Уилки Коллинз

Отель с привидениями

© Перевод. В. А. Харитонов, 2020

© Перевод. В. С. Кулагина-Ярцева, 2020

© Перевод. А. В. Попов, 2020

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Отель с привидениями: тайна современной Венеции

Часть первая

Глава 1

В 1860 году из лондонских врачей известнейшим был доктор Уайбрау. Надежная молва приписывала ему едва ли не богатейший доход, доставляемый в наши дни медицинской практикой.

Однажды днем, уже к концу лондонского сезона[1], после особенно трудного утреннего приема, имея еще изрядное число домашних визитов на остаток дня, доктор только-только покончил с ленчем, как лакей объявил, что с ним желает говорить дама.

– Кто она? – спросил доктор. – Пациентка?

– Да, сэр.

– Для пациентов есть приемные часы. Скажите ей, когда приходить.

– Я говорил, сэр.

– И что же?

– Она не уходит.

– Не уходит? – с улыбкой повторил доктор. Он был не без чувства юмора, и нелепость ситуации развлекла его. – Эта настойчивая дама назвала себя? – спросил он.

– Нет, сэр. Она отказалась назваться, сказала, что не отнимет у вас и пяти минут, а дело чрезвычайно важное и до завтра не терпит. Она в приемной, и как выдворить ее оттуда, я не представляю.

Доктор Уайбрау с минуту размышлял. Более чем тридцатилетний богатый опыт дал ему знание женщин (профессиональное, разумеется), он перевидал их всякого рода – особенно же ту их породу, что не считается со временем и не преминет воспользоваться привилегиями своего пола. Взгляд на часы подтвердил, что ему пора начинать визиты к домашним больным. В сложившихся обстоятельствах оставался один-единственный выход. Ему оставалось, коротко говоря, одно – бежать.

– Экипаж у калитки? – спросил он.

– Да, сэр.

– Отлично. Без малейшего шума откройте парадное, а дама пусть себе остается в приемной. Когда она утомится ожиданием, скажите ей все как есть. Если она спросит, когда я возвращаюсь, скажите, что я обедаю в клубе, а вечером иду в театр. С богом, Томас. И тише! Если вы скрипнете сапогами, я погиб.

Он неслышно направился в переднюю, лакей шел за ним на цыпочках.

То ли дама в приемной что-то заподозрила, то ли скрипнули сапоги Томаса, а слух у нее оказался острый, только именно так оно все и случилось: в ту самую минуту, когда доктор Уайбрау миновал приемную, дверь отворилась, на пороге встала дама и ухватила его за руку.

– Умоляю вас, сэр, не уходите, прежде не выслушав меня.

У нее был иностранный выговор, низкий и твердый голос.

Ее пальцы мягко и при этом решительно сжимали его руку.

Ни ее слова, ни цепкая хватка не заставили бы его выполнить эту просьбу. Его вынудило остановиться безмолвно говорящее лицо. Он был буквально оглушен кричащим несоответствием его мертвенной бледности – свету и жизни в стальном сверкании ее больших черных глаз. Она была одета в темное с отменным вкусом; среднего роста и, судя по всему, средних лет – что-нибудь тридцать с небольшим. Такие точеные черты, красиво очерченный нос, губы и подбородок чаще достаются иностранкам, нежели уроженкам Англии. Безусловно, красивая женщина, когда бы не эта ее смертельная бледность и не столь заметная жесткость взгляда. Первоначально поразившись ее внешности, доктор теперь, можно сказать, сгорал от профессионального любопытства. Другого такого случая, может статься, никогда не представится в его практике. «Похоже, так оно и есть, – думал он. – На это не жалко времени».

Сознавая, что произвела на него сильное впечатление, дама отпустила его руку.

– В свое время вы утешили многих страдалиц, – сказала она. – Утешьте еще одну.

Не ожидая ответа, она вернулась в комнату.

Доктор вошел за ней и затворил дверь. Он усадил ее в кресло для пациентов, против окна. В тот летний день даже лондонское солнце ослепительно светило. Ее затопил сверкающий поток. Пронзительные, орлиные глаза даже не моргнули. По гладкому, без единой морщинки, лицу пугающе разливалась матовая бледность. У доктора впервые, сколько он себя помнил, зачастило сердце в присутствии пациента.

Но странно: завладев его вниманием, она, похоже, ничего не могла ему сказать. Эту решительную женщину словно охватила непонятная апатия. Вынужденный заговорить первым, доктор заурядным образом спросил, чем может ей помочь.

Звук его голоса, казалось, пробудил ее. По-прежнему не моргая от света, она отрывисто сказала:

– Я задам вам трудный вопрос.

– Какой же?

Ее взгляд, медленно двигаясь, остановился на его лице. Внешне ничем не выдавая волнения, она облекла «трудный вопрос» в довольно необычные слова:

– Умоляю вас, мне нужно знать, не грозит ли мне опасность сойти с ума.

Кого-то, возможно, позабавят эти слова, кого-то встревожат. Доктор же Уайбрау ощутил лишь досаду. Тот ли это редкий случай, каким он представился ему при первом беглом взгляде? Не ипохондрик ли она, эта его новая пациентка, чье заболевание сводится к расстроенному желудку, а все несчастья от недалекого ума?

– Почему вы пришли ко мне? – спросил он ее резко. – Почему бы не посоветоваться с врачом, который специализируется на душевных заболеваниях?

У нее был наготове ответ.

– Я не пойду к такому врачу, – сказала она, – именно по этой причине: он специалист, у него губительная привычка все разложить по полочкам, которые он сам же выстроил. Я пришла к вам, потому что мой случай не годится ни для какой полочки. Вы известны в своих кругах разгадками таинственных заболеваний. Вы удовлетворены?

Он был более чем удовлетворен: в конце концов, его первая мысль оказалась правильной. Кроме того, она была верно осведомлена о его положении в медицинском мире.

Именно способность – и в этом ему не было равных – выявить признаки надвигающегося заболевания доставила ему славу и богатство.

– Я в вашем распоряжений, – ответил он. – Попробуем выяснить, что с вами происходит.

Он задал ей необходимые вопросы, на которые она отвечала быстро и четко, и вынужден был заключить, что душевно и физически эта странная дама пребывала в полном здравии. Не удовлетворившись вопросами, он ее внимательно прослушал, простучал. Нет, ни осмотр, ни стетоскоп не обнаружили ничего тревожного. С замечательным терпением и внимательностью, отличавшими его еще в студенческие годы, он продолжал всесторонне обследовать ее. Результат оставался прежним. Не говоря уже о мозговых нарушениях, даже нервного расстройства не обнаружилось и следа.

– Я ничего у вас не нахожу, – сказал он. – Я даже не могу объяснить причины вашей необычайной бледности. Вы ставите меня в тупик.

– Бледность – это пустое, – ответила она с некоторым нетерпением. – В молодости я едва не умерла от отравления. С тех пор у меня этот цвет лица и такая чувствительная кожа, что от румян высыпает безобразная сыпь. Но это неважно. Я хотела, чтобы вы определенно высказали свое мнение. Я верила в вас, а вы меня разочаровали. – Она уронила голову на грудь. – Это конец, – горько вымолвила она.

Доктора кольнула жалость. А может, укол почувствовало его профессиональное достоинство?

– Все еще может кончиться хорошо, если вы решитесь помочь мне.

Она вскинула на него загоревшиеся глаза.

– Скажите откровенно, – проговорила она, – как я могу вам помочь?

– Если откровенно, мадам, вы для меня загадка. И вы предоставляете мне искать разгадку средствами моего искусства, не подавая никакой помощи. Мое искусство может многое, но не все. Наверняка что-то произошло, отчего вы встревожились, причем это не имело никакого отношения к вашему физическому состоянию. Иначе бы вы не пришли ко мне. Я не прав?

Она сжала руки на коленях.

– Вы правы! – жарко выдохнула она. – Я снова начинаю в вас верить.

– Отлично. Вы не можете рассчитывать на то, что я раскрою духовную природу вашей тревоги. Я могу только засвидетельствовать, что ее физические причины отсутствуют. Но должен вам сказать, что, если вы мне не доверитесь, ничего больше я сделать не смогу.

Она встала и прошлась по комнате.

– Допустим, я расскажу, – сказала она. – Но имейте в виду: я не назову никаких имен!

– Нет никакой нужды называть имена. Мне нужны только факты.

– Факты – это пустое, – возразила она. – Я могу поведать вам лишь свои ощущения, после чего вы, скорее всего, сочтете меня фантазеркой. Что поделать? Постараюсь вам угодить: вот вам ваши факты. И право слово, они не очень помогут вам.

Она снова села и, насколько это возможно сделать простыми человеческими словами, обрушила на доктора удивительную, дикую исповедь – ничего подобного ему не доводилось слышать.

Глава 2

– Во-первых, сэр, я вдова. А во-вторых, я выхожу замуж.

Она умолкла и улыбнулась своим мыслям. Доктора Уайбрау покоробила эта улыбка, в ней было что-то одновременно грустное и жестокое: она медленно раздвинула ее губы и тут же погасла. Он снова засомневался, правильно ли поступил, поддавшись первому впечатлению. Его мысли не без грусти вернулись к заждавшимся его заурядным больным с их простыми болячками.

Дама между тем продолжала:

– В мой предстоящий брак, – сказала она, – вмешивается одно обстоятельство. Джентльмен, чьей женой я стану, уже был помолвлен, когда случайно встретил меня за границей; причем эта дама доводится ему родней, она его кузина. Не ведая того, я отняла у нее возлюбленного и поломала жизнь. Я говорю «неведомо для себя», поскольку он мне сказал о помолвке после того, как я приняла его предложение. Когда мы уже потом встретились в Англии и, разумеется, возникла опасность, что я узнаю о ней, – тогда он и сказал мне правду. Само собой, я вознегодовала. У него было наготове оправдание: он показал мне собственноручное письмо этой дамы, в котором она расторгала помолвку. В жизни не приходилось мне читать более благородного, более великодушного письма. Я рыдала над ним, хотя не умею оплакать и собственные невзгоды. Будь в нем хоть малейшая надежда на прощение, я бы определенно отказала. Но твердость – причем без капли гнева, без слова упрека, даже с искренними пожеланиями счастья, – эта вот твердость, говорю я, не оставляла никакой надежды. Я оказалась мягкосердечной, я сказала: «Хорошо, я согласна». И через неделю (я не могу без содрогания думать об этом) мы поженимся.

Она точно содрогнулась и вынуждена была прерваться, собраться с силами, прежде чем смогла продолжать. Не получая никаких фактов, доктор испугался, что его ждет долгий рассказ.

– Извините за напоминание, но меня ждут больные люди, – сказал он. – Чем скорее вы заговорите по существу, тем лучше будет для них и для меня.

Снова на ее губы набежала эта странная улыбка – сразу грустная и жестокая.

– Все, что я говорю, я говорю по существу, – ответила она. – Вы убедитесь в этом через минуту… – Она продолжала свою историю: – Вчера – не бойтесь, я не буду углубляться в прошлое дальше вчерашнего дня, – вчера я была приглашена на ваш английский ланч. Некая дама, совершенно незнакомая мне, пришла с опозданием, когда мы уже встали из-за стола, и сразу прошла в гостиную. Случилось так, что она села рядом со мной. Нас представили. Заочно мы знали друг друга. То была женщина, у которой я похитила возлюбленного, та самая женщина, что написала такое благородное письмо. Теперь извольте слушать! Вы досадовали, не находя ничего интересного для себя в моих словах, а я говорила это все для того, чтобы вы поняли: у меня не было неприязненных чувств к этой даме. Я восхищалась ею, сочувствовала ей – мне не в чем упрекнуть себя. Это очень важно, как вы сейчас убедитесь. Что касается ее, то я полагала, что ей изложили все обстоятельства и она понимает: я никоим образом не заслуживаю упрека. Так вот, после этого необходимого уведомления объясните мне, если можете, почему, поднявшись с кресла и встретив взгляд этой женщины, я похолодела с головы до пят, почему меня бросило в дрожь, почему я впервые в жизни изведала смертельный страх.

Доктор наконец проявил интерес к рассказу.

– Может быть, вас чем-нибудь поразила внешность этой дамы? – спросил он.

– Абсолютно ничем! – бурно возразила та. – Вот вам ее портрет. Самая обычная англичанка: ясные, холодные голубые глаза, слабым румянцем подернутое лицо, безразлично-вежливый вид, крупные, мягкие губы и довольно полные щеки и подбородок – только и всего, ничего особенного.

– Так, может, когда вы взглянули на нее, вас поразило что-нибудь в выражении ее лица?

– Она с понятным любопытством смотрела на женщину, которую предпочли ей, и еще, возможно, дивясь тому, что эта женщина не блещет красотой и обаянием; эти оба чувства отражались на ее лице, сколько позволяли приличия – не больше нескольких секунд, – пока я вообще что-то видела. Я говорю «пока», поскольку мучительное волнение, которое она мне внушила, помутило мое сознание. Если бы я добралась до двери, я бы бежала из этой комнаты – так она меня напугала. Но я даже стоять не могла – я просто упала в кресло. Я в ужасе глядела в эти спокойные голубые глаза, взиравшие на меня с тихим изумлением. Сказать, что они меня гипнотизировали, – значит ничего не сказать. Это глядела ее душа и видела меня насквозь без всякого усилия с ее стороны. Я передаю вам свое впечатление – со всем ужасом и безумием, какие там были. Эта женщина, хотя сама она о том и не ведает, назначена быть моим злым гением. Ее невинный взгляд высмотрел во мне ростки зла, о которых я не подозревала, и я чувствовала, как под этим взглядом они воспрянули. Если я в будущем наделаю ошибок, если даже совершу преступление, она покарает меня, причем не по собственной даже воле – в этом я твердо убеждена. В одну минуту я все это поняла – и, очевидно, это сказалось на моем лице. Эта добрая, бесхитростная душа даже встревожилась за меня: «Боюсь, вам в этой комнате слишком жарко. Вот понюхайте соль». Я еще слышала ее добрый совет, но потом уже ничего не помню – потеряла сознание. Когда я пришла в чувство, все гости уже разошлись, со мной оставалась только хозяйка дома. С минуту я ничего не могла ей сказать, то ужасное чувство, которое я пыталась описать, вернулось ко мне вместе с сознанием. Обретя речь, я умоляла ее рассказать мне всю правду об этой женщине, чье место я заняла. Понимаете, во мне теплилась надежда, что она, быть может, не заслуживает своей доброй славы, что в том благородном письме она искусно лицемерила, что, короче говоря, она втайне ненавидела меня и ей хватило ума скрыть это. Но нет! Хозяйка сызмала знала ее, они были между собой как сестры, и своей добротой, невинностью и неспособностью кого-либо ненавидеть та равнялась с самыми великими святыми. Так рухнула последняя надежда – моя надежда на то, что я испытала всего-навсего чувство опасности перед лицом врага. Но оставалась еще одна попытка, и я ее предприняла. Я отправилась к человеку, за которого выхожу замуж. Я умоляла его вернуть мне мое согласие. Он отказал. Я заявила, что сама расстрою нашу помолвку. Он показал мне письма от своих сестер, братьев, близких друзей: те заклинали его подумать еще раз, прежде чем жениться на мне; все передавали слухи, ходившие обо мне в Париже, Вене и Лондоне, а в них одна гнусная ложь.

«Если вы откажетесь выходить за меня замуж, – сказал он, – вы признаете правдивость этих слухов, признаете, что боитесь предстать перед обществом в качестве моей жены».

Что я могла ответить на это? Возразить было нечего – он был совершенно прав: упорствуй я в своем отказе – и результатом станет полное крушение моей репутации. Я согласилась на венчание, как было договорено, и ушла. Прошла ночь, и я пришла к вам с окрепшим убеждением: этой невинной женщине суждено сыграть роковую роль в моей жизни. Я пришла к вам с одним-единственным вопросом, и вы единственный человек, который может на него ответить. Спрашиваю вас последний раз, сэр: кто я – демон, видевший ангела-мстителя, или всего-навсего жалкая жертва повредившегося рассудка?

Доктор встал, полный решимости прекратить беседу.

Услышанное произвело на него сильное и тягостное впечатление. Чем дольше он слушал ее, тем больше крепло в нем убеждение в порочности этой женщины. Напрасно пытался он увидеть в ней человека, заслуживающего сострадания, человека с болезненно впечатлительным воображением, сознающего готовность ко злу, которая таится и в наших душах, и честно старающегося открыть свое сердце и искупить вину благим порывом. Переломить себя он не смог. Какое-то упрямое чувство удерживало его только что не словами: «Остерегитесь довериться ей!»

– Я уже высказал вам свое мнение, – сказал он. – Медицина, насколько я могу судить, не видит признаков расстройства вашего рассудка или угрозы такового. А что до впечатлений, о которых вы поведали, могу только сказать, что это тот редкий случай, когда, смею думать, требуется скорее духовная помощь, нежели медицинская. В одном можете быть уверены: все, что вы сказали мне в этой комнате, не выйдет за ее стены. Ваша исповедь будет сохранена в тайне.

С какой-то обреченной покорностью она выслушала его до конца.

– Это все? – спросила она.

– Это все, – ответил он.

Она положила на стол маленький конверт с деньгами.

– Благодарю вас, сэр. Вот ваш гонорар.

С этими словами она поднялась. Ее устремленные вверх безумные темные глаза выражали столько отчаяния и невысказанной муки, что доктор отвернулся, не в силах вынести это зрелище. Его покоробила сама мысль – взять у нее что-либо, до чего она коснулась, не говоря уже о деньгах. По-прежнему не глядя на нее, он сказал:

– Заберите, мне не нужен гонорар.

Она либо пропустила его слова мимо ушей, либо просто не слышала. Все так же не опуская глаз, она медленно выговорила:

– Пусть приходит конец. Я перестаю бороться, я смиряюсь.

Она опустила вуаль, кивнула доктору и вышла из комнаты.

Он позвонил и последовал за ней в переднюю. Когда слуга закрыл дверь, доктора вдруг охватило любопытство, недостойное его и тем не менее совершенно неодолимое. Покраснев как мальчик, он сказал слуге:

– Следуйте за ней до дома и выясните ее имя.

Тот с минуту смотрел на хозяина, не веря своим ушам. Доктор Уайбрау молча обменялся с ним взглядом. Зная цену этому молчанию, послушный слуга взял шляпу и поспешил на улицу.

Доктор вернулся в приемную. У него резко переменилось настроение. Не оставила ли эта женщина заразу, которую он подхватил? Какой бес обуял его, что он уронил себя в глазах собственного слуги? Он вел себя позорно – он сделал шпионом человека, столько лет беспорочно служившего ему. Одна эта мысль причиняла ему мучительную боль. Он выбежал в переднюю, открыл дверь. Слуги уже не было видно, и звать его было поздно. Оставалось одно утешение – работа. Он сел в экипаж и отправился объезжать своих больных.

Если когда и мог знаменитый целитель поколебать свою репутацию, так это в тот самый день. Никогда еще не был он так сух с больными. Никогда еще не откладывал на завтра то, что следовало сделать сегодня: выписать рецепт, дать свое заключение. Донельзя недовольный собой, он вернулся домой раньше обычного.

Слуга воротился еще раньше. Доктору Уайбрау было совестно спрашивать его. Не ожидая вопроса, слуга сам отчитался в своей миссии:

– Имя дамы – графиня Нарона. Она живет…

Не желая слышать адрес, доктор кивком подтвердил важность открывшегося имени и прошел в приемную. Гонорар, который он не смог вернуть, так и лежал на столе в белом конвертике. Он переложил его в большой конверт, запечатал, написал на нем «В пользу бедных» и адрес ближайшего полицейского суда, потом позвал слугу и велел ему утром же передать это судье. Не забывавший своих обязанностей слуга, помедлив, задал обычный вопрос:

– Обедать будете дома, сэр?

Поколебавшись, тот сказал:

– Нет, я обедаю в клубе.

Самой покладистой моральной категорией является так называемая совесть. В одном душевном состоянии совесть строго судит человека, выносит ему приговор; в другом же они прекрасно договариваются между собой, поделив ответственность. Когда доктор Уайбрау вторично уходил из дома в тот день, он даже не пытался скрыть от себя, что решил обедать в клубе с единственной целью: послушать, что говорят в свете о графине Нароне.

Глава 3

В былые времена, желая развлечь себя сплетнями, мужчина шел в дамское общество. Сейчас он поступает умнее. Он идет в курительную комнату своего клуба.

Доктор Уайбрау раскурил сигару и огляделся вокруг. Весь светский конклав собрался. В комнате было достаточно народу, однако общий разговор не клеился. Сам того не ожидая, доктор внес требуемое оживление. Когда он поинтересовался, не знает ли кто графиню Нарону, ответом ему был едва ли не общий вопль изумления.

– Такой странный вопрос, – заключил конклав, – здесь еще не звучал. Всякий мало-мальски светский человек знает графиню Нарону.

Авантюристка, оставившая по себе в Европе самую худую славу, – так они все аттестовали его гостью с мертвенным цветом лица и сверкающими глазами.

Переходя к подробностям, каждый внес свою лепту в скандальную биографию графини. Было сомнительно, та ли она, за кого себя выдает, то есть уроженка Далмации. Сомнительно, была ли она замужем за графом, чьей вдовой она себя объявляет. Сомнительно, точно ли братом доводится ей ее спутник в путешествиях, называющий себя бароном Риваром. Молва называла барона завсегдатаем всех карточных столов на континенте. Молва нашептывала, что в Вене его так называемая сестра едва не оказалась замешанной в громком деле об отравлении; что в Милане ее знали как австрийскую шпионку; что в ее парижских апартаментах полиция раскрыла частный игорный дом; что нынешнее ее появление в Англии было следствием этого разоблачения. И только один из собравшихся в курительной комнате вступился за поруганную даму, заявив, что о ней судят чересчур строго и несправедливо. Но человек этот был адвокатом, и его вмешательство ни к чему не привело: нашли, что в нем говорит дух противоречия, вообще свойственный людям этой профессии. Его язвительно спросили, как он находит обстоятельства помолвки графини, и он характерно ответил, что эти обстоятельства делают честь обеим сторонам и что, по его мнению, у будущего супруга завидный жребий.

Выслушав все это, доктор исторгнул долгий вопль изумления, поинтересовавшись именем джентльмена, за которого графиня готовится выйти замуж.

Курящие собратья единодушно признали, что знаменитый доктор не кто иной, как второй Рип Ван Винкль[2], и что он только сейчас пробудился от своего фантастического двадцатилетнего сна. Похвально, конечно, что человек весь ушел в свою профессию и у него нет ни времени, ни желания ловить обрывки сплетен за обеденными столами и на балах. Но когда человек не знает, что графиня Нарона заняла в Гомбурге[3] деньги не у кого иного, как у лорда Монтбарри, а потом обманно вынудила предложение руки и сердца, такой человек, может статься, никогда не слышал и о самом лорде Монтбарри. Тут развеселившаяся клубная молодежь послала лакея за «Книгой пэров» и зачитала, к вящей пользе доктора, заметку об упомянутом аристократе, перемежая чтение дополнительной информацией от себя:

– «Герберт Джон Уэствик. Первый барон Монтбарри, из Монтбарри в Королевском графстве Ирландия. Возведен в звание пэра за отличную военную службу в Индии. Родился в 1812 году». Сейчас, значит, доктор, ему сорок восемь лет. «Не женат». Через неделю доктор женится на прелестнице, о которой мы говорили. «Предполагаемый наследник, второй брат его светлости, – Стивен Роберт; женат на Элле, младшей дочери преподобного Сайласа Мардена, ректора Раннигейта, имеет трех дочерей. Младшие братья его светлости, Фрэнсис и Генри, не женаты. Сестры его светлости: леди Барвилл замужем за сэром Теодором Барвиллом, баронетом; и Анна, вдова Питера Норбери, эсквайра из Норбери Кросс». Хорошо запомните родственников лорда, доктор. Три брата: Стивен, Фрэнсис и Генри Уэствики; и две сестры: леди Барвилл и миссис Норбери. Все пятеро будут отсутствовать на венчании, все пятеро сделают все возможное, чтобы его предотвратить, если графиня допустит хоть малейшую оплошность… Добавьте к этим враждебным членам клана еще одну оскорбленную родственницу, в «Книге», правда, не упомянутую молодую леди…

Поднявшийся возмущенный ропот пресек дальнейшие разоблачения:

– Не упоминайте несчастную, тут негоже глумиться. В бесчестье она повела себя благородно. Только одно может извинить Монтбарри: либо он безумец, либо дурак.

В таких словах высказалось единодушное возмущение. Посекретничав с соседом, доктор выяснил, что речь шла об известной ему (по исповеди графини) даме, которую оставил лорд Монтбарри. Звали ее Агнес Локвуд. Судя по рассказу, она была много привлекательнее графини и несколькими годами моложе ее. Притом что мужчины каждый божий день творят глупости из-за женщин, чудовищное ослепление Монтбарри далеко превосходило все известное. В этом пункте сошлись все, включая адвоката. Ни одному не припомнились бесчисленные примеры, когда даже не притязавшие на красоту женщины пробуждали необоримое вожделение; и те самые члены клуба, которых графиня, при всех ее несовершенствах, очаровала бы без труда, задайся она этой целью, – они же больше всех поражались выбору Монтбарри.

Замужество графини еще всецело владело общим разговором, когда в курительную вошел член клуба, с чьим появлением воцарилась мертвая тишина. Сосед доктора Уайбрау шепнул:

– Брат Монтбарри – Генри Уэствик.

Горько усмехнувшись, вошедший обвел взглядом собрание.

– Вы говорите о моем брате, – сказал он. – Не обращайте на меня внимания. Никто не презирает его больше меня. Продолжайте, джентльмены, продолжайте.

Лишь один из присутствующих поймал его на слове – заступник графини.

– Я остаюсь в одиночестве, – сказал он, – однако мне не стыдно повторить мое мнение в чьем бы то ни было присутствии. Я считаю, что с графиней Нароной обходятся жестоко. Отчего ей не стать женой лорда Монтбарри? Кто решится сказать, что в этом браке ею движут корыстные расчеты?

Брат Монтбарри резко повернулся к говорившему.

– Я осмелюсь утверждать это, – ответил он.

Такой ответ мог сбить любого. Адвокат даже не дрогнул.

– А я уверен в своей правоте, – возразил он, – и утверждаю, что доход его светлости только-только поддерживает его положение; далее, что этот доход почти целиком извлекается из недвижимости в Ирландии, каковая вся до последнего акра есть неотчуждаемая собственность.

Брат Монтбарри сделал знак, что покуда у него нет возражений.

– Если его светлость умрет первым, – продолжал адвокат, – по моим сведениям, единственное содержание, которое он оставит своей вдове, будет арендное содержание собственности, а это не более четырех сотен в год. Пенсия и выплаты, естественно, прекратятся с его смертью. Поэтому все, что достанется графине, – это четыреста фунтов в год, если он оставит ее вдовой.

– Четыреста фунтов не все, что он оставит, – последовал ответ. – Мой брат застраховал свою жизнь на десять тысяч фунтов, всю эту сумму в случае своей смерти он завещал графине.

Это заявление произвело сильное действие. Все переглядывались, повторяя поразительные слова «десять тысяч фунтов». Прижатый к стене, адвокат предпринял последнюю попытку удержаться на своей позиции.

– Могу я спросить, кто включил это соглашение в брачный контракт? – спросил он. – Уж, верно, не сама графиня?

– Брат графини, – ответил Генри Уэствик, – а это одно и то же.

Сказать больше было нечего – во всяком случае, в присутствии брата лорда Монтбарри. Разговор перешел на другие темы, и доктор отправился домой.

Однако нездоровое его любопытство в отношении графини все еще не было утолено. На досуге он нет-нет и раздумывал о том, удастся ли семейству лорда Монтбарри в конце концов расстроить этот брак. Больше того, его разбирало желание увидеть этого потерявшего голову человека. В немногое оставшееся до венчания время он каждый день захаживал в клуб, рассчитывая услышать что-нибудь новое. Но все оставалось по-прежнему, насколько это было известно в клубе. Положение графини было прочным; решение Монтбарри сделаться ее супругом нисколько не поколебалось. Они оба были католиками, поэтому венчаться им предстояло в капелле на Испанской площади. Вот, собственно говоря, и все, что узнал доктор.

В день бракосочетания, немного поборовшись с собой, он таки пожертвовал своими больными и гинеями и тайком отправился посмотреть венчание. До самого последнего дня он будет гневаться на всякого, кто напомнит ему об этом приключении.

Венчание носило сугубо приватный характер. Перед церковными дверьми стоял закрытый экипаж; внутри здания различалось несколько фигур, в основном простой люд, большинство пожилые женщины. Доктор Уайбрау узнал некоторых своих клубных собратьев, как и он привлеченных сюда любопытством. У алтаря стояли четверо: жених, невеста и двое свидетелей – пожилая женщина, возможно компаньонка или горничная графини, и, несомненно, ее брат, барон Ривар. Гости со стороны невесты, как и сама невеста, были в обычном выходном платье. В отношении внешности лорд Монтбарри был типичный военный средних лет: ни лицом, ни фигурой он не выделялся. И барон Ривар, со своей стороны, тоже являл собой распространенный и хорошо известный тип. Эти колючие усы, нагловатый взгляд, завитую шевелюру, молодцеватую посадку головы сотни раз встретишь на парижских бульварах. Единственной его примечательной чертой было то, что он нимало не походил на свою сестру. И священник, совершавший обряд, был безобидный, угодливый старикашка, кое-как отправлявший свою службу и с трудом опускавшийся на ревматические колени. Единственно, кто привлек к себе внимание, была сама графиня, но она подняла вуаль только с началом службы, а в скромном ее платье и разглядывать было нечего. Трудно себе представить более скучное и менее романтическое венчание. Время от времени доктор оглядывался на двери, глядел на хоры, смутно ожидая появления какого-нибудь протестующего незнакомца, владевшего страшной тайной и посланного прекратить этот обряд. Но ничего подобного не происходило – ничего из ряда вон выходящего, ничего драматического. Объявленные мужем и женой, те двое ушли в сопровождении своих свидетелей расписываться в приходской книге. А доктор Уайбрау все ждал, он еще упорно надеялся на то, что должно же произойти нечто, заслуживающее внимания.

Новобрачные вышли и рука об руку направились из церкви. При их приближении доктор Уайбрау отступил назад, но графиня, к его смущению, высмотрела его. Он услышал, как она сказала мужу:

– Одну минуту, я вижу своего друга.

Монтбарри кивнул и остановился.

Она подошла к доктору, взяла его за руку и сильно сжала ее. Он сквозь вуаль почувствовал нестерпимый взгляд ее темных глаз.

– Видите, еще один шаг на пути к концу! – Прошептав эти странные слова, она вернулась к мужу.

Доктор еще собирался с мыслями, когда лорд и леди Монтбарри сели в свой экипаж и уехали.

Снаружи, перед дверьми церкви, стояли три-четыре члена клуба, как и доктор Уайбрау наблюдавшие церемонию из любопытства. Рядом с ними в одиночестве стоял брат невесты. Очевидно, ему хотелось на свету разглядеть человека, с которым разговаривала его сестра. Его нагловатые глаза с подозрением ощупали лицо доктора. Но вот облачко развеялось, барон с очаровательной любезностью улыбнулся, поднял шляпу, приветствуя сестриного друга, и ушел.

На ступенях церкви составился клубный конклав. Начали с барона:

– Чертовски мерзкий вид у этого афериста!

Потом досталось Монтбарри:

– Он собирается везти эту ужасную женщину в Ирландию?

– Ну что вы! Как он посмотрит в глаза своим арендаторам? Они все знают про Агнес Локвуд.

– Понятно. Тогда куда же он направляется?

– В Шотландию.

– И она согласилась?

– Это всего на пару недель. Они вернутся в Лондон и уедут за границу.

– И уже никогда не вернутся в Англию?

– Как знать! Вы заметили, как она посмотрела на Монтбарри, когда подняла вуаль в начале службы? На его месте я бы дал тягу. Вы ее видели, доктор?

Но к этому времени доктор уже вспомнил про своих пациентов, и с него было достаточно клубных сплетен. Он последовал примеру барона Ривара и удалился.

«Видите, еще один шаг на пути к концу», – повторял он про себя, направляясь домой.

К какому концу?

Глава 4

В тот день, когда те двое вступили в брак, в маленькой гостиной своей лондонской квартиры Агнес Локвуд в одиночестве сжигала письма, которые в минувшее время писал ей Монтбарри.

Тот язвительный портрет, что набросала графиня в разговоре с доктором Уайбрау, и близко не передавал обаяния, составлявшего самую примечательную черту Агнес, – безыскусного выражения доброты и чистоты, привлекавших всякого, кто ее видел. Она выглядела много моложе своих лет. Светлолицая и застенчивая, она легко сходила за девочку, хотя на самом деле приближалась уже к тридцати. Она жила с преданной няней на скромный доход, которого хватало как раз на них двоих. Ни следа понятной грусти не было на ее лице, когда она медленно рвала письма и бросала обрывки в огонь, специально для того разведенный. К несчастью для себя, она была из тех женщин, которые слишком глубоко чувствуют, чтобы выплакаться. Бледная и спокойная, она холодными подрагивающими пальцами уничтожала одно письмо за другим, не отваживаясь напоследок перечесть их. Она как раз рвала последнее, чтобы бросить его в прожорливое пламя, как вошла старая няня и спросила, желает ли она видеть «мастера[4] Генри», имея в виду самого младшего из семейства Уэствик, того самого, кто публично порицал своего брата в курительной клуба.

Агнес помедлила в нерешительности. Слабый румянец выступил у нее на лице.

Много воды утекло с тех пор, как Генри Уэствик признался ей в своей любви. Она же призналась ему в том, что сердце ее отдано старшему брату. Он примирился с порушенными надеждами, и с тех пор они общались дружески и по-родственному. Никогда прежде он не связывался у нее с неприятными воспоминаниями. Но сегодня, когда его брат, обвенчавшись с другой женщиной, окончательно предал ее, ей почему-то было неприятно его видеть. Помнившая их еще малыми детьми, старая няня терпеливо выжидала. Она, конечно же, симпатизировала Генри и потому поспешила ему на помощь:

– Он говорит, что уезжает, дорогая, и просто пришел проститься.

Эта простая причина возымела свое действие. Агнес решила принять кузена.

Тот вошел так стремительно, что обрывки последнего письма Монтбарри она бросила в огонь уже при нем. Она поспешила заговорить первой:

– Ты так неожиданно уезжаешь, Генри. Дела? Или развеяться?

Вместо ответа он ткнул пальцем в догоравшее письмо и черный пепел, устилавший дно камина:

– Ты жжешь письма?

– Да.

– Его письма?

– Да.

Он мягко взял ее за руку.

– Я не знал, что вторгаюсь, когда тебе надо побыть одной. Прости, Агнес. Я навещу тебя, когда вернусь.

Слабо улыбнувшись, она показала ему на кресло.

– Мы знаем друг друга с детства, – сказала она. – Чего ради я буду играть в самолюбие перед тобой? Зачем мне иметь от тебя секреты? Некоторое время назад я отослала твоему брату все его подарки. Мне посоветовали сделать больше – ничего не оставлять, что могло бы напомнить о нем. Словом, сжечь его письма. Я последовала этому совету, но, признаться, когда я рвала это последнее письмо, у меня дрогнула рука. Нет, не потому, что оно последнее, а потому, что в нем было вот это.

Она раскрыла ладонь и показала ему локон Монтбарри, перевязанный золотой нитью:

– Что ж, пусть сгорает заодно со всем.

Она бросила локон в огонь. С минуту она стояла спиной к Генри, держась за каминную доску, и глядела в огонь.

Он сел в кресло, выражая лицом противоречивые чувства: в глазах у него стояли слезы, а брови сердито хмурились. Он пробормотал себе под нос:

– Черт бы его взял!

Она собралась с духом и свой вопрос задала, уже повернувшись к нему лицом:

– Так почему ты уезжаешь, Генри?

– У меня скверное настроение, Агнес, и я хочу сменить обстановку.

Она не сразу продолжила разговор, по его лицу она явственно видела, что, отвечая на ее вопрос, он думал о ней. Она чувствовала к нему благодарность, но ее душа была не с ним: ее душа еще была с человеком, который ее оставил. Она снова отвернулась и уставилась в огонь.

– Это правда, – спросила она после долгого молчания, – что они поженились сегодня?

Его односложный ответ прозвучал резко:

– Да.

– Ты был в церкви?

Он возмутился вопросу.

– «В церкви»? – повторил он. – Да я бы скорее пошел… – Он вовремя сдержался. – Как ты можешь спрашивать? – продолжал он тише. – Я не разговаривал с Монтбарри, не виделся с ним с тех пор, как он выказал себя перед тобой подлецом и дураком, кем он и является на деле.

Она молча вскинула на него глаза. Он понял ее и попросил прощения, однако ярость его не унялась.

– Расплата, – сказал он, – настигает иных еще в этой жизни. Он еще раскается в том, что женился на этой женщине.

Агнес села в соседнее кресло и поглядела на него с легким удивлением.

– Можно ли так сердиться на нее лишь потому, что твой брат предпочел ее мне? – спросила она.

– Тебе совсем некого защищать в этом мире, кроме графини? – резко оборвал ее Генри.

– А почему не защищать ее? – удивилась Агнес. – Я ничего дурного про нее не знаю. В тот единственный раз, что мы виделись, она была такая растерянная, неспокойная, у нее был совершенно больной вид, и она действительно была нездорова настолько, что потеряла сознание, хотя там было не жарче, чем в моей комнате. Почему не отдать ей справедливость? Мы знаем, что у нее не было никакого намерения сделать мне плохо; ей ничего не было известно о моей помолвке…

Генри нетерпеливо поднял руку, призывая ее к молчанию.

– Так можно оправдать и простить все что угодно, – перебил он ее. – Мне не по душе твоя терпимость, когда с тобой обошлись самым безобразным образом. Постарайся забыть их обоих, Агнес. Господи, если бы я мог тебе помочь в этом!

Агнес взяла его за руку.

– Ты очень добр ко мне, Генри. Но ты не совсем правильно понимаешь меня. Я сама и мои неприятности представлялись мне совсем в ином свете, когда ты вошел. Неужели мое чувство к твоему брату, задавала я себе вопрос, которое без остатка заполняло мое сердце и востребовало все лучшее во мне и истинное, – неужели оно может пройти и не оставить о себе никакой памяти? Я уничтожила последние свидетельства, напоминавшие мне о нем. В этой жизни я его больше не встречу. Но неужели узы, которые некогда связывали нас, распались окончательно? И я отторгнута от его жизни со всеми ее радостями и огорчениями, как если бы мы никогда не знали и не любили друг друга? Что ты об этом думаешь, Генри? Я не могу в это поверить.

– Если бы ты могла его наказать, как он того заслуживает, – твердо ответил Генри Уэствик, – я бы, пожалуй, мог согласиться с тобой.

Едва он кончил говорить, как в дверях появилась старуха няня с известием о новом госте.

– Простите, что тревожу вас, милая. Миссис Феррари хочет узнать, когда она сможет сказать тебе несколько слов.

Задержав ее, Агнес повернулась к Генри:

– Ты ведь помнишь Эмили Бидуэлл, мою любимую ученицу в деревенской школе, хотя это было давно? Потом она была у меня горничной. Она ушла, когда вышла замуж за итальянца Феррари, курьера[5], и, боюсь, у них не очень хорошо обстоят дела. Ты не будешь возражать, если я минуту-другую поговорю с ней?

Генри стал прощаться.

– В другое время я бы с удовольствием повидал Эмили, – сказал он, – а сейчас мне лучше уйти. У меня душа не на месте, Агнес. Задержись я у тебя, не дай бог, наговорю такого, чего лучше сейчас не говорить. Вечером на почтовом я переберусь через Ла-Манш – и посмотрим, как-то мне помогут несколько недель в другой обстановке. – Он взял ее за руку. – Хоть что-нибудь я могу для тебя сделать? – настоятельно спросил он.

Поблагодарив, она постаралась тихо высвободиться. Он удержал ее подрагивающей рукой.

– Благослови тебя Бог, Агнес, – сказал он запнувшимся голосом, не в силах поднять на нее глаза.

Ее лицо вспыхнуло и в следующую секунду покрылось смертельной бледностью. Она знала его сердце так же хорошо, как он сам его знал, и от переживаний не могла вымолвить ни слова. Он поднес ее руку к губам, жарко поцеловал ее и, по-прежнему не глядя на нее, вышел из комнаты. Хромавшая следом няня проводила его до лестницы. Она не забыла о неудавшемся соперничестве младшего брата за руку Агнес.

– Не падайте духом, мастер Генри, – шепнула старуха со здравой бесцеремонностью простолюдинки. – Попытайте ее еще разок, когда вернетесь.

Оставшись одна, Агнес прошлась по комнате, стараясь успокоиться. Она остановилась перед маленькой акварелью на стене, доставшейся ей от матери. Там была она сама маленькой девочкой. «Насколько бы мы были счастливее, – грустно подумала она, – если бы никогда не вырастали».

Вошла, почтительно приседая и часто покашливая, жена курьера – кроткая, понурая пигалица со светлыми ресницами и слезящимися глазами. Агнес приветливо пожала ей руку.

– Ну, Эмили, что я могу для тебя сделать?

На это жена курьера дала странный ответ:

– Даже боюсь говорить вам, мисс.

– Что, такая обременительная просьба? Садись, я хочу послушать, как ты живешь. Может, за разговором просьба сама собой выскажется. Как с тобой обходится муж?

Светло-серые глаза Эмили совсем заволоклись слезами. Она покачала головой и обреченно вздохнула:

– Пожаловаться, мисс, вроде бы и не на что, только, боюсь, не думает он обо мне. И к дому потерял интерес, даже, могу сказать, скучно ему дома. Для нас обоих было бы лучше, мисс, если бы он уехал куда с путешественниками, не говоря уж про деньги, которых с грехом пополам хватает. – Она поднесла к глазам платок и вздохнула совсем безнадежно.

– Я не очень понимаю, – сказала Агнес. – По-моему, твой муж подряжался везти нескольких дам в Италию и Швейцарию?

– Тут ему не повезло, мисс. Одна леди заболела, а другие без нее не поехали. Они заплатили ему месячное жалованье как компенсацию, а нанимали ведь на осень и зиму, так что он много потерял.

– Сочувствую, Эмили. Будем надеяться, что скоро ему представится другой случай.

– Теперь не его очередь, мисс, когда в контору придут новые заявки на курьеров. Их там столько сейчас сидит без работы. Вот если бы его рекомендовали в частном порядке… – Она многозначительно смолкла.

Агнес поняла ее без лишних слов.

– То есть вам нужна моя рекомендация, – сказала она. – Что же ты сразу не сказала?

Эмили залилась краской.

– А как бы ему это было кстати! – сказала она, смущаясь. – Сегодня в контору пришло письмо, интересуются хорошим курьером. Договор на шесть месяцев, мисс. А на очереди другой, и секретарь, конечно, будет его рекомендовать. Если бы муж мог отправить с той же почтой свои рекомендации с одним-единственным словечком от вашего имени, мисс, то чаша весов, как говорится, может, и склонилась бы в его пользу. Для господ частная рекомендация большое имеет значение.

Она снова замолчала, снова вздохнула и уставилась в ковер, словно имела причину стыдиться за себя.

Агнес стала утомлять таинственность, с которой высказывалась ее гостья.

– Если ты хочешь, чтобы я повлияла на кого-нибудь из моих друзей, почему ты не назовешь имя?

Жена курьера пустила слезу:

– Мне стыдно, мисс.

– Что за чушь, Эмили! Либо назови имя, либо оставим этот разговор.

Эмили предприняла последнюю отчаянную попытку. Она судорожно скомкала платок и выпалила:

– Лорд Монтбарри.

Агнес поднялась и взглянула на нее.

– Ты меня огорчаешь, – сказала она ровным голосом, хотя такого лица жена курьера у нее никогда прежде не видела. – Ты достаточно знаешь, чтобы понимать невозможность для меня сношений с лордом Монтбарри. Я всегда предполагала в тебе некоторую чуткость. Очень жаль, что я ошиблась.

При всей своей потерянности Эмили как должное восприняла упрек. Она понуро скользнула к двери.

– Простите меня, мисс. Ей-богу, я не такая дурная, как вы думаете. Все равно простите меня. – Она открыла дверь.

Агнес позвала ее. Это извинение с оговоркой смутило ее честное и великодушное сердце.

– Погоди, – сказала она. – Нельзя так расставаться. Я не хочу обмануться в тебе. Что, по-твоему, я должна сделать?

На сей раз Эмили у хватило ума отвечать без околичностей:

– Мой муж отошлет свои рекомендации лорду Монтбарри в Шотландию, и я хотела, чтобы вы позволили ему приписать в письме, что, мол, знаете его жену с детства, что благополучие в нашей семье вам не безразлично. Сейчас я уже этого не прошу, мисс. Я теперь вижу, что я плохо придумала.

– Да так ли уж плохо? – Нахлынувшие воспоминания и нынешние горести заступались перед Агнес за эту женщину. – Не бог весть что ты просишь, – сказала она с отзывчивостью, на которую всегда была готова. – Но вряд ли я могу допустить, чтобы в письме твоего мужа упоминалось мое имя. Повтори еще раз, что именно он хочет сказать.

Эмили повторила и еще подала совет, в глазах людей непишущих исполненный особого значения:

– Может, вы проверите, мисс, как это смотрится в письме?

Смешная мысль, но Агнес уступила.

– Если я позволю вам упомянуть мое имя, то нужно решить, что именно вы должны сказать.

И она набросала несколько простых и ясных слов: «Осмелюсь доложить, что мою жену ребенком знала мисс Агнес Локвуд, которая по этой причине отчасти заинтересована в моем благосостоянии». Упоминание ее имени в одной-единственной фразе даже не предполагало, что Агнес могла это позволить или вообще об этом знала. Поборов последние сомнения, она передала листок Эмили.

– Твой муж должен переписать это в точности, ничего не меняя, – предупредила она. – Только на этом условии я выполню твою просьбу.

Эмили была растрогана до глубины души. Агнес поспешила выпроводить ее из комнаты.

– Ступай же, пока я не раскаялась и не забрала записку обратно, – сказала она.

Эмили исчезла.

«Неужели узы, которые некогда связывали нас, распались окончательно? Неужели я отторгнута от его жизни со всеми ее радостями и огорчениями, как если бы мы никогда не знали и не любили друг друга?» Агнес бросила взгляд на каминные часы. И десяти минут не прошло с тех пор, как она задавалась этим же глубокомысленным вопросом. Поразительно, насколько будничным получился ответ на него. Вечерняя почта напомнит Монтбарри о ней, когда он будет выбирать себе слугу.

Через два дня она получила несколько благодарственных строк от Эмили. Ее муж получил это место. Феррари наняли самое малое сроком на шесть месяцев.

Часть вторая

Глава 1

Пробыв в Шотландии всего неделю, милорд и миледи неожиданно вернулись в Лондон. Мельком повидав озера и горы на севере, ее светлость не пожелала углублять знакомство с ними. Когда поинтересовались причиной того, она отвечала с римским лаконизмом:

– Я видела Швейцарию.

Еще неделю молодожены прожили в Лондоне в совершенном затворничестве. В один из этих дней, исполнив поручение Агнес, няня вернулась домой в небывалом возбуждении. Она видела, как из дома с вывеской модного дантиста выходил лорд Монтбарри собственной персоной. Эта добрая женщина не без злорадства расписала его до крайности болезненный вид:

– Щеки, дорогая, впали, а борода совсем стала седая. Надеюсь, дантист его еще помучит!

Зная, с каким жаром ненавидит изменщика преданная ей няня, Агнес сделала скидку на значительную долю преувеличения в представленной картине. Новость была досадна тем, что посеяла в ней тревогу. Если она среди бела дня разгуливает по улицам, покуда лорд Монтбарри остается в Лондоне, то какие могут быть гарантии, что в следующий раз он не столкнется с нею? И следующие два дня, коря себя за недостойное поведение, она безвыходно провела дома.

На третий день светская хроника оповестила читателей газет, что лорд и леди Монтбарри отбыли в Париж и далее проследуют в Италию.

Зашедшая в тот же вечер миссис Феррари рассказала, что муж распрощался с ней самым нежным образом; маячившая заграница сильно смягчила его нрав. Из слуг, ехавших с путешественниками, была еще только горничная леди Монтбарри, женщина замкнутая, необщительная, как передавала Эмили. Брат ее светлости, барон Ривар, был уже на континенте. По договоренности он должен был ждать сестру и зятя в Риме.

Скучные недели сменяли одна другую в жизни Агнес. Она с замечательным мужеством переносила свое положение; в часы вынужденного досуга читала или рисовала, не упуская ни единой возможности отвлечься от печальных воспоминаний. Но она так преданно любила, так глубока была ее рана, что вся ее духовная работа не приносила нужного утоления. Общаясь с ней в будничной обстановке, люди обманывались насчет ее внешнего спокойствия и заключали, что мисс Локвуд, похоже, справляется со своими невзгодами. Однако старая, еще со школьных лет, подруга, повидав Агнес в свой краткий наезд в Лондон, несказанно расстроилась перемене в ней. Эта дама была миссис Уэствик, жена второго брата лорда Монтбарри, в «Книге пэров» названного предполагаемым наследником. Сам он был в отъезде, присматривал за своими рудниками в Америке. Миссис Уэствик настаивала, чтобы Агнес поехала с ней к ним в Ирландию.

– Поживи со мной, пока нет мужа. Побудешь за старшую у моих троих девчушек; из чужих в доме только гувернантка, и я заранее знаю, что она тебе понравится. Собирай вещи, и завтра я заеду за тобой перед поездом.

Приглашение было сделано от чистого сердца, и Агнес с благодарностью его приняла. Она провела три счастливых месяца под кровом у своей подруги. Девочки висли на ней в слезах, когда она уезжала, младшенькая просила взять ее с собой в Лондон. Наполовину в шутку, наполовину всерьез она сказала старой подруге при прощании:

– Если от вас уйдет гувернантка, придержи место для меня.

Миссис Уэствик рассмеялась. Умные же ребятки приняли эти слова всерьез и обещали держать ее в курсе.

Едва мисс Локвуд вернулась в Лондон, как прошлое, которое она так старалась забыть, напомнило о себе. Она облобызала старушку няню, оставшуюся приглядеть за квартирой, и та сразу выложила ошеломляющую новость:

– Приходила миссис Феррари, дорогая, она в ужасном виде, спрашивала, когда ты вернешься. Ее муж без всякого предупреждения ушел от лорда Монтбарри – и никто не знает, где он и что.

Агнес удивленно глянула на нее.

– Ты отвечаешь за свои слова? – спросила она.

– Господь с тобой! Эта новость пришла из конторы курьеров на Голден-сквер, от самого секретаря – вот так-то!

Услышанное поразило и встревожило Агнес. Вечер был ранний. Она сразу послала к миссис Феррари – сказать, что приехала.

Через час явилась плохо владевшая собой от тревоги жена курьера. Ее рассказ, как скоро она обрела связную речь, целиком подтвердил слова няни. Достаточно быстро получив письма из Парижа, Рима и Венеции, Эмили затем писала ему дважды – он не отвечал. Тревожась за него, она пошла в контору на Голден-сквер: может, там что знают? Как раз в то утро секретарь получил письмо из Венеции от одного их курьера. В нем содержалась ошеломляющая новость касательно Феррари. Его жене разрешили снять копию с письма, и сейчас она передала ее Агнес.

Автор письма сообщал, что в Венецию он прибыл совсем недавно. Прежде он слышал, что Феррари живет с лордом и леди Монтбарри в одном из старинных венецианских палаццо, которое те сняли на срок. С Ферарри они были друзья, и он пошел проведать его. Безрезультатно позвонив в дверь, он узкой венецианской улочкой прошел к боковому входу. У этой двери, словно уверенная, что он сюда неминуемо придет, стояла бледная женщина с выразительными темными глазами. Оказалось, что это не кто иной, как леди Монтбарри.

Она спросила по-итальянски, что ему нужно. Он ответил, что ему нужно видеть курьера Феррари, если это возможно. Та сообщила, что Феррари покинул палаццо, не выставив никаких претензий и даже не оставив адреса, на который ему можно переслать его месячное жалованье (оно тогда ему полагалось). Пораженный курьер спросил:

– Не оскорблял ли кто Феррари? Не было ли какой ссоры?

Дама отвечала:

– Ничего подобного, насколько я знаю. Я леди Монтбарри, и я положительно утверждаю, что в этом доме с Ферарри обращались чрезвычайно доброжелательно. Мы, как и вы, поражены его исчезновением. Если вы про него что-либо услышите, умоляю, дайте нам знать. Мы, по крайней мере, заплатим деньги, которые ему причитаются.

Спросив еще, в какой день и час Феррари ушел из палаццо, и получив ясные ответы, курьер распрощался и ушел.

Он сразу же повел необходимое расследование – впрочем, без всякого результата. Никто не видел Феррари, никто, похоже, не был облачен его доверием. Даже о таких важных персонах, как лорд и леди Монтбарри, никто не знал ничего, – по крайней мере, ничего такого, что представляло интерес.

Говорили, что до исчезновения Феррари от леди Монтбарри ушла ее горничная, уехав к своим родственникам домой, и что леди Монтбарри даже не пыталась подыскать себе новую горничную. Говорили, что его светлость хворает, что он стал совершенным затворником, никого не принимает, даже соотечественников. Отыскали глупую старуху, убиравшую в палаццо, – утром она приходила, а вечером уходила. Пропавшего курьера она не видела. Не видела даже лорда Монтбарри, который из-за болезни не выходил из комнаты. Ее светлость, «любезная и славная госпожа», сама обихаживала своего благородного супруга. Насколько старуха могла судить, других слуг, кроме нее, в доме не было. Еду приносили из ресторана. Лорд, говорили, не любит посторонних. Его зять, барон, обычно запирался где-то в глубине палаццо, производя (по словам любезной госпожи) химические опыты. От этих опытов иногда стоял ужасный запах. Недавно к его светлости вызывали врача – итальянского врача, он старожил Венеции. Расспросили и этого джентльмена (врача знающего и достойного). Оказалось, что он тоже не видел Феррари. Его вызывали в палаццо уже после исчезновения курьера, как о том свидетельствовала его памятная книга. У милорда, сказал доктор, бронхит. И хотя приступ был сильный, оснований для беспокойства пока нет. Если появятся тревожные признаки, он договорился с ее светлостью, чтобы она позвала еще одного врача. А вообще ничего, кроме хорошего, о миледи сказать нельзя. Она круглыми сутками у постели мужа.

Вот и все подробности, которые выведал курьер, друг Феррари. Полиция не забывала о пропавшем, и это была единственная надежда, которая еще оставалась у жены Феррари.

– Что вы думаете об этом, мисс? – нетерпеливо спросила бедная женщина. – Что вы мне посоветуете?

Агнес была в растерянности. Она едва слышала, что говорила Эмили. Упоминание Монтбарри в письме курьера, его болезнь, его затворничество разбередили старые раны. Она забыла думать о пропавшем Феррари; душой она была в Венеции, у постели больного.

– Даже не знаю, что тебе сказать, – сказала она. – Я никогда не сталкивалась с таким серьезным делом.

– А вам не поможет, мисс, если вы прочтете письма моего мужа? Их всего три. Это недолго.

Из сочувствия к ней Агнес прочла эти письма. Они не отличались особой сердечностью. Самыми теплыми в них были обязательные слова: «Дорогая Эмили» и «Целую, твой…». Отзыв о лорде Монтбарри в первом письме был не очень благоприятным:

«Мы уезжаем из Парижа завтра. Мне лорд не очень нравится. Он гордый и холодный человек и, между нами, скуповатый. Мне пришлось поспорить с ним из-за такой чепухи, как несколько сантимов в гостиничном счете; и еще я пару раз слышал, как супруги резко говорили друг с другом, поскольку ее светлость не сдерживает себя в соблазнительных парижских лавочках. «Я не могу себе этого позволить; вам должно хватать вашего содержания» – вот такие слова приходится ей выслушивать. Что до нее, то она мне нравится. Она держится легко и приятно, как все иностранцы, она говорит со мной так, словно я тоже человек».

Следующее письмо было из Рима.

«Из-за причуд милорда, – писал Феррари, – нам всем не сидится на одном месте. Словно его зуд разбирает. Я думаю, у него неспокойно на душе. Его, скорее всего, мучат воспоминания. Я то и дело застаю его за чтением старых писем, когда ее светлости нет дома. Мы должны были остановиться в Генуе, но он погнал нас дальше. То же самое во Флоренции. Но здесь, в Риме, миледи потребовала остановиться. Здесь нас встретил ее брат. Милорд и барон уже успели поссориться (мне горничная рассказывала). Барон просил денег взаймы. Милорд отказал таким тоном, что барон оскорбился. Миледи их помирила, заставила пожать друг другу руки».

Третье, последнее письмо было из Венеции.

«Милорд продолжает экономить. Вместо того чтобы остановиться в гостинице, мы сняли сырой, весь в плесени, расползшийся во все стороны старый дворец. В отелях миледи требует личных апартаментов, а палаццо на два месяца обойдется дешевле. Милорд хотел снять на больший срок – он говорил, что венецианский покой хорошо действует на его нервы. Но какой-то иностранный архитектор подрядился переделать палаццо в гостиницу. Барон еще с нами, и ссоры из-за денег продолжаются. Барон мне не нравится, и в миледи я разочаровываюсь. Все было гораздо приятнее, пока к нам не присоединился барон. Милорд аккуратный казначей. Для него это вопрос чести. Он ненавидит расставаться с деньгами, но расстается, потому что связан словом. Я регулярно получаю свое жалованье в конце каждого месяца, причем ни франка лишнего, а чего я только не делал, что не входит в обязанности курьера! Представь, барон пытался занять денег у меня! Он заядлый игрок. Я не поверил, когда мне об этом сказала горничная миледи, но с тех пор я повидал достаточно и знаю, что это правда. И много еще я нагляделся такого, что не прибавило уважения к миледи и барону. Горничная говорит, что собирается уходить. Она англичанка, дама почтенная, строгая, не то что я. Жизнь у нас скучная. В гости не ходим, у себя не принимаем. Милорд не видит ни единой живой души – ни консула даже, ни банкира. Выходит всегда один, и всегда под вечер. Когда дома, запирается у себя в комнате и всячески избегает жены и барона. Я считаю, добром тут не кончится. Если милорд что-нибудь заподозрит, последствия будут ужасные. Монтбарри лучше не искушать, он ни перед чем не остановится. Однако жалованье у меня хорошее, и заговаривать об уходе, как горничная, мне не пристало».

Быстро же приспело наказание изменнику! Стыд и горечь терзали Агнес душу, когда она возвращала письма. Плохая она сейчас советчица.

– Единственно, что я могу предложить, – сказала она в дополнение к словам утешения и надежды, – это посоветоваться с человеком, который гораздо опытнее нас с тобой. Что, если я попрошу моего адвоката – он к тому же мой друг и опекун – зайти завтра, как освободится, и что-нибудь посоветовать нам?

Эмили благодарно ухватилась за это предложение. Договорились, когда встретиться завтра. Письма остались у Агнес; жена курьера наконец ушла.

Вымотавшаяся и удрученная Агнес прилегла на кушетку. Заботливая няня принесла чашку бодрящего чая. Ее забавная болтовня, как она тут справлялась без Агнес, действовала успокоительно на сокрушенное сердце ее госпожи. Они мирно беседовали, когда громкий стук во входную дверь заставил их вздрогнуть. Кто-то спешно поднимался по лестнице. Дверь распахнулась, и в гостиную с безумным видом вбежала жена курьера.

– Он мертв! Они убили его! – Выговорив эти дикие слова, она рухнула на колени перед кушеткой, вытянула руку, что-то сжимавшую в кулаке, и потеряла сознание.

Взглядом велев Агнес открыть окно, няня начала приводить женщину в чувство.

– Что это? – воскликнула она. – Да у нее письмо в руке! Взгляните-ка, мисс.

На раскрытом конверте явно измененным почерком было написано: «Для миссис Феррари». На почтовом штемпеле значилось: «Венеция». В конверте был лист иностранной почтовой бумаги и что-то сложенное вдвое.

На бумаге также измененным почерком была выведена единственная фраза: «Пусть это облегчит вам утрату мужа».

Агнес развернула вторую бумагу.

Это был кредитный билет Английского банка на тысячу фунтов.

Глава 2

На следующий день мистер Трой, друг и советчик Агнес, пожаловал к ней, о чем было договорено накануне вечером.

Миссис Феррари, по-прежнему убежденная в смерти мужа, оправилась настолько, что могла присутствовать на совещании. С помощью Агнес она поведала адвокату то немногое, что знала об исчезновении Феррари, и предложила все письма, имевшие к этому отношение. Мистер Трой сначала прочел три письма, написанные Феррари жене, потом письмо, написанное приятелем Феррари и содержавшее рассказ о его посещении палаццо и разговоре с леди Монтбарри, и в последнюю очередь – ту единственную фразу, написанную безымянной рукой, что сопровождала необычный подарок жене Феррари.

Позднее прославившийся защитой интересов леди Лидьяр в деле о краже, обычно называемом «Дело о деньгах миледи», мистер Трой был не только человек опытный и знающий, но также, что называется, повидавший людей и дома, и за границей.

Проницательный, со своеобразным юмором, отзывчивый, чему не мешал даже его профессиональный опыт юриста, он при всех своих достоинствах едва ли подходил сейчас на роль советчика. Миссис Феррари, отличная жена и хозяйка, была самой заурядной женщиной. Мистер Трой меньше всего мог рассчитывать на то, чтобы завоевать ее расположение: он был прямой противоположностью самого заурядного мужчины.

– У бедняжки совсем больной вид! – этими бесцеремонными словами по адресу миссис Феррари юрист открыл вечернее заседание.

– Она перенесла ужасный удар, – заметила Агнес.

С интересом, которого заслуживает человек, перенесший ужасный удар, мистер Трой снова взглянул на миссис Феррари. Он рассеянно побарабанил пальцами по столу. Наконец он заговорил:

– А вы, уважаемая, верите тому, что ваш муж умер?

Миссис Феррари поднесла платок к глазам. Слово «умер» слабо выражало ее мысли.

– Убили! – не отнимая платка, сказала она твердо.

– Зачем? И кто? – спросил мистер Трой.

Миссис Феррари помешкала с ответом.

– Вы читали письма моего мужа, сэр, – начала она. – Наверное, он обнаружил… – Споткнувшись, она не стала продолжать.

– Что он обнаружил?

Людское терпение небезгранично – даже терпение новоиспеченной вдовы. Раздраженная этим холодным вопросом, миссис Феррари высказалась наконец начистоту.

– Насчет леди Монтбарри и барона! – истерически взвизгнула она. – Этой скверной женщине барон такой же брат, как я. А мой муж прознал об их преступлении. Из-за этого и горничная ушла от госпожи. Если бы Феррари тоже ушел, он сейчас был бы живой. Они его убили. Да, убили, чтобы это не дошло до ушей лорда Монтбарри. – Рублеными фразами, срывающимся голосом миссис Феррари высказала свое мнение о случившемся.

Придерживая свою точку зрения про запас, мистер Трой слушал с насмешливо-одобрительным видом.

– Изложено хоть куда, миссис Феррари, – сказал он. – Вы отлично построили свою речь, искусно сплели свои выводы. Будь вы мужчиной, из вас вышел бы славный адвокат – вы бы прибрали к рукам всех присяжных. Кончайте же дело, уважаемая, кончайте дело. Расскажите нам, кто послал это письмо, кто вложил кредитный билет. Едва ли те двое, что убили Феррари, порывшись в карманах, стали бы вам посылать тысячу фунтов. Кто же тогда? Я вижу штамп на письме: «Венеция». Может быть, у вас есть там друг с большим сердцем и таким же большим кошельком, который посвящен в тайну и желает успокоить вас анонимно?

Ответить было непросто. Миссис Феррари стала закипать ненавистью к мистеру Трою.

– Я вас не понимаю, сэр, – сказала она. – По-моему, сейчас не время шутить.

Тут вмешалась Агнес. Она подсела поближе к своему советчику и другу.

– Какое же может быть самое вероятное объяснение, по вашему мнению? – спросила она.

– Я оскорблю миссис Феррари, высказав его, – ответил мистер Трой.

– Нет-нет, сэр, вы меня не оскорбите! – вскричала миссис Феррари, к этому времени откровенно ненавидевшая мистера Троя.

Адвокат откинулся в кресле.

– Отлично, – сказал он самым добродушным образом. – Давайте внесем ясность. Заметьте, мадам, я не оспариваю ваш взгляд на положение дел в венецианском палаццо. В подтверждение его у вас есть письма вашего мужа; в вашу пользу и то важное обстоятельство, что горничная леди Монтбарри действительно оставила дом. Возможно, таким образом, предположить, что лорда Монтбарри сделали жертвой гнусного обмана, что мистер Феррари первым обнаружил это и что виновные имели основания бояться не только того, что он сообщит лорду Монтбарри о своем открытии, но и выступит главным свидетелем против них, если этот скандал будет обнародован в суде. А теперь следите. Допуская все эти соображения, я вывожу совершенно иное заключение, нежели то, к которому вы пришли. Итак, ваш муж оказывается в этом жалком семействе на троих – причем его положение самое щекотливое. Что он делает? Если бы не кредитный билет и приложенная к нему записка, я бы заключил, что он мудро отказался быть причастным к позорному разоблачению, тайно бежав из дворца. Деньги вносят поправку, и не в пользу мистера Феррари. Я по-прежнему убежден, что он держится в стороне. Но я теперь добавлю, что ему заплатили за это; и вот эта банкнота не что иное, как цена его отсутствия, которую виновные выплатили его жене.

Слезящиеся глазки миссис Феррари вдруг вспыхнули огнем; ее скучное серое лицо стало наливаться краснотой.

– Это ложь! – вскричала она. – Вам должно быть стыдно говорить такие вещи о моем муже!

– Я же говорил, что мои слова оскорбят вас, – сказал мистер Трой.

Снова с миротворческой целью вмешалась Агнес. Оскорбленную жену она взяла за руку, адвоката просила пересмотреть догадку в той части, что бросала порочащий свет на Феррари. Она еще говорила, когда в комнату вошел лакей с визитной карточкой. На карточке стояло имя Генри Уэствика; карандашом были приписаны тревожные слова:

«У меня дурные вести. Пожалуйста, сойди на минуту вниз».

Агнес тут же вышла из комнаты.

Оставшись наедине с миссис Феррари, мистер Трой наконец выявил лучшие черты своей натуры. Он постарался примириться с женой курьера.

– Милейшая, вы имеете полное право возмущаться тем, что на вашего мужа ложится пятно, – начал он. – Скажу даже, я вас уважаю за то, что вы так горячо вступаетесь за него. Однако не забывайте, что в таком серьезном деле я обязан высказать свои мысли без обиняков. У меня не может быть никакого намерения оскорбить вас: ведь я совершенно посторонний и вам, и мистеру Феррари. Тысяча фунтов – это большие деньги, и вполне извинительно, если небогатый человек соблазнится ими вплоть до того, чтобы на некоторое время просто отойти в сторону – ничего больше. Действуя от вашего имени, я преследую одну-единственную цель: узнать истину. Если вы дадите мне время, то отчаиваться найти вашего мужа, поверьте мне, еще рано.

Жена Феррари с недоверием слушала. Ее скудный умишко, до краев наполненный неблагоприятным мнением о мистере Трое, уже не мог перебороть первоначальное впечатление.

– Премного благодарна вам, сэр, – только и сказала она.

Глаза же ее сказали больше: «Можете говорить все, что угодно. Я не прощу вас до самой смерти».

И мистер Трой перестал стараться. Он сосредоточенно крутанулся на своем кресле на колесиках, сунул руки в карманы и стал глядеть в окно.

Воцарилось недолгое молчание, нарушенное открывшейся дверью.

Мистер Трой быстро повернулся к двери, ожидая увидеть Агнес. Но, к его удивлению, вошел незнакомец – цветущий джентльмен со следами боли и растерянности на красивом лице. Он взглянул на мистера Троя и сумрачно кивнул головой.

– К несчастью, я принес мисс Агнес вести, чрезвычайно ее расстроившие, – сказал он. – Она ушла к себе и просила меня извиниться за нее и продолжать разговор от ее имени. – Объяснив таким образом свое появление, он заметил миссис Феррари и сердечно протянул ей руку. – Давненько мы не виделись, Эмили. Боюсь, с тех пор вы успели забыть мастера Генри.

После некоторого замешательства она его признала и спросила, не может ли она чем помочь мисс Локвуд.

– С ней нянюшка. Лучше оставить их в покое. – Он снова взглянул на мистера Троя. – С вашего позволения, меня зовут Генри Уэствик. Я младший брат покойного лорда Монтбарри.

– Покойного лорда Монтбарри?! – воскликнул мистер Трой.

– Мой брат умер вчера вечером в Венеции. Вот телеграмма.

С этими ошеломляющими словами он передал ее мистеру Трою.

В бумаге было следующее сообщение:

«От леди Монтбарри. Стивену Роберту Уэствику, отель «Ньюбери», Лондон. Ехать бесполезно. Лорд Монтбарри умер от бронхита сегодня вечером в 8.40. Подробности письмом».

– Этого ожидали, сэр? – спросил адвокат.

– Не скажу, что для нас это была полная неожиданность. Три дня назад мой брат Стивен (он теперь глава семьи) получил телеграмму, что обнаружены тревожные симптомы и приглашен второй врач. В ответ он телеграфировал, что выезжает из Ирландии в Лондон и далее в Венецию и просит направлять ему сообщения в отель. В следующей телеграмме сообщалось, что лорд Монтбарри находится в бессознательном состоянии и, приходя в себя, никого не узнает. Брату советовали задержаться в Лондоне и ждать следующих сообщений. Третья телеграмма у вас в руках. Вот все, что я пока знаю.

Случайно взглянув на жену курьера, мистер Трой поразился выражению безотчетного ужаса на ее лице.

– Миссис Феррари, вы слышали, что рассказал мне мистер Уэствик?

– Все до последнего слова, сэр.

– Вы хотите что-нибудь спросить?

– Нет, сэр.

– Мне показалось, что вы встревожены, – настаивал адвокат. – Или это по-прежнему тревога о муже?

– Я никогда не увижу своего мужа, сэр. Вы знаете, что я так думала все время, сэр. А теперь я просто уверена в этом.

– То есть вы убедились в этом после услышанного?

– Да, сэр.

– А почему? Вы мне не скажете?

– Нет, сэр. Просто у меня такое чувство, а почему – не знаю.

– Ах, чувство, – презрительно отозвался мистер Трои. – Когда дело доходит до чувств, дорогуша… – Не докончив фразы, он встал, чтобы попрощаться с мистером Уэствиком. На самом деле он был порядком растерян и не желал выказывать это перед миссис Феррари. – Примите мои соболезнования, сэр, – обратился он к мистеру Уэствику. – До свиданья.

Когда за адвокатом закрылась дверь, Генри повернулся к миссис Феррари.

– От мисс Локвуд, Эмили, я слышал о вашей беде. Я могу вам чем-нибудь помочь?

– Ничем, сэр. Благодарю вас. После того, что случилось, тут не до меня. Я зайду завтра. Может, чем и пригожусь мисс Агнес. Мне ее очень жаль. – Церемонно присев, она неслышно удалилась, преисполненная самых мрачных ожиданий относительно мужа.

Оставшись один, Генри Уэствик оглядел маленькую гостиную. Никаких дел у него здесь не было, но он медлил уходить. Для него много значило просто побыть вблизи Агнес и увидеть ее вещи. Вот в углу ее стул, рядом на столике вязанье, на маленьком мольберте у окна – последний рисунок, он еще не закончен; на диване недочитанная книга, заложенная пеналом. Он разглядывал все эти предметы, напоминавшие ему о любимой женщине, ласково брал их в руки и со вздохом опускал на место. Ах, как далека, как недосягаемо далека она еще от него! «Она никогда не забудет Монтбарри, – подумал он про себя и взял шляпу. – Никто из нас так не переживает его смерть, как она. Жалкий негодяй, как она его любила!»

На улице, когда Генри уже вышел из дверей, его остановил знакомый – надоедливый любопытный тип, вдвойне неприятный ему в ту минуту.

– Скверные новости о брате, Уэствик. Довольно неожиданная смерть, не правда ли? Никто в клубе даже не подозревал, что у Монтбарри слабые легкие. Что будут делать страховые конторы?

Генри вздрогнул. Мысль о том, что брат застраховал свою жизнь, даже не приходила ему в голову. Что будут делать страховые конторы? Будут платить. Ни в малейшей степени не была загадочной смерть от бронхита, удостоверенная двумя врачами.

– Зря вы задали мне этот вопрос, – раздраженно сказал Генри.

– Ага! – сказал его приятель. – Вы думаете, вдова получит эти деньги? Я тоже так думаю!

Глава 3

Несколько дней спустя лондонские поверенные ее светлости направили в страховые конторы (их было две) формальный отчет о смерти лорда Монтбарри. В каждой конторе страховка составляла пять тысяч фунтов, причем взнос был сделан за один год. Ввиду этих чрезвычайных финансовых обстоятельств члены обеих контор сочли желательным обсудить создавшееся положение. На совещание были вызваны врачи, рекомендовавшие заключить с лордом Монтбарри соглашение на страхование жизни. Анализ их рекомендаций возбудил известный интерес у страховых агентов. В целом не отказываясь платить страховку, обе конторы договорились послать в Венецию следственную комиссию, дабы собрать дополнительную информацию.

Мистер Трой с самого начала был в курсе этих событий. Новостями он поделился с Агнес, высказав попутно важное соображение.

«Насколько я знаю, вы близко знакомы с леди Барвилл, старшей сестрой покойного лорда Монтбарри. Поверенный ее мужа связан с одной из этих двух страховых контор. В отчетах этой комиссии может вполне содержаться что-нибудь, касающееся исчезновения Феррари. К такому документу, разумеется, не подпустят посторонних, но для сестры покойного могут сделать исключение. Если сэр Теодор Барвилл настоит, то адвокаты если и не допустят леди Барвилл к отчету, то по крайней мере ответят на благоразумные вопросы, которые она перед ними поставит. Дайте знать, что вы думаете о моем предложении, как можно скорее».

С обратной почтой пришел ответ. Агнес отказывалась воспользоваться предложением мистера Троя.

«Мое, казалось бы, безобидное участие, – писала она, – повлекло за собой такие печальные последствия, что я не могу и не смею дальше связывать себя с делом Феррари. Если бы меня не вынудили разрешить этому несчастному воспользоваться моим именем, покойный лорд Монтбарри его бы не нанял, и его жена не прозябала бы сейчас в вечной тревоге. Я не взгляну на этот отчет, если даже его вложат мне в руки. Я достаточно узнала об этой ужасной жизни в венецианском палаццо. Если миссис Феррари сама решит обратиться к леди Барвилл с вашей помощью, тогда другое дело. Но и в этом случае я решительно настаиваю, чтобы мое имя не упоминалось. Простите меня, милый мистер Трой! Я очень несчастная и очень неблагоразумная, но я всего-навсего женщина, и не надо ждать от меня слишком многого».

Потерпев здесь неудачу, адвокат высказался за то, чтобы постараться найти английскую горничную леди Монтбарри. Это превосходное предложение имело один недостаток: для его осуществления требовались деньги, а их не было – миссис Феррари и думать не хотела воспользоваться тысячефунтовой банкнотой. Ее отдали на хранение в банк. При одном ее упоминании она вздрагивала и восклицала: «Кровавые деньги!»

Вот так получилось, что под давлением обстоятельств попытка разгадать тайну исчезновения Феррари была на время отложена.

Шел последний месяц 1860 года. Начав расследование 6 декабря, комиссия продолжала работу. Между тем 10 декабря кончился срок, на который покойный лорд Монтбарри снял венецианское палаццо. Страховые конторы были извещены телеграммой, что леди Монтбарри отбывает в Лондон в самом скором времени. Говорили, что барон Ривар приедет с ней в Англию, но сам тут не останется, если, конечно, его услуги не понадобятся ее светлости. «Известный энтузиаст химии», барон прослышал, что в Соединенных Штатах недавно сделаны важные открытия в этой области, и горел желанием лично разобраться в них.

Собрав все эти сведения, мистер Трой своевременно передал их миссис Феррари, которая, тревожась о муже, стала частой – излишне частой – посетительницей его конторы. Услышанным она поделилась с друзьями и со своей покровительницей. Агнес твердо отказалась слушать и решительно пресекла дальнейшие разговоры о жене лорда Монтбарри, коль скоро лорда Монтбарри уже нет в живых.

– Для советов у тебя есть мистер Трой, – сказала она, – а если понадобятся деньги, располагай тем немногим, что у меня есть. За это я прошу только, чтобы мне не причиняли боли. Я стараюсь избавиться от воспоминаний, – ее голос дрогнул, – которые стали еще горше после смерти лорда Монтбарри. Молчи, и ты поможешь мне обрести душевный покой, если это вообще возможно. Пока я вместе с тобой не смогу порадоваться возвращению твоего мужа, я ничего об этом не желаю слышать.

Настало 13 декабря, и в распоряжение мистера Троя поступила интересная свежая информация. Страховая комиссия завершила свою работу: в тот день из Венеции пришел отчет.

Глава 4

14 декабря члены правления и их юрисконсульты встретились для чтения отчета за закрытыми дверями. Секретность была условием, при котором члены комиссии знакомили с результатами своего расследования:

«Имеем честь сообщить Правлению, что мы прибыли в Венецию 6 декабря 1860 года. В тот же день мы прошли в палаццо, где до последовавших затем болезни и смерти проживал лорд Монтбарри.

Со всей мыслимой любезностью нас принял брат леди Монтбарри, барон Ривар. «Во все время его болезни моя сестра одна ухаживала за ним, – сообщил нам барон. – Она сокрушена скорбью и усталостью, не то, конечно же, приняла бы вас лично. Что вам желательно, джентльмены? Что я могу для вас сделать вместо ее светлости?»

Согласно данным нам распоряжениям, мы сообщили, что смерть и погребение лорда Монтбарри за границей делают желательной более подробную, чем это возможно в переписке, картину его болезни и сопровождавших ее обстоятельств. Мы объяснили, что закон предусматривает известную отсрочку в выплате по страховому полису, и заверили, что проведем расследование, насколько это возможно, щадя чувства ее светлости и не чиня неудобств другим членам семьи, проживающим в доме.

На это барон отвечал: «Я единственный, кто здесь живет. И я сам, и дворец в вашем распоряжении». Мы постоянно отмечали прямодушие этого джентльмена и расположенность оказывать нам содействие.

В тот же день мы обошли весь дворец, исключая только комнату ее светлости. Это огромное помещение, лишь отчасти меблированное. Покои, которые занимали лорд Монтбарри и члены семьи, размещались на первом и частью втором этажах. Мы побывали в спальне, где умер милорд, – это в самом углу здания; к ней примыкает маленькая комната, которую он использовал под кабинет. Дальше за ними покои, которые он держал запертыми, преследуя цель, как нам сказали, заниматься без помех и в совершенном одиночестве. По другую сторону были спальня ее светлости и гардеробная, где до своего отъезда в Англию спала ее горничная. Еще дальше – столовая и приемная, выходившая в вестибюль, откуда открывается парадная лестница.

На втором этаже обитаемыми были только небольшая гостиная и спальня, которые занимал барон, и еще одна комната, чуть дальше, служившая спальней курьеру Феррари.

Комнаты на третьем и цокольном этажах стояли необставленные и были в совершенном запустении. Мы поинтересовались, есть ли помещения под цоколем, и нам сообщили, что там подвал, куда мы можем спуститься, если пожелаем.

Для очистки совести мы спустились и в подвал. В старые времена, примерно несколько веков назад, там, говорят, располагалась темница. Воздух и свет лишь в слабой степени проникали в эту печальную обитель через забранные железными решетками горловины труб под самыми сводами, выходивших на задний двор. Ведущая вниз каменная лестница закрывается опускной дверью, при нас она была открыта. Барон сам спустился с нами в подвал. Мы заметили, что будет крайне неприятно, если дверь за нами опустится и отрежет выход. Барон улыбнулся: «Не тревожьтесь, джентльмены. Дверь надежна. Мне самому было важно убедиться в этом, когда мы сюда въехали. Мой излюбленный предмет занятий – экспериментальная химия, и с тех пор, как мы в Венеции, здесь моя мастерская».

Последние слова объяснили странный запах в подвале, который мы почуяли сразу же, как вошли туда. Этот запах действовал как бы в два приема. Поначалу он был даже ароматный, но потом делался откровенно тошнотворным. Повсюду были не требовавшие разъяснений бароновы печки и реторты, кулечки с химикалиями, на которых четким почерком были выписаны имена и адреса поставщиков. «Заниматься здесь не очень приятно, но сестра у меня хрупкое существо, она терпеть не может запахов и взрывов и поэтому выселила меня сюда вниз, чтобы не слышать и не обонять моих опытов». Он вытянул руки, и мы увидели, что в доме он ходит в перчатках. «Случаются неудачи, – сказал он, – как ни стараешься быть осторожным. На днях, испытывая новый состав, я сжег себе руки. Они только-только стали заживать».

Мы приводим эти малозначительные подробности лишь в подтверждение того, что никакие попытки утаить что-либо не препятствовали нашему осмотру. Позднее нам даже представилась возможность побывать в комнате ее светлости, когда она вышла подышать воздухом. Нам было поручено обследовать жилище его светлости, поскольку его крайне замкнутый образ жизни в Венеции и поразительное исчезновение обоих слуг из дома могли быть в подозрительной связи с характером его смерти. Мы не обнаружили ничего, подтверждающего это подозрение.

Что касается уединенного образа жизни его светлости, мы беседовали на эту тему с единственными посторонними людьми, с кем он поддерживал хоть какую-то связь, – с консулом и банкиром. В банк он зашел всего однажды, чтобы получить деньги по кредитному письму, и тогда же отклонил предложение банкира навестить его дома, сославшись на нездоровье. В том же смысле его светлость писал консулу, отсылая ему визитную карточку. Он извинялся, что не может нанести ответный визит этому джентльмену, навестившему его в палаццо. Мы видели это письмо, и решаемся предложить вашему вниманию копию с него. «Прожив много лет в Индии, я загубил свое здоровье. Я перестал появляться в обществе, и моим единственным занятием в жизни стало изучение восточной литературы. Не будь воздух Италии мне полезен, я бы не думал уезжать из Англии. Простите великодушно книжного червя и калеку. Моя деятельная жизнь подошла к концу». Эти несколько строк, по нашему мнению, объясняют добровольное затворничество его светлости. Эти соображения, однако, не избавили нас от расследования в других направлениях. Ничего возбуждающего недобрые подозрения не стало нам известно.

Что касается ухода горничной миледи, мы видели ее расписку в получении жалованья, и там было определенно высказано, что она оставляет службу у леди Монтбарри, поскольку ей не нравится континент и она желает вернуться на родину. Это не столь уж редкий случай с английскими слугами, вывезенными за границу. Леди Монтбарри сообщила нам, что другую горничную она нанимать не стала, поскольку его светлость крайне раздражали посторонние люди в доме при тогдашнем состоянии его здоровья.

Исчезновение курьера Феррари само по себе крайне подозрительно. Ни ее светлость, ни барон не могли этого объяснить; предпринятое нами расследование не пролило ни малейшего света на это событие, как и не подтвердило прямой или косвенной связи его с целью нашего расследования. Мы пошли даже на то, чтобы осмотреть чемодан, оставшийся после Феррари. В нем были только одежда и белье – не было ни денег, ни клочка бумаги в карманах. Чемодан этот находится сейчас в полиции.

Мы нашли также возможность приватно побеседовать со старой женщиной, убирающей комнаты ее светлости и барона. Она попала на это место по рекомендации ресторатора, который доставлял еду в палаццо во время проживания там семьи. Отзывы о ней самые благоприятные. К сожалению, по своей ограниченности она не годится на роль свидетельницы. Нашим терпеливым и подробным расспросам она внимала с полной готовностью, однако выявить что-либо достойное внимания для внесения в этот отчет так и не удалось.

На следующий день мы имели честь беседовать с леди Монтбарри. Ее светлость выглядела донельзя изможденной и больной и не совсем могла уяснить, чего мы добиваемся. Представивший нас барон объяснил ей причину нашего приезда в Венецию и, как мог, заверил ее, что это всего-навсего формальность с нашей стороны. Успокоив ее таким образом, барон предупредительно удалился.

Вопросы, которые мы предложили леди Монтбарри, касались в основном болезни его светлости. Из ее сбивчивых, но, безусловно, искренних ответов составилась следующая картина: лорд Монтбарри недомогал уже давно, был возбужден и раздражителен. Впервые на простуду он пожаловался 13 ноября; ночь была беспокойная, с жаром, и следующий день он провел в постели. Ее светлость предложила позвать врача. Он запретил, сказав, что с таким пустяком, как простуда, справится не хуже врача. Чтобы пропотеть, он попросил приготовить горячий лимонад. К этому времени горничная уже покинула дом, и за лимонами отправился курьер Феррари (он в ту пору был единственный слуга в доме). Ее светлость собственноручно приготовила питье. Оно подействовало, и лорд Монтбарри на несколько часов заснул. Позже в тот день леди Монтбарри понадобилась помощь Феррари, и она позвонила. Никто не пришел на звонок. Напрасно искал его барон Ривар и в палаццо, и на улице. С того времени следы Феррари потерялись. Это случилось 14 ноября.

Ночью, дополняя простуду, вернулись признаки лихорадки. Отчасти они могли быть приписаны беспокойству и тревоге по случаю исчезновения Феррари. Скрыть это обстоятельство не удалось, поскольку его светлость постоянно звонил, настаивая, чтобы Феррари сменил леди Монтбарри и барона у его постели.

Утром 15-го (в тот день к ним приходила убирать старуха) у его сиятельства разболелось горло, он почувствовал тяжесть в груди. Тогда же и на следующий день ее светлость и барон пытались убедить его вызвать врача. Он по-прежнему отказывался. «Я не хочу видеть рядом с собой посторонних лиц; простуда пройдет сама по себе, без доктора» – таким был его ответ. Когда же 17-го ему стало совсем худо, было решено послать за врачом, не спрашиваясь у него. Посоветовавшись с консулом, барон Ривар обратился к услугам доктора Бруно, известного в Венеции первоклассного врача, в пользу которого говорило и то, что он бывал в Англии и знаком с английской практикой.

До сих пор отчет о болезни его светлости был составлен со слов леди Монтбарри. Более подходящим языком изложенное продолжение есть в отчете этого врача, переписанном нами.

«В моем врачебном журнале отмечено, что впервые я видел лорда Монтбарри 17 ноября. Он страдал от острого приступа бронхита. Из-за упорного нежелания больного прибегнуть к медицинской помощи было потеряно драгоценное время. В целом состояние его здоровья оставляло желать лучшего. Нервная система его была расстроена – он слушался и возражал одновременно. Когда я говорил с ним по-английски, он отвечал по-итальянски: когда я заговаривал с ним по-итальянски, он переходил на английский. Впрочем, это мало что значило: болезнь зашла далеко – и он был в состоянии произнести лишь несколько слов за один раз, и то шепотом.

Я сразу же прибегнул к необходимым средствам. Копии рецептов (в переводе на английский) прилагаю к настоящему заключению – пусть они говорят сами за себя.

Следующие три дня я постоянно посещал больного. Принятые средства помогли – он медленно, но верно пошел на поправку. Я мог со спокойной совестью заверить леди Монтбарри, что пока опасности не предвидится. Вот образец преданной жены! Напрасно я склонял ее принять услуги опытной сиделки; она никого не хотела допускать к уходу за мужем. День и ночь эта достойная женщина дежурила у его постели. Во время кратких отдыхов ее подменял брат. Последний, признаюсь, оказался славным собеседником, когда нам представлялась редкая возможность переговорить. Он увлекается химией, что-то делает в наводящем жуть подвале рядом с водными пучинами; и ему пожелалось показать мне свои опыты.

Мне же хватает химии с моими рецептами, и я отказался. Он воспринял это вполне добродушно.

Впрочем, я отвлекся от моего предмета. Возвращаюсь к больному лорду. Вплоть до 20 числа дела обстояли в целом неплохо. Когда утром 21-го я нанес лорду Монтбарри визит, он был совершенно не готов к роковому перелому, вдруг наступившему. Это был рецидив болезни, серьезный рецидив. Осматривая его с целью выявить причину, я нашел симптомы пневмонии – попросту говоря, воспаления легких. Он трудно дышал; прокашлявшись, получал частичное облегчение. Я строго расспросил окружающих, и меня заверили, что с лекарствами соблюдалась необходимая осторожность и больного берегли от сквозняков. Мне весьма не хотелось добавлять леди Монтбарри огорчений, но, когда она предложила пригласить еще одного врача, я вынужден был признаться, что также вижу в этом неотложную необходимость.

Ее светлость просила не считаться с расходами и пригласить лучшего специалиста, который, к счастью, оказался доступен. Лучший итальянский врач живет в Падуе. Его зовут Торелло. Я отправил к нему нарочного. Вечером 21-го Торелло приехал и подтвердил мое заключение: это пневмония, и жизнь нашего пациента в опасности… Я рассказал, какими средствами пользовал больного, он их все одобрил. Он дал рекомендации и по настоятельной просьбе леди Монтбарри задержался с возвращением в Падую до следующего утра.

Ночью мы с ним по очереди следили за больным. Болезнь, неуклонно развиваясь, одолела наше противодействие. Наутро доктор Торелло уехал. «От меня больше нет никакой пользы, – сказал он. – Больной обречен, и он должен об этом знать».

На следующий день я как можно осторожнее предупредил милорда, что его час пробил. Мне говорят, что есть серьезные причины изложить все происходившее между нами в ту минуту в подробностях. Я выполняю эту просьбу.

Лорд Монтбарри с приличествующим мужеством принял весть о надвигающейся смерти, хотя и не веря ей до конца. Он попросил меня нагнуться поближе и спросил: «Вы уверены?» Обманывать было не ко времени, и я сказал: «Безусловно». Он немного помолчал, потом шепнул снова: «Поищите под подушкой». У него под подушкой я нашел письмо, готовое к отправке, запечатанное и с маркой. Я едва расслышал его последние слова: «Отправьте сами» – и я, разумеется, собственноручно отправил его. Я видел лондонский адрес. Улицы не помню, но помню, что оно было адресовано даме с итальянской фамилией Феррари.

В ту ночь милорд чуть не умер от удушья. Я помог ему справиться с приступом. Когда наутро я сказал, что отправил письмо, он взглядом выразил, что понял меня. Это был его последний проблеск сознания. Когда я увидел его в следующий раз, ему уже было ни до чего. Поддержанный возбуждающими средствами, он протянул до 25-го числа и вечером того же дня, не приходя в сознание, скончался.

Что касается причины его смерти, то, с вашего позволения, просто абсурдно задаваться этим вопросом. Бронхит, переходящий в пневмонию, и был тем заболеванием, от которого он скончался, – это ясно как дважды два. Собственное заключение доктора Торелло с копией выписанного мною свидетельства о смерти должны удовлетворить (как дают мне понять) некие английские конторы, в которых была застрахована жизнь его светлости. Английские конторы, должно быть, основал тот знаменитый святой и скептик, упомянутый в Новом Завете, чье имя было Фома!»

Этими словами заканчивается свидетельство доктора Бруно.

Необходимо отметить, что, отвечая на вопросы, леди Монтбарри не могла сказать ничего положительного по поводу письма, которое отправил доктор по просьбе лорда. Когда его светлость написал его? Что в нем было? Почему он держал его в секрете от леди Монтбарри, от барона? Почему он вообще писал жене курьера? На эти вопросы нам не удалось получить никакого ответа. Бесполезно считать это обстоятельство подозрительным. Чтобы подозревать нечто, необходимо строить догадки. Письмо же под подушкой милорда сбивает с толку окончательно. Возможно, обращение к миссис Феррари могло бы развеять эту тайну. Ее адрес легко узнать в итальянской конторе курьеров на Голден-сквер.

Заканчивая настоящий отчет, мы хотим привлечь ваше внимание к выводам, которые подтверждаются результатами нашего расследования.

Прямой вопрос, вставший перед нами и членами Правления, суть следующий: обнаружились ли в результате следствия чрезвычайные обстоятельства, которые бы проливали подозрительный свет на смерть лорда Монтбарри? В ходе расследования, безусловно, обнаружились чрезвычайные обстоятельства, как то: исчезновение Феррари, необычное отсутствие домашней прислуги, таинственное письмо, которое по просьбе его светлости отослал врач. Но где доказательства, что любое из этих обстоятельств было бы подозрительным образом и непосредственно связано с тем единственным событием, которое нас интересовало, – со смертью лорда Монтбарри? В отсутствие такого доказательства и при наличии заключения двух знаменитых врачей совершенно невозможно оспаривать формулировку свидетельства, а именно: что его светлость умер естественной смертью. Мы вынуждены поэтому доложить, что нет никаких убедительных оснований для отказа в выплате той суммы, на которую была застрахована жизнь покойного лорда Монтбарри. Эту записку мы отсылаем завтрашней почтой, 10 декабря, дабы иметь время получить ваши дальнейшие инструкции (если таковые последуют) в ответ на телеграмму о завершении нашего расследования, которую мы отправляем сегодня вечером».

Глава 5

– Вот что, дорогуша, что у вас там есть – выкладывайте немедленно. Я не хочу без нужды вас торопить, но сейчас рабочее время, и, кроме вас, есть еще люди, которым я нужен.

Обращаясь с обычным для него грубоватым добродушием к жене Феррари, мистер Трой со значением взглянул на настольные часы и приготовился слушать, что ему имела сказать его посетительница.

– Это, сэр, опять к тому письму, с билетом на тысячу фунтов, – начала миссис Феррари. – Я выяснила, кто его послал.

Мистер Трой вздрогнул:

– Вот это новость! Кто же?

– Лорд Монтбарри, сэр.

Мистера Троя нелегко было удивить. Однако сообщение миссис Феррари буквально ошеломило его. Некоторое время он молча смотрел на нее в немом изумлении.

– Чепуха, – сказал он, приходя в себя. – Тут какая-то ошибка. Такого просто не может быть.

– Никакой ошибки нет, – как всегда уверенно возразила миссис Феррари. – Сегодня утром ко мне приходили два страховых агента, просили показать письмо. Так они прямо изумились, особенно, когда услышали про банкноту. Зато они знают, кто отправил письмо. По просьбе его светлости письмо послал из Венеции врач его светлости. Спросите их сами, сэр, если мне не верите. Такие вежливые джентльмены, спросили, как я могу объяснить, что лорд Монтбарри послал мне письмо и эти деньги. Я ответила им, как думаю: сказала, что его светлость проявил ко мне доброту.

– Проявил доброту? – в совершенном изумлении спросил мистер Трой.

– А как же, сэр? Лорд Монтбарри знает всех своих домочадцев и меня помнит еще с Ирландии, когда я ходила в школу в их поместье. Когда бы он смог, он бы защитил моего мужа, а он сам попал в лапы миледи и барона. Единственное, что он мог для меня сделать, это обеспечить вдову, как полагается благородному человеку.

– Прелестное объяснение, – сказал мистер Трой. – Как к нему отнеслись ваши гости из страховой конторы?

– Они спросили, есть ли у меня доказательства, что муж умер.

– И что вы им сказали?

– Я сказала: у меня есть больше, чем доказательства. У меня есть уверенность.

– Это, разумеется, их удовлетворило?

– На словах они этого не сказали, сэр. Они переглянулись друг с другом и потом попрощались.

– Хорошо, миссис Феррари. Если у вас нет какой-нибудь еще необыкновенной новости для меня, я, пожалуй, тоже с вами попрощаюсь. Я принимаю к сведению вашу информацию – поразительную, признаться, информацию – и, не располагая доказательствами, ничего больше сделать не могу.

– Я представлю вам доказательство, сэр, раз оно вам так нужно, – сказала миссис Феррари с достоинством. – Только сначала я хочу знать, как на это посмотрит закон. Вы, может, видели в газетах светскую хронику и знаете, что леди Монтбарри приехала в Лондон и остановились в отеле «Ньюбери». Я хочу к ней сходить.

– Что-что? А зачем, позвольте спросить?

Миссис Феррари перешла на заговорщицкий шепот:

– Чтобы заманить ее в ловушку. Я не назову горничной своего имени, скажу, будто бы по делу. А миледи с порога объявлю: «Я пришла, миледи, подтвердить получение денег, отправленных вдове Феррари». Ага, вот и вы вздрогнули, мистер Трой! Что значит – застать врасплох! Не беспокойтесь, сэр, я увижу доказательство, которое вам всем так нужно, на ее виноватом лице. Уж я замечу, если оно хоть чуть изменится. Мне только одно хочется узнать: как на это посмотрит закон?

– Закон посмотрит на это сквозь пальцы, – сдержанно ответил мистер Трой. – Другое дело, как на это посмотрит ее светлость. У вас в самом деле достанет смелости, миссис Феррари, выполнить свой замечательный план? Мисс Локвуд отзывалась о вас, как о человеке, скорее нервном и боязливом. Если я могу доверять собственным наблюдениям, вы, должен сказать, подтверждаете эту характеристику.

– Если бы вы пожили в деревне, сэр, а не в Лондоне, – ответила миссис Феррари, – вы бы знали, что иногда и овца бросается на собаку. Когда я буду стоять перед этой негодяйкой и думать об убитом муже, то если кому и придется испугаться, то, конечно, не мне. Прямо сейчас и пойду, сэр. Вы услышите, чем это кончится. До свиданья.

Нагнав страху, жена курьера набросила на плечи накидку и вышла из комнаты.

Мистер Трой улыбнулся, скорее сочувственно, нежели ядовито. «Простушка, – подумал он. – Если даже наполовину правда то, что говорят о леди Монтбарри, миссис Феррари с ее западней там нечего делать. Интересно, чем это все кончится?»

При всей своей опытности мистер Трой даже представить себе не мог, чем это все кончилось.

Тем временем миссис Феррари исполняла принятое ею решение. Прямо из конторы мистера Троя она отправилась в отель «Ньюбери». Леди Монтбарри была дома и была одна. Однако администрация отеля не решалась ее беспокоить, коль скоро гостья отказывалась назвать себя. С делом еще разбирались, когда в вестибюле появилась новая горничная ее светлости. Она была француженка и, когда спросили ее, решила вопрос быстро, просто и разумно, как полагается французам. У мадам была такая респектабельная внешность. (У мадам могли быть причины не называть себя, и милади[6] могла принять эти причины. Во всяком случае, распоряжения не принимать незнакомых дам не было, и мадам и милади предстояло разобраться самим.) Не будет ли мадам так любезна подняться за горничной к милади?

Хотя она и была полна решимости, но сердце миссис Феррари было готово выпрыгнуть из груди, когда провожатая ввела ее в приемную и постучала в дальнюю дверь.

Поразительно, как люди с тонкой нервной организацией чрезвычайным напряжением воли могут решиться на самые отчаянные поступки.

Из-за двери послышался низкий, печальный голос:

– Войдите.

Толкнув дверь, горничная доложила:

– К вам по делу, милади! – И тотчас удалилась.

В эти несколько секунд пугливая миссис Феррари справилась с колотящимся сердцем; чувствуя, как у нее холодеют руки, сохнет во рту и огнем пылает голова, она шагнула через порог и стала перед вдовой лорда Монтбарри, внешне держась с таким же отменным хладнокровием, как и сама ее сиятельство.

Несмотря на раннее время, в комнате был полумрак, шторы были опущены. Леди Монтбарри лежала спиной к окнам, словно ей был в тягость даже приглушенный свет. С того памятного дня, когда доктор Уайбрау видел ее у себя в приемной, она удручающе переменилась. Прежней красоты не осталось и следа, лицо усохло – кожа да кости; еще необычайнее стал контраст между мертвенно-бледным цветом лица и холодно сверкавшими темными глазами. Облаченная во все темное, за исключением сверкавшего белизной вдовьего чепца, с кошачьей грацией свернувшаяся на зеленой кушетке, она взглянула на незнакомку, нарушившую ее одиночество, с мимолетным любопытством. И тут же снова опустила глаза на щиток, которым прикрывалась от огня.

– Я вас не знаю, – сказала она. – Что вам нужно?

Миссис Феррари попыталась ответить. Первоначальный прилив смелости схлынул, отважные слова, которые она собиралась сказать, еще стучали в ее голове, но уста ее были мертвы. Повисло молчание. Леди Монтбарри снова взглянула на безгласную незнакомку.

– Вы не слышите меня? – спросила она.

Снова молчание.

Леди Монтбарри бесстрастно перевела глаза на щиток и задала следующий вопрос:

– Вам нужны деньги?

Деньги! Одно это слово подстегнуло угасавшее мужество жены курьера. Она собралась с силами, обрела голос:

– Будьте любезны взглянуть на меня, миледи, – сказала она в дерзком порыве.

Леди Монтбарри в третий раз подняла на нее глаза. С губ миссис Феррари сорвались роковые слова:

– Я пришла, миледи, чтобы подтвердить получение денег, отосланных вдове Феррари.

Блестящие темные глаза леди Монтбарри неотступно смотрели на женщину, обратившую к ней эти слова. Ни тень смущения или тревоги, ни минутный интерес не потревожили мертвенной застылости ее лица. Все так же покойно лежала она на кушетке, так же ровно держала свой щиток. Подвергнутая испытанию, она его выдержала.

Снова повисло молчание. Леди Монтбарри задумалась. На тонких губах обозначилась и тут же изгладилась улыбка, вместе печальная и жестокая. Она повела щитком в дальний угол комнаты.

– Будьте любезны, сядьте в то кресло, – сказала она.

Обескураженная, не зная, что говорить и как поступать, миссис Феррари безотчетно повиновалась. Поднявшись на кушетке, леди Монтбарри с нескрываемым интересом смотрела, как та проходит по комнате, потом снова прилегла.

– Нет, – сказала она вполголоса, – походка у нее твердая. Она не пьяна. Остается только предположить, что она сумасшедшая.

Больно уязвленная этими словами, миссис Феррари бросила в ответ:

– Я не больше, чем вы, пьяна или сумасшедшая.

– Вот как? – сказала леди Монтбарри. – Тогда вы просто нахалка. Я заметила, что в условиях своей ничем не сдерживаемой свободы невежественные англичане легко становятся нахалами. Нам, иностранцам, это особенно бросается в глаза на улице. Соответствовать вам я, разумеется, не собираюсь. Я вообще не представляю, что вам сказать. Моя горничная опрометчиво допустила вас ко мне. Видимо, ваша приличная внешность ввела ее в заблуждение. Кто вы, собственно говоря? Вы упомянули фамилию курьера, который очень странным образом нас покинул. Так он что, был женат? И вы его жена? А вы не знаете, где он находится?

Возмущение миссис Феррари прорвалось сквозь все препоны. Она двинулась к кушетке; отвечая гневно, с жаром, она уже ничего не страшилась.

– Я его вдова, и вы это знаете, злодейка! Ах, в недобрый час мисс Локвуд рекомендовала моего мужа его светлости!

Она едва успела договорить, как с кошачьей прытью леди Монтбарри метнулась с кушетки, схватила ее за плечи и стала неистово трясти.

– Лжете! Вы лжете! Вы лжете! – Трижды выкрикнув это обвинение, она отпустила ее и в отчаянии воздела руки к небу: – О Святая Мария! Неужели курьер попал ко мне через эту женщину? – Она стремительно кинулась за миссис Феррари, пытавшейся улизнуть из комнаты. – Останьтесь, глупая! И отвечайте. Если вздумаете возражать, то, Небо свидетель, я задушу вас вот этими руками. Садитесь и ничего не бойтесь. Несчастная, это я боюсь! Боюсь до потери рассудка. Признайтесь, что вы лгали, когда только что упомянули имя мисс Локвуд. Хотя нет, я не поверю вашей клятве. Я никому не поверю, кроме самой мисс Локвуд. Где она живет? Говорите адрес, ехидна, и можете убираться!

Объятая ужасом, миссис Феррари колебалась. Леди Монтбарри угрожающе вскинула руки и наставила на нее длинные худые восковые пальцы. При виде их миссис Феррари дрогнула и сказала адрес. Леди Монтбарри презрительно кивнула ей на дверь, но тут же передумала.

– Нет, стойте! Вы расскажете о случившемся мисс Локвуд, и она откажется меня принимать. Я пойду туда сейчас же, вместе с вами, но только до порога, в дом я вас не возьму. А сейчас сядьте, я звоню своей горничной. Отвернитесь. Ей незачем видеть ваше испуганное лицо.

Она позвонила, появилась горничная.

– Немедленно плащ и шляпу.

Горничная вынесла из спальни плащ и шляпу.

– Кэб к подъезду – и чтобы мигом!

Горничная исчезла.

Леди Монтбарри посмотрелась в зеркало и с той же кошачьей прытью обернулась к миссис Феррари.

– Я уже наполовину труп, правда? – сказала она с прорвавшейся невеселой иронией. – Дайте мне вашу руку.

Она взяла миссис Феррари за руку и вышла из комнаты.

– Пока вы меня слушаетесь, вам нечего бояться, – сказала она, спускаясь с ней по лестнице. – У дома мисс Локвуд мы расстанемся, и больше вы меня никогда не увидите.

В вестибюле их встретила хозяйка отеля. Леди Монтбарри с любезной улыбкой представила ей свою спутницу:

– Это мой добрый друг, миссис Феррари. Я так рада, что она зашла ко мне.

Хозяйка проводила их до двери. У подъезда их ждал кэб.

– После вас, миссис Феррари, – сказала ее сиятельство. – Скажите человеку, куда ехать.

Кэб тронулся. Настроение леди Монтбарри снова переменилось. С глухим страдальческим стоном она откинулась на подушки. Погруженная в свои мрачные мысли, она и думать забыла о спутнице, которую подчинила своей железной воле, и хранила зловещее молчание до самого дома мисс Локвуд. Там она воспрянула. Она вышла прежде, чем кучер спустился с козел, и захлопнула дверцу перед самым носом миссис Феррари.

– Отвезите даму еще на милю по пути к ее дому, – сказала она, расплачиваясь с кучером. Уже в следующую минуту она стучала в дверь. – Мисс Локвуд у себя?

– Да, мэм.

Она переступила через порог, и дверь закрылась за нею.

– Куда ехать, мэм? – спросил кучер.

Миссис Феррари поднесла руку ко лбу, собираясь с мыслями. Могла ли она покинуть друга и благодетельницу на милость леди Монтбарри? Она еще старательно и безуспешно соображала, как поступить, когда остановившийся у подъезда джентльмен бросил взгляд на оконце кэба и увидел ее.

– Вы тоже хотите зайти к мисс Агнес? – спросил он.

Это был Генри Уэствик. Узнав его, миссис Феррари благодарственно сложила руки.

– Входите же, сэр! – вскричала она. – Входите немедля! Эта страшная женщина у мисс Агнес. Идите и защитите ее!

– Какая женщина? – спросил Генри.

Ответ лишил его дара речи. Изумление и гнев отразились на его лице, когда он услышал ненавистное имя.

– Я позабочусь, – только и сказал он.

Он постучал и, в свою очередь, был впущен.

Глава 6

– Леди Монтбарри, мисс.

Агнес писала письмо, когда слуга поверг ее в изумление, назвав имя гостьи. Ее первым побуждением было не принимать непрошеную посетительницу. Но леди Монтбарри предусмотрительно шла следом за слугой. Агнес не успела открыть рот, как та уже входила в комнату.

– Прошу извинить, что я без приглашения, мисс Локвуд. Я должна задать вам один вопрос, ответ на который мне чрезвычайно важен. Кроме вас, никто мне не ответит. – Опустив долу сверкающие темные глаза, леди Монтбарри открыла встречу, выговорив эти слова низким, запинающимся голосом.

Агнес молча указала ей на кресло. На это у нее хватило сил – ни на что больше. Все, что она читала о тайной и зловещей жизни в венецианском палаццо, все, что слышала о печальной кончине Монтбарри, погребенного на чужбине, все, что знала о таинственном исчезновении Феррари, – все это разом ударило ей в голову, когда на пороге предстала закутанная в черное фигура.

Странное поведение леди Монтбарри добавило новых загадок к сомнениям и дурным предчувствиям, что мучили ее. Авантюристка, оставившая по себе память в обществах всей Европы, фурия, терзавшая в отеле миссис Феррари, она непостижимо преобразилась в робкую, трепетную женщину. Прорвавшись в комнату Агнес, леди Монтбарри, однако, так и не отважилась поднять на нее глаза. Она едва добрела до кресла, которое ей указали, и, опершись на спинку, пережидала.

– Дайте мне немного собраться с силами, – слабо сказала она.

Понурив голову, она стояла перед Агнес, словно сознающий свою вину преступник перед суровым судьей. Повисшая тишина была буквально напитана страхом с обеих сторон. Тут отворилась дверь, и вошел Генри Уэствик.

Метнув на леди Монтбарри пристальный взгляд, он с холодной вежливостью поклонился и молча прошел в комнату. При виде деверя женщина воспрянула духом. Распрямилась поникшая фигура. Она открыто, с вызовом взглянула в глаза Уэствику и с холодной, презрительной улыбкой вернула ему поклон.

Генри подошел к Агнес.

– Ты приглашала леди Монтбарри? – ровным голосом спросил он.

– Нет.

– Тебе желательно ее присутствие?

– Мне очень тяжело ее видеть.

Обернувшись, он взглянул на невестку.

– Вы слышите? – холодно спросил он.

– Слышу, – ответила она еще холоднее.

– Ваш визит, мягко выражаясь, некстати.

– Ваше вмешательство, мягко выражаясь, неуместно.

Уколов его ответом, она приблизилась к Агнес. Присутствие Генри Уэствика взбодрило ее, придало смелости.

– Позвольте спросить у вас одну вещь, мисс Локвуд, – сказала она с изысканной вежливостью. – Вам не доставит затруднений ответить. Когда курьер Феррари обращался к моему покойному мужу с просьбой о месте, разрешили ли вы…

Решимость покинула ее, она смолкла. Ее била дрожь, она упала в кресло и после минутной борьбы взяла себя в руки.

– Разрешили ли вы Феррари, – продолжала она, – действуя вашим именем, определиться к нам курьером?

Вопреки своему обычаю, Агнес не дала прямого ответа. То, что именно эта женщина упомянула, хотя бы мимоходом, имя Монтбарри, смутило и взволновало ее.

– Я много лет знаю жену Феррари, – начала она, – и заинтересована в том, чтобы…

Леди Монтбарри моляще вскинула руки.

– Ах, мисс Локвуд, не отвлекайтесь вы на эту жену! Дайте мне ясный ответ на ясный вопрос!

– Позволь, я ей отвечу, – шепнул Генри. – Я внесу полную ясность.

Агнес отрицательно повела рукой. Прервавшая ее реплика леди Монтбарри напомнила ей о чувстве долга перед собой.

– Когда Феррари писал покойному лорду Монтбарри, – сказала она, – он, безусловно, упомянул мое имя.

И все равно она искренне не понимала, какую цель преследует ее гостья. В своем нетерпении леди Монтбарри уже не владела собой. Она вскочила с кресла и двинулась к Агнес.

– С вашего ли ведома и позволения использовал Феррари ваше имя? – спросила она. – К этому сводится мой вопрос. Ради бога, ответьте: да или нет?

– Да.

Одно это слово подкосило леди Монтбарри. Ее пылавшее жизнью лицо враз увяло, она стояла истуканом перед Агнес, и таким глубоким был ее столбняк, что те двое не могли различить ее дыхания.

– Очнитесь, – нелюбезно окликнул ее Генри. – Вы получили ответ на свой вопрос.

Она повернулась к нему.

– Я получила свой приговор, – ответила она и сделала движение уходить.

К изумлению Генри, Агнес задержала ее:

– Погодите, леди Монтбарри. Я в свою очередь хочу вас спросить. Вы говорили о Феррари. О нем я тоже хочу поговорить.

Леди Монтбарри молча склонила голову. Она достала платок и дрожащей рукой поднесла его ко лбу. Увидев это, Агнес отшатнулась.

– Вам неприятен этот разговор? – осторожно спросила она.

Все так же молча леди Монтбарри жестом просила ее продолжать.

– О Феррари ничего не слышно в Англии, – сказала она. – Вы что-нибудь знаете? Если вы что-то слышали, может, вы скажете мне из сострадания к его жене?

Тонкие губы леди Монтбарри распустились в улыбку – печальную и жестокую одновременно.

– Почему вы меня спрашиваете об этом пропавшем курьере? – сказала она. – Когда приспеет время, мисс Локвуд, вы узнаете, что с ним сталось.

Агнес вздрогнула.

– Не понимаю, – сказала она. – Каким образом я узнаю? Мне кто-нибудь скажет?

– Кто-нибудь вам скажет.

Генри не мог дальше отмалчиваться.

– Этот «кто-нибудь» не вы ли, ваша светлость? – с издевательской вежливостью спросил он.

– Вы правы, мистер Уэствик, – ответила та с презрительным равнодушием. – В один прекрасный день я могу оказаться тем человеком, который расскажет мисс Локвуд, что сталось с Феррари, если… – Она смолкла, не сводя глаз с Агнес.

– Если что? – спросил Генри.

– Если мисс Локвуд вынудит меня к этому.

Агнес слушала, теряясь от изумления.

– «Вынудит»? – повторила она. – Как я могу вас вынудить? Вы хотите сказать, что моя воля сильнее вашей?

– А вы хотите сказать, что свеча не сжигает бабочку, когда та летит на ее огонь? – ответила леди Монтбарри. – Вы слышали когда-нибудь о такой вещи, как упоение ужасом? Оно-то и влечет меня к вам. Я не имею права приходить к вам, я не желаю приходить к вам: вы мой враг. Впервые в жизни вопреки моей воле я покоряюсь врагу. Судите сами: я жду, потому что вы велели ждать, и, пока я стою здесь перед вами, меня разбирает страх – клянусь вам! Не допускайте, чтобы я возбуждала в вас любопытство или жалость. Следуйте примеру мистера Уэствика. Будьте со мной жестки, грубы и неумолимы, как он. Отпустите меня. Велите мне уйти.

В этой странной речи честная и прямодушная Агнес уяснила для себя только одну вещь.

– Вы ошибаетесь, считая меня своим врагом, – сказала она. – Зло, что вы мне причинили, отдав руку лорду Монтбарри, было неумышленным. Я уже при его жизни простила вам свои страдания. Тем более я прощаю вам теперь, когда его нет.

Генри слушал ее со смешанным чувством восторга и раздражения.

– Не говори более! – воскликнул он. – Слишком много чести для нее. Она не стоит этого.

Его слова прошли не замеченными леди Монтбарри. Казалось, вниманием этой странно переменчивой женщины целиком завладели простые слова, в которые Агнес облекла свой ответ. Покуда она слушала, ее лицо принимало выражение тяжелой, безысходной печали. И разительно переменился голос, когда она заговорила. В нем звучало смирение, утратившее последнюю надежду.

– Добрая, невинная душа, – сказала она. – Что значит ваше участливое прощение? Что значат ваши прегрешения рядом с моими великими грехами, за которые с меня спросится? Я не хочу вас пугать. Просто я себя оплакиваю. Знаете ли вы, что такое – чувствовать надвигающуюся беду и при этом надеяться, что ваша уверенность не подтвердится? Когда я впервые встретила вас еще до замужества и впервые ощутила ваше влияние, у меня была эта надежда. Эта жалкая надежда теплилась во мне вплоть до сегодняшнего дня. Ответив на мой вопрос относительно Феррари, вы ее убили.

– Как я могла погубить вашу надежду? – спросила Агнес. – Если я разрешила Феррари упомянуть мое имя в письме лорду Монтбарри, то как это может быть связано со странными и страшными вещами, которые вы мне рассказываете?

– Близится время, мисс Локвуд, когда вы сами все раскроете. Пока же я постараюсь подобрать внятные слова, чтобы вы поняли, в чем состоит мой страх перед вами. В тот самый день, когда я похитила вашего героя и погубила вашу жизнь – я твердо уверена, что в тот самый день! – вас сделали орудием возмездия за все мои многие прошлые грехи. Такое и прежде случалось, когда один человек, сам того не ведая, способствовал тому, что в другом вызревало зло. И вы этому уже способствовали – и поспособствуете впредь. Вы подведете меня к тому дню, который все выявит и назначит мне наказание. Мы еще встретимся – в Англии или в Венеции, где умер мой муж, – и встретимся в последний раз.

При всем своем здравомыслии или неприязни к предрассудкам Агнес была под сильным впечатлением от той серьезности, с которой это все было высказано. Она побледнела и взглянула на Генри.

– Ты понимаешь ее? – спросила она.

– Нет ничего легче, – пренебрежительно отозвался он. – Она знает, что стало с Феррари, но признаться не смеет и городит всякую чепуху. Вели ей уйти.

Даже окажись здесь и залай собака, леди Монтбарри и тогда бы договорила все, что ей надо было сказать Агнес.

– Посоветуйте вашей забавной миссис Феррари еще немного подождать, – сказала она. – Что случилось с ее мужем, вы узнаете, а потом расскажете ей. Беспокоиться вам не о чем. Какой-нибудь пустяковый случай сведет нас в следующий раз – такой же пустяковый, как появление в нашем доме Феррари. Чепуха, говорите вы, мистер Уэствик? Будьте снисходительны к женщинам. Мы все городим чепуху. До свиданья, мисс Локвуд.

Она поспешно, словно боясь, что ее остановят во второй раз, открыла дверь и покинула их.

Глава 7

– Как ты думаешь, она сумасшедшая? – спросила Агнес.

– Просто испорченный человек, я думаю. Лживая, суеверная, неискоренимо жестокая, но не сумасшедшая. Главное, за чем она пришла сюда, это получить удовольствие, напугав тебя.

– Она действительно напугала меня. Стыдно сказать, но это так.

Генри взглянул на нее, помялся и опустился на кушетку рядом.

– Я очень тревожусь за тебя, Агнес, – сказал он. – Если бы не счастливый случай, надоумивший меня зайти к тебе сегодня, кто знает, что могла наговорить и даже сделать без свидетелей эта негодная женщина. Дорогая, ты ведешь до крайности беззащитную, одинокую жизнь. И мне больно думать об этом. Нужно изменить свою жизнь – особенно после сегодняшнего случая. Нет-нет, не надо говорить мне, что у тебя есть старая нянюшка. Она слишком старая, и она не твоего разряда – ее общество не может быть достаточной защитой для дамы твоего положения. Не заблуждайся относительно меня, Агнес: я говорю только из самой искренней преданности тебе. – Он замолчал и взял ее за руку.

Она сделала слабую попытку освободиться и смирилась.

– Неужели никогда не придет такой день, когда мне будет дано право защищать тебя? Когда ты навсегда станешь украшением и радостью моей жизни? – Он мягко пожал ее руку.

Она не отвечала. Ее лицо залил румянец. Глаза смотрели в сторону.

– Неужели я имел несчастье обидеть тебя? – спросил он.

На этот вопрос она ответила чуть слышно:

– Нет.

– Тогда я тебя расстроил?

– Ты заставил меня вспомнить грустные времена.

Больше она ничего не сказала, только попыталась освободить руку. По-прежнему задерживая ее, он поднес ее к губам.

– А я не могу заставить тебя подумать о других временах – о тех, что настанут и будут счастливее? Если ты не можешь не думать о прошлом, почему бы не оглянуться на то время, когда я тебя полюбил?

Она только вздохнула в ответ на его вопрос.

– Пощади меня, Генри, – грустно спросила она. – Не говори больше ничего.

Снова румянец залил ее щеки. Ее рука подрагивала в его руке. Она была неотразима: глаза опущены, еле заметно дышит грудь. В ту минуту он отдал бы все на свете, лишь бы заключить ее в объятия и поцеловать. Таинственный ток, перелившийся из его руки в ее руку, вероятно, подсказал ей, что было у него в мыслях. Она освободила руку и прямо взглянула на него. В ее глазах стояли слезы. Она молчала – глаза говорили вместо нее. Без гнева, без раздражения они молили не мучить ее больше в этот день.

– Скажи только, что ты меня простила, – сказал он, поднимаясь с кушетки.

– Да, – ответила она, – простила.

– Я не утратил твоего уважения, Агнес?

– Что ты!

– Ты хочешь, чтобы я ушел сейчас?

Не отвечая, она поднялась и прошла к бюро. Письмо, что ей помешала дописать леди Монтбарри, так и лежало в бюваре. Она посмотрела на письмо, потом на Генри, и на ее лице зажглась улыбка, так восхищавшая всех.

– Пока не уходи, – сказала она, – у меня есть кое-что сказать. Даже не знаю, какие подобрать слова. Проще всего было бы, узнай ты это сам. Ты только что говорил о моей одинокой, незащищенной жизни. Да, признаться, это не очень счастливая жизнь, Генри. – Она замолчала, с озадачившим его удовлетворением видя тревогу на его лице. – Знаешь, я раньше тебя пришла к этой мысли, – продолжала она. – Я собираюсь произвести большие перемены в своей жизни, если только твой брат Стивен и его жена ответят согласием. – Говоря, она открыла ящичек стола, достала письмо и передала его Генри.

Он машинально взял его. Смутные опасения, вряд ли понятные ему самому, замкнули ему уста. Невозможно, чтобы перемена, о которой она говорила, могла означать ее намерение выйти замуж, и тем не менее он чувствовал необъяснимое желание читать это письмо. Их глаза встретились, она снова улыбнулась.

– Взгляни на адрес, – сказала она. – Тебе полагалось бы знать почерк, но, ручаюсь, ты его не знаешь.

Он взглянул на адрес, выведенный кривыми, крупными буквами – явно детской рукой. Тогда он сразу извлек письмо из конверта.

«Дорогая тетя Агнес! Наша гувернантка уходит. Она получила в наследство деньги и собственный дом. Мы ели торт и пили вино за ее здоровье. Вы обещали быть нашей гувернанткой, если нам понадобится другая. Вы нам нужны. Мама пока ничего не знает об этом. Пожалуйста, приезжайте, пока мама не взяла другую гувернантку. Любящая вас Люси, которая пишет это письмо. Клара и Бланш тоже пытались писать вам, но они слишком маленькие. Они просто промокали чернила».

– Это моя старшая племянница, – объяснила Агнес удивленно глядящему на нее Генри. – Дети привыкли звать меня тетей, когда я гостила в Ирландии у их матери прошлой осенью. Я была неразлучна с этими тремя девочками – других таких очаровательных детей я не видела. Это правда, что я предложила быть их гувернанткой, если таковая понадобится, когда возвращалась от них в Лондон. Перед твоим приходом я как раз писала их матери и предлагала свои услуги.

– Ты шутишь! – воскликнул Генри.

Агнес передала ему неоконченное письмо. Из того немногого, что там было написано, вполне явствовало, что она всерьез предлагает себя семейству Уэствиков в качестве гувернантки их детей. Генри не находил слов выразить свое изумление.

– Они не поверят, что ты пишешь всерьез, – сказал он.

– Почему? – спокойно спросила Агнес.

– С братом Стивеном вы кузены; с его женой вы старые подруги.

– Тем больше у них оснований доверить мне детей.

– Но ты им ровня, ты не должна этим зарабатывать себе на жизнь. Есть что-то абсурдное в том, что ты будешь у них гувернанткой.

– Да что же тут абсурдного? Дети меня любят, мать меня любит, отец бесконечно выказывает мне дружеское расположение. Я вполне подхожу для этого места, а что касается моего образования, то надо перезабыть все на свете, если я не смогу научить троих детей, старшей из которых всего одиннадцать лет. Ты говоришь, я им ровня. Но разве другие не служат гувернантками, будучи ровней людям, которым они служат? И потом, какая я им ровня? Мне сдается, что твой брат Стивен – ближайший наследник титула. Разве не он станет новым лордом? Не трудись мне отвечать. Не будем спорить, права я или не права, занимая место гувернантки. Подождем, когда это случится. Мне надоело мое одинокое бесполезное существование. Я хочу внести в свою жизнь немного счастья и пользы, хочу жить с людьми, найти свое место среди них. Эти личные соображения я еще не привела в письме. Ты хуже меня знаешь своего брата и невестку, если сомневаешься в их ответе. Полагаю, у них довольно ума и сердца, чтобы сказать мне «да».

Так и не убежденный, Генри смирился.

Генри не любил экстравагантных отклонений от привычного распорядка жизни и уж совсем ничего хорошего не ждал от предполагавшейся перемены в жизни Агнес. Поглощенная новыми заботами, она, чего доброго, не так благосклонно будет слушать его, когда в следующий раз он заведет речь о сватовстве. «Одинокое бесполезное существование», на которое она жаловалась, определенно действовало в его пользу. Пока ее сердце было свободно, оно было достижимо; когда же им завладеют его племянницы, его будущее окутается туманом. Он достаточно хорошо знал женщин, чтобы не выказать сейчас эгоистических поползновений. С такой чуткой особой, как Агнес, единственно правильно держаться выжидательной политики.

– Письмо моей малышки племянницы, – сказал он, – возымело действие, на которое и не могла рассчитывать кроха. Оно напомнило мне дело, ради которого, собственно, я и пришел сегодня.

Агнес взглянула на детские каракули.

– Как же это удалось Люси? – спросила она.

– Гувернантка Люси не единственная счастливица, унаследовавшая деньги, – ответил Генри. – Твоя нянюшка дома?

– Не хочешь ли ты сказать, что она получила наследство?

– Она получила сто фунтов. Пошли за ней, Агнес, а я пока покажу письмо.

Он вынул из кармана пачку писем и просматривал их, пока Агнес звонила. Вернувшись, она увидела на столе отпечатанный лист бумаги. Это был проспект, наверху листа значилось: «Венецианская компания». Отель «Палас». Слова «Палас» и «Венецианская» напомнили ей о незваном визите леди Монтбарри.

– Что это? – спросила она, указывая на бумагу.

Генри оторвался от поисков и бросил взгляд на проспект.

– Очень многообещающее дело, – сказал он. – Большие отели всегда приносят неплохой доход, если ими хорошо управлять. Я знаком с будущим управляющим отеля и до такой степени ему доверяю, что стал акционером этой компании.

Ответ не совсем удовлетворил Агнес.

– Но почему отель называется «Палас»? – спросила она.

Генри взглянул на нее и понял причину, по которой она спрашивала.

– Да-да, – сказал он. – Это то самое палаццо, что Монтбарри снимал в Венеции. Компания приобрела его, чтобы переделать в отель.

Не проронив ни слова, Агнес отвернулась и села в кресло в глубине комнаты. Генри огорчил ее. Она прекрасно понимала, что младшие сыновья должны пополнять свой доход удачными сделками, однако известный предрассудок мешал одобрить его стремление извлечь выгоду из дома, в котором умер его брат. Не в силах понять этот сентиментальный подход к сугубо деловой проблеме, Генри снова занялся своими бумагами, недоумевая, почему так внезапно переменилась к нему Агнес. Наконец он нашел искомое письмо, и в ту же минуту в комнату вошла няня. Он бросил взгляд на Агнес, ожидая, что та заговорит первой. Но она даже не взглянула на вошедшую. Объяснить старухе, зачем ее вызвали, предстояло Генри.

– Ну что, няня, – сказал он, – вам привалило неожиданное счастье: вы получили в наследство сто фунтов.

Внешне няня не выказала радости. Подождав, пока сообщение о наследстве хорошо обоснуется в ее сознании, она ровным голосом спросила:

– А кто, с вашего позволения, завещал мне эти деньги, мистер Генри?

– Мой покойный брат, лорд Монтбарри.

Впервые проявив интерес к происходящему, Агнес взглянула в его сторону. Генри продолжал:

– По завещанию он оставил определенные суммы пережившим его домочадцам. Вот и письмо его адвоката, дающее вам право требовать с них деньги.

Благодарность принадлежит к редчайшим добродетелям в людях независимо от их общественного положения. В случае с няней о благодарности не могло быть и речи. Ее отношение к человеку, обманувшему и оставившему ее госпожу, было непоколебимо. Его ни в какой степени не изменило свалившееся на нее наследство.

– Интересно, кто это напомнил милорду о его старых домочадцах? – сказала она. – Сам бы он ни за что про нас не вспомнил.

Природа не терпит однообразия и даже в мягчайших душах держит про запас раздражительность. Редко-редко, но и Агнес могла вспылить. Нянино высказывание о Монтбарри вывело ее из равновесия.

– Если в тебе осталась хоть капля совести, – взорвалась она, – тебе должно быть стыдно за то, что ты только что сказала! Твоя неблагодарность возмутительна! Я оставляю вас наедине, Генри, вам будет нетрудно договориться. – Прозрачно намекнув тем самым, что он уже лишился ее расположения, она вышла из комнаты.

Эту резкую отповедь, высказанную в сильнейшем негодовании, няня восприняла, пожалуй, даже с юмором. Когда за Агнес закрылась дверь, этот философ в юбке подмигнула Генри.

– Упрямые они, молодые дамочки, – сказала она. – Даже когда милорд обманул ее, мисс Агнес не позволяла никому сказать худого слова о нем. А уж теперь, когда он умер, она и вовсе подобрела к нему. Попробуйте сказать слово против него – тут же взовьется. Упрямая! Держитесь ее, мастер Генри, держитесь ее!

– Похоже, вы на нее не обиделись, – сказал Генри.

– Чтобы я на нее обижалась? – удивилась няня. – Я только рада, когда она злится. Сразу вспоминаю ее маленькой, когда, бывало, приду попрощаться с ней на ночь, а она меня поцелует и скажет: «Няня, это я не нарочно». А что до этих денег, мастер Генри… Будь я моложе, я потратила бы их на обнову и украшения, а сейчас я старовата. Что мне делать с этим наследством, когда получу?

– Отдайте его под проценты, – предложил Генри. – За год будет кое-что набегать.

– Сколько будет набегать? – спросила няня.

– Если вы поместите вашу сотню фунтов в ценные бумаги, то за год это будет от трех до четырех фунтов.

Няня помотала головой:

– Три или четыре фунта в год? Это мне не годится. Мне нужно больше. Послушайте, мастер Генри. Я этими деньгами не дорожу: человека, который мне их оставил, я никогда не любила. Потеряй я их завтра, я не умру от огорчения. Я и так обеспечена до конца своих дней. Вы, я слышала, играете на бирже. Пристройте вы меня к чему-нибудь выгодному. Рисковать так рисковать! А эти ценные бумаги… – И она щелкнула пальцами, выказывая презрение к трехпроцентной ставке на капитал.

Генри взял со стола проспект компании венецианского отеля.

– Занятная вы женщина, – сказал он. – Вот, отчаянный вы биржевик, вот дело, стоящее риска. Только держите это в секрете от мисс Агнес. Я совершенно не уверен, что она одобрит мое пособничество вам.

Няня вынула очки. «Гарантированный доход шесть процентов, – читала она, – причем у Правления есть все основания думать, что десять и более процентов могут быть со временем выплачены акционерам отеля».

– Пристройте меня сюда, мастер Генри! И всем своим друзьям, где их ни встретите, рекомендуйте этот отель!

Так вслед за расчетливым Генри и няня связала свои материальные интересы с домом, где умер лорд Монтбарри.

Прошло три дня, прежде чем Генри снова пришел к Агнес. На этот раз облачко, набежавшее на их отношения, окончательно развеялось. Она разговаривала с ним еще сердечнее, чем прежде. Она вообще была в приподнятом настроении. На ее письмо миссис Стивен Уэствик ответила уже обратной почтой. Предложение было с радостью принято – с одной-единственной поправкой: ей предстояло погостить у Уэствиков месяц, и, если ей действительно понравится учить детей, она будет и гувернанткой, и тетей, и кузиной – всем сразу, а уедет от них в одном случае (и на этом особо настаивали ее ирландские друзья): если она выйдет замуж.

– Ты видишь, я была права, – сказала она Генри.

Он по-прежнему не мог поверить.

– Ты действительно едешь? – спросил он.

– На следующей неделе.

– Когда же мы снова увидимся?

– Ты знаешь, что тебя всегда ждут в доме твоего брата. Мы увидимся, когда ты только пожелаешь. – Она протянула ему руку. – Извини, что я уже с тобой прощаюсь: я начинаю собираться.

Прощаясь, Генри хотел ее поцеловать. Она отшатнулась.

– Почему нельзя? Я твой кузен, – сказал он.

– Вот это мне и не нравится, – ответила она.

Генри взглянул на нее и смирился. То, что она запретила воспользоваться правами родственника, было в его глазах добрым знаком. Это было как бы поощрением на роль возлюбленного.

На следующей неделе Агнес выехала из Лондона в Ирландию. Как выяснилось, это не станет конечным пунктом ее путешествия. Поездка в Ирландию была лишь начальной стадией ее окольного пути, который приведет ее в венецианское палаццо.

Часть третья

Глава 1

Весной 1861 года Агнес обосновалась в поместье своих друзей, по смерти своего бездетного родственника ставших лордом и леди Монтбарри. Старая няня осталась при ней. В радушном ирландском доме нашлось и ей место, приличное ее годам. Она была совершенно счастлива в новой обстановке, и первые полугодовые дивиденды венецианского отеля она истратила широким жестом на подарки детям.

В начале того же года обе страховые конторы смирились с обстоятельствами и выплатили десять тысяч фунтов. Сразу после этого вдова первого лорда Монтбарри уехала из Англии с бароном Риваром в Соединенные Штаты. Целью барона, как объясняли научные обозреватели газет, было знакомство с новинками экспериментальной химии в великой Американской республике. На расспросы друзей его сестра отвечала, что уезжает с ним, надеясь в новой обстановке найти утешение после постигшей ее тяжелой утраты. Выслушав эту новость от Генри Уэствика, гостившего тогда у брата, Агнес ощутила известного рода облегчение.

– Теперь, когда нас разделяет Атлантический океан, – сказала она, – я наконец отделаюсь от этой женщины.

Но не прошло и недели, как случай вновь напомнил Агнес о ней.

В тот день Генри был вынужден вернуться по делам в Лондон. Утром он в очередной раз приступил к Агнес с предложением руки и сердца, и, как он и ожидал, невольным препятствием на пути к успеху оказались дети. С другой стороны он заручился надежной поддержкой невестки.

– Имей немного терпения, – сказала ему новоиспеченная леди Монтбарри, – и предоставь мне повернуть влияние детей в нужную сторону. Если возможно убедить ее выслушать тебя, они это сделают.

Обе дамы проводили Генри и еще нескольких уезжающих гостей на станцию, а когда вернулись, слуга доложил, что «некто Ролланд» желает видеть ее светлость.

– Это женщина?

– Да, миледи.

Леди Монтбарри повернулась к Агнес.

– Это та самая «некто», на помощь которой рассчитывал ваш адвокат, когда пытался найти следы пропавшего курьера.

– Неужели та горничная-англичанка, что была у леди Монтбарри в Венеции?

– Дорогая, пожалуйста, не называй моим нынешним именем гадкую вдову Монтбарри. Мы со Стивеном договорились оставить за ней ее иностранный титул, – какой был у нее до замужества. Я – леди Монтбарри, она – графиня. В этом случае не будет никакой путаницы. Миссис Ролланд служила у меня, прежде чем стать горничной графини. Она чрезвычайно положительная особа с одним-единственным недостатком, из-за которого я ее и отослала. У нее ужасный характер. В людской на нее постоянно жаловались. Ты хочешь ее увидеть?

Агнес изъявила такую готовность, втайне надеясь узнать что-нибудь для жены курьера. Неудавшиеся попытки отыскать пропавшего мужа миссис Феррари восприняла как окончательный приговор. Она намеренно носила траур и на жизнь зарабатывала службой, которую неистощимая на доброту Агнес нашла ей в Лондоне. То, что могла сказать бывшая компаньонка Феррари, давало последний шанс проникнуть в тайну его исчезновения. Возбужденная ожиданиями, Агнес прошла вслед за подругой в комнату, где их ждала миссис Ролланд.

Высокая сухопарая женщина, уже в годах, с запавшими глазами и проседью в волосах, чопорно поднялась со стула и церемонно поклонилась вошедшим. Тотчас был виден человек безупречно положительный, хотя и с обескураживающей внешностью. Большие кустистые брови, важный низкий голос, резкие, независимые манеры и совершенное отсутствие женственной мягкости в фигуре – все в этой замечательной особе являло добродетель в ее наименее привлекательном виде. Знакомясь с ней, люди обычно недоумевали, отчего она не мужчина.

– Как драгоценное здоровье, миссис Ролланд?

– По моим летам, леди. Грех жаловаться.

– Я могу быть вам чем-нибудь полезна?

– Ваша милость окажет мне огромную услугу, если даст отзыв о моей службе у вас. Мне предложили место – ухаживать за больной леди, что поселилась здесь недавно.

– А, да, я слышала. Это миссис Карбери, у нее прелестная племянница. Но вы ведь ушли от меня некоторое время назад, миссис Ролланд. Миссис Карбери, безусловно, рассчитывает получить отзыв с вашего последнего места.

Запавшие глаза миссис Ролланд вспыхнули благородным негодованием. Она закашлялась, отвечая, словно слова «последнее место» костью стали у нее в горле.

– Я объяснила миссис Карбери, миледи, что дамы, у которой я была в услужении последнее время – в присутствии вашей светлости не могу ее титуловать, – нет в Англии, она уехала в Америку. Миссис Карбери знает, что я ушла от нее по доброй воле, знает почему и одобряет мой шаг. Одного слова вашей светлости будет достаточно, чтобы я получила это место.

– Хорошо, миссис Ролланд. Если так, то я не возражаю быть вашим поручителем. Завтра, до двух часов, миссис Карбери застанет меня дома.

– Миссис Карбери нездорова и не выходит из дома. Если ваша светлость не возражает, то навести справки придет ее племянница, миссис Холдейн.

– Я нисколько не возражаю. Приглашение в равной степени распространяется и на прелестную племянницу. Одну минутку, миссис Ролланд! Это мисс Локвуд, кузина моего мужа и моя добрая приятельница. Ей было бы любопытно поговорить с вами о курьере, который был в услужении у лорда Монтбарри в Венеции.

Сдвинув кустистые брови, миссис Ролланд выразила резкое недовольство темой разговора.

– Мне неприятно слышать это, миледи, – всего-навсего сказала она в ответ.

– Возможно, вы не в курсе того, что случилось в Венеции после вашего отъезда, – решилась вступить Агнес. – Феррари скрылся из дворца, и с тех пор о нем ничего не слышно.

Миссис Ролланд закрыла глаза, словно изгоняя призрак пропавшего курьера, недостойный являться приличной даме.

– Я ничему не удивлюсь из того, что мог натворить мистер Феррари, – ответила она почти басом.

– Вы так резко отзываетесь о нем… – сказала Агнес.

Миссис Ролланд раскрыла глаза.

– Я ни о ком не отзываюсь резко, не имея на то оснований, – сказала она. – По отношению ко мне, мисс Локвуд, мистер Феррари повел себя так, как не позволял себе ни один мужчина – ни до него, ни после.

– Что же он такое сделал?

С застывшим ужасом в глазах миссис Ролланд отвечала:

– Он позволил себе вольность.

Леди Монтбарри резко отвернулась и, давясь от смеха, прикрыла рот платком.

Мрачно упиваясь растерянностью Агнес, миссис Ролланд продолжала:

– Когда же я потребовала извинений, он заявил, что ему скучно в Венеции и он не знает, как себя занять.

– Боюсь, вы меня не совсем правильно поняли, – сказала Агнес. – Я спрашиваю о Феррари не из собственного интереса. Вы знаете, что он женат?

– Мне жаль его жену, – сказала миссис Ролланд.

– Естественно, что она переживает из-за него, – продолжала Агнес.

– Она должна была благодарить Бога, что избавилась от него, – вставила миссис Ролланд.

Агнес не давала себя сбить.

– Я знала миссис Феррари еще девочкой, и мне очень хочется помочь ей в этом деле. Там, в Венеции, вы не заметили чего-нибудь такого, что могло бы объяснить мне странное исчезновение ее мужа? В каких отношениях, например, он был со своими господами?

– С госпожой – в самых приятельских, – ответила миссис Ролланд, – чего уважающий себя слуга-англичанин не должен допускать. Она поощряла его откровенничать о всех его делах – и как у него с женой, и как с деньгами, и все в этом роде, как будто они были ровня друг другу! Срамота – иначе я это не могу назвать.

– А с господином? – продолжала Агнес. – Какие у него были отношения с лордом Монтбарри?

– Милорд проводил все время за письменным столом или в постели, – отвечала миссис Ролланд, особо важным голосом выражая уважение к памяти его светлости. – Мистер Феррари получал жалованье в срок, и больше его ничто не волновало. «Если бы я мог себе это позволить, я бы тоже ушел отсюда. Но я не могу себе позволить…» Феррари мне это сказал в то утро, когда я уходила из дворца. Я не ответила. После того, что произошло (я вам говорила), я, естественно, не разговаривала с мистером Феррари.

– И вы так-таки ничего не скажете мне, что могло бы пролить свет на это дело?

– Ничего не скажу, – ответила миссис Ролланд с нескрываемым удовольствием от причиняемой досады.

– Там был еще один член семьи, – сказала Агнес, решив до конца использовать представившуюся возможность. – Барон Ривар.

Миссис Ролланд воздела свои большие руки в порыжевших черных печатках, протестуя против того, чтобы разбирательство выходило на это имя.

– Разве вам не известно, миссис, что я оставила место после того, как стала свидетельницей…

Агнес прервала ее.

– Я единственно хотела спросить, – заспешила она, – не было ли в словах или поступках барона чего-нибудь такого, что могло объяснить странное поведение Феррари?

– Мне это неизвестно, – сказала миссис Ролланд. – Барон и мистер Феррари были, если позволительно так выразиться, два сапога пара. Оба эти проходимца стоили друг друга. Я справедливый человек, и я приведу вам один пример. Как раз за день до моего ухода, проходя мимо открытой двери, я услышала, как барон сказал: «Феррари, мне нужна тысяча фунтов. Что бы вы сделали ради тысячи фунтов?» Я услышала ответ Феррари: «Что угодно, сэр. Только бы не попасться». И оба рассмеялись. Больше я не слышала. Сами делайте вывод, мисс.

Агнес на минуту задумалась. Именно тысячу фунтов прислал миссис Феррари анонимный корреспондент. Не было ли тут связи с разговором между бароном и Феррари? Расспрашивать дальше миссис Ролланд не имело смысла. Хоть сколько-нибудь полезных сведений она не сообщит. Не оставалось ничего другого, как отпустить ее. Итак, еще одна попытка напасть на след пропавшего человека оказалась напрасной.

В тот день обедали в семейном кругу. Из гостей остался только племянник лорда Монтбарри – старший сын его сестры, леди Барвилл. Леди Монтбарри не удержалась и рассказала историю о первом и последнем покушении на добродетель миссис Ролланд, с комическим правдоподобием воспроизводя ее низкий, мрачный голос. Когда муж спросил, с какой целью являлось в дом это пугало, она, естественно, упомянула мисс Холдейн и ее предстоящий визит. До того задумчивый и молчаливый, Артур Барвилл с необыкновенным жаром вмешался в разговор.

– Мисс Холдейн самая очаровательная девушка в Ирландии, – сказал он. – Я мельком видел ее вчера у них в саду, когда ехал вдоль ограды. В какое время она приходит? Около двух? Я как будто случайно зайду в гостиную. До смерти хочется, чтобы меня представили.

Его пылкость позабавила Агнес:

– Уж не влюбился ли ты в мисс Холдейн? – спросила она.

Артур ответил совершенно серьезно:

– Мне не до шуток. Я сегодня целый день проторчал около сада, надеясь ее снова увидеть. Сделать меня счастливейшим или несчастным зависит только от мисс Холдейн.

– Глупый мальчик! Как ты можешь нести такую чушь?

Он, несомненно, нес чушь. Но если бы Агнес знала, что здесь была не одна чушь! Сам того не ведая, он еще на один перегон приблизил ее к Венеции.

Глава 2

Пока шло лето, переделка венецианского палаццо в современный отель быстро продвигалась к завершению.

Было разумно решено не трогать снаружи здание, выходившее фасадом на канал. Зато внутри потребовалось целиком перекроить размеры и расположение помещений. Обширный зал был разгорожен на апартаменты по три-четыре комнаты. На верхних этажах просторные коридоры легко превратились в спаленки для прислуги и приезжающих с ограниченными средствами. Нетронутыми оставались лишь основательные полы и потолки. Прекрасно сохранившийся потолок после расчистки, с обновленной позолотой, прибавил красоты и торжественности лучшим комнатам отеля. В целости был сохранен интерьер самых крайних помещений здания на первом и втором этаже. Вполне умеренных размеров, прелестно декорированные, эти комнаты по предложению архитектора были оставлены в прежнем виде. Уже потом выяснилось, что именно эти покои занимали лорд Монтбарри (на первом этаже) и барон Риван (на втором). Комната, в которой умер лорд Монтбарри, по-прежнему оставалась спальней и именовалась теперь «номер 14». Спальня же барона над нею в регистрационной книге значилась «номер 38». После того как освежили роспись на стенах и потолках, а тяжелые дубовые кровати, кресла и столы заменили светлой, легкой, роскошной современной мебелью, обе эти комнаты обещали стать самыми привлекательными и самыми удобными спальнями в отеле. Прекрасные столовые, гостиные, бильярдные, курительные превратили некогда запущенный и бесполезный цокольный этаж в современный дворец. Даже напоминавший каземат подвал с новейшим освещением и вентиляцией словно по волшебству превратился в кухни, в людские, холодильные камеры и винные погреба, заслуженно подтверждавшие репутацию лучшего итальянского отеля, каким он и был семнадцать лет назад.

Из летней Венеции перенесясь в летнюю Ирландию, отметим, что миссис Ролланд получила место сиделки при немощной миссис Карбери и что прелестная миссис Холдейн, подобно Цезарю в юбке, пришла, увидела и победила дом лорда Монтбарри в свой первый же визит.

В похвалах ей дамы не уступали самому Артуру Барвиллу. Лорд Монтбарри сказал, что он впервые встречает совершенно прелестную женщину, даже не подозревающую, насколько она привлекательна. Старая няня сказала, что она словно сошла с картины, не хватало только золотой рамы для полного впечатления. Со своей стороны, мисс Холдейн вернулась от лорда Монтбарри совершенно очарованная своими новыми знакомыми. В тот же день явился Артур Барвилл с фруктами и цветами для миссис Карбери и наставлением узнать, в состоянии ли та принять утром лорда и леди Монтбарри и мисс Локвуд. Через неделю оба семейства были в самых дружеских отношениях. Прикованная болезнью позвоночника к софе, миссис Карбери лишь с помощью племянницы утоляла одну из немногих оставшихся ей радостей – слушать чтение новейших романов. Узнав об этом, Артур вызвался сменять мисс Холдейн в роли чтеца. У него были золотые руки, он внес некоторые усовершенствования в кушетку миссис Карбери, сделал удобным ее перемещение из спальни в гостиную, чем облегчил ее страдания и скрасил унылую жизнь. Заслуженная благодарность тетки вкупе с бесспорными достоинствами Артура быстро обеспечили ему благосклонность очаровательной племянницы. Разумеется, она знала, что он влюблен в нее, хотя сам он скромно помалкивал на сей счет. Ей труднее было разобраться в своих чувствах. Близко наблюдая молодую пару и к тому же не имея других впечатлений в своем вынужденном одиночестве, больная подметила, как в присутствии Артура мисс Холдейн заметно оживляется, чего за ней никогда не водилось в общении с другими поклонниками. Придя к определенным выводам, миссис Карбери в интересах Артура подвергла их проверке.

– Не представляю, что я буду делать, – сказала она однажды, – когда Артур уедет.

Оторвавшись от работы, мисс Холдейн вскинула на нее глаза.

– Он не собирается уезжать! – воскликнула она.

– Дорогая моя! Он и так гостит у дяди второй месяц. Наверняка родители ждут его домой.

Из этого затруднения мисс Холдейн вышла, высказав предположение, которое могло зародиться только в душевном сумбуре.

– А почему родителям не навестить его у лорда Монтбарри? – спросила она. – Дом сэра Теодора всего в тридцати милях отсюда, леди Барвилл все-таки сестра лорда Монтбарри. Им нет необходимости соблюдать этикет.

– У них могут быть другие планы, – заметила леди Карбери.

– Откуда мы это знаем, тетушка? Может быть, ты спросишь Артура?

– Может быть, ты его спросишь?

Мисс Холдейн склонилась над работой. Но тетка уже заметила выражение ее лица, которое выдало ее с головой.

Когда на следующий день пришел Артур, миссис Карбери, воспользовавшись тем, что племянница была в саду, переговорила с ним. Только что пришедший новый роман остался лежать на столике невостребованным, Артур отправился к мисс Холдейн в сад. На следующий день он написал домой письмо, вложив фотографическую карточку мисс Холдейн, и к концу недели сэр Теодор и леди Барвилл прибыли в поместье лорда Монтбарри и могли воочию убедиться, насколько портрет соответствует оригиналу. Сами они поженились молодыми, и, как ни странно, у них не было предубеждения против ранних браков. Проблема возраста, таким образом, была снята, а других препятствий у любви не было. Единственный ребенок, мисс Холдейн имела вполне достаточное состояние. Университетские успехи Артура заслуживали похвалы, но, безусловно, не были столь блестящими, чтобы посчитать катастрофическим его уход. Старший сын сэра Теодора, он мог не беспокоиться о своем будущем. Не было никаких оснований томить любящих ожиданием, как и не было оснований тянуть со свадьбой в сентябре. На время неизбежного заграничного путешествия молодоженов у миссис Карбери согласилась пожить ее сестра. После медового месяца молодожены должны были вернуться в Ирландию и поселиться в большом и удобном доме миссис Карбери.

Обо всем этом было договорено уже в начале августа. Примерно в это же время завершились переделочные работы в Венеции. Проветривались комнаты, заполнялись погреба, управляющий подбирал армию опытных слуг, и на всю Европу было объявлено, что отель открывается в октябре.

Глава 3

Из письма мисс Агнес Локвуд миссис Феррари:

«Я обещала тебе, дорогая Эмили, представить отчет о свадьбе мистера Артура Барвилла и мисс Холдейн. Она имела место десять дней назад. Однако в отсутствие хозяев на меня свалилось столько дел, что я только сегодня выбралась написать тебе.

Учитывая болезненное состояние тетушки мисс Холдейн, на свадьбу пригласили только родственников с обеих сторон. От семейства Монтбарри, кроме самих лорда и леди Монтбарри, присутствовали сэр Теодор и леди Барвилл, миссис Норбери (ты, может быть, помнишь: это вторая сестра его светлости), мистер Фрэнсис и мистер Генри Уэствики. Трое девочек и я были подружками невесты. К нам присоединились еще две барышни – кузины невесты, очень милые девушки. На нас были белые платья, отделанные зеленым – в честь Ирландии; у каждой на руке был красивый золотой браслет – подарок жениха. Добавь к перечисленным старших членов семьи, миссис Карбери и старых слуг из обоих домов, за дальним концом стола возглашавших здравицы молодоженам, и ты будешь иметь полный список гостей, вкушавших свадебное угощение.

Погода была великолепная, служба прошла прекрасно, с музыкой. Нет слов, как прелестно выглядела и держалась невеста. За обедом мы много веселились, в целом было сказано много хороших слов. Последним, уже под самый конец, всех затмив, произнес спич мистер Генри Уэствик. Он высказал счастливую мысль, которая внесет неожиданные перемены в мою жизнь.

Насколько помню, он закончил такими словами: «Мы едины в одном чувстве: жаль, что приближается час расставания, и хорошо бы встретиться снова. Так почему нам не встретиться снова? Сейчас осень, многие из нас разъезжаются на отдых. Если у вас нет других планов, может быть, мы присоединимся к нашим юным друзьям в конце их свадебного путешествия и повторим это восхитительное дружеское застолье, еще раз отпраздновав их медовый месяц? Сейчас молодые едут в Германию и Тироль, а потом в Италию. Я предлагаю предоставить их самим себе на целый месяц, а в конце его всем съехаться на севере Италии – в Венеции, например».

Это предложение было встречено шумными рукоплесканиями, по милости моей драгоценной нянюшки сменившимися хохотом. В ту самую минуту, когда мистер Уэствик произнес слово «Венеция», она вскочила на своем конце стола и во весь голос крикнула:

«Езжайте в наш отель, леди и джентльмены! Мы уже имеем шесть процентов на свой капитал, а если вы там все соберетесь и раскошелитесь, то тут же положим себе в карман все десять! Спросите мистера Генри!»

Столь бесцеремонно призванный к ответу, мистер Уэствик вынужден был объяснить, что к нему обращаются как к акционеру новой венецианской компании и что он от имени няни вложил в дело небольшую сумму денег (весьма неосмотрительный поступок, на мой взгляд). Присутствовавшие, развеселившись, провозгласили новый тост: «За успех няниного отеля! За быстрый рост дивидендов!»

Когда пришло время всерьез обсудить встречу в Венеции, выявились сложности, поскольку многие гости уже приняли другие приглашения на осень. Из родственников миссис Карбери лишь двое оказались свободны и могли прибыть на встречу. В нашем семействе вольных птиц оказалось больше. Мистер Генри Уэствик решил ехать в Венецию раньше всех, чтобы убедиться в готовности нового отеля к открытию. Миссис Норбери и мистер Фрэнсис Уэствик вызвались сопровождать его, а после уговоров пошли на уступки лорд и леди Монтбарри. На Венецию его светлость не мог выкроить времени, но решил с леди Монтбарри проводить до Парижа миссис Норбери и мистера Фрэнсиса Уэствика. Пять дней назад они уехали в Лондон, где встретятся со своими попутчиками, а меня оставили тут опекать всю ненаглядную троицу. Конечно, дети умоляли папу и маму взять их с собой; однако было сочтено за лучшее не прерывать учебы и не подвергать их утомительной дороге – обе младшие совсем крохи.

Сегодня утром я получила из Кёльна очаровательнее письмо от наших новобрачных. Ты не представляешь, как скромно и мило заверяет она меня в своем счастье. В Ирландии говорят: есть люди, которым повезло родиться, – и Артур Барвилл, я думаю, из таких.

Надеюсь услышать от тебя добрые вести о здоровье и настроении и что служба тебе по-прежнему нравится.

Твой верный друг А. Л.».

Агнес только-только закончила и отдала письмо, как в комнату вошла ее старшая ученица и сообщила поразительную новость: из Парижа вернулся слуга, взятый лордом Монтбарри в дорогу. Тревожась, не случилось ли беды, она выбежала в вестибюль. Ее лицо раньше слов выразило, как сильно она перепугана.

– Ничего страшного, мисс! – поспешил заверить ее слуга. – Милорд и миледи предаются веселью в Париже. Им только хочется, чтобы вы и барышни были с ними. – С этими удивительными словами он передал Агнес письмо от леди Монтбарри.

«Дорогая моя Агнес, – читала она, – восхитительная перемена обстановки – не забывай, что последний раз я была на континенте шесть лет назад, – так вскружила мне голову, что я употребила все свои чары, чтобы уломать лорда Монтбарри поехать в Венецию. И, короче говоря, я в этом преуспела. Чтобы не упустить почту в Англию, он сейчас отправился к себе в комнату писать оправдательные письма. Желаю тебе такого же хорошего мужа, моя дорогая, когда приспеет твое время! Пока же для полного счастья мне не хватает тебя и драгоценных малюток. Монтбарри без них тоже плохо, хотя он не хочет в этом признаться. Все это не сулит тебе больших хлопот. Доставивший тебе эти торопливые строки Луис позаботится о вас в пути до Парижа. Поцелуй за меня детей тысячу раз – а учеба подождет! Немедля собирай вещи, дорогая, а я тебя за это полюблю еще больше.

Твой любящий друг Адела Монтбарри».

Агнес сложила письмо и, взбудораженная, пошла остыть к себе в комнату. Первоначальный восторг при мысли увидеть Венецию сменился менее приятными чувствами. Когда к ней вернулось обычное самообладание, она с неудовольствием вспомнила прощальные слова вдовы Монтбарри: «Мы встретимся снова – здесь ли, в Англии, или в Венеции, где умер мой муж, и встретимся в последний раз».

В конце концов, это всего лишь совпадение, что именно после этих слов ход событий неожиданно увлекал Агнес в Венецию. Точно ли, что эта зловещая прорицательница еще в Америке и между ними тысячи и тысячи миль? А может, ход событий и ее влечет сейчас в Венецию? Агнес вскочила с кресла, устыдившись, что хоть на минуту поддалась суеверию, внушившему ей эти мысли.

Она позвонила, послала за своими подопечными и объявила домашним о скором отъезде. Шумный восторг детей, лихорадка быстрых сборов придали ей новые силы. Как они того заслуживали, она брезгливо отринула нелепые опасения. Она работала, как могут работать только женщины, отдающиеся делу всем сердцем. В тот же день путешественники добрались до Дублина и сразу сели на корабль, отплывавший в Англию. А через два дня они были в Париже с лордом и леди Монтбарри.

Часть четвертая

Глава 1

Было 20 сентября, когда Агнес с детьми приехали в Париж. А миссис Норбери и ее брат Фрэнсис уже начали свое итальянское путешествие – по меньшей мере за три недели до того, как открывшийся отель примет приезжающих.

Виновником этого заблаговременного отъезда был Фрэнсис Уэствик.

Подобно своему младшему брату Генри, он упрочил свое финансовое положение благодаря собственной энергии и смекалке – с той лишь разницей, что действовал он в области искусства. Сначала он зарабатывал деньги, выпуская еженедельную газету, потом вложил доход в один лондонский театр. Это прекрасно поставленное дело пользовалось у публики твердой и великодушной поддержкой. Раздумывая, чем привлечь театралов в наступающем зимнем сезоне, Фрэнсис решил встряхнуть пресыщенных балетоманов зрелищем собственного изобретения, где танец сочетался с драматическим действием. Соответственно сейчас он был занят поисками лучшей танцовщицы, какая только могла отыскаться на континенте, с, непременным условием, чтобы та была привлекательна. Прослышав от своих зарубежных корреспондентов, что в Милане и Флоренции блеснули две дебютантки, он пожелал непременно посетить оба города и составить собственное мнение о достоинствах обеих танцовщиц, после чего присоединиться к новобрачным в Венеции. У его вдовой сестры были друзья во Флоренции, ей хотелось их увидеть, и она охотно составила ему компанию. В ожидании дня, на который был назначен семейный сбор в Венеции, Монтбарри оставались в Париже. Во французской столице их нашел Генри проездом из Лондона на открытие нового отеля.

Вопреки советам леди Монтбарри, он воспользовался встречей с Агнес, чтобы возобновить свои домогательства. Трудно было выбрать менее удачное время для выяснения отношений. Ни сама она, ни окружающие не могли этого понять, но парижские увеселения подействовали на Агнес угнетающе. Она не жаловалась на нездоровье; она охотно отдавалась калейдоскопу развлечений, какие предлагает иностранцам выдумка этого самого бойкого народа на свете, но ничто не встряхнуло ее, ей было скучно и утомительно все это. В таком душевном и физическом состоянии неуместные речи Генри не только не встретили благожелательного отклика, но и просто переполнили чашу терпения: она откровенно и наотрез отказалась слушать его.

– Зачем ты напоминаешь мне о том, что я перестрадала? – раздраженно спросила она. – Неужели ты не видишь, что это оставило след во мне на всю жизнь?

– Я полагал, что кое-что уже знаю о женщинах, – исповедался он леди Монтбарри, ища утешения. – Но Агнес – совершенная загадка. Прошел год после смерти Монтбарри, а она остается верной его памяти, словно он умер, храня верность ей самой, – она по-прежнему переживает потерю его, как никто из нас.

– Вернее ее не было женщины на земле, – ответила леди Монтбарри. – Помни об этом, и ты ее поймешь. Разве может такая женщина, как Агнес, отдать свое сердце или охладеть, сообразуясь с обстоятельствами? Если человек оказался недостоин ее, перестал ли он быть ее избранником? Вернейший и лучший его друг при жизни, хотя он этого и не заслужил, она, естественно, остается вернейшим и лучшим другом его памяти. Если ты ее действительно любишь – жди; доверься двум своим лучшим друзьям – мне и времени. Завтра же отправляйся в Венецию, а когда будешь прощаться с Агнес, найди теплые слова, словно ничего не случилось.

Генри мудро последовал ее совету. Прекрасно понимая его состояние, Агнес, со своей стороны, попрощалась с ним тепло и сердечно. Когда он уже от двери бросил на нее последний взгляд, она, пряча лицо, поспешно отвернулась. Был ли то добрый знак? Спускаясь с ним по лестнице, леди Монтбарри сказала:

– Конечно, это добрый знак. Напиши нам, когда будешь в Венеции. Мы дождемся здесь письма от Артура и его жены, чтобы знать, когда ехать в Италию.

Прошла неделя, но писем от Генри не было. Прошло еще несколько ней, и пришла телеграмма. Отправленная из Милана, а не из Венеции, она содержала странное сообщение: «Выбыл из отеля. Вернусь к приезду Артура с женой. Временный адрес: Алберго, Реале, Милан».

При том, что Венецию он предпочитал всем прочим европейским городам и к тому же предполагал быть на месте, когда съедутся родственники, какая неожиданность могла вынудить Генри переменить свои планы? И почему такой скупой текст, без всяких объяснений? Пусть наш рассказ нагонит его и в самой Венеции отыщет ответы на эти вопросы.

Глава 2

Делая ставку в основном на английских и американских путешественников, отель «Палас» отмечал свое открытие, как водится, грандиозным банкетом и нескончаемыми речами.

Задержавшись в пути, Генри Уэствик объявился, когда гости уже перешли к кофе и сигарам. Обозревая великолепие гостиных и особо отмечая искусное сочетание удобства и роскоши в спальнях, он был готов разделить оптимизм старой няни относительно десятипроцентных дивидендов. Начало, во всяком случае, обнадеживало. Повсеместная реклама пробудила такой интерес к этому предприятию, что в первую же ночь были заняты все номера. Генри смог получить лишь комнатушку на верхнем этаже – и то благодаря счастливому случаю: не приехал джентльмен, письмом заказавший ее. Генри это вполне устроило, и он уже шел ложиться спать, когда уже другой случай отвел ему иной ночлег, поместив в лучшие условия.

Поднимаясь из цоколя к себе наверх, Генри вдруг услышал рассерженный голос (он различил в нем новоанглийский акцент), обличавший грубейшее издевательство, какое только можно сотворить над гражданином Соединенных Штатов, а именно предложить ему ночевать в комнате без газовой горелки.

Вообще американцы не только самый покладистый народ на свете, они еще при определенных условиях и самый терпеливый и уравновешенный народ. Но они тоже люди, и отживший обычай спальной свечи кладет предел американскому долготерпению. Путешествующий американец, о котором идет речь, отказывался верить тому, что его спальня может считаться таковой без газового рожка. Указывая на стены и потолок, управляющий обратил его внимание на прекрасные старые росписи, подновленные и со свежей позолотой, и объяснил, что газовая лампа непременно все зачадит уже через несколько месяцев. Путешественник отвечал, что это возможная вещь, но росписи ему без надобности. Он привык к спальне с газом, он хочет спальню с газом, и он намерен ее получить. Уступчивый управляющий согласился поспрашивать на верхнем этаже, где условия похуже, но освещение газовое, не согласится ли какой-нибудь джентльмен поменяться номерами. Генри, слышавший это, был вовсе не прочь обменять маленькую спальню на большую и вызвался быть этим добровольцем. Замечательный американец тут же пожал ему руку.

– Вы культурный человек, сэр, – сказал он, – и вам эта роспись в самый раз.

Входя в номер, Генри поднял глаза на табличку. Там стояла число «14».

Усталый и сонный, он предвкушал хороший ночной отдых. Имея абсолютно здоровые нервы, он хорошо спал и дома, и на новом месте. Однако без сколько-нибудь внятной причины его ожидания не оправдались. Роскошная постель, хорошо проветренная комната, восхитительная тишь венецианской ночи – все располагало ко сну. А он не сомкнул глаз. Невыразимая тоска и тревога не покидали его ни ночью, ни на рассвете. Как только отель подал признаки жизни, он спустился в столовую и заказал завтрак. Когда принесли еду, он обнаружил в себе еще одну необъяснимую перемену. У него абсолютно отсутствовал аппетит. Прекрасный омлет, отличные отбивные он вернул, даже не попробовав, а ведь он никогда не жаловался на отсутствие аппетита и чего только не усваивало его пищеварение!

День был ясный, погожий. Он заказал гондолу и отправился в Лидо.

В открытой ветрам лагуне он почувствовал себя другим человеком. Еще десять минут назад он был в отеле, а сейчас уже крепко спал в гондоле. Проснувшись, когда они приставали к берегу, он пересек Лидо и с удовольствием искупался в Адриатике. В те дни на острове был всего один плохонький ресторан; однако к этому времени его аппетит разыгрался не на шутку, и он съел все, что ему подали. Вспоминая, как в отеле он отказался даже попробовать свой прекрасный завтрак, он не мог этому поверить.

В Венеции он провел остаток дня в картинных галереях и соборах. К шести часам, когда гондола доставила его в отель, он нагулял себе хороший аппетит и, встретив дорожных знакомых, договорился с ними пообедать за табльдотом.

Обед заслужил высшую похвалу у всех постояльцев, кроме Генри. К его изумлению, едва он сел за стол, аппетит мгновенно и таинственно пропал. Он выпил немного вина, но так ничего и не съел.

– Что с вами творится? – спрашивали знакомые.

Он честно отвечал:

– Я знаю это не больше вас.

С наступлением ночи он подвергнул новому испытанию свою удобную и красивую спальню. Результат был тот же, что и в первый раз. Снова им овладели безысходная тоска и тревога. Снова он провел бессонную ночь. И опять, когда он сел завтракать, он не испытывал ни малейшего аппетита.

Что новый отель действует на человека столь необычным образом, нельзя было обойти молчанием. Генри обмолвился об этом друзьям в холле, а управляющий услышал. Управляющий, естественно, болел за свой отель, и его задело, что на 14-й номер ложится пятно. Он пригласил присутствующих самим рассудить, насколько спальня мистера Уэствика виновна в его бессоннице; он особо побуждал возглавить расследование седоголового джентльмена, которого пригласил на завтрак некий английский гость.

– Это доктор Бруно, наш первый врач в Венеции, – объяснил он окружающим. – Пусть он разберется, оказывает комната мистера Уэствика какое-нибудь вредное влияние или нет.

В номере 14 доктор огляделся с явным интересом, который не укрылся от присутствующих.

– Последний раз я был в этой комнате, – сказал он, – в связи с грустным событием. Тогда еще это было палаццо, а не отель. Меня вызвали к английскому дворянину, который тут умер.

Кто-то поинтересовался, как звали этого дворянина. Совершено не подозревая, что он говорит в присутствии брата покойного, доктор Бруно ответил:

– Лорд Монтбарри.

Генри молча выскользнул из комнаты.

Он ни в коем случае не был суеверным человеком. И тем не менее нежелание оставаться в отеле завладело всем его существом. Он решил уехать из Венеции. Просить другую комнату – значило оскорбить управляющего. Переехать в другой отель – значило ставить под удар дело, в успехе которого он был кровно заинтересован. Артуру Барвиллу, когда тот приедет в Венецию, он оставил записку, в которой писал, что уехал на озера и что одной строчки по адресу его миланского отеля будет достаточно, чтобы вызвать его обратно; после чего он сел в дневной поезд на Падую, а потом с аппетитом обедал и ночью спал без задних ног.

На следующий день, возвращаясь к себе в Англию, в отель прибыли некий джентльмен с супругой, не имевшие никакого отношения к семейству Монтбарри, и заняли 14-й номер.

Тревожась о том, что на его лучшую спальную комнату легло пятно, управляющий не преминул спросить путешественников наутро, как они нашли свою комнату. Они предоставили ему самому судить об этом, задержавшись в Венеции на лишний день, чтобы еще насладиться прекрасными условиями, которые им предлагал новый отель.

– Мы не видели ничего подобного в Италии, – сказали они. – Будьте уверены, мы будем рекомендовать вас всем нашим друзьям.

Когда 14-й номер снова освободился, комнату увидела английская дама, явившаяся в отель с горничной, и, увидев, сразу же ее заняла.

Это была миссис Норбери. Фрэнсис Уэствик был занят переманиванием в свой театр новой танцовщицы из Ла Скала, и миссис Норбери оставила его в Милане. Не имея опровергающих сведений, она полагала, что Артур Барвилл с женой уже приехали в Венецию. Ей интереснее было повидаться с молодоженами, чем дожидаться завершения долгого и трудного торга с танцовщицей; она обязалась передать извинения от имени брата, если театральные дела вынудят его задержаться и он не поспеет к празднованию медового месяца.

На миссис Норбери 14-й номер подействовал совершенно иначе, чем на ее брата Генри.

Как всегда, быстро заснув, она погрузилась в вереницу кошмаров; главным действующим лицом неизменно был ее покойный брат, первый лорд Монтбарри. То его морили голодом в смрадной темнице; то за ним гнались убийцы и, догнав, закалывали ножами; то он тонул в темных пучинах; то лежал в постели, и его пожирал огонь; то какая-то призрачная фигура соблазняла его глотком воды, и он умирал от яда. Повторяемость этих ужасных видений так подействовала на нее, что она поднялась с рассветом и уже не решалась лечь в постель. Еще в детстве было замечено, что из всей семьи она одна хорошо относилась к Монтбарри. Ее сестра и братья постоянно ссорились с ним. Даже мать признавалась, что старшего сына она любит меньше других детей. Женщина впечатлительная и не из пугливых, миссис Норбери сидела у окна, за которым вставало солнце, и содрогалась от ужаса, вспоминая ночные видения.

Когда в обычное время вошла горничная и испугалась ее вида, она сказала первое, что пришло ей в голову. Горничная отличалась суеверием, и было бы крайне неблагоразумно сказать ей правду. Миссис Норбери просто сказала, что кровать пришлась ей не по вкусу – она велика для нее. Дома она привыкла спать на узкой постели, и горничная это знала. Когда позже об этом неудобстве узнал управляющий, он огорчился, что может предложить даме только еще одну спальню на выбор, а именно номер 38-й, располагавшийся прямо у нее над головой. Миссис Норбери согласилась переменить комнаты. Теперь ей предстояло провести вторую ночь в покоях, которые прежде занимал в палаццо барон Ривар.

Как всегда, она быстро заснула, и снова, как в первую ночь, ее принялись терзать, сменяя друг друга, страшные видения. На этот раз разгулявшиеся нервы не выдержали новой пытки. Она накинула халат и среди ночи выбежала из комнаты. Всполошенный хлопнувшей дверью швейцар видел, как она стремглав сбегает по лестнице, не зная к кому кинуться. Не переставая удивляться пресловутым английским чудачествам, швейцар справился в книге и повел даму наверх, в комнату ее горничной. Та не спала и, что самое удивительное, даже не раздевалась. Она совершенно спокойно восприняла приход госпожи. Когда они остались наедине и миссис Норбери была вынуждена посвятить горничную в свою тайну, последовал очень странный ответ.

– За ужином в людской я расспрашивала о нашем отеле, – сказала горничная. – Лакей проживающего тут джентльмена слышал, что последним обитателем палаццо, пока его не переделали в отель, был покойный лорд Монтбарри. Прошлую ночь вы спали как раз в той комнате, где он умер. Ваша сегодняшняя комната прямо над ней. Я не говорила, чтобы не напугать вас. Сама я, как видите, сижу со светом и читаю Библию. Сдается мне, никто из вашей семьи не будет иметь покоя под этой крышей.

– Что вы хотите сказать?

– Извольте, я объясню, мадам. Когда здесь был мистер Генри Уэствик (это мне тоже лакей сказал), он, как и вы, занимал комнату, где умер его брат (не зная об этом, конечно). Так он две ночи не смыкал глаз. Без всякой причины (лакей слышал, он сам это говорил джентльменам в столовой)… без всякой причины он просто не мог спать; он тосковал и не находил себе места. А днем ему кусок в горло не шел в этом доме. Можете смеяться надо мной, мадам, но у слуг тоже есть свои соображения. Вот и я думаю: мы ничего не знаем, но что-то стряслось с милордом, когда он умирал в этом доме. И его дух мыкается и страдает, пока не поведает об этом. А родственники чувствуют, что он близко. Им еще доведется его увидеть. Умоляю вас, не оставайтесь в этом страшном доме! Сама бы я ни за что не осталась тут еще на ночь, хоть вы меня озолотите.

На этот счет миссис Норбери сразу ее успокоила.

– Я не разделяю ваших мыслей, – строго сказала она, – но о случившемся нужно сказать брату. Мы возвращаемся в Милан.

Проведя еще несколько часов в вынужденном ожидании, они уехали с первым же утренним поездом.

До отъезда горничная успела по секрету рассказать лакею о своем разговоре с госпожой. Лакей, в свою очередь, поделился новостью с друзьями. Передаваемый из уст в уста рассказ дошел до управляющего. Тот сразу смекнул, что репутация отеля под угрозой, если не удастся каким-либо образом обелить комнату номер 14. Отлично знавшие отечественное сословие пэров путешественники-англичане объяснили ему, что Генри Уэствик и миссис Норбери далеко не единственные члены семейства Монтбарри. Любопытствуя, в отель могут нагрянуть и другие родственники, прослышав о случившемся. Сообразительность подсказала управляющему, как ввести их в заблуждение. На привинченных к дверям белых фарфоровых пластинах номера комнат были выписаны синей эмалевой краской. Он заказал пластину с номером 13А и, пока ее готовили, в опустевший номер никого не селил. Потом комната получила новый номер, а освободившаяся пластина с номером 14 перекочевала на дверь его собственной комнаты, на втором этаже, которая не предназначалась для постояльцев и посему избежала нумерации. Благодаря этой хитрости номер 14 как спальный номер раз и навсегда исчез из всех книг.

Под страхом увольнения наказав слугам не проболтаться приезжающим о перемененных номерах, управляющий утешил себя мыслью, что свой долг перед хозяевами он выполнил. «Теперь, – думал он с простительным торжеством, – пусть хоть вся семья приезжает сюда! Концов они тут не найдут».

Глава 3

Уже к концу недели «семья» напомнила о себе управляющему. Из Милана пришла телеграмма, извещавшая, что на следующий день в Венецию прибывает мистер Фрэнсис Уэствик и что он будет признателен, если для него придержат номер 14 на первом этаже, если он окажется свободным.

Прежде чем отдавать распоряжение, управляющий основательно задумался.

Перенумерованную комнату уже отдали французскому джентльмену. Она будет занята, когда приедет мистер Фрэнсис Уэствик, но уже на следующий день освободится. Так, может, ее действительно оставить для мистера Фрэнсиса? И когда, ничего не подозревая, он благополучно переночует в номере 13А, наутро спросить его при свидетелях, как ему спалось. Если о комнате снова пойдут худые толки, его ответ восстановит справедливость, поскольку будет исходить от члена той самой семьи, которая впервые опорочила номер 14. Немного поразмышляв, управляющий решил рискнуть и распорядился, чтобы 13А оставили за мистером Фрэнсисом Уэствиком.

Фрэнсис Уэствик приехал в наилучшем расположении духа.

Он подписал контракт с самой известной итальянской танцовщицей, перепоручил миссис Норбери заботам брата Генри, уже съехавшегося с ними в Милане, и теперь он имел полную возможность доставить себе развлечение, всесторонне расследуя необычайное действие нового отеля на своих родственников. Когда брат с сестрой поведали ему о своих испытаниях, он тотчас заявил, что поедет в Венецию исключительно ради собственного театра. Сообщенные ему обстоятельства сулили самую настоящую драму с привидениями. В вагоне он даже придумал название: «Отель с привидениями». Напечатайте это красными шестифутовыми буквами на черном фоне да расклейте афиши по всему Лондону – и, будьте уверены, возбужденная публика валом повалит в театр. Несмотря на самый любезный прием, оказанный ему управляющим, в отеле Фрэнсиса ждало разочарование.

– Тут какая-то ошибка, сэр. Никакого номера 14 на первом этаже нет. Комната с этим номером находится на втором этаже, и со дня открытия отеля ее занимаю я сам. Возможно, вы имеете в виду номер 13А? Это на первом этаже. Она будет к вашим услугам завтра; прекрасная комната. А пока мы сделаем все, чтобы обеспечить вам сегодняшний ночлег.

Мало кто так же неспособен держаться хорошего мнения о ближнем, как преуспевающий хозяин театра. Про себя Фрэнсис записал управляющего в мошенники, а разговор о нумерации комнат счел враньем.

В тот день он обедал в ресторане один, до табльдота, имея ясную цель: расспросить официанта без посторонних. Из ответов выяснилось, что номер 13А располагается там же, где по описаниям брата и сестры находился номер 14. Потом он спросил список постояльцев. Выяснилось, что занимавший номер 13А французский джентльмен был владельцем парижского театра, которого он лично знал. Он сейчас в отеле? Он отсутствовал, но обязательно вернется к табльдоту. Фрэнсис пришел в столовую к концу табльдота, и парижский коллега встретил его буквально с распростертыми объятиями.

– Приходите ко мне выкурить сигару, – сказал сердечный француз. – Мне интересно знать, в самом ли деле вы ангажировали эту итальянку.

Фрэнсису сама собой представилась возможность сравнить интерьер комнаты с описанием ее, слышанным в Милане.

Уже подходя к двери, француз вспомнил о своем попутчике.

– Со мной тут декоратор, – сказал он, – собирает материал. Прекрасный парень, он будет признателен, если мы его позовем. Я велю швейцару направить его к нам, когда он появится. – Он передал ключ от комнаты Фрэнсису. – Вернусь через минуту. Это в конце коридора – «тринадцать-а».

Фрэнсис один вошел в комнату. Вот она, роспись на стенах и потолке, о которой он столько наслышан! Он уяснил это себе с первого взгляда, и в ту же минуту случилась такая мерзость, что он мог теперь заниматься только своими ощущениями.

Он вдруг почувствовал, как комната наполнилась непонятно откуда взявшимся зловонием, гаже которого он в жизни своей не знал. В его состав, если такое возможно, входили два вполне различимых запаха: слабый и малоприятный душок, замешанный на тошнотворном смраде. Не в силах вынести эту отраву, он распахнул окно и высунул голову наружу.

С сигарой во рту вернулся его французский коллега. При виде открытого окна, страшнее чего не могут представить себе его соотечественники, он отпрянул в смятении.

– Вы, англичане, совершенно помешаны на чистом воздухе! – вскричал он. – Мы же насмерть простудимся.

Фрэнсис обернулся и изумленно уставился на него.

– Как! Вы не чувствуете, какой в комнате запах? – спросил он.

– Запах? – повторил собрат по искусству. – Я чувствую запах моей хорошей сигары. Угощайтесь! И, ради бога, закройте окно.

Помотав головой, Фрэнсис отказался от сигары.

– Извините меня, – сказал он. – Закройте окно сами, когда я уйду. У меня темно в глазах и кружится голова – мне лучше выйти. – Он прикрыл нос и рот платком и направился к двери.

Француз шел за ним в полной растерянности, упуская случай закрыть окно.

– Неужели это так противно? – спросил он, изумленно выкатив глаза.

– Чудовищно! – глухо сказал Фрэнсис из-за платка. – Ничего подобного я не ощущал за всю мою жизнь.

В дверь постучали. Вошел декоратор. Его хозяин сразу спросил, какой запах он чувствует.

– Запах вашей сигары. Восхитительный! Дайте мне попробовать!

– Погодите, а кроме сигары, вы ничего не чувствуете? Ничего гадкого, мерзкого, удушающего, неописуемого, небывалого?

Столь темпераментная речь озадачила декоратора.

– Воздух как воздух, – сказал он, – чистый и свежий.

Он удивленно оглянулся на Фрэнсиса Уэствика, с нескрываемым отвращением смотревшего из коридора в комнату.

Приблизившись, парижский коллега внимательно и тревожно вгляделся в него.

– Смотрите, мой друг, нас двое, и у нас такие же носы, как у вас, однако мы ничего не чувствуем. Если вам угодно еще доказательство, то вот еще носы. – Он показал на пару английских девчушек, игравших в коридоре. – Дверь у меня открыта, а запах, вы знаете, распространяется быстро. Сейчас я допрошу эти невинные носы на языке вашего унылого острова. Душеньки, вы чувствуете какой-нибудь ужасный запах, а?

Дети рассмеялись и решительно ответили:

– Нет!

– Дорогой Уэствик, – продолжал тот по-французски, – вывод, очевидно, ясен? Что-то скверное, очень скверное происходит с вашим собственным носом. Я рекомендую обратиться к врачу.

Подав этот совет, он вернулся в комнату и с возгласом облегчения закрыл окно. Фрэнсис вышел из отеля и улочками направился на площадь Святого Марка. Вечерний ветерок взбодрил его. Он наконец раскурил сигару и смог спокойно размышлять о происшедшем.

Глава 4

Сторонясь толчеи под колоннадами, Фрэнсис мерил державное пространство площади, залитой светом поднимавшейся луны.

Он был, не ведая о том, законченным материалистом. Странное действие, которое произвела на него комната, до этого столь же странной подействовавшая на других близких его покойного брата, не очень обескуражило эту чувствительную натуру. «Возможно, – размышлял он, – я в большей степени фантазер, чем полагал, и воображение сыграло со мной скверную шутку. А может, прав мой друг и со мной что-то неладно? Я определенно не чувствую себя больным, но иногда это ни о чем не свидетельствует. Ночевать в этой мерзкой комнате мне, слава богу, не надо, а утром увидим, показываться врачу или нет. И не похоже, чтобы отель подсказал мне сюжет пьесы. Смердящий невидимый призрак – это, безусловно, свежая мысль. Однако она с изъяном. Возьмись я осуществить это на сцене, я выкурю из зала всю публику».

Завершив свои здравые суждения этим остроумным выводом, он заметил, что его самым внимательным образом разглядывает некая дама, одетая во все темное.

– Если не ошибаюсь, мистер Уэствик? – спросила дама, когда он ответно взглянул на нее.

– Да, это мое имя, мадам. А с кем, простите, имею честь говорить?

– Мы с вами виделись всего одни раз, – сказала она, уходя от ответа. – Ваш покойный брат знакомил меня с вашим семейством. Интересно, вспомните ли вы мои большие темные глаза и страшный облик? – Она подняла вуаль и подставила лицо лунному свету.

Фрэнсис тотчас узнал эту единственную в своем роде женщину, вызывавшую в нем самое неприязненное чувство: вдова его брата, первого лорда Монтбарри. Он нахмурился. Намучившись на репетициях со строптивыми актерами, он приучил себя грубить женщинам, которые ему неприятны.

– Я вас помню, – сказал он. – Я думал, вы в Америке.

Она оставила без внимания его нелюбезное обращение, и когда, приподняв шляпу, он собрался уходить, просто задержала его.

– Походите со мной несколько минут, – невозмутимо сказала она. – Мне нужно кое-что сказать вам.

Он показал на сигару.

– Я курю, – сказал он.

– Я не возражаю.

Оставалось либо грубить дальше, либо покориться. Он покорился, кое-как соблюдая приличия.

– Ну? – сказал он. – Что вы хотите мне сказать?

– Сейчас услышите, мистер Уэствик. Но сначала скажу, в каком я положении. Я одна на белом свете. К потере мужа теперь добавилась другая утрата: в Америке погиб мой брат, барон Ривар.

Фрэнсису были хорошо известны и репутация барона, и сомнительность, по слухам, его родства с графиней.

– Пристрелили в игорном доме? – без церемоний спросил он.

– Кому, как не вам, задавать этот вопрос, – осадила она его тем насмешливым тоном, какой приберегала для особых случаев. – Вы же все помешаны в Англии на скачках, вы нация игроков. Нет, мистер Уэствик, мой брат умер своей смертью. Как множество других несчастных, его свела в могилу лихорадка, трепавшая западный городок, где мы оказались проездом. Боль утраты настроила меня против Америки. С первым же пароходом я отплыла из Нью-Йорка. Это было французское судно, оно доставило меня в Гавр. Мое одинокое путешествие продолжилось на юг Франции. И вот я приехала в Венецию.

«Какое мне до этого дело?» – думал Фрэнсис.

Она между тем ждала, что он скажет.

– Вот вы приехали в Венецию, – сказал он безразличным голосом. – Зачем?

– Затем, что ничего не могла с собой поделать.

Он взглянул на нее с откровенным любопытством.

– Странное дело, – сказал он. – Как это? Ничего не могли с собой поделать?

– У женщин в обычае совершать импульсивные поступки, – пояснила она. – Можно допустить, что какой-то импульс подвигнул меня на это путешествие. При том, что меньше всего на свете мне хотелось тут оказаться. Самые ненавистные мысли связаны у меня с этим местом. Будь моя воля, я бы никогда сюда не вернулась. Я ненавижу Венецию. И однако я здесь, как видите. Встречалась вам когда-нибудь еще такая же несообразная женщина? Уверена, что нет. – Она смолкла, не спуская с него глаз, и неожиданно сменила тон. – Когда ожидается в Венеции мисс Агнес Локвуд? – вдруг спросила она.

Как ни трудно было вывести Фрэнсиса из равновесия, своим невероятным вопросом она этого добилась.

– Откуда, к черту, вы знаете, что мисс Локвуд приезжает в Венецию? – вскричал он.

Она рассмеялась – ядовито, с издевкой:

– Допустим, догадалась.

Ее тон, а может, этот вызывающе дерзкий взгляд взбесили его.

– Леди Монтбарри!.. – начал он.

– Не продолжайте! – перебила она его. – Так теперь зовется жена вашего брата Стивена. А я ни с кем не делюсь титулом. Зовите меня тем именем, что было у меня до моего злосчастного замужества. Будьте любезны, зовите меня графиней Нароной.

– Графиня Нарона, – продолжал Фрэнсис, – если, пользуясь знакомством со мной, вы намерены задавать мне загадки, то со мной это не пройдет. Либо высказывайтесь начистоту, либо, с вашего позволения, я раскланиваюсь.

– Если вы намерены держать в тайне приезд мисс Локвуд в Венецию, – парировала она, – так и скажите, тоже начистоту.

Она явно хотела его позлить, и это ей удалось.

– Чушь! – взорвался он. – Мой брат не делает тайны из своих дорожных планов. С леди Монтбарри и детьми он везет сюда и мисс Локвуд. Если вы обо всем так хорошо осведомлены, может, вы знаете, зачем она едет в Венецию?

Графиня вдруг впала в тяжелую задумчивость. Она не отвечала.

Странная пара дошла до края площади и стала перед собором Святого Марка. Заливавший его лунный свет выявил дивное разнообразие архитектурных деталей. Были видны даже голуби Святого Марка: плотными рядами они облепили арки высоченных входных дверей.

– Впервые вижу, чтобы храм так прекрасно смотрелся при луне, – скорее себе, чем Фрэнсису, вполголоса сказала графиня. – Прощай, Святой Марк при луне! Больше мы не увидимся. – Отвернувшись от собора, она увидела, что Фрэнсис слушает ее с озадаченным видом. – Нет-нет, – продолжала она, возвращаясь к прерванному разговору, – я не знаю, зачем сюда едет мисс Локвуд; я только знаю, что мы должны увидеться в Венеции.

– Это договоренность?

– Это судьба, – ответила она, уронив голову на грудь (Фрэнсис рассмеялся). – Или то, что глупцы называют случаем, – вставила она, – если вам это больше подходит.

Призвав все свое здравомыслие, Фрэнсис поддержал разговор.

– Случай странно устраивает вашу встречу, – сказал он. – Мы все договорились съехаться в отеле «Палас». Как же случилось, что вас нет в списке постояльцев? Уж, наверное, судьба должна была доставить и вас в отель «Палас».

Вдруг она опустила вуаль.

– Судьба еще может это сделать, – сказала она. – Отель «Палас»? – повторила она, уясняя себе. – Ад, претворенный в Чистилище. То же самое место! О Святая Мария! То же самое место! – Она смолкла и положила руку ему на локоть. – А вдруг мисс Локвуд не остановится с вами? – тревожно спросила она. – Вы положительно уверены, что она будет с вами в отеле?

– Уверен. Я же сказал вам, что мисс Локвуд путешествует с лордом и леди Монтбарри, что она член семьи, – разве вы это не поняли? Так что, графиня, придется вам пожаловать в наш отель.

Ее нисколько не задел его подтрунивающий тон.

– Да, – слабо сказала она. – Придется пожаловать в ваш отель.

Она еще держала его за локоть; он чувствовал, как она дрожит с головы до ног. Как ни была она ему неприятна и сомнительна, элементарная человечность побудила его обеспокоиться, не холодно ли даме.

– Да, зябко. И темнеет в глазах, – сказала она.

– Зябко и темнеет в глазах… в такую ночь, графиня?

– Ночь не имеет к этому никакого отношения, мистер Уэствик. Что, по-вашему, чувствует преступник, когда палач затягивает петлю у него на шее? Ему, я уверена, тоже зябко, и у него темнеет в глазах. Не взыщите, что у меня такая фантазия. Судьба затянула петлю на моей шее, и я это ощущаю.

Она огляделась. Они стояли неподалеку от кафе «Флориан».

– Зайдите со мной туда, – сказала она, – мне надо чем-нибудь взбодриться. И не раздумывайте, это в ваших интересах. Я еще не сказала вам того, что хотела сказать. Это деловой разговор, он имеет отношение к вашему театру.

Гадая про себя, какая ей корысть в его театре, Фрэнсис без особой охоты внял неизбежному и вошел с ней в кафе. Он нашел тихий уголок, чтобы не особенно бросаться в глаза.

– Чего вы желаете? – спросил он.

Не желая затруднить его, она сама сделала заказ официанту:

– Мараскине[7]. И чайник с заваркой.

Официант и Фрэнсис изумленно округлили глаза. В сочетании с мараскине чай был новостью для них. Когда ее заказ был исполнен, графиня, не задумываясь, как к этому отнесутся, велела официанту вылить большую рюмку ликера в стакан и долить доверху чаем.

– Я не могу сама, – объяснила она, – у меня дрожат руки.

Эту странную смесь она выпила с жадностью, обжигаясь.

– Мараскиновый пунш, – сказала она. – Не желаете попробовать? Я наследую патент на этот напиток. Когда ваша королева Каролина[8] жила на континенте, мою матушку определили к ее двору. В счастливую минуту обиженная жизнью августейшая особа изобрела мараскиновый пунш. Сердечно привязавшись к этой милостивой государыне, матушка усвоила ее вкусы, а от нее в свою очередь я переняла. Итак, мистер Уэствик, позвольте теперь сказать о деле. У вас театр. Вам нужна новая пьеса?

– Мне всегда нужна новая пьеса – хорошая, разумеется.

– Если она хорошая, вы платите за нее?

– Я плачу щедро, это в моих интересах.

– Если пьесу напишу я, вы ее прочтете?

Фрэнсис опешил.

– Что вас надоумило писать пьесу? – спросил он.

– Случай, – ответила она. – Мне довелось рассказывать покойному брату о визите к мисс Агнес в последний приезд в Англию. Его не заинтересовало содержание разговора, но поразил сам рассказ. Он сказал: «Происшедшее между вами ты изложила точным и выразительным языком театрального диалога. У тебя есть сценическая жилка. Попробуй написать пьесу. Можешь заработать на этом деньги». Вот это меня и надоумило.

Последние слова его потрясли.

– Но вам же не нужны деньги! – воскликнул он.

– Мне всегда нужны деньги. У меня расточительные вкусы. А имею я жалкие четыреста годовых и что осталось от других денег – фунтов двести в кредитных письмах.

Фрэнсис понял, что речь идет о тех десяти тысячах, что она получила от страховых контор.

– Профукать все эти тысячи! – воскликнул он.

Она дунула поверх сложенных пальцев.

– Вот так это делается, – холодно ответила она.

– Барон Ривар?

Она подняла на него вспыхнувшие гневом темные глаза.

– Мои дела – это моя тайна, мистер Уэствик. Я сделала вам предложение, и вы пока не ответили мне. Не говорите «нет», сначала подумайте. Вспомните, какую жизнь я прожила. Мало кто, включая драматургов, столько же перевидал. Я изведала удивительные приключения, наслушалась замечательных историй, я присматривалась, я запоминала. И что же, в моей голове не наберется материала на пьесу, представься мне возможность написать ее? – Минуту помолчав, она снова проявила непонятный интерес к Агнес: – Когда вы ожидаете здесь мисс Локвуд?

– Какое это имеет отношение к вашей будущей пьесе, графиня?

Та словно бы затруднилась подходящим ответом. Наполнив второй стакан мараскиновым пуншем, она на добрую половину опустошила его, прежде чем заговорить.

– Это имеет самое прямое отношение к моей будущей пьесе, – отрезала она. – Отвечайте же.

И Фрэнсис ответил:

– Мисс Локвуд может быть здесь через неделю, если не раньше.

– Отлично. Если через неделю я буду жива и на воле, а иначе говоря, в здравом рассудке – не прерывайте, я знаю, о чем говорю, – у меня будет готов набросок, по которому можно будет видеть, на что я способна. Еще раз спрашиваю вас: вы прочтете?

– Безусловно, прочту. Но я не понимаю, графиня…

Подняв руку, она призвала его к молчанию и допила второй стакан пунша.

– Я – живая загадка, – сказала она. – И вам хочется меня разгадать. Что ж, вот вам отгадка. Широко распространена глупая идея, что-де уроженцы теплых стран обладают богатым воображением. Это глубочайшее заблуждение. Таких прозаических людей, как в Италии, Испании, Греции и других южных странах, вы больше нигде не встретите. Мир фантазии и духа от рождения недоступен им. Редко-редко, однажды в несколько столетий, среди них рождается гений, и это то исключение, что подтверждает правило. Так вот, я хоть и не гений, но, на свой скромный лад, тоже, думается мне, исключение. Мне перепала толика воображения, которым столь щедро одарены англичане и немцы в ущерб итальянцам, испанцам и прочим. Каков же результат? Мое воображение приняло болезненный характер. Меня томят предчувствия, превратившие грешную мою жизнь в один нескончаемый ужас. Но речь сейчас не о том, что они собой представляют, мои предчувствия. Достаточно того, что они совершенно подчинили меня себе. По собственному страшному произволу они гонят меня за моря и земли, они терзают меня даже сейчас! Отчего я им не противлюсь, вы скажете? Ха! Я противлюсь. И сейчас, с помощью доброго пунша, пытаюсь противиться. Я пестовала в себе труднейшую добродетель: здравый смысл. И здравомыслие порой внушает мне, что я небезнадежна. Был случай, когда окружающую меня явь я посчитала бредовым измышлением, – и я даже советовалась с английским врачом! И вообще трезвые сомнения посещают меня. Но что толку говорить сейчас об этом! Кончается это всегда теми же неотступными кошмарами. Через неделю я буду знать: судьба решает мое будущее, или оно в моих руках? Если последнее, то я намерена загрузить мое изболевшее воображение работой, о чем я вам уже сказала. Вы понимаете меня хоть чуточку лучше? О деле мы договорились, и не выйти ли нам теперь, дорогой мистер Уэствик, из этой душной комнаты на свежий воздух?

Они встали. Про себя Фрэнсис заключил, что мараскиновый пунш – другой причины он не видел – развязал графине язык.

Глава 5

– Мы еще увидимся? – спросила она, протягивая ему на прощание руку. – О пьесе, я считаю, мы договорились?

Фрэнсис вспомнил вечернее происшествие в перенумерованной комнате.

– С моим пребыванием в Венеции все неопределенно, – ответил он. – Если вы еще что-то имеете сказать об этой вашей театральной затее, то лучше сделать это сейчас. Вы остановились на каком-нибудь сюжете? Я лучше вас знаю английскую публику, и, если ваш сюжет не годится, я мог бы сберечь вам и время, и силы.

– Когда я пишу, мне неважно, о чем я пишу, – не задумываясь, ответила она. – Если у вас есть свой сюжет – милости просим. Я отвечаю за характеры и диалоги.

– Вы отвечаете за характеры и диалоги! – повторил Фрэнсис. – Смело сказано для начинающего автора. Интересно, поколеблется ли ваша самонадеянность, предложи я вам рискованный сюжет, какой только возможен на театральных подмостках? Не желаете ли, графиня, потягаться с Шекспиром и испытать себя в драме с призраком? При этом – доподлинный случай, события происходят в этом самом городе и прямо касаются нас с вами.

Схватив его за руку, она потянула его из-под людной колоннады на пустынную площадь.

– Говорите! – приказала она. – Здесь нас не слышат. Каким образом это касается меня?

Она нетерпеливо встряхнула его, ожидая признания. Он был в нерешительности. Пока его забавляла ее неискушенная вера в свои силы, он отчасти валял дурака. Теперь он видел всю серьезность ее намерений, и ему было не до шуток. Ведь она знала все, чем жило старое палаццо до своего преображения в отель, и, вполне возможно, предложит хоть какое-то объяснение случившемуся с его братом и сестрой, да и с ним тоже. А нет – так, может, проговорится о чем-то своем, личном? И опытный драматург с ее подсказки сделает пьесу. У него была одна забота в жизни: благополучие его театра. «Может, сами «Корсиканские братья»[9] идут мне в руки, – думал он. – Этакая новинка соберет мне десять тысяч фунтов, не меньше!»

С этими мыслями (а не будь он беззаветно предан своему делу – плохой он тогда антрепренер) Фрэнсис, не мучаясь больше сомнениями, рассказал, какие испытания выпали ему в этом окаянном отеле и что пережили его близкие. Он не упустил сказать и про темную горничную миссис Норбери с ее суеверным ужасом.

– Грустная история, если задуматься, – заметил он. – Но есть драматическое зерно в самой мысли, что призрак дает о себе знать близким родственникам, когда те по очереди оказываются в роковой комнате, и что кому-то одному выходец с того света объявится и поведает страшную тайну. Вот вам, графиня, и материал для пьесы – первоклассный материал!

Он умолк. Она не двигалась и молчала. Наклонившись, он заглянул ей в лицо.

Попытайся он специально привести ее в такое состояние, он и тогда бы настолько не преуспел. Перед ним стоял каменный истукан – как тогда, перед Агнес, давший наконец ясный ответ о Феррари. Пустой, остановившийся взгляд, помертвелое лицо. Фрэнсис взял ее за руку – холодную, как камни, на которых они стояли. Он спросил, не дурно ли ей.

Она была недвижна. С таким же успехом он мог толковать с мертвецом.

– Не достанет же у вас глупости, – сказал он, – принять всерьез, что я вам тут наговорил!

Тут у нее дрогнули губы. Похоже, она что-то пыталась сказать ему.

– Громче, – попросил он. – Я не слышу.

Она с трудом приходила в чувство. Чуть прояснился тусклый, стылый взгляд. Наконец он ее услышал.

– Нет, о том свете я не думала, – глухо, как во сне, выговорила она.

Мыслями она вернулась к памятному разговору с Агнес; она припомнила сорвавшееся признание, неотвратимость новой встречи. Ничего не ведавший Фрэнсис только растерянно взирал на нее. С отсутствующим видом, смутно глядя на него, она глухим, ничего не выражающим голосом перебирала свои мысли:

– Я сказала, что в следующий раз нас сведет какой-нибудь пустячный случай. Но нет, не пустячный случай сведет нас. Сказала, что могу оказаться тем человеком, кто расскажет ей, что сталось с Феррари, – если она вынудит меня к этому. А не другая ли это будет сила? Не он ли вынудит меня рассказать? И когда она увидит его, увижу ли я его тоже?

Она понурила голову; тихо сомкнулись тяжелые веки; она испустила протяжный, мучительный стон. Пытаясь ее ободрить, Фрэнсис взял ее под руку.

– Ну-ну, графиня, вы утомились и перенервничали. Мы с вами чересчур разговорились. Позвольте, я провожу вас в отель. Это далеко?

Когда он двинулся и повлек ее за собой, она вздрогнула, словно очнувшись от сна.

– Недалеко, – слабо сказала она. – Старый отель на набережной. Что-то странное творится с головой: я забыла его название.

– «Даниэли»?

– Да!

Он медленно шел с нею. Она молчала всю дорогу до Пьяцетты. Когда перед ними открылась залитая лунным светом лагуна и он свернул в сторону Рива дели Скиавони, она задержала его.

– Мне надо сказать еще кое-что. Я подумаю и вспомню.

Ускользнувшая мысль вернулась не скоро.

– Вы будете сегодня ночевать в этой комнате? – спросила она.

Он объяснил, что на эту ночь комната остается еще за прежним постояльцем.

– Но завтра управляющий отдает ее мне, – добавил он, – если я пожелаю взять.

– Не надо, – сказала она, – уступите ее.

– Это кому же?

– Мне.

Он вздрогнул.

– Вы в самом деле хотите ночевать завтра в этой комнате после всего, что я вам рассказал?

– Я должна в ней переночевать.

– Вам не страшно?

– Мне смертельно страшно.

– Охотно верю, проведя с вами сегодняшний вечер. Зачем вам эта комната? Что вас вынуждает?

– Меня ничто не вынуждало ехать в Венецию, когда я распрощалась с Америкой, – ответила она. – Тем не менее я приехала сюда. Я должна снять эту комнату и оставаться в ней, пока… – Она оборвала себя. – Впрочем, неважно, – сказала она. – Вам это неинтересно.

Спорить с ней было бесполезно. Фрэнсис переменил разговор.

– Сегодня мы уже ничего не решим, – сказал он. – Я зайду к вам завтра утром и спрошу, что вы надумали.

Они снова направились к отелю. У подъезда Фрэнсис спросил, под своим ли имеем проживает она сейчас в Венеции.

Она покачала головой.

– Здесь помнят вдову вашего брата. Здесь помнят графиню Нарону. А я хочу, чтобы незнакомые люди ничего не слышали обо мне, и поэтому называюсь простой английской фамилией. – Она запнулась и замерла. – Что же со мною происходит? – пробормотала она. – Что-то я помню, что-то забываю. Забыла «Даниэли», а теперь еще и свое имя.

Она спешно потянула его за собой в вестибюль, где на стене висел список постояльцев. Медленно спускаясь по столбцу, ее палец уткнулся в английскую фамилию: «Миссис Джеймс».

– Не забудьте, когда придете завтра утром, – сказала она. – Какая у меня тяжелая голова. Спокойной ночи.

Фрэнсис вернулся к себе в отель, гадая, что принесет завтрашний день. В его отсутствие дела приняли неожиданный оборот. В вестибюле служащий попросил его зайти в личный кабинет управляющего. Тот ждал его с озабоченным видом, словно готовясь сообщить нечто серьезное. Он выразил сожаление, что мистер Фрэнсис Уэствик, подобно другим членам своей семьи, столкнулся с серьезными неудобствами в новом отеле. Под строгим секретом ему сообщили, что мистера Уэствика никоим образом не устраивает воздух в верхней комнате. Не осмеливаясь входить в обсуждение этого предмета, он просит, ввиду случившегося, не считать комнату оставленной за мистером Уэствиком.

Отчасти раздраженный тоном, каким говорил управляющий, Фрэнсис сорвался.

– Весьма и весьма возможно, что я отказался бы ночевать в этой комнате, если бы она была за мной оставлена, – сказал он. – Прикажете убираться из отеля?

Управляющий увидел свой промах и поспешил его исправить:

– Что вы, сэр! Мы не пожалеем усилий, чтобы вы чувствовали себя удобно у нас. Простите, если я чем-нибудь вас обидел. Репутация такого заведения – вещь чрезвычайно серьезная. Смею ли я надеяться, что вы окажете нам громадную услугу, промолчав о случившемся? Оба французских джентльмена любезно обещали сохранить это в тайне.

Приняв извинения, Фрэнсис, как вежливый человек, согласился и на просьбу управляющего. «Вот и рухнул безумный план графини, – думал он, отправляясь спать. – Тем лучше для графини!»

Наутро он встал поздно. На вопрос о его французских друзьях ему ответили, что оба джентльмена уехали в Милан. Проходя вестибюлем в ресторан, он обратил внимание на то, как главный швейцар метит цифрами прибывшую кладь, прежде чем ту разнесут по номерам. Его особенно заинтересовал один сундук, весь обклеенный дорожными бирками. Швейцар как раз писал на нем мелом: «13А». Фрэнсис посмотрел карточку на крышке. Там значилась обычная фамилия: «Миссис Джеймс». Он тотчас навел справки о владелице багажа. Дама приехала рано утром и сейчас находится в читальной комнате. Заглянув туда, он нашел ее в одиночестве. Он прошел в комнату и стал перед графиней.

Опустив голову и сложив на груди руки, та сидела в темном углу.

– Да, – досадливым голосом предупредила она его вопрос, – я решила, что будет лучше не ждать вас, а поспешить сюда, пока номер никому не сдали.

– Вы надолго его сняли? – спросил Фрэнсис.

– Вы сказали, что мисс Локвуд будет здесь через неделю. На неделю и сняла.

– При чем тут мисс Локвуд?

– При том, что она должна переночевать в этой комнате. Я уступлю ей комнату, когда она приедет.

Фрэнсис начал уяснять себе суеверную подоплеку ее намерений.

– Неужто вы, образованная женщина, думаете заодно с горничной моей сестры! – вскричал он. – Да и будь оно серьезно, ваше нелепое суеверие, вы неправильно беретесь доказать его истинность. Уж если ничего не видели ни я, ни мой брат и сестра, то почему вместо нас что-то обнаружит Агнес Локвуд? Она дальняя родственница нам, Монтбарри. Всего-навсего кузина.

– Она была ближе вас всех сердцу ушедшего Монтбарри, – твердо сказала графиня. – До своего последнего часа мой жалкий супруг раскаивался, что оставил ее. Она, конечно, увидит то, что вам не дано было видеть, и посему этой комнаты ей не миновать.

Фрэнсис терялся в догадках, какие причины движут ею.

– Не понимаю, вам-то какой интерес ставить этот небывалый опыт?

– По мне лучше бы его не ставить. По мне лучше бежать из Венеции и больше никогда не видеть ни Агнес Локвуд, ни кого-либо из вашего семейства.

– Что же вам мешает это сделать?

Она взвилась с кресла и дико глянула на него.

– А вот это я знаю не лучше вас, – выдохнула она. – Какой-то силой, превозмогающей мою волю, я увлекаюсь к гибели. – Она упала в кресло и движением руки велела ему уйти. – Оставьте меня с моими мыслями.

Фрэнсис оставил ее, теперь уже окончательно убежденный в том, что она не в своем уме. Днем он ее больше не видел. Ночь, насколько он мог знать, прошла спокойно. На завтрак он пошел рано, решив подождать в ресторане, когда появится графиня. Как и накануне, хмурая, вялая и замкнутая, она вошла и чуть слышным голосом заказала себе завтрак. Он поспешил к ее столику и спросил, как прошла ночь.

– Никак, – ответила она.

– Вы спали как обычно?

– Совершенно верно. Вы не получали сегодня писем? Не узнали, когда она приезжает?

– Не получал. Вы в самом деле хотите остаться здесь? Сегодняшняя ночь не переубедила вас в том, что вы вчера говорили мне?

– Ни в малейшей степени.

Когда она спрашивала об Агнес, ее лицо оживилось каким-то лучиком, сразу погасшим, когда он ответил. В том, как она глядела на него, говорила, ела, выражалось безучастное смирение женщины, утратившей надежды, интересы – все утратившей! – и способной лишь передвигаться и удовлетворять естественные потребности.

Как это вменено в обязанность всем приезжающим, Фрэнсис отправился посетить гробницы Тициана и Тинторетто. За эти несколько часов в отель пришло письмо на его имя. Писал брат Генри, настоятельно советуя немедля возвращаться в Милан. Только что вернувшийся из Венеции владелец парижского театра пытался более высоким жалованьем переманить уже нанятую Фрэнсисом известную танцовщицу.

Выложив эту поразительную новость. Генри сообщил далее, что лорд и леди Монтбарри с Агнес и детьми приезжают в Венецию через три дня. «Они ничего не знают о наших злоключениях в отеле, – писал Генри, – и телеграфировали управляющему, какие им нужны условия. Будет глупостью и суеверием, если мы их предупредим и отпугнем дам и девочек от лучшего отеля в Венеции. Нас много на этот раз – что нам призраки! Я, разумеется, их встречу и еще раз попытаю удачу в этом, как ты его называешь, «отеле с привидениями». Артур Барвилл с женой тоже скоро приедут. Они сейчас в Тренто; обе родственницы нашей новобрачной согласились ехать с ними дальше, до Венеции».

Возмущенный поведением парижского коллеги, Фрэнсис собрался в тот же день ехать в Милан.

Уходя из отеля, он спросил управляющего, пришла ли телеграмма от брата. Оказалось, пришла, и, к изумлению Фрэнсиса, даже номера были оставлены.

– Я полагал, что никого из нашей семьи вы уже не пустите на порог, – ядовито сказал он.

В том же тоне (но и в меру уважительно) управляющий ответил:

– Номеру «тринадцать-а» ничто не угрожает, сэр: его занимает постороннее лицо. Я служащий компании и не намерен лишать отель дохода.

После таких слов Фрэнсису оставалось только попрощаться. Хоть и стыдно было в этом признаться, но ему до смерти хотелось узнать, что тут будет, когда приедет Агнес. К тому же «миссис Джеймс» доверилась ему, и он ценил это доверие. С этим чувством он сел в гондолу.

На третий день к вечеру, как и было договорено, прибыл лорд Монтбарри со всей своей компанией.

Из окна своей комнаты их приезд видела «миссис Джеймс». Первым из гондолы вышел милорд. Он подал руку жене, потом вывел на ступеньки всех троих детей. Последней в дверном проеме кабины появилась Агнес и, тоже дав руку лорду Монтбарри, ступила на набережную. Она была в шляпе без вуали. Глядевшая в театральный бинокль графиня отметила, что на ступенях перед дверью она остановилась и окинула взглядом палаццо и что лицо у нее было очень бледное.

Глава 6

Лорда и леди Монтбарри принял эконом: управляющий еще день-два будет отсутствовать по делам отеля.

На первом этаже путешественникам были оставлены три комнаты, все смежные: две спальни и гостиная. В этой части заявленные условия были соблюдены, но с третьей спальней, для Агнес и старшей дочери лорда Монтбарри, в дороге спавшей у нее, повезло меньше. Спальня, примыкавшая к гостиной справа, уже была занята вдовой англичанкой; не оказалось свободных спален и в другом конце коридора. Агнес могли предоставить только подходящую комнату на втором этаже. Тщетно роптала леди Монтбарри на то, что их спутницу отселили от них. Эконом вежливо намекнул, что не представляется возможным просить других постояльцев уступить свою комнату. Оставалось только, посокрушавшись, утешить Агнес тем, что ее спальня на втором этаже занимает одно из лучших помещений в той части дома.

Когда эконом удалился, леди Монтбарри заметила, что сама Агнес отсиживается в стороне и к вопросу о спальне не проявляет ни малейшего интереса. Ей нездоровится? Нет, просто притомилась в поезде. Слышавший это лорд Монтбарри предложил ей с полчаса прогуляться с ним и подышать вечерней прохладой. Агнес с радостью согласилась. Они направились в сторону площади Святого Марка, где продувает ветерок с лагуны. Агнес впервые была в Венеции. На ее впечатлительную душу дивный город на воде излил все свое очарование. Предполагаемые полчаса растянулись на час, когда лорд Монтбарри наконец убедил свою спутницу вспомнить о заждавшемся их обеде. Проходя колоннадой, они даже не обратили внимания на некую даму в глубоком трауре, бесцельно слонявшуюся по площади. А та вздрогнула, узнав Агнес рядом с новым лордом Монтбарри, помешкала минуту и пошла за ними к отелю, держась на безопасном расстоянии.

Радостная леди Монтбарри встретила Агнес новостью.

Не прошло и десяти минут, как они ушли на прогулку, когда эконом принес леди Монтбарри набросанную карандашом записку. Писавшая оказалась не кем иным, как вдовой, занимавшей соседнюю с гостиной комнату, что так тщетно пыталась добиться для Агнес ее светлость. Назвавшись мисс Джеймс, любезная вдова писала, что слышала от эконома о неприятностях леди Монтбарри в связи с комнатами. Миссис Джеймс совсем одна, и, будь у нее просторная и удобная комната, ей безразлично, на каком этаже спать. Поэтому она от души предлагает обменяться комнатами с мисс Локвуд. Ее вещи уже вынесли, и мисс Локвуд может размещаться в номере 13А, он в ее полном распоряжении.

– Я немедленно пожелала видеть миссис Джеймс, – продолжала леди Монтбарри, – и лично поблагодарить ее за необычайную доброту. Но мне передали, что она ушла и не сказала, когда вернется. Я написала ей благодарственную записочку и высказала надежду, что завтра же будем иметь удовольствие выразить миссис Джеймс свою признательность. Пока же, Агнес, я распорядилась перенести вниз твои вещи. Иди и убедись, дорогая, что эта славная дама уступила тебе самую прелестную комнату в доме.

Засим она оставила Агнес, дабы та не запоздала с обеденным туалетом.

Новая комната сразу же приглянулась Агнес. Через высокую стеклянную дверь, выходившую на балкон, открывался великолепный вид на канал. Росписи на стенах и потолке были искусной копией рафаэлевских композиций в Ватикане. В огромном гардеробе с необычной величины отделениями можно было развесить вдвое больше платьев, чем их водилось у Агнес. В углу комнаты, у изголовья постели, имелась ниша, превращенная в раздевалку и через дверь выходившая на черную лестницу, которой пользовались слуги. Удовлетворившись беглым осмотром, Агнес быстро переоделась к обеду. Когда она возвращалась в гостиную, встретившаяся в коридоре горничная попросила у нее ключ.

– Я приберу в комнате и приготовлю постель, мисс, – сказала женщина, – а ключ принесу вам в гостиную.

Пока горничная занималась своим делом, из-за балюстрады второго этажа ее высматривала одинокая дама. Выйдя из комнаты через раздевалку и черную лестницу, горничная появилась с ведром в руках. Когда она скрылась из виду, дама со второго этажа (надо ли говорить, что это была сама графиня) сбежала по лестнице, вошла в спальню из коридора и спряталась в пустом отделении гардероба. Вернувшись, горничная закончила уборку, закрыла изнутри дверь раздевалки, снаружи заперла входную дверь и отнесла ключ Агнес – в гостиную.

Путешественники уже садились за свой запоздалый обед, когда кто-то из детей заметил, что при Агнес нет ее часов. Может, забыла в спальне, когда в спешке одевалась? Она отправилась искать часы, а леди Монтбарри вдогонку посоветовала еще проверить запоры: вдруг в доме поворовывают? Как она и ожидала, часы она забыла на туалетном столике. Памятуя совет леди Монтбарри, она повертела ключом в двери раздевалки. Замок был надежный. Она вышла из спальни и заперла за собой входную дверь.

Сразу после ее ухода графиня, страдая без воздуха в гардеробе, рискнула покинуть свой тайник.

Войдя в раздевальню, она послушала у двери, когда стихнет в коридоре. Потом она отперла дверь, вышла и мягко замкнула ее за собой; если посмотреть теперь изнутри, ручка стояла так же, как ее оставила, заперев дверь, Агнес.

Они еще обедали, когда к ним присоединился Генри Уэствик, вернувшийся из Милана.

Когда он появился на пороге зала и потом, когда, приблизившись, жал ей руку, в Агнес и раз, и другой встрепенулось навстречу его радости ее дремавшее чувство. Всего на одну секунду она подняла на него глаза и тут же убедилась, что молчком подала ему надежду: он весь расцвел от счастья. Она смешалась и спряталась за расспросы о родственниках, покинутых в Милане.

Подсев к столу, Генри забавно живописал, как разбирался брат Фрэнсис с корыстной танцовщицей и беспринципным управляющим французским театром. Дело было зашло в тупик, и вынужден был вмешаться закон, решивший спор в пользу Фрэнсиса. Одержав победу, сей театральный деятель тотчас уехал в Лондон, куда его позвали новые заботы. Завершал он свое путешествие, как, впрочем, и начинал его, в сопровождении сестры. После двух кошмарных ночей в венецианском отеле миссис Норбери зареклась возвращаться в него и просила извинить ее отсутствие на семейном торжестве – по причине нездоровья. В ее возрасте переезды утомительны, и она рада вернуться в Англию под присмотром брата.

Застольная беседа журчала, время было к ночи – давно пора отсылать детей спать.

Когда вместе со старшей девочкой Агнес поднялась уходить, ее поразила перемена в поведении Генри. Он посерьезнел, замкнулся; племянницу, желавшую ему приятных сновидений, он вдруг спросил:

– Скажи, Мэриан, где ты сегодня спишь?

Озадаченная этим вопросом, Мэриан отвечала, что будет спать, как всегда, у тети Агнес. Не удовлетворившись, Генри справился, далеко ли их спальня от комнат, где ночуют остальные. Теряясь в догадках, зачем ему это нужно, Агнес сменила девочку и рассказала, на какую жертву пошла миссис Джеймс ради ее удобства.

– Благодаря любезности этой дамы, – сказала она, – мы с Мэриан обитаем рядом с гостиной.

Генри промолчал; пропуская их перед собою в дверь, он казался чем-то раздосадованным. В коридоре он пожелал им доброй ночи, подождав, убедился, что они вошли в роковую угловую комнату, и резким голосом позвал брата:

– Выйди, Стивен! Надо покурить.

Когда братья смогли говорить без помех, Генри объяснил, чего ради он учинил этот странный допрос о спальнях. Фрэнсис рассказал ему о своей встрече с графиней и о том, что из этого последовало; сейчас он, боясь упустить малейшую подробность, повторил его рассказ Стивену.

– Причина, по которой эта женщина уступила свою комнату, – закончил он, – меня не убеждает. Не надо пугать женщин, передавая наш разговор, но, может быть, ты предупредишь Агнес, чтобы она получше заперла дверь?

Лорд Монтбарри ответил, что жена уже предупредила ее об этом и что Агнес из тех, кто позаботится и о себе, и о своей младшей компаньонке. Вообще же в графине с ее суевериями он видел одно фиглярство. Да, забавно, но стыдно даже на одну минуту принимать это всерьез.

Пока джентльмены оставались на улице, в комнате, уже связавшей себя с разными поразительными явлениями, разыгралось еще одно удивительное событие, на этот раз с участием старшей дочери лорда Монтбарри.

Пока Мэриан готовили ко сну, она вряд ли даже осмотрелась на новом месте. Став же на колени помолиться, она подняла глаза на потолок в изголовье постели. В следующую секунду она всполошила Агнес, испустив вопль ужаса и тыча пальцем в бурое пятно на белой филенке лепного потолка.

– Это пятно крови! – кричала девочка. – Уведите меня! Я не буду тут спать!

Урезонивать ее, пока она в комнате, было бесполезно, и кое-как укутав Мэриан в халат, Агнес отвела ее к матери в гостиную. Там они обе, как могли, принялись успокаивать и ободрять дрожавшего ребенка. Все было напрасно: никакими уговорами нельзя было перебить впечатление, оставшееся в ее неокрепшем, чутком сознании. Мэриан не могла объяснить, отчего ее охватил ужас; не могла сказать, почему пятно на потолке показалось ей кровавым. Ей было ясно одно: она умрет от ужаса, если увидит это снова. Делать было нечего, решили, что девочка переночует в комнате с младшими сестрами и няней.

Через полчаса Мэриан мирно спала, обняв за шею сестренку. Леди Монтбарри отправилась к Агнес посмотреть пятно, нагнавшее страх на ее ребенка. Его и разглядишь-то не сразу – такое оно маленькое. И скорее всего, его посадил неловкий маляр либо из номера сверху просочилась пролившаяся вода.

– Я все-таки не могу понять, почему Мэриан дала этой чепухе такое ужасное толкование, – заметила леди Монтбарри.

– Боюсь, нет ли тут няниной вины, – предположила Агнес. – Не рассказала ли она Мэриан какую-нибудь страшную небылицу, оставившую вот этот печальный след. Занимаясь детьми, люди, увы, не сознают, насколько опасно возбуждать их воображение. Ты поговори завтра с няней.

Леди Монтбарри восхищенно оглядела комнату.

– Загляденье, а не комната, – сказала она. – Ты-то, надеюсь, не откажешься тут спать?

Агнес рассмеялась.

– Я так устала, – ответила она, – что мне легче распрощаться с тобой, чем тащиться в гостиную.

Леди Монтбарри повернулась к двери.

– Я вижу, ты оставила шкатулку на столе, – заметила она. – Не забудь запереть другую дверь, на черную лестницу.

– Я уже заперла ее собственным ключом, – сказала Агнес. – Я тебе ни за чем не понадоблюсь больше?

– Нет, дорогая, спасибо. Я, как и ты, не чаю добраться до постели. Спокойной ночи, Агнес, желаю тебе приятных сновидений в твою первую ночь в Венеции.

Глава 7

Заперев за леди Монтбарри дверь, Агнес надела халат и занялась разборкой вещей. Спеша переодеться к обеду, она схватила что подвернулось, а дорожный костюм кинула на постель. Сейчас она впервые открыла гардероб и стала развешивать платья в просторном левом отделении.

Через несколько минут ей наскучило это занятие, и она решила не трогать сундуки до завтра. Не стихавший весь день горячий южный ветер давал о себе знать и ночью. В комнате стояла духота; Агнес накинула шаль и вышла на балкон.

Ночь была темная, хмурая, взгляду не на чем было остановиться. Внизу провалом чернел канал; на беззвездном и безлунном небе смутно обозначались темные массы противоположных домов. Редко-редко слышался далекий остерегающий крик позднего гондольера, когда он в опасной темени выплывал из-за поворота. Ближе хлюпали весла невидимых гондол, привозивших постояльцев в отель. Когда бы не эти звуки, в ночной Венеции была, можно сказать, могильная тишина.

Облокотившись на балконный парапет, Агнес безучастно погрузила взгляд в темную пустоту. Ее мысли обратились к несчастному, кто нарушил обет верности ей и умер в этом самом доме. Со времени ее приезда в Венецию что-то в ней переменилось, какие-то новые настроения возобладали. Впервые, сколько она помнила, сострадание и жалость были не единственными чувствами, что она испытывала при мысли о покойном Монтбарри. В ее кроткой и великодушной душе вдруг нашлось место неведомой прежде острой обиде. О пережитом унижении она думала с тем же негодованием, что и Генри Уэствик, а ведь сама же корила его, когда он оскорбительно отзывался о брате в ее присутствии. Ее вдруг охватили страх и неверие в себя. Она отшатнулась от мрачного провала с темной водой на дне, словно его таинственная тьма и навеяла эти чувства. Захлопнув балконную дверь, она сбросила шаль и, уступая неодолимому желанию осветить свой одинокий приют, зажгла свечи на камине.

После наружного мрака разлившийся вокруг живительный свет взбодрил ее. Она совсем по-детски радовалась огню.

«Так что же, – спросила она себя, – ложиться в постель? Ну нет!» Дремотную усталость, которая одолевала ее полчаса назад, как рукой сняло. Она снова занялась скучным делом – разборкой вещей, но уже через несколько минут оставила это занятие. Она села к столу и положила перед собой путеводитель. «Попробуем узнать что-нибудь о Венеции», – решила она.

Ее внимания едва хватило на первую страницу.

Мыслями ее завладел Генри Уэствик. В подробностях припоминая каждую мелочь прошедшего вечера, она неизменно видела его только с выигрышной стороны. Розовея лицом, она расчувствованно улыбалась про себя, упиваясь его чистой и застенчивой преданностью ей. Та хандра, что находила на нее в дороге, – не следствие ли она их долгой разлуки, которой еще добавляло горечи ее позднее раскаяние за суровый прием в Париже? Сознавая недвусмысленность этого вопроса, теряя почву под ногами, она убоялась несдержанности своих мыслей и тупо уставилась в книгу. Какие только поползновения к запретной нежности не укроет женский халат, когда женщина коротает ночное одиночество! Ведь если ее сердце оплакивает Монтбарри, то как же смеет она думать о другом мужчине, больше того – о любви? Какой позор, как это недостойно ее! Она снова попыталась вникнуть в путеводитель – и снова напрасно. Отложив книгу в сторону, она в отчаянии ухватилась за последнюю возможность отвлечься – снова стала разбирать багаж, намереваясь изнурить себя до последней степени, чтобы потом, валясь с ног, еле добраться до постели.

Некоторое время она заставляла себя заниматься этим однообразным делом – носить вещи из сундука в гардероб. Часы в вестибюле пробили полночь, она спохватилась, что уже поздно, и села в кресло у постели передохнуть.

В объявшей тишине ей сделалось неспокойно. Неужели она одна не спит до сих пор? Надо скорее исправляться. С нервозной поспешностью встав, она разделась. «Я потеряла целых два часа отдыха, – думала она, укладывая волосы на ночь и хмурясь своему отражению в зеркале. – Хороша же я буду завтра!»

Она погасила ночник, задула свечи, оставив лишь одну – на столике с другого края постели. Спичечницу и путеводитель на случай бессонницы она положила рядом со свечой, задула ее и опустила голову на подушку.

Постельный полог был подобран, чтобы легче дышалось. Повернувшись к столу спиной, она лежала на левом боку и в смутном свете ночника различала кресло. На его бледно-зеленой ситцевой обивке цвели розы. Торопя сон, она принялась их считать. Дважды ее сбивали посторонние шумы: сначала часы пробили половину первого, потом наверху с хамским безразличием к близким, чему быстро научается человечество в отеле, кто-то с грохотом выставил в коридор свои сапоги. Агнес все продолжала считать розы, пока наконец не сбилась совсем, хотела еще переждать и начать снова, но уже глаза слипались и тяжелела на подушке голова, и, прерывисто вздохнув, она провалилась в сон.

Она не знала, сколько длился этот первый сон. Потом она будет вспоминать, что проснулась неожиданно.

Переход от сна к яви она совершила, если можно так выразиться, одним прыжком и уже сидела в постели неведомо зачем, неведомо к чему прислушиваясь. В голове у нее был сумбур, сердце бешено стучало. За время ее сна кое-что произошло – впрочем, мелочь: погас ночник – и ее окружала абсолютная темнота.

Она нащупала спичечницу. В голове еще был туман, и она не спешила зажигать свечу. Сейчас ей было приятно помешкать в темноте.

Немного приведя в порядок свои мысли, она задалась естественным вопросом. Что пробудило ее так внезапно и так странно ее возбудило? Дурной сон? Но ей ничего не снилось; во всяком случае, она не могла припомнить, чтобы ей что-то снилось. Эту тайну она не могла постигнуть, и темнота стала угнетать ее. Она чиркнула спичкой и зажгла свечу.

Желанный свет разлился по комнате, и она, щурясь, повернулась на другой бок.

В ту же минуту ужас ледяной хваткой сковал ее сердце.

Она была не одна!

Рядом с нею в кресле, выявленная светом, полулежала женщина. Откинув голову на спинку, уставив в потолок закрытые глаза, она словно была объята глубоким сном.

У потрясенной Агнес отнялся язык, она не знала, что делать. Чуть оправившись, она потянулась с постели и заглянула в лицо неведомо как попавшей в ее комнату ночной гостьи. Сразу узнав ее, она отпрянула с изумленным воплем: то был не кто иной, как вдова Монтбарри, сулившая ей новую встречу – и не где-нибудь, а в Венеции!

Гнев, которым она закипела в присутствии графини, вернул ей самообладание.

– Проснитесь! – окликнула она. – Как вы попали сюда? Как вы вошли? Уходите, не то я позову людей!

Последние слова она выкрикнула в полный голос. Они не произвели никакого впечатления. Еще подавшись вперед, она отважно схватила графиню за плечо и стала ее трясти. Но и эта попытка не пробудила спящую. Все так же она лежала в кресле, ничего не слыша, ничего не чувствуя, как мертвая. Да точно ли она спала? Не обморок ли это?

Агнес вгляделась – нет, не обморок. Спящая тяжело и шумно дышала; порой страшно скрежетала зубами; ее лоб густо усеяли бисерины пота. Медленно поднимались с колен и опускались сжатые в кулаки руки. Ее терзает кошмар? Или она чует какое-то тайное присутствие в этой комнате?

От этой мысли Агнес стало не по себе. Она решила разбудить ночную прислугу.

Шнурок звонка был с другой стороны, над столиком.

Она села прямо и потянулась к звонку, мельком подняв глаза. И обмерла. Рука бессильно упала. Задрожав, она повалилась на подушку.

В комнате был еще один гость.

Отделившись от потолка, над ней нависла словно ножом гильотины отрубленная голова.

Ни знак, ни звук не предварили ее появление. Она объявилась неслышно и вдруг. Ничего сверхъестественного не произошло и не происходило в комнате. В кресле безмолвно страдала женщина; за изножием постели темнело окно, за окном чернела ночь; на столе горела свеча – все оставалось на своих местах. И только прибавился один этот невыразимо страшный предмет. Только это и произошло – ни больше и ни меньше.

Она хорошо видела эту голову, залитую желтым светом. Оцепенев от ужаса, она не могла отвести от нее глаз.

Высохшее лицо, потемневшая, как у египетских мумий, сморщенная кожа. На шее она была светлее, в тех же буроватых крапинах, что пятно на потолке, которое перепуганная детская фантазия приняла за пятно крови. По остаткам выцветших усов на верхней губе и бакенбард в провалах щек можно было заключить, что это мужская голова. Смерть и время произвели свою опустошительную работу. Веки были сомкнуты. Волосы также выцвели и местами выгорели. Раздвинувшиеся сизые губы ощерили весь оскал. Совершенно неподвижная, когда она увидела ее, теперь голова стала медленно спускаться на простертую Агнес. И так же медленно стало заполнять комнату то сдвоенное зловоние, которое члены комиссии обнаружили в подвале палаццо, а Фрэнсис Уэствик, рискуя здоровьем, вдыхал в спальне нового отеля. Неостановимо снижаясь, эта жуткая невидаль остановилась совсем близко от Агнес и медленно обратилась к запрокинутому лицу спавшей в кресле женщины.

Все замерло. Потом таинственный толчок потревожил окоченелый покой мертвого лица.

Медленно разлепились веки, и показавшиеся глаза, сверкнув мертвым слюдяным блеском, грозно глянули на женщину в кресле.

Агнес видела этот взгляд, видела, как у живой так же медленно, по-мертвому разлепились веки, видела, как та поднялась, словно повинуясь безмолвному распоряжению, – и дальше она ничего не видела.

Очнувшись, она увидит солнце в окне, участливо склонившуюся леди Монтбарри и озадаченные мордашки заглядывающих в дверь детей.

Глава 8

– Ты имеешь кое-какое влияние на Агнес, Генри. Постарайся, чтобы она разумно посмотрела на это дело. Ведь решительно не из-за чего поднимать шум. Камеристка жены постучала к ней рано утром с чашкой чая. Не дождавшись ответа, она идет на черную лестницу. Дверь в раздевалку не заперта, Агнес лежит на постели в обмороке. С женой они привели ее в чувство, и она рассказала поразительную историю, которую я тебе передал. Ты сам мог видеть, что переезды вымотали бедняжку, она изнервничалась, и в таком состоянии очень просто перепугаться во сне. Она же упорно отказывается посмотреть на вещи здраво. Не подумай, что я ей выговаривал. Я, как мог, поддакивал ей. Еще я написал графине, что она может вернуться в свою комнату. Она ответила, что решительно не желает этого. Чтобы не было огласки, я договорился на ночь-другую оставить комнату за нами, а пока что Агнес будет поправляться под присмотром жены. Что еще от меня требуется? На все расспросы Агнес я отвечал в меру своего разумения; все, что ты вчера рассказал мне о Фрэнсисе и графине, я ей передал. Но при всем моем старании я не могу утешить ее. Я отчаялся и ушел. Будь молодцом, ступай к ней в гостиную и как-нибудь постарайся ее успокоить.

Такова была разумная позиция лорда Монтбарри в этом деле. Ничего не сказав в ответ, Генри прямо направился в гостиную.

Агнес возбужденно ходила по комнате.

– Если ты пришел повторить все, что мне говорил твой брат, – выпалила она, не дав ему открыть рот, – то можешь не трудиться. Мне не нужен здравый смысл – мне нужен настоящий друг, который меня поймет.

– У тебя он есть, – невозмутимо сказал Генри, – ты это знаешь.

– Ты правда веришь, что я не ошиблась и это был не сон?

– Я знаю, что ты не ошиблась, – по крайней мере, в одном отношении.

– В каком же?

– В отношении графини. Она на самом деле…

Агнес перебила его.

– Почему я только сегодня утром узнала, что графиня и миссис Джеймс – одно лицо? – спросила она с подозрением. – Почему мне не сказали вчера вечером?

– Ты забыла, что вы договорились о перемене комнат, когда меня еще не было в Венеции, – ответил Генри. – И все равно меня подмывало сказать, но вы вовсю готовились ко сну, я бы только внес панику и встревожил тебя. И я отложил разговор на утро, узнав от брата, что ты сама приняла меры против незваных гостей. Уму непостижимо, как можно было проникнуть в твою комнату. Как бы то ни было, графиня рядом с твоей постелью тебе не приснилась. Сама графиня это подтверждает.

– «Сама графиня»? – жадно переспросила Агнес. – Ты видел ее сегодня утром?

– Я только что от нее.

– Что она делала?

– Писала, забыв обо всем на свете. Пока я не догадался назвать твое имя, она даже глаз на меня не подняла.

– Она, конечно, вспомнила про меня?

– С трудом. Поскольку иначе она вообще не стала бы мне отвечать, я сказал, что пришел к ней от тебя. Тогда она заговорила. Она не только призналась в том, что заманила тебя в эту комнату из суеверных побуждений, в которых открылась Фрэнсису, но и подтвердила, что этой ночью была у тебя, чтобы, как она выражается, «увидеть, что ты увидела». Я попытался узнать, каким образом она попала в твою комнату. Но тут, к несчастью, ее взгляд упал на рукопись, и она снова занялась писаниной. «Барону нужны деньги, – сказала она. – Меня заждалась пьеса». Сейчас невозможно дознаться, что она видела в твоей комнате или что ей снилось этой ночью. Судя по тому, что рассказал брат, и по собственным моим прежним впечатлениям, эта несчастная в силу каких-то недавних причин сильно сдала. Она просто нетверда в рассудке – может, после сегодняшней ночи. Вот тебе доказательство: она говорит мне о бароне, как о живом человеке, а Фрэнсису сказала, что он умер. И он действительно умер. В Милане консул Соединенных Штатов показывал нам американскую газету с некрологом. Если я правильно понимаю, оставшейся у нее толикой здравого ума целиком овладела одна безумная идея: она напишет пьесу, а Фрэнсис поставит ее у себя в театре. Он признался, что обнадежил ее возможностью заработать деньги таким путем. По-моему, он зря это сделал. Ты не согласна со мной?

Вместо ответа Агнес резко встала с кресла.

– Окажи мне еще одну любезность, Генри, – сказала она. – Отведи меня к графине.

Генри заколебался.

– Ты в силах ее видеть после ночных потрясений? – спросил он.

Она вздрогнула, краска отхлынула от лица, она стояла мертвенно бледная. Решимость, однако, не покидала ее.

– А ты знаешь, что я видела ночью? – слабо спросила она.

– Не говори об этом! – остановил ее Генри. – Зачем без нужды волновать себя?

– Я не могу не говорить об этом. У меня в голове стучат страшные вопросы. Я понимаю, что это нельзя было опознать, и все равно спрашиваю себя снова и снова: в чьем обличье оно явилось? Феррари? Или… – Она смолкла, унимая дрожь. – А графиня знает. Мне нужно видеть графиню! – горячо заключила она. – Страшно – не страшно, но я должна попробовать. Пойдем, пока я действительно не испугалась.

Генри тревожно взглянул на нее.

– Если ты действительно решилась, – сказал он, – то, согласен, лучше тебе повидать ее скорее. Ты помнишь, как она прорвалась к тебе в Лондоне и повела странные речи о твоем будто бы влиянии на нее?

– Отлично помню. Почему ты спрашиваешь?

– Именно по этой причине. Сомнительно, чтобы в своем теперешнем состоянии она долго оставалась в бредовом убеждении, что ты-де ангел-мститель, предъявляющий ей счет за все ее злодеяния. Так, может, ты используешь свое влияние, покуда она способна его воспринимать?

Он ждал, что ответит Агнес. Она взяла его за руку и молча повела из комнаты.

Они поднялись на второй этаж и, постучавшись, вошли к графине.

Та, не поднимая головы, писала за бюро. Оторвавшись, она увидела Агнес, и в ее диком темном взоре смутно выразилось недоумение. Память и соображение медленно возвращались к ней. Перо выпало из пальцев. Осунувшаяся, трепеща, она вглядывалась в Агнес и наконец узнала ее.

– Пробил мой час? – глухим, смиренным голосом спросила она. – Но дайте же мне малую отсрочку, я еще не кончила мой опус.

Она упала на колени и моляще воздела руки, сжатые в кулаки. Агнес еще далеко не оправилась от ночного потрясения, и новое испытание было не для ее нервов. Перемена в графине поразила ее до такой степени, что совершенно лишила ее способности говорить и действовать. Генри пришел на выручку.

– Спрашивай, пока можно, – шепнул он. – А то она опять уходит в себя.

Агнес набралась духу.

– Вчера вы были в моей комнате, – начала она.

Охваченная ужасом, графиня с мучительным стоном ломала руки. Агнес отпрянула и было пошла из комнаты. Генри удержал ее, шепотом велел продолжать. Она не без труда послушалась его.

– Вчера я ночевала в комнате, которую вы мне уступили, – продолжала она. – Я видела…

Графиня вскочила на ноги.

– Ни слова об этом! – вскричала она. – О Святая Мария! Вы думаете, мне нужно ваше признание? Думаете, я не понимаю, что это значит для нас с вами? Вам решать, мисс. Загляните в свою собственную душу. Вы совершенно уверены, что настал час расплаты? Вы готовы, заглянув со мною в прошлое, вынести преступления и узнать тайну мертвых?

Не ожидая ответа, она вернулась к бюро. Ее глаза сверкали, и в продолжение своей отповеди она напомнила себя прежнюю. Но то был минутный порыв. Понурив голову, она тяжело вздохнула и, отперев бювар, достала лист веленевой бумаги с поблекшим шрифтом. Обрывки шелковой нити свидетельствовали, что лист был вырван из книги.

– Вы читаете по-итальянски? – спросила она Агнес, передавая ей страницу.

Та молча кивнула головой.

– Эта книга, – продолжала она, – из старой библиотеки палаццо. Вам нет нужды знать, кто вырвал эту страницу. А с какой целью вырвали, вы и сами поймете. Прочтите, начиная с пятой строки.

От Агнес потребовалась вся ее выдержка.

– Дай мне стул, – сказала она Генри, – попробую разобраться.

Он встал за ней, чтобы видеть из-за ее плеча и помочь с переводом. Текст гласил:

«Я закончил мое описание первого этажа палаццо. По желанию моего славного и великодушного патрона, владельца этого превосходного сооружения, я перешел на второй этаж, дабы продолжить каталог – иначе говоря, опись картин, росписей и других наличных там сокровищ искусства. Начну с угловой комнаты в западном крыле здания, называемой «Комната с кариатидами», ибо эти фигуры поддерживают в ней каминную доску. Они довольно позднего происхождения, изготовлены в восемнадцатом столетии и в полной мере обличают тогдашний испортившийся вкус. Впрочем, сам камин представляет определенный интерес: в нем между полом и потолком нижней комнаты в недоброй памяти времена инквизиции было хитроумно устроено убежище, где, по преданию, спасался от страшного судилища предок моего великодушного господина. Механизм этого любопытного тайника, как некую диковину, нынешний владелец содержит в исправности. Он соблаговолил показать мне его работу. Стоя лицом к камину, положите ладонь на лоб левой фигуры и надавите. Скрытый в стене механизм приведет в действие поворотную плиту, под которой откроется полое пространство. Там свободно в полный рост уляжется мужчина. Столь же просто эта полость закрывается. Возьмитесь обеими руками за виски и потяните голову фигуры на себя, и плита вернется на место».

– Дальше можете не читать, – сказала графиня. – Потрудитесь запомнить, что вы только что прочли.

Она положила веленевую страницу обратно в бювар, заперла его и направилась к двери.

– Идемте, – сказала она, – и посмотрим, что имел в виду француз-пересмешник, сказав: «Начало конца»[10].

Дрожавшая с головы до пят Агнес едва нашла силы подняться, Генри подал ей руку.

– Ничего не бойся, – шепнул он, – я буду рядом.

Графиня прошла по коридору и стала перед дверью с номером 38. В прежнее время ее занимал барон Ривар – это как раз над спальней, где провела ночь Агнес. Последние два дня комната пустовала. В ней и сейчас, когда они вошли, не было никакого багажа, из чего следовало, что ее еще не сдали.

– Вот она, – сказала графиня, указывая на резную фигуру у камина. – Вы знаете, что нужно сделать. Надеюсь, вы смягчите милосердием ваше правосудное чувство? – продолжала она, понизив голос. – Дайте мне еще несколько часов. Барону нужны деньги, я должна заняться своей пьесой.

Она отсутствующе улыбнулась, производя правой рукой пишущее движение. Попытка слабеющего разума сосредоточиться на чем-то, помимо вечной нужды барона в деньгах, и слабая надежда заработать на пьесе, которую еще надо написать, истощили ее последние душевные силы. Когда ее просьбу удовлетворили, она даже не выказала особой благодарности Агнес, сказав только:

– Не пугайтесь, мисс, я от вас не ускользну. Я должна оставаться при вас до самого конца.

Она вяло и тупо огляделась напоследок и медленно, совсем по-старушечьи побрела к себе.

Глава 9

Генри и Агнес остались одни в комнате с кариатидами. Сделавший описание палаццо литературный поденщик (а может, это был художник) совершенно правильно отметил недостатки камина. Каждая его деталь говорила о вопиюще дурном вкусе, била в глаза роскошью. Между тем невежественные приезжающие всех родов и званий дружно восхищались камином – и потому, что он столь внушительных размеров, и потому, что скульптор умудрился оснастить его еще множеством разноцветных мраморных фигурок. В гостиных лежали фотографические открытки с этим камином, и заезжие англичане и американцы охотно их покупали.

Генри подвел Агнес к левой кариатиде.

– Я попробую, – спросил он, – или ты?

Она тут же вырвала руку и вернулась к двери.

– Я даже глядеть не стану на это жестокое мраморное лицо, – сказала она. – Мне страшно.

Генри положил руку на лоб фигуры.

– А что страшного в этом заурядном классическом лице? – сказал он, поддразнивая ее.

Боясь, что он нажмет, она быстро отворила дверь.

– Дай я сначала уйду! – крикнула она. – Мне страшно подумать, что ты там можешь найти! – Выходя, она оглянулась. – Я не совсем ухожу, – сказала она. – Подожду тебя в коридоре.

И она закрыла за собой дверь. Генри снова возложил руку на голову кариатиды. И в другой раз не удалось ему привести в действие тайный механизм. Из-за двери донесся взрыв дружеских возгласов.

– Агнес, душенька, – воскликнул женский голос, – как я рада снова тебя видеть!

Тут же мужской голос стал кого-то знакомить с мисс Локвуд. Третий же голос (Генри узнал управляющего) велел эконому показать дамам и господам покои в другом крыле здания.

– А ежели потребуется еще, – говорил управляющий, – я могу предложить вот эту очаровательную комнату. – На этих словах он открыл дверь и стал лицом к лицу с Генри Уэствиком. – Приятнейший сюрприз, сэр! – обрадовался управляющий. – Восхищаетесь нашим знаменитым камином? Как вам живется у нас на сей раз? Сверхъестественные силы не лишают аппетита?

– На сей раз они пощадили меня, – ответил Генри. – Но как бы вам не пришлось узнать, что они докучают кое-кому еще из нашей семьи. – (Фамильярный тон, каким управляющий помянул его предыдущий приезд в отель, его покоробил, почему он и одернул его.) – А вы, значит, вернулись? – сменил он тему разговора.

– Буквально только что, сэр. Я имел честь ехать в одном поезде с вашими друзьями, они уже в отеле – мистер Артур Барвилл с супругой и компаньонами. Сейчас смотрят комнаты, с ними мисс Локвуд. Они скоро пожалуют сюда, если надумают иметь в своем распоряжении еще одну комнату.

Услышав это, Генри решил, пока не помешали, добраться до тайника. Еще когда Агнес уходила, он подумал, что неплохо бы иметь свидетеля на тот маловероятный случай, если обнаружится нечто чрезвычайное. Ничего не подозревавший управляющий, лезший в друзья, подвернулся как нельзя кстати. Он вернулся к карийской деве, зловредно отведя управляющему роль свидетеля.

– Я очень рад, что мои друзья наконец прибыли, – сказал он. – Но прежде чем повидаться с ними, позвольте спросить вас об этом диковинном творении. Я видел фотографические открытки внизу. Они продаются?

– Конечно, мистер Уэствик.

– Вы полагаете, основательный вид камина не обманчив? – продолжал Генри. – А я до вас задумался над тем, что вот эта фигура словно бы чуть подалась от стены. – Он в третий раз положил ладонь на мраморный лоб. – По-моему, она не очень прямо стоит. Мне сейчас кажется, что я могу ее качнуть. – И он надавил на голову фигуры.

Тотчас за стеной заскрежетало железо. У самых их ног отошла в сторону каменная плита, обнаружив под собой темный провал. В ту же минуту оттуда потек и наполнил комнату тот дикий тошнотворный запах, что прежде отмечался в подвале палаццо и спальне этажом ниже.

Управляющий отпрянул.

– Бог мой! – воскликнул он. – Что это, мистер Уэствик?

Генри помнил и то, что пережил этажом ниже брат Фрэнсис, и то, что довелось там испытать этой ночью Агнес, а посему решил придержать язык.

– Я удивлен не меньше вас, – только и сказал он.

– Подождите меня здесь, сэр, – сказал управляющий, – я должен позаботиться, чтобы сюда не вошли дамы и господа.

Он выбежал, не забыв плотно притворить дверь. Генри открыл окно, чтобы продышаться. Только теперь его стало томить предчувствие неизбежной находки. Он тем более укрепился в решении и шагу не ступать без свидетеля.

Управляющий вернулся со свечой, которую сразу и зажег.

– Только бы нам не помешали, – сказал он. – Будьте любезны, мистер Уэствик, подержите свечу. Я обязан разобраться с этим сюрпризом.

Генри взял свечу. В слабом трепещущем свете на дне полости угадывался темный предмет.

– По-моему, я дотянусь, – сказал управляющий, – если лечь на пол. – Став на колени, он помедлил. – Вас не затруднит, сэр, дать мне перчатки? – спросил он. – Они в моей шляпе, на стуле за вашей спиной.

Генри подал ему перчатки.

– Неизвестно, что я там нащупаю, – с неловкой улыбкой пояснил управляющий, надевая перчатку на правую руку. Вытянувшись на полу, он сунул руку в провал. – Не знаю что, – сказал он, – но что-то я ухватил.

Поднявшись на колени, он вынул руку. И в ту же секунду с воплем ужаса воспрянул на ноги как ужаленный. Из бесчувственной руки выпала и покатилась к ногам Генри человеческая голова. Та самая, жуткая, что в ночном видении нависала над Агнес!

Потерявшие от страха дар речи мужчины смотрели друг на друга. Первым опомнился управляющий.

– Постойте у двери, ради бога! – сказал он. – Меня могли услышать.

Генри как во сне пошел к двери.

Держась за ключ, чтобы запереть, если потребуется, он все не мог отвести глаз от страшного предмета на полу. Не было никакой возможности связать этот запах с любым памятным ему живым лицом – и все же смутная и страшная догадка надрывала ему душу. Мучившие Агнес вопросы перешли теперь к нему, и уже он спрашивал себя: «В чьем обличье, пока не коснулся тлен, явилась бы она мне? В обличье Феррари? Или…» И он содрогнулся, как содрогалась при этих вопросах Агнес. Агнес! Ему страшно было произнести это желаннейшее имя. Что он ей скажет? Что с ней станется, если он доверит ей страшную тайну?

Ни шагов, ни голосов не было слышно за дверью. Приехавшие еще смотрели комнаты в другом конце коридора.

За это недолгое время управляющий овладел собой настолько, что смог задуматься о своей насущной обязанности перед отелем. Он подошел к Генри с тревожной миной.

– Если об этой страшной находке станет известно, – сказал он, – отель всенепременно закроют, а компания разорится. Я могу положиться на ваше благоразумие, сэр, не так ли?

– Разумеется, можете, – ответил Генри, – но благоразумие имеет границы, когда делаются вот такие находки.

Управляющий уразумел, что Генри ведет речь о гражданском долге, как его понимают честные и законопослушные господа.

– Я найду возможность скрытно вынести из дома останки, – сказал он, – и сам передам их властям. Вы идете со мной? А может, вам лучше покараулить здесь и помочь мне, когда я вернусь?

В это время из коридора послышались далекие голоса, и Генри, не раздумывая, согласился ждать в комнате. Выйти сейчас в коридор значило увидеться с Агнес, а эта мысль страшила его.

Надеясь проскользнуть незамеченным, управляющий выбежал из комнаты. Но добежать ему удалось только до лестницы. Запирая за ним, Генри ясно слышал голоса. По одну сторону двери делалось страшное открытие, по другую ее сторону буднично интересовались венецианскими развлечениями, находчиво сравнивали достоинства французской и итальянской кухни. Удаляясь, разговор стихал. Составив для себя увеселительную программу, приезжие шли к выходу. Через минуту-другую снова стало тихо.

Генри вернулся к окну, надеясь видами по ту сторону канала перебить тяжелое настроение. Но скоро ему наскучила знакомая картина. Все ужасное патологически тянет к себе, и этот мрачный предмет на полу не отпускал его.

Все равно, во сне или наяву, – как вынесла Агнес такое зрелище? С этой мыслью он что-то увидел на полу рядом с головой. Вглядевшись, он понял, что это золотая пластинка с тремя зубами: очевидно, протез выпал, когда управляющий уронил голову на пол.

Он сразу понял и важность находки, и необходимость помалкивать о ней пока. Если вообще мыслимо опознать эти чудовищные останки – то вот она, такая возможность, вот он, немой свидетель преступления! Когда все средства будут испытаны напрасно, эти зубы могут оказаться решающей уликой, и он положил протез в карман.

Он снова вернулся к окну, одиночество стало угнетать его. Тут в дверь тихо постучали. Он медлил открывать. Вдруг это не управляющий? Он окликнул:

– Кто там?

И услышал голос Агнес:

– Ты мне ничего не скажешь, Генри?

У него перехватило горло.

– Пока нет, – сказал он в замешательстве. – Прости, что я не впускаю тебя. Я потом все расскажу.

Милый голос жалобно просил из-за двери:

– Не оставляй меня одну, Генри. Я не могу спуститься к нашим счастливцам.

Как не поддаться на такую мольбу? Он слышал ее вздох, слышал, как, шелестя платьем, она в отчаянии отошла от двери. И он сделал то, что минуту назад считал для себя невозможным: вышел к ней в коридор. Услышав его, она обернулась и уставила дрожащий палец на затворенную дверь.

– Там очень страшно? – тихо спросила она.

Он успокаивающе положил ей руку на талию. Когда он заглянул в ее вопрошающие и одновременно страшащиеся его ответа глаза, ему пришла в голову одна мысль.

– Ты узнаешь, что я там обнаружил, – сказал он, – если наденешь шляпу и плащ и выйдешь со мной.

Это условие удивило ее.

– А зачем нам выходить? – спросила она.

На это он мог ответить не таясь.

– В первую очередь, – сказал он, – я хочу рассеять свои и твои сомнения в обстоятельствах смерти Монтбарри. Я хочу пойти с тобой к врачу, который пользовал его, и консулу, который был на его погребении.

Она устремила на него благодарные глаза.

– Ты так хорошо меня понимаешь! – сказала она.

На лестнице им встретился управляющий. Генри отдал ему ключ от комнаты и велел служителю кликнуть гондольера.

– Вы уходите? – спросил управляющий.

– Если я понадоблюсь властям, – шепнул Генри, указывая на ключ, – я буду через час.

Глава 10

День клонился к вечеру. Лорд Монтбарри и молодые супруги с гостями отправились в оперу. Сказавшись усталой, Агнес осталась в отеле. Генри Уэствик из приличия тоже пошел с друзьями в театр, однако улизнул после первого действия и вернулся к Агнес в гостиную.

– Ты думала над тем, что я тебе сказал днем? – спросил он, садясь на стул рядом. – Согласись, что относительно страшного подозрения, мучившего нас обоих, теперь можно успокоиться.

Агнес грустно покачала головой:

– Если бы так, Генри! Если бы я могла честно сказать, что у меня отлегло на душе.

Такое начало у многих мужчин отобьет желание продолжать разговор. Терпение же Генри, когда дело касалось Агнес, было неистощимо.

– Если ты переберешь события дня, – сказал он, – ты не станешь отрицать, что мы кое-чего добились. Ты вспомни, как рассеял наши сомнения доктор Бруно: «После тридцати лет практики могу я, по-вашему, не распознать, что смерть наступила от бронхита?» Вот уж действительно вопрос, не требующий ответа. Или свидетельство консула – разве в нем было что-нибудь сомнительное? Узнав о смерти лорда Монтбарри, он предложил располагать им; он был в палаццо, когда прибыл гроб, и собственными глазами видел, как укладывали тело и завинчивали крышку. Свидетельство священника также не вызывает сомнений. Он не отходил от гроба, читал отходную, пока покойный был в доме. Зная все это, как ты можешь отрицать, что смерть и погребение Монтбарри уже не таят загадок? Осталась лишь одна неясность: принадлежат ли найденные останки пропавшему курьеру? Или это не он? В этом все дело. Я понятно выразил свою мысль?

С этим она не стала спорить.

– Тогда что мешает тебе почувствовать такое же облегчение, какое чувствую я? – спросил Генри.

– Мне мешает то, что я видела ночью, – ответила Агнес. – Когда мы вернулись к этой теме, уже переговорив с очевидцами, ты упрекнул меня в том, что я впадаю в суеверие, как ты изволил выразиться. Это далеко не так, хотя, выкажи это суеверие кто-нибудь другой, я бы ему поверила. Памятуя, что значили в прошлом друг для друга твой брат и я, я могу понять, почему призрак явился мне: просить милости христианского погребения – и возмездия для преступников. Я даже допускаю некоторую долю истины в том, что ты назвал месмеризмом: что будто бы я видела это под магнетическим воздействием, оказавшись между останками убитого мужа над моей головой и виновницей-женой, буквально у меня под боком мучившейся раскаяньем. Но я не могу понять, чего ради я должна была пережить это страшное испытание, если совсем не знала убитого при жизни, то есть знала постольку, поскольку принимала участие в его жене. Это к тому, что, как ты считаешь, я видела Феррари. Я не буду с тобой спорить, Генри, но в глубине души я уверена, что ты ошибаешься. Ничто не разубедит меня в том, что мы по-прежнему далеки от страшной правды.

Генри и не стал ее разубеждать. Скрепя сердце, приходилось уважать ее собственное мнение.

– А каким-нибудь другим способом выяснить истину ты не думала? – спросил он. – Кто нам может помочь? Несомненно, графиня – ключ к тайне в ее руках. Но, имея в виду ее нынешнее состояние, можно ли доверять ее свидетельству, если, конечно, она захочет говорить? По моему впечатлению – нельзя…

– Ты был у нее? – перебила его Агнес.

– Был. Опять помешал нескончаемой писанине, зато потребовал высказаться начистоту.

– Значит, ты ей сказал, что ты обнаружил в тайнике?

– Конечно, – ответил Генри. – Я сказал, что она несет ответственность за эту находку, хотя властям я будто бы пока не сообщил, что она связана с ней. И как об стену горох: продолжает себе писать. Но я тоже настырный человек. Сказал, что головой теперь занимается полиция, а мы с управляющим подписали протокол и дали показания. И снова она не обращает на меня никакого внимания. Чтобы ее разговорить, я добавил, что расследование будет вестись тайно и что она может рассчитывать на мое благоразумие. На миг показалось, что уловка моя удалась. Оторвавшись от писания, она глянула на меня с проблеском любопытства. «Что с ней сделают?» – спросила она, имея в виду, очевидно, голову. Я ответил, что сначала ее сфотографируют, а потом тайно, без шума похоронят. Я даже решился сообщить ей заключение хирурга, с которым консультировались: что будто бы применялись – и не вполне успешно – химические препараты, задерживающие разложение, и я прямо спросил, прав ли хирург. Недурная была западня, только она в нее не попалась. С самым безучастным видом она вдруг говорит мне: «Раз вы здесь, я хочу посоветоваться с вами относительно моей пьесы; никак не могу придумать некоторые эпизоды». Имей в виду, это говорилось без тени иронии! Ей в самом деле не терпится прочесть мне свой замечательный труд – на том, видимо, основании, что я должен всем этим чрезвычайно интересоваться, коль скоро мой брат – директор театра. Под первым же подвернувшимся предлогом я ее оставил. Так что у меня с ней ничего не получается. Зато твое влияние на нее может возыметь действие, как это уже было. Может, попробуешь – и развеешь свои сомнения? Она наверху, я охотно провожу тебя к ней.

Сама мысль о новой встрече с графиней вызвала у Агнес содрогание.

– Не могу! Жутко даже подумать! – воскликнула она. – После того, что произошло в той ужасной комнате, она стала мне еще неприятнее. Не проси, Генри! Потрогай мою руку – я обмираю от одного твоего рассказа.

Она не преувеличивала. Генри поспешил перевести разговор на другое.

– Давай поговорим о чем-нибудь поинтереснее, – сказал он. – У меня есть вопрос касательно тебя самой. Я прав, что чем скорее ты уедешь из Венеции, тем легче у тебя будет на душе?

– «Прав»?! – возбужденно переспросила она. – Мало сказать «прав». У меня слов нет, как я мечтаю убраться из этого ужасного места. Но ты знаешь мое положение – ты сам слышал, что сказал за обедом лорд Монтбарри.

– А вдруг после обеда его планы переменились? – предположил Генри.

Агнес удивленно поглядела на него.

– Мне кажется, он получил письма из Англии и завтра утром вынужден уехать из Венеции, – сказала она.

– Совершенно верно, – подтвердил Генри. – Он уже совсем решил завтра ехать в Англию, а тебя и леди Монтбарри с детьми оставить догуливать каникулы в Венеции – под моим присмотром. Но вмешались обстоятельства, и он вынужден переменить свои планы. Ему придется забрать вас всех с собою завтра, потому что я не смогу опекать вас. Мне тоже надо прервать свои каникулы в Венеции и возвращаться в Англию.

Агнес смотрела в некоторой растерянности, не совсем уверенная в том, что правильно поняла его.

– Тебе в самом деле надо возвращаться? – спросила она.

Он улыбался, отвечая:

– Не выдай мой секрет, не то Монтбарри меня не простит.

Остальное она прочла на его лице.

– Не из-за меня ли, – воскликнула она, заливаясь краской, – ты прерываешь свои итальянские каникулы?

– Просто мне надо вернуться с тобой в Англию, Агнес. Это и будут мои каникулы.

В порыве благодарности она схватила его за руку.

– Как бы я справилась с моими напастями, если бы ты меня не жалел? Не могу высказать, как много значит для меня твоя доброта, Генри.

Она безотчетно потянула его руку к губам. Он мягко остановил ее.

– Агнес, – сказал он, – ты начинаешь понимать, как я тебя люблю?

Этот простой вопрос дошел до самого ее сердца. Она призналась ему без слов – просто взглянула и снова отвела глаза.

Он привлек ее к себе.

– Милая моя, – шепнул он, целуя ее.

Ее губы, помедлив, мягко и трепетно коснулись его губ. Обняв его за шею, она спрятала лицо у него на груди. Больше они не говорили.

Волшебная тишина длилась недолго: стук в дверь грубо ее прервал.

Агнес вскочила с места. Она села за рояль: инструмент стоял против двери и вошедшему не будет видно ее лицо. Генри раздраженно отозвался:

– Войдите!

Дверь не отворялась. Стучавший задал из-за двери странный вопрос:

– Мистер Генри Уэствик, вы один?

Агнес тотчас узнала голос графини. Она отбежала ко второй двери, ведущей в спальню.

– Не подпускайте ее ко мне, – растерянно прошептала она. – Спокойной ночи, Генри.

Будь это в его силах, Генри употребил бы их все на то, чтобы, не задумываясь, отправить графиню в самые дальние пределы земли. Не имея такой возможности, он еще раздраженнее повторил:

– Войдите!

Она медленно вошла с неразлучной рукописью. Поступь у нее была нетвердая; обычную бледность сменил кирпичный румянец; воспаленные глаза широко распахнуты. Она поразила Генри неспособностью рассчитывать свои движения. Он сидел около стола, и она наткнулась прямо на стол. Она невнятно говорила, некоторые слова вообще нельзя было разобрать. Другой бы решил, что она оглушила себя каким-нибудь опьяняющим напитком. Генри правильно понял ее состояние. Подставив ей стул, он сказал:

– Боюсь, вы перетрудились, графиня. Вам нужно отдохнуть.

Она поднесла руку ко лбу.

– Не могу сочинять, – сказала она. – Не получается четвертый акт. Совершенная пустота в голове.

Генри посоветовал отложить работу до завтра:

– Ложитесь в постель и постарайтесь уснуть.

Она отмахнулась.

– Я должна кончить пьесу, – ответила она. – Мне нужен ваш совет. Вы должны разбираться в таких вещах. У вашего брата театр. Вы, наверное, часто слышите, как он представляет себе и четвертый акт, и пятый; на репетициях, конечно, бываете, и вообще имеете понятие. – Она сунула ему рукопись. – Я не смогу прочесть ее вам, – сказала она, – у меня кружится голова от собственного почерка. Будьте умницей – пробегите ее глазами и посоветуйте мне что-нибудь.

Генри заглянул в рукопись. Он выхватил список действующих лиц и оторопело вскинул глаза на графиню. Слова замерли на его губах. Говорить с ней не имело никакого смысла. Откинув голову на спинку кресла, она уже была в забытьи. Ее лицо еще больше налилось кровью, он испугался, как бы ее не хватил удар.

Он позвонил и велел вошедшему слуге прислать горничную сверху. Звук его голоса пробудил графиню, она дремотно открыла глаза.

– Уже прочли? – спросила она.

Из простой человечности требовалось успокоить ее.

– Я охотно прочту, – сказал Генри, – если вы отправитесь к себе в постель. Завтра утром вы узнаете мое мнение. На свежую голову у нас легче пойдет четвертый акт.

В эту минуту вошла горничная.

– Боюсь, даме нездоровится, – сказал Генри. – Отведите ее к ней в комнату.

Бросив взгляд на графиню, горничная шепнула ему:

– Не послать ли за доктором, сэр?

Генри велел прежде отвести ее наверх, а уже потом спросить управляющего. Только после многократных обещаний прочесть пьесу за ночь, а утром написать четвертый акт удалось поднять графиню с кресла и об руку с горничной отправить ее к ней в комнату.

Оставшись один, он почувствовал, как его понемногу разбирает любопытство. Он стал листать рукопись, выхватывая строчки. Вдруг он изменился в лице и поднял от рукописи ошеломленные глаза.

– Боже мой! Как прикажете это понимать? – сказал он вслух.

Он нервно глянул на дверь, за которой скрылась Агнес. Вдруг она вернется в гостиную и захочет посмотреть, что тут сочинила графиня? Он еще раз перечитал напугавший его отрывок, задумался, потом, собрав рукопись, рывком встал и тихо вышел.

Глава 11

Войдя в свою комнату на верхнем этаже, Генри положил рукопись на стол, открыл первую страницу. У него совсем разгулялись нервы; пальцы, листавшие рукопись, дрожали; он дергался при малейшем шуме с лестницы.

У наброска, а лучше – плана пьесы графини не было сухих предваряющих замечаний. О себе и своей работе она высказывалась в доверительном, дружеском тоне.

«Позвольте, любезный мистер Фрэнсис Уэствик, представить Вам героев моей задуманной пьесы. Выстраиваю их для Вас по ранжиру: Милорд, Барон, Курьер, Врач, Графиня.

Как видите, я не стала затруднять себя придумыванием имен и фамилий. Мои герои в достаточной степени обособлены как сословными званиями, так и резкой своей противопоставленностью друг другу.

Начало первого акта…

Но нет, прежде чем я начну первый акт, я должна без ложной скромности заявить, что эта пьеса от начала до конца плод моего воображения. Я считаю ниже своего достоинства заимствовать действительные события, и, самое главное, ни одна из моих идей также не заимствована из новейшей французской драмы. Будучи управляющим английским театром, Вы, естественно, откажетесь это признать. Но все это не имеет значения. Сейчас имеет значение одно: начинается первый акт.

Гомбург. Знаменитый «Золотой салон», разгар сезона. Графиня (изысканно одетая) сидит за игорным столом. За играющими толпится разноплеменная публика: одни делают ставки, другие просто наблюдают за игрой. Среди них Милорд. Он поражен обликом Графини, в котором миловидность и недостатки внешности сочетались самым привлекательным образом. Он смотрит игру Графини и вслед за ее маленькой ставкой сам ставит на тот же цвет. Она оборачивается к нему и говорит: «Не доверяйтесь моему цвету, меня преследует неудача целый вечер. Поставьте на другой цвет, и, может быть, у вас появится шанс выиграть». Милорд (он истинный англичанин) краснеет, кланяется и повинуется. Графиня оказывается пророчицей. Она снова проигрывает. Милорд же выигрывает вдвое против поставленной суммы.

Графиня встает из-за стола. Ей нечем больше играть, и она предлагает Милорду свое кресло.

Тот, однако, отказывается и предупредительно вкладывает ей в руку свой выигрыш, умоляя примять его заимообразно в знак расположения к нему. Графини снова ставит и снова проигрывает. С неподражаемой улыбкой Милорд и другой раз, только что не насильно, ссужает ее деньгами. С этой минуты удача улыбается ей. Она выигрывает. И крупно выигрывает. Из соседнего зала, где он испытывал свою судьбу, приходит привлеченный толками Барон и подходит к Милорду и Графине.

Благоволите уделить внимание Барону. В нем выведен яркий и интересный характер.

Сей благородный человек начал свое жизненное поприще, снедаемый страстью к экспериментальной химии, весьма поразительной в молодом красавце, перед которым открывалась блестящая будущность. Глубоко проникнув в оккультные науки, Барон был убежден, что известная проблема «философского камня» разрешима. Дорогие опыты давно истощили его собственные средства. Тогда сестра передала ему свое малое состояние, оставив себе только фамильные драгоценности, хранившиеся у ее франкфуртского банкира и друга. Состояние Графини также истратилось, и в роковую минуту, ища новые источники, Барон сел за игорный стол. Ступив на эту опасную дорогу, он показал себя любимцем фортуны. Он крупно выигрывает, но, увы, приверженность губительной страсти игрока позорит его благородное одушевление наукой.

Ко времени событий, происходящих в пьесе, удача изменила Барону. Он стоит на пути к решающему эксперименту, который откроет тайну превращения неблагородных металлов в золото. Но чем оплатить предварительные расходы? С издевательским смехом Судьба вторит: «Чем?» Достанет ли ему выигрыша сестры (чему содействовал Милорд)? Тревожась об этом, он советует Графине, как играть дальше. С этой злополучной минуты сестре передается его неблагоприятная фортуна. Она снова и снова проигрывает – и теряет все до последнего фартинга.

Милорд, человек душевный и состоятельный, в третий раз предлагает ссудить ее деньгами. Однако до щепетильности честная Графиня решительно отказывается принять их. Встав из-за стола, она знакомит брата с Милордом. Джентльмены заводят приятный разговор. Милорд просит позволения нанести визит Графине поутру. Барон радушно приглашает его позавтракать с ними. Милорд принимает приглашение и, пожелав спокойной ночи, удаляется, бросив напоследок восхищенный взгляд на Графиню, что не преминет отметить ее брат.

Оставшись с сестрой, Барон высказывается со всей откровенностью. «Наши дела, – говорит он, – в отчаянном положении, и требуется отчаянное средство, чтобы их поправить. Подожди меня здесь, я наведу справки о Милорде. Ты явно произвела на него сильное впечатление. Если из этого можно извлечь деньги, это нужно сделать, ни с чем не считаясь».

Графиня остается одна на сцене, следует ее монолог, в котором раскрывается ее характер.

Это одновременно отпугивающий и располагающий к себе характер. В этой богатой натуре вместе присутствуют и добрые, и дурные задатки. Обстоятельствам предстоит решить, какие из них возобладают. Производя фурор, где бы она ни появилась, эта благородная дама, естественно, делается жертвой всевозможных скандальных слухов. В эту минуту она негодует против одного из таких слухов, который безосновательно и чудовищно нарекает Барона не братом ее, а любовником. Она высказывает желание уехать из Гомбурга, где была пущена эта гнусная клевета, и вошедший при последних словах Барон говорит ей: «Сделай одолжение, уезжай, но только после обручения с Милордом».

Пораженная Графиня возмущенно заявляет, что она отнюдь не в восторге от восхищенного ею Милорда. Если на то пошло, она вообще отказывается его видеть. Барон отвечает: «Мне позарез нужны свободные деньги. Выбирай: либо ты ради моего великого открытия выходишь замуж за капиталы Милорда, либо предоставь мне продать себя и свой титул первой же богачке холуйского звания, которая с радостью выложит за меня наличные».

Графиня слушает его в смятении. Возможно ли, что Барон говорит это всерьез? Оказывается, всерьез. «Женщина, что меня купит, – говорит он, – сейчас находится в соседнем зале. Это богатая вдова еврея-ростовщика. С ее деньгами я наконец решу великую задачу. Достаточно стать мужем этой женщины, и у меня будет столько золота, что не счесть. Подумай пять минут над тем, что я тебе сказал, и, когда я вернусь, дай ответ, кто из нас обручится с деньгами, которые мне нужны: ты или я?»

Он поворачивается и собирается уйти, но Графиня останавливает его.

В ней вскипают все самые благородные чувства. «Найдется ли женщина, – восклицает она, – что помедлит принести себя в жертву человеку, которому она предана, когда тот потребует жертвы?» Настоящей женщине не нужно пяти минут, не нужно и пяти секунд, – она протягивает ему руку и говорит: «Жертвуй мною ради своей славы! Пусть моя любовь, свобода и самая жизнь станут ступеньками на твоем пути к триумфу».

В эту великую минуту падает занавес. Основываясь на первом акте, мистер Уэствик, скажите мне правду – и не бойтесь вскружить мне голову: разве я не способна написать хорошую пьесу?»

Генри не сразу перешел ко второму акту; не о достоинствах пьесы он задумался, а над странной перекличкой ее событий с обстоятельствами злополучного брака первого лорда Монтбарри.

Может ли быть такое, что в ее нынешнем душевном состоянии графиня принимала работу памяти за сочинительство?

Этот вопрос был чреват такими серьезными соображениями, что никак нельзя было решать его походя. И, отложив его на потом, Генри перевернул страницу и углубился в чтение.

«Действие второго акта происходит в Венеции. Со времени сцены у игорного стола прошло четыре месяца. Перед нами гостиная в одном из венецианских палаццо.

Когда поднимается занавес, на сцене один Барон. Он перебирает события, прошедшие с конца первого акта. Графиня принесла себя в жертву; брак по расчету был заключен, хотя не без трудностей ввиду разногласий насчет брачного контракта.

Частное расследование, предпринятое в Англии, уведомило Барона, что доход Милорда извлекается в основном из так называемого заповедного имущества. Но ведь он обязан как-то обеспечить свою суженую, если, не приведи господь, случится несчастье? Так пусть он, к примеру, застрахует свою жизнь, а на какую сумму – подскажет Барон; и пусть так распорядится, чтобы вдова получила эти деньги, если он умрет первым.

Милорд в нерешительности. Барон не тратит времени на бесполезные уговоры. «В таком случае, – говорит он, – брак, безусловно, расстраивается». Милорд идет на попятный и только просит уменьшить страховочную сумму. Барон роняет: «Я никогда не торгуюсь». Милорд влюблен, из чего необходимо следует, что он соглашается.

Покуда у Барона нет оснований для недовольства. Но теперь, когда бракосочетание и медовый месяц уже позади, начинает проявлять недовольство Милорд. В венецианском палаццо, которое наняли молодожены, к ним присоединился Барон. Он по-прежнему полон решимости найти «философский камень». Его лаборатория помещается в подвале палаццо, с тем чтобы запахи, какими сопровождаются его опыты, не досаждали Графине, обитавшей в верхнем этаже. Единственным препятствием на пути к великому открытию, как всегда, остается нехватка денег. Его нынешнее положение поистине драматическое. На нем карточные долги джентльменам своего круга, их, безусловно, надо возвращать; и он по-дружески, как ему представляется, просит взаймы у Милорда. Милорд грубо отказывает ему. Барон просит сестру использовать свое супружеское влияние. Та отвечает, что ее благородный супруг (опомнившись после безумной любви к ней) теперь явил себя в истинном свете, то есть самым отъявленным скупцом. Ее жертва оказалась напрасной.

Таково положение дел к началу второго акта.

Размышления Барона прерывает неожиданный приход Графини. Она близка к безумию. В ее бессвязных восклицаниях клокочет ярость. Проходит время, прежде чем она овладевает собой и может говорить. Ей дважды нанесли оскорбление – сначала прислуга, потом собственный муж. Английская горничная объявила, что прекращает служить Графине. Не дожидаясь жалованья, она немедленно возвращается в Англию. На просьбу объяснить свой странный поступок она дерзко отвечала, что с тех пор, как в доме появился Барон, служить у Графини стало неприличным делом. Как и всякий на ее месте, возмущенная Графиня немедля удалила от себя негодяйку.

Привлеченный ее гневно возбужденным голосом, из кабинета, где он обыкновенно уединялся со своими книгами, пришел Милорд – спросить о причине непорядка. Графиня высказала ему свое возмущение словами и поведением горничной. Милорд же не только полностью одобрил поведение этой женщины, но и сам выразил сомнение в супружеской верности Графини, говоря при этом такую чудовищную мерзость, что ее из брезгливости не возьмется повторить никакая дама. «Будь я мужчиной, – говорит сейчас Графиня, – и окажись у меня в руках оружие, я бы повергла его труп к моим ногам».

Дотоле хранивший молчание Барон говорит: «Позволь я договорю за тебя. Ты повергаешь к ногам труп своего мужа и этим опрометчивым поступком лишаешь себя страховки, каковая должна отойти его вдове, то есть ты лишаешься тех самых денег, которые как раз могли избавить твоего брата от невыносимого безденежья».

Графиня строго напоминает Барону, что ей далеко не до шуток. После того, что сказал Милорд, у нее почти не остается сомнений, что свои гнусные подозрения он доведет до сведения своих стряпчих в Англии. Если не помешать этому, ее ждет развод и разорение; она окажется на улице без всяких средств и умрет с голоду, если не продаст последние драгоценности. В этот момент на сцене появляется Курьер, вывезенный Милордом в эту поездку из Англии. В руке у него письмо. Графиня останавливает его и просит дать посмотреть адрес. Взглянув, она показывает письмо брату. На конверте рукою Милорда надписан адрес его лондонских стряпчих.

Курьер уходит на почту. Барон и Графиня молча обмениваются взглядом, без слов понимая друг друга. Они прекрасно сознают свое положение, им обоим видится страшный выход из него. Одно из двух: либо бесчестье и разорение, либо смерть Милорда и страховка.

Говоря сам с собой, Барон возбужденно ходит по сцене. Графиня слышит обрывки сказанного. Тот рассуждает о здоровье Милорда, возможно, сдавшем после Индии; о простуде, которую два-три дня назад подхватил Милорд; об удивительных случаях, когда такой пустяк, как простуда, вдруг кончается серьезной болезнью и смертью.

Заметив, что Графиня слушает его, он спрашивает, что она может предложить. При всех недостатках у этой женщины есть огромное достоинство – высказываться без околичностей. «Неужели у тебя в подвале не найдется бутылки, – спрашивает она, – с какой-нибудь «серьезной болезнью?»

В ответ Барон сумрачно качает головой. Чего он боится? Что после смерти могут сделать вскрытие? Нет, его не страшит никакое вскрытие. Он боится самой процедуры отравления. Милорд слишком заметная фигура, чтобы его можно было объявить серьезно заболевшим без медицинского освидетельствования. А где врач, там всегда есть опасность разоблачения. Дальше: этот Курьер – он предан Милорду, покуда тот платит ему жалованье. Даже если ничего не заподозрит врач, что-то может обнаружить Курьер. Чтобы яд сделал свое тайное дело, его нужно давать отмеренными дозами. Малейший просчет или ошибка могут возбудить подозрение. Слухи могут дойти до страховых контор, и те откажутся платить. При таком положении дел Барон не станет рисковать, да и сестре не позволит рисковать вместо себя.

На сцене появляется еще один герой – сам Милорд. Он раз за разом звонит Курьеру, но тот не является. Что означает эта наглость?

Со сдержанным достоинством (ибо зачем радовать скверного мужа, показывая, как глубоко она уязвлена?) Графиня напоминает Милорду, что Курьер ушел на почту.

Милорд подозрительно спрашивает, видела ли она это письмо. Графиня холодно отвечает, что не интересуется его письмами. Вспомнив о его простуде, она спрашивает, не нужно ли позвать врача. Милорд в сердцах отвечает, что в его годы пора уметь лечиться самому.

В это время входит Курьер, вернувшийся с почты. Милорд велит ему снова выйти и купить лимоны. Он хочет пропотеть в постели после горячего лимонада. Он и прежде так лечился от простуды – вылечится и на этот раз.

Курьер молча повинуется. Судя по его виду, он очень неохотно делает этот второй выход.

Милорд поворачивается к Барону, до этого не принимавшему участия в разговоре, и ядовито интересуется, сколько еще времени тот предполагает оставаться в Венеции. Барон невозмутимо отвечает: «Будем говорить откровенно, Милорд. Если вам желательно, чтобы я покинул ваш дом, вам достаточно это сказать – и я его покину». Милорд поворачивается к жене и спрашивает, перенесет ли она разлуку с братом, издевательски упирая на слово «брат». Графиня сохраняет хладнокровие, ничем не выдавая своей смертельной ненависти к титулованному негодяю, оскорбившему ее. «Вы хозяин у себя дома, Милорд, – только и отвечает она. – Поступайте, как вам заблагорассудится».

Милорд смотрит на жену, переводит взгляд на Барона и неожиданно меняет тон. Не уловил ли он за спокойствием Графини и ее брата таящейся угрозы? Как бы то ни было, он просит извинить его за несдержанный язык. (Жалкий негодяй!)

С лимонами и горячей водой возвращается Курьер, и Милорд комкает свои оправдания.

Графиня только теперь отмечает болезненный вид слуги. Когда он опускает поднос на стол, у него дрожат руки. Милорд велит Курьеру идти за ним и приготовить лимонад в спальне. Графиня говорит, что Курьер едва ли способен выполнить его распоряжение. При этих словах человек признается, что он действительно нездоров. Он тоже простудился; в лавке, где он брал лимоны, он ждал на сквозняке. Его бросает то в холод, то в жар, и он просит позволения ненадолго прилечь в постель.

Покоряясь голосу человеколюбия, Графиня вызывается сама приготовить лимонад. Милорд берет Курьера под руку, отводит его в сторону и шепчет ему: «Наблюдай за ней, следи, чтобы она ничего не клала в лимонад; принеси мне его сам и уж тогда отправляйся в постель».

Не сказав более ни единого слова ни жене, ни Барону, Милорд уходит.

Графиня готовит лимонад, и Курьер относит его хозяину.

Возвращаясь к себе в комнату, он чувствует такую слабость и головокружение, что вынужден хвататься за спинки стульев, чтобы не упасть. Всегда внимательный к людям низкого звания, Барон протягивает ему руку, «Боюсь, приятель, говорит он, – вы действительно нездоровы». На это Курьер дает поразительный ответ: «Конец мне пришел, сэр: я уже не оправлюсь от этой простуды».

Графиня отказывается верить своим ушам. «Вы совсем не старый человек, – говорит она, желая ободрить Курьера. – В вашем возрасте простуда совсем не обязательно кончается смертью».

Курьер останавливает на ней полный отчаяния взгляд.

«У меня слабые легкие, миледи, – говорит он. – Два приступа бронхита я уже перенес. Последний раз мой врач показал меня какому-то знаменитому специалисту, и тот сказал, что я выкарабкался просто чудом. «Следите за собой, – сказал он. – Если у вас третий раз будет бронхит, вы как пить дать помрете». Меня внутри так же колотит, миледи, как в те первые два раза, и я вам еще раз скажу: я нашел свою смерть в Венеции».

Говоря успокоительные слова, Барон уводит его к нему в комнату. Графиня остается на сцене одна.

Она садится и устремляет взгляд на дверь, в которую вышел Курьер.

«Ах, бедняга, – говорит она. – Если бы ты мог поменяться здоровьем с Милордом, как это было бы славно для Барона и для меня! Если бы ты мог излечиться от пустячной простуды глотком горячего лимонада, а он вместо тебя простудился бы насмерть…»

Она на время смолкает, задумывается и вдруг, торжествующе вскрикнув, вскакивает на ноги: ее осеняет великолепная, небывалая мысль. Пусть эти двое поменяются именами и местами – и дело сделано! Что может этому помешать? Честными либо нечестными средствами выдворить Милорда из его комнаты и тайно от всех держать его узником в палаццо, а жить ему или умереть – это покажет время. Курьера же уложить в освободившуюся постель и пригласить доктора: болеть он будет в качестве Милорда, а умрет (если умрет) под именем Милорда!»

Рукопись выпала у Генри из рук. На него накатил дурманный ужас. Уже к концу первого акта возникший вопрос теперь приобрел новый, мучительный интерес. Вплоть до монолога Графини события второго акта, как и первого, в точности соответствовали событиям жизни его покойного брата. Этот чудовищный замысел, о котором он только что прочел, – плод мрачной фантазии графини? Или здесь она также обманывалась, полагая, что сочиняет, тогда как ее пером водила виноватая память? Если верно второе, то он читал ни много ни мало о намеренном убийстве своего брата, хладнокровно задуманном женщиной, с которой он был сейчас под одной крышей. Усугубляя роковое стечение обстоятельств, не кто иной, как Агнес, свела этих злодеев с человеком, который стал орудием преступления.

Он не вынес бы и малейшего подозрения на этот счет. Он вышел из комнаты, решив добиться правды от графини и разоблачить ее перед властями как убийцу.

У порога ее комнаты он столкнулся с выходившим человеком. Это был управляющий. Его с трудом можно было узнать. У него был вид и речь безумного человека.

– А-а, милости просим, входите, – сказал он Генри. – Изволите видеть, сэр, я человек не суеверный, но даже я начинаю верить в то, что преступление несет в себе свое собственное проклятье. На этом отеле проклятье. Что было утром? Утром мы с вами обнаруживаем давнее преступление. Приходит ночь – и с ней новый ужас: смерть, неожиданная и страшная смерть в этом самом доме. Входите и смотрите сами! Я уйду с этого места, мистер Уэствик, я не могу сладить с напастями, которые меня тут преследуют.

Генри вошел в комнату.

Графиня лежала на постели. По обе стороны ее стояли врач и горничная. Она прерывисто, с хрипом дышала, словно ее давил кошмар.

– Она умирает? – спросил Генри.

– Она умерла, – ответил врач. – Лопнул сосуд головного мозга. То, что вы слышите, это агония, она может продолжаться долгие часы.

Генри поднял глаза на горничную. Но той нечего было сказать. Отказавшись лечь в постель, графиня села за стол писать. Уговаривать ее было бесполезно, и горничная пошла сказать управляющему. В самом скором времени в отель был вызван врач, который нашел графиню уже мертвой на полу. Вот и весь ее рассказ.

Выходя, Генри глянул на письменный стол и увидел лист бумаги, на котором графиня вывела свои последние строки. Почерк почти невозможно было разобрать, Генри смог прочесть только «первый акт» и «действующие лица». Эта погибшая душа до последней минуты думала о своей пьесе, и она начала ее сызнова!

Глава 12

Генри вошел к себе. Его первым движением было выбросить эту рукопись и никогда больше не видеть ее. Смерть графини отняла у него единственную возможность дознаться истины и избавиться от гнетущей, страшной неопределенности. Что пользы теперь читать? Какого облегчения он мог ждать от этого?

Он прошелся по комнате. Постепенно его мысли приняли другое направление, отношение к рукописи переменилось. Ведь пока он узнал только, как складывался заговор. А сбылся ли он – это ему неизвестно.

Рукопись как упала тогда, так и осталась лежать на полу. Еще немного подумав, он подобрал ее, вернулся к столу и продолжил чтение с того места, где кончил:

«Мысль о дерзкой и вместе такой простой перестановке еще владеет Графиней, когда возвращается Барон. Положение Курьера серьезно заботит его. «Возможно, – думает он, – потребуется врачебная помощь». Однако с уходом английской горничной в палаццо совсем не осталось прислуги. Если потребуется врач, Барону придется самому отправиться за ним.

«Мы, безусловно, прибегнем к врачебной помощи, – отвечает его сестра, – но прежде выслушай меня». И она посвящает потрясенного Барона в свой замысел. Чего им бояться, какого разоблачения? В Венеции Милорд вел жизнь совершенного затворника – его никто не знает в лицо, и видел его однажды только банкир. Кредитное письмо он предъявлял, будучи для всех новым человеком, и после того первого визита ни он, ни банкир не виделись друг с другом. Он никого не принимал и никуда не ходил сам. Считаные прогулки на гондоле и пешком он совершал в одиночестве. Гнусное подозрение, из-за которого он стыдился бывать на людях с женой, вынуждает Милорда вести такой образ жизни, что осуществить задуманный план будет нетрудно.

Осторожный Барон выслушивает ее, однако не спешит высказать свое мнение. «Пока прощупай почву, – говорит он, – а я приму решение после твоего разговора с Курьером. Прими к сведению важное наблюдение. Такой человек падок на деньги, если ему предложить достаточно много. На днях я его в шутку спросил, что бы он сделал ради тысячи фунтов. Он ответил: «Что угодно». Держи это в голове и предлагай ему самую высокую цену, не торгуйся».

Действие переносится в комнату Курьера; несчастный рыдает над фотографией жены. Входит Графиня.

Умная женщина, она первым делом утешает предполагаемого сообщника. Он выражает ей признательность и поверяет доброй госпоже свои горести. Убежденный, что стоит на пороге смерти, он горько раскаивается в невнимании к жене. Он бы совсем примирился со смертью, когда бы не отчаяние при мысли, что он не скопил денег и оставит вдову без средств, в зависимости от чужих людей.

Услышанного достаточно Графине. «А что, если вас попросят сделать одну очень простую вещь, – говорит она, – вознаградив за это тысячью фунтов, которые останутся вашей вдове?»

Курьер отрывает голову от подушки и изумленно глядит на Графиню. «Не может в ней быть столько жестокости, – думает он, – чтобы разыгрывать страдальца. Что такое эта «очень простая вещь», за которую так небывало вознаграждают?»

В ответ Графиня без всяких недомолвок излагает Курьеру свой план.

Когда она смолкает, в комнате еще несколько минут стоит тишина. Курьер не настолько слаб, чтобы спешить с ответом, не подумав. Не сводя с Графини глаз, он в некотором смысле дерзко отзывается на то, что ему довелось услышать: «До сих пор я не был религиозным человеком, но, похоже, стану им. После слов вашей светлости я верю в дьявола». Графиня предпочитает обратить в шутку этот символ веры. Обижаться не в ее интересах. Она говорит:

«Даю вам полчаса времени, чтобы обдумать мое предложение. Ваши дни сочтены. Ради собственной жены решайте: умирать без гроша в кармане либо оставить после себя тысячу фунтов».

Наедине с собой Курьер серьезно раздумывает над своим положением – и решается. Он с трудом выбирается из постели, пишет несколько строк на листке, вырванном из записной книжки, и медленно, нетвердо ступая, выходит из комнаты.

Вернувшись через полчаса, Графиня находит комнату пустой. Она в недоумении, но тут открывается дверь и входит Курьер. «Где вы расхаживаете, когда вам надо лежать?» Тот отвечает: «Я оборонялся, миледи, на тот случай, если вдруг повезет справиться с бронхитом в третий раз. Если вы или Барон поторопите меня расстаться с жизнью либо попытаетесь лишить меня моей тысячи фунтов вознаграждения, врач будет знать, где найти мою записку про заговор вашей светлости. Случись все как я боюсь, у меня может не хватить сил, чтобы сделать по всей форме признание и разоблачить вас; но уж для нескольких слов я приберегу свой последний вздох и скажу доктору, где искать. Само собой, я скажу это вашей светлости, если увижу, что вы честно выполняете свое обещание».

После этого смелого начала он выставляет свои условия, на которых соглашается участвовать в сговоре и умереть, оставив после себя тысячу фунтов.

Сама Графиня или Барон должны при нем пробовать его еду и питье и даже лекарства, какие ему пропишет врач. Что касается оговоренной суммы, то на нее должен быть выписан кредитный билет, его надо завернуть в лист бумаги и поверху написать несколько слов – Курьер их продиктует. Потом конверт запечатывается, пишется адрес жены и приклеивается марка. Готовое к отправлению письмо будет лежать у него под подушкой; и пока у врача будет оставаться хоть малейшая надежда на выздоровление пациента, Барон и Графиня вправе в любое время проверять как наличие самого письма, так и сохранность его печати. И наконец, последнее. Курьер хочет умереть со спокойной совестью и потому желает оставаться в неведении относительно всего, что касается устранения Милорда. Не то чтобы его особенно тревожит судьба его прижимистого хозяина – просто он не хочет отвечать еще и за других.

Все эти условия принимаются, и Графиня зовет Барона, ожидающего развития событий в соседней комнате.

Ему сообщают, что Курьер соблазнился на предложение, однако сам Барон благоразумно придерживает язык. Став спиной к постели, он показывает Графине бутыль. На ней наклейка: «Хлороформ». Графиня догадывается, что из своей комнаты Милорд будет удален в бессознательном состоянии. Где он будет содержаться? Уже выходя из комнаты, Графиня шепотом задает этот вопрос Барону. Барон шепчет в ответ: «В подвале».

Занавес падает».

Глава 13

Этим кончался второй акт.

Генри вяло поворошил страницы третьего акта: душевно и физически он нуждался в передышке.

В одном отношении заключительная часть рукописи разительно отличалась от того, что он читал. Чем ближе к концу, тем чаще давала о себе знать перенапрягшаяся голова. Все хуже делался почерк; длинные предложения не дописывались до конца; в диалогах реплики были перепутаны. В некоторых местах слабеющее соображение пишущей выравнивалось, но скоро возвращалось в прежнее состояние и безнадежно теряло нить рассказа.

Прочитав еще два-три более или менее внятных пассажа, Генри почувствовал, что не может дальше выносить этот сгустившийся мрак. Он оторвался от рукописи и в тоске и совершенном изнеможении повалился на постель. Почти в ту же минуту вошел лорд Монтбарри.

– Мы только что вернулась из оперы, – сказал он, – и узнали, что эта жалкая женщина умерла. Говорят, ты беседовал с ней незадолго до смерти; мне интересно, как это было.

– Ты узнаешь, как это было, – ответил Генри, – и еще кое-что узнаешь. Ты теперь глава семьи, Стивен, и в этом деле, из-за которого я не знаю покоя, решающее слово я оставляю за тобой.

Сделав это вступление, он рассказал брату, каким образом к нему попала пьеса графини.

– Прочти первые две страницы, – сказал он. – Мне не терпится знать, то ли же самое впечатление производят они на нас обоих.

Не прочитан и половины первого акта, лорд Монтбарри вскинул на брата глаза.

– С какой стати она выдает это за собственное сочинение? – спросил он. – Она совсем, что ли, сошла с ума и не помнила, что все это так и было?..

Генри был удовлетворен: у них складывалось одинаковое впечатление от пьесы.

– Поступай как знаешь, – сказал он. – Но если бы ты меня послушался, то лучше бы тебе не читать дальше, где наш брат жестоко искупает свой злой брак.

– А ты до конца прочел, Генри?

– Не до конца. Я не смог читать последние страницы. После школы мы с тобой мало общались со старшим братом; я, например, считал его поведение с Агнес постыдным и не боялся высказать это вслух. Но когда я читал это бессознательное признание в злодейском заговоре, жертвой которого он пал, я испытывал что-то вроде угрызений совести, вспоминая, что нас родила одна мать. Сегодня ночью я относился к нему так, как, стыдно сказать, не относился никогда прежде.

Лорд Монтбарри взял брата за руку.

– Ты славный малый, Генри, – сказал он, – но уверен ли ты, что не мучил себя напрасно? Если что-то в этом полоумном сочинении совпадает с правдой, какой мы ее знаем, разве это значит, что можно доверять и всему остальному?

– Усомниться в этом невозможно, – ответил Генри.

– Невозможно усомниться? – повторил брат. – Буду читать дальше, Генри, и посмотрим, что можно будет сказать в пользу твоей убежденности.

Он читал не отрываясь до самого конца второго акта. Потом поднял глаза.

– Ты действительно уверен в том, что обезображенные останки, которые ты обнаружил, это прах нашего брата? – спросил он. – И для такой уверенности тебе достаточно вот этого свидетельства?

Генри молча кивнул.

Лорд Монтбарри сдержал вскипавшее раздражение.

– Ты сам признался, что не читал последние страницы, – сказал он. – Не будь ребенком, Генри! Если тебе понадобилось слепо доверять такой чепухе, то изволь, по крайней мере, одолеть ее до конца. Будешь читать третий акт? Не будешь? Тогда я тебе его прочту.

Он вернулся к третьему акту и стал читать отрывки, для стороннего глаза достаточно четко и вразумительно написанные.

«Вот сцена в подвале палаццо, – начал он. – Жертва спит на жалкой постели; Барон и Графиня обсуждают свое положение. Графиня (насколько я могу понять) достала нужные деньги, заняв под гарантию своих франкфуртских драгоценностей; а наверху врач оставляет Курьеру шанс на выздоровление. Что делать злоумышленникам, если человек поправится? Осторожный Барон предлагает освободить узника. Если тот рискнет обратиться в суд, будет легко объявить его душевнобольным, о чем может свидетельствовать его жена. И обратно: если Курьер умрет, то как избавиться от обобранного до нитки безымянного дворянина? Бездействуя, то есть уморив его голодом? Нет, Барон благородный человек, и бессмысленная жестокость ему претит. Остается действовать – может, смерть от ножа наемного убийцы? Барон возражает: сообщники ненадежны; к тому же он не хочет ни с кем делиться деньгами. Бросить узника в канал? Барон не доверяет и воде: с поверхности можно видеть, что в глубине. Поджечь его постель? Прекрасная мысль, но могут увидеть дым. Нет, теперь обстоятельства переменились, и простейшим решением будет яд. Этот человек теперь просто всем мешает. Тут подойдет самый обыкновенный яд».

– Неужели ты правда, Генри, веришь, что такое совещание могло иметь место?

Генри не ответил. Зачитанные только что казни шли в том самом порядке, в каком сменялись кошмары, донимавшие миссис Норбери те обе ночи, что она провела в отеле. Бесполезно обращать внимание брата на это совпадение. Он сказал только:

– Продолжай.

Полистав, лорд Монтбарри нашел еще один разборчивый и вразумительный отрывок.

– Вот, – продолжал он, – что-то вроде парной сцены, насколько я могу вникнуть. «Наверху, у постели мертвого Курьера, врач простодушно выписывает свидетельство о смерти Милорда. Внизу, в подвале, у тела отравленного Милорда Барон смешивает сильные кислоты, готовясь превратить труп в кучку пепла…» Ну уж эти-то мелодраматические ужасы мы не будем трудиться расшифровывать! Дальше! Дальше!

Он листал, тщетно ища смысл в сбивчивых эпизодах. Вот вроде бы понятный кусок на предпоследней странице.

– Третий акт, – сказал он, – похоже, делится на две части или картины. Я хорошо разбираю начало второй части. «На сцене Барон и Графиня. Руки Барона интригующе обтянуты в перчатки. Кремируя по собственной методе, он сжег дотла все тело, но голова…»

Тут Генри прервал брата.

– Не читай больше! – воскликнул он.

– Нет, отдадим графине должное, – заупрямился лорд Монтбарри. – Тут не больше десятка строк, остальное не разобрать. «Разбив сосуд с кислотой, Барон сжег себе руки. Он все еще не может приступить к уничтожению головы, а Графиня (при всей ее порочности) в достаточной степени женщина, чтобы сделать это вместо него, когда доходят первые слухи о скором приезде следственной комиссии, учрежденной страховыми конторами. Барон ни в малейшей степени не тревожится. Пусть себе налаживают следствие, какое хотят, – расследовать-то им придется естественную смерть Курьера (под именем Милорда). Поскольку с головой не заладилось, придется ее спрятать, и эта задача не застает Барона врасплох. Разбирая в библиотеке старые книги, он узнал о тайнике в палаццо. Если Графине противно возиться с кислотами и видеть кремацию, то уж полить хлоркой…»

– Не читай больше! – снова взмолился Генри. – Не читай!

– А больше и нечего читать, дружок. На последней странице уже совершенные бредни. Она правильно сказала тебе, что не может больше сочинять.

– Не может больше вспоминать, Стивен, посмотри же правде в глаза!

Лорд Монтбарри встал из-за стола и с сожалением уставился на брата.

– У тебя разгулялись нервы. Генри, – сказал он. – Оно и неудивительно – после той страшной находки под камином. Не будем сейчас спорить, подождем день-другой, когда ты опять будешь на себя похож. А пока давай решим по крайней мере один вопрос. Ты ведь даешь мне право распорядиться этими бумагами – как главе семьи?

– Конечно, даю.

Лорд Монтбарри взял со стола рукопись и кинул ее в огонь.

– Пусть хоть какая-то польза будет от этого вздора, – сказал он, пригнетая бумагу кочергой. – В комнате уже прохладно, и благодаря графининой пьесе дрова, глядишь, и прогорят. – Еще постояв у камина, он повернулся к брату. – Вот что я скажу тебе напоследок, Генри, и больше не буду к этому возвращаться. Я готов признать, что в недобрую минуту ты наткнулся на следы преступления, совершенного в палаццо бог весть когда. Только при таком допущении я могу все это обсуждать. Лучше я вообще ничему не поверю, чем соглашусь с твоим мнением. Я объявляю чистейшим вздором, галлюцинацией все сверхъестественные силы, что досаждали нам в первую ночь под этой крышей: и твой пропавший аппетит, и ночные кошмары сестры, и запах, преследовавший Фрэнсиса, и голову, что явилась Агнес. Не верю я в это, не верю! – Выходя, он оглянулся с порога. – Зато я в другое верю, – сказал он в заключение. – Жена тут злоупотребила доверием, и я верю в то, что Агнес выйдет за тебя замуж. Спокойной ночи, Генри. Завтра чуть свет мы уезжаем из Венеции.

Вот так лорд Монтбарри искоренил тайну «отеля с привидениями».

Постскриптум

У Генри оставалось последнее средство так или иначе положить конец разногласию с братом. Когда путешественники вернулись в Англию, он уже представлял себе, каким образом зубной протез может стать средством дознания.

Единственной здравствующей хранительницей семейных преданий оставалась старая нянюшка Агнес Локвуд. При первой же возможности Генри попытался навести ее на воспоминания о покойном лорде Монтбарри. Однако няня наотрез отказалась ворошить свою память.

– Когда я последний раз случайно видела милорда в Лондоне, – сказала старуха, – у меня руки зачесались. Мисс Агнес послала меня куда-то с поручением, а он выходит от дантиста – и слава богу, что больше я его никогда не видела!

Благодаря няниной вспыльчивости и своеобразной манере высказываться объект дознания определился. Генри спросил, не заметила ли она, где находился этот дом. Конечно, заметила и, как сейчас, помнит. Неужели мистер Генри думает, что, раз ей скоро восемьдесят, она уже ничего не соображает? В тот же день он отнес зубной протез дантисту, и все сомнения (а у него их и не оставалось) отпали раз и навсегда. Протез был сделан для первого лорда Монтбарри.

Ни единой живой душе, включая брата Стивена, Генри не поведал об этом последнем звене в разоблачительной цепочке. Эту страшную тайну он унес с собой в могилу.

Так же милосердно молчал он и о другом событии столь памятного прошлого. Миссис Феррари никогда не узнает, что ее муж был соучастником, а не жертвой графини, как она думала. Она продолжала верить в то, что тысячефунтовую банкноту ей послал покойный лорд Монтбарри, и по-прежнему отказывалась воспользоваться подарком, якобы обагренным кровью ее мужа. С согласия вдовы Агнес передала деньги в детскую больницу, там сразу прибавилось много коек.

Весной следующего года сыграли свадьбу. По настоятельной просьбе Агнес на церемонии присутствовали только свои. Приема гостей после венчания не было; медовый месяц прошел в уединенном коттедже на берегу Темзы.

Перед тем как съехать, молодожены пригласили порезвиться в саду детей леди Монтбарри. Тогда-то старшая девочка услышала (а потом передала матери) обрывок разговора.

– Генри, я хочу, чтобы ты меня поцеловал.

– Изволь, дорогая.

– Раз я твоя жена, могу я с тобой кое о чем поговорить?

– О чем же?

– Что-то произошло накануне нашего отъезда из Венеции. Ты виделся с графиней в последние часы ее жизни. Скажи, она не сделала тебе никакого признания?

– В здравом уме – нет, так что мне нечем тебя огорчить.

– И что она видела или слышала в ту страшную ночь в моей комнате – она ничего об этом не сказала?

– Ничего. Мы только знаем, что ее рассудок так и не оправился от пережитого страха.

Агнес была не совсем удовлетворена. Предмет разговора не давал ей покоя. Даже ее краткое общение с жалкой былой соперницей поставило перед ней вопросы, которые заводили ее в тупик. Она помнила предсказание графини:

«Вы подведете меня к тому дню, который все выявит и назначит мне наказание». Так что же, оно не состоялось, это предсказание, подобно всем прорицаниям смертных? Или оно исполнилось в ту ужасную ночь, когда она видела призрак и помимо своей воли подвигла графиню также увидеть его?

Нельзя не отметить, что к прочим достоинствам миссис Генри Уэствик добавилось то, что впредь она никогда уже не пыталась выманить у мужа его тайны. У других жен столь необычный образ действий вызвал бы сочувственное презрение. С той поры они отзывались об Агнес как о «весьма старомодной личности».

Это все? Это все.

И загадка «отеля с привидениями» никак не объясняется?

А вы спросите себя, объясняется ли чем загадка вашей собственной жизни и смерти? Прощайте.

Безумный Монктон

Глава 1

Монктоны из аббатства Уинкот в нашем графстве слыли нелюдимыми. Они никогда не ходили в гости, да и у себя не принимали никого, за исключением моего отца и жившей по соседству с ними леди с дочерью.

Гордость, а они, несомненно, были горды, тут была совершенно ни при чем. Страх – вот что заставляло их сторониться соседей. Поколение за поколением семью преследовало проклятие наследственной болезни – безумия, – и Монктоны не хотели, чтобы посторонние об этом знали. А принимать участие в жизни нашего маленького, но бурного общества и скрыть нечто подобное было совершенно невозможно. Рассказывают, что когда-то двое из Монктонов, близкие родственники, совершили страшное преступление, и с этого момента отсчитывают первое проявление недуга в роду, но я не буду пересказывать шокирующие подробности. Скажу только, что с тех пор какое душевное расстройство ни назови, кто-нибудь из членов семейства от него точно страдал. Одержимость и навязчивые идеи случались особенно часто. Обо всем этом, а также еще о нескольких подробностях, на которых я остановлюсь позже, рассказал мне отец.

Во времена моей юности в аббатстве жило всего трое Монктонов – мистер и миссис Монктон и Альберт, их единственный сын и наследник. Из старшего поколения Монктонов, кроме жителей Уинкота, в живых остался только младший брат мистера Монктона, Стивен. Он был неженат и владел поместьем в Шотландии, но жил в основном на континенте и слыл бессовестным распутником. Монктоны из Уинкота связь с ним поддерживали так же мало, как с соседями.

Как я уже упоминал, только мой отец и леди с дочерью, жившие по соседству, были вхожи к Монктонам.

С мистером Монктоном отец дружил еще в школе, а потом и в колледже. Позже случилось происшествие, после которого возникла вполне объяснимая длительная и близкая дружба. Что же касается миссис Элмсли – той самой леди, – мне неизвестно, как у нее возникли теплые отношения с Монктонами. Ее покойный муж приходился миссис Монктон дальним родственником, а мой отец стал опекуном их дочери. Но и эти связи, как мне кажется, никогда не были столь прочными, чтобы ими можно было объяснить близость миссис Элмсли и обитателей Уинкота. А они, несомненно, были близки, и со временем постоянные дружеские визиты дали о себе знать: между сыном мистера Монктона и дочерью миссис Элмсли возникла привязанность.

Я не часто встречал эту девушку; помню только, что она была нежной, изящной и милой, полной противоположностью – в том числе по характеру – Альфреду Монктону. Но, может быть, именно поэтому они и полюбили друг друга. Об их симпатии вскоре стало известно, и она вызвала только одобрение у родителей молодых людей. Монктоны и Элмсли были ровней практически во всем, кроме разве что размеров семейного состояния, но относительная бедность родителей невесты мало волновала наследника Уинкота. После смерти отца, и это было прекрасно известно, Альфред должен был получать тридцать тысяч в год.

Хотя родители с обеих сторон не были готовы играть свадьбу сразу – ввиду слишком юного возраста детей, – против помолвки никто не возражал, и все были уверены, что Ада и Альфред поженятся через два года, когда жених достигнет совершеннолетия. Но кроме родителей, согласие нужно было получить еще у одного человека – опекуна Ады, моего отца. Он знал, что последний раз семейное проклятие Монктонов проявлялось много лет назад в поведении миссис Монктон, которая приходилась своему мужу еще и двоюродной сестрой. Болезнь – это слово произносили многозначительно и серьезно – удалось победить благодаря тщательно продуманному лечению, и теперь, как считалось, миссис Монктон была полностью здорова. Но мнение отца это не изменило. Он знал: наследственность не обманешь и приходил в ужас от мысли, что безумие может проявиться во внуках его близкого друга. Поэтому свое разрешение на помолвку давать решительно отказался.

После этого двери Уинкота и дома миссис Элмсли перед ним закрылись навсегда. Через непродолжительное время после того, как дружеские отношения прекратились, миссис Монктон умерла. Супруг, горько оплакивавший потерю, простудился на похоронах, но лечением пренебрег. Недолеченная простуда через пару месяцев перешла в пневмонию, и мистер Монктон отправился вслед за женой, а Альфред остался единственным владельцем величественного старого поместья и окружающих его земель.

Миссис Элмсли имела неосторожность вновь просить у моего отца разрешения на помолвку дочери. Тот отказал еще решительнее, чем в прошлый раз.

Прошло чуть больше года. Альфред вот-вот должен был достичь совершеннолетия. Я как раз приехал из колледжа, чтобы провести дома каникулы, и предпринял несколько попыток свести знакомство с молодым Монктоном. Однако тот знакомства избегал – с предельной вежливостью, конечно, дав понять, что дальнейшие попытки будут неуместны. В других обстоятельствах я мог бы обидеться на такое пренебрежение, но настоящее горе, пришедшее в нашу семью, полностью вытеснило мысли о нем из моего сознания. Итак незавидное в последние месяцы здоровье отца окончательно оставило его, и в то время, о котором я пишу, мы с братьями оплакивали смерть родителя.

После этого, из-за какой-то ошибки в завещании покойного мистера Элмсли, будущее Ады оказалось целиком и полностью в руках ее матери. И конечно, помолвка, против которой столь упорно возражал мой отец, тут же состоялась. Как только об этом стало известно, все принялись поздравлять миссис Элмсли. А близкие друзья, знавшие историю Монктонов, вместе с поздравлениями принялись многозначительно поминать покойную миссис Монктон и как бы невзначай интересоваться состоянием здоровья ее сына.

На тонкие намеки миссис Элмсли всегда отвечала сразу и прямо. Да, она признавала, что слухи о Монктонах ходят, но если никто из спрашивающих не готов прямо сказать, в чем именно обвиняет предков Альфреда (а никто почему-то не был готов) то все это – гнусная клевета. Наследственный недуг был излечен еще несколько поколений назад, Альфред – лучший, добрейший и разумнейший молодой человек на свете, любит науку и имеет склонность к уединению. Аде глубоко по душе его вкусы, и свой выбор она сделала совершенно осознанно и самостоятельно; и если кто-то намекает, что миссис Элмсли приносит дочь в жертву, лишь бы удачно выдать замуж, то оскорбляет материнскую любовь, которая так велика, что сомневаться в ней – чудовищно. После такого ответа спрашивать снова люди не решались, но сомневаться не переставали. Окружающие начали справедливо подозревать, что миссис Элмсли просто была эгоистичной, цепкой светской дамой, которая хотела пристроить дочь. И ее мало волновали возможные последствия, когда был шанс, что Ада станет хозяйкой самого большого поместья во всем графстве.

Однако судьбе, похоже, было неугодно, чтобы миссис Элмсли достигла своей главной жизненной цели. Стоило преодолеть одно препятствие на пути к заветной женитьбе в виде несогласия моего отца, как возникло другое: хрупкое здоровье Ады нужно было восстановить, прежде чем она могла выйти замуж. Мнение врачей было единодушно – свадьбу необходимо отложить, а мисс Элмсли отправить куда-нибудь, где климат благоприятнее английского, например на юг Франции, если я ничего не путаю. Вот и вышло, что накануне совершеннолетия Альфреда Ада с матерью отправились на материк, а бракосочетание молодых людей было отложено на неопределенный срок. Всем было любопытно, что же теперь будет делать Альфред Монктон. Отправится за возлюбленной? Станет кататься на яхте? Наконец откроет двери старинного аббатства, чтобы кутежом заменить общение с Адой и забыть об отдалившейся женитьбе? Ничего подобного. Он как ни в чем не бывало продолжил жить в Уинкоте, той же странной уединенной жизнью, что и его покойный отец. В аббатстве с ним не было буквально ни единой живой души, кроме старого священника – Монктоны, если я не говорил раньше, были католиками – с юных лет учившего Альфреда грамоте и наукам. В день совершеннолетия Альфред не потрудился дать даже самого захудалого званого обеда, чтобы отметить это событие. Соседи же твердо решили забыть обиды, нанесенные замкнутостью Монктона-старшего, и принялись приглашать Альфреда в гости. Все приглашения были вежливо отклонены. В двери аббатства принялись упорно стучаться люди, решившие во что бы то ни стало нанести визит вежливости, однако все, чего они могли добиться, прежде чем их столь же упорно выпроваживали, – это оставить визитную карточку. Зловещее уединение, отягченное решительным отказом от налаживания добрососедских отношений, привело к тому, что буквально все кругом при упоминании мистера Альфреда Монктона принимались с таинственным видом покачивать головами и либо грустно, либо ворчливо – тут уж все зависело от настроения – интересоваться, что вообще можно делать, сидя сычом в пустом старом доме.

Ответа на этот вопрос не мог дать никто. Его пытались задавать священнику, жившему с Альфредом, – безуспешно. И не то чтобы он не хотел отвечать, напротив, у вежливого и скромного джентльмена всегда был наготове чрезвычайно дипломатичный и подробный ответ. Однако, стоило отойти и поразмыслить, о чем именно рассказал святой отец, спрашивающие понимали, что несмотря на огромное количество слов, которое, он произнес, ничего по сути они так и не узнали. Странноватая пожилая экономка была молчалива и неприступна, а если и отвечала, то так зло и неприятно, что с ней предпочитали не связываться. Немногочисленные домашние слуги столько времени провели с семейством Монктонов, что давным-давно научились на людях держать язык за зубами. И только фермеры, что обеспечивали аббатство провизией, могли что-то поведать, да и то ограничивались скорее туманными намеками, чем подробными рассказами.

Кто-то из них видел, как «молодой хозяин» ходит по библиотеке с ворохом старых бумаг в руках. Другие слышали странные звуки, доносившиеся из старой нежилой части аббатства, и видели, как Монктон распахивает там окна, впуская свет и воздух в годами запечатанные комнаты. А еще видели его стоящим на вершине одной из старых разваливающихся башен – туда не поднимался никто и никогда на их памяти, ведь все были уверены, что в башне живут призраки монахов. В общем, когда добрые люди обсуждали Альфреда, то приходили к твердому убеждению, что «молодого Монктона, беднягу, как и предков, настигло семейное проклятье». Именно это объясняли всем, кто не был в курсе истории о безумии Монктонов, а в качестве доказательства – единодушно принятого, хотя и не подтвержденного ровным счетом ничем – говорили, что священник был виновником всех бед.

Так говорили в округе. А теперь я расскажу, что видел сам и в чем непосредственно участвовал.

Глава 2

Месяцев через пять после того, как Альфреду Монктону исполнился двадцать один год, я бросил колледж и решил поездить по миру – развлечься и посмотреть настоящую жизнь.

К моменту моего отъезда из Англии молодой Монктон продолжал уединенно жить в Аббатстве, и, по всеобщему мнению, пучина наследственного проклятья семьи быстро затягивала его, если еще не поглотила целиком. Что касается Элмсли, поговаривали, что заграничный климат поправил здоровье Ады, и мать с дочерью были уже на пути в Англию, готовясь возобновить отношения с наследником Уинкота. Когда они вернулись, я уже объехал пол-Европы, посещая случайные страны и никогда не планируя заранее, куда двинусь дальше. Именно так, случайно, я и оказался в Неаполе, где повстречал старого школьного друга, служившего атташе британского посольства. Именно там и началась цепочка необычайных событий, связанных с Альфредом Монктоном, ставшая основой для этого рассказа.

Однажды утром, когда мы с другом атташе бездельничали в парке виллы Реале, мимо нас прошел молодой человек, сдержанно кивнув моему другу.

Мне показались знакомыми этот горячий взгляд темных глаз, бледные щеки и общее ощущение напряженной внимательности – это были характерные черты Альфреда Монктона. Я набрал воздуха, чтобы спросить, кто это был, но друг ответил на вопрос раньше, чем я успел произнести его вслух.

– Альфред Монктон, – сказал он. – Из твоего графства, между прочем. Вы не знакомы?

– Я о нем слышал, – ответил я. – Они были помолвлены с мисс Элмсли, когда я последний раз бывал в родных краях. Уже поженились?

– Нет, и лучше бы даже помолвки никогда не было. Он встал на путь своих родственничков, а проще говоря, сошел с ума.

– Сошел с ума? Не удивлен, учитывая, что о нем говорят у нас в графстве.

– Я не знаю, что у вас говорят, и сужу только по тому, что видел своими глазами, и не я один. Ты разве не слыхал, что он тут устроил?

– Нет. Я как-то отстал от новостей, что местных, что английских.

– Тогда слушай, расскажу тебе удивительную историю. Ты наверняка знаешь, что у Альфреда был дядя – Стивен Монктон. Его застрелил на дуэли один француз где-то в Папской области. Сам француз остался цел и скрылся, как и секунданты. О подробностях дуэли ничего не было известно, а потом, примерно через месяц, в Париже от чахотки скончался секундант Монктона, и в его бумагах нашли отчет о дуэли и напечатали в каком-то французском журнале. Из подробностей там был только короткий отчет, как проходила и чем закончилась дуэль, вот и все. Второго дуэлянта и оставшегося в живых секунданта до сих пор не нашли. Таким образом, точно известно лишь, что Стивен Монктон был застрелен; о чем, впрочем, никто не жалеет – такого подлеца еще поискать. Где именно это произошло и что случилось с телом, все еще покрыто тайной.

– Но при чем здесь Альфред?

– Не торопись, сейчас узнаешь. Как ты думаешь, что сделал Альфред, когда получил вести о смерти дядюшки? Он в последний момент отложил долгожданную свадьбу с мисс Элмсли и приехал сюда искать могилу этого жалкого негодяя. И нет такой силы на земле, что заставит его передумать и вернуться к Аде, пока он не отыщет тело родственника, чтобы увезти его в Англию и захоронить вместе с остальными Монктонами в фамильном склепе в Уинкоте. Последние месяца три он сорит деньгами, надоедает полиции, над ним смеются мужчины, а женщины возмущаются его поведением. И при этом он ни на йоту не ближе к цели, чем был, когда только здесь появился. Ни единой живой душе он не объяснил, зачем все это делает. Но бросать свою затею не собирается, хоть ты смейся над ним, хоть пытайся убедить, что это бесполезно. Вот сейчас, насколько я знаю, он отправился к начальнику полиции, чтобы тот послал новых агентов в Папскую область на поиски места дуэли. А главное, Альфред продолжает рассказывать, как отчаянно любит мисс Элмсли и страдает от разлуки с ней. Подумать только! Страдает от разлуки, в которой сам же и виноват, потому что отправился на бессмысленные поиски останков этого несчастного распутника и позора семьи. Он и видел-то дядю раз или два за всю жизнь. Из всех безумных Монктонов, как их звали в Англии, Альфред, пожалуй, самый безумный. И теперь он тут главная достопримечательность, в отсутствие других развлечений. Хотя лично я не могу отделаться от мыслей о несчастной девушке, которую он бросил в Англии, и ничего смешного в его поведении не вижу, а испытываю только презрение.

– Так ты знаком с Элмсли?

– Да, и очень близко. На днях мне написала матушка, она как раз была у Ады. Все ее друзья вне себя от этой выходки Монктона. И все советуют ей расторгнуть помолвку, учитывая, что она, похоже, имеет на это полное право. И даже миссис Элмсли была вынуждена усмирить свою корысть с эгоизмом и порядочности ради наконец согласиться с правильностью такого решения. Но добрая и верная девушка говорит, что не предаст Монктона. Она не считает его безумцем, рассказывает, будто он убедительно объяснил ей причину отъезда, хоть она и не может раскрыть его тайну посторонним. Настаивает, что они были счастливы вместе в старом аббатстве, и уверена, будут еще счастливее, когда поженятся. В общем, нежно любит Монктона и будет верить ему до последнего. И ничто не может поколебать ее веры. Готова отдать жизнь за него, что, похоже, скоро и сделает.

– Ну, неужели все настолько плохо? Может быть, есть какая-то разумная причина его поведению. А мы о ней просто не догадываемся, вот Монктон и кажется безумцем со стороны. Он похож на ненормального в обычном общении?

– Ни в малейшей степени. Неразговорчив, да, но когда высказывается о чем-нибудь, то это всегда слова разумного, хорошо образованного человека. Если не касаться причины его пребывания здесь, то перед тобой тишайший и сдержаннейший человек; но заговори о его проходимце-дядюшке, и все безумие Монктонов тут же вырывается наружу. На днях одна дама, в шутку, конечно, спросила, не являлся ли ему призрак дядюшки. Монктон взглянул на нее с таким лицом, что хоть демона с него пиши, и сказал, что в свое время они вместе с дядюшкой явятся ей, чтобы ответить на этот вопрос, конечно, если ради такой мелочи их отпустят из ада. Мы-то посмеялись, однако пошутившей даме от одного его вида стало плохо, и кончилось все обмороком и нюхательной солью. Любого другого выпроводили бы немедленно, испугай он даму до полусмерти, но не Безумного Монктона, как его тут зовут. У нас хоть и считают чем-то вроде городского сумасшедшего, но прочь не гонят, потому что он из Англии, красив и имеет тридцать тысяч фунтов в год. Он все надеется встретить кого-нибудь, кто знает тайну места секретной дуэли. Всех, кого ему представляют, он первым делом об этом спрашивает, но боже вас упаси касаться этой темы позже, если только вы не хотите увидеть его безумие во всей красе. Если же хотите, спросите о дядюшке, и получите наглядную демонстрацию.

Через пару дней после этого разговора я встретил Монктона на званом вечере.

Лишь заслышав мое имя, он отчаянно покраснел, потом схватил меня за рукав и утащил в угол, где с поразившими меня горячностью и искренностью принялся просить прощения за то, что он сам назвал непростительной неблагодарностью, имея в виду его холодный отказ на мое предложение дружбы несколько лет назад. А после этого, как и предсказывал мой друг-атташе, сразу спросил, не известно ли мне место тайной дуэли его дядюшки.

И надо сказать, что, заговорив об этом, он необычайно преобразился. Извиняясь за отказ в дружбе, Альфред смотрел прямо мне в глаза, а теперь его взгляд то блуждал бесцельно, то впивался с напряженностью, граничившей с яростью, в стену или вовсе в пустоту между мною и стеной, и было невозможно понять, куда именно он смотрит. В Неаполь я прибыл морем из Испании, о чем сразу же ему и сказал, в том смысле, что ничем не могу помочь в поисках погибшего родственника. Монктон не стал углубляться в расспросы, а я, памятуя предупреждение друга, постарался побыстрее заговорить на общие темы. Альфред снова смотрел на меня прямо и открыто и все оставшееся время, что мы провели за разговором, не отводил взгляд и не пытался высмотреть что-то в пустоте.

В разговоре Монктон предпочитал скорее слушать, чем говорить, но когда все же высказывался, то ни следа безумия не было в его речи. Он явно был весьма начитан, причем по некоторым предметам весьма глубоко. Какую бы тему ни обсуждали, он мог привести точные и уместные примеры из прочитанного, не кичась своей эрудированностью, но и не пытаясь скрыть ее. Все его поведение было ярчайшей противоположностью тому, за что можно получить прозвище Безумный Монктон. Он вел себя так застенчиво и тихо, был так сдержан и деликатен, что временами проскальзывала даже какая-то женоподобность. В ту первую встречу мы проговорили довольно долго, а позже часто встречались и не упускали случая укрепить дружбу. Я чувствовал, что симпатичен ему, и несмотря на все рассказы о том, как он поступил с мисс Элмсли, несмотря на тень, которую история семьи и собственное поведение бросали на его репутацию, я начал испытывать к Безумному Монктону не меньшую симпатию, чем он ко мне. Мы часто катались верхом в окрестностях Неаполя или ходили под парусом вдоль живописных берегов залива. Не будь в его поведении двух особенностей, которые совершенно не поддавались моему пониманию, теплые, дружеские отношения, что установились между нами, можно было бы назвать братскими.

Что же касается странностей, то первой из них был тот самый странный взгляд, который я запомнил по первой встрече. Привычка напряженно всматриваться в пространство сбоку от собеседника, что так поразила меня, когда мы говорили о дуэли его дядюшки. Не важно, что мы обсуждали или что в этот момент происходило – неожиданно он застывал с выражением все той же напряженной ярости, всматриваясь в пустоту то справа, то слева от меня, где решительным образом ничего не было. Это действительно так напоминало безумие – или по меньшей мере ипохондрию, – что я боялся задавать вопросы и делал вид, что ничего не замечаю.

Вторая странность заключалась в том, что в моем присутствии он ни единого разу не обмолвился ни о цели своего приезда в Неаполь, ни о том, как обстояли дела дома в аббатстве Уинкот, ни о мисс Элмсли. Это поражало не только меня, но и всех, кто обратил внимание на наши с ним близкие отношения и считал, что Альфред посвящает меня во все свои тайны. Однако близился час этой и другим тайнам, о существовании которых я и не подозревал, раскрыться.

Как-то мы встретились с Альфредом на грандиозном балу у русского аристократа с непроизносимой фамилией, которую сейчас уже не вспомню. Я бродил по комнатам богатого дворца – из приемной в бальную залу, оттуда в комнату, где играли в карты, – пока не оказался в дальнем конце здания, где располагалось нечто среднее между небольшой застекленной оранжереей и будуаром, по случаю праздника комната была уютно освещена китайскими бумажными фонариками. Там было пусто, когда я вошел. Вид, который открывался через стеклянные стены, – Средиземное море, залитое светом яркой неаполитанской луны, – был настолько завораживающим, что я надолго застыл неподвижно, разглядывая его и вслушиваясь в приглушенную музыку, доносившуюся из бальной залы. Я задумался о родственниках, оставшихся дома в Англии, и резко вздрогнул, услышав свое имя, тихо произнесенное рядом.

Я обернулся и увидел вошедшего в комнату Монктона. Он был мертвенно-бледен, взгляд его сверлил воздух сбоку от меня, а на лице было то самое выражение, о котором я уже упоминал.

– Ты не против уйти с бала пораньше? – спросил он, так и не посмотрев на меня.

– Ничуть, – ответил я. – Ты плохо выглядишь. Могу я что-нибудь для тебя сделать?

– Нет, пожалуй. Но… Ты можешь прийти ко мне на квартиру?

– Конечно, пойдем!

– Нет, не сейчас. Мне нужно домой сию минуту, но тебя я бы попросил зайти через полчаса. Ты у меня не был, но я живу неподалеку, найти очень просто. Вот адрес. Нам нужно переговорить сегодня же – на кону моя жизнь. Умоляю тебя, приходи! Ради бога, приходи, как минут полчаса.

Я пообещал быть ровно в назначенное время, и он быстро вышел.

Думаю, нетрудно представить нервное нетерпение и смутные ожидания, которое охватило меня после таких слов и продолжалось отведенные Монктоном полчаса. Когда время почти истекло, я двинулся к выходу, через бальную залу. На лестнице меня окликнул друг атташе.

– Погоди! Уже уходишь? Так рано? – спросил он.

– Да. И повод прелюбопытный: отправляюсь на квартиру к Монктону по личному приглашению.

– Ты шутишь! Клянусь честью, тебе не занимать храбрости, коль ты готов отправиться к Безумному Монктону, когда на небе полная луна.

– Несчастный просто захворал. Да и не думаю я, что он так уж безумен.

– Спорить не буду, но помяни мои слова: не стал бы он звать тебя туда, куда не пускал ни единую живую душу, без особого умысла. Готов биться об заклад, сегодня ночью ты увидишь или услышишь нечто такое, что запомнится тебе на всю жизнь.

На этом мы и расстались. Вскоре я стучал в ворота дома, где квартировал Монктон, а слова друга все еще звучали у меня в голове. И хотя я посмеялся над его серьезностью, в душу мне уже тогда начало закрадываться подозрение, что эти слова могут стать пророческими.

Глава 3

Привратник, впустивший меня в дом, указал, на каком этаже была квартира Монктона. Поднявшись, я обнаружил дверь на лестничную площадку распахнутой. Альфред, вероятно, услышал мои шаги и пригласил меня войти, прежде чем я успел постучать.

Когда я вошел, Монктон сидел за столом, в руках у него была стопка писем, которую он перевязывал бечевкой. Я обратил внимание, что выглядел он в целом несколько более спокойно, хотя бледность не до конца оставила лицо. Альфред поблагодарил меня, за то что я смог прийти, пригласил сесть. Потом начал было повторять, что должен сказать мне что-то очень важное, но резко остановился, словно стыдясь продолжать. Я попытался успокоить его и уверил, что от души и бескорыстно готов помочь советом или делом, пусть только скажет.

Именно в этот момент я заметил, что очень медленно, дюйм за дюймом, его взгляд движется куда-то вбок, а потом замирает с характерной напряженностью, так часто пугавшей меня раньше. Все выражение лица молодого человека изменилось невиданным ранее образом; он сидел, будто застыв от смертельного ужаса.

– Спасибо за доброту, – очень медленно и тихо проговорил Монктон, обращаясь не ко мне, а в пустоту сбоку от меня. – Я знаю, что ты можешь помочь, но…

Он умолк, лицо снова побледнело, а на лбу выступили крупные капли пота. Альфред попытался продолжать, выдавил из себя пару слов, снова замолчал. Не на шутку обеспокоенный его состоянием, я встал со стула с мыслью налить воды из кувшина, который заметил на маленьком столике.

В ту же секунду он вскочил. Все слухи о безумии Монктона, что мне приходилось слышать, живо всколыхнулись в моей памяти, и я невольно отступил на пару шагов назад.

– Подожди, – сказал он, снова садясь на стул. – Не обращай на меня внимания, но, пожалуйста, не вставай. И еще, я хочу… я могу тебя попросить… прежде чем мы продолжим, сделать одну вещь. Если не трудно, ты мог бы пересесть вот сюда, где больше света?

– Конечно.

Единственным источником света в комнате была настольная лампа, и я сидел в глубокой тени.

Тогда он встал и вышел в другую комнату, откуда вернулся вскоре с большой лампой в руках. Потом взял со столика пару свечей, еще две с каминной полки и, к моему изумлению, составил их все вместе на стол ровно между нами, после чего попытался зажечь. Его руки дрожали, так что после нескольких безуспешных попыток я пришел на помощь. Следуя его указаниям, я снял абажур с настольной лампы, зажег вторую лампу, что он принес из другой комнаты, и свечи. Только после этого мы снова уселись – между нами стояли, кажется, все имевшиеся в квартире источники света. Его привычные учтивость и спокойствие вернулись, Альфред снова заговорил, теперь уже глядя мне в глаза и без всякой дрожи в голосе.

– Бесполезно спрашивать, слышал ли ты все, что обо мне говорят, – начал он. – Конечно, слышал. И сейчас я хочу объяснить свое поведение, которое породило все эти слухи. Кроме тебя, моя тайна известна только одному человеку; теперь я собираюсь доверить ее тебе и показать один предмет, о котором позже. Но сначала расскажу тебе подробно о той нужде, что привела меня сюда и все это время не дает вернуться на родину. Мне нужны совет и помощь. Я не буду скрывать ни единой мелочи, но сначала хочу проверить твою терпимость и дружескую симпатию, чтобы полностью открыться тебе. Простишь ли ты мне это недоверие, несмотря на всю твою искренность и прямоту, эту неблагодарность в ответ на доброту, что ты всегда проявлял ко мне со дня нашей встречи?

Я горячо просил его не говорить так и продолжать.

– Тебе, несомненно, известно, – продолжил он, – что я приехал сюда отыскать тело дядюшки Стивена и вернуть его в Англию, чтобы похоронить в семейном склепе. Известно тебе и то, что поиски пока были бесплодны. Попробуй не задумываться особо, насколько непонятен тебе смысл всего этого предприятия, и прочти вот эту газетную заметку. Видишь, там отчеркнуто. Пока это единственное найденное мной упоминание роковой дуэли, в которой пал дядюшка. Я хотел бы, чтобы ты прочел и высказался, как тебе представляется, стоило бы мне поступить.

С этими словами он протянул мне старую французскую газету. Содержание заметки так глубоко врезалось мне в память, что я и по сей день могу точно воспроизвести все, что непосредственно относится к дальнейшей истории.

Начиналась статья с предисловия редактора, посвященного великому любопытству, которое вызвала в обществе роковая дуэль между графом Сен-Лу и мистером Стивеном Монктоном, джентльменом из Англии. Затем автор подробнейшим образом описывал завесу таинственности, которой событие было окутано с самого начала, и выражал надежду, что публикация некоего документа позволит получить новые свидетельства из более надежных источников. Документ был найден в Париже среди бумаг месье Фулона – секунданта мистера Монктона, – скоропостижно скончавшегося от чахотки вскоре после возвращения с дуэли. Рукопись не была завершена и обрывалась на самом интересном месте. Причины этому установлено не было, как и не увенчались успехом тщательнейшие поиски второй ее части среди бумаг усопшего.

Далее в статье цитировалась и сама рукопись.

Это было соглашение, составленное секундантами мистера Монктона и графа Сен-Лу, месье Фулоном и месье Делвилем. В нем содержались условия дуэли. Сверху стояли место написания и дата: «Неаполь, 22 февраля», а сам документ был разделен на семь или восемь параграфов. В первом говорилось об основании и сути ссоры, им было «чрезвычайно постыдное поведение обеих сторон, не достойное повторения вслух, да и вообще упоминания». Во втором параграфе говорилось, что получившая вызов сторона выбрала пистолеты в качестве оружия, а бросивший вызов (будучи великолепным фехтовальщиком) со своей стороны настоял стреляться таким образом, чтобы для решения дела потребовалось не более одного выстрела с каждой стороны. Секунданты, предвидя смертельный для одной из сторон исход встречи, договорились, что о дуэли не должна знать ни единая живая душа, а место не будет известно заранее даже самим участникам. Также пояснялось, что эти меры предосторожности понимаются сторонами как необходимые после недавнего обращения папы римского к властям Италии о безобразно участившихся дуэлях и необходимости применения к дуэлянтам самых строгих наказаний в соответствии с буквой закона.

В третьем параграфе подробно описывались договоренности о том, как именно драться.

Секунданты заряжают пистолеты на месте. Стреляться с тридцати шагов, а чей выстрел первый – бросить монету. Выигравший делает десять шагов – до заранее отмеченной черты – и стреляет. Если он промахивается или нанесенная им противнику рана не смертельна, второй участник волен перед выстрелом подойти хоть на все двадцать шагов, и стрелять. Таким образом, одного раунда будет достаточно, чтобы все решить, и как участники, так и секунданты давали торжественное обещание придерживаться уговора.

Четвертый параграф гласил, что секунданты договорились установить место дуэли за пределами Неаполитанского королевства, но решить, где именно, по обстоятельствам. В оставшихся параграфах, насколько я помню, обсуждались дальнейшие предосторожности, которые следует соблюдать, чтобы никто не узнал о предстоящем событии. Участники, каждый со своим секундантом, должны были выехать из Неаполя раздельно, несколько раз переменить кареты и встретиться в некотором городке, а если встреча в городке не состоится, то на определенной почтовой станции по дороге из Неаполя в Рим; с собой иметь мольберты, краски и складные стулья, чтобы сойти за художников, направляющихся на пленэр; до места дуэли добираться пешком без помощи проводников, чтобы те не выдали тайны. Завершали этот удивительный документ столь же подробные договоренности о том, как скрыться выжившему участнику дуэли и секундантам. Под текстом стояли инициалы обоих секундантов.

Чуть ниже инициалов начиналось новое повествование с пометкой «Париж», которое, судя по всему, и должно было содержать в подробнейших мелочах отчет о том, как прошла дуэль. Весь текст был написан почерком покойного секунданта.

Месье Фулон, автор документа, высказывал свою уверенность в том, что обстоятельства могут сделать отчет о недружеской встрече графа Сен-Лу и мистера Монктона чрезвычайно важным документом. И как один из секундантов был готов свидетельствовать, что дуэль прошла в полном соответствии с условиями соглашения, а оба участника повели себя как люди отваги и чести (!). Далее он уведомлял, что передаст этот документ в надежные руки со строгим наказом открыть, только в том случае, если без этого никак невозможно будет обойтись.

После такого вступления месье Фулон сообщал, что дуэль состоялась через два дня после заключения соглашения. Это произошло в местности, куда случай забросил участников. (Но ни конкретного места, ни даже области не упоминалось.) Стрелявшиеся заняли позиции согласно договоренности, Сен-Лу выиграл жребий и, сделав положенные десять шагов, выстрелил в мистера Монктона. Выстрел попал в цель, однако мистер Монктон, шатаясь, смог пройти шесть-семь шагов в сторону графа и выстрелил в ответ, но не нанес никакого вреда. После чего упал замертво. Мсье Фулон утверждал, что вырвал из имевшегося у него блокнота листок, коротко описал, как погиб мистер Монктон, и приколол записку к одежде убитого; это было необходимо в соответствии с планом, разработанным для того, чтобы секунданты могли избавиться от тела, не угодив при этом в полицию. В чем именно заключался этот план и что именно случилось с трупом мистера Монктона, так и осталось неизвестно, потому что на этом месте повествование неожиданно обрывалось.

Оставалось только примечание, где автор газетной заметки рассказывал, как именно к нему в руки попал приведенный документ, и повторял то, что уже сказал во вступлении редактор – продолжения текста не было найдено. Итак, я пересказал все, что прочел в газете, и что на тот момент было известно о смерти мистера Стивена Монктона.

Когда я вернул газету Альфреду, он был слишком взволнован, чтобы говорить, и только жестом напомнил мне, что с нетерпением ждет моего мнения о прочитанном. Я оказался в чрезвычайно сложном положении. Невозможно было предсказать, что будет, не прояви я должной осмотрительности. Поэтому лучшее, что я мог сделать, – попытаться осторожно расспросить Альфреда, прежде чем высказывать какое-то определенное мнение.

– Ты позволишь мне задать несколько вопросов, прежде чем я смогу дать какой-либо совет? – спросил я.

– Да, да, спрашивай о чем хочешь, – нетерпеливо кивнул он.

– Ты часто виделся с дядюшкой, когда тот был жив?

– Пару раз в жизни, когда я был еще ребенком.

– Тогда, наверно, особой теплоты к нему ты не испытывал?

– Теплоты? Да я бы сгорел со стыда, если бы испытывал к нему хоть что-нибудь, отдаленно похожее на теплоту. Где бы он ни оказался, он покрывал позором наш род.

– Скажи, а присутствует ли семейный интерес в твоем стремлении найти его останки?

– Среди прочих, может быть, но почему ты спрашиваешь?

– Я слышал, что ты обратился в полицию, чтобы они помогли тебе в поисках, а вот рассказал ли ты полицейскому начальству, как важны для тебя эти поиски, дал ли ты им вескую личную причину, чтобы руководители обеспечили должное рвение подчиненных для участия в твоем необычном деле?

– Я не должен объясняться. Я щедро плачу им за работу, а взамен получаю только самое возмутительное безразличие всех участвующих. Тут я не знаю никого и практически не говорю по-итальянски – то есть беспомощен. Власти, что здесь, что в Риме, делают вид, что помогают мне, полиция – что расспрашивает свидетелей и разыскивает место дуэли, чего я от них и требую, но не более. Надо мной смеются и оскорбляют чуть ли не в лицо.

– А не приходило ли тебе в голову – учти, я ни в коем случае не собираюсь оправдывать бездействие властей и ни в коем случае не думаю так сам, – что они могли решить, будто ты не до конца честен с ними насчет цели своего визита?

– Не до конца честен?! – воскликнул Альфред, вскочив. Он тяжело дышал и сверлил меня безумным взглядом. – Не до конца честен?! Это ты считаешь, что я что-то скрываю. Не отпирайся, это ясно. Так. Ни слова больше, сначала ты должен увидеть собственными глазами. Иди сюда – на минуту, всего на минуту.

Я отправился за ним в спальню. Сбоку от кровати стоял длинный ящик, футов семи с небольшим в длину, сколоченный из некрашеных досок.

– Открой крышку и загляни, – сказал Монктон, – а я подержу свечку, чтобы ты все рассмотрел.

Я подчинился и с ошеломлением уставился на содержимое – это был богато украшенный свинцовый гроб с фамильным гербом Монктонов и надписью старинным шрифтом «Стивен Монктон». Под именем были указаны даты жизни и обстоятельства смерти усопшего.

– Это гроб, в котором я собираюсь перевозить тело, – прошептал Альфред мне в ухо. – Похоже, что я не до конца честен, говоря, что приехал за трупом дяди?

Это уже не на шутку отдавало безумием, и я не нашелся, что ответить.

– Да, да, теперь я вижу, что тебя, по крайней мере, убедил, – продолжал Монктон. – Давай теперь вернемся в гостиную и поговорим, не подозревая друг друга в лжи.

Вернувшись в гостиную я машинально отодвинул стул дальше от стола, чтобы сесть. Я был настолько ошеломлен и так напряженно раздумывал, что мне теперь сказать Альфреду и как вообще себя вести, что совершенно забыл о том, как он настойчиво просил меня сидеть именно в этой точке, когда мы зажигали свечи. О чем он тут же мне напомнил.

– Не отодвигайся, – сказал он с нажимом. – Прошу тебя, сиди на свету. Очень скоро я объясню тебе это требование, но прежде дай мне совет, что делать в нынешней тяжелой и безнадежной ситуации. Помнишь, ты обещал?

Я наконец смог немного собраться с мыслями. Очевидно, по крайней мере в присутствии Альфреда, к его словам и затее нужно относиться со все серьезностью; и было бы жестоко не сделать все, что было в моих силах, чтобы помочь, хотя бы советом.

– Известно, – сказал я, – что дуэль произошла через два дня после заключения соглашения в Неаполе и состоялась она за пределами Неаполитанского королевства. Из этого ты сделал вывод, что искать нужно в городках Папской области.

– Конечно, поиски, если их можно так назвать, велись там и только там. Если верить полиции, агенты расспрашивали людей о возможном месте дуэли (и обещали щедрую награду от моего имени тому, кто его обнаружит) везде, где только можно по дороге из Неаполя в Рим. А еще они распространили – по крайней мере, по их словам – описания дуэлистов и секундантов; оставили агента на почтовой станции и еще одного в городке, которые упоминались в качестве мест встречи в документе. И в довершение всего через переписку с иностранными властями полицейские попытались установить, где могут скрываться граф Сен-Лу и мсье Делвиль. Все эти действия – если предположить, что их действительно совершили, – не принесли ни малейшего результата.

– Мне кажется, – ответил я после некоторого размышления, – что расспрашивать о дуэли по дороге из Неаполя в Рим – бесполезно. А что касается останков твоего родственника, думаю, они найдутся неподалеку от места, где он был застрелен; участники дуэли не стали бы рисковать, путешествуя с трупом, когда пытались скрыться. Таким образом, нужно сосредоточиться на поиске места. Давай подумаем. Стрелявшиеся путешествовали раздельно каждый со своим секундантом, меняли кареты, а дороги, несомненно, выбирали самые окольные; они остановились на почтовой станции и в городке для отвлечения внимания; а потом долго шли пешком без проводника по незнакомой местности. Можешь быть уверен, на такие предосторожности (а мы знаем, что они были настроены в этом отношении чрезвычайно серьезно) ушло бы больше времени, чем непосредственно на дорогу, даже если провести в пути весь день от рассвета до заката. Я убежден, таким образом, что дуэль произошла где-то неподалеку от границы Неаполитанского королевства. И будь я полицейским, пытающимся обнаружить, где именно, я бы искал только в приграничных городках и деревнях. Начал бы с запада и двигался на восток, пока не добрался бы до самых отдаленных горных деревушек. Я думаю так. Что скажешь?

Лицо Альфреда резко порозовело.

– Я думаю, наконец появилась надежда! – воскликнул он. – Нельзя терять ни дня. Полиции я больше не верю и выезжаю завтра же. А ты тем временем…

Он запнулся и тяжело вздохнул, кровь снова отлила от щек; его взгляд опять утратил ясность и замер; лицо застыло, будто посмертная маска.

– Но прежде, чем мы сможем обсудить планы на завтра, я должен открыть тебе свою тайну, – сказал он еле слышно. – Если я продолжу скрывать от тебя хоть что-либо, то недостоин твоей доброты и помощи, которую ты окажешь мне, я уверен, когда все узнаешь.

Я умолял Альфреда отложить этот разговор и сначала успокоиться, убеждал, что он пока не в лучшем состоянии, но тот даже не заметил, что я к нему обращаюсь. Медленно, будто борясь с самим собой, он отвел взгляд от моего лица. Затем склонился над столом, подперев подбородок рукой. Перед ним лежали письма, которые он связывал бечевкой, когда я вошел. Начав рассказ, он смотрел на них, не отводя взгляда.

Глава 4

– Если не ошибаюсь, мы с тобой родились в одном графстве, – проговорил Альфред. – И возможно, ты слышал о занятном старом пророчестве о нашей семье, которое до сих пор передается из уст в уста жителями аббатства Уинкот.

– Да, слыхал, что пророчество существует, – ответил я, – но как именно оно звучит, не знаю. Какое-то предсказание, как и когда прервется ваш род, или что-то подобное.

– Никто не знает, когда оно появилось, – продолжал Монктон. – В семейных записях нет ничего о том, кто первый произнес пророчество. Старые слуги и те, кто живут в аббатстве, помнят, что слышали его от отцов и дедов. Монахи, которые жили в аббатстве до того, как оно перешло в собственность нашей семьи во времена Генриха VIII, о пророчестве уже знали – текст, который издавна передается от Монктона к Монктону, был обнаружен на чистом листе в одной из их книг. Это стихи, если можно так выразиться:

Если в склепе под плитой

Гроб для Монктона пустой,

А мертвец лежит в пыли

От своей земли вдали —

От роду ее хозяин

Непогребен и неприкаян.

Это будет верный знак —

Ждет их всех забвенья мрак.

Угасая всё скорей,

Прочь из памяти людей

Уинкота последний лорд

Вместе с родом будет стерт.

– Звучит вполне туманно, как и положено древнему пророчеству, – сказал я, видя, что Альфред ожидает от меня какой-то реакции.

– Туманно не туманно, но сейчас оно сбывается, – ответил он. – Это я – Уинкота последний лорд, а тело Стивена Монктона так и не нашло своего пристанища в фамильном склепе. Подожди возражать, я не закончил. Задолго до того, как Монктоны приобрели аббатство, они жили в старом поместье рядом (сейчас от него и руин не осталось), но семейная усыпальница была уже была в катакомбах под собором. Не знаю, было ли известно пророчество уже тогда, но каждый до единого член семейства (включая Монктонов, которые всю жизнь провели в шотландских владениях) был похоронен в склепе в Уинкоте, чего бы это ни стоило. Во времена войн предки шли на любой риск, чтобы отыскать и привезти в Уинкот тела Монктонов, погибших на чужбине. Даже если приходилось платить огромный выкуп или устраивать кровавую бойню, чтобы завладеть ими. Назови это суеверием, однако оно живет и соблюдается издревле и по сей день. Столетие за столетием оно выполняется неукоснительно – до сегодняшнего дня. Пустующее место в усыпальнице ждет Стивена Монктона, голос, вопиющий о погребении, – это его дух. Я настолько ясно знаю, что его тело оставили непогребенным там, где он погиб, будто видел это собственными глазами.

Прежде чем я смог возразить, Альфред медленно поднялся со своего места и указал рукой в пространство, куда раньше напряженно вглядывался.

– Да, я знаю, что ты хочешь сказать! – воскликнул он. – Только сумасшедший поверит в неуклюжие вирши, сложенные в незапамятные времена, чтобы пугать доверчивых. Но вот что я тебе скажу, – тут он внезапно перешел на шепот, – я верю пророчеству, потому что прямо передо мной стоит призрак Стивена Монктона, который требует покоя и являет собой все подтверждение, что мне нужно.

Не знаю уж, что было причиной – ужас и благоговение, которые так отчетливо исходили от Альфреда, или то, что я никогда до конца не верил в слухи о его безумии, а тут оно внезапно проявилось так ярко, – однако я почувствовал, как кровь стынет в жилах. Я сидел, не в силах произнести ни слова, и ничто на свете не заставило бы меня в тот момент повернуться и посмотреть, куда указывал Альфред.

– Я вижу так же ясно, как тебя, – продолжал он все так же шепотом, – человека с непокрытой головой и темным лицом. В одной руке его пистолет, а другой он прижимает ко рту окровавленный платок. Лицо его сведено смертной судорогой, однако я узнаю в нем человека, который дважды пугал меня, подхватив на руки, когда я был еще ребенком. Я спрашивал няню, что за незнакомец решил схватить меня, и они отвечали, что это был мой дядя Стивен Монктон. И вот сейчас он стоит передо мной со смертной тоской в черных глазах. С того самого момента, как его застрелили – во сне и наяву, днем и ночью, дома и в путешествии, куда бы я ни отправился, где бы ни был – он всегда со мной.

На последних словах его шепот стал почти совсем неслышным. Судя по направлению взгляда, он говорил с призраком. Явись тот призрак и мне, я бы испытал меньший ужас по сравнению с тем, что чувствовал, глядя на Альфреда, бессвязно бормочущего что-то в пустоту. Увиденное и услышанное поразило меня до глубины души, я вообще не думал, что что-то может произвести на меня такое впечатление. Меня охватил ужас перед Альфредом, и я невольно отступил на шаг.

Он мгновенно это заметил.

– Не уходи, умоляю тебя! Не уходи! Я напугал тебя? Ты мне не веришь? Свет кажется тебе слишком ярким? Я попросил тебя зажечь все свечи, потому что мне невыносимо видеть исходящее от призрака сияние, которым он окутывается после заката. А в темной комнате и подавно – вид того, как ты сидишь в его потустороннем свете, сводил меня с ума. Не уходи, не оставляй меня!

В его голосе звучало такое глубокое одиночество, а лицо выражало такое страдание, что острая жалость к другу привела меня в чувство. Я сел на место и сказал, что пробуду с ним столько, сколько он захочет.

– Спасибо! Моя благодарность не знает границ. Ты – само терпение и доброта, – сказал Альфред, сев обратно на место за столом. Спокойствие и вежливость вернулись к нему. – Теперь, когда я наконец признался в том ужасе, что преследует меня, где бы я ни очутился, рассказать оставшееся будет намного проще. Как я уже говорил, дядя Стивен, – на этих словах он резко дернул головой, но потом вновь уставился на стол, – так вот, дядя Стивен приезжал в Уинкот дважды, когда я был маленьким, и оба раза напугал меня до полусмерти. На самом деле он всего лишь поднял меня на руки и сказал пару слов – как мне потом рассказывали, по его меркам, весьма добродушно – и все равно, я был в ужасе. Может быть, виной тому был его гигантский рост, смуглый цвет лица, густая копна черных как смоль волос и такие же черные усы – его боялись все дети. А может, один только его вид произвел на меня какое-то влияние или впечатление, которое ребенком я не мог осознать, да и сейчас не могу объяснить. В любом случае еще долго после своего отъезда дядя Стивен являлся мне во сне, а наяву часто казалось, будто он притаился где-то в темноте коридора и готовится схватить меня своими огромными ручищами. Слуги и воспитатели узнали об этом и принялись пугать меня дядей Стивеном, когда я шалил или не слушался. Я рос, но страх и отвращение, которое я испытывал к человеку, которого давным-давно не видел, не исчезали. Я всегда начинал прислушиваться к разговорам родителей, если те упоминали дядино имя, – прислушиваться с безотчетным предчувствием, что что-то ужасное случилось с ним или должно случиться со мной. Это ощущение начало постепенно оставлять меня, только когда я остался в аббатстве один; а потом оно начало смешиваться с уже разгоревшемся во мне желанием узнать тайну пророчества о конце нашего семейства. Ты не теряешь нить моего рассказа?

– Что ты, я весь внимание!

– Так вот знай, что я нашел древнюю книгу в библиотеке, где автор цитировал строки пророчества в качестве курьеза. А на развороте была старая гравюра с изображением темноволосого человека, так сильно походившего на мои детские воспоминания о дяде Стивене, что я был совершенно ошеломлен. Тогда я спросил об этом отца – это было незадолго до его смерти, – он ничего не знал или сделал вид, что не знает; а позже, когда я упомянул пророчество, отец заговорил о чем-то другом с видимым раздражением. Я пошел к нашему священнику, но он повел себя точно так же, как и отец. Добавил, что гравюра была сделана задолго до рождения Стивена Монктона, а пророчество – ничего более, чем бессмысленные стишки. Я пытался спорить и спрашивал, если католики верят, что святые до сих пор существуют и могут творить чудеса, почему бы кому-нибудь из них не сохранить дар пророчества. Но священник в споры со мной вступать отказывался и добавлял, что у меня слишком живое воображение, которое нужно держать в узде, а не подзуживать размышлениями о всяких безделицах. Ясное дело, такие слова только разожгли мое любопытство. Я втайне решил отправиться в старую часть аббатства, где уже давно никто не жил, чтобы в семейных записях отыскать указание на то, кто же изображен на портрете, и когда впервые было произнесено и записано пророчество. Доводилось ли тебе оставаться надолго одному в заброшенном древнем доме с его гулкими полупустыми комнатами?

– Никогда! Одиночество такого рода совсем не в моем вкусе.

– Ах, как прекрасно я проводил время, начав поиски. Как рад был бы я пережить его снова. Напряженное предвкушение, странные открытия, бурные фантазии, ужас перед неизведанным. Только представь: открываешь дверь в комнату, где ни единой живой души не было вот уже почти сотню лет; первый шаг в эту жуткую неподвижную тишину, наполненную тусклым светом, с трудом проникающим сквозь закрытые окна и полуистлевшие занавеси; истошный скрип половиц, которые кричат, как мягко ты бы ни ступал по ним; доспехи, шлемы, жутковатые гобелены, на которых вытканы события давно минувших дней, они словно подаются к тебе со стен, когда ты приближаешься к ним в первый раз; вообрази: ты взламываешь огромные ящики и окованные железом сундуки, не зная, какие ужасы могут поджидать тебя внутри; ты изучаешь час за часом их содержимое, пока сумерки не накрывают тебя с головой и темнота не заполняет все кругом страхом и одиночеством; как ты пытаешься уйти, но не можешь, будто что-то тебя держит; а ветер завывает снаружи, и тени сгущаются, грозя поглотить тебя и не выпустить никогда, – представь все это, и ты поймешь то восхищение, напряжение и ужас, которые я тогда испытывал.

Я действительно представил, и мое сердце сжалось: итог этих переживаний был прямо передо мной, и он был печален.

– Я продолжал поиски многие месяцы, то останавливаясь, то снова принимаясь искать. И куда бы я ни углубился, всегда находилось что-то, что влекло меня дальше. Жуткие признания в злодеяниях прошлого, ужасающие свидетельства пороков, которые были скрыты ото всех, кроме меня. Иногда эти открытия были связаны с конкретными местами или предметами в аббатстве, которые теперь обретали для меня свое собственное жуткое очарование, иногда – со старыми портретами в фамильной галерее, на которые я теперь боялся взглянуть, узнав, что творили изображенные на них предки. Бывало, находки приводили меня в такой ужас, что я зарекался продолжать поиски; но надолго меня никогда не хватало; через какое-то время соблазн вернуться к исследованию становился слишком силен, и я поддавался ему снова и снова. И наконец я нашел книгу, которая принадлежала монахам, а на отдельном чистом листе в ней было записано пророчество целиком. Это был первый успех, и он побудил меня углубиться в семейные документы. До тех самых пор мне не попадалось ничего, что могло бы пролить свет на происхождение таинственного портрета; но та же внутренняя убежденность, что изображенный на нем человек неотличим от дяди Стивена, подсказывала мне, что он тесно связан с пророчеством и должен знать больше, чем кто-либо другой. У меня не было никакой возможности связаться с ним и узнать, прав ли я в своем странном убеждении. Пока не явилось ужасное доказательство, что я вижу и сейчас в этой самой комнате.

Альфред умолк и пристально посмотрел на меня с подозрением во взгляде, а затем спросил, верю ли я тому, что он рассказывает. Я, ни секунды не колеблясь, отвечал, что верю. Это, по-видимому, его успокоило, и Монктон продолжал:

– Одним прекрасным февральским вечером я стоял в пустой комнате западной башни аббатства и любовался закатом. За мгновение до того, как солнце скрылось за горизонтом, произошло что-то неизъяснимое. Внезапно я ослеп и оглох, все мои чувства будто онемели. На меня опустилось какое-то полное самоотрешение; я не потерял сознание, нет, не упал и вообще не сдвинулся ни на йоту. Если бы это было возможно, я бы сказал, что моя душа на мгновение оставила тело, но я не умер; никак иначе описать это невозможно. В общем, в этом трансе или каталепсии, называй как хочешь, я простоял совершенно без сознания и без малейшего признака жизни в теле, пока не село солнце. Когда я пришел в себя и открыл глаза, напротив меня в неясном свете стоял призрак Стивена Монктона, ровно как он стоит сейчас рядом с тобой.

– Это было до того, как в Англии стало известно о дуэли?

– За две недели до первого известия о ней. Когда именно это произошло, нам не сообщили. Я узнал число из заметки во французской газете, которую показывал тебе. Если ты помнишь, бумага датирована двадцать вторым февраля, и там указано, что дуэль должна состояться через два дня. В тот вечер, что призрак явился мне впервые, я отметил в блокноте дату – это было двадцать четвертого февраля.

Он снова остановился, словно ожидая, что я что-нибудь скажу. Но мне было совершенно нечего ответить на его рассказ. Я не знал, что и думать-то.

– Несмотря на ужас, что я испытал, увидев призрака, – продолжал Альфред, – мне в голову сразу пришло пророчество о закате нашего семейства, а еще что явившееся мне видение – это предупреждение о моей собственной незавидной участи. Как только я немного пришел в себя, то твердо решил проверить, насколько реально то, что я вижу, и не стал ли я жертвой собственного разгулявшегося воображения. Покинув башню – призрак последовал за мной, – я вернулся в аббатство и попросил зажечь в одной из комнат все огни, что только можно было. Призрачная фигура никуда не делась. Я отправился за много миль к побережью; тень высокого человека со смуглым лицом, искаженным смертельной судорогой, последовала за мной. После этого я перестал противиться злому року, вернулся в аббатство и попробовал смириться со своим несчастьем. Но этому не суждено было случиться. У меня оставалась надежда, которой я дорожил пуще самой жизни; сокровище, которое я страшился потерять; и когда призрак встал между мной и этим сокровищем, этой надеждой, отчаяние, которое я уже не мог пережить, овладело мной. Ты, наверно, уже понял, о чем я, ведь ты слышал о моей помолвке?

– Да, и не раз. И я, кстати, знаком с мисс Элмсли.

– Ты и представить не можешь, чем ей пришлось пожертвовать ради меня, – и не можешь вообразить, что я чувствовал много лет, – его голос задрожал, а глаза наполнились слезами. – Но я не могу даже говорить об этом сейчас, воспоминания о счастливой юности в аббатстве разрывают мне сердце. Вернемся к призраку. Должен признаться тебе, что никому и никогда не рассказывал о преследующем меня видении, прекрасно зная, что слухи приписывают моей семье наследственное безумие. Узнай люди о призраке, это могло для меня плохо кончиться. Он всегда стоит передо мной, а значит, если я разговариваю с живым человеком, то призрак находится непосредственно между нами или сбоку от моего собеседника. Я вскоре научился скрывать, что вижу призрака, однако изредка случается, что я не могу с собой справиться, как ты, наверно, заметил. Но никакое самообладание не помогло мне, когда я оказался рядом с Адой. Приближался день назначенной свадьбы.

Альфред замолчал, его плечи затряслись. Я молчал и ждал, пока он справится с чувствами.

– Представь, – продолжил Монктон, – просто представь, что я чувствовал, когда смотрел на свою суженую и видел рядом с ней жуткое привидение. Подумай, каково это – чтобы взять ее за руку, нужно пройти сквозь призрака! Вообрази, что рядом с нежным ангельским личиком все время маячит перекошенное смертным страхом лицо погибшего. Если ты подумаешь об этом, то навряд ли удивишься, что я раскрыл ей свою тайну. Она горячо умоляла рассказать ей все – более того, она настояла, чтобы я поведал ей все самые жуткие подробности. Что я и сделал, а затем освободил ее от любых обязательств передо мной, наложенных нашей помолвкой. Я прощался с ней, охваченный мыслями о смерти – о самоубийстве, – если только переживу момент разлуки. Думаю, она прекрасно это понимала и не отпускала меня, пока ее присутствие не развеяло эти мысли раз и навсегда. Если бы не она, меня бы уже не было в живых, если бы не она, я никогда бы не взялся за отчаянное предприятие, что привело меня сюда.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что это мисс Элмсли предложила тебе отправиться в Неаполь? – спросил я в изумлении.

– Я хочу сказать, что сказанное ей запустило цепочку событий, которая в конце концов привела меня в Италию, – ответил он. – Пока я считал появление призрака исключительно мрачным знамением смерти, слова Ады о том, что никакая сила на земле не разлучит нас и что она готова жить со мной и ради меня пройти через любые невзгоды, не утешали меня, а, наоборот, приводили в отчаяние. Но все изменилось, когда мы вместе разгадали истинную цель, которую преследовал дух. Изменилось, когда она показала мне, что призрак явился во благо, а не во зло, и знак, который он подает мне, должен спасти мою жизнь, а не погубить. Тогда мне и пришла в голову мысль, которая принесла надежду, что не все потеряно. В тот момент я поверил и верю сейчас, что мои шаги направляет некая надмирная сила. Я живу этой верой и погибну без нее. Ада никогда не подвергала эту веру сомнению и не презирала как безумие. Помяни мои слова! Дух, что явился мне в аббатстве в феврале и никогда не покидал после, тот самый, что стоит сейчас бок о бок с тобой, говорит, что я могу избежать грозящей мне и моему роду злой участи, если найду и предам земле непогребенное тело. Мирская любовь и мирские дела должны уступить место этому жуткому обязательству. Призрак не оставит меня, пока не обретет с моей помощью последнее прибежище, о котором взывает. Я не смею вернуться, не смею жениться, пока место в семейной гробнице пустует.

Голос Альфреда стал низким, а зрачки расширились, все лицо его будто светилось, излучая экстаз, когда он произносил последние слова. Пораженный и опечаленный, я не мог найти в себе сил возразить ему. Было бесполезно говорить об оптических иллюзиях и больном воображении. Любой разговор о естественных причинах, которые могли привести к невероятным совпадениям и событиям, о которых он рассказывал, только навредил бы. Как бы коротко ни упомянул он о своих чувствах и отношениях с мисс Элмсли, стало ясно, что единственная надежда для несчастной девушки, что любила Альфреда больше, чем жизнь, и знала лучше любого из живущих, заключалась в том, чтобы отнестись к его наваждению как к реальности. Как отчаянно она верила, что сможет вернуть его к нормальной жизни! С каким упорством приносила себя в жертву его мрачным фантазиям в надежде на счастливое будущее, которое может никогда не настать. Я не был близко знаком с мисс Элмсли, но мое сердце разрывалось при мысли о том, что ей уже пришлось пережить и еще предстояло.

– Меня называют Безумный Монктон! – воскликнул он неожиданно после затянувшейся паузы. – И здесь, и в Англии все, кроме Ады и тебя, считают, что я не в себе. Она была моим спасением, и ты тоже спасешь меня. Когда я впервые встретил тебя там, на вилле, что-то подсказало мне, что так и будет. Я боролся с желанием доверить тебе мою тайну, пока не увидел сегодня на балу; призрак как будто тянул меня к тебе, когда ты уединенно стоял в залитой луной комнате. Теперь расскажи мне, как ты думаешь, стоит начать поиски места дуэли? Если выехать завтра же утром, с чего начать? Куда отправиться?

Он снова умолк. Силы явно оставили его, а сознание утратило ясность.

– Что мне делать? Я не помню… Ты теперь знаешь все, помоги мне. Я раздавлен и не справлюсь сам.

Его речь превратилась в невнятное бормотание, что-то насчет того, что его обязательно постигнет неудача, если он отправится на границу в одиночку, что промедление подобно смерти. Затем он попытался произнести «Ада», но на первом же звуке ее имени голос Альфреда сорвался, он резко отвернулся, слезы брызнули из глаз.

Жалость к нему в этот момент взяла верх над здравым смыслом, и, не размышляя о возможных последствиях, я пообещал поддержать его во всех начинаниях и сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему. Монктон поднял на меня взгляд и схватил за руку, его лицо светилось такой дикой радостью победителя, что я тут же пожалел о своей опрометчивости, но было уже поздно, я не мог забрать свои слова обратно. Лучшее, что теперь можно было сделать, – не раздражать его более, постараться успокоить, а потом уйти и взвешенно обдумать все случившееся и дальнейшие перспективы самому.

– Да, да, – отвечал он на мои слова. – За меня не беспокойся. Теперь, когда я уверен в твоей поддержке, то смогу сохранить спокойствие и выдержку в любых обстоятельствах. Я уже настолько привык к призраку, что его присутствие вовсе не беспокоит меня, кроме особых случаев. А еще вот эти письма – бальзам для моего израненного сердца и лекарство от всех душевных болезней. Это письма от Ады, я перечитываю их, когда несчастья, свалившиеся на меня, грозят сломить меня. Те полчаса, на которые я просил тебя задержаться, я провел за перечитыванием писем в попытке подготовиться к нашей встрече и разговору, и прочту их вновь, когда ты уйдешь. Так что, повторяю, за меня не беспокойся. Уверен, с твоей помощью я наконец смогу достичь цели, и Ада будет благодарить тебя, как ты этого и заслуживаешь, когда мы вернемся в Англию. А если глупые неаполитанские обыватели будут в твоем присутствии называть меня безумцем, не обращай внимания и не спорь. Успех нашего предприятия расставит все по своим местам.

На этом мы расстались, и я обещал вернуться завтра рано утром.

Вернувшись в гостиницу, я понял, что любые попытки уснуть после услышанного и пережитого заранее обречены на провал. Я раскурил трубку, уселся у окна – созерцание умиротворенного пейзажа, залитого лунным светом, сообщило удивительную ясность моим мыслям – и принялся размышлять, как теперь лучше всего поступить. Очевидно, о том, чтобы обратиться к оставшимся в Англии друзьям Альфреда или врачам здесь, в Неаполе, не могло идти и речи. Я не мог убедить себя, что его безумие зашло так далеко, что это может оправдать предательство, которое я совершил бы, раскрывая доверенную мне тайну кому бы то ни было еще. С другой стороны, любые попытки отговорить его от поисков места дуэли и трупа дядюшки были обречены на провал после того, что я неосторожно пообещал. Сделав эти два вывода, я принялся ломать голову над единственным оставшимся вопросом – имел ли я моральное право помогать ему в этом необычном предприятии.

Если предположить, что с моей помощью он найдет останки Стивена Монктона и привезет в Англию, а потом женится на Аде Элмсли, стоит ли мне таким образом помогать состояться той самой свадьбе, которую всякий здравомыслящий человек должен любой ценой пытаться предотвратить? От этого я перешел к размышлению о глубине его безумия, или, если выразиться мягче и точнее, его заблуждения. Что касается повседневной жизни, он, несомненно, был абсолютно нормален, да что там, весь его рассказ, за исключением непосредственного описания призрака, был связен и логичен. Что же касается привидения, есть масса примеров, когда люди не глупее и не безумнее окружающих убеждали себя, что видят призраков, и даже подробно описывали свои напряженные размышления об этом. Стало ясно, что настоящее безумие кроется в фанатичной убежденности Монктона в том, что древнее пророчество сбудется, и в том, что привидение – это знак свыше, который поможет ему избежать злой участи. Не менее ясно было и то, что эти навязчивые идеи развились у него по причине долгого уединения и врожденной душевной возбудимости, которую дурная наследственность сделала патологической.

Был ли его недуг излечим? Мисс Элмсли, которая знала Альфреда намного лучше меня, судя по ее поведению, считала, что да. Был ли у меня повод или право на основании того немногого, что мне было известно, решить, что она ошибается? Если завтра я не отправлюсь с ним, то Альфред наверняка уедет один, наделает глупостей и попадет неизвестно в какие передряги; а я, притом что у меня нет никакого конкретного дела в Неаполе и заняться мне особо нечем, останусь тут и брошу его на произвол судьбы в том самом предприятии, план которого сам же и предложил, да еще и убедил доверить мне страшную тайну. Я обдумывал сложившуюся ситуацию со всех сторон, приняв исключительно практическую точку зрения. Лично я ни на секунду не верил в призраков и был твердо убежден, что воспоминание Альфреда о том, что тот увидел приведение задолго до того, как узнал о дуэли, было самообманом. А значит, ни в коей мере не был подвержен его помешательству, когда согласился сопровождать своего несчастного друга в его необычном предприятии, – это было мое собственное взвешенное и окончательное решение. Ну, разве что молодость и любовь к приключениям немного повлияли на меня. Но в свое оправдание хочу сказать, что подталкивала меня и душевная симпатия к Монктону, а также искреннее желание помочь оставшейся в Англии несчастной девушке, которая до сих пор преданно ждала и надеялась на возвращение жениха.

Наутро я снова встретился с Альфредом, а потом занялся приготовлениями к отъезду. По этим приготовлениям большинство неаполитанских знакомых сразу же поняли цель нашего путешествия. Удивление с примесью подозрения, что я сошел с ума, как и Монктон, выражали практически все друзья. Некоторые даже искренне пытались отговорить меня от поездки, рассказывая в подробностях, каким мерзавцем был Стивен Монктон, – будто это лично мне нужно было во что бы то ни стало найти его тело. Но ни эти рассказы, ни насмешки меня ни коим образом не трогали, я упрямо придерживался принятого решения.

В два дня все было готово, и я приказал подавать карету чуть раньше назначенного времени. Все знакомые англичане в шутку грозили устроить нам «шумные проводы», и мне хотелось этого избежать – состояние нервного возбуждения, в которое привел Альфреда близкий отъезд, и без того вызывало беспокойство. В общем, едва рассвело, мы тихо выехали из Неаполя, и ни одна живая душа этого не видела.

В компании Безумного Монктона я отправлялся в неизвестность на границу Папской области на поиски тела погибшего дуэлянта, не понимая до конца собственной роли во всем этом предприятии. Я старался не думать, что готовит для нас будущее, и не заглядывать вперед.

Глава 5

Начать поиски и расположиться на первое время я решил в городке Фонди неподалеку от границы. Туда же, не без помощи посольства, был доставлен в надежно заколоченном ящике свинцовый гроб. У нас на руках были паспорта, бумаги на имена местных градоначальников и достаточно денег (благодаря огромному состоянию Монктона), чтобы оплатить услуги любого, кого мы решим привлечь к нашим поискам. Все это было необходимо, чтобы в случае успеха нашего предприятия мы могли действовать дальше и без проблем вернуться в Англию. Однако в случае неудачи – и особенно с учетом ответственности, что я взял на себя, – будущее было настолько мрачным, что думать о нем было невозможно. Мы ехали по дороге к Фонди, залитой ярким итальянским солнцем, а я чувствовал беспокойство, переходящее в безнадежность.

Я настоял, чтобы мы путешествовали медленно, и первые два дня напоминали легкую прогулку. Сначала нервное возбуждение, в котором пребывал Альфред, меня беспокоило, он проявлял значительно больше признаков душевного расстройства, чем я до этого замечал за ним. Однако на второй день он начал сживаться с новым оборотом, который приняли поиски, и несколько успокоился, доброе расположение духа и собранность вернулись к нему. Но оставался один предмет, который не давал ему покоя. Стоило заговорить о его погибшем дяде, он принимался с жаром настаивать – основываясь на старом пророчестве и присутствии призрака, которого Альфред видел (или полагал, что видит) постоянно – что тело так и осталось лежать непогребенным. В любом споре мой друг был готов уступить и согласиться, но тут его убежденность была непоколебима, и ни разумные аргументы, ни увещевания на него не действовали.

Третий день нашего путешествия мы провели в Фонди, отдыхая с дороги. Прибыла и повозка с гробом, который был отправлен на хранение в надежное место. Мы наняли мулов и нашли местного жителя, хорошо знавшего окрестности, который согласился стать нашим проводником. Я решил, что истинную цель наших поисков стоит знать лишь избранным, и это будут только люди из образованных слоев общества. Поэтому на четвертый день рано утром мы – совсем как участники смертельной дуэли – вооружились альбомами и коробками с красками и будто бы отправились искать вдохновения среди местных красот.

Несколько часов мы двигались на север вдоль границы Папской области, а затем остановились, чтобы дать отдых себе и мулам, в маленькой деревушке вдали от основных туристических троп.

Из хоть сколько-нибудь официальных лиц в деревушке обнаружился только священник, к нему-то я и обратился с расспросами, оставив Монктона с проводником. Я довольно сносно говорю по-итальянски, да и старался быть со стариком предельно вежливым и осторожным в выражениях, объясняя, зачем мы здесь, но с каждым моим словом он пугался все больше. Сама мысль о дуэли и возможность, что где-то неподалеку лежит непогребенное тело, наполняла его ужасом. Он кланялся, перебирал четки, возводил очи к небу, пожимал плечами и характерной итальянской скороговоркой отвечал, что знать ничего не знает и совершенно не понимает, о чем я. Это была первая неудача. Удрученный, я вернулся к Монктону и проводнику.

Когда жара спала, мы снова двинулись в путь.

В трех милях от деревушки дорога, если колеи от повозок заслуживали этого названия, раздваивалась. Направо путь вел в горы, где милях в шести стоял небольшой монастырь, и чуть дальше пролегала граница Неаполитанского королевства. Налево дорога вела в глубь Папской области, и где-то на ней стоял городок, в котором мы могли расположиться на ночлег. Искать дальше мы планировали именно в Папской области, а до монастыря будет легко добраться, если нам не повезет с первого раза. Кроме того, левая дорога вела в наиболее дикие и недоступные из тех земель, что нам предстояло исследовать, а я всегда предпочитал сначала разобраться с самыми трудными частями задачи. Учитывая все это, мы решительно свернули налево. Результатом нашей решительности стала бесплодная экспедиция продолжительностью в неделю. Мы не узнали ровным счетом ничего и вернулись в Фонди настолько сбитыми с толку, что не понимали, что нам предпринять дальше.

Но больше самой неудачи меня расстроило то воздействие, что она оказала на Монктона. Его решимость пропала без следа, стоило нам повернуть назад. Сначала он сделался капризен и несносен, а затем молчалив и уныл. В конце концов он впал в такое глубокое оцепенение души и тела, что не на шутку меня испугал. На следующее утро после возврата в Фонди Альфред спал так долго, что я засомневался, а не развилось ли у него какое-то физическое поражение мозга. Весь день он ходил сонный и едва сказал пару слов. Спустя еще одну ночь я зашел к нему рано утром и застал в привычном уже молчаливом оцепенении. Его слуга, который отправился с нами в путешествие, сказал, что подобное с Альфредом уже бывало раз или два, еще когда его отец был жив, – длительное или сильное душевное напряжение выливалось в физическое истощение. Это меня несколько успокоило, и я вернулся к размышлениям, как же нам поступить дальше.

Я подумал, что пока Альфред восстанавливает силы, нужно продолжить поиски самостоятельно. Дорога в горы к монастырю осталась неисследованной, и я решил исправить эту оплошность. На поездку туда уйдет не более суток, а по возвращении я, по крайней мере, смогу порадовать Альфреда возможностью вычеркнуть еще один пункт из списка возможных мест дуэли. С этими мыслями я оставил другу записку, на случай, если он меня хватится, и отправился к деревушке, где мы останавливались в начале нашей экспедиции.

Я планировал дойти до монастыря пешком, поэтому, добравшись до развилки дороги, отправил проводника с мулами обратно в деревушку, ожидать моего возвращения.

Первые мили четыре дорога шла, слегка поднимаясь в гору, по открытой местности. Затем склон резко стал намного круче, а дорога углубилась в густой кустарник, перешедший в бесконечный лес. Судя по часам, я уже должен был добраться до цели, но вокруг не было видно решительно ничего похожего на монастырь, да и вообще ничего, только лес, и даже небо над головой закрывали переплетенные ветви. Я продолжал карабкаться по уходившей круто вверх дороге и внезапно выскочил на относительно ровный, открытый участок. Передо мной стоял монастырь.

Это было низкое, темное, зловещее строение. Ни души кругом, да и вообще никаких признаков жизни. Когда-то белый фасад собора покрывали зеленые пятна. Мох заполнял многочисленные трещины массивной и мрачной монастырской стены. Крыши когда-то жилых зданий поросли травой, ее длинные космы колыхал ветер, и они то закрывали, то обнажали проемы частично заколоченных окон. Крест с жуткого вида деревянной фигурой Христа в натуральную величину был покрыт у основания какой-то слизью, в которой копошились насекомые, а сам весь настолько прогнил и почернел, что вызывал ужас.

У ворот виднелась веревка звонка с расколотой ручкой. Я подошел и замер в нерешительности, сам не понимая почему. Потом еще раз поглядел на монастырь и начал обходить его кругом, отчасти чтобы собраться с мыслями, что делать дальше, отчасти из неясного любопытства, которое требовало осмотреться и узнать как можно больше об этом месте, прежде чем пытаться попасть внутрь. У задней стены я обнаружил пристройку – неуклюжую и полуразрушенную, большая часть крыши провалилась внутрь, а в одной из стен виднелся пролом с неровными краями, видимо, раньше здесь было окно. За монастырем стоял непроглядной стеной лес. Я даже не мог понять, уходит там склон вниз или вверх, каменистый он или нет, и видел только сплошное переплетение высоких стеблей травы, веток и кустов.

Ни единый звук не нарушал давящую неподвижную тишину. Ни птичьей трели не раздавалось из чащи, ни голосов работавших в монастырском саду послушников, часы не били на звоннице собора, а со стороны двора не слышалось лая собак. Гнетущее безмолвие только усиливало одиночество. Я ощутил, как оно волной накатывает на меня. Лес мне никогда не нравился. Все эти пасторальные прелести лесных пейзажей, превозносимые поэтами, никогда не казались мне столь же привлекательными, как жизнь в горах или на равнине. В лесу мне всегда не хватало бесконечной голубизны неба и той нежной дымки, которая окутывает отдаленный пейзаж. Ветер, пойманный цепкими ветвями, внезапно теряет свободу и свежесть, а таинственный свет, который с трудом проникает через сомкнутые листья и заливает все тусклым сияньем, кажется мне скорее зловещим, чем приятным. Меня можно упрекнуть в недостатке вкуса и отсутствии уважения к восхитительному чуду древес и растительности, но я должен честно признаться, что ни разу ни забирался глубоко в лес, чтобы при этом возвращение не было бы самой приятной и желанной частью прогулки – возвращение на самую голую равнину, самый пустынный склон холма и самую безжизненную горную вершину, в общем, куда угодно, где видно небо, а даль простирается настолько, насколько хватает глаз.

Теперь вы понимаете, что, стоя у разрушенной пристройки, я чувствовал сильнейшее желание сию же минуту броситься бегом по крутой дороге и не останавливаться, пока не выберусь из этого леса. Я уже развернулся было, чтобы так и сделать, но внезапно вспомнил, ради чего здесь оказался, и замер. Не было похоже, что меня пустят внутрь, если я начну звонить в колокольчик у ворот, а еще меньше, что обитатели монастыря поделятся со мной информацией, за которой я явился. Но я обещал Монктону сделать все, что было в моих силах, чтобы помочь, поэтому твердо решил вернуться и позвонить, чего бы это ни стоило.

Двинувшись обратно и проходя мимо стены пристройки, я случайно глянул вверх и обнаружил, что пролом в стене, который я счел бывшим окном, был расположен довольно высоко.

Я остановился и с особой остротой ощутил мрачное давление и спертость воздуха. Я помедлил и ослабил узел шейного платка.

Спертость? Кажется, дело было не только в ней. Кроме духоты, я начал ощущать что-то еще. Неясный неприятный запах, который я не мог описать, потому что никогда не чувствовал ничего подобного раньше, висел в воздухе. И теперь, когда я обратил на него внимание, стало понятно, что вблизи разрушенной пристройки он слышится отчетливее.

Я несколько раз отходил и возвращался, чтобы убедиться в правильности догадки. Во мне разгоралось любопытство. Под стенами не было недостатка в обломках строительного камня и кирпичей, я свалил их под проломом в стене, забрался на получившуюся кучу и, чувствуя некоторый стыд за то, что делаю, заглянул внутрь.

Жуткое зрелище, что открылось мне, до сих пор стоит перед глазами, будто я увидел его только что. Даже сейчас, по прошествии долгого времени, мне трудно писать об этом, потому что страх снова сжимает сердце.

Первое, что я увидел – был длинный продолговатый предмет, лежавший на козлах. Он весь был какого-то странного зелено-голубоватого цвета, а ближе к одному концу проступало какое-то жуткое подобие человеческого лица. Выступы, там, где у человека были бы нос и лоб, просматривались как-то неясно, будто скрытые чем-то. Затем я разглядел очертания грудной клетки, впадину под ней, торчащие угловатые коленки и жуткие, противоестественно вывернутые ступни. Я вгляделся внимательнее, мои глаза постепенно привыкали к тусклому свету, проникавшему через провалившуюся крышу. Сомнений не было: судя по длине от ног до головы, передо мной было мертвое тело – тело, когда-то укрытое тканью, и лежавшее в заброшенной пристройке на козлах под открытым небом достаточно долго, чтобы ткань начала гнить и покрываться плесенью, что и окрасило ее в мертвенно-голубой цвет.

Не знаю, сколько я стоял парализованный, не в силах оторвать взгляда от жуткой картины смерти, этих непогребенных человеческих останков, отравлявших неподвижный воздух и придававших оттенок гниения даже тусклому свету, нарушившему их покой. Я смутно помню глухой звук, возникший в отдалении меж деревьев, будто от поднимающегося ветерка; медленное приближение этого звука к тому месту, где я стоял; а потом сквозь пролом в крыше на тело медленно, беззвучно вращаясь в воздухе, опустился сухой листок. И я ощутил, как этот листок – как мал и незначителен он бы ни был – внезапно вернул меня к жизни, избавил от жуткого оцепенения, сковавшего разум. Я спустился с груды камней, сел на один из них и, проведя ладонью по лбу, с удивлением заметил, что весь покрылся испариной. Причиной сильнейшего потрясения, которое я испытал, было не только неожиданно явившееся мне жуткое зрелище. Слова Альфреда, что если мы сможем обнаружить тело его дяди, то оно будет непогребенным, живо вспомнились мне, как только я увидел козлы и жуткий предмет на них. Я был уверен, что нашел тело Стивена Монктона. Пророчество всплыло в памяти, от моей решимости и ясности мысли не осталось и следа, странная тянущая тоска, смутное предчувствие беды и неизъяснимый ужас наполнили меня суеверным страхом, когда я подумал о несчастном юноше, ожидавшем моего возвращения в маленьком городке. Через некоторое время я пришел в себя, во всем теле была слабость, а голова кружилась, будто после приступа сильнейшей физической боли.

Я поспешил обратно к воротам и нетерпеливо задергал цепочку звонка, подождал, подергал еще. Через некоторое время послышались шаркающие шаги.

Как раз на уровне моих глаз в воротах была небольшая сдвижная дверца, примерно в ладонь шириной. Ее отодвинули изнутри, и сквозь железную решетку на меня уставились тусклые светло-серые глаза. Послышался слабый хриплый голос:

– И что же вам может быть угодно?

– Я путешественник… – начал было я.

– В нашей жалкой обители нет совершенно ничего, что может заинтересовать путешественника.

– Я здесь не для того, чтобы любоваться достопримечательностями. Мне нужно задать очень важный вопрос, на который, как мне кажется, могут ответить в вашем монастыре. Или впустите меня, или хотя бы выйдите поговорить.

– Вы один?

– Совершенно.

– И с вами нет женщин?

– Ни единой.

Послышался звук отодвигаемого засова, ворота открылись, и передо мной появился очень старый, дряхлый и грязный монах-капуцин. Он смотрел с нескрываемым подозрением. Мое нетерпение и нервное возбуждение были слишком велики, чтобы начинать с общих фраз, поэтому я без обиняков рассказал монаху, что увидел, заглянув через дыру в стене пристройки, и напрямую спросил, чье это было тело и почему оно до сих пор не было захоронено.

Старый капуцин выслушал меня, не отводя подозрительного взгляда слезящихся глаз. В руках у него была старая жестяная табакерка, и, пока я говорил, он все пытался собрать оставшиеся там крошки табака, которых едва хватало на понюшку. Когда я закончил свою тираду, он покачал головой.

– Зрелище, конечно, жуткое там в пристройке, ничего не скажешь, я такого ужаса в жизни не видывал!

– Я не о том, как это выглядит! – перебил я его нетерпеливо. – Мне нужно знать, кто это, как он умер и почему не получил достойного погребения. Расскажите!

Монах наконец собрал остатки табака, медленно втянул воздух ноздрями, держа открытую табакерку близко-близко к лицу, чтобы не упустить ни крупицы, с явным удовольствием шмыгнул носом и снова уставился на меня, с еще большим подозрением, чем прежде.

– Да уж, – проговорил он, – жуткое зрелище в пристройке, просто жуткое.

Мне стоило невероятного усилия сохранить самообладание. Однако я справился с собой и не высказал несколько чрезвычайно нелестных мыслей обо всех итальянских монахах, которые вертелись у меня на языке, а вместо этого предпринял еще одну попытку преодолеть раздражающую скрытность старика. По счастливой случайности я и сам любил нюхательный табак, и с собой у меня была табакерка, полная отличной английской смеси, ее-то я и достал, предлагая в качестве подношения. Это было мое последнее средство.

– Я гляжу, у вас кончился табак. Не побрезгуйте угоститься моим.

С почти юношеской живостью монах протянул руку и ухватил, пожалуй, самую большую щепоть табака, что мне приходилось видеть. Затем медленно вдохнул ее, не просыпав ни грана, прикрыл глаза от удовольствия, покачал головой и отечески похлопал меня по спине.

– Сын мой, это лучший табак, что мне доводилось пробовать, – протянул старик. – А не угостишь ли ты, о дружелюбный путешествующий сын мой, любящего тебя духовного отца еще одной малюсенькой понюшкой?

– Позвольте, я наполню вашу табакерку, а мне хватит и того, что останется.

Старая жестяная табакерка монаха оказалась у меня в руках до того, как я успел договорить, а похлопывание по спине стало еще более теплым; слабый и хриплый голос ожил и набрал силу, красноречиво восхваляя мои достоинства. Похоже, я нашел слабость монаха, которой не преминул воспользоваться, едва вернув ему полную табакерку.

– Простите меня, что возвращаюсь к этой неприятной теме, – сказал я, – но у меня есть веские причины, чтобы поинтересоваться, откуда этот ужас в пристройке.

– Заходи, – сказал монах.

Он буквально втянул меня в ворота, закрыл их и повел через заросший сорняками двор, переходивший в заброшенный огород. Мы пересекли его и вошли в ризницу. Это была комната с низким потолком, здесь стоял грязный буфет и несколько деревянных церковных скамей. Стены украшала пара потемневших от старости и покрытых плесенью картин.

– Тут никого нет, тихо и прохладно, – сказал монах.

На самом деле от сырого холода пробирала дрожь.

– Не хочешь ли осмотреть храм? – продолжал тем временем старик. – Жемчужина – если бы только нам хватало сил поддерживать его в надлежащем состоянии. Ах, проклятая нищета, у нас совершенно нет средств, чтобы следить за храмом.

Он покачал головой и принялся вертеть в руках большую связку ключей.

– Мне не интересен храм, – ответил я. – Вы ответите, наконец, на мой вопрос?

– Все расскажу, от начала до конца, все без утайки. Я же внял колоколу и открыл врата, я всегда открываю.

– Ради всего святого, какое отношение колокол и ворота имеют к непогребенному телу в пристройке?

– Слушай, сын мой, и ты узнаешь. Давно, несколько месяцев тому назад… ох, старость моя, старость… память уже не та, не могу вспомнить, сколько месяцев прошло… ох, я всего лишь старый, очень старый несчастный монах, горе мне… – от горя он решил утешиться очередной щедрой щепотью табака.

– Не важно, кода именно это было, – воскликнул я, – расскажите, что произошло.

– Хорошо, – ответил старик, – тогда я продолжу. В общем, несколько месяцев назад, мы завтракали – ох, сын мой, что за жалкие крохи теперь у нас на завтрак, жалкий монастырь и жалкие, жалкие крохи вместо завтрака, – так вот, мы завтракаем, и вдруг: бах! бах! Я говорю: «Стреляют». «Зачем бы здесь кому-то стрелять?» – говорит брат Иеремия. «Охотники», – отвечает брат Винсент. «Ну, конечно, охотники», – говорит Иеремия. «Если продолжат, я отправлю узнать, кто там такой и что делает», – говорит отец настоятель. Но выстрелов больше не было, так что мы вернулись к жалкому завтраку.

– А откуда раздался звук выстрелов? – поинтересовался я.

– Оттуда, снизу, где старые деревья позади монастыря. Там ровная лужайка, отличное место, если бы не лужи. Ох, как же тут кругом много луж и сплошная сырость.

– Так и что же было после того, как вы услышали стрельбу?

– Слушай, и ты все узнаешь. И вот мы вернулись к завтраку. Сидим молча – да и о чем нам тут говорить? Что у нас есть, кроме послушания, огорода и жалких, жалких трапез? Вот, я и говорю, мы молча сидим, и тут раздается такой звон – в привратный колокол будто демоны вселились – от этого звона у кого был кусок во рту, жалкий, жалкий кусок, тот так и замер, не прожевав. «Иди, брат мой, – говорит мне отец настоятель, – ибо твоя обязанность отвечать на стук в наши двери. Иди посмотри, кто у наших ворот». А я же храбрый как лев, образец храбрости среди монахов-капуцинов. И вот я на цыпочках крадусь к воротам – замер – слушаю, открыл сдвижную дверцу – снова стою, слушаю – смотрю одним глазком – ничего, совсем ничего не вижу. Но я же храбрый, меня не смутишь! Что я тогда? Открываю ворота. Матерь Божья, и что я узрел на пороге? Мертвец! Огромный – не чета мне, не чета даже тебе, больше любого здешнего монаха – дорогой плащ, черные глаза так и смотрят, смотрят в небо, и вся грудь в крови. И что я? Ну, закричал. Раз, два, а потом побежал к отцу настоятелю.

В моей памяти ожил тот вечер в комнате Монктона и французская газета, где описывались подробности смертельной дуэли. С последними словами монаха подозрения, появившиеся у меня, когда я увидел тело в пристройке, начали перерастать в уверенность.

– Хорошо, это ясно: тело в пристройке – это тот самый труп, что вы обнаружили на пороге. Но почему он не был погребен, как и подобает усопшему?

– Нет-нет-нет, подожди, – проговорил старик. – Значит, отец настоятель слышит мои крики и спускается к воротам. Мы поднимаем этого гиганта, смотрим – мертв! Мертвее некуда. Мы смотрим еще – а у него к вороту плаща приколот листок бумаги. Ага, сын мой, вздрогнул? От такого вздрогнешь, конечно.

Меня и впрямь пробрала дрожь – ведь это, несомненно, и был тот листок из блокнота, который упоминался в отчете секунданта, на нем записали обстоятельства смерти Стивена Монктона. Это было надежное доказательство личности погибшего.

– И что, ты думаешь, там было на этом листке? – продолжал монах. – Мы затряслись, когда прочли. Этот человек погиб на дуэли – эта пропащая душа, этот несчастный погиб, совершая смертный грех! А добровольные свидетели его убийства обращались к нам, капуцинам, святым людям, слугам Господа, детям наместника его на земле папы римского – чтобы мы предали тело земле. Ох, мы были вне себя, когда прочли все это, мы стенали, вырвали волосы из бород наших, простирали руки к небесам, мы…

– Погодите, святой отец, – перебил я его, видя, что монах приходит в неистовство от собственного рассказа, и если его не остановить, то он скатится в бессвязные причитания, – погодите. А та самая записка, она сохранилась? Я могу ее увидеть?

Монах собрался было ответить, но вдруг осекся. Он устремил взгляд куда-то мне за плечо, послышалось, как тихо открылась и снова закрылась дверь.

Я резко обернулся и увидел вошедшего в ризницу другого монаха. Это был высокий худой человек с черной бородой. В его присутствии мой любитель нюхательного табака резко приобрел вид благоговейный и смиренный. Я решил, что вошедший – отец настоятель, что и подтвердилось, стоило ему заговорить.

– Я – отец настоятель этого монастыря, – произнес он негромким уверенным голосом, не спуская с меня взгляда холодных внимательных глаз. – Я услышал конец вашей беседы и хотел бы узнать, почему вас так заинтересовала записка, приколотая к одежде мертвеца.

Невозмутимость, с которой он сообщил, что подслушал чужой разговор, и спокойная властность, с которой потребовал объяснений, поразила и озадачила меня. Я не сразу нашелся, в каком тоне отвечать. Он же, видя мою нерешительность, истолковал ее неверно и сделал старику знак удалиться. Смиренно оглаживая длинную седую бороду, старик удалился, не упустив, впрочем, случая успокоить нервы доброй понюшкой «отличного табаку». У двери он задержался и отвесил глубокий поклон, после чего скрылся.

– Итак, – произнес отец настоятель холоднее прежнего, – я жду вашего ответа.

– И я отвечу без обиняков и виляний, – я решил поддержать его манеру разговора. – К моему ужасу и отвращению, я должен сказать, что обнаружил незахороненный труп в пристройке вашего монастыря. У меня есть все основания полагать, что это тело английского джентльмена благородного происхождения и значительного богатства, который был убит на дуэли. Я прибыл в ваши края, сопровождая племянника и единственного оставшегося в живых родственника убитого, с целью скорейшего возвращения останков на родину. Я хотел бы увидеть записку, оставленную с телом, поскольку считаю, что она может поможет опознать погибшего, как того и хочет упомянутый родственник. Находите ли вы такой ответ достаточно прямым? И разрешите ли вы мне взглянуть на записку?

– Я удовлетворен вашим ответом и не вижу причин отказывать – проговорил отец настоятель. – Но прежде мне тоже есть что сообщить вам. Говоря о впечатлении, что произвел на вас вид тела, вы использовали слова «ужас» и «отвращение». Отозвавшись так об увиденном в стенах монастыря, вы ясно показали, что не принадлежите лону святой католической церкви. И я, таким образом, не обязан вам ровным счетом ничего объяснять, однако из вежливости сделаю это. Этот человек погиб без отпущения грехов, более того, совершая смертный грех. Это стало ясно из содержания записки, найденной вместе с телом. При этом мы сами были свидетелями – слышали выстрелы и видели тело, когда оно не успело остыть, – что погиб он на землях Церкви, нарушая строжайший закон, запрещающий преступные дуэли. Закон, к усерднейшему исполнению которого призвал сам святой понтифик, разослав всюду собственноручно подписанные указы. Земля монастыря освящена, а мы, католики, не хороним отступников от веры, противников нашего Святого Отца и нарушителей самых сокровенных законов в освященной земле. За пределами монастыря нет нашей власти над миром и нету права творить, что заблагорассудится, а если бы и были такие власть и право, то и тогда мы бы помнили себя, ибо монахи, а не могильщики и совершить погребение можем только после совершения всех таинств. Вот что я считаю необходимым сообщить. А теперь ожидайте, я принесу записку.

С этими словами он вышел так же тихо, как до этого вошел.

Я едва успел прийти в себя после этой проповеди и почувствовать раздражение от тона, которым она была произнесена, когда дверь снова отворилась и на пороге появился отец настоятель с клочком бумаги в руке. Он положил листок на буфет, и я прочел написанные явно в спешке карандашные строчки:

«Сия записка прилагается к телу покойного мистера Стивена Монктона, родом из Англии. Он был застрелен на дуэли, которая состоялась со строжайшим соблюдением обеими сторонами правил чести и храбрости. Оставляем тело у дверей сего монастыря, чтобы населяющие его братья предали тело земле, потому как оставшиеся в живых участники вынуждены спасаться бегством. Я, секундант убитого и автор сих строк, даю слово чести джентльмена, что смертельный выстрел был произведен честно и с соблюдением всех договоренностей, заранее достигнутых и записанных сторонами.

(Подписано) Ф.»

Инициал «Ф.», ясное дело, принадлежал месье Фулону, секунданту мистера Монктона, скончавшемуся от чахотки в Париже.

Теперь в личности того, чье тело я обнаружил, не могло быть никаких сомнений. Мне оставалось лишь вернуться к Альфреду и рассказать ему о находке, а потом получить разрешение забрать тело. Я не мог до конца поверить, что очевидно недостижимая цель, которую мы поставили себе, покидая Неаполь, была, по случайному стечению обстоятельств, практически достигнута.

– Записка неопровержимо и без всяких сомнений доказывает, – сказал я, – что останки в пристройке – это именно то, что мы ищем. Могу я поинтересоваться, возникнут ли какие-нибудь препятствия, если племянник мистера Монктона захочет забрать тело, чтобы поместить в фамильную усыпальницу в Англии?

– А где же этот племянник? – спросил отец настоятель.

– Ожидает моего возвращения в городке Фонди.

– Он может доказать свое родство с погибшим?

– Несомненно. У него с собой бумаги, которые однозначно это подтверждают.

– Если мирские власти сочтут эти бумаги твердым и достаточным доказательством родства, то никаких препятствий мы чинить не станем.

У меня не было ни малейшего желания продолжать эту далекую от теплой беседу ни секундой больше. День клонился к вечеру, но мне нужно было во что бы то ни стало скорее вернуться в Фонди, даже если придется идти всю ночь. Поэтому, сообщив отцу настоятелю, что в скором времени вернусь, я откланялся и поспешил вон из ризницы.

У ворот стоял старый знакомец монах, готовый выпустить меня.

– Благословляю тебя, сын мой, – проговорил почтенный затворник, на прощание похлопав меня по спине. – Возвращайся поскорее и порадуй своего духовного отца еще парой маленьких-маленьких щепоток этого отличного табачку.

Глава 5

Почти бегом вернулся я в деревню, где меня ожидал проводник с мулами, велел скорее седлать их и еще до заката оказался в Фонди.

Поднимаясь по лестнице нашей гостиницы, я мучился нерешительностью, как именно рассказать Альфреду о своей находке. Если я не сумею подготовить его к спокойному принятию новостей, в его состоянии потрясение может стать смертельным. Отворяя дверь в его комнату, я так и не собрался с мыслями, а его поведение при встрече так выбило меня из колеи, что на несколько мгновений я оказался совершенно растерян.

В его облике не было ни следа того мрачного оцепенения, в котором я оставил друга, отправляясь к монастырю. Глаза его смотрели живо, на щеках играл здоровый румянец. Он поднялся мне навстречу, когда я вошел, но притянутую руку пожать отказался.

– Ты поступил со мной совершенно не по-дружески, – произнес он с чувством. – Как ты мог отправиться на поиски без меня? Как мог ты бросить меня одного? Зря я доверился тебе, ты ничем не лучше остальных.

Я к этому моменту слегка оправился от первого ошеломления и решил, что нужно отвечать до того, как он успеет наговорить чего-нибудь такого, о чем потом пожалеет. Было ясно: в том состоянии, что пребывал сейчас Альфред, он не будет слушать моих оправданий и разумных доводов. Поэтому я решил рискнуть и сразу же вывалить на него главное открытие.

– Когда ты узнаешь, что я смог совершить для тебя во время своей отлучки, то наверняка сменишь гнев на милость, Монктон, – сказал я. – И если я не ошибаюсь, цель всего нашего путешествия сейчас ближе, чем…

Румянец моментально сошел с его щек. Что-то в выражении моего лица или в голосе, что-то, о чем я и сам не догадывался, рассказало его восприятию, обостренному нервным напряжением, больше, чем я собирался сказать словами. Он впился в меня взглядом, схватил за руку и горячо зашептал:

– Рассказывай сейчас же! Ты нашел его?

Колебаться было нельзя, и я ответил утвердительно.

– Похоронен или нет?

На последнем слове его голос внезапно сорвался на фальцет, и он схватил меня уже за обе руки.

– Не похоронен.

Не успел я выговорить это слово, как кровь снова прилила ему к лицу, глаза загорелись, и Альфред разразился победным хохотом, поразив меня до глубины души.

– Я же говорил! Что ты теперь думаешь о древнем пророчестве?! – воскликнул он, отпуская меня и принимаясь ходить взад-вперед по комнате. – Признай, что ты ошибался. Признай, и пусть это признает каждый в Неаполе, когда я вернусь с телом дяди.

Монктон хохотал все более дико. Я безуспешно пытался хоть как-то его успокоить. Прибежали его слуга и владелец гостиницы, но их присутствие только распаляло Альфреда, так что я выставил их за дверь. Обернувшись, я увидел на столе ту самую пачку писем мисс Элмсли, которую мой несчастный друг хранил с трогательной заботой и много раз самозабвенно перечитывал. Альфред посмотрел на меня, когда я возвращался от двери, которую закрыл за слугой, и тоже увидел письма. Возрожденная моими известиями надежда на будущее с написавшей эти письма, казалось, захлестнула его с головой, когда Монктону на глаза попались эти драгоценные воспоминания о суженой. Его хохот оборвался, выражение лица резко переменилось, он подскочил к столу, схватил письма и с видом глубокого опустошения, от которого у меня защемило сердце, опустился на колени, уронил голову и заплакал. Я, не говоря ни слова, вышел из комнаты, чтобы ничем не прерывать новое переживание друга. Вернувшись через некоторое время, я застал Альфреда спокойно сидящим в кресле, связка писем лежала у него на коленях, а одно он держал в руках и перечитывал.

Весь его вид излучал доброжелательность, а жесты были мягки на грани женственности, когда он встал ко мне навстречу и протянул руку для приветствия.

Он достаточно успокоился, чтобы я мог рассказать подробности своей вылазки. Я не стал скрывать ничего, кроме разве что состояния, в котором обнаружил тело. Также я не стал брать на себя смелость указывать Альфреду, как поступать дальше, с одним лишь исключением: твердо настоял, что я сам и только сам заберу тело у монахов, а Альфред удовлетворится запиской мсье Фулона и моим словом чести, что помещаемые в гроб останки принадлежат именно тому, кого мы искали – Стивену Монктону.

– Ты не в том состоянии, чтобы пережить это зрелище, а у меня нервы покрепче, – сказал я, извиняясь за свою настойчивость. – Поэтому я прошу тебя положиться на мое руководство во всем, что нам предстоит сделать в ближайшее время, пока останки не будут надежно запаяны в свинцовом гробу. После этого все распоряжения будешь отдавать ты и только ты.

– У меня нет слов, чтобы отблагодарить тебя за доброту, – ответил Монктон. – Будь у меня родной брат, и тот не обращался бы со мною теплее и не помогал мне терпеливее, чем ты.

Он умолк и задумался, потом принялся медленно и аккуратно связывать письма мисс Элмсли в пачку, затем неожиданно бросил в сторону стены за моей спиной тот самый напряженный взгляд, значение которого я теперь прекрасно понимал. С момента нашего отъезда из Неаполя я старался не касаться темы призрака, который, как уверял Альфред, следовал за ним неотступно. Но сейчас мой друг вел себя спокойно и собранно, и было не похоже, что он снова придет в исступление, если заговорить об этом. Поэтому я решился спросить прямо:

– А призрак так и сопровождает тебя с момента нашего отъезда?

Монктон посмотрел на меня с улыбкой.

– Разве я не говорил тебе, что он следует за мной повсюду?

Альфред снова перевел взгляд на стену и дальше говорил так, будто обращается не ко мне, а к незримому третьему собеседнику.

– Мы распрощаемся, – произнес он медленно и мягко, – когда на пустое место в фамильном склепе встанет гроб. А потом я поведу Аду к алтарю в соборе аббатства, и когда она посмотрит на меня, то лицо мое уже не будет искажено страданием.

Он подпер подбородок рукой, вздохнул и начал тихонько повторять строки старого пророчества:

Если в склепе под плитой

Гроб для Монктона пустой,

А мертвец лежит в пыли

От своей земли вдали –

От роду ее хозяин

Непогребен и неприкаян.

Это будет верный знак -

Ждет их всех забвенья мрак.

Угасая всё скорей,

Прочь из памяти людей

Уинкота последний лорд

Вместе с родом будет стерт.

Последние слова он, как мне показалось, произнес уже бессвязно, и я попытался сменить тему. Альфред не обратил на меня ни малейшего внимания и продолжил говорить сам с собой.

– Род Монктонов будет стерт из памяти людей, – повторил он, – но не в моем поколении. Надо мной злой рок больше не властен, потому что я верну останки туда, где они и должны быть. Место в склепе не останется пустым. А потом – новая жизнь, жизнь с Адой.

Произнеся ее имя, Альфред будто очнулся. Он открыл дорожное бюро-шкатулку, положил письма внутрь и достал чистый лист бумаги.

– Я напишу Аде, – сказал Монктон, обернувшись ко мне. – Поделюсь хорошими новостями. Она будет счастлива не меньше моего, а может, и больше.

Чувствуя усталость после такого долгого дня, я оставил Альферда и отправился спать. Однако я был слишком взбудоражен всем произошедшим, чтобы уснуть. Я все возвращался мыслями к находке в монастыре и событиям, которые последуют теперь, когда цель наших поисков достигнута. Думая о будущем, я не мог избавиться от закрадывающегося в душу непонятного уныния. Для смутных недобрых предчувствий, навалившихся на меня, не было никаких поводов. Останки, поиск которых был столь важен для моего несчастного друга, мы обнаружили; через несколько дней монахи, несомненно, передадут их Альфреду, а тот может отправиться с гробом в Англию на ближайшем торговом судне из Неаполя. А с исполнением странной прихоти, возможно, будет повод надеяться, что его разум обретет спокойствие, и новая жизнь в Уинкоте сделает Альфреда счастливым. Как видите, сами по себе размышления мои были если не радостными, то хотя бы оптимистичными, и тем не менее всю ночь мрачная меланхолия не отпускала меня. Осталась она со мною и после рассвета – не помогла даже попытка встать пораньше и прогуляться, чтобы вдохнуть воздух свежего ясного утра.

С новым днем пришли заботы по оформлению всех необходимых бумаг у представителей местной власти.

Только те, кому приходилось сталкиваться с итальянскими чиновниками, могут представить, через что нам пришлось пройти и что вытерпеть. Нас отправляли из одного ведомства в другое и везде внимательнейшим образом рассматривали, тщательно расспрашивали и всячески запутывали. И это ни в малейшей степени не было вызвано сложностью нашего дела, нет, просто каждому чиновнику, к которому мы обращались, было совершенно необходимо показать свою значимость, что они и делали, изъясняясь мудрено и запутанно, а просьбы и требования наши выполняя только по завершении всех остальных дел, причем самым сложным и околичным способом из имеющихся. После первого дня борьбы с итальянской бюрократией я оставил Альфреда одного разбираться с дикими формальностями и выполнять все безумные чиновничьи требования, избежать которых было невозможно, и занялся чрезвычайно сложной задачей непосредственного извлечения останков из монастырской пристройки.

Лучшее, что я смог придумать, – написать другу в Рим, где было принято бальзамировать тела усопших высокопоставленных церковных служителей и где, следовательно, можно было раздобыть необходимые в нашей непростой ситуации вещества и реактивы. В письме я сообщил, что тело необходимо перевезти, и это не обсуждается, затем описал состояние, в котором оно находится, и заключил, что мы готовы на любые расходы, только бы найти специалиста или специалистов, которые нам помогут. С этим возникли новые трудности и новая бумажная волокита, но в конце концов терпение, упорство и деньги сделали свое дело, в результате чего из Рима спешно прибыли два человека, готовые оказать необходимые услуги.

Не хочу шокировать читателя подробным описанием этой части нашего приключения, скажу только, что вскоре я объявил, что процесс разложения приостановлен химически настолько, что останки можно поместить в гроб и отправить в Англию, не опасаясь, что по пути они окончательно истлеют. Десять дней раздражающих проволочек и преодоления очередных препятствий, и вот я наконец с облегчением оглядел пустую теперь монастырскую пристройку, разделил или скорее отдал весь свой табак старому капуцину и велел подать повозки к порогу гостиницы. И месяца не прошло с того дня, как мы уехали из Неаполя, и вот мы возвращались с успехом, хотя наше предприятие высмеивали и называли вздором все, кто о нем знал.

По возвращении первым делом нужно было организовать перевозку гроба в Англию, конечно морем. Однако в ближайшее время ни одно торговое судно не отправлялось в британские порты. И если мы хотели отплывать немедленно, то нужно было нанимать целый корабль самим. Не желая долго ждать и будучи не в силах ни на секунду спустить глаз с гроба, пока он не займет место в семейном склепе, Монктон решил, что нужно фрахтовать первое доступное судно. В порту нам сообщили, что быстрее всего к отплытию можно подготовить сицилийский бриг, стоявший на рейде, на нем и остановились. Были наняты лучшие портовые специалисты, они в спешном порядке нашли на бриг капитана и команду.

Монктон сказал мне много теплых слов в благодарность за оказанную помощь, однако просить, чтобы я отправился в Англию с ним, не стал. Тем приятнее было его удивление, когда я сам вызвался сопровождать его в плавании. После тех невероятных совпадений, что мне довелось увидеть, и невероятных открытий, которые явились мне с момента нашего знакомства в Неаполе, его великое предприятие стало одним из главных интересов в моей жизни на тот момент. Я не верил ни в призрака, ни в пророчество и, конечно, не разделял одержимости Альфреда, но не будет преувеличением сказать, что мне хотелось узнать, чем закончится наше удивительное приключение, не меньше, чем Монктону не терпелось поставить гроб с останками дядюшки в семейный склеп. Боюсь, что любопытство двигало мною не меньше, чем дружба, когда я предложил отправиться в Англию вместе с Альфредом.

Мы отплыли тихим и погожим днем.

Впервые с момента нашего знакомства Монктон был в отличном настроении. Он много говорил, шутил и смеялся, что я мрачен, потому что заранее боюсь морской болезни. На самом деле качки я не боялся, это была отговорка, чтобы не рассказывать другу о безотчетной подавленности, от которой я не мог избавиться с той ночи в Фонди. Все шло просто отлично, команда брига пребывала в отличном расположении духа. Капитан был доволен судном, матросы – итальянцы и мальтийцы – радовались легкой работе – плавание обещало быть недолгим, запасы полны, а жалованье, которое их ждало по возвращении, весьма высоким. И только у меня было тяжело на сердце. Не было ни единой разумной причины для меланхолии, и тем не менее я не мог от нее избавиться.

Поздним вечером первого дня в море я совершил открытие, которое еще больше пошатнуло мое душевное равновесие. Монктон был у себя в каюте, где на полу стоял ящик с гробом, а я – на палубе. Ветер стих, я лениво наблюдал, как паруса висят на реях и время от времени хлопают по мачтам, когда ко мне подошел капитан и отвел в сторону, чтобы наш разговор не мог услышать стоявший за штурвалом рулевой.

– Что-то не так с командой. Вы видели, как они все разом замолкли прямо перед закатом? – прошептал он мне на ухо.

Я вспомнил, что действительно, так оно и было, и ответил утвердительно.

– Среди матросов есть один юнга-мальтиец, – продолжал капитан. – Смышленый парнишка, но хорошим человеком я бы его не назвал. Так вот, сегодня он рассказывал команде, что в ящике, с которым путешествует ваш друг, гроб, а в гробу мертвец.

Я похолодел. Зная, как суеверны моряки – а уж про итальянцев и говорить нечего, – я позаботился, чтобы все на бриге считали, будто в доставленном на борт ящике мы перевозим драгоценную мраморную статую, которую мистер Монктон так ценит, что не спускает с нее глаз. Откуда мальтийский паренек мог узнать, что наша «статуя» на самом деле – человеческие останки? Поразмыслив, я заподозрил, что виноват во всем мог быть слуга Монктона – он свободно говорил по-итальянски и слыл неисправимым сплетником. Я потребовал у него сознаться, слуга стал отрицать, что проговорился, но я не поверил ему тогда и не верю до сих пор.

– Мелкий поганец не сознается, кто распустил этот слух про мертвеца, – сказал капитан. – Я в чужие дела не лезу, но мой вам совет: соберите команду на корме и объявите, что пацан врет, и не важно, что у вас там на самом деле в ящике. Эти простаки верят и в привидения, и в бог весть что еще. Некоторые уже открыто говорят, что никогда не подписали бы контракт, зная, что придется плыть с мертвецом, другие пока просто ворчат, но, боюсь, застигни нас шторм – быть беде, если только вы или ваш друг не поставите парня на место. Матросы говорят, что если любой из вас даст слово чести, что мальтиец врет, они сами его высекут. Но если вы промолчите, то они так и будут верить каждому слову.

Капитан умолк и ждал моего ответа. Однако мне нечего было ему сказать. Ситуация была чрезвычайная, и я совершенно растерялся. Я ни на секунду и вообразить не мог дать слово чести, зная, что это будет заведомая ложь, да еще и приведет к тому, что мальчишку высекут розгами. Как еще можно было выйти из этого ужасного положения? Мне ничего в голову не приходило. Я поблагодарил капитана за заботу о наших интересах, обещал подумать, что делать, и умолял ни слова не говорить Альфреду обо всем этом. Он мрачно пообещал держать язык за зубами и удалился.

Мы надеялись, что утром задует свежий ветер, но штиль продолжался. Ближе к полудню установилась невыносимая духота, а море стало зеркально гладким. Я заметил, что капитан то и дело с волнением смотрит на горизонт, где в бескрайней голубизне неба виднелось небольшое темное облачко, и спросил, принесет ли оно ветер.

– Больше, чем нужно, – коротко бросил капитан. А потом, к моему удивлению, скомандовал спустить паруса. Матросы принялись выполнять команду так мрачно и медленно, с таким количеством недовольного ворчания, что стало ясно, насколько они не в духе. А по ругани и угрозам, которыми их подгонял капитан, стало ясно, что нам угрожает опасность. Я взглянул за корму. Маленькое темное облачко превратилось в мутную косматую стену, горизонт резко потемнел.

– Сейчас налетит шквал, оглянуться не успеете, – сказал капитан. – Отправляйтесь лучше вниз, тут вы только мешаться будете.

Я спустился в каюту и предупредил Монктона, что нам предстоит. Он все еще расспрашивал меня о том, что я видел наверху, как налетел шторм. Небольшой бриг замер в напряжении, будто был готов развалиться, потом резко качнулся и снова замер, каждая дощечка тряслась и дрожала. За этим последовал резкий рывок, сбивший нас с ног, и оглушительный грохот, в каюту хлынула вода. Мы с трудом поднялись и, отплевываясь, выскочили на палубу. Бриг, как говорят моряки, встал лагом к волне и практически лежал на боку.

На палубе царил беспорядок и ничего не было понятно, кроме того, что мы находимся во власти волн. Но прежде, чем я смог разобраться, что происходит, с кормы раздался властный голос, при звуках которого крики и ругань матросов моментально умолкли. Говорили по-итальянски, но роковой смысл слов был все равно ясен: образовалась течь, и в трюм потоком хлынула морская вода. Капитан, впрочем, не растерялся. Он скомандовал нести топор и рубить фок-мачту, а часть матросов отправил откачивать воду из трюма.

Однако не успел он договорить, как команда взбунтовалась. Их главарь заявил, что пассажиры пусть делают все, что им заблагорассудится, но он и команда спускают шлюпку и спасаются, а проклятый корабль пусть идет ко дну вместе с мертвецом, которого везет. Тут матросы снова загалдели и принялись возмущенно указывать пальцами куда-то мне за спину. Обернувшись, я увидел, что Монктон, который до этого стоял рядом, пытается пробраться назад в каюту. Я бросился было за ним, но из-за потоков воды, беспорядка на палубе и глубокого крена передвигаться можно было только на четвереньках, поэтому нагнать его у меня не получилось. Когда же я добрался до каюты, то обнаружил Монктона согнувшимся над гробом. Пол каюты покрывала вода, она плескалась и шла водоворотами, когда бриг срывался с очередной волны. С замиранием сердца я увидел нездоровый блеск в глазах друга и разгоревшийся на щеках румянец.

– Альфред, мы не сможем ничего сделать с гробом, смирись, нужно спасаться, – воскликнул я.

– Спасайся сам, – выкрикнул Монктон, указывая рукой на палубу. – А моя жизнь закончится, как только этот гроб пойдет ко дну. Если корабль потонет, я в полном согласии с пророчеством тоже погибну.

Было ясно, что ни уговоров, ни разумных доводов он слушать не станет, и я вернулся наверх. Матросы расчищали палубу, чтобы закрепленную в центре шлюпку можно было подтащить к продавленному фальшборту и спустить на воду. Бриг лежал на боку, а капитан, сделав последнюю безуспешную попытку вернуть власть, молча смотрел на суетящихся моряков. Шторм тем временем начал утихать, и я поинтересовался, есть ли шанс выжить, оставшись на судне. Капитан ответил, что, подчиняйся ему команда, вероятность остаться в живых была весьма велика, но без матросов – никаких шансов. Не доверяя ни на секунду слуге Альфреда, я вкратце рассказал капитану, в каком состоянии находится разум моего несчастного друга, и спросил, могу ли я попросить его о помощи. Капитан кивнул, и мы вместе вернулись в каюту к Альфреду. И по сей день, мне больно вспоминать, на что нам пришлось пойти из-за помешательства Монктона. Мы скрутили его и силой выволокли на палубу. Матросы уже спустили лодку и готовы были отчалить. Сперва они не хотели брать нас на борт.

– Чертовы трусы! – заорал капитан. – Сейчас с нами есть мертвец или нет? Он пойдет на дно вместе с бригом! Кого вы боитесь, что не пускаете нас в лодку?

Это возымело действие, матросы устыдились и пустили нас.

Когда мы отплывали от тонущего брига, Альфред попытался вырваться, но я держал крепко, и он затих. Он молча сидел рядом, повесив голову, пока матросы налегали на весла, чтобы отойти от судна как можно скорее. Не пошевелился он, когда все, не сговариваясь, замерли и смотрели, как бриг погружается в воду. Все так же безмолвно и неподвижно наблюдал он, как волны заливают палубу и наконец весь корпус скрывается в пучине – только на мгновение Альфред нерешительно приподнялся, но потом сел и больше не вставал.

Бриг ушел на дно, унося с собой мрачный груз – утонул и навсегда оставил нас без того самого тела, что мы нашли почти что чудом, без этих ревностно оберегаемых останков, от сохранности которых странным образом зависели надежды и судьбы двух любящих друг друга людей. И ни следа не осталось на неспокойной воде.

Я заметил, что сидящего рядом со мной Монктона бьет дрожь, а себе под нос он медленно и грустно повторяет раз за разом имя: «Ада».

Я попытался отвлечь друга, но безуспешно. Он указал на то место, где еще недавно был бриг, а теперь видны были только бесконечные волны.

– Пустое место в гробнице теперь останется пустым навсегда.

С этими словами он грустно, но твердо взглянул мне в глаза, потом отвел взгляд, подпер рукой подбородок и замолчал.

Ближе к вечеру нас подобрало торговое судно и доставило в испанскую Картахену. Всю дорогу до порта Альфред ни разу не поднял головы и не заговорил со мной первым. При этом, как я с тревогой заметил, сам с собой он говорил много и бессвязно – раз за разом повторяя строки древнего пророчества – о пустом месте в гробнице и на разные лады произнося имя несчастной девушки, ожидавшей его в Англии. И это были еще не все тревожные признаки. К концу путешествия его начало бросать то в жар, то в озноб, но я по глупости решил, что это просто лихорадка. Однако вскоре после того, как мы сошли на берег, Альфреду стало настолько плохо, что я постарался привести к его постели лучших врачей, что смог найти в Картахене. Пару дней, как это обычно бывает, медики спорили, что именно стало причиной болезни, однако вскоре тревожные симптомы стали однозначны. Врачи сошлись во мнении, что у Альфреда воспаление мозга и его жизнь в опасности.

Я был ошеломлен и опечален и совершенно не понимал, что делать теперь, когда от меня одного зависела жизнь Альфреда. В конце концов я решил написать до сих пор жившему в Уинкоте старому священнику, учителю несчастного. В письме я рассказал обо всем, что мы пережили, попросил как можно мягче передать мрачные новости мисс Элмсли и заверил, что твердо решил остаться с Альфредом до конца.

Отправив письмо и послав в Гибралтар за лучшим английским врачом, мне казалось, что я сделал все, что мог, и теперь остается только ждать и надеяться.

В грусти и тревоге проводил я час за часом у постели моего бедного друга. Снова и снова меня одолевали сомнения, а стоило ли вообще поддерживать его безумную идею и отправляться на поиски тела. Однако все те же соображения, что посещали меня после первого разговора с Альфредом, снова приходили на ум и казались столь же убедительными. Наша экспедиция была единственным способом ускорить его возвращение в Англию к ожидавшей его мисс Элмсли. И не моя вина в том, что катастрофа, которую никто не мог предсказать, разрушила все его и все мои планы. Однако теперь, когда худшее уже произошло и последствия были необратимы, как лечить его душевное расстройство, если он сможет вернуть здоровье телесное?

Я размышлял о наследственном пороке в его душевной организации, о том сильном испуге, причиной которого стал Стивен Монктон и от которого Альфред так и не смог оправиться; о затворнической жизни в аббатстве, явно не пошедшей ему на пользу; об упорной вере в реальность привидения, которое, как Альфреду казалось, везде следовало за ним. Признаюсь, такие мысли заставили меня отчаяться в попытках поколебать суеверную убежденность Монктона в буквальной правдивости старого пророчества. Если цепочка удивительных совпадений, будто бы подтверждавших верность древних строк, даже на меня произвела глубочайшее впечатление (а это именно так и было), что удивляться той железной вере, которая укоренилась в его сознании? Какие доводы мне приводить, попытайся я спорить? Он скажет: «В пророчестве говорится о последнем Монктоне в роду – я и есть этот последний Монктон. В пророчестве упоминается пустующее место в фамильном склепе – и ровно сейчас там не хватает одного гроба. Я говорил, что тело Стивена Монктона лежит непогребенное – ты нашел его ровно в таком виде, как предсказано». И что я отвечу: «Это все очень странные, но случайные совпадения»?

Чем больше я об этом думал, тем глубже погружался в уныние. Чем чаще я слышал от прибывшего из Гибралтара английского врача: «Он идет на поправку от лихорадки, но вот навязчивая идея, что мучает его день и ночь, поглотила его разум. Она убьет его, если вы или еще кто-нибудь не найдете способ избавить пациента от наваждения», чем чаще я это слышал, тем острее сознавал свое бессилие и тем больше страшился любой мысли о безнадежном будущем.

Я ждал, что священник из Уинкота напишет мне в ответ. Каково же было мое удивление, а затем и облегчение, когда однажды на пороге гостиницы объявились два джентльмена, из которых один оказался тем самым старым священником, а второй – родственником миссис Элмсли.

Незадолго до их приезда лихорадка Альфреда спала, и врачи объявили, что его жизни больше ничего не угрожает. Священник и его товарищ спешили узнать, когда заболевший восстановит силы настолько, чтобы перенести путешествие. Они спешно прибыли в Картахену и хотели увезти Альфреда домой, в отличие от меня возлагая большие надежды на целебные свойства домашней обстановки. После того как самые важные вопросы касательно отъезда в Англию были решены, я поинтересовался насчет мисс Элмсли. Ее родственник ответил, что нервное напряжение из-за Альфреда плохо сказалось на ее душевном и телесном здоровье. Им пришлось солгать о состоянии Альфреда и скрыть, насколько опасна его болезнь, иначе мисс Элмсли не удалось бы убедить не ехать сейчас же в Испанию.

В течение нескольких недель после их приезда Альфред медленно восстанавливал силы, однако душевное расстройство оставалось без изменений.

С первых дней, когда он пришел в сознание, стало ясно, что пережитое воспаление мозга чрезвычайно странным образом отразилось на его памяти. Он ничего не помнил о случившемся недавно. Поездка в Неаполь, наше знакомство, экспедиция в Италию – все это таинственным образом забылось. Воспоминания Альфреда о последних событиях стерлись полностью – он без труда узнавал священника и своего слугу с первых минут в сознании, однако стоило мне приблизиться к его постели, Монктон смотрел на меня с таким тоскливым подозрением, что я чувствовал невыразимую боль. Альфред все время спрашивал о мисс Элмсли и аббатстве, а кроме того, разговаривал так, будто отец все еще жив.

Врачи считали, что потеря памяти даже полезна Монктону, поскольку решает важнейшую для выздоровления задачу – сохраняет душевное спокойствие, – а воспоминания вернутся позже. Я изо всех сил пытался им поверить и ощутить тот же оптимизм, что излучали священник и его компаньон, когда наконец пришел день отправляться домой. Но мои силы были на исходе. На сердце было тяжело от предчувствия, что я больше никогда не увижу своего друга, и текли слезы, когда я смотрел, как нетвердо стоящего на ногах Альфреда, поддерживая под руки, ведут и сажают в карету, а та увозит его.

Меня он так и не узнал, но врачи настойчиво советовали попробовать восстановить наши отношения позже и дать Альфреду как можно больше попыток узнать меня снова. Однако для этого нужно было отправиться с ним в Англию. Лучшее же, что я мог на тот момент сделать, это попытаться сменить обстановку, чтобы восстановить душевное равновесие и силы, подорванные нервным напряжением и ожиданием у постели больного. Я уже бывал в испанских городах и видел многие достопримечательности, но решил повторить путешествие и освежить воспоминания о Мадриде и Альгамбре. Пару раз мне приходила мысль отправиться в паломничество дальше на Восток, но последние события отучили меня бросаться в необдуманные авантюры. Где-то в глубине сознания начало разгораться тянущее чувство, которое мы называем тоской по дому, и я принял решение возвращаться в Англию.

Я отправился домой через Париж, где меня должно было ждать письмо от священника – он обещал написать на адрес моего банкира сразу же, как доберется до Уинкота. Реши я все-таки отправиться на Восток, письмо переслали бы за мною вслед. Я предупредил, что никуда не поеду, и по прибытии в Париж первым делом отправился к банкиру, а уже потом в гостиницу.

Что письмо содержит худшую из вестей, я понял сразу же, как только увидел черную кайму конверта. Альфред умер.

Единственным утешением было то, что смерть он встретил спокойно, почти счастливо, не вспомнив ни единой роковой случайности из той цепи, что привела к исполнению древнего пророчества. «Любимый ученик мой, – писал священник, – по возвращении домой ненадолго воспрял духом, но по-настоящему силы к нему так и не вернулись, а вскоре случился новый приступ лихорадки. После этого он стал медленно угасать, пока не отправился в последний путь. Мисс Элмсли (она знает, что я пишу эти строки) просила меня выразить вам искреннюю и глубокую благодарность за вашу доброту к Альфреду. Когда мы привезли Альфреда в Уинкот, мисс Элмсли заверила меня, что всегда была верна помолвке, ждала Альфреда как будущая жена и будет теперь ухаживать за ним, как и подобает верной жене. Она не отходила от Альфреда ни на шаг. Умирая, он смотрел на нее и держал ее руку в ладонях. Надеюсь, вас хотя бы немного утешит, что до самого смертного часа он ни разу не вспоминал ни события в Неаполе, ни кораблекрушение».

Через три дня я был в Уинкоте, а священник рассказал мне подробнее о последних мгновениях жизни Альфреда. Я был ошеломлен, хотя и сам толком не понимал почему, когда узнал, что по предсмертному настоянию Альфреда его похоронили в том самом злосчастном фамильном склепе.

Священник отвел меня туда – мрачное и холодное подземелье с низким сводчатым потолком. По обеим стенам склепа шли ряды узких ниш, в которых виднелись торцы гробов. То здесь, то там в свете лампы поблескивали полированные шляпки гвоздей и серебряные украшения. Почти в самом конце склепа мой проводник остановился и указал на одну из ниш.

– Он лежит вот тут, между отцом и матерью, – проговорил он.

Чуть дальше в стене я увидел как будто узкий туннель, уходящий в темноту.

– Осталась только одна пустая ниша, – сказал священник, поймав мой взгляд. – Здесь лежал бы Стивен Монктон, если бы его тело удалось доставить в Уинкот.

По спине пробежал холодок, и я внезапно ощутил ужас, который сейчас кажется мне весьма постыдным, но в тот момент я ничего не мог с ним поделать. Благословенный свет погожего дня заливал открытый вход в гробницу, я отвернулся от пустой ниши и поспешил к солнцу и свежему воздуху.

Я шел через лужайку, на краю которой стоял склеп, когда услышал за спиной шуршание платья. Обернувшись, я увидел одетую в траурное платье девушку. По ее милому печальному лицу и приветливо протянутой руке я сразу понял, кто это.

– Я слышала, что вы приехали, – сказала девушка, – и хотела…

Она запнулась. Я почувствовал острый укол жалости, увидев, как задрожали губы, но прежде, чем я успел что-нибудь сказать, она взяла себя в руки и продолжала:

– Я хотела пожать вам руку и поблагодарить за братскую доброту к Альфреду, а еще за вашу тактичность и за то, что вы поступали из наилучших побуждений. Наверно, вы скоро вернетесь домой, неизвестно, встретимся ли мы еще. Но я никогда не забуду, что вы были с Альфредом, когда ему нужен был друг, и вас, как никого на свете, я буду вспоминать с благодарностью, покуда жива.

Невыразимая нежность ее слегка дрожащего голоса, красота бледного лица, бесхитростная искренность ее грустных глаз поразили меня до глубины души. Я не мог найти слов, чтобы ответить ей, поэтому только пожал и отпустил протянутую руку. Не успел дар речи вернуться ко мне, как она снова коротко сжала мою ладонь, развернулась и пошла прочь.

Мы действительно больше никогда не встретились. Наши жизненные пути не пересекались ни разу. Когда я последний раз слышал об Аде, она все так же была верна памяти усопшего Альфреда Монктона и носила фамилию Элмсли.

«Желтый тигр»

Он опаздывал на целых три часа, этот большой лионский дилижанс, и, если принять во внимание, что дороги свободны и расчищены, это было по меньшей мере странно. Дело происходило в старой гостинице в Труа, носившей название «Tigre Jaune», или «Желтый тигр», прохладным летним вечером. Жаркий солнечный день подошел к концу, и мы – то есть хозяйка гостиницы и я – смотрели вниз с галереи, обегавшей двор, рассуждая, что же могло послужить причиной задержки большого лионского дилижанса.

Во дворе мсье Ле Беф ждал момента, когда нужно будет вывести на смену свежих, вычищенных до блеска коней, и во весь голос развивал свое мнение: не иначе как виновато это casse-cou – casse cou damné[11]. Сам-то он просто уверен, что большой дилижанс в эту минуту лежит в глубоком овраге. Все помнят крутой холм на предпоследнем перегоне, а потом сразу же резкий поворот дороги? Вот там рядом как раз и есть это мерзкое место, у самого поворота; и если этот подлец кучер не сдерживал их хорошенько (а они тянут поводья, как три тысячи чертей) или если он хоть чуть-чуть gris[12], то есть опрокинул стаканчик-другой, большой дилижанс непременно постигло несчастье. Черт! Ему ли не знать? Разве не его кони ринулись однажды субботним вечером именно туда? (Свидетели многозначительно пересмеиваются.)

Один из помощников мсье Ле Бефа, вполне разделяя его мнение, уверял, что виноват здесь наверняка Гренгуар. Он так и знал, что от этого коня добра ждать нечего. Поверьте ему на слово, что Гренгуар, который ко всему прочему и хвост держит таким манером, как ни одно приличное четвероногое; вся беда от Гренгуара. Либо он закусил удила, либо чего-то перепугался, либо бросился на землю, но так или иначе перевернул большой лионский дилижанс.

Стоявшие кругом, все в синих куртках со сверкающими черными поясами, громко опровергали эту теорию, посчитав ее слишком суровой по отношению к Гренгуару и кучеру. Peste![13] Конь, в сущности, неплох. С норовом, ничего не скажешь, но вообще-то совсем неплох. Да и Пепен, кучер, известен как человек приличный, а рюмочку может пустить только в выходной день.

Дискуссия разгоралась, у ворот и около дома спорщиков слушали любопытствующие. Собралась небольшая толпа, и оттуда до галереи долетал шум спора вперемежку с перекрестным огнем взаимных опровержений и полновесных проклятий, сочных ругательств и божбы.

Хозяйка некоторое время молча прислушивалась, затем, с улыбкой повернувшись ко мне, сказала:

– Что бы там ни говорили эти парни, дилижанс сейчас приедет. Я не беспокоюсь за него.

– Вы, кажется, говорили, что ждете постояльцев?

– Да, мсье, доброго, милого мсье Лемуэна с матерью и красавицей невестой. Трех постояльцев. Боже! Я совсем забыла про золотые комнаты! Фаншонетта! Фаншонетта!

Тут стеклянная дверь напротив нас тихонько приоткрылась, и изящная фигурка в яркой юбке и корсаже и маленьком кружевном чепце с лентами появилась на галерее, словно сошла с картин Ланкри. Это была Фаншонетта, а дверь вела в золотые комнаты. Девушка приветствовала меня, незнакомца, глубоким реверансом. Она сказала, что как раз заканчивает готовить золотые комнаты, стирает налетевшую днем пыль с зеркал и фарфоровых статуэток. Мсье Лемуэн приехав, увидит, что все сияет чистотой, как в его собственном chateau[14]. С этими словами набросок Ланкри, присев в реверансе, быстро исчез за стеклянной дверью.

– Как выясняется, у мсье Лемуэна множество друзей, – обратился я к хозяйке.

– Неудивительно, мсье, – отвечала она, – ведь он такой милый добросердечный человек, пусть бы только этот гадкий брат оставил его в покое.

– А в чем дело? – спросил я, начиная испытывать интерес к мсье Лемуэну. – Что это за брат?

– Они сводные братья, – сказала хозяйка. – И он – самое низкое, лишенное всякой совести чудовище, какое когда-либо появлялось земле. Собственный отец отобрал у него все состояние и передал мсье Лемуэну. А мсье Лемуэн сам позаботился о брате. Боже, да еще как! Но тот потратил все, что имел, и теперь скитается по миру, как бродяга. Обстоятельства и вправду удивительные, – продолжала хозяйка, – если вспомнить, что мсье Лемуэн не сын ему (мадам была уже раньше замужем), а этот подлый мсье Шарль – его собственный сын. Но никто не в силах выносить его, даже родной отец.

– Именно этого мсье Лемуэна вы ждете сегодня вечером?

– Да, – подтвердила она, – в сопровождении матери, холодной, надменной женщины, которая всегда путешествует с ним вместе, и кузины, на которой он женится, как только позволит пошатнувшееся здоровье. Voilà tout![15] Вот вам и вся история! Сможете ли вы извинить меня, если я ненадолго покину вас!

В последние несколько минут нашей беседы я заметил, что стеклянная дверь справа чуть приоткрылась и стало видно господина, лениво цедившего вино и курившего послеобеденную сигару. Прохладный вечерний ветерок манил выйти, и господин с сигарой отодвинул стоявший перед ним золоченый столик и неторопливо направился к галерее, продолжая курить. С губ его, над которыми топорщились соломенного цвета усы, не сходила слащавая улыбка, а кроме того, он постоянно держал руки в карманах брюк, отчего те казались широкими, как турецкие шальвары. Какое-то время он смотрел вниз, во двор, с неизменной улыбкой прислушиваясь к разгоревшемуся спору, затем медленно двинулся к тому месту, где стоял я, и, низко поклонившись, спросил, не буду ли я так любезен и великодушен, чтобы позволить ему прикурить сигару. Он был так неловок, что дал своей сигаре потухнуть. Просто удивительно, ведь я видел, как минуту назад он с самым таинственным видом потихоньку погасил сигару об стену. Теперь мне стало понятно зачем. Он гораздо больше расположил бы меня к себе, если бы открыто, без всяких уловок высказал желание познакомиться. Приятный вечерок, заметил он, усердно раскуривая сигару. Он полагает, что я тоже жду прибытия большого дилижанса. Нет? Соблаговолю ли я простить ему ошибку? Ведь в пропыленной гостинице, кажется, все до единого проявляют удивительный интерес к передвижению этой махины.

– Эти господа, – добавил он, глядя с презрительной улыбкой вниз, – находят удовольствие в таких разговорах. Бедняги! Не знают других развлечений, ха-ха! – Смех его был неприятен – слащав и неискренен. – Вы давно здесь? – продолжал он. – Я уже два дня.

– Я приехал только сегодня вечером, – довольно сухо ответил я.

– Два дня. Поверьте мне, два убийственно долгих дня. Да я не протянул бы здесь и четырех часов, если бы не вон та малышка – Фаншонетта. Настоящая нимфа.

Я подумал, что манеры этого господина мне настолько не по вкусу, что впору повернуться и уйти к себе в комнату, как вдруг послышался далекий стук колес и слабый звон колокольчика.

– Слушайте! – сказал он. – Вот он едет, дилижанс la désirée, la bien aimée![16] Посмотрите, эти парни внизу пришли в полный восторг!

Поразительно, какое презрение вызывали у него толпившиеся во дворе люди! Они же тем временем все двинулись к въездным воротам, так что не оставалось сомнений в том, что дилижанс появился. Мощные удары копыт, сотрясавшие двери из толстых досок, и ржание служили знаком, что свежая подстава лошадей тоже знает о прибытии дилижанса и в нетерпении ждет, когда ее выведут. Сама хозяйка издалека услышала шум и теперь спешила из своей комнаты по широкой лестнице во двор. Внезапно по всему дому распахнулись решетчатые окна и отовсюду высунулись любопытные лица; люди напряженно вслушивались. Шум приближался, звон колокольчиков превратился в переливчатую мелодию; слышался мощный цокот копыт, веселые крики кучера, подбодрявшего лошадей, время от времени он дул в рожок: затем совсем близко звон и тяжелый топот смешался с глухим стуком. Толпившиеся в воротах люди вдруг разделились на две части, и в проходе появились две покрытые пылью крепкие лошади, причем у правой, превосходной буланой масти, на задней ноге было большое черное пятно. Вне всякого сомнения, это был Гренгуар, не посрамивший своего доброго имени, и мсье Ле Беф торжествующе указывал на него пальцем. За Гренгуаром и его парой появились еще два мощных коня, упряжь четверки была разукрашена красными и синими кисточками. А вслед за ними, покачиваясь, в ворота въехала движущаяся гора, путешествовавшая от самого Лиона, покрытая белой дорожной пылью. Большой кусок парусины прикрывал багаж, громоздившийся на крыше экипажа, тоже запорошенный пылью; множество лиц смотрело с империала и из окон дилижанса; лица казались нездоровыми и усталыми, выбеленные, как мукою, каждое своей порцией пыли. Посреди двора экипаж резко остановился. Отворились двери, появились приставные лесенки, люди в синих куртках с начищенными до блеска поясами полезли на крышу дилижанса снимать багаж. Тут же вывели четырех свежих лошадей, которые не сразу дали запрячь себя, перебирая ногами и чуть не сбивая с ног заглядевшихся на них зевак.

Но вот из дилижанса спустился в простертые к нему руки самой хозяйки, готовые подхватить его, высокий, чуть сутулый мужчина болезненного вида. Он казался слабым, но шел довольно бодро, опираясь на руку исполненной достоинства дамы в черном, надменно глядевшей на окружающих. С ними вместе сошла красивая белокурая девушка, в которой я тотчас признал будущую невесту. Я наблюдал за ними, перегнувшись через балюстраду.

Тут разыгралась прелюбопытная сцена. Господин с соломенными усами все улыбался, как бы предвкушая нечто забавное. Но когда молодой человек с двумя дамами начали подниматься по деревянной лестнице, он отшвырнул сигару и принялся лениво спускаться им навстречу.

– Дражайший братец, – произнес он, вытягивая руку из глубочайшего кармана. – Soyez le bienvenu![17] Я счастлив видеть тебя здоровым и отдохнувшим. Но путешествие, должно быть, чертовски утомило тебя.

Глаза высокой дамы вспыхнули огнем, она шагнула вперед, чтобы загородить сына.

– Уходите! Retirez-vous infâme![18] – воскликнула она. – Что вам здесь нужно? Как вы посмели явиться сюда?

– Дражайшая мадам, – ответил он, низко кланяясь. – Примите мои смиренные извинения, но мне хотелось бы поговорить наедине с моим дорогим братом, который, кстати, насколько я вижу, вновь в добром здравии. Я провел здесь два дня – целых два дня! – в ожидании этого радостного часа.

– Уходите немедленно! – проговорила высокая дама, трепеща от гнева. – Неужели никто не может прогнать отсюда этого негодяя! Messieurs! Messieurs! Умоляю вас, заставьте его уйти!

Кругом начали собираться люди в куртках, которым наша хозяйка в волнении излагала всю историю, взывая к их чувствам. Слушатели сочли, что дело вопиющее, и мсье Ле Беф предложил прибегнуть к физическому воздействию. Но мсье Лемуэн мягко отвел мать в сторону.

– Дорогая матушка, – сказал он, – давайте выслушаем, что он скажет. Он не может причинить нам вреда.

– Благодарение Богу, нет, – ответила она. – Мы не в его власти. Но тебе не следует разговаривать с ним, сын мой.

Все это время господин со светлыми усами стоял прислонясь спиной к перилам и наблюдал за ними, молча улыбаясь.

– Ну, братец, – произнес он наконец, – ты видишь, мадам – благородная, религиозная женщина – хочет затеять ссору. Оставим ребячество. Я приехал издалека, чтобы поговорить с тобой, и странно было бы ждать, что я откажусь от разговора из-за подобных капризов! Дай мне полчаса – всего полчаса. Мадам может присутствовать при этом. Как и мадемуазель, если ей это покажется интересным.

Молодой человек повернулся к надменной даме.

– Звучит вполне разумно, – заметил он, – нам лучше выслушать, что он скажет. Хорошо, приходи в мой номер, в золотые комнаты, через час. Но имей в виду – это в последний раз.

– С превеликим удовольствием, – ответил его собеседник и низко поклонился. – Больше я не побеспокою вас. Кстати, примите мои поздравления, мадемуазель – настоящая красавица. Засим – au revoir[19], увидимся через час.

Он снял шляпу, когда они оказались рядом с ним, затем направился вниз по лестнице и пошел по двору, равнодушно минуя стоявших там людей в синих куртках.

– Не стойте на дороге, молодцы, – произнес он холодно, отодвигая в сторону мсье Ле Бефа, – это портит все удовольствие от прогулки. Затем он зажег сигару и беспечно зашагал по дороге. Стеклянные двери в золотые комнаты были открыты настежь, позволяя разглядеть их затейливо украшенную зеркалами и ситцевыми занавесями внутренность. Новые постояльцы вошли, предводительствуемые хозяйкой, она выдвинула кресло для мсье Лемуэна, и он тут же опустился в него. Хозяйка держала совет с Фаншонеттой на другом конце комнаты (ситцевые занавеси и зеркала в стиле Людовика XV как нельзя более подходили к фигурке с картины Ланкри), и, пока стеклянные двери тихо закрывались, я видел, как над мсье Лемуэном нежно склонилась кузина. Он ласково глядел ей в глаза.

Спустя час большой дилижанс отправился в путь, опасно наклоняясь в воротах; люди в синих куртках – их дневной труд был окончен – разошлись, двор опустел. Вскоре неторопливой походкой вернулся незнакомец, руки еще глубже засунуты в карманы, – как раз к назначенному времени. У подножия лестницы он остановился и громко позвал Фаншонетту:

– Сбегай быстренько, ma petite[20], и узнай, не соблаговолят ли они принять меня.

Вскоре, ступая легко и быстро, вернулась Фаншонетта и сообщила, что мсье ждут – не будет ли он добр последовать за нею?

– В таком случае вперед, mignonne[21]! – воскликнул он, поднялся лестнице, повернул к золотым комнатам, резко распахнул дверь и вошел, а стеклянные двери еще долго качались, дребезжа.

Наша хозяйка рассказала мне впоследствии, что, проходя мимо, слышала голоса яростно ссорившихся незнакомца и матери мсье Лемуэна. Ей часто доводилось слышать, что в этой семье была какая-то тягостная тайна – некий скелет в шкафу. Очевидно, незнакомец собирался огласить эту тайну всему свету.

– О, это был lâche-lâche[22], – несколько раз повторила хозяйка с негодованием.

Внимание всех в «Желтом тигре» было приковано к золотым комнатам. Все понимали, что за столкновением этих людей кроется некая тайна. Даже Фаншонетта не утерпела и несколько раз прошла мимо дверей, ловя, без сомнения, обрывки разговора. Я тоже испытывал непреодолимое желание подойти поближе, но сумел противостоять ему. Гораздо полезнее в такой прохладный, свежий вечер неторопливо дойти до деревни, расстояние до которой не превышало мили.

Эта вечерняя прогулка в деревню оказалась чрезвычайно приятной. Идти надо было по тропинкам через тенистые заросли. Дорога, которую мне показал приветливый крестьянин, шла наискось по полю, через бревенчатые мостки и по небольшой роще, уединенной и манящей. Сразу же за рощей стояла сельская церковь старинной постройки, постаревшая от времени и замшелая. Дверь в церковь была открыта. Я глянул и увидел кюре на высоких ступенях алтаря, рассказывавшего большой группе детей о первом причастии или еще о чем-то столь же важном. Кюре казался мягким и бесконечно терпеливым, а его юная паства жадно внимала каждому слову. Я простоял снаружи, на крыльце, довольно долго, прислушиваясь и разглядывая убранство церкви, она была украшена множеством венков из белых роз, возможно, в преддверии какого-то праздника.

Было гораздо больше десяти, когда я очутился у дверей старого «Желтого тигра». Весь дом погружался в ночной сон; то здесь, то там в окнах гасли огни. Мсье Ле Беф со своими подручными давно ушли, а когда я входил в гостиницу, навстречу мне спускался по лестнице слуга с огромной связкой ключей, направлявшийся запереть все на ночь. Дневные труды были окончены, и добрым христианам настала пора ложиться спать. Поэтому я взял лампу и прямиком отправился в маленькую комнату с альковом, где мне предстояло провести ночь. Я оставил лампу гореть на столе, это весьма удобно в незнакомом месте.

Я проснулся, наверное, часа в два ночи. Лампа моя почти догорела, и над ней струйкой поднималась к потолку копоть. Было холодно и неуютно, и я сразу понял, что, прежде чем уснуть, придется долго ворочаться с боку на бок. Я тут же смирился с перспективой бессонницы и тихо ждал, когда начнется утренняя суматоха.

Хотя лампа погасла, в комнате было довольно светло; свет проникал сквозь стеклянную дверь с тонкой муслиновой занавеской. Луна стояла высоко, и каждый уголок моей комнаты был освещен, как днем. Я лежал в алькове, повернувшись лицом к двери, и мог бы поручиться, что двор залит широкой полосой лунного света, как и галерея вдоль здания (так я размышлял, стараясь скоротать время), и у тех, кто спит, сердце начинает биться сильнее. Часы на камине пробили три – значит, я пролежал без сна около часа. Я думал о том, как порою изумительно звучат колокола, которые можно обнаружить в затерянных в глуши деревушках, и вдруг на галерее что-то заскрипело, – возможно, половицы под чьими-то легкими шагами. Ночь выдалась тихая, и сомнений быть не могло: с галереи доносился легкий скрип. В тот же момент Эркюль, огромный белый пес, которого на ночь привязывали к крыльцу, завыл протяжно и печально. Тут скрип внезапно смолк.

Спустя какое-то время он послышался вновь, раздаваясь все ближе и ближе. Мое любопытство усиливалось. Вдруг я заметил, как за дверью промелькнула большая тень – тень, принадлежащая мужчине. Что бы это значило? Кто тайно разгуливает здесь по ночам? Может быть, сторож, которого хозяйка наняла присматривать за домом? Может быть, чужой человек с самыми беззаконными намерениями? Я быстро вскочил, подбежал к двери и выглянул. Нигде никого, галерея совершенно безлюдна. Двор внизу, в точности, как я предполагал, залит светом. Причудливые тени ложатся от перил, а пространство под галереей походит на таинственную темную пещеру. Эркюль все еще тянул свою жалобную песню, – видно, что-то тревожило его сны. Но, как я уже сказал, нигде не было ничего похожего на человека, и, понаблюдав немного эту мирную сцену, я потихоньку закрыл дверь, не забыв запереть ее, и вернулся в постель.

Наутро шестичасовой дилижанс должен был забрать меня у въездных ворот. Только я закрыл глаза, как вдруг послышался хриплый голос, окликавший меня, и нетерпеливый стук в дверь.

– Что вам надо? – спросил я сонно.

– Дилижанс, мсье! Он спускается с холма. Поторопитесь.

Я поспешно вскочил и мигом оделся. Заботливая хозяйка приготовила чашечку кофе (через два-три часа большой дилижанс сделает остановку на завтрак), которую я допил как раз к тому времени, как звуки рожка послышались у самых ворот. Я следовал за Ле Бефом, тащившим на плече мой багаж. Внезапно раздался пронзительный крик, исполненный такой муки, что все, кто был здесь, обернулись и кинулись назад. На галерее мать мсье Лемуэна, в чем-то светлом, перегнулась через перила, простирая вперед руки. Там же находилась наша хозяйка, которая изо всех сил удерживала белокурую девушку, чтобы та не вошла в комнату мсье Лемуэна. Фаншонетта, закрывая лицо руками, бежала по галерее с безумным видом, крича:

– Au secours! Au secours![23]

В минуту мы оказались у дверей в комнату.

– Какое несчастье! – восклицала хозяйка. – Не входите! Не входите!

Я сразу понял, о каком несчастье идет речь. С самой первой минуты у меня было дурное предчувствие. Мсье Лемуэн лежал на своей кровати ничком, недвижный и холодный; когда его перевернули, на горле стали заметны два темных пятна. Он был совершенно мертв, бедный мсье Лемуэн.

Вдруг один из стоявших у постели произнес:

– A где же незнакомец, который приехал вчера?

A кто-то другой на цыпочках двинулся к его комнате. Незнакомец исчез. Постель его оказалась нетронутой. Нетрудно было догадаться, кто виновник злодеяния.

Тем временем пожилую даму, обессилевшую, совершенно неподвижную, удалось ввести в дом, белокурую молодую девушку тоже. Кондуктор потихоньку сказал мне, что понимает, какое случилось страшное несчастье, поистине страшное. Он преисполнен сочувствия к старой даме, но у него свои обязанности, и он должен ехать без промедления. С этой минуты он к моим услугам.

Спускаясь по лестнице, мы увидели, что двор мгновенно заполнился народом; там собралось множество людей в синих куртках, толковавших между собою и делившихся друг с другом догадками; по их словам выходило, что с минуты на минуту здесь появятся жандармы. Ле Беф с помощниками уже обыскивали округу. С тяжелым чувством я поднялся в дилижанс, думая о том, что за несчастье и ужас внезапно обрушились на этот мирный дом. Кучер нетерпеливо ждал нас; он с трудом сдерживал четырех рвущихся животных. Гравий так и летел из-под их копыт. Дверь захлопнулась, кондуктор забрался на свое место, прозвучал рожок, вновь раздался треск, громыхание, и большой дилижанс тронулся. Добравшись до вершины холма, мы встретили шестерых рослых мужчин в треуголках и сапогах, со снежно-белой портупеей – жандармов, за которыми было послано, державших путь в старую гостиницу «Желтый тигр».

…Сколько же лет прошло, прежде чем я снова очутился на этой дороге, среди живописных тропинок и пейзажей прекрасной Франции, как ее именуют ее сыны и дочери? Думаю, около четырех. В этот раз я странствовал по стране как истый цыган, выискивал небольшие и тихие старинные города вдалеке от больших дорог, не наводненные путешественниками, где множество прелестных уголков, где в обветшалых нишах стоят облупившиеся статуи, где можно обнаружить редкой красоты фонтан или нечто подобное, где одежды и обычаи горожан просты и отличаются местным колоритом. Я частенько вспоминал покойного мистера Стерна и его чувствительное сердце и в своих путешествиях во многом следовал легкой, беспечной манере известного сентименталиста.

Однажды вечером, после трех-четырехдневного путешествия, я очутился в старинном городке с замечательными образчиками архитектуры, носившем название Монсо. Я сидел у раскрытого окна и смотрел на улицу. Я поселился в меблированных комнатах над небольшой винной лавочкой, заплатив смехотворно мало. Надо мной возносился чудесный фронтон и простирались скаты черепичной крыши с маленькой башенкой и флюгером, излюбленным местом галочьих сборищ. Огромные брусья, превосходно выкрашенные, пересекались под моим окном с узорчатой решеткой, а ниже находился дверной проем с изукрашенной резьбой аркой и столбиками, достойными любой старой церкви. На углу дома, как раз на высоте моего окна, располагалась ниша, или место отдохновения некоей славной святой, которая когда-то была щедро украшена позолотой и богато раскрашена, а сейчас стояла такая же тусклая и серая, как каменный навес над нею. Как я заметил, минуя ее, прохожие почтительно снимали шляпу, что неудивительно, ведь она была покровительницей и защитницей города.

Дневные труды закончились, настал субботний вечер. Поэтому на углу улицы, рядом со статуей святой, собрались на досуге местные мудрецы, чтобы свежим вечером потолковать о ярмарке или о ближайшем празднестве. Почти касаясь их, проходили мимо от источника Марии и Викторины в ярких платьях и кокетливых чепчиках, с крестиками на шее. Вот прошел высокий мужчина в черном, без шляпы, поддерживавший одной рукой подол одежды, – короче говоря, кюре – и остановился на минутку поговорить с мудрецами. Его сегодняшняя работа в церкви (исповеди и прочее) была окончена, и он спешил в стоявший неподалеку presbytère[24]. «Отличное собрание, – сказал я себе. – Не хуже, чем мне доводилось видеть».

Вниз по улочке по направлению к нам (покровительница города со своего угла могла без труда наблюдать за тремя улицами) быстро и легко приближалась молоденькая девушка в черном платье и маленьком черном шелковом капоре, наполовину прикрывавшем ее головку. Я давно следил, как она идет, начиная с момента, когда она вышла из старого дома, нависавшего над улицей. По мере того как она подходила ближе, в моей памяти возникали воспоминания о Ланкри, его сочной кисти и чистых прозрачных красках. Мне померещилось что-то знакомое в лице и фигуре девушки, и к тому времени, как она поравнялась с окном, я нашел ей место на некоей галерее, рядом с дверью в золотые комнаты, в старинной гостинице «Желтый тигр». Поэтому я высунулся из окна и тихонько позвал:

– Фаншонетта!

Девушка удивленно подняла голову. Без сомнения, это была Фаншонетта. Оклик незнакомца не испугал ее, она остановилась узнать, что мне нужно.

– Фаншонетта, – обратился я к ней. – Разве ты не помнишь меня? Как дела в старом «Желтом тигре» и у твоей хозяйки?

Она приложила пальчик ко лбу, пытаясь припомнить.

– О, теперь я все вспомнила! – воскликнула она, всплеснув руками. – Я прекрасно вас помню. Вы были там, – добавила она с грустью, – в ту ужасную ночь.

– Погоди, Фаншонетта, – сказал я. – Сейчас я спущусь к тебе.

В каком-то смысле мне были чужды отеческие манеры преподобного мистера Стерна, совершавшего сентиментальное открытие страны, поэтому я сошел вниз встретиться с Фаншонеттой без всякой галантности – у дверей.

– Что занесло тебя в эти края? – спросил я. – Расскажи мне свою историю, Фаншонетта.

– О мсье, – отвечала она, – я давно уже рассталась с «Желтым тигром», и теперь моя хозяйка – высокая смуглая дама, чей сын, hélas!..[25] так ужасно…

– Да, я прекрасно помню эту ночь. А юная fiancee[26], белокурая девушка, где теперь она? – спросил я.

Она уже давно у Soeurs de la Misoricorde[27], в качестве послушницы, полагала Фаншонетта. Интересно ли мне узнать про нее – так ей, по крайней мере, кажется – и про семью? Конечно, ответил я. Я часто вспоминал о них за это время. Ах! Она так и думала. Она заметила это еще в ту ночь, когда хозяйка рассказывала историю этой семьи. И сейчас, если я так добр и полон сочувствия, говорила она, складывая руки и вздрагивая от нетерпения, может быть, я могу пойти с ней на какие-нибудь четверть часа к ее хозяйке. О! Я не представляю, какое облегчение я могу принести с собой, как поднять дух!

Я взглянул на нее, заинтригованный.

– Разумеется, – ответил я, – но что я могу для нее сделать?

О, многое, очень многое! Я могу оказать им огромную помощь! Пресвятая Богородица послала меня им как ангела-хранителя, как заступника! Хозяйка потеряла последнюю надежду, но теперь все будет хорошо. Могу я пойти с ней теперь же? Они остановились вон в том доме.

Все это выглядело довольно таинственно, но я был готов следовать за Фаншонеттой, и вот она легко и быстро, неся добрые вести, неся большую радость, повела меня к большому дому, нависавшему над улицей. Войдя в его тень, Фаншонетта тихонько приподняла задвижку и, оставив меня внизу, побежала предупредить хозяйку. Минут через пять она появилась вновь и с лестницы пригласила меня подняться, если я буду так добр. Я поднялся по темной крутой лестнице – такие лестницы обычно бывают в подобных домах – и по узкому, с низким потолком коридору был приведен в просторную, красивую комнату, где оконная стойка и узорные оконные решетки были такими же, как в моем теперешнем жилище. В большом позолоченном кресле (хотя уже сильно потускневшем), среди застекленных шкафов, зеркал, часов и фарфора времен короля Людовика XV сидела мадам Лемуэн, вся в черном, прямо и строго, внимательно оглядевшая меня, как только я вошел. Я узнал ее сразу. Она ничуть не изменилась с тех пор, как я видел ее на лестнице «Желтого тигра», разве что черты ее лица стали чуть резче и заострились. В ее глазах как тогда, так и теперь горел огонь. Ее тяжелый взгляд на несколько мгновений задержался на мне.

– Садитесь, мсье, – сказала она нервозно. – Садитесь вот здесь, радом со мной. Вы знаете, что можете оказать нам помощь, то есть если вы пожелаете сделать это…

Я ответил, что с радостью сделаю для них все, что смогу, но только в течение ближайших нескольких дней.

– Благодарю, благодарю, благодарю вас! – повторила она несколько раз в той же нервической манере. – Прежде вам следует выслушать, чего от вас хотят, – кстати, не так уж многого. Хотя сначала скажите, что вы знаете о нас. Или мне нужно рассказать вам всю эту злосчастную историю?

– Если вы говорите о той страшной ночи около четырех лет назад, то…

– Ах да, вы были там. Фаншонетта рассказала мне. Ну, мсье, – продолжала она, сплетая тонкие пальцы, – как, вы полагаете, я проводила свои жалкие дни с тех самых пор? Что питало и поддерживало меня? Угадайте!

Я покачал головой. Я не мог сказать, чем она занималась.

– Попробуйте! Попробуйте! – восклицала она, стуча кулаком по гладкой ручке кресла; взгляд ее быстро и безостановочно перебегал с предмета на предмет. – Какое самое подходящее занятие для бедной, убитой горем матери? Ну же, угадайте, мсье!

В комнате сделалось чуть темнее, тени легли на обивку времен Людовика XV. С минуту все молчали – и я, и Фаншонетта, стоявшая за креслом своей госпожи, и сама мрачная дама, которая торжественно дожидалась моего ответа.

– Мадам, без сомнения, путешествовала, – предположил я.

– Совершенно верно, – ответила дама. – Мы беспрерывно путешествовали, мы изъездили всю Европу из конца в конец. Бедняжка Фаншонетта выбилась из сил, и я выбилась из сил. Не помните ли вы, мсье… – Она подалась вперед и впилась взглядом в мое лицо. – Возможно, вам встречался где-нибудь в людных местах господин с соломенными усами, белозубый, с неискренней улыбкой? Взгляните, мсье, вот описание, официальное, с надлежащими подписями. Глаза серые, нос с горбинкой, телосложение обычное, волосы светлые… и так далее. Мы путешествовали следом за ним, мсье.

Теперь я начал кое-что понимать.

– Да, – продолжала она, – мы повсюду преследовали эту тень, безнадежно гонялись за желтыми усами без чьей бы то ни было поддержки или помощи. Как долго это длилось, Фаншонетта? Да, целых три года. К концу этого срока, мсье, трех утомительных лет, мы выследили его – отыскали, где он живет. Да, это было изнуряющее путешествие. У нас больше не было сил – правда, Фаншонетта?

– Где вы нашли его, мадам? – спросил я.

– Где? В уединенном немецком городке у подножия гор. Но что толку? У нас не было друзей среди великих мира сего, мы не могли его и пальцем тронуть в чужой стране. Все, что нам оставалось, это следить за ним, пока судьба вновь не приведет его – говорят, судьба всегда приводит таких, как он, – на родину. Сколько времени мы следили за ним там, Фаншонетта?

– Десять месяцев, мадам.

– Да, десять месяцев. А затем он уехал, как я и предполагала, пробрался на родину. И теперь, – сказала она, понизив голос до шепота, – он неподалеку от нас, в городе Дезьере, не далее как в пяти милях отсюда.

Она на минуту прервала свой рассказ, не переставая лихорадочно теребить ручку кресла.

– Вот о чем мы просим вас, если вы не сочтете это слишком обременительным. Фаншонетта ездила в этот город и вернулась оттуда с пустыми россказнями, что это не тот человек. Ни фальшивой улыбки, ни желтых усов – ведь он не настолько глуп, чтобы не избавиться от слишком явных примет. Боже! – воскликнула она, воздевая худые руки. – Это наверняка он, а не кто другой. Он затаился в Дезьере, дожидаясь своего часа.

– Вы хотите, чтобы я помог вам? Каким же образом?

– Фаншонетта не узнает этого человека, и моим бедным глазам, слабым и старым, это не под силу. Взгляните же, мсье, на двух одиноких женщин и помогите нам. Поезжайте же туда, поглядите на него, поговорите с ним, проникните в самую его душу. И если лицо его покроется бледностью, пусть рядом окажутся люди, готовые схватить его. Разве мы смогли бы совершить это сами?

Я пообещал, что отправлюсь в Дезьер, но не в этот субботний вечер – сейчас слишком поздно, – а после полудня на следующий день. Она может положиться на меня, я сделаю все, что в моих силах. Меня тронуло горе бедной дамы и бледность ее красивого, изможденного лица.

Отказать было невозможно – так жалобно, с горящим взором ждала она моего ответа.

– Тебе пришлось пережить тяжелые времена, бедняжка, – обратился я к Фаншонетте, пока мы спускались по лестнице.

– О да, мсье, – ответила она. – Но мы бы поехали на край света, чтобы отыскать его. Я не боюсь. Господь милостив и предаст его в руки правосудия.

На следующий день было воскресенье, и утро обещало быть ярким и праздничным. Поглядывая время от времени сквозь оконные створки, я увидел, что весь город двигался по улице, ведущей к церкви, где вот-вот должна была начаться праздничная месса. Наряды поражали разнообразием: множество высоких белых чепцов, ярких шалей и юбок расцвечивали толпу. Здесь были и те, кто приехал из деревни на приземистых лошадках в праздничной упряжи, украшенной бахромой. Здесь были и коренастые патриархи, с трудом продвигавшиеся вперед, налегая на толстую трость, и молоденькие девушки – Марии и Викторины, встречавшиеся мне вчера вечером, с золотыми заколками в волосах, несшие большие букеты, в сопровождении кавалеров в куртках. Так они шли, и все торопились к началу праздничной мессы. Я тоже отправился на мессу.

Высокий алтарь был усыпан искусственными белыми розами; маленькие алтари в часовнях тоже утопали в белых розах. Белые розы украшали капители высоких колонн серого камня. Белые розы увивали органную галерею и фигуры ангелов, возлежали на голове хорошенькой статуи Богоматери или, быть может, местной святой и покровительницы в центре бокового нефа. Вот первое, что бросалось в глаза любознательному путешественнику. Обилие белых роз объяснялось тем, что это был праздник покровительницы города, и, приглядевшись, я понял, что множество виденных мною сегодня букетов оказалось у подножия ее статуи. Предстояла большая праздничная служба, и доверительно было сообщено, что главный викарий округа приедет специально, чтобы произнести хвалу покровительнице города, хотя существовали некоторые сомнения относительно этой перспективы. Я стоял на крыльце и смотрел внутрь церкви, которая представала передо мной во всей красе и непорочности, заполненная празднично одетыми людьми; это была вторая картина, поразившая меня в здешнем городке. Когда служба началась, толпа мальчиков и мужчин в белом в сопровождении мирян вынесла на всеобщее обозрение богатые ризы, принесенные прихожанами в дар святой. А вот и сам мсье кюре, торжественный, в ослепительном одеянии, еще не виденном в Монсо, только что прибывшем из Парижа. Кадила, клубы ладана, блеск золота и серебра, мерцание свечей, чудесное благоухание – вот что такое большая праздничная служба. Исполненное чувства пение, увы, не отличалось стройностью, к тому же певчие несколько гнусавили. У меня вызвал также легкий протест некий кожаный напоминающий спираль инструмент, жестоко фальшививший и звучавший немилосердно громко. Под конец службы, когда статуя святой благополучно вернулась на свое место, настал момент невыносимого волнения. Приехал ли главный викарий? Приедет ли он? В следующий момент сомнения разрешились: сначала появились мальчики в белом, затем мужчины в белом, затем даже несколько мирян и наконец бок о бок с кюре скромно шагал сам главный викарий. Он, долгожданный, приехал! Цветущий и живой, главный викарий был истинно верующим, он одолел в это утро двадцать миль ради покровительницы города и ее паствы. Он вкусил роскошный праздничный обед с кюре, он встретится с мэром и другими важными членами муниципального совета. Чудесную проповедь произнес главный викарий, преисполненную высшей истины, а помимо всего прочего, особый лоск придавали ей его парижские манеры. Ведь он не провинциал, и у него прекрасная перспектива сделаться епископом, и не такая уж отдаленная. В общем, великий день и великолепный праздник!

Вскоре после полудня присланная из Дезьера calèche[28] отъехала от дома в северной части города. В ней находились мадам Лемуэн, мадемуазель Фаншонетта и я. В последний момент старая дама решила поехать в Дезьер и там ожидать развития событий.

Спустя час мы медленно въезжали по мощеной дороге в город, который оказался больше и солиднее, чем Монсо.

На въезде в город стояла застава с чиновниками и взимали octroi[29]. Мы сразу же резко повернули вправо, направляясь к тихой и уединенной гостинице, именовавшейся «Сын Франции». В «Сыне Франции» обосновались мадам Лемуэн и ее спутница, я же отправился пешком в «Три золотые короны» по своим собственным делам.

Очутившись в этом заведении, я с самым беспечным видом навел справки. Прежде всего мне хотелось узнать, в котором часу принят у них табльдот, а затем – не могу ли я устроиться у них на ближайшую ночь. Что касается обеда, объяснили мне, я, к сожалению, опоздал к первому табльдоту, в час дня. Но по счастливому стечению обстоятельств в пять будет другой – для удобства тех, кто приехал на праздник издалека. Комнату себе я могу даже выбирать; слуга откровенно признался, что постояльцев немного.

– Тяжелые времена, – заметил я, улыбнувшись. – Признайтесь по чести, наберется ли их у вас с полдюжины?

– Мсье может поверить, что как раз столько или почти столько.

– И кто же, – спросил я, указывая пальцем на висевшие рядом ключи от комнат, – стоит у вас?

– Ну, это мсье Пти, адвокат, и мсье sous-lieutenant[30], а еще… ах, да… мсье Фалькон, но он не на полном пансионе, и мсье Рабб, преподаватель языков и изящной словесности, и…

– Чудесно, – заключил я. – Если кто-нибудь из них придет обедать, я буду доволен.

– Конечно придут. Мсье Рабб всегда обедает здесь.

Меня заинтересовал мсье Рабб, преподаватель языков и словесности. Мне хотелось бы встретиться с ним за обедом и завести знакомство. И я беспечно зашагал по улице, раздумывая, что за человек этот мсье Рабб, как вдруг меня обуяло беспокойство по поводу паспорта. Паспорт, ради всего святого на свете! Все ли с ним в порядке? Проставлены ли необходимые печати и отметки? Можно ли их поставить в такой глуши, как Дезьер? Где бы я мог узнать об этом? Я остановил прохожего и самым вежливым образом начал расспрашивать его, как найти паспортное бюро. Прохожий затруднился с ответом – с подобными вещами редко приходится сталкиваться, но ему кажется, я могу навести справки в полиции.

– Хорошо, но где же полиция?

– А! На Rue Pot d’Etain (то есть на улице Оловянного Горшка), туда можно попасть, если пойти прямо.

– Спасибо. Огромное спасибо!

И я поспешил на улицу Оловянного Горшка и сразу же обнаружил здание полиции, у дверей которого болтался жандарм. Двое других сидели под окном, наслаждаясь вечерней прохладой. Я подошел к жандарму и спросил, нельзя ли получить разрешение побеседовать минут пять с мсье шефом. Он долго смотрел на меня, скребя пальцами подбородок. Затем окинул меня взглядом с головы до ног и под предлогом, что хочет стряхнуть пушинку, заглянул мне за спину. Его собратья тем временем поднялись со скамейки и подошли поближе, рассматривая меня и почесывая подбородки. Я повторил свою просьбу, чтобы меня отвели к мсье шефу. На что часовой, явно не зная, как это расценить, жестом пригласил следовать за ним и привел меня в маленькую комнатку в глубине дома. Дверь за мной закрылась, и я оказался наедине с господином, сидевшим за столом, – лысым и довольно полным, одетым в дорожную шляпу с бантом и старый коричневый мундир. В целом он разительно напоминал служащего королевской почты из какого-нибудь глухого городка в старые добрые времена почтовых карет.

У меня состоялся довольно любопытный разговор с мсье шефом, длившийся не менее получаса. Несмотря на сходство со старинным почтмейстером, начальник полиции оказался человеком удивительного такта и знаний. Как иначе он мог бы занимать это место? Удивительно, но он показал мне несколько собственноручных заметок, сделанных в последние два-три дня. Прежде чем я ушел, мы договорились, что мсье шеф не станет сегодня обедать дома, а придет отведать стряпню в «Трех золотых коронах». Он будет обедать примерно в то же время, что и мы, но прикажет подать еду в отдельный кабинет. Если он примкнет к общему столу, это никого не отяготит, так как он человек легкий и остроумный.

– Но с некоторыми странностями, – добавил он и выпроводил меня.

Без десяти пять или около того я поднимался по лестнице «Трех золотых корон». Оказалось, лейтенант уже был там и расхаживал взад и вперед. Это был господин на государственной службе, занимавшийся проверкой, как я понял, постоянных клиентов владельцев подобных заведений. Мы приветствовали друг друга низкими поклонами, затем занялись предположениями относительно грядущего обеда. Вскоре к нам присоединился господин с круглым багровым лицом, поглощенный земельными интересами, а манерами напоминавший мирового судью, а затем щеголеватый коротышка, имевший разительное сходство с известными портретами мсье Тьера и отличавшийся цветистой речью. Он вступил в беседу с господином земледельцем и с живостью, подняв указательный палец, отстаивал какие-то интересы местного значения.

Спустя некоторое время появился хозяин «Трех золотых корон» и объявил, что подают суп. Это означало, что больше никто не придет или, по крайней мере, что никто не ожидается. А как же преподаватель языков и словесности, где он? Я был настолько заинтересован в появлении мсье Рабба, что ощущал беспокойство и то и дело поглядывал на дверь. Более того, по звукам, доносившимся из-за перегородки, я знал, что там обедает господин, который тоже дожидается прихода мсье Рабба. Возможно, у мсье Рабба свои причины не желать встречи со мною? Я всерьез беспокоился и с тревогой вспоминал о худощавой бледной даме, поселившейся в «Сыне Франции».

Подали суп. Засуетились ловкие слуги, и какое-то время не было слышно ничего, кроме звяканья ложек о фарфор. Мсье Пти – я уже давно понял, что именно он походил на портреты Тьера, – болтал за всех. Его острый указательный палец был направлен то в грудь соседа, то в тарелку, то вертикально приставлен к собственной ладони. Для большей убедительности он жестикулировал ножом и вилкой, салфеткой и даже стулом.

Ему удалось отвлечь меня от одолевавшего беспокойства. Sous-lieutenant и мсье Фалькон принимали его одобрительно, но не вступая с ним в разговор, поскольку оба были поглощены предстоящими трудами.

Когда собирались уносить суп, мне послышались далекие шаги на лестнице. Наш хозяин тоже уловил их, он жестом приказал Антуану не уходить и оставить суп для мсье Рабба. Сердце мое забилось сильнее. В комнату вошел с низким поклоном и с извинениями господин – жарковато сегодня, да еще он так торопился! – и вытер платком лоб. Ах, Фаншонетта! Несмотря на фальшивую плешь до самого затылка, несмотря на отсутствие усов и гладко выбритые щеки, на мягкий шейный платок со множеством складок, спускающийся на грудь, на связку печаток, длинный черный сюртук с потертым воротом, я мог бы поручиться, что ты мгновенно узнала бы мсье Рабба в уютном немецком городке у подножия гор! Я бы различил его в тысячной толпе.

Он входил в круг друзей мсье Пти, поскольку тот сердечно приветствовал его при появлении. Очень милым человеком оказался мсье Рабб, он чудесно развлекал нас все остальное время за обедом, если бы только не привычка время от времени скалить зубы и если бы воображение не рисовало мне на его лице соломенные усы. Он с одобрением отозвался об утренней праздничной мессе и похвалил замечательную проповедь мсье викария – какое полное, живое изложение и какая польза для прихожан! Затем он принялся обсуждать с мсье Пти различные финансовые вопросы, проявив при этом некие познания в этой области. Лейтенант был слишком занят, чтобы разговаривать.

Наконец мсье Пти, взглянув на часы, обнаружил, что должен спешить по важному делу, и с поклоном удалился. Лейтенант встал из-за стола примерно в то же время, ему вспомнилось одно маленькое кафе на площади. Таким образом, за столом остались господин земледелец, я и мсье Рабб, который с приятной улыбкой заметил, что знает об особого разлива вольнай в хозяйских подвалах и сейчас прикажет подать его нам на пробу. В эту минуту за перегородкой кто-то задвигался, и вскоре появился, приветствуя всех поклонами, мой приятель – начальник полиции, держа в одной руке газету, а в другой стакан и бутылку вина. Он попросил разрешения присоединиться к компании. Признаюсь, я едва узнал мсье шефа. Он совершенно преобразился, сделался похож на богатого горожанина в воскресной одежде. Никакой потертой дорожной шляпы или коричневого мундира. Кроме того, в его речи проступил местный акцент. Мсье шеф уселся на стул, дружелюбно огляделся, и я понял, что пришло время действовать.

– Здесь можно найти чудесные вина, – сказал я, продолжая разговор о хозяйском вольнай, – в маленьких городках по всей стране.

– Этот господин прав, – подтвердил мсье Фалькон торжественно, готовый чуть ли не присягнуть в подтверждение. – Никаким другим винам не сравниться! Pardieu![31] Я знаю, что говорю, да ведь можно и проверить!

– Он прав! – изрек мсье шеф, коротко взглянув на меня. – Можно поручиться за прекрасные подлинные вина в наших сельских кабачках!

– Верно, – ответил я. – Я много путешествовал по Франции и думаю, что лучшие вина, какие я когда-либо видел, я пил в одном старом кабачке на юге страны.

– Где же, позвольте узнать? – с интересом осведомился мсье шеф.

– Погодите, – задумался я, – это было так давно! Если говорить точно – неподалеку от Труа, в гостинице, называвшейся «Желтый тигр»!

Мсье Рабб, пока я говорил, собирался выпить вина. Слова «Желтый тигр» прозвучали, когда стакан был у самых его губ. Он глотнул. Рука его так дернулась, что вино выплеснулось из стакана. Он залпом выпил оставшееся вино до капли – торопливо, чтобы не было видно, как побелели его губы, – и трусливо оглядел стол, встретившись взглядом с мсье шефом, который, подавшись вперед и опершись руками о колени, с интересом приглядывался к нему.

– Что вы так уставились на меня? – сердито спросил мсье Рабб.

– Мы обеспокоены вашим здоровьем, – ответил тот, – как бы с вами не приключилось какой болезни. Название «Желтый тигр», кажется, подействовало на вас странно.

Мсье Рабб смерил его тяжелым взглядом, потом невесело рассмеялся и налил себе еще вина.

– Возвращаясь к вину в «Желтом тигре»… – сказал мсье шеф, протягивая руку за бутылкой. – Правда ли, что оно было так хорошо?

– Изумительно! Я прекрасно помню его вкус. Ведь в тот вечер, когда я пил его, в «Желтом тигре» было совершено убийство!

Стакан мсье Рабба вновь замер на полпути, драгоценное вольнай пролилось на пол. Он смотрел на меня с болезненным, жалким выражением, которого мне никогда не забыть.

– Вам нездоровится, – сказал мсье шеф с беспокойством. – Вспомните, я ведь говорил вам.

– Мне действительно нездоровится, – с трудом произносит мсье Рабб и, пошатываясь, встает, не отрывая от меня взгляда. – Я, пожалуй, выйду на воздух, мне станет легче.

– Это лучше всего, – откликается мсье шеф. – Нет ничего полезнее свежего, прохладного воздуха. Да смочите виски одеколоном. Постойте, – говорит он, поднимаясь с готовностью помочь. – Обопритесь на меня, пока мы не выйдем в сад. Да вы совсем без сил. Конечно, свежий воздух пойдет вам на пользу.

И мсье шеф продел его руку под свой локоть. Они вышли вместе, в дверях мсье шеф, обернувшись, бросил мне страшный взгляд.

В тот же вечер большой отряд жандармов, примкнув штыки и тесно сгрудившись вокруг человека в ручных кандалах, прошел мимо «Сына Франции». Там у окна стояла высокая худощавая дама в черном. Меня заверили, что человека со скованными руками почти наверняка ждет каторга или галеры.

Месть королевы

Имя Густава-Адольфа, ревностного протестанта, великого полководца и доброго короля Швеции, знакомо любителям истории. Все мы знаем, как этот прославленный воин и монарх был любим своими солдатами и подданными, как успешно он сражался в долгой и жестокой войне и как доблестно пал на поле брани. Однако с его смертью интерес английского читателя к истории Швеции заметно уменьшается. Те же, кто проследил повесть жизни короля до конца, очевидно, помнят, что после него остался лишь один ребенок – дочь по имени Кристина; но о характере дочери и необыкновенных приключениях выросшей принцессы английская читающая публика в большинстве своем ничего не знает. В популярной исторической литературе и сочинениях романистов Франции королева Кристина предстает как личность яркая, но пользующаяся дурной славою. Имя ее до сих пор встречается в литературе этой страны, но вряд ли кому удастся сделать ее жизненный путь известным широкому миру.

Тем не менее жизнь этой женщины сама по себе роман. Шести лет от роду она сделалась королевой Швеции; опекуном ее был известный Оксеншерна. Этот замечательный политик и надежный человек правил королевством от ее имени, пока она подрастала. Спустя четыре года после коронации она по собственному желанию отреклась от своих королевских прав в пользу двоюродного брата Карла Густава. Молодая и прекрасная, одна из самых образованных и самых изысканных женщин своего времени, она решительно отринула унаследованный трон и, обнаружив публично свою нелюбовь к пустой роскоши и обременительным ограничениям, налагаемым королевским саном, отправилась странствовать по Европе в качестве состоятельной путешественницы, решившей познакомиться с разнообразием обычаев, впитать ученость, какую ей мог предоставить широчайший европейский опыт, и смело вступать в состязание с величайшими умами своего времени всюду, где бы она ни появлялась. До этих пор интерес, возбуждаемый ее личностью и ее путешествиями, отличается характером живописным и привлекательным. Совершенно необычен облик юной королевы, которая пренебрегла троном ради стремления к знаниям, предпочла королевскому рождению привилегию быть свободной. К сожалению, портрет Кристины не может быть написан в светлых тонах. Нельзя не упомянуть о том, что, когда странствия привели ее в Рим, она оставила религию, за которую сражался и погиб ее отец. Еще более прискорбно сообщать, что она сочла себя свободной не только от ограничений, налагаемых королевским саном, но и от других и что насколько она была одарена талантами, настолько отягощена пороками и запятнана преступлениями.

События удивительной жизни Кристины, особенно те, что связаны с ее действиями и странствиями в качестве путешествующей королевы, дают обширный и до сих пор неизвестный материал для ее биографии, что может расцениваться в Англии как новый вклад в историческую литературу. Количество отведенных в наше распоряжение страниц не позволяет с должным вниманием к подробностям следовать за королевой Кристиной в ее странствиях. Однако одно из многих поразительных и внушающих страх обстоятельств ее жизни вполне может быть представлено здесь. История, о которой ведется рассказ, проливает свет на обычаи, манеры, взгляды прежних времен и за достоверность ее можно ручаться, так как она изложена здесь подлинными словами человека, два столетия назад ставшего ее свидетелем.

Место действия – Париж; время – примерно тысяча шестьсот пятьдесят седьмой год; действующие лица – путешествующая королева Кристина, ее главный конюший маркиз Мональдески и отец Ле Бель из монастыря Фонтенбло, очевидец, чьи свидетельства мы скоро приведем.

Мональдески, как можно судить по его имени, был итальянцем. Он был красив, хорошо образован, с изысканными манерами, наделен даром становиться необычайно привлекательным в присутствии женщин. Обладая такими достоинствами, он скоро оказался в милости у королевы Кристины. В длинном списке ее любовников не многим удавалось так долго удерживать ее переменчивую страсть, как Мональдески. Близость их – с ее стороны, во всяком случае, и в той мере, насколько это позволяла натура Кристины, – переросла в искреннее чувство. Итальянца же на эту связь толкало лишь честолюбие. Как только он был отличен и получил все выгоды своего положения первого фаворита королевского двора, ему наскучила его царственная любовница и он начал ухаживать за одной знатной римлянкой, чья юность и красота привлекли его и чье роковое воздействие в конце концов способствовало его гибели. Стремясь добиться расположения своей новой властительницы, Мональдески нашел, что вернейший способ завоевать ее – это удовлетворить ее любопытство к подробностям частной жизни и тайным порокам королевы Кристины. Он был не из тех, кого тревожит совесть, когда дело касается их собственных интриг, и он без всякого стыда воспользовался преимуществами, которыми обладал благодаря своему положению при Кристине, чтобы самым подлым образом обмануть ее доверие. Он дал юной римлянке ряд адресованных ему писем королевы, содержащих тайны, которыми она делилась с ним, целиком на него полагаясь; более того, он писал письма своей новой возлюбленной и в них смеялся над знаками любви, которыми дарила его королева, издевался над ее малейшими изъянами с бесстыдством и бессердечием, которые вряд ли простила бы самая терпеливая женщина. И, тайно обманывая доверие королевы, он в то же время прилюдно выражал ей неизменную преданность и самое искреннее уважение.

Какое-то время этот постыдный обман вполне удавался. Но час разоблачения близился, и орудием его оказался некий кардинал, стремившийся лишить Мональдески королевских милостей. Священник ухитрился завладеть всей корреспонденцией, врученной римлянке, где, помимо писем Кристины, были и послания Мональдески, в которых он высмеивал свою царственную любовницу.

Об этом критическом моменте всей истории мы приводим, как было обещано, свидетельства очевидца. Отец Ле Бель присутствовал при наводящем ужас свершении мести королевы, ему довелось хранить копии со всех писем, изъятых у римлянки. Будучи посвященным в тайну, он мудро и благородно умалчивает в своем повествовании о том, в чем состоит вина Мональдески перед королевой. Подробности низкого, неблагодарного поведения итальянца стали известны из противоречивых порой сведений, которые сохранились в исторических анекдотах, записанных французскими собирателями подобных рассказов. Представленное ниже описание кары, постигшей Мональдески, изложено устами самого отца Ле Беля. Читатель поймет, что его рассказ начинается с момента, когда Кристина обнаружила вероломство своего фаворита.

Шестого ноября тысяча шестьсот пятьдесят седьмого года (пишет отец Ле Бель) в четверть десятого утра королева Кристина Шведская, в то время жившая в королевском дворце в Фонтенбло, послала в монастырь одного из своих слуг, чтобы побеседовать со мною. Посланец ее, будучи приведен ко мне, осведомился, не я ли настоятель монастыря. Я отвечал утвердительно, и он сообщил, что королева шведская желает, чтобы я незамедлительно предстал перед нею.

Опасаясь заставить ее величество ждать, я сразу же последовал за королевским посланцем во дворец, не дожидаясь, чтобы кто-нибудь из монахов сопроводил меня. После недолгого ожидания меня препроводили в покои королевы. Она была одна, и, изъявляя поклоном готовность повиноваться королевским приказам, я заметил по выражению ее лица, что что-то случилось. Какое-то мгновение она колебалась, затем приказала мне – довольно резко – следовать за нею туда, где мы сможем поговорить без опасения быть подслушанными. Она провела меня в Galerie des Cerfs[32] и, неожиданно обернувшись, спросила, не встречались ли мы прежде. Я ответил ее величеству, что однажды я имел честь засвидетельствовать ей свое почтение, что она милостиво выслушала меня и на этом наша встреча окончилась. Она кивнула головой и огляделась по сторонам; затем произнесла отрывисто, что мое платье (речь шла о монастырском одеянии) придает ей отваги вверить себя моей чести, что она хотела бы заранее взять с меня обещание хранить тайну, которую она сообщит мне, так же строго, как тайну исповеди. Я почтительно отвечал, что мне часто приходится сохранять вверенные тайны по самому роду моей деятельности, что я никогда не разгласил ничьей тайны и могу считать себя достойным доверия королевы. После этого ее величество вручила мне пакет бумаг с тремя печатями, но без всякой надписи. Она приказала мне держать его под замком и быть готовым вернуть обратно в присутствии любого, при ком она об этом попросит. Затем она попросила меня запомнить день, час и место, когда и где она вручила мне пакет, и с этим отпустила меня. Я оставил ее одну в галерее, она медленно удалялась, опустив голову на грудь, и, насколько я мог судить, предавалась беспокойным думам[33].

В субботу десятого ноября в час пополудни за мной вновь прислали из Фонтенбло. Я забрал пакет из своего кабинета, решив, что у меня могут спросить его, затем, как и прежде, последовал за посланцем. В этот раз он без промедления провел меня в Galerie des Cerfs. В тот момент, когда я вошел, он захлопнул за мной двери так быстро и с такой силой, что я вздрогнул. Придя в себя, я увидел ее величество, стоявшую посреди галереи и разговаривавшую с одним из придворных – маркизом, которого, как я вскоре выяснил, звали Мональдески. Это был главный конюший шведской королевы. Я подошел к ее величеству и поклонился, затем встал подле нее, ожидая, пока она сочтет нужным обратиться ко мне.

Решительно, громким, чистым и ровным голосом она попросила у меня в присутствии еще троих находившихся в галерее придворных пакет, вверенный моему попечению. Когда она отдавала это приказание, двое из троих отошли на несколько шагов, а третий, капитан ее гвардии, подошел к ней. Я вернул пакет. Какое-то время она задумчиво глядела на него, затем вскрыла и вынула из него письма и исписанные листы бумаги, вручила их Мональдески и настояла, чтобы маркиз прочитал их. Он повиновался. Затем королева спросила тем же ровным голосом, с тем же строгим видом, знакомы ли ему документы, которые он только что прочитал. Лицо маркиза покрыла смертельная бледность, и он ответил, что все эти бумаги видит впервые в жизни.

– Вы отрицаете, что они вам знакомы? – обратилась к нему Кристина. – Отвечайте откровенно, сударь. Да или нет?

Маркиз сделался еще бледнее.

– Я полностью отрицаю, что мне знакомы эти документы, – ответил он глухо, не поднимая головы.

– А это вам тоже неизвестно? – спросила Кристина, неожиданно извлекая из складок одежды другой пакет писем и поднося его к самому носу маркиза.

Он бросил взгляд на пакет, отшатнулся и не произнес ни слова. В пакете, который давала мне на сохранение Кристина, содержались лишь копии. Подлинные письма были в том, который королева держала сейчас перед носом маркиза.

– Вы отрицаете, что это ваша собственная печать и ваш собственный почерк? – задала она вопрос.

Он пробормотал несколько слов, признавая, что печать и почерк принадлежат ему, и присовокупил какие-то извинения, пытаясь при этом переложить вину на других. Пока он говорил, трое присутствовавших при этой сцене придворных королевы молча окружили его. Ее величество дослушала его до конца.

– Вы – предатель, – сказала она и отвернулась от него.

При этих ее словах трое мужчин обнажили шпаги.

Маркиз услышал звон вытаскиваемых из ножен клинков и, быстро обернувшись, увидел обращенное против него оружие. Он тут же схватил за руку Кристину и увлек ее сначала в конец этой галереи, потом в другую, в самых трогательных выражениях умоляя выслушать и поверить в чистосердечность его раскаяния. Кристина позволила ему говорить, не обнаруживая и признака гнева или нетерпения. На лице ее не выступила краска, строгое выражение не изменилось. Было нечто жуткое в ясной, холодной, беспощадной решимости, с которой ее глаза останавливались на лице Мональдески.

В конце концов она высвободила руку, не проявляя, как и прежде, ни малейшего раздражения. Трое с обнаженными шпагами, молча сопровождавшие маркиза, пока он водил королеву по галерее, вновь окружили его, как только он остался один. На минуту – может быть, больше – воцарилась полнейшая тишина. Затем Кристина обратилась ко мне.

– Отец мой, – сказала она, – я призываю вас в свидетели того, что обошлась с этим человеком совершенно беспристрастно. – С этими словами она указала на маркиза Мональдески хлыстиком для верховой езды с рукояткой из черного дерева, оказавшимся у нее в руке. – Я дала этому жалкому предателю время, которое он просил – гораздо больше, чем он имел право просить, – чтобы он, если может, оправдался.

Заслышав речь Кристины, маркиз извлек из потайного кармана несколько писем и протянул их Кристине вместе с небольшой связкой ключей, которые он выхватил так порывисто, что вместе с ними из кармана вылетели и рассыпались по полу мелкие серебряные монеты. Он вновь направился к Кристине, и она хлыстиком из черного дерева дала знак своим людям, и они отошли к одному из высоких окон галереи. Я же отдалился от них настолько, чтобы не слышать разговора. Кристина и маркиз беседовали почти час, после чего она махнула хлыстиком, и люди со шпагами вернулись к Мональдески, а Кристина приблизилась к месту, где стоял я.

– Отец, – решительно сказала она чистым и звучным голосом, – мне нет нужды больше оставаться здесь. Оставляю этого человека, – указала она на маркиза, – на ваше попечение. Сделайте все возможное для спасения его души. Он не сумел оправдаться, и я приговорила его к смерти.

Вряд ли я испугался бы сильнее, услышав свой приговор. Маркиз же при этих словах бросился ей в ноги. Я преклонил колена рядом с ним и умолял простить его или, по крайней мере, назначить ему более мягкую кару.

– Я сказала свое слово, – отвечала она, обращаясь только ко мне, – и нет на земле силы, которая могла бы заставить меня взять его обратно. Множество людей было живьем колесовано за провинности несравнимо меньшие, чем преступление, совершенное против меня этим предателем. Я доверяла ему как брату; он самым бесчестным образом обманул мое доверие; я воспользовалась своим правом королевы лишить жизни предателя. Не говорите мне больше ни слова. Повторяю вам, он должен умереть.

С этими словами королева покинула галерею, оставив меня с Мональдески и тремя палачами, ожидавшими своего часа.

Несчастный опустился передо мной на колени и умолял последовать за королевой и еще раз попытаться вымолить для него прощение. Не успел я ответить ни слова, трое придворных окружили его, приставив к его телу острия шпаг, пока, однако, не причиняя ему вреда и сердито советуя ему исповедаться у меня и не тратить зря время. Я со слезами на глазах молил их подождать как можно дольше, чтобы дать королеве время для раздумий, которые, возможно, позволят ей изменить свое решение. Мне удалось уговорить капитана гвардейцев, и он оставил нас, чтобы побеседовать с королевой и увериться, не переменились ли ее намерения. Очень скоро он вернулся, качая головой.

– Вам не на что надеяться, – сказал он, обращаясь к Мональдески. – Примиритесь с небом. Готовьтесь к смерти!

– Подите к королеве! – вскричал маркиз, упав передо мною на колени и умоляюще сложив руки. – Подите к королеве сами, сделайте еще попытку спасти меня! О отец мой, отец мой, осмельтесь еще раз, попробуйте умолить ее, прежде чем оставите меня умирать!

– Вы дождетесь моего возвращения? – спросил я придворных.

Они ответили согласием и опустили оружие.

Я застал королеву в ее комнате одну. В ее лице и поведении не было и следа волнения. Все, что я ни говорил, не производило на нее ни малейшего впечатления. Я заклинал ее всем, что религия считает самым святым, призывая вспомнить, что благороднейшая привилегия властителя – являть милосердие, что первейший долг христианина – это долг прощать. Мои увещевания не трогали ее. Видя, что она остается непреклонной, я осмелился, на свой страх и риск, напомнить ей, что она живет не в своем Шведском королевстве, а у короля Франции, гостит в одном из его собственных дворцов; я без обиняков спросил ее, считается ли она с возможными последствиями своего приказа убить одного из придворных в стенах Фонтенбло без предварительного процесса или какого-то официального извещения о совершенном им преступлении. Она отвечала мне холодно, что достаточно ее собственного знания о непростительной вине Мональдески, что она ни в коей мере не зависит от французского короля и властна в собственных действиях в любое время и в любом месте, что она не отвечает ни перед кем, кроме Бога, за свое обращение с подданными и слугами, распоряжаться жизнью и свободой которых ей позволяют ее монаршие права, и отказаться от них ее не заставят никакие доводы.

Испуганный гневом Кристины, я все же продолжал убеждать ее. Она скоро прервала меня, знаком приказав уйти; в этот момент, мне показалось, выражение ее лица чуть изменилось; возможно, она была бы не против какой-то отсрочки, если бы не боялась показаться нерешительной и не опасалась, что Мональдески ускользнет от нее. Я попытался, прежде чем уйти, воспользоваться ее желанием смягчиться, которое, на мой взгляд, появилось у нее; но она гневно повторила жест, прогонявший меня, не дав мне произнести и нескольких слов, и с тяжелым сердцем я покорился неизбежности и покинул королевские покои.

Вернувшись в галерею, я застал троих придворных, с опущенными вниз шпагами окружавших маркиза, точно в тех позах, как я оставил их.

– Он помилован или приговорен? – спросили они, когда я вошел.

Можно было не говорить ничего, ответ ясно читался на моем лице. Маркиз глухо застонал, но не произнес ни слова. Я сел на табурет, поманил его рукою и попросил, терзаясь горем и ужасом, чтобы он подумал о покаянии и приготовился к уходу в мир иной. Он начал свою исповедь, преклонив колена у моих ног и опустив голову на мои колени. Через некоторое время он вдруг вскочил с криком отчаяния. Мне удалось успокоить его и вновь обратить его помыслы к Богу. Он продолжал свою исповедь, переходя с французского на итальянский, пытаясь полнее выразить владевшие им волнение и муку.

Когда исповедь подходила к концу, в галерее появился духовник королевы. Не дожидаясь отпущения грехов, несчастный маркиз кинулся к нему и, продолжая отчаянно цепляться за жизнь, умолял его просить королеву о помиловании. Они беседовали вполголоса, держа друг друга за руки. Когда разговор был окончен, священник удалился, взяв с собою капитана гвардейцев, возглавлявшего тех, кому предстояло привести в исполнение ужасный замысел королевы. После недолгого отсутствия капитан вернулся один.

– Получайте отпущение грехов, – коротко сказал он маркизу, – и готовьтесь умереть.

Произнеся эти слова, он схватил Мональдески, прижал его спиною к стене в конце галереи, как раз под изображением Saint Germain[34], и не успел я вмешаться, не успел даже повернуться, примерился шпагой в правый бок маркиза. Мональдески схватился рукою за клинок, порезав при этом три пальца. Тут острие шпаги коснулось его тела и скользнуло по нему. Гвардеец воскликнул:

– У него под одеждой доспех! – и полоснул Мональдески по лицу.

Раненый обернулся ко мне и крикнул во весь голос:

– Отец мой! Отец!

Я тут же бросился к маркизу, а ранивший его гвардеец отступил на несколько шагов и дал знак своим подручным отойти. Маркиз, упав на одно колено, попросил прощения у Господа и прошептал несколько последних слов мне на ухо. Я дал ему отпущение грехов, сказал, что он мученической смертью искупает свои грехи, и просил его простить своим палачам. Выслушав мои слова, маркиз распростерся по полу, и, когда он упал, один из палачей, тот, что до сих пор не принимал участия в казни, ударил его по голове.

Маркиз лежал ничком, затем приподнялся и знаком попросил своих палачей убить его сразу, ударом в шею. Тот, кто только что нанес ему удар, повиновался и два-три раза ударил его клинком по шее, при этом, однако, не поранив его сколько-нибудь серьезно, поскольку у маркиза под одеждой и вправду была надета кольчужная рубаха из металлических колец и пластин, весившая больше девяти фунтов. Ее высокий ворот, вшитый в воротник, надежно защищал шею от неожиданного удара шпагой.

Видя это, я подошел ближе, дабы помочь маркизу укрепиться и терпеливо сносить страдания во имя искупления грехов. Пока я говорил, главный палач приблизился и спросил, не думаю ли я, что пришла пора нанести Мональдески последний удар. Я резко оттолкнул его и сказал, что я в таких делах не советчик, а была бы моя воля отдавать приказания, они послужили бы спасению жизни маркиза, а не приближению его смерти. Выслушав мои слова, он попросил прощения и признал, что не должен был говорить со мной на эту тему.

Едва он кончил извиняться, двери галереи открылись. Несчастный маркиз, заслышав их звук, приподнялся с пола и, увидев, что вошел духовник королевы, с трудом пополз по галерее, хватаясь за гобелены, висевшие на стенах, пока не оказался у ног священника. Он прошептал несколько покаянных слов духовнику Кристины, который, испросив прежде моего разрешения, дал ему отпущение грехов и вернулся в покои королевы.

Как только двери за ним закрылись, придворный, наносивший маркизу удары в шею, ловко вонзил длинный узкий клинок ему в горло, как раз над воротом кольчуги. Мональдески упал на правый бок и не произнес больше ни слова. В течение четверти часа маркиз еще дышал, а я молился около него и поддерживал как мог. Когда кровь из последней раны перестала сочиться, жизнь оставила его. Было без четверти четыре. Смертные муки несчастного страдальца длились, начиная с произнесения королевой приговора, почти три часа.

Я прочел De Profundis[35] над его телом. Пока я молился, придворные вложили шпаги в ножны, а капитан обшарил карманы маркиза. Не обнаружив там ничего, кроме молитвенника и маленького кинжала, он махнул рукой своим подручным, и они все молча двинулись к дверям и вышли, оставив меня наедине с покойником.

Спустя несколько минут я последовал за ними, чтобы сообщить о смерти маркиза королеве. Мне показалось, что с лица ее сбежала краска, пока я говорил, но холодные глаза не смягчились, а голос оставался таким же ровным и твердым, каким помнился мне при нашей встрече сегодня в галерее. Она говорила мало, лишь произнесла:

– Он мертв, и он заслужил смерть! – Затем, обращаясь ко мне, добавила: – Отец, я оставляю на ваше попечение его похороны, я же позабочусь о том, чтобы заказать достаточно молитв за упокой его души.

Я приказал положить тело в гроб, затем велел отнести гроб на двуколку в церковном дворе, так как тело было довольно тяжелым, а дороги развезло из-за мелкого, непрерывно сеявшего дождя. В понедельник, двенадцатого ноября, без четверти шесть вечера маркиз был похоронен в приходской церкви Авона, неподалеку от святого источника. На следующий день королева переслала с двумя слугами сотню ливров на заупокойные молитвы по его душе.

Так кончается удивительное повествование отца Ле Беля. Отрадно отметить как свидетельство человеческого прогресса, что подобное варварское убийство, совершенное с ведома и по велению королевы, которое осталось бы незамеченным в феодальные времена, расцененное как обыкновенное и законное проявление власти суверена над вассалом, в середине XVIII века возмутило и ужаснуло Париж. Первый министр Франции того времени кардинал Мазарини (совесть которого не была чрезмерно чувствительной, что прекрасно известно любителям французской истории) обратился к Кристине с официальным письмом, давая ей понять, что преступление столь жестокое, как то, что было совершено на днях по ее велению во дворце Фонтенбло, может считаться достаточным для изгнания королевы Швеции за пределы двора и владений его суверена, который, как и каждый честный человек в королевстве, испытывает ужас, узнав о грубом попрании закона, совершенном на земле Франции.

В ответ королева Кристина написала следующее письмо, которое, по всей вероятности, останется непревзойденным по дерзости и язвительности.

«Монсеньор Мазарини, те, кто сообщал вам подробности смерти моего конюшего Мональдески, ничего толком не знают об этом. Бессмысленно было подвергать риску столько людей, чтобы узнать об одном простом факте. Ваше поведение просто смешно, но не удивительно. Поразительно же то, что вы и ваш повелитель король осмеливаетесь выражать неодобрение тому, что я сделала.

Поймите же вы все, слуги и господа, маленькие люди и великие, что это моя монаршая воля – поступать, как я поступаю. Я не обязана давать отчет о своих действиях кому бы то ни было, а уж меньше всего такому любодею, как вы.

* * *

Вам, вероятно, стоило бы узнать и сообщить каждому, кого вам удастся заполучить в слушатели, что Кристине дела нет до вашего двора, а еще меньше – до вас. Если я собираюсь мстить, мне не нужна помощь вашей замечательной власти. Честь моя обязывает меня поступать, как я поступила, моя воля – мой закон, и вам следует знать, что к ней надо относиться с уважением. Поймите же: где бы я ни жила, я остаюсь королевой, а люди вокруг меня, какими бы проходимцами они ни были, не хуже вас и ваших прислужников.

* * *

Примите мой совет, Мазарини, и впредь старайтесь снискать мое расположение; ради вашего же блага вам следовало бы позаботиться о том, чтобы заслужить его. Пусть небо хранит вас от того, чтобы еще раз осмелиться осудить мои действия. Я узнаю о ваших словах, будь я на другом конце земли, поскольку среди моих друзей и приверженцев есть люди настолько же всезнающие и настолько же неразборчивые в средствах, как среди ваших, хотя, наверное, достаточно и того, что они не так продажны, как ваши».

Кристина оказалась достаточно разумной, чтобы после ответа первому министру Франции, составленного в подобных выражениях, немедленно оставить страну.

В течение еще трех лет она продолжала путешествовать. На исходе этого срока ее двоюродный брат, король Швеции, в пользу которого она отреклась от своих прав, умер. Кристина сразу же возвратилась на родину, намереваясь вернуть себе королевскую власть. Здесь наконец ее постигла кара за жестокое преступление, совершенное по ее воле. Храбрый и честный шведский народ не захотел, чтобы им правила женщина, отдавшая приказ убить Мональдески, женщина, отказавшаяся от религии, за которую погиб ее отец. Под угрозой потери как доходов, так и верховной власти в случае пребывания в Швеции гордая и безжалостная Кристина впервые в жизни уступила. Она еще раз отказалась от всех своих прав и от королевского титула и навсегда покинула родную страну. Последним местом ее пребывания был Рим. Там Кристина и умерла в тысяча шестьсот восемьдесят девятом году. Даже эпитафия, которую она приказала выбить на своем надгробье, свидетельствует о странном и дерзком характере этой женщины. Вся летопись необузданной, удивительной, нечестивой жизни сжалась в одну строку:

Кристина прожила на свете 62 года.

Примечания

1

Светский сезон (май – июль) в Лондоне.

2

Герой одноименной новеллы В. Ирвинга, проспавший Войну за независимость и образование Американской республики.

3

Курортный город с игорными домами в прусской провинции Гессен-Нассау.

4

Вежливое обращение слуги к сыну хозяина.

5

Здесь: агент, обслуживающий путешественников.

6

Так произносит слово горничная-француженка.

7

Прозрачный сухой ликер из особого сорта кислой и терпкой вишни, измельченной вместе с косточками. Имеет миндальный привкус и крепость 32°.

8

Каролина-Амелия-Елизавета (1768–1821) – супруга принца Уэльского (с 1811 г. – принц-регент), оставившего ее после года супружеской жизни в 1796 г. При вступлении на престол (1820) Георг IV окончательно развелся с ней.

9

Пьеса Д. Бусико (1822–1890).

10

Слова Талейрана по случаю Русской кампании 1812 года.

11

Опасное место – проклятое опасное место (фр.).

12

Навеселе (фр.).

13

Тьфу, пропасть! (фр.)

14

Здесь: богатый загородный дом (фр.).

15

Вот и все! (фр.)

16

Долгожданный, бесценный (фр.).

17

С приездом! (фр.)

18

Отойдите, негодяй! (фр.)

19

До свидания (фр.).

20

Малышка (фр.).

21

Крошка (фр.).

22

Подлец (фр.).

23

Помогите! Помогите! (фр.)

24

Дом священника (фр.).

25

Увы!.. (фр.)

26

Невеста (фр.).

27

Сестры милосердия (фр.).

28

Коляска (фр.).

29

Пошлина (фр.).

30

Младший лейтенант (фр.).

31

Черт возьми! (фр.)

32

Оленья галерея (фр.).

33

Хотя отец Ле Бель деликатно умалчивает, из контекста становится ясно, что ему было позволено прочесть бумаги, находящиеся в пакете, и что он воспользовался этим разрешением. (Примеч. автора.)

34

Св. Жермен (фр.).

35

Заупокойная молитва (лат.).

Content

Уилки Коллинз
Отель с привидениями

Отель с привидениями: тайна современной Венеции

Часть первая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Часть вторая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть третья

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть четвертая

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Постскриптум

Безумный Монктон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 5

«Желтый тигр»

Месть королевы

Примечания