Эльчин Гусейнбейли (Гарачуха)

Игра в… (рассказы)

Эта книга печатается в рамках проекта Союза Писателей Азербайджана

Предисловие

ANAR, Народный писатель

Чингиз Абдуллаев, Народный писатель

VAQİF YUSİFLİ. QANADLANDIQ UÇMAĞA

– Bakı: Mütərcim, 2019. – 144 səh.

© AYB, 2019

© Мутарджим, 2019

Что на роду написано, что на бумаге сказано…

В судьбу верю, порою хочется узнать, что на роду написано, но от кого?..

Эльчин Гусейнбейли

Эльчин Гусейнбейли писатель по-писаному и на роду, и на бумаге.

Писательский дар – дар Божий. А подтвердить этот дар написанным – дело писателя.

Писатель начинается с таланта, но если талант не оттачивается и не оплодотворяется непрерывным, неустанным, не знающим ни дня, ни ночи, ни сезонов трудом, – рано или поздно он засыхает и сходит на нет.

Писательский труд измеряется не только временем, потраченным тобой на начертание букв на бумаге или их воспроизведением на дисплее компьютера. Писательство – это несметные подробности жизни, ежемгновенно видимые, наблюдаемые, слышимые, запоминаемые тобой, человеческие лица и характеры, тысячи проблем мира, мысли, занимающие мозг, чувства, волнующие душу, воспоминания, надежды твои, точнее говоря, это месяцы, дни, часы, минуты, в которые ты стремишься, пытаешься обуздать этот многоцветный, многоликий мир, свести в единое русло, понять и объяснить, преломить, преобразовать своей фантазией и отражением. Если ты занимаешься главным делом жизни, не обращая внимания на бытовые заботы, несправедливые нападки, болезненное соперничество, сплетни, – на все, что отвлекает от этого неустанного, непрерывного, одержимого труда, – то это второе условие писательства после таланта. Эльчин Гусейнбейли знает эту простую и в то же время мудрую истину и ежедневно, ежечасно подтверждает ее своим пером.

С младых лет Эльчин снискал признание как один из самых плодовитых наших писателей, в этом отношении его можно, наверно, сравнить с другим нашим талантливым писателем Чингизом Абдуллаевым. Эльчин, к тому же, работает, по меньшей мере, в трех жанрах литературы. Я сперва узнал Эльчина Гусейнбейли как прозаика, но потом познакомился с его успешной драматургией, образцами его острой публицистики, эссеистики. Если жанровая полифония связана с творческими пристрастиями Эльчина, то содержательная сторона питается его биографией.

То, что он вырос в селе, получил образование в Баку, Москве, оказало свое влияние на его творчество, и синтез очень разнящихся сфер создал интересную писательскую личность. Помимо жанрового разнообразия, его творчеству присуща и разнообразие стилевой, повествовательной палитры. Я совершенно солидарен с высказыванием об Эльчине другого представителя молодой смены, талантливого критика Асада Джахангира: «Эльчин Гусейнбейли, которого мы знали до последних двух лет как автора книги лирическо-романтических рассказов «Танцующий мальчик», своим романами «Дерева тутовые, ягоды медовые», «Человек-рыба» предстает как потенциальный романист. Его художественное мышление формировалось с одной стороны, на основе традиций нашей национальной прозы, а с другой стороны – традицией современной мировой прозы… Художественному языку и мышлению характерна синтетичность, – синтез смеха и слез, трагизма и комизма, города и села, национального и глобального, сна и реальности, природы и человека, романтики и реализма, эстетизма и антиэстетизма и т. д.».

Знакомясь с рассказами Эльчина Гусейнбейли, написанными за последние два года, вновь убеждаешься в справедливости приведенного высказывания. В рассказах «Те красавицы, что были…», «Женщина в черной чадре» очень органично дополняют друг друга проникновенная печаль и тончайший юмор. В рассказе «Верзила» за антипатичной, на первый взгляд, натурой злоязычного угрюмого увальня, изображенного реалистичными красками обнаруживается таившееся в нем хрупкое, ранимое чувство; в «Сикстинской Мадонне» с мистическими элементами сопрягаются реальности нашей современной жизни, нашего сегодняшнего города.

Одна из новых работ – рассказы, собранные в книге «Полынные чайки». Произведение этого сборника, а также рассказы, повести и роман, опубликованные в периодике, вновь подтверждают хорошую осведомленность Эльчина Гусейнбейли в течениях современной мировой литературы. И в его новых произведениях я увидел элементы ряда модных литературных течений двадцатого и двадцать первого веков. Есть элементы и сюрреализма, и магического реализма, и мифическое мышление, и фольклорные переклички… наряду с диффузией модных течений, внимание мое привлекло более всего идущая от восточного пантеизма черта, – в творчестве Эльчина Гусейнбейли ощущается стремление к целостному, космическому восприятию мира – наряду с человеческими характерами, и человека-рыбу, и человека, превратившегося в корову, и букашку, и природные явления, – словом, постижению всего живого и неживого мира, реальности, вселенной в совокупности, в единстве, и по-моему, это стремление, преимущественно, оказывается успешным. Наряду с этим, в его произведениях вне всяких «измов», существует и тема трепетной, ранимой любви. Писателю удается передать в точных психологических подробностях тончайшие оттенки первой любви. То есть, он умеет в убедительных красках и нюансах воссоздать крушение романтических грез любви, переход отношений в чувственную плоскость, в утомленное самозабвение страсти, последствия первой интимной близости и последующие переживания.

Не случайно Эльчин упоминает имя Марселя Пруста. По-моему, наш писатель более всех иных течений близок к М.Прусту. У Пруста есть известное высказывание: «Мои герои никогда не подходят к двери, к окну». В том смысле, что ни один из его персонажей не само-проявляется в физическом действии, писатель предпочитает проникновение в их внутренний мир.

Герои Эльчина, однако, не бездейственны. Один отправляется в Крым, другой гуляет по Москве, но эти внешние действия, перемещения не главное; главным остается внутренний мир человека. Который писатель умеет подробно отобразить. Скажу еще вот что: мне кажется, Эльчин немножко самоустраняется от реалистичного письма, тогда как сильная сторона его именно реалистические изображения. Может быть, наш молодой писатель думает, что ему могут попенять «ты пишешь вышедшим из моды стилем, это пройденный этап», и словно именно ради этого он порой вплетает в свои тексты элементы модернизма. Но и не будь этих модернистских «присадок», меня, как читателя, в работах Эльчина привлекает именно реальное описание реальности.

Я познакомился и с последним пока романом Эльчина Гусейнбейли, опубликованным в журнале «Азербайджан» «Шаги командора или 141-й Дон Жуан».

И это произведение я прочел в компьютерной распечатке, и от души поздравил Эльчина.

У романа очень оригинальное построение. Эльчин создает и роман о легендарном персонаже Орудж-бее Баяте – Дон Жуане, живописует его интересную и изобилующую превратностями и приключениями жизнь, и в то же время следуя маршрутом своего героя, дает сведения о странах и краях, в которых побывал его герой.

Хотя иногда это производит впечатление исторического экскурса, путевых заметок, но в общей атмосфере романа воспринимается естественно, и должно расцениваться как удачная находка.

Порой Эльчина Гусейнбейли и его литературных ровесников рассматривают как своего рода современных продолжателей шестидесятников. Это естественно. Когда наше поколение вступало в литературу, я написал статью «Новое поколение – новая проза», где стремился проанализировать новые качества, привнесенные в азербайджанскую прозу Юсифом Самедоглу, Исой Ме-ликзаде, Фарманом Керимзаде, Максудом Ибрагимбековым, Акрамом Айлисли, Рустамом Ибрагимбековым, Эльчином, Мовлудом Сулейманлы.

Поэтому, самые талантливые представители поколения Эльчина Гусейнбейли, включая его самого, не из разряда тех, кто пренебрежительно отвергает предшествующую литературу. Не заблуждается объективная критика, расценивая их как преемников шести-семи-десятников. Но у арабов есть мудрое изречение: Люди больше похожи на свою эпоху, чем на своих родителей.

Кстати, о драматургии, – несколько слов о сценических произведениях Эльчина Гусейнбейли… Я читал некоторые его пьесы, иные – видел на сцене. «Императора» и читал, и смотрел в театральном воплощении.

И здесь Гусейнбейли смог сотворить синтез реализма и метафоричности; представление отдельных людей, индивидов звучит как притча, выражающая само Время. Некий домовладелец сперва превращается чуть ли не в бомжа, затем, в результате фантасмагорического превращения получает выдуманный им самим статус Императора.

Эта императорская блажь, сперва кажущаяся «сдвигом по фазе» опять же реализуется в метафорическом смысле, и новый-бывший хозяин дома либо утихомиривает старых жильцов, либо же выбрасывает на улицу, обрекая на участь отверженных.

Как я говорил, Эльчин Гусейнбейли работает на трех важных поприщах литературы – в прозе, драматургии и публицистике. Я внимательно прочел и сборник его эссе, статей и полемических работ – Господин XXI век». В литературной среде в наши дни немало тех, кто живет по принципу «не тронь меня – не трону тебя», кипятятся и огрызаются, только когда наступят на их любимую мозоль.

Эльчин Гусейнбейли находится не на первопутке, а на рубеже зрелости. Верю, что к написанным им ценным произведениям прибавятся новые, еще более значимые в разных жанрах.

ANAR, Народный писатель

29 апреля 2007 г

Эльчина гусейнбейли вносит новые краски в нашу многовековую литературу

За много лет старался не давать публичных оценок нашим писателям и поэтам. Нельзя быть секретарем Союза и раздавать подобные оценки. Критика может уничтожить, а ненужная патока заставить бездарность поверить в свое предназначение. Может поэтому Секретарям Союза запрещено давать рекомендации для приема новых членов, чтобы не оказывать невольного давления на приемную комиссию.

Однако за последние годы в азербайджанскую литературу пришло новое поколение, которое уже успело заявить о себе. После очевидного провала начала девностых, которые произошел по всем бывшим советским республиками нашей стране появилась новая плеяда поэтов и писателей. И один из самых своебразных и талантливых – Эльчин Гусейнбейли. Он еще успел «зацепить» советское прошлое, закончив Московский Государственный Университет, но его становление пришлось на годы независимости. Уже первые его рассказы заставили поверить в его незаурядный талант. Я бы сравнил его «Письма серого осла» с рассказом Натика Расулзаде об ослике, который я считаю шедевром нашей литературы. У Эльчина есть фраза «Сколько не кричал я, никто на зов не отозвался». Разве это касается только ослов? И рассказ завершается пожеланием, чтобы другой осел хотя бы крикнул в ответ.

Затем было «Солнце бьет в глаза». История о том, как человек проходит в район, оккупированный нашими соседями, чтобы умереть на родовом кладбище. Сама история, заставляющая в который раз, подумать о бессмысленности любой войны. И его роман «Человек-рыба», в котором есть потрясающие строчки, наверно известные любому мужчине – «Каждую ночь я ловил свою жену, а под утро выпускал ее». Убежден: что есть женщины, которые могут высказаться еще сильнее. Некоторые его строки напоминают философию суфистов «Тот, кто лишен грусти, лишен памяти. А без памяти человек, как цветок без запаха». По-существу любая талантливая проза это познание сути божества, как и главный постулат суфизма. Но преломляемый через исламский аскетизм. Может наиболее ценно и то, что свои произведения Эльчин создает на азербайджанском языке, внося новые краски в нашу многовековую литературу. Его роман «Дон-Жуан» критики считают «историко-синтетическим» явлением в нашей прозе. А его рассказ «Ягненок с красной ленточкой» – незамысловатая история об обрезании мальчика и ритуальном жертвоприношении ягненка, отсылает нас к эпическим произведениям Нагиба Махфуза «Дом, не там где вы родились. А там, где прекратились ваши попытки к бегству» – считает великий египетский прозаик. Любая качественная проза всегда интернациональна, так как повествует о вневременных и интернациональных проблемах жизни, любви, ревности, смерти, человеческих отношений и попыток обретения счастья. Но сама проза должна опираться на национальные корни, иначе она просто будет вторична и никому не интересна. В прозе Эльчина еще чувствуется некоторая публицистичность, но это очевидно связано со временем в котором он творит. По восточным меркам он еще достаточно молод. И мы можем надеяться, что он создаст еще немало произведений, которые станут заметным явлением нашей литературы.

Чингиз Абдуллаев, Народный писатель

Август, 2018

Игра в…

На самом деле… как будто если не использовать словосочетание «на самом деле», все пойдет наперекосяк… это всего лишь игра. Не игра слов, и не игра в слова. Это игра в любовь…

В вагоне метро вглядываюсь я в женские лица. Исследую, оцениваю, всевозможные характеры, тратя тем самым, полчаса не лучшим, но весьма приятным образом. Я остро ощущаю, как с каждой новой станцией время уходит в никуда, но не жалею. Потому, что именно в эти полчаса улетаю куда-то далеко, забрав с собой одну, а если повезет, несколько представительниц слабого пола, уже придумав для них слова обольщения, слова близости, придумывая все новые и новые в случае неудачи. И это замечательная, скажу я вам, привычка, или, если хотите, кайф.

Признаюсь сразу – люблю женские губы, и они должны быть непременно пухлыми как у Сезен Аксу. Также хотелось бы отметить, что в дальнейших своих сравнениях ни разу не упомяну о Наших (как никак дело то о чести и достоинстве, да и под нынче модный суд не очень хочется).

Вот, например той, что с тонкими губами и узким носом я ничего не сказал бы, если даже имел бы возможность. К тому же у нее маленькая грудь, как у Джуди Фостер. Мелкогрудые женщины бывают неверными, злыми и эгоистичными. Конечно же, это не относится ко всем представительницам прекрасной половины. Как и везде, здесь есть исключения, особенно среди моих читательниц! Я получал неописуемое удовольствие от слов, которые с особой тщательностью отбирал, заучивал наизусть, повторял, но ни разу не произнес вслух (заметьте ни разу). Я сознательно извожу читателей (читательниц), ибо они пытаются найти хоть какой-то смысл в прочитанном – А никакого смысла-то и нет. Может быть, это игра в слова или игра слов, а любовь вне игры. Бог его знает.

А эта с голубыми глазами, похожая на Туркен Шорай, давно пытается меня заарканить. Какие глаза! Светлые, чистые! Как говорят поэты: необъятные, словно небо, глубокие, как океан и так далее. В общем, ее взяла, я очарован. Теперь я понял, что мужчины – змеи. Их легко околдовать с помощью женских глаз. Но не тут-то было.

Мой взгляд оторвался-таки от двух больших озер глаз незнакомки и ловко переместился на пышную грудь. Тут мне вспомнилась Памелла Андерсон (и несколько наших красавиц). На меня стали наезжать мысли, порочащие мусульманского мужчину. От пышногрудых всегда веет добротой и щедростью, и я признаю, что испытываю в этом острую необходимость, равно как и все мужчины. Необычайно обрадованный такой удаче, я быстренько проштудировал в голове давно подготовленную речь.

Но какая-то сила заставила меня посмотреть на девушку, сидящую прямо передо мной. Я подумал, что ее здесь, наверное, не было. Или же я слишком долго находился во власти пагубных мыслей.

Это была она! Конечно же – это она! Та, которую я ждал тысячу лет, ту, которую я каждый день воскрешал в своих мечтах, и не мог даже в мыслях подумать о ней плохо. Нежное создание сидело сейчас прямо передо мной.

Сначала по неизвестным мне причинам, я долго и пристально посмотрел на нее, а Создание лениво приподняло веки, выкрашенные в цвет фиалки и взглянуло на меня, точно как фиалка выглянула из-под снега и как будто увидев меня во сне, также неторопливо закрыла очи. Борясь с напавшей на нее зевотой, Моя Мечта то и дело прикрывала рот ладошками и тут же опускала их на колени, где красовалась очень стильная сумка с надписью «Levi's». Спрыгнув в вагон прямо с рекламы французских духов, Моя Красавица носила на лице пухлые губы, прямой нос, а на теле – груди, похожие на тот сорт граната, какой был только у дяди Сейфеддина в деревне… Сколько раз я срывал эти гранаты. Интересно, как бы сейчас мне пригодился мой криминальный опыт? Кожа ее источала какой-то необыкновенный свет, подобно Мадонне: не певице – нет, а той, что с картины Рафаэля. В общем, все в совокупности и длинные ресницы, и раскосые глаза, и волосы цвета каштана являли собой образ женщины, которую я мог назвать идеальной. Я влюбился! Я вступил на тайн-ственную тропу любви, которая как бывает таинственной и посему столь притягательна.

После Она принялась немного искусственно протирать свой божественный ротик платочком, вероятно, чтобы скрыть некоторое смущение, и я хорошо разглядел ее нежные, каку Анжелики Варум, руки. Платок был с не очень ровными, выходящими за край узорами и сильно отличался от фабричных, мне подумалось, что она буквально вчера сшила его сама. Об этом я мог судить по запаху новой ткани, который с удивительной быстрой дошел до моего крупного носа. Очень люблю запах, исходящий от новых вещей. Он уносит меня в детство, где очень редко мне доводилось его чувствовать, я был самым младшим в семье… И советская система, приучающая нас к экономии, в общем-то, была тут ни при чем, просто семья моя была слишком бедна. И если мне что-то перепадало, я очень бережно относился к вещи, пока та полностью не утрачивала свое первоначальное благоухание. Судя по ее платку, мы тут могли бы понять друг друга. Может быть, участь последнего ребенка большой семьи также коснулась и ее… Но несовершенная вышивка может также судить и о признаках нервозности в характере этой Милой Особы… Хотя женщины со страстной грудью редко бывают неврастеничками. В мыслях они часто представляют себе, как какой-нибудь мачо ласкает два великолепных образования на их грудной клетке. Этот таинственный, но досягаемый объект они носят прямо перед собой, это их занимает, а мужчин приводит в состояние бешенства. А они сами получают от всего этого и от своих грудей огромное удовольствие! С чего им быть злыми…

А значит, выходящая за край вышивка скорей признак дилетантства (в искусстве вышивки) или в крайнем случае, уносящих ее куда-то романтических мыслей. И еще… она явно была из хорошей семьи… Новый платок и особенные узоры на нем требуют времени и, конечно же, денег. И квартира у нее, наверное, есть…

Я еще раз посмотрел на ее лебединые руки и подумал, что, наверняка еще никто не осмеливался прикоснуться к ним. Очень трудно вообразить, как ее нежные руки хрустят в лапах какого-нибудь волосатого медведя. Ее и обнять-то трудно. Женщины поначалу пугаются волосатого тела, и может именно этот манящий ужас заставляет их полюбить мужчину. Полюбив, они как бы нейтрализуют для себя объект страха. Хорошо, что они понимают всю прелесть волосатости, прежде чем окончательно состариться.

Тем временем Она откинула волосы назад, точно как Ким Бесенджер. И в эту минуту, исходящий от каштанового водопада запах французских духов «Climate», сразив первой волной мой крючковатый, почти орлиный нос, второй волной проник в приемник моего мозга и мгновенно опьянил меня.

Далее Объект Моего Изучения достал из сумки тетрадку… Студентка…! Не могу сказать точно, что там было написано, но явно на латыни и скорее всего названия каких-то лекарств. Стало быть, будущий врач…!

И представьте себе: у мужчины, без образования, можно сказать неуча, но при этом обладающего высоким ростом, здоровыми лапищами и большим носом (нос придавал моему лицу рыцарское выражение) – вот такая хрупкая, красивая жена, к тому же доктор. По меньшей мере, это вызвало бы зависть всего нашего села, а может и всей страны!

Завладеть ею нелегко, нужна борьба! Как говорил мой друг: женщина – это крепость и ее нужно брать! Эта крепость очень таинственна, а сравниваемый с ней объект – манящий до одержимости. Крепость может оказаться неприступной, а может пасть. Ее надо изучить, узнать слабые стороны, а для этого нужно время! Как раз времени у меня и не было! Я повторил про себя абсолютно все выученные наизусть красивые и очень сладкие слова. И не зная куда их деть, сглотнул слюну.

Вот скоро мы выйдем из подземки.

Я подойду к ней и скажу: «Салам! Вы меня не узнали?», а она задаст тот самый вопрос, с которого все и начнется:

«Разве я должна была Вас узнать?»

«Да, действительно с чего это Вы должны были меня узнать… Ну, хотя бы, потому что я долгие, долгие годы ищу Вас, думаю о Вас, и Вы должны были меня узнать по импульсам, по посланным Вам – единственной, энергетическим волнам!»

«Интересно!», – говорит она.

«А я что говорю? Конечно, интересно!»

«Вы всегда такой самоуверенный…», – она говорит.

«Всегда!», – говорю.

Идем дальше… «Знаете, я считаю, что для знакомства совсем необязательны имена, то есть Вы вольны звать меня как Вам заблагорассудится, я бы хотел звать Вас Мила!», говорю.

«Ничего себе! А имя мое Вы откуда знаете?», – вопрошает она.

«Просто по поверью я девять дней подряд насчитывал на небе по девять звезд и увидел Вас во сне. Теперь Вы знаете, что посланы мне небесами!»

Затем я возьму ее за руку… «Нет, нет что Вы!!! Не подумайте ничего плохого, (не могу же я позволить себе лишнего, например, заглянуть ей под юбку, тем более прямо на улице и потом это противоречило бы тому, что я видел во сне) я о Вас, Милочка, только светлые думы думаю! Она смотрит на меня очень тихо своими красиво сонными глазами. Разговор непременно должен продолжаться в таком духе… Прямо как в кино… (Ах, Париж, Париж!)

Мы вышли из метро. Беспощадные пассажиры, не догадываясь о нашей большой любви, создали между нами живую стену. И я увидел ее отдаляющуюся. Длиношеяя, как Джулия Робертс, Она сначала испуганно посмотрела по сторонам и вдруг раскинув объятия побежала навстречу к стоявшему у выхода парню. Его я не мог хорошо разглядеть, после метро свет слишком сильно слепил глаза, но ее очертания в лучах солнца казались еще прекраснее.

Наконец, она достигла своего возлюбленного, и легкие как пух ручки легли на крепкие плечи, только в этот момент я увидел его лицо… Это был я! И я как всегда улыбался……

«Здравствуйте, ханум, долго ли Вы меня искали?..»

2000 г.

Невеста с Севера

В эту историю я влип, можно сказать не то, чтоб на ровном месте, а прямо на ходу. Шел я себе, шел, долго ли шел или коротко, по горам да долинам, брел по ущельям, карабкался по скалам… Стоп, да меня, кажется, опять заносит в альпинизм…

Начну-ка, лучше снова. Выехали, значит, как-то я да мой портфель в путь-дорогу, направляясь к нашим северным соседям. Меня с моей поклажей ждали в городе N (не стану называть его, вам это не интересно, да и в моем рассказе он будет играть самую что ни на есть второстепенную роль) на какое-то мероприятие врачей для животных (на вашем языке их называют ветеринарами). Чтобы вспомнить, что это было за мероприятие, надо было бы покопаться в куче пригласительных, но, во-первых, не так уж и важно, что это было за мероприятие, а во-вторых, у меня не хватит терпения искать то приглашение, а у вас – ждать, пока я его найду. Уверен, что как истинные азербайджанцы, вас больше интересует случившееся со мной. Вот о нем я сейчас вам и расскажу.

Но, прежде, чем перейти к сути, совершенно искренне скажу вам – я стал ветеринаром из-за нашей буйволицы. Купили мы ее у Миркиши давно, еще когда я был совсем маленьким. И вдруг эта буйволица, которая стоила целого стада, серьезно заболела. Начался у нее понос, и так она и скончалась. А перед смертью выкатилась из ее глаз слезинка. Я-то к тому времени хорошо знал, какие это страдания, когда тебя несет, поэтому прекрасно понимал, как она бедняжка мучается. А остальным все было нипочем. Видно у них никогда не болели животы. Может, когда и болели, но я что-то не помню, чтобы они часами посиживали в уборной. Ну, разве что бабушка могла посочувствовать нашей бедняжке буйволице. Она тоже бывало, жаловалась на запоры. Вот тогда-то я назло домашним решил стать не человечьим врачом, а ветеринаром. Поступил в техникум у нас в райцентре, проучился там два года, получил, как говорила бабушка, царский диплом, опровергнув тем самым мнение будто у меня каменное сердце.

Чтобы между нами не было никаких недомолвок, я должен разъяснить эту историю насчет каменного сердца. Надо вам сказать, что в детстве я слыл искусным охотником на соседских кур, которым умел ловко перебить ногу. Разумеется, все наши соседи и близкие находили мое поведение крайне антигуманным. На самом же деле я лишь претворял в жизнь мечты бабушки.

Потому что бабушка, завидя в нашем огороде соседскую курицу, швыряла в нее камнями, целясь именно в ногу. Но ни разу бабушке не удавалось поразить цель. А ваш покорный слуга отличался поразительной меткостью, но вместо призов ему доставалась только брань от домашних и соседей. Все это, конечно, теперь уже далеко позади, и мне удавалось не раз доказывать, что мнение обо мне, как человеке жестокосердом весьма ошибочно. А теперь перейдем к мелодраматической части моего рассказа.

Сначала все шло хорошо. Купил билет, сел в самолет, долетел. Пропущу всякие несущественные мелочи, скажу только, что в клубе ветеринаров мне дали двухметровый чертеж – как проехать в поселок, где будет проходить это самое мероприятие. Через полчаса я уже стоял на перроне, откуда отходят пригородные электрички, и ждал поезда, одновременно выясняя – ходят ли вообще поезда до поселка Рог (наши северные соседи почему-то именно так назвали поселок, где намечалось это ветеринарное мероприятие. Но никто не мог дать мне вразумительного ответа. Я не отчаивался и продолжал расспросы, пока меня не отослали к стоящей в некотором отдалении небольшой группе людей. Я подошел к ним и спросил едет ли электричка в этот проклятый поселок. И опять я не получил никакого ответа. И ни то, что не ответили, даже не обратили на меня внимания. Даже повернулись ко мне спиной. Я совершенно отчетливо понял, что люди, ожидание поезда с которыми уравняло нас в статусе, игнорируют меня из-за того, что в этой компании блондинов я оказался единственным брюнетом. Тут во мне бурно взыграл инстинкт самолюбия и я выдал по полной программе все, что о них думаю. Сейчас мне неохота пересказывать всю мою тогдашнюю речь, могу только упомянуть весьма удачную, на мой взгляд мысль:

– Я – врач, и насмотрелся на блондинистых баранов, вроде вас…

Слово “врач" я произнес с особым пафосом, и собирался уже хлопнуть портфелем оземь, но какая-то пожилая женщина перехватила не столько даже мой портфель, сколько злобу и спокойно сказала:

– Успокойтесь, молодой человек, Поберегите ваши нервы для старости, а уехать в ту дыру можно именно с этой платформы.

Я вошел в вагон гордый, как аист. (Неплохое сравнение, да, – гордый, как аист? А еще кое-кто говорит, что в моих рассказах мало образности.)

– Здесь свободно? – спросил я. И опять никто не ответил. Я плюнул и сел, не дождавшись ответа. Да и зачем мне нужно чье-то разрешение? Что, он ему по наследству досталось? Или это его папа изобрел поезд? Сижу себе, думаю обо всем этом, и тут замечаю, что рядом со мной сидит молодая женщина. Собственно то, что она молодая, я узнал только когда она спрыгнула с поезда. Потому что нижнее белье ее оказалось плиссированным, а такое белье носят только молодые. Рядом с ней сидел маленький мальчик. На это я уж совсем не обратил внимания, о чем потом горько пожалел. Знал ведь, что на детей надо обращать особое внимание, что надо в первую очередь сдружиться именно с детьми. Иначе… Короче, сижу себе, любуюсь пейзажем за окном.

Думаю о чем-то. Не важно о чем. Готовлюсь плавно к сладостному, беззаботному, но крайне необходимому процессу дремы, как вдруг чувствую, как что-то обжигает мне бок. Оглядываюсь и вижу, как этот самый мальчишка, что был рядом с женщиной, стоит сбоку и совершенно спокойно совершает деяние, недопустимое в общественном месте, а попросту говоря, вынув свое мужское достоинство, впрочем, какое там достоинство – вот инструмент, который Залха увидела у нашего односельчанина Имралы – это достоинство, а тут так себе, отросток не больше шелковичного червя, и орошает меня из него. Я с криком вскочил на ноги. Высказал его матери все, что думал по поводу ее сына. Та, не переставая, затвердила “Простите, Бога ради…”

Окружающие смеялись. Видя это, она тоже присоединилась к остальным. Тогда я в бешенстве сорвал с себя рубашку и выжал на нее эту (примите к сведению!) вонючую жидкость. Судя по всему, женщина этого не ожидала. Она тоже завопила и вскочила на ноги:

– Нахал! – воскликнула женщина. Я с достоинством ответил, что это она нахалка, ее отец – нахал, все их семейство, включая кошку – нахалы. С утра морочит людям голову рассказами о благовоспитанности своей кошки, но не может научить приличиям своего оболтуса-сына. Женщина возразила, что я бездушный и бессердечный человек, а обгадивший меня мальчик – еще сущее дитя, и нельзя так раздувать всякую ерунду.

– Да знаете ли вы, кто я такой? – закричал я. И, не дожидаясь ее ответа, вытащил из портфеля журнал, где я был запечатлен обнимающим одного из своих “пациентов" – ягненка, а под фотографией была напечатана статья “Друг животных”. – Это я бессердечный? – орал я, тыча им в глаза журналом.

Я неистовствовал, но вдруг, взглянув на свое улыбающееся фото, успокоился. До чего же я выглядел счастливым. И ягненок улыбался, и даже чем-то был похож на меня. Женщина, увидев мою фотографию, тут же растаяла. И так, и здесь, в российской глубинке, мне удалось доказать, что я не бессердечен. Она стала уговаривать меня не нервничать, оправдывалась тяжелым характером своего Вовочки, который, едва увидит возле нее мужчину, тут же спешит его… ну, это самое.

– Что значит “это самое”, удивился я? Все имеет свое название, и должно быть названо.

Но я – врач, и верный клятве Гиппократа, тут же взял себя в руки, тем более, что вспомнил женщину на перроне, уговаривавшую меня не нервничать по пустякам. Кажется, в нашем техникуме в клятве Гиппократа был этот самый пункт насчет нервов. Потому что, стоило мне начать нервничать, как преподаватели тут напоминали мне о клятве Гиппократа. Но даже если это было не так, в настоящий момент о Гиппократе необходимо было вспомнить. Я же собирался подвести итог этим размышлениям, как мое внимание снова привлек звонкий голос женщины. Он зазвучал у самых моих ушей и был на этот раз мягким и нежным. Она говорила о том, что мероприятие, на которое я еду будет проходить недалеко от ее дома. Она приглашала меня к себе, обещала отстирать рубашку. Говорила что дома нет никого, кроме ее матери и Вовки.

– А ваш муж?

– У меня нет мужа, – ответила она.

– Как это? А кто отец мальчика?

– У него нет отца… Она произнесла это так гордо, будто иметь мужа было чем-то постыдным и неприличным.

– То есть как это – нет. Не с неба же он свалился, – удивленно спросил я, тыча мальчика в бок.

– Не с неба свалился, а на земле нашелся. Мы нашли его на дороге.

Потом Вера (так звали мою попутчицу) сказала, что была бы рада, если я бы я принял ее приглашение. Что, мол, я не пожалею. Но, увы, я пожалел. То есть поначалу, до того момента, как я начал жалеть, все шло хорошо.

Мы пришли к Вере домой. Но перед этим Вера потянула за стоп-кран и стала уговаривать меня спрыгнуть на землю. Отсюда, мол, до поселка короче. Но я, естественно, отказался, не желая рисковать по пустякам. Вера с Вовкой спрыгнули. Поезд тронулся, и тут я увидел, что Вовка размахивает папкой, в которой хранились все мои газеты, журналы, документы, то есть все, что составляло смысл моей жизни, мою визитную карточку, если хотите. Видно, мальчишка успел стянуть ее еще в вагоне, пока я бился в истерике. Я тут же бросился к двери, рванул ее и с портфелем под мышкой выпрыгнул из вагона.

До самого дома мы с Верой ругались, но тут снова мне на помощь пришла клятва Гиппократа, и я вынужден был в “чужом монастыре" взять себя в руки.

Вопреки ожиданиям, у Веры меня встретили хорошо. Собственно, если говорить о встрече, то мать Веры с кошкой в руках ожидала дочь у крыльца.

Мать с дочкой многозначительно переглянулись, и я ни минуты не сомневался в том, что этот обмен мимикой касался моей персоны.

Справедливости ради должен сказать, что Вера выполнила все свои обещания. Она быстро отстирала и высушила мое белье. А я тем временем искупался в бане, которая была больше похожа на крытый загончик, хлев, но достаточно чистый. Тишина и покой дома настолько расслабили меня, что я даже стал забывать о мероприятии, ради которого приехал сюда. Но имидж друга животных вернул меня к действительности.

Естественно, мы отправились туда вместе. Я вел себя, как и положено гениям. Впрочем, я имел на это право. Ведь не каждого приглашают на подобные мероприятия, тем более, не каждого ветеринара. А потом вышло так, что я на этом мероприятии слегка выпил, и меня потянуло на тосты о том, как прекрасна профессия врача, о важности дружбы между народами и животными. Впрочем, не хочу вам морочить этим всем голову. Но наутро, когда я проснулся в том же аккуратном хлеву, Вера с большой охотой пересказывала мне мои речи, утверждая, что я человек особенный, ни на кого не похожий. А потом Вера предложила мне пару дней погостить у них, если я не особенно спешу, и я тут же согласился. Как выяснилось позже, совершенно зря. Потому что оставшихся дней вполне хватило на то, чтобы я Верочку полюбил (с тех пор я называл ее только Верочкой, что было, согласитесь, проявлением моей к ней бесконечной любви).

Итак, однажды я наслаждался подаренными мне радостями жизни и любви. Рядом довольно мурлыкал и кот Веры, который, кажется, тайно ревновал меня к хозяйке, но, в отличии от Вовки, ничего лишнего себе не позволял. Разве что изредка поглядывал на меня и мяукал. Я только-только начинал осознавать, что женщины не такие уж противные существа, как вдруг зазвонил телефон.

– Алло, можно Веру Аракеловну?

– Кого?

– Веру Аракеловну.

Я ответил, что здесь такая не живет и повесил трубку. Но телефон позвонил снова. На этот раз говорил женский голос. Спрашивали Веру Аракеловну Погосову. Я спросил у мамаши (так я уже по-семейному звал маму Веры) живет ли здесь Вера Аракеловна?

– Конечно, – ответила она, ведь это же наша Вера.

– Ярость азербайджанца ударила мне в голову. Как это, Вера армянка?

Кажется, при этом даже лицо мое изогнулось в форме вопросительного знака.

– Нет, русская, – ответила мамаша.

– А откуда тогда взялся Аракел?

– А из увольнительной. Выяснилось, что отец Веры, Аракел, служил здесь в армии и как-то пошел в увольнение, случайно споткнулся и упал аккурат на Верину маму, причем упал так удачно, что ровно через девять месяцев, опять же совершенно случайно, на свет появилась Вера. В те времена на матерей-одиночек смотрели с неодобрением, поэтому в документах она записала Аракела отцом Веры. Хотя, может быть, им был вовсе и не Аракел.

Но как докажешь?.. Наука в те времена не достигла еще нынешних высот, люди не умели ни предохраняться от беременности, ни определять подлинность отцовства. Глупы были люди. Слава Богу, что по случайности Аракел забыл у них свою увольнительную, которая и явилась единственным доказательством его причастности к рождению ребенка, во всяком случае ее хоть можно было предъявить в качестве оной работникам ЗАГСа. Впрочем, знай она тогда, что все обернется именно так, и страна советов развалится, она не стала бы делать подобной глупости. Но откуда ей было знать, она же простая женщина, а не пророк… Записала бы вместо Аракела Ваську. В конце концов, не так уж трудно было бы уговорить и самого Ваську, и работников ЗАГСа.

"Все мужики одинаковы”… Вы уже поняли, что этот утешающий монолог принадлежит Вериной маме.

А я никак не мог смириться с происшедшим. Как же, здесь, на просторах России, я опозорил свою нацию! Я думал об этом, и кровь мчалась у меня по жилам, как испуганный ишак Моллы Насреддина. (Вот вам еще одно образное сравнение). Скандал, учиненный мной, был столь же стремителен и яростен.

Я кричал, что они нарочно заманили меня в свою ловушку. Потом бросился на чердак, горя желанием покончить с собой, ибо не видел другого способа смыть свой позор. Как это, я полюбил армянку! Обнимал, ласкал ее.

Останься я здесь еще немного, она бы от меня забеременела.

Я лез на чердак, а Вера уговаривала меня не делать этого. Ясно, что я бы не убился – это точно, а покалечиться случайно могу. А если бы и умер, меня хоронил бы Васька. Но я был против Васьки. Я представил свою смерть.

Дом Веры вместе с чердаком высотой не более десяти метров, но это не помешало мне увидеть, как я падаю с гораздо большей высоты, точней лечу вниз головой с ускорением, которое рассчитал еще Ньютон. Особое удовольствие доставило мне зрелище Веры, рыдающей и рвущей на себе волосы над моим бездыханным телом. Не над каждым умершим любящая женщина будет рвать волосы. Потому-то азербайджанские поэты веками воспевают своих возлюбленных, чтобы после смерти обеспечить себе женщину, рвущую на себе волосы. Жаль все-таки, что Вера армянка, а не азербайджанка. Видно, это моя судьба. Я уж не говорю о священнике на похоронах. Он будет отпевать меня: “Во имя отца, и сына, и святого духа”. Я слышал уже церковный хор.

Это было прекрасней всего. С детства я люблю слушать хоровую капеллу. Собственно говоря, ни религиозные, ни музыкальные проблемы не имеют к моему рассказу никакого отношения. Но я думаю, что это недостойно: родиться мусульманином, а быть похороненным по-христиански. Хотя я и не знаю, как становятся мусульманами. Например, христиане своих детей крестят в святой воде, а мы с какого момента можем считаться мусульманами? Но мне было не до философствований. К тому же лучше всего умирать в Азербайджане.

Положат покойного посреди комнаты и давай рвать на себе волосы, да раздирать лицо. А русские начала примут водки. А потом уложат покойного на стол, еще и “бабочку" ему на шею нацепят. Или же сначала положат покойного на стол, а потом принимаются за водку. Впрочем, какая разница – они исполняют свои традиции. Но мне не понравился костюм, который надела на меня Вера. Это кажется осталось еще от ее покойного отца. Мне стало не по себе. Я уж не говорю об этом Ваське. Он же плачет понарошку. Ведь этот сукин сын ни разу не видел меня. Если б он меня видел, то и я должен был бы видеть его. Я же его не видел. Да картина, прямо скажем, была малорадостной. Я с самого детства не о такой смерти мечтал. Я должен умереть дома, слыша рев нашего осла, вой собаки, кудахтанье кур. Так записано в книге моей, и я не имел права изменять своей судьбе, нашему ослу, собаке, кошке. Вера умоляла меня. И чем дольше смотрел я на слезы, текущие по ее щекам, тем больше мне становилось жаль ее. Я уже проклинал все на свете – что она родилась от армянина. Да, я любил Веру, но не так-то просто жениться на дочери врага, опозорить свою нацию. Поэтому я собрал в кулак все свое мужество и национальное самосознание, и покинул Веру. Я сел в первую же электричку, и снова встретил ту пожилую женщину, с которой познакомился до всей этой трагической истории моей любви и которая советовала мне не нервничать. Она улыбалась…

Я же, стремясь забыть ее, свою большую любовь, сел писать домой. Но естественно, что сам я оказался дома раньше, и мне было стыдно читать собственное письмо. В письме я признавался, что люблю ее. Как же низко я пал. Полюбить армянку. Впрочем, во имя национальной гордости я отказался от великой любви, и поэтому чувствовал себя гордым и возвышенным, как растущий перед домом тополь. Да теперь я сидел на верхушке этого тополя, до нижних веток которого раньше не мог и дотянуться, ел виноград и швырялся ягодами в лысые и косматые головы, проплывающие под деревом…

Какими жалкими и ничтожными казались люди. Я в полушаге между счастьем и несчастьем. Потому что, все вышло совсем не так, как я предполагал, и были вещи посложней попыток забыть мою великую любовь, и были они суждены мне задолго до того, как родился я. Может быть, и родителей моих тогда еще не было на свете…

Но, чтобы не мучить вас, скажу, что через несколько дней раздался телефонный звонок. Звонили не мне, а нашему директору. Тот вызвал меня, долго, изучающе смотрел на меня, потом встал и подошел к окну. (Вы такое могли не раз видеть в кино.)

– Ну, что за х… ты опять спорол?

– Ничего я не делал. А в чем дело?

– Это у тебя надо спросить. Потому что тебя разыскивает КГБ… Для большего эффекта, чтобы нагнать на меня больше страху, слово <кэгебэ> он произнес чуть ли не по слогам и с расстановкой.

– Точней, они тебя нашлии вызывают туда… Он кивнул в сторону здания КГБ.

– Не знаю, может, это связано с последними экспериментами. Ведь я работаю над проблемой скрещивания в естественных условиях английских племенных телок с нашими быками.

– Нет, эксперимент тут не при чем. Подумай как следует.

Я, естественно, не задумываясь, ответил, что больше ничего за собой не знаю.

В КГБ меня встретил мужчина средних лет в очках. Одет он был безлико: белая рубашка, черный галстук. Впрочем, они все похожи друг на друга, даже если и не похожи, для меня они все на одно лицо…

– Значит, это вы герой?

– В его голосе было больше укора, чем вопроса.

– В каком смысле – герой?

– Не спешите отвечать на вопросы. Правда, и вопросы еще не начались… Насколько близко вы знакомы с Верой Аракеловной?

У меня лицо вытянулось от удивления, и каждая мышца на лице затрепетала:

– А вы ее откуда знаете? И в ответ услышал хорошо знакомые по множеству фильмов слова:

– Здесь вопросы задаю я, молодой человек.

Я ответил, что прекрасно знаю ее и, не дожидаясь дальнейших вопросов, рассказал этому человеку все до мельчайших деталей, конечно, опустив несколько интимных подробностей. А в конце я сказал, что принес свою великую любовь в жертву национальной гордости.

– Значит, армянка… любовь… Молодой человек, вы не хуже меня знаете, что вся эта любовь – это чушь, все осталось в прошлом. Времена Лейли и Меджнуна прошли.

Я попросил его говорить только о себе. Заявил, что Вера не имеет никакого отношения к армянам. Что она никогда не видела своего отца. Что осталась сиротой еще до рождения и не знала отцовских ласк. Что отец ее даже не слушал, как она стучит в живот матери. Кстати, последние слова принадлежали моей не состоявшейся свекрови.

– Это все болтовня, вот пошлем тебя в отдел фильтрации, сразу поумнеешь.

В оправдание я сказал, что отца Веры вполне могли звать не Аракелом, а, скажем, Адилем. И фамилия ее вполне могла бы быть Пашаева. И все это простая случайность.

– Дети случайно не рождаются, молодой человек. Во всяком случае не настолько. Или ты думаешь, что мы здесь не знаем, как и откуда рождаются дети?..

– Но она и по-армянски ни слова не знает. Теперь я уже защищал Веру, и поэтому глаза гэбэшника, наливались кровью, как у испанского быка. (Вот вам еще один образ. Пожалуйте…)

– Это мы обсудим позже, – проговорил он.

Меня заперли в какой-то маленькой комнате, где я предался раздумьям. И каждый из вопросов, которые я задавал себе, вполне тянул на объект изучения целого научно-исследовательского института. Откуда им известно о моем знакомстве с Верой? А, может, это часть большой провокации, организованной против меня? А может, и Вера с ее мамой участвуют в этом? Почему они оставили меня жить у них? Ведь я им никто. Они хотели что-то выведать у меня? А может, и женщина, которая смеялась в поезде, тоже была сотрудницей КГБ? От этой глубокой и мудрой мысли мой высокий лоб, свидетельствующий о несомненном уме, покрылся холодным потом. Я вскочил и начал быстрыми шагами расхаживать по своей клетушке, явно напоминая при этом несгибаемых коммунистов. Я вспоминал каждую деталь нашего знакомства – как кадры киноленты замелькали они передо мной. (В кино вам не раз доводилось, видеть, как воспоминания героя оживают у него перед глазами.)

Морщины на лбу свидетельствовали о напряженной работе мысли. Ага, та, смеющаяся женщина и была мамой Веры. Только она загримировалась. Потому, наверное, Вера и стащила меня с поезда на ходу, чтобы мать успела домой раньше нас и подготовилась к встрече. А ребенок, это дитя… Да никакое это не дитя… А хорошо подготовленный сыщик. И мои документы он взял намеренно, чтобы я пошел за ними. Это им нужно было для дальнейшей операции. Причем, здесь могла быть замешана и Интелленджис Сервис. Да и вообще все разведки мира, может, и Интерпол интересуются мной. А вдруг мои исследования, действительно имеют огромное, невиданное до сих пор в мировой цивилизации значение. Моя бедная покойная бабушка, она с детства верила, что я стану великим ученым. Живи она сейчас, знай с какими могущественными силами и во имя чего я веду свою борьбу, может, она и не умерла бы. Я в растерянности тер лоб. Конечно, дело здесь серьезное.

Может, это проверка? Возможно. Может, это один из способов проверить насколько граждане преданы своей родине? Они имеют возможность убедиться, что я не болтун. На встречу с инопланетянами можно посылать только хорошо проверенных людей, умеющих держать язык за зубами. А ведь они могли узнать, что я с детства интересуюсь инопланетянами и мечтал стать космонавтом. Ведь когда сдохла наша буйволица, бабушка сказала мне, что она не умерла и душа ее на том свете. Что-то у меня с памятью – когда бабушка говорила мне это – после смерти буйволицы или дедушки? Но говорила – это точно, и добавила еще, что и ее душа улетит на небо. Но ведь я мог спасти их. Только теперь я понял, что как не случайно рождаются дети, так и я не случайно стал ветеринаром. Может, поэтому меня и хотят направить в другую Галактику, на встречу с внеземной цивилизацией. Во всяком случае, это дело довольно серьезное. Ни в чем нельзя признаваться. Я вспомнил фильмы про разведчиков. Да, я должен все отрицать! “Я ничего не знаю.

Ничего не слышал. Помню ли я партизан? Им не провести меня…" Конечно, здесь не последнюю роль сыграло и то, что я два года проучился в техникуме, и мои нынешние эксперименты. Клятва Гиппократа. Поведение волков, попавших в западню…

– Я никого не знаю, – заявил я конвойному, который пришел отвести меня на второй допрос.

– Расскажешь это там, – сказал он.

В кабинете гэбэшника я увидел и нашего директора. У него глаза полезли на лоб, когда я повторил свое гордое заявление.

– Как это не знаешь? Вера сама приехала к тебе в Баку, а теперь сидит в изоляторе КГБ. Она во всем призналась. “…Это еще одна проверка. Не может быть…

– Ничего не знаю. Это все ложь, – упрямо твердил я. – Я никого не знаю.

Директор переглянулся с гэбэшником, покачал головой и повертел пальцем у виска.

– Мы направили туда письмо, – сказал тот.

– Все подтвердилось.

– Что подтвердилось? Вы лжете!

– Не волнуйтесь, молодой человек, – обратился ко мне гэбэшник. – Наши подозрения оказались безосновательными. С этими словами он протянул мне письмо. Оно было из города N, на конверте стоял специальный гриф. Из письма следовало, что у учительницы Погосовой Веры Аракеловны никогда не было отца. Вообще никогда не было…

События, последовавшие за моим отъездом, развивались со скоростью хорошо продуманной операции. Разлука со мной оказалась для Веры невыносимой. Она бросилась за мной в Баку. В аэропорту заглянули ей в паспорт и тут же задержали. Меня мучили угрызения совести. Как я мог не верить женщине, которая так любит меня, как мог сомневаться в искренности чувств женщины, готовой рыдать и рвать на себе волосы над моим трупом. Я не мучился так даже, когда умерла наша буйволица. Будь жива сейчас бабушка, она, наверное, ругала бы меня за то, что я не поверил своей Великой любви.

Стала бы она кормить меня яичками, яблоками? Пошлют ли меня теперь в далекую Галактику? Я не находил ответов на эти вопросы. Бедная Вера. Ее выслали обратно прямо из аэропорта. Мне только разрешили попрощаться с ней через окно. Вы не можете не почувствовать – насколько была невыносима эта ситуация. Поэтому поговорим лучше о «хэппи энде».

Итак я снова в поселке Рог, стою у дверей Веры.

– Вера, Верочка, это я, – говорю.

Вера бросается мне на шею, обнимает. И тут я чувствую, как постепенно намокает моя штанина. А рядом стоит Вовочка и… А мы отражаемся в небольшой лужице, рожденной Вовочкиной ревностью…

Петушок, петушок, беленький гребешок…

Сюжет с прицелом на сценку

Персонажи:

Хозяин

Хозяйка

Посторонний

Петух

Много чего, бывает, осточертеет в жизни. Но есть вещи, которые досаждают постоянно, даже ежедневно. Например, сливание воды в унитаз или вынесение мусора из дому. Эти опостылевшие ритуалы меня тяготят повседневно. Знаете, обидно как-то, что результаты заработанного в поте лица таким макаром превращаются в отходы, в ничто. По сути, этот пример с унитазом имеет мало какое касательство к моему нынешнему повествованию, может, и вовсе не касается. Но есть ведь такие бедолаги, которые именно из-за унитаза кончают жизнь самоубийством. Знаете, почему? Из нежелания кончить таким финалом… Это отчаянное чувство присуще и нам, людям, и братьям нашим меньшим.

Наверное, вы видели печальные случаи, когда иные горемыки вешаются или бросаются под поезд из-за собачьей жизни, а если и не видели, то читали и, возможно, не брали в голову. Герой моего рассказа также входит в группу суицидных; персонажи не выдуманы; они по ночам спокойно дрыхнут у себя под крышей, а днем под божьим небом исполняют эти противнейшие дела, но не признаются в них. Потому что они не такие олухи, как я.

Перейдем к сути разговора.

Да, скажу еще об одном, а то сердце разорвется, не прощу себе, если не скажу, что эти заметки пишу сидя на унитазе, как англичане, загодя спустив воду из бачка, потом досада сменяется ощущением суровой реальности…

Итак, слово персонажам.

Владелец петуха: – Я увидел его издали. Белый гребешок навис над глазом. Клювище – орлиный. Глазами зыркает, головкой вертит. Вроде, кого-то ждал. Среди своих сородичей ходит, хорохорится. Та, которую он ждал, не появлялась, и он досаду вымещал на сородичах, каждого наградив подзатыльником.

Я стою в базарном муравейнике, гляжу на него. Взгляды наши на миг скрестились. Глазеем друг на друга.

Я подошел. Он капризно и жеманно повернулся задом ко мне. Я хотел было дать пинка. Самцы не жалуют друг друга. Чуют, чем дышит однополый супостат.

– Почему? – спросил я у хозяина.

Продавец: «Блондина имеешь в виду?

Я кивнул.

– Не продается.

Я удивленно уставился на него.

– Если покупаешь для боя – не годится. – И уткнулся в газетный кроссворд, продолжая напрягать извилины.

Признаться, я заподозрил в нем неладное.

– Жена велела… покупаю для обеспечения приплода…

Он смотрел в кроссворд:

– «Просторечное название гомосекусулиста».

– П…

– Нет, здесь пять букв.

– Петух! – воскликнул я.

– Точно! – обрадовался он, заполняя клетки. – «Главный герой фильма «Лион»? – Торговец, не поднимая головы, стал задумчиво грызть «кобчик» карандаша.

– Ван Дамм, – попытался я помочь.

– Нет, здесь четыре буквы.

– Рено!

Он радостно вписал.

– Что ж вы маринуете его? – продолжил я тему.

– Так просто. Чтоб людей привлекать.

– Реклама – двигатель торговли.

– Да уж, да хранит их Аллах, научили и нас.

И он почесал затылок, затем – зад.

– Ну, а если все же продашь – сколько возьмешь?

Он перестал чесаться.

– Минимум – пятьдесят тыщ, – со смаком выдал он. И, отставив газету, воззрился в меня. Вернее, оценивающе ощупал меня с ног до головы, как шлюха из бара.

Отступать было некуда. Речь шла о моем покупательском достоинстве.

Слово сказано, ставка сделана.

Потому я извлек пятидесятитысячную купюру из кармана и с тем же шиком протянул ему. Он отпер клетушку, ухватил петуха за крылья, связал ему ноги и, запихнув в торбу, вручил мне. Я уловил в его глазах тень сожаления и вспомнил фильм “Кавказская пленница”.

Петух (далее – Блондин) и не пикнул. Я взял покупку и, размахивая торбой, пришел домой. Развязав ножки Петуху, выпустил во двор.

Жена подкузьмила:

– Мало было петухов у нас, еще один приперся.

Но не утаила восхищения нарядностью пернатого.

– Хорош!

И я даже приревновал ее к Петуху.

Он был действительно красив. Долго глядел Блондин на мою половину, повел бровью-глазом. С того дня между женой и Блондином возникла странная конфиденциальная связь. Мне почудилось, что хохлатый втюрился в мою благоверную и нахально, живя в моем доме, крутит с ней шашни. И интимные чувства между мной и женой стали постепенно пригасать. Но беда была не в этом. Беда была величиной с петуха, и худые мысли сверлили мне мозг.

Молчаливое соперничество с чуждым элементом (иного слова не нахожу) продолжилось несколько дней. До этой беспощадной тяжбы мы косились друг на друга со стороны. Среди кур он выглядел очень внушительным и самодовольным. Мог оседлать любую квочку. Признаюсь, эти эротические сценки возбуждали мои детородные атрибуты. Стоило Блондину подрулить к какой-либо клуше, так та сразу оседала. Я завидовал этому ловеласу. С другой стороны, этот куриный гарем был в моем подчинении. Но шахствовал в нем хохлатый падишах. Если мужчины и прекрасный пол усвоили бы язык петухов и кур, то жить было бы легко и краше.

Однажды произошло неожиданное. Когда я вошел во двор, Блондин кинулся на меня. Вроде, поджидал. Я растерялся от этой неожиданной агрессии. Отпрянул. Глаза Блондина пылали гневом. Он вновь ринулся на меня. Я отпихнул его ногой. Куда там! Не отстает. Я вынужден был подобрать палку, и огрел агрессора. Продемонстрировал ему владение палкой, как японские шаулины. Блондин был вынужден отступить, но, сохраняя лицо, начал гордо расхаживать среди кур. Те окружили его, будто ограждая от моего натиска, и раскудахтались. В этот момент мне представились мафиози, тешащиеся в джакузи с красотками. Я подумывал: не зарезать ли его. Теперь я был и не рад, что купил этого нахала. А жена не могла нахвалиться, нарадоваться:

– Соседки ко мне примазываются: хотят яичек петухом зачатых. А яйца сейчас – цены кусаются.

Мне было чихать на ее восторги.

Блондин, хоть и выполнял свое назначение, но посягал на мой авторитет в доме. Говорят же, двум петушиным головам в одном котле не вариться. Либо он должен был повиноваться мне, либо я должен был терпеть все его выходки.

Я пришел к мысли приручить, “замирить" его. Но попробуй его поймать. И он почуял, похоже, это, не подпускал. Сиганет в густые заросли кизила, спрячется; а иногда выбирается для исполнения своих петушиных обязанностей.

Однажды я его и настиг “при исполнении”… Пока он усердно занимался сексом с новой квочкой, я накинул на него рыбацкую сеть. Он попрыгал, пометался, замер. Я связал ножки неблагодарного соперника, запихнул в торбу и понес к петушатникам, устраивавшим бои.

– Теперь покажешь свою доблесть петушиную там, где надо.

Первым его соперником оказался петух с белым пятнышком на лбу – по кличке Таш га”. Блондин одним-двумя наскоками уложил его наземь и захорохорился. Глянул на меня, крылья раскинул и закукарекал. И заходил, как боксер в кураже по рингу.

Он уложил и второго соперника.

Третьим вышел тощий агдамский петух. Блондин при виде его громко закукарекал, накинулся, лапкой поддел, клювом долбанул. Агдамский петух держал удар, не дрогнул, будто и не беженский доходяга; на атаки Блондина реагировал насмешливо, а после, пользуясь длиной своей шеи, долбанул врага по темечку. Блондин от неожиданности опешил, глянул на меня. Я заорал: “Вперед!”.

Блондин вновь ринулся в бой, но от полученных ударов зашатался. Уже и головка в крови… поплелся прочь, подался в густую траву. Поражение Блондина меня взъярило: показалось, что он уступил нарочно, чтобы осрамить меня прилюдно. Я ухватил его и вновь бросил на поле боя. Агдамский петух на сей раз явно хотел его доконать, все долбал и долбал по башке. И тут почему-то мне стало жаль моего вояку, к тому же, заговорил инстинкт собственника, и я со зла пнул ногой агдамского задиру. Ибо у настоящего мужчины ни собака, ни даже петух не должен быть поверженным. Но тут хозяин петуха на меня захорохорился. Я – ноль внимания. Раскрыл торбу, и Блондин, не заставив себя упрашивать, юркнул в нее… Принес домой и выпустил во двор. Вышло так, что не агдамский петух, а я одержал победу над ним… Мне этого-то и хотелось. С того фиаско при виде меня Блондин убегал и прятался. Затаится за деревом и зыркает, когда же я уйду. А если и подойду, он старался держаться с достоинством, но оставлял себе пространство для драпа, при этом кружил вокруг своего куриного гарема. А мне потеха. “И это – мужик?" – усмехался я и, подойдя, давал ему пинка. И, надо же, куры стали сторониться, избегать его, уже, вроде, и не считаются с ним. Блондин выглядел жалко и убого, как обанкротившийся миллионер…

Хозяйка:

Я, как увидела его, влюбилась. Он был похож… на средневековых рыцарей… Или на нынешних богатых и самодовольных мужчин. Соседки, чьи мужья подались на заработки в Россию, из-за забора любовались им. Когда Блондин настигал очередную подругу, соседушки ахали-охали. И все просили яичка от той самой несушки. Он выглядел еще грациознее во время амурных утех. Я его кормила с руки, и он хорошел день ото дня. Вхожу во двор, он из-под гребешка посмотрит – сперва насторожено, потом – хитро, по-свойски, а после совершено нахально уставится. А однажды я перехватила его наглый взгляд, устремленный мне в промежность. Стыдоба! Как если бы чужой мужик в бане глазел на меня голую… А еще как-то он вдруг возьми и клюнь меня в бедро. В этой выходке сквозило некое ревнивое чувство, он ревновал, видите ли, меня к квочкам, не подпускал их близко ко мне. По ночам иногда кукарекал. Мне чудилось: это он для меня. И голос какой-то музыкальный, вроде, не кукарекает, а поет. Но однажды муж принес его в таком истерзанном виде, что у меня сердце заныло. Глаз подтек, гребешок разорван. Проиграл бой… и был похож на побитого рыцаря. Ни следа от победительного, денежного мужчины. Теперь он ни на что не годился. Соседки уже не выглядывали из-за забора, шушукались, судачили между собой. Блондин уронил нас в глазах окружающих. Я уж и видеть его не хотела. Взяла его и затолкала в курятник.

Посторонний:

Хозяин дома предупредил нас: остерегайтесь Блондина. Этот петух действительно оказался красавцем, и мне даже завидно стало. Я с детишками пожаловал к нему в гости. Только вошли во двор – как Блондин ринулся на нас и – прыг-дрыг на меня. Я его отпихнул. А он не отстает. Я выхватил прислоненную к стене палку и тюкнул петушка по башке – звон как по пустому котелку. Ну, отцепился, вроде, но опять – в атаку. Еще разок огрел я его – он плюхнулся, приподнялся и побежал, ковыляя. Стал и, как ни в чем не бывало кукарекнул. Но голос какой-то не петушиный.

– Жалко его, – вздохнул мой сынишка и оттащил меня за руку. Я пригрозил агрессору.

– Еще раз подойдешь к детям – пеняй на себя! Но вот сегодня я не мог поверить своим глазам. Дочурка моя взяла Блондина на руки, гладит, голубит, время от времени перышки отрывает и бросает, а Блондин доволен и не пикнет. После он ни к кому не приставал. При виде нас – шмыг-шмыг и за дерево или затеряется в куриной компании.

В конце концов, мне стало жаль его.

– Отныне ты свободен, – говорю. Он распахнул крылья, захлопал ими, кукарекнул. То есть, это означало, что тебя никто в расчет не берет…

Петух:

Все начиналось хорошо.

Среди людей он выглядел весьма прилично. Такой пригожий, импозантный, аккуратный. Я гляжу, куда он двинется. Подошел ко мне и уставился. Я понял: вот тот, которого я искал, и отныне моя судьба связана с этим человеком. Признаться, я счел его мужчиной. Молчу, слушаю разговор моего прежнего хозяина с будущим. Мне, знаете, очень понравился джентельменски жест “нового”, – как он без колебаний достал пятидесятитысячную бумажку и протянул “старому”. Мой старый хозяин такую купюру видел редко, только по праздникам. А так выручка – по вечерам считал “Низами”, “Мамеды”, то есть пол- или тысячные. Вообще-то он был туповат, день-деньской бился над кроссвордами, и ни один не мог решить до конца. Когда к вечеру он сердито запирал клетку, я понимал: и сегодня день не удался. Потому что для него разгадывание кроссвордов было поважнее торговли. А когда торговля не шла, он то и дело вымещал досаду на мне, лупцевал, будто я виноват в этом; я, видишь ли, не так стоял, не так позировал, а то бы клиенты валом валили… Я ему не какая-нибудь эстрадная дива, чтоб позировать вроде Мадонны, которую он слушал каждый день. А причину того, что торговля не шла, он должен был бы искать в том, что часами просиживал в нужнике и грезил черт знает о чем. Да он, вроде, ничего и не видел, кроме красивых форм Мадонны. А я, бедняга, терпи его подзатылки. Мечтал о будущей жизни, знал, что так не может продолжаться вечно, и все должно измениться. А что касается Мадонны, откуда я ее знал, – представьте я видел ее во сне. Может быть, когда-то я был человеком… или душа только что усопшего мужчины переселилась в меня, наверное, и тот мужчина когда-то был чьим-то хозяином и так же кого-то мутузил… Может, впоследствии мне-то и пришлось расплачиваться.

Все, оказывается, зависит не от меня, а оттого, что на роду написано. Кому быть хозяином, а кому петухом…

Когда новый хозяин бросил меня во двор, у меня посветлело в глазах, тоска истаяла и я почувствовал прилив сил, и начал гулять-куражиться с клушками, что вокруг меня вертелись.

Но эта малина продолжалась недолго. Куры стали редеть. Меня зло брало, когда видел жирных гостей, приходивших к хозяину. Ведь цыплята, молодые петухи, которые, так сказать, из моих чресл произошли, в котлы шли, варили, пожирали их, я чувствовал запах варящихся, меня мутило, хотелось рвать, и эта тошнота исторгалась из горла криком, а люди думали: кукарекал. Жена хозяина не раз грозила зарезать меня, но, видно, пощадила, рука не поднялась.

Похоже, она даже неровно дышала на меня…

А кур все меньше и меньше. Напоследок остались одни одряхлевшие клуши – пенсионерки. С ними любовь крутить – не ахти какое удовольствие. А с молодыми несушками только начнешь работать – так их сразу в расход пускают. Потому я и бесился, кидался на живодеров двуногих. Терпеть не мог мужчин и гостей. Они, злыдни, пожирали моих питомцев, а после шли в конец двора и шумно опорожняли свои пуза. Я чувствовал, что когда-нибудь и сам пойду в расход, и боялся этого.

Будь вы хоть немного милосердны, вы бы поняли мои мучения.

Как это может быть, чтобы вы сидели у себя в теплых кабинетах, поглядывая на кругленькие попы своих секретарш, а дома командовали своим женами, а мне, видите ли, нормальную жизнь возбранили? Да, я был единственным мужиком куриного гарема, и теперь, когда сожрали моих жен, что было мне делать? Я уже не говорю о том, что моим прекрасным именем окрестили своих придурков-гомиков и ославили меня на весь свет… В парламенте, говорят, один избранник народный петушился, опять же, мое имя склоняют! При чем петух и причем парламент?

Настал тот ужасный день. Язык не поворачивается рассказать. Я не знал, куда деваться от позорища. Куда ни пойду – кажется, следят за мной. Даже на белые бедра хозяйки не смог поднять глаз… А было время, мысленно… эх, да что говорить…

Я утратил петушиный пыл. Когда меня вели на петушиный бой, я колебался. Если заклюю соперника, хозяин мой присвоит себе победу. Видел, как он возликовал, когда я первого противника расчихвостил. Но он, вроде, и радуется не так, не от души, в глазах сквозит какая-то затаенная злоба.

Ну, а если буду побежден, то и хозяину стыд и срам. Опять худо. Он со зла меня прирежет, как пить дать. Стать пищей этим живоглотам? Не хотелось бы… Быть побитым – хуже нет, но я назло ему выбрал этот путь.

Короче, проиграл. Голос охрип, кровью хожу. Хозяин, похоже, хочет меня прирезать. Черт с ним! Но я им попорчу кровь! Отравлю удовольствие! Прежде чем гнить в их вонючих утробах и провалиться в ту яму…

Сейчас полночь. А я вот возьму и кукарекну! Не дам спать! Я покажу, что еще жив Петух, не умер!

Ку-ка-ре-ку-уу!

Хозяин:

Он околел…

Хозяйка:

Какой у него несчастный вид…

Посторонний:

Убрался к чертям!

Октябрь, 2004 г.

Письма серого осла

(“Сколько ни кричал я, никто на зов не отозвался…”)

Письмо, без адреса отправленное мною в село, попало к нашему ослу, оставленному там впопыхах во время повального бегства при нашествии армян. Получив от нас весточку, осёл довольно долго кричал от радости и тоски, вместе взятых, но ни звука не было ему в ответ. Тогда-то он и решил написать мне пространное письмо.

Прежде, чем перейти к его содержанию, должен сказать вам, как уже и раньше говорил, что мое особое отношение к ослу имеет много причин. Во-первых, я родился в один день с прадедом нашего осла. Во-вторых, мать, отец и осёл во дворе – это первое, что видит ребенок, появившийся на свет в нашем селе. В-третьих, спина осла, так же, как и спина матери нередко служит для него колыбелью. Четвертое, и самое главное, у нас в селе на человека, не имеющего осла, смотрят как на вышедшего из тюрьмы…

Свое особое отношение к нашему ослу я уже описывал в рассказе “Баллада об осле”, потому не вижу необходимости останавливаться на этом подробно, чтобы не отнимать вашего драгоценного времени. Так что перейдем к письму, написанному мне нашим ослом. Посмотрим, что он пишет.

…Гага[1], (“Гага" – это слово наших мест), со времени вашего отъезда, то бишь бегства, я перестал быть ослом. Теперь я уже и не осёл вовсе, ничего во мне от осла не осталось. Причиной тому все, приключившееся со мной за это время, и если я не поведаю тебе этого, то сердце мое разорвется на части. Значит так, проснувшись однажды утром, я, как обычно, прокричал один раз, потянулся, повалялся с боку на бок и стал принюхиваться к оставшейся с вечера траве. Но тут появился твой старший гага, положил передо мной охапку сухого сена, причем не заперев калитки забора, за которым стоял стог сена. Потом он погладил мне спину, ничего не сказал, то есть не оседлал меня, отвязал с шеи моей веревку и ушел. Обычно, когда меня угощают травой, я брыкаюсь от радости. Но дело в том, что мне дали сухой травы, тогда как есть свежая. Это было очень странно. Такое поведение гага меня удивило настолько, что я забыл о своем важном ритуале – взбрыкнуть от радости. Обычно, отвязав веревку с шеи, отводили пастись на выгон, где привязывали за ногу. На этот раз такого не было. Будто почувствовав неладное, я, слегка вытянув голову, понюхал пахнущие сеном руки гага. Только он не заметил этого и ушел.

На какое-то время я занялся едой, не двигаясь с места. Меня, правда, отвязали, но я ведь забыл об этом, потому как никогда не разгуливал с неповязанной головой в свое удовольствие. Я же мусульманский осёл.

Так и стоял я до полудня, и лишь когда, решив поваляться по земле, опустился на правый бок, почувствовал, что голова моя не на привязи. И снова я был поражен, и долго размышлял над этим. Но ты ведь знаешь: где у меня голова, чтобы думать? (Шучу) Даже если и есть она у меня, то думать терпения нет. Я вышел во двор, взмахнул ресницами-метелками и огляделся вокруг большими глазами. Чтобы нарушить окружавшую меня тишину, сделал еще пару шагов к середине двора. Честно говоря, тишина эта меня ужаснула. Средь бела дня вспомнился волк, и я закричал. Но ответа не было. Тогда я повалялся во всех самых приметных уголках двора, слегка пощипал листву с тутовых деревьев, и снова никто не кинулся ко мне, не прогнал. Понюхал цветы во дворе – опять никого. Страх и беспокойство охватывали меня все больше.

Гага, осёл без привязи, без веревки и не осёл вовсе, а что-то вроде взбесившейся собаки. Аллах создал осла для того, чтобы человек с него не слезал, бил, ругал, ни на минуту не оставляя в покое.

Чтобы развеять полнившую сердце грусть-печаль, я вышел на дорогу. Взбрыкнул пару раз, поднимая себе настроение, и в четыре ноги поскакал к мосту, где прокричал раз в одну сторону села, и раз – в другую. Ни звука. Вдалеке как будто послышалось что-то, напоминающее ослиный крик, но тут же пропало. Я потрусил через железную дорогу и долго бегал по футбольной площадке, куда водил ты меня пастись. Побегаю – покричу, постою – покричу, – все без ответа. Вокруг ни души. Свесив уши, опустив голову, вернулся я к себе во двор. На вожделенный стог сена даже глазом не повел.

Прилег потерянно, пытаясь разобраться. Такое внезапное исчезновение всех не могло быть хорошим знаком.

Отец как-то рассказывал мне, что в былые времена люди, перекочевывая из долин в горы и с гор в долины, всех забирали с собой, в том числе и ослов. Он говорил об этом с гордостью, песнею пел, в доказательство демонстрируя стертую спину и старое седло. Особенно голосисто он пел о том, что люди не могли обходиться без ослов, что эти два создания живут вместе с сотворения мира и, даже умирая, не разлучаются. А как-то он с грустью рассказал мне о том, как его двоюродный брат оступился в горах и рухнул со скалы вниз вместе с седоком, так что оба приказали долго жить… Но теперь ведь не могло быть так, что вы ушли в горы, а меня оставили здесь. Долго размышлял я обо всем этом и, может, ты не поверишь, но в тот день я ничего не ел и не пил.

Когда рассвело, обошел двор, глянул на мяч у забора, с которым играли дети. Поддев его ногой, выкатил из-под забора, провел по нему носом, вдыхая сохранившийся аромат детских игр и забав. Потом, робея, прошел в открытые двери сарая, где стояли открытые мешки с мукой. Садж прислонен к столбу, и место костра еще теплое. Подошел к дому и, упершись передними ногами в основание веранды, заглянул вовнутрь; палас, оставшийся от вашей бабушки, расстелен посреди веранды, но комнаты пусты. Подумалось, что вы, вероятно, переехали. Расстроившись так, что сердце черной кровью изошло, вышел на середину дороги и в поисках собеседника направился в верхнюю часть села. Неохотно напился воды из родника Симузяр, тогда как всю жизнь мечтал об этом. Оглядел пастбище, лужи, где обычно нежились буйволы. Никого не видно. Лишь пестрые вороны, каркая, чуть вдалеке кружили над еще не подсохшими коровьими лепешками…

Прошло два дня, не знаю, вечер то был или полдень. Как вы сверяете часы по моему крику, так и я время дня определял по тому, когда отправляли меня за травой. Надо сказать, день был солнечным, и вдруг словно гром загремел, сверкнула молния, небо разверзлось, и что-то большое, со страшным звуком упав к нам во двор, взорвалось.

Двор содрогнулся.

Собака Тамаши, оказывается, пряталась под домом и теперь, повизгивая, выскочила оттуда, отбежала к арыку, и вдруг, повалившись набок, упала в воду. Я ничего не понимал. Но то, что упало с неба, не было градом или чем-то еще, оно было очень большим и на земле оставило огромную воронку.

По версии одноухого осла Кархулу Гуламали это нечто, неожиданно свалившееся с небес, было карой Аллаха, посланной людям за неразумность. А позже в село пришли люди, говорившие не на вашем языке. Они осмотрели меня со всех сторон, даже под хвост заглянули, потом по очереди сидели на моей спине. Наконец, угостив меня пинком под зад, ушли. И больше не пришли. Я уже готов был их принять за хозяев. Судьба у нас такая: чтобы быть ослом, нам нужен хозяин. Как бы ни было тебе обидно, должен сказать, что наш патриотизм определяется хозяином. Все равно сейчас нас никто за ослов не держит. Даже волки близко не подходят. Да и ты, если увидишь меня, не узнаешь. Совсем упали в цене…

Иногда, скучая, мы беседуем о том, о сем с одноухим ослом Кархулу Гуламали, о котором я тебе говорил (оказывается, он долгое время не отвечал на мои крики по причине глухоты своей). О прошлом говорим, делимся наболевшим. Вспоминая, как дети, радуясь, ездили на наших спинах за травой, печалимся. Что может быть лучше, чем порадовать ребенка. Оказывается, осел Гуламали глух от рождения. Говорю от рождения потому, что он никогда не слышал своего крика и даже не знает, как он звучит вообще. А сам так орет, что все живое вокруг разбегается. Он хоть и глухой, но очень умный и мудрый осёл. Говорит, что с детства так пристрастился к газетам и столько их прочитал, что в конце концов Кархулу Гуламали отрезал ему ухо. Но ему это нипочем, потому как зачем глухому ухо, только мешало, если в колхозный сад там зайти или еще куда…

Каждый день я слушаю и не могу наслушаться его сказок о прошлом и соображений о будущем. Ты ведь знаешь, как я сказки люблю и этим похож на прадеда своего. “Весна придет, клевер прорастет" – эта мудрая поговорка посвящена нам, но и вы порой ею пользуетесь. Ну и на здоровье. Чем мы лучше вас… Из одного родника воду пили. Сказал “родник" и вспомнил, что родник Симузяр пересох, на днях пустил последнюю слезу.

Но не будем о грустном, чтобы не расстраивать тебя.

Осёл Гуламали, то есть мой друг и брат, рассказывает очень интересные вещи. По рассказам его наши с ним прадеды дружили чуть ли не с сотворения мира.

Твоя мысль о том, что “все зависит от судьбы”, часто приходит мне на ум, и я судьбой своей доволен, раз дети двух старых друзей, наконец-то, нашли друг друга. Не стану утомлять тебя рассказами об их дружбе, но иногда осёл Гуламали рассказывает такое, что трудно поверить. Гага, он говорит, что мы, ослы, раньше могли плавать и парить в небесах. Не знаю, правда ли это. Да еще каждый день повторяет, что сможем летать и сейчас, если захотим. Иногда, показывая на гору Моллалы, говорит, что уже долгое время тренируется и придет время, он оттуда взлетит. Если тело тяжестью своей потянет вниз, дух его взмоет к небесам.

Был бы ты рядом, спросил бы у тебя, правду ли говорит он. Надо сказать, у осла Гуламали нет имени. Ослам так и так не дают имен. Но я, пользуясь случаем, то есть отсутствием людей, назвал его “Тайгулаг”[1], и он не обиделся, потому как не слышит. Бедный Тайгулаг не слышал и звука посланной Аллахом кары. А Кархулу Гуламали, уходя, даже не отвязал его. Как услышал я это, сердце сжалось, так жалко его стало. Ты ведь знаешь, какой я жалостливый, еще с тех пор, как был осленком. Бедняга, три дня и три ночи он молчал в страхе перед волками. Наконец, пришла собака Гуламали, перегрызла веревку и выпустила его на свободу. Он тоже долго бродил в поисках живой души, пока случайно не встретил меня. Клянусь, гага, если б я не встретил его, то сейчас забыл бы, как кричать по-ослиному. Ведь мы кричим, в основном, встречая друг друга, от радости, потому что боимся одиночества. К тому же, зная, что его никто не услышит, ослу и кричать не хочется. А еще наш род кричит для того, чтобы уверить и себя, и других в том, что мы есть на этом свете.

Гага, душой твоей клянусь, я забыл все свои обиды. Только бы вы вернулись. Без вас эти края утратили вкус. Дразнясь, вы называли меня приданным Муртузы, так и осталось за мной это имя – “Джехиздик”[2]… Помнишь, когда у старшего гага родился ребенок, Муртуза подарила меня внуку, и вы все подсмеивались надо мной.

Я тогда только-только стал возить поклажу и, гордо вышагивая, не подавал виду, что мне тяжело, когда дети все разом садились на меня или же впрягали в тележку. Обижался на то, что вы так дешево меня цените. Поверь, теперь я не обижаюсь. Такое бывает. О вас же я помню только хорошее. Помнишь, как-то везя с ребятами сено, вы решили ехать наперегонки. У меня тогда болела нога, не мог бежать, как следует, а тебе, родной, это не нравилось. Ты всегда хотел быть первым и ударил меня серпом по голове. В глазах у меня потемнело, ноги стали спотыкаться, и я, не удержавшись, повалился на землю. Ты сразу спрыгнул с моей спины, открепил телегу, поднял меня, поставил на ноги и обнял мою голову. Этого я никогда не забуду. Я тебя так полюбил тогда. Вспоминая те дни, я страшно тоскую. А однажды, помнишь, ты так гнал меня, что оглобли телеги вдруг оказались впереди меня, и ты, перелетев через мою голову, упал на землю. Еле сдерживаясь от смеха, я тотчас остановился, чтобы телега не раздавила тебя. Да, хорошие были деньки.

Гага, я сильно скучаю. Хожу по селу из конца в конец. Вволю брыкаюсь, катаюсь по земле с боку на бок, кричу, в общем, делаю все то, чем наградил меня Господь. И еды вдоволь. Я даже поправился, морда округлилась и выровнялась. Теперь похож на вашу породистую корову, которой всегда завидовал. Наедаясь здесь и поправляясь, я словно предаю вас, съедая вашу долю. В общем, мне есть о чем написать да рассказать тебе…

А мечта осла Гуламали сбылась. Как я не просил, не послушался он меня. Сказал ему, не лети, кто на земле тогда останется, кто будет моим собеседником? Не послушался он и спрыгнул вниз. Сколько ни дергал руками-ногами, взлететь не смог и со стуком упал на землю. Открыл глаза, улыбнулся и сказал мне: “Хорошо я летел, не так ли, дух из тела вон. Иду искать своих. Вспоминай меня, глядя на небо, ищи среди звезд”. Сказал и закрыл глаза. Не объявлялся ли он в ваших краях, если кто видел или слышал о нем, так сообщи сюда…

Теперь я один. По утрам смотрю, как солнце всходит, по вечерам – на закат. Ночью играю с луной. Глаз от ворот не отрываю. Как какой стук, ушки на макушке. Жду вас, скучаю…

Недавно отправился я в Ял-оба, пощипывая травку, прошел сад Гурбаналы, и вышел к Одинокому тутовому дереву. Помнишь, ты приводил меня туда пастись. Я дремал в его тени, лакомился его листвой. Делился с ним своей печалью. Рассказывал о твоем озорстве… Одинокий тут тебя очень любит. Ты ведь в детстве часто спал под ним. Мама твоя собирала хлопок, а ты у его подножия, сладко посапывая, спал. Помнишь? Теперь то гордое дерево, что гостеприимно принимало всех в своей тени, стоит понуро. Постарело, выцвело. Будто стыдится своего вида. Престарелый Одинокий тут. Ты, наверное, знаешь его историю. Все понял из шелеста, шепота листвы его: как грудью встал он перед врагом, как прятал в своем дупле Гачага! Гара… Гага, сказал “гачаг”, и кое о чем подумал. Скажу, даже если обидишься. У нас говорят: храбрость – десятка, девять из нее – платье, один – бежать. Наши, кажется, выбрали десятый вариант. Однако сейчас не время осуждать.

Бедный Одинокий тут. Хотел заплакать я, он не дал. Чего, говорит, плачешь, я ведь не умер. Бедный старый Одинокий тут, постарел совсем, устал и потихоньку стал желтеть да вянуть. Кому нужно дерево, тень которого никому не нужна…

Пересох и мельничный арык, где вы купались в детстве, и рыбы в нем поумирали от тоски. Какая цена воде без рыбы, арыку без воды…

И птицы улетели отсюда навсегда. Словно и нет здесь ни весны, осени. Деревья не цветут. А для кого им цвести… Для одного осла что ли. Кто с ним считается…

Гага, пишу это не для того, чтобы тебя расстроить, а просто, чтобы сообщить о положении дел в селе…

Гага, ответа от тебя не хочу. Знаю, что, как всегда, у тебя много работы. Лишь одна у меня просьба. Закончив письмо, я пару раз прокричал в вашу сторону, по-нашему, по-ослиному. Если есть такая возможность, прокричи и ты нам сюда…

Февраль 1999.

Поющие судьбу

Ах, любовь, любовь! Правдивая до абстрактности история любви!

Кажется, столь сентиментальное вступление вам не понравилось? Ну и что ж… А все судьба. И произошло бы в это любом случае: поехал бы я на работу на метро, на автобусе, пешком, верхом на коне или верблюде, или полетел на самолете. Утверждаю это как человек, знающий себя.

Судьба сыграла со мной странную шутку. Если она захочет, то может настичь меня не только в метро, но и в туалете. В этот день я повстречал бы ее в любом случае – пошел бы я направо, налево или перевернулся бы, все равно спасу нет, потому как судьба безжалостная вещь… А все было так.

Судьба на этот раз была написана на 46-м размере моей ноги. Ноги мои, ноги.

Покойная бабушка очень любила мои ноги, посвящала им песни. Она смотрела намой большие ноги и повторяла «Опора крыши – подпорки, а опора богатыря – его спина».

Бабушка была права, так как мои ноги были созданы для деревни. Они очень кстати были приспособлены к ухабам и рытвинам деревенских дорог, к возвышенностям и низинам лугов. Откуда знала моя бедная бабушка, что повзрослев, я буду бредить городом. Буду спускаться в похожее на подземную пещеру метро, буду бродить по асфальтированным городским дорогам, скользить по паркетным полам. Интересно, если бы бабушка знала, что со мной приключиться, какие бы песни посвящала моим ногам. Судьба, судьба и вновь судьба. Ну, что, увидели? Я прав, бабушка не знала о моем приезде в город, поэтому и гордилась моими ногами. А теперь. Чертовы ноги, будь они неладны, ни с того, ни с сего впутали меня в историю.

В толчее метро, наполненной парами любви, она наступила мне на ноги. «Извините» сказала она, и почему-то улыбнулась, конечно же, с виноватым видом. Мне же показалось, будто она, скривив лицо, сейчас меня обругает. «Не стоит извиняться, девушка, виноваты не вы, а мои ноги. Они суются, куда попало и всем мешают. В чем же тут виноваты ваши нежные ножки. Мои грубые ноги сами лезут под ваши». Последние слова, кажется пришлись ей по душе и поэтому она улыбнулась, а на щеках появились ямочки. На пальце у нее обручальное кольцо.

К чему мне это. Как никак мусульмане… Вообщем… Я даже с ней не кокетничал. Просто соответственно менталитету и инерции, а может из соображений своей вины, улыбнулся.

– Интересный вы человек, у вас хорошее чувство юмора.

Как же тут не удивиться?

– У меня? – выпучил я глаза. – Не верится, – говорю я, – если бы бабушка была живой, все волосы на голове повыдергивала бы. Мужчина, по ее понятиям, должен-быть серьезным, а уж о юморе и речи быть не может.

– Интересно, – теперь говорит она.

– Я альпинист, говорю, даже не понимая, почему произнес это, с какой стати я вспомнил про альпинизм. Я всегда говорю, меня можно и не расспрашивать, я сам буду говорить обо всем, что придет на ум. Без расспросов.

– Вы альпинист? – удивилась она неестественно.

– Да, – сказал утвердительно и, сам того не понимая, начал завирать про альпинизм, рассказывая про все увиденное по телевидению и кино.

Откуда я знал, чтоб мне провалиться, как мне было догадаться, что я зарождаю любовь, что отравляю чью-то жизнь. Клянусь, я не знал. Что, мужики, сейчас будете меня судить? Не знал и все тут. Бюрократы, аристократы, демократы и прочие краты…

Таким образом, в качестве человека, познавшего все тонкости науки вранья и успешно справившегося с этим, мы доехали до станции. Надо же какая случайность, ни я, ни она, не спросили друг у друга, где будем выходить.

Мы просто вышли вдвоем. И… бессовестная, спесивая и даже злостная судьба меня настигла. Да, сладкой судьба не бывает. Похожий на судьбу довольно несуразный молодой человек вцепился в девушку. Оказывается, это был ее жених. И как только я не догадался. Естественно, что обрученную девушку встречают. Признаюсь, случайная знакомая была не так уж и плоха. Миндалевидные глаза, родинка на щеке, пухлые губы. В общем, если я буду перечислять дальше, то меня могут обвинить в чуждости и предательстве ислама…

Я уже про нее забыл. Я имею ввиду обуздавшую судьбу мою. Да, да, вот именно, совсем забыл. А вы чего ожидали? Может из-за получасового знакомства я должен был проливать слезы, биться как соловей к клетке, писать любовные письма, что само по себе пошло, сочинять стихи, и как поэт-любитель налечь на перо и создавать поэмы, или сочинять памфлеты о зловредности. Нет, это не для меня, да и все это прошедшие этапы. Однако, признаюсь, что проходя мимо института, в котором она училась, меня обуревали странные чувства. Правда, сейчас не смогу описать эти чувства, потому как они очень интимные и личные. Глаза, ланиты, родинка на щеке иногда меня трогали.

Однажды, именно однажды. Честно говоря, точную дату не помню. Погода была ни теплой, ни холодной, вроде кроткого человека, а может походила на поношенную сумку моей знакомой по метро. А может быть это был дождливый день, когда она, подойдя к моей работе, звала меня своими влажными глазами.

В общем, все равно прогноз погоды не в силах изменить мою судьбу. Судьба слишком бесстыжа. Не знаю, как вы, но я знаком был почти со всеми ее проявлениями, и гладил ее по голове, чтобы умилостивить, и плевал в лицо, одна ко, она так и не отстала…

Да, в один из дней она позвала меня. Ну и дела, она каждый день смотрела на меня через окно. Просто случайно, после обеда, проходя мимо, она увидела меня в окне. Я был без понятия. По утрам она меня видеть не могла, потому как я любитель поспать. Наша встреча лицом к лицу, как вам известно, это уже судьба. Ах, горемычная, проклятая судьба, да чтоб тебе… ну что, – получила? Вот так неожиданно, назвать это проделками проклятой судьбы, ее кознями или засадой, не знаю, но мы с ней и встретились.

В руках у нее был намокший от дождя платок. А может от слез… Она плакала и, глядя на меня, улыбалась. Ах, какая сильная картина, как говорят древние поэты, какие душевные чувства, слезы, приводящие человеческое сердце в сострадание.

– Я вас искала, – сказала она.

Конечно, меня, я сразу же это понял.

– Этот сукин сын испортил мне всю жизнь.

– Кто? – вопрос естественен.

– Жених, – не стесняясь, с не присущей мусульманской девушке манерой сказала она, но на этот раз разрыдалась.

Мне даже не пришло в голову предложить ей воды, чтоб я провалился со своим джентльменством. Я не знал, что сказать. И опять короткий, естественный вопрос:

– Почему?

– Потому что видел меня с тобой. Каждый день меня избивает, будто я с тобой…на этот раз она не продолжила, сыграл менталитет.

Да, пропади я пропадом, если бы согласился с такими аргументами. То есть как это со мной? Говори дальше… Быстрее. Мне стало тесно, я засуетился, закудахтал как наседка, заржал как конь перед боем.

– Будто я с тобой встречалась!

– Встречалась?!.. Ты?!.. Со мной!?…

Ах, какая красивая ложь, какое сладкое признание… Я сам удивился своим словам. Увидели ли вы в моих глазах вопросительные и восклицательные знаки?

Какая же она была красивая и непорочная.

– Вот увидишь, сейчас я его… кажется я не к месту распетушился. Но она не дала мне возможности, закрыв маленькими ручками мой готовый все крушить рот. Как же были горячи и мягки ее руки, они пахли молоком.

– Да, чтоб у него руки пообломались, как же он мог так поступить с тобой.

На этот раз я по-бабьи выругался в душе. Ах сукин сын, с вонючими ногами.

Надо же, теперь она меня успокаивала, будто по утрам и вечерам избивали меня, а не ее. Я не знал почему так понервничал. Если бы знал, наверно, не нервничал бы. Но, что делать, есть такие вещи… Если бы люди все понимали, жизнь не была интересной, наверное…

Странно, она шла по улице, будто летела, вышагивала словно джейран, она забыла и слезы, и побои, рассказывала обо всем интересном, что с ней произошло: про то, как в детстве захлебнулся ее щенок, как он выпучивал при этом свои глаза, описывала, как вылупливались из яйца хохлатые цыплята.

Наверно, она очень влюбилась в мой отсутствующий юмор. Я же просто смотрел, иногда притворно смеялся… Вдруг она остановилась, поднесла свои маленькие ручки к начинающемуся морщиниться моему лбу, потом провела рукой по моим волосам.

– У тебя есть седой волос, сказала она, ей будто стало меня жаль, может она даже и всплакнула. Ах, женские слезы, на что только вы ни способны!

Разве не в слезах ваша красота и волшебство. Пусть слезы будут неискренними, но пусть текут потоком. И вновь сентиментальность! Что поделать, может вы меня корите, потому что эти чувства вам не знакомы. Пусть так. Но я полностью был околдован, я будто вместе с ней летал. Сейчас мои ноги превратились в лыжи, стали пароходом или самолетом. И… Пусть говорят. Судьба слишком подлая штука. Этим же вечером я поплелся за ней к ее общежитию. И опять мои ноги. 46-го размера ноги будто торопились покорить Эверест. Бессовестные и бесстыжие, обреченные на горькую судьбу, мои ноги. Странно, они вопреки моим ожиданиям были еще более бесстыжими.

Они более не захотели возвращаться назад из комнаты той, которая обуздала мою судьбу…

Ах, судьба, ты очень подлая и черная. Может ты и светлая, что сказать. Но ее свет никак не касается подошв 46-го размера моей ноги!?

Май-июнь – 2001

Ягненок с красной ленточкой…

Ааа…ууу…

Доносившиеся откуда-то звуки не были никем услышаны, так как ни к кому не имели отношения. Сонный утренний ветерок забежал в ворота и коснулся штор полуоткрытых окон дома, затем разбудил сонных птиц, кур и цыплят, нарушил покой, окунувшихся в безмолвие листьев, залетел в открытую дверь сарая, вылетев из его другого конца, погладил красную ленточку спящего в стойле ягненка, пощекотал поверхность реки Араке, чуть взволновав ее, и отправился по дороге в горы. Ветерок даже успел подмигнуть солнцу, только что показавшемуся из-за горизонта.

Ааа…ууу…

Солнце сначала украдкой, а потом нагло заиграло лучами по перекинутому через спинку кровати блестящему платью, поиграло с блестками, перешло на мальчика и улыбнулось ему в лицо.

По поверхности Аракса пробегали тихие волны, птицы щебетали себе, наседки потягивались от удовольствия после удачных родов, а красногребневый важно расхаживал по двору. Иногда он кукарекал, чтобы напомнить гарему о своем существовании. Пес на цепи беззвучно прыгал в ожидании косточки и смачно причмокивал. Листья деревьев тихо перешептывались. Утренний ветерок бодрствовал.

Ааа…Ууу…

Первым проснулся ягненок с красной ленточкой, за ним спящий в кровати мальчик… «Сегодня мой день…», – именно эта мысль пришла в голову мальчику при виде раскинутой над головой блестящей одежды. От удовольствия, он потянулся, прикрыв один глаз, затем стал кувыркаться в постели…

Пастухи, провожающие скотину на пастбище, щурились, глядя на раскаляющееся солнце. Проходя мимо ворот мальчика они посмеивались, предвкушая сегодняшнее торжество…

Барашки в стойле, принюхиваясь к банту на шее ягненка, облизали его мордочку, погладили кучерявую шерстку и бодаясь, объявили ему: Готовься…

Ягненок соглашаясь покачал головой, потерся щекой об барана и овцу. Этот день наступит для каждого, слышал ягненок. Сегодня ты избранный…

Ягненок, посмотрев на солнце, заморгал черными глазками, взглянул на надетую вчера красную ленточку и улыбнулся солнечным лучам…

* * *

Мама… – тихим голосом позвал мальчик.

Мать как будто ждала, тут же прибежав, встала у изголовья мальчика. Она была в мягкой длиной ночной сорочке и пахла молоком. Мать погладила курчавые волосы мальчика, обняв его голову обеими руками, а мальчик нежно потерся о щеку матери. Они поцеловались.

– Ну что, мой мужичок с ноготок, проснулся? – сначала послышался голос отца, затем стал виден его живот, длинный нос, а в конец все большое тело.

– Не мужичок с ноготок, а мужчина, сказала мать и снова прижала мальчика к груди. Обновку тебе отец купил, сказала мать и улыбнулась с переполняющей ее сердце гордостью и радостью.

– И ленточку отец купил, правда? – спросил мальчик и, вскочив с постели, бросился в волосатые объятия своего отца… Сейчас он чувствовал себя очень спокойно и надежно, от радости его маленькое сердечко подпрыгивало. Одной рукой мальчик обнимал отца, а другой нежную, гладкую и длинную шею матери. Ему было так хорошо, что он хотел вновь забраться в постель, понежиться в ней и даже подремать. Однако, его манила и притягивала бурлящая на улице жизнь. Поэтому он поочередно прижался и некоторое время посопел то на груди матери, то отца.

Потом, спрыгнув на пол, побежал по комнате, словно маленький ягненок.

* * *

Эй, сони, разве можно спать в такой день!? Послышался голос со двора. Это был кирве[3]. Где мой ягненочек, – крикнул он со двора.

Мать наскоро набросила халат, вышла вслед за отцом. Мальчик показался в дверях в нижнем белье. Кирве обнял его, прижав к груди.

– Ну, как, готов?

– Готов, сказал мальчик.

– Не боишься?

– А чего бояться-то, – улыбнулся мальчик.

– Он же у меня мужчина! – сказал отец и, похлопав мальчика по плечу, повторил – Мужчина! Настоящий мужчина!

* * *

Баран и овца стояли возле дверей стойла, они обнюхивали ягненка, ожидающего мальчика. Но на этот раз скотину из стойла пришел выводить не мальчик, а его отец. Он выпустил их в обнесенный забором садик…

Отец и мать занялись гостями. Мальчик оделся, нацепил на голову красную ленточку и, открыв дверцу забора побежал к ягненку. Ягненок толкнул его в грудь только что появившимися рожками. Мальчик упал на спину, сначала испугался, потом рассмеялся. Он посмотрел в сторону отца с матерью и кирве и закричал: – Смотрите, какой ягненок шаловливый!

Потом погладил ленточку:

– Смотри ягненок, какая красивая у тебя повязка, это отец купил.

Сегодня у нас с тобой день рожденья… Гляди, что я тебе принес, – сказал мальчик, вытащил из кармана красное яблоко и протянул его ягненку. Ягненок сначала обнюхал яблоко, затем укусил его вместе с рукой мальчика. Мальчик вскрикнул. Яблоко выпало из его руки, ягненок повалял его по земле, а потом с хрустом съел.

– О, Аллах, какой же он красивый! – сказал мальчик, поцеловав сначала красную ленту, а потом кудрявую головку ягненка. Ягненок словно в благодарность лизнул волосы мальчика своим длинным, тонким красным язычком.

– Дялляк[4] скоро придет, ответил отец на вопрос кирвы.

– Он сам знает? – спросил кирвя.

– Знает… Мой мальчик – мужчина и ничего не боится, – сказал отец и позвал к себе мальчика, игравшего с ягненком, чтобы просто поцеловать

– Ну, что, мужчина, готов, спросил снова кирвя.

– Да, – очень взросло ответил мальчик, и снова побежал к садику.

Ягненок, увидев мальчика, застучал копытцами, словно пританцовывая, бегал из стороны в сторону, вновь подбежал к мальчику, боднул его ладошку своими еще мягкими рожками.

– Ой, какой же ты смешной, – засмеялся мальчик и обнял ягненка за голову.

* * *

– А вот и я, цирюльник с маленькой сумкой в руке, появился в воротах. С ним вместе в ворота вбежал утренний ветерок, обежавший горы. Пробежав своей тропкой, ветерок невидимыми мягкими руками погладил всех проснувшихся по голове.

– Добро пожаловать, сказали в один голос отец и мать.

Цирюльник, встав посреди двора, посмотрел на мальчика и маленького ягненка.

– Сколько ему лет? – спросил цирюльник.

– Семь, сегодня исполнилось, ответила мать, добавив, и ягненку сегодня годик исполнился.

– А что же вы так припозднились? – спросил цирюльник.

– Да, вот как-то все не решались, – опять в один голос ответили мать и отец.

– Ему сказали? – спросил цирюльник.

– Конечно, он знает, сам хочет.

– Прекрасно, сказал цирюльник, прошел в дом, сел за стол и глотнул из чьего-то остывшего чая. Затем провел своими волосатыми руками по усам и посмотрел на стул, украшенный красной ленточкой.

* * *

Мясник Али точил нож. Солнце уже полностью проснулось и смеялось, как белозубые красавицы. Лезвие ножа блестело от лучей солнца. «Зайчики» от него играли на лице ягненка и мальчика. Мясник не отводил глаз от игравшего с мальчиком аппетитного ягненка. Тот тоже поглядывал на мясника. На самом деле ягненок уже подрос и превратился в барашка. Однако, мальчик называл его ласково «мой ягненок». Малыш с утра до вечера играл с ним и купал его в маленьком арыке.

– Который? – спросил мясник, указывая на животных

– Маленький, – ответил отец

– Почему его?..

Отец, прервал мясника:

– Сегодня именно этот барашек должен быть зарезан. Сегодня у обоих день рождения. Я обет такой дал.

Отец и мать подошли к игравшему в садике мальчику, прижали его к себе.

– Пойдем, сказал отец и, взяв мальчика за руку, повел в дом. Мальчик, обернувшись, посмотрел на ягненка, тот, протяжно блея, шел в его сторону. Подняв передние лапки, ягненок оперся на плетень. Мальчик, выпустив руку отца, побежал к ягненку, просунув руки через плетень, погладил ягненка по голове. Он вытащил из кармана сладости и протянул их ягненку. Ягненок понюхал конфету в красной обертке и столкнул ее на землю, облизал руки мальчика и жалобно посмотрел на него своими большими черными глазами.

Отец подошел и погладил волосы мальчика: – «Ах ты мой мужичок, я куплю тебе нового», и повел мальчика в дом. Мать не пошла, сказав, что не вынесет.

Когда они вошли в дом, цирюльник поглаживал свое лезвие, проверял на отточенность. Завидев вошедших, спрятал руку за спину.

– Пусть лучше не видит, сказал он устраивавшемуся удобно на стуле кирве.

Кирвя, движением головы выразил свое согласие.

Мясник Али дал указание ребятишкам во дворе держать ягненка. Когда ребятишки стали подходить, ягненок кинулся в сторону овцы и барана. Те оттолкнули ягненка обратно… Мясник Али, взял ягненка, поиграл с ним на своих руках, снял красную ленточку и бросил ее на землю. Овца и баран подошли к ленточке и стали ее обнюхивать. Мясник, повернувшись к ребятам:

– Уведите и поставьте перед ними траву. Лучше пусть они не видят, сказал.

Баран и овца, пошли в стойло к траве, которую им показали и даже не обернулись назад.

Отец спустил брюки мальчика и посадил его на колени к кирве.

– Бросьте ему на голову красный платок, чтоб не видел, сказал цирюльник.

– Мой сын – настоящий мужчина, сказал отец. Он ничего не боится.

После слов отца появилось бессмысленное выражение в черных глазах мальчика. Когда отец протянул ему зеленую ассигнацию, все вокруг последовали его примеру. Только что вошедшая тетка и ее муж тоже вручили мальчику подарок. Мальчик взял деньги в руки и безучастно посмотрел на них.

– Держите ноги, и руки тоже…

Алая кровь брызнула в сторону. Свет в глазах, как кардиограмма, прыгал вверх и вниз, и совсем потух, когда прошли конвульсии. Теперь солнечный свет, падавший вовнутрь был черным, утренний ветерок уже не гладил его шерстку.

– Все, – сказал мясник, – отдал душу.

* * *

Мальчик лежал на кровати, запах шашлыка просачивался через окно и щекотал ему нос. Когда он вышел во двор, мясник Али нанизывал сердце ягненка на шомпол. Людей во дворе вдруг стало много. Казалось, что маленькое сердечко мальчика жарилось на докрасна раскаленных углях. От боли он стонал.

Мальчик сглотнул, его внутренности раздирало, словно по ним прошлись лезвием. Мальчик посмотрел на плетень, ягненка там не было, а его почерневшая красная ленточка валялась под ногами гостей. Голова ягненка лежала возле костра и смотрела на свое сердце пылающее на углях… В глазах ягненка застыла слеза.

Мать, увидев сына, бросилась к нему.

– Простынешь, мужичок, мой, барашек мой.

Из глаз мальчика стекали капли слез.

– Болит? – спросила мать…

– Болит, сказал мальчик, всхлипывая…

Ааа…Ууу…

Этот звук ни к кому не относился, поэтому его никто не слышал. Воды Аракса текли, слегка волнуясь, птицы летели за кормом, курицы неслись. Теперь утренний ветерок превратился в большущий ветер, который дул над вершинами гор.

Ааа…Ууу…

март-май 2002

Дед, бабка и коммунизм

Моего дедушку арестовали за то, что он косо смотрел на коммунизм. Кабы глядел прямо – жил бы в добром здравии в родном селе, в своем очаге, растил бы потомство, как все мужики, а не оставил бы детей на бабушкиной шее.

Деда моего не расстреляли благодаря бабушкиному племяннику, сослали в Сибирь – только и всего, точнее говоря, его не поставили к стенке потому как он доводился супругом моей бабке. Еще легко отделался. А то бы за такие дела – коса на советскую власть глядеть! – пустили бы в расход как пить дать.

Тот племяш бабкин – я, говорят, в него пошел, мир его праху, – ушел на войну и не вернулся. Покарай аллах и бабку Гитлера, чтоб и ее племяш сгинул. Бабка моя гордилась, что деду влепили 15 лет. Не будь бабки, ее племяш не стал бы обивать пороги ради деда, – ведь кто бы стал искать какого-то чабана захудалого и, конечно, давно бы деду моему тлеть в сырой земле.

Дед из Сибири не вернулся, и по догадкам бабки, там же, наверное, обзавелся семьей, не вернулся в село из-за страха перед советской властью. Бабка считала, что в Сибири власти советской нет. Потому, мол, и сослали деда туда. Глушь – она и есть ссылка, как и наша сельская дыра. Но там всегда валит снег. Причем снег еще белее, чем у нас, потому что небо там ближе к земле. По словам бабки, Сибирь она во сне видела, и рассказал ей о ней приснившийся сосланный дед…

Я уже сказал, что дед влип из-за бабки, по сути. Потому как, когда приехали деда сфотографировать в газету, бабка оказалась рядом с ним выгоне, и дед, человек ужасно ревнивый, осерчал, что бабка так и впилась глазами в аппарат и рявкнул на нее. Фотограф растерялся в тот момент и щелкнул его. Бедняга испугался деда – здоровенного человека. Ел, говорят, за семерых. Когда бабка вспоминала об этом, губы ее трогала улыбка, и она смущенно прикрывала рот платком – яшмагом. Она гордилась тем, что дед из-за нее и загремел в ссылку, не могла нахвалиться на его богатырскую стать. Вообще, бабка всю жизнь блюла этот обычай – даже когда яшмаг был объявлен пережитком прошлого, она продолжала прятать пол-лица платком. Этот знак качества азербайджанской женщины пожизненно оставался на бабушкином лице…

Когда деда фотографировали, ему полагалось смотреть вперёд, в светлое будущее, а он окрысился на бабку, а получилось, что на коммунизм. Между тем дед одним из первых записался в колхоз вместе с парой гусей и одним мулом – больше у него ничего за душой и не было, – во всяком случае, так молва гласила. Потому и решила власть, видимо портрет сознательного деда опубликовать в газете. Бабка моя до той поры газет и в глаза не видела, но догадывалась, что это нечто красивое. Может, при фотосъемках деда случилась иная закавыка. Во всяком случае, все обернулось деду во вред. Бабке, как на грех, приспичило поглазеть на это событие и воочию пронаблюдать, как такой огромный мужчина поместиться в этом самом аппарате… И смех, и грех…

Весть о прибытии фотокорреспондента застала всех врасплох. Он бедняга проделал весь долгий путь, трясясь на хромой кляче Мохаммеда, которая от роду не могла скакать, поэтому стоило кому-то делать работу медленно, как ему припечатывали «Клячу Мохаммеда».

В силу внезапности прибытия фотокора дед с бабкой не успели осознать значимость события. Знай бабка, какой бедой оно обернется для деда, ни за что бы не позволила фотографировать его. Как впоследствии она не позволяла нам сниматься.

Итак, снимок деда дошел до высоких кабинетов и лицезрение деда вызвало сильные сомнения в его политической благонадежности. Этого оказалось достаточно, чтобы деду пришили дело с клеймом «кулака».

Бабка-то узрела злополучный снимок позднее, когда деда уже увели, и в село пожаловал следователь, как в народе говорили «силистчи», для дознания, показал ей фото и наставительно изрек: «Положено, бабуля, смотреть вперед, так сказать в светлое будущее, а твой спутник жизни, вместе этого, видишь рот скривил, рожу скорчил, это же форменное издевательство над коммунизмом!»

Бабушка в простоте душевной клюнула на удочку и подтвердила, да, мол, муженек ее смотрит тучей, глазами сверкает. Где было ей знать, что следователь ловит ее на слове.

Бабушкин племянник привез из Баку какую-то судебную бумажку. Бабка до конца дней хранила эту бумагу как реликвию, память о деде. Позднее исчезла эта цидуля. Могу предположить, что бабка забрала ее с собой на тот свет, чтобы свести счеты с дедом и этим следователем. Бумажка эта, видимо, была копией обвинительного заключения. По словам бабушки – сама-то она была не грамотная, ей зачитал племянник, который потом погиб на фронте – там говорилось, что жена Гашима Арых оглы Гонча Молла Мохаммед кызы подтвердила, что ее супруг «мрачно смотрел на коммунизм.» «Чтоб отсох мой язык, если я такое говорила!..» – сокрушалась бабушка, с ее слов следователь записал, что когда сосед Бадиргулу нарек новорожденного сына именем «Коммунист», мой дед посмеялся: «Коли коммунистам позарез нужны моя хромая кляча и пара гусей, то дальше некуда.» А следователь, сукин, сын возьми и политическую подкладку подведи, что написано пером, того не вырубишь топором… До этого охальника не дотянешься, не докричишься – город далеко.

Вот и божилась, клялась обращаясь к судебной бумаге, валлах-биллах, у мужай в мыслях не было, чтобы над коммунистами изгаляться, так просто, в шутку подначил… И добавляла, что «Бедиргулу за словом в карман не полезет, ответил на дедовскую подначку: «Мой Коммунист еще мал, а вырастет – будет удал…»

Бабушка рассказывала, в беседе со следователем показалось, что ей удалось убедить его в том, что слова деда были сказаны в шутку. А теперь сокрушалась. «Где было мне знать… Думала, раз он уже знает мужа моей внучатой племянницы Мамедгасана, не станет цепляться за мои слова, подводить под статью… А он оборотнем оказался…»

Итак, бабка там подтвердила, что на фотоснимке фигурирует мой дед, уверяла, что дед смотрел аккурат прямо перед собой, а не куда-нибудь, а причину кислой мины на лице надо искать в другом, наверное, внутри аппарата лицо покривилось или же его смяли когда снимок брали в руки. Следователь занес в протокол и эти мудрые суждения бабушки, но, не веря в их искренности, пригрозил посадить ее за то, что выгораживает мужа, косо смотрящего на коммунизм, правда, потом смилостивился и пощадил, учитывая, что она женщина, и вдобавок, добрые знакомство с Мамедга-саном, промышлявшим рытьем колодцев. Тот следователь впоследствии и сам бесследно исчез, видимо, Аллах покарал его за зло, причиненное моему дедку.

Мой отец извлек урок из этого события. Потому всю жизнь смотрел только вперед. Даже траву косил не наискось, по дуге, а по прямой линии, а если садился за руль трактора, то выбирал только прямолинейный путь. И сфотографировался только один раз. После того, как председатель колхоза покойный Мухтар накричал на него, – стал на фоне занавески, повешенной поверх стенки хлева и устремил оптимистический взор на буренок, пасшихся на лугу, и ночами не спал, пока снимок не извлекли на свет божий. Бедная бабка моя ублажила фотографа Афсара большущей, с ягненка, индейкой, что б он был осторожным и чтоб отец на фотографии получился как положено, с подобающим целеустремленным взглядом и выражением лица. Отец получился как есть: с орлиным носом и выпученными глазами, устремленными в светлую даль.

Из-за этого поступательно-прямолинейного движения по жизни отец мой однажды угодил вместе с трактором в арык, а в другой раз наехал на бычка Миралы. После такой незадачи он пошел из трактористов в волопасы как бы по стопам деда, чем возрадовал дух усопшего. А вот бабка моя до самой смерти не верила в то, что у ее муженька есть дух. Так как сильно сомневалась, что дед отправился на тот свет. И вообще, считала она, будь у деда дух, то он не стал бы бояться советской власти и вернулся бы в эти края, хотя бы приснился ей… Ведь дух-то не арестуешь… Правда, дед после отправки в ссылку снился ей, но всего-навсего пару разочков.

Итак, (это выражение как и «простите, что сижу к вам спиной» пристало к языку, никак не отделяется, видно, наследственное), деда моего упекли за то, что косо смотрел на коммунизм. Бабка рассказывала нам об этом по меньшей мере раз в году, а уж если выпадал снег – то непременно. Потому, что деда забрали на рассвете того дня, когда к вечеру выпал снег, и дед не смог прихватить с собой теплую одежду. Бедный, как выдержал этот мороз без теплой одежды, горевала бабушка. Порой бабушке приходило на ум, что деду следовало рвануть из той глуши, и никакой сукин сын его бы не догнал. Позже следователь, прибывший в село, сообщил, что дед пока содержится в городе. Бабка кинулась в райцентр и вместе с племянником, жившим там, приехала поездом в Баку, там попала на прием чиновника, как две капли похожего на нашего земляка Бахшалы, растолковала на простецком языке причину, почему дед косо (при слове «косо» она понижала голос) смотрел на коммунизм. Чиновник не усек, тогда на помощь пришел племянник-машаллах, языку него был подвешен – объяснил, что к чему, и деда не расстреляли, ограничившись ссылкой. Бабка именно тогда впервые увидела злопоучную газету со снимком деда.

Накануне дня, когда арестовали и увезли деда, бабке, беременной моим будущим родителем, страх как хотелось татарника, и деду наутро надлежало отправиться в низину за этим зельем, а если не найдется – и где было взяться татарнику в разгар зимы – то чего-нибудь похожего принести, да упокой Аллах душу его родных, хотя и крут был дед, а все равно милосерд, и бабка моя разрешилась моим будущим отцом, причитая «гангал, гангал!», тобишь татарник. И пусть Аллах отнимет душу у бабушек тех, кто увел моего дедушку, и чтоб они при смерти так вот и причитали…

После того, как деда упекли в край, откуда нет возврата, приходили сватать бабку мою разов десять, особливо зачастили в годы войны, когда и ячменных лепешек не сыскать было, но бабка моя, щадя чувства моего отца, всем дала от ворот поворот. А по деду не шибко убивалась, и была права, потому как даже по прошествии пятнадцатилетного срока дед не вернулся.

Как я уже говорил, бабушка точно учуяла, что дедушка обзавелся семьей и обосновался в Сибири. И теперь наверняка есть у него детки, которые доводятся едва ли не ровесником моему папаше. И вот однажды, когда я вырос и, как у нас говорят…. стал носить брюки (будьте любезны, многоточие домыслите сами), из далекой заснеженной тайги пришло к нам письмецо. За подписью «Володя Гашимович»… Черт побери, бабушка как вводу глядела!..

Лейли

«Сегодня Рамиз с Арифом будут драться», слышу голос брата, надевающего солдатский ремень. «Эта сучка подставит ребят», это уже бабушка, кричит, перебирая шерсть.

«Мне варенья!»… А это уже я кричу плача и упав под айвовое дерево. Я бьюсь об землю, потому хочу айвового варенья. Бабушка привыкла к моему такому состоянию, поэтому занята своим делом. Бабушка говорит, что очень любит меня. Она все время называет меня «Чернуш мой, сумасшедший мой». Сейчас я плачу глазами, но одновременно весь превратился в слух. Потому как плакать мне уже надоело, и я жду чьего-то успокаивающего слова. Именно поэтому уши мои навостре.

Услышав, что брат интересуется мной, я заплакал еще больше, прибавив к своему плачу жалостливые нотки. Иногда мной все же интересуются. Если честно, то я плакал не для брата и бабушки, а для соседей, чтоб они слышали. Думаю, может постесняются соседей и дадут мне варенья, чтоб я не плакал.

Курица, чуть ли ровесница моего деда копошилась чуть поодаль. Бабушка говорила, что эта курица никчемна, у нее даже мясо несъедобное… Поэтому она в моих глазах и в глазах моей семьи была вроде человека, не занимающегося полезной общественной деятельностью. Она была что-то вроде нелюбимого гостя. Как я не отходил от айвового дерева, так и она не отходила от мусорки возле дома. Брат считает, что я вроде курицы, сиднем сижу. Но брат мой говорит неправду. Я иногда сижу и под инжировым деревом или сплю под ним, иногда и поднимаю ор. Брат и сам тому свидетель, потому как не раз брал меня спящего на руки и относил в дом…

Щетина на лице брата только пробивается. Он ежедневно, втайне от отца, скоблит лезвием свою скудную щетину. Я от зависти иногда наушничаю отцу. Он хоть и сердится на брата, в то же время из-под носа ухмыляется… В глазах моего брата я «сплетник номер один»…

Возле хлева кувыркается наш осел. Мой плач ему нипочем. Он сам с собой играется, трется об землю.

«Эта сучка подставит ребят», это опять бабушка.

Сучка, о которой говорит бабушка, это наша соседка Лейли. Она вовсе не сучка.

Сучка – это собака моего дяди. Лейли самая красивая девушка в нашем селе. На лице у нее черная родинка, волосы на прямой пробор, рассыпаны по обеим щекам. Перевесив кувшин через плечо, она плавно проходит возле нашего дома к источнику. Сейчас она сидит дома. Ждет принца на белом коне…

* * *

Я сижу на стуле, посасываю сладости, раскачивая при этом своими пыльным грязными ногами. «Где он остался» – говорит Лейли, и сама улыбается.

– Кто?

– Тебе не понять, ты еще мал… Может принцем на белом коне будешь именно ты, возьмешь меня и увезешь по другую сторону гор…

У Лейли отца нет. Женщины говорят, что Лейли бастрюк. Сама Лейли говорит, что ее мать приехала в это село учительствовать, когда Лейли еще была у нее в животе. Так и осталась она жить в доме старухи Гунджа. После ее смерти дом остался Лейли и ее матери.

У Лейли где-то есть дядя. Когда он приезжает, то привозит ей много всяких вещей. Я не люблю ее двоюродных братьев, потому что, когда они приезжают, мать Лейли прогоняет меня из их дома. И Лейли меня начинает меньше любить.

Лейли любят все ребята нашей деревни. Кроме моего брата. Брат говорит, что Лейли не бастрюк, а притырошная…

Варенья мне так и не дают. А я назло все, что они говорят, передаю Лейли.

Мать Лейли, как наша кудахтающая курица, не перестает чесать языком: «с утра до вечера перемалывают косточки моей Лейли, да падет вам на голову камень весом с Лейли». Дедушка говорит, что камень весом с Лейли будет слишком легким, ей надо взять с собой какого-нибудь ребенка. Слова матери Лейли имеют отношение и к нам. Вот я и жду, когда этот камень упадет к нам во двор. Дабы избежать этого камня, я и прячусь в самом безопасном месте, под айвовым деревом. Может поэтому, когда я плачу, то бегу именно под него.

Я с детства очень люблю Лейли. После того, как Лейли закончила 8-й класс, она сидит дома. Я в школу еще не хожу, возраст не позволяет. Все письма мальчиков нашего села к Лейли передаю я. Взамен она меня угощает конфетами, которые привозит ей дядя. Письма она читает смеясь, иногда даже закатывается от смеха. А сама при этом приговаривает «придурок». Потом все письма она разрывает на клочья и выбрасывает. Только Рамиз не пишет Лейли писем. Однако, у Рамиза уже мозоли на глазах от того, что он пялит их на двор Лейли. А Лейли каждый день фланирует мимо нашего двора туда-сюда…

Лейли не стесняется ходить передо мной раздетой. Тело у нее бело-пребелое. Я не видел своей матери, не помню ее. Лейли могла бы быть и моей матерью. Если бы отец этого захотел. Но бабушка говорит, что после смерти матери, отец ни на кого не смотрит. У Лейли есть нижняя юбка с белыми оборками. Маленькие, словно резиновые мячики, груди. Взрослые мальчики спрашивают меня: «Ты видел это место у Лейли?» А я отвечаю: «А вам что, э сколько…»

Сейчас я уже не плачу. Просто так ною. Дедушки дома нет, жду его прихода и и берегу свои силы. Вот, когда он придет, тогда от моего плача, упаси господи, соседи разбегутся. Я обычно перед зеркалом репетирую виды плача, и даже знаю какую именно мою плаксивую гримасу дедушка больше всего не выносит.

«От плача у этого ребенка живот распорится» – это наша соседка Фатима. «Почему он плачет?» «Он бредит айвовым вареньем», бабушка говорит – а свежие фрукты на деревьях еще висят. Тетя Фатима клянется, что и у них нет айвового варенья.

Если бы он хотел инжирового варенья, я бы принесла.??Но я согласен и на инжировое варенье.??Но продолжаю стоять в позе. Вот завтра я лягу под инжировым деревом и закачу истерику, буду просить инжировое варенье.

«Ох и подставит же эта девка ребят», не переставала причитать бабушка. А тетя Фатима говорит, что вина не в девчонке, а в ее матери. «Разве можно так девочку растить». Может быть я люблю Лейли назло бабушке, брату, тете Фатиме и нашей единственной курице. Лейли тоже меня любит. Мне иногда кажется, что Лейли часто проходит мимо нашего двора, чтобы меня увидать, на мне хитро подмигивает. А я отвечаю на ее взгляды. «Ты с этими ребятами не общайся» – бабушка говорит моему брату. Брат же набивает карманы камнями.

На самом деле это драка не Рамиза с Арифом, а война верхнего и нижнего дворов. Мы к этим дворам никакого отношения не имеем. Мы живем в среднем дворе. Дом Арифа находится поблизости от нас. Мой брат учится вместе с братом Арифа. Наверно, он на его стороне. А я ни на чьей. Буду просто наблюдать. Но я хочу, что Ариф побил Рамиза. Потому что я боюсь Рамизовой собаки, и в те края не хожу. И еще мне кажется, если Рамиз напишет письмо Лейли, то она мне даст очень много конфет.

Ребята говорят, что в деревню приедут братья Рамиза и Арифа, которые учатся в Баку. Они приедут для участия в драке.

– Как ты думаешь, кто кого побьет, – Лейли спрашивает… Я дергаю плечами…

– Наверно, Рамиз, нет Ариф. – Лейли тоже хочет посмотреть на драку. Но мать ее не пускает.

Со стороны железной дороги раздался свисток. Брат мой ушел. Дед вернулся. Я тоже лениво поднявшись, пошел, дав по пути под зад нашей курице, копошившейся… Просто так, ради интереса. Пока я дошел до дороги, курица пролетела в воздухе, а перья ее также повисли в воздухе.

Никто не знал, где будут драться Рамиз с Арифом. Они могли драться в расселине, колхозном саду, за домом Мухасты, между каналом и железной дорогой.

Рамиз поехал учиться в Баку в профтехучилище, потому что на его лице щетина проросла. Однако, продолжить там учебу не смог из-за Лейли. Ребята говорили, что у Рамиза есть пистолет. Он его приобрел у одного тюремщика в поезде, когда возвращался из Баку. Брат Арифа тоже говорил, что у них дома от дедушки осталось пятизарядное ружье. А я об этом рассказал Лейли. Она в ответ «Не может быть, вдруг из-за меня они друг друга перестреляют» и при этом громко заливалась смехом. Мне нравилось как Лейли смеется.

Я не смог увидеть драку с самого начала. Когда я вышел на дорогу, то увидел как Рамиз бегом перебежал мост у дома Билала и прошел к краю железной дороги.

Когда я подходил к месту драки, брат Арифа Ибиш бил Рамиза по ногам тростником. В конце Ариф повалил Рамиза на землю. Они немного повозились на земле. Потом скатились в канал. Каждый из них выплыл в разных направлениях. Рамиз пригрозил Арифу, что убьет его, если он хоть раз произнесет имя Лейли. В ответ Ариф выругал его. Некоторое время, стоя у края канала, они переругивались. Но никто из них не перешел мост. Ребята были за драку. Поэтому они без особого усердия успокаивали дерущихся. Рамиз вышел к железной дороге и развевая по ветру своей белой рубашкой, пошел в сторону станции.

Я, перейдя через мост, подошел к Арифу, потому что он наш сосед.

В этот день Лейли вышла из дома и своей плавной походкой направилась всторону источника. Увидев меня, она хитро подмигнула. «Кто кого побил», – спросила. «Никто», – ответил я. «Они просто понарошку переругивались». «Неподрались?» «Нет, просто ругались». «А Рамиз, он тоже?» «Да и Рамиз». Онагромко рассмеялась, но не так рассмеялась, как смеялась, читая письма.

– Увалень!

– Это ты мне?

– Нет, ты лжец и сплетник…

В деревне к Лейли сватались многие. Но я больше ничьи письма ей не приносил. Не потому, что обиделся. Лейли сама этого не хотела… В эту же осень Лейли выдали за ее двоюродного брата…

Март-апрель-1998.

Девушка от «Caldion»

Тот рекламный бренд, наверное, многие видели. В метро, например, стены вагонов украшает. Он и она рекламируют дезодорант фирмы «Caldion»: «Sohim, soher». То бишь, примерно, и для мужчины, и для прекрасного пола.

Каждое утро, отправляясь в метро на работу, созерцаю эту парочку. На их лицах столько взаимного страстного обожания, что глаз не оторвешь.

Несомненно, все мужчины, включая меня, глазеют на рекламную диву. Она так хороша, так обворожительна, кожа – шелк, белое атласное платье – декольте, кажется, вот-вот спадет с нее, и она предстанет в чем мать родила. Подумалось, что она, как герой, данный момент как героиня немецкого писателя Зюскинда, – химичка-парфюмер, которая дохимичилась до того, что и сама превратилась в духи. Как эта – в сексуальный манекен.

Носик кнопочкой, губы сочные, страстные, глаза источают кроткое томление и желание. Комплексом вины не страдает. Она смотрит не на предмет своей страсти, то есть на парня (на месте которого мог быть и я), а куда-то мимо. Любящей женщине надо заглянуть в глаза. Это не я, а классики наши сказали. Глаза у любящей (да и у любящего) светятся, сияют, зрачки расширены, рот приоткрыт, губы повлажнели от жаркого дыхания, сосцы грудей явно проступают, щеки пылают… как тут оставаться безучастным? Как не втюриться? Ну, положим, втрескался, а как, думаешь, выглядит она в постели? Наверное, поутру она напоминает только что раскрывшийся подснежник. Протирает сонные глазки, сны свои цветные вспоминает.

И вот однажды я еду в метро и так же гляжу на рекламу, вернее, на многообещающие страстные губы и округлые белые плечи. Вдруг кто-то легонько потянул за локоть. Я не придал значения. Дерганье повторилось. Проклиная мысленно нарушителя моего транса, я обернулся. Возле меня стоял старый знакомец. Я удивился. Ибо он никогда не ездил в метро. В юности катил на папиной служебной машине, а впоследствии пользовался своей. Высок, статен, спортивного сложения, словом, Бог не обидел, и сам себя в обиду не даст.

– Так дороги раскурочили, что на машине не пробиться. Потому вот приходится на метро, – посетовал он.

Я солидарно покачал головой. Почему-то стало жаль моего приятеля, вынужденного снизойти до подземного транспорта. Он адвокат, но, увы, не Цицерон. Потому на процессы не ходит, открыл себе контору, управляет ею. Тоже неплохо, набегают, как он говорит, кое-какие манаты.

Поговорили про житье-бытье, и я снова уставился на картинку, при этом чувствуя, что приятель наблюдает за моим повышенным интересом.

– Лакомый кусочек, не так ли? – шепнул он мне в ухо.

– Да. Хороша.

– А знаешь, в чем ее шарм?

Я промолчал, так как не знал ответа на этот вопрос.

– В тайне. Ее красота – в тайне.

– Может быть.

Теперь я смотрел на проступающие сквозь эротичные губы, ровные перламутровые зубы. Воображал ее поступь, ее грацию.

Откуда в ней эти чары?

– Я знаю ее, – приятель опять выдал мне в ухо.

Я вытаращил глаза.

– Да, понимаю, в это трудно поверить… Но я действительно знаю ее, – приятель говорил очень уверенно. – Живет в Москве…

Некоторое время мы хранили молчание. Кажется, он что-то хотел рассказать, но не решался.

– Откуда же ты знаешь ее?

– Оттуда же, откуда ты.

– Я-то не знаю.

– Что значит – не знаю? Если ты видишь ее портрет, – стало быть, знаешь. Можешь даже видеть ее во сне… Просто не знаешь ее имени… Другое дело – она. Она не знает тебя, потому что не может лицезреть тебя.

Я уже досадовал на встречу со старым приятелем, потому что он, похоже, вознамерился лишить меня получаемого визуального удовольствия.

– Догадываюсь, о чем ты думаешь: считаешь, что я понтирую, треплюсь… Но я действительно знаю ее… Весьма загадочная женщина. Знал бы ты, какие тайны скрываются за этой рекламной приманкой, – не стал бы пялиться…

– Какие такие тайны?

– Это долгий разговор. Впрочем, тебе будет небезынтересно. Ты ведь у нас писатель. Чем черт не шутит, может, возьмешь и накатаешь… Но, чур, моего имени не упоминай.

– Давай тогда отправимся ко мне в редакцию. Там и расскажешь.

– Нет, лучше ко мне, в офис. Девчонки чай тебе подадут. Такое у нас правило: чай наготове. Кроме того, наш офис – первом этаже. Не то что ваша «голубятня».

Ну, пришли мы в его офис, чуть повыше кинотеатра «Низами», между магазинами приютился, и вывески никакой, несведущий и не доищется.

Едва я вошел, как на столике появился огненный чай со всем антуражем – лимон, сахар, конфеты, печенье.

Я с нетерпением ждал, когда он начнет рассказывать. Наконец, он заговорил. Да так складно, с чувством, толком, расстановкой, что я подивился его вдохновенному красноречию, – ведь раньше таких способностей я за ним не замечал. Возможно, его воодушевляла некая сила, может, тайна, о которой он упоминал.

– Хочешь верь, хочешь нет, но история, о которой поведаю тебе – сущая правда.

Так вот, о той «прекрасной незнакомке». Портреты ее красуются везде: в журналах, рекламных щитах, на телеэкране. Рекламная модель. Я впервые увидел ее фото в журнале «Kosmopolitan». В рекламе нижнего белья, черного, с кружевной бахромой. Белое тело и черная ночнушка, представь себе. Под портретом адрес агентства в Интернете, телефон. Я не мог оторвать взора от нее. «Невозможно быть такой красивой и чувственной», – думал я, уподобляя ее райским гуриям. Не мог насмотреться, ночи не спал, грезил о ней, пришлось прибегать к снотворному. В конце концов, один из моих приятелей, врач, сказал, что опасается за мое сердце и, если так пойдет, то мне придется распрощаться с моей смазливой внешностью. Не зная о причине моей маяты, он догадывался, что я в кого-то втюрился. Да и жена заподозрила неладное. Но помалкивала, не имея серьезных оснований, вернее, улик.

Однажды ночью мне пришла в голову идея: а что если мне поискать и найти ее? Денег у меня хватает, на ум не жалуюсь. Офис на время перепоручу кому-нибудь.

В ту же ночь по Интернету я отправил письмо, запросил информацию о рекламной диве. Прошло несколько дней. Ответа не последовало. Я позвонил в Москву, в агентство. Сотрудник ответил, что о моделях они информацию не дают.

«Скажите хотя бы, замужем она или нет?» – попросил я. И услышал в трубе хохот. «Я звоню из Баку», – говорю. «Это не имеет значения».

Делать нечего. Пришлось мне лететь в Москву. Студенческие воспоминания мои еще не рассеялись, Москва, как и полтора десятка лет тому назад, пахла бензиновой гарью и духом зеленого змия, но город преобразился. Большинство знакомых гостиниц снесли, одна «Россия» еще уцелела, похожая на общипанного орла.

Я взял номер, привел себя в порядок, принял душ, утирая волосы, взял трубку и набрал номер рекламного агентства. Услышал тот же ответ, мол, сведений о моделях не даем.

Был месяц май, только что перестал лить дождь, выглянуло солнце. Такая погода наводит тоску, во всяком случае, на меня, хоть вешайся. Наверно, ты знаешь, что весной число суицидов возрастает. Короче, найти это агентство не представляло труда. Ты ведь знаешь Арбат?

– Я не бывал в Москве.

– Ну, эта улица вроде нашей Торговой, но пошире. Там, на Арбате, был парфюмерный магазин, теперь там расположилось рекламное агентство. Быть кавказцем и являться к московским дамам с пустыми руками негоже. Накупил кое-чего, духи, шампанское, шоколад. Ты-то веришь в мой вкус, наверно. Но работницы агентства не могли припомнить ту диву. Ни одна. Но я не думал отступать. Директрисой агентства была пожилая дама. Молодые сказали бы: «не первой свежести», пожилые: «еще в соку», а старики подумали бы: «видно, в молодости была огонь-баба». Разве не знаешь наших? Приплетут обязательно что-нибудь. Но женщина вела себя очень приветливо. Может, тут сыграла роль «Шанель», преподнесенная ей. Подарками, знаешь, можно отпереть любую дверь. Директриса явно симпатизировала мне. «Кавказским орлом» даже назвала. Вызвала одного за другим фотографов, расспрашивала о диве. Бородач по имени Олег сказал:

– Я понял, кого он имеет в виду: это наша Юлия.

– Юлия? – удивилась директриса.

– Почему все ищут ее? Бедная Юлька… Она-то уже у нас не работает. В стриптизерши подалась… в ресторане.

Это не охладило мой пыл. Не зря же я проделал такой путь.

Я наблюдал за моим старым знакомцем, слушал рассказ и пытаясь определить степень искренности и достоверности. Лицо у него светилось простодушной улыбкой. Такие люди врать не умеют.

Олег сообщил, что Юля работает в китайском ресторане на окраине города, там богатая клиентура. Вечером я отправился туда. Ресторан оказался внешне непритязательным одноэтажным домом с облупившейся штукатуркой.

Официанты – китайцы, а распорядитель – русский. Я сел напротив сцены, заказал водку «Русский стандарт» с грибным салатом. Другой еды не захотел, опасаясь сюрпризов китайской кухни, вроде собачатины или еще чего. Ведущий возвестил, что начнется танец «Семи красавиц», выплыли в разноцветных пеньюарах красотки. Стриптиз был не из тех обычных, киношных, представлял собой продуманное зрелище. Наконец, стриптизерши начали разоблачаться. И я сразу узнал рекламную диву; наши глаза встретились; почудилось, что она смотрит на меня так, как если бы знала меня; да, все тот же страстный взор. Не отрывал глаз с нее. И при каждом выходе в первую очередь обращал внимание на нее. Время от времени пропускал рюмочку. Но, странное дело, не пьянел. Поодаль сидела компания китайцев, среди них был старик с жидкой бородкой. Девушки то и дело вились вокруг него и выуживали куш. По правде, я испытывал ревность; я ревновал рекламную красотку, впервые видя ее в глаза. Ревность, конечно, паршивое чувство, выдает человека с головой.

Вдруг возле меня возникла пожилая, изрядно навороченная матрона.

– Нравится тебе она? – лукаво уставилась на меня. Я усек, что это «мама-роза».

– Хороша, – буркнул я.

– Да, хороша «джаныйанмыш»…[3]

Я перебил приятеля:

– А как по-русски это звучит?

– Ты мне не веришь? – он как бы обиделся.

– Да нет, просто так спрашиваю.

– Не помню уж как. Смысл такой.

– Ну давай дальше.

– Матрона мне: если хочешь, могу на ночь ее «в аренду» сдать. И заломила такую цену… не хочу даже называть. В час ночи рестораны закрыты. Матрона, взяв с меня задаток – полцены, пошла за красоткой. И вот она, Юлия, в тонкой куртке, короткой юбке, фигурка – блеск. «Мама-роза» сказала, что проблема с ночлегом входит в их обязанности, и такси отвезет нас по нужному адресу. Мы должны «закруглиться» к 11 часам утра.

Сбылась моя мечта. Я в просторной спальне, освещенной ночником, на одном кровати с давно вожделенной дамой… Но одно казалось мне странным. В моей теперь уже партнерше чего-то недоставало. Она смахивала на манекен. Страстность, которая воображалась мне по фото, исчезла. Она выглядела бесчувственной, как пень. Тело холодное, будто и не осязающее ничего. Порой она ласкала и целовала меня, видимо, для блезира, чтобы не обидеть. Я ей расписывал, как влюбился в нее заглазно, как грезил ею, сказал, откуда родом. Она рассмеялась. И смех такой загадочный, странный, будто кто-то вместо нее смеялся. Машинально, заученно.

До утра я не сомкнул глаз. А ей хоть бы хны, уснула, посапывает, как дитя. Наутро я ей сказал, что хочу вернуться в Баку. Но хотел бы узнать…

– Я тебя разочаровала? – перебила она.

– Не то слово, – говорю.

Она задержала на мне взгляд, взяла с тумбочки сигарету, закурила, сделав затяжку и выдохнув дым, шутливо заметила:

– Много будешь знать – рано состаришься…

– Я не узнал тебя. Вот что странно.

– да ты и не можешь узнать, – снова засмеялась она.

– Во всяком случае, было бы интересно.

– Ты в этом уверен?

Я кивнул, она выдержала паузу, уставившись взглядом в невидимую точку.

– Я знаю, что ты не поверишь мне, но я все-таки скажу. Сперва мне никто не верит. А если не верит, значит, не любит. А любить – значит верить. Возможно, в этом и нет необходимости… Но… человеку, проделавшему такой дальний путь, думаю, можно…

Я был готов поверить во все, что она ни скажет. Даже если б сказала, что происходит от ящерицы. Кажется, она почувствовала, что у меня на сердце. Голос ее прозвучал печально-безнадежно.

– Я дух. Я вроде и существую и пребываю в нетях…

Теперь она была похожа на ту, которая представала на фотографиях.

– Как это – в нетях? Вот же, я касаюсь рукой, это ты.

– Когда умерла моя сестренка, пяти лет от роду, мать с отцом думали только и только о ней, даже в постели… Потому душа сестренки переселилась в меня. Так мне кажется. Я некоторое время размышляла об этом, даже в парапсихологией интересовалась. В детстве мне снились такие сны, что мама, выслушав меня, говорила: «душа сестренки вселилась в тебя… потому что этот случай был на самом деле». Например, была у сестренки моей белая киска, ножку ей дверью прищемило. Я до сих пор вижу этот сон. Событие – есть, а эмоций никаких.

– Может, это тебе только кажется? – сочувственно спросил я.

– А тебе как кажется? Не кажется ли тебе, что я бесчувственная?

Я не хотел лгать, потому промолчал.

– Иногда я бываю в таком состоянии, что хоть режь – не почувствую.

Меня оторопь пробрала от этих слов. Я вспомнил отзыв директрисы агентства: «У нее было два мужа, оба покончили с собой».

Она легла в постель, расслабилась, словно избавилась от какого-то груза. Когда я выходил, она сказала вдогонку:

– Если захочешь, в следующий раз можешь оставаться без оплаты. – И засмеялась.

Я, не ответив, закрыл за собой дверь.

Вернувшись в Баку, я заново просмотрел ее снимки, вырезанные из журналов. Теперь в них не было никакого шарма, магии красоты. Все эти изображения показались мне фальшью. Может быть, фантастическую историю с сестренкой и реинкарнацией души она сочинила. Сочинила, чтобы не привязываться к какому-либо мужчине. Так ей было удобнее жить.

Я сжег ее снимки, чтобы избавиться от старых воспоминаний. Странно, когда фотографии горели, мне чудился в пламени чей-то стон.

Хочешь, верь, хочешь, не верь, – завершил мой приятель рассказ и усмехнулся как-то вымученно, вышла гримаса, и роту него вроде покривел.

Чтобы подавить волнение, я хотел было пригубить чай, но чай давно остыл.

– Может, налить по новой?

– Не стоит, – сказал я и поспешил распрощаться.

Первый поцелуй

Весть о том, что я поцеловал Айбениз, облетела всех, от пастуха овец в горах до букашек в школьном дворе. И от этой новости, вероятно, теперь хитро посмеивались, чирикали, поскрипывали и позевывали птицы на абрикосовом дереве, цикады на плетне, насекомые на земле и под землей, привезенная школьным сторожем Гюль-малы из Геруса собака, что дремала сейчас под тутовым деревом. Так я думал, расхаживая по школьному двору под впечатлением этой новости. Потому как Айбениз, услышав об этом, закрыла лицо ладонями и, опустив голову на парту, стала реветь. И девочки, интересующиеся всем на свете, собрались вокруг нее.

Как мужчина, должен сознаться, что внешне я чувствовал себя стеснительно, внутренне же горделиво. Глядя на румяные щеки Айбениз, губы мои горели. Она тоже, вероятно, формально горела, к остальным органам это отношения не имело. Интересно было то, что Бало-глан сообщил всем, что именно я поцеловал Айбениз, а не кто-то другой. Конечно, этого не было, такое мне и во сне не могло присниться. Возможно, эта блистательная интимная сцена привиделась во сне Балоглану. Как сны, что теперь почти каждую ночь снятся мне. Понимаете да, Голливуд, Мадонна… Чтоб же вас, что знают много?

Честно говоря, если бы это связали с Авазом, все бы поверили, наверное. У мальчиков нашего класса во главе с Авазом вошло в привычку, сидя на передних партах, с помощью такого таинственного объекта, как зеркало, смотреть на еще более таинственные объекты девочек. А я еще не вырос, не разбирал пока букв любви и страсти. Не то что не видел лица Эроса, но и голоса его не слышал. Балоглан же так тонко и мастерски расписывал это происшествие, такими линиями и чертами выписывал поцелуй мой с Айбениз, что он виделся мне уже родным, как собственное имя. Жаль, но товарищи мои и учителя видели Айбениз объектом не любви, а посягательства.

Разгуливая по школьному двору, я все мудрел, с каждым шагом становился все больше, абрикосы над головой моей на глазах росли и поспевали. Цикады на заборе смотрели на меня с завистью, гордая походка моя распугивала птиц в кустах, по-хозяйски разгуливающие в садах соседских домов петухи кукарекали, куры кудахтали. Черная змея внутри железной трубы на крыше старого здания школы, сейчас, вероятно, подлизывалась.

Иногда мне слышался голос пастуха в горах. Это был отец оговорившего меня школьного товарища. А школы как будто не было. Не было слышно ничего, кроме цикад на заборе, зудящих тени комаров и шелеста сохнущих под солнцем трав. Наверное, все ждали, когда раздастся этот визг.

После того, как пошла эта сплетня о поцелуе с Айбениз, она стала мне почему-то казаться родной и, если б не возраст, я, может быть, согласился бы на ней жениться.

Настроение мое то поднималось, то падало. Когда я уходил в себя, внутреннее самодовольство заставляло забыть обо всем на свете. Но когда Айбениз говорила, что завтра приведет в школу отца и мать, я вспоминал своих родителей, перед глазами появлялся большой волосатый кулак отца, и ухо начинало гореть. Я представлял, как со злостью поднимаются и опускаются ноздри шестерых старших братьев моих, как у бычков на привязи, когда смотрят они «непотребные» фильмы, интимные сцены. «Как это женить младшего, когда старшие братья еще холосты, что люди скажут?!» Конечно, в то время люди заменяли весь мир. Нас нельзя было напугать Советом Европы, ООН, то есть они, в отличие от настоящего, не играли роли в нашем воспитании, поведении. Слава Аллаху, мать Айбениз была армянкой. Хоть и забыта была старая вражда, а новая еще не началась, но вскормлена она была молоком недозволенным. Однако была «сортом». Конечно, в те времена я не знал, что такое дозволенное или недозволенное, и не было для меня разницы, какой национальности женщина. Если честно, оно и теперь так. И по мне, так мудрое выражение «секс – средство международного общения» достойно быть запечатленным в самых выдающихся книгах, на стенах, деревьях, сидениях метро.

Я прохаживался, чтобы свободно пребывать в мире приятных и несколько стыдливых грез, и чуть ли не распевал песни, как счастливые герои индийских кинофильмов. Я сейчас ничуть не отставал от счастливцев фильма «Бобби». Вероятно, каждый сейчас, отойдя в сторонку, пересказывал различные версии моего поцелуя с Айбениз. В одно мгновение я стал героем школы и думал, что это обязательно станет темой одного из будущих романов. Иногда я взглядывал в окно школы и поправлял волосы, но мне нравился торчащий на макушке клок, и я все пытался пригладить его, смачивая слюной…

Весть Балоглана, радостную для меня, и не очень для других, я толковал, как хотел. Балоглан говорил, что Эльнур, то есть я, поцеловал Айбениз у печки. Я представлял, как подхожу к Айбениз, целую ее, как закрывает она глаза, как приятны ей мои ласки и верил всему этому. Но все это сопровождалось мыслями, порожденными не страстью, а механически картинами, виденными в кино.

Школьную тишину приятную волну, в которой я нежился, разом нарушил голос директора. Порой голос его сыпался наружу из разбитых окон. Учителя проводили совещание, чтобы снять со школы клеймо «гнезда разврата». Вероятно, от волнения у них уже шла пена изо рта, распухли животы, вспотели подмышки и между ног.

Когда я вошел в класс, девочки и мальчики перешептывались. Естественно, точкой опоры земли сейчас был я, потому что все смотрели на меня. А я, не обращая ни на кого внимания, читал стихотворение, заученное со вчерашнего дня. В душе же я торжествовал всем назло.

В класс вошла наша губастая, четырехглазая и кривоногая классная руководительница, оглядела класс и подошла ко мне, а я, будто не заметив, даже не поднял головы. Она же, схватив пальцами, где под ногтями с красным лаком виднелась грязь, книгу с моей парты и пытаясь привлечь все мое внимание, сказала: «Дон Жуан». Не зная, что это означает, я понял это, как поцеловать девочку, и губы мои снова запылали.

Только начался урок математики. Молодой учитель математики часто взглядывал на Айбениз, и я ревновал ее. Мне казалось, что учитель думает о святых наших отношениях с Айбениз, может быть, даже чувствует температуру ее щек. Я не хотел, чтобы он так думал. Стрела этого «несчастного Меджнуна» не раз попадала в камень, этот сукин сын никак не мог как следует натянуть тетиву и выстрелить. Он не выпускал из рук расчески, наряжался, как артист Голливуда, и всякий раз причесывался, проходя мимо зеркала, оконного стекла и даже просто блестящего камня. Был всеобщим посмешищем. И теперь вот до чего дошел я, что и он надо мной хотел взять верх. Я дал себе слово по дороге домой отвязать бычков у них во дворе, приготовленных к его свадьбе.

Иногда я смотрел на Айбениз. Она по-прежнему не поднимала от парты головы. Я жалел ее от души, хотел встать, подойти, погладить ее по волосам, утешить. Пережить вместе эту позорную обиду было предназначено мне судьбой. И не нужно было это кому-то доказывать. Я думал о том, как буду по вечерам звать Айбениз на свидание, как вместе станем смотреть мы кино в клубе, который раньше был конюшней, о том, как все будут нам завидовать, о том, как вместе уедем в город учиться, где проведем прекрасные дни, если же станут слишком препятствовать нам, решил, что убегу из дома с нею вместе, и до конца жизни счастливо проживем мы в одной из пещер в горах. С такими мыслями под конец занятий я вновь посмотрел на Айбениз. Был последний урок, и она укладывала в портфель намокшие от слез книги. Учитель еще не вышел из класса. Красные щеки Айбениз были так хороши, что я, подойдя к ней, взял ее маленькие голубиные ручки в свои и осторожно нежным движением поцеловал ее в щеку. Все застыли, пораженные, на своих местах, а я, заложив руки в карманы, насвистывая, вышел из класса.

1999

Те красавицы, что были…

– Я тоже однажды был за границей, в Кактобеле.

– Где, где?

– В Кактобеле. То есть, говорится Кактобель, а пишется Коктобель – задумчиво произнес пожилой мужчина, не желая в очередной раз выслушивать жалобы своего молодого коллеги, якобы уставшего от заграничных поездок. Затем, не дожидаясь вопроса от собеседника, старик объяснил: «Правда, в то время Кактобель не считался заграницей, он входил в состав Советского Союза, но сейчас это считается заграница, а значит, и я когда – то был в другой стране».

– А где находится этот Кактобель?

– Немного дальше от Симферополя. На краю черного моря. Тихий поселок, окруженный горами, лесом и морем. Там было столько красавиц…Белые как снег… Нет, нет, что ты! – старик, взглянув в смеющиеся глаза своего молодого коллеги, смутился, покраснел. – Да Кактобель! В то время нас награждали на работе, кому – то давали деньги, кому – то машину, а вот мне дали «путевку» в Кактобель. Мы так обрадовались… Я ведь никогда не был за границей. Все, что я видел за свою жизнь, был лишь наш район и город Баку. Дети были еще совсем маленькие, но даже они прыгали от радости, и супруга радовалась… Я даже, на радостях, гостей позвал. Правда, угощал их не в ресторане, на это у меня не хватило бы средств, так, дома устроил маленький вечер. Я по натуре человек непьющий столько пропустил тогда, что лег спать прямо в одежде. А проснувшись утром, смутился. Хорошо еще, до вылета оставалось много времени. Это был единственный раз, когда я летал на самолете…

Из аэропорта мы поехали на автобусе. У них там автобусы не то, что наши: такие красивые, чистые, удобные. Ребята, я имею в виду наших старых товарищей по работе – сказал старик и перечислил их имена – очень уж хитрые были, почти каждый год ездили туда. А я был там в первый раз. Товарищем по комнате оказался один хохол, он только и делал, что пил с утра до вечера и забавлялся с девочками. Нет, нет, что ты! В то время мне уже было за сорок.

– В студенческие годы я тоже был там… – сказал молодой человек, чтобы подбодрить своего старика коллегу, – красивые места. Белые как снег девчата, леса…

– Да, тебе конечно можно, в то время ты, наверное, был совсем молодым и задорным парнем.

– Ну что Вы! – молодой человек не захотел обидеть своего коллегу-так иногда бывало…

– Море такое чистое и люди очень вежливые… А девчонки вообще не вылезали из воды или же весь день загорали под солнцем, клеясь ко всем, а в особенности к нашим чернякам. А они только того и ждали, ты ведь знаешь наших. Нет, нет, что ты! Я ни разу не искупался… Стыдился своего тела: тощий, нескладный, волосатый с ног до головы. Правда и на меня иногда засматривались, но…

– А наша русская учительница говорила, что женщинам больше нравятся волосатые мужики, якобы волосы делают мужиков привлекательней… – перебил старика молодой человек.

– Правда? А я и не знал… – старик произнес эти слова так тихо, словно в душе пожалел о своем невежестве.

Через некоторое время он продолжил рассказ: «Я почти все время сидел в своей комнате, иногда бывало тайком выйду, пройдусь по лесу. Избегал ходить на море, никак не мог объяснить ребятам свое нежелание купаться… На краю моря были скалы. Я так мечтал залезть на них и нарисовать. Но там всегда было много народу. Ты не смотри, что я сейчас такой, в то время я просто горел желанием рисовать, да и неплохо вроде получалось… В один прекрасный день судьба улыбнулась мне, подул ветер и берег весь опустел. Я воспользовался случаем, взял подмышку мольберт и поднялся на скалу.

– Мольберт пишется через «а» или через «о»? – в вопросе молодого человека явно чувствовался издевательский тон, но он это делал не со зла, просто его раздражала наивность старика.

– Говорится «а», пишется «о» – вдохновенно ответил старик. Ну, так вот, взял я мольберт под мышку, залез на скалу. Вокруг пустота – красивое зрелище. Я подумал, что будет лучше нарисовать не пустой берег, а вместе с людьми. А те красавицы, что были, белые, как снег, нарисовать берег без них как – то даже рука не поднималась… Это была очень хорошая возможность для меня. Я ведь не могу работать при людях, мне кажется, словно они разглядывают мое голое тело. Я только начал работать, как вдруг подул резкий ветер и выбросил мольберт прямо в море. У меня волосы дыбом встали. Я лишь в эту минуту осознал, что ветер и меня, подобно мольберту, может выбросить в море. Я и тогда весил всего 52 кило. С тех пор и не менялся… От страха я прилег на землю, держась за скалы, ползя, еле спустился на берег. Море давно проглотило мольберт, а я только что начал рисовать красавиц. Получилось очень красиво, белые икры…

– А ты, оказывается, какой, однако ж!

– Нет, нет, что ты! Я не в том смысле, клянусь!.. Сел и заплакал. Уж очень тошно мне стало. Вся эта красота была чужда мне. Я был здесь, но они были слишком не доступны для меня. Не прошло и недели со дня моего приезда… Я собрал вещи и отправился в аэропорт, а оттуда прямо в Баку. Все очень удивились…

Да, красивые были места. Леса, ласковое море, обрывистые скалы и белые как снег красавицы…

2004

Когда рассеются тучи…

С Орханом[5] гуляем по улицам Шамкира.

Пасмурно. Небо холодное и черное, как ночь.

– Здесь – родина твоей мамы, – говорю. – А моя родная сторона – далеко.

Орхан не расспрашивает, – я сам все это рассказываю ему.

– …Здесь твоя будущая мама в школу ходила. Во-о-он там школа. Но мы с ней познакомились в Баку, в университете… а потом я умотал учиться в Москву. Оттуда уже примчался в Шамкир… И мама твоя поверила, что я ее люблю.

Вот, гляди, гостиница. Тут я остановился. Раньше здесь парка не было.

– Ты тоже ходил в школу?

– Ну да. Только не здесь, а в своем селе. Будь возможно, я бы повез вас в те края, показал бы приволье, где я ягнят пас, траву косил. И поехали бы обязательно весной. Скажем, в начале июня. Когда с шелкопрядом возня закончится. Терпеть не могу помета шелкопряда. Покатили бы поездом… Сперва купили бы билет на станции метро «28 Мая», где всегда шум-гам, толчея, и пахнет сосисками и гарью.

Прогулялись бы по вокзалу. Поглядели бы на бегающих туда-сюда носильщиков, ищущих клиентов. Потом по микрофону услышим голос диктора: «Внимание! Граждане пассажиры! Начинается посадка на поезд номер….» Знаешь, вокзал будит во мне ностальгические чувства… Наверно, потому, что напоминает о встречах, разлуках и расставаниях, о том, как люди приходят в мир и уходят… Мне кажется, что человек находит свое счастье на вокзалах… И на вокзалах же теряет…

Поехали бы семьей, в одном купе. Я бы пропустил сто грамм по случаю расставания с Баку и предстоящей встречи с моим селом. До утра не сомкнул бы глаз. А проснувшись, увидел бы, что мы уже на станции Даш-бурун. По мере приближения к Горадизу, все кажется мне роднее, теплее. Там живут отцовские двоюродные братья, сестры. Наконец, покажутся стога и скирды сена на околице Беюк Мерджанлы. Там – родня моей матери. Чуть дальше-Ашагы и Юхары Мараляны, еще дальше – на склоне серых холмов – Кархулу, Джафарабад. Вот они позади. Сердце у меня заходилось от нетерпения, поскорее бы увидеть родное село. Сельское приволье, воздух исцелял меня – будь какая-либо хвороба. Дышишь – не надышишься. После – урочище Чай-агзы, сады, питомник «Тохмачар» и, наконец, ниже дома Габиля – новехонькие дома Мамиша и его родни, дальше – жилища Гулу, Эйниша, переезд, где дежурил сельчанин Бегляр, дом Соны, а на отшибе – дом моего дяди, и наш собственный отчий кров. «Нэнэ»[6] моя, по обыкновению, услышав шум проходящего поезда, выйдет к воротам, – до Аракса рукой подать, – и глядела, всматривалась в вагоны, в надежде встретить кого-то из нас, сыновей, из города прибывших. Мы уехали без году неделя, а ей казалось, что вот-вот, не сегодня-завтра спозаранку кто-то родимый и прикатит по дороге железной восвояси, и она обрадуется как дитя. Мы приезжали, махали ей рукой еще из вагонов, а она, не разглядев нас, понуро плелась обратно во двор… «Не вернулись…» – думала. В глазах у нее всегда таилась дума-печаль, может, потому, что братья ее умерли еще мальцами. И нас она воспринимала и как сыновей, и как замену братьям. Часто внушала нам: «Сестрино сердечко – ранимое». И укоряла нас за холодность к нашим сестрам. Говорю, говорю, – и комок к горлу.

– У тебя же нет «нэнэ», – замечает Орхан.

Я не придаю этому значения. Для меня сейчас все в образе прошедшего времени.

Некоторое время мы идем молча.

– Отец, рассказывай, а что дальше будет, что нам встретится…

– На сей раз нас бы «нэнэ» не встретила…

Ну, хоть бы Сона-хала, Тамаша-хала… Но Сона-хала умерла, я поздно узнал, не смог поехать, проводить в последний путь… Да… так вот… приеду, бывало, напоследок окликаю Таира, Бахтияра, Хагани: готовьте удочки, крючки, на рыбалку махнем. А они спрашивают: «Мяч привез?» «Как же без мяча!» С утра, не позавтракав, бежим к Араксу, рыбку ловить… «Нэнэ» мне вдогонку кричала: «Сынок, ты бы хоть кусок хлеба съел!» Куда уж, лечу, как на крыльях.

Потом мы взошли бы на урочище Ял-оба. Проходили бы через дядин сад. Испили бы воду из родника Симузар, – холоднющая, зубы ломит… Оттуда, с гребня увала – виден Иран. Родина нашего прадеда – «Аслан-дюз». Прадед наш некогда присоединился к племени «шахсеван».[7] Двадцать лет, при власти Николая, бунтарствовал, по горам-по долам в гачагах ходил, а под конец и на Юге не ужился, подался сюда и, переходя через границу, был убит в перестрелке с казаками. Надо же так случиться: в тот самый день его дядя Фархад привез из Шуши бумагу о помиловании.

Там, на гребне же, остался заброшенный старый трактор ДТ-75, ездил на нем Тапдыг, теперь покойный. Мы, ребятня, обожали покататься на тракторе. Он ползет, как черепаха, пашет землю, а мы кейфуем.

Ну, наведались бы в сад Махмуда. Дальше покосы, я косил там траву. Вышли бы навстречу сельчане. «Добро пожаловать! Твои ли эти мальцы?» Я бы, довольный, кивал головой. Они, наклонившись, чмокнули бы вас, маленьких-удаленьких. Допустим, если осенью мы туда махнули, тогда бы виноградом полакомились из сада Мохбата. Без спросу, разрешения. А вот Билал-ами я побаивался.

Из арыка, снабжавшего подворье Гулу, я отводил воду в сад… когда жажда донимала – сбегали к коллектору, к самой кромке, на колени припав, пьем всласть… А вот тебе такую воду пить не посоветую… Мама отругает… В саду у Имрана нарвали б ягод, и смородины черной… А еще из желудей, знаешь, ожерелье делали. Спустившись по пыльной дороге с косогора, можно передохнуть в тенечке под одиноким тутовым деревом. Там у «Алы-хан-дейи» – «Канавы Алы» – копошились землекопы, черные, как черти. Я бы вас постращал: «Вот не будете учиться как следует, придется и вам париться как они…» Но это так, не всерьез. А в душе я уважал всех этих работяг, они берегли, лелеяли землю, обихаживали ее.

Повстречались бы нам мальчишки, пасущие овечек. Я бы их приветил, порасспросил, чьи они дети. Идаята ли, Видади ли, Мобиля ли, Ахлимана ли… То есть моих бывших сотоварищей… И овечек пасли, и дрались, и в прятки играли, и в «хаш-маш».

Пойдем дальше, к урочищу «Гаджи-йери». Там мы с Рауфом чуть было открытие не совершили. Хотели вырыть родничок, ковыряли, ковыряли, и проступила вода с нефтью.

– С нефтью? – удивляется Орхан.

– Но… наше «открытие» лопнуло, как мыльный пузырь. Примесь оказалась обычной соляркой от трактора.

Орхан явно разочарован таким исходом. Да и мы сами повесили носы, когда поняли, в чем дело.

…Постоим у реки, там, где перекат, полюбуемся на сверкающие под солнцем стайки рыбешек, ты, конечно, загоришься: «Отец, поймай мне одну рыбку…» Думаешь, легко это? Там еще есть островок, с заливными лугами. Вот где разгуляться с серпом, с косой… И баранте – объедение. Там твой отец пастушествовал, косарил…

Еще и хлопок собирали с девчатами из Черекена…

Правда, не таким уж радивым хлопкоробом был я, случалось, сбегал, сачковал.

С лесистого бугра приграничье – как на ладони. Граница очерчена колючей проволокой. Я, помнится, подбирался, трогал рукой ржавые колючки… Пограничники нас всерьез не принимали.

Вдоль поймы Аракса труба тянется. Перешагнув ее, мы топали к питомнику «Тохмачар».[8]

Там, наверно, наш Бегляр опять косой орудует. Косит траву. Мы бы подошли с тобой. Привет-ответ, как живется-можется, трудяга? Дом Гюльнисы, с другой стороны – подворье Миркишы. Посмеялся бы, вспомнив, как я тут с Назимом сено не поделил, сцепился…

Ну и футбол, конечно. Погоняли бы мяч на лужайке… А ты бы «аутчиком» работал.

– Да ну-у! – обижается Орхан. – Я позавчера команде Надира пять голов вколотил…

…Ладно, говорю, слушай… Едешь поездом, колеса весело стучат, чечетку отбивают, трак-так-так, та-та-так-так… Эх, все это было… было, да сплыло… быльем поросло…

– Почему сплыло? – удивляется сын.

– Враги заграбастали… Пятеро братьев нас, а мать, ждавшую нас, не смогли защитить…

Говорю, и глаза наливаются слезой, и сквозь туман проступает дальний берег Аракса, и у ворот нашего дома стоит наша седая мама, не дождавшаяся сыновей… Когда-то вот также она стояла на берегу, беременная мною, и живущая ожиданием моего рождения… И я в те времена, еще до рождения, прислушивался к ее душе, думам, и обретал облик, соответствующий ее чаяньям. И потому, наверно, я пошел в маму. И любовь моя к братьям и сестрам моим согрета той пронзительной нотой, что мы все вышли из единой утробы, из материнского лона, и мама так же, как меня, носила их в себе, под сердцем, а после лелеяла и пела те же колыбельные песни, кормила молоком из той же груди, ласкала, забавила теми же руками, любила тем же маленьким и верным сердцем, – и при этой мысли я преклоняюсь с нежностью к моим братьям и сестрам. Не представляя всего этого, не додумываясь до сокровенной сути кровной общности, причастности к единой любви, породившей тебя и их на свет, наверно, нельзя проникнуться любовью к ним… Ты обречен любить их, как бы продолжая в себе родительскую любовь к ним.

– Когда я вырасту, я прогоню врагов из тамошних мест, – говорит мой сын с детской наивностью и решимостью.

– Да… и когда мы вернемся в наше село, то обязательно перевезем останки матери моей туда… чтобы похоронить рядом… с моим отцом.

Так говорю сынишке и тащу его за руку. Спешу вернуться домой. Открываю железную дверь. Вхожу во Двор.

Навстречу мне выбегают квочки пенсионного возраста. Какая там погода, у нас в селе? – думаю. – наверно, солнышко выглянуло, – заключаю сам за синоптиков. А на улице – сыро, к дождю.

На одинокие могилы, наверно, сеется дождь…

Горлица

На обоях моей квартиры была изображена Преисподняя. Не хватало только падающей с неба горящей кареты. Мы с женой купили обои на базаре поселка «8-ой км» и были счастливы так, что даже не заметили рисунок. Вот и гости диву давались нашему вкусу.

Перед глазами возникали желтые языки пламени.

Приподнимаюсь. Сидящий у меня в глотке Черт кажется заиграл хвостом, начался приступ кашля.

Ложусь. Постепенно опускаюсь на дно ущелья. Иероглифы кувыркаются в воздухе. Карабкаюсь на верх, не хватает сил. На вершине горы восседает Будда.

Сенсей Акутагава протягивает мне руку – Держись, ты сможешь!

– Будда? Откуда взялся Будда? – спрашиваю.

– Ты же сам хотел. Говорил, что выбрал буддизм, если бы это зависело от тебя. Буддизм – самая совершенная религия человечества.

– Да…припоминаю….

Пытаюсь дотянуться рукой, скольжу, совершая тройное сальто, медленно падаю вниз.

Где-то слышен голос дочери:

– Папа, тебя к телефону!

Я барахтаюсь в кипящем озере, задыхаюсь… На поверхности быстро испаряющейся воды качаются кувшинки.

– Папа, тебя к телефону…., – голос дочери теперь уже близко.

Черт в глотке опять задумал какие-то игры. Снова кашель.

– Тебя к телефону!

Я хлопаю глазами.

Некоторое время дочь постояла над моей головой затем вышла из комнаты, хлопнув дверью. Шум двери раздался в моей голове эхом звенящей кастрюли.

Неделю назад моя дочка точно так же болела. Я исполнял все ее капризы, чтобы хоть как-то облегчить ей страдания. Я готов был расплакаться, когда она звонила мне на работу.

– Доченька, тебе что-нибудь хочется? – спрашивал я.

– Ничего, – отвечала – Все равно все магазины бываю закрыты, когда ты с работы выходишь, наверное и бананов не найдешь…, – немного помолчав добавляла она.

– Найду! – говорил я дочурке, прогуливался под дождем в поисках овощных магазинов и непременно приносил домой два банана.

– Интересно, почему дети не любят своих родителей так, как родители детей? – спрашиваю я у Демона в черном плаще.

– Родители дают жизнь своим детям и всячески эту жизнь оберегают.

– А…..понятно…..

Мне подумалось, что Черт в глотке должно быть тоже в плаще.

– Доктор, отец спит…Доносится голос дочери из кухни. Дальше говорит жена: – Очень мнителен…Теперь он вбил себе в голову, что у него атипичная пневмония. Про Японию, Китай говорит…Будда…иероглифы…

После короткого молчания она рассмеялась и повесила трубку.

– Доктор говорит, что при таких заболеваниях, то есть простуде и высокой температуре человек может болтать все, что угодно, – глядя на меня сказала жена, потом добавила:

– Может хочешь что-нибудь?

Качаю головой. Она молча уходит.

Разве я все еще люблю ее? – подумал я.

Черт расхохотался, началось удушье.

– Сенсей Акутагава?

– Слово Сенсей мне не нравится. Я не святой, – Акутагава говорит.

– Почему Вы все время сомневаетесь в своей любви? – спрашиваю.

– Хочу понять свои чувства….

– Вы хотите сказать что…..

– Да-да, любовь – чувство. Когда чувство уходит, любовь исчезает….

Прямо перед окном ветер раскачивает Чинару. Горлица на ветке, то спрячет голову под крылышко, то лениво что-то склюет. Вот уже пятый день я вижу эту птицу. Нам обоим не спится. Сильный кашель и температура не дают мне уснуть. Почему же не спит Горлица…? Ей, возможно, доставляет удовольствие качаться на ветке. Поэтому и не улетает. Может быть за мной наблюдает и потешается. Поверну голову влево и она за мной повторяет, поверну вправо и она вправо. Наверное, после смерти я буду Горлицей. Реинкарнация…С трудом припоминаю это слово и лишь с четвертой попытки воспроизвожу про себя.

Когда мы только переехали в эту квартиру моя жена показала мне из окна двух Горлиц на Чинаре и сказала:

– Гляди, влюбленные! Птички ворковали и поклевывали друг дружку.

Жена принесла мне чаю. Подошла к окну и посмотрела на улицу.

– Горлица одна осталась, как думаешь, где другая? – спросил я у нее.

Мы оба пристально посмотрели на дерево.

– И правда……я даже не заметила…..

Жена перевела взгляд с Чинары на меня, потом снова посмотрела на птицу, подошла к окну и задернула шторы.

– Может быть Горлица……– она не договорила.

Я полюбил эту слегка ироничную улыбку на ее лице.

– Надо обои поменять! – бросил я вслед выходящей из комнаты жене, даже не посмотрев в ее сторону и принялся размышлять на тему произведений Акутага-вы, пьесу по мотивам которых мне заказали на днях.

Конец апреля 2003

Ахсаггал[9]

– У моего дяди есть пистолет. Поэтому армяне не посмеют придти в наше село.

Эти слова произнес мальчик, которому было не больше 10–11 лет. Голос его задрожал, наверное, он не был уверен в том, что говорил. Другой мальчик чуть постарше сказал:

– Врешь! А показать слабо?

– Почему это слабо?

В этот раз голос мальчика был категоричен, так как окружившие их ребята больше склонны были верить словам второго. Они даже забыли о вороненке, которого недавно поймали в саду, и уже приготовились высмеять товарища.

Человек, которого мальчик назвал дядей, на самом деле был сельским ахсаггалом. Это был высокий, смуглый мужчина 50–55 лет. Он сидел на веранде и чистил пистолет, смазывал его маслом. Все к нему всегда обращались за советом. Этот титул он заработал своими поступками. Раньше у него часто бывали стычки с властью, вызывали на допросы. Однажды его даже хотели арестовать. Именно из – за этого оружия. Кто – то из зависти донес, что у ахсаггала есть пистолет, да еще и трофейный. Власть поверила доносчику, но ничего не смогла доказать. Несмотря на это, жители села все же знали, что у ахсаггала есть оружие. Даже после начала войны с армянами он какое – то время прятал пистолет, но при приближении звука выстрелов, ничего не боясь, вытащил его. Иногда на глазах у своей семьи протирал его, смазывал.

Село было маленьким. От армянского села его отделяла лишь одна гора. Небольшая группа армянских солдат с оружием на плечах разгуливала по горе, и смотрела на ахсаггала, чистившего пистолет.

Когда дети приблизились, ахсаггал спрятал пистолет, накинул на плечи черный потертый пиджак, положил руки на колени и начал вдыхать аромат воздуха. В воздухе застыл запах айвы. Айва давно уже созрела, спелые плоды сами падали с деревьев. Раньше людей их съедали телята, пасшиеся в саду.

– Дядя, у тебя ведь есть пистолет? – со страхом спросил мальчик у родного брата своего отца и торопливо добавил – они не верят.

Ахсаггал немного помолчал, кажется, он еще не насытился от аромата айвы. У него не было зубов, и он не мог вкусить эти прекрасные плоды, поэтому довольствовался лишь тем, что вдыхал их запах. Мальчик понимал, что если ахсаггал сейчас же ответит, то ребята начнут подкалывать его и поэтому повторил лишь утвердительную часть своего вопроса:

– Ведь есть?

– Конечно, есть – кажется, ахсаггал проникся настроением ребят и не захотел расстроить своего племянника. На глазах у удивленных ребят он вытащил пистолет и показал его им, скорее даже не показал, а продемонстрировал, покрутив в разные стороны. Затем ахсаггал прошел в другую сторону сада, зажег сигару, положил руки за спину и задымил.

– Значит, армяне не придут в наше село? – не отставал от него племянник.

– Конечно, не придут. Пусть только посмеют!

– Вот видите, я же говорил! – похвастался мальчик, гордо посмотрев в глаза товарищей.

На следующий день все сельские мужики собрались во дворе у ахсаггала. Они хотели своими глазами удостовериться, что у ахсаггала и вправду есть пистолет.

– Армянские солдаты каждый день с ружьем на плечах разгуливают по горе, дразнят нас – сказал один из мужиков и опустил глаза.

– И дети тоже боятся – спокойно произнес другой.

Ахсаггал понял в чем дело, он прекрасно знал, на что намекают односельчане и поэтому молчал. Ведь это они когда – то сообщили власти, что у него есть оружие.

– Да пошли эти армяне к черту! – после долгой паузы ответил ахсаггал и, вытащив пистолет, начал поглаживать его.

Оружие ослепило людей. Будто гора спала у них с плеч. Ахсаггал сначала посчитал пули, их было шесть, затем откуда – то вытащил грязную серую коробку, в которой было еще пять пуль.

– Вот теперь мы можем быть спокойны – сказал один из мужиков.

– Может, пустим дымок в ту сторону – предложил второй, указав на противоположную сторону горы.

– Нет, нельзя – возразил первый – тут всего 11 пуль, и армян может столько же, у нас ведь село маленькое.

С минуту воцарилось молчание. Армяне по очереди влезали на макушку горы и разгуливали там с оружием на плечах. Ахсаггал сидел на веранде и протирал пистолет, смазывал его маслом, иногда пытался направить солнечные лучи, игравшие на оружии, в глаза врагов. Армяне прекрасно знали, что это за предмет, который так ярко блестит в руках у ахсаггала. А сельчане занимались своими делами, потому что надеялись на силу оружия ахсаггала.

Прошла осень, наступила снежная зима. Теперь уже не видно было ни армян, разгуливавших по горе, ни ахсаггала, протиравшего оружие.

Весной в село пришли солдаты, один из них был очень похож на ахсаггала, только намного моложе. Может, был родственником ахсаггала, но война сделала его неузнаваемым. Однажды он послал человека за ахсаггалом. Ахсаггал насторожился, понял в чем дело, и, не сказав ни слова, тихо прошел в старое здание колхоза (там размещался военный лагерь) и отдал пистолет командиру.

Командир с трудом прочитал на пистолете слово «Ганс». Видимо, раньше оружие принадлежало немцу, может его наградили за боевые заслуги, а потом каким – то образом очутилось в руках асхаггала.

Командир с восторгом отметил, в каком хорошем состоянии было оружие.

– Вот как оружие беречь надо – сказал он, чтобы уколоть своих.

Он покрутил оружие в руках, затем решил проверит его, нажал на курок, но пистолет не выстрелил. Последующие попытки тоже не увенчались успехом.

А ахсаггал уже отдалился оттуда, с сигарой во рту он поднимался в сторону своего дома. Односельчане сидели, прислонившись кетене.

Ахсаггал, направив сигарный дым на них, произнес: – Ну и что, что он так блестел, пистолет ведь и раньше не стрелял.

День, когда унесло старика

Эту историю рассказал мне один знакомый южанин (иранец). Он живёт по ту сторону Аракса в селении Катта Асландюзского района.

* * *

Старик сделал своим пристанищем старую чайхану на окраине села. Он договорился с хозяином чайханы, что за каждый прожитый здесь день он заплатит десять тысяч туман, т. е. один доллар. Ему отвели комнату, находящуюся сзади чайханы. Раньше это место заменяло вешалку. Теперь здесь вместилась только одна кровать. Старику было 70–75 лет. День он проводил на берегу реки, вечером же возвращался сюда. А рекой назывался один из рукавов Большого Аракса, оросительный канал. А сам Араке протекал несколько вдали.

Иногда на удочку старика попадалось даже рыба. К вечеру, когда вокруг утихало, он жарил рыбу на оставшемся с полудня подсолнечном масле на газовой плите, находящейся в пристройке. Лишнюю рыбу он охотно отдавал желающим, а также солил в бочках. Немного рыбы он оставлял на обед хозяину чайханы, так как пользовался его посудой.

Старику удалось наладить здесь свою жизнь. Приходила также на помощь профессия штукатурщика. Он работал медленно, не торопясь. И без того приходилось часто сгибать сгорбленную спину. Обычно он штукатурил сараи коровьим пометом, а кирпичные хлева – смешанным с глиной коровьим пометом. Жители деревни были, как и он сам, очень бедны. Лишь изредка попадались богатые люди. Для выполнения их заказа ему приходилось арендовать в окраинных домах деревни арбу, чтобы привезти глину для штукатурки из Сары-дага.

Ранее им заинтересовались спецорганы, даже под видом клиентов чайханы его порасспросили хорошенько, но потом поняли, что он не представляет опасности для государства, и оставили его в покое. Старик заподозрил что-то неладное в этих чужаках. Ведь посетителей чайханы он знал наперечёт, и чужаков распознать было нетрудно. Завсегдатаи чайханы были, как и сам старик, людьми без особого рода занятий. Часто перед ними дымился не чай, а наргиле (кальян).

К старику присматривался один паренёк, хорошо знающий местные нравы. Казалось, даже преследовал его. А на самом деле, жалел его. Этот юноша учился в Тебризе, в университете. Приехал на несколько дней на каникулы. Жил неподалеку от чайханы. Хозяину чайханы приходился племянником.

– Откуда этот старик? – спросил он как-то у своего дяди. – Похож на чужестранца. Ни с кем не общается. Всегда грустный и задумчивый.

Дядя кивком головы указал в направлении по ту сторону Аракса.

– Гм… – пробормотал юноша, намекнув дяде, что все понял.

Несколько раньше в армяно-мусульманском противостоянии единоверцы и говорящие на языке юноши люди нашли приют на южной стороне Аракса, то есть в Иране. Большинство из них немного погодя уехало в другие места. Старик же остался. Видимо, ему некуда было уехать. А может, сам не захотел. Спал на привезенной собственной постели. Проснувшись, аккуратно убирал постель, заправляя вместо одеяла своим старым чёрным тулупом. Потом, нагнувшись, нюхал свой тулуп. Наверное, хотел оживить в памяти и душе какие-то воспоминания. Дядя:

– У него никого нет и никуда уходить не собирается. Живет ловлей рыбы и иногда, кому придется, помогает по хозяйству. Не любит заниматься торговлей.

Подобный дервишу человек. Берет, что ему дают. Неплохой человек. Раньше у него было много коров и овец. Когда убегали от армян, не имел возможности перегнать своё стадо сюда. Ведь армяне нагрянули неожиданно, застали их врасплох. Иногда взбирается на холм и в бинокль смотрит на свою родную деревню. Говорит, что его на этом свете удерживает только собственный двор. У него во дворе было много деревьев, а теперь ничего не осталось. Кто-то вырубил и унёс эти деревья. В течение одной ночи. Иногда старик подозревает и живущих по эту сторону Аракса людей. Ищет что-то знакомое по чужим крышам.

– Гм… – пробормотал юноша и кивнул головой. Потом он спросил, уставившись своими черными глазами на дядю:

– Я могу поговорить с ним? А он не обидится?

– Обычно люди в горе очень разговорчивы. А этот нет, слова из него щипцами не вытянешь.

– Я разговорю его, – уверенно сказал юноша. Потом он встал, подошел к старику, поздоровался с ним и, не дожидаясь ответа, уселся на пне.

– Я сожалею, – начал он свой разговор услышанными в кино словами, думая таким образом добиться расположения старика. – Я знаю, как тяжело оказаться вдали от родного края. Я сам скучаю, оказавшись на месяц-другой далеко от дома.

Старик молчал. Он затянулся дешёвыми, без фильтра, сигаретами «Даманд», выпустив дым из носа, потом тяжело поднял веки, с иронией взглянул на парня, словно говоря: «Ты ещё слишком молод, чтобы понять горечь разлуки с родиной». Потом он поднялся и направился в сторону реки.

Старик был похож на сильного и здорового человека. Горе не смогло сломить его полностью.

Парень следовал за ним, как провинившийся ученик преследует своего учителя. Старик не обращал на него внимания. Однако настойчивость юноши оказалась сильнее упрямства старика.

Дошли до берега реки. Старик проверил находящиеся в воде крючки и сети. На один из крючков попалась мелкая рыбёшка. Старик снял рыбку с крючка, понюхал, а потом бросил в воду. Он тихонько пожалел, что не повезло, мотнул головой и направился к холму.

Достигнув вершины холма, он пристально посмотрел в бинокль на противоположную сторону Аракса. Затем молча протянул бинокль парню. Тот понял жест старика и взял похожий на жабу с выпученными глазами бинокль, посмотрев туда, куда указывал старик. На склоне гор были ясно видны развалины деревни. Невооруженным глазом разглядеть что-либо было невозможно.

– Что видишь? – хриплым голосом спросил Старик.

– Несколько домов, пустые дворы, деревья, больше ничего не вижу…

– Хорошенько посмотри. Видишь двор перед двухэтажным домом, и колодец есть. Над колодцем висит колесо. Недалеко от колодца растет молодое деревце. Грушевое.

Молодой человек словно засвидетельствовал глазами сказанное стариком, внимательно всмотревшись во двор перед разрушенным двухэтажным домом. Потом он вернул бинокль хозяину, позавидовав зоркости собеседника.

Старик еще раз долгим взглядом посмотрел в бинокль в том направлении. Затем он молча спустился с холма и направился в сторону чайханы.

– От посаженного мною сада только это молодое грушевое деревце и осталось. Я сажал его вместе с внуком. На том деревце остались следы пальцев моего внука… – после этих слов Старик замолчал, посмотрел задрав голову на небо, немного спустя сказал, – Они все спали в доме, когда упал снаряд.

В его речи не было никакой боли. Во всяком случае, юноше так показалось.

– Я живу им, каждый день смотрю, как оно растёт. На днях оно зацветёт, вот уже почки распустились. Однако засуха не даёт мне покоя. На самом деле, сейчас самое время идти дождю. А дождя все нет да нет.

Сказав это, Старик остановился поднял глаза к небу, его взгляд как будто застрял где-то вдалеке.

Юноша хотел поддержать его:

– Наверное, пойдет дождь, – сказал он.

Старик, ничего не сказав, продолжил свой путь.

* * *

Юноша привык к Старику. Ходил с ним на рыбалку, делился уловом, вместе взбирались на холм и смотрели на ту сторону Аракса. Старик не любил болтовни. Он молча переживал свое горе, что-то бормотал, тихо шептал молитвы всевышнему, чтобы тот ниспослал дождь. Однажды после того, как Старик в бинокль посмотрел на ту сторону, он радостно сообщил:

– Грушевое дерево зацвело, – и протянул бинокль юноше.

Как внимательно юноша ни всматривался, он не разглядел расцветание грушевого дерева. «Старику померещилось», – подумал он, но сказал обратное тому, о чем подумал:

– Да, на самом деле зацвело.

Сказанное юношей не обрадовало Старика, а расстроило ещё больше:

– Если дождя не будет, оно засохнет. Где-то там далеко идет дождь, а здесь нет. Черные тучи удаляются от нас. Если бы я был молод, я бы переплыл Араке и полил дерево ведром воды. Достаточно один раз покрутить колесо колодца. Вода холодная, как лёд. Если пойдет дождь, то перебьет все цветки. Может быть, в этом году плодов будет очень мало, или даже вовсе не будет. Но плоды не самое главное. Осенью листья груши бывают золотистыми…

– Я на несколько дней уезжаю туда, где находятся чёрные тучи. Я попрошу их, чтобы они вернулись назад, – пошутил молодой человек, однако скоро понял, что оплошал. Лицо Старика почернело, он ничего не сказал, сошел с холма и направился к чайхане.

* * *

Юноша говорил правду. Он на несколько дней уехал туда, где были чёрные тучи, в Тебриз, чтобы узнать время экзаменов. Когда он вернулся назад, шел проливной дождь. Юноша отправился поздравлять Старика, но нигде его не нашёл.

Услышав имя Старика, дядя принял траурный вид:

– Старик утонул в реке, – сказал он. – Никто не знает причину его гибели. Ребята видели, как его унесло течением. Несколько дней его нигде не было видно. Я подумал, что он уехал на заработки или чтобы привезти глину из Сары-дага. Оказалось, он утонул. Труп выплыл, когда прибавилось воды в реке. Был неузнаваем. Я распознал его по солдатскому ремню.

После этих слов дядя вынул грязный носовой платок и вытер пот с лица:

– Мы привыкли к нему. А погода… Не приведи Аллах… После этакой засухи дождь никак не перестанет… Как будто мстит за солнечные дни. Ничего подобного никогда не видел.

– А где его бинокль? – спросил юноша.

– Повесил в пристройке. Может, понадобится. А можно продать пастухам. За хорошие деньги. Они лучше всех знают цену таким вещам.

Когда дождь перестал лить, юноша, взяв бинокль, пришёл на вершину холма и посмотрел на ту сторону Аракса – на двор Старика. Молодое грушевое деревце во дворе поникло головой, кажется, оно высохло. Он точно не помнит. Может, оно тосковало по Старику. А может, его спину согнул долгожданный дождь.

Однако он помнил день, когда унесло течением Старика. В тот день шел дождь.

Май-июль, 2012

Примечания

1

Гачаг – беглец, ведущий борьбу против угнетателей в Азербайджане XIX-нач. ХХ вв.

2

Джехиздик – приданное

3

кирве – у христиан кум, во время мусульманского обряда обрезания именно кирве держит ребенка на своих коленях и тем самым становится близким родней семье.

4

Дялляк или цирюльник – специалист по обрезанию

5

Шестилетний сын автора

6

Нэнэ – бабушка; здесь – мать. Во многих азербайджанских говорах «нэнэ» – обращение к матери.

7

«Шахсеван» (букв.) «любящие шаха», т. е. приверженцы.

8

Тохмачар – саженец тутового дерева.

9

Ахсаггал или агсаггал – буквально «белая борода». На востоке этим словом называют мудрых старцев.

Content

Эльчин Гусейнбейли (Гарачуха)
Игра в… (рассказы)

Что на роду написано, что на бумаге сказано…

Эльчина гусейнбейли вносит новые краски в нашу многовековую литературу

Игра в…

Невеста с Севера

Петушок, петушок, беленький гребешок…

Письма серого осла

Поющие судьбу

Ягненок с красной ленточкой…

Дед, бабка и коммунизм

Лейли

Девушка от «Caldion»

Первый поцелуй

Те красавицы, что были…

Когда рассеются тучи…

Горлица

Ахсаггал

День, когда унесло старика

Примечания