду раздражение вернулось. Меня коробило, что он говорил это так наивно, и одновременно бесило, что он не выглядел достаточно расстроенным. Мы ушли из бассейна и пошли к метро. Меня раздражало, что он идет слишком медленно. В туннеле под Рингвэген я злилась, что он посмотрел время на телефоне. Когда мы ждали поезд в метро и я все еще дрожала от слез, подошел попрошайка с фотографией двоих детей, и хотя он должен был заметить, как я слаба, он не унимался, гремел своей кружкой, показывал на рот, говорил «please, please»[55], и сначала я разозлилась, что Самуэль не дал ему денег. Но потом он достал монету в десять крон и дал ее попрошайке, и тогда я взбесилась, что его так легко обмануть.

Когда наконец пришел мой поезд, мы обнялись на прощание. Тогда я дотронулась до него в последний раз. Двери закрылись. Он остался на платформе. Поезд поехал через туннель, выехал на мост. Я пыталась сосредоточиться на виде из окна. Залив. Вершины деревьев. Шоссе. Спортзал для игры в бадминтон. И бассейн, в котором мы могли бы сейчас плавать, не будь я сломлена. Когда мы отъехали от станции Гулльмарсплан, я снова заплакала, увидела свое перекошенное лицо в окне и поняла, что Самуэль не проронил ни одной слезинки.

* * *

Прошло несколько часов. Последний заказ. Сидеть мы еще могли, стоять было сложнее.

– Что ты будешь? – спросил я.

– Мой телефон, – ответил Самуэль.

– В жопу твой телефон. В жопу Лайде, в жопу тебя, в жопу Стинга (это я сказал только потому, что в тот момент играла его песня – вообще-то я ничего против него не имею).

Я вернулся, в глазах все двоилось, я принес то ли два, то ли четыре бокала. Четыре Самуэля посмотрели на меня и улыбнулись, я сел на один из пяти стульев и подумал, что с этого момента начинается борьба за то, чтобы Самуэль снова стал собой.

– Мне не надо ей звонить?

– Нет, не надо.

– Просто спросить, как дела.

– Дай телефон.

– Ты уже его забрал.

– Точняк. Твой телефон у меня, и ты не будешь ей звонить.

Хотя время последнего заказа прошло, нас не выгоняли, и потом мы сделали самый последний заказ, пришла очередь Самуэля платить. Шатаясь, он пошел к бару, схватился за него, как за спасательный круг, бармен улыбнулся ему в ответ. Самуэль вернулся всего с одним пивом.

– Подумал, что этого хватит, – сказал Самуэль.

Я сидел со своим одиноким пивом. Спросил, хочет ли Самуэль попробовать.

– Нет, мне уже достаточно.

Я разом выпил половину, отодвинул бокал и пошел отлить. Когда вернулся, Самуэль уже стоял в дверях в пальто. Мы вышли на площадь, была холодная ветреная ночь, в тренажерном зале на степперах занималась накачанная пара, они смотрели на свои отражения и выглядели счастливыми. Выходя из бара, я увидел, что полбокала пива, которые я оставил на столе, были выпиты. И я не знаю, почему обратил на это внимание и что это меняло, но помню, подумал, что Лайде еще сидит внутри Самуэля, и хотя они расстались и никогда не будут вместе, она навсегда останется частью него. Я надеялся, что ошибаюсь.

* * *

Я была уверена, что он позвонит. Ждала этого звонка. Если бы он позвонил, я бы все взяла назад. Но он не позвонил.

* * *

Самуэль вернулся. Он был собой, хотя и не совсем. Однажды ночью я услышал, как он говорит с кем-то в своей комнате. Одна и та же песня играла на репите несколько часов, я ее узнал, но не мог вспомнить название. Когда она заканчивалась, начиналась следующая, потом пауза в несколько секунд, а потом первая песня начиналась снова. Каждый раз, когда это происходило, я думал, что ему надо или включить функцию репита, чтобы та же песня повторялась автоматически, или пусть диск или плейлист играет дальше. Но вместо этого та же песня и две секунды следующей, и так час, два, три. В конце концов я постучал в дверь и спросил, как он. Он не ответил, но я слышал, что он что-то бормочет.

– Ну, давай же. Ты справишься с этим, ты справишься, давай, давай.

Сначала я решил, что он говорит по телефону. Или играет в какую-то игру.

– Самуэль? – крикнул я. – Все норм?

Несколько секунд было тихо. Я услышал, что песня закончилась и началась следующая.

– Вполне. Сорри. Все норм.

Голос шел как из скороварки, будто ему приходилось напрягать все мышцы живота, только чтобы произнести эти слова. Я стоял у двери, положил на нее руку, подумал, что должен ему помочь, но не знал как.

* * *

Я не могла работать, не могла дышать, не могла спать, не могла встречаться с друзьями, не могла читать газеты, не могла смотреть сериалы, не могла слушать музыку, не могла проверять почту, принимать душ, смотреть в окно, прятаться под одеялом, думать, мечтать, стирать, мыть посуду, я не могла жить, не могла отвечать на звонки и не могла позвонить ему, как бы мне этого ни хотелось. В конце концов приехала моя сестра, и когда я открыла дверь, она посмотрела на меня и сказала:

– Умное решение. Выглядишь супер.

Она покачала головой и перешагнула через гору газет на полу в прихожей.

* * *

Самуэль взял больничный на неделю или около того. Сидел в трениках на кухне, обложившись изрисованными блокнотами. Не брился и просматривал записи этого года, что они были вместе, бормотал что-то себе под нос, а когда я спросил, чем он занят, он утверждал, что «напал на какой-то след».

– Какой? – спросил я.

– Не знаю. Но это где-то здесь.

Он взял еще один блокнот и стал изучать маленькие буквы.

* * *

Я представляла, что Самуэль сначала грустил несколько дней. А потом продолжил жить дальше. Уже в выходные после того, как мы расстались, он снова был в центре событий. Они с Вандадом стояли у барной стойки в «Ист», качали головами в такт басам, кивали, когда диджей удачно сводил композиции, флиртовали с инструкторами по йоге и отрывались в наркоугаре на афтерпати. Прошло всего несколько недель, и Самуэль познакомился с новой девушкой, которая была совсем как я, только красивее, умнее, богаче, проще. Самуэль предложил выпить кофе в «Petite France», и когда она пришла, он уже сидел на своем обычном месте, они обнялись, и когда он принес кофе, то показал на газетные вывески на стене и использовал их как предлог, чтобы заговорить о воспоминаниях и ностальгии. Рассказал о чипсах, которые застревали в зубах. Потом потянулся к стакану и вылил на себя воду, медленно и осознанно, уверенный в том, что она его никогда не забудет.

* * *

Однажды Самуэль спросил, кажется ли он мне фальшивым.

– В смысле «фальшивым»? – спросил я.

– Ну, Лайде на это намекала. Много раз. Типа я как-то не так себя веду с людьми. Она считала, что я приспосабливаюсь настолько, что теряю себя.

– Никогда не думал об этом, – ответил я почти совсем честно.

– Думаю, что-то в этом есть. До нее я никогда не задумывался о своем поведении. А просто жил. В счастливом неведении, что ли. Но сейчас – чем больше думаю, тем фальшивее себя чувствую.

Он пил одну чашку чая за другой. Ходил по квартире как бледное вонючее привидение. Я пытался объяснить, что единственный способ оправиться от старой любви – найти новую. Но он просто смотрел на меня и повторял, что устал, ужасно устал. Я дал ему отоспаться, надеялся, что он вернется к себе прежнему. Когда прошло несколько недель, я предложил поехать и поговорить с Лайде. Думал, что смогу стать посредником, помочь им снова сойтись. Лучше Самуэль, который хоть на короткое время становится собой, чем Самуэль, который себя совсем забыл.

– Поговорить – то есть поговорить или «поговорить»?

– В смысле?

– Мы же можем спросить Валентина, каково ему было после вашего «разговора».

– Да ну, это было сто лет назад. Я имел в виду, что просто поговорю с ней.

– И что ты ей скажешь?

– Что ей надо извиниться перед тобой и заново все обдумать.

– Лучше не надо.

– Уверен?

– На тысячу процентов.

* * *

Прошло несколько недель. Я пыталась вернуться к обычной жизни. Сестра переехала ко мне, и я вышла на работу. Поскольку из бабушкиного дома не звонили, я думала, что все устаканилось. Надеялась, что семья Самуэля подождет с продажей. Может, они даже решили не продавать дом, когда увидели, сколько пользы приносит шелтер. Я думала, что в таком случае наши с Самуэлем отношения чего-то стоили бы. Вернее. Это прозвучало странно. Понятно, что отношения чего-то стоили независимо от того, что происходило с домом. Но если бы шелтеру дали жить дальше, ценность наших отношений навсегда осталась бы неизменной. Эх. Это тоже прозвучало неправильно. Удалите это.

* * *

Когда начинаешь заниматься тем, что ненавидишь, значит, ты идешь на поправку. Поэтому я обрадовался, когда заметил, что Самуэль снова начал работать в Миграционной службе. Но после работы он все еще сразу ехал домой. Не хотел никуда ходить в выходные. Двигался странно, словно все части тела отяжелели. Несколько раз я видел, как он останавливается перед зеркалом в прихожей. Он улыбался, вид у него был злой, он рассматривал свое лицо, будто там был ответ на загадку, который он забыл.

Когда прошло несколько месяцев, а Самуэль все еще вел себя странно, я сел на автобус в Багармоссен. Тот же автобус, на котором всегда ездил Самуэль, когда они с Лайде были вместе. Я пересек ту же площадь, что и в новогоднюю ночь, казалось, уже сто лет назад. Нашел улицу и подъезд. Включил свет в подъезде и немного постоял на лестнице, собираясь с мыслями. В списке проживающих была фамилия Лайде. Больше всего я хотел заставить ее понять, что с людьми нельзя обращаться как угодно. Хотел образумить ее. Объяснить, что, если Самуэль делился со мной ее секретами, это не значит, что Самуэль ее не любил, наоборот, он любил ее так сильно, что только о ней и говорил и не мог остановиться. Что все его впечатления и эмоции были связаны с ней, и что он просто не мог не рассказать мне об этом и не записать это в один из своих блокнотов. Я заготовил речь, не хотел запинаться, дышал спокойно, снова включил свет. И как раз собирался подняться по лестнице и позвонить в дверь, когда в подъезд вошла Лайде. Она несла два пакета с едой и вздрогнула, увидев меня.

* * *

Сестра собиралась в магазин за покупками. Я сказала, что могу сходить сама. Сестра не соглашалась, настаивала на своем. Я добилась, что хотя бы заплачу за еду. Принесла и засунула деньги в карман ее куртки. Она достала их и положила на комод в прихожей. Там они пролежат несколько недель, всякий раз, когда я их видела, меня пробирала дрожь, и все равно я не могла до них дотронуться. Кровавые деньги, думала я, глядя на них.

* * *

Она выглядела как обычно, хотя, пожалуй, немного старше. На ней была брошь с совой, и когда я попытался заговорить с ней, она просто прошла мимо, как будто я невидимый.

– Эй, подожди-ка немного, – сказал я.

– Чего тебе? – спросила она. Голос звучал резче, чем я его помнил.

Она не остановилась, быстрыми шагами поднималась по лестнице, я шел следом. Я сказал, что она должна уяснить, что воздух и люди – не одно и то же, и все люди заслуживают того, чтобы их выслушали, но она не слушала, а ускорила шаги, и тогда я догнал ее и схватил за запястье. Пакеты с едой упали на пол. Ее самоуверенная улыбка исчезла. Наконец она поняла, что я не шучу. Я не хотел навредить ей, только заставить ее выслушать меня, но она вырвалась и стала кричать, и, чтобы заткнуть ее, я положил руку ей на рот и сказал успокоиться. Тогда она укусила меня, я поменял руку и сказал, что если она укусит меня снова, то пожалеет об этом.

– Молчи и слушай, и тогда все будет хорошо, лады?

Но вместо того, чтобы слушать, она изворачивалась и пинала меня по ноге, а я прижимал ее к стене, чтобы стоять на расстоянии. Я хотел сказать то, ради чего пришел, что Самуэлю плохо и что ей надо снова все обдумать, но не успел, потому что она укусила меня снова, и на этот раз острые зубы прошли сквозь кожу, лампы на потолке погасли, и на несколько секунд я потерял контроль, я не ударил ее, а толкнул, один раз к стене, а другой к перилам. Вот и все. Два вялых тычка. Потом я вышел из подъезда.

* * *

Сестра не вернулась из магазина. Через двадцать минут я начала волноваться. Позвонила ей на мобильный и сначала подумала, что она забыла его, потому что я слышала сигнал, телефон звонил где-то в квартире. Я ходила из комнаты в комнату и в конце концов поняла, что сигнал идет из подъезда. Я открыла дверь, включила свет на лестнице. Она лежала на втором этаже, первое, что я увидела, – ее левая рука под странным углом к телу, белая трубчатая кость торчала из порванной джинсовой куртки, она лежала лицом вниз, кровь на стене, кровь на перилах, ее рот был зияющей дырой измельченных обломков зубов и треснувших губ, она очнулась, когда я дотронулась до нее, расплакалась, увидев меня, она стонала, я обнимала ее, говорила, что все будет хорошо, кричала и пинала двери, пока соседи не вышли на лестницу.

* * *

Назад я поехал на метро, чтобы не попадаться на глаза водителю автобуса. Я не хотел никому навредить. Но она перешла в нападение и искусала мои руки, подкладка куртки была мокрой от крови и задеревенела на морозе, пока я шел домой от метро. Я вымыл руки и вытер их бумагой, чтобы не испачкать полотенца. Самуэль был в своей комнате. Я прошел к себе. Думал, что если что-то пошло не так, то по вине Лайде.

* * *

Полиция квалифицировала это как попытку изнасилования, но сестра сказала, что скорее на нее напал наркоман в поисках быстрых денег. Она сопротивлялась. Он так и не добрался до ее бумажника.

* * *

Да. Понятное дело, я раскаиваюсь. Но ты должен уяснить, что речь идет о двух толчках. Два вялых толчка. Всего-то.

* * *

После нападения я решила уехать из страны. Не было сил там оставаться. Не было сил каждый день ходить по этому подъезду и думать о безжизненном теле сестры. Я обещала себе не оставаться там слишком долго и хотела сдержать обещание. В марте две тысячи двенадцатого я переехала из Стокгольма в Париж. Когда я приземлилась в аэропорту Шарль-де-Голль, из тела ушла тяжесть. Через пять дней у меня уже было достаточно переводческих заказов, чтобы подписать договор на квартиру.

* * *

Лайде тоже не без греха. Конечно, я ее толкнул. Но она уничтожила Самуэля. Пробралась к нему в голову и переделала там все так, что он начал сомневаться в себе. Некоторые раны заживают легче других.

* * *

Прошло несколько недель, прежде чем я услышала, что произошло. Конечно, я расстроилась. Думала о его семье. Маме и сестре. Его друзьях и знакомых. Но знаете, что странно? Я совсем не чувствовала вины. Наша история закончилась. После расставания мы не общались. У него были более близкие люди. И часть меня, пожалуй, была благодарна за то, что мы не были вместе, когда это случилось. Иначе не знаю, как бы я это вынесла.

* * *

Она убедила его, что ей можно доверять, а потом предала его, да так, что он не смог это пережить.

* * *

Почему он это сделал? А мы точно уверены, что он это сделал? Что это было намеренно? Я слышала, машину занесло. Его мама говорила, что в машине барахлят тормоза. Мне же кажется, что он просто-напросто превысил скорость. Я вижу это перед собой, как он сидит за рулем в бабушкиной машине, жмет на газ и решает проверить, как быстро сможет пройти поворот. Наверное, хотел посмотреть, что случится, если он пройдет по краю смерти. Может, хотел увидеть свет в конце туннеля. Пережить что-то, чего никто не видел.

* * *

Она убила его.

* * *

И вам спасибо. Должна признать, я немного волновалась, но было приятно выговориться. У вас есть план, как сделать из этого связный рассказ? Только не пишите Самуэля от первого лица, тогда должно сработать. Не думаю, что можно поймать интонацию незнакомого человека, глупо даже пытаться. Вызвать вам такси? По вечерам в этом районе не очень приятно. Мой муж всегда берет такси, когда поздно возвращается с работы. Но это ведь из-за его внешности, люди реагируют, когда видят его, им и в голову не приходит, что он здесь живет. Я вызову машину.

(Долгая пауза в ожидании такси, которое все не приезжает.)

Я убеждена, что это было не специально.

(Долгая пауза, иногда она встает, чтобы проверить, пришло ли такси – не пришло.)

Самуэль слишком обожал впечатления, чтобы… Думаю, он просто ехал слишком быстро.

(Короткая пауза. Такси все еще нет. Лайде наливает из графина стакан воды.)

Потому что я думаю… Если бы это было намеренно – как вы объясните ремень безопасности и тормозной след? Ведь были же следы от торможения?

(Лайде тянется за стаканом воды.)

Все, с кем я говорила, сказали, что тормозной след был.

(Лайде делает глоток, смотрит на воду, дрожащей рукой ставит стакан обратно.)

Вот и такси.

Часть 3

Вечер

«Я» (1)

На часах несколько минут второго, и я сижу в очередном коридоре. На коленях у меня бабушкина сумка, белая искусственная кожа оставляет на джинсах маленькие чешуйки. Я открываю и закрываю застежку-молнию, потом открываю снова и запускаю руки внутрь. Нахожу бумажник с пятисотенными купюрами, записную книжку, пакетик со старыми слипшимися конфетами, пастилки от кашля («Эмсер»), флакон ополаскивателя для рта (потертая этикетка) и, конечно, мобильный телефон, которым она так и не научилась пользоваться. Бабушкин дом сгорел, Лайде уехала, Вандад предал меня, и мне осталось жить пять часов.

* * *

Я был в доме утром, и все шло своим чередом. Дети играли в подвале, женщины мыли пол на кухне, молодые мужчины сидели на террасе и скребли лотерейные билеты. Был солнечный день, геотермальное отопление работало, совершенно незачем было разжигать камин или включать внутри свет.

* * *

Достаю бабушкину пожелтевшую записную книжку с пятнами от кофе на обложке. Она почти пустая. Ее дрожащий почерк, скрюченные буквы «р». На первой странице написано: Что же я за христианка такая, да и христианка ли я вообще. Ниже один и тот же номер мобильного телефона, записанный в столбик двенадцать раз. На последней строке он же, но только первые четыре цифры.

* * *

Когда я возвращался домой, зазвонил телефон. Нихад заголосила:

– Fire! FIRE![56]

Я развернулся и поехал обратно в дом. Я спешил, но не думал, что все настолько серьезно. Может, что-то забыли на плите, или кто-то из детей заигрался с зажигалкой в саду. Я и представить себе не мог, что там произошло.

* * *

Я тру глаза. Зеваю. Последние несколько недель бабушка стала звонить мне в очень странное время. В полтретьего ночи, в полчетвертого, без десяти пять я просыпался от телефонного сигнала и видел ее имя на экране. Иногда я отвечаю, иногда не снимаю трубку. Когда отвечаю, слышу ее безумно счастливый голос:

– Ну надо же! Ты не спишь?

Обычно она просто хочет удостовериться, что это действительно мой номер. Произносит все десять цифр. Я подтверждаю, что номер правильный. Она выдыхает и теперь снова может уснуть.

* * *

Когда я вернулся, вся гостиная была в дыму. Казалось, все окна завешаны черными шторами. Я спрыгнул с велосипеда и потащил его по покрытой гравием дорожке, в это время разбилось одно окно, я подумал, все дело в высокой температуре, осколки снегом падали на кусты. Нихад, Майса и Зайнаб стояли на тротуаре с детьми и чемоданами. В руках Майса держала скалку, лицо ее было в мукé, Нихад всхлипывала.

– Where is everyone?[57] – спросил я.

– Gone[58].

– Afraid of police[59].

– Is everyone out?[60] – спросил я.

– Yes, – ответила Нихад. – Everyone is out, right?[61] Майса и Зайнаб осмотрелись и кивнули. Разбилось еще одно окно, на этот раз маленькое круглое окошко на чердаке. Из окна как лазерный луч вырвался дым, и сначала я подумал, что это оптический обман, но потом заметил какое-то движение.

* * *

Все заняло больше времени, чем я планировал. Я собирался вернуться на работу после обеда, но сначала проверяли бабушкино зрение, потом когнитивные способности, и в конце концов ее пустили в симулятор. Заходя туда, она волновалась. А вышла с румянцем на щеках.

– Как прошло? – спросил я.

– Просто замечательно.

Врач провел нас в отдельную комнату и объяснил, что все кончено. Не было ни единого шанса, что бабушке вернут права. Она врезалась в мотоциклы, проезжала сквозь перекрестки, сдала назад и упала в озеро, и, хотя врач напоминал, что она сидит в симуляторе, она то и дело пыталась открыть окна.

– Было так душно, – бормотала бабушка.

Мы сидели молча.

– Когда можно попробовать в следующий раз?

– Следующего раза не будет, – сказал врач. – Вы должны с этим смириться.

* * *

Подъехало такси, и с переднего сиденья выскочил Самуэль. В обычной рабочей одежде, волосы растрепаны, как будто он спал в машине.

– Что произошло?

– Понятия не имею.

– Все вышли?

– Думаю, да.

– Yes everyone is out[62], – снова сказала Нихад, на этот раз не так уверенно.

А потом мы услышали голос. Кто-то закричал, вроде с чердака, женщины собрали детей рядом с собой, некоторые из них плакали, Зайнаб и Майса снова и снова пересчитывали детей, словно не могли поверить, что все на месте. Самуэль посмотрел на меня безумным взглядом:

– Ты готов?

* * *

Мне стыдно, что я не обнаружил это раньше, мне это даже в голову не приходило. Конечно, я чувствовал запах, когда мы ехали сюда, и видел, что она хромает, но хромала она уже давно. Я думал, что шуршание издает взрослый подгузник. Нам пришлось удерживать ее на стуле и снять с нее обувь, чтобы посмотреть, что не так. Было сложно различить ноготь, кожу и гной. Хуже всего выглядел ноготь на большом пальце, он отрос, а затем загнулся дугой и был похож на пожелтевший птичий коготь. Пластиковые пакеты, которыми она обернула ногу, упали на пол с мокрым звуком.

– Как давно вы так ходите? – спросил врач.

Бабушка не ответила.

– С этим нужно что-то делать, – сказал врач.

* * *

Мы помчались к дому, Самуэль впереди, я за ним. Взбежали по каменной лестнице к верхнему входу, дверь была открыта, оттуда валил дым, уже на террасе ощущался жар, вдали гудели сирены.

– Не выйдет, – сказал я. – Слишком жарко.

Самуэль посмотрел на меня и улыбнулся:

– Банк впечатлений?

Он сорвал с себя пиджак, прижал его к лицу, глубоко вдохнул и бросился в дым. Его спина исчезла. Я сосчитал до трех, уткнулся носом в локоть и пошел за ним.

* * *

Из смотровой ее выкатили с белой повязкой на ноге. Ногти обрезали электрической пилой, и медсестра, которая катит коляску, говорит, нам очень повезло, что воспаление не распространилось дальше.

– Спасибо за помощь, – благодарю я.

– А сейчас – обед, – говорит бабушка.

* * *

Огонь вопил, что нам надо убираться оттуда, смеялся над нами, когда мы пытались подняться по лестнице, я шел, прижавшись к стене, потому что видел, что так же двигается Самуэль. Мы поднялись на верхний этаж, там было прохладнее, мы осмотрели кабинет, детскую и спальню. Никого. Но в спальне была открыта дверь в кладовку с одеждой, и там, среди осколков битого оконного стекла, лежал пацан, лет пятнадцати на вид, у него только начал появляться пушок над верхней губой, и сейчас там виднелись осколки стекла, лицо было серым. Самуэль посмотрел на меня, я пожал плечами. Я его никогда не видел. Мы подняли его. Он ничего не весил. Самуэль взял его за ноги, я – за верхнюю часть туловища. Мы пошли к лестнице, но воздух стал жарче, лестница трещала под ногами, а когда я схватился за металлические перила, мне показалось, что волосы на руках загорелись. С последних ступенек мы рухнули, лежали вповалку на полу в прихожей, вся гостиная была охвачена огнем, я видел, как огонь пожирает пианино, картины, паркет, ковер. Все хрустело и скрипело, и я собрался с последними силами, чтобы выползти на солнечный свет, тащил за собой тело паренька, его голова высунулась за порог, Самуэль на четвереньках выполз следом. Он кашлял, пока не посинел, на лице черные следы копоти.

– Подожди немного.

Он обернулся и заполз обратно в пекло. Я потянулся за ним, но у меня не хватило сил его удержать.

* * *

Мы сидим в больничном буфете и ждем заказ. Нас окружают измотанные отцы семейств, пенсионеры с трясущимися руками, дети, которым верхнюю часть комбинезона замотали вокруг пояса, сотрудники больницы, погрузившиеся в чтение вечерних газет, водители такси, разговаривающие по мобильным телефонам, и вот бабушка – она сидит за столом и изучает всех и все вокруг. А потом наклоняется вперед и спрашивает, в Швеции ли мы.

– Да, мы в Швеции.

– А так и не скажешь.

Я ничего не говорю, у меня нет сил начинать этот разговор, не сейчас. Еда готова, я иду за ней, бабушка сидит с вилкой наготове и улыбается, когда я ставлю на стол поднос: пирог с лососем и долькой лимона для нее, сэндвич с курицей для меня. На чеке время и дата: тринадцать двадцать семь пятого апреля две тысячи двенадцатого года.

* * *

Самуэль отсутствовал не больше тридцати секунд. Но по ощущениям – целую вечность. В конце концов я увидел, что он ползет к нам. Он упал вперед, хватая ртом воздух, из пиджака вывалилась розовая фарфоровая миска с золотистой отделкой.

– Крышку не нашел, – прохрипел он.

* * *

Мы все еще в буфете. Бабушка смотрит в тарелку. Она так и не притронулась к еде.

– Ты не голодна? – спрашиваю я.

Она держит вилку наготове и смотрит на еду так, словно перед ней кроссворд. В конце концов тянется за долькой лимона и глотает ее полностью.

– Теперь я сыта.

– Хочешь кофе? – спрашиваю я.

– С удовольствием. Полчашечки. Черный, сказал хозяин дома маляру и пожалел об этом. После такого дня мы заслужили что-нибудь сладкое. Посмотри, есть ли у них мои любимые конфеты.

Она достает бумажник и протягивает мне еще одну купюру. Я возвращаюсь с кофе и сладостями, на чеке пробито четырнадцать минут третьего.

– Бабуля, смотри. Миндальное печенье в шоколаде. Кто обычно приносил миндальное печенье, когда приезжал к вам в гости?

Бабушка потягивает кофе и игнорирует вопрос.

– Как там его звали? У кого вы купили дом? Как-то на «К»?

Бабушка окидывает взглядом тех, кто проходит мимо по коридору. И комментирует всех достаточно громко, чтобы они услышали.

– Ну надо же – желтая юбка. Оказывается, и так можно одеваться. Как думаешь, ей не холодно? Значит, так теперь надо выглядеть? И эти металлические украшения действительно в моде? Оказывается, и так тоже можно! (Последнее – о женщине, которая громко говорит по мобильнику, закрепленному у нее на хиджабе.)

Потом голова бабушки падает вперед, и она засыпает.

* * *

Первая пожарная машина не смогла подъехать прямо к дому. Она остановилась на полпути на подъездной дорожке, пожарные надели шлемы и отмотали шланги. Вошли в дом, не замечая нас. Уже после, когда пожар был под контролем, а врачи скорой осмотрели пацана, к нам подошли двое пожарных.

– Где тут наши герои? – спросили они, качая головами. – Или скажем – идиоты?

Но они произнесли это как будто с восхищением, и мы все же почувствовали себя героями. Волосы Самуэля были еще курчавее обычного. Мы сидели около проезжей части, прислонившись к столбу, и наблюдали, как тушат остатки пожара.

– Все кончено? – спросил Самуэль одного из них.

– Это как посмотреть. Но, скажем так, Рождество вы тут еще нескоро отметите.

Медики скорой сказали, что с пареньком все будет в порядке, и когда они спросили, как его зовут, все неуверенно переглянулись. Никто не узнал его. Ни Нихад, ни Майса, ни Зайнаб не могли припомнить, чтобы видели его в доме.

– Это сын Ройды? – спросила Нихаб.

– Кто такая Ройда? – отозвалась Майса.

– Наверное, он был один, – предположила Зайнаб. – Иначе мы бы его заметили.

Майса и Зайнаб контролировали временных жильцов. Нихад уехала к бывшему мужу. Я посмотрел на Самуэля. Огонь потушили, весь участок вонял, кусты покрылись черной копотью и пушистой пеной. Половина гостиной была уничтожена. Несколько деревьев рядом с домом сгорели. Я думал, Самуэля это убьет. За короткое время он потерял девушку и бабушкин дом. Но у него было странное выражение лица. Он вроде как улыбался.

* * *

Вдруг раздается храп, она просыпается, широко открывает глаза и машет руками.

– Нет-нет-нет-нет. Из этого ничего не выйдет. Сколько раз надо повторять? Пусти меня, пусти, не хочу, слышишь, я не хочу, выпусти меня отсюда.

Люди вокруг отрываются от телефонов, охранники у стойки информации делают несколько шагов в нашем направлении. Я встречаюсь с ними глазами, пытаюсь ее угомонить, достаю фотографии из пластикового пакета, студенческие вечеринки, семейные застолья, свадьбы, похороны. Напоминаю ей, где мы, называю свое имя, ее имя, мамино имя, имена ее сыновей. Наконец она успокаивается и говорит:

– А теперь я хочу домой.

* * *

На следующий после пожара день телефон Самуэля разрывался от звонков. Он включил беззвучный режим, но квартира продолжала гудеть от вибраций.

– Кто это? – спросил я.

– Угадай, – ответил Самуэль.

Но угадывать не пришлось, потому что скоро ответ стоял у нас на пороге. Мама Самуэля звонила и колотила в дверь, а когда я открыл, то сразу прошла в квартиру, даже не сняв красный пуховик с логотипом детского сада.

– Он дома? – спросила она.

Не успел я ответить, как она вошла в комнату Самуэля и стала ругать его за то, что он заставил ее напрасно волноваться. Я стоял в прихожей и думал, что ее голос, обычно стеснительный и тихий, как шепот, обрел новую жесткость. Она рассказала, что полиция изучила то, что они называли «местом преступления».

– И похоже, обнаружили следы взлома, – продолжала она. – Кажется, кто-то, один или несколько человек, проникли в мамин дом и поселились там. И, по словам соседей, это продолжалось довольно долго. Тебе что-нибудь об этом известно, Самуэль? Сейчас очень, очень важно, чтобы ты ответил честно.

Наступило молчание. Если Самуэль и ответил, то я не слышал, что. Мама продолжала:

– Они говорят, что ремонт обойдется в миллион крон или около того, то есть даже не ремонт, а просто санация, чтобы дом можно было выставить на продажу. Понятия не имею, где нам взять такие деньги, наверное, придется брать новые кредиты под залог дома. Если получится. Может, у Сванте есть какие-то сбережения, а Кьелль, ну, это же Кьелль…

Ничего не зная про Кьелля, я понял, что речь о ее братьях. Самуэль пошел на кухню, мама следом.

– Что же нам предпринять, господи, что мы будем делать?

Не переставая говорить, она кругами ходила по квартире, иногда останавливалась и складывала какую-нибудь висящую на стуле футболку или подбирала и выбрасывала огрызок яблока, который упал на пол на кухне. Она это делала, не задумываясь, как робот, который повторял эти движения так много лет, что остановить его было уже невозможно.

– Остается только надеяться, что страховка имущества такое покрывает, как думаешь, покрывает? Это считается взломом или чем?

Самуэль пожал плечами.

– Если нам позвонят из страховой, очень важно, чтобы ты максимально четко объяснил, что ничего об этом не знал. Это ведь так, Самуэль? Скажи, что ты ничего не знал о том, что происходит в доме?

И я увидел, как Самуэль – который обычно не мог солгать, не почесав мочку уха и одновременно трогая верхнюю губу – посмотрел матери прямо в глаза:

– Я не имел вообще никакого представления.

Они смотрели друг на друга. Мать и сын. Долго. И казалось, мать поняла что-то, что сын не мог выразить словами. Она кивнула. Самуэль кивнул. Потом она ушла, а Самуэль сказал:

– Деньги, деньги, деньги, только об этом все и думают.

Монета от сейфа недалеко падает, подумал я.

* * *

Мы сидим в машине. Судя по чекам за парковку, сейчас пятнадцать ноль три.

– Отвези меня домой, – просит бабушка.

– Твой дом в полном порядке, как и когда ты оттуда уехала.

– Пожалуйста, отвези меня домой. Больше я ничего не хочу.

Я завожу мотор и выезжаю с парковки.

– Мы сейчас едем домой?

– Угу. Домой в пансионат, – говорю я и ставлю диск Ларса Рооса.

Когда мы выезжаем на шоссе, я тянусь за пакетом на заднем сиденье и достаю розовую миску для сладостей, которая иногда превращается в антикварную, а иногда я ее вылепил на уроке труда в школе.

– Спасибо, – благодарит она, поглаживая миску, как котенка. – А где крышка?

– Отдам в следующий раз.

Бабушка смотрит в окно. Темнеющее небо, несколько едва различимых силуэтов птиц.

– Ты должен понять, что мне не нравится в пансионате. Окна слишком маленькие. Туалет слишком близко к коридору. Кухня мерзкого цвета. На балконе у меня кружится голова. Но хуже всего кровать. Она слишком мягкая. На ней невозможно спать.

– Но бабуля, – говорю я. – Кровать же привезли из твоего дома. Это та же кровать, которая стояла у тебя в спальне.

– И все равно она слишком мягкая.

* * *

Я рассказал Самуэлю, что в клубе «Ист» играют соул. В «Рейсен» – диджей Таро. Тони Зулиас – в «Спай». Или сходим в бассейн? Поднимемся на телебашню? Займемся чем-нибудь, да чем угодно? Но Самуэль не хотел. У него болело горло. Утром рано вставать. Денег не было. Вместо того чтобы хоть что-то делать, он ездил к бабушке в дом престарелых. Как будто потеря бабушкиного дома напомнила о ее существовании.

– Ей там нравится? – спросил я.

– Она его ненавидит. Больше, чем когда-либо. Ненавидит так сильно, что я даже думаю, что ей это на пользу.

Бабушка проводила время за написанием длинных путаных писем в газету, смысл которых сводился к тому, что ей должны разрешить вернуться домой и немедленно отдать водительские права, и что политику в области образования надо кардинально менять. Самуэль сидел рядом с ней и соглашался, когда она пускалась в монологи о несостоятельности миграционной политики, школьной системы и ЕС. И только когда она костерила отца Самуэля, он возражал, и это само по себе странно, потому что она говорила об отце ровно то (что он предатель, что ему надо было остаться ради детей, что ни один настоящий мужчина не предаст свою семью), что Самуэль говорил мне тысячу раз. Но бабушка всегда добавляла «вот так и бывает, когда выходят замуж за мусульман», и под этим Самуэль подписаться не мог, потому что его папа был самым немусульманским мусульманином, которого он когда-либо встречал.

* * *

Мы едем по шоссе, и бабушка спрашивает, как дела у Вандада.

– Ты хочешь сказать – у Лайде? У Лайде все хорошо. Она передает привет.

– А у Вандада как дела?

– У него тоже все в порядке.

Мы приближаемся к центру, несколько минут едем в тишине. Потом бабушка оборачивается ко мне и спрашивает, как дела у Вандада. Я отвечаю, что у него по-прежнему все хорошо. Вдруг бабушке срочно понадобилось в туалет. Мы останавливаемся у закусочной, паркуемся, бабушка идет в туалет, мы платим пять крон, и я кладу чек в дверной карман машины. Двадцать семь минут четвертого, мне осталось жить меньше часа.

– А теперь куда поедем? – спрашивает бабушка.

– Теперь надо вернуться, – отвечаю я.

– Домой?

– Домой. В пансионат.

– Жаль.

– Угу.

– Но знаешь что?

– Нет.

– Мы же можем повторить это завтра?

– Угу.

– И послезавтра?

– Угу.

– Знаешь, кто поведет в следующий раз? Я.

– Нет.

– Вот и да. Если у меня только будет шанс сдать этот экзамен, уж я им покажу, как это делается. Проще пареной репы, сказал повар сыну.

– Почему?

– Что?

– Почему повар сказал сыну именно это?

– Откуда мне знать? Мы просто так говорили, когда я была маленькая.

– Их со временем становится только больше.

– Кого?

– Этих выражений.

– Чем старше становлюсь, тем больше помню. И это только одно из преимуществ старения.

Она улыбается, ее веки такие морщинистые, что ей приходится щуриться, чтобы смотреть. Когда мы приближаемся к мосту Лильехольмбрун, я обгоняю три машины по крайней левой полосе.

– Вот теперь это на что-то похоже, – говорит бабушка.

* * *

А потом какой-то лгун посчитал нужным рассказать Самуэлю о перепалке в подъезде у Лайде. Этот человек превратил два слабых толчка в агрессивный грабеж. Этот человек сказал, что напали не на Лайде, а на ее сестру. Самуэль вошел ко мне в комнату и сквозь зубы спросил, известно ли мне что-то об этом. Я сказал: нет. Самуэль спросил снова. Я объяснил, что эти слухи вранье. Что я поехал туда поговорить с Лайде, а она сделала вид, что не узнала меня, и набросилась на меня, стала кусаться и пинаться, а я всего-то пару раз ее слегка толкнул.

– Я не виноват, что она упала с лестницы.

Самуэль просто смотрел на меня. Потом пошел в свою комнату и начал собирать вещи в коробки.

– Я просто хотел с ней поговорить, – сказал я.

Он не ответил.

– Она сама начала.

Самуэль пошел в ванную и забрал зубную щетку.

– Не знаю, что ты слышал, но там и правда не было ничего серьезного.

Самуэль сказал, что слышал и много чего другого, что я преувеличивал стоимость квартплаты, чтобы заставлять его платить больше (неправда). Что вымогал у жильцов дома деньги (тоже не совсем правда).

– Кто это сказал? – спросил я.

– Черт, а Лайде права, – пробормотал Самуэль. – Ни на кого положиться нельзя.

Когда он захотел уйти, я преградил ему путь. Он посмотрел на меня. Что-то в его взгляде погасло. Я отошел в сторону. Мы расстались. Не врагами, но и не лучшими друзьями.

* * *

Я газую, переезжаю через мост и мчусь к пансионату. Все места на парковке заняты, поэтому я подъезжаю прямо ко входу и помогаю бабушке выбраться из машины. – Здесь нельзя парковаться, – говорит бабушка.

– Ничего страшного. Это ненадолго.

Перекладываю содержимое пакета в бабушкин чемодан. Фотографии и флаконы духов, дедушкина меховая шапка и диск Ларса Рооса с прозрачным роялем. Иду с ней к дверям. Вспоминаю правило для запоминания кода и ввожу код.

– Все прошло хорошо? – спрашивает медсестра, которую я не узнаю.

– А как же, – отвечает бабушка.

– Но что произошло?

– Ничего страшного, – говорит бабушка, помахивая ногой.

– Вросший ноготь, – добавляю я.

Мы обнимаемся, я целую ее в щеку, кожа шершавая и вся в родинках, она пахнет бабушкой, она всегда будет пахнуть бабушкой, это запах взрослых подгузников и старческих духов, пастилок от кашля и ополаскивателя для рта.

– Спасибо за сегодняшний день, – говорю я.

– Не за что.

Ухожу. Спускаюсь на лифте. Потом обнаруживаю чемодан и возвращаюсь. Когда я вхожу в гостиную, она смотрит на меня, протягивает ко мне руки и кричит:

– Наконец-то! Я так тебя ждала.

Я отдаю чемодан, задерживаюсь на несколько секунд. Она морщит лицо.

– И что? Если вы ждете чаевых, то совершенно напрасно. У меня нет мелочи.

Когда я спускаюсь к машине, на лобовом стекле лежит штраф за парковку. Он выписан в пятнадцать пятьдесят пять. Я ругаюсь, кладу штраф в бумажник и завожу мотор.

* * *

Больше я Самуэля не видел. Хотя даже после похорон все равно видел. Везде. Не похожих на него людей, а его, я видел Самуэля. Правда. Настоящие Самуэли ходили по улицам Стокгольма. Он сидел в кафе на Гётгатан в бирюзовой майке, пробегал мимо по эскалатору с огромным драконом в руках, сидел за рулем серебристого «ситроена» с ржавыми задними колесами и одновременно говорил по такой устаревшей блютус-гарнитуре, которая крепится на ухо. Будь это кино, я бы подошел и обнаружил, что это совсем не он, а кто-то другой, какой-нибудь актер с похожими чертами лица, но здесь я каждый раз замечал, что отвожу взгляд, пока этот человек не исчезнет. У меня не было выбора, как будто тело хотело, чтобы я поверил: он все еще жив, ходит вокруг с драконами, ездит на серебристых «ситроенах» и сидит в кафе в бирюзовых майках.

* * *

Я приближаюсь к месту, где это произойдет, выезжаю с кольцевой развязки, проезжаю заправку, гипермаркет, МакАвто. Еду небыстро. Не иду на опасный обгон. Никто меня не видит, не замечает. Ни в одной из встречных машин, проехавших мимо того дерева, не подумали, что здесь, на этом самом месте, вскоре пролетит машина, словно ее водитель решил, что дорога просто продолжается прямо, хотя она поворачивает налево.

* * *

Через несколько недель после похорон я услышал голос Самуэля. Рядом с площадью Медборгарплатсен я прошел мимо газона, на котором сидели музыканты, алкашня, нарики и школота. Это место никак не связано с Самуэлем. Я почти дошел до фонтана, цыгане стирали в нем одежду, вода покрылась пеной, какие-то дети мочили там ноги, их мама пыталась заставить их вернуться к двойной коляске, пахло баклажаном на гриле, на скамейке сидел владелец собаки и ел мороженое, упаковка была снята, как кожа с банана, обычный будний день, ничего особенного, и вдруг я услышал, как Самуэль прокричал мое имя. Это правда, я услышал его голос, одновременно радостный и раздраженный, как будто он давно меня не видел и рассердился, потому что думал, что я прошел мимо и сделал вид, что не заметил его, как будто мы назначили здесь встречу, и я опоздал на двадцать минут, не предупредив его.

* * *

Я останавливаюсь перед светофором, жду, периодически давлю на газ, думаю о Вандаде, о Лайде, о доме, о бабушке, пытаюсь прислушаться к себе, уговариваю себя, что мне грустно, смотрюсь в зеркало заднего вида, постанываю, пытаюсь выжать из себя несколько слезинок, но все, что я вижу, – пустое лицо, фальшивое тело, которое ни разу не испытало настоящего чувства, ни разу не пережило приступ ярости, не обдумав его заранее, ни разу не поцеловало кого-то, не подумав, а как поцелуй будет выглядеть со стороны, которое все еще ходит и ждет, что чувства когда-нибудь победят необходимость контроля, и когда красный свет становится зеленым, я до упора выжимаю газ, слишком быстро проскакиваю перекресток, пролетаю пешеходный переход на скорости семьдесят, вхожу в первый поворот на девяноста, что бы ни случилось, это должно произойти сейчас, я должен что-то почувствовать, что-то должно проникнуть внутрь, все больше не может просто просачиваться сквозь меня, и когда дорога уходит влево, я еду прямо, это не было спланировано, это просто происходит, когда дорога заканчивается и машина приближается к дереву, я все еще думаю, что все в порядке, ничего страшного, ремня хватит, подушка безопасности с этим справится, капот мощный, дерево узкое, в голове нет предсмертных мыслей, нет предсмертных желаний, нет потока воспоминаний из детства, я вижу лишь Пантеру, которая надевает бирюзовый тюрбан и спрашивает, заметно ли, что это полотенце, бабушку, которая протягивает правую руку и представляется, Лайде, которая отрывается от чтения газеты и орет «Ты читал это дерьмо?», Вандада, который доедает последний кусок второй пиццы и спрашивает, любил ли я кого-нибудь по-настоящему.

* * *

Хотя мозг знал, что Самуэль мертв, я оборачивался, глаза искали его, как будто тело хотело показать мозгу, что оно все еще надеется, что однажды Самуэль прокричит мое имя. Я слышал этот голос очень отчетливо. Стопудово. Можешь мне не верить, но я-то знаю, что он меня звал. Это был он. Я знаю.

* * *

Я уверен, что это не конец, дерево все ближе, скоро оно пройдет через капот, сила удара раздавит мой мозг, разорвет внутренние органы, но пока у меня еще есть все время в этом мире, вон там облака, а еще дальше туннель, гравийный карьер, футбольное поле и шоссе, я думаю о звуке, как это прозвучит, будет ли отдаваться эхом, взорвется, разобьется, будет греметь, грохотать, скрежетать, как далеко будет слышен этот звук, успеют ли на место первыми те, кто стоит на автобусной остановке, заметит ли детвора на футбольном поле, что произошло, прежде чем приедет скорая, насколько громким должно быть столкновение, чтобы его было слышно далеко в будущем, как быстро надо ехать, чтобы выжить в чьей-то памяти, насколько близко от смерти надо оказаться, чтобы быть достойным превратиться в историю, я передвигаю ногу с газа на тормоз, надо затормозить, я должен тормозить, одновременно с тем, как дерево, шины, лобовое стекло, осколки, удар и потом тишина. Говорят, это происходит быстро, но это вранье. Это продолжается вечность. Я все еще там. В ожидании дерева. А потом, если вообще есть какое-то «потом», не слышно никаких сирен. Никаких голосов. Никакого взрыва. Только шипящий звук пара, идущий из расплющенного двигателя, который выдавило прямо на переднее сиденье. Скрип кривых дворников, которые двигаются туда-сюда, туда-сюда. Бегущие шаги. Голоса. Щебет птиц. Сирены. Где-то далеко: мелодия машины с мороженым. Кликанье мобильника, которым делают фотографии. Ветер, который свистит сквозь остатки машины и человека. Вот сейчас. Вот сейчас. Когда это происходит, я улыбаюсь.

«Я» (2)

Первый раз я узнаю о Самуэле, когда живу в Берлине.

* * *

Это наша последняя встреча. Прежде чем мы закончим, я хочу, чтобы ты показал деньги. Положи их на стол. Хочу сначала увидеть их, а потом расскажу, чем все закончилось.

* * *

Я только что вышел на мощенную брусчаткой улицу. Наклонился, чтобы снять с велосипеда замок, и вдруг слышу скулящий звук за спиной. Оборачиваюсь и вижу соседку. Не немецкого ветерана-шизофреника, который развешивает в подъезде объявления о том, что нам всем надо объединиться и общими усилиями изгнать «из стен говорящих вибраторов». Не безработного португальского архитектора. А ее, шведскую художницу, которая почему-то хочет, чтобы ее называли Пантерой.

* * *

Вот мои воспоминания о последнем дне. Мы с Самуэлем не разговаривали с месяц. После того, как он съехал, я иногда ездил на ту парковку к торговому центру. Не делал там ничего особенного. Ходил. Пил кофе. Иногда вставал туда, где это произошло, и думал, насколько было бы лучше, если бы на месте брата оказался я. Рядом с автошколой висело объявление о том, что в Скансен[63] требуются водители поездов. Я сорвал его, положил в карман и в тот же день им позвонил.

* * *

Соседка сидит, съежившись, рядом с входом в подъезд, по щекам размазана черная тушь. Проходит несколько минут, прежде чем ей удается рассказать, что произошло. Она была на рынке в Кройцберге, кто-то позвонил и сказал, что ее друг детства погиб в ДТП. Она шла пешком всю дорогу домой. «Почему не поехала на метро? – спрашиваю я. – И почему имя Самуэль кажется мне знакомым? Я его знаю? Это он приезжал прошлым летом и сидел там на летней веранде вместе с другом, похожим на охранника?»

* * *

Поезд был похож на игрушечный, но ездил на колесах вместо рельсов, внутри руль и коробка передач, как в автобусе. Три вагончика и локомотив. Туристы его обожали. Менеджер сказал, что маневрировать на таком поезде сложно, особенно когда он набит туристами, ведь тогда он весит больше трех тонн. Но я-то привык парковать большой фургон в час пик, так что для меня это был детский сад.

– Вы немного старше тех, кого у нас принято нанимать, – сказал менеджер, но это прозвучало как комплимент.

* * *

Через три месяца я уезжаю из Берлина домой. Решаю бросить свой проект, роман с рабочим названием «История бесполой любви», на ненаписание которого я потратил четыре года. Когда я возвращаюсь домой в Стокгольм, у меня написано меньше страниц, чем когда я ехал в Берлин.

* * *

И все же я волновался, когда в первый раз повез туристов. Я был одет в красный комбинезон. На груди бейдж с именем. Несколько раз я ездил один, чтобы приноровиться к голосу гида. Я знал, как надо замедлиться, чтобы на мосту Юргордсбрун голос успел сказать: «Stockholm. Look at her. Isn’t she beautiful?»[64]. Знал, насколько надо ускориться на Страндвэген, чтобы у Драматена голос произнес: «To the right we see the prestigious Royal Dramatic Theatre»[65]. Знал, что надо промчаться мимо Кунгстрэдгорден[66], чтобы не застрять на мосту, когда голос начнет рассказывать о Королевском дворце и Старом городе. Менеджер объяснил, что это эксперимент, на который они делают ставку, и если все пройдет хорошо и я справлюсь, они продолжат проводить экскурсии по городу, и тогда моя временная работа, возможно, превратится в постоянную на полную ставку.

* * *

Потом у бабушки находят тромб. У папы М. случается сердечный приступ. Тетя Д. умирает от рака легких. Сын друга нюхает клей и умирает от остановки сердца. Б. и П. в центре Стокгольма сбивает пьяный водитель.

А потом Э.

Э.

Я пытаюсь это написать, но не получается, не могу, не сейчас, еще слишком рано. Слишком рано? Уже слишком поздно, когда же ты поймешь, что уже слишком поздно?

* * *

На улице Катаринавэген я выбирал скорость сам, потому что голос довольно долго говорил об открывающемся виде, брусчатке, архитектуре и истории района Сёдермальм. На улице Фьелльгатан мы останавливались, чтобы сфотографироваться и выпить кофе или съесть мороженое.

* * *

Мне надо написать эти слова, я пытаюсь.

И Э.

Э.

Не получается, не выходит, если я напишу, значит, все произошло на самом деле. Это произошло, когда же ты поймешь, что это произошло? Произошло, произошло, произошло, произошло.

* * *

Пятнадцать минут спустя я возвращался в Скансен. Голос гида был записан, и от меня требовалось только держать нужную скорость и не обращать внимания на подростков, которые, хохоча, показывали на меня пальцем.

* * *

После похорон Э. я начинаю изучать историю Самуэля. Связываюсь с людьми, которые жили в доме его бабушки, пишу его маме и сестре, звоню девушке, которая сдавала ему квартиру, пью кофе с его старым тренером по баскетболу.

Убеждаю себя, что я часть реального мира, что слова не важнее людей, что я хочу лишь разобраться в том, что произошло. Но так ли это на самом деле?

* * *

Через несколько дней на новом месте я почувствовал себя уверенно. Шутил с товарищами по работе, приносил обед в контейнере. Я наконец пошел правильным путем. Собирался начать выплачивать долг Хамзе. Часто я думал, что надо бы набрать Самуэля. Но не сделал этого. Я не звонил ему, а он не звонил мне.

* * *

Я записываю голоса и задаю вопросы, слушаю и киваю, когда мне говорят, что это был несчастный случай, машину занесло, он врезался в дерево, уснул за рулем, никто не виноват, правда, никто не виноват. Единственный виновный – Самуэль, если он превысил скорость. И, возможно, братья его матери, если машина была неисправна.

* * *

Это случилось вечером в четверг в апреле две тысячи двенадцатого года. Поезд стоял на Фьелльгатан. В группе туристов была белозубая американская семья, несколько девушек-англичанок, три молодых японца и два парня средних лет, то ли итальянцы, то ли хорваты, загорелые, в дорогих ботинках. Все заценили вид, сфоткались, выпили кофе, съели мороженое. Пришло время возвращаться в центр. Завибрировал телефон. Иностранный номер. Я снял трубку.

* * *

Люди говорят, что если кого и винить, то дом престарелых. Им надо было лучше заботиться о его бабушке, если бы они обнаружили, что у нее воспалилась нога, может, она бы сдала вождение в симуляторе, и тогда настроение у Самуэля было бы лучше, когда он оттуда уезжал.

* * *

Запыхавшимся голосом Пантера рассказала, что произошло. Иногда я вспоминаю тот разговор. Что было бы, если бы я не ответил. Сколько бы времени прошло, прежде чем я узнал бы. Меня бы не уволили. Я привез бы туристов обратно, попрощался бы с ними, припарковал поезд и поехал домой. Но я ответил на звонок.

* * *

Люди говорят, что дом престарелых не имеет отношения к произошедшему. Это не вина его сотрудников или охранника на парковке. Никто не виноват. Но этого никогда бы не произошло, если бы Пантера не переехала в Берлин. Она бросила его, перестала звонить, и ее предательство напоминало ему о других предательствах, вот что заставило его съехать с дороги.

* * *

Пантера рассказала, что ей позвонили с места аварии, там нашли телефон Самуэля и нажали на последний набранный номер.

– Думаю, это случилось только что, рядом с заправкой в Сольберге[67]. Видимо, они ждут пожарных.

* * *

Люди говорят, все это брехня, они с Пантерой продолжали общаться, она звонила ему в последний день, ей он отправил последнее сообщение. Единственный, кто виноват в том, что случилось, это Лайде, потому что она говорила, что любит его, хотя так и не решилась по-настоящему впустить его в свою жизнь. Она до смерти боялась чувств, которые он в ней пробудил, и когда он подошел слишком близко, она заставила его сомневаться в себе, он стал смотреть на себя ее критическим взглядом, это и привело к тому, что он не смог жить дальше.

* * *

Разговор прервался, и я подумал: пожарные? Зачем понадобились пожарные? Машина загорелась? Его надо извлечь из машины? Рука повернула ключ, нога втопила педаль газа в пол.

– Юххууу! – закричал американский папаша, когда поезд рванул с места.

* * *

Люди говорят, все было не так. Лайде ни при чем. Они были вместе год, а когда отношения закончились, Самуэль продолжил жить дальше, прошел где-то месяц, и он начал встречаться с другими, и как раз это скорее всего ввергло его в отчаяние – осознание, что можно жить дальше, что все это не настолько важно, чтобы об этом помнить, и поэтому он направил машину прямиком в дерево.

* * *

Поезд мчался к Катаринавэген, шины взвизгнули, когда его занесло на Хурнсгатан, вагончики гремели, ветер свистел, я хотел только попасть туда, мне было нечего терять, а если что и было, в сравнении с тем, что я рисковал потерять, это было ничем.

* * *

Люди говорят, все дело в доме. Виноваты люди без документов, их было слишком много, виноваты курильщики, которые бросали хабарики на террасе, виноват сосед, который устроил поджог, виновата семья, которая говорила только о деньгах.

* * *

Туристы держались за поручни, дети плакали, записанный голос гида продолжал как ни в чем не бывало, словно мы возвращались в Скансен. Когда мы проезжали мимо бильярдной у метро Цинкенсдамм, голос сказал: «To the left we can catch a glimpse of the famous restaurant where the Swedish Academy have their weekly meetings»[68], а когда пересекли Рингвэген, чуть не въехав в автобус, и пронеслись мимо китайского ресторана со шведским столом азиатской кухни, голос произнес: «After the Swedish Castle you will see the Swedish Government building, or as Swedes call it: The Riksdag»[69]. По мосту Лильехольмсбрун мы гнали под слова: «We are now returning to Östermalm – one of Stockholm’s most affluent areas»[70].

* * *

Люди говорят, все это брехня. Виноват во всем лишь один человек, и это Вандад.

* * *

Мы обгоняли машины в левом ряду, народ показывал пальцем и смеялся, кто-то из туристов закричал:

– Hello please where are we going please?[71]

Но мне было на них насрать, время поджимало, мне просто надо было доехать туда, оставалось уже совсем немного. Когда мы выскочили с кольцевой развязки у Вестберги[72] и проехали промзону и заправку, я услышал голос гида: «Honestly – have you ever seen a more beautiful view? This is why Stockholm is called Venice of the North»[73].

* * *

Люди говорят, что за деньги Вандад делал что угодно. Он был эмоционально нестабилен. За тысячу крон продал бы родную мать.

* * *

Когда мы почти доехали, послышался звук сирен, и нам навстречу на большой скорости промчалась скорая. На месте аварии остались только пожарные машины. Я опоздал. Они спилили крышу и вытащили его, бабушкин «опель» превратился в кабриолет. Я остановился немного в стороне. Голос гида молчал, туристы не знали, что делать, некоторые вышли из поезда, чтобы подойти к разбитой машине, кто-то достал телефон и стал снимать, кто-то пытался успокоить детей. Я хотел подойти ближе, но не мог. Издалека я видел, что машина более или менее в порядке, не считая узкого дерева, выраставшего из капота. Конечно, двигатель дымил, и дворники торчали под прямым углом, но я не хотел верить, что все настолько плохо.

* * *

Люди говорят, что Вандад позволял Самуэлю платить за все. Когда они съехались, он брал с Самуэля безумные деньги за квартиру только для того, чтобы можно было не работать. Когда он взял на себя заботы о бабушкином доме, то начал выбивать из жильцов деньги, каждую неделю повышал стоимость аренды, отобрал у них паспорта, угрожал тем, кто не мог платить, вызвать полицию.

* * *

Через некоторое время подошел парень, который звонил Пантере, и спросил, со мной ли он говорил. Сказал, что телефон не пострадал, а он не знал, кому позвонить, и просто нажал на последний набранный номер. Он несколько раз спросил, как я себя чувствую, и предложил отвезти меня в больницу. Я не отвечал, не мог, я просто сидел на корточках и смотрел в траву, вот земля и муравьи, а чуть дальше несколько шишек, парень снова спросил, как я, туристы начали возвращаться к поезду, мне было пора ехать обратно в Скансен, но парень все не унимался, сказал, что работал медбратом в Камбодже и много чего повидал. Он приобнял меня и добавил:

– Слушай, ничего страшного, все будет хорошо, вот так, вот так, успокойся, ничего страшного.

Его прикосновение было приятным, я ощущал его тепло и запах пота, а на заднем фоне слышал голос гида, который начал по новой и приветствовал туристов, и в тот момент, когда поезд должен был проезжать по мосту Юргордсбрун, а не стоять на обочине в Сольберге, голос произнес: «Stockholm. Look at her. Isn’t she beautiful?»[74]

* * *

Люди говорят, что именно из-за Вандада тот паренек спрятался в кладовке.

* * *

О чем это ты? Кто это сказал?

* * *

Люди говорят, что внутренние органы Самуэля были пробиты, аорта разорвалась, сердце не выдержало, Самуэля раздавил двигатель. Он умер сразу или по дороге в больницу. Ведь он же умер? Да, в том, что он умер, все согласны. Родился, жил, умер.

* * *

Кто? Мне нужны имена.

* * *

Люди говорят, что после смерти Самуэля какой-то писатель начал задавать вопросы. Встречался со знакомыми Самуэля, говорил, что тоже потерял кого-то и теперь хочет разобраться, что произошло с людьми, которые знали Самуэля, он хотел понять, как люди смогли жить дальше, хотел избавиться от чувства вины, и всякий раз, когда он слышал, что это не было спланировано, всего лишь несчастный случай, что Самуэль совсем не был из тех, кто пошел бы на такое, а потому он этого и не делал, писателю становилось немного лучше. Чувство вины исчезало, он убеждал себя, что история Самуэля – это история близкого ему человека, и если знакомые Самуэля смогли жить дальше, то сможет и он. Но ты не можешь двигаться дальше, потому что в глубине души знаешь, что история Самуэля – не история Э., и то, что, возможно, было несчастным случаем, им не было, и куда бы ты ни посмотрел, ты везде видишь следы Э.: в коленных чашечках, в ямочках на щеках, в скалах, в задних сиденьях машин, в коробках передач, в дворниках, в сушильных машинах, в прачечных, во дворах, в закатах, в неоновых вывесках, в прощальных письмах, в обычных письмах, в пропущенных звонках, в неотвеченных сообщениях, в названии бабушкиных таблеток от кашля, в чемпионатах Европы, в вечерах, в запахах, в жвачке без сахара, в слишком резких духах, в стаканах воды, в отворотах джинсов, в хриплом смехе, в спинках скамеек в парке, в яйцах пашот, в берлинских танцполах, в парижском метро, в барах отелей, в выдуманных знаках зодиака, в воспоминаниях, которые скоро исчезнут, в беспредельно бесконечных словах, которые никогда нельзя будет удалить.

* * *

Они врут. Все врут.

* * *

Люди говорят, это тоже ложь, потому что писатель совсем не так сильно мучился чувством вины, а скорее старался создать такое впечатление. Были у него и другие чувства: злоба от того, что его обманули, облегчение от того, что не придется брать на себя ответственность, и радость от того, что его теории оказались верными, потому что теперь лишний раз доказано, что на людей нельзя полагаться, они говорят, что никуда не денутся, а потом исчезают, а выживают только слова и наивная надежда на то, что следующее предложение, нет, следующее, нет, следующее все изменит. Главное безумие в том, что полагаться нельзя даже на его слова, потому что, приближаясь к финалу, он понял, что всякий раз, когда в истории Самуэля возникает прореха, он заполняет ее собственными воспоминаниями, и только когда стало слишком поздно, до него дошло, кто писал списки тем для разговора, кто коллекционировал определения любви, кто паниковал из-за собственной плохой памяти, чей папа исчез и чьего друга больше не было в живых.

* * *

Ты врешь.

* * *

Однажды вечером я снова еду в дом престарелых. Гуппе проводит меня в гостиную, где бабушка Самуэля сидит с пультом дистанционного управления в руке перед экраном с отключенным звуком.

* * *

Ты должен уяснить: это был чисто символический административный взнос. Он увеличивался, потому что въезжали новые люди и расходы на дом росли.

* * *

Гуппе осторожно дотрагивается до плеча бабушки Самуэля.

– У вас гости.

Она поднимает взгляд и улыбается.

– Ну наконец-то! Я так тебя ждала!

Она обнимает меня, а я ее, и в этот момент я не знаю точно, за кого она меня принимает.

* * *

Я никогда не предавал Самуэля. И никогда не разводил его на деньги.

* * *

Бабушка Самуэля рассказывает, что давали на ужин, и три раза спрашивает, голоден ли я.

– Нет, спасибо, – говорю я. – Я поел перед тем, как сюда ехать.

– А так и не скажешь.

Она спрашивает, все ли в порядке у моей сестры и как дела у мамы. Я пытаюсь объяснить, что у меня нет сестры, а у мамы все хорошо, но моя мама не ее дочь, а я не Самуэль, я это я. Ты уверен?

* * *

Я никогда не отбирал паспорта. И никогда не угрожал позвонить в полицию.

* * *

Я объясняю, что был соседом шведской художницы Пантеры в Берлине и там познакомился с ее внуком Самуэлем.

– Мы не очень-то хорошо друг друга знали, но я бы хотел спросить вас о последней встрече с ним.

– Последней встрече? – переспрашивает она и смотрит на меня с удивлением.

Кажется, внутри у нее что-то оборвалось.

* * *

Я не имею никакого отношения к тому пареньку в кладовке.

* * *

Она успокоилась и приняла лекарство, мы сидим молча.

– Ну надо же, – говорит она.

По телевизору идут новости. Я хочу спросить, помнит ли она что-то о том последнем дне. Помнит, о чем они говорили после обеда? Самуэль был расстроен? Не в себе? Он был собой или не похож на себя? Но я не задаю вопросов. Мы просто сидим. Перед беззвучным телевизором.

* * *

Ни в чем не было моей вины. Все врут. Так же как Хамза врал полиции, когда его взяли, а прокурор врал судье, говоря, что за всем, что происходило во время наших обходов, стоял я. Так же как врала адвокатша, говоря, что все могло быть хуже, и врал тюремный поп, говоря, что время лечит.

* * *

Через некоторое время она берет меня за руку, напевает какую-то мелодию, ее рука теплая, кожа слоновья, вся в складках и коричневых родинках, которые, кажется, вот-вот отвалятся. Ее руки выглядят как руки бабушки.

* * *

Мы скоро закончим? Может, последний вопрос?

* * *

– Вандад, – вдруг говорит она. – Как дела у Вандада?

– Не знаю, – отвечаю я. – Но скоро я его увижу. Самуэль говорил что-то о Вандаде, когда вы виделись в последний раз?

– Не то слово. Самуэль всегда говорил о Вандаде. Вандад то, Вандад сё.

* * *

Да ну? И что я должен делать с этой информацией?

* * *

– Вандад – это мужчина или женщина? – спрашивает бабушка Самуэля.

– Мужчина.

– Что я вижу, сказал окулист мухе.

* * *

Послушай. Мы были друзьями. Братьями. Поровну делили все и были преданы друг другу до самой смерти.

* * *

– Но Самуэль, наверное, и о Лайде много говорил? – спрашиваю я.

– О ком?

* * *

Но это всегда была только дружба, не больше.

* * *

– Вандад, – снова говорит она. – Самуэль постоянно говорил об этом Вандаде. И так произносил его имя, что я поняла: это не просто друг. Такое не скроешь. Уж от собственной бабушки точно.

* * *

Ты сам выбираешь, кому доверять – мне или какой-то старушенции. Человеку с фотографической памятью или той, кто и имени своего не помнит.

* * *

– Его больше ранило его предательство, а не ее.

* * *

С какой стати мне чувствовать вину? Не перекладывай свои чувства на меня. Я не ты. Самуэль не ты. Твои действия только твои, не думай, что я могу помочь тебе жить с ними.

* * *

– Думаю, он любил его.

* * *

Прекрати. Не хочу больше этого слышать.

* * *

Она засыпает. Я сижу рядом. Ее дыхание ровное. Иногда она похрапывает. А иногда совсем замолкает и не дышит пять – шесть секунд. Я смотрю на нее, наклоняюсь, почти успеваю подумать, что она… когда слышится следующий вдох.

* * *

Я все сказал.

* * *

Когда время близится к половине девятого, я встаю, высвобождаю руку и, крадучись, пробираюсь к лифтам.

* * *

Больше мне нечего добавить.

* * *

Стою, глядя на нее сквозь стекло. И снова кажется, что она… Она же не?

* * *

(Молчание.)

* * *

Возвращаюсь и проверяю, подношу руку к ее губам, чувствую дыхание. Теплое и влажное, как у ребенка.

* * *

Забирай свои деньги и уходи.

Благодарность

Диане (за все)

Лотфи, Хамади, Гудрун

Бабаку, Соледад, Игнасио, Мухамеду

Юэлю, Карлу, Ребекке, Шанг

Даниэлю Сандстрёму, издательство «Albert Bonniers Förlag»

Астри фон Арбин Аландер, агентство «Ahlander Agency»

Примечания

1

Лильехольмен – район на западе Стокгольма. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Якобсберг – пригород к северо-западу от Стокгольма.

3

MMA (от англ. Mixed martial arts) – смешанные боевые искусства.

4

Ларс Роос (р. 1945) – шведский пианист.

5

Эстермальм – дорогой и престижный район в центре Стокгольма.

6

Водный фестиваль – ежегодный фестиваль, проходивший в Стокгольме в начале августа с 1991 г. по 1999 г.

7

Хальмстад – город на юго-западе Швеции.

8

Юккасъярви – населенный пункт на севере Швеции, расположен за полярным кругом.

9

Худдинге – пригород к югу от Стокгольма, является частью так называемого «Большого Стокгольма».

10

«Осколки времени» (англ.).

11

«Добро пожаловать в мой родной город» (англ.).

12

«Шоу Косби» – американский комедийный сериал, выходивший в 19841992 гг.

13

«Принц из Беверли-Хиллз» – американский комедийный сериал, выходивший в 1990–1996 гг.

14

Васастан – район в центре Стокгольма.

15

«Бесконечная история» – роман немецкого писателя Михаэля Энде.

16

Багармоссен – район на юго-востоке Стокгольма.

17

«Petite France» – «Маленькая Франция» (франц.).

18

Да здравствует революция (исп.).

19

Бурос – город на юго-западе Швеции.

20

Laide по-французски означает «уродина».

21

Туллинге – пригород к югу от Стокгольма.

22

Инженер (араб.).

23

Египетский крестьянин (араб.).

24

Пожалуйста (араб.).

25

«Кафе 44» – кафе, концертная площадка и книжный магазин в Стокгольме, пользуется особой популярностью среди представителей левых движений.

26

«Верни себе улицы» (англ.) – одно из антиглобалистских движений, выступающее против автомобиля как главного вида транспорта; образовалось в Лондоне в 1991 г.

27

Салем – город в Швеции, является частью Большого Стокгольма. С 2000 по 2010 г. в Салеме ежегодно проходил «Салемский марш» в память об убитом в 2000 г. скинхеде и нацисте Даниэле Вретстрёме. Ответные антинацистские демонстрации также устраивались каждый год.

28

Зеленая революция – акции протеста в Иране в 2009 г. после официального объявления итогов президентских выборов.

29

Шведские демократы – националистическая политическая партия, по итогам парламентских выборов 2010 г. прошедшая в риксдаг.

30

Фарста – район на юге Стокгольма.

31

Сёдертелье – город в 30 км к югу от Стокгольма.

32

Берлин, вот и мы! (англ.)

33

Такси, пожалуйста (нем.).

34

До свидания (искаж. нем.).

35

Поцелуй на ночь (нем., швед.).

36

Все это новое, раньше: ничего! (англ.)

37

Думаю, это здесь (англ.).

38

Можете… (англ.)

39

Это Берлин (англ.).

40

Извините (искаж. нем.).

41

«Я так хочу пить, можно, я…» (искаж. нем., англ.)

42

Лайде здесь? (англ.)

43

Да (англ.).

44

Друг (англ.).

45

Зачем большая машина? (англ.)

46

Безобидная машина (англ.).

47

Не волнуйтесь, хорошая машина, хороший друг (англ.).

48

Органическое вино (исп.).

49

Адвокат Ройды (англ.).

50

Нет (англ.).

51

Ладно (англ.).

52

Внизу нет воды? (англ.)

53

Нет воды – сломалась (англ.).

54

Да благословит тебя Аллах (араб.).

55

Пожалуйста, пожалуйста (англ.).

56

Пожар! ПОЖАР! (англ.)

57

Где все? (англ.)

58

Ушли (англ.).

59

Испугались полиции (англ.).

60

Все вышли? (англ.)

61

Да… Ведь все вышли, да? (англ.)

62

Да, все вышли (англ.).

63

Скансен – этнографический музей под открытым небом в Стокгольме.

64

«Стокгольм. Взгляните на него. Разве он не прекрасен?» (англ.)

65

«Справа мы видим прославленный Королевский драматический театр» (англ.).

66

Кунгстрэдгорден – парк в центре Стокгольма.

67

Сольберга – район на юго-западе Стокгольма.

68

«Слева мы можем мельком увидеть знаменитый ресторан, в котором Шведская Академия проводит еженедельные заседания» (англ.).

69

«После Королевского дворца вы увидите здание шведского парламента, или, как его называют шведы, риксдага» (англ.).

70

«Сейчас мы возвращаемся в Эстермальм – один из самых престижных районов Стокгольма» (англ.).

71

Эй, скажите, пожалуйста, куда мы едем? (англ.)

72

Вестберга – район на юго-западе Стокгольма.

73

«Признайтесь честно – вам когда-нибудь открывался более впечатляющий вид? Вот почему Стокгольм называют Северной Венецией» (англ.).

74

«Стокгольм – просто жемчужина. Взгляните на нее. Разве она не прекрасна?» (англ.)

Content

Юнас Хассен Кемири
Всё, чего я не помню

Часть 1 Утро

Дом

Пансионат

Переписка

Берлин

Часть 2 Лайде

Гостиная

Кухня

Балкон

Часть 3 Вечер

«Я» (1)

«Я» (2)

Благодарность

Примечания