Николай Байков

Великий Ван

© ИП Воробьёв В.А.

© ООО ИД «СОЮЗ»

Николай Аполлонович Байков (29 ноября (11 декабря) 1872, Киев – 6 мая 1958, Брисбен, Австралия) – военный, писатель и натуралист.

Перу Н. Байкова принадлежит свыше 300 работ, его имя получило международную известность. Он считается крупнейшим специалистом по маньчжурским тиграм, произведения Николая Байкова переведены на многие европейские и восточные языки.

I. Пролог

Была ранняя весна. Тайга ожила и буровато-серый фон ее зеленел молодою листвой и изумрудом юных побегов. По речным долинам и на склонах гор зацвели черемуха и яблоня.

Белые колокольчики ландышей показались уже в темной чаще лесов.

Чистый, как кристалл, горный воздух был напоен ароматом цветов и дыханием земли.

Солнце склонялось к западу и длинные вечерние тени протянулись по склонам сопок.

Гранитная вершина Татудинзы озолотилась яркими лучами заката и горела в глубине темно-синего неба.

Дневная жизнь тайги постепенно замирала, уступая свое место ночи. Где-то в отдалении раздавался мелодичный, подобно звукам флейты, крик неизвестной птицы.

На опушке темного кедровника, у самой земли, плавно и бесшумно мелькнула тень и взмыла кверху, к одинокому кедру, подымавшему свою гордую вершину над порослью болотной низины.

Это мрачный обитатель горных лесов, отшельник филин, покинув свое убежище в расселинах скал, вылетел на охоту. Огромные круглые глаза его светились в темноте и заунывный крик «Кто такой!» – раздавался в тишине наступающей ночи.

Как далекое эхо отзывался ему другой из глубины кедровника. «Я тут! Я тут!», и звуки эти, то приближаясь, то удаляясь, замирали вдали.

Засыпающая тайга чуть слышно напевала свою колыбельную песню. Красноватый диск луны выглянул из-за зубчатого гребня ближайшего горного хребта и бросил свои бледно-желтые лучи в лесную чащу. Тени стали гуще и глубокие недра тайги, потеряв очертание, ушли в непроницаемую темноту ночи.

Ночная жизнь вступила в свои права. Разнообразные звуки неслись изо всех уголков леса: то кричала неведомая птица, то трубил козел, то трещал кузнечик и пела цикада, то посвистывал бурундук, то шелестела листва под легким дуновением ветра.

Но вот филин перестал кричать свое «пу-гу», замолк козел и притаился в зарослях актинидий вертлявый бурундук: на поляну, освещенную луной, вышел могучий, стройный зверь. Длинное упругое тело его, застыло, как изваяние, только самый кончик хвоста едва шевелился и слегка подрагивал. Морда зверя была обращена на лесную опушку и большие глаза пронизывали темноту, светясь зеленоватым фосфорическим светом.

Судя по маленькой изящной голове и округлому животу – это была тигрица.

Красновато-бурая шерсть на ее спине и боках отливала червонным золотом, а подгрудок и нижняя часть туловища блестели, как посеребренные.

Постояв минуту в совершенной неподвижности, зверь поднял свою голову и взглянул на филина. Взгляды их встретились. Щелкнув клювом, пернатый хищник взмахнул своими широкими крыльями и, описав дугу, скрылся в глубине леса. Тигрица провожала его взглядом и, когда птица исчезла из виду, медленно двинулась вслед за ней через поляну. Все движения ее демонстрировали скрытую силу и мощь. Неслышно ступая своими бархатными лапами, зверь быстро и бесшумно двигался вперед, скользя среди сухого валежника и зарослей травы.

Идя по тайге, тигрица прислушивалась к биению в ней новой жизни. Инстинкт материнства и сохранения рода побуждал ее искать скрытое и удобное логово, где можно спокойно вывести и уберечь будущее потомство от различных напастей, в виде дождя, холода, четвероногого или пернатого хищника и самого страшного врага всего живущего на земле – человека.

В течение нескольких дней будущая мать осмотрела почти все известные ей места обширной горы Татудинзы и не смогла остановиться ни на одном: то ей казалось, что логово слишком открыто, то не защищено от ветра и дождя, то слишком сыро, то удалено от любимых охотничьих угодий. Долго пришлось ей ломать себе голову и решать самый важный вопрос, от которого зависела судьба ее потомства и, отчасти ее собственная жизнь.

Наконец, поиски, тигрицы увенчались успехом. На одном из южных склонов Татудинзы, среди непроходимых зарослей аралий и виноградника, где гранитные скалы и утесы образовывали лабиринт из узких ущелий и проходов, под нависшей каменной глыбой располагалась неглубокая пещера. Солнце светило здесь целый день, а растения и каменные дебри обеспечивали безопасность от врагов. Горный ключ, бьющий внизу из камня, невдалеке от логова, мог утолить жажду. В ближайших отрогах горы, в дубняках, постоянно держались стада кабанов, давая обильную пищу. Двуногий хищник-человек никогда не заходил в эти горные трущобы.

Так рассуждала наша тигрица, найдя себе удобное логово, где она проводила теперь целые дни, в ожидании появления на свет потомства.

Каждую ночь отправлялась она на охоту в ближайшие дубняки, где легко добывала себе молодого кабана или свинку, и вволю насыщалась вкусным сочным мясом. По мере приближения времени появления на свет малышей, тигрица все реже и реже покидала свою пещеру. Движения ее стали более осторожными; при ходьбе она широко расставляла задние ноги и избегала прыжков даже во время охоты, зная, что это может повредить ее детенышам, которых она бережно носила и питала в своем теле.

II. Рождение Вана

За два дня до рождения маленьких, тигрица не выходила из своего логова и лежала на подстилке из сухой травы и листьев. Только рано утром рано и вечером она спускалась к ключу, весело журчавшему в расселине скалы, и утоляла жажду.

На третью ночь появились на свет тигрята. Их было двое, самец и самочка. Они были малы, неуклюжи и крайне беспомощны. Величина их не превосходила небольшую домашнюю кошку. Самец отличался от самки ростом, величиной головы и более массивным сложением. Мордочки у них были приплюснуты, глаза закрыты и ушки плотно прижаты к голове.

Мать в течение пяти дней находилась при них безотлучно и, почти не переставая, облизывала их, согревая своим телом. Первые дни после рождения тигрята были чрезвычайно слабы и еле-еле шевелились, матери самой приходилось подталкивать их мордой к своим сосцам. Наевшись до отвала, они моментально засыпали и не просыпались вплоть до следующей кормежки. Только на шестой день, на рассвете тигрица оставила свою пещеру и торопливо сбегала на водопой. Возвратившись, она внимательно оглядела своих спящих детенышей и все логово, стараясь заметить что-либо подозрительное; и, не найдя никаких перемен, успокоилась и снова легла рядом с тигрятами.

Солнце пряталось уже за гребнями сопок и из глубоких падей повеяло вечерней прохладой. Тигрица только что окончила туалет своих малышей, собираясь отдохнуть и понежиться в теплых лучах заката, как до чуткого уха ее долетели сперва неясные, а затем более четкие звуки, нарушившие невозмутимую тишину тайги. В тихом шелесте листьев, в шуршании сухой травы, в звуке сломанного сучка и сорвавшегося камешка, она сразу определила шаги какого-то зверя. Несколько секунд тигрица постояла у входа в логово неподвижно, а затем скользнула в заросли и, припав на лапы, буквально поползла сквозь чащу, как змея, извиваясь между стволами деревьев и торчащими камнями. Отдаленные крики сорок и соек убедили ее, что к пещере приближается зверь одного с ней вида, т. к. по собственному опыту она знала, что эти назойливые птицы преследуют своим беспокойным криком только тигров и тем выдают иногда их присутствие. Спустившись к ручью у места водопоя, тигрица остановилась в ожидании, притаившись за выступом гранитного утеса. Звуки шагов слышались все яснее и, по мере приближение зверя, все мускулы тела ее напряглись, играя под гладким бархатистым мехом. Как только фигура зверя показалась на фоне зарослей, тигрица ринулась к нему с угрожающим ревом и, замахиваясь грозными лапами, наседала на него настойчиво и упорно, не давая опомниться.

Это был огромный старый тигр, забредший в эти места случайно, в поисках добычи и новых охотничьих угодий. По величине он превосходил тигрицу раза в полтора и мог бы легко дать ей отпор, но, тем не менее, могучий зверь не выказал ни малейшей злобы и без сопротивления попятился назад, поспешив поскорее удалиться, уступая слабейшему.

Тигр-самец понял причину, вынудившую тигрицу броситься на него. Великий закон природы руководил обоими: в ней говорило материнство, в нем инстинкт самца-продолжателя рода.

Когда удаляющиеся шаги тигра замерли в чаще, тигрица подошла к ручью и с жадностью начала лакать холодную, как лед, воду.

Сороки и сойки, эти лесные сплетницы, по-прежнему не унимались, крича на весь лес, суетясь и летая над тигрицей, что ей очевидно не понравилось, так как она быстро юркнула в кусты и меняя направление, под защитой густых зарослей, вышла с противоположной стороны логова.

Назойливые птицы бросились было за ней, но, потеряв ее из вида, постепенно отстали, рассаживаясь на ветвях старого дуба на ночлег.

Пернатые пользуются остатками пищи после трапезы зверя; опыт показал им, что настойчивость их в преследовании почти всегда венчается успехом.

Возвратившись в пещеру, тигрица нашла своих детенышей безмятежно спящими.

Обнюхав их и решив, что они сыты и проснутся еще не скоро, тигрица осторожно, не производя ни малейшего шума, вышла из логова и на некоторое время замерла, как изваяние, прислушиваясь к звукам леса, улавливая все подозрительные шумы и шорохи. Убедившись, что тигрятам ничто не угрожает и в окрестностях спокойно, она отправилась, наконец, за добычей, чувствуя приступы нестерпимого голода.

Выйдя на ближайший узкий гребень горного отрога, она двинулась по нему, зорко всматриваясь в чащу редкого дубняка, где жируют обыкновенно кабаны.

Заметив группу толстокожих, состоящих из нескольких взрослых свиней и молодых поросят, тигрица моментально прильнула к земле и начала их скрадывать. Солнце уже закатилось, но на небе горела еще вечерняя заря.

С наступлением темноты свиньи располагались на ночлег. Мамаши со своими поросятами улеглись под стволами старых деревьев, взрослая молодежь все еще не могла угомониться и веселилась, пользуясь отсутствием надзора старших.

Тигрица наметила себе группу расшалившихся легкомысленных юнцов и, прикрываясь мелкими дубовыми кустами, быстро приближалась к ним. Не прошло и четверти часа, как она была уже в нескольких шагах от животных, затаившись за стволом старого дуба. Все внимание ее, зрение и слух, были сосредоточены на молодой свинке, бегавшей взапуски за своей подругой среди зарослей орешника. Хищник выжидал только удобного момента, когда беспечное животное приблизится к нему на расстояние короткого прыжка, т. е. на 6–7 метров. Легкий ветерок тянул от кабанов на тигрицу, так что специфический запах хищника не мог быть ими услышан, что, конечно, учитывалось зверем и было им точно рассчитано. Вот, наконец, в порыве шаловливой резвости, молодая свинка, описав небольшой полукруг, подбежала к стволу дерева, за которым скрывалась хищница.

В мгновение ока стальные мускулы задних ног ее расправились и упругое тело всей своей тяжестью обрушилось на бедную свинку, успевшую только издать короткий пронзительный визг. Ударом могучей лапы она была сбита с ног и в следующее мгновение острые клыки огромной кошки вонзились в шею своей жертвы и перекусили шейные позвонки. Смерть наступила мгновенно и тигрица, не теряя драгоценного времени, принялась с жадностью насыщаться горячим кровоточащим мясом, начиная с задних окороков животного.

Предсмертный крик погибшей свинки послужил тревожным сигналом, по которому все стадо ринулось вверх по косогору, спасаясь от смертельной опасности. Не прошло и двух секунд, как шум убегающего стада замер вдали и в тайге наступила прежняя тишина, нарушаемая только чавканьем челюстей тигрицы, хрустом ломаемых костей на гигантских зубах зверя.

Около часа насыщалась тигрица. От животного остались только ноги с копытами и содержимое брюшины, остальное все поместилось в объёмном желудке хищника.

Облизываясь и довольно мурлыкая, тигрица поднялась с земли, выгнула свою упругую спину, потянулась, подошла к стволу старого дуба, поднялась на задние лапы, а передними начала царапать кору дерева, как это делают обыкновенно наши домашние кошки. Глубокие продольные борозды проводили по стволу дерева острые серповидные когти хищного зверя. Голова его в это время была поднята кверху и выражение морды показывало удовольствие; хвост был вытянут параллельно земле и только кончик его извивался, как змея. Вонзив свои когти несколько раз в мягкую кору, тигрица отошла от дерева и замерла на одну секунду, прислушиваясь к ночной тишине, затем быстро зашагала к своему логову, где остались ее любимцы.

Тигры имеют обыкновение царапать мягкую кору деревьев в период смены когтей, когда отжившее роговое вещество заменяется новым. Из деревьев они предпочитают породы с мягкой корой, бархат, орех, кедр и лиственницу.

III. Первые шаги

Придя в логово, тигрица внимательно осмотрела пещеру и своих детенышей, спящих безмятежным сном младенчества, ища чего-либо подозрительного. Убедившись, что все в порядке, она легла рядом со своими крошками и занялась чисткой своего атласного полосатого меха.

Тигрята очевидно сквозь сон почувствовали близость теплого тела матери и потянулись к ней, тыкаясь своими тупыми мордочками в пушистый белый мех на ее животе.

Так проходили дни в хлопотливых заботах о питании юных зверенышей, о добывании себе пищи и охране логова.

Через двенадцать дней у тигрят открылись пока еще подслеповатые и мутные глаза, к этому же времени они значительно подросли, окрепли и начали совершать первые прогулки по своему логову. Но не имея еще достаточного зрительного опыта, они постоянно натыкались мордочками на острые выступы камней, что причиняло им боль.

Впоследствии, когда они научились ясно различать предметы и зрение их стало нормальным, действия их строго координировались зрительными впечатлениями и все движения их постепенно становились смелее и увереннее.

Их собственное логово было теперь для них особым миром, где они чувствовали себя в своей среде, в привычной для них обстановке. Все, что было вне этого мира, казалось им чуждым и враждебным, и они иногда со страхом и ужасом, взирали на этот мир с порога своего жилища. Но присущее, всем молодым существам любопытство неудержимо влекло их в этот мир, они все чаще и чаще подходили к выходу из логова и прогулки их в этом направлении увеличивались. В конце концов они убедились, что ничего особенно страшного в другом мире нет, и решили выглянуть из своего гнездышка. Долго стояли малыши у выхода и с любопытством наблюдали за жизнью неведомого для них мира. Юркий бурундук, пробегавший в это время по стволу поваленного бурей дерева, остановился, сел на задние лапки и начал рассматривать неуклюжих зверят, до этого им невиданных. Самец, как более смелый, находился впереди, а пугливая самочка жалась к нему сзади, готовая в любую секунду юркнуть назад в свое гнездо. Уже в этом возрасте сказываются биологические признаки пола: осторожность и благоразумность со стороны слабой половины, смелость и самонадеянность у сильнейшей.

Заметив бурундука, тигрята сжались и присмирели. Обоюдное разглядывание продолжалось недолго. Инстинкт хищника, несмотря на испытываемый им страх, толкнул его вперед, и тигренок, припав на свои неуклюжие толстые лапы, пополз к бурундуку. Последний, видя приближение неведомого зверя, пронзительно свистнул и в мгновение ока исчез ближайших зарослях.

Тигренок не заметил этого исчезновения и продолжал свой маневр, но, дойдя до ствола дерева и не увидев на прежнем месте фигуры зверька, в изумлении остановился, поднялся на лапы, ища глазами предмет своего любопытства. В это время, откуда ни возьмись, появилась сорока.

Сидя на суку молодого дубка и увидев детенышей грозного владыки тайги, она на весь лес застрекотала об этом, созывая своих товарок и других любопытных птиц. Вскоре со всех концов леса слетелись пернатые сплетницы и пошла потеха.

Крик поднялся такой, что его услышала тигрица, возвращавшаяся ленивою походкой домой, после удачной охоты. Зная, что эти птицы кричат только известных случаях и чувствуя недоброе, она прибавила шагу и через несколько минут была уже у входа в пещеру. Тигрята, напуганные сороками, спрятались в логово и сидели там, дрожа от страха. Но все же этот первый выход в свет совершил переворот и показал малышам другой мир, более обширный и интересный, полный таинственности и новых неведомых еще впечатлений. Завеса, скрывавшая от их взоров этот мир, упала, открыв перед ними другую жизнь, не ограниченную глухими каменными стенами родного жилья.

Придя домой, тигрица прежде всего бросилась к тигрятам, которые успели уже проголодаться и потянулись к ее полным сосцам, набухшим от скопившегося в них молока. Лежа с детенышами в своем логове и облизывая их со всех сторон, тигрица думала свою неотвязную думу, материнское сердце ее тревожно билось и мысли о малышах не давали ей покоя.

IV. Появление человека

Появление сорок и их неистовые крики не на шутку обеспокоили мать. Она по опыту знала, что лесные сплетницы, открыв ее убежище, разнесут по всему лесу известие об этом; но это бы еще ничего, она боялась, что секрет этот откроет человек, тем более, что несомненные следы его пребывания она открыла в непосредственной близости от логова, внизу, в глубокой пади, где человек поставил свой шалаш на берегу горной речки. Человек этот был рыболовом, ловившим тайменей и лососей в быстрых водах реки, посредством заторов и плетеных морд, куда попадала рыба, идущая вверх по течению, для метания икры.

Тигрица побывала у шалаша, узнала, что в нем живут два китайца и теперь онa была уверена, что сороки выдадут им местонахождение ее логова. Она знала коварство человека и была уверена, что он воспользуется ее отсутствием и унесет ее дорогих тигрят. Решение переменить логово было уже принято, надо только найти более потаенное и безопасное. Она перебрала уме все известные ей места, но не пришла к определенному решению, куда перенести свое сокровище.

Весь день она пролежала в своем логове и поздно вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, отправилась на поиски. В течении ночи она обошла знакомые ей каменные дебри Татудинзы и выбрала, наконец, самую отдаленную от настоящего логова пещеру, находящуюся у самой вершины горы, среди непроходимых для человека каменных россыпей, Расстояние до нового логова было не мeнее двух километров, но мать, боясь за участь своих детенышей, не боялась дальности расстояния и трудностей переноски.

Весь следующий день она провела в логове, играла с тигрятами и впервые принесла им на потеху живого зайца, которого поймала по дороге домой. Чтобы добыча не убежала, она слегка прикусила зайца, так, чтобы он мог только ползать, но бегать не мог. Бедное животное, понимая свое отчаянное положение, пыталось уйти, но тигрята бросались на него с ожесточением и азартом, стараясь задушить, но имея в этом практики и опыта, немилосердно мяли его, терзали и, в конце концов, замучили. Но и съесть мертвого зайца они не могли, не зная, как к нему приступить, тогда мать расчленила его на несколько кусков и детеныши с жадностью, давясь и пуская обильную слюну, чавкая и чмокая, съели злополучного косого, оставив нетронутыми лапки, шкурку и более крупные кости. Остатки эти прикончила мать, с любовью наблюдавшая эти первые хищнические опыты своего потомства.

Прошло уже около месяца со дня рождения тигрят. Они значительно выросли, окрепли и приобрели житейский опыт. По размеру они равнялись уже большой домашней кошке, но лапы их, массивные и широкие, выдавали их привилегированную породу.

Желание перевести детенышей в другую берлогу, усилилось еще тем обстоятельством, что мать в один из дней будучи в разведке около шалаша рыболовов, заметила две человеческие фигуры, пробиравшиеся вверх по ручью, по направлению к логову. Не выдавая ничем своего присутствия, тигрица неотступно следовала за ними, провожая их до своего водопоя, откуда до пещеры было не более двухсот шагов.

Здесь охотники остановились, увидев на прибрежном песке свежие следы тигрицы, и дальше не пошли.

«Логово недалеко отсюда, – сказал старший из них, поджигая спичкой свою длинную трубку, – следы идут сверху вниз. Теперь идти туда рискованно, так как тигрица дома. Пойдем лучше завтра вечером, с закатом солнца, когда она уйдет на охоту». «А ты знаешь эти места? – спросил его молодой спутник, ощупывая пальцами углубление следов зверя на мокром песке, – если не знаешь, то лучше поискать сегодня, а завтра идти уже наверняка».

«Ты молод и неопытен! – возразил ему старший. – Если мы теперь застанем тигрицу в логове, то не избежать нам беды: мы без оружия, она задерет нас обоих, как только приблизимся к ней. Я знаю эту тигрицу. Два года тому назад она убила моего компаньона, Ван-ка-Лина, который легкомысленно приблизился к ее логову, с целью добыть тигрят. Нет, лучше мы подождем, выследим тигрицу и зная, что она ушла, будем действовать смело и решительно. А теперь пойдем домой и осмотрим верши с рыбой, до вечера осталось уже немного».

Напившись чистой, как горный хрусталь, воды из тигрового водопоя, охотники двинулись в обратный путь вниз по ручью. Как только фигуры их скрылись в чаще леса, тигрица вышла своей засады, посмотрела пристальным взглядом им вслед, при чем, взгляд этот не предвещал ничего хорошего, так как был полон дикой злобы и ненависти. Челюсти ее открылись и две пары острых клыков сверкнули своей белизной. Из полуоткрытой пасти вырвалось глухое ворчание, в нем слышалась угроза.

Постояв еще немного на месте и обнюхав следы человека, тигрица быстро направилась вверх по ручью, в свою берлогу, где ждали ее проголодавшиеся тигрята.

Подходя к логову, она снова услышала крик несносных сорок и соек и решение ее о смене логова созрело окончательно. Лежа на подстилке из сухих листьев, она подставила детенышам свои сосцы и любовалась ими, как может любоваться мать своими детьми, которым она дает жизнь.

Окончив кормление тигрят, она уложила их спать, а сама улеглась рядом с ними.

Неугомонные сойки группами подлетали к логову и своими криками нарушали тишину догоравшего дня.

Вечерело. Солнце багрово-красным диском скрывалось за лесистыми гребнями сопок. Гранитные твердыни Татудинзы горели червонным золотом, резко выделяясь своими остроконечными контурами на темно-синем вечернем небе.

Тигрица проснулась. Осмотрелась кругом. Разбудила детенышей, толкая их своим теплым розовым носом. Те неохотно подымались. Долго потягивались, зевали и, шатаясь на своих еще слабых лапах, направились к матери, сидевшей в углу и наблюдавшей своих питомцев. Пора было приступать к выполнению плана.

V. Переселение

Перенос тигрят мать решила начать с сына, которого она взяла в свою пасть, причем, резцами захватила его за загривок, приподняла с земли, снова опустила, и, наконец, взяв окончательно, быстро вышла из берлоги, направляясь по косогору вверх, где розовела еще вершина горы в лучах заходящего солнца.

Тигренок съежился в комок в зубах матери и, как будто чувствуя необходимость происходящего, терпеливо переносил все неудобства своего положения и даже легкую боль, причиняемую его загривку острыми зубами.

Тигрица шла быстро, широко шагая, выбирая чистые места, без зарослей, и стараясь ступать не по земле, а по камням, чтобы не оставлять следов. Иногда, в силу необходимости, ей приходилось делать прыжки с камня на камень. Тигренок притаился и молчал, только во время прыжков он крякал и еще более подтягивался, и сжимался.

Два раза ей пришлось опустить его на землю, чтобы дать отдышаться и переменить положение, но звереныш героически переносил путешествие, инстинктивно чувствуя, что так надо, что это неизбежно. Через четверть часа тигрица принесла своего сына в новое жилище. Оно было менее удобно и не так комфортабельно, подстилка из травы и листьев в нем отсутствовала, ложем могла служить только голая земля.

Положив своего детеныша на землю и лизнув его несколько раз в мордочку, мать ушла назад к старому логовищу, где оставалась ее дочь. Переноска второго тигренка совершилась также благополучно и быстро, как и первого.

Новое жилище хотя и было менее удобно, но более безопасно, так как находилось почти на самой вершить горы Татудинзы, среди недоступных для человека каменных россыпей. Сюда не заходил даже дикий зверь и редкая птица залетала в эти гранитные дебри.

Сойки и сороки, лесные кумушки, сюда не показывались никогда, они не поднимались выше границы лесов. Из птиц только одни горные орлы посещали эти высоты: и гнездились в расщелинах скал.

Семья могучих хищников нашла здесь надежное убежище, вполне безопасное от всяких врагов. Охотничьи угодья отсюда были далеко. Тигрица теперь могла спокойно оставлять детей одних и удаляться на охоту в дубняки, лежащие у подножья горы.

Новое логово было расположено в большой пещере, под самой вершиной, откуда открывалась чудная панорама бесконечных лесистых хребтов, как волны застывшего моря, уходящих вдаль горизонта.

На западе, в туманной мгле голубых далей как фантастическая фата-моргана мерещилась светлая долина Сунгари. На востоке, среди темно-зеленых отрогов Лао-а-лина и Кентей-Алина едва намечалась узкая долина Муданцзяна с его изумрудными озерами и светлыми полосками пашен. С севера и юга, к подножью Татудинзы, теснились бесконечные цепи горных хребтов, покрытых темными дремучими лесами; к северу хребты эти тянулись на сотни километров, упираясь своими отрогами в устье реки Муданцзяна, при впадении ее в Сунгари, а к югу уходили к границам Кореи, сливаясь с северными отрогами Чан-Бай-Шаня.

Самая вершина горы в летнее время муссонов почти всегда бывает закутана облаками и только осенью и зимой она белеет своими девственными снегами в прозрачной синеве неба.

В этом заоблачном замке семья могучих зверей могла жить совершенно спокойно в непосредственном соседстве с беркутами. Ни один звук тайги не достигал эти каменные твердыни. Вечное безмолвие пустыни господствовало здесь и только зычный клекот горного орла раздавался над дикими ущельями и утесами Татудинзы.

В ясные солнечные дни тигрица выводила своих детенышей из глубины мрачной пещеры на горные каменные террасы и уступы, ложилась там на солнцепеке, на краю пропасти, любуясь резвыми играми своих питомцев. Они там беспечно и беззаботно предавались своим забавам и веселью, не тревожимые никем, вдали от мира, под защитой неприступных альпийских высот.

Мать не спускала глаз со своих подрастающих малышей и внимательно следила за их играми, беганьем взапуски, борьбой, игрою в прятки и шалостями. Главным объектом их забав все же был сильный пушистый хвост матери, который они старались поймать. Часами предавались они иногда этой забаве и безжалостно кусали и теребили его, но, не смотря на боль, причиняемую острыми зубами малышей, мать терпеливо и любовно играла с ними, зная, что эти упражнения развивают силу и ловкость, необходимую для будущей тяжелой борьбы за существование. Когда тигрята расшалившись слишком близко подбегали к краю пропасти, онa ничуть не беспокоилась, будучи уверена, что ни один из ее малышей, несмотря на юный возраст и младенческое легкомыслие, не сорвется вниз. Инстинкт и чувство самосохранения управляли ими, контролируя все их движения и поступки. Несмотря на свою кажущуюся неуклюжесть, они проявляли большую расторопность и ловкость там, где это было необходимо.

Уже в этом юном возрасте брат и сестра резко отличались своими биологическими особенностями. Большой по величине, сильный и массивный самец преобладал во всех случаях, когда требовалось применить грубую физическую силу, самка же, сложенная более деликатно, с утонченной психологией, во всех играх и забавах применяла более сильное оружие-хитрость, коварство и сообразительность. Иногда самец умышленно поддавался самке и, не пользуясь своим превосходством в силе, уступал хитрой и лукавой сестрице. Но, в общем, мир и согласие между ними никогда не нарушались, и только, когда матери казалось, что веселье переходит в гнев, а шаловливое мурлыканье, в злобное рычание, она принимала свои меры, подходила к малышам, валила их на землю мягкими ударами своих лап и принимала на себя их раздражение и вспышки гнева, причем, они тогда начинали теребить мать, таскали ее за хвост, уши и баки. Слышалось любовное мурлыканье тигрицы и незлобное рычание тигрят. Тогда все они сбивались в один большой пушистый комок, катавшийся по выступу скалы, и яркое летнее солнце бросало на счастливую семью свои горячие лучи. Где-то в вышине неба реяли орлы и громкий клекот их, будя далекое горное эхо, нарушал невозмутимую тишину заоблачных твердынь.

Быстро промчалась на своей легкой колеснице, убранной цветами, душистая весна. Наступило жаркое лето, с его периодическими дождями. Юго-восточный муссон, неся обильную влагу из тропических морей южной Азии, охлаждаясь на горных высотах материка, разражался обильными дождями, превращавшими долины в обширные болота, черные ручьи и речки – в бурные стремительные потоки.

Благодаря обилию влаги и тепла, буйный рост растительности принял грандиозные размеры. Заросли в глубоких падях лесов представляли собой сплошную зеленую стихию.

Только дикие звери прокладывали в этих чащах узкие тропы от мест своих лежек к местам кормления, а также к ближайшему водопою.

Тучи жалящих насекомых, вскормленных стоячею водой, не давали покоя не только человеку, но и животным; только на больших высотах, вне предела лесов, не было этих маленьких мучителей и кровопийц, так как разреженный воздух и ночная прохлада не способствовали их зарождению и развитию.

Тигрица, спускавшаяся с горы, для охоты на кабанов в нижние ярусы горных лесов, также страдала от этих насекомых и, кроме того, возвращалась в свой заоблачный замок вся усеянная клещами, висевшими на ее ушах, подобно серьгам. Чтобы избавиться от гнусных кровопийц, она каталась по земле и терла свою голову лапами, пачкая свою морду кровью напившихся насекомых.

В июне, июле и августе Татудинза была скрыта в облаках и гордая вершина ее, озаренная лучами солнца, одиноко вздымалась, как остров, среди безбрежного моря туч, низко плывущих над землей.

VI. Первая добыча

К этому времени тигрята значительно подросли, окрепли и многому научились, совершая со своей матерью охотничьи экскурсии в ближайшие окрестности логова. Для того, чтобы выработать в детях качества, необходимые для будущей самостоятельной жизни и преподать им практические приемы охоты, мать вначале приносила полуживых зверьков и птиц, которых тигрята самостоятельно, без участия матери, ловили и загрызали, постепенно приобретая необходимые навыки и практикуясь в быстроте нанесения смертельных ударов когтями и зубами. Когда они достаточно постигли эту науку, мать стала доставлять им более сильных, способных защитить себя зверей. Так, однажды, она принесла в логово взрослого сильного барсука, которого удалось ей поймать во время сна на солнцепеке.

Зверь не был ранен и когда очутился в логово тигров, понял свое опасное положение и решил дорого продать свою жизнь. Увидев перед собой двух насторожившихся тигрят, одного с ним роста, их оскаленные пасти и горящие кровожадностью глаза, обреченный зверь отступил к стене и забился в угол. Шерсть на спине его поднялась щеткой, зубы оскалились и глаза искрились отчаянной злобой и ненавистью. Барсук готов был к борьбе и сознавал, отступление для него отрезано, так как тигрица легла у входа в пещеру, в ожидании предстоящего боя.

Тигрята впервые видели перед собой серьезного противника, готового к отчаянной защите, и в первый момент замялись, оглядываясь на мать, как-бы спрашивая у нее совета и ища помощи. Но тигрица продолжала спокойно лежать и усом не повела в ответ на вопросительные взгляды детей.

Привыкнув к виду противника, тигрята ободрились и шаг за шагом стали к нему приближаться, причем, самец был впереди, а самочка, прокралась к задней стене, с намерением атаковать сзади. Мать одобрительно кивала головой, внимательно следя за развитием военных действий.

Подойдя на два шага к барсуку, самец припал на лапы, съежился и готов был уже броситься на свою жертву, но барсук понял это движение и сам перешел в наступление, сделав бросок вперед, причем издал угрожающее шипение и лязгал своими острыми клыками.

Тигренок не ожидал ничего подобного и попятился назад, под защиту своей матери. Сестра же воспользовалась этим моментом и напала на барсука сбоку, вцепившись в его загривок своими острыми, как шилья, зубами, когтями же стараясь схватить его за морду. Барсук был старый и опытный боец, не раз выходивший победителем в стычках со своими соседями барсуками, лисицами и собаками, а потому, зная, что схвативший его за шею зверь не отпустит, перевернулся на спину и длинными крепкими когтями задних лап начал наносить короткие энергичные удары по бокам и животу своего противника. Удары были настолько сильны и болезненны, что молодая тигрица сразу же отпустила шею своего врага, чем барсук не преминул воспользоваться, в свою очередь клещами своих сильных челюстей зажав горло тигренка.

Самец-тигренок, видя отчаянную борьбу и опасное положение сестры, бросился на барсука и схватил его зубами за морду. Брызнула кровь, окрасив пушистый мех тигрят малиновыми пятнами. Не выдержав давления острых клыков самца, барсук разжал свои челюсти, ударом задних лап отбросил от себя самку, вывернулся из челюстей самца и, отбежав в угол, снова принял боевую позу, готовый к отчаянной обороне. Морда его была окровавлены, губа рассечена пополам, один глаз вытек.

Самка также пострадала в этой схватке, на горле у нее виднелись следы зубов барсука и брюхо было исцарапано его когтями. Мать все также спокойно взирала на это побоище и не принимала в нем участия, решив, что ее вмешательства пока не требуется.

Тигрята, получив серьезный отпор от барсука, не решились вторично напасть на него, ограничиваясь злобным ворчанием и демонстративным хождением около своего врага, неистово шипящего и щелкающего зубами в своем углу.

Видя, что детеныши оробели и не решаются возобновить драку, мать поднялась со своего места и подошла к барсуку на два шага, как-бы приглашая их снова принять бой. Ободренные этим тигрята приблизились к своему врагу и припали к земле в выжидательных позах. Чтобы ускорить начало военных действий, тигрица легким ударом лапы толкнула своего ленивого сынка к барсуку. Последний, видя неизбежность боя, опрокинулся на спину, в это время самец, от толчка, навалился на него всем телом.

Барсук воспользовался этим моментом и вцепился ему в грудь зубами, а задними лапами стал наносить ему удары по животу. Сестра, уже без понуждения матери, бросилась на выручку брата и, выждав момент, когда барсук очутился сверху, впилась своими острыми клыками в его затылок мертвой хваткой. Несколько минут продолжалась эта возня. Три зверя слились в один комок, катавшийся по полу пещеры. Слышалось только хриплое дыхание животных, глухое ворчание и сопение. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Барсук напрягал последние силы и не выпускала из своей сильной пасти захваченного им тигренка, который в свою очередь, изогнувшись, поймал барсука за морду и вцепился ему в нос.

Этот маневр решил участь барсука, так как нос является у него самым чувствительным и нежным местом тела. Силы его начали ослабевать и через минуту о разжал свои челюсти. Тигрята сразу почувствовали свое превосходство и с удвоенной энергией впились в неподвижное тело врага, держа его в своих зубах до тех пор, пока сердце его не перестало биться. Тогда тигрята разжали свои челюсти и с довольным мурлыканьем стали обнюхивать неподвижное тело своего врага.

Мать подошла ближе, перевернула барсука несколько раз лапой и, убедившись, что он мертв, своими острыми, как ножи, клыками расчленила его на четыре части, отделив задние и передние окорока. Тигрята топтались около нее, облизывая свои окровавленные пасти, с нетерпением ожидая вкусного обеда. Окончив разделку туши, тигрица отошла прочь, предоставив трапезу детенышам, которые с жадностью и довольным урчанием принялись за еду, разгрызая кости своими крепкими молочными зубами и громко чавкая. Нежное, жирное мясо барсука пришлось им по вкусу. Самка ела медленнее и тщательнее разжевывая пищу, тогда как самец отрывал большие куски мяса и глотал их целиком. От несчастного барсука остались только лапы и голова, да содержимое брюшины.

Когда тигрята насытились и занялись чисткой своего меха, тигрица подобрала все остатки барсука, откусив только длинные когти зверя. Вот и все, что осталось в конце концов от поверженной жертвы.

Наевшись до отвала и приведя в порядок свой запачканный кровью мех, тигрята растянулись на твердом каменном ложе своего жилища и заснули крепким сном. Животы их вздулись, как барабаны, и тяжелое дыхание вздымало грудные клетки. Во сне они, очевидно, переживали впечатление от первой в их жизни серьезной охоты и в тишине наступившей ночи слышалось их злобное ворчание.

Убедившись, что тигрята спят богатырским сном, мать вышла из пещеры, направляясь в нижние ярусы горы, где в дубняках обыкновенно паслись кабаны. Дождь лил, как из ведра. Между камнями и по ложбинам всюду журчала вода. Раскаты грома потрясали воздух. Яркие вспышки молний освещали горные хребты, бросая снопы своих ослепительных лучей в недра черной, как могила, тайги. Не обращая никакого внимания на грозу и дождь, тигрица шла уверенным и неслышным шагом по гребню скалистого кряжа, зорко всматриваясь расширенными зрачками в глубину леса.

VII. На промысле

При блеске молний большие выпуклые глаза тигрицы светились фосфорическим светом. Вода струйками стекала с ее гладкого лоснящегося меха, под которым играли сильные мускулы.

Она была уверена, что все животные в эту ненастную ночь спрятались в своих логовах, где их легче добыть, чем на жировке. Кроме того, сырость и потоки воды, пронизывающие воздух, препятствуют острому обонянию зверя почуять приближение смертельного врага. Все эти обстоятельства дали возможность тигрице приблизиться к стаду кабанов почти вплотную, и толстокожие почувствовали грозного хищника только тогда, когда один из молодых кабанов был уже умертвлен тигрицей.

В первое мгновение все стадо застыло в нерешительности, прислушиваясь к ворчанию зверя и предсмертному хрипу кабана, и только через несколько секунд свиньи обратились в поспешное бегство в темноту таежной чащи.

Всю ночь шел проливной дождь. По склонам гор и в глубоких ущельях шумели потоки вод. В тучах, окутавших крутые ребра Татудинзы, рокотал гром и молнии рассекали кромешную тьму огненными бичами. Вершина горы величаво вздымалась над миром, где бушевала гроза и тайга стонала под напором ветра.

Там в вышине царила тишина и темное небо сияло мириадами звезд. Полная луна бросала свои зеленовато-желтые лучи на безбрежное море облаков и на гранитные утесы горы-великана.

Тигрята спокойно спали в своей уютной пещере, когда их мать вернулась с охоты. Войдя в берлогу и оглядев своих спящих детенышей, тигрица расположилась возле них и занялась тщательной чисткой своего меха, пропитанного влагой и запахами тайги. Прошло не менее часа, прежде чем шерсть хищницы стала гладкой и бархатистой и только тогда она успокоилась, потянулась несколько раз всем своим могучим телом, зевнула, открыв огромную пасть и растянулась около тигрят во весь рост.

Внизу, у подошвы горы бушевала стихия, но здесь, в заоблачной высоте торжествовало спокойствие и неприступный замок властительницы тайги был погружен в глубокий безмятежный сон.

На востоке брезжил рассвет. Гроза стихала, и только отдаленные раскаты грома еще слышались где-то вдали. Вспыхивали зарницы и предрассветный ветерок разгонял туманную завесу туч, нависших над зеленым океаном дремучих лесов.

Так проходило лето, дождливое и жаркое. Тигрята за это время приобрели много навыков. Мать иногда брала их с собой в свои охотничьи угодья. Во время этих прогулок они знакомились с окружающим миром и его обитателями, учились не бояться опасностей и всегда действовать решительно и смело. Природный инстинкт хищников тоже делал свое дело и способствовал приобретению тигрятами новых знаний и жизненного опыта. Все, что двигалось, ползало, плавало и летало обращало на себя их внимание, заставляя припадать к земле, и приближаться к вероятной добыче, не издавая ни малейшего звука. Только такой способ охоты имел успех, в чем они смогли убедиться на практике. Они уже научились различать животных годных в пищу и знали, что есть существа опасные для жизни, например, ядовитые змеи, которых они убивали ударами своих тяжелых, вооруженных острыми когтями лап. Где недостаточно было опыта и знаний, там выручал инстинкт и жизненный опыт предков унаследованный от родителей.

Летящая птица, порхающий мотылек, ползущий червяк, мелькнувшая в ручье рыба, бегущая мышь, пробуждали в них инстинкт хищника и желание овладеть добычей. В походке, в движениях, действиях и поступках они старались подражать матери, которая была для них примером и олицетворением всех добродетелей. На охоте, во время скрадывания добычи, они следовали по пятам за матерью и копировали ее во всем, до мельчайших подробностей, стараясь не упустить ни одной мелочи, ни одного движения мускула.

Тигрята умело научились при скрадывании добычи, пользоваться защитным цветом своей шерсти, ловко затаиваясь в кустах и зарослях желтовато-бурого цвета, где они были совершенно незаметны для глаз. Этому искусству, они также научились от матери.

Лето подходило к концу. Приближалась чудная, маньчжурская осень, с ясными солнечными днями морозными ночами и безоблачным небом. Период муссонов закончился. Тайга оделась в свой богатый разноцветный наряд и теперь не цветы, а листья горели яркими самоцветами.

На общем тёмно-зелёном фоне леса желтели шафраном остро-вырезные листья кленов, скромные листочки берез и липы, горели пурпуром кружевные листья винограда и малиновые пятна лиан и актинидий. Кедры, ели и пихта своею густою хвоей оттеняли этот разноцветный персидский ковер, наброшенный ранней осенью на горы и леса Маньчжурии.

В тайге поспели разнообразные плоды, орехи и ягоды и для всего животного мира наступило время насыщения и накопления запасов на всю долгую суровую зиму. Белки, бурундуки, летяги и другие грызуны хлопотали целыми днями, собирая в свои кладовые необходимый запас продовольствия, в виде орехов, семян, сушеных ягод и корешков. Медведи, барсуки, енотовые лисицы и все впадающие в спячку животные, одновременно с жированием, подыскивали себе надежные, уютные берлоги, где можно предаваться спокойному, безмятежному и долгому сну, под защитой, непроницаемых для ветров, снежных сугробов. Это время года самое хлопотливое и деятельное в мире животных. Все куда-то спешат, суетятся; у всех деловой, озабоченный вид.

У хищников также много дел. Все они спешат использовать это время для охоты за травоядными грызунами и жвачными, молодые особи которых, уже выросшие, но не имеющие еще достаточного житейского опыта, легко попадаются в когти и зубы хищников. Этот период совпадает также с брачною порой любви у многих животных. Изюбри, козули, олени, лоси и кабаны, чувствуя избыток жизненных сил и энергии, стремятся использовать его, выполняя бессознательно великий закон природы – продолжение рода. Тайга наполняется ревом и криками этих животных, и песня любви и зарождения новой жизни заглушает все другие звуки, нарушая торжественную тишину лесов в период увядания и начала летаргического сна природы.

Тигрята к этому времени подросли и развились настолько, что выглядели почти взрослыми; но это была только видимость, благодаря тому, что могучие лапы их переросли их самих, а пушистая шерсть увеличила их рост. Вес молодого самца достигал уже сорока килограммов, а самка была примерно на треть легче его.

Манеры, движения и повадки у них выработались почти окончательно, но все же в выражении глаз, и в некоторых характерных особенностях строения тела еще много было ребяческого, младенческого, незаконченного.

Они были все также игривы и шаловливы, но в поступках и даже в самих играх исчезла прежняя безмятежность и беззаботность, уступив свое место деловитой серьезности и обдуманности действий. Житейский опыт и суровый закон борьбы за существование уже наложили на их юные головы свою печать. Инстинкт самосохранения и врожденные наклонности, служили им ориентиром на трудном жизненном пути. Теперь все чаще и чаще тигрица уводила своих детенышей из логова, предоставляя им самим, без ее помощи, охотиться и добывать себе пищу.

Первое время у них было много неудач, ошибок и разочарований, но постепенно, приобретая знания и опыт, они постигали эту трудную науку. Корень учения горек всегда, и для людей, и для животных. Часто приходилось тигрятам голодать, так как в сентябре у матери пропало молоко, и им приходилось довольствоваться только мясной пищей, которую они добывали сами. Скрадывание зверя давалось тигрятам с большим трудом. Начали они с более мелкой дичи, с зайцев, рябчиков, белок, бурундуков и мышей. Напрактиковавшись на них, тигрята обратили свое внимание на более крупных животных: молодых козуль, горалов, кабаргу и барсуков. Мать всегда неотступно следовала за тигрятами и внимательно наблюдала за их охотничьей практикой, осторожно подводя их к чуткой добыче и указывая пути и способы скрадывания. Во время этих вылазок, семья удалялась на десятки километров от логова и отдыхала в течение дня в любом подходящем месте, но преимущественно в горных кряжах, в зарослях винограда, лиан и низкорослого орешника. В свое логово, на вершине Татудинзы, они возвращались все реже и реже, т. к. охотничьи угодья их все более и более увеличивались.

VIII. Горький опыт

В южных отрогах Татудинзы, в каменистых россыпях и по уступам отвесных утесов, держатся многочисленные группы горалов.

В пещерах и нишах скал они находят себе приют и убежище от ветров и непогоды. Иногда в таких местах скапливается большое количество их помета, в виде небольших шариков, похожих на кедровые орешки. В некоторых пещерах он лежит глубокими пластами, до одного метра толщиной; вероятно здесь залежи этого тука копятся столетиями, так как нижние слои представляют собой сплошную массу, похожую на окаменелость. Горалы, это дети неприступных скалистых горных кряжей; здесь они рождаются, находят себе пищу, в виде альпийских трав и растений, и укрытие от непогоды, многочисленных врагов среди пернатых, двуногих и четвероногих хищников. Горный орел часто сталкивает своими могучими крыльями молодых горалов в пропасть, где они разбиваются на смерть. Кровожадная рысь, быстрый, как молния, леопард и могучий тигр скрадывают этих горных отшельников в их каменных твердынях и кельях. Но застать врасплох горала очень трудно. Он всегда на чеку и, при малейшем признаке опасности, в мгновение ока скрывается среди лабиринта скал и отвесных утесов, совершая невероятные прыжки, подбрасывая свое плотное упругое тело, крепкими, как сталь, ногами, снабженными круглыми и твердыми, как кремень, копытцами. Горалы чрезвычайно чадолюбивы. Мать и отец с самопожертвованием защищают своих детей, при чем, почти всегда погибают, давая молодому поколению возможность спастись бегством. Самки и самцы вооружены небольшими, немного загнутыми назад острыми рогами, которые они в случае необходимости применяют чрезвычайно ловко и с поразительной быстротой, нанося глубокие опасные раны; кроме того, удар горала бывает обыкновенно так неожиданен и силен, что способен опрокинуть даже большого зверя, а если он, по неосторожности, станет на краю пропасти, то наверняка будет сброшен вниз, где найдет свою погибель. Старые опытные хищники знают эти качества горного козла, а потому, скрадывая, стараются ударом лапы сбить c ног одного или обоих родителей, тогда молодые теряются и часто также становятся добычей хищника.

Обнаружив опасность, старый козел топает передними копытами и издает звук, похожий на свист, после чего все стадо застывает на своих местах, как каменные изваяния. После второго свиста, молодежь бросается на утек, а за нею и старики; но если один из молодых зазевается и не сможет бежать, старый козел, или коза, как молния бросается на врага, с опущенною вниз головой, и наносит ему неожиданный и стремительный, как таран, удар, предотвратить который не в состоянии даже такой ловкий и быстрый хищник, как леопард.

Однажды тигрята, совершая обход своих охотничьих владений в районе Татудинзы, осторожно крались по выступам крутых гранитных утесов южных склонов и на одном из поворотов очутились лицом к лицу с семьей горалов, состоящей из старого козла и самки с двумя козлятами. Самец, по обыкновению, стоял на страже, а мать с детьми лежала на краю обрыва, пережёвывая жвачку после жировки. Шедший впереди самец-тигренок первый заметил легкую добычу, припал к земле и начал скрадывать ближайшего козленка. Молодая тигрица застыла на месте от неожиданности и наблюдала за маневрами брата, который уже вплотную подполз к козленку и готов был на него броситься.

В невозмутимой тишине наступавшего вечера раздался пронзительный дребезжащий свист, – сигнал тревоги. Самка с козлятами мгновенно были уже на ногах и ждали второго сигнала. Этого движения было достаточно для тигренка. Он бросился на добычу, сделав один небольшой прыжок по краю откоса. Второго предостерегающего свиста не последовало, но, с быстротой стрелы, пущенной из лука, старый козел ринулся на тигренка во время прыжка и ударил его своим крепким лбом в бок с такой силой, что тот подлетел кверху на два метра, перевернулся в воздухе и исчез в пропасти. Тигренок-самочка видела из своей засады все происшедшее и так была ошеломлена и напугана, что не могла сразу сообразить и сориентироваться в создавшейся обстановке.

Семейство горалов моментально скрылось в расщелина скалы и только тогда самка вышла из-за выступа утеса в поисках брата, но его нигде не было видно. Обойдя весь горный выступ, она подошла к краю обрыва и посмотрела вниз, где, на глубине десяти метров, на дне ложбины, заросшей травой, шевелилась полосатая фигура маленького разбойника.

Только благодаря толстому слою мягкой травы, покрывавшему, дно оврага, тигренок остался цел, хотя его бока, спина и голова значительно пострадали от падения и удара, нанесённого крепкими рогами горала.

Некоторое время он пролежал на месте без движения, будучи ошеломлен и оглушен падением, затем с трудом поднялся на ноги, с трудом понимая, что произошло. Бока и лапы его нестерпимо болели. Повизгивая и призывая мать жалобным мяуканьем, тигренок осмотрелся и увидел на краю выступа скалы свою сестру, внимательно смотревшую на него.

Громким мяуканьем он позвал ее к себе. Отзывчивое сердце тигрицы не могло оставаться равнодушным, и она начала изыскивать способы, спуститься вниз к брату. Долго пришлось ей искать удобного спуска и, наконец, нащупав мягкими подушечками передних лап надежные точки опоры среди многочисленных острых выступов отвесного утеса, она осторожно, цепляясь за неровности и трещины в камнях, благополучно спустилась вниз.

Брат внимательно наблюдал за всеми движениями сестры и когда она спустилась вниз, бросился к ней, ища ее жалости и сострадания. Обнюхав его со всех сторон и решив, что видимой опасности нет, она стала вылизывать ушибы на боках и голове брата. Испуг и сильные переживания клонили тигренка ко сну, и он, тихо мурлыкая, улегся рядом с сестрой и заснул безмятежным сном.

Яркая луна уже показалась над зубчатыми гребнями лесистых хребтов, когда мать-тигрица возвратилась с охоты в свою пещеру на вершине Татудинзы и, не найдя там своих детенышей, отправилась на их поиски. Она достаточно быстро напала на их след и нашла тигрят в знакомой нам лощине, где они так сладко спали младенческим сном. Как и все животные семейства кошачьих, тигр не обладает хорошим обонянием и, при скрадывании добычи, руководствуется почти исключительно слухом и зрением, которые у него развиты до чрезвычайности.

Но, тигрица несмотря на слабость обоняния, почти безошибочно идет по следам своих детенышей, так как их специфический запах она узнает своим нечутким носом среди множества других запахов леса.

IX. Пришла зима

Яркая золотая осень приближалась к концу. Тайга сбрасывала постепенно свой разноцветный наряд. Желтые и бурые листья покрывали толстым слоем скованную ночными морозами землю. Хотя яркие солнечные лучи согревали еще ее поверхность, но дыхание северо-западного муссона, несущего леденящий холод с высоких плоскогорий Монголии и Сибири, с каждым днем становилось суровее и в конце октября двадцатиградусный мороз сковал всю сушу и воды, превратив их в камень и стекло.

Низкие снеговые тучи быстро неслись в синеве глубокого неба и студеные вихри, налетая на вершины горных великанов, покрыли их белыми шапками девственных снегов. Величавая гранитная вершина Татудинзы блестела и искрилась на солнце, резко выделяясь на фоне неба, в рамке темных кедровников и густого ельника.

Под вечер, выйдя как-то из пещеры, тигрята были поражены открывшейся перед ними картиной: белая пелена снега скрыла от их взора все то, к чему привык их глаз в течение полугода. Остановившись у выхода из пещеры, они долго стояли не решаясь сделать хоть один шаг по белой скатерти, неведомой для них стихии. Наконец, самец, как более решительный и смелый, попробовал передними лапами ступить на этот светлый пушистый ковер.

Первое ощущение холода на мягких подушечках лап было для него неожиданным, он отступил назад, но любопытство заставило его продолжать исследование, и он сделал еще несколько шагов по снегу, затем поднял переднюю лапу, обнюхал ее и, не найдя ничего опасного, лизнул снег языком, на вкус это была знакомая вода, тогда, почувствовав жажду, он с удовольствием и жадностью стал глотать снег. Сестра в это время стояла у входа, наблюдая за братом, и, когда увидела результаты его разведки, пошла за ним, осторожно ступая и отряхивая лапы от налипшего на них снега. Через четверть часа, освоившись с невиданным для них явлением, тигрята носились уже по белоснежной скатерти снега; развились, катались в его пушистой перине, гоняясь друг за другом.

С началом зимы у тигрят началась линька. Они меняли свою старую детскую шерстку на теплые пушистые шубки, что оказалось очень вовремя в виду наступления суровой беспощадной зимы, с ее морозами и студеными ветрами. Купание в снегу облегчило им процесс линьки и старая шерсть, отпадала клочьями вместе с налипшим снегом. Новый наряд их уже напоминал наряд взрослых и был также красив и пестро окрашен, но общий цвет его не приобрел еще того интенсивного красно-бурого окраса, каким отличается мех взрослого тигра.

Тигрица-мать к этому времени уже вылиняла и надела свою роскошную меховую шубу, испещренную черными, бархатисто-атласными поперечными полосами. Всегда напряженный, как стальная пружина, хвост ее также наел пушистую муфту.

С выпадением снега, в середине ноября, когда северо-западный муссон особенно свирепствовал на высотах хребта Лао-а-Лина, тигрица оставила свое логовище на вершине Татудинзы и перешла с тигрятами в нижние ярусы горы, на южные ее склоны, где солнечные лучи прогревали обнаженный гранит, давая тепло и необходимый уют для устройства зимнего логова.

Но и это логово не могло быть постоянным, так как подросшие тигрята и сама тигрица, нуждались в обильном корме, и вынуждены были постоянно кочевать за стадами кабанов, совершавших перемещения в зависимости от наличия кормов в данной местности.

В октябре и ноябре кабаны держатся в дубняках, на южных склонах гор, где жируют на желудях. В декабре и январе, когда созревает кедровый орех и шишки осыпаются дерева, кабаны переселяются в кедровники. Февраль и март – голодное время; стада кабанов разбиваются на группы, по полу и возрастам, и бродят по орешникам и дубнякам.

Старые самцы отделяются от своих стад и ведут уединенный образ жизни отшельников. Так и доживают они свой век, в обществе себе подобных, пока естественная смерть, или властелин тайги, могучий тигр, нe прекратят их печальные безрадостные дни. Ho даже тигр предпочитает охотиться за молодыми так как их легче добыть и мясо их нежнее и вкуснее, и только в крайнем случае, голод заставляет его напасть на старого одиночку, при чем, таежный богатырь, опытный боец дорого продает свою жизнь и защищается с бешеным отчаянием всей накипевшей в нем злобы. Только вполне взрослый и физически сильный тигр, решается вступить с ним в борьбу. Нередко случается, что тигр в этой схватке получает тяжелые раны, превращающие его в инвалида. В этом возрасте клыки кабана вырастают настолько, что концы их загибаются назад и, при нанесении ими ударов, не могут глубоко проникнуть в рану, вследствие чего не производят того эффекта, каким сопровождается удар нормального клыка кабана секача, имеющего форму искривлённого кинжала; но все же, благодаря опыту и постоянной практике владения этим оружием, старый одиночка является отличным фехтовальщиком и опасным противником даже для тигра.

Последний в этой борьбе должен всегда быть на чеку, в полной готовности отразить неожиданный удар клыками, иначе гибель для нападающего неминуема. При необычайной чуткости и осторожности кабана, застать его врасплох, даже для опытного тигра, почти невозможно, а поэтому борьба всегда происходит в открытую, при чем, кабан занимает оборонительную позицию, а тигр старается оседлать своего противника и перекусить ему шейные позвонки. Эта задача не из легких, так как кабан зорко следит за действиями тигра и всегда готов нанести ему смертельный удар одним из своих острых клыков-кинжалов.

Случается, что тигр берет кабана измором, т. е., ложится напротив него на расстоянии десяти шагов и ждет, когда кабан устанет и внимание его ослабеет, тогда он стремительно, как молния, бросается на него, ударом своей тяжелой лапы бьет его по носу и отводит направленный удар клыками, одновременно вскакивает ему на спину и хватает его затылок страшной пастью, острыми клыками, которые проникают в толщу шейных мускулов, разрывая сонные артерии, а коренные зубы, как гигантские клещи ломают шейные позвонки; в это время правая передняя лапа, вооруженная острыми когтями, как таран падает на длинное рыло кабана и сворачивает ему голову на сторону.

Первое движение кабана – это бросок вперед, но тяжелый всадник тормозит его своими задними лапами по земле, а голова, свернутая на бок, не дает ему бежать. Весь процесс борьбы не продолжается и одной минуты. Кабан ложится на бок и испускает дух под тяжестью двадцатипудового противника.

Но если тигр промахнулся и не успел захватить затылок кабана в свою пасть, тогда борьба затягивается на неопределенное время, иногда на час и на два, в зависимости от сил и опытности обоих бойцов. Иногда же, весьма редко, борьба кончается ни в чью, тогда оба противника расходятся, унося на себе следы отчаянной борьбы, в виде глубоких ран от трехгранных кинжалов кабана и серповидных когтей гигантской кошки.

Со свиньями и молодыми кабанами взрослый тигр справляется легко и поэтому свинина является его главной пищей.

Тигр держится обыкновенно возле кабаньего стада и берет себе на обед любого кабана. Он следует за этим стадом, куда бы оно ни двинулось, пока не уничтожит всех до одного.

X. Отец Вана

Наступил ноябрь. Суровая зима покрыла горы, долины и леса своим белым пушистым ковром. Ледяное дыхание полярных пустынь Сибири, перевалив Хинган, прокатилось к берегам Ниппонского моря. Звери и птицы тайги перекочевали на южные склоны гор, на солнопеки, где яркое солнце грело своими живительными лучами настолько сильно, что снег совершенно не держался, обнажая почву и гранитные россыпи, усыпанные спелыми желудями и орехами. Медведи и другие впадающие в зимнюю спячку звери залегли в свои берлоги до весны и снежные сугробы скрыли их от мира под белым, непроницаемым для мороза, саваном.

Урожай желудей и орехов был обильный и кабаны держались в дубняках предгорий Ляо-а-лина, группируясь в некоторых местах многочисленными стадами в насколько сот голов.

За этими стадами, в район горы Татудинзы, пришли и тигры, так что на небольшой сравнительно площади, в несколько сот квадратных километров, их собралось несколько десятков.

Среди этих хищников особенно выделялся своей величиной один старый самец, богатырь по сложению, чрезвычайно грузный и массивный. На широком лбу его и на затылке просматривались иероглифы «Ван» и «Да», т. е. «Великий Князь». Ему повиновались все тигры. Жил он одиноко в каменных трущобах Татудинзы, изредка совершая набеги в долину, где паслись многочисленные стада кабанов, изюбрей и коз. Нередко он овладевал чужой добычей, при чем, хозяин, будь то старый почтенный тигр, или тигрица, молчаливо уступали ему дорогу, предоставляя своему владыке право на свое не только движимое, но и недвижимое имущество, так ему уступалась и пещера, им облюбованная. Власть его была не ограничена, и он спокойно принимал все знаки почтения к себе и уважения, как нечто должное.

При встрече с ним, все его подданные сходили с дороги и почтительно в сторонке ожидали его прохода. Сознавая свое превосходство над всеми обитателями тайги, он был очень важен и медлителен; все движения его были полны достоинства и величия. Вся его могучая фигура олицетворяла грозную силу и непреклонную волю.

Не боясь присутствия человека, он не уклонялся от встречи с ним, но не причинял ему никакого вреда, презирая его, как более слабое существо. При встречах с охотником и звероловом, он продолжал свой путь спокойно, не моргнув глазом, как будто никого и не было.

Местные таежники знали его уже много лет и воздавали ему божеские почести, ставя на горных перевалах в честь его кумирни, с надписями, обозначающими молитвенное обращение к владыке гор и лесов, с целью его умилостивить и задобрить. Великий Ван знал, каким влиянием пользуется он среди людей и, видя страх и ужас, им внушаемый, вел себя соответствующим образом и не обращал никакого внимания на представителей рода человеческого, попадавшихся на его пути. Он совершенно пренебрегал ими, как добычей, и игнорировал, как врагов. Всегда сытый и довольный, он был в хорошем расположении духа и в буквальном смысле слова царил в тайге, не встречая нигде преград проявлению своей власти. Местные старожилы звероловы насчитывали ему около полусотни лет и знали его родословную до третьего колена.

Отец его, великолепный корейский тигр, умер от старости на вершине священной горы Бай – тоу-шань (по-корейски Пакту-сан), в пещере Великого Духа Дракона.

Смерть его ознаменовалась землетрясением, так как Великий Дракон, спящий в недрах горы, ворочался на своем каменном ложе и горячее дыхание его, в виде серных паров и ядовитых газов, вырывалось из глубоких трещин у самой вершины. Небесное же Озеро, покоящееся в кратере вулкана, кипело и волновалось, посылая свои животворящие священные воды в Сунгари, в реку Желтого Лотоса.

Народное сказание говорит, что душа великого человека, совершая цикл своих перевоплощений, поселяется в теле Великого Вана, а с его смертью переходит в цветок лотоса, невидимый для смертных, и пребывает в нем до полного очищения и слияния с мировой душой Вселенной. Воды реки Сунгари насыщены дыханием Великого Дракона Священной горы и несут в себе животворящее начало и целительную силу.

Цветок желтого Лотоса распускается один раз в пятьдесят лет, когда умирает Великий Ван, и цветет три дня. Видеть его может только святой человек, свободный от людских пороков.

Лет сорок тому назад, будучи еще молодым тигром, в лесах Омосянскаго уезда он был пойман сетями на одной из Императорских охот, для зверинца в Пекине, но ученые люди из свиты Богдыхана признали в нем Великого Вана, и с почетом отпустили его на волю. Во время этой церемонии присутствовал сам Богдыхан, и тигр, почувствовав свободу, спокойно подошел к правителю Китая, поклонился ему до земли и медленно удалился в свои родные леса. Такова легенда.

Обаяние и мистический ужас, внушаемый тигром народам Восточной Азии, имеет древнейшее происхождение, относящееся к самому началу истории человечества, когда на земле господствовали звери.

Первобытный человек, вооруженный каменным топором и дубиной, должен был отстаивать право на жизнь и вести смертельную борьбу с обитателями пещер. Недалекий ум человека того давнего периода, подавленный смертельными опасностями неравной борьбы, видал во всех проявлениях сил враждебной природы сверхъестественное начало и окружал особым божественным ореолом некоторых особенно кровожадных и опасных хищников. К числу таких хищников принадлежат: тигр в Азии, лев в Африке и ягуар в Южной Америке.

Необычайная сила, поразительная ловкость, быстрота движений и удивительная хитрость гигантской кошки и в настоящее время поражают ум человека, наводя его на мысль о чем-то необычайном. Мистически настроенный полудикий народ, под влиянием преданий глубокой древности и легенд давно отживших поколений, создал себе особый культ тигра, связанный со специальными обрядами.

Культ тигра, как и культ дракона, глубоко укоренился в психологии китайца и сжился с ним, войдя в обиход его повседневной жизни. Особенно это заметно среди обитателей гор и лесов, где человеку приходится жить в первобытной обстановке дикой природы и непосредственно сталкиваться с властелином тайги.

Привлекательность, которой пользуется тигр среди некоторых народов Азии, отчасти распространяется и на пришлых европейцев, так, некоторые охотники на крупного зверя поплатились своей жизнью, при встрече с тигром, не будучи в состоянии поднять винтовку для выстрела.

Пронзительный, полный осознания силы и могущества, гипнотизирующий взгляд свирепого хищника лишает человека, нервного и нравственно неустойчивого, воли и парализует его нервные центры, следствием чего является временный шок, или паралич. В таком состоянии человек легко становится жертвой хищника.

Ho не все животные подвержены такому психическому состоянию в одинаковой степени, так кабаны как обладающие более грубой нервной организацией, не страдают этим, но олени, козы, собаки и даже медведи нередко попадают в когти тигра, в состоянии нервного транса.

Подобное явление наблюдается и у других животных – хищников, овладевающих своей добычей силой: так удав гипнотизирует антилопу, ядовитая змея – кролика, паук-муху и т. п.

Под влиянием зимней стужи и для защиты от ледяных ее северных ветров, тигрица увела своих детенышей в нижний ярус Татудинзы, где у нее была облюбована глубокая уютная пещера, закрытая с трех сторон гранитными стенами и устланная толстым слоем перегнивших листьев. Здесь было тепло и удобно, как в фанзе.

Яркое зимнее солнце нагревало гранитные плиты у входа в пещеру. Здесь тигрята любили проводить время в играх и здесь же они отдыхали после сытного обеда, состоящего исключительно из молодой кабанятины.

За это время они научились уже самостоятельно, без участия матери, справляться с поросятами и даже взрослыми свиньями. На самцов кабанов они еще нападать не решались, зная по опыту, что это дело им не под силу и к тому же, вызывает много хлопот. Им вполне хватало беззащитных поросят, а старых свиней, которые могли бы стать на их защиту, тигрица отгоняла прочь.

Тигрята росли и к концу зимы, то есть в феврале месяце, уже вполне могли бы вести самостоятельную жизнь, но мать все же не решалась их оставить, несмотря на то, что зов природы, зов любви и общения с себе подобными, манил ее в даль голубых сопок, откуда раздавался призывный крик самца и рев дерущихся соперников. Материнское чувство было сильнее и побороло в ней инстинкты природы. По ее мнению, тигрята были еще малы и не подготовлены к самостоятельной жизни. Мать оказалась сильнее самки.

Часто, в глухую ночь, возвращаясь со своими детенышами с охоты, она прислушивалась чутким ухом к голосам самцов, доносившимся из глубины тайги, сердце ее замирало, и нервная дрожь пробегала по всему могучему телу. Она останавливалась и жалобный стон вырывался из ее груди.

Но, при одном взгляде на тигрят, следующих за ней попятам, она отгоняла от себя соблазн, глубоко и тяжело вздыхала и, повинуясь призыву сильнейшего тяготения крови, покорно шла к своей уютной семейной берлоге.

Так проходили дни. Наступила весна, а затем и лето. Годовалые тигрята выглядели уже взрослыми. В их внешности и движениях исчезла младенческая неуклюжесть, мешковатость и задорная игривость. Взгляд их стал серьезным и осмысленным. Жизненный опыт и вечная борьба за существование наложили на них свой отпечаток. Их мысли и действия были скоординированы между собой в строгой последовательности. Каждый шаг их казался обдуманным, они не допускали ни одного лишнего движения. Все реже и реже они играли и резвились между собой, и сами игры приняли другой характер; теперь они упражнялись больше в скрадывании друг друга, в борьбе, причем, по-прежнему самец рассчитывал на свою силу, а самка на коварство и хитрость.

Вес самки достигал уже восьмидесяти килограмм, а самец весил и того больше и поражал размерами крупной головы и мощных передних лап; на его широком плоском лбу ясно вырисовывались очертания иероглифа «Ван», а на затылке, обозначались уже признаки другого иероглифа «Да» – Великий. Это был сын Великого Вана; будущий Повелитель гор и лесов безграничного Шу-Хая.

XI. Шу-Хай – лесное море

От границ Кореи до берегов Амура, на сотни километров растянулись горные хребты. Гранитные вершины их, острые кряжи, крутые и пологие склоны, темные ущелья и широкие долины заросли дремучими первобытными лесами.

Лет двадцать тому назад эти зеленые пущи были пустынны и безлюдны. Таинственную тишину лесов нарушали только крики зверей и неумолчный шум горных потоков. По едва заметной звериной тропе изредка проходил одинокий зверолов, или бродяга хунхуз. В верховьях горных ручьев, в глубоких распадках ютятся убогие шалаши рыболовов и фанзы охотников.

Это Лесное Море – Шу-Хай, как называют местные жители всю восточную часть Гиринской провинции. Действительно, зеленые волны лесистых горных хребтов занимают всю эту обширную площадь, напоминая застывшее море, уходящее в безбрежную даль горизонта.

Это особый мир тайги, но не суровой однообразной угрюмой тайги Сибири, а богатый, роскошный мир субтропических лесов, с его бесконечным разнообразием растительных и животных форм. Здесь господствует зверь, а не человек. Как в первобытных лесах третичного периода, последний влачит жалкое существование, ведя неустанную борьбу с дикой природой. Все здесь напоминает седую старину исчезнувшей геологической эпохи. Люди и звери сохранились здесь в первозданной обстановке дикой пустыни.

Таков Шу-Хай – первобытный лес Гиринской провинции. Он имеет свою историю, свою особую жизнь, свой быт, свои законы и свои легенды, связанные с преданиями глубокой древности. Но, со строительством железных дорог и заселением края, площади этих лесов постепенно сокращаются, и дикие обитатели их уходят в глубину зеленой стихии, ища уединения и защиты в нетронутых девственных частях тайги, удаленных от людских поселений и путей сообщения.

Появление старого Владыки лесов было вскоре обнаружено звероловами, обитающими в окрестностях Татудинзы. Известие это быстро облетело всю тайгу, от границ Кореи до линии железной дороги. Старые таежники говорили, что Ван пришел сюда не спроста, что цель его прихода угрожает людям, или связана с личными делами Владыки.

Судя по его поведению, местным жителям не угрожала никакая опасность, и звероловы успокоились, продолжая заниматься обычными делами.

На самом же деле причина появления Великого Князя была проста. Владыка был уже стар и пришел сюда проведать свою подругу, живущую с тигрятами на горе Татудинза.

В одну прекрасную летнюю ночь, когда тигрица отдыхала со своими детенышами в пещере, он явился к ней, неслышно шагая по мягкому грунту лесного перегноя своими могучими бархатными лапами. Увидев приближающегося самца, тигрица насторожилась, готовая прогнать его прочь, но, узнав своего повелителя, она вся съежилась, припала на лапы и подползла к нему, подобострастно опуская голову.

Владыка подошел к своей подруге, добродушно замурлыкал и стал облизывать ее морду своим грубым шершавым языком.

Тигрица была на вершине блаженства, каталась перед ним по земле, как котенок, и выражала свое удовольствие всеми доступными ей способами. Она была ему верной женой и сохранила в своем сердце память о нем.

Детеныши отнеслись к своему отцу не так дружелюбно, вначале фыркали и дичились, но вскоре, видя отношение матери, позволили ему облобызать себя в нос и уши, что у тигров служит признаком любви и расположения.

Так состоялось свидание Владыки со своей семьей. В течении всего лета старый тигр прожил вместе с ними, участвуя в охоте и далеких прогулках, и только поздней осенью, когда вершины горных великанов покрылись снегом, он навсегда ушел в Корею, туда, где дымилась в облаках каменная громада Пакту-сана.

Сын его, Великий Ван, отмеченный самой природой, рос не по дням, а по часам, и, с наступлением второй зимы, был вдвое больше своей сестры и не уступал матери ни в величине, ни в силе.

Приближалось время «звериных ночей», когда все тигры сходятся вместе и начинают искать себе пару. Это самый беспокойный период в жизни тигра.

Самцы ухаживают за самками и флирт, сопровождаемый серенадами и ревом соперников, разносится под сводами дремучего леса, в самый разгар зимней стужи и ледяного дыхания Сибири. Наступил январь. Тигрята все реже и реже возвращались в свою берлогу и мать их, оставаясь в одиночестве, все чаще и чаще прислушивалась к призывным голосам любви зверей.

В конце концов, потеряв детенышей, тигрица, послушная велениям природы, пошла на этот призывный голос и больше не вернулась в свою пещеру.

Тигрята по одиночке иногда возвращались, по старой привычке, в родное логов, но, не найдя там никого, покинули его и жили одни без матери в течение полугода. Затем, когда пришла пора любви, они разошлись в разные стороны.

XII. Бархатная шубка

В темном глухом кедровнике, куда едва проникают солнечные лучи и где царит вечный полумрак и пахнет сыростью, мхом и грибами, обитает семья шустрых, ловких и кровожадных зверьков, напоминающих по внешнему виду небольших куниц.

Подвижный нос на их острых мордочках находится в постоянном движении; чуткие уши улавливают малейший звук в вершинах кедров – великанов, а зоркие глазки быстро бегают, выискивая свою главную добычу – проворную белку; горе зазевавшемуся резвому грызуну попасться на глаза беспощадному хищнику! Ему не уйти! Этот хищник – соболь! Называемый на образном языке тайги «Беличья Смерть».

В дупле старого тополя было гнездо парочки соболей. Давно уже поселились они здесь, не допуская в свои охотничьи угодья других собратьев. Даже собственные детеныши их осенью, будучи уже взрослыми, покидали гнездо родителей и искали себе другие места, для своих хищнических промыслов.

Старый соболь, Бархатная шубка, выглянул из дупла и повел своим чутким носом во все стороны. Белок поблизости не было, но больше всего его беспокоило нет ли поблизости гималайской куницы, злейшего врага соболя, которая преследует его и уничтожает даже в собственном жилище.

Все тихо. Ни следа, ни запаха куницы нет. Можно отправиться на охоту.

Чета соболей вылезла из своего логова, спустилась по стволу дерева вниз и пошла по старым своим следам на вершину хребта, где ютились белки и бурундуки. Долго бродили они по кедровнику, пока наконец, нашли свежий след белки на снегу, возле старого кедра.

Маленькие хищники хорошо понимали друг друга и знали, что им надо делать. Разойдясь в разные стороны, они взяли белку «в вилку». Бархатная Шубка быстро поднялся на кедр и застыл у дупла, где находилось гнездо грызуна, а подруга его соболиха, пошла по следам зверька. Хищнице не пришлось ее долго искать. Белочка сидела на ветке старого кедра, пригревшись под лучами зимнего солнца. Увидев добычу, соболиха бросилась ее преследовать, надеясь на свою быстроту и неожиданность нападения. Заметив грозящую опасность, белка, как молния метнулась к своему гнезду, но там ее уже сторожил соболь самец. Едва успела беглянка увернуться от зубов хищника, как сзади настигала ее соболиха, от нетерпения и злобы скрипевшая зубами. Смерть была близка и несчастной белке ничего не оставалось больше, как прыгнуть с кедра вниз.

Расправив лапки и вытянув пушистый хвост, зверек плавно, как авиатор с парашютом, спустился вниз и погрузился в мягкую пелену снега.

Как раз в это время под кедром проходил Ван, возвращаясь в свою берлогу после удачной охоты на кабанов.

Маленький зверек, летящий по воздуху, возбудил его любопытство. Он остановился и лапой потрогал то место в снегу, где исчезла белка. Испуганный внезапным появлением огромной лапы, зверек поспешил выбраться из своего убежища и подпрыгнул вверх, подняв тучу снежной пыли. Вся морда тигра была усыпана снегом, как мукой. Он опешил и в удивлении отступил назад.

В это время белка села на задние лапки и с любопытством начала рассматривать, стоящего перед ней, грозного царя тайги.

Она уже забыла об опасности, грозящей ей, и всецело была поглощена созерцанием.

Ван так же с интересом изучал крошечного зверька, спустившегося, подобно птице с высокого кедра.

Соболи тем временем спустились по стволу дерева, в погоне за юрким грызуном. Бархатная шубка, разгоряченный преследованием, налетел на Вана и остановился возле него, с поднятой лапкой. Ослепленный погоней за добычей, соболь смотрел на тигра, как на препятствие и помеху в охоте и маленькие глазки его светились гневом и яростью.

Он готов был броситься на Вана, и угрожающе оскалив свои зубы, зашипел, как змея, в бессильной злобе.

Великий Ван впервые видел перед собой маленького хищника, Беличью Смерть, и его поразило геройство и отчаянная решимость малыша.

Его забавляло такое положение, он, Владыка тайги, внушающий страх и ужас всему живому, отступает перед маленьким зверьком, проявившим такую неслыханную смелость.

Белочка, смотревшая без страха в глаза тигру, при одном взгляде на своего смертельного врага, беспощадного соболя, съежилась от ужаса и бросилась бежать.

Первым порывом ее было, подняться винтообразно по стволу кедра, а там уже искать спасения в гнезде.

Бархатная шубка, видя, что добыча уходит еще раз оскалил свои зубы на царя тайги и стремительно продолжил преследование.

В одно мгновение хищник был уже на дереве и гонял бедного грызуна по стволу и ветвям, пока он не выдохся и не стал тяжело дышать.

Главная задача соболей была не допустить белку к гнезду и утомить ее погоней.

Во время этого преследования они загнали белочку далеко от ее гнезда, на другое дерево.

Тигр неотступно следил снизу за всей перипетией этой воздушной охоты и его поражали ловкость и выносливость маленьких хищников.

Он видел в них таких же неутомимых и совершенных хищников, как и он сам, но преимущество было все же на их стороне: они охотились в ветвях высочайших деревьев, что недоступно ему, всемогущему Повелителю тайги.

Впервые его пронзило чувство зависти.

Он не завидовал никому, даже человеку, с его хитрыми орудиями убийства, медведю в его умении нападать, но маленьким соболем он восхищался, любуясь всеми его движениями, хитростью и умением овладеть добычей.

Утомленная до изнеможения белочка повисла, наконец, на одной лапке на ветке кедра и готова была упасть.

Ван стоял внизу и наблюдал; ему интересно было узнать, чем окончится эта охота, которую он видел впервые.

Бархатная Шубка, видя, что добыча готова упасть с дерева, быстро спустился вниз по стволу и прыжками направился к тому месту, куда по его расчетам должна была упасть белка.

Но там уже стоял Ван и также, подняв голову кверху, ожидал падения грызуна.

Соболь видел, как белка упала в снег, как тигр достал ее оттуда лапой и положил возле себя.

Она была чуть живая и еле шевелила лапками.

Надо спешить, a то она очнется и снова уйдет!

Но там возле нее страшный Ван! Он обнюхивает ее маленькое тельце и морщится, когда oна лапками щекочет его длинные белые усы. Его забавляет этот пушистый мягкий комочек.

Бархатная шубка видел всю эту сцену и остановился возле тигра, не смея подойти к царю зверей.

Он не решался нарушить его спокойствие и в тоже время горел желанием завладеть добычей.

Злобное ворчание и шипение маленького хищника обратили на себя внимание Вана; он обернулся и увидел возле себя того самого зверька, который гонялся в вершине кедра за белкой.

Так вот он какой, этот маленький герой! Осмеливается даже отбивать у него свою добычу!

Это так поразило Великого Вана и показалось ему до того забавным, что он отступил на два шага назад и с любопытством стал наблюдать, что будет дальше.

Соболь, как ни в чем не бывало, злобно фыркая и скаля зубы, подскочил к белке и, схватив ее за загривок, потащил в сторону, а затем быстро взобрался на кедр, где его ожидала подруга, встретившая храброго самца довольным рычанием.

Маленькие хищники скрылись уже в густой хвое кедровых ветвей, а Ван все еще стоял под деревом и смотрел им вслед. Он сравнивал себя с этими отважными хищниками и ощущал какую-то досаду.

Теперь он часто всматривался в темные вершины кедров и сознавал, что этот мир, возвышающийся над землей, ему недоступен, вспоминая увиденную им воздушную охоту на недосягаемой для него высоте.

Птицам он не завидовал: они были слишком далеки от него по физическим качествам. Но к маленькому хищнику он чувствовал зависть.

XIII. Встреча с Тун-Ли

Вану было уже полтора года. Вес его достигал ста пятидесяти килограмм. Чувствуя в себе избыток сил и энергии, он нежился под лучами яркого зимнего солнца, щурил глаза, потягивался, приглаживал своим шершавым языком великолепный мех и думал свою большую звериную думу.

В его молодом, еще не вполне сформировавшемся мозгу роились воспоминания детства. Образ матери и сестры вставал перед ним и щемящее чувство тоски и одиночества по временам захватывало его всецело, не давая покоя.

Но жизнь брала свое и эти воспоминания становились все бледнее и бледнее и образы прошлого уходили прочь, оставляя место суровой действительности.

Зима подходила к концу. Звероловы прекратили ходить на охоту, так как мех зверей под влиянием тепла, начал линять, теряя свою ценность.

Старый Тун-ли заканчивал свой пятьдесят пятый промысловый сезон. Драгоценные шкурки соболя были упакованы и лежали в берестяной кошелке. Сверху на них были плотно уложены другие, менее дорогие, шкурки колонка, куницы, белки, енота, лисицы и выдры. Вес этой кошелки достигал сорока килограмм. Привязанная к рогулькам, такая кошелка носится обыкновенно за плечами, на спине.

Убрав все свое несложное хозяйство в фанзе и тщательно подметя пол и площадку около фанзы, старый зверолов помолился у домашней кумиренки, врезанной в ствол огромного кедра; ударил несколько раз палочкой в чугунный колокол, висящий тут-же, на ветках клена, и припал к земле ниц, мысленно благодаря Горного Духа за удачный промысел.

Густые звуки колокола мирно зарокотали в чаще и поплыли вдаль, замирая в глубине дремучей тайги.

Завершив моление, с зажжением благовонных курительных свечей на алтаре кумирни, Тун-Ан быстро поднялся с колен, надел себе на спину тяжелую кошелку, подпер плотно дверь фанзы колом и с длинной палкой в руках зашагал по тропе на восток.

Солнце склонялось уже к закату и вечерние тени легли между стволами могучих кедров. Старый зверолов рассчитывала заночевать в фанзе, расположенной в десяти километрах отсюда, и завтра утром продолжить путь на восток до города Нингуты, т. е. пройти семьдесят пять километров за полтора дня.

Здоровая умеренная пища, чистый горный воздух, тяжелая ходьба по горам и отсутствие треволнений дают те нормальные условия жизни, которые обуславливают крепость физическую и духовную.

Тун-Ли потерял уже счет прожитых лет и знал только, сколько лет его сыну, живущему в Нингуте и занимающемуся торговлей. Сыну уже перевалило за пятьдесят, а внуки давно женаты, хотя и живут, по старым традициям, одной семьей, в одном доме, в полном подчинении у отца и деда.

Бодро шагает старик, согнувшись под тяжелой ношей, по тропе и думает свою старческую думу о том, как встретят его любимые внучата и какие подарки принесет он им к празднику Нового года.

Таежная ночь между тем наступила, и яркая луна поплыла по темному звездному небу, бросая свои бледные лучи на тропу и чащу черного, как могила, кедровника.

Скоро фанза. Зоркий глаз зверолова различал уже вдали тусклый свет оконца, затянутого промасленною бумагой. Еще один поворот и в излучине ручья, под навесом скалы, покажется фанза соседа зверовщика Лу-Бина.

Но, что это! Впереди, шагах в двухстах, на тропе, темнеет какая-то фигура Она недвижима, только сзади нее извиваясь как змея, шевелится что-то длинное и тонкое, не то ствол дерева, не то виноградная лоза.

Черные зрачки старого Тун-Ли сузились и вперились в одну точку.

Он остановился на тропе за могучим стволом тополя и не спускал глаз с темного предмета.

Наконец он понял, что перед ним тигр. Это был Ван.

Оружия у старика не было, да оно и бесполезно в таких случаях: что может сделать слабый одинокий человек, даже хорошо вооруженный, при встрече с гигантской кошкой в таежную ночь!

Однако Тун-Ли не струсил. За свою долгую жизнь в лесах Лао-Э-Лина он подвергался тысячам опасностей и не раз приходилось ему встречаться с царем маньчжурской тайги. Он знал, что малейшее проявление трусости и даже нерешительности может стоить жизни. Убедившись, что хищник стоит на тропе и смотрит на него своими круглыми светящимися глазами, он вышел из-за ствола дерева и медленно, но решительно, направился к нему по тропе, не спуская глаз с неподвижной фигуры зверя.

Расстояние быстро сокращалось.

Человек смело шел навстречу страшному зверю.

Взгляды их встретились, и невидимая нить между ними натянулась, как струна, готовая лопнуть.

С каждым шагом напряжение становилось более острым и казалось, что должен произойти взрыв, так натянуты были нервы, так чувствовалась безвыходность положения.

Мозг хищного зверя усиленно работал и нервные центры его не успевали анализировать сложившуюся обстановку.

Наступило время действовать,

Тун-Ли подошел вплотную к зверю и не замедляя шага, продолжал гипнотизировать его своим взглядом.

Впервые видя человека, смело идущего ему навстречу, Ван был ошеломлен.

Выхода не было, столкновение неизбежно.

Зверь или человек должен уступить дорогу!

Тун-Ли сознавал, что уступать нельзя, так как это грозит верною смертью. Надо идти вперед во чтобы то ни стало.

Колоссальным напряжением воли старик заставил себя идти вперед.

Почти бессознательно, видя неизбежность столкновения, Ван сошел с тропы в сторону, уступая дорогу человеку.

Так же точно он обошел-бы стороной всякое препятствие на своем пути, в виде поваленного дерева, или выступа скалы.

Тем же скорым, но размеренным, шагом Тун-Ли прошел мимо хищника, стоявшего в стороне, с недоуменным и растерянным видом.

Зверь смотрел вслед человеку, быстро удалявшемуся по тропе.

Еще большее напряжение воли пришлось проявить старому зверолову, чтобы не оглянуться назад.

Опытный таежник знал, что делать этого нельзя, что опасность не миновала.

Оглядывающийся назад человек показал-бы свою нерешительность и трусость, и в голове хищника появилась бы новая мысль, овладеть добычей.

Быстро миновав поворот тропы, Тун-Ли подошел к фанзе и сбросил свою кошелку у дверей, подпертых колышком. Хозяина, очевидно, не было дома.

Постояв немного у дверей и закурив трубку, Тун-Ли вошел в фанзу.

Тусклый огонек мерцал в ее глубине, бросая слабый свет на убогую обстановку.

Здесь только старый зверолов почувствовал слабость и упадок сил. Старик еле держался на ногах и прилег на теплый кан, положив себе под голову обрубок дерева.

Глубокий сон овладел им и трубка, которую он держал во рту, скатилась на пол.

Такова была первая встреча Тун-Ли с Великим Ваном.

В памяти хищника так же хорошо запечатлелась высокая сухая фигура старого таежника и взгляд его проницательных глаз.

Когда темная фигура зверолова скрылась за поворотом Ван вышел на тропу и двинулся по ней, направляясь к вершине узкого распадка, где находилась фанза Тун-Ли.

Дойдя до нее, хищник остановился и долго ее рассматривал.

Он вспоминал недавнюю встречу и образ старика и в его сознание проникало неведомое раньше, чувство уважения к человеку, проявившему такую волю и присутствие духа. Он был подавлен этой волей и побежден превосходством высшей духовной силы.

Полная луна плыла по темному небу.

Горы и леса застыли. Безмолвие пустыни царило вокруг.

Где-то далеко, в глубокой пади, кричал филин и красные волки, чуя добычу, выли и плакали за ближайшим увалом.

Выйдя на гребень хребта, Владыка тайги остановился на выступе утеса, прислушиваясь к звукам леса и всматриваясь в редкую поросль дубняков, скрывавшую стада кабанов.

Царь тайги сознавал свою силу и могущество и обозревал свои владения, простирающиеся на сотни километров обширного Ту-Хая.

С юга, на темном фоне неба, освещенная яркими лучами луны, вырисовывалась, ажурная, как кружево, вершина Татудинзы.

При одном взгляде на нее, на Вана нахлынули воспоминания детства и беззаботной жизни, под опекой матери. Но это был лишь одно мгновение.

Чувство острого голода заглушало другие мысли и неудержимо влекло его вперед, в поисках добычи.

Зная, что в зарослях дубняков он найдет стадо кабанов, или, в крайнем случае, старика-отшельника, хищник спустился вниз и двинулся по чаще, придерживаясь затененных мест и глубоких оврагов.

XIV. Поединок

У корней старого дуба, в логове, устланном хворостом и прошлогодними опавшими листьями, дремал старый кабан. Снился ему чудный сон дней давно минувших. Он видит себя молодым и сильным; клыки его острые как ножи, держат в повиновении все стадо подростков, свиней с поросятами и даже взрослых кабанов. Все уважают его и боятся. Он султан многочисленного гарема и повелитель нескольких стад. Картины прошлого встают перед ним, как живые. Он хранитель и защитник стада от многочисленных врагов. Красные волки держатся от него на почтительном расстоянии. Двуногий хитрец-человек не обманет его и не страшны ему и его стаду ловушки и ямы, в которые попадают легкомысленные и близорукие свиньи. Он всегда на чеку, всегда готов к борьбе за право жить, не только ради себя, но и ради всего опекаемого им стада. Умному тигру и тому редко удавалось выхватить из его стада зазевавшегося поросенка. Но шли годы и время состарило его.

Поросята превратились в молодых кабанов и свиней. Молодые кабаны заматерели и стали хозяйничать в его стаде, нарушая его авторитет и подрывая власть.

Не стерпел старый боец и попытался, как и прежде вразумить непокорных, но силы изменили ему в борьбе. Родной племянник, сын его любимой сестры, нанес ему тяжелую рану в бок и едва не убил. Пришлось ему старику покориться и, скрепя сердце, уйти на покой в далекие дубняки, где живут уже давно, как отшельники, его старые друзья, вожаки других соседних стад.

Такова жизнь. Такова судьба. Дорогу сильнейшему!

Теперь остается ему жить воспоминаниями и коротать свои дни в одиночестве.

Тяжко и глубоко вздыхает старый кабан, лежа на своей одинокой постели, под стволом старого, как и он сам, дуба. Чуткое ухо его не улавливает шороха и едва слышных шагов мягких, как бархатные подушки, лап охотящегося на него кровожадного зверя.

Он уже близко. Длинное могучее тело его, как змея, извивается среди зарослей частого орешника.

Он идет по свежим следам. Он чует его, с жадностью вдыхает запах знакомой ему добычи. Он видит уже темную фигуру кабана под стволом могучего дуба.

Старик забылся тревожным сном и не чует беды.

Роковая судьба приближается к нему, ползет медленно и неотвратимо.

В последний момент, когда тигр был уже на расстоянии одного прыжка, кабан во сне уловил своим чутким носом страшный запах хищника и мозг его отреагировал на это с быстротой молнии; он поднял голову и стал втягивать в свои ноздри воздух, но было уже поздно.

Не успел кабан вскочить со своего ложа как на него обрушился всей своей тяжестью, придавив его передними лапами, Владыка тайги.

Кабан взметнулся, рванувшись вперед, но страшная тяжесть давила его к земле; могучую шею зажали стальные клещи челюстей и острые клыки порвали сонные артерии,

На белый снег, освещенный яркою луной, хлынули струи горячей дымящейся крови, и старый кабан захрипел, опустив свою огромную могучую голову, испуская последний глубокий вздох.

Так окончил свои дни старый боец, повелитель кабаньих стад.

Последняя искра сознания, блеснувшая в его мозгу, была мысль о том, что он погибает, пройдя весь свой тяжелый жизненный путь.

Только, когда трепетание жизни совершенно замерло в могучем теле кабана, хищник разжал свои страшные челюсти и стал приводить в порядок окровавленную морду, облизывая себя языком. В борьбе кабан успел отползти от своих лежки шагов на десять и теперь возвышался темной безжизненной массой на фоне белого снега.

Хищник сначала съел одну заднюю ногу, причем, толстые трубчатые кости бедра хрустели на его коренных зубах, как хрупкий сахар.

Покончив со второй ногой и всем задом, тигр насытился. Таким образом, за один обед он поглотил около шестидесяти килограмм мяса и костей.

Живот его раздулся и принял округлую форму. Во взгляде читалось удовлетворение и движения стали ленивы и медленны. Его начал одолевать сон.

Сообразив, что лежка кабана под дубом, с мягкой подстилкой из хвороста и листьев, весьма удобна, Владыка решил воспользоваться ею по праву победителя и разлегся на ней во весь свой рост, вытянув могучие лапы и пушистый хвост, не перестававший шевелиться, даже во сне. Логово кабана было настолько велико, что хищник поместился в нем свободно.

Тяжело вздыхая после сытного обеда и вспоминая свои охотничьи подвиги последних дней, хищник погрузился в глубокий сон. Луна скрылась уже за зубчатыми гребнями далеких гор. Яркие звезды померкли и на востоке разгоралась алая заря.

Вскоре золотистые лучи восходящего солнца брызнули из-за темных, как туча, лесистых хребтов Кентей-Алина, осветив ровным светом снега далекой Татудинзы и кружевную шапку Кокуй-Шаня.

Пернатые обитатели приветствовали своими криками наступление нового дня.

Таёжные кумушки, сойки и сороки, сразу же обнаружили следы недавней кровавой драмы и слетелись со всех окрестностей, принять участие в пиршестве после трапезы царственного зверя.

Кого тут только не было! Сойки и сороки, синицы и пищухи, поползни и овсянки, голубые сороки и вороны. Вся эта компания суетилась, кричала и трещала на все лады, вступала в перебранку между собой, ссорилась из-за каждого кусочка мяса и сплетничала. На крики эти со всей округи слетелись черные вороны и приняли участие в угощении. Целые стаи их носились над лесом и криком своим нарушали тишину пустыни.

На звуки этого таёжного концерта не замедлили явиться красные волки. Их юркие крадущиеся фигуры замелькали в зарослях орешника и в ближайших дубняках не сразу подошли они к месту пиршества, так как по опыту знали, что-где – то поблизости находится виновник торжества и не спешили предъявить права на свою долю добычи.

Только после тщательной разведки, когда сомнений в крепком сне Властелина тайги не было, красные разбойники, крадучись и припадая к земле, подошли к месту пиршества и занялись насыщением своих тощих голодных желудков. Их было около двадцати. Но и у этих таежных жуликов также существует свой закон и свои обычаи, унаследованные от предков: прежде чем приступить к поглощению пищи, вся волчья семья ожидала разрешения вожака, старого матерого волка; только когда он начал разрывать внутренности кабана своими острыми зубами, остальные, как по команде, бросились на тушу кабана и пошла потеха!

Вся пернатая братия с криками и хлопаньем крыльев поднялась над местом погребения старого отшельника. Особенно волновались вороны и сороки, считающие себя хозяевами положения. Они не уступали сильному неприятелю поле сражения и действовали сообща, налетая на волков десятками. Ударами крыльев и неистовыми криками они старались оглушить четвероногих нахалов и, пользуясь их временным замешательством, утаскивали из-под носа лучшие куски мяса и костей. Не прошло и получаса, как от туши злосчастного кабана остались только копыта и клочки окровавленной темно-бурой шерсти.

Снег, пропитанный кровью, также был поглощен голодными желудками пернатых и четвероногих хищников.

Когда ничего уже не осталось для еды, красные волки, один за другим, удалились в тайгу, боязливо оглядываясь на спящего безмятежным сном Властелина. Он не подозревал, что дерзкая и нахальная мелюзга осмелится воспользоваться остатками его обеда.

Сквозь сон он смутно слышал какой-то шум и крики, но послеобеденная истома и лень парализовали его волю, и он лежал, разметавшись на своем ложе. Богатырский сон охватил его, а весь мир его окружающий, как-бы замер под лучами яркого февральского солнца и прислушивался к мерному глубокому дыханию Повелителя пустынных гор и дремучих лесов Шу-Хая.

Пернатая семья соек и сорок, посла сытного обеда, расселась на ветвях векового дуба и, пригретая солнышком, от нечего делать занялась перемыванием косточек своих ближних и других обитателей тайги.

Наступило лето, жаркое и влажное.

Ароматный воздух, насыщенный испарениями тайги, был томительно тепло и душен. Пернатые и четвероногие, ища прохлады и свежести забивались в глубину темных густых кедровников, куда не проникали горячие лучи солнца и где холодные, как лед, струи горных ключей и источников пробиваясь из недр земли между обомшелыми камнями и утесами, низвергались шумными водопадами по дну ущелий глубоких падей. Здесь, под сводами дремучего леса, царит полумрак, здесь глухо и сыро, как в могиле, и только журчание ручейка нарушает вечный покой этой зеленой пустыни. Сюда приходят спасаться от жары и насекомых обитатели тайги, медведи и кабаны. Здесь они купаются в прохладных струях горных речек; здесь кабаны лежат по целым дням в черной холодной грязи болот и трясин.

Это томительное время связано у медведей с периодом любви. Голодный и распаленный страстью самец рыщет по лесам и глухим ревом оповещает самок о своем настроении.

В это тревожное время медведь, обычно чуткий и осторожный, теряет самообладание, рассудительность и хладнокровие и становится злым, сварливым брюзгой и капризником.

Спасаясь от жары и несносного гнуса, в виде комаров и москитов, грозный Властелин тайги удалился на самую вершину Кокуй-Шаня, в заоблачную келью, где, под сводами скал, на сиверах, обдуваемых прохладным муссоном, нашел себе временное убежище и летний приют. Сюда он перекочевал до наступления осеннего равноденствия, до середины сентября. По ночам здесь бывает так свежо, что под утро зеленый ковер альпийских трав и заросли рододендрона покрываются налетом инея. Единственное древесное растение этих высот – кедровый сланец приобретает фиолетовый оттенок и сливается с общим тоном мхов и лишаев, покрывающих каменные россыпи и гранитные утесы сплошным ковром.

Одна из каменных ниш, избранных себе в качестве логова тигром, служила раньше убежищем для горалов, так как пол ее покрывал толстый слой помета, в виде кедровых орешков. На этом помете, как на мягкой перине, отдыхал могучий хищник в течение дня, ночью же предпринимал свои обычные обходы охотничьих владений в окрестностях Кокуй-Шаня.

Во время этих обходов ему довольно часто приходилось видеть убогие шалаши рыболовов по берегам горных речек и ручьев и такие же фанзы звероловов в вершинах падей и распадков. Люди встречались на его пути редко, но он успел уже привыкнуть к ним и считал, что эти двуногие твари, хотя и одарённые свойствами особого порядка, но безопасные, а поэтому он, при встречах с ними, уступал им дорогу внимательно присматриваясь к их движениям, прислушиваясь к их голосам. Вид их не беспокоил Властелина тайги. Он знал, что они миролюбивы и безоружны.

Он был даже благодарен этим людям, так как довольно часто, за неимением другой добычи, приходилось ему обходить звероловные ямы и вынимать оттуда изюбрей, кабанов, горалов и коз.

Звероловы относились к этому благосклонно, считая, что Великий Горный Дух делает особую честь хозяину добытого зверя и этим отмечает свое благорасположение к нему, следствием чего является удача в промысле и гарантия от нападений других тигров, не отмеченных свыше высоким званием «Ван».

XV. Битва богатырей

Великий Ван услышал далекий рев медведя. Его мучил голод. До лежбищ кабанов надо было пройти более десяти километров, поэтому у него появилось идея овладеть медведем во чтобы то ни стало. Медведи еще ни разу не служили ему добычей, и тигр знал, что предприятие это рискованно и сопряжено с опасностями, самого неожиданного характера.

Вкус медвежьего мяса ему был известен, так как ему однажды удалось поймать годовалого медвежонка, случайно отбившегося от матери. Он помнил, что мясо это мягко, нежно и нисколько не уступает мясу остальных животных тайги.

Взрослых бурых и черных медведей он часто встречал в районе Хамихеры. При встрече с Властелином тайги, они вели себя с достоинством, подобающим серьезному, чувствующему свою силу, зверю.

При виде тигра, медведь обыкновенно становится на задние лапы, чтобы с высоты своего роста получше рассмотреть страшного хищника, наводящего страх и ужас на все живущее.

Такое положение, на двух лапах, напоминающее человека, производит на тигра некоторое впечатление, и он проникается к соседу своему, неуклюжему Топтыгину, уважением. Кроме того, величина и массивность медведя, демонстрирующие его большую силу, импонируют даже тигру.

Но не таков был Ван. Чувствуя в себе избыток первобытных сил и стремление претворить их в действие, он мысленно решил вызвать на бой медведя, тем более, что неугомонный червь голода делал свое дело и сосал его под ложечкой. Призывные крики и стоны медведя приближались. Он шел по косогору, подымаясь на хребет, где остановился в ожидании.

Зная чуткость и тонкий слух Мишки, тигр зашел сюда с наветренной стороны и припал к земле, прячась в зарослях за стволом поваленного бурей кедра. Медведь шел по лесу шумно, по временам останавливаясь и прислушиваясь, не отзовется ли где-нибудь медведица на его страстный призывный голос.

Музыкальными способностями Топтыгин не обладал, иначе он спел бы любовную серенаду, при чем, гитару мог бы ему заменить любой пень сломанного дерева, с торчащими вверх щепами.

Медведи часто упражняются на этих щепах, оттягивая их и отпуская, при чем, дрожа и вибрируя, они издают довольно мелодичные звуки. Медведь, – музыкант по призванию, но мало талантлив, не даром же существует у людей поговорка, обидная для нашего добродушного зверя, когда желают подчеркнуть отсутствие слуха у человека, говорят, что ему медведь наступил на ухо.

Тигр, как кошка, хотя и не обладает выдающимися музыкальными способностями, но слух у него отличный, а голосовые средства его довольно богаты. Он может подражать крику любого зверя и пользуется этим, в случае надобности, с большим искусством.

Услышав любовную песнь таёжного донжуана, тигр попробовал подражать ему более тонким голосом медведицы, вышло удачно. Медведь взревел и пошел полным ходом на очаровательные звуки томного голоса своей воображаемой возлюбленной.

Ван продолжал кричать, стараясь взять ноту самого нежного страстного тона. Это ему удалось. Медведь приближался. В ночной тишине ясно слышались его грузные шаги в чаще винограда и лиан. Он шел напролом, с нетерпением ломая заросли.

Ван притаился за толстым стволом кедра и ждал появления зверя, но медведь в самый последний момент, за несколько десятков шагов, остановился, прислушиваясь к звукам леса.

Наступила полная тишина. Оба зверя, разделенные стеной густых зарослей, затаили дыхание и замерли, напрягая все свои пять чувств в надежде выяснить действительное положение вещей.

Так прошла минута, две, три. Ни один звук не нарушал мертвую тишину зеленой пустыни.

Медведь, изощренный жизненным опытом, знал, что эта зловещая тишина полна опасностей и может грозить гибелью, даже ему, лесному богатырю.

Тигр чувствовал, что наступил момент, когда его хитрость бесполезна и исход предприятия зависит от случая.

Инстинкт и осознание реальной опасности отрезвили медведя. Он понял, что попал впросак и теперь эта мысль, как молния, озарила его мозг и требовала немедленного решения. Каждая секунда дорога. Малейшее промедление грозит смертью.

Тонкие обонятельные нервы его носа уловили запах страшного хищника. Обычно он не боялся тигров и, встречаясь с ними в тайге, старался быть хладнокровным и равнодушным, но теперь, в ночной тишине, окруженный непроницаемой чащей, зная намерение Владыки гор обмануть его, он понял всю безвыходность своего положения и решился на последнее средство спасения, доступное ему. В мгновение ока Топтыгин повернулся назад и, сделав несколько коротких прыжков, с легкостью кошки, взобрался на ближайшую старую липу, нижние ветки которой позволили ему удобно на ней расположиться.

По шуму медвежьих шагов и другим звукам, тигр догадался о намерениях Мишки и не торопился его догонять.

Выйдя из своей засады, Ван направился медленной и степенной походкой к месту действия и, подойдя к толстому стволу липы, на которой сидел медведь, поднял свою могучую лобастую голову и смерил его долгим испытывающим взглядом.

От этого взгляда у добродушного Мишки побежали мурашки по спине и шерсть на загривке стала дыбом.

Вытянув свою морду вперед и собрав в трубочку толстые губы, он выражал свой протест фырканьем и сопеньем, урчал что то себе под нос и плевался; но когда тигр стал на дыбы и оперся передними лапами о ствол липы, царапая ее своими когтями, медведь перебрался еще выше и, обламывая сухие ветки, начал бомбардировать ими царя зверей,

Ван окончательно вышел из себя и, в гневе за такое непочтение, оскалил свои страшные зубы, показав длинные острые клыки.

Осажденный на дереве Мишка проделывал какой то странный танец на толстом суку липы, фыркал и презрительно плевал на своего врага, посылая ему проклятия и называя самыми нелестными именами.

Между тем солнце уже выглянуло из-за гор и наступил яркий день.

Пернатые обитатели тайги запищали, зачирикали и запели свои обычные стройные песни.

Таежные завсегдатаи всевозможных происшествий и скандалов, сороки и сойки, были тут как тут. Их только здесь и не хватало.

«Так, так, так, – трещала сорока прыгая с ветки на ветку в вершине липы, приютившей злосчастного медведя. – Попался, голубчик, и поделом! Глупость до добра не доведет! Сиди теперь на дереве, как воронье пугало! Очень, очень рада, что судьба справедлива! В прошлом году ты сожрал моих птенчиков, а теперь сам попадешь на обед нашему Владыке! Так тебе и надо! Так, так!» Другие кумушки подхватили эти крики и наперебой стали осыпать бедного Мишку бранью и выливать на его голову грязные помои. Благо он был бессилен против них и только злобно посматривал на своих мучительниц своими маленькими глазками и неодобрительно пыхтел.

«Прочь, прочь отсюда – пропищал скромный серый поползень, случайно прилетевший на крики соек. – Как не стыдно вам издеваться над добрым Черным Мешком! Птенчиков он не трогал, я знаю это хорошо! Она лжет, как всегда…» Ho окончить свою речь он не мог: его обступили со всех сторон голубокрылые сойки и заглушили слова его неистовыми истерическими криками и бранью, так что бедный поползень, спасаясь от назойливых кумушек, вспорхнул и улетел на соседнюю березу, откуда молча наблюдал за всей этой кутерьмой.

Между тем Ван, видя, что медведь решил отсиживаться на дереве, походил еще некоторое время вокруг него, а затем удалился и залег в недалеком от него расстоянии, в надежде, что медведь в конце концов сойдет вниз.

Но неугомонные сороки открыли намерение тигра и своими криками указали Мишке на готовящуюся засаду.

Убедившись в бесполезности маневра, Ван вышел из своей засады, бросив грозный взгляд на неугомонных сплетниц, и направился вниз, в ту сторону, откуда пришел медведь.

Некоторое время сороки преследовали его, но затем отстали и возвратились опять к медведю, с целью узнать, что он предпримет дальше.

Освободившись от своих преследователей, тигр круто повернул в сторону, обошел заросли и снова залег на выступе скалы, откуда ему видна была верхушка липы и сидящий на ней медведь.

Сойки и сороки не могли его заметить среди зарослей аралий и актинидий, покрывавших гранитную верхушку скалы. Он лежал там, притаившись и зорко наблюдая за всеми движениями медведя.

Долго не решался Топтыгин оставить свою неприступную крепость. Солнце уже высоко стояло в небе и посылало свои горячие лучи на горы и леса, когда медведю, наконец, надоело сидеть без дела на дереве и он бесшумно спустился вниз. Здесь он огляделся, встал на задние лапы и внимательно озирался вокруг, не спрятался ли где-нибудь страшный хищник. Но, не обнаружив ничего подозрительного, Мишка поспешил скрыться в чаще, тихонько пробираясь через заросли. За ним устремились сороки и своими криками выдавали его присутствие.

Топтыгин умоляюще смотрел на них, как-бы прося не выдавать его, но это не помогало, тогда он старался отпугнуть их, бросаясь в их сторону и фыркая, но это еще больше раззадоривало кумушек и стрекотанье их оглушительно раздавалось под сводами леса.

Из своего наблюдательного пункта Ван прекрасно видел бегство медведя и бросился немедленно ему наперерез, руководствуясь криками сорок.

Забежав вперед, он залег на выступе скалы, мимо которой должен был проходить Топтыгин и притаился там, скрытый густою сетью винограда и лиан,

Стрекотанье и крики сорок приближались, и хищник изготовился уже для прыжка. Стальные мускулы его напрягались, кончик хвоста шевелился, а глаза горели искристым светом.

Вот он уже близко. Вот показались широкая голова и черная грива медведя с торчащими вперед ушами.

Мишка шел медленно, стараясь не шуметь. Постоянно оглядываясь и втягивая воздух, он старался заблаговременно обнаружить врага, присутствие которого чувствовал инстинктивно.

Скала, на которой сидел тигр, была как раз на его пути и возвышалась над зарослями на два метра.

Заметив ее, медведь быстро пошел вперед и остановился у ее подножия, рассчитывая на ее защиту, в случае нападения.

На этот раз его тонкое обоняние изменило ему.

Стоя под скалой, медведь несколько раз подымался на задние лапы и осматривался, но не заметил, что делается на скале.

Когда он последний раз опустился на все четыре лапы, с намерением продолжать путь, стальные пружинки мускулов тигра развернулись и грузное тело его обрушилось всею своею тяжестью на спину медведя.

От неожиданности Топтыгин крякнул и припал к земле. Одновременно широкая шея его и затылок захвачены были могучим челюстями и зажаты в мертвые тиски.

Нос медведя и морда его очутились под бархатною лапой Вана; острые, как хирургические ланцеты, перламутровые когти вонзились в мягкие нежные части переносья; одним коротким движением лапы назад, голова медведя была задрана кверху и клыки хищника все глубже и глубже проникали в шею злосчастного Мишки.

Но медведь не кабан. Одолеть его не так просто; его сила и ловкость были знакомы Вану, и он не разжимал своих челюстей до тех пор, пока в медведе теплилась еще искра жизни. Топтыгин сдался не сразу. Он катался по земле, стараясь сбросить с себя страшного ездока; сильными лапами, вооруженными острыми когтями, он наносил тигру глубокие раны в бока и плечи, но ничего не помогало, стальные клещи челюстей сжимались еще сильнее. Медведь чувствовал, что погибает и его сознание придало ему новую силу, он рванулся вперед и понес на себе своего мучителя, в надежде, что встречающиеся по пути ветки и стволы деревьев отбросят впившегося в него гигантского клеща.

Но и это последнее средство оказалось негодным: хищник слился с медведем в одно тело и разделить их могла только смерть.

Ван также сознавал, что разжать челюсти нельзя, это грозит ему самому печальными последствиями, так как медведь в открытом бою мог бы оказать тигру серьезное сопротивление.

Борьба двух таежных богатырей подходила к концу. Медведь ослабевал и движения его становились вялыми. Из горла его шла кровь и вырывался храп, похожий на стоны и жалобный рев.

Тигр также хрипел и тяжело дышал, но не отпускал свою жертву.

После получасового состязания, в котором напряжение сил и энергии достигло своей наивысшей степени, развязка драмы наступила быстро.

Медведь стал дышать все реже и реже, мускулы его потеряли упругость и лапы безжизненно повисли.

Взор его помутился. Могучее тело вытянулось, вздрогнуло и как-бы замерло

Утомленный до полусмерти тигр все же не сразу разжал свои страшные челюсти. Только, когда он почувствовал, что в теле медведя прекратилось биться сердце и артерии перестали пульсировать, он постепенно разжал свою пасть и несколько раз расправлял ее, открывая и закрывая, так как получасовое напряжение жевательных мышц вызвало судороги и онемение.

Успокоившись и придя в себя, хищник осмотрел свои раны, нанесенные когтями медведя, зализал их, при чем, от действия его слюны кровь мало-помалу перестала сочиться.

Все поле борьбы вокруг было забрызгано алой кровью; трава, кусты и заросли смяты и поломаны; в некоторых местах земля глубоко взрыта когтями медведя; всюду виднелись клочья окровавленной белой шерсти хищника и черного меха Топтыгина.

Эта битва богатырей произвела потрясающее впечатление на всех обитателей тайги. Кто только мог, убежал подальше в глубину чащи, чтобы не слышать страшных звуков этого побоища.

Вертлявые любопытные бурундуки и черные белки забились в свои гнезда, выглядывая оттуда со страхом и трепетом.

Пестрый дятел и черная желна прекратили свою плотничью работу и замерли на сухом суку кедра, прислушиваясь к необычным звукам, нарушающим тишину родного им леса..

«Кажется, Повелитель гор и лесов сцепился с Черным Мешком, – сказал дятел, обращаясь к своему родственнику, Красноголовому. – И чего, собственно ему нужно? Ведь пищи ему хватает за глаза, мало-ли кабанов, коз и изюбрей! А теперь он сам рискует своей шкурой. Я не пойму, из-за чего все это? Чего хочет Ван?»

«Тиу, тиу, – ответил ему Красноголовый философ, – ты еще молод и не можешь понять! Наш Повелитель отмечен особым священным знаком и судьба его в руках Всевышнего! Так говорит мой старый приятель, зверолов Тун-Ли. Я ему верю, так как его знал еще мой прадед, умерший сорок лет тому назад. Вчера я добывал вкусных личинок около фанзы старика Тун-ли и слышал, как он говорил своему работнику, принесшему ему муку из Нингуты, что тигр, пришедший недавно с горы Татудинза, сын старого Вана из Кореи. Он пробует здесь свои силы. Все делается так, как решила судьба. Так-то, мой молодой неопытный брат. Поживи с мое и тогда узнаешь многое, что тебе еще не снилось», – так говорил старый Черный Дятел, умудренный летами и жизненным опытом.

Таёжные кумушки, сойки и сороки, также, напуганные зловещими звуками смертельной борьбы лесных великанов, с криками разлетелись в разные стороны, и скоро во всех уголках бескрайней тайги стало известно о делах Вана и смерти Чёрного Мешка, старого гималайского медведя, жившего в течение тридцати лет в окрестностях Кокуй-Шаня.

Старые звероловы, не покидавшие своих фанз даже летом, узнав об этом событии, поспешили к древним кумирням, воздвигнутым с незапамятных времен на высоких горных перевалах, и совершали там моления Великому Духу гор и лесов, с возжжением благовонных курительных свечей и продолжительным коленопреклонением.

По окончании каждой молитвы, мерные удары в чугунный колокол раздавались под сводами дремучих лесов и металлические звуки эти неслись в вышину, будя далекое горное эхо.

Великий Ван между тем расправлялся с грузною тушей Чёрного Мешка и, выбирая самые мягкие нежные части, свежевал его, громко чавкая и прожевывая жирное мясо. Массивные и плотные кости старого таежника дробились и хрустели, как сухарь, в могучих челюстях зверя.

Выев окорока, грудину и часть спины, хищник насытился и с переполненным желудком еле дотащился до ближайшего горного гребня, где улегся под тенью густой аянской ели, вздымавшей свою гордую вершину над мелкою порослью молодых берез и орешника.

Глубокий сон овладел им. Северный приятный ветерок тянул со стороны угрюмых скал Кокуй-Шаня, навевая чудные волшебные сны на молчаливую тайгу и ее обитателей, дремавших под лучами полуденного солнца. Только неумолчные хоры кузнечиков и цикад нарушали торжественную тишину зеленой пустыни и едва уловимый шум стоял в неподвижном раскаленном воздухе. Дыхание земли и прозябание растений слышалось в этом шуме. Это не был гимн торжествующей любви, но скорее шепот дремлющей в истоме бытия природы.

Прозрачная глубина сияющего неба, казалось, излучала свет и яркое солнце пылало огнем, насыщая все атомы материи силами живой энергии и вечного движения.

Далекая вершина Татудинзы, подобно туче, окрашенной в розовато-фиолетовый цвет, вырисовывалась на юге в дымчатой мгле горизонта.

С востока поднимались, медленно и грозно, высокими клубами, снежно-белые облака; основания их, ограниченные зубчатой линией лесистых хребтов Лао-Э-Лина, имели свинцово-серый оттенок; в глубине их сверкали далекие зарницы.

Воздух, насыщенный пряными ароматами растений и прогретой земли, был тяжел и душен. Парило. Тропический проливной дождь должен был разразиться к ночи.

Вечером, когда солнце спряталось в горах и ночные тени легли черными пятнами в тайге и по склонам увалов, казалось природа ожила, стряхнув с себя дневную дрему. Отовсюду доносились голоса живых существ, заявлявших о своем праве на жизнь. Старая тайга зашумела и вершины могучих кедров закачались, под легким дуновением муссона.

Неистово трещали цикады; болотные совы, как серебряные колокольчики, звенели в глубине болотистых лугов.

Черная таежная ночь окутала землю своим пологом, нижняя сторона которого усеяна была мириадами звезд и прорезана светлым поясом Млечного пути.

Летающие огоньки светляков мелькали на темном фоне гор и лесов своим зеленоватым блеском придавая всей картине нечто феерическое.

С востока приближалась гроза. Яркие вспышки молнии рвали темноту и далекий рокот грома звучал непрерывно.

Грозный владыка тайги спал богатырским сном на гребне хребта и не слышал грозного голоса разгневанной стихии.

XVI. В гареме

Быстро пролетело зеленое жаркое лето. Наступила ясная золотая осень, с ее бодрящими ночными морозами, с голубым безоблачным небом. На горы и лес она накинула роскошный ковер ярких цветов и оттенков. Общий зеленый фон тайги пестрел всеми цветами радуги.

Природа, насыщенная энергией и отягченная обилием своих плодов, отдыхала и нежилась в прощальных лучах горячего солнца. Пришло бабье лето. Тонкие нити золотистой паутины опутали своими сетями кусты и заросли. Воздух, чистый и прозрачный, наполнен был ароматами увядающей листвы и пчелиного меда.

Вспоминая веселую весну, самцы фазаны кричали по утренним и вечерним зорям в зарослях речных урем, и скромные рябчики выбегали из чащи густых осинников на лесные опушки, поднимали свои задорные хохолки и готовые к драке, затягивали любовные песенки.

Всю долгую осеннюю ночь, от зари до зари, увлеченные страстью и борьбой за обладание прекрасными самками, красавцы изюбри трубили свои серенады. Звонкие серебристые голоса их раздавались в чистом, прозрачном, как хрусталь, воздухе и горное эхо вторило этим звукам в далеких падях и ущельях.

На одном из горных перевалов Лао-Э-Лина, под названием Хамалин, в седловине, образуемой горами Кокуй-Шань и Хама-Шань, старый изюбр Рогаль пас свое стадо, состоящее из пяти молодых самок.

Обуреваемый страстью и преследуемый неистовой ревностью, Рогаль охранял свое стадо, как султан, не позволяя ни одной прелестнице отойти от гарема даже на несколько шагов. Легкомысленных наложниц своих он понуждал к повиновению силой и, в крайнем случае, ударами рогов. Скромные, нежные самки исполняли все его требования беспрекословно и только старшие позволяли себе некоторые вольности, за что расплачивались очень жестоко – нередко самец убивал свою возлюбленную, за одно подозрение в измене.

Ночь была ясная и тихая. Старый Рогаль ходил вокруг своего сераля дозором и нервно похрапывал, загоняя отбившуюся самку на место.

Издалека доносились голоса изюбрей. Рогаль прислушивался к этим звукам, злобно рыл передними копытами землю и, от времени до времени, поднимал свою гордую красивую голову и ревел. Белый пар его дыхания вылетал тогда из его горла и густые басовые ноты его звучного голоса неслись по горам.

Самки мирно паслись на поляне; некоторые лежали, поджав под себя передние ноги, и пережевывали жвачку.

Длинные уши их постоянно двигались взад и вперед и прекрасные глаза, с темными ресницами, покорно и томно глядели на своего повелителя.

Но вот, в ближайшей пади заревел молодой изюбр. Судя по голосу, это был пятилетний самец, впервые принимавший участие в рыцарских турнирах.

Предполагая, что у молодого кавалера имеется свой гарем наложниц, старый боец Рогаль в свою очередь послал ему надлежащий вызов и ринулся в его сторону, надеясь отбить у него прекрасных самок, увеличив свой собственный сераль.

Молодой самец услышал грубый голос Старого Рогаля, остановился и, продолжая трубить, принял боевую позу.

Сзади него выглядывали из чащи леса две любопытные головы наивных молоденьких самок. Молодой кавалер, желая показать перед ними свою красоту и отвагу, гордо смотрел вперед и, напуская на себя храбрость, неистово рыл передними копытами мягкую землю.

Старый Рогаль был уверен, что его противник молод и неопытен, а потому шел на него смело, без обычных предосторожностей.

Выйдя на поляну, где ожидал его соперник, Рогаль ринулся к нему, опустив голову с огромными остроконечными рогами. Молодой изюбр не струсил и решил принять бой. Но, после первого же столкновения, когда ему стало ясно превосходство противника, он только и думал о том, чтобы унести подобру-поздорову ноги, для чего необходимо было уловить момент и, парируя удары рогов, выйти из боя целым и невредимым.

Видя перед собой совершенно неопытного бойца и желая поскорее от него избавиться, старик немного подался назад и освободил его рога, подняв свою голову кверху.

Этим воспользовался молодой изюбр и, сделав боковой прыжок в сторону, скрылся в чаще леса.

Громко фыркая, для устрашения брошенного гарема, Рогаль приблизился к молодым изюбрицам, стоявшим на опушке и безучастно наблюдавшим за перипетиями боя самцов.

Подойдя вплотную к самкам, старик обнюхал их со всех сторон и ударами рогов заставил идти туда, где остался его сераль. Послушные наложницы нового повелителя, покорно склонив головы, побрели вперед, подгоняемые сзади легким прикосновением острых рогов.

Тем временем, пока Старый Рогаль отбивал самок у молодого своего соперника, в его собственном серале произошли события чрезвычайной важности.

Молодой четырехлетний самец-изюбр, влюбленный по ушу в одну из одалисок султана, воспользовавшись отсутствием грозного повелителя, ворвался неожиданно в его сераль и угнал даму сердца.

Справедливости ради следует отметить, что все это произошло не без обоюдного согласия влюбленных, иначе молодой любовник не мог бы так легко овладеть прелестницей.

Такие случаи в жизни изюбрей нередки. Иногда за большим стадом самок, которых гоняет старый бык-изюбр, следует несколько холостяков, в надежде воспользоваться своими правами во время отсутствия старого султана.

Присоединив отбитых наложниц к своему гарему, Рогаль сразу же заметил отсутствие одной из своих любимых жен. Исследовав всю местность вблизи пастбища и убедившись, что изменница ушла со своим любовником, старый султан пришел в неистовство и ярость. Избив рогами ни в чем неповинных верных жен, он пустился на поиски, выслеживая беглецов по оставленным ими следам, и руководствуясь своим тонким обонянием.

Влюбленные беглецы не дремали и успешно уходили от преследований грозного султана, причем, когда молодая изюбрица останавливалась, чтобы передохнуть или сорвать аппетитные сочные побеги осины, нетерпеливый Дон-Жуан, подгонял ее ударами своих тонких четырехконечных рогов.

Наступила темная таежная ночь. Луна еще не всходила.

Старый Рогаль, преследуя похитителя своей наложницы, по временам подавал голос, подражая реву молодого самца, чтобы обмануть соперника. Ему откликались со всех сторон многочисленные голоса, так что в конце концов он потерял настоящий след и решил прекратить погоню, опасаясь за целость оставленного сераля. Слепая страсть, ревность и жажда мести завели его слишком далеко.

Рявкнув несколько раз низким голосом, он собирался уже нестись к своему гарему, как вдруг где-то поблизости ему ответил молодой самец.

XVII. Снова дома

Сгорая местью и желанием поскорее разделаться с соперником, старый Рогаль мчался во весь опор, совершая гигантские прыжки через камни и бурелом и, наконец, достиг небольшой поляны, посреди которой лежал вековой кедр, сваленный бурей.

Это был последний прыжок в его жизни.

За кедром притаился Великий Ван. Когда изюбр перемахнул через ствол, Владыка тайги бросился на него из своей засады; ударом лапы сбил его с ног и впился в его затылок зубами.

Участь Старого Рогаля была решена.

Несколько конвульсивных движений задними ногами и жизнь отлетела из могучего тела красавца-изюбра, наводившего страх и трепет на самок и молодых самцов, оглашавших окрестную тайгу своими страстными призывными криками.

Владыка тайги, слыша эти крики и зная их значение, решил использовать свой голос и подманить одного из них, подражая крику молодого самца.

Расчеты его вполне оправдались, так как старый изюбр, ослепленный ревностью, сразу же попался на эту уловку и стал жертвой безрассудной страсти.

Оттащив тяжелую тушу изюбра в укромное место, под навес ближайших скал, хищник, по обыкновению, сначала съел лучшие части, т. е. задние окорока и часть спины, остальные прикрыл хворостом и ветвями, от посягательств мелких воришек.

После вкусного и сытного обеда, совершив обычный туалет, Ван отправился на покой и улегся неподалеку, под ветвями молодой аянской ели, где толстый слой хвои стал ему мягкой и теплой постелью.

Сон его продолжался около суток.

Вечером следующего дня он проснулся, несколько раз вытянулся на мягкой перине, зевнул во всю свою широкую пасть и отправился к ближайшему ручью, пробиравшемуся по камням, утолить жажду, почистить зубы и прополоскать рот, издававший неприятный запах загнившего мяса.

Подойдя к берегу ручья, тигр застыл неподвижно, только кончик хвоста его шевелился, непрерывно сгибаясь то в одну, то в другую сторону.

Постояв так несколько секунд, он наклонил свою огромную голову к воде и начал лакать, издавая особое щелканье своим широким шершавым языком. Длинные белые баки его при этом погружались в воду. Долго и с жадностью пил он, утоляя свою жажду, а затем начал мыть и полоскать свою пасть, погружая всю голову до глаз в холодные, как лед, струи источника.

В тишине лесной раздавалось громкое чавканье и плеск воды. Фыркая и отдуваясь, могучий зверь совершал свой туалет, не обращая никакого внимания на происходящее вокруг, поглощенный своим делом.

Приведя в порядок свой меховой костюм и почистив об кору бархатного ствола когти, он отправился к остаткам изюбра, спрятанным накануне под скалами.

Основательно закусив передними лопатками и массивной мускулистой шеей Старого Рогаля, сытый, свежий и бодрый, полный сил и энергии, он побрел по тайге, направляясь в сторону Татудинзы, куда влекли его смутные воспоминания далекого детства и неясные ощущения любви и ласки.

За этот последний год он возмужал и вырос чуть ли не вдвое. Массивные конечности его, приобрели упругость и крепость закаленной стали. Выпуклые мышцы груди, спины и шеи, не уступали формам его отдаленных предков. Рост его превышал размеры его сверстников в полтора раза.

Недаром мудрый Тун-Ли называл его Великим Ваном, Владыкой гор и лесов Шу-Хая! Звероловы, хунхузы, дровосеки и искатели женьшеня считали его воплощением Горного Духа и строили в честь его кумирни на горных перевалах Лао-Э-Лина.

Изображения его, нарисованные на тонкой бумаге, украшали эти кумирни; перед ними часто жгли благовонные курительные свечи и колокол молитвы гудел под сводами дремучих лесов.

На особых дощечках у этих кумирен одинокие путники читали надписи, гласящие следующее: «Путник! Остановись зажги свечу молитвы! Если ты чист душою и сердцем, – не бойся и продолжай свой путь. Великий Дух этих гор и лесов сохранит тебя от бед и несчастий!»

Обитатели тайги, боясь навлечь на себя гнев Великого Духа, никогда не произносили слово «тигр», но в разговоре старались заменить его местоимением «он», или же называли его «Ван», т. е. Начальник, или же «Да-Лао-Цзы», что значит Великий старик.

При встречах с ним, во время обхода ловушек, звероловы и охотники обыкновенно сходили с тропы, уступая ему дорогу, и становились колени, шепча про себя молитву, или же стучали палочками по стволу дерева, пока Великий Ван не проследует мимо, не удостоив убогого зверолова даже взглядом.

Третья зима наступила для Великого Вана. Хотя по возрасту он был еще совсем юн, но физически развился настолько, что выглядел вполне взрослым тигром.

К вечеру следующего дня он появился на своей родной Татудинзе.

Обойдя все места, где проводил свое детство и пещеру, где появился на свет, он задался целью отыскать свою мать. По врожденному инстинкту он чувствовал ее близкое присутствие, но не знал наверняка, в какой пещере ее логово.

Он обыскал все знакомые ему с детства горные трущобы и нашел следы матери, вернее отпечатки ее лап на глинистом грунте болотистой пади, ниспадающей с самой вершины горы. Следы были двухдневные, очевидно мать где-то недалеко.

Поднявшись по тальвегу распадка до каменных россыпей, Ван легко нашел пещеру, куда перенесла мать его и сестру два с половиной года тому назад.

Подходя к пещере, он почуял знакомый запах и в недоумении остановился: к нему приближалась большая тигрица. Она глухо рычала и готова была броситься на своего сына. Она его не узнавала.

Видя, что мать не узнает его, Ван прижался к земле и покорно пополз к ней. В мозгу тигрицы, как молния, мелькнули давно забытые образы и воспоминания, и она узнала своего сына, Великого Вана. Они приблизились друг к другу. Сын первый подошел к матери и стал ласкаться к ней, лизать ее голову, глаза, уши и шею. Мать отвечала ему тем-же и мурлыкала свою колыбельную песенку, так хорошо знакомую Вану из далёкого детства.

В избытке нежных чувств, сын лег на спину перед матерью, и она катала его своими лапами, как бывало делала это, когда он был еще крошечным тигренком.

На звуки эти из пещеры вышли тигрята. Их было двое.

Не зная, как отнесется к ним ее старший сын, мать встала между ними, готовая к защите, но Ван протянул к ним свою огромную голову, обнюхал их с головы до ног и снова замурлыкал, добродушно улыбаясь и облизывая их своим шершавым языком. Тигрятам было уже около года.

Судя по масти и пушистости меха, отец их принадлежал к породе северных амурских тигров, которые отличаются от корейских и маньчжурских более светлой окраской и длинным густым мехом.

Знакомство Вана с братом и сестрой состоялось

Обрадованная неожиданной встрече, мать пригласила сына в свою пещеру, расположенную на вершине горы. Там прожили они все вместе до января и устраивали совместные охоты на кабанов и изюбрей, при чем, молодые учились у старших этому искусству, принимая участие в качестве загонщиков на облавах.

Ван с матерью обыкновенно обходили стадо свиней и залегали на пути их хода, а тигрята гнали добычу на них.

С изюбрами они поступали иначе и старались сообща взять его «котлом», т. е. окружали его со всех сторон и сходились, и когда изюбр вскакивал, пытаясь спастись бегством, то натыкался на засаду и попадал в лапы хищников.

XVIII. Звериные ночи

Зима перевалила уже за вторую половину. Морозы усилились. На высоких горах выпали глубокие снега, и пещера на вершине Татудинзы не могла служить более убежищем для семьи гигантских кошек. Старая тигрица увела своих детей к подножию горы, в дубняки и орешники южных склонов хребта, где на ярких и светлых солнопеках бродили многочисленные стада кабанов.

Ван остался в своей пещере. Ему не страшны были морозы и снежные бури. Его могучее тело, закаленное в ледяных струях горных каскадов и источников, обвеянное суровыми полярными ветрами, было насыщено горячею кровью и большим количеством теплой энергии.

В самые сильные морозы, в лунные январские ночи, он любил бродить по горным хребтам и высоким перевалам, засыпанным снегом. Когда подымался буран и леденящий ветер неистово ревел в каменных россыпях и скалистых выступах гор, он катался в снежных сугробах и горячий, насыщенный электричеством, мех его искрился, излучая энергию.

Голос его, подобно голосу бури, раздавался тогда в горной пустыне, рокотал над Темными лесами и замирал в далеких ущельях многократным эхом.

Наступало тревожное время любви и тайных свиданий у всех пород семейства кошачьих. Ван, достигший трехлетнего возраста, не был чужд этих стремлений и голос всемогущей природы заговорил в нем с неудержимой силой.

Все чаще и чаще в таежные ночи стали раздаваться голоса тигров. Это ревели самцы, звавшие самок на свидание. Нередко к одной самке сходилось несколько самцов, тогда между ними возникали недоразумения и споры за первенство, оканчивавшиеся драками. Само собой разумеется, сильнейший получал пальму первенства и изгонял слабейших соперников. Эти последние, озлобленные и неудовлетворенные, бродили по тайге, в поисках самок, ревели и, в свою очередь, при случае, прогоняли более слабых.

По поверью старых таежников, в это время тигры становятся злыми и кровожадными и разрывают всякое животное, попавшееся им на пути, не исключая и человека; поэтому, в течение недели, когда раздраженность и страсть хищников достигает своего апогея, звероловы, охотники и другие обитатели лесов, избегают выходить из своих фанз по вечерам и ночью и сидят в своих убогих шалашах, дрожа от страха, прислушиваясь к грозному рыканью страшных зверей. Случается, иногда, что разъяренные хищники врываются в фанзы и умерщвляют всех живущих там.

Это тревожное время, совпадающее с серединой января, называется в тайге «черной неделей». Страшные ночи, когда властвует в лесах зверь и трепещет все живое, называются «Звериными ночами».

Великий Ван, ощутив в себе непреодолимую потребность любви, послушный великому зову природы, спустился с ледяных высот Татудинзы. Могучий рев его, раздавшийся в одну из январских ночей у подножья горы, привел в ужас и трепет всех четвероногих и двуногих обитателей леса.

Подобно отдаленным раскатам грома он пронесся над гребнями гор и замер вдали.

Тайга притихла и прислушивалась к этим звукам, затаив дыхание и не смея шевельнуться.

«Вставай скорее Хо-Син, – произнес старый Тун-Ли, дергая за плечо своего работника, спавшего рядом с ним в фанзе, – слышишь, настали «Звериные ночи»! Зажги огонь и подопри дверь колом! Да поворачивайся живее, а то как раз явится сюда Великий Ван и тогда ты не увидишь больше дневного света, так как отправишься в страну теней к своим предкам. Я слышу его голос! Вот он!»

Действительно, в это время послышались сначала отдаленные раскаты грома, а затем, спускаясь ниже и усиливаясь, достигли оглушительного диапазона. Сила звука была настолько велика, что в фанзе задрожали окна и бумага наклеенная на переплеты рамы, пришла в движение.

В звуках этого голоса есть что-то стихийное и необъяснимое. Казалось, что он исходил не из груди животного, а из недр этих каменных громад, из груди матери земли. Поэтому неудивительно, если все живые существа, услышав эти звуки, падают ниц и лишаются способности обороны.

Даже тигры самцы, при первых звуках голоса Вана, смолкают и удаляются в чашу, стараясь не попадаться на глаза Повелителю.

Самки же наоборот, стремятся к нему, стараясь заслужить его благосклонность и внимание.

По словам таежников, к Вану сходятся все тигрицы ближайших окрестностей, которые услышат его голос, иногда за десять и даже двадцать километров.

Из них Владыка тайги выбирает себе одну в качестве подруги; остальные расходятся по своим жилищам и продолжают вести обычный образ жизни.

Подруга Вана всюду следует за своим господином, пока не почувствует, что готовится стать матерью; тогда она покидает его и ищет себе берлогу, для вывода детей.

Известив обитателей гор и лесов о своем приходе, грозный Владыка тайги вышел на узкий гребень хребта и стал на выступ скалы, над широкой долиной Хай-Лин-Хэ, простиравшейся у его ног.

Проревев еще несколько раз, он затих и стал слушать. Ни один звук не нарушал тишину этой ночи.

Даже угрюмый филин, сидящий на вершине сухого кедра, замолк вперив свои огромные светящиеся глаза в темную могучую фигуру зверя, обрисовывающуюся на фоне искрящихся снегов. Она была неподвижна, как изваяние и только конец хвоста извивался, выдавая волновавшие его чувства.

Не прошло и получаса, как из темной чаши вынырнула тигрица и направилась к своему Повелителю. Не доходя до него шагов десять, она припала на снег, положила свою красивую круглую голову на вытянутые передние лапы и стала ждать.

Круглые большие глаза ее, с желтыми ободками, обращены были на Вана, в них светилась страсть и любовь. Кончик хвоста ее подергивался, обнаруживая ее волнение.

Великий Ван не шелохнулся, только конец хвоста его нервно вздрагивал и, как маятник, отбивал мерные удары.

По следам тигрицы пришли еще две, старая и молодая, едва вышедшая из детского возраста.

Увидев их, первая тигрица быстро встала и с угрожающим ворчаньем, двинулась им на встречу. Все три сошлись вместе и между ними началось состязание, заключавшееся в том, что они наносили друг другу удары лапами, при этом клочки шерсти летели во все стороны, но крови видно не было. Вскоре молодая тигрица отошла в сторонку и из далека наблюдала за поединком более опытных соперниц.

Услышав около себя мяуканье и визг прекрасных дам, могучий Ван рявкнул в последний раз и звуки эти, вибрируя на низкой ноте, понеслись вдаль, постепенно замирая в неподвижном морозном воздухе.

Не спеша, с подобающим ему величием, царь тайги подошел к дерущимся, но те, по-видимому, не обратили на него внимания и продолжали угощать друг друга полновесными пощечинами; тогда обиженный и недовольный, он приблизился к молоденькой тигрице, скромно сидящей в стороне, обнюхал ее смущенную морду, лизнул в нос и пригласил следовать за собою.

Спорящие о первенстве старушки так и остались ни с чем. Долго еще они не могли успокоиться и грозно рычали друг на друга даже тогда, когда Ван удалился со своей избранницей. Но убедившись, что все потеряно, они помирились и, как ни в чем не бывало, отправились вместе искать утешения туда, где «оскорбленному есть чувству уголок».

Ван увел свою подругу в заоблачные края, на вершину Татудинзы, где новобрачные могли спокойно провести свой медовый месяц совершено одни, без посторонних любопытных глаз, на лоне суровых каменных громад.

Любовные песни пела им дряхлая дремучая тайга и снежный буран засыпал их следы во время свадебных путешествий.

Ни одно живое существо не осмелилось показаться на горе, выше границы лесов, где чета могучих зверей предавалась утехам первой животворящей любви.

XIX. Лесные кумушки

На следующий день, едва только яркое зимнее солнце осветило вершины гор, в дубняках, у самых кабаньих лежбищ собралось многочисленное общество таежных кумушек.

Визгливые, пронзительные голоса их трещали, как пулеметная дробь, в неподвижном морозном воздухе, нарушая тишину и спокойствие пустыни. Больше всех суетились и надрывались сороки, эти лесные всезнайки; их ближайшие родственницы, рыжеперые сойки, старались от них не отставать, а вертлявые синички-непоседы чирикали всякую чушь, так что у старого святоши, седоголового дятла заболела голова.

«Слышали, сестрицы, новость – трещала сорока, подсаживаясь к сойке, – у нас в лесу творится что-то невозможное! Не успел умереть старый почтенный Ван, как его подруга, полосатая дылда, всюду таскается за двоюродным братом, Рябым Чулком, леопардом из Хайлинской пади! Нечего сказать, хороший пример для молодых тигриц! Просто стыд и срам, да и только!»

«Так, так, так! Но это уже старо, милочка, – перебила ее подруга, потерявшая свой хвост за свою откровенность, – а вот я вам расскажу новость, так все вы хвосты повесите от зависти! Слушайте! Наш Великий Ван выбрал себе подругу! И кого бы вы думали! Корейскую тигрицу? Ничуть не бывало! Самую простую Чалую Старуху с Амура! Она даже не похожа на тигрицу! Странно! Не мог разве выбрать себе достойную среди наших Тигриц! К тому же она еще хромая и кособокая! Одним словом, красавица, хоть куда!»

«Нет, нет! Это неправда, – возразила ей Рыжая сойка, – я сама видела ее на днях и нахожу, что она ничуть не хуже корейских тигриц! И, пожалуй, даже красивые в своем светлом пушистом наряде!»

«Ци-ви, ци-ви! – пропела синичка-московка, прыгая с ветки на ветку, – это еще ничего, а вот почему красная волчиха часто ходит по ночам к фанзе Тун Ли?».

«Я видела ее как-то утром, она любезничала с серым кобелем и назначила ему свидание у речки! А я-то хлопотала и наводила на нее Красного волка из-за Хамихеры! Вот вам благодарность! Нет справедливости на свете!»

Так тараторили и перемывали косточки всем обывателям лесные кумушки. Азарт их дошел до того, что они передрались и подняли такой шум, от которого проснулся старый кабан, лежавший вблизи под дубом.

Долго он терпел слушал таежные сплетни и пересуды; морщился, хлопал своими ушами, наконец встал и поднял свой пятачок кверху, оглядывая всю теплую компанию маленькими подслеповатыми глазками.

«Да будет вам тут кричать и судачить! – обратился он к кумушкам. – Не надоело вам еще это дело! Лучше занялись бы своими делами, a не чужими!»

Тут вся ватага пернатых сообща бросилась на кабана и стала осыпать его бранью и ругательствами. Досталось не только ему самому, но и всем его родственникам, ближайшим и дальним.

Бедный кабан, оглушённый гамом и криками, затряс головой, зафыркал и пустился на утек, преследуемый неистовым смехом кумушек.

«Так тебе и надо, поделом, – кричала ему вслед Бесхвостая сорока, – не суйся не в свое дело и свой пятачок береги для копанья земли! Ишь нашелся праведник!», «Иди, иди, пока тебя не слопал Ван! Ах ты глупое Рваное Ухо, подожди, тебе не только уши, но и ноги оборвут, зa твое заступничество».

Так провожали кумушки почтенного старого кабана, которого в тайге называли Рваным Ухом, потому, что в молодости он едва не погиб в когтях тигра и отделался только рваными ушами. Это был старый инвалид, израненный зубами и когтями хищников, и пулями охотников. На толстой шкуре виднелись многочисленные шрамы и раны, полученные в боях и стычках. Густая щетина на хребте его и на голове белела сединой. Правый клык был сломан, а левый пожелтел и согнулся в дугу. Огромные копыта его давали след, не уступавший бычьему.

Медленно продвигаясь по солнопеку, взрывая землю длинным рылом, в поисках желудей, похрюкивая и помахивая остатком короткого хвоста, он думал свою кабанью думу.

Он сравнивал кумушек с людьми и находил между ними большое сходство. На счет умственных способностей двуногих он был особого, невысокого мнения, так как не раз имел случай убедиться в глупости, недогадливости и физической слабости человека, именующего себя «царем природы». «Хорош, царь, которого наш Ван может слопать в один присест! – размышлял старый лесной ветеран, прожевывая вкусные желуди, – а уж про нравственность этого «царя» и говорить не приходится!»

Долго еще ворчал про себя старый кабан и брюзжал на весь свет, пока не набил себе желудок жирными желудями. Сон стал одолевать его, и он отправился на свою лежку под старым, как и он сам, дубом.

Лесные кумушки, перемыв косточки всем своим знакомым, дальним и ближним родственникам, разлетелись в разные стороны, по лесам, с готовыми новостями и достоверными сведениями.

Миновали страшные, «звериные ночи». Тайга успокоилась и зажила своею обыденною будничной жизнью.

Ван со своей подругой спустился с высот Татудинзы, тощий и голодный.

Молодая тигрица также сильно проголодалась. Да! Одной любовью сыт не будешь!

XX. Первое горе

Выйдя на тропу, протоптанную тиграми по гребню горного хребта, тигрица направилась по ней, в надежде высмотреть по склонам пасущихся кабанов. Ван следовал за ней неотступно, повинуясь чувству привязанности, свойственному самцам. Тигрица-же помышляла уже о том, чтобы уединиться и уйти от своего повелителя. Чувство голода было сильнее всех других побуждений и овладело ею всецело.

Ван шел за своею подругой, понурив голову, и думал также о том, что не дурно бы плотно закусить!

Вдруг слух его был поражен каким-то оглушительным шумом, как будто грянул гром; неподвижный морозный воздух содрогнулся, и дремавшая тайга ахнула. Столб снежной пыли взвился кверху и засыпал лежавшую вдоль тропы тигрицу.

Владыка тайги, находившийся от нее в десяти шагах сзади, присел от неожиданности и первое мгновение никак не мог сообразить, что произошло.

Когда улегся снег и звуки замерли в лесной чаще, он подошел к месту взрыва. Печальная картина предстала перед его удивленными глазами.

Молодая тигрица лежала бездыханная на тропе. Пушистая пелена снега покрывала ее роскошный светло-желтый мех. Сквозь белую пелену просачивалась темная горячая кровь и стекала тонкой струйкой под левую лопатку. Зверь лежал на правом боку, голова и ноги были вытянуты. Пушистый хвост натянулся, как струна, и застыл.

Смерть наступила моментально.

Не зная, в чем дело, Ван старался лапами поднять неподвижное тело своей возлюбленной, но оно было безжизненно и, как мешок, падало на снег, окрашенный кровью. На боку тигрицы зияла черная глубокая рана, с рваными краями.

Сделав еще несколько попыток поднять на ноги свою подругу, Ван понял, что это напрасно; он почувствовал около себя смерть, в глазах его, дотоле спокойных и безмятежных, блеснул огонь кипучей злобы и ненависти. Он взвился на дыбы во весь свой гигантский рост и заревел. Рев этот был голосом отчаяния и горя. Он гремел под сводами дремучего леса и казалось сотрясал основы гор и застывшую землю.

Все живое в тайге притаилось и ожидало дальнейшего развития событий. Затаив непримиримую месть в сердце, Ван подошел к телу своей мертвой подруги и лег рядом с нею, положив на ее холодеющую грудь свою прекрасную могучую голову.

Он думал о причинах смерти своей подруги и догадывался, что виновником является человек, с его хитрыми выдумками и орудиями, о которых он уже имел представление во время своих прежних охотничьих походов в районе звероловных фанз.

Тигрица была убита заряженным стволом зверолова Ли-Сана на тропе, где имеют обыкновение ходить тигры. Заряженный пулями и кусками железа, ружейный ствол привязывается к особой скамейке, на высоте груди зверя, в трех шагах от тропы; поперек тропы протягивается тонкая проволока, задевая за которую, зверь непроизвольно производит выстрел, посредством устройства особого запала у ружейной затравки. Ствол маскируется ветками, а тонкая проволока во время мороза покрывается инеем и становится невидимой. Чтобы не наткнулся на нее человек, по обеим сторонам ее, у тропы делает особые заметки и значки на стволах деревьев.

Тигр не знал этой лесной грамоты и не предупредил подругу о грозящей опасности.

Лишь только солнце осветило вершину Татудинзы своими розовыми лучами и в тайге исчезли ночные тени, заботливый зверолов Ли-Сан с кошелкой за плечами, вооруженный длинной палкой, вышел из своей фанзы и направился бегом по тропинкам, проверять свои ловушки.

Много всякого зверя добыл уже за эту зиму Ли-Сан, и дорогого соболя, и колонка, и белку, но ни разу еще не посчастливилось ему добыть тигра, Лао-Ху, за которого можно взять в Нингуте не менее тысячи даянов.

Заметив, что тигры часто посещают эти места и проложили даже тропу по хребтам и увалам, он поставил на одном из хребтов заряженный ствол, предварительно заговорив его у знакомого старика знахаря, чтобы пуля положила зверя на месте.

Бодро шагал Ли-Сан по тропе, взбираясь на хребет, где стоял его заряженный ствол. Он знал хорошо, что хищники бодрствуют только ночью, а потому смело и уверенно шел вперед к своей цели, в надежде увидеть на тропе хоть свежий след тигра.

Поднявшись на перевал хребта и постояв немного у кумиренки, врезанной в ствол старого кедра он направился по старым следам тигров к тому месту, где недавно прикрепил свой надежный ствол.

Солнце поднялось уже высоко. В тайге стояла тишина и только дятлы постукивали по стволам деревьев, да попискивали рябчики.

Пригретая зимним солнцем, серая белка выскочила из своего дупла и, сев на задние лапки, уставилась с любопытством на согнутую фигуру зверолова, шагающую внизу под кедрами.

До ствола осталось шагов сто, не более. Ли-Сан остановился и стал прислушиваться: тихо было в тайге. Пройдя еще шагов пятьдесят, зверолов стал за выступом скалы и бросил нетерпеливый взгляд вперед. Отсюда ему хорошо было видно место, где спрятан был ружейный ствол. Он всматривался в чащу и ясно разглядел красновато-бурое тело тигра, распростертое на тропе. Радости его не было границ. Он увидел добытого зверя и представил себе тысячу даянов, взятых за его тушу.

Не рассуждая более и без необходимых предосторожностей кинулся он вперед к своей добыче и остановился, как вкопанный, не дойдя до нее нескольких шагов.

Поглощенный горем и обуреваемый жаждой мести, Великий Ван лежал недвижимый около своей мертвой подруги.

Но вот, в тишине тайги он слышит чьи-то торопливые шаги по скрипучему снегу. Это не четвероногий зверь, а двуногий. Шаги приближаются. Слышнее! Слышнее!..

Сама судьба посылает ему на расправу виновника его неутешного горя! Вот он сам стоит перед ним, согнувшись под ношей своей кошелки, вперив безумный, полный ужаса и страха, взор в грозные, сузившиеся зрачки Владыки гор и лесов.

Ван поднялся и продолжал гипнотизировать своим уничтожающим взглядом человека, потерявшего волю, инстинкт самосохранения и рассудок.

Человек и зверь стояли друг против друга и состязались силою своих взглядов. Но человек оказался слабее и уступил зверю. Ли-Сан опустил глаза; сознание его померкло; тело, как мешок, упало на снег; кошелка покатилась в сторону.

Видя перед собою живой труп, не способный не только к активной борьбе, но и к малейшему сопротивлению, тигр подошел к нему, перевернул его лапой, лицом кверху, обнюхал и, отойдя в сторону, прилег, положив голову на лапы.

Глаза его не отрывались от человека. Он ожидал борьбы и боя на смерть, но надежда его не оправдалась.

Великий Ван трупы не трогает, поэтому он будет ждать, когда проснется человек, чтобы вступить с ним в бой.

Придя немного в себя, Ли-Сан пошевелился и поднял руку к глазам.

Этого было достаточно. Тигр взревел и бросился на него, придавив его своею двадцатипудовою тушей. Затем, схватив его поперек тела в пасть, подбросил вверх, как кошка мышь, и поймав на лету, подбросил еще выше.

Тощее тело зверолова, после этих полетов, рухнуло в снег и осталось недвижимо, одно только дыхание и сокращение мускулов грудной клетки обнаруживало жизнь.

Заметив, что жизнь еще теплится в слабом теле, хищник подошел к нему, взял его обнаженную голову в свою пасть и сжал челюсти. Послышался хруст ломаемых костей черепа и протяжный стон человека.

Алая кровь окрасила белую пелену снега и стекала темными струйками из глубоких отверстий, оставленных клыками хищника на бритой голове зверолова.

Жизнь легко оставила это сухое и дряблое тело, так как ей не за что было держаться.

Месть хищника была удовлетворена. Почувствовав, что жизни нет в теле двуногого, Ван ощупал его всего своими зубами и убедился, что оно еще может утолить его голод, но для этого необходимо было его раздеть.

Операцию эту выполнить было не так легко и Вану пришлось повозиться, срывая зубами и когтями плотную, подшитую ватой, одежду. Покончив с этим делом и изорвав в мелкие клочья ватную кофту и штаны, хищник принялся свежевать бледное, желтоватое, с синими жилками, тело человека. Кости хрустели, как соломинки, на могучих зубах хищника. В полчаса от человека не осталось ничего, он весь, со всеми внутренностями, вошел в объемный желудок зверя.

Лесные кумушки, конечно, не преминули прилететь на этот таежный обряд погребения и без умолку трещали, летая над лесом, прыгая по снегу собирая ничтожные остатки кровавой трапезы.

Удовлетворив свою месть и свирепый голод, Ван вспомнил о подруге и, подойдя к ней, хотел опять поставить ее на ноги, но застывшее тело отказалось повиноваться и было твердо, как дерево.

Обнюхав его в последний раз и лизнув своим горячим языком мертвый остекленевший глаз, тигр забросал свою подругу сыпучим сухим снегом и, медленно шагая по тропе вверх хребта, удалился в глубину тайги. Неугомонные лесные кумушки до самого вечера не могли успокоиться и долго еще слышались их крики на гребне хребта, где остались кровавые следы лесной драмы и невысокий сугроб снега над телом убитой тигрицы.

Товарищ погибшего зверолова, молодой Фу-Тай, долго ожидал его возвращения и, не дождавшись, ушел в Нингуту, сообщить родным и знакомым, с целью организовать поиски, так как, в виду появления в окрестностях Великого Вана, решиться на это дело одному было чрезвычайно рискованно.

Только в конце зимы, когда снег уже стаял на солнопеках, родные Ли-Сана нашли клочки его одежды и труп убитой тигрицы на одном из горных отрогов Татудинзы.

Насыпав на этом месте кучу камней и совершив курение благовонных свечей, они вернулись домой в Нингуту, построив там кумирню в честь Великого Горного Духа.

XXI. Зов предков

Попробовав человеческого мяса и потеряв уважение к «царю природы», Великий Ван отправился на юг, откуда вышли его предки и где умер его отец в пещере Дракона, на горе Священного Озера.

Там, в роскошных субтропических лесах Кореи он задержался надолго.

Безлюдье и обилие дичи давали ему полную свободу и там он в течение десяти лет жил безмятежно, упражняясь в охотничьих набегах на диких обитателей горных высот и жарких джунглей прибрежных низин.

Но жаркий климат страны Утреннего Спокойствия все же заставил Вана искать прохлады на севере, и он предпринял поход в Маньчжурию, придерживаясь горных хребтов, идущих отсюда на север, к озеру Ханка и к берегам Амура.

Гонимый непреодолимой силой, он зимой в глухую туманную ночь перешел Сунгари у ее устья и бродил по лесистым хребтам Малого Хингана, пока весной не вышел на берег Амура.

Здесь, на высоком утесе, он остановился. Перед ним расстилалась широкая равнина, по которой Амур катил свои темные воды. Солнце склонялось к западу и бросало свои горячие лучи на широкую гладь реки, на далекие горы, синеющие на горизонте, на ближние отроги Хингана, покрытые густыми ельниками.

Долго стоял на утесе Великий Ван и любовался открывшимся видом.

Вниз по реке бежал пароход и за ним тащились две баржи, груженые лесом.

С любопытством и удивлением взирал на это чудовище могучий зверь. Когда пароход скрылся из глаз, он спустился с утеса на берег реки и, войдя по колено в воду, лакал своим горячим языком холодную струю. Затем, зашел по горло и пустился вплавь. До другого берега было не менее километра.

Проплыв до середины реки, он повернул обратно. Течение отнесло его вправо на значительное расстояние, и он вышел на берег далеко от утеса.

Отряхнувшись и постояв еще на берегу, Ван повернул назад и углубился в тайгу, подступившую к самой воде непроходимою чащей.

Широкая реки остановила его дальнейшее продвижение на север. Ван решил возвратиться обратно в свои родные края и направился на юг. В это время неведомые пришельцы с севера выстроили железнодорожный путь, прорезавший горы и леса Шу-Хая.

Новая жизнь входила в дикий край. Люди строили города и поселки, вырубали леса и расчищали тайгу. Там, где раньше бродили свободно дикие звери и раздавался рев изюбра, по вечерним и утренним зорям бежит, сверкает и шумит по стальным рельсам гигантский Змей Горыныч и богатырский свист его бичует священную тишину лесов и гонит диких обитателей тайги в неприступные горные трущобы и дремучие дебри.

К левому берегу Сунгари он подошел зимой в декабрьскую лунную ночь. Вдали сверкали огни города Тун-Хэ. Он долго не решался выйти из прибрежных зарослей на гладкую, как скатерть, поверхность реки, искрящуюся под яркими лучами ночной красавицы. Его пугала беспредельная пустота и ширь сунгарийской равнины.

Он привык к иной обстановка и другому пейзажу, где даль ограничена темными лесистыми хребтами, а на переднем плане нагромождены дикие угрюмые скалы, заросшие густой дремучей тайгой. В такой обстановке он родился и вырос, также, как и его предки.

Долго не мог он побороть в себе этого чувства страха обширных равнин. Не сколько дней бродил он по речной уреме, покрывавшей низкий берег реки, не решаясь пуститься в путь по враждебной ему широкой равнине.

На юге, в туманной мгле горизонта, синели очертания лесистых хребтов Лао-Э-Лина и их вершины, Кокуй-Шань и Татудинза, виднелись на фоне неба, как призрачный мираж. Расстояние до них было около ста тридцати километров.

Великий Ван с нетерпением и любовью смотрел в даль, на родные горы, и тоска не давала ему покоя.

Во время своих скитаний хищник питался домашней скотиной и собаками окрестных лесных хуторов, наводя панический страх и ужас на местных жителей. Во всех фанзах и днем и ночью шли бесконечные толки и разговоры о появлении страшного зверя, Вана, о его подвигах, о бесстрашии и свирепости. В кумирнях зажигались огни, и робкий поселянин преклонял колена, вознося горячую молитву Великому Горному Духу, пришедшему издалека, чтобы наказать людей за их грехи и забвение усопших предков.

В одну из темных безлунных ночей, когда небо покрыто было тучами и густой туман, стлавшийся над землей, скрывал дали и ближайшие предгорья хребтов, Ван перешел Сунгари по льду, напротив самого устья Майхэ.

Здесь, у ханшинного завода, на тропе, проложенной вдоль берега, он встретил группу китайцев, вооруженных винтовками, висевшими на плече дулом вниз. Их было восемь человек. Впереди бежали две собаки, черные, лохматые, исполнявшие роль разведчиков.

Это была шайка хунхузов, вышедшая из тайги на свой разбойничий промысел.

Почуяв хищника, собаки остановились, поджали хвосты и сели на тропе, ожидая приближения хозяев. До тигра оставалось шагов двести. Он шел спокойно, большим размашистым шагом. Расстояние между ним и собаками быстро сокращалось. Собаки, почуяв своего злейшего врага, жались к людям, глухо визжали и не трогались с места.

Поняв по поведению собак, что перед ними тигр, хунхузы тихо заговорили между собой, причем, называли его «стариком» – Лао-Тоу-Ре.

Заметив впереди себя группу людей, Ван замедлил шаги и остановился. Он высоко поднял голову, навострил уши и вперил свои большие светящиеся глаза в темневшую на снегу группу людей. Кончик хвоста его конвульсивно вздрагивал.

Предполагая, что это тот самый Ван, который терроризировал окрестности города Тун-Хэ, хунхузы поторопились сойти с тропы в сторону и стали в чаще лозняка; винтовки были у них в руках наготове, но стрелять они и не думали. Собаки остались на тропе парализованные тяжелым взглядом хищника. Они стояли, прижимаясь друг к другу, дрожа всем телом и слегка повизгивая.

Заметив, что люди уступили ему дорогу, Ван двинулся вперед по тропе. Не доходя до собак шагов десять, он на мгновение остановился и, без всякого напряжения, коротким толчком легко подбросил свое гибкое тело и накрыл собак. В этот же момент он нанес несколько смертельных ударов своими мощными лапами, и собаки, с раздробленными черепами, покатились в снег.

Схватив их обоих в пасть и даже не удостоив людей своим взглядом, тигр удалился в глубину речной уремы, где и расположился в укромном месте со своим скромным обедом.

XXII. Возвращение на родину

Вновь приближалась пора «Звериных ночей». Обитатели тайги нервничали, готовясь к их встрече. Четвероногие уходили в редколесье, в дубняки, где открывался более широкий обзор, уменьшавший опасность внезапного нападения хищников.

Звероловы укрепляли свои убогие фанзы и шалаши и жгли курительные свечи перед лесными алтарями, вознося горячие молитвы Горному Духу.

Все чаще и чаще раздавались удары в чугунный колокол и священная тишина тайги нарушалась металлическими звуками. Ван стремился на юг, куда влекли его воспоминания счастливого детства.

Он шел хребтами гор, придерживаясь следов, оставленных тиграми в глубоком снегу, от вечерней зари до утренней. Днем он отдыхал в какой-нибудь пещере, под выступом скалы или на солнопеке.

Пищей ему служили по преимуществу поросята, но иногда он пользовался услугами красных волков, устраивавших облавы на изюбрей и коз, при чем, хищник незаметно подкрадывался в круг загона и без труда хватал гонного зверя.

Красные разбойники знали, с кем имеют дело, и не осмеливались заявлять недовольство и свои права, как они это нередко проделывали с молодыми тиграми, не достигшими совершеннолетия. Они окружали их многочисленной стаей, беспокоили лаем и криком и прогоняли с места своей охоты.

Но с царем тайги, Великим Ваном, шутки плохи, один его грозный взгляд приводил в трепет и беспрекословное подчинение всю мелкую хищную братию.

Придерживаясь южного направления, Ван шел в верховья реки Майхэ, берущей свое начало в западных склонах хребта Лао-Э-Лин.

Не имея компаса и не зная правил ориентирования на местности, он двигался безошибочно, руководствуясь особым чувством, унаследованным от предков.

В густых кедровниках в этот год было много орехов. Под старыми кедрами они лежали сплошным слоем, осыпаясь под напорами северо-западного муссона. Орехи эти, являясь главной пищей белки, бурундука и других грызунов, служат лакомством для многих других животных из семейства жвачных и даже хищников. Маслянистые, крупные зерна этого ореха, съеденные со скорлупой, способствуют пищеварению и поедаются в большом количестве всеми четвероногими обитателями тайги. Кабаны, медведи и изюбры питаются исключительно ими в периоды хороших урожаев, которые бывают обыкновенно через каждые два года.

Великий Ван, отъевшийся и сытый, несмотря на свой бродячий образ жизни, также не пренебрегал этими орехами и по пути часто лакомился ими, искусно вылущивая их из-под чешуи шишек своими острыми резцами.

К этому времени Ван достиг уже своего предельного физического развития и представлял собой великолепный экземпляр маньчжурского тигра, со всеми, присущими ему, зоологическими особенностями.

Благодаря деятельному и подвижному образу жизни, мышцы под его кожей его не заросли слоем жира, а приобрели качества вулканизированного каучука и закалённой стали.

Ему ничего не стоило в сутки пройти сто пятьдесят – двести километров по хребтам и зарослям тайги, или же унести в пасти двадцатипудового кабана на расстояние двух километров, на вершину крутой горы, перепрыгивая через бурелом и камни, вышиной более метра.

Он легко, без особого напряжения, перемахивал через пропасти в горах, совершая прыжки в десять метров. Эти прыжки более походили на полет птицы, чем на движение четвероногого, так были они легки и воздушны. Ни одно животное не могло соперничать с ним в силе, быстроте движений, ловкости и красоте.

Это действительно был царь тайги. Тигр достигает своего предельного возраста к тридцати-сорока годам. Тогда он становится тучен, ленив и вял. Мышцы его слабеют; зубы выкрашиваются и мех тускнеет. Не будучи в состоянии добывать чутких, быстрых и энергичных диких животных, состарившийся хищник ограничивается мелкой добычей, состоящей из барсуков, поросят, телят, даже не пренебрегает зайцами, фазанами, тетеревами и другими мелкими животными.

Вблизи человеческих поселений такой тигр становится бичом, так как уничтожает скот, не только пасущийся в тайге, но и запертый в сараях и других помещениях. Хищник врывается в дворы, ломает фанзы и похищает все, что попадается ему в лапы: лошадей, быков, мулов, телят, свиней, собак и птиц. Если человек подвернется ему на пути, он не щадит и его, ударом лапы сшибает его с ног и уносит в сопки.

Такие тигры, ослабевшие от старости, становятся иногда людоедами, предпочитая человечину всякому другому мясу.

Не встречая сопротивления и поняв легкость охоты на человека, тигр-людоед держится вблизи поселков и хуторов, расположенных на опушке тайги, и производит свои опустошительные набеги на беззащитное население, пока не окончит свои дни под пулями охотников.

Как-то раз накануне Нового Года Ван шел по тропе, спускаясь с перевала Лянзалин в долину реки Майхэ.

Ночь была темная, небо усеяно звездами. Вдали, на расчищенной от леса поляне, раскинулась станция железной дороги. В каменных домах и убогих, наскоро сколоченных, бараках поселка светились огоньки. В стороне, под сопкой, освещенный яркими огнями, грохотал и звенел своими машинами лесопильный завод.

Хищник в удивлении остановился и долго рассматривал новую, невиданную им, картину. Он припоминал, что не сколько лет тому назад, когда бродим он здесь с матерью и сестрой, в этих местах шумела дремучая тайга и никаких человеческих поселений не было. Только в том углу, где гудит и визжит большое страшное здание, со множеством светящихся окон, стояла убогая фанза зверолова, мимо которой он так часто ходил на охоту, или возвращался домой, на гору Кокуй-Шань.

Как все быстро изменилось с тех пор! Что это значит? Он решил разузнать все подробно и, перейдя Майхэ, вышел на дорогу, ведущую в поселок, и зашагал по ней часто останавливаясь и всматриваясь в светящиеся окна фанз и домиков, прислушиваясь к необычным для него звукам.

Из некоторых домов доносились человеческие голоса и крики. Но это не были те звуки, к которым он привык с детства в глухой тайге.

Эти звуки были властны и смелы и говорили ему о других людях, пришедших сюда, о другом, чуждом для него, мире. Вот, двери одного из домов открылись и на дорогу высыпала толпа людей. Внешний вид их, голоса и движения не были похожи на привычные фигуры звероловов, дровосеков и охотников.

Он стоял посреди дороги, шагах в пятидесяти в стороне и наблюдал, следя за всем происходящим своими светящимися глазами.

Люди его не видели, они были слепы в темноте, а он видел их прекрасно и любопытство его было безгранично.

«Посмотри, посмотри, никак тигр стоит на дороге, – закричал один из толпы, показывая пальцем на темневшую на снегу фигуру зверя, – так и есть, тигр, братцы, и глазищи у него светятся, как плошки!»

«Что ты врешь, там Кузьма, – кричали ему другие, стараясь увлечь его в другую сторону, по дороге на станцию. – Ишь, сердешный, нализался и мерещится ему с пьяных глаз тигр. Бери его под жабры, ребята, и айда на станцию! Скоро поезд будет из Имяньпо, отход уже был и семафор открыли!»

С этими словами, Кузьму подхватили и поволокли на станцию. Но он все не сдавался и, пьяным голосом уверял своих компаньонов, что «видел тигра, как на ладони». «Лопни мои глаза – видел!»

Но никто ему не поверил, и скоро вся веселая компания скрылась в освещенных дверях станционного здания.

Проводив пьяных гуляк вытаращенными глазами и побродив около освещенного завода, из трубы которого вылетали клубы искристого дыма, Ван взобрался на увал, что возвышался над заводом, и улегся там на его вершине, созерцая невиданное зрелище и думая свои невесёлые думы.

В это время к станции с запада подходил пассажирский поезд. Громыхая колесами на стыках рельс, пыхтя и шумя тормозами, освещая темноту своими глазами-окнами, он медленно, как страшное чудовище, полз по рельсам. Голова чудовища изрыгала клубы белого пара и огненные искры; два глаза-прожектора прорезали тьму своими гигантскими лучами.

Пронзительный свист рассек воздух и больно ударил по чуткому слуху хищника. Он прижал уши и зажмурился. Чудовище остановилось и видно было, как множество людей толпилось и бегало возле него. Он слышал отдаленный шум, голоса и, сверлящий ухо визг пилы на заводе. Все это было так необычно и неприятно для царя тайги, что он никак не мог прийти в себя. Движущиеся, непонятные ему, чудовища, имеющие сходство со змеей, подчиняются человеку. Огромные здания, с ослепительно сверкающими окнами, с ревущими внутри них существами, изрыгающими клубы огненного дыма, все это дело рук двуногого. Это он настроил свои жилища-ящики, свои железные тропы по дремучей тайге и вырубил родные заросли. Это он жжёт и уничтожает леса, дающие приют и пищу дикому зверю и птице. Неудержимая злоба закипала в сердце Вана против этого пришельца. Он еще не представлял себе, как будет мстить этому двуногому, но чувство это усиливалось, превращаясь в стихийное бедствие.

Не имея себе равных соперников в тайге и царствуя в горах и лесах в течение пятнадцати лет, Ван почувствовал, что владычеству этому пришел конец, что авторитет его в дикой пустыне поколеблен.

Насмотревшись вдоволь на невиданное для него зрелище железнодорожной станции, с ее ослепительным освещением, затмевающим свет луны, оглушительными звуками, поглощающими знакомые ему звуки тайги, он встал и заревел, долго и протяжно, как-бы жалуясь, но в тоже время угрожая могучему врагу.

Но рев этот не был услышан на станции и в поселке. Он заглушен был пронзительными свистками декапода, шумом пил и паровых котлов лесопильного завода.

Подавленный и угнетенный, Ван удалился в тайгу, поднимаясь по хребтам на вершину Кокуй-Шаня, видневшуюся вдали, среди хаоса лесистых гор и увалов.

Места эти были ему знакомы с детства. Он был дома и сердце его радостно билось и трепетало; он с наслаждением втягивал в себя родной воздух и могучая грудь его раздвигала знакомые заросли.

Наступили «звериные ночи».

Обитатели тайги притаились по фанзам, гнездам и логовам.

От зари до зари старая тайга прислушивалась к грозному реву могучих хищников и тихо шумела, напевая свои древние песни.

Среди этих звуков изредка слышался далекий рев Великого Вана. Он покрывал собою все другие звуки и рокотал в горных ущельях, как отдаленный гром.

С западной стороны Кокуй-Шаня, к его подножью, человек провел от станции железнодорожные пути. Здесь выстроил он свое жилище-ящик и занялся вырубкой вековых кедровников, покрывавших собою склоны горы и ближайшие хребты.

Могучие великаны-кедры, в несколько обхватов толщиной, валились под ударами беспощадных топоров, нарушая тишину первозданных лесов грохотом своего падения.

Визг пилы, удары топоров и крики погонщиков лошадей, впервые, от создания мира, наполняли девственно чистый воздух своими резкими звуками.

Тайга стонала и плакала крупными смоляными слезами, падавшими из глубоких зияющих ран в рыхлый холодный снег. Так жаловалась она на свою судьбу, и прощальная песня ее печально звучала под сводами равнодушного холодного неба.

XXIII. На лесной концессии

«Звериная ночь» – в полном разгаре. Издалека доносятся звуки голосов гигантских кошек. В казарме, на посту у подножья Кокуй-Шаня, в большой комнате, освещенной лампой «молния», сидят за столом солдаты-охранники и ведут бесконечные беседы: о далекой родине, о службе, о сновидениях, об охоте и обо всем, что интересует простую бесхитростную душу русского человека, загнанного судьбою в далекие дремучие дебри Маньчжурии.

Каждый занят своим делом. Кто чинит свою обувь, набивая подметки; кто чистит винтовку, пропуская шомпол в дуло ствола; кто читает, «Сонник»; кто чешет у себя под рубахой, сонно щуря глаза; кто укладывается спать, снимая портянки и вешая их на железную трубу, для просушки, а кто уже спал, разметавшись на скрипучей койке храпя на всю ивановскую.

«А что, Малыгин! Пойдем завтра на охоту? – произнес ефрейтор Арсеньев, собирая винтовку и ставя ее в козлы, обращаясь к молодому солдату, читавшему «Сонник». – Погода будет хорошая и кабаны есть на Царь-сопке, мне сказывали китайцы. Следов много! Знатно порыли по кедровнику!»

«Что-ж, пойдем! – ответил Малыгин, складывая книгу, потягиваясь и сладко зевая, – только надо нарезать пули, а то шьет, как иглой, никакого толку». Он встал, осмотрел свою винтовку и засел за нарезку кончиков пуль, чтобы сделать их разрывными.

«Смотрите, ребята, сейчас «Звериные ночи», не нарваться бы вам на тигра! – произнес один из солдат, наливая себе десятую кружку горячего чая из жестяного чайника. – Час тому назад я сменился, и стоя на часах, слышал, как они проклятые ревут по сопкам! Ажно, страшно стало, и мурашки по спине забегали! Китайцы говорят, что между ними есть Ван, т. е. ихнин князь, и от него пощады не жди! Слопает в лучшем виде, даже ахнуть не успеешь! Ростом он, говорят, с дом и человека может заглонуть враз. Ой, не ходи Арсеньев! Чует мое сердце что-то неладное! Вчерась я видел сон, и ты, будто, встретил тигра, а вместо винтовки у тебя палка! Ты забрался на кедру и взлетел оттуда как птица! Мой совет тебе, не ходи! Обожди, пока окончатся их свадьбы!»

«Снам не верь, ты не баба! – ответил ему Арсеньев, собирая необходимые вещи и продукты для предстоящей охоты, – а твоего Вана я не боюсь! Это все сказки! Никакого Вана нет! Вот убьем его и шкуру с него снимем! Тем лучше, за Вана дадут тысячу целковых! Ну, Малыгин! Ты собрался? Ложись спать, а чуть свет я тебя разбужу!» С этими словами он разделся, завернулся в свое рваное одеяло и захрапел.

Арсеньев был лихой охотник, отличный стрелок и «отчаянная башка», как называли его товарищи. За свою трехлетнюю службу в охранной страже он взял не сколько медведей и кабанов, а изюбрей и коз без счету. Год тому назад он добыл молодого тигра и продал китайцу за пятьсот рублей.

Таежная ночь плыла над землей.

Одинокий, затерянный в лесной пустыне, пост засыпал. Лампа-молния была прикручена и ее тусклый свет еле освещал спящие фигуры.

За печкой трещал сверчок и в трубе хлопала заслонка.

Со двора, где шагал часовой, закутанный в тулуп, доносился неясный шум леса. Дальние раскаты грома потрясали воздух и замирали в ущельях Царь-сопки.

Раннее зимнее утро. Солнце только что озолотило гранитную шапку Кокуй-Шаня. В узких падях и ущельях царит еще полумрак. Дятлы и поползни начали свою работу и задолбили по стволам деревьев своими крепкими, как долото, клювами.

По таежной тропке пробираются два охотника.

Впереди идет бравый стройный Арсеньев. За ним, держа винтовку наготове, его товарищ Малыгин.

Они поднимаются вверх по хребту, к вершине Кокуй-Шаня.

Множество кабаньих и тигровых следов попадается им по пути. Большая часть старые, но есть и свежие, еще не остывшие, мороз еще не успел сковать их.

Выйдя на горную седловину, охотники остановились и стали прислушиваться.

Ни одного звука. Тайга как будто вымерла.

«А что, Малыгин, не разойтись ли нам? – заговорил старший, закуривая трубку носогрейку, – вдвоем несподручно, уж очень шумно! Мешаем друг другу! Ты иди внизу, по пади, и забирайся вверх на тот перевал, что виден отсюда, а я пойду по гребню. Сойдемся там на перевале, часов через пять. Как раз будет полдень и там перекусим».

«Ладно! Оно и верно, что в одиночку ловчее. Только уговор: идти на выстрел! Ты иди потише, а я побойчее, так как по чаще трудно. Сойдемся в одно время. Ну, айда!»

С этими словами охотники разошлись. Малыгин спустился в падь, а Арсеньев стал шагать по гребню крутого хребта.

Солнце поднялось высоко. Тайга была молчалива.

На одном из перевалов Арсеньев заметил совершенно свежие следы кабана. Зверь подымался на хребет, вероятно на свою лежку, после жировки в кедровнике. Арсеньев нащупал след рукой, остался доволен и быстро, но бесшумно, стал скрадывать чуткого зверя.

Где-то наверху кричали сороки и опытное ухо охотника внимательно прислушивалось к этим звукам.

«Это не просто так! – думал он, – что-то там есть, сороки не кричат зря!»

Только что мелькнула эта мысль в голове охотника, как у себя над головой он услышал стрекотанье лесных кумушек.

«Черт бы вас побрал!» – громко выругался Арсеньев, замахиваясь на птиц кедровою шишкой, поднятой с земли.

Но это движение еще больше раздразнило сорок, и они слетелись к нему целой стаей, треща и наполняя воздух своими криками.

Он остановился, желая выждать, думая, что кумушки оставят его в покое, но не тут-то было. Они еще пуще прежнего раскричались и, казалось, решили не отставать от охотника, давая знать всей округе, что приближается опасный и злой враг.

Эти крики возымели свое действие.

Кабан, лежавший под кедром, послушал, встал и медленным шагом пошел вверх по косогору, на другую свою лежку в вершине пади.

Семья горалов также оставила свои излюбленные места отдыха и легкими прыжками ускакала вверх к каменным россыпям.

Здесь же, на выступе скалы отдыхал Великий Ван.

Он спал после бурно проведенной ночи, но громкие крики сорок разбудили его.

Он поднял голову; насторожил свои чуткие уши и стал соображать: «Что бы это значило? Кто может нарушать покой тайги в полуденное время? Это не зверь, а вероятно человек! Надо узнать, в чем дело!»

С этими мыслями Ван поднялся и неслышно стал подползать к тому месту, где раздавались громкие крики.

Решив пренебречь назойливым приставанием, Арсеньев быстро двинулся вверх по гребню хребта и, подойдя вплотную к стволу гигантского кедра, поваленного бурей, остановился в раздумье: перелезть ли ему через него, или обойти стороной?

В это время хищник притаился по другую сторону ствола и ждал момента, когда можно сделать прыжок.

Подумав немного, охотник стал перелезать через кедр.

Не успел он спрыгнуть на землю по другую его сторону, как почувствовал на себе стремительный удар чего-то невероятно тяжелого. В голове его в последний миг блеснула мысль о нападении тигра и о необходимости защищаться, но мозг уже перестал работать и сознание покинуло его.

Удар передних лап хищника был так силен, что грудная клетка превратилась в лепешку и все внутренние органы были раздавлены и превращены в бесформенную массу. Смерть наступила мгновенно.

Удовлетворив свою ярость и злобу, Ван искал в мертвом теле человека признаки жизни, чтобы насладиться его страданиями, но, убедившись, что он мертв, хищник перевернул его лицом вверх и долго смотрел на него, как-бы изучая его черты и взгляд его выразительных, но мертвых, глаз. Русая густая борода поразила его, он пошевелил ее языком и стал лизать кровь, выступившую на бледных полуоткрытых губах.

Раздеть человека стоило ему большого труда. Он срывал с него одежду зубами, в то же время помогая лапами.

Так вот, какие эти пришельцы, настроившие большие ящики, железные тропы и пустившие по ним своих послушных чудовищ!

С этими мыслями Ван схватил тело охотника, за тонкую талию, оттащил его вниз, в заросли, и, расположившись под кедром, начал свежевать его, разрывая на части своими страшными зубами.

Вскоре с вершины хребта спустилась молодая тигрица, в поисках своего повелителя. Ван встретил ее приветливо, с довольным мурлыканьем, и уступил ей лакомые куски добычи.

От русского охотника вскоре не осталось ничего, кроме обуви, клочков белья, одежды и винтовки, валявшейся у ствола кедра, где он был схвачен хищником.

Покончив с обедом, Ван решил, что мясо пришельца сочно и вкусно и имеет свой запах. Кроме того, он убедился, что двуногий вообще слаб физически и силен только теми орудиями, которые имеются в его руках.

Целая стая сорок, соек и ворон, вились над местом тигровой трапезы. Крики их и беспокойный полет, обратили на себя внимание другого охотника, Малыгина, который к этому времени вышел на условленное место сбора и ожидал приятеля.

Часа два просидел он у костерка и, соскучившись, решил идти ему навстречу по хребту. Беспокойные крики ворон тревожили его, так как он знал, что эти таежные кумушки не будут кричать понапрасну.

Не находя следов товарища, Малыгин поспешил на крики ворон.

Подходя к месту катастрофы, он знал уже, что Арсеньева нет в живых, так как клочки его окровавленной одежды вороны и сороки разнесли по тайге.

На месте кровавого пиршества он нашел только пропитанный кровью снег, обрывки одежды, табак в кисете, трубку, спички и краюху хлеба. В стороне валялась, втоптанная в снег, сумка с патронами и пояс.

Следы показывали, что хищников было двое. Один огромного размера, а другой поменьше. Тигры ушли на вершину Кокуй-Шаня.

«Наверное, здесь работал Ван – подумал охотник, – таких больших следов я еще не видел. А жаль Арсеньева! Славный был товарищ и охотник! Как это он попал впросак и погиб, не сделав ни единого выстрела! Проклятый Ван! Это ему даром не пройдет! Придется ему за это отдать свою шкуру! От нас он не уйдет! Дай срок, с тобой расквитаемся!»

C этими мыслями, держа винтовку наготове, Малыгин обошел всю округу, с целью выяснить все детали совершившейся драмы.

У поваленного кедра он нашел винтовку с оборванным ремнем. Курок стоял на предохранителе, очевидно нападение было неожиданное и внезапное. Посидев на стволе кедра и отдохнув немного, он взял винтовку и патроны погибшего товарища и отправился домой на пост.

Трубку Арсеньева он взял себе на память. Солнце стояло низко. Вершины гор и далекие хребты подернулись фиолетовой дымкой. Мороз крепчал. Издалека, как отдаленные отголоски грома, доносился глухой рев хищников.

Малыгин прибавил шагу и быстро спускался с хребта, держа наготове винтовку, готовый встретить любого врага меткой пулей.

Внизу, посреди вырубленной площади леса, светился одинокий огонек в окне. Это пост, куда спешил охотник с печальными вестями о гибели товарища.

XXIV. Тайга шумит

Обитатели тайги узнали, что охотник погиб в когтях Великого Вана. Все толковали об этом событии.

Местные звероловы злорадствовали и были довольны, что Великий Ван вступился за них и мстит пришельцам за поругание священной тишины вековых лесов, и за уничтожение охотничьих угодий.

Перед алтарями лесных кумирен возносились горячие молитвы Горному Духу, в лесной тишине призывно звучал чугунный колокол.

Тайга зашумела.

Видя разгром и уничтожение заповедных убежищ и древних, унаследованных от предков, кормовых угодий и пастбищ, четвероногие и пернатые аборигены тайги присоединились к двуногим и объявили непримиримую войну пришельцам.

Каждый, по мере сил, старался вредить им и не упускал случая уничтожить плоды их рук и всяческие ухищрения их ума.

Случалось, нередко, что стада кабанов подрывали телеграфные столбы, валили их на землю и рвали телеграфную проволоку, тем самым прекращая связь главной линии с ветками.

Поля и огороды новоселов в притаежных районах подвергались нападениям многочисленных стад кабанов и медведей и уничтожались полностью, при чем, не помогали никакие пугала, трещотки и костры, разжигаемые на опушках леса.

Осенью медведи залезали на телеграфные столбы и рвали проволоку, предполагая, что внутри столба находится пчелиный улей.

Был случай, когда медведь, выйдя на полотно железной дороги, увидел идущий на него поезд. Предполагая, что это невиданный зверь, мишка пошел ему навстречу, с целью помериться силами, но, конечно, был смят, раздавлен и погиб геройскою смертью.

Вертлявые бурундуки, выйдя из тайги, уничтожали посевы поселян, делая себе запасы на зиму.

Красавцы фазаны, тетерева и куропатки, не отставали от грызунов и наводняли поля многочисленными стадами.

В дремучей тайге охотники нередко становились добычей хищников.

На жителей поста и линии железной дороги, гибель охотника Арсеньева в когтях тигра, произвела огромное, ошеломляющее, впечатление. До сих пор хищники тайги избегали встречи с новым человеком, боялись его и уступали ему дорогу, удаляясь в глубину лесов. Теперь же положение изменилось.

В психологии таежных обитателей произошел перелом. Великий Ван, уничтожив пришельца, сбросил с его имени ореол непобедимости.

Шпионы сойки и сороки, делали свое дело, сплетничали и кричали, путали и клеветали, стараясь раззадорить обе стороны.

Дикие песни тайги становились громче и грозные раскаты их приближались к поселениям человека.

Солнце поднималось все выше и выше над диким Шухаем и в воздухе слышался весенний шум.

Старый Тун-Ли, закончив свои дела, собирался опять в Нингуту, к празднику Нового года.

Берестяная кошелка его, наполненная мехами и увязанная ремнями из оленьих жил, стояла снаружи у стены.

Совершив моление Горному Духу, Великому Вану, и ударив в колокол три раза, он взвалил кошелку на свою старую, согнутую годами, спину и подтянул ремни. Взглянув на солнце, стоявшее над лесом, он бодро зашагал по тропе, направляясь на восток, вниз по долине реки Хайлин-Хэ.

Старик спешил, чтобы к ночи добраться домой, в Нингуту.

Старческие ноги его обладали юношеской силой и выносливостью и быстро несли его по набитой тропе.

Мысли таежного ветерана были далеко и летали, как быстрокрылые птицы, над могилами предков, куда давно уже стремилась его уставшая душа.

Проходя тем местом, где он встретил несколько лет тому назад тигра, старик остановился передохнуть и сел на колоду, поставив кошелку позади себя.

Вспоминая былую встречу, он вперил свой взор в то место тропы, впереди себя, где тогда стоял хищник.

Что это, наваждение или бред старческого воображения! На том же месте темнеет огромная фигура тигра. Только размеры ее как будто больше.

Зверь стоял на тропе и смотрел пристально на старого зверолова.

Жутко стало Тун-Ли от этого тяжелого, пронизывающего, взгляда. По спине его пробежал холодок и старческие руки дрогнули.

Но не дрогнуло старое, закаленное житейскими бурями его сердце.

Убедившись, что это действительность, а не галлюцинация, Тун Ли встал, как ни в чем не бывало, подтянул ремни кошелки и, опираясь на длинную палку, двинулся вперед по тропе.

Не спуская глаз с тигра, стоявшего неподвижно на прежнем месте, зверолов приближался к нему смелым, решительным, шагом.

Великий Ван (это был он) стоял неподвижно, как статуя, высеченная из мрамора, и даже хвост его не шевелился, вытянувшись, как струна. Взгляды человека и зверя встретились. Расстояние сокращалось.

Не допустив до себя Тун-Ли шагов на двадцать, Ван медленно сошел с тропы и, грузно шагая по глубокому снегу, исчез в ближайших зарослях.

Человек и зверь поняли друг друга.

В памяти Вана воскрес образ старого зверолова Тун Ли и впечатление это осталось навсегда.

Решительность и уверенность движений, несокрушимая воля, светившаяся в его взгляде, импонировали царю тайги, и он пощадил старого ветерана, как и тогда, уступив ему дорогу.

Прошли «Звериные ночи», и Вана потянуло в родные места, в район Татудинзы.

Полный воспоминаний далекого прошлого, из времен своего нежного беззаботного детства, он находился под очарованием этих сладостных грез, и картины былого, как живые, вставали перед ним.

Желая увидеть знакомые места, он обошел всю Татудинзу. Побывал во всех ее пещерах, на старых лежках и в логовищах и какое-то неизведанное чувство закрадывалось в его закаленное, ожесточенное борьбой за существование сердце.

Он поселился в пещере, где родился и где протекали первые дни его жизни.

Все здесь осталось по-старому и ничто не изменилось за эти пятнадцать лет. Только, как будто, уменьшились размеры логова и огромное тело его едва помещалось под низкими каменными сводами.

Здесь, в районе Татудинзы и верховьев Хайлинхэ, ведя уединенный образ жизни, он остался на продолжительное время.

Летом, в жаркие душные ночи, он с наслаждением купался в холодных струях Хайлина, ложился поперек реки и быстрое течение несло его вниз, пока встречные камни и пороги не подхватывали грузное тело и бурные волны выкидывали его на низкий берег.

С годами Ван стал разборчив в пище и его уже не удовлетворял однообразный стол, состоящий из мяса кабанов и коз. Он искал разнообразия, как истый гастроном, стараясь раздобыть лакомые и пикантные блюда среди представителей самых разнообразных отрядов животного мира.

Так, он с увлечением, достойным иного применения, просиживал на берегу реки, подкарауливал быструю форель и жирную таймень, подхватывая их лапой и выбрасывая на берег.

Неуклюжие черепахи, греющаяся под лучами горячего солнца в прибрежном песке, также становились его добычей.

Жирные, отъевшиеся на бобовых полях, фазаны не были защищены от его когтей. Выслеживая их на лежках, он сгонял птицу, которая спасалась от него бегством; хищник, делая большой круг, заходил ей навстречу, и фазан взлетал; не давая ему набрать высоту, поднявшись на задние лапы, тигр хватал когтями налету.

Время летело незаметно. Промелькнули своей неизменной чередой лето и осень.

В середине октября выпал снег, и впадающие в спячку обитатели тайги спешили занять свои зимние квартиры.

Опоздавшие с этим делом медведи, бродили по лесам, осматривая берлоги и брали те, которые попадутся, так как выбирать было некогда. Ван, увидев однажды на снегу свежие следы молодого медведя, пошел его скрадывать, но хитрый мишка, подозревая недоброе, решил залечь в берлогу, в дупле ближайшего тополя; но, чтобы не оставить туда следов, повернулся спиной и так шел к тополю петляя, чтобы окончательно запутать свои следы.

Хищник, идя по горячим следам мишки, остановился в недоумении, видя его обратный след. Пока он распутал все его мудрёные петли и догадался, что таежный увалень, его перехитрил, добыча ушла от него в безопасное убежище и спокойно улеглась в своей квартире, расположенной в бельэтаже векового тополя.

По следам хищник дошел до самого дерева. Мишка услышал его шаги и высунул из дупла свою лобастую голову.

Что сказал тогда Вану Топтыгин, осталось тайной, так как свидетелей на месте не оказалось, и даже лесные кумушки отсутствовали.

Тайга тихо шумела, напевая свою печальную осеннюю песню.

XXV. Рваное ухо

На солнопеках, поросших редкими дубняками, большое оживление. Сюда перекочевало многочисленное стадо кабанов, спасаясь от преследований полосатых хищников.

Много поросят и молодых свиней выхвачено из стада. Много питомцев недосчитывает старый вожак, Рваное Ухо. Трудно ему одному справиться с большим, непокорным, разновозрастным обществом. Везде он должен поспеть вовремя. Всюду нужен свой глаз, не то беда грозит со всех сторон. Много врагов у добродушных чадолюбивых толстокожих. Всякий старается полакомиться свининкой! Нелегкая задача выпала на долю старого кабана! Тяжкие пришли времена! А тут еще свои же мешают ему охранять спокойствие стада. Молодые кабаны, достигшие полного роста, чувствуя свою силу, задирают его, старика, и отказываются ему подчиняться! Пора бы уж уйти ему на покой и поселиться где-нибудь в уединенном глухом распадке, подальше от житейских бурь и треволнений. Несколько раз уже порывался старый вожак уйти от стада и даже поселиться от него отдельно на соседнем хребте, но каждый раз осиротевшее стадо, предводимое старой бездетной свиньей, находило его, и сердце старого вождя таяло и смягчалось, и снова становился он во главе родного стада.

Так проходили дни и беспокойные ночи и кабан Рваное Ухо, изнемогая от усталости, водил свою хрюкающую ораву по горам и лесам и охранял ее от всяких нападений.

Яркое зимнее солнце перевалило за полдень. Белая искристая пелена снега горела под его горячими лучами и слепила глаза. По склону хребта разбрелось все стадо и отдыхало, нежась под живительными лучами. После сытного обеда из жирных желудей, крепкий сон одолел толстокожих.

Взрослые кабаны и свиньи, устроив себе логова из ветвей; орешника и дуба, лежали на боку, похрюкивая во сне, испытывая блаженство безмятежного отдыха и покоя.

Они были уверены, что старый вожак, патриарх стада, не спит и зорко смотрит по сторонам, готовый подать сигнал тревоги при малейшей опасности. Невозмутимая тишина нарушалась только изредка визгом поросят, устраивавших свои неугомонные игры и беготню возле матерей, спавших на своих таежных тюфяках безмятежным сном.

Рваное Ухо долго жил на белом свете и знает по опыту, что мирная тишина эта чревата опасностями. Доверять ей нельзя! Надо принять меры предосторожности и стать против ветра!

Длинное рыло вожака вытянулось и широкие ноздри его втянули струю воздуха.

Опасности нет, но среди других запахов леса он почуял какой-то подозрительный, едва уловимый запах хищного зверя. В нем ощущались признаки разлагающейся крови и аммиака – это запах, присущий всем хищникам кошачьей породы. Старый кабан отлично разбирался во всех этих запахах и для проверки своих ощущений отправился в ту сторону, откуда тянуло враждебным духом.

Выйдя на бугор, откуда открывался широкий обзор на склоны обоих хребтов и на всю падь, Рваное Ухо стал прислушиваться. Одно ухо у него висело клочьями, и он плохо им слышал, но другое несло двойную работу и улавливало малейший звук.

Услышав крик сорок и соек, вожак решил, что опасность близка, а потому он поднял стадо на ноги, издав условный сигнал тревоги.

Громко фыркая и топая ногами, он давал знать всему стаду, что надо приготовиться, как бы говоря: «Будь готов!»

Все толстокожие замерли в ожидании; даже беззаботные поросята застыли в тех позах, в каких застал их сигнал тревоги.

Все знали, что старый вожак не ошибается, что опасность действительна; но никто не знал степень опасности и откуда она грозит. Стадо доверяло своему вожаку и ожидало его распоряжений.

Прошло несколько томительных мгновений.

Рваное Ухо уловил подозрительный шорох и шелест дубовых кустов и вперил туда свой взор.

Там, в кустах, извиваясь как змеи, ползли две тёмно-бурые длинные фигуры, направляясь к крайней свинье с поросятами. До них оставалось еще шагов сорок. Это были молодые тигры.

Медлить нельзя. Надо действовать.

В морозном воздухе раздался второй сигнал тревоги и все стадо, как один, сорвалось с места и ринулось в сторону, вверх по косогору, на хребет.

Как по мановению волшебного жезла исчезло все стадо. Не прошло и двух секунд, как на месте лежек не осталось ни одного толстокожего, только Рваное ухо, отступая последним, медленно и с достоинством шел за своим стадом, по временам останавливаясь и оглядываясь назад, где остались неудачные охотники, молодая чета тигров, неопытных в охоте на кабанов, предводительствуемых старым вожаком.

Убедившись, что кабаны ушли, тигры вышли из своей засады и обходили лежки, еще теплые и пахнущие ускользнувшей добычей. Вид у хищников был смущенный, они старались не смотреть друг на друга, скрывая досаду и нервно поводя длинными пушистыми хвостами.

По кустам и деревьям перепархивали болтливые сороки и трещали на своем тарабарском языке без умолку.

Они издевались над неопытностью молодых хищников, не оправдавших их надежд и лишивших их вкусного обеда из жирной и сочной свининки.

Зная, что тигры никогда не преследуют ускользнувшую добычу, Рваное Ухо спокойно и не спеша шел за своим стадом. Перевалив два хребта, стадо остановилось и стало ждать своего вожака. Наконец он появился, приветствуемый взрослыми свиньями, выражавшими ему благодарность довольным хрюканьем и помахиваньем коротких хвостиков. Взрослые кабаны также были довольны своим вожаком, но выражали это по-своему, не теряя достоинства и с важностью будущих предводителей стад.

Беззаботные поросята забыли уже минувшую опасность и легкомысленно развились, бегая взапуски и толкая взрослых в бока, за что получали изрядные пинки и колотушки.

Приближалось время вечерней кормежки Рваное Ухо знал наизусть все угодья с кормами и повел свое стадо в далекие дубняки, в верховья Хамихеры, где, по его соображениям, было много желудей и орехов.

Во время передвижения стало держалось в плотной массе, при чем, посередине находились свиньи с поросятами, а по бокам взрослые кабаны.

Впереди всех шел вожак и следом за ним старые бездетные свиньи.

Сзади, в арьергарде, шла бабушка стада, старая престарая свинья, для охраны тыла. В ее обязанности было поддерживать порядок и подгонять отставших.

При движении на определенную кормежку, стадо по пути нигде не задерживается и идет безостановочно.

Переходы эти иногда совершаются на десятки километров и тогда бабушке приходится много работать и понуждать упрямых, не отставать от стада.

Вечерело. Солнце стояло низко, бросая свои багровые лучи на склоны гор.

Стадо приближалось к опушке кедровника. Дальше шли дубняки, где Рваное Ухо надеялся найти обильную пищу.

Но прежде чем стадо высыпало на открытые дубняки, вожак остановил его, а сам отправился вперед, исследовать местность.

Обойдя весь склон хребта и убедившись, что желуди имеются в изобилии под каждым деревом и опасность не угрожает ни с какой стороны, Рваное ухо вернулся к стаду и вывел его на солнопеки пологого хребта.

Здесь толстокожие опять разбрелись по всему склону, и каждая семья устроилась по-своему, избрав себе отдельное дерево, под которым немедленно же появилась свежая постель из хвороста и ветвей орешника.

На такой постели каждая мать могла отдыхать лежа со всеми своими поросятами.

По обыкновению, вожак бдительно охранял стадо и, время от времени, обходил дозором все окрестности, прислушиваясь чутким ухом к звукам, доносившимся из тайги, и втягивая морозный воздух в свои горячие широкие ноздри.

Ночь прошла спокойно. Утром, чуть свет показался на восточной стороне небосклона, Рваное Ухо был уже на ногах и занялся своим ответственным делом. Первые лучи яркого солнца, вырвавшиеся из-за скалистого гребня Лао-Э-Лина, осветили мирную картину многочисленного стада кабанов, жирующих на склоне горы.

На пелене девственного снега темнели пятнами взрослые животные, а между ними мелькали черные точки, это неугомонные поросята устраивали свои игры и резвились, не чувствуя новую беду, нависшую над ними грозною тучей.

С трех сторон окружили охотники стадо.

На гребне хребта залегли стрелки, а по бокам расположились другие с собаками.

Медленно, но неотступно, следовали они за кабанами и, наконец, окружили их кольцом. Ждали наступления дня.

Рваное Ухо заметил опасность слишком поздно. Он подал сигнал тревоги тогда, когда одна из нетерпеливых собак вырвалась из рук охотника и облаяла кабанов.

После тревоги кабаны насторожились.

Спущенные с привязей собаки ринулись в середину стада и пошла потеха…

Лай собак, визг поросят, хрюканье свиней и злобное фырканье кабанов, вместе с частыми выстрелами из винтовок, огласили невозмутимую тишину леса и наполнили ее необычными звуками.

На месте побоища ничего нельзя было разобрать. Тела собак и кабанов свивались клубками, снег взвивался кверху, как в вихре урагана.

Поросята шныряли между ногами взрослых и падали пол пулями охотников.

Взрослые кабаны-секачи, отбиваясь от наседавших собак, подбрасывали последних на воздух своими страшными клыками и топтали павших острыми копытами. Рваное Ухо поспевал везде, где помощь его была необходима, и не мало собак вспорол он своими изогнутыми желтыми клыками.

Битва продолжалась недолго. Через четверть часа на поле брани, залитом кровью, осталось пять мертвых кабанов и свиней, и десятка полтора поросят. Тут же лежали на снегу мертвые собаки, с выпущенными внутренностями.

Помятые и изуродованные псы жалобно скулили, зализывая свои зияющие кровоточащие раны.

Рваное Ухо увел свое стадо к северу, на гору Кокуй-Шань, при чем, пришлось ему первому прорвать цепь охотников, залегших за укрытиями на самом гребне хребта.

По счастливой случайности, он не был ранен, но многие из стада получили ранения более или менее серьезные.

Уцелевшие собаки преследовали стадо и дружный лай их слышался еще долго, пока звуки отдельных голосов не замерли в глубине тайги.

Охотники обходили поле сражения и ножами прирезывали раненых, для чего нож быстро вгонялся под лопатку. Раненый кабан ложился покорно на бок и испускал дух, при чем, окровавленный язык закусывался зубами.

Двух раненых собак также пришлось добить, так как выпущенные из брюшины кишки были втоптаны в грязный снег и спасти их было невозможно.

Из двадцати собак погибло восемь. Ранены же были все поголовно.

Кабаны и свиньи защищались храбро и отчаянно и дорого продавали свою жизнь.

Застигнутые врасплох, они могли бы уйти, подвергаясь только выстрелам охотников, но их удерживало от бегства чадолюбие. Они защищали своих детей и гибли, падая на их трупы.

Рваное Ухо также мог уйти благополучно, но чувство ответственности перед стадом заставило его вступить в бой и рисковать своей жизнью.

Охотников было пять человек. Они пришли с поста лесной концессии.

Счастливые и довольные, раскуривая трубки – носогрейки, они занялись потрошением убитого зверя.

В ясном морозном воздухе раздавались их веселые звучные голоса и эхо вторило им в ближайшей скалистой россыпи и в глубине далекого ущелья.

На ходу, во время бегства, кабаны перестраивались в боевой порядок. Под угрозой наседающих собак, взрослые кабаны стали по бокам стада, угрожая им своими острыми бивнями.

Собаки, видя, что им не справиться одним без человека, постепенно отстали от стада и вернулись к своим хозяевам.

Рваное Ухо шел впереди стада и неотвязная дума сверлила, как штопором, его старую голову. Он сознавал, что ответственность перед стадом слишком велика и ему не справиться с обязанностями вожака. Пора уходить на покой.

C этими мыслями он привел своих одноплеменников на южные склоны горы, где они расположились в чаще орешника, скрывавшего их от взоров хищников.

В течение последующих дней вожак заметил, что отношение к нему кабанов и свиней изменилось. Прежнего послушания и покорности как не бывало; даже молодые свиньи перестали уступать ему дорогу, а поросята толкали его в бока самым непочтительным образом.

Однажды молодой секач, с огромными белыми клыками, улегся на его постели из мягких и душистых веток ели. Рваное ухо, возмущенный поведением молодого нахала, вздумал было его проучить, но получил такой отпор, что старый вожак должен был уступить.

Он покинул стадо ночью, когда все спали, и удалился к югу, в западные отроги главного хребта, где бродил когда-то с матерью, будучи еще молодым поросенком.

Двое суток пути отдаляло его от стада, и он был уверен, что теперь его оставят в покое, доживать свой век в одиночестве, вдали от суеты и треволнений. Он поселился в пещере, на высоком горном перевале, откуда открывался прекрасный вид на зеленое безбрежное море дикого Шу-Хая.

XXVI. Закон тайги

Горы и леса застыли под ледяным дыханием северного циклона, набросившего на них белый саван старухи зимы.

Зверовой промысел был в самом разгаре.

Пушная страда началась.

В убогих фанзах, в зимовьях, на таежных тропах, шла интенсивная работа. Настораживались ловушки, слопцы и пасти, ставились западни и петли.

Шкурки добытых пушных зверей тщательно просушивались и складывались в особых хранилищах внутри фанз и в дуплах деревьев, где находились специальные тайники-таежные сейфы.

Хотя суровый закон тайги и не допускает воровства пушнины, все же драгоценные шкурки тщательно предохраняются, не столько от лихого человека, сколько от мелких лесных воришек мышей, полевок и землероек.

Закон тайги-самый древний из всех юридических установлений человека. Это неписанный кодекс, ведущий свое начало от древнейших времен младенчества рода человеческого, когда борьба за существование зависела от наличия физической силы и право на жизнь покупалось дорогой ценой.

Это право, выработанное дикой первобытной природой, сохранилось, как пережиток, до настоящих дней в странах, где уцелели еще девственные леса и степи, где человек поставлен в самые примитивные условия существования.

С течением времени, это право обратилось в обычное право и приобрело внешние формы закона, фиксируемого самой жизнью, обстоятельствами и местными условиями.

Это право безжалостно, как сама природа, и чуждо послаблениям и сентиментальности.

Гуманные начала в нем отсутствуют и справедливость чрезвычайно прямолинейна.

Руководящий догмат этого закона – «око за око» и «зуб за зуб».

Согласно этого закона, воровство пушнины наказывается смертью.

Обойти этот закон нельзя и виновный не может избежать своей участи, даже в том случае, если он обратится к защите законов государственных.

Карающая, беспощадная рука таежной немезиды в конце концов найдет его и обычное право дикой пустыни восторжествует.

Закон этот непреложен и сохраняется во всей чистоте в глубине дикой тайги.

В фанзе старого Тун-Ли необычно многолюдно.

На кане, с длинными трубками в зубах, восседают, поджав под себя ноги, старшины звероловных участков. Их пять человек, вместе с Тун-Ли. Судя по глубоким морщинам и пергаментной бронзовой коже их рук и лиц, они достигли возраста, который дает право на авторитет и уважение.

На полу у кана сидит на коленях молодой китаец. Руки его связаны в локтях. Судя по одежде – это рабочий. Выражение его лица тупо и по-видимому, равнодушно. Тут же на земляном полу сидят на корточках еще пять человек. Кто курит. Кто внимательно слушает.

Это таежный суд. Старшины – судьи. Связанный человек – обвиняемый в краже двух собольих шкурок у своего хозяина зверолова, сидящего здесь же на полу.

Остальные – конвой и исполнители постановлений суда.

Тусклый свет зимнего дня, сквозь промасленную бумагу маленького оконца, бросал неясные блики на черную внутренность фанзы и на таинственные и мрачные фигуры таежного судилища.

Тун-Ли был избран старшиной.

«Перед нами Сун-Фа! – произнес он, обращаясь к судьям, – он украл у своего хозяина, почтенного зверолова Фу-Лина, две собольи шкурки».

«Сун-Фа! Правдивы мои слова, или нет?» – обратился он к обвиняемому.

«Да! Это правда, – еле слышно произнес Сун-Фа, – но меня побудила к этому нужда: продав шкурки, я накормил бы мою умирающую мать!»

«Это нас не касается, – возразил Тун-Ли. – Ты совершил тягчайшее преступление! Ты украл! Для спасения матери от голода, ты мог бы взять только одну шкурку».

Сун-Фа молчал, и бескровные губы его о чем-то шептали.

«Теперь приступим к голосованию», – обратился он в сторону судей, кажущихся безучастными ко всему происходившему.

С этими словами Тун-Ли поставил перед ними жестянку из под консервов и раздал каждому по два боба, черному и белому, в том числе и себе.

«Сун-Фа сознался! – продолжал старик, – теперь решим вопрос, заслуживает-ли он наказания или нет?».

«Белый боб – смерть, черный боб – жизнь. Бросайте бобы в жестянку!» – сказав это, Тун-Ли обошел всех судей с жестянкой, и каждый бросал свой боб.

Звуки падающих зерен, как удары молота, били по голове Сун-Фа.

Бросив в жестянку черный боб, Тун-Ли высыпал содержимое на циновку кана.

Все головы с любопытством потянулись смотреть результаты голосования.

На циновке лежало четыре белых боба и один черный.

Участь обвиняемого была решена. Ни слова не говоря, Тун-Ли собрал бобы и поставил жестянку на полку. Все встали и старый зверолов, обращаясь к Сун-Фа, произнес: «Ты осужден на смерть. Летом тебя закопали бы живым в землю, но теперь зима и мороз сковал землю. Взамен этого, ты будешь отдан Великому Вану, который требует человеческую жертву. Если Ван пощадит тебя – твое счастье. Пусть он решит твою участь».

Сун-Фа, по-видимому, был готов ко всему и равнодушно выслушал приговор. Ни один мускул его темного лица не дрогнул.

По существующему обычаю, осужденному на смерть предложили изысканный обед из мясных пельменей и неограниченное количество горячей водки (ханшина).

Совершенно опьяневшего Сун-Фа уложили на кан и заставили его выкурить несколько шариков опиума, от чего несчастный совершенно ошалел и впал в полусознательное состояние.

Часа через два после суда Сун-Фа вывели по тропе на перевал Цун-Лин, где проходит битая тигровая тропа, по которой ежедневно бродят хищники, совершая свои охотничьи набеги.

На самом водоразделе перевала растет старый кедр, гигантских размеров. Гордая вершина его, вздымаясь к небу, темнеет над мелкою лесною порослью. Ни бури, ни весенние циклоны не одолели этого таёжного богатыря растительного царства, и он стоит одиноко в горной пустыне, цепляясь своими могучими корнями в трещинах гранитных утесов.

К этому богатырю крепко прикрутили веревками Сун-Фа.

Чтобы он не замерз, на него надели теплую ватную кофту и шаровары, а на голову – меховую шапку.

Под действием наркотиков, он находился в возбужденном состоянии. Постоянно жестикулировал, пел песни, громко молился Горному Духу.

Затуманенный взор его по временам вспыхивал огнем, и он видел образы своих родных и предков, пришедших навестить его и утешить в смертный час.

Солнце спряталось уже за лесистыми отрогами Лао-Э-Лина. В тайге легли ночные тени и только белоснежная вершина Татудинзы, окрашенная червонным золотом заката, горела в синеве вечернего неба.

Торжественная тишина тайги нарушилась возгласами и криками полоумного человека.

Но вот, в чаще хрустнула ветка, другая. Послышались шаги мягких лап по хрупкому снегу.

Из зарослей колючих аралий, перевитых виноградною лозой, скользнули две темные фигуры и исчезли за снежным сугробом.

Наступила томительная тишина.

Сун-Фа перестал кричать и прислушивался.

Хищники, совершая свой обычный обход, издалека услышали странные звуки человеческого голоса и стали скрадывать. Из зарослей им видна была поляна, на ней кедр и к нему привязанный человек.

Выяснив в чем дело, тигры вышли один за другим из своей засады на поляну и остановились, уставив свои круглые светящиеся глаза на темную фигуру человека.

При виде страшных палачей своих Сун-Фа протрезвел, и осознанный взор его сосредоточился на темных неподвижных силуэтах зверей.

Что это? Галлюцинация или действительность? Бред больного воображения, или олицетворение смерти? Слабый мозг его начал затуманиваться.

Тупо и бессмысленно смотрел он перед собой и затянул заунывную, печальную, песню смерти. Монотонные, однообразные звуки этой песни раздавались в ночной тишине и плыли в глубину горных дебрей.

Впереди, ближе к кедру, стояла молодая тигрица, за нею возвышалась гигантская фигура Вана.

Звери стояли в недоумении, прислушиваясь к непонятным звукам. Концы хвостов их извивались и нервно подергивались.

Наконец, первый пришел в себя Ван. Он обошел свою подругу и приблизился к кедру. Безумный взор Сун-Фа встретился в упор с диким огненным взглядом зверя. Они долго смотрели друг на друга, пока не подошла сзади тигрицы. Тогда Ван обернулся к ней и сказал ей что-то на своем зверином языке.

Обнюхав голову и руки Сун-Фа, тигрица зарычала, почуяв кровь и горячее мясо. Одним ударом своей тяжелой лапы она заставила человека умолкнуть. Меховая шапка слетела с его головы.

Вторым ударом по голому черепу она обнажила мозг на затылке. Из вскрытых артерий хлынула фонтаном кровь.

Не прошло и четверти часа, как от человека остались только одни окровавленные клочки мяса, костей и сухожилий. Опьяневшие от крови, хищники срывали с веревок куски тела и тут-же их пожирали, громко мурлыча и чавкая своими сильными челюстями.

Насытившись и приведя в порядок свои роскошные меховые шубы, тигры двинулись дальше по тропе и скрылись в ближайших каменных россыпях, заросших аралиями и лианами.

На месте казни под вековым кедром валялись на окровавленном снегу ватные тряпки, меховая шапка и обрывки веревок, связывавших преступника. Вот все, что осталось от злосчастного Сун-Фа.

Таежное правосудие торжествовало.

Великий Ван был судьей и исполнителем древнего закона пустыни.

Снова наступила торжественная тишина. Издалека доносился рев молодого тигра. Наступали «звериные ночи».

Вскоре к печальным остаткам таежной драмы, привлеченные острым запахом крови, подошли красные волки.

XXVII. Великий старик

Весной, когда зацвели по склонам гор душистые ландыши и закуковала кукушка, на месте том появились цветы красного мака.

Старый Тун-Ли возвратился из Нингуты в свои родные леса, в поисках золотого песка и драгоценного корня женьшень.

На высоком перевале Цун-Лин, под сенью векового кедра, виднеется его сгорбленная годами фигура. Он пришел сюда собрать цветы мака, выросшего на крови погибшего Сун-Фа. Эти цветы целебны и старый зверолов тщательно скрывает их; завертывает в бумажку и прячет за пазуху. Он знает, что целебная сила их велика и помогает от душевного расстройства и меланхолии.

Тун-Ли великий врач и знахарь. Ему известны многие тайны природы. Сам Ван, Великий Ван, при встречах уступает ему дорогу.

Собрав все цветы красного мака, росшие здесь, Тун-Ли сходил в каменные россыпи, находящиеся поблизости, и принес оттуда большой камень, осколок гранита.

Положив его у ствола старого кедра, где казнен был Сун-Фа, он повесил на ветвях лоскутки его одежды, уцелевшие от времени и непогод. Затем, сделав ножом затеску на коре, он написал тушью следующее:

«Здесь умер Сун-Фа. Великий Ван решил так! Прохожий! Остановись и положи свой камень. Да хранит тебя Горный Дух в пути твоем!»

Стал на колени и прикрепив зажженную курительную свечу к камню, он долго молился и воздевал руки к небу. Мягкий весенний вечер благоухал цветами черемухи и диких яблонь.

Гранитный купол Татудинзы курился облаками. Тихо было в тайге. Не шелохнется трава, не дрогнет лист.

Не успел старый зверолов встать с колен, как в тишину наступающего вечера, с вершины кедра раздался крик таинственной птицы Цяор.

Тун-Ли вздрогнул и, быстро поднявшись на ноги, отошел немного в сторону.

После вторичного крика птицы, напоминающего звук флейты, старый зверолов обратил свой взор на вершину кедра и громко проговорил:

«Сун-Фа! Я здесь стою и слезы сожаления льются из глаз моих. Я положил первый камень на место страдания и скорби. Память о тебе сохранится в Шухае. Не печалься, мать твоя сыта и здорова и обеспечена кровом. Могилы предков твоих тихи и спокойны».

После третьего крика Тун-Ли замолчал и стал прислушиваться.

Минут через пять где-то в отдалении снова раздался крик этой птицы и повторился три раза. Затем все смолкло, и прежняя тишина не нарушалась ни одним звуком.

Это не птица, подумал старый зверолов, это бедная душа Сун-Фа, она летает по лесам и криком своим завлекает одиноких путников в глубину тайги, к Великому Вану. Она зовет брата своего, заблудившегося в горах Шухая, в поисках драгоценного корня жизни.

По поверью обитателей тайги, таинственная птица Цяор является верной неизменной спутницей Вана и сопровождает его во всех его странствованиях по лесам.

Души погибших в лесах людей вселяются в тело птицы и летают по вершинам деревьев. Звуки их громкого голоса похожи на звуки флейты и бывают слышны на далекое расстояние.

Науке птица эта еще неизвестна. Очевидно прилетает она сюда раннею весной.

Увидеть ее очень трудно, так как она крайне осторожна и не подпускает себе человека. Держится на вершинах высочайших деревьев тайги.

Тун-Ли промышлял только пушного зверя; мясной зверь его не интересовал.

Благодаря его знаниям и опытности, к нему часто обращались местные охотники за советом и помощью. Он пользовался заслуженным авторитетом по всему обширному Шухаю и слава о нем, как о Великом Старике, распространялась от берегов Амура до границ Кореи.

В его убогую фанзу у подножья Татудинзы шли решать тяжбы и споры, не только местные звероловы и охотники, но и лица различных званий и профессий.

Он предсказывал судьбу и считался колдуном и чародеем.

Никто лучше его не мог заварить панты, т. е. молодые не окостеневшие рога оленя и изюбра.

Никто не находил таких ценных корешков женьшеня, как старый девяностолетний Тун-Ли.

Он знал все горы и леса Шухая, как свои пять пальцев. По словам обитателей тайги, он видел всю землю на большую глубину. Золото, металлы и драгоценные камни не были скрыты от его острого проницательного взора.

Он мог-бы быть богат, очень богат, но к этому не стремился Великий Старик. Небольшое количество золота, добываемое им в верховьях рек Хайлинхэ и Муданцзяна, употреблял он на благотворительные цели и добрые дела. Так, он обеспечил бедную вдову, мать казненного Сун-Фа, купив ей в Нингуте участок земли с фанзой.

Все звери и птицы Шухая подчиняются ему и послушны его воле.

Он повелевает змеями. Даже самые ядовитые из них покорно склоняют перед ним свою грозную голову и лижут языком его руки.

В древней фанзе старика с незапамятных времен живет большая змея из породы полозов. Длина ее не мене трех метров. Говорят, что в этой змее поселилась, душа одного из предков старика и что сам старик насчитывает ей более двухсот лет.

Молодые звероловы и охотники не только уважали и чтили Великого старика, но и боялись взгляда его строгих немигающих глаз. Они были уверены, что взглядом этим можно умертвить человека.

Сам Великий Ван, воплощение Горного Духа, по словам тех же охотников, ежегодно в одну из «звериных ночей», приходит к фанзе Тун-Ли и ведет со стариком беседы.

Могуч и крепок, как столетний дуб, старый таежник. Голый череп его и бронзовое лицо изрыты морщинами, как кора кедра. На груди его висит неведомый амулет, зашитый в замшу. Левая рука стянута деревянным браслетом, тончайшей работы. Одевается он всегда легко и зимой, и летом. На ногах неизменные улы из кожи дикого кабана. Длинная сучковатая палка желтой жимолости сопутствует ему всюду. В лесной фанзе его, приютившейся на живописном берегу горной речки, случайный путник всегда находит радушный прием и гостеприимство.

Дальнейший путь его обеспечивается пищей на несколько дней и добрыми полезными советами. Двуногие хищники тайги, хунхузы, относятся к нему с должным почтением и отчасти с боязнью, зная могущество Великого Старика, его авторитет и влияние.

Бывали случаи, когда разбойники возвращали заложников и все награбленное, по одному его слову.

Таков бы Тун-Ли.

XXVIII. На посту

Совершая обходы своих владений Шухая, Ван останавливался иногда надолго в тех местах, где он находил обильную пищу.

Вследствие вырубки лесов, в особенности кедровников, стада кабанов значительно уменьшились по количеству и кочевали по всему пространству Шухая, в поисках корма. Следуя за таким стадом, состоящим из сорока голов, зимой Ван снова появился в районе горы Кокуй-Шань, в пределах лесных концессий.

Весть об этом моментально облетела тайгу бассейна Хамихеры.

Звероловы, охотники и дровосеки знали уже об этом событии и втихомолку передавали друг другу слухи о настроении Повелителя лесов, о его намерениях и поведении.

Распространению этих слухов способствовали, в значительной мере, таежные кумушки, оглашавшие своим несносным криком звероловные тропы, проезжие дороги и подъездные пути концессии.

Все шло мирно и тихо, пока какая-то сплетница-сорока не принесла на своем длинном хвосте, который уже успел отрасти, удивительную новость.

Она рассказала своим подругам, под большим секретом, что Ван объявил войну пришельцам и что перед этим Царь тайги виделся с Великим Стариком.

Конечно, благоразумные люди и другие старожилы Шухая не придавали значения этим басням и не верили слухам, исходящим из такого ненадежного источника.

Но все-же разговоры шли и слухи не умолкали.

Достигли они и виновников этих событий – самих пришельцев.

Смеясь и нисколько не скрывая, передавали они друг другу новости и слухи, идущие от знакомых китайцев.

Все это их забавляло, придавая особую остроту и нервный подъем в их монотонной, лишенной отвлеченных интересов, жизни.

Отпраздновали Рождество и Новый год. Работы на концессии возобновились. Спешили вывезти из тайги заготовленный материал древесины, пользуясь обильным снегопадом.

Старая тайга стонала и скрипела от криков возчиков, от хлопанья бичей, от скрипа полозьев, от ржания мулов и лошадей.

От зари до зари кипела и бурлила лесная концессия. Только темная таежная ночь набрасывала на нее свой звездный полог тишины и молчания.

Настали опять «Звериные ночи».

В тесных бараках дровосеков, в фанзах зверолов и охотников, прислушивались к реву зверей и отдаленным раскатам грома.

«Это Ван, Великий Ван, подает свой голос!» – шептали робкие таежные жители, прижимаясь друг к другу и закутываясь с головой в грязное ватное одеяло.

Нежные, кроткие козули от ужаса выбегали из тайги на лесные вырубки и поляны, теснясь к поселениям человека и ища у него защиты.

Собаки, идущие на волков и медведей, поджимали свои пушистые хвосты и прятались где попало, боясь подать голос и открыть свое присутствие.

Кабаны и изюбры, затаив дыхание, не смели пошевелиться на своих лежках и ждали спасительного рассвета.

Даже заспанный Мишка переворачивался на другой бок в своей теплой берлоге и зажимал ухо лапой, ворча себе под нос и что-то приговаривая.

Только одни пришельцы были спокойны и не обнаруживали никакой тревоги.

Слушая в долгие зимние ночи отдаленные голоса хищников, они шутили и смеялись над суевериями обитателей тайги.

На посту тридцатого километра ветки, у подошвы горы Кокуй-Шань, в долгие зимние вечера идут бесконечные разговоры на те-же темы, хотя прежних людей уже нет, их сменили другие.

По-прежнему яркий свет лампы-молнии освещает большую казарму, деревянные койки у стен, высокую пирамиду с винтовками и железную печку посреди комнаты, с кипящим на ней жестяным чайником.

У простого деревянного стола и по койкам расположились люди.

Все было так, как и год тому назад.

В мире ничто не ново, все повторяется, меняется только внешность, а суть остается та же.

За окном темная таежная ночь. Сквозь кружевные узоры замерзших стекол сверкают и искрятся звезды.

Из глубины тайги доносятся неясные рокочущие звуки, слабые и хрипящие, то могучие, как раскаты грома.

Внимание и слух присутствующих сосредоточены на этих звуках и разговоры о появлении хищников возбуждают нервы.

«Слышите, братцы, – произнес один из солдат с винтовкой в руках, собираясь сменить наружного часового. – А ведь это никак сам Ван пожаловал к нам собственной персоной! Это его голос слышен в той стороне горы! Ах, язви его! Как знатно ревет! Что твой гром! Попадись-ка ему теперь в лапы – не помилует! Не даром Архипов убег с часов в помещение, так напугался сердяга! Ну как, Архипов, до сей поры дрожат еще поджилки?» – обратился он к лежащему на койке солдату, бледному и болезненному на вид человеку.

«Да я не испугался, – ответил тот, обводя всех присутствующих своими впалыми лихорадочными глазами, – а только что-то оборвалось у меня внутри, после этого проклятого рева, и я не мог совладать с собой. Я не трус, вы это знаете, но нервы мои не выдерживают! Не хватает воли!»

«Нет, Архипов не трус, я это знаю! – возразил один из солдат, огромный детина, сушивший у печки свои мокрые портянки. – В прошлом году мы вместе ходили на хунхузов! Если бы не он, проклятый хунхуз зарезал бы меня своим серпом! Нет, он герой! Только, конечно, нервы его тонки и деликатны! Не то, что у нашего брата-землероба! У нас этих самых нервов нет! Потому – мы от земли! Она, матушка, покажет тебе нервы в лучшем виде! Архипов славный парень, но конечно, антилегент! Куда ему супротив нас! Жила тонка, и кишка не выдержит!»

«А по-моему, Архипов хотя не трус, но распустил нюни, – заметил старший поста, отмечая карандашом дежурства в листе нарядов, – надо взять себя в руки, так нельзя! Этак всякий будет оправдываться нервами? Что такое нервы? Одно баловство и распутство, да!»

При этих словах старшего у Архипова показались на глазах слезы; он виновато посмотрел на окружающих и сел на койке. Губы его дрожали, нижняя челюсть стучала о верхнюю.

Взявшись худыми, как костяшки, руками за края койки и вперив в лицо старшего свои черные расширенные зрачки, он произнес тихо, едва слышно, сдавленным голосом:

«Старший думает, все же, что я трус! Хорошо, я докажу, что он ошибается!» Произнеся эти слова, Архипов повернулся, лег на койку, лицом к стене, и затих.

Видимо, разговор этот произвел на всех тяжелое впечатление. В наступившем молчании чувствовалась напряженность неловкого положения.

Желая разрядить напряженную атмосферу, старший встал из-за стола и, держа лист нарядов перед собой, произнес: «Наряд на завтра: часовыми – Иванов, Черных и Мельник! Подчасками – Долгой, Иванов-второй и Бучило! – затем, не меняя тона, обратясь в сторону Архипова, проговорил: – Я не назвал тебя трусом, но советую взять себя в руки!»

Посмотрев на часы, показывавшие десять часов вечера, старший объявил, что пора тушить огни и ложиться спать.

Стрелка часов не дошла еще до половины одиннадцатого, как пост погрузился в полумрак и глубокий сон овладел его обитателями.

Не спали только часовой с подчаском, ходившие как маятники, вдоль наружных стен поста, и бедный Архипов, получивший незаслуженную кличку «труса».

Ему не спится. Он ворочается на своей скрипучей койке с боку на бок, усиленно дымит папиросой и думает. Мысли его далеко отсюда, на берегах милой Волги, где родился он и где протекали годы его детства.

Затем вспомнил он свою юность, время обучения сапожному мастерству у дяди Потапыча. А там рекрутчина, служба и отправление на Дальний Восток, в Маньчжурию. Убивалась мать, снаряжая сына на край света. Не чает она его возвращения. Причитала, как у покойника.

«Здесь хорошо! Легко и свободно дышит грудь! Дикая бескрайная тайга поет чудные песни! По окончании службы остаться бы здесь, выписать мать, завести хозяйство и начать новую жизнь! Да, хорошо здесь! Но я не трус!

Я докажу им, что и у меня есть воля, есть стремления к красоте, как говорится в книжках, есть самолюбие. Я докажу, что я такой же человек, как они, хотя жила моя тонка и коротка кишка! Завтра же пойду на охоту! Не терпится мне! Врут все китайцы про Вана! Пусть сам Ван-переван, чего его бояться? Обыкновенная скотина и больше ничего! Стреляю я без промаха, не даром имею значок за стрельбу. Бог не выдаст – свинья не съест! Но и смерть не страшит! Что такое смерть? В книжках пишут одно, а на самом деле, кто знает? Эх, наплевать! Семи смертям не бывать, а одной не миновать! А что, если убью Вана! Вот-то будет любо смотреть на рожу старшего! Лопнет от досады! Нет! Я покажу им, что я не трус!»

Так рассуждал сам с собой и мечтал, ворочаясь на жесткой постели, Архипов, пока под утро тревожный сон не смежил его уставшие очи.

На другой день сменившиеся часовые показывали, что в тайге, со стороны Кокуй-Шаня, слышались всю ночь какие-то крики, звон жестянок; ржание лошадей и во многих местах, до самого рассвета, горели костры.

Оказалось, что тигры, бродили всю ночь возле бараков рабочих, задрали несколько собак и на самом дальнем участке концессии зарезали лошадь на коновязи, несмотря на усиленный шум, хлопанье ракет и выстрелы из ружей.

Вся концессия была встревожена нахальством хищников

Старший поста выслал дозоры в тайгу, для выяснения положения. Зарезав лошадь, тигры оттащили ее в чашу и там сожрали. Судя по следам, среди хищников был Ван. Так объясняли китайцы рабочие, указывая на его огромные следы, видневшиеся на указанной лесной дороге.

Вследствие тревожного положения, работы по вывозке леса начались с полудня, да и то некоторые рядчики отказались послать своих рабочих в дальние участки, примыкающие к самому Кокуй-Шаню.

Архипов был в одном из дозоров, обходивших дальние участки, и внимательно исследовал следы зверей, в надежде увидеть следы Вана. Наконец, у одного из бараков, где была убита лошадь, китайцы показали дозору на следы царя тайги. Они были почти вдвое больше других следов и произвели впечатление даже на солдат дозора. Они измерили след, оказалось-полторы четверти.

«Ну, лапка! Нечего сказать! – воскликнул старший дозора, трогая рукою отпечатки ладони и пальцев зверя. – Ежели такою десницею дать плюху, пожалуй, останешься доволен! Архипов, как ты думаешь, a?».

Архипов молчал, сосредоточенно о чем-то думал и нервно кусал свои тонкие губы. Во взгляде его светилась отвага и решимость. Он был страшен в эту минуту, как человек бросающийся в пропасть.

«Не трожь его, старшой, – говорили дозорные, – вишь его забрало за живое! Пусть отойдет, тогда сам посмеется!»

Но Архипов и не думал «отходить», он все также был молчалив и угрюм, думая свою упорную думу.

К вечеру груженые лесом подводы и сани, под охраной солдат поста, вернулись из тайги без всяких приключений и происшествий. Но возчики предсказывали, что этим дело не окончится, так как хищники голодны и при том же теперь «звериные ночи», и сам Великий Ван обходит свои владения.

И действительно, на следующую ночь тигры задрали еще двух лошадей невдалеке от поста и умертвили китайца, поставленного с ружьем охранять лошадей у коновязей.

Это окончательно переполнило чашу терпения рабочих концессии, и они наотрез отказались выехать в лес на работу. Рабочих было около двух тысяч человек. Все они сидели по своим баракам, сосредоточенно курили и пили чай.

XXIX. Незнакомые песни

На следующий день многочисленные дозоры солдат наводнили леса концессии. Выстрелами из винтовок и песнями людей, хищники были отогнаны в глубь тайги.

К звукам выстрелов и хлопушек хищники уже привыкли, но звуки песен впервые еще нарушили тишину дремучих лесов. Эти звуки, могучие и властные, гремели в отрогах Лао-Э-Лина и далекое эхо вторило им, отражаясь многократно в падях и распадках Хамихеры. К ним прислушивались обитатели дикого Шухая и грустные думы тревожили Великого Вана, стоявшего на выступе высокого утеса, венчавшего один из отрогов Кокуй-Шаня. Перед ним расстилалось бесконечное море лесов и скалистых сопок. Вековые кедры качали своими темными вершинами и шептали ему о прошлом и невозвратном, а внизу, у подножья гранитных гор, разливалась и ширилась незнакомая песня, заглушая тихую печальную песню дряхлой тайги.

Эти звуки наполняли бесконечные пространства дикой пустыни.

Великий Ван понял, что какая-то новая непреодолимая сила, уничтожая все на своем пути, движется вперед.

Он почувствовал в себе необычайный прилив гнева и полный злобной ярости, направился вниз, к подошве Кокуй-Шаня, где звучали эти ненавистные неведомые песни.

Там, пробираясь по лесной тропке, шел дозор из трех солдат.

Их дружная тягучая песня, в такт медленных шагов, звенела в чаще кедровника и неслась в даль, замирая в глубине узкого ущелья.

Солдаты двигались гуськом, с винтовками за плечами.

Сзади всех шел Архипов.

Вспомнив, что давно не курил, он отстал от своих товарищей, закуривая на ходу трубку.

Теперь только он заметил, что над ним летают сороки.

Крики их раздавались в чаще и где-то в стороне, в полугоре небольшого хребта, на гребень которого вилась тропа. Не придавая значения этим крикам, неопытный в таежных делах охотник мало обращал на них внимания; между тем лесные кумушки стрекотали на все лады, стараясь предупредить хищника и дать ему знать, где находится добыча.

Они смотрели на человека, как на будущую добычу Вана, который скрывался в ближайших зарослях и следил оттуда за всеми движениями Архипова.

Песня затихла. Ушедшие вперед солдаты остановились, в ожидании подхода товарища. Прошло минут пять. Ни звука в тайге.

«Куда запропастился Андрей! (Архипова звали Андреем), – проговорил старший дозора, – уже не сцапал ли его Ван?».

«Ого! Ого! Андрей! Где ты?» – крикнул во все горло солдат, но вместо ответа раздался звук близкого винтовочного выстрела и гулко прокатился по тайге, вслед за тем прогремел, как из пустой бочки, рев зверя и все стихло. Даже сороки на время прекратили свою трескотню.

Первое мгновение ошеломленные солдаты стояли, как вкопанные, но затем, сообразив в чем дело, сорвались с места и, с криками: «Скорей! Скорей!» – бросились назад по тропе, на ходу снимая винтовки и ставя курки на боевой взвод.

В это время Ван, подкарауливший свою жертву, бросился на нее сзади и подмял под себя.

Когда дозорные увидели хищника и под ним барахтающегося Архипова, стрелять было нельзя, из опасения убить человека.

Вынув на всякий случай охотничьи ножи, солдаты быстро приближались к месту катастрофы. Слыша приближение людей и пораженный их бесстрашием и смелостью, Ван поднял голову и забыв о поверженном враге, лежащем у его ног без движения, медленно отошел в сторону и остановился в зарослях. Отсюда он с любопытством рассматривал новых людей, не проявлявших перед ним страха.

В трех шагах от тропы, весь засыпанный снегом, лежал Архипов. Грудь его вздымалась. Он тяжело дышал.

Освободив его от снега и вытащив на тропу, дозорные убедились, что он жив, но потерял сознание. Шапки на голове его не было, но не было также и ран. Сняв с него полушубок, изорванный в клочья на спине, и мундир с рубахой, они обнаружили зияющую рану на месте левой лопатки. Алая кровь струилась ручьем и стекала на снег.

Промыв кое как снегом рану и перевязав ее туго остатками рубахи, они начали искать другие ранения, так как кровь сочилась из многих мест тела.

Осмотр обнаружил еще перелом ребер, левой руки в локте, левой ключицы и вывих левой голени. Многочисленные глубокие царапины и рваные раны от когтей зияли на спине, плечах и пояснице.

Через полчаса, после усиленного оттирания снегом, Архипов пришел в себя, глубоко вздохнул, осмотрелся и, не веря своим глазам, что он жив, спросил: «Где тигр?».

Но голос его был так слаб и положение так серьезно, что товарищи замахали на него руками, заставляя молчать.

Пока мастерили из жердей носилки, раненый в полузабытьи все твердил: «Я доказал им, что не трус!» Через часа два раненого на дрезине отправили на станцию, а оттуда в больницу в Харбин, где он, находясь между жизнью и смертью, пролежал около полугода и вышел оттуда калекой, лишенным левой руки.

Раны, наносимые тигром, чрезвычайно опасны по своим последствиям, так как серповидные когти его загрязнены остатками крови, которые, попадая в рану, нередко производят заражение сначала местное, а потом общее.

Кроме того, самая слюна тигра считается ядовитой.

По выздоровлении, Архипов рассказал, как было дело.

«Я был в дозоре, – повествовал он собравшимся вокруг него слушателям. – Мы шли по тропе и пели песни. Закуривая трубку, я отстал от товарищей и остановился. Вдруг слышу сзади меня шорох кустов. Оглянулся и вижу, шагах в двадцати ползет на меня тигр. Огромный, как лошадь. Я почувствовал, как сердце у меня упало задрожали ноги и руки. Но это был один только миг. Я видел перед собой смерть и понял, что необходимо стрелять. Вскидываю винтовку и не целясь стреляю. Одновременно слышу страшный рев и что-то тяжелое навалилось на меня сбоку. Я упал в снег, лицом вниз, и чувствовал, как зверь рвал своими когтями мою спину. Не будь полушубок-задрал-бы на смерть. Потом и уже не помню, что было. Пришел в себя только в больнице. Я понимаю теперь, почему все звери боятся тигра! Один взгляд его желтых глаз может лишить сознания. Когда я тогда увидел этот взгляд на себе, мне большого усилия воли стоило поднять винтовку. Раньше я видел тигров в зверинце, в Москве, но зверь в клетке – это одно, а зверь на воле – другое. Здесь он хозяин, а не ты. Китайцы говорили, что это был Ван, т. е. начальник всех тигров. Кто их знает, врут они, или нет, а только скажу, что не хотел бы встретиться с ним вторично. Ну его к лешему! Один раз попробовал и довольно! Я не бежал от него и доказал, что не трус! И хватит! Вот только жалко руки, хоть левая, а все же работница. Сапоги стачать не сумею. Но не беда! Займусь чем-нибудь, авось не пропаду!»

«Да! Дело такое! – рассуждали в толпе слушателей, – одно слово тигр! Он тебя не помилует! Не то, что наш брат, ведьмедь! Ен дюже смирен и добер. Не тронет! Не замай только его, а ен не поворушит. Это наш зверь, рассейский! A тигр не наш, да и обличье у него не наше!»

«Не даром у китайца он заместо бога! – говорили другие. – К примеру, у нас Николай Угодник, а у них Ван! Видно так уже положено! Каждому свое! Да, дела! Чего только на свете не бывает!»

XXX. О чем думал Тун-Ли

Полежав немного на мягкой кабаньей постели и отдохнув от пережитых впечатлений, Ван встал и медленно пошел в гору, в поисках надежного убежища.

За ним неотступно следовали сороки, с целью узнать его дальнейшие намерения. На самой вершине Кокуй-Шаня он нашел уютное место под нависшей скалой. Здесь были старые лежки горалов и пласты их помета покрывали гранитные плиты мягкой и теплой периной. Здесь он лежал в течение недели, думая свою глубокую думу.

Отсюда, с вышины, он смотрел на мир, прислушивался к далеким звукам свистков паровоза и неясным отголоскам работ на лесной концессии. В голове его никак не укладывались впечатления последних дней. Он не мог примириться с мыслью, что слабый человек не только может ему сопротивляться, но и побеждать. С молоком матери он впитал в себя идею превосходства над всеми тварями, четвероногими и двуногими. Голоса далеких предков говорили ему о том же и требовали крови, горячей крови. Он горел мщением и в глубоких круглых зрачках его вспыхивали зеленоватые огоньки. Нападение тигра на дозор произвело потрясающее впечатление. Все только и говорили о том, что необходимо положить конец владычеству хищников и обезопасить концессию.

Хотя после этого случая тигры и были отогнаны за становой хребет Лао-Э-Лина, но не исключена была возможность повторения нападений. Старый Тун Ли слышал от звероловов о делах на концессии. Суровое лицо его было по-прежнему бесстрастно и загадочно. Он добывал свою пушнину, курил трубку и молчал. Соседи не были довольны этим молчанием. Они ожидали от него выражения радости по поводу происходящих событий, но молчаливый ответ Великого Старика не предвещал ничего хорошего. Радоваться было еще рано. Великий змей, живший в его фанзе испокон веков, на днях умер. Горе старика было велико. Он сжег его тело на алтаре кумирни, на перевале Цун Лин, и пепел развеял по ветру. Смерть змеи, по мнению Тун-Ли, также была знаменательна. Великий Старик знал, что дни Шухая сочтены. Пройдет один, другой десяток лет и от его прекрасных девственных лесов не останется ни одного пня. Исчезнет красота, свобода и воля. Так думал старый таежник Тун-Ли. Наступили праздники Нового Года. Работы на концессии прекратились. Купцы, рядчики и рабочие, закончив свои личные, денежные, коммерческие и другие дела и получив расчет от конторы, гуляли и веселились, т. е. проводили время в праздности, ели и пили всласть, курили табак и опиум; играли в карты и банчок, ходили в гости и опять курили. Днем и ночью раздавался треск, хлопанье и выстрелы ракет и хлопушек. Звероловы и охотники кончали свои промыслы и уходили из тайги. Солнце днем припекало по-весеннему, a ночью мороз сковывал всю природу своими железными клещами.

Лесная пустыня, в предчувствии весны, делала попытки освободиться от ледяных цепей суровой старухи зимы. Ha солнопеках и лесных полянах, где снег стаял уже давно, покрикивают дятлы, пищат синицы и стрекочут таежные кумушки, сойки и сороки.

«Слышали новость? – тараторили кумушки на все лады. – Наш Великий Ван ранен и лечится у старого Барсука целебными травами. Старый ворчун кабан, с восточной Хамихеры, задрал трех собак у русского охотника и ранил его самого. Потеха была смотреть, как охотник улепетывал от Ворчуна на дерево!»

«Это еще ничего! – перебила голубокрылая сойка, по прозванью Рыжая, – а вот я вам расскажу, что пришельцы собираются взять нашего Вана живьем! Я сама видела все приборы и страшные инструменты, которыми ловят зверей. Кроме того, у них есть порошок, похожий на снег, одна крупинка порошка может убить, не только любую из вас, но и самого большого зверя! Они закладывают эти пилюли с порошком в мясо. Тот, кто не знает, поест такого мяса с отравой и тут же протянет ноги!»

«Смотрите, будьте осторожны! Не доверяйте этим хитрецам! Не трогайте мяса, которое они вам предлагают! Моя кума, Красная шубка, лисица из-под Гаолинзы, покушала таких пилюль и отдала свою ротонду на выделку! Но это даром не прошло! Ее тушку покушали глупые огородники и лежат теперь в фанзе кверху носом, мертвые как колоды. Так им и надо! В прошлом году они переловили моих детей, еще не оперившихся, и съели, а теперь сами протянули ноги! Поделом! Поделом!»

«На днях я встретила старого Рябого леопарда, с верховьев Хайлинхэ, – возразила ее родственница, бесхвостая сорока, – он сказал мне, что тигры, по повелению Вана напали на людей, а по тому все эти полосатые господа ушли из лесов бывшей Императорской охоты к северу. Теперь леопардам там лафа, так как тигры не позволяли им жить в своих владениях и прогоняли. Теперь там, к югу от Татудинзы, много леопардов. Так, по крайней мере, говорил мне Рябой. Это тот самый, подруга которого сбежала с Длиннохвостым амурским барсом. Так он теперь все рыскает по Шухаю, в поисках беглянки. Куда там! Ему не найти! Она уже давно вывела детей в Суйфунских кедровниках».

Так гуторили между собой таежные всезнайки. Невдалеке от них проходил старый козел со своей козой.

Они слышали краем уха пересуды и сплетни лесных кумушек и остановились.

Козел неодобрительно покачал головой и замотал рогами, но заметив, что это не действует, затопал ногами и рявкнул несколько раз.

«Смотрите, смотрите! Какой нахал! – закричали наперебой сороки. – Еще смеет кричать здесь и распоряжаться! Вот мы тебя сейчас выдадим головой красным волкам! Будешь тогда знать, свое место!»

При одном напоминании о своих смертельных врагах, бедный козел взбрыкнул задними ногами и большими размашистыми прыжкам пошел в гору. За ним поскакала его кроткая покорная подруга. Белые платочки их замелькали на желтом фоне дубовых кустов и скрылись за увалом.

XXXI. Тигроловы

Весть о появлении тигров быстро облетела тайгу. Немедленно приняты были меры предупреждения нападений на мирное население и организованы команды, «долженствующия обходить окраины» поселков и концессий и производить стрельбу, с целью устрашения.

Местные охотники, вооружившись надежными винтовками, ушли в тайгу, в надежде добыть дорогого зверя. Некоторые же, не надеясь на свою смелость и искусство, закладывали стрихнинные пилюли в мерзлое мясо битых коз и собак и разбрасывали его по тайге, в тех местах, где замечены были свежие следы хищников. Но это мало помогало, так как не прошло и нескольких дней, как получены были сведения, что тигры начинают уже «пошаливать.» В первую очередь поплатились собаки, которых хищники таскали походя, не обращая внимания на людей. Затем перешли на скот, главным образом лошадей, таская их не только с коновязей, но и из закрытых сараев, для чего ломали крыши, двери и стены убогих построек. У разъезда Казанцева, тигр напал на обоз, состоявший из двадцати саней, запряженных попарно. Хищник знал, где проходит обоз и залег на дороге; когда передние сани с ним поравнялись, он бросился на одну лошадь, сбил ее с ног ударом лапы по загривку и перекусил шейные позвонки у затылка. Китайцы возчики в это время, лежали ниц возле саней и не шевелились, пока тигр не унес лошадь. Тогда они всполошились и погнали обоз что есть духу обратно нa разъезд. Тигр оттащил лошадь на полкилометра и там жрал ее в течение нескольких дней, пока хватило хорошего чистого мяса. Воспользовавшись этим случаем, один из местных охотников начинил стрихнином мясо другой убитой лошади, и положил его на тигровой тропе.

В это время Ван покончил уже с одной лошадью, отдохнул, как следует, в непроходимой чаще и поздно вечером вышел на лесную дорогу. По небу катилась луна. Белое полотно укатанной дороги искрилось и, сияло под ее яркими лучами. Ван увидел впереди, на дороге, какую-то темную массу. Зоркие глаза его сразу определили, что это мертвая лошадь. Он подошел к ней и, не сколько раз обойдя вокруг, лег возле нее в раздумье. В голове его роились мысли и подозрение закрадывалось в мозг. Для чего она лежит здесь? Почему не увезли ее на станцию? Он узнал животное, которое сам умертвил несколько дней тому назад. Соблазн был велик, но какое-то предчувствие подсказывало ему, что это одна из хитрых уловок человека. Полежав еще не которое время на дороге, Ван встал, потянулся и зевнул так громко, что филин, сидевший над ним, на вершине ели, шарахнулся и, защелкав клювом, отлетел в чащу. Через, минут десять после ухода Вана, к трупу лошади явились красные волки и слышно было издалека, как они дрались, визжали и выли, раздирая замерзшее, как кость, мясо своими сильными челюстями. На следующее утро охотник собрал около лошади восемь мертвых волков, отравившихся стрихнином. В это время погибли от яда не только водки, присяжные могильщики тайги, но и другие звери и птицы, не только питающиеся мясом, но и растениеядные. Лисицы, вороны, сороки, сойки, синицы и поползни становились жертвами коварства человека.

Нередко случалось, что местные огородники, не зная страшного действия «белого порошка», погибали от отравления, плотно закусив мясом животного, убитого ядом. Тигры как будто чуяли опасность и не трогали приманки с «белым порошком», так что, в конце концов, охотники оставили этот способ добывания; но из Уссурийского края появились здесь тигроловы, добывающие зверя живьем, не ловушками, не капканами, а голыми руками, вооруженные желанными мускулами и крепкими веревками.

Прослышав, что в районе Кокуй-Шаня появилось много тигров, они приехали сюда с собаками и со всеми приспособлениями, для поимки гигантских кошек.

Это были богатыри в полном смысле слова. Огромного роста непомерной силы, они производили впечатление первобытных людей. Они как будто специально были приспособлены для перенесения невероятных трудностей борьбы с дикой первобытной природой.

С такими врагами пришлось встретиться в открытом бою Великому Вану.

Прежде, чем начать свою работу, ловцы провели разведку, при чем обнаружилось, что падеж кабанов, вследствие болезней, уменьшил их число и многие стада откочевали в далекие регионы.

Это обстоятельство послужило причиной перемещения хищников. Не находя для себя пищи в достаточном количестве, тигры перешли на домашний скот поселенцев и производили набеги на таежные хутора, отдельные фанзы и лесные концессии.

Не встречая сопротивления и отпора со стороны населения, хищники начали похищать людей. От нападения их никто не был застрахован, ни одинокий зверолов в тайге, ни дровосек, ни рабочий концессии. Дело дошло до того, что по ночам никто не выходил из своего помещения. Но и днем хищники появлялись вблизи поселков, угрожая жизни и имуществу людей. Таежные обитатели видели в этом указание свыше. Единственный выход из положения – умилостивить Горного Духа, Великого Вана, принесением ему человеческой жертвы. Так решили на совещании старейшины Шухая, во главе которых стоял зверолов Тун-Ли. Но кто должен быть принесен в жертву? Подходящего человека не было и старейшины решили, для ускорения дела бросить жребий – кому добровольно отдаться в лапы Великого Вана. Пока шли эти совещания, Тун-Ли усердно молился в кумирне, на перевале Цун-Лин, и, после многократных собеседований с пришел к окончательному и бесповоротному решению, пожертвовать собой, для общего блага.

На общем собраний всех выборных старшин, происходящем под открытым небом, в одном из ущелий горы Татудинзы, Тун-Ли объявил о своем решении. Никто из присутствовавших не обмолвился ни словом, только по окончании совещания, каждый из старшин подходил к старику и кланялся ему в ноги. Совершив свое последнее моление, с поминанием предков, Тун-Ли вернулся в свою фанзу, привел все в порядок, подмел, припер дверь снаружи колом и, с небольшой котомкой за плечами, отправился на север, в район Кокуй-Шаня, где, по слухам, находился в то время Великий Ван, ставший для него символом проявления воли Горного Духа…

Трое суток, безостановочно шли охотники за тигрицей с двумя тигрятами. К тигрице иногда присоединялся тигр, огромных размеров, мешая своим присутствием охотникам. Судя по следам, тигр-самец понял намерение охотников и старался увести тигрицу, путая следы и направляя ее в недоступные дебри. Тигрица, лишенная возможности питаться и отдыхать, вследствие постоянного преследования, изнемогала и готова была броситься на охотников, но Ван принуждал ее идти дальше. Тигрята совершенно отощали и постоянно ложились на отдых, отставая от матери все больше и больше. Молодой матери было не более пяти лет, и она была неопытна. Так как поймать тигра живым можно только пока он не достиг известного размера и возраста, охотники все свое внимание сосредоточили на тигрице и тигрятах, а большого тигра игнорировали совершенно. Был ясный и теплый зимний день. Ни ветерка. На солнопеках снег обмяк и стаял. Издалека доносился многочисленный лай собак, преследовавших тигров. По их следам, широко шагая, идут три человека. У двух за плечами карабины. Впереди старик, с белой окладистой бородой. Он безоружен и только на боку виднеется короткий финский нож. За ним бредут его сыновья, такие же косматые великаны, как отец. За плечами у всех котомки, на ногах сибирские унты из кожи оленя. Куртки из кожи косули, шерстью вверх. Вид у них сосредоточенный и серьезный. Идут молча, без слов понимая друг друга. Собаки заливаются на разные голоса. Издалека доносятся звуки таёжного хора и эхо вторит им в горных палях и ущельях. Тигрята отказались идти дальше, забились в заросли аралий и дикого винограда. Стая, с лаем и воем, окружила их кольцом. У многих собак кровавые раны, последствия борьбы с малышами. Некоторые старые опытные собаки легли на снег, тяжело дыша и высунув розовые языки, в ожидании хозяев. Вскоре появились охотники. Обойдя вокруг зарослей и узнав, что тигрята окружены, старик распорядился набросить сеть и прижать зверей к земле вилами. Став в одну шеренгу, сыновья его вошли в заросли. Один из тигрят, услышав приближение людей, бросился на ближайшего – Никиту, который одним ловким неуловимым движением набросил ему на голову сеть и придавил шею к земле. Тигренок перевернулся на спину, для защиты когтями, но не успел опомниться, как лапы его были скручены крепкой кокосовой веревкой. В рот звереныша был вставлен кляп из мягкого кедрового дерева. Когда с первым было покончено, приступили ко второму, который забился в пустую колоду дерева. Его оттуда не вынимали, а только забили наглухо входное отверстие отрезком пня. Собаки во время всей этой процедуры лежали вокруг зарослей кольцом и не принимали никакого участия в поимке. Дело их было окончено. Они отдыхали, зализывая полученные в бою раны. Во всех движениях охотников видна была большая опытность и сноровка. Они действовали спокойно и уверенно.

Оба тигренка пойманы были в течение часа. После этого, отец с сыновьями отдыхали у костерка, на котором шипел и бурлил чайник. Закусывая черным хлебом и свиным салом, они вели между собой тихую беседу и высказывали предположения относительно ушедшей тигрицы, при чем, говорил преимущественно отец, сыновья же почтительно слушали и отвечали на его вопросы. Собаки лежали тут же, на снегу. Большинство спало, свернувшись калачиком и уткнув морду в пушистый хвост.

«Вот подкрепимся чайком и айда за тигром! – произнес отец, отхлебывая чай из эмалированной кружки. – Ты, Никита, покрепче затягивай голову, а то неровен час вырвется и беды не оберешься! А ты, Роман, возьми веревку вдвойне, матка то здоровенная, почитай до 10 пудов! Если самец будет мешать, придется его пристрелить, а то как раз кого-нибудь задерет. Тигрятам-то, однако, дайте снежку, кабы не запалились, сердешные! Вишь, как дышут тяжело! Что-то наши запоздали с лошадьми! Надо уже быть давно! А вот и они! Легки на помине!» – воскликнул радостно старик, указывая на приближающийся обоз, из двух саней, запряженных парой коней в унос.

Возчики шли с боков, понукая усталых лошадей.

«Иван! – обратился старик к одному из возчиков, молодому видному парню, как две капли воды похожему на него, только без усов и бороды. – Живо грузите тигрят и отступайте! На станции дайте им воды! А завтра, чуть свет, обратно сюда! Мы сейчас идем за маткой. Она тут недалече! Однако повозиться с ней придется! При ней кавалер! Китайцы говорят Ван! Следы дает знатные! Почитай в полторы четверти! Весу в ем однако не менее 20 пудов! Ну, живо! Собирайтесь, детки! И по своим местам!»

Старый тигролов встал. Вытряхнул чай из своей кружки и положил ее в котомку. Молодежь между тем занялась погрузкой тигрят на сани и сборами в поход. Через полчаса все было готово.

Обоз с тигрятами по старой своей колее отправился к линии железной дороги, на северо-восток, а охотники по следам тигров – к юго-западу.

Собаки шли по следам и вскоре их лай послышался в отдалении. Хищники направились в скалистые хребты Лао-Э-Лина, темневшие своими кедровниками в вершине пади.

«Однако, самец идет с маткой, – проговорил Кузьма Вергасов (так звали старика), рассматривая следы хищников. – дело дрянь! Если собаки не отобьют матку, нам не миновать с ним битвы! Много собак пропадет! Да ничего, однако, не сделаешь! Ну-ка, наддай! Как бы этот самый Ван не увел матку дальше!»

«Ты опять табачище свое запалил! – продолжал старик, обращаясь к сыну Роману. – Когда ты его бросишь окаянного? Смотри, добра не будет! Где табак, там и нечистый!»

На замечание отца, красавец Роман добродушно улыбнулся, сплюнул в сторону, вытряхнул табак из трубки и спрятал ее в боковой карман.

Солнце перевалило за полдень. Поднялся легкий ветерок, предвещавший ночью снегопад. Тайга зашумела. Собачий лай доносился с высоты каменистого хребта. Судя по всему, звери засели в скалах. Охотники прибавили шагу и почти бежали. Впереди шел старик, за ним сыновья, которые едва поспевали. Тигры залегли на вершинах утесов, подымавшихся отвесными стенами на гребне хребта. Собаки стояли внизу и неистово лаяли, подняв морды кверху. Увидя приближающихся людей, псы заволновались, делая бесплодные попытки залезть на скалы.

«Оставайтесь здесь! – сказал старик сыновьям. – А я пойду в обход. Нет ли выходного следу!»

Никита и Роман обошли всю местность под утесами, с целью выяснить, откуда хищники взобрались наверх. Судя по следам, тигрица одна пошла на скалу, а самец уклонился вправо и направился вдоль хребта, очевидно с целью обойти их.

Вскоре с противоположной стороны утесов вышел старик и объявил, что тигрица наверху, а тигр ушел вверх по хребту.

«Живее, ребята, за дело! – проговорил внушительно отец, обращаясь к сыновьям. – Надо покончить с маткой, пока не явился Ван, тогда у нас будут руки развязаны, и мы возьмем его, мертвого или живого! Никита, бросай на скалу хлопушки! – приказал старик, – а ты, Роман, держи ухо востро и не зевай! Ну, табачник, поворачивайся и приготовь на всякий случай карабин! Не ровен час, вернется ейный кавалер! Тогда беда!»

Приказания старого охотника были немедленно исполнены. На вершине скалы, с треском и шумом, рвались хлопушки, наполняя чашу смрадом и дымом. Собаки визжали и выли от нетерпения и азарта.

Среди собак роль вожака исполняла поджарая большая белая сука Змейка. Ей подчинялась вся свора собак и она же руководила всеми их действиями. Неповиновение влекло за собой жестокую трепку, а сопротивление-смерть. Змейка слушалась только своего хозяина, старика Вергасова, и от него получала все приказания.

Падеж кабанов продолжался и Ван чувствовал недомогание, после плотного обеда из нездорового заражённого мяса. Ему впервые пришлось питаться чумными животными; это причиняло ему нестерпимые боли в области живота. Он ослаб и настроение его было подавленное. Сонливость и желание отдыха и покоя одолевали им, когда охотники начали свое преследование. Он мог бы уйти от них, но чувство привязанности не позволяло ему бросить тигрицу и он, заставляя ее двигаться, уводил все дальше и дальше в глубину тайги.

К тигрятам он был равнодушен и не обратил никакого внимания на их отсутствие, к тому же, они были настолько велики, что мать не беспокоилась о их судьбе, предоставив им самостоятельность.

Вану надоело, наконец, это неотступное преследование со стороны человека, а неугомонный собачий лай раздражал его тонкий слух. Он решил избавиться от всего этого и уйти подальше, отдохнуть в тишине и спокойствии. Положение тигрицы его не беспокоило. Он был уверен, что на вершине утеса она будет находиться в полной безопасности. Перейдя глубокую падь, заросшую густыми орешниками, он поднялся на ближайший хребет, где залег на выступе скалы. Отсюда открывался ему хороший обзор во все стороны. Вдали виднелись утесы, куда скрылась тигрица от своих преследователей. Солнце стояло еще высоко в синем безоблачном небе и бросало свои горячие лучи на скалы и утесы. Положив голову на лапы, Ван задремал и страшный сон приснился ему. Он видит себя окруженным со всех сторон людьми-великанами. Они душат его своими длинными могучими руками. Ему тяжело дышать, он задыхается. Великий Ван спал и не знал, что творится около него.

«Змейка! Отведи свою команду от скалы, вон туда! А то собаки не дадут нам работать!» – отдавал распоряжения старик, указывая место, куда должны были отойти собаки. Умное животное вильнуло хвостом, в знак согласия, и грозный лай его заглушил голоса всей стаи.

Собаки поняли его значение и безропотно отошли от скалы на место, указанное хозяином. Сделав свое дело, Змейка села вблизи старика и уставилась на него своими выразительными карими глазами.

«Однако, тигр пойдет сюда! – сказал Кузьма Вергасов, указывая на узкую расщелину в скале. – Остановитесь против нее. Никита, брось хлопушку вон туда, за куст! Ну так! Теперь она пойдет! Идет! Идет! Держи!» – с этими словами старик стал на одно колено и выставил вперед левый локоть руки, обернутый в сыромятную свиную кожу.

Судя по шуму и грохоту падающих камней в расщелине скалы, тигрица быстро спускалась вниз. Все трое охотников застыли в ожидании зверя и взоры их пронизывали заросли у устья каменной щели. Сначала показалась голова тигрицы. Уши ее были прижаты к затылку, пасть открыта и дикие желтые глаза метали молнии. Одно мгновение она стояла неподвижно, рассматривая своих врагов. Старик поднял руку кверху, защищая свою голову и плечи. Первый удар зверя он должен был принять на себя и движением этим возбудил его внимание. Тигрица зарычала и бросилась на старика. Ударами лап она сбила его с ног и насела на него всей своей тяжестью.

Рыча и фыркая, она наносила ему быстрые удары лапами по левой руке, которую старик выставил кверху. Невероятная сила спасла старого охотника от гибели. Рука его гнулась, но не поддавалась, и сыромятная кожа летела клочьями под ударами острых когтей разъяренного зверя.

Момент был критический и старик изнемогал. Заметив это, Роман, размахнувшись, ударил тигрицу по плоской голове своим крепким тяжелым кулаком. Удар был настолько силен, что могучий зверь низко опустил свою голову, в то же время нанеся ответный удар по правому плечу охотника. Роман пошатнулся, но устоял на ногах, Тигрица оставила старика и обрушилась всей своей тушей на его сына. Удары лапами сыпались на него. Воспользовавшись этим моментом, отец поднялся на ноги и вместе с Никитой набросили на зверя сеть. Голова и одна лапа тигрицы захвачены были тонкой, но крепкой сеткой. Молодой богатырь боролся со зверем, стоя на ногах. Руки его и плечи покрылись кровавыми пятнами, но он не выпускал веревок, которыми должна быть связана тигрица, Концы сетки все сильнее и сильнее стягивали шею тигрицы и она, оставив Романа, когтями старалась освободиться от душивших ее веревочных пут. Израненный и разгоряченный борьбой, Роман бросился на тигрицу, катавшуюся по снегу, c целью сбросить с себя коварную сеть. Поймав свободную лапу зверя, он надел на нее веревочную петлю и затянул. Этим воспользовались другие охотники и помогли Роману накинуть такие же петли и на задние лапы. Зверь был уже во власти охотников, но он не сдавался и делал отчаянные усилия освободиться и порвать веревки.

В пылу борьбы и сопротивления тигрица глухо рычала, и кровавая пена выступала из ее пасти.

Держа за концы веревок, охотники подтащили отчаянно бившегося зверя к стволу ближайшего дерева и прикрутили к нему лапы. Затем, им уж не представляло никакого труда окончательно связать тигрицу и вставить ей в пасть обрубок дерева, который был зажат зубами зверя.

Покончив с этим делом, охотники присели тут же передохнуть. Вытирая потные лбы и приводя в порядок разорванную одежду, они делились впечатлениями и вспоминали различные перипетии смертельной борьбы со зверем.

Собаки лежали возле них на снегу, косясь на связанную тигрицу, прикрученную к дереву. Потеряв окончательно силы в борьбе, зверь лежал неподвижно у ствола старого дуба и тяжело дышал. Глаза его были закрыты и он, казалось, дремал. Но это не был сон, это было забытье, граничащее с потерей сознания.

Помимо напряжения физических сил, ему пришлось израсходовать свои духовные силы. Теперь им овладела апатия от переутомления. В голове его бродили неясные мысли и кошмар пережитого вставал перед ним в багрово-красном тумане.

Только упругий, постоянно напряженный, хвост зверя шевелился и вздрагивал, конвульсивно извиваясь.

«Ну, ребята! Айда прокладывать дорогу для саней, а то в такую трущобу их не протащить! – произнес старик, затягивая пояс на своей стройной талии. – Солнце уже низко! Времени осталось мало, дорога долгая! К ночи еле управимся!»

С этими словами старый Кузьма зашагал вниз, спускаясь по косогору через бурелом и заросли.

За ним двинулись собаки, во главе со Змейкой. Сыновья отстали от отца, так как заняты были перевязкой ран, нанесенных тигрицей.

XXXII. Последний бой

Зловещий, недобрый сон снился Вану.

В полузабытьи он слышал глухой рев и призывные крики тигрицы. Чуткое ухо Вана проснулось раньше его самого.

Не открывая глав, он стал прислушиваться. Крики то усиливались, то ослабевали. Ван поборол свою слабость и сел, чтобы лучше слышать. Звуки борьбы доносились явственно с того хребта, где осталась тигрица. Что бы это значило? Ван недоумевал и долго еще оставался в прежней позе ленивой апатии, не решаясь двинуться с места. Неясные, смутные подозрения стали закрадываться в его мозг. Он знал, что там остановились охотники. Рев тигрицы указывал на борьбу. Оставить ее одну, в смертельной борьбе с человеком, Великий Ван не мог.

Он ре шил выручить ее во чтобы то ни стало. Потягиваясь и зевая, он размял свои могучие члены и, не спеша, двинулся по направлению каменистого хребта. Голоса тигрицы уже слышно не было, только издалека доносились крики сорок и постукивание дятлов. Поднимаясь на соседний хребет, заросший орешниками и виноградом, Ван слышал отдаленные звуки топора и гул падающих деревьев. Он знал, что это работа человека и уверенно шел вперед, чувствуя что-то недоброе. Выйдя на свои старые следы, Ван достиг подножья скалы, где, по предположениям, должна находиться подруга.

Везде много человеческих следов, еще больше следов собак. Где же подруга? Ван остановился в раздумье и весь обратился в слух.

В тайге было тихо. В вершинах кедров попискивали рябчики. Где-то, в глубине пади, стучал топор. Но вот, чуткое ухо Вана уловило звуки тяжелого дыхания зверя.

Невдалеке отсюда, прикрученная к стволу дерева крепкими веревками, лежала тигрица. Она услышала привычным ухом его знакомые шаги и жалобно застонала. Во мгновение ока Великий Ван был возле своей подруги. Он не ожидал ничего подобного! Его мозг был подавлен и угнетен невиданным зрелищем! Его могучая подруга, накануне свободная и прекрасная в своей дикой красоте, связана как жалкий теленок! Он не верил своим глазам! Он обнюхивал ее со всех сторон и все больше и больше убеждался в могуществе человека.

Тигрица открыла свои прекрасные большие глаза и с тоской и любовью смотрела на своего Повелителя. Во взоре ее светились мольба и отчаяние. Голова ее и все четыре лапы были круто притянуты к стволу дерева. Она не могла пошевелить ни одним членом, только выразительные глаза ее вращались и длинный пушистый хвост извивался, нанося удары по сыпучему снегу и по стволу старого дуба.

Горя неукротимою местью и злобой, Великий Ван пришел в ярость и стал наносить могучие удары когтями по веревкам, связывавшим тигрицу. Но они не поддавались и только скрипели, и натягивались еще туже, врезаясь в тело несчастной пленницы. Чувствуя свое бессилие, могучий зверь приходил в бешенство, шерсть на его спине и загривке стала дыбом; из раскрытой пасти вылетали клубы пены и пара. Его грозное рыканье гремело в тайге, наводя панический страх на всех обитателей.

Таежные птицы и звери спешили спастись бегством, и только неугомонные сороки суетились в вершинах деревьев и кричали без умолку.

«Никак тигрица освободилась от веревок! Слышь, как ревет!» – произнес старый охотник, прислушиваясь к звукам, доносившимся с вершины хребта.

«Надо идти узнать, в чем дело! – ответил Никита, прочищавший топором заросли. – Неровен час, уйдет! Тогда не поймаешь!»

«Батька! Я сбегаю мигом и прикручу ее крепче, а если отвязалась – дам знать выстрелом, тогда поспевай!» – крикнул Роман, стоявший в отдалении с трубкой в руках.

«Ладно! Иди, Роман! Да поскорее! Сдается мне, что она освободилась!» – приказал отец, смотря вслед удалявшемуся сыну.

Грозные звуки звериного рыканья не прекращались. Роман шел быстро, продираясь через чашу. Рев тигра становился слышнее. Собаки бежали впереди охотника и скоро достигли места, где привязана была тигрица.

Они окружили тигра со всех сторон и неистово лаяли, но держались от него на большом расстоянии.

Ван не обращал на них никакого внимания, стараясь освободить из плена свою подругу.

Не видя тигрицу и предполагая, что она освободилась от веревок, Роман подошел ближе и выстрелил в воздух, как было условлено.

Тигр не заметил приближения человека, но оглянулся на звук выстрела.

Перед ним стоял ненавистный пришелец и смотрел на него смело и вызывающе. Вот он, виновник всех бед и разочарований! В голове Вана, как молния, мелькнула эта мысль и двумя гигантскими прыжками он был уже возле охотника, успевшего пустить в него меткую пулю, попавшую в грудь. Но это было последнее сознательное действие человека.

Одним ударом своей могучей лапы зверь сорвал с Романа шапку, а вместе с ней снес половину черепа. Как подрубленный могучий дуб, свалился молодой богатырь к ногам Вана, обагрив горячею кровью снег. Упал он навзничь, во весь свой рост, раскинув руки. Кисть правой руки сжимала ствол карабина. Вместе с черепной коробкой отлетели в сторону и мозги. Лицо и высокий белый лоб не были задеты когтями зверя и сохранили свою красоту.

Мертвые прекрасные глаза молодого охотника были открыты и спокойно смотрели в вышину тёмно-синего неба. Сгоряча Ван бросился на труп человека, предполагая найти в нем искру жизни, но инстинкт зверя подсказал ему, что смерть наступила.

Обнюхав лицо мертвеца, Ван отошел в сторону и лег возле тигрицы.

Он смотрел на свою подругу. Тоска и жалость закрадывались в его сердце. Он чувствовал невыносимую боль в груди. Из раны его сочилась темная кровь и капля по капле стекала на снег, просачиваясь до земли. Шершавым, колючим языком своим он зализывал темное пулевое отверстие в левой стороне своей груди и вздрагивал нервною дрожью.

Солнце заходило. Вечерело. В тайге протянулись длинные угловатые тени. Услышав выстрел, охотники спешили на выручку. На этот же выстрел спускался с хребта Тун-Ли, в поисках Великого Вана. Собачий лай не умолкал. Остервенелые псы, после гибели охотника, окружили тесным кольцом залёгшего хищника и не давали ему покоя. Но Вану было не до них. Его мучила тоска, а осколки разрывной пули жгли все его внутренности. Среди звуков собачьего лая он уловил человеческие голоса. Этого было достаточно. Забыта боль, забыты страдания. Он поднялся во весь рост и увидел фигуры приближающихся охотников. Жажда борьбы и крови зажглась в нем с неудержимою силой, и он прилег на снег, готовясь к роковому прыжку. Старый охотник заметил припавшего хищника и вскинул свой карабин. Но, что это? Фигура зверя исчезла перед его глазами, а вместо нее явилась другая, заслонившая собою первую. Между Ваном и старым траппером стоял Тун-Ли.

Он пришел сюда выполнить свой обет и принести себя в жертву, как требовал того закон тайги. Он не опоздал. Великий Ван здесь. Старый зверолов стоит на коленях и просит исполнить волю Великого Горного Духа.

«Великий Ван! – говорил Тун-Ли. – Я здесь, стою перед тобою с чистым сердцем и помыслами! Исполни волю Горного Духа и освободи меня от бренной земной оболочки!»

Хищник, готовый броситься на свою жертву, был поражен и озадачен. Появление Великого Старика подействовало на него, как удар молнии с безоблачного неба. В мозгу его мелькнули мысли и образы давно прошедшего. Он вспомнил свою первую встречу со стариком звероловом и образ его воскрес в его памяти. Этот бесстрашный старик, с огненным взором немигающих глаз, опять стоит перед ним на его пути! Великий Ван всегда уступал ему дорогу, подчиняясь его несокрушимой воле, и теперь он должен уступить ему и сойти с его пути. Подавленный и угнетенный всем пережитым за последнее время, чувствуя нестерпимую жгучую боль в груди, Ван опустил свою голову и медленно пошел в гору, направляясь на битую тигровую тропу, идущую по гребням хребтов и увалов. В глазах его померк огонь жизни, и он двигался вперед, как автомат, стремясь поскорее достигнуть вершины Татудинзы, Тун-Ли стоял не которое время на коленях, а затем убедившись, что Ван уходит от него в тайгу, быстро поднялся на ноги и отправился за ним вслед.

Долго еще в тишине наступившего вечера слышался его голос, призывающий Вана.

Старый охотник, под впечатлением всего виденного и слышанного, долго стоял с поднятым карабином, пока сын Никита не потряс его за плечо, со словами: «Батько! Очнись! Что с тобой?»

«А где Роман? – произнес, приходя в себя, отец. – Чует мое сердце недоброе!» В это время Змейка вертелась у ног старика, как бы приглашая его следовать за собой. Отец и сын пошли за собакой и наткнулись на труп Романа. Он лежал на снегу, как богатырь, сжимая в руке оружие.

«Роман! Роман! Зачем ты нас оставил?» – произнес старик, припав к трупу любимого сына и остался неподвижен. Никита стоял возле него, всматриваясь в знакомые близкие и в то же время такие далёкие черты брата и крупные слезы катились по щекам его, падая в снег.

Ночь приближалась. Полная Луна выплыла из-за лесистого гребня гор, бросая свои бледные лучи в чашу.

XXXIII. Эпилог

Всю ночь шел Тун-Ли по следам Вана и к утру уже был у своей фанзы. Все в ней оставалось по-прежнему; никто в нее не входил и никаких следов в ее окрестностях старый зверолов не заметил. Подойдя к кумирне, стоящей у фанзы, Тун-Ли поставил несколько курительных благовонных свечей на ее алтарь и стал на колени.

Сложив руки на груди, он молился Великому Духу гор и лесов. По окончании каждого моления, Великий Старик ударял палочкой в чугунный колокол и густые металлические звуки его, колыхаясь и вибрируя, неслись в глубину тайги, нарушая мертвую тишину пустыни.

Долго молился Тун-Ли, пока не погасли огоньки благовонных свечей и на месте их образовались кучки серого пепла. Затем, обратив лицо к востоку, он беседовал с душами своих умерших предков и кланялся им до земли. Совершив обряд поклонения, старый зверолов вышел на следы Вана и стал подниматься в гору.

Глубокий снег мешал идти хищнику; он часто останавливался и ложился на выступах утесов. По этим признакам Тун-Ли убедился, что Ван ослабел от раны и напрягает последние силы, чтобы добраться до вершины. Чем выше подымался старый зверолов, тем труднее становилось идти.

Отвесные скалы, глубокие трещины и кручи преграждали путь. Снежные наносы и ледяные поля затрудняли движение, угрожая падением в каменную щель, или бездонную пропасть.

С великим трудом и невероятными усилиями, к вечеру того же дня Тун-Ли вышел из полосы лесов на горные луга.

Здесь снег лежал ровным слоем и покрывал белой пеленой крутые скаты.

Следы Вана вели на южную сторону горы, где возвышались утесы гранитных обнажений и каменные россыпи гольцов. Здесь, в трещинах скал, среди кварцевых обломков, лепился приземистый и корявый кедровый сланец, вперемежку с кустами можжевельника и рододендрона. Пучки седого мха покрывали все камни и гранитные выступы сплошным налетом. Следы Вана, огибая утесы, терялись среди россыпей.

Тун-Ли остановился на краю пропасти и зоркие глаза его искали знакомую фигуру зверя на одном из выступов горы, возвышающихся над бездной. Старик не ошибся. Могучий зверь лежал на вершине утеса. Прекрасная голова его покоилась на вытянутых лапах. Длинный пушистый хвост не шевелился. По-видимому, Ван спал. Тун-Ли стоял зачарованный и смотрел на Великого Вана, не смея потревожить его сон.

Солнце багрово красным шаром опускалось в туманную марь горных далей. Косые лучи его бросали кровавые блики на утесы, скалы и голову хищника, неподвижную, как гранитное изваяние.

Великий Старик ждал пробуждения Вана. Сел на корточки и вперил свой острый немигающий взор в его могучую фигуру, возвышающуюся над хребтами гор. Наступила ночь. Заискрились звезды. Из-за зубчатого гребня выглянула полная луна. Тун-Ли застыл в своей позе и казался спящим. Но он не спал. Он думал свою глубокую думу и старая голова его, под тяжестью этих дум, склонялась на грудь.

Безмолвие пустыни царило вокруг. Но вот, где-то далеко-далеко, прозвучал колокол: В далекой фанзе зверолова совершалось моление.

Тун Ли очнулся и встал. Тихая таежная ночь плыла над землей. Ван лежал той-же позе и был неподвижен.

Тун-Ли подошел к нему, стал на колени и, скрестив на груди руки, произнёс:

«Великий Ван! Проснись! Я пришел издалека! Сердце мое открыто! Воля Горного Духа должна быть исполнена! Проснись, Великий Ван!»

Но Ван не дрогнул; его могучее тело оставалось в покое и застывшие круглые глаза по-прежнему смотрели в даль.

Он был мертв.

Тун-Ли долго не вставал с колен, надеясь, что Великий Ван проснется. Напрасно. Великая смерть коснулась Вана своим белым крылом.

Старик поднялся с колен и положил свою худую костлявую руку на широкий лоб зверя. Издалека доносились мерные удары чугунного колокола. Пустыня безмолвствовала.

Всю долгую ночь оставался Тун-Ли у тела Великого Вана и только когда первые лучи восходящего солнца озолотили гранитную вершину Татудинзы, он спустился с горы и исчез в дебрях тёмного Шу-Хая.

Предание тайги говорит, что Горный Дух, Великий Ван, заснул глубоким сном на вершине древнего Лао-Э-Лина.

Тело его окаменело и слилось в одно целое с гранитным выступом утеса, гордо возвышаясь над застывшими волнами горных хребтов.

Настанет время, когда Великий Ван проснется и могучий голос его прокатится по горам и лесам, рождая многократное эхо.

Небо и земля содрогнутся и пышно расцветет прекрасный цветок священного лотоса.

Content

Николай Байков
Великий Ван

I. Пролог

II. Рождение Вана

III. Первые шаги

IV. Появление человека

V. Переселение

VI. Первая добыча

VII. На промысле

VIII. Горький опыт

IX. Пришла зима

X. Отец Вана

XI. Шу-Хай – лесное море

XII. Бархатная шубка

XIII. Встреча с Тун-Ли

XIV. Поединок

XV. Битва богатырей

XVI. В гареме

XVII. Снова дома

XVIII. Звериные ночи

XIX. Лесные кумушки

XX. Первое горе

XXI. Зов предков

XXII. Возвращение на родину

XXIII. На лесной концессии

XXIV. Тайга шумит

XXV. Рваное ухо

XXVI. Закон тайги

XXVII. Великий старик

XXVIII. На посту

XXIX. Незнакомые песни

XXX. О чем думал Тун-Ли

XXXI. Тигроловы

XXXII. Последний бой

XXXIII. Эпилог