Светлана Храмова

Колокольные дворяне

Эта книга не могла быть написана без помощи и активного участия многих людей. Автор бесконечно благодарен Сидоровой Светлане, директору ТИАМЗ (Тобольский историко-архитектурный музей-заповедник); Андрею Ламбину, научному сотруднику ТИАМЗ; Ирине Сергеевой, начальнику отдела ТИАМЗ; Константину Васильеву, доктору медицинских наук, профессору Одесского национального медицинского университета, кафедра социальной медицины; иерею Петру Шитикову, помощнику ректора Тобольской семинарии по научной работе; Александру Валитову, ведущему научному сотруднику исторической станции РАН; Александре Султановой, экскурсоводу туристического агентства «Тобольский Арбат»; Лии Гинцель, журналисту, Екатеринбург; Татьяне Матаковой, Санкт-Петербург.

Светлана Храмова

Это пусть они себе в Москве придумывают, раз есть лишние мозги-то.

А у нас в Сибири всё ненужное в мозгах вымерзает.

Как они говорят, подслушанное

А на другой день была Пасха. В городе было сорок две церкви и шесть монастырей; гулкий, радостный звон с утра до вечера стоял над городом, не умолкая, волнуя весенний воздух; птицы пели, солнце ярко светило. На большой базарной площади было шумно, колыхались качели, играли шарманки, визжала гармоника, раздавались пьяные голоса. На главной улице после полудня началось катанье на рысаках – одним словом, было весело, всё благополучно, точно так же, как было в прошлом году, как будет, по всей вероятности, и в будущем. Через месяц был назначен новый викарный архиерей, а о преосвященном Петре уже никто не вспоминал. А потом и совсем забыли. И только старуха, мать покойного, которая живет теперь у зятя-дьякона, в глухом уездном городишке, когда выходила под вечер, чтобы встретить свою корову, и сходилась на выгоне с другими женщинами, то начинала рассказывать о детях, о внуках, о том, что у нее был сын архиерей, и при этом говорила робко, боясь, что ей не поверят…

И ей в самом деле не все верили.

А. П. Чехов. Архиерей

Часть I

Многая лета

Я читаю сотни книг, я тону в океане версий и интерпретаций – так, впрочем, начинается почти любое творение из написанного на эту тему, благодатная почва для исследователя – и понимаю одно: тут столько запутанного, непонятного, широк простор для трактовок, для разгула фантазии. И мне кажется порой, что скромный тобольский священник отец Алексей Васильев, настоятель Благовещенской церкви, с его рождественским, неуместным и памятным молебном «Многая лета Царской Семье» – 25 декабря 1917 по старому стилю – эпизод маленький и не такой уж значительный, казалось бы, но единственный, не имеющий опровержений во всей этой смутной части российской истории. Мой прадед, отец Алексий, существовал на самом деле, вера его была тверда и несокрушима.

И моя бабушка Елизавета Алексеевна, в 1917 ей было одиннадцать с половиною лет, уже почти двенадцать, действительно играла с Цесаревичем Алексеем у пруда, устроенного во дворе Дома Свободы. Тогда еще не было для семьи «бывшего царя» тюремного режима последних предрасстрельных месяцев. В пруду плавали утки, Царской Семье дозволили разводить домашнюю птицу, эта часть города до сих пор называется «подгора».

Под горой, поблизости от губернаторского дома, жила с отцом, матерью и четырьмя братьями младшая дочка священника. В деревянном доме у самой церкви, дом Васильевых был с церковью соединен, в нем кормились дворник и уборщица, они помогали жене священника Лидии Ивановне Сеньтяшевой по хозяйству. С тех пор как в городе появились Царь и Царица, а с ними коротко остриженные после кори Цесаревич и Царевны – пятеро детей у императора, как и в семье Васильева, – маленькая Лиза потеряла покой. Ее нечасто пускали за ворота Дома Свободы, проще говоря, ей приходилось проникать туда через щель в ограде, скрытую деревьями, один из прутьев был изогнут – для крепкого взрослого человека не пролезть, а Лиза проскальзывала легко – когда видела, что мальчик с темными веселыми глазами показался во дворе.

Они вдвоем сидели на широких досках, окаймляющих пруд по периметру, и пусть недолго, но говорили. Потом она рассказывала мне, что играла с царевичем в песочнице, я все думала – какая песочница, ей почти двенадцать, ему почти четырнадцать.

Когда наследный принц, будущий император Николай II, впервые увидел гессенскую принцессу Александру, ей было двенадцать лет. Николай увидел ее и запомнил на всю жизнь.

Увидел и полюбил.

Почти четырнадцатилетний Алексей играл с почти двенадцатилетней Лизой.

Мы не знаем, запомнил он ее или нет. В своем дневнике, если он сохранился, или – если то, что сохранилось и широко цитируется, имеет хоть какое-то касательство к текстам настоящих тетрадей, – он об этом не писал, но Алексей не относился к дневнику серьезно. Шалил, утром описывая только что начавшийся день и утром же заканчивая краткий отчет словами: «лег спать». Принято вести дневник, обожаемая мамá велит. Он и пишет, небрежно выполняя повинность, не придавая записям особенного значения. Часто ограничивается короткой фразой: «Все как всегда».

А Лиза его запомнила крепко. И до конца жизни рассказывала о том, как играла с царевичем в песочнице (Владимир подтвердил позже: вокруг пруда был щедро насыпан песок; набрали на берегу Иртыша и в мешках привезли). И про бритоголовых царевен говорила, она их называла просто: «стриженые девочки, царские дочки». Часто Елизавета Алексеевна возвращалась к этому рассказу, но всего два-три предложения произнесет – и скорбно подожмет губы, отвернется, погружаясь в воспоминания, или вовсе уйдет на кухню, едва сдерживая слезы. Слова обрывались внезапно. Длинно о царевиче из ее детства не говорила, но и вовсе молчать об этом – не могла.

В самом начале жизни встретила она принца. О сказочном принце каждая девчонка мечтает, вы скажете? Правильно. Но Лиза встретила настоящего принца, не сказочного.

Он уехал и больше никогда не вернулся.

Не потому, что забыл о ней. И не потому, что женился на равной себе, как принято у настоящих принцев.

А потому что его убили.

* * *

Но о любви к нему бабушка моя не рассказывала. Только о том, что играла в детстве с детьми русского Царя, когда всю Семью отправили в ссылку. Отец ее был священником, духовником Семьи в Тобольске. Так она говорила. И о драгоценностях, доверенных ее отцу и сохраненных им, – скупо рассказывала бабушка Лиза, но к теме этой возвращалась постоянно. Убеждала, что драгоценности носить не нужно, это пережиток прошлого. И себе противоречила, добавляя, что в детстве она забавлялась кольцами и браслетами. Как игрушки. После упоминания об игрушках из ее детства она надолго умолкала, лицо становилось суровым, каменело на глазах. Будто с изящными безделицами связаны какие-то страшные события и воспоминания о них доставляли ей боль. Впрочем, я тогда была маленькой девочкой, слушала как очередной бабушкин рассказ о прошлом, и особенно меня ничего не удивляло, потому что в детстве удивительно все.

Путешествие мое только начиналось, и это казалось вполне нормальным – играть с царскими драгоценностями в двенадцать лет. Позже меня значительно больше занимали обстоятельства моей собственной личной жизни, чем обрывки фраз Елизаветы Алексеевны, я не искала ответа на вопрос, зачем она об этом говорит, почему снова и снова поджаты губы, и молчок надолго: «Я устала» – произносила она и уходила в кухню. Или принималась вытирать пыль откуда-нибудь, маленькая тряпочка наготове, хотя квартира и без того казалась начищенной до блеска.

И только через много лет бабушкина история возникла в памяти. Это правда или нет? Почему она рассказывала так часто? И почему обходилась без подробностей, упоминала коротко: стриженые девочки и мальчик, красивый и задумчивый, с мечтательным взглядом, драгоценности царские у нас хранились.

– А когда это было, бабушка?

– Во время ссылки Царя в Тобольск. Отец мой священник, а когда Семью сослали в Сибирь – его назначили духовником Царской Семьи.

И опять без подробностей, и опять уходит в себя…

Бабушки не стало в то время, когда не до путешествий во времени и пространстве, работа с утра до вечера, либо пан либо пропал, в буквальном смысле. Я не пропала, выжила. Сейчас с удивлением выяснила, что те самые сотни книг на «царскую тему», о прочтении которых отчитываются все новые и новые исследователи, – написаны как раз в девяностые, основной корпус текстов тогда и возник. На почве всколыхнувшегося и всеобщего интереса: что же там все-таки на самом деле произошло? Открыли архивы, допустили к секретам всех, кто смог допуск раздобыть, на читателя обрушился вал литературы, книги писались в России и за рубежом, раскупались в России и за рубежом – на волне возникшего ажиотажа, девятый вал, сметающий с полок любые новые издания на всех заинтересовавшую тему: «а куда же все это делось?» Что приключилось такого, что все это – Царь и Царская Семья, несметные сокровища Российской империи, многочисленные Романовы, изысканные аристократы с обхождением и манерами, балы и охотничьи забавы, многовековое величие России – вдруг разом ухнуло в яму истории и – что самое ужасное и трудно пережить – пропало невозвратимо?

Нет, у меня не было и нет желания быть «той единственной», которая расскажет всю правду о гибели империи, найдет виновных и возрыдает, заламывая руки и кусая локти от той бессмысленной жестокости, в результате которой погибали невинные люди – и та самая Семья, многолетие которой пропел дьякон Благовещенской церкви. Время массовых расстрелов, гибли тысячами и сотнями тысяч, кто считал количество жертв? И трагедия в подвале Ипатьевского дома – в тот момент и на годы вперед – никого особенно не ужасала. Долгий период о ней не вспоминал никто. Кроме моей доброй бабушки Елизаветы, глаза которой наполнялись неотменимыми слезами, и рассказ получался сжатым до двух-трех фраз, как всегда. А потом ее не стало. Ушла. И спросить не у кого – из тех, кто в близком доступе.

И вот, в один прекрасный день на исходе лета, начался мой долгий путь к истокам, «корни у меня сибирские», – привыкла я с гордостью повторять, а сама не находила времени поехать в далекий край, только в мои три и девять лет мы с родителями летали в Новосибирск, оттуда «на перекладных» – до села Токарёво, что в Барнаульском районе, мой отец родом из Алтайского края. Помню коричневый стремительный поток горной речки, холодная вода была. Несмотря на август…

Теперь я ночным рейсом лечу в Тюмень, все договорено (сколько времени созванивалась!), меня встретит хозяин гостиницы, на его машине мы проедем 250 км до Тобольска. Заверчено, конечно, но в этой истории ничего простого не предвидится. Такое у меня ощущение.

Долго я возвращалась ко всем этим «как и почему», потом стала книжки скупать и выписывать. Книжек собралось внушительное количество к тому моменту, когда я поняла, что мнение совершенно посторонних людей мне любопытно, но в данном случае не убеждает. Чтобы рассказать свою историю, нужно все пережить самой – и события, воображаемые или реальные, и запахи, запахи ощутить. Те, которыми воздух по месту действия наполнен. Я верю в запахи, в них то неуловимое, что никак не передать словами, дыхание давно ушедших дней. Сохраняется. И у Сибири есть запах. Дымный и туманный, обволакивающий.

Мои родственники-сибиряки давно умолкли, умерли или просто перестали приезжать. Раньше не нужно было их искать, они хотели общаться, встречаться – но время, когда мне каждая крупица происшедшего станет важна – пришло не тогда, а сейчас.

Бессмысленно торопить и подгонять жизнь. Всему свой срок.

Вначале искать не отваживалась – куда писать, кому? Да и неловко. Что я знаю о настоящей Сибири, о людях далекой земли? Какие они, как меня встретят?.. А вдруг отторгнут, не примут?

Начала письма рассылать, спрашивать, почти ни на что не надеясь. В интернете рылась, отыскала Костю, домашние его когда-то называли Котя – вечно погруженный в ученые книги аспирант, взгляд его вне рабочего стола не терял исследовательской отрешенности. Теперь уже профессор медицины Константин Константинович, внук Георгия Васильева, бабушкиного брата. Завязался имейловый диалог, интенсивный – и Котя прислал мне мемуары его отца. По почте прислал, так неожиданно!

Бледная зеленоватая книжка «Записки динозавра», из всех раритетов, мною просмотренных – самый редкий экземпляр, потому что единственный остался.

Константин Васильев в своих воспоминаниях описывает внешность отца Алексия:

«В 1925–1927 годах, когда мы жили в Тобольске: высокий стройный человек в черной рясе, которой он, по-моему, не стеснялся, хотя на священников смотрели уже косо. Мне до сих пор непонятно, как это провинциальный священник, ни разу не покидавший Тобольск, выполнял обязанности духовника царской семьи. По свидетельству современников, семья царя была очень религиозна, особенно Александра Федоровна – умная, властная, широко образованная и глубоко несчастная женщина, и тем не менее именно она в своем дневнике, изданном сейчас, называет его „наш милый батюшка“! Может быть, он чем-то напоминал ей Григория Распутина, тоже происходившего из Тобольской губернии. Распутин бывал в Тобольске и, как мне рассказывал отец, во время обучения в Петербургской духовной академии он бывал в доме, знал его дочерей и зятя. Когда я вспоминаю деда, мне кажется, что отец по своей внешности, чертам лица был очень похож на него. Оба они были типичными коренными сибиряками северно-славянского типа».

Прибытие

Пунктуальный Максим, хозяин гостиницы, встретивший меня в аэропорту, – внешне тоже типичный сибиряк. Но другого типа, эскиз-набросок татарина, такие лица будут попадаться часто – коренастый, слегка за тридцать, но выглядит мальчишкой. Хвастлив и говорлив, но за то, что не опоздал, – спасибо! Он окликнул меня, я в темноте долго оглядываюсь в поисках источника звука и в ряду автомобилей, припаркованных прямо у выхода из авиагавани советского типа (небольшая пока в Тюмени гавань, зато не заблудишься), вижу человека с натренированной улыбкой, такие обычно у бизнесменов среднего класса; те, что побогаче, – не так приветливы.

Вполне комфортабельная «Ауди» уверенно покидает территорию прибытий-убытий, Тюмень так и остается для меня неувиденным городом, темень.

Но Тобольский тракт – вполне европейская дорога, мы мчимся резво и плавно.

– Недавно дорогу сделали, – Максим поясняет. – После визита президента России, он пару лет назад приехал, тоже все, как и вы, повторял, что воздухом сибирским хочет надышаться, запомнить. Воздух ему так в результате понравился, что город теперь как новенький, скоро увидите (250 км для моего водителя – не вопрос, он гонит по тракту уверенно, ни на минуту не умолкая при этом).

Церкви, соборы, гостиницы, музеи отстроены заново, по всем правилам. Да что говорить, в Европе не везде есть такие чудеса, как в нашем Кремле, я не преувеличиваю. И новые микрорайоны в городе растут.

Вы вот о царской ссылке вспомнили, ну, я понимаю, у вас личные причины, сейчас модно историю восстанавливать, издания заодно. Хорошая мода, мне нравится. Не так давно у меня в доме – я их не в гостинице принимал, а дома – целую неделю журналисты из Женевы жили, он и она, семейная пара. Они по всему шарику мотаются, шлют в свою телекомпанию материалы из наиболее своеобразных городов мира. Они мне карту России показывали, специально для иностранцев напечатали. Три духовных центра на ней красным обведены – Москва, Петербург и Тобольск. Вот так. В таком порядке.

Я английский совершенствовал неделю, пока они Тобольск изучали. Поражались, удивлялись – глушь тут, думали. Ехали из любопытства, чтобы убедиться, как все запущено. А потом чуть не остались в одном из монастырей, тут поблизости Абалакский, он знаменитый… километров тридцать от города, но в другом направлении. Поняли, что им туристической информации недостаточно, что тут нужно не меньше года провести. Но языка-то не знают, а у меня для них ровно неделя отведена.

Инвесторы наши – я тут крупную компанию представляю – в Крым меня отправили, обстановку анализировать.

* * *

…После памятного рождественского молебна Многая лета Царской Семье моего прадеда спрятали в том самом Абалакском монастыре. Сейчас у меня на столе отполированный кусок бересты, купленный позже в монастырской лавке, слова: «Когда Бог на первом месте, все встает на свои места».

Так и у отца Алексия отдельные детали происходящих и поначалу часто недоступных его пониманию событий выстроились в четкую и ясную линию: отречение Царя, Божьего помазанника, недействительно. Не было никакого отречения, его принудили к подписанию Манифеста на полустанке у Пскова, не давая возможности выйти из вагона случайного поезда. Греховоды и отступники из генеральского окружения заперли в обездвиженном составе. На станции Дно. Даже вздохнуть свободно и по перрону прогуляться не мог, надежных людей вокруг – нет. Совета спросить не у кого. Времени на обдумывание нет, о чем поспешили предупредить. И совпало, свилось в один узел, роковой и кровавый.

Устал.

Ему бы отоспаться сейчас. Сейчас, а не потом, когда начнется «восхождение на Голгофу», отоспаться бы вовремя… хоть денек. Отдохнуть, по берегу Финского залива пройтись, на камышовые заросли взглянуть, ему бы туда, где одиночество и покой!

Убийство Распутина, мистические страхи жены, болезни детей, смутное время, подкатившееся незаметно, волна, накатившая, накрывшая с головой, волна океаническая и безбрежная, не вздохнуть. По течению плыть – сносит, а против течения не удержишься.

«Кругом измена, и трусость, и обман». Так и само отречение было грязью, суетой, обманом. Человек слаб, – повторил Алексей слова Гермогена. Порядок вещей нарушен. Он, священник Благовещенской церкви, на том месте, куда Богом определен и где праведно долг исполняет. Так и архимандрит повелел, облеченный властью человек, сановный друг, что на должность его назначил. Облегчать страдания невинным, жить и служить, быть преданным Государю и Государыне. Полноту веры осуществлять. А значит, рождественскому молебну в церкви – быть!

И запел диакон, благословленный священником Васильевым, во всю мощь. «Многая лета, многая лета, многая лета…»

Многи лета, многи лета,

Православный Русский Царь!

Дружно, громко песня эта

Пелась прадедами встарь.

Дружно, громко песню эту

И теперь вся Русь твердит.

С ней по белому по свету

Имя Царское гремит!

От Кавказа до Алтая,

От Амура до Днепра,

Ей повсюду отвечая,

Мчится русское ура!

Прогреми ж до грани света

И во все сердца ударь,

Наша песня – многи лета,

Православный Русский Царь!

Ура!

И впервые после того пасмурного апрельского дня, когда Царь отрекся от престола – измученный несуразной и затянувшейся войной, цели которой он и сам не мог себе внятно объяснить, доведенный до отчаяния непрекращающимися жалобами жены, не знающий, как скрыться от советов возлюбленной Александры Федоровны (неисполнение советов ее обижало, и она тут же принималась плакать); не понимающий, куда бежать от нерадивости и лицемерия полицейских, от ловко спровоцированных внешними и внутренними врагами стачек и восстаний, от инспирированного возмущения рабочих и крестьян, умело раздутого прессой и активистами; от «нелюбви народной» (нелюбовь эта воспринималась Николаем Александровичем как незаслуженная обида – да, это нелепо звучит, но он обиделся на собственный народ, обиделся и – устал) – во время рождественского молебна Многая лета в январе рокового 1918-го (сколько их, роковых, в начале века сконцентрировано! То ли рок, то ли судьба, то ли неумолимое колесо истории, давящее верных долгу и клятве и милующее – до поры – бесстыдных и увертливых?) прозвучали полные титулы всех членов царской семьи. С именами.

Разъярились солдаты охраны, готовы были растерзать дерзкого церковного служителя, отдавшего дьякону приказание: «Пой!»

Прадед мой вскорости был упрятан в этот самый Абалакский монастырь со странной формулировкой «домашний арест». Всего на 18 дней, как потом выяснилось. Пусть успокоятся, рассудил могущественный Гермоген, покровительствовавший отцу Алексию. Да только ли всесильный Гермоген покровительствовал ему? Когда прадед вернулся – он продолжал служить в церкви безбоязненно. Чего ему, праведно и верно исполняющему свой долг, свято соблюдающему заповеди, покорному воле Господней, бояться?

* * *

– Так вот, есть у нас инвесторы в Москве, задание мне присочинили – в Крыму два месяца обстановку анализировал. Что там с гостиницами, они землю хотели прикупить. Или отель. Лучше, говорят, небольшой отель, у моря и с традициями. Известный богатым постояльцам. Туристы ведь разные бывают, моих только солидные господа интересуют. – Максим говорил неторопливо, Тобольский тракт освещался фонарями, загадочный лес вокруг, темная ночь. В опаловом мерцании березы, дубы и ели, окаймляющие дорогу, сплошной линией проносившиеся за окном, казались декорацией волшебного сна.

– Сейчас мы село Покровское проезжаем, Распутин здесь родился, дом его стоит. Даже два теперь дома распутинских, вы позже поймете почему.

– А не отвезете меня в Покровское, Максим? Не сейчас, конечно, – в другой день, позже?

– Чё ж не отвезти, отвезу. Те же пять тысяч рублей заплатите – и отвезу.

Я рассмеялась:

– Максим, у вас на все одна цена – и от аэропорта до Тюмени, и от Тобольска до села распутинского. Километров значительно меньше, нет?

– Те же 180 километров. Никакой разницы. Пять тысяч, хотите – в любой день, без разговоров, хоть у меня сейчас ремонт торгового центра идет. И кафе для гостиницы строим. В отпуске вроде, а занят по горло. Как надумаете – телефон мой у вас есть.

– Ладно, с Григорием Тимофеевичем разберемся. А чем ваш анализ Крыма закончился? Там туристы есть? А местные граждане как себя чувствуют? В прессе разное пишут.

– Что там пресса, пустое. – Ухмыльнулся. – Кто кого перекричит. Всюду самому надо ехать, чтобы обстановку понять. – Глаза Максима загорелись, зажглись новогодней елкой в темноте от яркости воспоминаний. Приятные, видимо, были у него два летних месяца в Крыму, тем более он весь полуостров несколько раз туда-сюда пересекал.

– Я там ездил, наблюдал… и понял, что гостиница моим шефам ни к чему. Непредсказуемо. Да их видимо-невидимо уже, хозяева глупости делают, и клиенты от них бегут. Строится пятизвездочная гостиница с территорией, зоной отдыха, парковочным гаражом, всем известная сеть, у меня клубная скидка там. И бассейны. А народ к морю хочет. Им влом с детьми на машине туда-сюда. Была бы копеечная цена – а там серьезные расходы. Не верю. В Крыму две позиции прибыльные, неохваченные – мусороперерабатывающая раз и сельское хозяйство – два. Так я своим инвесторам и сказал. Мол, отелем заниматься не буду, а серьезный проект большого хозяйства могу нарисовать. Время пока тянут, думают. Светлана, вы перекусите что-нибудь? В самолетах я знаю, как теперь кормят.

– Нас никак не кормили, маленькая авиакомпания… игрушечный самолет, стюардесса красавица, фотографироваться отказалась, строгая.

– Они в Тюмени не строгие, у них хозяева жесткие, чуть что – уволят. Работа хорошая, вот и дорожат. Все ведь зависит от того, как персонал настроить. Одни инструктируют – иди навстречу клиенту, любой каприз. А другие – не обращай внимания на пассажиров, народ у нас неорганизованный, кто в лес, кто по дрова, делай свое дело и не отвлекайся. Ремни чтобы застегнуты, кофе-чай вовремя, водичка – остальное пустое. Пусть книжки читают или спят, рейсы недлинные в основном… Ну что, если готовы, тут местечко есть по дороге, блины и пряники – заедем?

Я обрадовалась, но другой реакции Максим и не ждал. Придорожный ресторан окружен лесом со всех сторон и назывался, конечно, «Медведь». Обычная столовая советского образца, хозяйка хоть и сонная, но улыбается приветливо.

Расстегаи со сливами можно было и не есть, ночью – даже после перелета – желудок отдыха требует. А я, изголодавшись, еще и с собой прихватила. Всю дорогу, оставшуюся до Тобольска, честно жевала медвежий паек.

В трехстах метрах от нас, справа по пути движения, выложено на возвышении огромными буквами, приближаясь, я уже могла прочесть: Тобольск.

– К нам из Калифорнии туристы приезжали, увидели эту декорацию при въезде – очень смеялись. Сибирский Голливуд, говорят. Шутят. Там у них буквы так же расположены, светятся на горе.

Машина все ближе и ближе к городу, Максим выжимает 180 в час, а я почувствовала, что глаза мои слипаются окончательно. Медведь, Крым, Голливуд, Абалакский монастырь, село Покровское за пять тысяч и в другой раз. Перегруз. Последнее, что я спросила у моего водителя:

– Максим, вы точно не уснете?

– Я не усну, – снисходительно заверил он, обернувшись в мою сторону и зафиксировав на миг острый взгляд слегка раскосых глаз, – да и вам лучше продержаться. Почти приехали. – Эти слова прозвучали размыто, нечетко, как часть сновидения. И во сне мне снился мой папа. Наверное, родители Максима родились в тех же краях, что и он, выговор одинаковый. Чистый и четкий русский язык, без акцента. Или потому что сибиряки? И здесь у всех выговор похож?

«Если тебе что-то очень хочется сделать, как бы это ни казалось трудно, почти невыполнимо, – сделай это, и тогда ты сможешь жить дальше», – сказал мне отец когда-то.

Рак у него обнаружили в четвертой стадии, четыре месяца жизни доктора выделили. А он прожил не четыре, а двадцать четыре, за год до смерти приехал ко мне и сказал эту фразу. Как завещание получилось. И ни нотариусы не нужны, ни печати. «Если тебе очень хочется сделать что-то…». Сильный был и умный, до последнего дня жизни неправдоподобно красив. И зэковские песенки, зэковские мотивчики, из деревенской юности привет… Я ему в детстве подпевала: «А я кидаю камешки с крутого бережка», потом – «Мурка моя, Мурка»…

Не Муркой единой, чуть ли не всего Пушкина наизусть читал, во время редких прогулок я очень гордилась, когда он брал меня за руку. В Ростове-на-Дону строительный институт закончил, города возводил, начальником стал большим. Жил с гордо поднятой головой и ушел, ни перед кем не склонившись.

Непобежденным.

Я тоже так хочу.

– Ну вот, приехали! – Голос моего водителя вывел из дремотного состояния, очнулась, как от толчка в спину, озираясь по сторонам: «Где я?» Ах да, это мое путешествие в Сибирь, я уже не мечтаю об этой поездке, я добралась в Тобольск!

Факты с комментариями

«Чудотворная икона Знамения Божией Матери принадлежала Абалацко-Знаменскому монастырю, основанному в 1783 году, расположенному на правом берегу Иртыша. Икона была доставлена по распоряжению епископа Гермогена. Однако праздник был омрачен инцидентом, произошедшим во время богослужения в церкви. По указанию священника дьякон провозгласил многолетие (молитва о продлении дней императорской фамилии). Это было неблагоразумно со стороны священника и могло только повлечь за собою репрессии. Солдаты со смертными угрозами требовали смены священника. Этот инцидент омрачил светлые воспоминания, которые должны был сохранить об этом дне», – напишет позже швейцарец Пьер Жильяр, учитель великих княжон и цесаревича Алексея.

«Тобольский совет требовал ареста виновных священников и ужесточения режима заключения Романовых. Однако епископ Гермоген не дал священников в обиду и отправил их на некоторое время из Тобольска в один из монастырей. На запрос депутатов Совета по поводу происшедшего Гермоген в письменной форме дал обстоятельный ответ, в котором подчеркнул, что, во-первых, „Россия юридически не есть республика, никто ее таковой не объявлял и объявлять не правомочен, кроме предполагаемого Учредительного собрания“; во-вторых, „по данным Священного Писания, государственного права, церковных канонов и канонического права, а также по данным истории, находящиеся вне управления своей страной бывшие короли, цари и императоры не лишаются своего сана как такового и соответственных им титулов“, и в связи со сказанным в поступке духовника Романовых, отца Алексея, „ничего предосудительного“ он не усмотрел». (Буранов Ю.А., Хрусталев В.М. Гибель императорского дома, М., 1992, С. 167–168.)

Напомню еще раз, что и само отречение трудно считать действительным. Объявить об отречении Царя мог только его преемник. А преемник – великий князь Михаил – и сам двумя днями позже отрекся от престола: спасибо, не надо, не готов я к роли Царя, да и зачем мне чужая роль, настоящий Царь здоровехонек. Но и это не помогло, несколькими месяцами позже великого князя Михаила в Перми пристрелили. Ни суда, ни следствия, вместе с секретарем пристрелили, в лесу. Вытащили из гостиницы, увезли на моторе, убили и бросили. Подлинность этого факта никто почему-то не оспаривает.

Все эти тонкости и спорные моменты во времена революций никого не интересуют, но даже отъявленные негодяи со всеми признаками душевной коррозии, вызванной полнейшим отсутствием закона (и ленинским лозунгом «Нравственно все, что идет на пользу революции!»), не забывают: а если вдруг удача отвернется?

И есть законный царь, живехонький. Живой.

Слово «живой» превращалось в скрытую и постоянную угрозу – короче говоря, очень мешало ленинцам работать над построением самого справедливого в истории мирового сообщества разбойников с большой дороги. В Кремле спокойно никому не спалось, страхи по ночам мучили. «Мы не можем оставлять живое знамя в руках наших врагов» – (самый человечный человек так и называл законного российского монарха – живое знамя). Подразумевая, должно быть, что знамя должно быть мертвым. Поэтому жить Царю оставалось совсем недолго. Смерть его вряд ли поможет вождю мирового пролетариата побороть страх, но как терапевтический акт – казалась необходимой. И чтобы уж совсем ничего не снилось – убить царя нужно было вместе со всеми домочадцами. С лейб-доктором, поваром и комнатной девушкой Демидовой.

Убить со всеми, кого он любил. С женой и пятью детьми. Тогда – красиво. «Революцьонный держите шаг».

Из дневника Императрицы Александры Федоровны: «Всенощной не было, потому что наш священник был вынужден уехать на несколько дней из-за неприятных выдумок. Он невиновен».

А чуть ранее, 10 декабря, она писала об отце Алексее в письме Анне Вырубовой, я скажу позже, как доставлялось это письмо. Впрочем, и сейчас могу рассказать. Внук Георгия Васильева – тот самый, откликнувшийся на мой зов, – гордился, что его дед, средний сын священника Алексея Васильева, неоднократно командировался для доставки этих писем царицы, он наладил связь с Петербургом. Георгий вызвался быть курьером для ссыльной царицы. И что не перестает удивлять – у него получалось! В то дикое время – из Тобольска в Петербург! – когда поезда грабили, когда выворачивали карманы наизнанку, повсюду разгул беспощадной анархии – застенчивый интеллигент Георгий (а он был именно таким, священник Васильев к образованию своих детей подходил серьезно, старший сын Александр окончил Варшавский университет, Георгий учился в Тобольской семинарии), утонченный и гибкий, – неоднократно встречался с Анной Вырубовой, передавал письма и посылочки.

В письме Царицы слышится повышенная озабоченность. Ведь нарушено главное для нее – православный ритуал. Соблюдение святых правил. И она бессильна что-либо сделать. Она только пишет об этом, оставляет свидетельства, чудесным образом сохранившиеся.

«Священника для уроков не допускают. Во время служб офицеры, комендант и комиссары стоят возле нас, чтобы мы не посмели говорить. Священник – очень хороший, преданный. Полная надежда и вера, что все будет хорошо, что это худшее и вскоре воссияет солнце. Но сколько еще крови и невинных жертв? О Боже, спаси Россию! Это крик днем и ночью, все в этом для меня – только не этот постыдный и ужасный мир…» (говоря о постыдном мире, ссыльная императрица подразумевала заключение мира с Германией. Она, которую подлыми наговорами нарекли германской шпионкой. Всепроникающая молва, разъедающая все живое и убивающая невинных, как радиация, от которой не спастись, не укрыться. Бесчинство интерпретаций. Нет истины, есть интерпретация ее. Как много в этой истории сложносочиненных интриг, призванных порочить и очернять любое действие царствующих особ!).

В тех самых сотнях книг «на царскую тему» непременно звучит тема рока, преследовавшего Семью.

Да нет, не роковая сила их погубила, а испытанная методика очернения – подметные письма и сплетни, гаденькие рисунки и картинки, сновали повсюду двойные и тройные секретные агенты, множились, как грибы после дождя, иные из них сами не вполне понимали, на кого в данный момент работают.

Как и в любом столетии, впрочем. Ход событий по документам не восстановишь. Но есть зернышки, крупицы свидетельств, оставленных действующими лицами самых разных сословий. Кто намеренно, кто случайно – входили в историю. Пусть каждый видит и слышит по-своему. Истину нельзя установить, но «идти за клубком» – можно.

Письмо Анне Вырубовой доставил Георгий, сын священника Благовещенской церкви отца Алексия. Императрица доверяла священнику, тот ничего не боялся. Сына благословил на трудную и опасную дорогу до Санкт-Петербурга, и Георгий сумел избежать столкновений со шпионами, ворами или просто злодеями, которых в то время развелось великое множество. Как мыши сновали, и носы мышиные чуяли запах всего, что можно с пользой стибрить и продать. А уж сдать изменников в руки «новой власти» почитали за честь. Но уберег письма Георгий.

Сибиряки народ непростой. Если надо, дурачком прикинуться любой сумеет и вокруг пальца обвести сможет. Любого шпиона или агента, хоть двойного, хоть тройного оставят с носом и в недоумении, так мне еще в первом телефонном разговоре Александра Романовна рассказывала, позднее напомню.

А пока – рождественский молебен или «как это было».

Комендант губернаторского дома полковник Е. С. Кобылинский, свидетельские показания:

«25 декабря вся Августейшая семья была у ранней обедни. После обедни начался молебен. Обыкновенно бывало так. Чтобы не держать солдат на холоде, я отпускал их с постов до окончания богослужения, оставляя лишь небольшую часть около самой церкви. Так было и на этот раз…

Вообще же в церкви солдат всегда бывало мало. В этот же день, придя в церковь, я обратил внимание, что солдат было больше, чем всегда. Чем это объяснить, я не знаю. Может быть, это потому произошло, что все-таки был большой праздник. Когда молебен стал подходить к концу, я вышел из церкви, чтобы приказать солдату созвать караул. Больше я в церковь не входил и конца молебна не слышал. Когда молебен кончился и семья вышла из храма, бывший там Панкратов сказал мне: „Вы знаете, что сделал священник? Ведь диакон отхватил многолетие Государю, Государыне и вообще всем, именуя их так. Солдаты, как услыхали это, подняли ропот“. Вот из-за этого пустячного и никому не нужного поступка о. Васильева и поднялась целая история. Солдаты стали бунтовать и вынесли решение: убить священника или, по крайней мере, арестовать его. Кое-как с превеликим трудом удалось уговорить их самих не предпринимать никаких репрессивных мер, а подождать решения этого дела в Следственной комиссии. Епископ Гермоген тогда же услал о. Васильева в Абалакский монастырь, пока не пройдет острота вопроса. Я поехал к нему и попросил дать другого священника или, по крайней мере, арестовать его. Был назначен соборный священник о. Хлынов.

Этот случай совершенно разладил мои отношения с солдатами: они перестали доверять мне, и, как им ни доказывал обратное, они стояли на своем: „А! Значит, когда на дому служба бывает, всегда их поминают“. И постановили: в церковь совсем семью не пускать. Пусть молятся дома, но каждый раз за богослужением должен присутствовать солдат. Едва мне удалось вырвать разрешение, чтобы семья посещала церковь, хотя бы в двунадесятые праздники. С решением же их, чтобы за домашними богослужениями присутствовал солдат, я бороться был бессилен. Таким образом, бестактность о. Васильева привела к тому, что солдаты все-таки пробрались в дом, с чем до того времени мне удавалось благополучно бороться. После этого произошел следующий случай. Присутствовал как-то на богослужении солдат Рыбаков. Священник, кончая богослужение и поминая всех святых, упомянул и „царицу Александру“ (святую). Целую бурю поднял Рыбаков из-за этого. Пришлось мне вести его к себе, находить календарь и доказывать, что поминалась не Александра Федоровна, а святая царица Александра». (В. Алексеев. Гибель царской семьи… С. 297.)

Да, сплошные курьезы. Солдату Рыбакову нужно было со святцами в руках объяснять, кого именно поминал священник. Как часто говорят сейчас о невежестве государственных чиновников, все они – «дети солдата Рыбакова». Им просто вовремя никто ничего не объяснил.

«Бог, Царь, Отечество». Остальное – соблазн и суета. И в монастырском уединении отец Алексий был горд и силен духом, никогда не скажет Император Российский, что Васильев поддался соблазну обмана, трусости, измены. Боже, Царя храни. Верую истинно.

Аминь.

«28 декабря. Четверг

Чудный солнечный теплый день – 2° мороза. Долго пробыли на воздухе утром и вечером. Узнали с негодованием, что нашего доброго о. Алексея притягивают к следствию и что он сидит под домашним арестом. Это случилось потому, что за молебном 25 декабря диакон помянул нас с титулом, а в церкви было много стрелков 2-го полка, как всегда, оттуда и загорелся сыр-бор, вероятно, не без участия Панкратова и присных». – (Из дневника Николая II, 1917 год, цитируется по «Дневники Николая II и Императрицы Александры Федоровны 1917–1918», стр. 226, М., 2012. – Царь пишет, как всегда, кратко и по существу, в подробности не вдается.)

Позднее эта история получила освещение в местной газете:

«Дело о титуловании семьи Романовых

27 декабря (1917 год) в Исполнительный Комитет Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов поступило заявление от общего собрания отряда особого назначения о том, что на богослужении 25 декабря в Благовещенской церкви диакон Евдокимов (о. Александр) с ведома священника Васильева (о. Алексий) в ектении титуловал бывшего царя и царицу „их величествами“ детей – „высочествами“. Отряд требовал немедленного ареста обоих. Настроение было повышенное, грозившее вылиться в самосуд. Исполнительный комитет Совета с представителями всех революционных организаций и городского самоуправления решил пригласить обоих лиц и выяснить обстоятельства дела. Опрос не привел к выяснению виновного, так как в показаниях оба противоречили и самим себе, и друг другу. (Позже, во время допросов „где царские драгоценности спрятаны?“, показания отца Алексия, его жены и детей будут не менее противоречивы… к этому я еще вернусь.)

Поэтому было решено о происшедшем довести до сведения прокурора и епископа, а диакона и священника подвергнуть домашнему аресту во избежание самосуда и в целях гарантии дознания. Кроме того, еще выяснился факт крайне необычного привоза в Тобольск, и именно в Благовещенскую церковь, Абалакской иконы (Божьей Матери). Все это, в связи с тревожным настроением среди отряда, а также со слухами о развитии в Тобольске монархической агитации, дало возможность прокурору возбудить дело по признакам 120-й статьи о покушении на ниспровержение существующего строя. (Это говорят ниспровергатели существующего строя, напомню. И напоследок – особенно интересное замечание, невольный отзыв о строгостях того времени: „…а второй выехал в Абалак“, – то есть, пока страсти не остынут, сбежал в Абалакский монастырь при поддержке архимандрита Гермогена, попросту говоря.)

Пока шел вопрос о квалификации преступления, диакон и священник нарушили данную ими подписку о невыходе из дому: первый отправился к архиерею, а второй и вовсе уехал. (И надзор за Царской Семьей по строгости мало чем отличался, была возможность ускользнуть, была. Но – даже не попытались. Мечтали, хотели этого, готовились, но не попытались ни разу. Почему?!)

Совет (депутатов) нашел недостаточным судебное официальное следствие и постановил образовать революционно-следственную комиссию, которой поручил выяснить корни монархической агитации в Тобольске и окрестностях, облекши эту комиссию полномочиями и передав ее в ведение революционно-демократического Комитета. В состав комиссии вошли Желковский, Иваницкий, Коганицкий и кандидаты Никольский и Филиппов». (Тобольский рабочий, 1918, 6 января, N 1.)

Императрица – Анне Вырубовой, 10 декабря 1917, Тобольск:

«Были в церкви в 8 часов утра. Не всегда нам позволяют. Горничных еще не пустили, так как у них нет бумаг; нам ничего не позволяет ужасный комиссар, и комендант ничего не может поделать. Солдаты находят, что у нас слишком много прислуги, но благодаря всему этому я могу тебе писать – и это единственная хорошая сторона всего происходящего. Надеюсь, это письмо и пакет дойдет до тебя благополучно. Напиши Аннушке, что ты все получила – они не должны догадываться, что мы их обманываем, а то это повредит хорошему коменданту, и они его уберут. (Нет в ее жизни „хороших“ комендантов, но об этом она еще не знает. Почему-то уверенность, что поможет ей Бог, иногда распространялась и на творения Божии. Если они Божии, конечно.)

Вспоминаю Новгород и ужасное 17 число: и за это тоже страдает Россия. Все должны страдать за все, что сделали, но никто этого не понимает.

Благодарю Бога за каждый день, который благополучно прошел.

Ни одного твоего письма не оставляю, все сожжено – прошедшее как сон! Только слезы и благодарность. Мирское все проходит: дома и вещи отняты и испорчены, друзья в разлуке, живешь изо дня в день. В Боге все, и природа никогда не изменяется. Вокруг вижу много церквей (тянет их посетить) и горы. Волков везет меня в кресле в церковь – только через улицу, – из сада прохожу пешком. Некоторые люди кланяются и нас благословляют, другие не смеют. Каждое письмо читается, пакет просматривается…

Папа и Алексей грустят, что им нечего тебе послать. Очень много грустного… и тогда мы тебя вспоминаем. А я, дитя мое, горжусь тобой. Да, трудный урок, тяжелая школа страданья, но ты прекрасно прошла через экзамен. Благодарим тебя за все, что ты за нас говорила, за то, как защищала нас и столько за нас и за Россию перенесла и перестрадала. Господь один, может, воздаст. Наши души еще ближе сейчас, я чувствую твою близость, когда мы читаем Библию, Иисуса Сираха и т. д…

Какая я стала старая, но чувствую себя матерью этой страны и страдаю, как за своего ребенка, и люблю мою родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешения. (Из-за того они и не противились своему заключению, отчасти именно из-за того: Царица категорически не соглашалась даже задумываться о планах побега из страны. Александра Федоровна не хотела покидать Россию, она считала, что это предательство. И что возможности вернуться обратно уже не будет.)

Ты знаешь, что нельзя вырвать из моего сердца любовь к России, несмотря на черную неблагодарность к Государю, которая разрывает мое сердце, – но ведь это не вся страна. Болезнь, после которой она окрепнет.

Посылаю тебе письмо от Папы. Поблагодари тех, кто написал по-английски, но лучше не говори, что мы пишем друг другу: чем меньше знают, тем лучше. Еще одна карточка тебе». (А. А. Вырубова, Воспоминания, Письма Высочайших Особ к А. А. Танеевой, М., 2015.)

* * *

Духовник ссыльного Царя и Семьи, всего-то. В любом другом случае и говорить не о чем.

В любом другом случае. А тут… Православные религиозные ритуалы так много значили для венценосных супругов! И в ссылке о. Алексий осуществлял церковные обряды, что было самым важным в то время для искренне и неистово религиозной Царицы. Священнослужитель – это человек-мостик между нею, императрицей, ее мужем, ее детьми – и Богом. Молитва по всем правилам, полнота веры – основа основ христианского бытия, как мне объяснит отец Зосима, архимандрит Софийского собора. Об этом тоже потом, позже. Сейчас – вернемся к пытке, устроенной мучителями еще до страшной казни Семьи.

Отлучение от церкви. Запрещение богослужений. Лишение того единственного, что придавало им сил, поддерживало их.

Посмотрим письма Царственных Мучеников: записи об изучении Закона Божьего, о подготовке к службам, о всенощной идут сквозной линией. Только церковные радости и были у них.

В придачу к заготовке дров для ванной и гостиной посредством пилки бревна, лежащего меж двух крепких рогаток, – пила свистит, стружка летит, отец и сын его Алексей – возбужденные, взмокли от напряжения.

Императрица Александра Федоровна продолжала вести уроки Закона Божьего для своих младших детей: ее просьбы к надзирателям допустить священника к этому делу неоднократно отклонялись.

Комиссар В.С. Панкратов рассказывал о таких просьбах со стороны Николая II в которых он приводит следующий диалог с бывшим императором:

«– Мы с Александрой Федоровной просим Вас разрешить священнику отцу Алексию преподавать Закон Божий нашим детям.

– Ведь с ним занимается сама Александра Федоровна.

– В настоящее время она не может, – возражает бывший царь. – Кроме того, отец Алексий, вероятно, более опытен и сведущ. Александра Федоровна находит, что он был бы очень подходящим преподавателем Закона Божия. Почему бы Вам не разрешить? Приходит же он сюда совершать службу.

По существу, я сознавал, что просьба самая невинная и почему бы не допустить. Но, помня все происходящее кругом, я никак не мог допустить отца Алексия. Насколько удалось всмотреться в него, присмотреться, он оказался в высшей степени бестактен и несвободен от стяжательства». (Панкратов В.С., Указ., стр. 55–56. – Ну почему бы и не написать такое? Историческое свидетельство, господин Панкратов не сомневается. Просьба невинная, но допустить нельзя. Священник ненадежный попался. Сомнительный человек. А несколькими месяцами позже именно ненадежностью места заключения убийцы исполнители революционной воли Ленина (телеграмма, конечно, подписана Свердловым, вождь таких козырей в руки потомкам не оставлял) объяснят и физическое устранение «всей ектинии». Хотя многим сейчас хотелось бы думать, что расстрела семьи не было. Так свойственна доброму человеческому сердцу тяга к идиллии в финале – что на самом деле жили они долго и счастливо everafter… и где-то есть такая комната, где они и поныне живут, возраст не изменился.

И Цесаревич чудесным образом излечился от гемофилии, все кончилось хорошо. Да, я встречала такие интерпретации, в самое последнее время их становится все больше. Но, к сожалению, к сожалению и увы… хеппи-энда не было.)

История с врученными на сохранение драгоценностями уже началась. Извечная тяга заклеймить, виноватить – и сановных господ, и царственных особ, и любого, кто в списки действующих лиц попал. Царь – «кровавый». Царица – «распутна и шпионит для Германии». Григорий Ефимыч, избавлявший Цесаревича от страданий, – «святой черт», Отец Алексий, преданный Богу, Царю и Отечеству, – «несвободен от стяжательства».

Драгоценностей, кстати, никто так и не нашел.

* * *

Когда я скупала литературу об императоре Николае Втором и его Семье, в одном из магазинов Санкт-Петербурга на меня буквально накинулся молодой продавец, высокий темноволосый парень в красном свитере, по виду – точь в точь Раскольников, подумалось. Худой, долговязый, а свитер давно не стиран и затхлостью пропах.

– Да зачем о них думать и говорить? Царь от России в тяжелое время испытаний отрекся, бросил страну в сложный и гибельный момент! Нет ему прощения, сам он изменник! – Мальчишка чуть не плакал, хотелось его успокоить, сопли салфеткой промокнуть. Он шмыгал носом – то ли от обиды на Николая Второго и его невинно убиенную семью, то ли от простуды.

– Вас как зовут? – спросила я.

– Митя, – отвечает.

– А я Света. Или Светлана, как вам удобней. Книгу на завтра закажите все-таки, вы здесь не для споров с клиентами, а для помощи найти нужное, так? Во всем есть некий изначальный замысел, даже в факте нашего общения с вами. На тему, которая, как оказалось, тревожит вас до слез.

Митя, поймите, как бы Царь ни был виновен, хотя я уверена в обратном, ему наказание вышло сполна. Смертная казнь не искупление грехов, но чашу страданий во искупление он испил до дна. И супруга его, молвой объявленная распутной вражеской шпионкой, застрелена. Оба осуждены и получили высшую земную меру наказания. Дочери его и сын – невинные и нежные, с внешностью ангелов, вы ведь знаете, что такие лица неспроста даруются людям. Глядеть не наглядеться, любить и пестовать. И восстала бы славная Россия с новым царем Алексеем Николаевичем, и не нарушен был бы порядок вещей.

Убили их всех до одного, Митенька, и что меня более всего изумляет – с ними придворного лейб-медика доктора Боткина убили, и комнатную девушку Демидову Анну, и еще двоих слуг, верой и правдой служивших, не бросивших Царя и Семью в тяжкие смутные времена. Их за компанию убили, на всякий случай. Да всё вы, Митя, прекрасно знаете. Но в одном вы правы – убийство царя Валтасара холопами началось именно в тот роковой день. Тогда, на вокзале под Псковом, на станции Дно, в холодном поезде, загнанном на полустанок безо всякого расписания. Холопы боялись, суетились, глаза отводили, на вопросы Царя отвечая.

Под Псковом не перья для подписания Манифеста точили, там возня с воровскими заточками началась. Даже не тогда, раньше. А заточками чаще всего в спину бьют. И было ли отречение, не было – изменникам и ворам до лампочки. Псковскому поезду пути назад нет, рельсы разобраны. Один путь – вперед.

Только вперед.

Полный вперед.

До победы, до полного и безоговорочного разрушения!

Митя затих, отвел меня к кассе покупку оформлять. Пока возились с чеком, думала: как жаль, что я не могу постирать ему красный свитер. Хороший ведь мальчик, и впрямь на Раскольникова похож. Или на артиста Георгия Тараторкина в молодости.

* * *

Тобольск казался мне вымыслом. Прадед-священник, царские дети, драгоценности царской семьи, девочка Лиза, игравшая с царевичем у пруда. Еще и сенбернар, она часто рассказывала, что у него, годовалого, голова перевешивала и он падал, тыкаясь в пол носом, как плюшевый. Но не плюшевый был, настоящий, она кличку его повторяла – Тимоша.

Откуда у сибирского священника сенбернар?

– Сенбернара священнику вполне могли подарить. Солидные прихожане у вашего прадеда, Светочка, купцы да важные чиновники, одна из самых богатых церквей в городе. – Полина Сергеевна лукава и удивительно хороша собой. Кофты, длинные юбки, наряды не повторяются. Темные гладкие волосы надо лбом, тщательно уложенные. И непонятно сколько ей лет, возможно, сорок пять, а возможно, лет на двадцать больше. Загадочная Полина Сергеевна, заместитель директора музея по работе с публикой.

Ее мне экскурсовод-исследователь Александра Романовна завещала, я ведь созванивалась, рекомендации по цепочке шли, одна за другой – но лето, отпуск, разбегаются доверенные лица кто куда. Александру Романовну мне посоветовал начальник пресс-центра Тюменской митрополии. Голос у нее приветливый и ровный, связь наладилась, и вдруг она сообщила, что уезжает из города на время моего пребывания в Тобольске, и координаты Полины Сергеевны Веденеевой продиктовала: не волнуйтесь, все необходимое для вас сделает наилучшим образом, как никто другой. Она незаменима.

Я не волновалась, меня в тот момент гораздо больше интересовало, почему никто из семьи священника после допросов не пострадал, почему прожили они разную – кто счастливую, кто нелегкую, – но долгую, наполненную событиями жизнь.

Без репрессий и лагерей.

А как же зловещая неумолимая ЧК, всепроникающие чекисты, расстреливавшие чуть ли не каждого подозреваемого? В любом «сейчас написанном» тексте о том времени сюжет ведь один: к стенке. Без суда и следствия.

«Сов. секретно

12 апреля 1922 года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Уншлихту.

Продолжая разработку источника, удалось установить следующее: источник показал, что в 1918 году на первом этапе при подготовке к дальнейшему этапированию, место которого источнику тогда известно не было, были приняты меры по спасению и сохранению некоторых предметов материального значения. Для этого был привлечен ряд лиц, на которых, по мнению источника, можно было положиться, хотя без всякой гарантии. Фамилии этих лиц прилагаются. Их настоящее местонахождение источнику неизвестно.

Старший оперуполномоченный ОГПУ

Лисицын А.Е.»

«Сов. секретно

23 апреля 1922 года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Уншлихту.

В дополнение к предыдущему донесению от 12 апреля с. г.

Источник предлагает для упрощения розыска представить собственноручно написанное требование к указанным лицам, если их удастся отыскать.

Старший оперуполномоченный ОГПУ Лисицын А.»

«Сов. секретно

Товарищ Лисицыну

Постарайтесь, чтобы источник вспомнил какие-либо дополнительные подробности, касающиеся указанных лиц. Вы можете себе представить, сколько в России Васильевых?

С комприветом, Уншлихт».

«Сов. секретно

3 мая 1922 года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Уншлихту

Источник переболел испанкой. В связи с запрещением допуска медицинского персонала болезнь протекала тяжело. У старшей дочери мало медицинского опыта. Никакой работы не проводилось.

Старший оперуполномоченный ОГПУ Лисицын А.Е.».

«Сов. секретно

7 декабря 1922 года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Уншлихту

С источником постоянно работает тов. Артузов. Учитывая состояние здоровья (источника), мне совершенно невозможно в настоящее время последовательно работать в русле моей задачи. Подавляющую часть времени приходится тратить на нужды хозяйственного обеспечения.

Старший о/уполномоченный ОГПУ Лисицын».

«Сов. секретно

15 августа 1923 года

Председателю ОГПУ

тов. Менжинскому.

После известных вам трагических событий источник решительно отказывается разговаривать с товарищем Артузовым и мною, считая, что мы имеем к этим событиям какое-то отношение. Он просит священника, в чем ему было отказано. Нельзя ли подобрать надежного товарища, чтобы тот под видом священника приехал на объект? Это вопрос очень большой важности.

Старший о/уполномоченный ОГПУ Лисицын A.E.»

«Сов. секретно

4 января 1924 года

Ваша инструкция выполнена. Относительно культослужителя Иннокентия (Иваненко С. Д.) поступлено согласно вашим указаниям. Родных у него нет.

Старший о/уполномоченный ОГПУ Лисицын».

«Сов. секретно

5 июня 1924 года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Ягоде.

Часть книг нами получена, включая два из пяти альбомов, затребованных источником. Прошу вас принять меры к отысканию оставшихся трех альбомов, которые могут находиться в Петрограде. Необходимо начать заготовку дров на зиму. Предполагаю в ближайшее время снова начать работу с источником.

Старший о/уполномоченный ОГПУ Лисицын».

«Сов. секретно

18 августа 1924 года

Заместителю председателя ОГПУ

тов. Уншлихту (написано от руки).

Мне кажется, что мы не можем требовать от источника более того, что он может знать. Обстоятельства были таковы, что некоторые подробности могли быть ему просто неизвестны. Мое мнение, что источник, несмотря на свою политическую ограниченность, предрассудки и тяжелую болезнь, в настоящее время дает искренние сведения. Мне бы не хотелось переходить известные границы нажима, поскольку в этом случае мы рискуем вообще ничего не узнать.

Старший о/уполномоченный ОГПУ Лисицын».

«Сов. секретно

Товарищу Лисицыну.

Говоря об усилении нажима, мы имели в виду создание некоторых ограничений в режиме содержания (лишение книг, уменьшение пайка, недостаточное протапливание помещения), но ни в коем случае не меры физического воздействия, каковые строжайше запрещены, равно как и грубое обращение. Таковыми мерами можно грозить, но в очень осторожной форме, только по отношению к другим лицам, находящимся на положении источника. И то только в крайнем случае.

С комприветом, Менжинский». (без даты.)

«Сов. секретно

7 февраля 1925 года

Председателю ОГПУ по Уралу

тов. Балицкому.

Информируем Вас, что в 1918 году, во время нахождения бывшей царской семьи Романовых в Тобольске, с помощью епископа Варнавы был допущен в дом бывшей императорской семьи быв. священник тобольской Благовещенской церкви Алексей Васильев, который совершал для царской семьи культовые обряды и на момент их предварительной высылки являлся духовником, имевшим право на вход в арестное помещение. А. Васильев вскоре завоевал доверие и пользовался большим авторитетом у царской семьи. Перед отправкой б. царской семьи из Тобольска, когда последние стали беспокоиться о сохранении своих ценностей, быв. царицей Александрой Федоровной было поручено указанному А. Васильеву вынести чемоданчик с бриллиантами и другими ценностями. При содействии тогдашнего начальника охраны полковника Кобылинского и прислужника Николая Романова Кирпичникова Александра Петровича находящиеся ценности в кожаном чемодане были вынесены Васильевым из охраняемого дома. Позднее Кирпичниковым А. П. вынесены также из охраняемого помещения шпага в золотых ножнах с рукояткой червонного золота, которую он также должен был передать А. Васильеву. К указанному делу также имела отношение бывшая прислужница в арестном доме Межанс Паулина (возможно, Гаспаровна или Каспаровна). Примите меры к розыску и аресту указанных лиц, допрос которых не проводить без уполномоченного из Москвы.

С комприветом, Уншлихт».

Это цитаты из подлинных документов, приведенные в книге И. Бунича «Династический рок» (роман написан в 1995-м, тогда я впервые встретила фамилию прадеда в историческом контексте). Шифровки перемежаются с донесениями, ощущение судорожной неразберихи, всесильные чекисты еще только осваивали непростую профессию.

В екатеринбургских материалах следствия сообщения куда более бесхитростны. Они конкретны:

«Как удалось выяснить, шпага в золотых ножнах с рукояткой из червонного золота была передана Кирпичниковым А. П. на хранение Алексею Васильеву, который прятал ее вначале в дымовой трубе, а затем – под крыльцом Благовещенской церкви. Оперативно-розыскные мероприятия позволили установить, что в 1929 или 30 году Алексей Васильев вместе с женой Лидией Ивановной выехал из Тобольска в город Омск к своему сыну Александру, который покинул Тобольск еще в 1922–23 году. По дороге Алексей Васильев на ст. Тара умер. Оставшиеся ценности хранят жена Васильева Лидия Ивановна и сын Ал. Алексеевич, проживающие в городе Омске. Эти ценности частично ими расходованы. Например: несколько штук бриллиантовых ожерелий, колец и браслетов проданы бывшему крупному торговцу, купцу города Тобольска, Печекосу Константину Ивановичу, который, кроме этого, и у других лиц скупал золотую монету и изделия и который два-три года назад скрылся. Разысканы и взяты под стражу другие участники этого дела: Межанс Паулина и монашка Ивановского монастыря Марфа Ужинцева. Розыск продолжается.

Нач. ЭКО ПП ОПТУ по Уралу Самойлов.

Нач. 8-го отдела ЭКО Шумков». (Из материалов следствия по делу «О царских драгоценностях», архив КГБ, Екатеринбург.)

И все-таки: люди исчезали бесследно при малейшем подозрении, а тут жена и пятеро детей священника давали показания о драгоценностях – «ничего не знаю, не ведаю» – и ведь не тронули никого. И драгоценности царские не нашли, и подозреваемых целыми и невредимыми отпустили. Почему?

Я многим в сибирском городе задам этот вопрос – «Почему?» – и каждый раз на меня смотрят так, будто впервые видят, выражение лиц при ответах непередаваемое: лукавое и отстраненное, – как это сочетается, мне до сих пор непонятно. «Дальше Сибири не сошлют» – это не Александра Романовна сказала, это я позже много раз услышу вместо привычного в других краях «семь бед – один ответ».

Александра же Романовна (по телефону, напоминаю) успокаивала мои сомнения примерно так:

– Это поверхностное мнение, сейчас модно такое писать: всех расстреляли, никто не избежал. Сибиряки, во-первых люди упрямые, во-вторых, изворотливые, в-третьих… да вы сами поймете, когда приедете. Сейчас время такое, сюжетные линии как по стойке «смирно» стоят, вытянувшись в струнку. У каждого времени свой соцзаказ.

А у жизни другие правила. Судьбы очень по-разному складывались, персональная история каждого здешнего человека отдельная и индивидуальная. Нельзя говорить «тогда всех под одну гребенку» – не бывает такого времени. Одногребеночного. Чекисты не сразу научились систематизировать, долгое время сплошной стихийности и неорганизованности. Ваших и допрашивать начали только в 1932–1934-м годах, а до этого никто и не слыхал о таком. Неразбериха, пыль и туман.

Поздно спохватились, в то время уже и отец Алексий умер. Что с детей спросишь? А мамаша, по слухам, не вполне «в себе»: она женщина странная, замкнутая. Но это по рассказам. В жизни нет общих правил «для всех». Чекисты тоже люди. Порасспросили – и отпустили с миром, у нас таких случаев видимо-невидимо. Сибирь, знаете ли, полна секретов. В истории нашей как в лесу – медведи, грибы и тайны, в землю закопанные.

Часто навсегда.

Да вам обо всем Полина Сергеевна доложит, я договорилась. Лучше ее не найдете, еще спасибо скажете!

Спасибо я Александре Романовне каждый день говорю, Веденеева оказалась сущим кладом. Ярко-синяя юбка в пол, вишневый пиджак, лучащиеся слегка иронической приветливостью серые глаза. И непременная улыбка, в улыбке никакой иронии. Светлая она, Полина, я ей на голову свалилась, а ни тени раздражения ни разу не ощутила. Будто она меня ждала. «Здесь вещи оставить можете, водички попить или еще что – в любое время, мой кабинет в вашем распоряжении, девочки пустят, предупреждены. А то забегаетесь по Тобольску, присесть негде. А тут дворец, царские выставки, кресла удобные. Пока не устали? Пойдемте, я вам покажу кое-что».

Я еще много раз услышу это «пойдемте» – она будто знала, когда и что мне показать, следовала сценарию. А я так боялась ехать: найду ли хоть кого-нибудь, кто поможет?! Полина мне помогла.

– Реставрировали, чистили до блеска – Дворец наместника, Кремль, музей истории края, библиотека, архив. Мебель в библиотеке – восемнадцатый век! Сказочно у нас. Купола горят, собор многоглавый и семинария. Святые молитвы, история в глубь веков.

Мы обогнули дворец, и взору открылась широкая лестница, уходящая вниз, к домам. И дощатые ступени вычищены.

– Это в последние десять лет так. Раньше город заброшенным был. А стал духовным центром России, он третьим в списке сейчас идет – Москва, Петербург, Тобольск.

– Да. Я знаю, директор гостиницы моей в курс дела ввел немного.

– Кто это, Максим наш? Он, конечно, в курсе, духовность его в первую очередь интересует. – Искрились, переливались крохотные колокольчики, Полина Сергеевна смеялась, я тоже. Скорее улыбалась осторожно; понятия не имею, какие отношения у них, в городе все друг друга знают – это мне Максим еще по дороге из аэропорта объяснил. – Президент к нам с визитом прибыл, пришел в восторг от Тобольска. Распоряжения сделал соответственные – тут же городок в порядок привели. Не сразу, конечно. Все по европейским стандартам, да и в Европе такие музеи редкость, а уж о храмах и монастырях – чудес насмотритесь!

А пока – смотрите, вон там красная крыша, а справа – тот самый губернаторский дом, где царь с семьей в ссылке жили. И по этой лестнице, слева она, видите? – прадед ваш, отец Алексий, поднимался в собор, здесь его архимандрит принимал, они в очень хороших были отношениях, это о многом говорит. Кого попало царю в духовники бы не назначили. Ведь могущественный Гермоген его кандидатуру предложил, высокая рекомендация. Сейчас представьте себе – идет Алексей Васильев, прямой и высокий, по этой лестнице… сто лет назад.

* * *

N63

Протокол допроса Васильева Александра Алексеевича. 7 июля 1934 года

Из романовских вещей я имею один поясной ремень, две пепельницы с царским гербом, одну столовую тарелку, одну чайную чашку с блюдцем, других вещей не имею и не имел. Что касается ценностей личных, имели только в изделиях, например два кольца, брошка, две цепочки, серьги и запонки, из них часть сдана в торгсин. В отношении других романовских ценностей мне известно, что отцом была получена только одна шпага. С его же слов, эта шпага была ценной, других подробностей мне неизвестно. Со слов моей матери Лидии Ивановны мне известно, что последнее место прятания шпаги, как ей говорил отец, было около плиты или под плитой у дверей церкви, по ее же уверению, шпага должна быть там и до сих пор, правда отец ее искал, что он искал ее в пьяном виде и мог недосмотреть, а после этого случая он ее не искал. О других ценностях, как, например, о ценностях в чемодане, принадлежащих семье Романовых, я слышал от своей матери, что она о каких-то ценностях спрашивала во время поминок в 1929 году у Егорова Ивана Петровича, разговор был такой. Мать спрашивала, не оставил ли Алексей Павлович какие-нибудь ценности, на что якобы Егоров И. П. ответил отрицательно. Других подробностей мне неизвестно. Больше по данному вопросу показать ничего не могу. Записано с слов моих верно, в чем и расписываюсь. Васильев.

Допросил* (Архив СУ МБ РФ. Коллекция документов «Романовские ценности». Т.3, Л.37, об. Подлинник.)

N 64

Протокол допроса Васильева Александра Алексеевича 8 августа 1934 г.

В дополнение к ранее данным мною показаниям в отношении сокрытия романовских ценностей могу показать следующее. Я по тем фактам, которые мне известны, сугубо убежден в том, что романовские ценности моим отцом действительно получены. Это доказывает его отношение к семье Романовых и его авторитет у них. Поскольку это так, т. е. ценности получены, я считаю, что они хранятся у кого-то из членов нашей семьи, а главное, я глубоко убежден в том, что их хранит моя мать – Лидия Ивановна. Благодаря фанатизму она, как я это чувствую, скажет под нажимом на нее со стороны детей. Факты говорят за то, что моя мать, живя вместе со мной, очень многое от меня скрывает. Я беру на себя инициативу романовские ценности эти разыскать и сдать их пролетарскому государству. Записано с моих слов. Верно. Мною прочитано к сему. Васильев.

Допросил* (Архив СУ МБ РФ, Коллекция документов «Романовские ценности», Т.1, Л.70. Подлинник)

N 65

Из характеристики ПП ОГПУ по Свердловской области на хранителей царских ценностей: август 1934

(Сов. секретно)

…В 1918 году, во время нахождения царской семьи Романовых в городе Тобольске, священником Благовещенской церкви Васильевым Алексием совершались для царской семьи церковные обряды и молитвы в доме царской семьи. Благодаря своей ревности к монарху Васильев в семье Романовых пользовался большим авторитетом и безграничным доверием. В дни эвакуации царской семьи из города Тобольска в Свердловск Васильеву А., как надежному человеку, лично царицей А.Ф. Романовой было поручено вынести и скрыть чемодан с бриллиантами и золотом, весом не менее одного пуда. С первых дней после разгрома Белой армии на Урале и установления советской власти в 1919 году, во избежание обнаружения у него скрываемых царских драгоценностей, чемодан с этими ценностями передали крестьянину Егорову Егору Ивановичу. Последний спустя некоторое время ценности Васильевым возвратил обратно. Васильевы эти ценности сразу же скрыли в городе Тобольске.

Васильев А. в 1930 году после продолжительной болезни умер, и все ценности, по показанию арестованного нами Васильева Александра Алексеевича, скрываются семьей Васильевых, но кем персонально, последний не указывает, утверждая лишь следующее:

«Мне хорошо известно, что „романовские“ ценности моим отцом были получены, и я убежден, что хранит их моя мать, но она, как я думаю, отдаст их только тогда, когда будут требовать от нее мои братья и сестра Елизавета».

Факты скрытия Васильевым ценностей бывшей царской семьи подтверждают, кроме брата Васильевых – Александра Алексеевича, Егоров Егор Иванович, служанка дома Романовых Кобылинская К.М., личный писец Николая Романова – Кирпичников.

Пом. Нач[альника] ЭКО ПП ОГПУ по Свердловской области Начальник 6-го отделения ЭКО ПП Ермолаев, Шумков (Архив СУ МБ РФ. Коллекция документов «Романовские ценности». Т.1, Л.74, об. Подлинник).

Много фамилий в протоколах допросов, новая власть усердно искала сокровища, чекисты допрашивали с пристрастием. Александр Васильев, старший сын, под пытками доносил на матушку Лидию, та сознавалась в том, чего отродясь не знала, царский писарь А.П. Кирпичников не выдержал издевательств, бросился с шестого этажа и разбился насмерть, жена его ложку алюминиевую проглотила, умерла от разрывов пищевода; причастные к истории с царскими сокровищами – либо расстреляны, либо исчезли при невыясненных обстоятельствах, либо замучены в тюрьмах.

Но священник Васильев вплоть до самой смерти дурачком прикидывался – не знаю, не помню, не понимаю. И не трогал его никто. Вроде как блаженный он.

И Елизавета Васильева, бабушка моя, изящная и волоокая, при взгляде на нее лики рублевской иконы Святая Троица вспоминаются… неоднократно вызвана в околоток и с усердием допрошена. «Ничего не знаю, ничего не ведаю»… и уцелела, и не пострадала, но до конца жизни вслух о той истории говорить не хотела. Только две-три фразы – и тут же губы поджаты, уходит в себя. «Драгоценности в нашей семье были как игрушки»… «драгоценности вообще зло, от них беды одни, не носи, Светочка».

Пришло время покинуть Тобольск, решили с Лидией Ивановной и остальными детьми к старшему сыну Александру уехать, в Омск. Отец Алексий согласие на переезд дал, но, как на пароходе оказался и понял, что бросает царский дар без присмотра, – сердце его разорвалось от боли и безысходности. Умер в 1930 году, не доехав до Омска и тайну никому не открыв.

Когда бабушка Елизавета Алексеевна с Цесаревичем играла, ей всего-то неполных двенадцать лет было. Моя мама родилась в 1930, значит, к этому времени Лиза уже и фамилию сменила – стала Гребениковой, спешно выйдя замуж за учителя астрономии, Якова Ивановича.

Лиза образованна, окончила музыкальный техникум, работала в детских садах, писала оперы для малышей, вместе с ними спектакли ставила. «От медвежонка до лисы в июле всем нужны трусы, штанишки знатные, с подкладкой ватною».

Ее длинные тонкие пальцы с натренированными крепкими подушечками резво бегали по клавишам, солисты выводили арии, но эти строчки омские ребятишки пели хором.

Допрашивали всю семью священника – в том числе и ее, Лизу, вплоть до 1940 года. Она повторяла – у нас и свои драгоценности в доме были, китайский фарфор, картины на стенах. Мы жили зажиточно, а о чем вы спрашиваете – не ведаю.

В 1941 году дело о драгоценностях Царской Семьи отправили в архив. Запылилось и забылось.

Когда Царица увидела нового духовника впервые, она встрепенулась, он напомнил ей об убитом Царском Друге, о Григории Распутине. Оба они принадлежали к одному и тому же северославянскому типу, Алексей Васильев бывал в доме Григория Ефимовича, знал его дочерей и зятя.

На той единственной сохранившейся фотографии прадеда, семинарские годы, – он выглядит именно так, как я себе представляла.

И представлялось мне (ведь уже не безлик! неопределенный поначалу образ обретает конкретность. Воображению легче преобразовывать картинку в формат 3D, когда уже есть свидетельство и не надо придумывать черты), как этот человек с длинным красивым лицом, в черной рясе, которой он ни в 1917 году, ни позже не стеснялся, – поднимается по бесконечной деревянной лестнице рука об руку с архимандритом Гермогеном, который благоволил отцу Алексию Васильеву. Они идут по этой лестнице и негромко беседуют, я будто слышу их голоса…

– Мы с тобой здесь, чтобы служить верой и правдой Богу и Царю, помазаннику Божию. Значение этого молебна для Царя и Царицы, для членов Семьи трудно переоценить.

– Отец Гермоген, да ведь опасно. Охрана возропщет, я же знаком не понаслышке. Люди служивые, но замутненное у них сознание и бесовские идеи, время такое. Я с ними говорил.

– Опасно, Алексий. И по лестнице опасно ходить. На все воля Божия. Я все претерпел, что мне на долю выпало, не ропщу. И впредь роптать не буду. Ты дай указание молебен по всем правилам отслужить, я тебя потом от бесовщины укрою. Слово мое твердое, ты знаешь.

Алексий Васильев в твердости слова епископского уверен.

Архимандрит Гермоген помогал ему и наставлением, и поручительством, если необходимо. И Царской Семье его рекомендовал. Да, Царица взглянула – и обомлела: как похож! Благообразен и чинен отец Алексий, волосы аккуратно причесаны, и красив, но похож на Григория, похож! Это сходство давало ей надежду. Она ждала и жаждала спасения – но здесь, в России. Она не намерена уезжать, Бог милостив, спасение придет, чудо освобождения свершится! Все мерещились ей триста всадников, предсказанием обещанных, триста благородных офицеров, верных ей и Царю, что спешат на выручку и освободят из постыдного плена. Да и свершилось бы, если бы не покорность царственных мучеников: на все воля Божья, никаких собственных усилий не предпринимать.

Богу, возможно, нужно было помочь. Навстречу ему пойти, сделать хоть первый шаг к освобождению.

Как Гермоген двумя месяцами позже…

Он погибнет мученической смертью, пытаясь освободить Царскую Семью. Архимандрит крестный ход повел к Дому Свободы, пытаясь именем Бога вызволить Семью из заточения. Но разогнали большевики святое шествие, а епископа зверски убили, когда я пишу слово «зверски» – я представляю себе, как тонул в холодных волнах Иртыша этот смелый человек, так много на своем веку повидавший. К ногам его привязали камень и бросили в воду.

В 1918-м он погиб, и его смерть положила начало веренице жутких издевательств над церковными служителями. Даже здесь, в Тобольске, где сейчас 28 церквей, а к началу великой большевистской смуты их насчитывалось 33, и все церкви работали. Службы по графику, крещения, венчания и похороны, нарядные прихожане по воскресеньям. Благочестивая богомольная Сибирь.

Ближайшее окружение Семьи в Тобольске после переезда из Царского Села тремя пароходами при виде отца Алексия возроптало.

Евгения Боткина явление нового Григория испугало. Тогда не поняли еще, что опасность вовсе не в отце Алексии. Не понимали, что о суете мирской, о выяснениях, кто ближе к Их Императорским Величествам, можно раз и навсегда позабыть.

Бывшие царь и царица, так называет их новая власть.

Солдат Рыбаков как имя нарицательное.

Пора о спасении души думать. Царица глядела в будущее с надеждой, но казалось, что готова встретить любую развязку без содрогания.

«Может быть, он чем-то напоминал ей Григория Распутина, тоже происходившего из Тобольской губернии» – да, сходство отца Алексия с Распутиным уловил не только сын священника Георгий, рассказавший об этом своим детям. Лейб-медик Боткин, впоследствии расстрелянный вместе с Царской Семьей, тоже отреагировал на появление нового духовника именно так.

«Едва только от одного Распутина избавились, как уже и следующий найден». Евгений Сергеевич Боткин уж очень Распутина не любил, известен случай отказа Григорию в медицинской помощи. Тобольск, деревня Покровское поблизости – только-только ушел в лучший мир один «святой старец», как того и гляди появится другой.

Царица прониклась к тобольскому духовнику самыми теплыми чувствами, это насторожило. И вызвало подозрительность свиты, народу тремя пароходами прибыло немало. («Всего двадцать человек с ними приехали, добровольные жертвы, о каких интригах можно говорить?» – горячо воспротивилась моему предположению журналистка из Екатеринбурга Лия Гинцель, автор статьи о семье Васильевых и укрытии царских драгоценностей).

Корабли в Тобольск приплыли богатые, челяди прибилось с хозяевами немало, о гибели не думали. Думали, как от беспорядков питерских подальше сбежать. А там… разные пути открывались, как виделось в суматохе упаковывавшим все, попадавшееся на глаза, – набитый хлыстиками для лошадей твердый кожаный чемодан одному из биографов запомнился крепко.

«С августа 1917 по апрель 1918 года в губернаторском доме проживала царская семья. 6 августа 1917 года в Тобольск на пароходе „Русь“ прибыла семья Романовых. Их слуги, приближенные (всего 45 человек) и охрана – на пароходе „Кормилец“. С собой в Тобольск Романовы привезли 2800 пудов груза (почти 40 тонн вещей). Для проживания царской семьи был отведен Дом губернатора. Однако, когда пароход остановился около пристани, Николай II отправил слуг, которые доложили, что здание для проживания царской семьи не готово – помещения грязные, пустые и без мебели. Целую неделю Романовы и слуги прожили в своих каютах. Это было прекрасное время: они могли совершать прогулки вдоль Иртыша, встречаться с местными жителями. Романовы посетили Сузгунскую сопку (известную как Лысая гора). По одной из легенд, царская семья посетила также Абалакский монастырь». (Цитируется по статье «Пребывание Царской семьи в Тобольске», сайт Тобольской епархии.)

Никто из добровольно приехавших в сибирскую ссылку не предвидел ужасного конца, вновь прибывшие ссыльные были уверены в скором освобождении, ждали, что придет на помощь английский король Георг V, кузен Николая Второго, в Мурманске готовили для Семьи временное пристанище, откуда царственные узники будут переправлены за границу на корабле.

Не приплыл корабль, рука помощи, потянутая поначалу, зависла в воздухе. Британская империя отказалась принять Романовых.

От греха подальше.

Но это поймут позже, много позже. А пока – в августе 1917-го на пароходе «Русь» в Тобольск прибыла Семья – и придворные, привыкшие к особому дворцовому укладу, к секретам и интригам. Прекрасные мужественные люди, но интриги при дворе норма.

Портовые грузчики тащили увесистые, второпях набитые чемоданы, заполняя разнообразным багажом тобольскую пристань.

«13 августа началось проживание в губернаторском доме. Романовы занимали 8 комнат из восемнадцати. На первом этаже проживали слуги, находилась столовая. Охрана царской семьи проживала в доме Корниловых. Непосредственной охраной царской семьи занимался отряд особого назначения под началом полковника Кобылинского, составленный из отборных солдат трех гвардейских стрелковых полков.

Время проживания в Тобольске для Романовых было относительно спокойным: дети занимались уроками, читали, бывший император работал в своем кабинете. В Доме Свободы появились домашние птицы, был вырыт прудик для уток. В теплые дни Романовы любили принимать солнечные ванны на крыше оранжереи. 21 (8) сентября 1917 года, в праздник Рождества Богородицы, Романовым разрешили посещать Благовещенскую церковь. Посещение храма продолжалось до 7 января 1918 года, но затем было запрещено» (после молебна Многая лета посещение церкви запретили… но в январе 1918-го речь уже не шла об укрытии Царя и Семьи. Готовили уничтожение «живого знамени белого движения» – так говорил о Николае Втором товарищ Ленин. Живому знамени церковь посещать необязательно. Но последний церковный молебен в жизни царской семьи был отслужен по всем правилам).

* * *

Полина Сергеевна Веденеева будто наворожила: голоса идущих я услышала, вообразила смутные очертания двух фигур.

И надолго застыла на смотровой площадке, смотрела вниз, на влажные поверхности крыш, опутанные деревьями, лишь кое-где меж ветвей проглядывали гламурные стены элитных домов. Новенькие, ждущие. Кондоминиумы у подножия горы раскинулись амфитеатром, каждый метр продается задорого!

– А ведь там, внизу, три церкви стояли, стройные, их уничтожили. Уничтожают у нас, как вы знаете, зверски. И новые постройки на месте тех церквей время от времени самовозгораются… но это никого ничему не учит. Строят и строят. – Полина Сергеевна загадочно улыбнулась голосу, подняла голову – нам навстречу шел невысокий седеющий парень, и придумывать его образ было незачем: ко мне приближался вылитый Кот Бегемот, его Михаил Афанасьевич Булгаков давно придумал, и задумка блестящая.

А тут фантазия наяву: черная рубашка и узкие джинсы, черные очки в круглой оправе, небольшая черная шляпа модели «котелок» сдвинута чуть к затылку, светлые пряди волос выбиваются наружу, в руке стильная трость. Тоже черная. Театральный персонаж, театральные реплики при появлении. Я не могла поверить, что он настоящий, успела шепнуть Полине:

– Это ваш экспонат из музея? Вы ведь обещали чудеса…

– Он и есть чудо, – отшепталась невозмутимо Полина, почти не шевеля губами. – Не удивляйтесь. – И громко: – Володя, наш сотрудник. Настоящий клад! Он знает все и обо всех вам расскажет. Рекомендую, Светочка, уверена, вы подружитесь. Владимир – моя правая рука.

– Владимир Цыбушкин, правая рука и левая нога Полины Сергеевны, – отрекомендовался Бегемот церемонно, глядя на меня вполне человеческими глазами.

– Видите, Света. Никакого нет пиетета перед начальственной особой. Совсем я в руководители не гожусь, – улыбнулась Полина. Видно было, что эту сцену они играют не впервые.

Владимир церемонно изогнулся, поцеловал ручку – вначале Полине, потом мне, и громко произнес, выпрямившись:

– У меня и перед царственными особами пиетета нет, днем и ночью с ними общаюсь. Такие подробности! Пиетет-иммунитет. Но перед прекрасными дамами склоняюсь, готов выполнять приказания! – и чуть тише добавил: – Между прочим, прибыл по вашему распоряжению, несравненная Полина Сергеевна. В распоряжение несравненной Светланы – как вас по батюшке?

– Лучше по имени, – отмахнулась я. – Вы с моим отцом тезки, он тоже Владимир. Не будем путаться. Я отчества в принципе не люблю, Полина Сергеевна – исключение, такое сочетание редкость, приятны звуки для произнесенья вслух.

– По-моему, Света, вы с Володей нашли друг друга, в чем я не сомневалась, еще не было гостя, к которому наш заведующий Отделом исторических подробностей не подобрал бы особый ключик. Вы взаимообогатитесь, я уверена.

– Полина Сергеевна, матушка, никакого ключика я не искал. Как научили общаться, так я и общаюсь, – обиженно мурчал Бегемот, над приспущенными темными очками из пены маскарадной бравады на меня устремлен чистый и ясный взгляд; Владимир приподнял шляпу, у него короткие светлые волосы. Ладный, бурлескный, неожиданный.

Симпатичный Кот Бегемот. Росту небольшого, но без признаков обжорства, подтянут.

– Что же, Светлана, панорамное вы увидели, но прежде чем спуститься вниз, я вам кое-что наверху покажу. Давайте через площадь перейдем. Вы идите рядом, а я по дороге буду рассказывать. В бывшей столице Сибири каждый камень тайны хранит. И каждая картина. Пожалуй, вначале один интереснейший портрет соблаговолите рассмотреть. Вместе со мной.

Полина Сергеевна улыбалась нам:

– Ну вот, откланиваюсь, но если есть во мне необходимость – я в своем кабинете. Переодеться, вещи оставить, отдохнуть – милости прошу. Да и чаю с печеньем – в любой момент. Не стесняйтесь, заходите! – Она неспешно удалилась, скрывшись через мгновение за огромной дверью Дворца Наместника. Я проводила ее взглядом, и Владимир тоже проводил. Теперь мне приходится задавать вопросы самостоятельно:

– Володя, вы знаете тайны и секреты сибирские, «все и обо всем», как мне сообщили. Свидетельства, книги, событий клубок. Тугой клубок. Пишете, наверное?

– Да нет, не пишу. Не умею. Говорить-то недавно научился. Я ведь до знакомства с Полиной Сергеевной молча с документами работал, а она появилась и практически силой заставила экскурсии вести. Я спорил с ней – какой из меня экскурсовод? Много лишнего сообщаю, в тесных рамках мне трудно. А она свое: тут разные люди приезжают, одни пишут, другие фильмы снимают. Им подробности интересны, знаете ли. Ну да, Отдел исторических подробностей как исполнившаяся мечта. И без меня вон сколько народу пишет, и вы, мне сказали, пишете. Я краевед. Чем могу, стараюсь быть полезным.

Мы беспрепятственно проходили по залам музея, повсюду компьютерные программы, экраны, на которые кликнешь – и подзаголовок, вызвавший интерес, растолковывается дикторским голосом. В деталях. Чудеса! Это и в европейских музеях редкость, а тут Сибирь, я думала, в глухомань еду…

– Ох, Светлана, это в последние годы мы так преобразились, демонстрируем «уровень мировых стандартов». Президенту город очень понравился, вы уже о том наслышаны, уверен – вот он и распорядился его в порядок привести. И что? Мигом!

Создали специальный фонд, банкиры наши объединились с бизнесменами, музейные заявки не остаются без внимания, чудеса в решете как из рога изобилия посыпались.

Обсуждая увиденное по пути, мы перемещаемся в нижний этаж. Таинственная, набитая самыми неожиданными предметами комната. Владимир остановился у портрета в уголке экспозиции. В полутьме небольшого зала огнем горели глаза жгучего брюнета, жадные и смелые.

– Кто бы вы думали? Это Ермак собственной персоной, работа неизвестного художника, восемнадцатый век. А ведь вылитый Фернандо Кортес! Конкистадор, покоритель Мексики… С чего бы это? Каким ветром занесло отъявленного авантюриста в Россию?

И ведь как умен был! Я уверен, вначале он завоевывал Сибирь для себя, и ведь чистая случайность помогла! И не намеревался, но когда стало складываться – просто повезло, азарт! – и стал как в карты играть. В конце концов объявил, что выполнял поручение царя, да и не совладал бы иначе с превосходящими силами противника. Татарские воины считали Ермака дьяволом.

Но у меня главный вопрос: почему он так выглядел? Ведь первые портреты именно такие, художники друг у друга перерисовывали. А потом уже – вот, полюбопытствуйте – небольшая скульптура рядом – «Завоевание Сибири Ермаком», здесь уже славянский тип лица, простой мужик, русский казак. Таким его теперь изображают. А совершенно загадочная фигура на самом деле, кто таков – до сих пор непонятно. Это – кстати о тайнах и секретах. Тут куда ни встань – везде тайна, есть версии, но нет четкого неопровержимого мнения, как и что происходило, все очень приблизительно. Версии появляются, опровергаются. Что известно определенно?

С вашим прадедом как раз определенная история. Все сходится: кто да что, где жил. Откуда происходил, дети семья жена и прочее.

Я тут же перебиваю, жду уточнений: почему он так уверен? Но Владимир продолжает, не обращая на меня никакого внимания:

– В остальном… Историческая правда – это сплошные белые пятна. Что логично, а что нет, дедукция и индукция. Применяю, всматриваюсь, делаю выводы… мужик.

Вот город наш основан в 1587 году, с конца семнадцатого века – столица Сибири. А что первым выстроили, как только струги казацкие стали разбирать и для хозяйственных нужд применять, обживаться? Первым делом – острог. Из этих самых лодейных досок, вон видите – здание, похоже на домики из спичек, такие раньше дети клеили, – это ресторан «Ладейный». В самом центре города. Дорогой, богатый ресторан имени первого острога. Неподалеку – Тюремный замок. Мы его так красиво называем, а это на самом деле – бывшая тюрьма. Прямо напротив Дворца Наместника, как вы заметили, и каменного Кремля, первого и единственного в Сибири.

Здесь начало сибирской ссылки, в этом замке и Достоевский 10 дней провел, а памятник ему отгрохали такой, будто он здесь и родился. Я не против памятника, но у нас ведь не литературе монументы ставят, а тем, кто имеет отношение к городу.

Сидел он здесь недолго.

На Завальном кладбище Кюхельбекер похоронен, я роман Юрия Тынянова «Кюхля» очень люблю. Но памятник Вильгельму не установлен. Может, в городе о нем не так хорошо осведомлены. Я опять отвлекся…

Пойдемте через площадь, у нас же тут все рядом. В Тюремном замке теперь гостиница, дешевая достаточно. За 600 рублей вы проведете ночь в камере, «почувствуете себя заключенным в историческом контексте». Это не юмор, это правда. Я там тоже как-то ночевал, но бесплатно. Задерживались с подготовкой выставок, 2–3 часа иногда оставалось, но спать где-то надо. Вот и…

– И как? – Я оживилась.

– Карцер как карцер, каменный мешок с откидной узенькой доской для сна. Можете при желании попробовать.

– Да нет, у меня нет желания и в комфортабельной камере ночь проводить, не то что в каменном мешке. С одной стороны, у меня воображение слишком развито, с другой – и хорошо, что развито, могу себе представить все, что там ощущают. В красках.

– Какие там краски. Серые и черные, мне кошмар однажды приснился, но я тогда слишком рано туда вошел, за восемь часов сна еще и не такое приснится. На два-три часа легко – в любом месте спокойно, будто проваливаешься в сон. Но я что хотел сказать: здесь город особый. История у нас такая. Не только Царь и Семья и не случайно Царь и Семья. Сейчас изменилось многое, но целых три с половиной века это был город-ссылка. Город – начало испытаний. Ссыльные здесь и оставались… или возвращались обратно и продолжалась прежняя жизнь. Но разве прежняя? – посмотрел он на меня особенным взглядом, в нем отчаяние и торжество. – Здесь божественная кузница, несуразное вперемежку с роковым, но и рок какой-то несуразный, непредсказуемый. Особая зона. Не скажу, что аномальная, но здесь история России иначе видится. Меншиков отвластвовался, душу отвел – и выброшен в 1728 году, не без активного участия князя Долгорукова, в нашу губернию. В Березово с семьей. В нищету и бедствия, за год сгорел.

И дочь его скончалась, красавица Мария, без вины виноватая, пострадавшая из-за алчного отца. И что? Через два года уже Долгорукие едут в Березово, а дети Меншикова возвращаются домой, имения отца пожалованы высочайшим указом, владейте и продолжайте фамильную историю. B пути, как гласит легенда, сани пересеклись, Меншиковы с Долгорукими встретились. Тот, кто интриговал, сам едет к нам в гости, а потомки загубленного милостиво прощены. Логика есть? Нету. Мне вот интересно – они раскланивались друг с другом при встрече «туда и оттуда»?

И поговорка наша любимая – «дальше Сибири не сошлют». Да…

На Тюремный замок мы снаружи посмотрели, Владимир уже увлекал меня обратно к Кремлю. Триста шагов – от тюрьмы до Кремля. Рукой подать, как говорится. Гостиницы в самом Кремле, гостиницы в Тюремном замке. Приют для богомольцев, Торговый ряд, Софийский собор, во время служб голос проповедника разносится по всей округе, а службы ежедневные, дважды в день, в десять часов утра и в пять пополудни. Прихожане поклоны бьют.

Смешать, но не взбалтывать.

– А кто заложил наш каменный Кремль, знаете? Матвей Гагарин, его сюда губернаторствовать сослали. Сибирь по-разному на людей влияет. Медвежий угол бескрайний, ощущение недосягаемости для начальства, чувство полной свободы. Иллюзия поддерживалась, но черту дозволенного не переступать. Растраты и хищения прощали, но захотел губернатор Матвей царем всея Сибири стать – и Петр не простил.

Теперь неизвестно, действительно ли он собрался Сибирское государство основать, правда это или наговор, интриги клеветников? Кто знает?..

Вот послушайте, это история о постройке. Казалось бы, величественный Кремль заложён, имя человека, который это сделал, овеяно почетом. Не тут-то было! В Сибири всякий человек «из центра» – сосланный или наказанный. Или царь.

Гагарин решил стать царем, отделить Россию от Сибири, и поддержка у него была, смешная поддержка, Петр разбил бы ее в момент, но была.

Губернатор сибирский князь Матвей Гагарин. В Тобольск приехал в 1711 году, а в 1714-м Петру Первому донесли, что губернатор крадет. Ревизия обнаружила то ли 300 тысяч, то ли три миллиона рублей недоимок. Но разгневало Петра вовсе не это. Заподозрили в сепаратизме – и голова с плеч! Гагарин якобы захотел сделать Тобольск столицей Царства Сибирского. Не бывать этому!

Строителя Тобольского кремля в 1721 году повесили в Петербурге под окнами Юстиц-коллегии, где ветер его потом семь месяцев раскачивал. Вороны глаза клевали, труп на глазах у родственников и всего честнóго люда разлагался самым непривлекательным образом.

После – целых три года тело сибирского губернатора не предавали земле. Чтоб впредь никому неповадно было, Сибирь – дело серьезное: кто дурное замыслит, тому несдобровать. У нас нет возможности восстановить ход мыслей губернатора, но представить себе реальный масштаб недоимок вполне осуществимо – это 3,7 % бюджета тогдашней России. Эти 3,7 % сегодня – 13 млрд долларов. Понятно, что ни у кого тогда не было и доли сомнения, – писал князь Василий Долгоруков, руководивший Следственной комиссией, – «что Гагарин совершил множество злоупотреблений». Во всяком случае, дознаватели без труда высчитали, что князь Матвей из собранных налогов и податей себе оставлял не меньше, чем сдавал казне.

«Проведал я в подлиннике, – доносил царю обер-фискал Алексей Нестеров, – что князь Гагарин свои и других частных людей товары пропускает в Китай под видом государевых с особенными, от него назначенными купчинами, отчего как сам, так и эти его приятели получают себе превеликое богатство, а других никого к китайскому торгу не допускают».

На пытках Матвей Гагарин вел себя мужественно, ничего не сказал. Донес на него, кстати говоря, его собственный сын.

А деньги? Деньги вовремя переместились в Англию. Сокровища Гагарина до сих пор пытаются из-за границы вернуть. Уплыли.

– Столько драгоценностей ненайденных, российских в том числе… а координаты исчезновений сибирские… – Тут я запнулась, об этом отдельный разговор, всему свое время. – Вас послушать – Сибирь все-таки как аномальная зона. Влияет.

– Да нет, у нас мир и покой. Перевалочный пункт. К нам сюда и колокол сослали в свое время из Углича, в 1591 году… он триста лет вон там на специальном помосте стоял. Ему вырвали язык, колоколу набатному, чтобы не звонил когда не надобно, плетьми высекли… и тягом по земле сюда приволокли. Много народу погибло при перемещении виновника смерти царского наследника царевича Димитрия. Сейчас опустел помост, в 1892 году, в связи с трехсотлетием ссылки, колокол амнистировали. Так что гоголевская повесть «Нос» здесь читается с энтузиазмом. Реалистическая литература, можно сказать, никаких преувеличений.

– А зачем язык колоколу вырвали? Плетьми секли? – Я об этом случае и раньше знала, но, честно говоря, всерьез не относилась, легенда и предание. А тут вот оно как, все настоящее.

– Светлана, пытки на Руси – неотъемлемая деталь. Раз провинился – нужно пытать. Иначе правду не скажет. Никто. Колокол провинился? Колокол нужно пытать. Может, он и говорил что-то, пока его волоком тянули, мы не знаем. Вы обратили внимание, что писались доносы – и на Гагарина, и на Меншикова, и на Долгоруких потом… вон гагаринский сын на отца родного донес… И не удивляло никого. Доносы – так принято было. Испокон веку. Сказал что-то в присутствии двух людей – значит, не сомневайся: оба пойдут и донесут. Если не донести – другой донесет, а тебя будут пытать за недонесение. А так – пытали и того, кто донес, но несильно. И посерьезней пытали того, кто виновен.

– Зачем же того, кто донес?

– А вдруг неправду сказал? Пытали, пока показания и свидетельства не совпадут у всех участников мероприятия. Русская традиция, государственный подход: без пыток правды не узнать. Пытали всех, причастных к делу. Виновных казнили с выдумкой. Гагарина не хоронили три года, Долгорукого четвертовали, а он Бога благодарил в молитве, пока в сознании был.

– Но это же восемнадцатый век…

– А вы думаете, многое изменилось? В двадцатом наркомы принимали пулю, без суда и следствия посланную, со словами: «За великого вождя, за Сталина!» Может, так умирать проще.

– Мы с вами ничего не можем знать о том, как и кому проще умирать. В данном случае они принимали насильственную смерть. Не допев и недолюбив.

– И те, кто так часто об этом говорит, – тоже ничего не знают. История колокола более или менее ясна. Остальные события – чаще всего плод интерпретаций. Не фантазий, а вот именно интерпретаций.

Истории царей мы еще как-то восстанавливаем. На то и цари! Нам это важно. Только это и важно. На Руси царь – святое. Не было бы царей – ни одного факта неопровержимого не дошло бы. Царь – столбовая веха. Отменили царя, балбесы, – и сто лет ни в одном факте сойтись не могут. Кто победил, кто проиграл, с кем и за что боролись. Перемалывают тему сталинских репрессий. Будто бы до Сталина недостаточное количество ужасов произошло.

Перед революцией в царя Николая Второго и императрицу Александру Федоровну злопыхатели вцепились мертвой хваткой. Оболгали, оговорили. Хоть кто-то задумался, что будет, если с ними расправиться? Это же не Европа, это Россия. Языческая, мистическая, православная, не поддающаяся объяснениям по причине вширь раскинутых территорий – и разных народов, ничем, кроме царя, не связанных. Плюс предубеждения, с материнским молоком всосанные.

Архимандрит Гермоген Долганов – тот великий человек был. Личное для него на второй план отходило. Пока разделял взгляды Распутина – он поддерживал Распутина, уловил неправду – и перестал поддерживать. И что? В Сибирь его тут же сослали, то есть перевели в другую епархию. В места, не столь отдаленные.

Гермоген зла не затаил. Жизнь за царя отдал. Он единственный, кто действительно пытался что-то конкретное сделать, остальное все разговоры. Бантики. Утопили истинно верующего праведника и философа, и мощи его сейчас в этом самом Софийском соборе. У нас в Тобольске. Святой Гермоген канонизирован, и тут я согласен, хоть сам атеист отчасти. Как бы это объяснить… Я знаю, что Бог есть. Но готовности не чувствую для истинной веры.

– У нас много общего. Я такие вещи и вслух кому-то боюсь сказать, я тоже «знаю» и тоже не готова. Хотя и странно это, на первый взгляд.

Матушка, жена моего прадеда, происходила из семьи Сеньтяшевых – священников, ведущих свой род от владимирских князей. Лидия Ивановна Сеньтяшева. Генеалогическое древо мое как раз с того самого колокола, который к вам сослали, а потом реабилитировали, и начинается. Семинарист Алексей Васильев женился на дочке своего преподавателя. Приход свой, церковь Благовещенскую, потом в наследство от него получил. Выгодно женился, можно сказать.

Вот и продолжаемся мы от них, от священнослужителей, от колокольных дворян и дворянок, каким бы ироническим ни было это прозвище. То ли упали с колокола, то ли звонили в него, но ни в чем дурном не замешаны.

– А кстати, Иосиф Виссарионович, нами помянутый несостоявшийся колокольный дворянин из Тифлиса, был в свое время отчислен из семинарии как раз ректором Гермогеном Долгановым. В то время наш Гермоген Тобольский руководил Тифлисской семинарией. И за нерадивость и неуспеваемость… в общем, не отчисли он тогда Иосифа Джугашвили, не было бы 37-го года, возможно. Но революция все равно случилась бы. Столько усилий со всех сторон вложено для ее реализации! Дети так шалят – бочку с порохом подпалить и в стороны разбежаться, чтобы из-за угла подглядывать, как взорвется. Недетские игры, и не всем разбежаться удалось. Не всем.

– Владимир, какие совпадения невероятные!

– Их множество. Я об этом часто думаю. И вряд ли мы можем с точностью сказать, что было бы, если… а может, все-таки рок? Знамения, предсказания, пророчества…

– В отдельных случаях сила воли преодолевает предсказания. И таких отдельных случаев много.

Мы еще долго говорили, перешли на «ты» во время последнего спора, случайно перешли. Будто никто и не собирался переходить, но вот так случилось в апофеозе словесной перепалки. А может, когда я чуть не упала с кремлевской стены… Володя меня по окружному приступку отправил, опоясывающему крепость изнутри. Туристы ходят не падают, а мы еле удержались, вернее, он меня удержал…

Даль бесконечная по прямой, дорога от гостиницы к Тобольскому кремлю – там ждет Володя; возможно, и не ждет, но иду пешком к месту его работы. Меняются указатели на табличках, я двигаюсь вдоль дороги. В разные стороны разбегаются чистые старательные улицы, выметенные и вычищенные. Рощи из берез, обновленные парки, возрожденные исторические кафе (попробовала капучино в одном из них – сплошная безвкусная пена! Но официантки в народных костюмах согласились переделать, принесли кофе хуже прежнего, но я виду не подала).

Образцово-показательные магазины, девушки на плакатах улыбаются, а на груди девушек улыбается президент – они в майках с его портретом красуются, приезд руководителя страны оказал неизгладимое впечатление на местных жителей.

И не в ссылку приезжал, а с визитом. Всем ведь интересно, как люди в Сибири живут, чтоб не со слов.

В конкретном городе Тобольске люди после этого визита стали жить лучше. Некоторые роптали что одновременно с расчисткой улиц, ремонтом зданий, оптимизацией цвета стен, установкой всех возможных памятников тем, кто хоть как-то связан с историей города, и улучшением ландшафта в целом, а уж золото на куполах соборов и церквей глаза слепит, новехонькое! – он также распорядился начать строительство химического комбината, что ставит под вопрос экологические перспективы местности… просто уничтожает перспективы напрочь…

Но это в двадцати километрах от города. Говорят, там работают турецкие подданные, это настораживало. А если рванет?

Жители роптали, но негромко и время от времени.

И время от времени – я все еще иду – огромные буквы на стенах зданий люминесцентно горят: «Тобольск».

Наверное, чтобы не забыли. Чтобы водители не сбились с дороги. Нет, чтобы не сбились с дороги туристы, некоторые ведь всего на день приезжают, кругом-бегом, могут и забыть, где находятся. Верхний Тобольск – игрушечный город. Чистый, опрятный, вылизанный. А я так боялась разрухи, рассматривала старинные гравюры в полной уверенности, что найду эти же самые здания, но изрядно покосившиеся за последнюю сотню лет.

Точного времени не назначено, двигаюсь не спеша, разглядывая Верхний Тобольск – это современная часть города, жители сюда переезжают из Подгоры, где сыро и мошкара – летом, а зимой холод пронизывает до костей, минус тридцать.

До последнего времени и электричество с перебоями, как там только жила моя бабушка и, вообще, как люди мирились с бытовыми неудобствами? Отсутствием самого необходимого, вот это непреодолимое «туалет во дворе»? Брр, зимой!! (Историческую часть в народе зовут Подгорой, в новостройки Верхнего города переезжать многие опасались: колорит терялся, будто в ссылку отправили. Но все удобства, и супермаркет в том же здании… как у меня в гостинице, например. Пороптали и привыкли.)

В хорошую погоду, когда ни дождя, ни мороза, – здесь просто лучшее место на земле, виды невероятные, ширь и простор. Мудры архитекторы, распластавшие строения, раскинувшие их, – и ничто не мешает увидеть струйную перистость облаков, а в солнечных лучах – белесая голубизна и пухлость.

Нет, тут не опишешь, поезжайте и посмотрите, а главное, вид с горы да под гору… Не позабудется никогда. Приближаюсь к Кремлю, и каждый раз дух захватывает, до чего хорош! И расположен сказочно! Пересекаю булыжную площадь, вот-вот усядусь на скамейку перед музеем, чтобы застыть на какое-то время в разглядывании или просто дух перевести.

А там много дверей в ряд, институции за ними, между собой взаимосвязанные, в тот момент как раз предметы из одного здания в другое переносили… и я не сразу поняла, что рабочего вида паренек со связкой железных прутьев непонятного мне хозяйственного назначения – это тот самый Кот Бегемот, с которым мы так романтически чуть не упали с крепостной стены, и только его вовремя протянутая сильная рука…

Володя увидел меня и оторопел. Я поняла, что он, во-первых, успел обо мне позабыть, во-вторых, смущен отсутствием привычной для общения с посторонними экипировки. Не ожидал. Костюм помогает, диктует манеру поведения, в одном оформлении ты поступаешь так, в другом – совершенно иначе.

Поэтому скульптор Шемякин постоянно в камуфляже, форма поведения у него отработанная, как она будет соотноситься с переменой одеяния, если вдруг – непонятно. Может, тоже увидим беспомощные и растерянные глаза. Мефистофелю необходим плащ, артисту Боярскому – шляпа с широкими полями, аристократу – фамильные драгоценности, священнику – ряса. Список можно продолжать до бесконечности.

Мы не узнаем злодея в потрепанной кацавейке, он должен быть в черном, непременно в черном, и взгляд его мечет молнии.

Первые годы революции были тем и страшны, что экипировку отменили. Нет знаков различия, есть люди в сером. Кто из них «непротивление злу», а кто – «носитель зла», понять практически невозможно. Пока эти и другие соображения носились в моем обогащенном кислородом послепрогулочном мозгу, Володя предстал передо мной в своем привычном образе – котелок, трость, очки. Я тут же поняла, в чем дело. Говорить со мной о странностях пространства должен особенный человек. Обычному человеку некогда, он инструменты туда-сюда перетаскивает, с девушками-сотрудницами общается, материалы исторические читает, в конце концов. А тут я ему на голову сваливаюсь с моими непонятно где захороненными родственниками, без обширного личного архива или писем, годных для предъявления, длинных писем с выдержками из кем-то написанных книг. И со стены чуть не упала, дворянка колокольная.

Впервые в Сибири, хочу все знать…

Вуаля! – ремонтными работами, историческими раскопками, путешествиями во времени и починкой примусов занимается лично Кот Бегемот по имени Володя, тонкий кавалер и образ из любимой мною книги. Мне так понятней, да и не только мне.

– Володя, а ведь вы вылитый персонаж Михал Афанасьича Булгакова, это случайно так вышло?

– Света, мы вчера на «ты» перешли или мне показалось? Ты веришь в случайности? А я верю. Дело было так: вначале джинсы черные купил, котелок мне англичанин подарил, он тут дней десять сидел, видео записывал – купола, колокола, соборы. Потом еще и очки прислал.

По его мнению, это костюм Лестера из Конан Дойля. А читаю я в основном историческую литературу. Булгакова читал совсем недавно. В помещении, где идет ремонт, киношники внедрились, и кто-то книжку забыл, может, простой осветитель. Я не оборотень, я музейный служащий, которому не жаль тратить время на встречи с интересными мне людьми. Мне нравится с ними и с вами – хоть мы и перешли на «ты» – общаться. Вашу ручку, мадемуазель. – И он изогнулся, крюком отодвинув локоть, за который я уцепилась, так как нам предстоял долгий путь по той самой лестнице, ведущей «под гору», Володя сообщил мне количество ступенек, но я забыла. Мы спускались, он говорил без умолку.

– Ведь я родился там, внизу. Подгора, сыро, мокро, Иртыш разливается и затапливает нижние этажи. Ни с чем не сравнимый опыт истинной сибирской жизни. До шести лет у меня была истинная сибирская жизнь, это как у ребенка материнский язык. Иногда я думаю, что моя любовь к истории, копание во всех этих грудах подробностей, а иногда в мусоре давно минувших дней – потому, что я хочу вернуться в самое начало своей жизни.

Понять, что же там было и как. Что подразумевалось-то? Мое счастливое детство, лучшее время! Свечи по вечерам жгли, меня в промокших насквозь сапогах «облегчаться» на двор отправляли. Ближайший хлебный в двух верстах, и я до сих пор «версты» предпочитаю километрам. И вот это, главное: запах нагретого печью дома. Бабушка ваша в таком и жила, тут ведь до перестроев после президентского визита ничего не менялось. Будто хранили аутентичность местности. А теперь – видите? – он показал на знакомые мне ряды опрятных дорогих домов с предусмотренными парковками, здания, обнесенные витыми заборами, достаточно высокими.

– Немыслимо! Там, под горой, где эти ряды бежевые – как положено для солидных, непременно бежевый или грязно-салатовый цвет, – раньше церкви стояли. Их разбили, разрушили. Любая новая постройка на месте загубленной церкви – дома горели, что неоднократно повторялось. Казалось бы, зарубить на носу должны – тут не место для стройки, неугодно это Господу! – так нет, разметали кондоминиумы для новых господ. Пока не сгорели… но и поставили их не так давно. Я теперь в одном из микрорайонов, у нас ведь улиц теперь нет, есть номер микрорайона…

– А я вдоль широкой проезжей дороги пешком сегодня, там по пути названия улиц менялись, я удивилась.

– Вдоль парадной дороги имена улицам оставили, чтобы водителей и приезжих не пугать. А так – «живу я в микрорайоне». На районе живу, Света, и тоскую по этой неудобной и мокнущей заброшенной части города. Кондоминиумы не в счет, здесь и вид на Кремль, но будущее неясное. Я бы не хотел на месте снесенной церкви жить. Как и в Храм-на-Крови ходить с визитом. Они вот в Екатеринбурге посещают собор на месте Ипатьевского дома, и ничего. Впрочем, не судите и не судимы будете…

Мы уже шли по тропинке, окаймленной щедрыми зарослями кустарника. От лестницы до нужного мне губернаторского дома, где ссыльный император жил, сплошь извилистые улицы – то шире, то сужаются.

Старые деревянные дома казались мне заколоченными. Но нет, иногда одно окно в темно-брусовом строении закрыто, а сквозь другие проглядывают герани на подоконнике. Там люди живут, а дома выглядят точь-в-точь как на старинных гравюрах. И наверху то же – новострои перемешаны с обломками «старого Тобольска».

Мимо нас прошелестела машина, старенькие «Жигули». На небольшой скорости, не торопясь. В машине четверо молодцев. Один из них, бритоголовый, пристально нас оглядывал, и мне показалось, что они совещались какое-то время, останавливаться или нет. И взгляды эти, резкие и недобрые, злоумышленники в любой части мира смотрят именно так.

Тянулись мимо на скорости пять километров в час, лоб и нос бритоголового еще долго из окна машины торчали, он рассматривал нас, пока машина наконец не скрылась за поворотом.

Не по себе стало. Неизвестный мне город, глухомань. Мы – одинокие путники средь бела дня в этом Нижнем Посаде, исторически нетронутом – и ни одной живой души вокруг, а машина бандитским транспортом выглядит.

– Тут опасно прогуливаться?

– Да нет. У нас народ тихий. Смотрят без злобы. Иные, может, и любят, чтоб их боялись. Конечно, ребята специальные, я мало что об этой публике знаю. Другое измерение. Есть Верхний город, есть Нижний, а эти из преисподней. Я же в этом городе нечто вроде юродивого. Историк, странный человек, меня не трогают.

Твоего, Света, страха, им было предостаточно.

– Почему страха? Мне любопытно было скорее. Согласись, Володя, у меня первая экскурсия в Нижний город. Здесь заброшенность и глухомань, та самая, о которой мечталось, когда я путешествие обдумывала. Заброшенность тесно сопряжена с неожиданностями.

Улочки, улочки, неприбранность и естественность, мне то и дело хотелось фотографировать потемневшие от времени деревянные срубы с заколоченными окнами. А рядом горделивые каменные дома.

– Лет через десять здесь все переменится, коктейль старого и нового выплеснут, дома оставшиеся снесут, дыхание старины рассеется, как морок, будет обычная территория.

Строят, ремонтируют. Думаю об этом с ужасом. Так что наслаждайся, пока есть хоть какие-то ориентировки и следы. Видишь, свежепокрашенный двухэтажный дом впереди? Тот самый дом Корнилова, его и называли Домом Свободы. Здесь и отбывала ссылку полная надежд Царская Семья. В Тобольске они еще надеялись на счастливую развязку.

Да, было множество предсказаний, о них знал Царь, знала Царица, им даже день гибели был назван заранее. «Царь, который знал свою судьбу». Так часто повторяют слово «рок», «роковые обстоятельства». У Лукреция есть удивительное место, определяющее силу воли: «Fatis avulsa potestas», что можно перевести так: «Сила, вырвавшаяся из-под гнета судьбы».

Наиболее пессимистически настроенный поэт признает, что с судьбой можно бороться.

Неподалеку от Дома Свободы – Володя указывает мне направление взгляда – длинное строение с красной крышей, там жили слуги и фрейлины, и еще один дом поначалу челядью заняли. Позже количество прислуги сокращалось, потом и вовсе остались считаные люди, но впрочем…

– Да, я много об этом знаю, хотя описания часто противоречивые – от «блаженные дни ссылки в Тобольске» до «комиссар Панкратов отличался тупостью и жестокостью… качели для детей стрелки исписали непотребными словами, под окнами царевен вырыли яму для отбросов».

Первое время Семья жила на пароходе, это многое определило. Позже Царь отметил в дневнике, описывая бытие в ссылке: «Живем как на корабле, дни удивительно однообразны». Бывшему императору официально разрешалось следующее: читать книги, пилить дрова, участие в службах в церкви. Вот он и пилил дрова, маршировал под окнами, ему необходимо было движение.

Масса фотографий с козлами, пилы – и Царь с Цесаревичем улыбаются.

– Они любили фотографироваться, – поддержал меня Володя. – Вся жизнь Царской Семьи в оттисках, щедро. Царю подарена новейшая того времени техника, они снимались в течение жизни много, чуть ли не каждый шаг отражен. Семейное счастье – главный сюжет. Николаю Второму важно убеждаться снова и снова: я отец счастливой семьи. Иногда задумываюсь, интересовало ли его что-то еще? В идее буржуазного семейного покоя ничего плохого нет, но, к несчастью, он Божий Помазанник и нес ответственность за Россию. Как крест. И мечтал от этого креста избавиться, мечтал тихо жить с любимыми его сердцу рядом.

Ирония судьбы – от креста не отречешься.

И перст судьбы: отречешься – потеряешь любимых.

Хочешь любимых сохранить – неси свой крест.

Отрекшись от России, он подписал не манифест, а возлюбленной семье своей смертный приговор. Да, есть материалы, что он просто устал в тот момент. Тяжелая депрессия, ему бы отоспаться.

– И никого вокруг, кто посоветовал бы передохнуть, не принимать ответственное решение. Подождать. Все-таки Николай был удивительно прямолинеен, к сожалению, – добавляю я.

– Да нет, не прямолинеен. Человек момента. Сейчас – злится и наказывает, потом – передумывает, отдаляет и тут же приближает. Спонтанность. История с великим князем Дмитрием, с Кириллом, да и с братом самого Николая – Михаилом, «графом Брасовым», который так же, как и последний российский император, полюбил «не ту женщину». Все могут короли. Ан нет. И ведь единственное, что хранило бы Николая II, – быть непостижимым, особенным, оставаться в глазах толпы и придворной камарильи Божьим помазанником! Ему не простили, что он был просто человеком. Никто не простил.

Шекспировская трагедия, по сути, но почему-то иронично звучит слово «шекспировская» в данном контексте.

– Только лишь потому, что Шекспир жил в другую эпоху. Только потому. Он бы написал, не сомневайтесь… пусть на самом деле это был Марло или коллектив безымянных авторов. Тоже загадка на века. Неразгаданная.

Володя, а историю с драгоценностями вы знаете? Прадед мой, отец Алексий, принял от государева камердинера Терентия Ивановича Чемодурова, – если не путаю, в этой истории упоминается множество имен, – пудовый чемодан с золотом и бриллиантами и червонного золота шпагу Цесаревича. Ценности вручены ему были для сохранения. Он искренне не понимал, что с ними делать дальше. То в церковном крыльце спрячет, то в переборке дома, то своим прихожанам Егоровым отдает – те перепугались и обратно принесли. Большевики чемоданчик, «обшитый белой тканью», и шпагу, украшенную бриллиантами, не нашли, сколько ни искали. И в доме обыски проводились, и бесконечные допросы членов семьи Васильевых, «с особым пристрастием», – в 1934 году, в Омске. Никаких следов. Но я даже не о том сказать хочу – драгоценности Царской Семьи нескольким надежным людям здесь, в Тобольске, оставлены – с разным исходом. Но пропали для советской власти окончательно только те, что вручены Алексею Васильеву. Сколько возни вокруг драгоценностей!

И сколько же ценного ссыльные привезли с собой?! И как заняты они до последнего дня именно сохранением камней, ювелирных украшений! И в пуговицы жемчуга вшивали, и корсетов с бриллиантами понаделали, царевны так в этих корсетах и погибли.

В последний раз по лестнице Ипатьевского дома спустились – а перед тем второпях корсеты застегивали. По приказу матери. Говорят, алчность и жадность Романовых.

Да вовсе нет, просто отец семейства, оставшись не у дел, лишившись доступа к казне и к семейным средствам, думал о прокорме чад своих в уютном европейском городе, где и намеревался жить тихо и праведно. Благочинно.

Поэтому ценности необходимы, вся надежда на них! Он ведь никогда ранее не беспокоился о том, как содержать семью. Он и после отречения первое время пребывал в полной уверенности, что люди из благородства или страха не посмеют лишить его состояния, о благополучии отпрысков и супруги задумывался заранее. И смирение, покорность, непротивление Царской Семьи будут поощрены.

Его шаг за шагом лишали не только средств к существованию, но и самого элементарного, что для жизнедеятельности необходимо. Ему даже прогулки запрещены – и бывший царь маршировал перед крыльцом или пилил дрова.

Вместо надежды остались одни драгоценности, раздававшиеся доверенным лицам на сохранение «до лучших времен».

Врученные о. Алексию Васильеву так и зарыты неведомо где, а сохраненные в Семье – судорожно срывались потом с мертвых тел классическим злодеем Юровским, когда о нем думаю – представляю себе карикатурного Карабаса-Барабаса. Как он боролся за право на первый выстрел! История ведь российская, не шутка!

– Я огласил приговор, Царь только и произнес: «Что-что?»

Фотограф Юровский отстаивал звание главного цареубийцы. Симфония смерти. Вначале стыдились, робко признавали только расстрел «бывшего царя». Потом удалыми голосами и без тени раскаяния или сожаления по Всесоюзному радио вещали, как это здорово, что расстреляли Семью, отчитывались, кто стрелял лучше и дольше, а лицо моей бабушки каменело.

– Кстати, мы стоим сейчас как раз на том месте, где раньше была Благовещенская церковь. Ее разрушили, я точно не скажу когда, по-моему, в 1919-м. И здесь же, при церкви, скорее всего, и дом священника стоял. Обычно священник с семьей получал жилье при церкви, общее церковное хозяйство. Церковь – его забота. Дом, наверное, был двухэтажный. Дворик, собака, прислуга.

Священники в Тобольске зажиточно жили. Особенно при такой церкви, что напротив губернаторского дома. Царская Семья так и ходила – вначале прямо, через все это пространство, где теперь Плац-Парадная площадь, потом огородили путь длинным деревянным забором, чтобы людей не смущать. Шли ведь люди Царю-батюшке поклониться. Здесь, в Тобольске, среди народа разных мнений не было – грех великий совершается, на самого Царя замахнулись!

Громко протестовать боялись. Тут уж не прибаутки «дальше Сибири не сошлют», тут голова с плеч. Народ безмолвствовал.

Да, во дворе Дома Свободы прудик с утками был устроен, за деревянным забором. Тут ваша бабка Лизавета, будучи двенадцати неполных лет от роду, играла с Цесаревичем. Все сходится.

Окончательно все сойдется чуть позже, я и архивы тревожила, и в библиотеках местных копала. Узнала в точности, как поступили с Благовещенской церковью. Нашла и клировые записи. Подробности быта – как, сколько и что именно находилось в ведении священника Алексия Васильева. Но главное – секретные документы, материалы допросов. И заметьте, 1934 год!

Пришлось.

Ненавижу архивы. Стылые сверху донизу помещения или обветшалые, там окошечко и справку выдадут через неделю, сонный голос просит оформить заявку, расписаться и уйти подобру-поздорову.

Но в Тобольске все иначе. В огромное помещение допускают без труда, и документы оцифрованы. Юная Аллочка поясняет: если священник действительно существовал, то в клировых ведомостях найдутся нужные документы. Кто он был, происхождение, члены семьи. Отыскала она в «Клировых ведомостях» от 1912 года сведения о настоятеле Благовещенской церкви.

Сын диакона, в 1912 году ему 44 года, Тобольскую семинарию окончил в 1885 году. Жена – Лидия Ивановна Сеньтяшева, 1866 года рождения, из духовенства.

Поженились в 1888-м, первый сын рожден в 1893 году. Дети появлялись один за другим. Семен, Георгий, Василий и в 1906-м – дочь Елизавета.

За усердное служение награжден в 1901 году Скуфьею, в 1906-м – Камилавком. Жалованье 137 рублей в месяц.

В доме проживали также двое церковных служащих, кухарка и дворник.

Настоящий год рождения установить трудно, по некоторым документам выходило, что 1867 года, по другим – что родился годом позже, так или иначе – почти ровесник Царю. И отец пятерых детей. Преданный делу, верный и любящий муж.

Рабочий зал архива, такой уютный поначалу, в конце концов вызвал спазмы в желудке, неприятие архивов у меня как хроническое заболевание – первым местом работы была библиотека, я часами переписывала на карточки номера страниц и аннотации, там и выработалась аллергическая реакция на это занятие, а почва у всех болезней, как известно, нервная.

Сбежала через полгода, из которых месяц в больнице провела, меня преследовали самые неожиданные недомогания, до сих пор вспоминаю с ужасом.

Подвижный образ жизни – мое спасение. Я закуталась в шерстяную кофту, потом еще и вещи из гардероба забрала, дрожь только усилилась. Не бывает удобных архивов, как здесь милые девушки-сотрудницы целыми днями сидят? Впрочем, они привычные, служба ежедневная, а климат сибирский их закалил. Холод вперемежку с сыростью, иногда солнце.

Аллочка так радовалась, что я нашла данные! При необходимости, заверила она, на сайте архива смогу их снова запросить.

А фотографии нет и, по всей видимости, в архиве не сохранилась. Одна надежда – в Краеведческом отделе Публичной библиотеки рыться – в этом же здании, вход с улицы.

Я поспешно ретировалась, беспорядочно сбрасывая листочки с записями в сумку, надеясь покинуть архив в непростуженном состоянии, еще столько встреч впереди!

Не хватало свалиться с температурой и вспоминать потом, «как я лечилась, и добрые сибиряки помогали мне заваривать целебные травы».

Всего лишь кругом обошла, обогнула здание – и вот я в воротах Тюремного замка, крыльцо в десяти шагах. Какая территориальная компактность!

Библиотека величественная, мраморные лестницы, старинная мебель, ковры.

И пустота. Никого.

Но сбегаются милые женщины на помощь, лица их озаряются улыбками, имя Полины Сергеевны открывает все двери передо мной, как волшебный ключ.

– Да, она звонила нам, мы знаем, что вы ищете сведения о прадеде – священнике. У нас тоже все оцифровано.

Заведующая ввела меня в свой кабинет, опыт запросов у нее накоплен.

– Я введу в поиск компьютера фамилию-имя-отчество, но надежды мало. Сохранившиеся фотографии того периода – редкость.

– Да, и в семейном архиве я ничего не нашла.

Но через пять минут на экране получен ответ: Васильев Алексей Павлович.

Фотография Туленкова, 1884 год.

И на оборотной стороне – надпись: Якову Петровичу Сребренникову от Алексея П. Васильева, 31 октября. В этом году он окончит Тобольскую семинарию.

Серьезное, даже слегка насупленное лицо. Короткие волосы на прямой пробор, сюртук, белый стоячий воротник, галстук завязан бантом. Как сын Георгий на него похож! Да и моя бабушка тоже, нижняя часть лица одинаковая. Да, это мой прадед!

– Но сомнение у меня, Антонина Петровна, – ему здесь восемнадцать лет, значит, он еще учился в семинарии. А одет в штатское, семинаристы ведь форму носили?

– Форму позже ввели. В 1884-м семинаристы снимались именно так, посмотрите. – На экране возникли фотографии выпускников семинарии восьмидесятых – форма одежды точно соответствовала найденному нами портрету, сделанному в ателье Туленкова. – Вам повезло, Светлана. – Антонина Петровна сияет. – Я сама не надеялась, что найдем. Планы города того времени – это без труда, здания – иногда, ведь многие разрушены, а снимки делались не систематически. Гравюры иногда помогают, нам их жители города приносят. Тобольск особенное место, это сейчас мы в захолустье, даже аэропорт нам не полагается. А долгое время – столица Сибири!

– По-моему, Тобольск становится городом-музеем. Местом, куда многие стремятся попасть. Из окна моей гостиницы огромные буквы торгового центра видны. «Сибирская жемчужина». Буквы электрические каждый вечер о том напоминают.

И купола огнем горят, и мраморные лестницы поразительной ширины, и просторные залы. Гордость и слава края потихоньку восстанавливаются.

– Значит, что-то уже достигнуто, раз вы не разочарованы. – Антонина Петровна улыбнулась. Длинная серая кофта на ней, темные волосы на прямой пробор расчесаны, аккуратное каре, вполне соответствующая роду занятий стрижка, а в глазах некоторая робость, такая бывает у людей, постоянно чувствующих себя в чем-то виноватыми. – Я тоже пишу, знаете. Раньше в обычной библиотеке работала и в голову ничего такого не приходило. А здесь… хранитель истории, я в периодике печатаюсь.

Думаю о прошлом, сопоставляю факты. Будто другая жизнь началась. Вот номер файла, возьмите. Пройдете в хранилище, это за воротами справа, там железная дверь, вы увидите. Сделаете заказ – вам фото скопируют на дискету. Или на электронную почту пришлют, как договоритесь.

– А сколько времени займет процедура? Антонина Петровна, ну пожалуйста! – прямо здесь скопировать никак нельзя?

– У меня телефоном сфотографируйте. На всякий случай. А по правилам – через наш отдел выдачи документов. – Вздохнула. – Там много формальностей, но ничем помочь не смогу.

В айфоне я уносила подтверждения тому, что день прошел не зря. Оттиски документов некачественные, но рассмотреть можно. И клировые ведомости тайком щелкала, и портрет прадеда – мы вместе с Антониной Петровной ракурс выверяли, ровности добивались.

Пристройка, где заветная железная дверь, выглядела сторожкой. Ни названия, ни вывески, бывают обветренные лица, а тут обветренный фасад – краска давно полиняла, оттенки облезлого рыжего цвета. Вдруг – привет из прошлого, реставрационный лоск не наведен. «Вот так выглядели здания нашего города в советские времена» – иногда сохраняют такие свидетельства нарочно. А в этом случае – просто руки не дошли, все стены не облагородишь.

Я открыла заветную дверь, вахтер показался мне переодетым матросом Железняком, тем самым, который произнес историческое: «Караул устал». Монолитен и монументален. Лицо потомственного рабочего или сотрудника ФСБ. В прошлом. Хранилище документов с железной дверью в полинялой стене – идеальное место работы для пенсионера с военной выправкой.

И первое место в Тобольске, где интерьер не приукрашен и не отдекорирован. Лет тридцать-сорок назад в ЖЭКе каком-нибудь стояли именно такие столы.

Люди в полуподвальном помещении – мебели под стать, без фантазий. Никаких благородных манер и строгих стрижек каре. Обрыв элегантности.

Фотографию мне копировали долго и муторно, пришлось и справку-запрос приносить из Дворца Наместника, подписывать, получать счет, а деньги потом – снова во Дворце Наместника платить, в кассе. Набегалась.

Еле успели до конца дня. Смеркалось уже, а я все ждала выдачи дискеты, торжественного окончания процедуры.

Предбанник ворчал голосом охранника с государственным мышлением.

– Вот вы там в Москве все чуди́те, все вам не так. Небось преемника наметили? Не будет вам преемника, мы того Президента хотим! Храните как зеницу ока, пусть он о порядке печется. Вон у него сколько забот! Мы при нем жить по-человечески начали. Тут до 2000 года знаете, какие были руины и развалины? Вспоминать страшно. А теперь вон – купола горят, дворцовые двери открыты настежь, духовная столица России! Балу́ете.

Мы, если слишком забалуете, по-своему переиначим, такой ветер задует, что и следа от баловства не останется. Думаете, шучу? А я не шучу! Я серьезно! Здесь не Россия, здесь Сибирь! – Охранник горячился по мере поступления новых идей, но сермяжная правда в его словах просматривалась и прослушивалась. Преданность действующему правительству на необъятных сибирских просторах многое значит. Гарант стабильности – гаранту стабильности. Эх, не попутал бы сибиряков и уральцев бес столетие назад – …впрочем, фотографию мне выдали, столовая поблизости вот-вот закроется, а история своим чередом идет. Мы можем наблюдать, но изменить ничего не в состоянии.

Столовая благополучно закрылась, а чаю горячего хотелось прямо сейчас, до гостиницы не дотяну. Одно спасение – добрейшая Полина Сергеевна. Вприпрыжку через площадь еще раз, по пути набираю ее номер – я сейчас к вам греться и отдышаться, можно?

– Да конечно, Света, я тут с бумагами сижу, над планом новой экспозиции колдую… почти закончила. Ставлю чайник. Вместе и уйдем.

Пока я рассказывала ей о своих архивных подвигах, она улыбалась – тихо, чуть утомленно. Долго разглядывала добытую мной фотографию и медленно произнесла:

– Засмотрелась я на вашего прадеда. Решительный, и некоторая угрюмость во взгляде. Выглядит старше своих лет. Встреться мы где-то на улице – нет, я все понимаю, не думайте, что рассуждаю странно, – но встреться он мне, я бы влюбилась.

За таким – как за каменной стеной. Я ведь сама мужу своему и стеной, и защитой была. Теперь проблемы взрослого сына решаю. Он без меня как птенец, из гнезда выпавший, – неправильно воспитала, все некогда, что уж теперь его судить…

Я ведь не тут родилась, переехали всей семьей много лет назад. Крупный завод поднимала. Типажи хорошо изучила. Образ сибиряка… Нет, повезло вам с фотографией, очень повезло. И не ожидала.

– Благодаря вам меня в библиотеке приняли с распростертыми, никакого официоза. Я туда прибежала для галочки. Ну, отметиться напоследок, конец утомительного исследовательского дня. И вот…

– И вот. Замечательно. – Полина заметно воодушевилась. – Завтра я вас нашим представлю по всей форме. Не каждый день у нас бывают родственники тех, про кого мы в экскурсиях рассказываем. Думаете, мне легко отстаивать наши выставки, новые заявки писать? Да, у нас есть Фонд помощи историческим проектам, но мысли их скрытые знаю: затевает Полина, все ей неймется, лишь бы деньги тратить. А ведь не так это, я времена связываю: дотянется ниточка из прошлого в настоящее – будущему будет проще.

Вы приходи́те в полдень в библиотеку. Конференц-зал на втором этаже, не пожалеете. Там и роскошные предметы мебели, ну да…

Правду сказать, нет у меня ни в чем нужды, ответственные посты занимала много лет, а теперь и вспоминать о том не хочу. Вроде успела все необходимое… а не успела полной грудью вздохнуть ни разу. Спешка, спешка.

Лазарет в доме шестнадцать лет был, маму и мужа выхаживала, болезни обрушились на них такие, что и рассказать нельзя, испугаетесь. Калейдоскоп невеселый…

И две смерти пережила, одну за другой. Похоронила, вечная им память, и решила с чистого листа начать, заново. Чтобы чисто и легко дышалось, вот очень этого хотелось!

Пришла в музей.

Меня и на работу не сразу взяли, боялись: что вы, что вы, Полина Сергеевна, у нас и должности для вас подходящей нет! Трудовая книжка, мол, как почетная грамота. Ну и что?! Мне сюда, именно сюда хотелось. Вначале простым экскурсоводом устроилась… – Она замолчала, и я не мешала ее мыслям. Но пауза всего несколько мгновений длилась, Полина Сергеевна энергично встряхнула головой, будто освобождая себя от воспоминаний.

– А теперь – не говорите никому, но мне весело, что иду на работу в царские интерьеры и дворцовые ковры под ногами. Когда-то боролась за оформление этих помещений, деньгодержатели в то время подобрее были, им самим так понятней. Чаще в гости к нам наведываются. Банкиры, заводчики. Как встарь – город богатых людей. Руку протянешь – смилостивятся. – Полина устала, наверное. Желание излить душу, по моим наблюдениям, усиливается к концу рабочего дня.

Мне пора, я собираюсь прощаться. Но Полина Сергеевна продолжает, как ни в чем не бывало:

– И еще тут кое-что для вас наметила. Размышляла, а самое главное-то мы с вами чуть не позабыли. По монастырям поедем?

– Я планировала, но автобусом рейсовым не получалось, а другие пути…

– Правильно, у моей сотрудницы муж по выходным дома сидит, он человек надежный и недорого подвезет, зачем вам тратиться. Целый день с вам проведет. Он за извоз много не берет.

Ну, а завтра… завтра приходите, я надеюсь, нам все удастся, – прибавила она загадочно. И долгий-предолгий взгляд куда-то в сторону.

Ох, любит Полина Сергеевна чувствовать себя Хозяйкой Медной Горы!

К вечеру я попадала в свой гостиничный номер вымотанная – и пройденными километрами, и бесконечными лестничными проемами, и беготней туда-сюда по площади у Тобольского кремля.

На́скоро жевала бутерброды, запивая их клюквенным морсом, и валилась в постель, как подкошенная. Нервный, беспокойный сон будто блуждание в невесомости, во всасывающей бесконечности сибирских пространств, темнота…

И вдруг взвыла сирена, я вскинулась – и, не допуская возражений, мне диктует радио приказным голосом, типа «от советского информбюро»: «Пожарная тревога! Уважаемые гости, вы обязаны эвакуироваться в течение десяти минут! Пожарная тревога! Уважаемые гости…» Я, натыкаясь на стулья, вслепую ломанулась к телефонному аппарату внутренней связи, он у двери в номер на стене, – хриплю сонно, непроговариваемо: «что случилось?» – и мальчик на ресепшене так же сонно отвечает: «да спите спокойно, у нас система барахлит».

Я долго потом ворочалась – в пять утра сирена ухнула! – и, наконец, неясные очертания фотографии прадеда успокоили, несколько минут спасительного сна. Черно-белое, а скорее серое фото, его темные глаза смотрели прямо на меня, а губы шептали: предан Богу и Царю, служу Отечеству, верую в Иисуса Христа.

Верую и служу, не щадя живота своего…

Когда я очнулась от накативших после фальшивой тревоги видений, солнце вламывалось в открытое окно весело и нагло. Я же опаздываю! – подумалось (в Тобольске я постоянно куда-то опаздывала, других пробуждений не было; о разнице во времени тоже не будем забывать, небольшая, но все-таки). Мигом почистила зубы, одевалась чуть ли не в коридоре, постыдное для дамы поведение.

В лифте я тем не менее стояла уже вполне упакованная, ругая на чем свет стоит самоуверенного Максима, директора и давешнего моего ночного перевозчика – мы о полуночных сиренах не договаривались!

Добрая Даша внизу объяснила, что ночью на паркинге что-то воспламенилось.

– Не воспламенилось у вас, курил небось кто-то, может, и охранник, – бросила я уже из дверей, еле попадая в рукав плаща, в Тобольске яркое солнце не освобождает от необходимости экипироваться по полной программе, к тому же неизвестно, что день грядущий мне готовит и когда я теперь в гостинице окажусь, чтобы дух перевести.

Я снова в библиотеке, да, уже поднадоевшие торжественные мраморные перила, темного дерева шкафы, стулья с резными спинками, благородные сотрудницы в длинных кофтах, стрижки каре или пучки волос, собранных сзади (Полина, конечно, им всем фору дает, ее прическа – валик на затылке, и платье, не повторенное ни разу, сегодня на ней синее в крапинку и бежевый пиджак); представители мэрии, спонсоры и журналисты собрались в конференц-зале, я что-то пропустила, но по сути пришла вовремя, Полина вскинула глаза и представила меня:

– А это…

Потом я четким и уверенным голосом говорила об Алексее Васильеве, о том, как тепло и сердечно помогают мне в Тобольске, зачем-то прибавила, что это самый чистый город из всех, мною доселе виденных. И люди в нем душевны и добры. Мне дружно аплодировали.

Как я поняла, повод для встречи – демонстрация ролика о достижениях музея. Но и я, наверное, не подкачала – солидные господа кивали одобрительно, меня фотографировали представители местной прессы, я улыбалась.

Думаю, все получилось как нельзя лучше, потому что Полина по окончании моей речи шепнула мне на ухо:

– Светлана, спуститесь вниз, к собору. Отец Зосима вас ждет.

– А кто это?

– Он очень знаменит. Тобольское чудо. Архимандрит Софийского собора, монах, местный святой. Вы ведь хотели встретиться с истинно верующим священником.

К отцу Зосиме очереди стоят.

* * *

N 66

Протокол допроса обвиняемой Васильевой Лидии Ивановны 28 августа 1933 года

Вопрос: Ваши дети упоминают о том, что царские ценности действительно вашему мужу Васильеву Алексею были переданы. После смерти вашего мужа эти ценности должны, безусловно, достаться вам, скажите, где они скрыты.

Ответ: Я не отрицаю того, что ценности действительно царской семьей переданы моему мужу Алексею, который хранил их от меня скрыто и перед смертью их мне не передал. Поэтому не знаю, где они теперь скрыты.

Записано с моих слов правильно и мной прочитано. К сему, Васильева.

Допросил*

(Архив СУ МБ РФ. Коллекция документов «Романовские ценности». Т.1, Л.74, об. Подлинник).

____________________

Подпись неразборчива*

N 65

Из характеристики ПП ОГПУ по Свердловской области на хранителей царских ценностей август 1934

Сов. секретно

…В 1918 году, во время нахождения царской семьи Романовых в городе Тобольске, священником Благовещенской церкви Васильевым Алексеем совершались для царской семьи церковные обряды и молитвы в доме царской семьи. Благодаря своей ревности к монарху Васильев в семье Романовых пользовался большим авторитетом и безграничным доверием. В дни эвакуации царской семьи из города Тобольска в Свердловск Васильеву А., как надежному человеку, лично царицей А.Ф. Романовой было поручено вынести и скрыть чемодан с бриллиантами и золотом, весом не менее одного пуда. С первых дней после разгрома Белой армии на Урале и установления советской власти в 1919 году, во избежание обнаружения у него скрываемых царских драгоценностей, чемодан с этими ценностями передали крестьянину Егорову Егору Ивановичу. Последний спустя некоторое время ценности Васильевым возвратил обратно. Васильевы эти ценности сразу же скрыли в городе Тобольске.

Васильев А. в 1930 году после продолжительной болезни умер, и все ценности, по показанию арестованного нами Васильева Александра Алексеевича, скрываются семьей Васильевых, но кем персонально, последний не указывает, утверждая лишь следующее:

«Мне хорошо известно, что „романовские“ ценности моим отцом были получены, и я убежден, что хранит их моя мать, но она, как я думаю, отдаст их только тогда, когда будут требовать от нее мои братья и сестра Елизавета».

Факты скрытия Васильевым ценностей бывшей царской семьи подтверждают, кроме брата Васильевых – Александра Алексеевича, Егоров Егор Иванович, служанка дома Романовых Кобылинския К.М., личный писец Николая Романова – Кирпичников.

Пом. Нач[альника] ЭКО ПП ОГПУ по Свердловской области Начальник 6-го отделения ЭКО ПП Ермолаев, Шумков

(Архив СУ МБ РФ, Коллекция документов «Романовские ценности» Т.2. Л. 51. Подлинник).

N 91

Постановление о сдаче дела в архив 9 февраля 1941 г.

Г. Свердловск

Я, Старший оперуполномоченный – ЭКО УНКВД по Свердловской области – Сержант государственной безопасности – Березин, рассмотрев агентурно-следственное дело N 2094 – «Романовские ценности» в 3-х томах на 704 листах – на Ужицкую Марфу, Корнилова Василия Михайловича, Кирпичникова Александра Петровича, Васильева Семена Алексеевича, Володину Прасковью Архиповну, Елисину Марию Матвеевну, Аксенову Пелагею Андреевну, Карпову Салфалиду Влоховну, Николаеву Викториану Владимировну, Кобилинскую Клавдию Михайловну, Печекоса Константина Ивановича, Уткину Анну Яковлевну, Васильева Александра Алексеевича, Васильева Георгия Алексеевича, Васильева Семена Алексеевича, Васильеву Лидию Ивановну, Васильеву Елизавету Алексеевну, Егорова Егора Ивановича, Мережникову Анну Павловну, и найдя, что указанное дело представляет оперативную ценность, в настоящее время использовано быть не может, постановил:

Дело N 2094 – «Романовские ценности» в трех томах на 21 человека, сдать в 1-й спецотдел УЕКВД по Свердловской области – для хранения в архиве.

Ст. оперуполномоченный ЭКО УНКВД по Свердловской области сержант государственной безопасности Березин.

(Архив СУ МБ РФ, Коллекция документов «Романовские ценности» Т. 2. Л. 51. Подлинник).

Ничего не выяснили, дело сдали, а с моим прадедом все гораздо интересней было, чем принято о том времени думать. Схемы не работают. Раз священник – значит, расстрелян. Один расстрелян, другой до момента разрушения церкви преспокойно работал в ней. Благовещенскую взорвали в 1929 году. Вплоть до последнего дня Алексий Васильев был ее настоятелем. По странному совпадению, после уничтожения церкви он умирает. В том же году, и не «после продолжительной болезни», а от разрыва сердца.

* * *

На самом деле никто меня не ждал. В соборе пусто, и я смешно приставала к служителям храма с уверениями «вы знаете, Полина Сергеевна мне обещала, что…»

– Не знаем, – отвечали мне старушки у входа, – отец Зосима позже будет, а когда – неведомо. Служба у него в пять, а если молится, то до того времени его не увидите.

И ожидающие о. Зосиму понемногу собирались, преимущественно молодые люди, и дети с ними, их никто не утихомиривает. Бегают, служба еще не началась, но не шумят. Рядом со мною парень с молодою женой и дочкой, за советом пришли, как он мне объяснил.

– Вы ждите, святой отец захочет с вами поговорить – сам к вам и обратится. Он не со всеми говорит. В Тобольске Софийская церковь – место широко посещаемое. По притвору я семенила в джинсах – мне из специальных припасов выдали юбку и огромный платок: нельзя в храм с непокрытой головой. Свечи продают у входа – 2 рубля, 1 рубль, иконки, библии и церковные календари, всем этим бабульки малюсенькие торгуют, они на одно лицо, и нет никакого на лицах выражения. Не разберешь: они раздражены или испытывают симпатию.

Указали мне дверь, скрывающую внутренние комнатки, там келья и трапезная, архимандрит готовится к богослужению. Стойте и ждите.

Вышел наконец священник – небольшого росточка, худой до истощения, черная ряса на нем, ни на кого не глядя, прошуршал мимо – и скрылся в алтарной части. В правой стороне храма собрались верующие. Судя по всему, веровали они истово – тут же упали на колени и бессчетные били поклоны до земли, осеняя себя крестом.

Священник стоял спиной к собравшимся, до меня доносился только его ровный голос.

В левой части храма готовились девушки-хористки, вот они запели удивительно чистыми и тонкими голосами. Взмахи рук капельмейстерши, но впечатление, что они держали ритм самостоятельно, интонировали сложные арии, не фальшивя. Я невольно заслушалась. В православной молитвенной песне смирение и мольба.

В конце – высокие ноты, длиннейшие фразы на одном дыхании. Солистке бы в оперу, неуместное подумалось. Голос отца Зосимы звучал более часа, в нужные моменты включался хор, и было в девичьем пении что-то языческое, искреннее и непостижимое, голоса вытягивали бесконечные мелодии, запредельно долго и высоко-высоко.

Гармонии службы красоты невероятной. Обычный ведь день, не праздничный. И коленопреклоненная паства, согбенные спины, лбы в деревянный пол. Не было ощущения искусственности, в этом городе я впервые увидела храм божий, где молитвенный экстаз не был показным.

Люди освобождались от греховных помыслов, от суеты отгораживались поклонами, защищались от суеты и порчи.

Отец Зосима будто дирижировал исподволь, направляя богослужение.

Служба закончилась, священник осенял верующих крестом, к нему мгновенно выстроилась очередь для частной беседы. Зосима выслушивал каждого, не торопясь отвечал на вопросы. Я застыла, созерцая ритуал. Когда архимандрит поравнялся со мной – осмелилась спросить, могу ли я надеяться на личную встречу.

– Приходи завтра в одиннадцать. Тебя зовут как?

– Светлана. Мой прадед работал когда-то в Благовещенской церкви. Васильев Алексий, настоятель.

– Ты приходи завтра. Сейчас молитва у меня вечерняя. А ты поклонись святым мощам отца Гермогена. – Рукой повел: – Вон там.

Я долго стояла над святой ракой с чернеющими сморщенными останками. Выполнила, что отец Зосима наказал.

Огляделась еще раз, собор необычайно красив изнутри. Отделан любовно, золотые оклады икон. Сверкающий иконостас, чаши со свечами, растекающийся запах ладана. Число собравшихся на службу уменьшалось, я тоже тихонько направилась к выходу, оставив в сундуке, доверху набитом предметами одежды «для неподготовленных посетителей церкви», юбку с завязками и платок.

В задумчивости потом двигалась к смотровой площадке, очень хотелось на те дома посмотреть, что внизу.

На скамеечке по пути следования, у музея, мой давний знакомец сидит – на этот раз в полной экипировке Кота Бегемота. «Ничего не делаю, примус починяю», – ну да. В точности.

И глаза кружка́ми темных очков скрыты, тросточка при нем и потертый кожаный портфель, тоже черный, естественно. Володя будто специально меня дожидался. А может, и правда ждал:

– Хочешь, спустимся по ступенькам? Пройдем по улочкам к губернаторскому дому – у меня ключи есть, я раздобыл. Покажу тебе, как комнаты Царской Семьи выглядели. Но ремонт там, ты помнишь. Так что визит – секрет.

– Пойдем, конечно. Ты знаешь. Я сейчас службу в соборе слушала. Впервые так хорошо мне было в церкви. Никогда раньше не видела, чтобы верующие молились так истово. И до сих пор мне голоса хористок слышатся, удивительные голоса! То ли плачет, то ли исповедуется, экстатическое пение.

– Студентки нашего колледжа искусств. В Софийском соборе, конечно, лучшие поют. И верующие. Да у нас весь город богомольный. Традиция. В городе 19 работающих церквей! А когда-то было 33.

Люди по субботам и воскресеньям идут в Божий храм, а главное – они задают вопросы. То, что за неделю накопилось, нужно непременно священнику сказать. Советуются. Тобольские храмы вовсе не декорация.

– Володя, об одном спросить бы у кого-то, да не у кого. Меня смущало и смущает в людях, называющих себя верующими, это ожидание непременного (а часто и требование: «помоги немедленно!») – вознаграждения от Господа. В обмен на веру. Я помолилась, и Бог мне помог. «Боженька меня спас», как говорит одна моя знакомая, очень часто. А если не помог, «не спас» – не молилась бы? И вот это ощущение избранности: «Я верую!» Любовь ко всему человечеству в целом и к себе… а к конкретным «остальным людям» – нечто вроде презрения. Никогда не обращал внимания? А ты верующий, Володя?

– Я краевед. В документах роюсь. Информацию накапливаю. Эта работа мне нравится.

Не могу назвать себя верующим – и неверующим тоже не могу.

– Как и я. Да, мы говорили об этом, что это я… В общем, настроение у меня благостное. И воздух этот, сгущенный в низине, – нежным кажется, обволакивающим.

– Это сырость, Света. У нас сыро по вечерам.

Дом Свободы, двухэтажное белое здание, благородно возвышающееся на площади, закрыт на реставрацию, меня еще Полина предупреждала – внутрь не пускают никого, но если Владимир решится… то мы на все закроем глаза и никогда ничего не узнаем. – Она улыбалась с невинной лукавинкой, как всегда.

– Музей Романовых собираются открывать. А у меня особые воспоминания. Год назад кино тут снимали.

Из видавшего виды портфеля Володя извлек связку ключей. Мы приблизились к дверям, Кот Бегемот позвенел железками, наконец нашел нужные – и два тяжелых замка, один за другим, открылись без труда.

– По секрету скажу – у меня ключи всегда при себе. Я там даже ночевал как-то. Тогда кино снимали, я с группой день и ночь, неотлучно. А теперь ремонт, реставрация. Обидно – там теперь ненастоящее будет. Мебель заново делают по чертежам. По-богатому. Долго совещались, решили не пугать посетителей обветшалостью. Тобольск, как ты заметила, город богомольный, люди здесь добрые. Осторожнее, пылищи много, старайся на вычищенные половицы наступать.

Мы бродили с ним по коридору, входили в комнаты, мне казался сном этот вечер. Знаменитый балкон – Царская Семья в изгнании дышала свежим воздухом, здесь изможденная Царица в непременном кресле на колесиках наблюдала за любимым ею народом, о спасении которого она страстно мечтала. О спасении России думала.

Царица была дама деятельная. Властная. Но во время ссылки – тихой и скорбной сделалась.

Вначале они выходили свободно, потом Дом забором обнесли – слишком большое оживление начиналось вокруг губернаторского дома, люди шли поклониться Царю-богопомазаннику, поприветствовать. Впрочем, Царя приветствовали в Тобольске повсюду, из-за чего передвижение Семьи по городу резко ограничили.

Из воспоминаний Татьяны Мельник-Боткиной, дочери лейб-медика Евгения Боткина: «По воскресеньям Их Величествам разрешали ходить к ранней обедне в храм Благовещения, находившийся в нескольких шагах и в который можно было пройти через городской сад, почти прилегавший к загородке около губернаторского дома. По всему саду расставлялись в две шеренги солдаты, между которыми проходили Их Величества и свита. Эта радость иногда омрачалась огромным стечением народа, стремившегося увидеть Царскую Семью».

Государь в своем дневнике 8(21) сентября писал: «Первый раз побывали в церкви Благовещения, в которой служит давно наш священник. Но удовольствие было испорчено для меня той дурацкой обстановкой, при которой совершилось наше шествие туда. Вдоль дорожки городского сада, где никого не было, стояли стрелки, а у самой церкви была большая толпа! Это меня глубоко извело».

Крепкий балкон, но работы ведутся, Володя предупредил – он не ручается за надежность перекрытий, лучше от дверей не удаляться. Я не удаляюсь.

Отсюда они смотрели на церковь. А маленькая девочка Лиза из дома при церкви все высматривала, не покажется ли Цесаревич. Хоть на миг.

– Володя, а ведь драгоценности зарыты где-то поблизости, я чувствую это. Мне казалось, что в лесу – но нет…

– Света, у нас тут где ни копни – что-то да находится. Дорогу строили, рабочий ямку рыл, один на один с лопатой. Во что-то твердое инструментом попал. Там статуэтки, ковши, посуда. Золото скифов обнаружили, древнее захоронение. Раньше черные копатели, их «черными археологами» называют, ломом да кирко́й врубались в любые возвышения, потом с металлоискателями бродили. Чего только не находят! Сейчас меньше ковыряются, в тюрьму загреметь – плевое дело. Я не об этом. Тут земля – сокровищница. Скифское золото, гагаринское, татарское, царское. Уже не ищут. Устали, и неприятности одни от этих находок. Еще один секрет: в Сибири тайной больше, тайной меньше – сумма не меняется. Мне интересней узнавать, как люди жили, какие характеры у них… я собиратель историй. Предметы – пустые хлопоты.

Он аккуратно закрыл балконную дверь, взял меня за руку и увлек за собой – пойдем, я тебе единственную отделанную комнату покажу, место для общих сборов.

Мы двигались по коридору, и он безостановочно рассказывал.

– Всего в доме восемнадцать комнат, Семья занимала восемь. Ванная и туалет, о которых так много написано, – и оскорбительные слова на стенах солдаты оставляли, и надзирали за девушками во время утренних и вечерних процедур. Но там пыль и строительство, мы туда не пойдем. А вот кабинет стоит внимания, он доступен для нас с тобой. Только для нас.

Царь своего любимого Лескова вслух читал, не только его, конечно, и Конан Дойля, и Библию, список литературы обширный. По вечерам – непременные молитвы, Романовы веровали истинно. Хотя все эти разговоры о предсказаниях, которые их так интересовали, меня настораживают, это особая тема. Веровали истинно, сомнений нет.

Здесь и чаепития, и беседы. Службы церковные проводились, когда церковь Семья уже не посещала, не разрешалось. Есть разные свидетельства, как именно императору жилось в Тобольске, но воссоздают праздничный вариант: Тобольск – ангел-хранитель Царской Семьи.

Интерпретации, бесконечные интерпретации, нет ничего, что можно утверждать наверняка. Каждый отстаивает свою версию. Главное – версию себе выбрать из множества. Потом ее железно придерживаться, доказательства для самых противоположных мнений находятся.

Смеркалось, но разглядеть очертания предметов пока еще возможно. Комната просторная. Основательный письменный стол, небольшой столик грецкого ореха, изящно инкрустированный, – для игр в шахматы и послеобеденного чтения. Распорядок дня в семье соблюдался тщательно.

У стены стоял черный кожаный диван. Подозрительно новый.

– Наверное, недавно привезли? – спросила я машинально.

– Света, его специально изготовили, как и всю остальную мебель в комнате. Не оптовый продукт, штучный. Если бы ты видела, в какое плачевное состояние пришла подлинная мебель, ты бы не удивлялась. В кино реальность воссоздают, я сам немного поспособствовал однажды. И в музее конструируют, но дают посетителю полную иллюзию, что он в самом настоящем Доме Свободы. Мало ли, пыль вытерли, обновили. В Екатеринбурге Царю было плохо – вот там и дом Ипатьевский снесли, никаких экскурсий по местам трагедии, зачем людей волновать? А здесь Царю было хорошо. Ну, допустим, это правда. Есть фотографии с дровами бесконечные, он перед балконом маршировал – благо забор поставили. А суть в том, что он к движению привык. Мы вот рассказываем, что Царская Семья по городу свободно гуляла. А не было такого. Только внутри двора. Вот он и маршировал – сложен атлетически, вымуштрованный солдат, спортсмен и акробат, он не хотел превратиться в развалину, на спасение при жизни надеялся. Не о спасении на небесах грезил, а о вполне реальных людях мечтал, что придут и спасут Царя-батюшку. Никто не пришел.

Один Гермоген его пытался спасти, за что и поплатился. Триста всадников, истово ожидаемые Царицей, так и не пожаловали. Она ведь почему в кресле передвигалась? От обездвиженности ноги стали отказывать. Проблемы с желудком непередаваемые, боли. Ни прогулок, ни любимой яхты «Штандарт». И Цесаревич Алексей невыразимо страдал, ему тоже движение необходимо, он однажды в знак протеста стал по перилам вниз съезжать прямо на улицу. Подвижный мальчик. Съезжал, пока не ушибся сильно, и снова слег. Сказки рассказывать будут разные, а правда груба: все, что после отречения последовало, – трагедия и катастрофа, от первого до последнего дня.

– Бабушка мне рассказывала, что дочки царские бритые приехали, после тифа. Нигде не могу подтверждений найти, их только с длинными косами по плечам изображают.

– Опять-таки интерпретации. Снимков множество. Любой берут, подписывают – великие княжны во время ссылки в Тобольске, – и есть иллюстрация в книге. Нечистоплотность авторская. Да какие они авторы? Та же камарилья, что ославила Царицу немецкой шпионкой, а Царя низвергла до карикатурных характеристик: слабоумен, безволен. Слабоумие тогда Россией овладело, и не в последний раз, к сожалению, – аристократы и интеллигенты подыгрывали авторам жестокого сценария развала страны. Только ослабь поводья – и лошади понесли. Да он и не ослабил, нет. Николай II, при всех его недостатках, был человеком твердой воли и крепкого разума. В момент отречения – да, устал. Смертельная усталость, закончившаяся гибелью империи. И сам монарх убиенный, и семья его уж сколько лет – герои трагедии, достойной шекспировского пера, ты права была. Нет, куда круче сюжет.

– Ну, вот ты и согласился: вполне шекспировские страсти. Я все жду, когда закончится поток документальных расследований, художественных романов и напишут великую трагедию погубленной любви. Одно правда – Царь Николай беззаветно любил Царицу Александру, супругу свою венчанную, и пятерых детей.

– А Россию – любил? Ладно, пьеса еще не написана, а мы отвлеклись. Бритоголовые царевны. Верно. Они ведь сюда после жесточайшей кори приехали. Тогда то ли лекарства с ртутью были, то ли из предосторожности, – но остригли их полностью. Есть фотографии – пять прелестных головок, все пятеро – обриты наголо. Бабушка твоя верно говорила.

– Мало она говорила, но ни слова лжи. (Внизу: из семейного архива автора. Единственное сохранившееся фото Елизаветы Алексеевны Васильевой-Гребениковой)

Бегемот уселся на черный диван, только лицо белело, поневоле вспомнилось про черную кошку, которую трудно найти в темной комнате. Время к ночи, но свет еще пробивается в окна, силуэты различимы. Силуэтный, но вполне осязаемый Володя коснулся моей ноги, закованной в джинсы, – прошу садиться, место рядом есть! Да я и не против, устала смертельно, такой длинный день, но за ногу-то зачем? Я потеряла равновесие и рухнула на Володю со всего размаху. Тут же попыталась вскочить – извини за неловкость, ах, какая неловкость! От моего Кота Бегемота я никак не ожидала действий решительного соблазнителя, но он настойчиво меня удерживал, колено уже на внутренней стороне бедра, ого! Захват прямо-таки профессиональный. И губами тянется к шее, я чувствую сбивчивое дыхание, ничего себе посидели на эксклюзивно изготовленном диване Императора!

Ладонью со всего размаху, не успев осознать свои действия, я вмазала ему по физиономии: идиот! – задела очки, они звонко упали на пол, он нагнулся за ними вниз, а я вскочила, как ошпаренная. Нет, очки не разбились, сейчас стеклами называют особый вид синтетического сплава, изделие в результате куда надежней.

Уморительно смешно и нелепо!.. «Хочешь, я покажу тебе дом изнутри?»

Романтик краеведения, в тюремном замке он ночевал прямо в карцере, в не открытом еще доме-музее Романовых тоже, а сейчас вознамерился переночевать не один. Я-то тут при чем? Лицо его мне нравилось, Кот Бегемот стильный, забавный, вовсе не глуп.

Но я очень обижаюсь, когда действия подобного рода происходят без моего на то согласия. «Я прочитал в ваших глазах, что желания наши обоюдны». Он вполне мог бы такое сказать. В книге читает весь день, потом в чьих-то глазах страницу за страницей переворачивает, связь с реальностью двести лет назад потерял, какая самонадеянность! И почему я вечно привлекаю к себе подобные ситуации?

Опрометью вылетела из Корниловского дома и понеслась по улице, направление к лестнице я помнила.

– Света, Света, ты зря, ты неправильно меня поняла! Подожди, ты заблудишься! Ты же дорогу не найдешь! – слышалось позади, но ему двери нужно запереть, там два, да, два замка навешано, зато уверен теперь, что я никому об этом никогда не расскажу, предупреждал ведь: у нас тайное посещение исторического объекта, закрытого для посторонних.

– Я найду дорогу, Володя! Я просто очень спешу, мне пора! – кричала я ему в ответ заполошным голосом Золушки, сверкающая карета которой вот-вот превратится в тыкву.

По ступенькам я не взбежала, взнеслась. И ветер дул мне в спину, помогая и направляя. Подгора, надгорная часть, мимо кремлевских стен я летела в гостиницу. Когда-то я соревнования выигрывала безо всяких тренировок, бегаю быстро, это помогает выпутываться из самых неожиданных ситуаций, я и в лифте продолжала бег, поднимаясь на свой этаж. И спала в ту ночь крепко, кошмары не мучили.

К храму на следующий день я успела вовремя. Божественная литургия в Софийском уже началась, из репродукторов над площадью доносились невозможной красоты голоса, преобладали на этот раз мужские. Все пространство площади заполонили басовые, будто насупленные звуки солиста; в паузах вступали женщины-хористки.

Монотонный речитатив – голос проповедника, слова молитвы. Неслыханная ранее стройность церковной службы, разливающаяся над городом как благая весть, я застыла и слушала – глядя вверх, на беременное перистыми облаками небо.

Служба длилась и длилась, и когда я вошла наконец в церковь, зазвучали финальные песнопения.

Платок и юбка на мне свои собственные, я предусмотрела.

Вдруг наступила тишина, отец Зосима семенит к служебному помещению, но его ожидаю не только я – здесь принято располагаться так, чтобы глаза архимандрита увидели тех, кто жаждет общения. Молодая пара уселась на скамеечке, они со святым отцом о чем-то негромко говорят, мне показалось, что он дает им наставления на манер родительских. Позже оказалось, что я права. Врученные мне листовочки с грифом «по материалам Тобольской духовной семинарии» подробно рассказывали, как именно строятся отношения в семье. Для тех, кто не в курсе, раскрываются секреты счастливой семейной жизни: «В любви нужна особая деликатность. Жена всегда должна заботиться больше всего о том, чтобы нравиться мужу, а не кому-нибудь еще. Пусть дом ваш будет как сад, где радость звенит в голосах ребят и детство наполнено счастьем».

Замечательно. Не поспоришь.

Дошла очередь до меня. Теперь я сижу на скамеечке с отцом Зосимой, и вот незадача – мне значительно интересней его рассматривать, чем задавать вопросы «со значением».

Да и какие у меня вопросы?

Впрочем, эти несколько «почему?» пришли будто сами собой, на самом деле давно меня мучившие. Я не хотела об этом говорить, но вырвалось:

– Почему столько насилия в мире? И почему история православия, да и вообще история религии – сплошные казни и войны, почему столько крови льется во имя Христа, проповедовавшего любовь? Завещавшего, – сейчас я церковные листовки цитирую, а отцу Зосиме я эти две заповеди рассказала как помнила, наизусть) – «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостью твоею. Это первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На этих двух заповедях утверждается весь закон и пророки».

– Человек слаб. Человек страстен. Потому кровь и насилие. Бог ни при чем.

А тебя как звать-то?

– Светланой. Мой прадед – духовник Царской Семьи в Тобольске в 1917 году.

Я сюда приехала, историю на месте осваиваю. Чтобы понять, или попытаться хотя бы понять, каким он был. Отец Алексий Васильев, настоятель Благовещенской церкви.

– Да тут столько церквей, а Благовещенская закрыта, потом разрушена, не существует ее. А точно он там служил? Записи разве сохранились?

– Точно, святой отец. Нашла я «Клировые ведомости», там о нем сведения.

– А похоронен где?

– В Омске. На кладбище в Омске. Он в 1930 году от сердечного приступа умер – на пароходе по пути в Омск.

– А, ну значит, не замучен большевиками. Я занимался священниками, принявшими мученическую смерть. В Абалакском монастыре групповое захоронение сделали. А его там не помню, потому и спросил.

Многих убили в то время. Твой, значит, живехонек остался. Своей смертью помер.

– Вы каждый день беседуете с верующими, вас часами дожидаются. Глядя на человека, просто глядя ему в глаза, вы можете многое о нем сказать. Так?

– Да ну что я могу сказать? Это святые могут, они раз в столетие бывают. Было два старца в Тобольске. Раньше. Я – монах и священник. Я могу говорить с людьми. Говорить о людях не могу. Ты сама-то крещеная?

– Нет, святой отец. Время такое было, семья Васильева напугана обысками, мама меня не крестила. Ведь в младенчестве крестят.

– Да в любом возрасте крестят. Необходимость и готовность нужно ощутить.

– А некрещеных Бог не признает? Он ведь всех принимает, и падших и заблудших. Верить и без крещения можно. И жить по закону Божьему, разве нет?

– Ты покрестись, – сказал он коротко.

Он вообще короткими фразами говорил. Смотрел в глаза и видел. Я понимала, он видит что-то такое, суетному человеку недоступное для понимания.

– Полнота веры важна, в ней спасение. Полнота веры. Утренняя молитва, вечерняя. Службы церковные посещать. Через священнослужителя осуществляется связь с Богом. Священник как сосуд, верой наполненный. И укрепляет тех, кто духом ослаб. Ты возьми вот наши записи для тех, кто в церковь приходит. Тут обо всем сказано коротко. И о таинстве евхаристии. Почитаешь, подумаешь.

И покрестись, тебе необходимо. Будешь жить правильно.

– А сейчас – неправильно?

– Мне молиться пора. У меня распорядок строгий. А ты покрестись, – повторил он и мелкими шажками направился к двери.

Худенький, иссушенный, лицо тонкой кожей обтянуто, бестелесный вовсе.

Зосима вдруг обернулся и подозвал меня, над дверью висела икона Святой Троицы.

– Ты видишь – чаша на иконе этой написана. Святая Троица, полная чаша, видишь – склоненные головы образуют линию единую. Ничего случайного. Бог дух, Бог отец, Бог дух святой. Совершенная композиция, благословение на ней. Человеку не дано такое совершенство увидеть без Божьей помощи. Понимаешь? Ты покрестись.

Прошелестела широченная ряса, Зосима скользнул к себе в келью, молиться.

Дверь закрылась, я стояла перед нею и вчитывалась в распадающиеся листочки, они не были сшиты, а бумага тонкая, наподобие газетной.

Строки от евангелистов: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого духа; учи их соблюдать все, что я повелел вам; и се Я с вами во все дни до скончания века» (МФ. 28, 19). «Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк, 16, 16.).

Слова Господа, что «зерно не оживет, если не умрет» (Ин, 12, 24), или «кто не несет креста Моего, не может быть Моим учеником», или сказанное Никодиму: «кто не родится от воды и Духа, не может войти в Царствие Божие» (Ин. 3, 5) не остаются без свершения… Для достойного принятия крещения нужны вера и истинное покаяние…

Поздновато, наверное, принимать крещение. А вдруг покаяние истинным не выйдет? Меня же никто каяться не учил. И непонятно, в чем именно я должна каяться и как долго? Вспоминая каждый прожитый день или только за отчетный период, обозначенный священником?..

Потому и обряд евхаристии – во младенчестве предпочтительно производить. Невинное дитя, окропленное святой водой, хотя и ему уже есть в чем каяться.

Зачато дитя во грехе. Как с этим быть?

Разве я не могу читать евангелистов самостоятельно? Мне не нужны посредники, интерпретаторы. Не уверена, что меня хватит на строгое соблюдение постулатов. Красоту евангельских текстов и чистоту псалмов я чту и ценю, но церковь словно боится меня оставить без присмотра. Невразумленное создание, буду непотребное творить – и на бумажных листочках с буквами наставники стараются все предусмотреть. Инструкция от Тобольской духовной семинарии меня настойчиво предупреждает:

«Смысл брака в том, чтобы приносить радость. Целью нашей жизни является духовное преображение и обновление. Оно осуществляется не только нашими усилиями, но в особенности нашим таинственным соединением с Богочеловеком Иисусом Христом – источником жизни. Таинство, в котором это соединение осуществляется, именуется Причащением, и происходит оно во время Божественной Литургии».

И наконец, «В крещении человек освобождается от смерти, сначала духовной, потом и телесной» – заверяют меня, снова пугая чуть ниже:

«Оккультизм, гадалки и предсказатели, телевизионные передачи непотребного содержания, посещения мест для развлечений и просмотр произведений искусства, где религия трактуется, не следуя букве слова Божьего – грех» (а что она, эта буква? и это слово? Сколько крови невинных пролито из-за бесконечных религиозных войн, из-за попыток настаивать на единственно верном прочтении Библии, почему я не могу относиться к Книге книг как к тексту, который могу осмысливать?)

Церковные распадающиеся листки:

«Скучная вещь статистика, и не всегда добропорядочная. Но и она очень уж настойчиво и убедительно твердит, что количество абортов, разводов, преступлений и самоубийств, число наркоманов и больных СПИДом увеличивается из года в год. Опять парадокс – противоречие между желанием и реальностью. Итак, согласись, любезный друг, все мы – глубоко больные люди. Это самоочевидная истина. Спасение связано с верою во Христа и осознанием своей греховной испорченности и желанием исправить свое поврежденное состояние через исповедание своих грехов и очищение своей совести».

«Никаким грехом не гнушается так Бог, как непотребством (развратом), – говорят Святые Отцы. Развращенный человек как бы вывернутый наизнанку, бесстыдно выставляющий наружу постыднейшее. Помните, дорогие наши соотечественники и соотечественницы: половая жизнь до и вне брака есть разврат и именуется смертным грехом блуда у тех, кто не потерял еще христианскую совесть. Вступая в плотские отношения до брака, вы калечите себя и своих будущих детей, обрекая последних на врожденные неисцельные болезни».

Листков очень много, наверное, именно так и дóлжно вразумлять сомневающихся. Тезисно для непосвященных.

Но почему читателя подозревают в слабости разума? Опасаются, что более сложные рассуждения посетителям церкви не понять? Определенно, Книга Нового Завета, входящая в число посланий апостола Павла и обращенная к христианам малоазийского города Эфес, написана куда лучше, но это я так, в дополнение и к слову:

– «Испытывайте, – говорит нам Господь, – что благоугодно Богу, и не участвуйте в бесплодных делах тьмы, но и не обличайте.

Ибо о том, что они делают тайно, стыдно и говорить» (Послание к Ефесянам 5:9–12).

Часть вторая

Монастыри

Среда, середина недели, в полдень я погрузилась в голубенький «Фольксваген» Виталика, присланного Полиной Сергеевной, продолжавшей мне симпатизировать. А я продолжала ее симпатией бессовестно пользоваться. Впрочем, у меня и выхода другого не было, растерялась бы и потерялась.

Наверное, она меня просто жалела. Или… В общем, водитель-сопровождающий для визитов в монастыри подан, возник из ниоткуда…

Виталик росту невеликого, но основательный, а главное – покладистый. Он муж музейной сотрудницы, работает в местной полиции. В свободное время, которого у него предостаточно, Виталик кастрюлит на нежно-небесном авто. Бомбилой его не назовешь, «кастрюлит» точнее будет – выезжает он крайне редко, только по специальным просьбам хорошо знакомых людей, перевезти кого-то нужно. То страждущего в больницу подвезет, то доставит домой уже оздоровленного; компьютер в ремонт, собачку к ветеринару. Или, как со мной, – экскурсионное обслуживание любопытствующей, но такие случаи редки. Тобольску давно нужен свой аэропорт, число туристов увеличится (хотя гостиницы в центре города на каждом шагу, и не пустуют).

Три тысячи рублей – и мы сговорились, что едем в оба монастыря, мужской и женский. Ворота Иоанно-Введенского раскрылись первыми – так выпало, он ближе расположен. Странно, я именно так и планировала, когда мы отправились в путь. В мыслях своих планировала, про себя.

День жаркий, дорога петляла между деревьями, и минут через пятнадцать мы оказались у железных, слегка покосившихся, грубо выкрашенных синей краской ворот, которые открыла нам небольшого росточка женщина в черном платке. Скороговоркой тут же принялась исторические и хозяйственные подробности разъяснять, провожая к монастырскому храму – там вам больше расскажут! И тараторила по пути: да, у нас тесное хозяйство, сами за порядком следим, сами готовим. Чудотворная икона Абалакской Божьей Матери вначале здесь находилась, потом ее от нас увезли. Будто бы икона силу потеряла, иконы ведь подвержены изменениям, есть период активности, есть потеря энергетических потоков, Божий дух покидает изображение.

Виталик плелся позади, потом уселся на лавочку – монастырская территория старательно вычищена, неказистые строения перемежаются с новыми постройками, дорожки заасфальтированы, изогнуты спинки парковых скамеек, выкрашенных в желтый цвет, растянувшихся по одной линии вдоль детского приюта с нежно зеленеющей кровельной крышей, основательное, красного кирпича здание – массивная центральная часть, продолжающаяся вытянутыми крылами пониже, широко раскинутыми в обе стороны. Прибежище для сирых и покинутых выглядело вполне современной гостиницей с хорошей отделкой.

Видно, что строили и реставрировали помещения разные организации и в разное время, с миру по нитке. Но в целом – ухоженная обитель, тихая гавань, где мир и покой. Скромный чистенький храм, стареющая монашка отмахнулась от моих вопросов:

– Вот открытки покупайте, в них история монастыря изложена.

– Да мне бы с монахинями поговорить.

– Поговорить? А что с ними разговаривать? Мы без разрешения игуменьи… Нет, я не могу ничего рассказать. А что вы хотите знать?

Я не успела ответить – из двери, почти вросшей в землю и скрытой деревьями, как раз напротив входа в церковные помещения, вышли две монахини, постарше и помоложе.

Уселись на заменяющий скамейку простой выструганный кусок доски на подпорках, и молчат. Та, что постарше, – молчит насуплено, сердито, а та, что помоложе, – улыбается мне одними глазами. Круглоликая, в платках двух цветов – сером темном и сером светлом, оба затейливо повязаны вокруг головы. На ней серая же свободная рубаха из домотканого полотна, черный войлочный жилет и широкая, с фалдами понизу, длинная юбка в пол. Я невольно отмечаю, что девушка хороша собой и грубое одеяние ее не портит.

Насупленная монахиня поднимается и коротко объявляет: «Маргарита вам все расскажет. Она умница и любит поговорить. Осведомлена. А я к себе пойду, дела у меня», – и просеменила мимо почти неслышно, за дверью исчезла вмиг.

Девушка смешлива, у нее маленькие нос и рот, ясные чистые глаза. Тоже серого цвета, как странно. Я пытаюсь определить, сколько ей лет (на вид 26–29), она совершенно не смущена, держится на удивление естественно и просто. Не сплетничает, а именно говорит со мной. С человеком, возникшим откуда-то из-за крепких ворот, ничего о монастыре не знающим, пребывающим в глубоком недоумении – как здесь живут люди, чем заняты.

Я стою – и Маргарита тоже встает, мы разговариваем долго, и почему-то так естественно говорить здесь, стоя почти у самых дверей храма. Чуть поодаль, в тени раскидистой липы.

Маргарита на редкость словоохотлива, с готовностью рассказывает мне обо всем подряд. Почти без пауз.

– Вначале, от 1654 года история, был мужской монастырь, потом его расформировали, и теперь женский, называется Иоанно-Введенский. То есть мужской монастырь разорился и здесь было очень глухое место, оторванное от всего. С тех пор еще одна церковь построена в честь Божьей Матери, это здание под крышей, видите? А внутри храм, его отреставрировали, и там икона чудотворная, копия знаменитой Абалакской. У икон ведь биографии, как у людей.

150–200 сестер, это очень много и по тем временам, большое хозяйство, много скотины, коровы, лошади, все-все было. Иконы они писали, вышивали, вели натуральное хозяйство. И школа мальчиков, сюда изо всех деревень приезжали. Сейчас у нас приют для девочек, они на лето уехали, там пусто.

– А куда уехали?

– Кто-то в летний лагерь для детей, а в основном – к родителям. У них есть родители, но, знаете, бывают обстоятельства, бывает, какая-то ситуация случается. Потом ситуация разрешается – их забирают. И еще тут была школа для девиц духовного сана, не знаю, что это значило в то время, учились там дети священников, наверное. Потом перенесли и то и другое учреждение в Тобольскую епархию.

Я не учила историю монастыря специально, но по рассказам составила картину. Позже точней расскажу. Когда выучу. Редко бывают у нас такие, как вы, с вопросами. В основном посмотрят со стороны, прогуляются – и уезжают. Но я знаю, что во время революции наши сестры помогали Царской Семье.

– И здесь Марфа Ужинцева царские драгоценности от большевиков скрывала?

– Да, здесь. Наши сестры просто помогали. Марфа – сестра из этого монастыря.

А теперь даже есть икона с изображением Царской Семьи, она была подарена в память о тех событиях, икона и сейчас здесь.

При советской власти монастырь был закрыт, здесь устроили детский дом, потом закрыли его, разместили воинскую часть.

До сих пор приходят рассказывать, и пожилые люди с детьми приходят – как на огородах в военное время картошку воровали у своих же. Много интересного. И те, кто служил, приходят и рассказывают, что у них тут было, в свою очередь.

Вчера был такой случай: я была в лавке и пришли люди – «вот у нас тут Серега тоже в Тобольской тюрьме сидел». Прямо за Кремлевской стеной была тюрьма. В Тобольске церкви закрыли – была в Кремле тюрьма в советское время, за оградой в одном из зданий, и туда посадили нашу игуменью последнюю.

Мария, игуменья монастыря, и еще несколько сестер, они там умерли.

Потом, в 1988 году, начали восстанавливать территорию монастыря, находили монеты спрятанные, драгоценности, клады. Тайники такие находили, на территории-то зарывали все. Говорят, тут вначале было страшно, все обваливалось. Я ведь пришла недавно.

Первой игуменьей стала Феодосия, но и духовник у нас был, он в этом домике жил, что так и назывался – Дом священника. Отец Владимир в Сургут уехал, очень духовный человек. Пока не обладает дарованиями, но будет обладать, определенно. Он в Сургуте тоже построил монастырь. Сейчас он там духовный отец.

У нас отец Зосима теперь. Но он очень загружен, и владыка очень редко его отпускает. Наш святой. Монах, и есть в нем дарования. Сила. А службы у нас отец Алексий служит. Необычный человек, медицинское образование у него, он работал директором школы. Мирской человек, но принял духовный сан.

– А вы послушница?

– Да. Но тоже есть разные виды послушания в монастыре.

Ну, так вот, первая игуменья оставалась до 2008 года. Видите вон то, с черной крышей, здание? Там была Троицкая церковь, очень большая церковь, очень. Огромное количество людей умещалось, но ее взорвали в советское время. А в царское время это знаменитая церковь была. Какая-то стена осталась от этой церкви – и к ней пристроили домик.

Потом к нам пришла игуменья Анна, она и сейчас здесь. Иконописцы уже при мне расписывали. Сделали еще один корпус, все внутри приготовили – и мы туда перешли. Мы раньше в Красном корпусе жили. Красный кирпич известкой не побелен, там внутри тоже церковь есть, Покровская. Это домовая церковь.

Когда первые сестры приехали, они там жили. Там все жили сначала.

13 девочек в детском приюте, но количество меняется. Самой маленькой было четыре года, мы в один день пришли в монастырь, ей восемь лет уже, получается.

Сестры смотрят за детьми, сопровождают девочек, вот и сейчас уехали. А учатся воспитанницы в Тобольской православной гимназии, их каждый день на автобусе отвозят и привозят. В том году одна девочка уже выписалась, в этом – еще одна. Они приезжают к нам периодически, в хоре поют. Их учили здесь, и они очень хорошо поют.

Вообще, всех нас учат петь, учат танцевать, всяким рукоделиям учат. Народные танцы. А в Тюмени иначе, там бальные танцы. И швейные мастерские есть, учимся.

В храме хоругви по обе стороны, изображение Иоанна Тобольского за стеклом, я не помню, по-моему, это был первый Покров в Храме, когда мы его вышили. У нас нашу вышивку забрали в Тобольск, а нам отдали другую. Там же мощи его.

И еще нам передавали икону – наши сестры писали Иоанна Тобольского в 1905 году, там дата стоит. Икону монастырю вернули. На доске большой. И на такой же доске сделано нами «Вознесение Господне». Был большой праздник в честь этих икон, молебен, красиво и торжественно.

А внизу – там у нас скотный двор, коровы, козы. Птица есть – куры, перепелки. Кошки и собаки бегают.

И фарфор у нас свой. Лавка наша сплошь уставлена фарфоровыми монастырскими изделиями, сестра делает, – но она в отпуске была, все распродано. Она немножко раньше вернулась, будет работать. Сестра делает форму, а сестры расписывают орнамент. Картинки там делают красивого цвета. А книги, что на полках стоят, по пальцам пересчитать можно: история монастыря, библия.

Ну, что еще? А летом мы за цветами ухаживаем, сажаем растения. Целый день заняты, но так режим составлен, чтобы у всех был небольшой перерыв. Либо на службе, либо на послушании. У каждой сестры есть правила своей молитвы, это зависит от чина ее и от духовной зрелости, матушка назначает всем по-разному.

У нас часто бывают службы в полном объеме, не сокращенные. В Абалакском монастыре – сокращенные. А у нас – полным чином. С шести до десяти утра, если есть Литургия, а нет – до девяти. Вечерняя служба начинается в пять и заканчивается в девять. В зависимости, какое послушание. Здесь есть такие послушания, которым не до службы, допустим послушница-скотница. Никуда не денешься, она будет управляться, она не может оставить животных.

Есть богадельная, где наши сестры пожилые, их тоже нельзя оставлять. Сестре девяносто один год, она видит, слышит, ходит! Но за ней нужен уход.

– А как живут сестры? Каждая в своей келье?

– Послушники не должны жить в одиночестве, это неполезно. Наши послушницы живут по двое, по трое. Иноки и монашества живут каждый в своей келье. Но и то по-разному. В комнате есть перегородка, она не сплошная. Почти до потолка, метра в полтора. Кирпичная. Мы живем с послушницей, нас «одели», мы вместе живем, потом мы тоже отдельные комнаты получим. Но некоторые монашки и инокини вместе живут, это как матушка благословит. У нас есть сестра-послушница, но, правда, она соборная послушница, она живет одна. Но дело в том, что она делает заготовки на зиму для монастыря – закатывает банки с овощами, фруктами. И приходит под утро. Огурцы, помидоры, варенье – все делает. Мастерица. Чтобы никому не мешать, ее поселили одну. И у нее такой ритм жизни, что она не может ни с кем жить.

И наоборот – есть у нас пожилые и немощные, которые поодиночке не могут.

А некоторые не могут ни с кем в одной комнате спать, ведь многие просыпаются среди ночи, потом не могут заснуть. А сестрам нужно выспаться. Какие-то заболевания, это правда, что в монастырях у многих обостряются болезни. Но об этом не говорят, молчат. Стараются молчать, по крайней мере.

У нас ряд различий – послушник, соборный послушник, это рясу одевают. Следующая ступень – инок, в иночество стригут. И меняют имя. Потом в монашество – тоже стригут, тоже меняют имя. Кого-нибудь за особые заслуги или дарования могут и в схиму постричь. У нас есть схимская монахиня. Обычно в схиму, конечно, уже очень пожилых стригут, потому что там мудрость нужна, духовность особая, она в очень пожилом возрасте проявляется.

– Схимник – это отшельник?

– Мало кто на самом деле может себе позволить быть отшельником. В схиму стригут по мере духовного роста, и это обычно происходит в старости. Когда человек бывает настолько немощен, что он не в состоянии жить отдельно.

У нас есть монахиня, она человек очень духовный. Она пришла с палочкой к Иоанну Тобольскому в Кремль, к раке с мощами… до этого она с детства с палочкой ходила, не могла почти ходить, только четыре класса закончила в школе из-за болезни. И вот она пришла к Иоанну Тобольскому в Кремль и сказала, что если исцелишь меня – буду тебе служить. И он ее исцелил.

– Как?

– Ну, она помолилась, и он исцелил ее. Все. Ушла без палочки. Когда чудо исцеления, болезнь проходит мгновенно, будто и не было. У меня тоже было такое, что меня Господь на самом деле исцелил, я еще была ребенком, в школе, и много болела, родителей не было. Мне было так плохо, что я без особой веры помолилась, и меня тоже Господь исцелил. Это происходит мгновенно. Заболевание, то, что я вот болела, – все исчезло.

– И вы пришли в монастырь?

– Не-ет! – Она повела плечиком. – Это случилось намного позже. Но исцеление происходит, как будто не было ничего. Я продолжу о той женщине, о той монашке. Из благодарности она вернулась туда, к мощам, и она служила при его раке, а тогда еще было советское время, и не было монастырей, и ни одной монахини не было в Тобольске, она была первая, которую постригли. И она была в миру монахиня, а потом открылся монастырь, и она сюда пришла. Она и сейчас здесь, в нашем монастыре. Когда чудо случилось, ей 30 лет было, а сейчас восемьдесят четыре.

И вот ее постригли в схиму в этом году Великим постом, так обычно стригут.

Конечно, она не может уже жить одна, нуждается в уходе. Она не видит, не ходит уже, поэтому она не может быть отшельницей. Так часто бывает, что схимницы отдельно не живут. Они носители духовного начала, чистые души.

– А вы сюда почему пришли?

– Я (пауза) наверно (пауза). Я пришла потому, что я захотела.

– Сами?

– Да, так сложилось. Мне очень понравился священник, я когда пришла на исповедь и мы с ним разговаривали, он мне сказал, что мне надо идти в монастырь, потому что у меня душа монашки. Я испугалась вначале. Но подумала и пришла.

– Вы здесь находите доброту, понимание или вам достаточно света вашей души?

– В монастырь приходят не за тем, чтобы искать доброту. В Евангелии написано: «Возлюби ближнего своего». Там же не сказано, что тебя кто-то обязан любить. Когда в монастырь приходят – они как в семье. Когда мы в миру выходим на люди – мы себя в порядок приводим, красимся, чтобы выглядеть хорошо. Такие все из себя, умеем себя держать. Дома ведь не редко все в порядке. Люди живут в семье, и они там раскрывают себя.

И монастырь у нас тоже большая семья. Причем у нас сложно, потому что люди разные, из разных мест, разных уголков страны, может, даже не из одной страны. Люди разных профессий, и они как семья. Мы очень тесно соприкасаемся. И такие вещи нехорошие начинают из нас лезть.

Когда приходит новый начальник в монастырь, нам кажется – почему к нам так плохо относится? Сестры чувствительные, когда кто-то приходит или уходит из монастыря – это драма. У меня тоже такое было.

Потом, когда время пройдет, многие понимают, что не сестры вокруг плохие, ты сам такой, не очень хороший. У нас страсти и грехи. Это правда, что сложнее всего себя исправить. Мы все что-то видим, чувствуем, так ведь? Но исправить пока не можем. Сестры понимают, что не зря нас Господь сюда собрал. В нас всех что-то общее есть. Мы друг друга любим. И обижаем друг друга тоже. Мы страстные, мы грешны.

Люди в одной семье живут и друг друга обижают, так ведь? Хотя и не хотят обижать. Часто бывает – от гордости, эгоизма. И на самом деле, есть вещи, которые я в себе, допустим, не замечала, но в миру так живешь, что можно чего-то избежать. А монастырь – территория закрытая. Отсюда не выйдешь.

С работы уволишься и уйдешь, надоели в семье, достали – пошел и погулял, развеялся. А здесь никуда не выйдешь. Ты можешь быть не в настроении, ты можешь поссориться с этой сестрой, а тебя потом поставят работать с ней. И ты понимаешь – нужно смиряться. Усмирять себя.

– А если заболели, вас лечат?

– Конечно. Не зря же говорят, что в монастырях болеют. Обостряются старые болезни. От перемены жизни, участи. Во многом. От однообразия… но это не однообразие, просто занятость огромная – и не та, что в миру. Посвящение Господу.

Полнота веры – огромная работа. У нас, как и в других монастырях, есть медики. В нашем сейчас нету, мы ездим в больницу. Вообще, болезни есть у всех. Нам обещал Господь скорби в этом миру и посылает разные скорби душе нашей.

Приходят все с болячками и тут что-то могут подхватить. Такие прихожане бывают, что от них заболеваем.

На самом деле нужно просто привыкнуть. Вот новая сестра, непонятна крепость ее тела, потом выясняется, что там на самом деле. У кого и что.

– А кормят вас в столовой?

– Да. Наши сестры сами готовят. Сами смотрят за детьми. Потому что у нас мало сестер.

– А готовят для всех одно?

– Если сестра не хочет что-то – она не ест. Никому специальное меню не делают.

Прийти и сказать – сделай! – никто не может. Но готовят у нас сестры хорошо. Принцип – не бросайте бульонные кубики! Все натуральное.

Приходят паломники, тоже какими-то рецептами делятся. Стараются, чтобы было вкусно и разнообразно.

– Сестры уходят из монастыря по каким-то причинам?

– Ну… Всех Господь по-разному приводит. Некоторым кажется, что он хочет, а потом выясняется, что он не готов, тогда он просто может уйти. Если молодые приходят. Если человек не верит в Бога и он пришел сюда, то он просто не выдержит. Бывает, человек понял, что он грешен, и пришел сюда очиститься.

Слова сказаны: «Стою я у сердца каждого и стучу». В жизни бывают такие события у всех, что понятно: это Божья рука стучит. Непонятно, как приходит каждая сестра, не принято об этом говорить. Если сестра не захочет об этом сказать – такой этикет у нас монастырский, – она об этом не говорит. Но если у сестры не было желания быть с Богом, она здесь никогда не сможет удержаться.

– А у вас не было желания сделать карьеру в монастыре? Ведь тут можно быть послушницей, можно быть сестрой. Игуменьей тоже как-то становятся или это само происходит? Есть, наверное, люди, нацеленные на успех, амбициозные.

– Есть, мне рассказывали, что в одном монастыре сестра пришла со словами: я сделаю карьеру. И она сделала карьеру, это был большой монастырь, там 130 сестер. Но потом ее Господь очень сильно наказал какой-то болезнью, что-то с ней случилось страшное. Не помню, какая болезнь. Но наказал. Я это просто слышала.

– А если человек делает много злого и плохого, а Бог его не наказывает?

– Я вам сейчас про это расскажу. Про карьеру. И как стригут…

Кого-то быстрей, кого-то медленней к постригу допускают. Происходит все по мере духовного роста. Духовный рост невозможно симулировать, его невозможно «изобразить». Нельзя применить какие-то усилия, как это делается в миру, и стать духовным. Потому что, если ты не готов, а тебя постригли, ничего хорошего из этого не выйдет. Закончится очень печально.

Постриг – это дело таинственное, Божественное. Не готовый к постригу человек может повредиться духовно. Это очень серьезно. Не надо стремиться в монастыре «повыше», это опасно.

Но если уже постригли – человек не может уйти из монастыря в мир. То есть он может уйти, но он приравнивается к Иуде. В давнее время, если такие люди умирали в миру, их хоронили как самоубийц, за оградой кладбища.

В постриге дают клятву Богу. И они нарушают эту клятву, предают Бога.

– Вы уже пострижены?

– Нет, я «одета». Я послушница. Послушниц одевают. Инок, монах, схимник – это уже постриг, три разных пострига. Тогда уже нельзя уйти. Сестра может в другой монастырь перейти, но это нежелательно. Ее будут больше искушать бесы, ей будет тяжелее.

– А как все-таки, когда человек делал много нечестивых поступков и ничего плохого с ним не случилось?

– Смотрите, есть такое – наказывает Бог каждого сына, которого приемлет. Наказ есть от слова «поучать», и поучение нам может быть. Наставление. Такова наша природа, и если при жизни человек не вразумлен наказанием – это считается, человек, оставленный Богом. Ему будет тяжелее пройти путь, когда душа отделяется от тела и проходит мытарства. Если он жил плохо, неправедно, то спасения ему не будет.

– А праведно для чего нужно жить?

– Вы знаете, совершают хорошие поступки для себя – есть же ведь блаженные миротворцы, они учат нас. Если вы сделаете что-то по этим заповедям, вам будет хорошо. Свет блаженства.

Высказывание – «Счастье внутри каждого человека» – взято из Священного Писания. Если перевести на мирской язык – человек может быть счастлив только сам в себе. Вот есть настоящее – мирный покой, а есть бурление напрасное, ну какой пример привести… вот как дискотека, например. Смешно, да?

Я на них раньше ходила, но алкоголь не употребляла никогда. Шутила над своими друзьями, что хорошо, если после такого отдыха есть возможность отлежаться, а то все болит на следующий день. Я в этом не видела отдыха на самом деле.

И не шутя скажу, нужно потом время, нужно «ожить». Организм очищается, дух очищается, но нужно время. Это бурная радость, такой взрыв адреналина. Потом организм освящается, нужно только отдохнуть.

А то, что дает Бог, – это покой, умиротворение. Раньше такое слово было – смир. Счастье – от слова «сейчас», это сиюминутное. То, что у вас есть, а потом уйдет. А смир – это мир и покой, гармония.

Есть присутствие благодати в человеке, если вы любое хорошее дело сделаете, то вы этот смир познаете, мир обретете, причем он не зависит ни от кого.

Бывают такие удивительные люди, я когда-то была мирская, пришла в храм и меня поразила одна женщина, у нее были такие глаза, в них было счастье и покой – и я подумала: как ей хорошо! Я подумала: как человек умеет так жить, что ему хорошо? У меня столько проблем актуальных – и с работой, и с учебой, – как она так умеет энергию распределять?

А это идет изнутри, это вообще не зависит ни от чего внешнего. И я потом поняла, уже здесь, что у этой женщины, может быть, очень много проблем. Но вот это состояние – благодать – она умеет, получая, – накапливать. И становиться святой.

Каждый человек храм духа святаго. И вот эта благодать…

Человек – либо сосуд благодати, либо дом злости.

Если вы хотите, чтоб вам было хорошо – каждый человек может эту благодать собирать. Для этого не нужно быть в монастыре, можно духовно возрастать в миру, это очень даже легко и просто. Нужно благо творить. Уклонись от зла, сотвори благо.

И нужно что-то такое делать. Хотите, чтобы вам было хорошо? Сделайте что-нибудь по заповедям блаженства. Это же приятно! Подарки дарить – хорошо. Потому что это по заповедям Божьим.

– И этого можно достичь в миру?

– Можно в миру стать сосудом благодати Божьей, достичь святости можно в миру. Благодать, вы не понимаете, в вас она всегда есть. Душа живет благодатью Божией, она всегда в человеке есть, но ее может быть меньше либо больше. Понимаете?

Благословение идет от родителей к детям, от их образа жизни зависит. Есть такая вещь – духовное наследие. Не только наследуются внешние черты, а наследуется и духовная сила, духовная защита, уравновешенность, понимаете?

Может, кто-то у вас такой был в роду, монахи или священники, тоже все играет роль. Во всех есть благодать эта святая, просто вы ее можете накапливать, а можете терять.

И зависит от того, чем больше ее, тем счастливей вы себя чувствуете, если вам по-мирскому сказать. Чем больше ее – тем больше чувствуете покоя, умиротворения, которые не зависят от того, что происходит вовне.

– А мужской монастырь для вас закрытая зона, не общаетесь?

– Матушка смотрит, чтобы мы не пересекались. Монахи к нам ездят служить иногда.

Во взгляде послушницы Маргариты удивительная чистота и ясность, наивность сочетается с твердостью и простотой. Четыре года в монастыре… а дискотеку помнит с такой отчетливостью, будто вчерашние развлечения, и под утро вернулась.

Девчонка, живущая по соседству. Нет предубеждения, растерянности или осуждения в голосе. Смирение?

Да нет, она наблюдает, ей все интересно, Маргарита делает выводы и наконец-то нашла, кому о них поведать.

И удивительно хороша собой, неужели не вернется к мирским заботам и радостям, так и будет она всматриваться и вслушиваться в тончайшие нюансы изменений своей души? Прекрасная луноликая невеста Христова.

Если б ее не было, я бы ее придумала. Но записала сказанное в точности, прямая речь.

Мы попрощались с Маргаритой, закончился перерыв. Ей пора возвращаться к ежедневным обязанностям послушницы. А я побрела вдоль узорного железного заборчика, минуя желтые скамейки, – к воротам, слегка покосившимся, реставрация монастыря еще не закончена. И по приюту для девочек прошла, он по пути справа. Чистота и основательность. Дворец.

Я начала привыкать к тому, что в Тобольске православное милосердие не выглядит жалостно. И хочешь отсутствующим девочкам посочувствовать, а не выходит.

Дворец, а не дом для сироток! Лучшее здание в монастыре. Коридор просторный, огромные окна и, опять-таки, мраморные лестницы. Комнаты для занятий, спальни. Родители с неустроенной жизнью вряд ли могут создать такие условия, потому в сложные для семьи времена детям здесь лучше, потому и приводят. В монастыре они защищены, их не обидят.

У самых ворот откуда-то вынырнул Виталик, я молча ему кивнула. По его лицу никак не догадаться, что именно он чувствует в данный момент. Спокоен и терпелив. Мы погрузились в машину, и вот уже снова замелькали деревья на обочине, до Абалакского Свято-Знаменского мужского монастыря около получаса.

Хорошо утоптанная площадка на самом краю обрыва. Быстрые воды Иртыша где-то внизу, а позади, за белым каменным забором высятся монастырские постройки – огромная церковь и храм, жилища монахов.

Сюда приезжают на машинах, оставляя их над рекой, пеших паломников не видела. Чуть поодаль стоят двое мужчин, старый и молодой, они спорят, оживленно жестикулируя. Тема их волнует, они обсуждают что-то очень важное, они будто продолжают разговор, начатый не сегодня. Они не спорят, скорее объясняют самим себе.

Я невольно прислушалась.

– Да что о политике спорить, все ведь ясно как божий день. Запад против России объединяется, мусульмане ножи точат, покоя никому нет, а все почему? Православие наше уничтожить хотят. На главное, на святое наше замахнулись… – Мы с Виталиком отошли к воротам монастыря, обрывок разговора запомнился.

Факты и комментарии

Возник монастырь в семнадцатом веке. Разрушен, восстановлен. В самые последние годы обрел законченный вид. Теперь огромная территория в полном порядке, новехонький. Внутри соборов великолепие, иконостасы невиданной красоты. Чествование чудотворной Абалакской иконы Божьей Матери стало традицией. До революции монастырь вел обширную деятельность среди инородцев Сибири.

В нем действовала даже инородческая школа, где дети татар, ханты и манси, могли научиться грамоте и получить какое-либо из необходимых в жизни ремесел. Сейчас миссионерская деятельность заключается в священнослужении иноков обители на приходах, не имеющих священников, а также в преподавании некоторыми иноками в Тобольской духовной семинарии.

Монастырь управляется наместником под руководством правящего митрополита Тобольского и Тюменского Димитрия, который является священноархимандритом святой обители.

Согласно широко распространенным легендам, в этих местах неоднократно происходили чудесные знамения. Так, в 1585 году, после разгрома дружиной Ермака близ Абалака татарского войска, Ермаку якобы явился Николай Чудотворец и объявил, что Абалаку суждено стать «жилищем Бога». Об этом гласит краткая Сибирская летопись.

Спустя несколько десятилетий, в 1636 году, местной одинокой женщине Марии явилась Абалакская икона Божьей Матери. После этого была построена деревянная Знаменская церковь. На рубеже XVII–XVIII веков здесь вырос уже целый комплекс каменных храмов.

В 1783 году в селе Абалак открыли Свято-Знаменский мужской монастырь.

По благословению священномученика Гермогена епископа Тобольского, к Царственным страстотерпцам была принесена Абалакская икона Божией Матери. Когда те находились под арестом в городе Тобольске.

Когда к власти пришли большевики, начались гонения на церковь. Все это постигло и Абалакский монастырь. Долго отстаивал свою обитель архимандрит Аркадий, назначенный указом святого Тихона Патриарха Всероссийского в 1921 году.

В 1923 году происходило насильственное изъятие ценностей монастыря, чему воспротивился настоятель. Архимандрит Аркадий и другие иноки были осуждены на различные сроки лишения свободы.

В августе 1924 года обитель была ликвидирована.

В 1925 году прошел ряд показательных судебных процессов над абалакскими монахами, расстрелы ложно обвиненных в укрывании церковных ценностей и безнравственных поступках.

«Православный монастырь – это христианская община, живущая строго по заповедям Божиим, ищущая духовного совершенства в делах христианской жизни.

Монастырь – это как бы запасные водоемы живой воды религиозного воодушевления: они питают и увлажняют иссохшие пустыни духа мирской жизни, они дают живительную влагу душам жаждущих.

Монастырь восстанавливается, реставрируются храмы. Богослужения проходят в малом храме преподобной Марии Египетской, под колокольней и в большом Знаменском соборе». (Церковная лавка Абалакского монастыря, собрано из сведений в изданиях и книгах для посетителей.)

Здесь мой прадед скрывался от солдатского гнева после рождественского молебна в самом конце 1917 (начале 1918) года.

Не знаю, что сейчас восстанавливают в монастыре, я хожу по совершенно новой и роскошно отделанной церкви, служка-волонтер предложил мне стакан святой воды – «от всего помогает», как он сказал.

Посоветовал купить исторический буклет в лавке, а говорить ни с кем без благословения наместника монахи и послушники не имеют права.

Но после общения с Маргаритой говорить с кем-то трудно. То было везение.

Без благословения наместника монастыря общаться я там ни с кем не могла, а тот отдыхал, как мне сказали. Я завела речь об отце Алексии с другими послушниками, двое из них мне показались праздношатающимися по церковному помещению.

– Отец Зосима, когда был здесь настоятелем, проводил исторические изыскания, сделал поименные захоронения всех священников, убиенных за годы советской власти. Ваш родственник не здесь погиб?

– Нет, он не погиб. Он своей смертью умер, в 1930 году.

– Странно. Вряд ли можем чем-то вам помочь.

В другом храме монастыря, снова потрясшем меня великолепием убранств, добротными рамами на окнах, широченными лестницами – никогда в жизни до этого тобольского путешествия не видела я столько застывшей музыки витражей и многочисленных выдраенных лестниц с мраморными перилами!

Поднимаясь, напоролась на местного сумасшедшего, проговорившего какую-то совсем уж несусветную чушь о причинах своего оптимизма, о дивных состояниях, что сходят на него в стенах монастыря. Он был молод, один глаз у него нехорошо подпрыгивал, а самое огорчительное, я никак не могла от него отвязаться, он всюду за мной ходил, ему не терпелось «обо всем рассказать».

Второпях сделав несколько снимков, я купила в церковной лавке нарочито голубой старательный альбом с картинками и примечательную штуку – опять повезло! – бледный берестяной брелок в форме небольшой «записочки на память» – миниатюрное изображение строений Абалакского монастыря, а на обороте – те самые слова Блаженного Августина:

«Когда Бог на первом месте, все встает на свои места».

Брелок тот всегда при мне.

Мы мчимся по скоростной трассе, ветер тормошит кроны зеленых сосен всех возможных оттенков, они волнуются. Прозрачные ели и сосны, ощущение, что в глубине цвета́ сгущаются. Зловещий зеленый, ядреный. И глубина.

– Виталик, тут у вас по грибы и ягоды ходят? А если медведи в лесу встречаются, не страшно?

Молчаливый полицейский оживился и превратился в завзятого рассказчика, уж очень, наверное, скучал во время моих прогулок по монастырям.

– Вот слышали, наверное, о наших тобольско-тюменских медведях? Ну, как медведи хотели есть, выпрашивали кусочки у водителей. Нет?.. – Я покачала головой отрицательно, Виталик с энтузиазмом продолжил: – Они тут в прошлом году на трассу выходили, три голодных медведя. Не видели? В интернете ролики с тысячами просмотров, это знаменитые места! Водители, не покидая машин, кормили оголодавших зверей, бросали им колбасу и мясо, приспустив стекло. Да медведи и хлеб ели.

– Но это грустно. Я не знала, что медведи в лесу могут быть голодными. Мне казалось…

– В сказках читали, сознавайтесь. – Улыбается, впервые за день. А то все суровый такой. – В зоопарке и цирке разглядывали. А тут все настоящее. Глухой лес, холода, дикие звери за деревьями… но они не нападают, если их не трогать. Местные наши не боятся, тут группами и парами, и поодиночке ходят по грибы и ягоды. Это наш тобольский способ медитации. За границей SPA для успокоения нервов, а у нас лесные тропинки. Бывает, кто-то заблудится – по два-три дня ищут. И находят чаще всего, не волнуйтесь.

У нас вот начальник отделения в день рождения захотел грибной пикник устроить. То ли выпил лишнего, то ли задумался – но далеко от команды ушел, и не заметил никто вовремя. Уж как его искали! С собаками прочесывали заросли. На третий день нашли. В приюте лесном, есть такие домики, слышали?

– Сама как-то в Карпатах ночевала в таком приюте, давно это было. Рассвет решила встретить. В пять утра проснулась, такие ослепительные цвета! Молочно-малиновый переходит в оранжевый, дробно рассыпается и становится розовым на время… Но это почти на другом конце света, и медведи там по лесу не бродили. А в Сибири свои правила, они прокорм ищут… А из заблудившихся грибников с голоду никто не умирал?

– Пропадали бесследно – такое было. Тут ошибешься деревом, которое отметил для себя, – и никогда не выберешься, поминай, как звали. Удаляешься в противоположную сторону, никогда не выйдешь к своим, если сбился основательно и заметил только через три часа. Злодеи и разбойники, как встарь, у нас теперь не бродят. Тихо.

– Злодеи тут не бродят… но ведь тайга – идеальное место для сведения счетов. Убить и спрятать где-нибудь, в землю зарыть. Глухомань. Григория Распутина, когда он странствовал, разбойники много раз избивали и грабили. Странники длинные километры пешком мерили. Места у вас намоленные, церквей немерено. Я ни разу прежде истово верующих не видела, во время служб там молодых много. Поклоны несчетные бьют. Обычные горожане приходят и молятся в церкви, так в Тобольске заведено. Православный город. Наверное, и преступников нет?

– Фантазия у вас, однако. «В церквях молятся истово». Все молятся. И безгрешные, и виноватые. И молодые жены, и девки гулящие. Преступники еще как есть, город поделен между группировками. Работы нам хватает.

У нас один район переходит в другой без шва, ничего вроде бы не изменилось, а оказались на специальной территории. Как и везде. Вы что, не знаете? Ну да, у вас восьмой микрорайон, спокойный. А отель «Славянский» – это в криминальном микрорайоне, в девятом. Туда лучше не ходить.

– Так ведь «Славянский» в ста пятидесяти метрах находится, совсем рядом!

– Ничего удивительного. С этой стороны дороги мирно и тихо, а с той – преступный мир, привыкайте.

Везде одно и то же – заборы высокие стоят, простодушному глазу невидимые, тайная карта густозаселенных мест.

Виталик притормозил – тут поворот на Покровское, где дом Распутина. Но в село из Тюмени лучше ехать, отсюда 180 километров.

– Виталик, а если пять тысяч рублей за сегодняшний день – поедем к Распутину?

Он, в общем, внутренне уже готов согласиться. Я и в начале пути спрашивала у него, насколько это далеко. Виталик отнекивался, говорил, что в один день не уложимся.

Теперь я обрадовалась, что смягчился, значит, такая возможность появилась. Выходной день, частный музей закрыт, неважно.

Нет уверенности, что экскурсия во главе с истеричной владелицей Музея имени Распутина будет полезной. С Марианной Евгеньевной Смириновой мы беседовали по телефону, она почему-то обиделась, когда я попросила ее представиться, но в конце концов открыла свое имя, потом сразу накинулась на меня: я вас вообще не знаю, я в музее два часа о святом рассказываю, два раза в неделю приезжаю к девяти утра и говорю без остановок, охрипла уже! И вы приезжайте в девять!

– Но рано ведь, мне до музея 180 километров добираться!

– Если вам рано – то не судьба. Те, что добираются до нашего музея, руки мне потом целуют. Приходят к Гришке Распутину, а уходят от Григория Ефимовича. С поклонами в пол.

– А фальшивку зачем построили, вы же группы водите по декорациям, а не по настоящему дому!

– Чтобы не топтали! Старый дом на ладан дышит. Людей водить – обвалится. Проще было новый дом поставить и сделать там экспозицию. Мы прорву фотографий и мебели навезли, исторические материалы собрали! Главное – рассказ о том, что немногим известно. И вещи у меня есть особые. И стул, на котором он сидел. Тот, кто сядет на него, – излечивается.

– От чего излечивается?

– От всего, – отрезала Марианна Евгеньевна.

По информации, которую я собрала, получалось, что музей существует с 1990 года и открывает его владелица Марианна Евгеньевна в основном для тюменских властей и потенциальных спонсоров. Простые туристы и безымянные «гости города» даже в назначенное хозяйкой время редко вознаграждались праздником открытия дверей. В помещении попросту никого не было, никто их не ждал.

В общем, личность исследовательницы вызывала сомнения.

Свидание «наедине с домом» мне казалось более логичным, чем попытки договариваться со злюкой Марианной. В селе Покровском побывать давно хотелось.

Когда я заговаривала с кем-либо о Распутине – речи тут же становились краткими, беседа быстро прекращалась. Молчание. Сибиряки попусту говорить не любят, а о Григории единого мнения нет. Слухи, разночтений много. То ли святой странник, то ли ловкий мошенник, две стороны одной медали, всем известные. Каждый выбирает какую-то одну сторону, ее и рассматривает. Собеседники мои умолкали, словно я затрагивала какую-то неприличную для обсуждения тему.

Личность Распутина тем не менее удивительна – столько лет прошло, а споры до сих пор горячи. Не стихают. Легенда о нем, впрочем, местных жителей интересует мало. Что да как, было да сплыло, мало ли у тоболяков легенд. Город столицей Сибири как-никак был. Столичными жителями они себя по сей день чувствуют. Тобольск для них – центр необъятного пространства, соль земли и сердцевина исторического клубка. Горожане – люди немногословные. Редко удается их разговорить.

Мы подъехали к селу Покровское засветло. Главная улица безлюдна. Деревня пуста и выглядит как место для имущих и зажиточных, на удивление. Дома основательные, дорога широкая, асфальт. Дом Распутина, вернее, теперь уже два дома, настоящий и его «улучшенный вариант» – на улице Советской, это в центре.

За забором в глубине двора – старый дом. Потемневший от времени сруб, темное от времени дерево, но дом вполне крепкий. А ближе к дороге – новенькое строение, салатового цвета, радующего и успокаивающего глаз. Марианна хороший психолог. Окна с резными наличниками, крыльцо с белыми колоннами. Домик-куколка, выглядит богато, жаль, что в нем никто не живет.

У дороги, слева от ворот (они закрыты, могу только на цыпочки становиться и внутрь заглядывать), стоит камень наподобие кладбищенского надгробья. Несомненно, музейная руководительница вместе с мужем установила. На камне надпись белая вырезана: «В с. Покровское была перепряжка, долго стояли как раз против дома Григория (Распутина)… 14 апреля 1918 г. Из дневника императора Николая II».

Но пропущены важные слова из дневниковой записи: «… и видели всю его семью, глядевшую в окна».

Императрица в своем дневнике пишет (14 апреля 1918) об этом так:

«Прекрасная погода, дорога жуткая. Снова меняем лошадей, около шести раз, наши кавалеристы – чаще, оба дня – одни и те же люди. Около 12 часов дня приехали в село Покровское, сменили лошадей. Долго стояли перед домом нашего Друга. Видели его семью и друзей, выглядывающих из окна».

Оба они, император и императрица, упомянули о таком пустячном, казалось бы, факте (да и в письмах государыни к Анне Вырубовой об этом есть) – он казался им предзнаменованием, знаком. И – подспудно – прощальным, последним приветом, указывающим на то, что едут они в последний свой путь. И вот так – не видясь – свиделись. Совсем недолго оставалось ждать того дня, когда встретятся они вновь. И от этого предчувствия и Царю и Царице становилось не по себе, хотя держались они в дни последних испытаний с мужественным, благородным спокойствием. Со смирением и достоинством склоняя головы перед Божьей волей.

«Забили волны на море – сделалась тревога в душе. Человек потеряет образ сознания, ходит, как в тумане… Боже, дай тишину душевную! На море временная болезнь, на берегу же всегда такая волна. На море всем видна болезнь, а на берегу никому неизвестна – бес душу смущает.

Любите рай, он от любви, куда дух, там и мы, любите облака, там мы живем.

Жалкое наше расставание и скорби в то время неописуемые. Есть у нас пример, когда возносился Господь от земли на небо, как было печально смотреть Его последователям на Его вознесение. Для чего же это все – это все для нас. Он сказал: „кабы я не вознесся, не было бы на земле торжества“, то есть радость, не отходящая от нас. Это я недоговариваю – поймите сами.

Духовная жизнь вообще – не ястреб и быстрее стрелы, но сумей ее удержать, и любовь – идеал, неизменная красота – яркая, светлая. Для духа и для любви дальность никогда не устает, а у нее ног нет, она – та же стрела вливается, радует и возрастает, более чем близость дает покой.

Любовь – большое страдание, оно не может кушать, не может спать.

Она смешана с грехом пополам.

Все-таки лучше любить.

В любви человек ошибается, но за то страдает, и страданием искупает свои ошибки.

Если человек мог, любя, все время чувствовать Бога! – была бы радость и сияние. А выходит не радость, а мука без конца.

А все-таки любовь!

Сам грех не такой гнусный, не смертный, но родит смерть. Если б мог человек скрыть любовь свою, силой одолеть ее, это был бы грех безвредный. Если б Бог научил любить светло и ясно, чтобы мог человек послать любимому за тысячу верст всякого благополучия, а это есть!

Если любишь сильно – любимые счастливы!

Им сама природа и Бог дают счастье.

Надо Бога просить, чтобы Бог научил любить светлее, яснее, чтобы не мученье была любовь, а радость. Хотя в начале и было замешательство, но конец, исход должен быть дружба и святыня.

Любовь чистая, ясная любовь – яснее солнца! Солнце греет, а любовь ласкает.

Знаю, в любви есть страданье и мученье (сам страдал), и я, от любви рожденный и от любящих своих, – дух мой отдаю в руци Твои. Не отними от меня любви – страданье любви научит любить близких, и я страдаю и люблю, хотя и ошибаюсь, но по слову Апостола: „Любовь покрывает множество грехов“.

Боже! Я – Твой, а Ты – мой, не отними от меня любви Твоей!» [Григорий Распутин, Мои мысли и размышления. Петроград. Март, 1915 (Из наследия Григория Распутина, цитируется по книге О. Платонова «Жизнь за Царя».)]

Мнения о Распутине – это даже не сотни, а тысячи книг.

Одни с горячностью доказывают, что он был исчадием ада, бесом, сгубившим Россию.

Другие – убеждены, что это искренний и светлый человек, незаслуженно оклеветанный по одной-единственной причине – будто бы влияние его на Семью было уж очень сильным.

Да, пытавшиеся порочить Распутина в глазах Царицы тут же изгонялись с глаз долой.

Да, из-за странной и до конца неясной роли Распутина Царь и Царица остались в одиночестве. Скрывая болезнь горячо любимого сына, вынужденные обращаться к участию человека, чья помощь была действенной. Григорий умел успокоить Цесаревича, боль унималась. Евгений Боткин не умел, а Распутин умел. Как? Почему? Может, во время странствований своих он, сам немощный от рождения, научившийся успокаивать собственную болезнь, – обрел силу лечить неизлечимых?

Демонизировать его смешно. Просто был такой человек, слово которого помогало Цесаревичу. Какая мать может наблюдать мучения своего возлюбленного чада, не пытаясь облегчить его страдания?

Да, Царица сама виновата в его болезни. Передавшийся по наследству недуг. Да, женитьба на ней была ошибкой. С точки зрения государственной логики.

Но Николай Романов был человеком, мечтавшим о любви. А полюбил он мистически настроенную Александру, и никого более. Ждал ее долгие годы, и в конце концов сильный и властный самодержец Александр III благословил их брак. На смертном одре благословил.

«Она пришла в Россию вслед за гробом».

Царь был счастлив и любим, Россию раздирали противоречия.

«В конечном счете источником всех бед России стала детская» – так высказался сэр Бернард Пейрс (фраза-эпиграф к книге Роберта К. Масси «Николай и Александра»). Возможно, он прав. Никто не знает, как бы сложились обстоятельства, будь Цесаревич весел и здоров.

Наверное, Григорий Распутин, пешком пришедший в Петербург просить денег на строительство церкви в своем родном селе, получил бы их, вернулся бы в Сибирь и никогда бы не потревожил больше царствующих особ России. Он ведь действительно мечтал о постройке церкви: по его убеждению, тот, кто сможет возвести храм, – становится угодным Богу.

Где теперь эта церковь? Она разрушена давным-давно. О ней и не вспоминают. А ведь Григорий получил пять тысяч от Царя, вернулся в Покровское и построил ее. Выполнил задачу, осуществил мечту. Потом – стал невольным участником интриг. Его пытались разыгрывать как козырную карту. А он внимал только собственному голосу внутреннему и никого более не слышал. Иначе речи его не были бы чисты, он силу свою бы потерял. Мало кто знает этот секрет.

Солгал – и остался в немощи, как и был.

* * *

«Стиль записок Распутина министрам был недопустимым, властно и коротко он требовал исполнения своих приказаний, он правил Россией. Я видел такие записки – это грязные каракули, грубо повелительные по стилю. Назначения, повышения, отсрочки, милости, подачки, субсидии – так и сыплются по его приказанию. Если дело особенно важно, то он передает записку непосредственно Царице и прибавляет „Вот. Сделай это для меня“». – так пишет Морис Палеолог в своей книге «Царская Россия накануне революции». Мужик правил целой страной! Малограмотные, нелепые, но простые и, по мнению Григория, учтивые послания членам правительства на клочках бумаги: «Милай дарагой прими его и сделай, он хароший» – рассылались министрам и важным чиновникам без разбору, отказать никто не смел.

Но в той же книге есть слова Григория, сказанные Царице:

«Утешься. Когда мужик умирает за своего Царя и свое Отечество, еще одна лампада зажигается перед престолом Господним».

И как объяснишь?

В руки убиенного Григория Распутина благочестивая Акилина, бывшая одержимая, вложила письмо императрицы, вот текст этого письма:

«Мой дорогой мученик, дай мне твое благословение, чтоб оно постоянно было со мной на скорбном пути, который останется мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах».

Успокаивали Царицу, умиротворяли Цесаревича, нуждались в слове Григория великие княжны. И плакали по нему вместе. Убили Григория – скорбь великая для Семьи. Для всей России. Начало конца.

И как объяснишь?

«Для мира все не сделаешь, все будут говорить, всегда найдут. Насколько силы и возможности мы кажем любви чистой идеал и показываем примером. Был у нас Современник (Христос) и делал все чистое идеальное для любви, а все находили гадости, и делали разные уловления на Его чистую любовь. Изловили, думали на пользу, а вышло им на скорбь, а нам на утешение». – Это тоже слова Григория Распутина.

Распутин был соткан из противоречий. Его нельзя ни обвинить, ни оправдать, он не кривил душой, он поступал так, как ему представлялось верным. И не его вина, что ситуация сложилась нелепая и слово его было почти законом в Российской империи. Он появился во дворце, его приняли. К нему благоволили. Одни слепо доверяли, другие – ненавидели. Мужик Распутин не сделал себе состояния, он принимал деньги и тут же раздавал их просителям, швырял огромные суммы направо-налево.

Убийца его, князь Феликс Юсупов, до последнего дня жизни зарабатывал воспоминаниями о своем злодеянии. Это факт.

«Я имею твердую и полную уверенность, что судьба России, точно так же, как судьба Моя и Моей Семьи, находятся в руках Бога, который поставил меня на Мое место. Что бы ни случилось, я склоняюсь перед Его волей, полагая, что никогда Я не имел другой мысли, как только служить стране, управление которой Он мне вверил», – слова Николая Второго.

И знаменитая фраза «Кругом измена, и ложь, и предательство» – из дневника Николая Второго, в ночь после отречения.

«Прежде нежели петух пропоет дважды, трижды отречешься от Меня» – сюжет встречается во всех четырех Евангелиях.

Слова Уинстона Черчилля о последнем русском императоре Николае II, сказанные в черчиллевской работе The Worldcrisis 1916-18, part 1, хорошо известны.

Поскольку эта часть многотомного труда на русский язык до сих пор не переведена, то цитата дается обычно по исследованию С. С. Ольденбурга «Царствование Императора Николая II», ею заканчивается второй том книги Ольденбурга:

«Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились; снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией, и Колчак – флотом. Кроме того – никаких трудных действий больше не требовалось: оставаться на посту; тяжелым грузом давить на широко растянувшиеся германские линии; удерживать, не проявляя особой активности, слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами – держаться; вот все, что стояло между Россией и плодами общей победы.

В марте Царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен, и победа бесспорна.

Согласно поверхностной моде нашего времени, царский строй принято трактовать как слепую, прогнившую, ни на что не способную тиранию. Но разбор тридцати месяцев войны с Германией и Австрией должен бы исправить эти легковесные представления. Силу Российской империи мы можем измерить по ударам, которые она вытерпела, по бедствиям, которые она пережила, по неисчерпаемым силам, которые она развила, и по восстановлению сил, на которое она оказалась способна.

В управлении государствами, когда творятся великие события, вождь нации, кто бы он ни был, осуждается за неудачи и прославляется за успехи. Дело не в том, кто проделывал работу, кто начертывал план борьбы: порицание или хвала за исход довлеют тому, на ком авторитет верховной ответственности. Почему отказывать Николаю II в этом суровом испытании?.. Бремя последних решений лежало на нем. На вершине, где события превосходят разумение человека, где все неисповедимо, давать ответы приходилось ему. Стрелкою компаса был он. Воевать или не воевать? Наступать или отступать? Идти вправо или влево? Согласиться на демократизацию или держаться твердо? Уйти или устоять? Вот – поля сражений Николая II. Почему не воздать ему за это честь? Самоотверженный порыв русских армий, спасший Париж в 1914 г.; преодоление мучительного бесснарядного отступления; медленное восстановление сил; брусиловские победы; вступление России в кампанию 1917 г. непобедимой, более сильной, чем когда-либо; разве во всем этом не было его доли? Несмотря на ошибки большие и страшные, тот строй, который в нем воплощался, которым он руководил, которому своими личными свойствами он придавал жизненную искру, – к этому моменту выиграл войну для России.

Вот его сейчас сразят. Вмешивается темная рука, сначала облеченная безумием. Царь сходит со сцены. Его и всех его любящих предают на страдание и смерть. Его усилия преуменьшают; его действия осуждают; его память порочат… Остановитесь и скажите: а кто же другой оказался пригодным? В людях талантливых и смелых; людях честолюбивых и гордых духом; отважных и властных – недостатка не было. Но никто не сумел ответить на несколько простых вопросов, от которых зависела жизнь и слава России. Держа победу уже в руках, она пала на землю, заживо, как древле Ирод, пожираемая червями».

Да, все проблемы начались в детской. Болезнь Цесаревича – причина уединенного и замкнутого существования, Семья предпочла молчать о наследственной гемофилии наследника.

А вокруг – что же, не было в окружении Царском верных и преданных людей? Способных поддержать в трудную минуту, встать у штурвала, чтобы «корабль не пошел ко дну, когда гавань уже на виду» – на мель не посадить, между рифами и скалами провести и не лишиться через месяц-другой царского доверия из-за попыток не служить, а властвовать безраздельно.

Простых ситуаций не бывает.

Но не было никого, один. Все царствование Николая Второго было великой проверкой на верность Отечеству. Но предал и стар и млад. Человеческая жизнь обесценивалась с каждым днем, ржавчина террористических актов и провокаций изъела корпус корабля, всеобщие распри продырявили судно окончательно.

Империя пала, не устояв в хороводе предательств.

И как объяснишь?

Там, у дома Распутина, маленькое приключение со мной произошло: когда я, глядя на крышу распутинского фальшдома и не глядя под ноги, вышла из машины, видя только дом и забор и не заметив проволоки, натянутой Марианной Евгеньевной по земле. Я зацепила проволоку каблуком и со всего размаху упала на землю, в самую пыль.

Уперлась ладонями и удержалась на четвереньках, носом оземь не стукнулась. Потом коленка немного кровила, хоть и джинсами защищена.

Обычно даже маленькие ссадины заживают у меня очень долго. Но эта, результат падения перед домом Распутина, почти не беспокоила.

В гостинице ваткой с йодом провела, наутро и следа не было.

* * *

Наше знакомство – случайность, но таких случайностей во время моей поездки было множество, цепочка непредвиденных встреч. Или Полина Сергеевна нарочно одно к одному подстраивала?

Двухъярусный автобус, я еду на старейшее городское кладбище, именующееся вполне символически – Завальное. Памятник федерального значения, название связано с месторасположением кладбища за стенами старого земляного вала.

«Тобольский некрополь», как объяснила мне Полина Сергеевна, подсаживая меня к группе туристов – вам и от гостиницы туда недалеко, но съездите для начала с Ниночкой, она все расскажет по дороге. А в Храме, что посреди кладбища, вы легко найдете – поговорите с отцом Вадимом, он знает все и обо всех. Человек необычайно общительный, священник-исследователь. Собиратель подробностей истории края – туманных деталей много, мы его приглашаем на каждую новую экспозицию: одобрит или не одобрит? Новая идея появляется – с ним обсуждаем, позже показываем, что у нас получилось. Советы его бесценны!

Автобус шел окружным путем, медленно полз по старому городу, голос экскурсовода Ниночки звучал ровно. Об Алексее Васильеве она проинформировала в самом начале: «священник Благовещенской церкви, отслуживший знаменитый молебен Многая лета для Царской Семьи во время тобольской ссылки». У меня, правда, возникли подозрения, что Полина ее специально проинструктировала.

Голос Ниночки звучит ровно, до меня долетают отдельные фразы, целиком сосредоточиться на подробностях не могу, их множество.

…Наш Тобольский некрополь – место захоронения людей, составивших славу не только нашего города, но и России в целом: писателя Петра Ершова, украинского поэта Павла Грабовского, историка Сибири Петра Словцова… Здесь, возвращаясь из ссылки, Александр Радищев похоронил свою жену Елизавету Рубановскую… На Завальном кладбище покоятся отец и сестра Дмитрия Менделеева… Известны и почитаемы могилы декабристов: Александра Барятинского, Семена Краснокутского, Вильгельма Кюхельбекера, Александра Муравьева… Ф.В. Вольфа, Ф.М. Башмакова, С.М. Семенова.

…Рядом с Завальным кладбищем возведен сквер, в котором установлена ротонда с бронзовой скульптурной композицией, посвященной гражданскому подвигу жен декабристов, которые последовали за своими опальными мужьями, лишенными званий и титулов, в далекую Сибирь…

…С момента основания кладбища на его территории появился деревянный храм во имя Семи Отроков Эфесских, который в 1776 году был перестроен в каменную церковь по указу тобольского губернатора Дениса Ивановича Чичерина. Это один из немногих храмов в Тобольске, который никогда не закрывал своих дверей перед верующими…

Мы приехали, экскурсия продолжалась, но механическая дверь автобуса съежилась гармошкой, и я тихонько выскользнула, по скверу «В честь жен декабристов» иду, кладбищенские ворота уже просматриваются.

Сквер имени чужого несчастья – чистенькой линией, шоссе по обе стороны. Мир и покой. Невольники чести, мужья-страдальцы – и заложницы чести, всецело преданные супруги. Благородный порыв, лучшие представители дворянства расшатывали устои Отечества. В общем, им удалось это сделать, удалось. Спустя столетие Отечество расшаталось окончательно, кровавое море взбурлило, сметая все на своем пути.

Кладбище заброшенное – и ухоженное в одно и то же время. Юдоль успокоения. Позабытые могилы у входа, усыпанные свежими цветами мраморные плиты на захоронениях декабристов, невысокая ограда отделяет нашедших здесь вечный покой бунтовщиков. «Заговорщики поневоле» в основном. Если разобраться.

Коллежский асессор Кюхельбекер, красные гвоздики на плите, народная тропа к памятнику не зарастает. Нелепая жизнь, Дуня Пушкина, бездарная смерть.

Лучше бы он, конечно, умел сказать друзьям «нет», занимался черной журнальной работой в Петербурге и писал стихи.

Храм Семи отроков невелик и пуст, старушка-ключница на редкость доброжелательна. Сообщила мне, что отец Вадим в отпуске, но днями вернется. И мобильный телефон продиктовала: звоните, он человек добрый, отзывчивый.

Добрый и отзывчивый Вадим Басилев откликнулся, но голос звучал с помехами:

– Да, я понял, Светлана. Очень приятно. Я бы уже вернулся, но с женой и детьми в Пензе застряли, машина у меня поломалась. Ремонтирую. Может, еще и увидимся. А вы позвоните отцу Петру Поспелову. Он мой друг. Прекрасный рассказчик, история православия – его профессия. Проректор по науке в Тобольской духовной семинарии, запишите телефон.

Я дрожащими пальцами выводила цифры, опасаясь, что и это свидание не состоится:

– Проректор человек занятой, мы незнакомы…

– Да и мы с вами незнакомы. Помогать друг другу – христианский долг. Святое дело.

По голосу слышу, интерес у вас не праздный. В Тобольске мы хорошему делу помочь всегда рады. Звоните, Петр откликнется!

Отец Петр действительно отозвался быстро, я робко представилась: лепетала в трубку о том, что я на Завальном, а отец Вадим…

– Светлана, садитесь в любой автобус, приезжайте в Кремль, у меня сейчас перерыв, я на скамейке у Софийского собора на солнышке греюсь. Описание даю: я большой и высокий, в черной рясе, не ошибетесь. Волосы у меня темные и длинные, в пучок схвачены на затылке, я приметный.

Я снова на площади у Тобольского кремля, расстояния здесь, если по прямой ехать, небольшие. Несколько скамеек перед церковью. Мне улыбается священник в широченной рясе, у него симпатичное открытое лицо.

Проректор по науке очень молод, с виду совсем мальчишка. Но проходящая мимо него богомольная старушка упала перед ним на колени, испрашивая благословения. Петр трижды ее перекрестил, она поцеловала желтый сияющий крест у него на груди и удалилась, беспрестанно кланяясь и пятясь.

Я подошла ближе, глаза отца Петра Поспелова за очками доверчивы и спокойны, взгляд расположит к себе любого, мгновенно. Движением руки мне предложено (или дозволено?) сесть рядом, я осторожно присела и тут же слышу негромкий рингтон, заглушенный складками просторного одеяния, из кармана рясы отец Петр выуживает мобильник:

– Ну, так уйдите оттуда! Сейчас же уйдите! – Разговор короток. И мне, поясняюще: – Сорванцы мои на чужую детскую площадку пробрались, сообщают, что хозяева настроены с ними драться.

– А не боитесь, что передерутся все-таки?

– Я свое слово сказал, пусть учатся решать конфликтные ситуации. У меня двое, мальчик и девочка, погодки, им шесть и семь. Вполне разумные, когда по отдельности друг от друга. А вместе соберутся – фантазии бьют ключом. – Петр глубоко вздохнул. – Проблема в том, что они всегда почти вместе.

Небольшая совсем пауза следует, но в Тобольске для меня время сжалось, даже краткие перерывы приводили в растерянность. В городе тридцати трех церквей я привыкла к безостановочным действиям.

Набрав в легкие побольше воздуха, я нарушила молчание:

– Мой прадед, отец Алексий Васильев, был в Тобольске духовником Царской Семьи. Я собираю мнения о нем, исторические сведения, документы ищу. И нахожу. Такое у меня сложилось мнение, что отец Алексий был человеком истинной веры. Прежде всего. И ехала я сюда не только для сбора информации. Я хочу понять… то есть у меня вопрос главный и для меня непростой…

Как вы считаете, в то время вера была истинной? Именно в этих краях?..

А сейчас? Ругайте меня, отец Петр, если неверные у меня вопросы и глупые… Но я думала об этом, часто думала. В стране возрастает количество верующих и одновременно растет недоверие к официальной церкви, даже аббревиатура РПЦ набила оскомину. Такое чувство, что истинная вера – это одно, а официальная церковь – это другое.

Меня и судьба моего прадеда интересует прежде всего как пример конкретного служителя церкви, работавшего здесь в то самое время, когда…

– Я понимаю вас, и по телефону понял. Давайте сейчас в курс дела введу, будет как маленькая справка, историческая и нравственная. Вам будет полезно. Да и мне… Времени у меня не много, но есть. Вопросы у вас правильные, и хорошо, что именно так судьбу своего родственника воспринимаете. Ведь все взаимосвязано. Односторонняя информация о чем-то – неверная информация. Этим многочисленные интерпретаторы пользуются.

– А интерпретации – заведомый обман?

– Интерпретация – это чья-то версия. Можно кандидатскую, докторскую диссертацию написать – это чья-то точка зрения. Объективен только Бог. И мы – трактуем, докапываемся до истины. Ищем ее. Процесс поиска истины и есть наша земная судьба. Искать нам позволено.

– Но кто-то ведь приближается в разгадке и пониманию, кому-то открывается истина?

– Это соблазн – считать, что мне истина открылась, а другим нет. Господь наш – Истина. Но давайте ближе к вашим вопросам, вы хорошо их сформулировали, кстати.

А я отвечу так, как у меня получится. Согласны?

– Мои вопросы – только попытка объяснить, что именно меня привело в Тобольск.

– Ну, во-первых, давайте с вами договоримся… у меня через двадцать минут здесь служба, я должен буду вас оставить, мы сможем в понедельник встретиться полноценно или в воскресенье. Я недалеко живу, мы в любой момент можем встретиться.

– То есть сейчас у нас есть двадцать минут. – Я торопилась договорить, будто меня уже прогоняли. – Конечно, в любой день, когда вам удобно. Главное, мы с вами познакомились. Мы созвонимся, и мне не нужно будет представляться заново.

– А мне не нужно будет никуда спешить. – Он улыбался, когда это произносил, будто сам не до конца верил, что времени будет много.

– Прекрасно. Поэтому я и торопилась, очень боялась, что не дождетесь.

– Да нет, я бы до начала службы здесь, на скамеечке, оставался. Такая погода в наших краях редкость. Благодать.

Я сам родом из Екатеринбурга, там вся родня моя. Сюда я попал только лет пятнадцать назад, приехал как ученик. Здесь, в Тобольске, помимо того что это столица Сибири, еще и столица образования духовного. Есть Московская школа, Петербургская, и Тобольск – сибирская духовная столица как образование для будущих пастырей, для будущих священников. На территории Кремля располагается одна из самых крупных семинарий в России, она третья по счету, и меня привлекла возможность получить образование у хороших преподавателей, а потом так получилось, что, с отличием окончив семинарию, я отправился в Москву – в аспирантуру духовную. Там защитил диссертацию и сюда вернулся. И вот последние семь лет здесь тружусь интенсивно. Преподаю, работаю священником в Софийском и администратором в семинарии, все мои впечатления о Тобольске – только с позиций духовного образования.

– Вы считаете, это лучшее духовное образование в России, которое молодой человек получает на сегодняшний день?

– Одно из лучших. Получается, что… Знаете, старая семинарская поговорка была – в Москве молятся, в Питере тусуются, а в Тобольске учатся, то есть всегда было три большие семинарии, наша была открыта… простите, восстановлена в 89-м году, а до этого она еще триста лет насчитывает своей истории. Получается, что 1989 год – это махровый Советский Союз. КГБ еще никто не отменял, а здесь уже попытались открыть учебное заведение для будущих священников.

И это наложило специфику определенную, основной костяк преподавательский – именно москвичи с хорошим базовым классическим образованием, преемственность до сих пор жива.

Духовно я именно здесь вырос и сформировался. Приехав сюда в пятнадцать лет – сами понимаете, что в 15 лет очень сложно говорить о духовной жизни, хотя я на тот момент уже десять лет был крещен, мама меня поставила в церковь, тамошний батюшка к алтарю привел. Настоящее взросление все-таки происходит даже не в церкви, а в библиотеке, потому что богословие – это и история, и филология, и философия – разностороннее образование, различные пласты наук, которые мы изучаем, чтобы понять настоящее православие. Когда мы собираемся в церкви, это лишь вершинка айсберга, то, что видят все, и когда вы говорите, что официальная церковь себя дискредитировала…

– Уточняю – в какой-то степени, какие-то отдельные люди, отдельные представители…

– Да, именно так. Я всегда своим студентам говорю, что дискредитируют себя отдельные люди, а не церковь. Отдельные бессовестные люди, и чаще всего от недостатка образования и совести, то есть действительно, люди, которые где-то что-то нахватали и получили власть. Они не понимают, что стоит у основания айсберга.

Помимо того что на мне висит желтый крест, и кажется, будто он из золота, а на самом деле из латуни; помимо того что на патриарха надели много-много-много разных облачений; помимо этого, есть та база, на которой он стоит.

Он не один, за ним много и много поколений стоит, фактически 2000 лет насчитывает история церкви, и история эта знала различных абсолютно персонажей, множество абсолютно страшных персонажей, и святых в том числе много.

Нечестных людей, предателей – действительно много. Но искренне преданных слову Божьему еще больше, и поэтому сейчас, когда возникает критика церкви, это в последнее время частое явление, особенно со стороны журналистов, мне немножко смешно становится, потому что – ну, люди, господа, ну, почитайте историю, это просто элементарно, даже любого человека в истории церкви возьмите, почитайте о нем. Ведь все это уже было! Все эти попытки порочить церковь не новость.

И тем не менее церковь Христова, Христос и Дух в ней живы, и поэтому говорить о дискредитации церкви просто смешно.

Но это как бы просто отступление. Или вступление. Говорить о Тобольске предпочитаю именно в этом, образовательном ключе. Когда человек получает классическое, постепенное образование год за годом, то происходит, на мой взгляд, полное становление человека как духовной личности.

С одной стороны, наши студенты истово молятся, не каждый же человек может простоять по шесть часов на службе, с другой стороны, наши студенты вдумываются в те историко-философские механизмы, которые руководят, так скажем, мистическими процессами. В священнике всегда сочетается – грубо можно сказать – человеческое и богочеловеческое начало.

То есть священник – это такой мистик, который может совершать великое таинство, просфорку превратить в тело и кровь, когда на причастие приходим, а это действительно великое таинство, и какой бы ни был священник, достойный или недостойный, таинство совершается. Да, он проповедник, миссионер, но еще и просто человек.

И вот если эта человеческая сторона в упадке, если она недостаточно развита, то и происходит эта самая дискредитация, как вы говорите. Если человек порочен, он менее достойно подходит к таинству. Но таинство, еще раз подчеркнуть хочу, так или иначе совершается.

И задача нашей семинарии – это воспитывать людей, способных совершать это таинство не только формально, потому что крест повесили и рясу надел, но из глубины души осознавая ответственность за деяния свои и поступки.

Из наших стен, я скажу так, выходит достаточно большой процент достойных священников. А что касается восприятия нашего Кремля, то я могу привести такую статистику, по себе сужу – я сюда поступал в – ох, в 1999 году, и нас поступило тогда около 70 человек, а поступало 200. Но из тех ребят, с которыми мы пять лет общались, – кто доучился, кто не доучился, кто со скандалами вылетел, кто-то разочаровался и ушел, но все так или иначе стремятся вернуться сюда, в Тобольск. Просто даже посмотреть, а многие возвращаются сюда, пожив уже где-то. Что-то сюда тянет, не только архитектура, наверное, но и святитель Иоанн Тобольский становится центром притяжения.

У нас есть преемственность с Троицкой Лаврой, Сергий долгое время был монахом в Лавре, в Подмосковье. И там есть такое понятие – Птицы Преподобного Сергия. Если были в Лавре, вы знаете, что там огромное количество птиц – вороны, голуби, их никогда никто не разгоняет, и существует поверье, что души умерших монахов за многие столетия собираются и там витают.

Получается, говорят образно о метафорических птицах преподобного Сергия, которые разлетелись по земле не только в качестве монахов, но и в качестве духовных руководителей. Действительно, у нас пытаются продолжать те традиции, которые он в свое время заложил.

Подающих надежды мы стараемся обязательно отправлять в Москву, чтобы они прикоснулись и к той традиции. У нас, вдали от Москвы, образовалась своя альтернативная культура. Но не обрыв традиции, а продолжение.

У преподобного Сергия собираются тысячи и тысячи людей, и у нас, когда был в прошлом году юбилей нашего выпуска, мы собирались со всех концов земли. Один из моих однокурсников служит за границей, далеко где-то в Сирии, монах. Кто-то на Дальнем Востоке служит. И мы все вот собирались вместе и приносили молитву преподобному Сергию. И действительно, столько лет прошло, а преподобный Сергий по-прежнему нас объединяет.

Сейчас сформировалось такое же отношение к святителю Иоанну, у нас студенты, перед тем как идти на занятия, первым делом приходят к святителю и обращаются, будто к родному человеку: у нас зачет, святитель, помоги нам!

И как-то еженедельно получается молитва, устали не устали, мы раз в неделю собираемся, и получается как домашняя молитва.

Так это и продолжается. Ребята, которые разъехались, – собираются здесь на годовщины, их объединяет святитель Иоанн.

Наша семинария от Екатеринбурга до дальнего Хабаровска была единственной, когда я еще учился, у нас были ребята из Казахстана, с Украины, с Дальнего Востока, из Биробиджана, с Чукотки. Если говорить о Тобольске как о жемчужине Сибири, объединяющем нас факторе, как собирательное скажу – я могу сейчас сесть в поезд или на машину, поехать из Тобольска на восток, например. И в любом городе, на полном серьезе, есть церкви, где работают наши выпускники.

Я могу остановиться там, спросить: а знаете такого-то батюшку? – знаю! Получается, что есть в каждом городе священники, которые заканчивали нашу семинарию, вышли из этого собора. Они начинали свое служение здесь. Это важная подробность.

– Проректор, когда-то обучавшийся в этих стенах. Особая ответственность! Ответственно! Вы молоды, талантливы…

– Я ведь по науке… Наука – это в семинарии не главное.

– Но, так или иначе, есть хорошие студенты и выпускники, многие уже работают, но проректорами в альма-матер не стали. Вы говорите, что «по науке» – не так важно. А какое направление важное?

– Важное все-таки… Специфика духовного образования в том, что рядом с учебой идет духовное воспитание. Какие бы ни были оценки у ребенка, наша главная забота – внутреннее состояние ученика.

Пример могу привести – отличник, и, с моей научной точки зрения, он просто идеальный человек, потому что его можно отправить на конференцию, он легко напишет любую статью. Он прекрасный и начитанный студент.

Но параллельно с этим у молодого человека начинают «гулять» другие области, более серьезные. У хорошего и подающего надежды талантливого мальчика, когда он станет перед престолом как священник, не спросят, читал ли он Канта или Гегеля, а спросят в первую очередь, готов ли он морально. Есть такое понятие, как канонические нормы.

Верующие должны смотреть на священника как на пример для подражания, в нем не должно быть изъянов и пороков. Святитель Иоанн об этом говорит, что когда ты стоишь перед верующими, перед престолом, и все взоры на тебя обращены, вот тут ты уже слабинку ни в коем случае не должен дать. Понятно, что это слова святого человека, который достиг духовного совершенства. Но тем не менее мы воспитываем наших студентов в строгости.

Вон там, видите? – прошел через площадь молодой монах, сильный и красивый – он отвечает за духовное воспитание. Наших молодых студентов в баранку загибает. Чтобы они не пили, не курили – даже вот таких банальных вещей не делали, и нужно, чтобы они восприняли это как принципиальную несовместимость с будущими обязанностями своими, поняли, что нельзя этого делать. Нельзя не потому, что вот поймает двухметровый батюшка и ремнем выпорет, нет, а потому, что в основе семинарского образования – совершенно другая идея.

Люди живут рядом, учатся вместе, а выходят из семинарии абсолютно разные. Кто-то из абсолютно нецерковных семей, кто-то, наоборот, приходит с глубокими семейными традициями, у кого-то отцы священники, и получается, что молодые ребята – уже в наших рядах, здесь, – они, как камушки, должны друг об дружку обтираться и к общему знаменателю приходить. На выходе получается какое-то, хоть и малое, стадо – как в Евангелии сказано, малое стадо должно выходить.

Вот у меня на курсе из 70 человек осталось 20, получается, пятьдесят куда-то растворилось за время обучения.

– Сложно?

– Очень сложно. Морально, физически, интеллектуально – сложно во всех отношениях.

– Действительно, происходит воспитание тех, кто имеет все основания посвятить себя церкви и остаются только достойные?

– Так или иначе, тут невозможно притвориться и «сыграть роль» без веры. У нас некоторые вылетают в первые полгода. Те, кто подает надежды, но повторяет одни и те же ошибки – к концу третьего курса уходят. А те, кто доходит до пятого курса, – это достойные и получившие прекрасное образование молодые священники. Статистика хорошая у нас.

– И вот эта «особая духовность» – она ощущается здесь? У тех, кто дошел до конца?

– Тобольск тем и хорош, что у нас духовная составляющая велика. Я против Питерской академии ничего не хочу сказать, но духовная часть образования… Есть у меня знакомые, которые учатся и говорят, что там как-то… На учебу очень налегают, а процессу воспитания в академии – на мой взгляд – мало внимания уделено.

А у нас в сочетании – научная часть крепкая, на воспитании акцент делаем, и духовная часть у нас поддерживается. Отец Зосима – у нас есть такой духовник, известный на всю страну. Его работа очень способствует.

Батюшка, к которому съезжаются из Москвы, из самых дальних российских городов и из других стран, приезжают и просят его помолиться. Очень опытный и духовный человек.

А с виду маленький и сухонький дедушка – посмотрит и, может, даже не скажет ничего. Но есть сила молитвы – он как-то так помолится, и у людей все, что нужно, становится на места. Не обязательно желание исполнится – мол, батюшка, помолитесь, чтобы я замуж вышла. А может, и не надо ей замуж выходить. Он что-то делает так, что все встает на места.

Из своего опыта рассказывать не буду, но были случаи, когда к нему обратишься, а он – вот вроде так внешне ничего не покажет, он не красноречивый, не красивый, не обаятельный; дедушка и дедушка, а сила духовная в том-то и есть – внешними категориями не меряется, а внутренний стержень настоящий.

Но он молитвенник потому что – и молится, и преподает, и постоянно здесь на исповеди для студентов. Очень важно, чтобы к кому-то обратиться в нужное время.

В Троицкой лавре тоже были опытные монахи, к которым можно было запросто прийти и поговорить. Духовное руководство получить. И у нас, благодаря тому что есть отец Зосима, есть возможность поддерживать дух.

Ребята, которые собираются жениться, они обязательно должны посоветоваться с духовником. И потом они вместе с отцом Зосимой проходят собеседование.

Он рассматривает, насколько люди готовы, вы ведь знаете статистику, сколько браков по России распадается. А священнику, раз женился – нельзя разводиться. Если семья священника распадется – это огромная трагедия. Есть, конечно, такие случаи, но это большая трагедия.

И во время подготовки к свадьбе наши ребята – и невеста и жених – идут к духовнику беседовать. Как в старое время молодежь шла на собеседования со взрослыми умными людьми, которые иногда советуют, что лучше немножко подождать, терпение в себе подвоспитать. В конце концов, срок свадьбы назначается проректором. Бывает, отложит он на полгода, а ребята эти полгода походят, попритираются друг к дружке, а потом возьмут да и передумают. Бывало.

Но зато опять же, – отец Петр белозубо смеется, уже не впервые во время рассказа о воспитании чувств, – статистика у нас хорошая и разводов мало.

– Спасибо вам огромное! Я уже задерживаю?

– Да, служба вот-вот начнется, пора.

– Тогда я завтра-послезавтра…

– Удобней послезавтра.

– Послезавтра позвоню. Когда?

– Утром и свяжемся.

– Непременно! – И я проводила взглядом могучего проректора, широко и уверенно шагающего к храму.

Я снова на всех парах летела к Кремлю, едва успев одеться – ранним утром звонок: приходите прямо сейчас! Испытываю неловкость от неумения проснуться с восходом. Жители города просыпаются чуть свет.

Голос у Петра Поспелова был сосредоточенный, он коротко сообщил, что день у него расписан по минутам, но он найдет для меня полчаса непременно! Во дворе Кремля здание, его кабинет прямо в административном корпусе семинарии, войти в главные ворота и направо, там дверь открыта. Второй этаж.

Уж я намучилась в поисках заветной двери! Весь кремлевский двор обошла, несколько раз у каждого встречного спросила, где же мне найти отца Петра. Встречные только пожимали плечами. В конце концов я поднажала плечом массивную древесную плиту в каменной стене, обрамленную кованым железом по краям и казавшуюся заплатой, неотреставрированным экспонатом, сохраненным сугубо из любви к деревянному зодчеству.

Оказалось, что это и есть та самая дверь, за которой огромный холл и безлюдные просторы нескончаемых лестниц, к этому я в Тобольске уже привыкла.

Ни одного мгновения не думала я об убогости и заброшенности – нет, снова широкий размах, новенький паркет, крепкие стены, я мчусь по коридору, шагаю по широким ступеням мраморных лестниц, затем коридор с портретами служителей церкви, преподавателей и выпускников – всех, кто заслужил особую честь быть памятно изображенным.

Дверь в кабинет двухстворчатая, как в каком-нибудь роскошном муниципалитете новейшего времени, внутри длинный дубовый стол и стулья с кожаными сиденьями.

Проректор семинарии отец Петр Поспелов при исполнении, он сидит напротив меня, одетый строго по протоколу – широкая черная ряса и крест, на голове высокий черный клобук, массивные очки привносят некоторую светскость.

Основательный кабинет, просторный. Я торопливо заговорила, словно боясь, что проректора по науке отзовут на совещание и не успею договорить. Беседа наша «с места в карьер» рванула и понеслась…

Прошлой ночью я на специальном листке прописывала темы, которых нужно коснуться, субботняя краткая встреча показала, как просто отец Петр создает общую картину того, что я для себя именовала «духовная жизнь Тобольска, особенности места». Как по полочкам раскладывает.

Обсуждали подробно и обстоятельно. Оставляю наш разговор таким, каким он сложился, практически без купюр. И сохраняю стиль речи отца Петра, это представляется важным.

– Окрестности я изучила, съездила в два монастыря, и Абалакский Знаменский увидела, и Иоанно-Введенский, недавно совсем. Присутствовала на службах в Софийском соборе, наблюдала за поведением людей. Богомольный край невероятно!

Когда мы стояли на высоком крутом берегу Иртыша под стенами Абалакского монастыря, люди неподалеку от меня говорили о чем-то. Первые слова, что достигли моих ушей: да что там, сейчас Западу одно интересно – Россию на колени поставить, задумали наше российское православие уничтожить.

Православие – главная тема для разговоров и повод для волнений.

Но ведь не везде так, в Москве или в Петербурге, может быть, человек бы заговорил о другом. Идея православия здесь очень сильна, об этом думают, говорят… Жива память об Иоанне Тобольском, который пришел сюда и стал святым, прославившимся добрыми делами… В Иоанно-Введенском монастыре мне рассказали о женщине, кланявшейся мощам Святителя со словами: если ты меня вылечишь, буду тебе служить. И Святитель ее исцелил.

– Давайте начнем с того, что обсудим тему значения места. Был такой святой – Григорий Богослов. Это четвертый век. Характер у Григория, судя по описаниям, резкий и вспыльчивый, но человек прославился тем, что глубоко осмыслил суть христианства.

Когда добрые прихожане собрали деньги на отправку старца в Иерусалим, в город трех религий и самое святое место на земле, Григорий Богослов туда съездил. Вернулся и оставил такую записку: «Не место приближает человека к Богу, а Иерусалим должен быть у каждого человека в сердце, потому что нет такого места, которое дарует мне святость и силу.

Если я приехал в Иерусалим и там просуетился, прозлился, то гораздо меньше пользы, чем я бы сидел в своей родной деревушке и молился Богу, и все эти воспоминания о рождестве и страстях Христовых были бы у меня в душе».

То же самое можно сказать и про Тобольск. Если заявить, что каждый плохой человек становится здесь замечательным, это будет неверно.

– Груз истории велик – я, находясь здесь не так долго, тем не менее чувствую это… Столько событий, трехсотлетняя история православия в Тобольске…

– В силу того, что здесь исторический центр епархии, ведь до середины восемнадцатого века именно из Тобольска происходило управление епархией вплоть до Китая, представляете? Многие десятки тысяч километров управлялись из Тобольска.

И эта огромная богатейшая территория была управляема – не только управляема финансовыми рычагами, но и духовные рычаги находились здесь.

Вы заметили? Если из Нижнего города смотреть на Верхний город (у нас два холма, на одной стороне стоят церковные сооружения, белые дома, церкви и соборы; на другой – точно такие же здания, но государственного предназначения. Там была государственная тюрьма государственная, казна и дом губернатора. И изначально, когда строился Кремль, он так и задуман. Показать идеальное соприкосновение церковной власти и государственной, они равноправны, имеют равнозначную силу.

Своего рода симфония власти.

Конечно, со временем эта идея симфонии показала и слабые стороны, сейчас ее критикуют. Вы об этом упоминали: церковь старается многое делать в угоду государственной власти.

Но вопрос-то в том, что это на самом деле древняя традиция, и апостол Павел говорил, что всякая власть – от Бога. Вопрос не в прогибании перед властью, не в лизоблюдстве, нет.

В первую очередь речь идет о том, что Церковь учит: власть государственная, если она благочестива, действительно призвана к управлению людьми, – и люди должны воспринимать ее как данную от Бога. И дело не в том, что именно власть поддерживает или не поддерживает. Советская власть расстреливала священников и епископов массово и разрушила множество церквей, но так или иначе ни один священник, кроме отдельных ярких отщепенцев, никогда не призывал к свержению власти. Не было такого.

Потому что первое – власть от Бога, никуда от этого не денешься. Это отдельная и важнейшая в богословии тема. Действительно, здесь исторически сильное место, поскольку сконцентрированы образовательные и управленческие структуры и полнота административной и духовной жизни ощущается наиболее остро.

Кажется, что в деревне какой-нибудь священник тусклой жизнью живет. Но это поверхностное мнение, это иллюзия. На самом деле жизнь моя как администратора среднего уровня, и жизнь ректора как администратора высшего уровня, и жизнь простого священника в самом-самом захудалом селе – по духовной насыщенности и по своей структуре одна и та же.

Главное – какими принципами человек руководствуется, а в случае со священнослужителями эти принципы воспитываются. В ходе образования, в ходе становления священника и в ходе жизни по определенным правилам.

Эти духовные правила были многократно сформулированы разными отцами, разными соборами. Авторитетными людьми. Основы идут из Золотого века письменности, это по времени приходится на четвертый и пятый века, тогда формировались нравственные и законоустановительные документы, то есть на протяжении последних полутора тысяч лет в Византии и в России – везде, где православие имело достаточно серьезный успех, жизнь священника регламентируется общим сводом: «Постановления соборов, апостольские правила».

По нагруженности жизни, по интенсивности дневного распорядка можно провести различия, да. Но и только. Естественно, сельский батюшка попроще живет, но по регламенту и по установке – это абсолютно идентичные вещи.

Действительно, наш Тобольск привлекает. История, архитектурная гармония, предания и сказы – и просто в силу, может быть, своего географического положения.

На обрыве Кремль очень мудро поставлен. Красота и мощь, символ. Особенно если с реки плыть по течению. Когда из-за стрелки выворачиваешь на Тобольск – на самом деле восторг, как это прекрасно.

Определенная строгость, видимо, будущим церковным служителям мила, я студентов наших называю детьми. – Отец Петр улыбается, я понимаю, что годами он мало от студентов отличается. Но зрелость не возрастом определяется, иные – и до седых волос дети. – Сейчас, если так говорить, идет процесс объединения духовного образования со светским. И очень часто звучат со стороны руководителей духовных учреждений призывы максимально приблизиться к государственным стандартам. В плане образовательном это очень хорошо, стандартизация – великолепное дело.

А в плане духовном – отсутствие в светском вузе воспитательного процесса как такового, по сравнению с советским даже вузом, негативно сказывается на подготовке студентов в целом.

У нас в семинарии, я уже об этом говорил, воспитание все-таки идет вровень с наукой и с учебой, даже доминирует. Уничтожение воспитательного процесса на корню убьет духовное образование. Уничтожит семинарию, на мой взгляд.

А во многих современных семинариях – как и в обычных вузах – нередко звучат призывы «оставьте детей в покое». Оставьте в покое, пускай они учатся, потом они повзрослеют, перебесятся, все будет хорошо, станут нормальными батюшками, и ничего страшного.

Но любопытное дело – эта либерализация, на удивление, многих детей смущает и пугает.

Потому что ребенок приезжает – ну какой ребенок, там уже восемнадцатилетний лоб! – приезжает он сюда или в другое место… Как ни крути, а человек, поступающий в семинарию, я по своему опыту скажу, делает такой шаг… Своеобразное отречение от мира. От мирских забав.

Даже уехать из дома – уже непростой выбор. У нас местных ребят тобольских – буквально один или два, все остальные приезжие. И поэтому отказ от домашнего уюта, отказ от привычек, от свободного времени заставляет ребят своеобразный Рубикон перейти. Они здесь начинают новую жизнь, с нуля.

Здесь строятся отношения, здесь зарождаются интересы и так далее. А когда рубежности этой не происходит, не происходит отрыва-то от мира, из которого человек вышел, то получается несколько смазанная картинка. Опять же, это в пользу нашей семинарии говорит. Люди приезжают сюда – в место паломничества, а ребята приезжают в место учебы. И приезжие сообщают месту какой-то особый дух.

Я могу сравнить с Москвой или Киевом, где семинарии располагаются в перекупных монастырях, там то же самое происходит, человек отчасти отрекается от мира, а отчасти принимает принципы монашеской жизни, более суровой, чем в миру.

И я считаю, что наших ребят это привлекает и радует. Тихонечко вот слушаю разговор их, общаюсь – они с удовольствием и гордостью говорят, что здесь куда строже, чем в других местах, поэтому они здесь.

«А так, куда я поеду? В Екатеринбурге все разболтано, вы представляете, там курить разрешают!» – так наши студенты говорят.

Действительно, здесь начинается и шаг за шагом, ежедневно – происходит воспитание нравственное, о котором я вам говорил.

И добавлю о связи времен – все-таки промежуток в семьдесят лет, когда грубо прервана была жизнь православия по всей России, – наложил неизгладимый отпечаток, и можно сказать, что старшее поколение православных для нас является авторитетами, «старцами», у которых мы учимся. Они так же научались, от кого-то брали свои корни, от каких-то закрытых, неизвестных нам источников, от беглых монахов, которых не успели уничтожить или посадить.

Но эти люди старшего поколения, к сожалению, уже уходят, один за другим. Уходят те, что являлись носителями той самой истинной веры, «веры в гонениях».

Но преемственность каким-то образом сохраняется. Необъяснимым образом, можно сказать. Нет обрыва традиции, уже две тысячи лет ниточка тянется.

Если в крупных городах – я сам из Екатеринбурга, там было несколько церквей, которые не закрывались, и эта традиция фактически не прерывалась, если ты хотел прийти в церковь даже через какие-то преграды, так или иначе ты попадал туда – традиция дореволюционная те́плилась постоянно.

У нас в Тобольске очень ощущается, что до определенного времени вообще не было церкви.

На кладбище церковь, по-моему, не закрывалась, но там очень все проблемно было. И только в 50-х годах, после потепления, открыли Покровский собор – и здесь постоянная борьба с музеем, постоянная борьба с местными властями, и по воспоминаниям наших бабушек древненьких, которые тоже уже скончались, – очень ощущалась эта временность пребывания. Успехи, которые достигались, воспринимались как «прожили день, и слава Богу», как на фронте.

В прошлом году один из наших студентов писал дипломную работу «Тобольск по воспоминаниям старожилов», он ходил по старым бабушкам, записывал их рассказы, попытался систематизировать, налагая их на официальную историю. Получилось что-то необычное – я хотел бы лучшего результата, не очень доволен работой – но тем не менее те записи, которые он сделал, те архивные материалы, которые он сохранил, говорят о том, насколько для этих людей – хотя они тоже все приезжие, кто из Омска, кто из Екатеринбург, или из других мест – но для них Тобольск стал городом-святыней.

– Почему? В связи с тем, что здесь были особые события, в том числе с Царем связанные?

– А вот сложно сказать. По этим воспоминаниям судя, они все приехали к Святителю Иоанну, несмотря на то что он уже триста лет как умер, сто лет назад проставлен как святой. Но звучит снова и снова: «я приехала к Святителю Иоанну девятнадцатилетней девчонкой»… Они все приехали к нему.

Евпраксия-матушка еще жива, рассказывала – вот она приехала и пела по храмам, ее всю жизнь гоняли, закрывали в тюрьме, сажали на несколько лет как психически ненормальную, как тунеядку – хрущевские гонения были, а она только пела по церквям, нигде официально на работу не устроена. Вот ее, как тунеядку, в тюрьму посадили тогда.

Но тем не менее, как она сама говорила – она сейчас уже ходить не может, дома сидит, – что ей все равно было, какой владыка, какой священник – молодой, немолодой, старенький, нестаренький, – она со Святителем Иоанном всегда, с ним одним.

Матушка Евпраксия с ним как-то общалась – видимо, опыт мистического общения у нее есть.

Как это происходит – я молодой, ничего об этом сказать не могу.

– Вы молодой, но тем не менее я рядом с вами чувствую удивительное спокойствие, беседую – и мысли упорядочиваются. Уверена, не я первая об этом говорю. Вы умеете материал в последовательности и без усилий по полочкам разложить. Особый дар. Действительно, я в вашем присутствии очень комфортно и хорошо себя чувствую. Редко встречаешь таких людей.

И еще один вопрос у меня, мы уже коротко затрагивали эту тему. Вы сказали: «Я проректор по науке всего лишь, духовность более важна». С тех пор думаю – а духовность эта, она как и в чем проявляется?

Когда вы ощутили бы, что вы уже в состоянии и научной частью, и духовным воспитанием заниматься? Что показатель? Отсутствие сомнений, соблазнов, искушений и греховных помыслов?

– Сложно ответить, вы поймите. Я почему о науке так пренебрежительно…

– Извините, что перебиваю, но я, напротив, чувствую свою ущербность, если есть пробелы в знаниях на ту или иную тему, а в семинарии преподают философию.

У вас накоплен багаж глубоких знаний, и это чувствуется в беседе, что и настраивает определенным образом. При этом рассудительность и доброта в ваших словах. Любую дискуссию выиграете с деликатностью, умея не задеть чувства своего оппонента…

– Хорошо, но пассаж насчет дискуссий оставим на вашей совести, это целый пласт бытия. – Отец Петр задумался, но я о сказанном не пожалела. О сложном он говорит запросто, не боится неожиданных вопросов и на удивление терпелив.

Он снова сосредоточил на мне взгляд и продолжил:

– Чем отличается образованность от духовности, в этом вопрос? Я как могу сформулировать это… Дело в том, что интеллект – такая вещь, один ученый ее сравнивал с мышцей. С наскока возьмешь томик Шлейермахера – никогда в жизни больше трех страниц не прочитаешь. Точно так же, как подойдешь и возьмешь гирю девяностокилограммовую – два-три раза поднял, и все, потом у тебя ни желания, ни сил не будет. Все должно быть постепенно. Интеллект, как отчасти и физические способности, развивается усидчивостью, постоянными занятиями и так далее. Как у знаменитого атлета, так и у научного спортсмена, который имеет серьезные достижения, на определенном этапе возникает ощущение, что «я превзошел других», то есть вопрос в том, что человек достигает высоких ступеней. И кажется естественным, что теперь соревноваться с дилетантом – для чемпиона или общаться со среднестатистическим студентом – для интеллектуала скучно.

Так или иначе, возраст и нагрузка постоянная – и возникает чувство превосходства, вознесенности собственной над другими. По-духовному это называется гордостью.

А гордыня – самый трудно выкорчевываемый грех. Избавиться от гордости, особенно когда есть какие-то для того основания и предпосылки, – от нее избавиться практически невозможно. Всегда остается она на самом пакостном уровне, на генном – и никуда от нее не денешься.

Возноситься священнику ни в коем случае нельзя, кем бы он ни был – никак нельзя. Любому ученому можно хвастаться и гордиться: я доктор наук, только я один могу об этом судить. – Тут отец Петр засмеялся, и странно было бы, если бы сохранял серьезность, причем святой Гермоген, портрет за проректорской спиной висит, мне показалось, тоже саркастически улыбнулся… а впрочем, у архимандрита лицо на портрете довольно издевательское, особенно взгляд. – У меня есть знакомые, которые нередко полемику свою заканчивают словами – ну, в конце концов, я доктор наук, я лучше знаю.

– Это же не всерьез заявляют, наверное.

– Тем не менее нередко так получается. А человек, так скажем, призванный несколько по-другому, оказывается в рамках закона духовного. И если посмотреть – у нас помимо истории, помимо сугубо философских богословских занятий, есть прекрасные духовные чтения, в этих книгах нередко находим жизнеописания тех людей, которые достигли Царствия Божьего.

Спасение – это то, ради чего мы в церкви живем, и вот во многих книгах – жития святых, патерики – описывается образ обычного христианина, который, может, ничего выдающегося и не сделал, но достиг своей духовной цели – и он прославленный святой. Мы здесь, живя на земле, к нему обращаемся, к тому же Святителю Иоанну.

Действительно, жизнеописания святых сейчас являются как бы инструкцией – как жить, чтобы спастись. Ни Кант, ни Гегель к святым не относятся, а вот какие-то простецы, которые ни читать, ни писать не умели, а отдали все свое сердце на служение Богу, – таких сотни, если не тысячи.

Святитель Иоанн Тобольский был ученым, он переводил с латыни на славянский язык многие книги, он профессор Киево-Могилянской академии, в то время она так еще называлась. До того как его сюда отправили, он активно занимался просвещением, у него была своя типография. Очень много трудов и переводов его собственной рукой написаны. Настоящий ученый был, на хорошем уровне.

Тем не менее, когда он оказался здесь, в Сибири, уже в преклонном возрасте, он прославился и достиг Царствия Божьего отнюдь не научными трудами, а тем, что он был очень странноприимный, любил принимать и угощать гостей, он нищих кормил – организовывал социальные обеды. Нагружал обоз обедами и ездил по окраинам города, кормил нищих.

Здесь была тюрьма, вы видели – на соседнем холме тюремный комплекс.

Иоанн ночью подкупал стражников и приходил к заключенным. Это серьезная была тюрьма, каторжные корпуса, он приходил к этим каторжанам – они отребье общества, а он приходил и угощал их, беседовал о Евангелии. Именно этим он прославился, а не ученостью.

Поэтому, когда мы говорим о качествах будущего священника, о качествах хорошего пастыря, то речь не о науке как таковой, не о базовых знаниях, но в первую очередь именно о духовной составляющей. И сказать, что кто-то этого достиг…

Вот сказать про нашего отца Зосиму. Многие уверены, что он будущее видит и что по молитве его люди исцеляются, но поймайте его и спросите – батюшка, вы святой? Он скажет – да какой я святой?

– Я уже спросила. Успели повидаться и поговорить. Не то чтобы так именно и спросила, но сказала, что он общается с огромным количеством людей и, наверное, видит каждого насквозь, знает, как и что с человеком происходило, мысли читает.

То есть да, я спросила: а может ли он так видеть? Это как раз у него бурную реакцию вызвало. Он стал активно возражать. Сказал, что старцы, которые обладали такими способностями, уже давно умерли и было-то их наперечет, в девятнадцатом веке всего трое, они давно уже умерли. Отец Зосима, со мной беседуя, был спокоен и выдержан, голос тих, и те мои слова – единственное, что вызвало у него страсть. Хотя минутой раньше уверял, что человек жесток и ошибок много совершается именно из-за страсти.

И вдруг сам Зосима стал страстен, отнекиваясь от своего особого дара.

В остальное время нашего общения он говорил о том, что христианство – это постоянные молитвы и нужна полнота веры.

У меня вопрос к вам уже после беседы с ним записан. Вы сейчас говорили об особом даре Иоанна Тобольского: доброта прежде всего. Святитель нес веру и любовь, он говорил с каждым человеком, обнадеживал даже отверженных. Это так?

– Ну, вообще, Христос в Евангелии сказал: по тому узнают, что вы мои ученики, когда любовь будете иметь между собой. Самый главный показатель. Не сколько церквей у вас будет, не сколько крестов, машин или чего-то. А когда любовь будет между вами. А получается, что любовь настоящая – недостижимый идеал…

– Так в Евангелии, если правду говорить, между заявленными персонажами любви не было. И ученики ругались.

– Да, и ученики ругались. Но тем не менее это идеал, к которому необходимо стремиться. А Христос – вот вчера буквально Евангелие читали, он вышел и к богатым, и к бедным, он на улице подбирал какого-то прокаженного, от которого все отворачивались, и тут же заходил в дом богатея, которого средний класс осуждал за то, что много нахапал, и говорил: я принес свое слово всем. Сейчас говорить про эту любовь сложно.

Дело в том, что любовь – это в русском языке такое очень простое слово, оно все сразу обозначает. Я маму люблю, это тоже любовь, родину люблю, я не знаю – кого еще я люблю, для примера говорю – и в то же время есть понятие «заниматься любовью» – используют это же слово. И любовь к Богу – это же слово. Слово это у нас очень опошлено.

– Это как в любом языке. Но все, что вы перечислили, – разные формы, разные проявления любви.

– Это ни в каких языках такого нет. Я не знаю, может в европейских, ну как в английском, там love – и все. А вот в греческом, языке богословия, есть пять слов, которые обозначают любовь – Эрос, от которого эротика произошла, – низменная любовь, есть еще Порнос, это еще хуже, есть слово Филия – это больше дружба, есть слово Сторге – любовь, развившаяся из дружбы, а есть Агапи – любовь возвышенная, любовь невещественная. Это та самая духовность, о которой мы говорим.

– Но эта любовь «агапи» – она тоже ко всему? К жизни, к погоде, к людям, та любовь, которую ты несешь в себе, любовь-добро?

– В Евангелии, где сказано, что «любовь будете иметь между собой», там стоит именно агапи. Любовь духовная. То есть не просто любовь в обыденном смысле, ну что такое любовь, любовь это даже не дружба, нет, Христос говорил именно про агапи. Мы часто путаем дружбу и приятные отношения вот с этой любовью.

– Сейчас вообще часто звучит «Бог есть любовь» в самых неподходящих контекстах, как бы там ни было, то, что называется свальным грехом или как-то еще, тоже обозначают как любовь.

– Эти понятия нужно разводить и различать, потому что нужно помнить, что Евангелие написано на греческом языке, это оригинал языка. Поэтому люди путаются. Я всегда говорю, что все проблемы от необразованности. Когда люди не знают элементарных правил языка и начинают рассуждать о богословии, читая только русский перевод того же Священного Писания, то получается просто отвратительно, получаются запутанные вещи.

Вспомнилось… очень давно идет полемика о том, переводить ли славянское богослужение на русский, читать ли его на русском, много об этом говорят, и приводятся всегда такие примеры: вот, вы посмотрите, славянский язык – он такой непонятный, он просто отвращает, вот сейчас придет человек с улицы и услышит некоторые слова, его покоробит, и он убежит.

Приводят в пример слова «сумка», «сума». В славянском языке оно звучит как влагалище, в-лагают что-то в сумку, в Евангелии это достаточно часто читается, это слово в одном чтении повторяется три раза, что «имейте суму такую, чтобы в нее можно было вложить нужное».

И постоянно потом говорят об этом – посмотрите, какой он некрасивый, славянский язык, как же вы можете использовать это слово кошмарное в богослужении, а ведь на самом деле вопрос идет не об извращенности языка, а речь идет об извращенном сознании. Потому что контекст однозначно не позволяет помыслить о свальном грехе, когда говорят «Бог есть любовь», контекст не позволяет об этом говорить. Так же и в этом случае с сумкой – не позволяет контекст говорить, что слово «влагалище» означает что-то иное, нежели сума.

– То есть это вопрос извращенного сознания. Вы читали Библию в оригинале?

– Я преподаю греческий. И конечно, я читал Библию в оригинале. Она написана по-гречески.

– А ваше мнение о переводах Библии на языки разных стран, на которых говорят верующие, не говорящие и не читающие по-гречески? Ведь было строжайше запрещено переводить Библию, Ян Гус сгорел на костре из библий за то, что осмелился осуществить перевод на чешский. И верующие подкладывали сухое дерево в костер, так как библии плохо горели. Но знаменитое «О, святая простота!» произнесено им по-латыни – «O sancta simplicitas»…

– Я скажу так: каждый перевод – это версия переводчика. Шлейермахер говорил, что перевод всегда интерпретация. В любом случае. И поэтому в эпоху Возрождения, когда был издан Эразмом Роттердамским первоначальный греческий текст, возник вдруг массовый интерес к оригинальному тексту, абсолютно повально стали учить язык только ради того, чтобы прочитать, что же там на самом деле в Евангелии написано. Понимаете, когда речь идет о том, что мы опираемся на переводы, нельзя забывать, что одно и то же слово, одну и ту же фразу переводчик всегда переводит так, как ему удобно.

Сейчас на русском языке около 20 полных переводов Евангелия, и, сопоставляя разные переводы, обнаруживаешь – текст «что дышло: куда повернул, туда и вышло».

– А какое из четырех Евангелий – Матфей, Лука, Марк, Иоанн – вы считаете наиболее достоверным и достойным текстом? Они же ведь все разные.

– Я люблю больше всего Иоанна. Во-первых, он мастер слова, а я филолог, и поэтому я его очень люблю.

– Но во всех Евангелиях рассказано одно и то же.

– Понимаете, они рассказывали об одном и том же, но абсолютно с разных позиций. То есть Марк – это самое короткое Евангелие, он писал книжку, жизнь Иисуса как кратенькое повествование для проповедников. Ему нужно было написать инструкцию для тех, кто шел проповедовать. Небольшое повествование читается взахлеб, в один присест.

Матфей писал для евреев, поэтому ему важно было дать обоснования иудеям, которые уже имели определенную религиозную традицию, показать, что Христос – это тот самый мессия, которого все евреи на протяжении многих лет ждали, еще начиная с Авраама. Поэтому Матфей делает много аллюзий на Ветхий Завет, он очень много говорит о древних иудейских традициях, которые сейчас в Христе нашли свое воплощение, он показывает, что Христос – это вершина всей иудейской истории.

Лука, наоборот, писал для греков. Ему важно было показать, что явление Христа вполне вписывается в картину религии Греции, что Христос – пророк, то есть он один из величайших пророков и, более того, он Бог. И поэтому многие явления, которые Матфей красочно описывает, Лука их скрадывает, потому что никому не интересно название какой-то местности иудейской, я себе даже не представляю, где это, например.

А Иоанн писал, во-первых, очень поздно, после всех этих событий; Христос умер примерно в 33-м году, и будем считать, что Иоанн написал свой текст уже около сотого года. То есть прошло много лет, уже сформировалась большая христианская община, и Иоанн, который является автором Апокалипсиса – Книги откровения, Книги о конце времен, – Иоанн писал свое Евангелие с точки зрения мистической.

В его повествовании вроде бы те же слова Христа и те же самые поступки, но он описывает их с позиции Бога, он ярче других евангелистов показывает, что Христос – это Бог, который существовал изначально, который воплотился на земле. Собственно, Иоанн, потому его и называют Иоанн Богослов, зародил ту богословскую традицию, которая позже стала развиваться – и сейчас это огромные сотни библиотек.

Книги, что о Христе написаны.

– Спасибо. Емко, коротко и точно. Виртуозно, я бы так сказала.

Теперь личный мой к вам вопрос остался, хотя я смотрела уже документы, но почему-то есть сомнения. Всегда есть сомнения, а вдруг что-то напутано, неверно записано… Вот прадед мой, уже упомянутый отец Алексий Васильев, работавший в Тобольске в начале прошлого века, какое учебное заведение должен был закончить сто лет назад? Какое он получил образование?

– Ну, он однозначно закончил нашу Тобольскую семинарию. Тут вряд ли возможны сомнения.

– А что такое «колокольные дворяне»? Семьи священнослужителей, это я знаю, и происхождение словосочетания знаю – и серьезное, и насмешливое – поговорка «поп с колокольни упал»…

– Поговорка, да… Тут что отметить нужно: вырваться из священского сословия в те времена было сложно, отчасти поэтому в семинариях до революции наблюдалось достаточно сильное революционное движение. Вы знаете, что и Сталин из семинарии вышел.

– Вышел. Знаю, что его ректор Гермоген Долганов выгнал из Тифлисской семинарии. – Я с уважением вглядывалась в насмешливое лицо на портрете за спиной проректора. Сейчас оно показалось мудрым.

– Да, это правда. – отец Петр усмехнулся. – Молодец! Но вернемся к вопросу, почему в среде семинаристов так сильно было революционное движение. Потому что люди шли в семинарию вынужденно. По необходимости. Они не могли вырваться в университет, они поступить не могли никуда, из простых сословий шли в семинарию, после семинарии давался билет в университет. Поэтому людям необходимо было отсидеть в семинарии какое-то время, получить выпускной билет и дальше идти, в университет.

Была проблема одно время после первой революции 1905 года: из выпускников наших семинарий – Тобольской, Иркутской – ни один человек не становился священником.

Сословные рамки твердые: дети священников, дети дьяконов и церковных служителей никуда не могли идти, кроме как в духовное училище и далее по этой стезе. Но, отучившись в семинарии, человек получал билет на высшее университетское образование и исчезал.

Поэтому наша семинария одна из первых забунтовала, требовала пересмотра сословных ограничений. Иркутскую семинарию закрывали в 1913 году, нашу – в 1914-м, из-за революционных стачек. На год были каникулы.

Иркутскую закрывали из-за того, что там побили преподавателя пения, не знаю, какой он был и что натворил, я просто читал воспоминания, – и через год, когда все бунтовщики немножко успокоились, там заново сделали набор и вот, открыли. Но только до 1919 года она просуществовала, открыли ненадолго. Поэтому конкретно о жизни вашего прадеда ничего не могу сказать.

– Поясню, это важно для меня. Вопрос мой скорее о том, может ли взбунтоваться против несправедливости властей человек солидного возраста, отец семейства? Ведь у священника была семья – жена и пятеро детей… и появляется Царь, сосланный большевиками. Священник Васильев выражает протест против несправедливости заточения. Он заявляет: я верен Отечеству, Богу и Государю. Получается, он не взбунтовался вовсе, а напротив – остался верен долгу православному, духовному закону и вере?

– Начнем с того, пожалуй, что Царь еще не большевиками был сослан, а Временным правительством. И поэтому в первый период ссылки здесь, судя по воспоминаниям, Царю жилось очень неплохо. Он мог свободно ходить по городу. Ему разрешали посещать церковь, все было нормально. Уже когда большевики пришли к власти, начались ограничения. Они запретили Царю куда-либо ходить, они обнесли его дом забором. Даже монашек из Иоанно-Введенского монастыря, которые помогали Царской Семье и привозили продукты, стали обыскивать, дергать, а потом вообще запретили появляться здесь. И, насколько я знаю, они запретили в конце концов и общение с духовниками. И потом встал вопрос, куда делись богатства…

– Я подразумеваю скорее внутренний, человеческий протест. Духовно взбунтовался, может быть.

С обсуждения святости и «особости» места мы начали нашу встречу сегодня. Сибирь, глухомань. И прибывают тремя пароходами Царь, Царица, Великие княжны, Цесаревич Алексей, приезжают с прислугой, многочисленные чемоданы. Приезжают люди из другой жизни, с привычкой к роскоши, к интригам, хоть и сорок человек, а все равно интриговали, кого Царь больше любит.

Продолжаются привычные отношения, никто еще не понял, что это начало конца. А священник Алексий – человек, всю жизнь просидевший в «медвежьем углу», никуда отсюда не выезжая ни разу (собрался в 30-м году переехать с семьей в Омск, да в пути и помер), – понял, что грядет великая беда, трагедия. Понял и ужаснулся одним из первых.

И Многая лета прозвучало, несанкционированный молебен, на Рождество в нарушение всех предписаний.

Особая миссия священника, канонические правила духовности – именно то, о чем вы говорили. В последний путь провожая, так получилось. Ведь Тобольск был не таким, как сейчас. Город, где по весне разливается река, где осенью дожди затапливают, а зимой лютые морозы. 30 градусов ниже нуля считалось «тепло», так Царь в дневнике записывал.

– Нет, вы не правы, как раз вот Тобольск в то время… Сейчас это маленький уездный городок – с красивой архитектурой, конечно… а в то время город был одним из самых больших торговых центров Сибири, и здесь жизнь кипела очень серьезная. Здесь проходил водный путь до Китая, поэтому здесь же, в Тобольске, в Нижнем Посаде, были огромные склады торговцев. Переправные склады, то есть они часть товара завозили и здесь оставляли, а в европейскую часть страны отправляли уже отсюда. Чтобы не весь путь тащить товар, который нужно распродавать. Здесь была именно перевалочная база, вот такой огромный оптовый склад.

Город был очень богатый, это видно по архитектуре, крайне развитой, здесь был шикарный по тем временам драматический театр, здесь элита жила.

В то же время здесь было церковное управление и была семинария.

Поэтому уже тот факт, что человек остался в городе, имел приход в центре Нижнего Посада, прямо напротив губернаторского дома, это свидетельствует о том, что значимость и определенную базу он, несомненно, имел.

И вполне мог быть далеко не бедным человеком. О зажиточности тяжело говорить, потому что священники в то время состояли на государственном содержании.

Сейчас священник, условно говоря, сколько напроповедовал, кто ему как помог, столько он и заработал. Разрыв такой, что кто-то там блестящий пастор и проповедник, живет в центре Москвы, может ездить на большой машине. А кто-то в деревне работает – и слава Богу, на велосипед чтоб хватило, это такой вопрос.

До революции священники состояли на государственном коште, на государственном обеспечении, и было как – церкви имели различные разряды, на церковь отводилось конкретное жалованье, и коль скоро ты занимаешь место в этой церкви, то и жалованье соответственное.

Ваш прадед был настоятелем? Значит, он все эти средства распределял между служителями, но это все можно посмотреть в нашем архиве, у нас есть дореволюционные Тобольские епархиальные ведомости в электронном виде. Они оцифрованы, наш бывший проректор, отец Филарет, провел с архивом такую работу, и теперь в архиве эти данные точно есть. Вы можете даже сами скачать. С торента скачайте, если пиратства не боитесь. Тобольские епархиальные ведомости – это был, можно сказать, дайджест епархиальной жизни, он выпускался до 1918 года.

– То есть до 1918 года…

– Там вся церковная жизнь, все официальные данные были отражены.

– Какие еще книги, издания вы посоветуете?

– Дело в том, что литературы опубликовано мало. Я вам могу дать телефон одного нашего преподавателя, он занимается изучением того периода, по крайней мере архив наш досконально знает.

У нас архив очень современный, повторюсь, все рукописи оцифрованы. С подробностями преподаватель наш ознакомит, кандидат исторических наук Михайло Носов, записывайте телефон (он диктует, я записываю). Михаил подскажет. В каких местах искать, что именно найти, что реально, а что нет.

Потому что архив достаточно обширный, с одной стороны, а с другой стороны – его очень сильно проредили после 1918 года. Когда город большевики взяли, они бóльшую часть архива уничтожили. И по церковным делам наши ребята, которые пишут диссертации по истории, чаще ездят в Петербург, там копии всех отчетов точно есть. Отчеты на протяжении многих лет делаются в трех экземплярах. Один шел в консисторию, другой сдавался здесь в архив, третий отправлялся в Петербургский архив.

Канцелярские наши архивы были уничтожены полностью, также Епархиальные, а наш городской архив, повторяю, был прорежен очень серьезно. А Петербургский не успели проредить, поэтому очень многое по Тобольску наши ребята находят там.

– А книги о том периоде? Что достоверней написано и где книги эти искать?

– Насчет книг – это лучше к отцу Вадиму.

– К отцу Вадиму, прекрасно! (Это тот самый батюшка из Храма Семи отроков на Завальном кладбище, он чинит колеса своей машины в Перми, я помню, но вслух не говорю.)

Зато задаю вопрос, меня давно мучивший:

– Где купить Библию? Достойное и верное издание? Вы же говорили, что переводов много, не все равнозначны, некоторые уводят от истины…

– Да зачем покупать? Давайте я вам подарю. Изданную Московской патриархией Русской православной церкви. За достоверность ее ручаюсь.

И с этими словами он вышел из кабинета, минут семь отсутствовал и вернулся торжествующий, неся в руках огромную книгу в твердом темно-коричневом с золотым тиснением переплете. Солидное издание, увесистое.

Отец Петр надписал книгу и протянул мне фолиант через стол. Я открыла – на первой странице печать в форме ромба с завитушками: «Благословение Архиепископа Димитрия Тобольского и Тюменского».

Чуть повыше – аккуратная надпись от руки:

«Светлане на память о духовной беседе в Тобольске с надеждой на то, что польза от сказанного и услышанного будет в Вашем сердце.

Иерей Петр Поспелов, 17 августа 2015 года, город Тобольск».

Часть III

Михаил

В Тобольске происшествия почему-то объединялись тематически, рифмовались между собой, притягивались – беседа к беседе, книга к книге.

Буквально на следующий день я держала обеими руками увесистый – не менее двух килограммов! – фолиант внушительных размеров с золотым фигурным обрезом. Его сняла с полки и вручила мне Полина Сергеевна, выслушав мой рассказ о монастырских и церковных встречах, я постоянно повторяла при этом, как потрясена великолепием иконостасов, роскошной отделкой лестниц, основательностью реставрационных работ. На всей территории города и в окрестностях его – здания будто готовили для парадных приемов: нам есть что показать; нам есть чем удивить.

– Света, вы не ошиблись, так оно и есть… в какой-то степени, – засмеялась Полина. – Двадцать лет назад у нас возник весьма любопытный благотворительный фонд. Мы работаем для него, фонд работает для нас. Книга тоже образцово-показательно издана – «Возрождение, 20 лет вместе». «Возрождение» – название фонда. Промышленники города объединились, восстанавливают былую славу, ну и сами в истории останутся. Заодно. Книгу с трепетом издавали, хранят ее бережно. Для потомков берегут.

Потому библиотеки особыми предметами обстановки уставлены, и библиотекарши от переизбытка впечатлений сами начинают книги писать. Пожилая сотрудница, окруженная мебелью восемнадцатого века, опираясь рукой на мраморные перила, держит в руках двухкилограммовую книгу о деятельности фонда, где события и карты перемежаются с фотографиями спонсоров, произносящих речи на фоне книжных шкафов. Фамилии новых дворян от бизнеса на каждой странице, наш бомонд новые имена в историю вписывает.

Лет через двести придет настырный исследователь – глядь, а история славного города Тобольска пестрит новыми именами. Здравствуй, племя незнакомое! Что ж, всю жизнь только одного князя губернатора Матвея Гагарина вспоминать? Он многое сделал, фигура спорная… а кто бесспорная?

И новые спорные фигуры обозначились, поди выясни, чем они на самом деле занимаются, попечители наши. Денно и нощно заботит их дума о развитии родного края. Не иначе, только так, фолиант этот томов премногих тяжелей. И вам, Света, есть чтó цитировать – из местного, из свежеиспеченного.

Я смотрю на Полину вопросительно:

– Почему так много иронии? Что-то с фондом не так?

– Нет, все так. Да я и не смеюсь. Я вам потом еще новшества покажу – скажете, деньгами разбрасываются. Для внушительности, Сибирь монументальная. Купола пламенем горят, синим и золотым. Все на их денежки, опираясь на сохранившиеся в веках технологии. А то гуляли бы вы по развалинам, прадедушку своего и представить на той лестнице не смогли б. Как иначе?

Роете, ищете, любой сохранившейся детали, каждому факту рады. Но не землю же копаете, правда? Верно, там ничего и не найдете.

Вы в архив, в библиотеку… А вам и сообщают, кто именно приводит сибирский центр православия в порядок. На века. До следующих скифов. – Полина Сергеевна хитро одними уголками губ усмехнулась. – Ищите и обрящете, и да откроется вам истина.

Спонсоры наши приводят в порядок огромные территории, пожелания президента выполняются еще до того, как высказываются на словах. От этого и городу, и президенту лучше.

Духовный центр. Вдобавок роскошный центр, мне приятно быть одухотворенной именно здесь. – Улыбчивая Полина Сергеевна выглядит совершенно счастливой.

«20 лет вместе». Заголовок читается как «Счастливы вместе».

Как все смешалось! Православие, сила места и власть, фонд «Возрождение» и лица корпоративных боссов на глянцевых страницах, и Полина Сергеевна в ее кабинете, уставленном диковинными книгами и предметами, угощающая меня чаем из специального чайничка, он фарфоровый – и электрический притом.

– Брусничный чай, на местных ягодах настоян, попробуйте. И пряники наши фирменные – и запах, запах тминный!

Я старалась из чашки тихонько отпивать, понемножку и неслышно от бублика откусывать, а Полина Сергеевна прихлебывала и размышляла вслух:

– Отец Петр, говорите, вас к Михаилу Носову адресовал?

– Чтобы рассказ продолжить об архивах… Я там уже была. Над случайно сохранившимся выцветшим портретом суетились три часа, посылали тридцать три справки то оплачивать, то подписывать. Суматоха, и вот-вот конец рабочего дня. Я потом в библиотеку вернулась и айфоном сфотографировала, мне заведующая разрешила. Пока она рассказывала о творческих успехах, мы успели подружиться. Смотрите. – Я протянула Полине телефон. – Качество не хуже, чем на дискете допотопной, каменный век! Все равно не оригинал, мне и думать об оригинале заказали. Так что архивная часть путешествия закончена.

– Можно ее продолжить, Михаил мужик знающий. Удивительный человек.

– Да я только и делаю, что общаюсь с удивительными людьми. Или мне так везет. Картина прежних моих «представлений о месте» поменялась основательно.

– Ох, Света, и не раз еще поменяется. Сибирь так и открывается – одна мелочь за другую цепляется, и понимаешь, что ничего-то ты об этом крае раньше не знал. А все прочитанное – всего лишь легенды. Да и здесь услышанное.

Одно верно – загадочного много у нас. Оттого люди суеверные, сомнения их одолевают… И лучше, если они в церковь идут, чем языческие праздники устраивают. Такое тоже было. К счастью, давно прошло.

А Михайлу нашего я вызвала уже. Сейчас прибудет, у него машина своя. Ничему не удивляйтесь и поосторожнее с ним, хорошо? Молодой и красивый безутешный вдовец, Лариска его два года назад… ну, в общем, вы с ним поаккуратней.

Сходите в «Кофейню Ершова», чайку попейте вместе, чтобы напряжение снять. А то учебный год еще не начался, Михайло по городу угрюмый ходит. Его только занятия и отвлекают от грустных мыслей. Хороший мужик, умный, добрый. Да вот не повезло парню… Это дуракам везет, поговорка неспроста возникла. Ладно, что-то я разговорилась, у меня экскурсия через десять минут.

Полина Сергеевна встала, принялась прическу переорганизовывать, повернувшись к зеркалу на стене. Дверь кабинета отворилась внутрь, с размаху – благо никого под дверью не оказалось, а то и зашибить мог, – и в проеме показался крупнолицый голубоглазый парень, синяя куртка-ветровка, косая сажень в плечах. Выравнивая дыхание от спешной ходьбы, он протянул мне руку:

– Михаил, по специальному вызову прибыл!

– По приглашению, Миша, не по вызову! Вон, погуляй со Светланой по территории, у нее вопросы, у тебя ответы, она все объяснит.

Мы ринулись было к выходу и чуть не застряли, мой новый знакомый смутился необычайно.

Он застыл, уступая мне дорогу, я вознамерилась выйти первой и услышала голос Полины Сергеевны вслед:

– Книгу-то мою, книгу на столе забыли, не оставляйте без присмотра. Я мысленно с ней уже попрощалась, а вам пригодится, вот увидите. Путеводитель по временам, именам и картам – исторически ценный документ! (Конечно, я вернулась – и с почтением к книге уложила ее в полотняную сумку, она для дополнительных и непредвиденных грузов всегда при мне.)

Мы не спеша пересекли площадь, сохраняя молчание, я ожидала, что Михаил первым заговорит, а он, мне показалось, отвлекся и думал о чем-то своем.

Я судорожно искала фразу, ну хоть какую-нибудь, но пауза длилась, слова не находились.

Кофейня упомянутая – как раз наискосок, светлое одноэтажное здание, выкрашенное бежевой краской. В Тобольске Ершова чтут, но каждый знаток осведомлен, что знаменитая сказка «Конек-Горбунок» из пушкинских черновиков украдена. Ну и что?

Авторство Ершова зафиксировано, никуда не денешься. Исторический факт.

Уже не устраивая суету в дверях, мы вошли внутрь простенького кафе – небольшая комната типа «горница». С кофейным аппаратом и бубликами, столы с пластиковой поверхностью и металлическими ножками, никаких изысков. Михаил спросил кофе.

Я, вспомнив слова Полины Сергеевны, предпочла чай.

Наш необременительный заказ был исполнен вскорости.

Чай я пью без сахара, так что не могла, помешивая ложечкой в стакане, обдумывать начало разговора с Михаилом, упорно хранившим молчание. Когда возникает вот такая неловкость – «зависание топора над головой» – я так называю непонятным образом возникающее напряжение, безо всяких на то причин, казалось бы.

На все и всегда причины есть, иногда мы не берем на себя труд их искать, да и некогда.

Нам ведь постоянно некогда, даже в тех случаях, где нет повода для спешки.

В результате нависшей паузы, хотя пауза означает перерыв в разговоре, а в данном случае мы к нему и не приступали, я благополучно поперхнулась горячим чаем, закашлялась на какое-то время, представляю, как покраснело мое лицо, стыд-то какой! Михаил даже встал и обошел стол с другой стороны, чтобы ладонью похлопать меня по спине во спасение. Дыхание восстановилось, лед между нами был сломан.

– Спасибо, Михаил!

– Да ну что вы, я рад, что без скорой помощи обошлись! Во время исторической беседы гостья города по имени Светлана обожгла дыхательное горло и скончалась на руках у кандидата наук, преподавателя духовной семинарии Михаила Носова. Подробности уточняются, мы будем вас информировать. Только этого не хватало!

Он засмеялся, и смех оказался очень приятным, бывают ведь люди гогочущие, а не смеющиеся, даже субтильные фемины иногда как примутся ржать над какой-то невинной и не заслуживающей внимания шуткой, образ тут же теряет обаяние, о чем ржущим неведомо, просто никто им не объяснил этого вовремя.

В сказке о «Красной Шапочке» волку перековывают голос, чтобы звучал потоньше и поубедительней, а главное – чтобы смех вызывал симпатию. Волк тонкости понимал, об имидже заботился – и сверхпопулярная сказка с детства должна бы насторожить: а так ли уж приятен мой собственный голос? А так ли уж колокольчиком заливистым отдается мой хохоток в ушах присутствующих? Не знаю, что и как Михаилу слышится, но я смеялась громко и беззаботно. Отсмеявшись и не сумев стереть улыбку с лица окончательно, я начала говорить длинное:

– Михаил, я приехала сюда…

– Я Михайло, если уж на то пошло. Разгон имен широк – Миша, Михаил, Михаил Топтыгин, Михайло Ломоносов, но это в университете дразнили. За разносторонние интересы, привычку настаивать на своем, а также за любовь к пешим прогулкам без обуви.

Я посмотрела на его ноги – вполне приличные сандалии, для лета в самый раз. Но роскошные кудри бурого цвета закрывали уши, голова у него и впрямь медвежья. Большой и очень привлекательный медведь. Я вспомнила рассказ о трех медведях, что от голода выходили и́з лесу навстречу водителям. И о придорожном ресторане «Медведь». Один мотив – и неспроста, глухое медвежье место, что бы там отец Петр ни говорил.

– Принято, все имена вам подходят. Генерал Топтыгин в особенности.

– Михаил Топтыгин, уточняю, – улыбнулся он снова, глаза в прищуре щелочками – и до чего же брови лохматые!

– Огромная и принципиальная разница, я понимаю, ведь это говорит ученый, для которого любая деталь важна. Итак. Сто лет назад мой прадед Алексей Васильев был последним священнослужителем в жизни Николая Второго и его Семьи, последний русский Царь к нему благоволил. Алексей Павлович отслужил рождественский молебен Многая лета с упоминанием имен всей ектении – с титулами, будто отречения и не было.

– Это я помню, это у нас даже в школе, в курсе истории края, преподают. Незначительный вроде факт, одна строка – но у меня память хорошая, помню.

– А главное – отец Алексий стал чем-то вроде доверенного лица для Государыни. Сын священника Георгий, мой двоюродный дед, учился тогда в Петербургском университете, и ему передавались письма для Анны Вырубовой. А самому отцу Алексию неоднократно – через Кирпичникова, царева писаря, и через монашек Иоанно-Введенского монастыря – вручались царские драгоценности на сохранение. Что, конечно, было очень рискованным предприятием.

Не так опасна процедура передачи из рук в руки украшений Царицы и Великих Княжон или шпаги Цесаревича в окладе из червонного золота, как попытка хранить эти сокровища у себя, доверить-то некому!

Целый чемоданище весом в пуд. Отец Алексий его белой мягкой материей обтянул и под кроватью хранил. А шпагу в перегородку межкомнатную засунул, никого не ставя в известность. Попервоначалу никого. И все спокойно было, никакого шума! Никто не знал! Но ведь страшно – обязанности священнослужителя отправлять невозможно, не думая о том, все ли в целости. Дети – Семен, Алексей, Георгий, Александр и младшенькая Лиза – сообразно возрасту себя ведут, жена, Лидия Ивановна, любопытна, и ничего ей не объяснить, и служка церковный, при переписи учтенный как член семьи, в доме пыль вытирает…

Алексей Павлович обысков ждал, два или три визита пережил, но обошлось. Про обыски мне и Елизавета Алексеевна рассказывала, бабушка моя. Мол, постоянно искали, но ничего не нашли. А священник измаялся весь. И к надежным людям чемоданчик уносил, в семью прихожан Егоровых, те тоже недели две страху натерпелись. Простые крестьяне. В конце концов Егоров-сын упросил Егорова-отца возвернуть чемоданчик священнику, что тот с извинениями и сделал.

Дальнейшая судьба чемоданчика в белой обивке неизвестна, равно как по сей день остается неведомым – выкрал ли часть камней и драгметаллов сын Александр, самый взрослый и ловкий из поповских детей, переехавший вскоре в Омск.

А шпагу Цесаревича отец Алексий потом в крыльцо Благовещенской церкви спрятал, там она долгое время и оставалась. Но уничтожили церковь в 1929 году, и никакой шпаги в крыльце уже не было.

– А вы сами как считаете, Света? В нашем городском архиве, где все оцифровано, – были?

– Драгоценности, Михаил, не оцифруешь. Я и в архиве была, клировые ведомости переписывала, да какой в них прок? Был такой священник, содержание 770 рублей в год, капитал церкви такой-то, свечной капитал… перечислены церковные служащие, причем они вместе со священником записаны, дом при Благовещенской церкви очень велик. Отец Алексий – голова большого хозяйства. И службами занят, и молитвой. Исповеди по расписанию, отчеты вовремя, чистота в церкви… и воспитание собственных пятерых детей. Жена у него тихая была, по некоторым слухам даже тихопомешанная…

Милая и добрая, но иногда «не в себе».

Алексей Павлович терпел, священнику развод запрещен, есть ответственность и обязанности. Он человек глубоко верующий. Прихожанам важно, что батюшка ничем не запятнан. Отец большого семейства.

Лидия Ивановна Сеньтяшева – дочь преподавателя семинарии, от ее отца Алексей Васильев сытный Благовещенский приход в приданое получил. Сеньтяшевы – древний род, люди духовного сана. Колокольные дворяне, что еще от Владимира Святославовича счет поколений ведут. Я в архивной публичной библиотеке была, фото прадеда нашла. Оцифрованное. Печатный оригинал не сохранился, а может, раскапывать залежи не хотят.

Но это присказка, чтобы вас, Михайло, в курс дела ввести.

Что было, что есть.

И то и другое туманно, несмотря на мою теперь, казалось бы, максимальную осведомленность.

Александр, прыткий и жизнелюбивый сын священника, смог и в Варшавском университете отучиться… то ли после семинарии в Тобольске, то ли вместо нее. В России дети священников к обучению допускались со справкой о курсе гимназии – или со справкой о полном курсе семинарии.

Потом Александр переехал в Омск – задолго до закрытия Благовещенской церкви в 1929 году, после которого отец и мать с остальным детьми погрузились на пароход и отправились к сыну насовсем. На том пароходе отец Алексий, прадед мой, внезапно и преставился. Сердечный приступ.

– Мои соболезнования, – серьезно сказал Михаил.

– Миша, это 85 лет назад было. Елизавета Алексеевна, моя бабка-красавица, к настоящему моменту тоже умерла давно. И даже долгожитель Константин, сын ее брата Георгия, свято уверенного в честности Григория Распутина и самолично передававшего Анне Вырубовой письма Царицы из тобольской ссылки, 99 лет от роду скончался.

– Мои соболезнования, – еще серьезней прогудел Михаил.

На этот раз я приняла соболезнования как должное. Константин Георгиевич пять лет (ученый-эпидемиолог, бессменный завкафедрой …ского мединститута в течение десятилетий) находился в овощеобразном состоянии, не в силах воспринимать элементарные звуковые сигналы. Сын его, тот самый Котя, до последнего дня ухаживал за отцом. В доме сиделка приходящая, когда она отсутствовала – Константин-младший сам, как за ребенком малым, смотрел. Досмотрел – хватило терпения, а главное, денег – на медикаменты и нянечку.

– Спасибо. Ушедшие от нас достойны доброй памяти, в каком бы состоянии они ни покинули юдоль скорби и страданий. Все, что я рассказала, – возможно, не так интересно само по себе – у каждого есть своя история, но как разговор за чашкой чая…

– Кофе. Кстати, давайте еще закажу? – спохватился Миша.

– Ага, конечно. Но дайте договорить, я мысль потеряю. Тут все так запутанно. В общем, как уже упомянуто, мой двоюродный дед Георгий активно действовал, несмотря на стихийность революционных событий и большое количество обысков на дому; я даже встречалась с ним в Одессе, когда он был еще в здравом уме, хотя, возможно, чрезмерно эмоционален. Написал книгу «Записки динозавра», я ее читала, разумеется. В ней внешность отца Алексия описана, автор отметил необычайное достоинство облика, одухотворенность… 2–3 листочка рассуждений о царских драгоценностях и большевистских обысках, всего-то (остальные 150 страниц – о собственных трудовых победах и подвигах).

Но любопытно, в самом начале мемуаров он подчеркивает несомненное внешнее сходство Алексея Павловича и Григория Ефимовича, что и послужило, на его взгляд, причиной особого расположения государыни к последнему духовнику.

Александра Федоровна приняла его появление как особый знак судьбы: праведный дух убиенного Григория – с Нами! Ну, и о посланиях для Аннушки Вырубовой Константин Георгиевич: были. Его отец доставлял письма и посылочки Царицы в Петербург.

Но странно! Никто из семьи Васильевых не пострадал от репрессий.

Священник умер своей смертью, благополучно доработав в церкви до ее закрытия… Бабушка моя учила детей музыке. В 23 года вышла замуж. Сгоряча вышла, иной дороги перед собой не видя. Дед мой – астроном и физик, трудяга, учитель и ученый муж… Но кто без греха? Прекрасный пол его притягивал магнитом. Все деньги, что зарабатывал, – тратил на бывшую семью и… ну, не буду уточнять; об ушедших либо хорошо, либо молча.

Жили они довольно зажиточно, дочка Людочка, моя мама, ну да – отличница и умница. Я помню огромную херсонскую квартиру – в самом центре города, напротив церкви, они из Омска переехали и там поселились.

Елизавета Алексеевна и Яков Иванович. И дачный домик на Днепре помню, и сад. Это мое счастливое детство. Пианино с пяти лет, чтение с пяти лет – книжки с картинками читаю по складам. На гобеленовом диване. А чуть на улицу нос высуну, тут же: «Кофточку, Светочка, кофточку не забудь, простудишься! Тут оладьи с яблоками горячие, хватит по двору бегать, остынут!..»

И бесконечные рассказы о том, как бабушка играла с Цесаревичем, как с короткострижеными Царевнами виделась. О том, что драгоценности в доме священника были как детские игрушки или зерна для птиц. Это мне больше всего запомнилось, но она о золоте говорила как о чем-то само собой разумеющемся, простом и ненужном. В ее собственном доме золотые вещи напрочь отсутствовали, будто они беду несут.

Только мамина золотая медаль об окончании школы, но никто и не подозревал, что она вправду из золота. У бабушки своя жизнь, хлопоты.

И прошлое – Цесаревич Алексей. Старые люди многое рассказывают. А бабушка моя как о прошлом заговорит – так о Царской Семье непременно вспомнит. Не кому-то чужому и взрослому, нет. Только мне. Я любимая, меня баловали.

Я документы читала, протоколы допросов. Мои-то все как заговоренные, ничего с ними не сделали. Пострадавшие были в том деле, но Васильевых беда стороной обошла. Старший Александр, тот самый, которого в 34-м году допрашивали с пристрастием, – жив остался и здоровехонек, самый успешный из поповских детей. После смерти матери – Лидии Ивановны, что «часто бывала не в себе», он в Казахстан уехал.

Директор одного из медных заводов, жена его Валентина – миниатюрная Валю́шка, дама в соболях и перманенте, я ее такой в Москве застала, – некрасивая, но ухоженная, как богатая иностранка выглядела.

Называла себя «старой коммунисткой», жила в одной квартире с сестрой Зиночкой, сбежавшей из сибирского городка от мужа-алкоголика. Сестры поселились в самом центре столицы: на Солянке, дом номер пять. Уютный двор, вход в квартиру отдельный, полуподвальный этаж, но окна достаточно высокие. В прошлом густонаселенная коммуналка, а сестры умудрились с единственной соседкой, профессоршей, так сдружиться, что получилась одна женская семья, почти идеальная.

Вначале беглянка Зиночка нанялась горничной с проживанием в профессорскую семью. Она крепко подружилась с Катей, профессорской женой (ее муж, профессор университета, репрессирован в 37-м), та прописала обеих сестер в свою квартиру. И Зину и Валюшку, уж так ее называю, как бабушка моя звала.

Обе у меня смех вызывали – обеспеченная женщина Валя с огромным количеством шуб и дорогих безделушек, постоянно вздыхающая о любезном ее сердцу директоре завода Александре, безвременно ушедшем в мир иной, и легкомысленная машинистка Зиночка, что в Москве, конечно же, беззаветно полюбила седеющего светского льва, руководителя самодеятельного театра (сходство со Станиславским необыкновенное!). Я девочкой приезжала к «московским тетушкам» и часто с ним встречалась в том полуподвале, да и на стенах фотографии висели. Он к Зиночке два раза в неделю днем приходил. По вечерам спектакли, но ночам семья.

Жив остался и сын Семен, рожденный Лидией Ивановной четвертым по счету. Он был беден и немощен, уехал с женой-еврейкой в Магадан – по собственному, кстати, желанию, где и пропал из виду зоркой родни.

Об Алексее, втором сыне священника, честно говоря, сведения противоречивые, то ли учительствовал в школе, то ли преподавал в университете. Перебрался в Питер, дважды женат, обзавелся непутевым потомством, но особо не бедствовал. Марина, вторая его супруга, дымила папиросами «Беломорканал» и была отъявленной диссиденткой, я с ней в Петербурге встречалась.

Если подытожить, потомки отца Алексия, причастного к более чем успешному утаиванию изрядной доли царских драгоценностей, – все до одного жили долго и счастливо. Жили не тужили (благосклонность судьбы четко в соответствии со способностями и потребностями каждого из них), бесхитростно ответив на все чекистские вопросы по принципу «да оставьте вы нас в покое, ничего не знаем, ничего не ведаем».

Хотя авторы некоторых текстов, едва наткнувшись на факт передачи сокровищ немногословному православному сибиряку, тут же поспешили священника и всех его домочадцев причислить к невинно убиенным: расстреляны в затылок на заднем дворе ЧК (знаменитый способ «пинок под зад»).

Отнюдь, не было этого.

Отец Алексий умирает своей смертью в достаточно преклонном возрасте, его жена Лидия с церковнослужительской генеалогией, истоками уходящей в глубь веков – тоже. Похоронены оба в Омске, на главном кладбище, могилы рядышком, на них слегка покосившиеся от времени памятники, сооруженные детьми.

Дети, нисколько не пострадав, разлетелись по стране, самостоятельно решая, где жить и чем заниматься.

Моя сибирячка-мама с отличием закончила знаменитую Одесскую консерваторию, но настояла на распределении в сибирский почтовый ящик. Нет названия у города, есть номер, Михаил, вы ведь знаете, что это такое? Она туда ехала с воодушевлением, будто вытащила счастливый билет! Впрочем, это оказалось правдой, билет и правда фартовый вышел.

Ученица ассистентки Генриха Густавовича Нейгауза, натренированная мазурками и прелюдиями Шопена, напичканная сюитами Баха и сонатами Бетховена, – едет учить детишек в засекреченный поселок городского типа. К тому моменту Людмила Гребеникова уже успела развестись по принципу «едва отзвучал вальс Мендельсона» и пребывала в грусти и личной неопределенности.

И – о чудо! – встретила в том самом сибирском почтовом ящике, я номера его не знаю, моего отца Владимира Михайловича. Замуж выскочила мгновенно и не раздумывая.

Избранник ее умопомрачительно красив, восторжен и молод, а самое главное, до глубины души потрясен Людмилиным муаровым платьем, черным, разумеется, – истинным шедевром знаменитой одесской портнихи Фиры. Завзятые модницы с обширным классическим репертуаром в том медвежьем углу раньше не появлялись.

Романтическая история с чтением стихов вслух (поэзией жених увлекался изрядно), ноктюрнами Шопена (будущая супруга на пианино соловьиные трели выщелкивала) и декольтированными по последней парижской моде произведениями портнихи Фиры происходила, не будем забывать, на фоне обилия тех самых, неоднократно упомянутых, сибирских тюрем, острогов etc.

«А я кидаю камешки с крутого бережка» – любимая песня моего детства (медленное воскресное утро, мой папа – большой начальник, и он поет про камешки, бережок и неведомую Мурку в кожаной тужурке, принимая душ).

Через полгода после свадьбы Владимир Козинцев поступил в строительный институт, а еще через полгода родилась я.

Не удивляйтесь, мама постоянно навещала мужа в его студенческом общежитии, преодолевая невзгоды раннего токсикоза, не обращая внимания на расстояния, потому что за такими кудрявыми и гармонично сложенными молодцами глаз да глаз нужен.

Недосмотрела. Вовка умудрился влюбиться в тамошнюю секс-бомбу Алечку, но мама меня отстояла. Алевтине пришлось спешно прерывать незарегистрированную беременность и уносить ноги из Ростова-на-Дону подобру-поздорову.

«Любить чужого мужа грех!», – объяснила Людмила несостоявшейся разлучнице Але в разговоре тет-а-тет. И была права.

Отец – человек крутого сибирского нрава – за долгие годы совместной жизни вымотал мамину нервную систему окончательно. Казалось бы. Но не будем забывать, что мама тоже была человеком крутого сибирского нрава, к тому же она преподавала игру на рояле будущим обладательницам «прекрасной профессии для девушек» в местном музыкальном училище (тогда так назывался нынешний музыкальный колледж).

Музыка невероятно развивает умение эмоционально откликаться на происходящее и частенько доводить происходящее до абсурда.

Но про сибирячку-маму, отличницу и умницу, и сибиряка-папу, так же похожего на медведя, как и вы, Михаил, – это лишнее и к делу не относится. Это я так, по инерции (хотя мне показалось, что именно это «по инерции» вызвало у него живейший интерес. Начало рассказа вышло длинным и путаным, долгое время мой собеседник был подчеркнуто безучастен – во всяком случае, с виду).

Я ехала сюда в уверенности, что мне предстоит узнать о расправах, познакомиться со страшными документами, которые вызовут рыдания, ан нет. Еще перед отъездом, собирая сведения, я смутно понимала, что рыдать мне о Васильевых не придется. С ними все благополучно.

Пострадала Царская Семья. Будто кроме них никто и не должен был пострадать. Непонятно.

– Светлана, на самом деле я вас слушал, как зачарованный. Тема моей, уже защищенной, диссертации – именно судьбы и переплетения жизненных линий тех, кто жил в нашем городе в ту эпоху. Мы находили самые разнообразные истории, корнями уходящие еще ко временам взятия Сибири Ермаком!

Я к этому еще вернусь, а пока выделю главное, как специалист по теме, ведь не только для архивных консультаций отец Петр вас со мною связал. Обычно он знает, что делает. Могучий человечище! Эрудиция сумасшедшая! И вглубь роет, не по верхам.

Так вот. Что перво-наперво унаследовали сибиряки от предков своих и чему научила их жизнь, полная неожиданностей? Хитрости. Чуткости к переменам и хитрости: люди прекрасно умели дурачками прикидываться. Сибиряков всесильная рука ЧК не испугала. Здесь и звери дикие по лесам бродят – и от них нужно что? – спастись! Как Бог укажет. Сбежать преимущественно.

Вы же мне столько наименований городов перечислили, и я уверен, что список неполный. Вы же, Света, тоже бегаете? Город проживания ни разу не упомянули. По наследству передалось, вполне объяснимо. Инстинкт.

Что до судеб… ЧК ведь не сразу в силу вошла, долгий период формирования, хаос и неразбериха, железные руки все эти, наполовину придуманные, чтоб народ запугать или сплотить… Цели со временем меняются.

Видите, по вашим словам, никто Васильевых до 1934 года толком и не допрашивал. Приходили с обысками, уходили ни с чем. В 1929-м ваш дед еще трудился в церкви, а считается, что все они к этому времени были закрыты. Благовещенская уничтожена только в пятидесятые годы, а считалось, что взорвана еще в 1919-м. Факты, факты…

Я историк, мое дело вглубь копать, но только в определенных точках копаем. История к одной версии не сводится, тем более здесь, у нас. И представьте себе – беспорядок, кровь, произвол, новоорганизованные структуры работают со скрипом, плюс фирменная «сибирская хитрость»… и поговорка наша излюбленная «дальше Сибири не сошлют».

Люди биографии себе меняли по счету раз-два-три. Вы говорите, пергаментная Валюшка – жена Александра и «старая коммунистка».

Тогда и не проверить ничего нельзя было. Заслуженной большевичкой себя объявить? Нет ничего проще, я не в обиду, ни в коем случае. Страна большая, из конца в конец переедешь – концов не найдешь. И концы в воду.

– Вы правы. Мой дед по отцу возглавил колхоз в селе Токарёво, это в Алтайском крае. Он сам этот колхоз основал, до него тамошние жители и слыхом о колхозах не слыхивали.

А Михайло Козинцев к ним из Петрограда по разнарядке приехал. Будто бы. А позже мы пытались выяснить – кто он да по какой разнарядке… Непонятно.

Сбежал он откуда-то – может, действительно из Питера. Скорее всего, исчез для одних, для других родился заново. Но это предположения и догадки. Доблестный председатель колхоза долгие годы, награжден за трудовые подвиги неоднократно.

– Вот очень яркий пример! И не будем углубляться, дело семейное. Но вполне для Сибири типичный пример. Те смутные времена. В Москве чиновников, может, и проверяли. А тут, как вы сами говорите, в «медвежьем углу»?..

Одно правило, как в остроге: не верь, не бойся, не проси.

Что за пределами тюремной зоны означает: сиди тихо, держи язык за зубами, переместись в безопасное место вовремя. Люди, за которыми «что-то числилось» – а тогда за каждым что-то да числилось, – надолго не оседали.

Оседлость – неверный выбор.

Пришли за соседями, куда-то их ночью увели – собирайся, родная, нам пора. И в один день снимались с мест. Переезжали. Учет и контроль в то время – не самое сильное место властных структур. Для разумных чиновников…

Да какие в то время чиновники? Их еще не было как класса. Были какие-то люди, сидящие в кабинетах с табличками. Они и обязанностей своих не знали в точности. Так что этот – директор завода, а тот – директор колхоза, который сам же и организовал.

И вот тут, с этого момента, в семейном предании порядок и ажур.

Человек оседлый уже, не переезжает. По простой причине – его там не будут искать. Никто и никогда. Велика Сибирь, да Россия больше. Степи, курганы, леса, а там и города уже строятся, и надо их поднимать. Человек терялся, как песчинка в океане. Залегал на дне глубоком и лежал, не шевелясь. То бишь вполне счастлив и радостен в своих, не заметных стороннему глазу удовольствиях и победах, больших и маленьких.

Поэтому у вас, Светлана, столько разных городов упомянуто в рассказе. Время передвижений было. Кочевать по стране – первейшее условие для выживания.

– А отец Алексий, кстати, никуда не переезжал. В Тобольске родился, в Тобольске и…

– Время было другое.

– Нет, человек другой. Бегать не обученный.

* * *

«И поставлена будет им часть войска, которая осквернит святилище могущества, и прекратит ежедневную жертву, и поставит мерзость запустения. Поступающих нечестиво он привлечет к себе лестью, но люди, чтущие своего Бога, усилятся и будут действовать. И разумные из народа вразумят многих, хотя будут несколько времени страдать от меча и огня, от плена и грабежа; и во время страдания своего будут иметь некоторую помощь, и многие присоединятся к ним, но притворно. Пострадают некоторые и из разумных для испытания их, очищения и для убеления их к последнему времени, ибо есть еще время до срока» (Даниил, 11, 35).

Настоятель Преображенской церкви отец Алексий углублялся в чащу лесную. Все дальше и дальше шел. Маршрут он примерно помнил, компасом служили воспоминания, пусть не очень резкие, но вели. Лицо Алексия то и дело кривила гримаса обиды и страдания непереносимого. Новое время. Время злодеяний. За что мне такая доля? «Просите, и дастся вам; ищите, и обрящете; толцыте, и отверзется вам». В Библии все предсказано.

В июле 1918-го утоплен злодеями Владыка Гермоген, наставник и советчик. Услали его в про́клятое место Екатеринбург после апрельского крестного хода, затеянного им здесь, в Тобольске, для освобождения царственных особ. Увезли и бросили в тюремный каземат, где занимался он чтением Библии в переводе Константина Победоносцева, молился и пел церковные песнопения. Издевались над ним и тешились.

Заставили работать на строительстве укреплений возле села Покровское, родины Распутина, которого епископ попервоначалу благословил, а затем проклял. Долгая история, Царь Николай II в результате возникших разногласий услал Гермогена в Сибирь, а затем, в Тобольске, они примирились.

«Но верен был монах Гермоген Царю российскому вплоть до самой кончины, что и мне завещал. Кровью завет скрепил», – думая об этом, батюшка непременно плачет. Потому старается о Гермогене в сокровенных местах думать, где не видит его никто.

Алексей далеко в тайгу забрался. Тропинки он различал, он их с детства помнил, с отцом часто по двое суток из лесных зарослей не выходили, только тут и дышится легко. Хвойный дух как благословение Господне, блаженство ниспосланное.

Грибы искали, белок и лисиц подкармливали. Отец, церковный дьяк, наставлял: «Лес нам не враг, если к нему с миром и любовью прийти. Что за резон на кроны зеленых кедров издали глядеть?»

Учил малолетнего сына не блуждать в лесу со страхом, а ориентировки запоминать. Тут сучок, там дупло раздвоенное, там неподалеку развилка, сторону верную различи. Лес тебя тоже запоминает, сынок. Он тебя заплутает, он заморочит, он тебя и к дому потом выведет. Медведи и волки своих не трогают. По запаху доброго человека чуют, по запаху различают злого. Божиих странников не тревожат. А разбойника на части разорвут.

– А ошибется медведь или волк, запах перепутает? Или с голодухи доброго человека растерзает?

– Ты о том и не мысли. Ты в доброе верь и для веры – добрые помыслы в себе выращивай, а все нечистое и дурное с корнем рви, прочь из души! Тогда никто тебе не страшен. И ты любому праведнику мил. Доброта и чистота помыслов – она от Бога, в ней сила Божия, что двери откроет, тучи разгонит и дикого зверя приручит. Все беды от слабостей, от соблазнов и мыслей неправедных.

Ты запомни пока, а подрастешь – поймешь. Да и понимать не надобно, отцу поверь. Ты у меня ладный уродился, явился в этот мир в хороший день. Бог тебе в помощь, Алеша. Не боись, сынок, демоны тебя стороной обойдут.

И теперь бродит Алексей по тем же таежным тропкам, с детства изученным, ношу свою на спине тащит, на гладкий черенок заостренной как следует лопаты, заступом задранной вверх, опирается и не может слезу удержать. Березе белой, что ли, плакаться? Рассказать, как в июле, по пути в Тобольск, сбросили человекоподобные упыри да ироды, оборотни, что русскими людьми прикинулись, – ведь не может такого быть, чтобы русский человек от веры своей отрекся! – сбросили они православного епископа Гермогена с парохода «Ока». Мешок с грудой камней к ногам его привязан.

И над телом его измывались. Бесы на волю вырвались и разгулялись по всея Руси.

Нет больше Гермогена, мудрого наставника, спасителя и защитника. После молебна того рождественского он укрытие мне отыскал, в монастыре спрятал. От рук мятежников я не пострадал. Кто теперь поможет мне, неразумному? – вопрошал священник белеющую березу, тонким бесконечным стволом уходящую ввысь.

И вдруг ему голос зазвучал Гермогенов – и не почудилось, голос разносился эхом, да и никого в том лесу, только Алексей стоит. Один.

Сказано было ясное, понятное для разумения: «На том месте, где стоишь, там и рой. И не печалься, друг мой верный, Господь тебя не оставит. Ибо молюсь я за тебя и за супругу твою, и за деток. Пусть страх оставит тебя, бояться тебе нечего. Убереги от злодеев сокровища, как тебе Царь наш батюшка повелел. Верность твоя в том. И преследователи дорогу к ним не найдут, и волос с головы твоей не упадет, и детки твои сохранны будут и невредимы, прости им прегрешения их.

С нами Господь. Аминь».

Да, прости им прегрешения их. Ибо не ведают, что творят. Лиза все со своим сенбернаром возится, ни до чего ей дела нет с тех пор, как Цесаревича увезли. Семен угрюм, Алексей ликом светел, да не в себе будто. Георгий в науки ушел, его и в доме нет. Сашка, старшенький, будь он неладен, не знаю уж, сколько камушков из заветного чемодана перетаскал, и таскал ли – не ведаю, но все о чем-то с матерью шепчутся.

Женка моя Лидия смотрит странно в последнее время, глаза прячет…

Не может простой человек такое испытание перенести. – Такое размышление у Алексея, а лопата все глубже в землю уходит, заступает он ногою, поддевает очередную стлань и комья глинистые в сторону отбрасывает, кучка растет. Нужно до сокровенных слоев дойти и там свое сокровище зарыть. Навеки. И чтобы никто и никогда. Сокровище сверкать должно тем, кто светел. Нынче некому сверкать и незачем. Схороню.

И вспоминал он все эти месяцы, когда зачастили к нему царевы посланники – а хороши они или пло́хи, кто разберет? Поручик Соловьев ему планы какие-то рассказывал, как явится, так и выходит, что нужно часть царского добра для подготовки мятежа отдать. И отдал немного, да тот пропал бесследно, и не слыхивать о том мятеже. Теперь с обыском каждый день нагрянуть грозятся. Раньше-то чемоданчик под кроватью стоял, тряпьем Лидкиным накрытый, а шпага в переборке стенной захоронена.

Кирпичников, писарь, и Чемодуров, камердинер царский, и учитель Жильяр – как знать, может, они надежные и Царю преданные, живота не щадя своего, но как знать, как знать… Понятная жизнь закончилась, собака без хозяина – бездомная и бесхозная, и веры ей нет, может и сама стащить, что плохо положено, и человека недоброго приветить.

Эх, Сашок, сынок ты мой непутевый, Сашка! Глаза туда-сюда бегают, а напрямую сказать не хочет. Но точно: тащит из чемоданчика и молчит о том. Единственный он у меня такой, и ведь выучил его лучше всех… да что там выучил, в такие времена, что пришли, – кому учеба надобна? Егоровым чемоданчик на сбережение отдал – те перепугались, обратно принесли. Да и верно. Так сохранней будет, – думал Алексей, сильней и сильней налегая на лопату. – Вернутся истинные владельцы, придет Богом помазанная власть, а дары-то целы! Ото всех уберег, никому не передал.

В Бога верую и Царю верю, никому более. Нынче и некому.

Поднял с земли, размахнулся как следует и бросил чемодан, обшитый белой льняной тряпицей, в глубокую свежую яму, туда же и шпага с ножнами из червонного золота полетела. Ух, загляденье! – стройно вонзился металл в землю. Вот и хорошо.

Вот и славно. Теперь летели обратно в яму комья земли, а перед глазами священника стоят другие глаза – чистые голубые очи Александры Федоровны, мученицы и страдалицы. Да как можно нежную голубицу, чувствительную тонкую женщину в таких условиях содержать? Она и передвигалась-то в кресле-каталке, животом нещадно мучилась, ноги ее не держали. А светла, аки ангел небесный.

Величавая матушка наша. И Цесаревич, смышленый малец да улыбчивый. И доченьки Царевы, лебедушки, прекрасней в жизни своей не видал.

Он подровнял землю, травки и сучьев сверху накидал, сапогами поверху клада сотворенного встал и попрыгал маленько, утрамбовывая, и запел – как давеча в рождественском молебне «Многолетие всей большой ектении» пели, вспомнив каждого члена Царской Семьи поименно. Со всеми титулами!

И закончил, для самого себя неожиданно: пропето отцом Алексием в семнадцатый день месяца июля тысяча девятьсот восемнадцатого года от рождества Христова.

Аминь.

Место под белой березой, где сокровища спрятаны, священник запомнил крепко, все знаки нужные закрепил, и отметки сделал, птицам небесным разве что понятные. Шел домой, опираясь на длинную отполированную ладонями рукоять лопаты, не надеясь вернуться засветло. Потому и канон нарушил, наказал: пусть вечерняя будет без него! Грех… но где сейчас правила соблюдают и кто? Все с ног на голову перевернуто. Пусть поют, отмолю. Отдали на сохранение… сохранил. Или схоронил, кто знает?

Вечерняя служба уже к середине шла, дьякон Преображенской церкви работает исправно. Прихожане у меня хорошие, не ропщут попусту. Отец Алексий в подсобной своей комнатке руки от черной земли отмыл, переоделся в одеяние, соответствующее статусу богослужения, вышел к алтарю и спиной к немногочисленной пастве повернулся. Серьезен, бил поклоны, крестом себя осеняя, а губы продолжали шептать:

«Многая лета Государю Императору Российскому Николаю Александровичу и Государыне Императрице Российской Александре Феодоровне, и…».

Служба вскоре закончилась, двое или трое верующих обратились к нему за советом, он каждому ответил обстоятельно, мыслями мечтая поскорее домой вернуться. При церкви дом его деревянный, там можно наконец передохнуть.

Только переодеться и смог, чай торопливый выпил, Лизаньку поцеловал, доченьку единственную. И собачку ее, черного крупноголового Тимошу, по загривку потрепал.

А после упал в постель, как подкошенный, благо с Лидией Ивановной они особо разговоров не вели, та молчит всегда и головой кивает меленько.

Среди ночи разбудил его шум – за стеною жалобно, безутешно плачет Лиза. Надсадно скулит собачонка, пока еще щенок. Что это у них там стряслось?

Отец Алексий в комнату вошел, одеяло поправил, крестом ее осенял, молился, потом словами успокаивал. Но Лиза неугомонна.

«Царевича убили, папенька! Их всех убили – Царя, Царицу, Цесаревича и девочек, папенька! В них Сатана стрелял из тысячи стволов, и снег летал по комнате, и крики такие стояли, мне сон был! Алексей не жив больше, папенька! Мы с ним никогда, никогда не повидаемся! Папенька, он не жив!» – Алексей Павлович обнял девочку за плечи, присев на кровати рядышком, концом простыни ей нос вытер, а ручьи слез все текли и текли.

Собака уже не скулила, а ревела ужасным рыком, будто выросла за эту ночь и теперь не щенок. Здоровенный какой сенбернарище мне купцом Федотовым подарен! – машинально подумал отец Алексий и прошел в кухню. Водички попить.

Шум не стихал. Лиза по-прежнему всхлипывала. Он взглянул на перекидной церковный календарь, июль на дворе, какой может быть снег! – и оборвал листок.

17 июля 1918 года.

Через неделю слухи о злодеянии в подвале дома Ипатьева стали обрастать подробностями. По той страшной комнате и правда летали комья белых перьев из простреленных навылет подушек, что прижимала к себе комнатная девушка Анна Демидова, убитая вместе с Царской Семьей. Именно эти перья, видимо, и показались снежными хлопьями дочери священника Лизе, рассказавшей отцу о кошмарном сне.

Потом зачастили с обысками. На что отец Васильев реагировал равнодушно, просил активистов не пугать детей, никаких драгоценностей ему от бывшего Царя не передавали.

«Русский Вестник», 18. 01. 2013:

«Осведомившись о том, – продолжал свои показания Н. Я. Седов в Екатеринбурге, – что я намерен отправиться в Тобольск, Б. Н. Соловьев объяснил мне, что в Тобольске принимает деятельное участие в заботах о Царской Семье местный священник о. Алексей Васильев […] В апреле сего [1918] года, на шестой неделе Великого Поста, я отправился в Тобольск. […] По прибытии в Тобольск я пошел к о. Алексею Васильеву […] На следующий день я уехал в Тюмень […]».

«По наводке Н. Я. Седова (см. цитировавшийся нами его допрос от 9 ноября) был совершен тщательный обыск у священника Алексия Васильева».

«Вчера, 24 декабря [1918 г.], – доносил прокурору Омской судебной палаты прокурор Тобольского окружного суда, – был допрошен священник о. Алексей Васильев, заявивший, что никогда никаких денег, оружия или документов б. Царской Семьи у него не было и нет, что с Седовым он виделся, но об этом ему ничего не говорил и никогда никакого палаша не показывал. После этого весь день судебным следователем, в моем и товарища прокурора Волотовского присутствии, производился самый тщательный обыск в квартире священника о. Алексея Васильева, в подполье, на чердаке, за зеркалами и картинами, в мягкой мебели, в перегородках комнат […], за обоями, в печах и на печах, в сундуках и во всех решительно открытых и скрытых помещениях, но обыск не дал никаких результатов. После этого, в присутствии о. Алексея Васильева и командированного епархиальным епископом депутата от духовенства, был произведен тщательный обыск и в Благовещенской церкви и ее алтарях, где настоятелем состоит о. Васильев, причем им самим и депутатом духовенства протоиереем Ременниковым были приподняты и открыты все шкафы и комоды, киоты икон, предъявлены жертвенники и приподняты облачения на престолах. Нигде в церкви никаких посторонних вещей или документов обнаружено не было. […]…В то же время был произведен обыск у живущего близ Ивановского монастыря, в 8 верстах от города Тобольска, бывшего Царского служителя А.П. Кирпичникова, точно так же не давший никаких результатов».

«…Именно это незнание места сокрытия ценностей было общим местом практически всех допросов». (Сергей Фомин, Боткины: Свет и тени, часть 4-я, «Русский Вестник», 18.01. 2013.)

* * *

Через несколько дней в пустующем, как обычно, читальном зале публичной библиотеки Михаил продолжал начатый разговор, он будто нашел наконец собеседника и отстаивал свою правоту с горячностью, хотя никаких возражений у меня не было.

– Мы ведь занимались исследованиями судеб тобольских жителей, застрявших поневоле во время смуты – да, просто началось Смутное время, Иван Грозный опричниной карал, а большевики просто разбоем занимались, а как спастись от разбоя? Выход один – затаиться, спрятаться, притвориться камнем – как ящерица на камне сливается с серовато-коричневой поверхностью. Выживание как наиглавнейший инстинкт. Основной.

Тема пространственных перемещений волновала его не на шутку. А я все не знала, как задать главный вопрос, который после бесед с Петром Поспеловым постоянно меня тревожил. «У нее был опыт мистического общения», – сказал тот о богомольной старушке, матушке Евпраксии. Сказал, как о чем-то само собой разумеющемся… Она общалась со святителем Иоанном, и это не казалось удивительным. Здесь так принято, напрямую мистически общаться? Монастырская послушница Маргарита тоже говорила о людях, наделенных особыми дарованиями…

– Ладно-ладно, Михайло-философ, посмотри, что я тут нашла! – Среди газетных подшивок «Сибирского листка» за 1917 год – крупные объявления, афиша электротеатра «Модернъ», в августе подряд: «На крыльях смерти», «В объятьях смерти», «Чем ночь темней, тем ярче звезды», а в октябре свеженькое: «Тайна железной двери». Нарочно не придумаешь. Прекрасная иллюстрация к тому, о чем ты говоришь.

Миша смеется:

– Это кинотеатр местный, совпадение. Кино только начиналось, названия призваны завораживать обывателя. Но в общем…

– В общем и целом, граждане как раз на крыльях смерти и перемещались. И важные персоны, и тот самый «маленький человек», до судьбы которого никому нет дела, да и не было никогда. Для него и правда ничего, кроме выживания не оставалось. И семья священника, прадеда моего, да и твои, я уверена.

– И только семья отрекшегося Царя ничего для выживания не предпринимала – ты заметь, я не употребляю слова «спасение», тут двойной смысл получится. Спасения в вечности они ждали. В общем, дождались.

Историк Борис Романов писал, родственник он Царю или нет, неведомо мне: «Учитывая все пророчества о роковом 1918 годе, которые узнал Николай II, мы можем предположить, что он понял его знамение свыше. Однако он и Александра Федоровна уже твердо решили к этому времени идти до конца и быть готовыми к любым испытаниям: „Делай что должно, и будь что будет“».

– Я вредная, Миша, не историками едиными. Тут вот труд сексопатолога Князькина:

«Несмотря на то что противники Григория никак не могли представить хоть сколько-нибудь веские доказательства его вины, время от времени Николаю Второму приходилось уступать общественному давлению и просить Александру Федоровну не принимать старца во Дворце и не писать ему. То ли в знак особого уважения, то ли по соображениям конспирации царица в своих письмах к мужу чаще всего называла Распутина „Он“. Так верующие говорят о Боге».

Да, все беды России начались в детской. Что рассуждать о Распутине? Очередной приступ у ребенка для матери важнее судеб империи, это нормально. И требует Царица к себе Григория с единственной целью – избавить дитя от страданий.

Опыт мистического общения, о котором мне говорил отец Петр, у Распутина явно наличествовал. Но тут что главное – посредников быть не должно. Царица склонна к мистике, но силы для опыта такого общения у ней не было.

Смена вероисповедания, психика неустойчивая, подверженность истерии – я не осуждаю, я особенности личности анализирую. И вот она уцепилась за Григория как за спасительную соломинку, мистический опыт получала. Слепо доверяла каждому его слову. Искажение происходит, картинка смазана.

И у Григория перегруз вышел. Пошел вразнос, искал способы прочистки энергетических каналов, когда чувствовал, что сила уходит. Он же сознание терял после сеансов помощи недужным! Но помощь была результативной.

Тут сколько ни исследуй – не поймешь, потому и столько трудов о нем написано. Зачислить в авантюристы не выходит, вроде и предпосылки есть, а не выходит.

– А ты веришь в опыт мистического общения?

– Ты ведь знаешь о телеграммах Распутина, после которых утихала боль Цесаревича. Меня именно телеграммы потрясли. Помолился Распутин, телеграмму отослал, болезнь отступила. Даже вслух такое произносить неловко, а ведь исторически подтвержденный факт.

После той первой беседы в день встречи (к концу которого мы перешли на «ты», что было неминуемо; официальных отношений с собеседником у меня не вышло, мы постоянно подначивали друг друга, спорили, иногда препирались – в общем, выходили за рамки, к тому же я чувствовала себя в его обществе поразительно легко) мы встречались с Михаилом чуть ли не каждый день. В семинарии летняя занятость невелика, дежурства иногда, а со мною и в архив пойти нужно, и в библиотечное или музейное хранилище – с Мишей пускали без промедления.

Архив, конечно, основное место встреч, сидеть там можно было как угодно долго, и нас оттуда никто не гнал: Михаил – завсегдатай, его барышни архивные хорошо знают, любое требование выполняется в момент!

От экрана у меня уже слезились глаза – информации оцифрованной видимо-невидимо, жизни не хватит проанализировать. «А ведь столько потеряно!» – говорил отец Петр. Инициатором нашего знакомства был он, духовная беседа в проректорском кабинете привела меня прямиком к Носову!

И теперь, глядя на его широкое лицо с аккуратными, но будто вытесанными, как на каменных статуях острова Пасхи, чертами лица, мне кажется, я знаю его вечно. И шутим в последнее время, к чему бы?

– А Михаил Носов, по-твоему, должен был на самом деле написать повесть «Нос», но вряд ли это меня бы прославило.

– «Нос» уже написан, и автор обладал выдающимся профилем, как ты помнишь. Твой гармоничней будет. Но роман «Держи нос по ветру, беги не останавливаясь» – как раз твоя тема, об этом и говоришь как об основном законе выживания. Так что не все потеряно. Собирай материал.

– Да уже столько собрано! У нас целый отдел судьбами тоболяков занимается. Интереснейшее сочинение может быть, ты права. Ну что, откопала для тебя необходимое?

Он все еще думает, что я ищу документы. Необходимое давно найдено.

Хотя «Клировые ведомости» – ужасно занятны, часами можно рассматривать, кто и чем в церквях занимался, каков церковный капитал, из чего он складывался, сколько получено от свечной выручки, сколько потрачено.

Теперь я скорее удовлетворяла свое любопытство, рассматривая невероятное количество документов, не связанных с интересовавшими меня событиями и людьми, но характеризовавших время. Что и как происходило, как выглядели дома и улицы, как одевались люди, по каким дорогам ходили пешком. Гравюры того времени, фотографии.

Дмитрий Менделеев о своей поездке в Тобольск в 1899 года:

«Кремль виден из любой точки подгорной части города, и хотя его древние стены в XIX веке были разобраны, я увидел Тобольск с его оригинальными, мне столь знакомыми постройками, с его горой, где спереди красуется собор, архиерейский дом и присутственные места… От деревянных мостовых до церквей и домов… все или почти все сохранило свой прежний вид…».

– Миш, а сейчас «все» тоже прежний вид сохранило?

– Да нет, последние пятнадцать-двадцать лет дело идет к тому, что сохранятся только общие очертания, намеком. Кое-где старые дома, а рядом новострой. Но гора и Кремль – да, неизменны, визитная карточка города, чтобы хоть что-то о прошлом напоминало. Модернизируют прошлое, штукатурят, сохраняя при этом некий фирменный стиль. Останутся нетронутыми заповедные зоны, запросы туристов учитывая. А сейчас давай учитывать, что мы здесь с самого утра, а день выдался ясный на редкость. У нас и летом дожди.

Знаешь что, Света? Айда, навестим Подгору, даже точнее скажу – причину ежевесенних наводнений широкий и бурный Иртыш. В 1987 году дамбу построили, стало проще. Не купалась еще?

– И в голову не приходило. Я же не отдыхать и резвиться приехала. Историю в деталях восстанавливать, историю отдельно взятого священника и его семьи.

– «Отдельно взятого» ничего нет. Все взаимосвязано. Ты приехала, потому что твой прадед-священник упомянут в документах как последний царский духовник. И легендарный Гермоген его наставник, и Царь с Царицей в Доме Свободы томились в ссылке аккурат посреди нашей Подгоры, на красиво названной Плац-Парадной площади. И царские сокровища фигурируют в деле, и все туманом окутано, никакой определенности.

– Думаешь, я откопать надеюсь? Да вовсе нет.

– Да уж вовсе? Все так говорят, а сами разные мысли в голове хранят. – И он серьезно на меня посмотрел, страдальчески. Впрочем, искра страдания ту же погасла, мелькнув лишь на миг. – Купальник у тебя есть? Или в гостиницу подъедем для начала, возьмешь все необходимое, скажем так, «на всякий пожарный случай».

– Только не говори о пожарном случае, у нас гостиница веселая, сигнализация чуть не каждую ночь воет.

– Максим, что ли, развлекается? Или курят отдыхающие?

Мне неловко признаться, что я и сама там балуюсь по утрам. С чашкой кофе и сигаретой под этой самой сигнализацией, но не срабатывала ни разу. Окно открываю широко.

– Миша, а ты курильщик?

– Никогда. И не пробовал. А вот Лариса курила.

– Лариса? А кто это? – Только много позже я вспомнила слова Полины Сергеевны об осторожности с безутешным вдовцом.

– Потом, потом. Поехали, солнце уйдет – и дня как не бывало.

– Да у меня и купальника нет, я для спортивных пробежек по утрам кое-что прихватила, но тут какие пробежки. То в монастырь еду, то в архив. Голова кругом. Никогда в сибирской реке не купалась! Мне говорили, вода быстрая и холодная, лучше туда не лезть.

– Одной лучше не лезть. Со мной можно.

Ладная, видавшая виды «Тойота» остановилась на полянке, окруженной густым кустарником. Метров сто до воды, рукой подать. Я быстро переоделась в машине, несказанно радуясь возможности позабыть хоть на время и о прошлом, и о настоящем, ринулась к воде незамедлительно, без попыток погулять вокруг да около, присмотреться. Михаил еще возился с машиной, он открыл капот, что-то ему при торможении не понравилось («клапаны стучат», пробурчал), – и вслед мне летели его предупреждения:

– Там выше, в районе улицы Подшлюзы, такие названия у нас не романтические, прошлым летом парень утонул, так что предупреждаю – осторожность соблюдать! Я сейчас тебя догоню, ты лучше вглубь без меня не лезь, опасно!

– Да не утону, не волнуйся! – прокричала я, плюхнувшись в воду с размаху, берег достаточно высокий, а река совсем мелкая поначалу, что же, как ребенок маленький, в лягушатнике плескаться приехала? Преодолевая дебри водорослей, я продвигалась вперед, и вот уже глубокий поток и чистая волна, я незатейливым брассом ухожу в нее, она поддается, послушная, но надвигается новая, я снова складываю руки лодочкой и развожу их часто и широко, отталкивая ногами предыдущую волну, уже подчинившуюся.

Свежесть воды быстро становится привычной, я решительна, будто хочу доплыть до другого берега, но таких планов у меня нет, я бездумно преодолеваю бугорки приливающих водных потоков, размякая от влаги, сливаясь с ней.

Впереди зеленая полоска леса, над головой небесная зыбь, ясная и ни облачка. А вокруг изумрудное великолепие – вперед, только вперед!

Но я неопытная купальщица, правая голень застыла вдруг. Как-то странно и неестественно волочится в воде, не могу я ногой ритмично отмерять сажени, левая отмеряет, а правая висит безжизненно. Я что-то слышала о судороге у пловцов, в реках это особенно часто случается.

Впервые оглядываюсь – Михаил где-то у берега, ему до меня далеко – и я кричу:

– Миша, помоги мне, нога замерзла! Помоги-и!

Кручусь на одном месте, проклиная себя за самонадеянность и доверие летнему дню, часто-часто хлопаю руками по водной поверхности, как всполошившаяся птица крыльями, и выкрикиваю свое «Миша, помоги-и!» – пока наконец сильные руки не подхватили меня и не понесли к берегу. Я старалась помогать, отталкиваясь от воды одной ногой, но Миша просил меня успокоиться и не сбивать его с ритма:

– Угомонись, Света, обычное дело. Судорога. Что ж ты без меня в такую даль? До берега уже всего ничего, доплывем. – Он дышит ровно, точными гребками левой руки подчиняя себе вполне, впрочем, спокойную водную стихию, а правой крепко меня держит.

Выбросило нас на берег уже порядком измученных, мы так и лежали бок о бок, приводя в порядок дыхание. Я перевернулась на спину, ногу свело крепко, попыталась ее растирать, и вот уже Миша массирует мне ступню круговыми пассами опытного массажиста.

– Разогреть мышцу необходимо, сразу не получается. – Он тяжело дышал, колдуя надо мной, а голова как болит! – Не бойся, страшное позади.

– Да я и испугаться не успела: когда бьешься, чтобы на поверхности удержаться, – страх не лучший помощник, его и нет. Выживаешь. Автоматические действия, но верные, согласись. И кстати, о выживании: инстинкт срабатывает. Бывают ситуации, когда осмысливать свои действия – смерти подобно. Превращаемся в матрицу, навыки откуда-то усвоены.

– Это у тебя был опыт мистического общения. Но без посредников не обошлось.

– Смеешься над моими слабыми попытками истину понять. – Я перевожу дух, сознание туманится, мне непонятно, как все это случилось.

– Истина нерассказуема и пониманию недоступна, – важно формулирует он, и тут я смеюсь с радостным облегчением, мы вместе смеемся! С ним удивительно легко. И он спас мне жизнь, как ни крути. Без лишних раздумий, «инстинктивно»…

Тучи, неизвестно откуда взявшиеся, затягивали небо, на кустарнике покачивались крупные капли медленного дождя, раздался первый, отдаленный пока раскат грома, еще несколько мгновений, и начнется гроза.

– Ну вот, позагорали, называется! – говорит Михаил, и в голосе не слышно огорчения. Завернул меня в широченное полотенце, заранее приготовленное – пригодилось, понес к машине.

Как я была счастлива, когда его видавшая виды «Тойота» все-таки завелась!

– Мы, Света, сейчас ко мне поедем, продолжим тебя спасать. – Он повернулся ко мне, докладывает перспективы, а я прошу на дорогу смотреть, вокруг деревья, и стемнело вмиг, сейчас ввинтится в столб – так и останемся под дождем. – Да я тебя на руках донесу, не волнуйся. Ты легкая, как моя Лариска, я ее как-то через весь город нес и по лестнице с ней поднимался. На спор. Она не верила, что до дома донесу. Донес. Ну, это давнее, мы еще совсем юные были. И никаких судорог во время купания, просто от переизбытка счастья.

– А что потом было?

– Потом? Ах, ты о Ларисе… Вот поднимемся ко мне, я тебе чаю горячего с медом предложу. Ногу распарить надо, ванну примешь с травами. В гостинице у тебя есть ванна?

Да я просто так спросил. У меня есть. Недалеко тут, да и что у нас далеко? Город с наперсток, Подгора, Надгора, и кружим мы вокруг горы…

– Ну, ты извини меня, такая недотепа. Предупреждали же меня, вода холодная. Так скрутило. Вот утонула бы, сейчас страшно. У меня судороги никогда не было, впервые.

– Все когда-то впервые. Приехали. Четвертый этаж, в доме есть лифт. – Он вышел из машины, я ему сумку с вещами моими сначала подаю, ключи, тетрадку, телефон и записи мои… не говоря уже о джинсах, что ж я, так в полотенце теперь и останусь? – И на пляж, кстати, за сумкой возвращались, ему и в голову не пришло оглядеться по сторонам, видно, давно один живет.

И какой мощный нескончаемый дождь! Даже если б могла идти, предпочла бы в тепле отсидеться.

Как малютку, в полотенце обернутую, он меня к подъезду несет. Одной рукой! Я веса своего не ощущаю. В голове туманится обрывочное: меня спасли, меня обогреют – надо же! Сказку, наверное, на сон грядущий расскажут… В некотором царстве, в некотором государстве… И я усну. Впрочем, так далеко забегать рано.

Я сделала попытку сосредоточиться, но мысли плывут щепочками, их несут по течению дождевые ручьи.

Нормальная квартира историка, именно такой себе и представляла. Книги, книги, шкафы с книгами, письменный стол книгами завален, и кипами книги на полу. Подсвечники старинные, ну, это в Тобольске норма, здесь ничего без старины не обходится.

И картины на стенах. Виды города, восемнадцатый век. Женский портрет, хорошо написанный. Фигура молодухи с кокетливым платочком на шее, она завела руки за голову, русые волосы развеваются на ветру, на заднем плане – лесные просторы.

Она прекрасна. Я смотрю на портрет, Михаил стелет мне на диване – единственном месте, где книги не нагромождены. Оборачивается, предлагая занять приготовленное для меня место, он собирается массировать ногу серьезно. Поймал мой взгляд, четко выговорил: «Это Лариса».

Я и сама поняла, что это портрет Ларисы, но не ожидала, что у нее такие задорные глаза.

Квартира кажется огромной для одного человека. Нет, не так – достойное пространство для одного человека, удобное. Так правильней.

Чай с медом я выпила, сеанс массажа получила, – и меня уже зовут отмокать, ванна приготовлена.

В пахнущей мятой и розмарином воде я почти засыпаю, перед глазами оранжевые круги. Я все-таки простудилась.

– Света, достаточно! Я сейчас дверь открою, вылезай и подготовься, разотрись полотенцем основательно. Считаю до десяти!

Ого! Я мокрая и ощущаю ломоту в ноге, за стенку пришлось ухватиться. Встаю на пол, с трудом удерживая равновесие. Но встаю. Полотенце – это хорошо. Голова кружится – это плохо. Растираюсь. Второе полотенце сухое, здесь же на крючке висит. Здорово!

– Миша, а есть халат? Или пижама?

Он топает по коридору, три минуты шумного выдвигания ящиков, в конце концов из-за двери показалась его рука с махровым нежно-сиреневым халатом. Длинный и уютный халат, в него можно завернуться.

Когда он входит, я готова к встрече с мужчиной, малознакомым для того, чтобы вот так навязываться, между прочим. Массаж, ванна, чаи и халаты, шершавящиеся распаренные подушечки пальцев – салон SPA, а не квартира ученого. Ученые, по общему мнению, люди рассеянные. Чего о Михаиле никак сказать нельзя. Нельзя сказать. Нельзя… (сознание снова уплывает в неизвестном направлении, мне приходится усилием воли вернуть предметам очертания).

И резной буфет прошлого века в столовой. Пока он нес меня, я отметила.

Гостиная, столовая, спальня. А все в целом – кабинет для занятий историей, стены увешаны литографиями, гравюрами, портретами, пейзажами (и что обычно для ученого, живущего в Тобольске, – персоны и местности связаны только с Сибирью, пожалуй, есть такие города на земле, где никому не приходит в голову изучать географически отдаленные пространства. Как в Венеции трудно себе представить пишущего о Барселоне. Да и в самой Барселоне пишут только о Барселоне. А в Тобольске… Впрочем, это уже повторение сказанного). Кухню я еще не видела.

– Михаил, а у меня вообще-то жар. – Перед глазами плыли картины и картиночки, они удлинялись, и впору завернуться в эти бесконечные леса, небеса и дороги… – По-моему, я простудилась. А знаешь почему? Это ты виноват. Женщина здорова, пока ей не на кого опереться. Как только чувствует опору – еще в самом зародыше этого чувства, – у нее появляется ощущение, что можно расслабиться и потерять бдительность, безнаказанно плыть куда глаза глядят, в общем, она обретает твердую уверенность, что не утонет.

Я уже привыкла кататься на твоем плече. Ощущение кошки, прыгающей хозяину на плечо, как только он входит в квартиру… так и я буду запрыгивать на хорошо изученную ключичную ложбинку, стоит тебе появиться на горизонте. Или в дверном проеме. По-моему, у меня горячка и сорок, честно. – Перед глазами уже всерьез то двоилось, то расплывалось и текло. Образы, образы. Изумрудные переливы Иртыша, тяжелые капли на кустарнике, нежно-сиреневый халат неизвестной мне женщины, портрет задорной Ларисы и дубовый буфет конца прошлого века, с резными дверцами. Или начала века, мне неведомо, – а еще много-много гравюр, и литографий, и портретов разных размеров в рамках, преимущественно коричневых.

Миша принес мне жаропонижающую микстуру и по ложечке вливал в раскаленное горло, таким оно мною воспринималось. Он вымочил полотенце в растворе уксуса, прикладывал ко лбу, приказал повернуться на живот и растер спиртом спину до такой степени усердно, что она тоже раскалилась – спина цвета наковальни? – спросила я. Меня укутали в одеяло и велели лежать смирно, крепко закрыв глаза.

– Зрение в горячечном бреду может пострадать от перенапряжения. Бредить лучше с закрытыми глазами. Так что не стесняйся, говори, но глаз не открывай.

Я вырубилась, наверное. Когда сознание перестало молотить виски тяжелыми предметами, я открыла глаза, пытаясь найти стакан с водой. Мне очень хотелось пить. Миша сидел в кресле, держа мою руку в своей, но не двигался. Он спал.

Довела мужика до обморока, вот постоянно сама себя спрашиваю: как мне это удается?

Я попыталась высвободить руку, стакан воды стоял у дивана на полу, я бы дотянулась, но Миша тут же пошевелился. Я перевернулась и попробовала достать стакан другой рукой, не тревожа спящего, но сделала неверное движение и почти свалилась с дивана, чем разбудила его окончательно.

– Миша, извини, бога ради, я слонище в посудной лавке, но мне значительно лучше. Я просто хотела водички попить, а руку не хотела отнимать, потянулась, и…

Он подал мне стакан, по счастливой случайности целый и невредимый, и с удовлетворением констатировал: а ведь и правда, температура близка к нормальной.

– Во всяком случае, градус не повышается, я перепугался, что «скорую» придется вызывать. Лариса однажды так переохладилась во время затяжной однодневной экспедиции в тайгу, так я называл ее отлучки по местам боевой славы, что без «скорой» не обошлось. И в больнице она две недели провалялась, жесточайшее воспаление легких. Но потом отпустило. В тот раз пронесло.

Я уставилась на портрет женщины над диваном и спросила прямо, пользуясь своим положением не до конца выздоровевшей женщины, переживающей временную ремиссию:

– Миша, а подробней? О Ларисе и обо всем, что с ней связано?

Он молчал долго, я даже успела температуру проверить и перед носом его через три минуты градусником помахать: 37,4! Почти норма! К утру буду и вовсе здорова!

– Ну, к утру вряд ли, но давай не будем рисковать. Лежи смирно, а я расскажу тебе сказку. Или часть ее, пока не уснешь.

– Когда усну, уходи к себе в спальню. А то за мной завтра некому будет ухаживать. Ослабеет плечо.

– Обещаю. Раньше не мог уйти, не уверен был. Да и воду – кто бы тебе подал? Давай сначала переоденем тебя, не надо мокрое белье телом высушивать, вредно. Температура падает, ты потеешь, это хорошо. Вот тебе пижама сухая, и наволочку я поменяю. – Я сбросила мокрую рубашку, натянула сухие штаны и майку, Миша мне подал взбитую подушку. Я блаженно потянулась на постели, улыбнулись мы вместе. – Ну, хорошо, продолжим сказку мою.

Я слушаю, замерев на подушке и закрыв глаза для верности, чтобы взглядом его не спугнуть.

– Слышала ты о черных копателях? Это давнее развлечение сибиряков, их еще черными археологами называют. Теперь они металлоискателями вооружены, нет чистоты промысла. Раньше безо всяких металлоискателей, по народным приметам и признакам тайным – находили клады специалисты доморощенные, а иногда специально образованные, настоящих археологов среди «черных» тоже немало. В Сибири ведь где ни копнуть – можно сокровища любого времени отыскать. В легендарные времена князя Матвея Гагарина, губернатора всея Сибири, черные копатели оброк платили. И скандал вышел, что в момент расследования, учиненного над Гагариным, сочли, что мало он в петровскую казну денег копательских отдавал. Тут что правда, то правда. В основном к нему карман летело. И в тяжелый год, возвращая недостачу, Гагарин все, добытое копателями, принудил для выплат принести и сам в Санкт-Петербург переправил аккуратно.

Скифские курганы с бесценными вазами – тоже здесь.

Матвей Захарович Окрылин неистовым был. Профессиональным черным копателем. Никаким другим трудом не занимался. Жена его лет пятнадцать терпела, потом ушла к бухгалтеру Иванову, но не об этом речь. Лариса Матвеевна Окрылина, дочка его, с ним осталась, не отдал он дочку матери. Взятку дал огромную, и суд в его пользу решил.

С детства Лариса ходила с отцом в экспедиции. Чернокопательские. В школе прилежно училась, отец график изысканий к занятиям приспосабливал, по максимуму. Да и мать ему помогала, самого Окрылина мать, Мария Петровна. Готовила для Ларисы, стирала. Уроки, правда, проверять отказывалась, но Лариса и так хорошо успевала, у школы претензий не было.

Причем Матвей Захарович экспедироваться в одиночку предпочитал. Опасностей больше, риск – но и выигрыш куда круче. Делиться не с кем. Никто не в курсе.

Ведь в Сибири как: знают двое – узнает и третий. Пытки почему применялись? Пыточная правда.

Без пыток к информации доверия нет. Вот то, что кричит православный крещеный славянин, в болевом шоке из себя изрыгая, то и правда. А то, что по своей воле говорит, – пятьдесят на пятьдесят. Трое разное говорят – пытали каждого в отдельности, пока показания не сходились. Древняя традиция.

Рассказано что-то при двух свидетелях – идут два свидетеля и доносят. Все эти вопли «а кто написал 50 миллионов доносов» – какая чушь!

Традиция. Что во времена Грозного, что в петровские времена, что во времена сталинские…

Историю собственную не знают. Или сознательно передергивают. Это долгий разговор… и не понять, отчего одни люди с не шибко высоким происхождением сейчас ополчились на других с таким же не шибким происхождением, утверждая, что те, вторые, недостаточно благородны и, грубо говоря, «быдло».

Голубокровных нынче нет. Были, да вышли. Я думаю, Света, мы об этом еще поговорим. И кстати, если бы не вышли, то нас, российских подданных, всех до одного – сейчас бы не было. Не мы бы родились, а другие люди, какие и кто – неведомо. Может, новые террористы с бомбами до сих пор выбирали бы русских царей своими мишенями. Как дети малые воробьев стреляли из рогатки, так и русских царей мочили те, чьими потомками мы не являемся. Мы – неизвестно чьи потомки, все перемешалось. Но живы и живем, и нечего оскорблять друг друга попусту. Отвлекся я, извини.

Историю вспять невозможно повернуть, происшедшего не отменишь. Может, это и хорошо. К истории сослагательное наклонение неприменимо.

Какое все это отношение к Ларисе имеет? Почти никакого. Так, разговорился на ночь глядя… даже среди ночи. Длинный рассказ у меня. Ты уже спишь? Спи. Я тоже посплю, пара часов до рассвета еще есть.

Он поправил мое одеяло, подоткнул со всех сторон и ушел к себе.

Его последние слова тройным эхом отдавались, реверберировали, превращаясь в гулкое сопровождение сна. Да, я уснула тут же, но просыпалась чуть ли не каждые пятнадцать минут, лоб взмокший, я его концом простыни промокала, под утро догадалась влажные от пота штаны и майку на уже просохшую сорочку поменять. Чуть закрою глаза – радужные круги движутся, вижу лица мне незнакомых людей, мужчин и женщин, они о чем-то говорили, но я услышать не могла – о чем?

Утром, с трудом ориентируясь в незнакомой квартире, кляня себя за сговорчивость – болеть нужно на своей территории! Лежала бы на гостиничной койке и понемногу оклемывалась без свидетелей, так нет, – я нашла туалет, потом добралась до кухни, очень хотелось пить. И на цыпочках обратно, без промедления.

Тихонько и без лишних движений шмыгнула к отведенному мне дивану, затаилась, натянув одеяло на голову. Спряталась. И от Михаила, могущего появиться в любой момент, а состояние мое не располагает к общению – голова тяжело гудит, и красные набрякшие веки… к тому же, по мере улучшения моего внутреннего самочувствия, внешние и незначительные признаки болезни усиливались – насморк ни с того ни с сего, нос покраснел, и обе ноздри воспалены. Только этого не хватало!

Уткнувшись в подушку и сдавленно сморкаясь, стараясь производить как можно меньше звуков, я добралась до дивана для несостоявшихся утопленниц. Он пружинами не звенит, это вполне современная конструкция со всеми полагающимися прибамбасами, но у меня приступ кашля!

Когда я подняла голову – Михаил с дымящейся чашкой стоял передо мной, пахло медом и мятой – предположительно пахло, я не различала запахов, дышала шумно и трудно.

– Вот. С добрым утром, – пробубнила я.

Миша поставил чашку на пол, присел на краешек дивана, убеждая, что я «ну совсем молодец».

– Миша, мне стыдно, что на меня смотришь… «тепло ли тебе девица, тепло ли тебе красная» – мороза нет, а нос малиновый. И дышать не могу. Да что ж за напасть такая, ни с того ни с сего.

– Я сам виноват, что купание в Иртыше устроил, и не отворачивайся от меня. Ты выглядишь прекрасно для человека, что целую ночь хрипел, потел и переодевался.

– Мишенька, да мне как раз хорошо, мне значительно лучше, ну такое ощущение, что хворь вот-вот пройдет, правда. Странная какая-то болезнь, я никогда вот так с полуоборота от надвигающейся грозы не падаю, а тут… Как в ускоренной съемке, то жар, то радости внезапной простуды, не смотри на меня, отвернись, я хоть в порядок себя приведу!

– Света, успокойся! Настаиваю, ты и в простуде выглядишь на сто процентов. Мое дело – следить, чтобы эта напасть как прилетела вмиг, так и улетела. Пей вот чай. Ты сегодня литра три должна такого чаю выпить, я обеспечу. Будешь лежать и слушать мои рассказы. Как только явственно ощутишь запах мяты и липового меда – дело пошло на поправку. Дыхательные пути прочистились.

Мед этот наш местный пчеловод мне поставляет, он вообще-то писатель, знаток истории и сибирских баек, назовем их легендами… хотя наш образованный пчеловод предпочитает слово «мифы».

Романы пишет, а собственный улей ему нужен для успокоения нервной системы. На даче готовит к печати очередные тома о Кучуме, а как усталость почувствует – надевает соответствующий случаю шлем с сеткой. И с пчелами разбирается.

– Как интересно. Город неординарных людей, и пером не описать, какие увлечения у каждого.

– Ну, тут ты не права. И сказки сказывают, и пером описывают. В разговоре то молчим, то шутим. Или просто говорим ни о чем, что, кстати, самый приятный вид беседы, редко такое счастье выпадает – как Матвей Захарыч, свекор мой, любил повторять. Царство ему небесное.

– Я вчера о Ларисе боялась спросить… о Матвее Захаровиче ты говорил много, много и страстно, я думала, с ним все в порядке.

– Я говорил о неистовом черном копателе. Такие редко до старости доживают. Жизнь полна приключений, при определенном психическом укладе выбор занятия неизбежен. Плюс благородство, не позволяющее стать бандитом с большой дороги. Для авантюристов два пути в наших краях – раскапывать курганы с металлоискателем или подати собирать с коммерческих фирм, город на части делить.

Сама понимаешь, первое значительно увлекательнее.

Третий путь появился – стать выдающимся финансовым заправилой, Сибирь – край больших и маленьких тайн, как подземных, так и наземных, основать такой вот фонд «Возрождение» и отполировать, что нуждается в полировке. И реставрации.

– Ты смеешься, а отполировали они действительно на славу и ничего не позабыли. Глянцевый для туристов фасад, извини за вольность мысли. Ты знаешь, говорю с тобой – и дышится куда легче.

Миша нес уже третью по счету чашку чаю, я отпрашивалась в туалет то и дело, общение происходило в легкой и непринужденной обстановке.

– И все-таки, Миш. Матвей Захарович. Продолжай. Я от твоих сказок выздоравливаю.

– Сказок… тут серьезные сказки. Но раз уже начал. И не случайно начал, да, хотел тебе рассказывать то, чего ни с кем и не обсудишь. Люди замолкают, не трогают опасные темы. Избегают на болевые точки нажимать.

Матвей Захарович Окрылин был одним из самых авторитетных знатоков и собирателей старины. Правда, старину он не на блошиных рынках и не по свалкам выискивал. А в походах по лесу, иногда исчезал в тайге на недели. Ничего странного: для того чтобы прийти «с уловом», как это у них называлось, иногда и месяцы нужны. Но это уже чересчур. Матвей и квартиру нам эту купил, мы раньше вместе жили. И машина моя на его средства приобретена. Все, что привлекает внимание в этой квартире – подлинные ценности. Фрагменты из схронов. Сокровища древних скифов, трансформированные в предметы утвари, украшают наш скромный быт.

Иногда меня это заставляет нервничать, поэтому приходится много работать, чтобы лишние мысли не отвлекали.

Единожды приобщившийся к откапыванию кладов – уже не соскочит, затягивает. А если еще и выносливость присутствует, и сметка, и закалка. Ведь риск, постоянный риск! Я мог бы тебе полуторачасовую, да что там – на неделю лекцию завести об исторически дошедших до нас сведениях – как начинался промысел, назвать имена первых черных археологов, рассказать об истоках явления. Много чего сокрыто в сибирских недрах. Бесценные клады – фантастическая удача! Золото и серебро, утварь в драгоценных каменьях… Это исторические свидетельства – для одних и хорошо продаваемые предметы – для других. Сбывают найденное на знаменитых аукционах. По всему миру сибирские «осколки времени» путешествуют. Глядишь – еще одна частная коллекция пополнилась, да… Позже, напомни мне, легенду о смерти Ермака расскажу, татарскую версию, но это потом, потом.

Вернемся к мужественному Матвей Захарычу – любящему отцу, готовому на подвиги безрассудства ради дочери по имени Лариса.

– И говорить он много не любил, так?

– Конечно! Молчун и угрюм, верно. Как по учебнику. И если бы он Ларису просто подарками осыпал – полбеды, хотя в наших краях смысла особого нет, мы же не буржуи какие-то. Куда ей изысканные ожерелья с браслетами носить? Почему «Тойота» у меня потрепанная? У нас в городке все друг друга знают. Я же не член фонда «Возрождение», а скромный историк с красавицей женой. В прошлом «с женой», но историк по-прежнему.

Любящий папа летом или осенью, на каникулах – я не в обиде, ведь это ее судьба, другой не было, я ее любил такою, какой Захар воспитал: не похожа на других, она единственная. Так вот он ее с собой тащил, и бродили они по тайге вместе. Иногда и полтора месяца бродили, при соответствующем «улове» – контакты со скупщиками, но это уже интимный процесс, Матвей к своим сообщникам никого не подпускал. Меньше знаешь, крепче спишь – это он часто любил повторять.

Четвертая чашка чая прибыла, Миша пододвинул стул и уселся поудобней. Я поняла, что мы близимся к наиболее ответственной части повествования.

– Три года назад Матвей Захарыч один ушел на раскопки. Говорил, недели за две обернется, мол, адрес точный, дело недолгое. Но месяц прошел, другой. В розыск его объявили – иногда ведь в лесных приютах раскопщики-археологи по шесть месяцев сидят. Травмы причиной, раны… или потеря ориентировки, так тоже бывает.

Лариса с Матвей Захарычем около месяца в таком приюте прожила. На отшибе, никого вокруг, только волки воют по ночам. Запасы провизии у Ларисы и Матвея Захаровича с собой, по вечерам чай готовили, по утрам умывались холодной водой… Незабываемые впечатления!

И находка была неплохая, сервиз бронзовый трехсотлетней давности, в стиле Древней Византии. Как занесло? Но копатели и не такое находят. И ты знаешь, что самое поразительное? Это нескончаемый процесс! Веками ищут, и находят, и впредь будут находить. Связь между прошлым и будущим: подпольная, нелегальная, в земле и под землей.

Не вернулся Матвей Захарыч с последнего таежного изыскания. И бригады МЧС его не нашли. Исчез, и судьба его неведома до сих пор.

Похоронили мы с Ларисой пустой дубовый гроб. Спустя полгода – положили внутрь инструментарий копателя и особо ценные для него предметы, со стола сняли статуэтки и обломки древних чашек, серебряный кубок времен Ермака. Да не суть.

Главное, Ларису с того времени будто подменили. Она в архив устроилась работать, тяга к истории у нас общая. Документы в открытом доступе, для сотрудника ничего тайного нет.

Нашла она в районе села Березова, месте меншиковской ссылки, сведения о необычном вещевом захоронении. Молва о нем шла, место на картах обозначено. А ничего не нашли. Вспомнила, что Матвей Захарыч, перед тем как в последний раз на раскопки уйти, говорил ей что-то о Березове. Мельком, не вдаваясь в детали, но детали она и сама могла по документам восстановить. Или ей казалось, что могла. У нее появилась навязчивая идея о меншиковских сокровищах, спрятанных в округе, в лесах, и невысказываемая мечта – найти отца, живого и невредимого.

Я потом делал реконструкции – последняя неделя перед ее уходом. Тысяча версий, но осталась одна. Страшная, но наиболее вероятная.

Там ведь вокруг Березова – бескрайние леса и топи. И Матвею Окрылину, и Ларисе моей – им обоим казалось, что они безошибочно найдут тот участок, что им нужен. Но не так это просто. Недаром ссылали туда особо важных: пути обратно не было, без разрешения не выберешься – либо погоня настигнет, либо в болотах пропадешь.

Вот Матвей наш, уверен я, в болоте и утонул. При всем его опыте заблудился, оступился, он прежде там ни разу не бывал. Это место копатели десятой дорогой обходят.

Зловещее место, недоброе.

Безо всяких поводов на болотах тех и Александр Данилович Меншиков, и дочь его, красавица Мария, в один год сгорели. В Березове. То ли чахотка, то ли особая тоска.

В один год Матвей Окрылин и дочь его Лариса, жена моя любимая, исчезли. Так как ориентировки у меня, где искать жену, были достаточно точные, то Ларису бригада спасателей все-таки нашла. И вот ты знаешь, Свет, до последнего момента сохранялась ничем не объяснимая уверенность, что найду ее целой и невредимой. Она жива, притаилась в одном ей известном убежище и встретит меня с улыбкой. Вот… это самое странное чувство, до сих пор его помню – тут он заплакал, не выдержал, хотя все предыдущее было им рассказано безо всяких эмоций, ровно и даже слегка монотонно.

– Хоронил я не пустой гроб, нет. По всем правилам погребальных процедур – и шествие, и отпевание в Храме Семи отроков… Да. «Разбогатеем мы с тобой, Мишка, будем подпольными миллионерами… как инженер Корейко! Мы же в золотом краю живем! Отец мой начал дело, я его буду продолжать».

И смеялась звонко-звонко, ты и представить себе не можешь, как она умела смеяться! Смех ведь как талант, посмотри, как редко люди смеяться умеют по-человечески! Кто кудахчет, кто ишаком икает, кто гогочет по-гусиному, а иные задохнутся вот-вот, придыхание странное. Лариса смеялась, как пела. И пела, как жила – легко и беззаботно. Счастливая и смелая. Я был уверен, что она от несчастий заговоренная, ничто ее не брало. Спортсменка. Двадцать километров пройти для нее прогулка обычная. Ягоды, грибы в лесу собирала. Иногда я ее одну отпускал, да она меня часто и не спрашивала, исчезала не несколько дней, я всегда ждал, когда она вернется. Я знал, что вернется.

А в тот раз было у меня впервые странное чувство, что не нужно ей идти.

Предупреждал, удерживал, да куда там! Я в семинарии на работе в тот день… а она исчезла. Это я виноват? Вот скажи мне, я впервые вот так рассказываю. Не думал, что ощущение собственной вины так сильно во мне.

– Миша, не зная человека, очень трудно что-то говорить. Но если проанализировать… Мне кажется, она рано или поздно все равно исчезла бы. Слишком сильное влияние отец оказывал на нее. Он исчез, и… Близкие люди, навсегда ушедшие, первое время настойчиво увлекают близких за собой. Для каждого по-разному, как долго это происходит, но я эту тягу после смерти отца очень сильно ощущала, год – уж точно.

Лариса когда на поиски отправилась? С момента исчезновения еще и года не прошло? Матвей Захарыч звал ее. То ли на помощь, то ли за собою вслед. По-моему, она по-настоящему любила только его. Это на первобытном уровне. Как, знаешь… зов ушедшего волка. Пойдешь на голос – и пропадешь. Она ведь чувствовала себя частью природы, вольной от оков волчицей рядом с опытным вожаком. Волчица потеряла того, кто ее направлял. Осиротела.

И начались самостоятельные походы в лес. Мне рассказывали, в ваших лесах никто не должен ходить в одиночестве. Уж очень легко пропасть.

– Волчица, говоришь… А меня, по-твоему, она и вовсе не любила?

– «Я вас люблю, но странною любовью»… Она любила, и ты ей был необходим, но это совсем другие отношения. Человеческие. Мужчина и женщина. А в ее личности женщина и волчица, как бы это поточнее обозначить? Неразрывно соединились.

С отцом она перевоплощалась, ощущала ни с чем не сравнимую свободу. Волю. Азарт. Гон и ветер, отсутствие правил, единение с природой и мифом. Ты – теоретик, а Матвей был практиком. Тебе история открывает последовательность событий, а ему открывались тайны. Вне всякой связи с событиями. Тебя интересуют причины и следствия – а его материальные вещественные свидетельства связи времен, ему по большому счету все равно, что там и откуда взялось.

Только верные ориентировки. Он ведь не в музеи отрытое им сдавал. Обращал в приметы комфортной жизни для себя и дочери. Ну, и тебе перепадало, ты ведь как необходимое условие для счастья дочери.

Лариса любима мужчиной, она не изгой, а нормальная женщина – полноправный член, удачливая, обеспеченная и счастливая.

И вдруг! Из этой замечательной формулы успеха изымается краеугольный камень. Матвей, отец и наставник, исчезает в неизвестном направлении, он не вернется никогда. Карточный домик рушится. Счастье «на троих» как ненадежное здание складчато оседает, уровень за уровнем. Постепенно. Короче говоря, после исчезновения отца участь Ларисы была предопределена. Извини, если я говорю что-то страшное или неожиданное.

– Да нет, я тебе признателен. Я и сам так порою думал, но казалось – бред. Ты веришь в предопределенность? В предначертание?

– Миша, в данном случае я всего лишь разобрала конкретную ситуацию, исходя не из «предопределености свыше» – а из обстоятельств.

История Ларисы, дочери; история Матвея, отца. Закономерная случайность с исчезновением отца – ведь его блуждания рано или поздно закончились бы именно так. И Лариса, отправившаяся на поиски.

Ушедшая вслед за отцом, передвигавшаяся на ощупь, по запаху – способ волчий, не людской – вот единственное, в чем есть налет чего-то странного. Сверхъестественного или неестественного, как хочешь, так и называй. В условии задачи дан ответ.

Так что вины твоей или недосмотра тут нет ни на йоту. Приставь к ней круглосуточную охрану, она бы все равно вырвалась и нашла способ уйти, просто некоторое количество усилий истратила бы на отмыкание замков, на подбор ключей… ну, образно говоря.

– Это все ты сейчас придумала? – пятая чашка чая внесена в горницу, я уже явственно различаю обволакивающие меня пряность трав и медовую дымную приторность, во всяком случае, моя речь звучит куда менее гнусаво. Мед, травы, поиск истины в диалоге плюс настойчивое желание не выглядеть отталкивающе – прямая дорога к экстренному выздоровлению!

– Ответить не так просто, как может показаться. В Иртыш вошла, все дальше и дальше плыла… доплыла до глубин, и скрутила мне ногу судорога на почве слишком усердного продвижения вперед – но это я так, шучу. Рассказ этот – импровизация, так же как и твой: я впервые пытаюсь облечь в слова то, что открылось мне. Не сейчас и не сразу, но открылось.

Я отхлебывала слегка остывший чай из чашки, уже полупустой – и не понимала своих намерений: о чем я собираюсь говорить? О прошлом, о настоящем, о будущем? Причины крушения империи расследовать, обсудим за чашкой чая?.. Смешно. В бреду горячечных видений. Да, у меня жар, мне простительно.

– Миш, меня эта тема, что твое березовское болото, затягивает. Правда, команда МЧС не понадобится – ограничимся теоретическими топями, обещаю не стоять под стрелой, где убьет, не взламывать будку трансформатора, не пересекать линию обрыва сетей напряжения… шучу, и не всегда удачно. Итак. – Я откашлялась, опустошила чашку двумя жадными глотками, аккуратно поставила ее на блюдечко, и начала:

– Ты мне историю любимой жены рассказал, а меня судьбы посторонних людей мучают, причем все больше и больше.

Почему они поступали именно так? Почему события, которые мы сейчас называем роковыми, совпали и свились тугим узлом, и узел тот некому развязать… Сейчас я всматриваюсь в картины на стенах этой комнаты, а в предшествующие нашей встрече дни, да и во время нашего знакомства, я всматривалась в лица на фотографиях Царской Семьи. В музейной экспозиции «300 лет Романовых» черно-белое панно во всю стену, прекрасные лица!

В книгах, что я читаю, – одни называют Николая Александровича слабым и безвольным, никуда не годным правителем, а другие – идеальным человеком, мужчиной, преисполненным всех ведомых и неведомых совершенств. И эти семеро, что глядят на меня с портрета во всю стену, в глазах спокойствие и… упрек. Да, упрек, неясный и тихий. Спокойный и чуть насмешливый. И вопрос читается:

Зачем?!!

Вначале смутно, потом все яснее, по мере погружения в события, произошедшие во время тобольской ссылки Царя и Семьи или этой ссылке предшествовавшие, – передо мною встал главный вопрос, и я никак не могла найти ответа: почему Царь, и его супруга, и многочисленные отпрыски венценосного семейства были так пассивны с момента отречения от престола? Почему все происшедшее восприняли без попыток сопротивления, не искали выхода из нелепой ситуации?

Смирение?

Да, Семью канонизировала Русская православная церковь – за достоинство, с которым они приняли мученическую смерть. Не за их жизненный путь, а за непротивление по дороге к смерти. Ведь понятно было, если здраво рассудить, что вся эта свистопляска с перемещениями Семьи, судорожные решения случайных людей, стремившихся к власти, но не имевших никакого опыта управления огромной страной, рано или поздно приведут к расправе «над всей большой ектенией». И над Цесаревичем в том числе – любимым и единственным сыном.

Оказался Царь на станции Дно, принял доводы генерала Алексеева к сведению, переписал своею рукою Манифест, чтобы благозвучней… уточнил еще раз, разлучат ли с сыном, если в его пользу отречется? – Да, разлучат, – прозвучало в ответ.

Только не это!

И подписал 2 марта 1917 года отречение, недействительное в основе своей, в пользу брата Михаила. После чего высказался в своем дневнике раз и навсегда: «Кругом измена, и трусость, и обман» – и удалился в Царское Село, всецело покорившись судьбе.

А по правде – вот прости меня за то, что я скажу, – ведь он в тот момент счастлив был! Уверен был, что как-то «само собой решится», что не возьмут они грех такой на душу…

Кузен Георг, они с Николаем Вторым как братья-близнецы! – непременно придет на помощь. Он будет жить как частный человек вместе с женою, с возлюбленным сыном, с чудесными дочками. Без жутких нескончаемых проблем, военных побед и поражений, без вороха обид, что навалились на него с момента смерти всесильного и крепкого духом батюшки – Александра Третьего.

Не хотел Николай Александрович этих царских хлопот, как потом Михаил Александрович не захочет корону из рук братца принять, попросту откажется от царства. Это рабы власть из рук самодержца выхватывают с энтузиазмом и возбуждением, а в семье законного монарха-богопомазанника не нашлось ни одного желающего на себя корону водрузить.

Ноша тяжкая, а не награда.

Так и закончилось российское самодержавие. Любители саботажей, больших и маленьких, пакостничали, террористы убивали на улицах – практически безнаказанно, а камарилья приближенных к трону особ сдавала своих налево и направо, предательство стало проказой и знаком времени.

Александр Миротворец на смертном одре благословил наследного сына на брак с избранницей его Аликс, мистически настроенной и не вполне здоровой, о чем было хорошо известно. Но «в гроб сходя, благословил» – и собственно, предопределил все последующие события.

Любимая Аликс приняла православие, подействовавшее на нее странным образом, что для женщины простительно, а для Царицы – губительно. Плюс врожденная склонность к сверхъестественному. Усилиями Серафима Саровского, она свято верила в его силу, Бог ей сына послал.

А кто же ей веру в чудодейственную силу мощей святого Серафима послал? Кто послал ей незаурядного и столь необходимого Григория? И какая же мать не обратится к страннику, да пусть он хоть трижды подозреваем в несусветных грехах! – во исцеление любимого Бэби?

«Все проблемы России начались в детской». «Проклятие семьи Романовых, роковое число семнадцать». Слоганов в каждом труде о последнем русском Царе хоть отбавляй. «Царь, который знал свою судьбу (Николаю предсказывали печальный конец царствования маги и колдуны, в книгах цитируются несусветные глупости, Царь вначале внимательно ознакомился с мнениями авторитетных ясновидящих разных стран о трагическом повороте событий, предопределенным крахом империи, и в конечном итоге об ужасной гибели своей семьи, а потом уже принялся этой самой семьей обзаводиться и приступил к правлению государством), и Россия, которая не знала». Красиво. И неправда. Предопределение в самих обстоятельствах, в условии задачи, повторяюсь, дан ответ.

Все проблемы России начались в тот день, когда Александр III, прощаясь с жизнью, благословил явление милой и праведной, но не вполне разбирающейся в тонкостях конфессий гессенской принцессы Александры. Она не предавала мужа, государству Российскому не изменяла. Но и умной Александра не была. Доброй и хорошей матерью – да. Мудрой императрицей – не случилось такого.

Обычные люди.

Царь и Царица, желавшие семейного счастья и покоя в доме. Действительно, идеального мужчину воспитал Александр Третий. Пылкого, благородного, верного своему слову, прекрасного семьянина. Физкультурник азартный. Но вот незадача такая случилась в судьбе Александра Третьего, правителя без страха и упрека – никто из его наследников не хотел царствовать. Каверза судьбы и большие ошибки в методе подготовки наследника. Воспитал благородного мужчину, атлета и рыцаря, но не Царя.

Черчилль считает иначе, он ратует за то, чтобы воздать должное силе характера и выдержке Николая Второго, я потом тебе цитату приведу, надо порыться в записях.

Но вот короткая фраза Андрея Платонова, он умел в нескольких словах сказать самое важное: «…чтобы сберечь счастье, надо жить обыкновенно».

И Николай Второй, любящий муж, опекаемый полубезумной от постигших ее напастей женой, вообразившей, что на нее Богом возложена задача спасти Россию. Спасти ей, на самом деле, хотелось сына, только Бэби был ее истинной любовью и наваждением, «и триста всадников явятся и вызволят нас и спасут от погибели».

Заботливый отец, так любящий читать детям вслух, – решает уйти от суеты, отречься от престола под давлением бунтующей общественности «ради пользы России» – и «жить обыкновенно».

И в результате губит самое дорогое. Как губит, почему? Да очень просто, этим самым отсутствием сопротивления, хоть какого-нибудь. Принятием своей «судьбы как Божьей воли».

А важна ведь сила свободной воли верующего. Блаженный Августин такое открытие сделал.

– И ты считаешь, что смиренное принятие того, что должно случиться, – грех?

– А что должно случиться? Свою судьбу мы пишем сами, и верующие, и неверующие, и протестанты, и католики, и православные. Интуиция – а точнее, навык мгновенного сопоставления событий, свобода воли – умение видеть ситуацию и понимать, к чему она приведет, и вера – истинная вера в Господа.

Силу духа Господь дарует. Но триста всадников «во спасение» к безвольному не пришлет. Поэтому их покорность судьбе стала предопределением трагической участи. Они смиренно ждали расправы.

Единственный сильный жест и проявление свободы воли – отношение к семейным драгоценностям. Царь, как мужчина ответственный, должен обеспечить своих чад и супругу возлюбленную. А профессия у Царя одна – царствовать. Может быть, не случись болезнь у Алексея, он царствовал бы куда предусмотрительней, и Распутина бы не появилось в такой необъяснимой близости, и никакие юродивые в то время не катили бы гурьбой – но посмотри, как все взаимосвязано, какой скрутился клубок! Шла мощная кампания дискредитации власти. Лавина клеветы, поток обличений, проклятый Царь-Самодержец!

Царь-Богопомазанник на Руси – святое. Но Царь, мечтающий о тихом семейном счастье, – неожиданный поворот событий. Резкая смена сценария.

Гибкость Ленина невероятна, изворотливость никем не превзойдена. И многие деяния его либо скрыты, либо не доказаны. «Он ничего не знал!» Слышал такую версию, Миша? Она до сих пор популярна.

Мстительный юрист, безудержный и верткий, прежде чем решиться на расстрел Царской Семьи, запускал ложные слухи – проверить, не ополчится ли православный народ на кровавую новую власть. Сперва проверял. А уж потом… Потом он убил их всех до единого.

Под шумок и во время неразберихи, когда в дыму событий ничего толком не увидать.

Невинно убиенные семь человек, от рождения не имеющие права на «простое человеческое счастье». Дерзнули жить, как им хочется! Не по регламенту, заранее утвержденному.

Откуда суета с распределением царских драгоценностей по монастырям, по духовникам и священникам? Призвали всех, кому, по мнению Царицы, можно доверять.

Да, в этом Александра Федоровна не ошибалась. Но, как сказал Хемингуэй, «лучший способ понять, можно ли доверять этому человеку, – доверять ему».

Она доверяла и безошибочно находила верных ей людей, этого не отнять. Она была прекрасной начальницей для белошвеек, умной и бережливой, небольшое дело организовала бы наилучшим образом.

Но до Англии они так и не доехали. И триста верных офицеров-всадников, которых она, как священную чашу Грааля, часто видела во сне, – не показались на горизонте.

Ни в Царском Селе, ни в Тобольске, ни в Екатеринбурге тем более.

Царица, великие княжны и комнатные девушки до последнего дня их земного существования были заняты пришиванием бриллиантов вместо пуговиц к великокняжеским платьям. Конструированием корсетов из жемчугов с изумрудами. Чтобы было на что жить, если возникнут из-за горизонта те самые триста всадников и освободят царственных мучеников, или… Если все-таки отправят их на корабле из Мурманска в Лондон. А у них сбереженное при себе. Бедность не грозит. Они наконец заживут мирно, покойно и будут всегда вместе. Это единственное, чего хотели «идеальный мужчина» (так его называет автор одного из исследований) и его верная, пусть и склонная к нелепым суевериям супруга – в девичестве гессенская принцесса Александра, получившая когда-то при английском дворе суровое и строгое воспитание.

Когда их посреди ночи пригласили в подвал Ипатьевского дома, сорок минут ушло не на причесыванье и умыванье… На подготовку, на тщательную экипировку «в последний путь». Российские великие княжны и цесаревич – наследник престола империи водружали на себя тяжелое обмундирование, одежды с зашитыми в них драгоценными камнями. От пуль они не спасли, но апокалиптическую процедуру расстрела превратили в долгую и мучительную казнь, пули отскакивали от бронированных каменьями одежд.

А после расстрела в темном уральском лесу верные сыны революции обнажали юные тела царевен в поисках ценностей, что были запрятаны в одеждах.

Историю с драгоценностями невозможно отделить от описания гибели семи Романовых. Гибели Царской Семьи.

Что это, Михаил, – предопределение, Божья воля? Или все-таки согласие на казнь, ведь они смиренно ожидали в течение года! Какие угодно объяснения находят – Царица удерживала мужа от побега, от связей с Георгом IV, она не хотела покидать Россию, считая, что не сможет вернуться…

Но как же здравый смысл самого Николая II?

Где же свойственная полководцу стратегическая смекалка, ведь военному делу отец его научить успел. Монарх сдался на милость полубезумной жены…

Идеальный мужчина с энтузиазмом пилил дрова в Тобольске, азартно подтягивался на турнике, даже делал «солнышко», из-за чего забор пришлось увеличивать в высоту, прохожие сбегались со всех сторон – посмотреть. Сохранял мышцы в хорошей форме… хотя во имя спасения любимой жены и детей должен был, как всякий настоящий солдат, спасать их жизни. Времени ему выделили достаточно.

Я почему так долго об этом говорю – ну, во-первых, у нас такая полубольничная картина тут, я выздоравливаю, ты меня лечишь… И да, я никак не могу ответить на эти вопросы самой себе. Не получалось, не сходилось. Сомнения одолевали – должны ли они были и вправду ждать гибели со смирением – «на все Божья воля»?

Я долгое время так и думала, читая написанное о последних 12 месяцах жизни Царской Семьи, да и предшествующие периоды проштудировала.

Смирение перед Божией властью. А борьбу за здоровье неизлечимо больного сына как объяснить? Значит, сопротивление все-таки присутствовало, могли бы и его недомогание принять со смирением. Но нет. Боролись.

Иначе – зачем драгоценности так берегли, затейливо сохраняли? Да еще и аккуратно вшивали в одежды для казни! Ведь задумывались об этом!

Бриллиантовый протест – все, на что хватило последних венценосных Романовых. И картина смирения перед жестокой судьбой этими драгоценностями нарушена. Что это, как не суета мирская? Я не осуждаю, нет.

Не сходится. Не получается картины смирения перед волей Божией. И как проявление свободы воли – тоже неубедительно.

Слабость и растерянность, вот что это. А растерянность – грех.

После шестой чашки чая мне показалось, что я окончательно выздоровела. Дышала легко, в горле уже не першило, в зеркало взглянуть боялась, да и нет зеркала, вокруг одни портреты с гравюрами. Но вставать не хочу, слабость неимоверная, будто упаду тут же.

– Миша, я вроде и не сплю еще, и не знаю, который час, странный у нас с тобой день. Беседа неожиданная получилась, я сосредоточена на своих воспоминаниях… а ты на своих, и получается, мы оба предпочитаем жить прошлым. И не своим, что особенно любопытно, а чужим. Для нас никак не закончится чья-то история. Мы что-то хотим в ней понять. А может, все проще и мы бежим от собственных проблем – в истории, в историю?

Я отлеживаюсь в твоей фантастической квартире, и эти безделушки на этажерке, на тумбочках, в витринке, я теперь понимаю, откуда они появились и почему. Не о каждой вещице понимаю, а в целом антураж разглядываю. Напоминает ту, давнюю квартиру моих московских тетушек, той самой Валюшки, жены бабушкиного брата Александра, она приехала к сестре Зине – почти сразу после его смерти. Представляешь, заявляется такая небольшого росточка дама, изящная и в желтоватом перманенте, настаивающая, что она «старая большевичка»… кстати, сохраняла до самой смерти ясность мышления необыкновенную – говорила четко, доходчиво доносила смысл… И вот не стало мужа – директора завода, отгоревала она и упаковала свой шикарный гардероб, шубы и туфельки в невероятных количествах, костюмы твидовые и шелковые, лайковые перчатки и дорогие сумочки. И в столицу перевезла.

Но еще целиком старинными безделушками, фарфоровыми и серебряными, а может, и золотыми, набитые комоды были, и витринка – вот такая же! – стояла.

Не имели особых средств к существованию – одна на машинке печатать умеет, другая «персональный пенсионер», но привычка жить широко и очень широко сохранялась до последних дней. В антикварные магазины относили свои картинки, солонки и чайнички, брошки в ломбарде закладывали, и до последних дней колокольные дворянки – впрочем, тетушки мои московские, к церковному сословию никакого отношения не имели – жили припеваючи.

С салонами красоты и укладками волос, в пальто из дорогих тканей с начесом, съестное покупали в Торгсине, равно как и одежду… я не задумывалась тогда, на какие средства и что. А теперь думаю – возможно, это видоизменилась часть тех царских драгоценностей, что священнику Васильеву была на сохранение вручена, а сынок Александр, старшенький и уверенный в себе, Валюшкин будущий муж – вроде бы понемногу руку в них запускал…

Все так запутано. И Лариса Носова, дочь Окрылина, мне от души жаль ее, задорную и прекрасную, и отважного Матвея Захаровича жаль – но они ведь тоже не только любовались найденными сокровищами, тайнами земли и времени, будем так говорить – не только любовались, но и умели найти им применение в благоустройстве своей жизни.

Заставили служить себе. А ценности эти уже отслужили кому-то, дважды безнаказанно не применишь. Есть вещи, которые можно изучать, можно ими любоваться, но применять в хозяйстве не рекомендуется.

Вот такая история. Прими мои самые горячие соболезнования и извини, я, кажется, совсем засыпаю.

– Господи, если бы ты только знала, какое для меня наслаждение с тобою общаться, Света! Не ожидал, мне давно скучно среди людей. Читаю документы, пишу статьи, встречаюсь со студентами – и еле слышный контрапункт в душе, без пауз – судьба моей Ларисы. Я счастлив сейчас, что тебе все рассказал. Ты мне будто камень с души сняла. Или он сам слетел. Нету тяжести. Нету.

Он сделал жест, напоминавший поползновение подоткнуть одеяло, во всяком случае, он намеревался что-то поправить, но я отстранила его руку – мне уже жарко, не нужно по-вчерашнему укрывать.

Седьмая чашка чая меня лишила сознания.

– С утра буду здорова, – пробормотала я, не имея ни малейшего представления, который час.

Проснулась – свет пробивается сквозь темные шторы, голова гудит, но будто и не было никакой хвори. Судорожная горячка, есть такое заболевание? Осторожные шаги Михаила в кухне, сейчас мне уже не все равно, как я выгляжу, – в конце концов, мы были едва знакомы перед злосчастным купанием в Иртыше с чудесным спасением.

Медленно и без скрипа приоткрывается дверь, я безмятежно потягиваюсь, демонстрируя недавнее пробуждение, и, по всем правилам комедии дель арте, озираюсь по сторонам, вот-вот скажу «где я?», тут мне самой становится смешно. Я прекрасно знаю, где нахожусь, и лучше вести себя естественно. Ничего особенного. Гостья города ознакомилась с одной из достопримечательностей, житель города помог ей оклематься, теперь они лучше знают друг друга.

Не так чтоб уж очень хорошо знают, но знакомство разностороннее, истории обрастают деталями, о кокетливой женщине на портрете я знаю практически все. Осталось еще спросить «кто же автор картины?», но меня это почему-то не интересует.

– Миша, доброе утро! По-моему, я здорова, а значит, неплохо бы привести себя в порядок. Я в ванную сперва, можно?

– Свет, ты сначала бы позавтракала, а? Я старался. Тут не только чай – ну, пойми, нужно силы восстанавливать, – но и творог со сметаной, я в магазин с утра сбегал. Блинчики стряпал сам. И ты права, доброе утро, а вернее, белый день. Никакого дождя и в помине, солнце. Я пока у себя в кабинете закончу кое-что, в твоем распоряжении столько времени, сколько нужно, чтобы выйти из дому в прекрасном настроении. Я молился за твое выздоровление.

– Мишенька, ты еще и сделал для меня столько, что не молитвой единой. В жизни никто меня так не лечил! – Что правда, то правда, всегда сама бегала в аптеку, горячие напитки себе готовила, никого вокруг – и даже если кто-то присутствовал рядом, излечение было моим личным делом. Так сложилось, я привыкла. И вдруг такая забота, небывалый для меня случай.

Зеркало, наконец-то. Не так уж и скверно я выгляжу для перенесшей жар, лихорадку и сопутствующие состояния души и тела. Со смесителем в ванной разобралась, потоки воды струятся, голова намылена – в принципе, если ускориться, я умею за полчаса приводить себя в полную боевую готовность. На свет божий выходит вполне красавица, и косметики не чересчур. Для женщины важна непоколебимая уверенность в том, что она неотразима, это как приговор, что не подлежит обжалованию, – присутствующим остается только безропотно согласиться.

Сметана, творог и румяное яблоко – и как чудесно, наконец-то я пью настоящий крепкий кофе, он еще не остыл, и первый блинчик еще не до конца съеден, аппетит у меня зверский после вчерашней чайной церемонии длиною в день. Михаил еще и кулинар отменный! Я хочу ему об этом сообщить, но, не вполне прожевав, трудно передать восторг его способностями, а Миша уже окликает меня:

– Света, нам пора, ты готова?

Такое чудесное утро! И как вы думаете – куда же мы приехали? На главном проспекте города я уже начала что-то такое подозревать, высотки плавно перешли в двухэтажные домики, неразборчивые двух-трехоконные строения. У знакомых ворот «Тойота» остановилась. Михаил помогает мне выйти из машины, голос его звучит глухо, он произносит две фразы, но слова никак эмоционально не окрашены, даже непонятно, ко мне ли они обращены.

– На Завальном кладбище они. Чуть правее огороженных могил декабристов, мне отец Вадим с местом помог. – Мы движемся по центральной аллее, мимо горделивой и несуразной часовенки, единственной в городе неухоженной церкви, а ведь единственная в городе, что не закрывалась никогда! А впрочем, наверное, это и есть причина – остальные церкви восстанавливали из руин, а здесь жизнь била ключом, если так можно сказать о кладбищенском храме.

Две обширных светлых плиты из цельного мрамора, ничего лишнего. Вырублено – Матвей Захарович Окрылин, Лариса Матвеевна Носова, годы жизни, «от любящего мужа и сына». Мог бы написать «безутешного» – так вернее, подумала я, застыв у могильных надгробий. Михаил поправлял цветы, купленные только что у безмолвной старушки со слезящимися глазами, сидящей у входа в Храм Семи отроков. Отец Вадим, которому я звонила несколько дней назад, должно быть, еще занят хлопотами с семейным транспортом, он в отпуске.

Конечно, мы возвращались к выходу в безмолвии. Торжественность момента я понимала. Я вообще-то не люблю бродить среди могил.

Мы снова в машине, Миша рывком опускает ручник, а я обозначаю маршрут. Моя очередь, у нас эстафета.

– А ведь все, что ты мне рассказал о Ларисе и ее отце, через пять-десять лет станет легендой об изыскателе и его отважной дочери, погибших по неосторожности или по роковому стечению обстоятельств. Ключевое слово – «роковой». В Сибири оно звучит чаще, чем где бы то ни было.

Послушай, что, если мы к Распутину в Покровское наведаемся? Раз уж мы начали вспоминать. Дорога сегодня гладкая и на удивление пуста.

Снова мчится лес по обе стороны шоссе, деревья сбегают от нас, оставаясь где-то там, позади, не рассмотренные толком, да что толку рассматривать: ландшафт по обе стороны дороги примерно одинаковый.

– Ты мне историю о гибели Ермака обещал рассказать, просил напомнить. Напоминаю.

– Легенду, – отозвался он задумчиво. – Попробую, тут рассказ долгий. С личностью самого Ермака ничего непонятно, то ли русский казак, то ли иностранный авантюрист, но сказание о его кончине от самих татар исходит. Тем и ценно. Когда раненый Ермак переплывал реку Вагай, приток Иртыша, он плыл и плыл, – и кольчуга была уж больно тяжела, утонул герой. Понимаешь, вера в сверхъестественную силу таинственного могучего завоевателя у татар была настолько сильна, что выловить утопленника они смогли, это всем известно, а вот то, что потом с телом происходило, – это уже особое предание, легенду из уст в уста татарские воины передавали. Суеверия, страх, но обида пересилила. На много дней и ночей выставили мертвого Ермака на площади для всеобщего обозрения и принялись в мертвеца стрелы из луков пускать. Дабы показательное надругательство учинить.

Но в ужасе разбежались воины, потому что стрелы в тело не вонзались, отскакивали и падали вокруг, валялись на земле. А само тело светилось и – как казалось врагам – издавало звуки. Не речь слышали они, а музыка разливалась в лучах ясного света, что струился от Ермака. В конце концов труп был предан земле самими татарами, мертвый Ермак Тимофеевич вызывал еще больше ужаса, чем живой. Завоеватель Сибири. В его человеческую природу татары так и не поверили.

В «Истории Сибирской» Ремезова сцена узнавания татарами приплывшего тела Ермака наполнена конкретными деталями, позволяющими представить себе всю последовательность действий и переживаний. И место названо – Епанчинские юрты, туда принесло тело человека, одетого «в пансыри». Упомянуты имена татар, принявших участие в вылавливании тела, его опознании, признании в нем не просто Ермака, но «человека божьего». Ремезов описал возникновение страха и поклонения перед Ермаком, из тела которого текла живая кровь. Кайдаул мурза положил обнаженное тело на лабаз и отправил послов в ближайшие городки, призывал татарских воинов прибыть и отомстить за свой род.

Чудо нетления тела Ермака привело одних татар к признанию христианского Бога, других же – к умопомешательству: «И нарекли его богом и погребоша по своему закону на Баншевском кладбище, под кудрявую сосну». Описывая поминки по Ермаку, историк вкладывает в уста татар признание: «Аще ли жива тя учинили бы себе царя, и се видим те мертва, безпамятна русского князя». Это вынужденное признание со стороны татар придает завершающий аккорд образу Ермака в концепции Ремезова. Бывший казацкий атаман, наделенный силой и умом, будучи беззаветно верен государеву делу, использует свою власть во имя высшей цели присоединения Сибири и приобретает уважение, достойное князя.

Есть разные мнения по поводу беззаветной верности государеву делу, иные считают, что Ермак вовремя понял, что один на один с Сибирью он долго не продержится. Проще опираться на цареву поддержку. Иначе пропадешь ни за что.

– Тем не менее он пропал ни за что, никакая государственная поддержка не помогла. Он, по правде, и был «один на один с Сибирью», до конца. Герой он, авантюрист или переметнувшийся к царскому делу разбойник – понять уже невозможно. Есть сказание о герое.

– Есть принципиально разные легенды, но ипостаси Ермака ты перечислила верно.

– Равно как и принципиально разные легенды о Григории Распутине… – одни авторы-исследователи доказывают, что он был Божьим человеком, другие – что проходимец-наперсточник; тут читаешь, что он умен и проницателен, там – что глупый и темный мужик. Даже внешность – сотни описаний, и образы несовместимые!

Если уж совсем упростить, одна из женщин описывает, что зубы он имел ровные, белые и крепкие, как у зверя, что дыхание чистое и благоухающее, другая – что при улыбке обнажались гнилые темные корешки, издающие зловоние.

Вот еще история, вроде и смешная, но не спеши с выводами.

Петербургский врач, автор одной из книг, выкупил член Распутина у французских коллекционеров, 24-сантиметровый формалиновый орган одиноко продолжает земной путь в отсутствие хозяина.

Мне книга «Распутство Распутина» запомнилась – уже упомянутый доктор Князькин к члену Григория относится с любовью. Допустим, чисто профессиональной любовью, он сексопатолог, если ты помнишь, ему простительно. Зато вследствие выработанного навыка выслушивать жалобы больного автор сопоставляет разные факты без попытки отстаивать какую-то точку зрения.

Князькин утверждает, что Григорий – и поныне самый популярный русский человек. Что во всем мире он – символ и воплощение глубинных черт русского характера.

Сто лет со дня смерти прошло, а до сих пор слава его не меркнет. «Старец с особыми дарованиями» для одних, «нечистая сила» – для других.

Не смейся, я реальный случай расскажу, не так давно произошедший. В продолжение темы «сексопатолог Игорь Князькин»… да, он человек сомнительный, но заинтересованный исследователь. Въедливый и напористый, тут возражений нет.

В Петербургском музее эротики (тот же Игорь Князькин музей и основал, сейчас он закрыт, насколько мне известно) бывший военный предпенсионного возраста охранником работал. На газетные сенсации не реагировал, к актуальным новостям и слухам относился спокойно.

Крепкий дядька, до того не замеченный в экстатических настроениях, мистике не подверженный. Новый экспонат «член Распутина», залитый формалином и выставленный на всеобщее обозрение посреди главного зала (на специальной стеклянной стойке), в первую же ночь трудовой вахты вызвал у старого солдата приступы наваждений. Службу он не покинул, но недалек был от помешательства. Слышал стуки, шаги, голоса. Промаялся до утра на рабочем месте и в тот же день уволился от греха подальше.

Нет достоверных и не опровергаемых – то одними, то другими – описаний не только внешности, но и фактов распутинской биографии. Я уже не о вечном споре – святым он был или чертом (Князькин, например, склоняется к мысли, что тем и другим одновременно).

Но если серьезно говорить… Я уверена в том, что Распутин обладал глубоким умом, сметкой и проницательностью, харизмой и недюжинной силой воли, происхождение этой воли можно по-разному объяснять, но отрицать наличие ее трудно – ведь хвори-то с болезных снимал! Да, Григорий пришел пешком в Петербург, сразу понравился Иоанну Кронштадтскому, а тот искренний человек, праведник. Ввели его в Царскую Семью. И тут случилось чудо – оказалось, что он умеет страдания невинного ребенка унять. Молитвой, силой духа, чистотой веры. В Бога ведь Григорий Ефимыч праведно верил, истинно! И горел истинным желанием помочь Цесаревичу.

Тут ведь какая штука, Мишенька, – если нет истинного, глубинного желания помочь страждущему, то помощь не может быть реализована, никоим образом не может! Стало быть, искренен он был в своем служении Государю, помазаннику Божию.

«Вокруг сплошной обман, измена и предательство» – это так. Но возможно, Григорий и был тем единственным человеком, не предавшим Царскую Семью.

Григорий Распутин решительно восстал против кровопролитной и бессмысленной войны. С такой настойчивостью удерживал Царя от схватки с Германией только он один. Но потоком шли «Вилли-Никки телеграммы», велись интенсивные переговоры с германским кайзером.

Одна телеграмма осталась неотвеченной. Телеграмма от Никки с предложением мирного решения. На другой день Вилли, теперь уже грозный Вильгельм, объявил войну.

Николай II начал всеобщую мобилизацию, это и было начало конца. Страну оставили без присмотра, и пошло-поехало.

Будущие лидеры партии большевиков времени даром не теряли. Ситуация для них складывалась блестяще: разброд и шатания усилились, народные волнения захлестнули страну. По странному совпадению, именно тогда идея свержения самодержавия становится популярной.

Предсказания в то время – популярный тренд. Спрос на предсказания огромный, не будем судить ясновидящих, их было множество.

Но что предсказал Григорий? Предрек, что, коль убьют его, – неминуема гибель Российской империи и всей семьи Романовых. Два года отвел. Он в чем-то ошибся? В одном только: заплечных дел мастера уложились в полтора. Но там и сказано было: и двух лет не пройдет. Не прошло.

И как объяснишь?

Григорий был человеком с тысячью лиц, искренним только в своем поиске истины. Ведь почему ссорился с могущественными людьми, будто нарочно врагов множил?

В ком видел измену и подлость – с теми общаться не мог. Сила бы его ушла. Правило такое есть, непреложный закон.

Истинная молитва помогает страждущему.

Истинная молитва исцеляет, а пустые слова – что тот фонтан, когда вода по стене стекает без толку, я у одной своей знакомой в Питере на кухне такой дизайнерский элемент видела – стена красного обожженного кирпича, и по ней бесполезная жидкость медузится, растекается. Переливается, отсвечивает.

Фонтан включают редко, разве что гостям показать, иного применения нет. Сырость от него в доме.

Мы едем по селу Покровское. Теперь я знаю, что у дома Григория из машины нужно выходить с осторожностью.

Знакомый уже забор, два дома за ним – темный покосившийся (а я читала, он на доски разобран) и новый, с так и не увиденной мною экспозицией.

– Кстати, Григорий сам второй этаж достроил и мебель специальную привез – для благородных петербургских дам, своих визитерш. Он их дурами звал. Но лечил, фантомные боли снимал, какими путями – опять-таки, сотни не сходящихся в деталях описаний. Я не о легенде говорю, не о мифе. О человеке по имени Григорий Распутин, страннике, наделенном умением развивать необходимые для концентрации духа состояния. Его больше, поверь мне, ничего не интересовало.

И верность Богу и Царской Семье. Верность России.

У Олега Платонова в книге «Жизнь за Царя» прочла, что поводом для пешего перехода из Сибири в Петербург в 1904 году стала заветная мечта Григория о строительстве церкви в родном селе, это побудило его преодолеть препятствия, добиться представления Царю. Григорий получил пять тысяч рублей на постройку церкви в родном селе. Построил.

И необходима ему была церковь, потому что тот человек, что построит Божий храм, неуязвим для демонов, признан как человек Божий. Но об этом сказано только у Платонова. Я людей опрашивала в Тобольске – говорят, была, но разрушена. А иные говорят, и не было никакой церкви. Так была или нет? Или только собственный дом Григорий отстроил и супруге помогал детей поднимать, что тоже дело святое и праведное. Но вот даже по поводу церкви нет единого мнения – строил или нет?

– Была церковь в Покровском, и построена именно в 1905–1906 годах. Только я не встречал данных, что по инициативе и на деньги Распутина.

– Так ведь не было в деревеньке церкви до него! Кому бы захотелось строить? Оглянись вокруг, сейчас, конечно, и улица широка, и дома справные. А теперь представь себе дороги столетней давности, грязь и холода…

Морозы стоят лютые, и в рубище одном Григорий Распутин идет до Одессы и Киева, потом до Москвы. От природы был слабым, но сумел стать тем, о ком говорили «человек железного здоровья». Я в одном уверена – слабое от рождения тело он закалил молитвами и воздержанием, ограничениями, порой доходящими до аскезы.

Исследователь психологических тайн, доктор Фрейд «без университетов» – и шел он тяжким путем познания истины.

Мы не знаем, как сложились бы обстоятельства, если бы «русский Дориан Грей», надменный князь Феликс Юсупов, не отколотил бы непокорного Григория гантелькой для спортивных упражнений по голове. Потомок Юсуфа из Казани, если в глубины генеалогии лезть.

Верный Царю продолжатель татарского рода, ныне представитель высшей российской аристократии, благородно заманивает жертву в ловушку приглашением помочь заболевшей супруге Ирине!

Слишком много таких примеров «верноподданичества». Корону с головы Николая Второго намеревались снять любыми способами – и многочисленные Романовы, которым короны не досталось, – в том числе.

Царицу объявляли немецкой шпионкой те, кому это казалось выгодным…

Против убийц Распутина не было возбуждено уголовного дела, не было справедливого разбирательства.

Разве можно назвать возмездием высылку Юсупова в родовое имение и перевод Дмитрия Павловича на Кавказ? А Пуришкевича и других участников вообще не тронули.

Цесаревич Алексей не понимал, почему царь справедливо не наказал убийц.

Анна Вырубова пишет: «Их Величества не сразу решили сказать ему об убийстве Распутина, когда же потихоньку ему сообщили, Алексей Николаевич расплакался, уткнув голову в руки. Затем, повернувшись к отцу, он воскликнул гневно: „Неужели, папа, ты их хорошенько не накажешь? Ведь убийцу Столыпина повесили!“ Государь ничего не ответил ему».

На российское общество это произвело огромное впечатление – в общественном сознании возникала идея «безнаказанности убийства» – главный двигатель будущей революции. Человеческая жизнь не стоила ничего. И в итоге оказалось, что по-настоящему выгодна чехарда с расшатыванием трона только одному человеку – Владимиру Ульянову-Ленину. Он не ожидал, что русские аристократы с таким воодушевлением будут ему помогать.

Не ожидал, что такое количество западных стран захочет снабдить его деньгами. Пожертвования лились золотым дождем, партия возникла из ниоткуда, но не исчезла в никуда. А вот партийные активисты, в большинстве своем, – впоследствии исчезли.

Погибла империя, как и предсказал простой мужик из села Покровское Григорий Распутин.

Смешно, чуть ли не в каждом городе мира есть ресторан «Распутин», и этот ресторан непременно знаменит.

Григорий Распутин. «Мои мысли и размышления»:

«Много разных народов, и все умные в своем духе, но веры у всех и во всех нациях мало и любви нет. С ними очень нужно быть ласковыми, они не понимают, но на любовь твою смотрят как на диковину. И вот в то время, как мы указываем на небо, они с любовью смотрят и в лице у них делается перемена и сейчас говорят о пророках. Очень много умных, а веры в них нет, с ними очень нужно говорить, но не о вере, а о любви, спаси их Бог. Критиковать и указывать на свою веру, как она высока – не надо, а надо сперва расположить их, а потом и сеять осторожно и кротко свою веру, но на это годы нужны. Надо показать пример любви и иметь любовь яркую, вот тогда будут христиане, как в первые года, и миссия христианская будет не за деньги служить, а по доброте. Они очень понимают, когда говоришь, и удивительно на них слова отражаются – сейчас садятся кругом и смотрят на тебя. Надо обязательно знать язык их и характер их наций, а всего короче – любовь к Богу иметь, как к другу, а то хоть и постимся, а не умеем с Богом беседовать, то и на людей не подействуем. Как колокол без серебра плохо звучит, так и неопытный всегда только портит.

Бывает такое счастье, что два человека соберутся и у них одинаковые таланты. Хотя искусства разные, но таланты – одни.

А не имеющие таланта тоже видятся и разговаривают, сидят часами и днями и годами, а отошли друг от друга и забыли, что говорили.

Почему это так, что забыли? Потому что занимались болтовней, а болтовня, как лето без дождя, себя утомили и окружающих, а талантливые люди себя успокоили идеей жизни, а окружающие увидели таланты их и любовались и вспоминали минуты, как им было приятно от этих двух сил. Боже, научи нас хоть часть взять от этих людей примера!

Не станешь учиться – никого не научишь – Аминь! Как станешь у всех учиться, настоящим станешь учителем. Никто не учи, только сам учись.

Не молился, не грешил, как камень.

Бог людям своим крепость даст, не скорбите.

Радость Божья бывает от человека и через человека, но только кто близок, да и мы все близки – на то и созданы жить с Богом, но не слышим голоса, нет. Слышим, да боимся, то тетя забранит, то в храм идти некогда, то надо обедать у родных – и вот сердимся на врага. А пойди и помолись и делай от любви. Плюй на врага, не лезь окаянный.

А любовь это такая златница, что ей никто не может цены описать. Она дороже всего созданного Самим Господом чего бы не было на свете, но только мало ее понимают. Хотя и понимают любовь, но не как златница чистая. Кто понимает сию златницу любви, то этот человек такой премудрый, что самого Соломона научит. Многие – все мы беседуем о любви, но только слыхали о ней, сами же далеко отстоим от любви. Она пребывает наипаче у опытных людей, а сама по себе она не придет к тому человеку, который человек в покое и живется ему хорошо, хотя он и батюшка. Ведь батюшка двояко есть – есть наемник паствы, а есть такой, что сама жизнь его толкнула быть истинным пастырем и он старается служить Богу – наемник же на него всячески доносит и критикует.

У избранников Божиих есть совершенная любовь, можно сходить послушать, будут сказывать не из книги, а из опыта, поэтому любовь не даром достают. Тут-то и мешает враг, всячески старается как бы человек на захватил любовь, а это ему врагу самая есть загвоздка. Ведь любовь это своего рода миллионщик духовной жизни – даже сметы нет. Вообще любовь живет в изгнанниках, которые пережили все, всяческое, а жалость у всех есть». (Апрель, 1915, Петроград.)

Записи в своих тетрадях я читала Михаилу почти всю дорогу от села Покровское до Тобольска. Вслух. Он слушал, а когда я наконец затихла, сказал задумчиво:

– А ведь действительно, по одним описаниям, Распутин был неопрятен и волосы вечно спутаны, как и борода. По другим – точно знал, что крестьянская одежда – единственный органичный для него образ, хотя вряд ли он слышал слово «имидж». И волосы тщательно разделены на пробор, он и расческу всегда с собой носил, закрывал шишку надо лбом. Да и баня входила в распорядок дня – чистоплотен и свеж, питался умеренно. Ничего нельзя о нем определенно сказать, да и слова эти, тобой прочитанные, – точно ли ему принадлежат?

– Во всяком случае, доподлинно известно, что он умел успокоить тревоги Александры и Николая, всей семьей они слушали его, писали потом в дневниках: как легко и ясно на душе!

Силой умиротворения он обладал. Не может злобный человек даровать кому бы то ни было то, что называют благодатью. Ее в себе накапливать надо, так мне Маргарита, послушница из Иоанно-Введенского монастыря сказала.

Ты знаешь, от нее тоже свет исходил. Вроде и немудреные слова говорила, но идущие от сердца.

Маргариту только я одна слушала, а известный праведник епископ Феофан, директор Петербургской духовной академии, оставил записи, в которых черным по белому: «Григорий Ефимович – крестьянин, простец. Его устами говорит голос Русской земли. Я знаю все, в чем его обвиняют. Мне известны его грехи. Но в нем такая сила сокрушения, такая способность к раскаянию, такая наивная вера в Божеское милосердие, что я готов бы поручиться за его вечное спасение. После каждого раскаяния он чист, как младенец, только что вынутый из купели. Бог явно отличает его своей благодатью».

– Ну, хорошо, хорошо. Отличает. Я подумаю. – Но думал Михаил уже не о Распутине. А может, и не думал о нем вовсе, просто вежливо согласился меня подвезти. Выслушал – дорога долгой была.

В ста метрах – моя гостиница, Максим дежурит у входа, на скамеечке. Важный, как всегда, и забавный от этого. Я попросила Мишу остановить. Я тут выйду.

– Я уверен был, мы возвращаемся ко мне. Почему вдруг?

– Переодеться и отдохнуть.

– Но ты ведь можешь даже свои вещи собрать, ты ведь улетаешь, хотя мне не хочется расставаться. Никогда. Если честно. – Он остановил машину и смотрел на меня. Резкий взгляд, напряженный. – В прошлом живем, в прошлом копаемся. Мне казалось, нам еще говорить и говорить. Или вообще не нужно ни о чем говорить, и так понятно. Мы ведь встретились не случайно. И смеешься так замечательно, звонко.

– Как Лариса? И так понятно, что любишь только ее одну. Ты о ней мне говорил, и тот портрет… Сегодня мы, не обсуждая маршрута, на кладбище поехали. Это уже потом я эгоистично сбила тебя с привычной темы, рассказывая о человеке, личность которого мне непонятна, да разве мне одной!

– Крыша съезжает, если тебя слушать: в одной фразе и Лариса, и Григорий Ефимович.

– Царский Друг. Так его называют, и такая книга есть.

– Лучше бы мне тебя вовсе не слушать. – Миша потянулся ко мне, сгреб обеими руками, и губы у него как у теленка годовалого, пухлые… Я с трудом отстранилась, не сразу.

– Нет, Миша, Мишенька, Михайло. Я еще сегодня утром поняла. Для тебя, кроме Ларисы, никого не существует. Мне просто нет места рядом. Хорошо с тобой, я все тебе рассказываю, мне ведь и рассказать было некому, мысли то в одну, то в другую сторону ведут… но пойми, постарайся меня понять. Вот приедем мы к тебе, уснем…

– Не уснем. – Он гладит мои волосы, плечи, и я не могу сказать, что мне это не нравится. Но я действительно решила и за весь день не подумала, что решение неверное.

– В конце концов уснем, Михаил. – Я невольно улыбнулась; если б не темнота, он бы заметил, что глаза заиграли, зажглись – но на миг, на миг… – А как проснемся – увижу портрет Ларисы на стене, который ты никогда не решишься снять. И правильно, что не убираешь его. Ты верен ей. Ей одной. И сдается мне, это у тебя насовсем. Возможно, я не права.

Миша, поздно уже, и я очень устала. И говорить устала, и думать все об одном и том же. Очень. Я пойду.

– Но мы увидимся? – спрашивает он потерянным голосом, неуверенно. – Я приеду тебя проводить. Я точно приеду, я знаю – твой самолет ночью улетает.

– Не нужно, Миша. Прошу тебя, не нужно. Меня Максим привез, он и обратно отвезет. Мы сразу договорились. Пять тысяч туда, пять – обратно. Вон он сидит, мой перевозчик. Гостиницу свою охраняет. Бдит.

Спокойной тебе ночи, Михайло Носов. Мне пора. – Дверцей я постаралась не хлопать. Может, она и не закрылась, неважно.

Я вышла из «Тойоты» с увесистой сумкой через плечо, проследила, как машина тронулась с места и, застыв на минуту у светофора, исчезла за поворотом.

– Максим, привет! Не забыли, что я скоро улетаю?

– Проблемы с расчетным днем? – встрепенулся он.

– Да нет, никаких проблем. Мы собирались в аэропорт на вашей машине ехать, помните? В Тюменский аэропорт.

– Конечно, помню. Ровно в полночь машина будет подана, правда, возможно, не «Ауди». Она в ремонте пока. Но есть вполне приличный «Опель», не волнуйтесь!

– Я не волнуюсь. Приятно увидеться, до встречи!

Вечно заспанный дежурный, встрепенувшийся за стойкой регистрации гостей, несколько удивился, увидев меня. Видимо, успел забыть, как я выгляжу. Я, улыбаясь, прохожу мимо, уверенно прохожу.

Лифт в гостинице работает бесперебойно, через несколько минут я принимаю душ в собственном номере.

Ночью не спалось, хоть и устала. И показалось на миг, что пропустили меня туда наконец. А может, так все и было.

* * *

Две недели уже суета и все вверх дном в прицерковном доме. Чемоданы и сундуки вещами наполняются, Лидия Ивановна юбки неношеные по соседям раздает, что-то выбрасывает, что-то перешивает, хрусталь с фарфором китайским упаковывает и переупаковывает, суетится днями напролет, ожила наконец-то, давно ее Алексей Павлович такой не помнит. К сыну Александру затеяли переезд, в Омск, тот еще семь лет назад туда уехал. Зовет. Да и кончилось здесь все. Пора.

В воскресенье на пароход всем семейством грузятся, Семен, Алексей и Лизанька с супругом Яковом Ивановичем, и с сенбернаром ее верным Тимошей – огромный состарившийся пес, но ласковый, любимец всего семейства.

Священник Алексий так рясы и не снимает, ходит, печальный, по городу, строгий – и никакие хвори или напасти его не берут. Заколотили Благовещенскую в 1929 году, а до того времени исправно службы отправлял о. Алексий, образцовый настоятель и примерный семьянин. Церковь в чистоте содержал, отчетность образцовая, прихожанам слово Божие нес. Страждущих и сомневающихся умиротворял, и неизменное у него окончание душеспасительных бесед: «На все воля Божья».

Сколько народу по воскресеньям собиралось! Какая там новая власть, есть одна на святой Руси власть, и воля на всех одна – Божия.

Пришли хмурым зимним утром люди в кожанках, свои же тобольские ребята, переодетые комиссарами. Добровольцев с собой привели, в один день заколотили двери и окна. Сноровистые. Одна из последних открытых церквей в городе оставалась. Семье какое-то время дозволили оставаться в прицерковном доме. Георгий давно уже в Омске живет. Семья у него разрослась, двое сыновей, жена строгая – дочка красного полковника, что она скажет, то он и выполнит.

А у Александра квартира просторная, в самом центре. Зовет. Грехи замаливает. Небось ждет, что и заветный чемоданчик к нему перейдет. Не перейдет. Теперь ни к кому не перейдет, никогда. Ничего, переберутся, будут как-то жить. И для детей лучше. Семен и Алексей вяловаты для жизни новой, я им духовную стезю полагал… да какая теперь духовная стезя, была, да вся вышла. А там работу найдут, Александр сказывал, что стране рабочие руки требуются. Александр – вот он как раз не пропадет. Умник, за него не волнуюсь.

А вот Лизанька-красавица, с ней посложней, она хрупкая и чувствительная. Нежная моя, грустная девочка. Лизанька с мужем Яковом едет. Не годится он ей, разве о таком супруге грезилось! Гимназию с отличием, и музыке училась, на фортепьянах играет. Уроки дает, а сама на третьем месяце беременности – я, говорит, папенька, обысками этими перепугана. У меня и фамилия теперь другая, Гребеникова. И ребеночек будет свой. Спрячусь в Омске, как мышка. В подпол. И скрестись не буду, буду тихонько сидеть, а вдруг жизнь по-старому повернется? Не веришь. Вот и я не верю, папенька. Унылая нынче жизнь, нераскрашенная. Маленькая была, ты меня картинки раскрашивать учил и церковные святцы для детей… Я росла и раскрашивать любила. Любила… – Тут она всхлипывает, по обыкновению, слово «любила» для нее только в прошедшем времени. Потому и с ребеночком спешит. (Ребеночек – это мама моя. У Елизаветы Алексеевны вскоре родится собственный «Бэби», и заботиться она о дочери будет с должным тщанием и смирением. Но слово «любовь» с глаголом в прошедшем времени перестанет произносить только после моего рождения. Я для нее свет в окошке, она – мое счастливое детство с ежегодными пансионатами у самого синего моря. Но это будет нескоро… пока что они собираются в Омск, бабушка беременна, а в большой семье переполох, предотъездные хлопоты.)

Как-то устроимся, Лизанька повторяет, не волнуйся, тебе это вредно. Откуда она знает, что мне вредно? Она чувствует. Никому ведь не открывал, что с того дня, как церковь заколотили, дышать полной грудью трудно, будто нож в сердце торчит. Потом отпускает. И опять.

Как мечталось о ясной судьбе для нее! Ласковая дочка, единственная. И к отцу прижалась, вот-вот заплачет. Тот ее по голове погладил, посидели так – и материнский голос раздался, заполошная же баба, что с нее взять? Снова наверх зовет – нам еще занавески перестирывать надо, скорей за водой к колодцу беги!

Да куда ж ей ведра таскать? А где Яков твой? В школе, он же физику преподает, забыл? Ученый у меня муж! – и засмеялась, дареное гнутое коромысло, издалека привезенное, ловко ухватила. Ведра пустые с двух сторон мерно качаются, и вдали ее силуэт…

Ровно спину держит, не сгибается. Будто не поповская дочка, а настоящая королевишна уродилась. Царевна. Осанка иглой, пальцы на руках княжеские, длинные и нежные. Привык Алексей Павлович дочкой любоваться, да только судьба ее не задалась. Так и будет уроками кормиться. Мужа кормить и ребенка поднимать.

Взвалит на себя любую ношу неподъемную – и легко, как это коромысло, понесет: к колодцу с пустыми, обратно – с полными. Лишь слегка бедрами покачивает, виду не подавая, как ей нелегко.

Нет у него доверия к Якову. Вокруг аналоя их успел обвести, радовался-то как! А он разведенный, оказывается. И весь, почитай, доход – бывшей супружнице и детям, с нею прижитым. Сидел бы в своей деревне, так нет, в город его принесло.

Тяжелая будет у Лизы жизнь. Да ладно, теперь времена такие. – Тут священник вздохнул глубоко, лицо стало каменным, только и произнес: – Окаянные времена.

Отплывает пароход «Иртыш», и когда отплыли, жаркий день стоял – вспомнил священник, как двенадцать лет назад прибыл к тобольской пристани огнями расцвеченный пароход «Русь». Весь город на пристани собрался, и стар и млад – Царская Семья вот-вот выйдет! Семья так и не вышла: стражники скопления людей испугались, а дом Корнилова еще не готов оказался, они месяц на пароходе жили. Зато чемоданов, чемоданов сколько вынесли! Вся площадь ими заполнилась, зевакам предложил разойтись. Чай, не торжественный прием, а прибытие в сибирскую ссылку.

Ссыльный город. К нам знаменитости по другим вопросам не жалуют. Святителя Иоанна – сослали, тут и прославился. Епископа Гермогена – отправили сюда с глаз долой, а как все повернулось.

Вспомнил, как верил он, что временное помутнение на русских людей нашло, затаиться надо.

Никто не ждал, что они на погибель приехали. Уверены были – для славы, что ярче прежнего воссияет. Как сказывал детям о Николае Втором, что с семейством в Тобольске появится. И как Лиза рассказу о Цесаревиче обрадовалась: «Он тоже приедет? И он?!»

Ждали гостей, на которых снизойдет милость Господня. Здесь снизойдет, в Тобольске.

Не снизошла.

* * *

«Поправьте волосы». – Я стою у зеркала в одной из комнат Гостиного двора, и она почему-то требует, чтобы я сделала этот жест, хотя я и в зеркало не смотрю, мне ночью ехать в аэропорт, и уже не до чудес и музейных экспозиций. Неуместное Полина Сергеевна затеяла, и вовсе это ни к чему.

«Пойдемте, говорит, Светлана, я вам покажу кое-что, мы же договаривались, что в самый последний день, когда голова ваша будет трещать от переизбытка впечатлений, – у меня будет итоговый сюрприз. Для вас».

Я послушно прикасаюсь рукой к волосам – и в зеркале возникает силуэт приветливой таможенной хозяйки, она в кокошнике и сарафане, у нее такая же загадочная улыбка, как у самой Полины Сергеевны. Таможенница протягивает мне меха, сафьяновые сапожки, я вижу распахнутые резные крышки, ко мне плывут ларцы с драгоценностями, летят шелка и ситцы, танцуют статуэтки, извивается нарисованный дымок над чайными сервизами. Теперь я смотрю в зеркало ошарашенно, пытаясь сообразить, как включается проекция, ведь никто не притрагивался. Новейшие технологии! Еще одно музейное чудо из серии «Неутомимый фонд „Возрождение“». Разнаряженная низко кланяется и исчезает, остается лишь сверкающее стекло, отражающее мое лицо в крайне изумленном варианте.

– Света, волшебную «таможню Гостиного двора» мы ввели в действие совсем недавно. Мой обещанный сюрприз. Таможня всея Сибири, конечно, находилась не здесь. В Гостином дворе располагались заезжие и проезжие купцы, кладовые для хранения товара. Вот портрет таможенного головы – рад-радешенек, но на лице строгость и служебное рвение. Такая ответственность! Центр евразийской торговли на три века! Великий шелковый путь, Большой чайный путь – шли через Тобольск. Драгоценные камни, золото, меха, китайские товары.

И на картине ехидится «себе на уме» целовальник – ответственный мужичок, от него многое зависело! Вроде и простачок по виду, но простачки там не приживались, таможня – крупнейшая в Сибири на протяжении трехсот лет!

Комната – имитация в полный размер. Тут всего понемногу и атрибуты обстановки представлены: сундук-подголовник с особо ценными сборами, ларь с таможенной казной, а в углу под образами стоял аналой с иконами и крестом для принятия присяги. Перед рабочим столом ставили скамью, в одном из углов построена печь.

Я оказываюсь перед стеной с огромным плакатом, напоминающим верительную грамоту:

«В 1590 году Тобольск стал столицей Сибири, поставляющей в государственную казну перечень общероссийских богатств, и в течение трех веков удерживал этот статус.

В 1620 году была учреждена самая большая Сибирская епархия. К концу XVII века Тобольск превратился в один из важнейших духовных центров России.

В 1708 году, согласно реформе Петра I, Тобольск стал административным центром Сибирской губернии, включавшей Урал, Сибирь и Дальний Восток. В начале XVIII столетия каменное строительство велось только в трех городах государства: в Москве, Санкт-Петербурге и в Тобольске. Здесь функционировала таможня, вручались грамоты иностранным послам и находилась малая государственная печать».

Полина Сергеевна комментирует:

– Обстановочка точь-в-точь, как в семнадцатом веке. За исключением зеркала, конечно. Впечатляет макет таможни? Приглашаю, посмотрите в зеркало еще раз, поправьте волосы – ну зачем вы пугаетесь? Что женщина делает, если зеркало есть и никто не видит? Она поправляет прическу. Поправляйте!

Я повиновалась, ожидая подвоха: вдруг это приведет в движение скрытый механизм и меня на этой таможне арестуют, чтобы подвальные казематы показать? Например.

Но нет, возникла уже знакомая мне разнаряженная, теперь я привередливо удивилась, почему она не трехмерная. Девица дивная махнула правым рукавом – возникли ватрушки, блины и пончики, махнула левым – поплыли чайные принадлежности, затанцевали вокруг девицы в расшитых нарядах. Виртуальные распорядительницы – красавицы на подбор!

– Но рисованными пряниками не ограничимся. Приглашаю вас отведать выпечку в кафе Гостиного двора, там все настоящее. Пойдемте!

Входим в простенькое помещение, самовары хороши, разогреты, предъявленные мне цифровым зеркалом-самобранкой высококалорийные мучные изделия – в наличии, но только, к счастью, мест для нас нет, посетителей хватает. Нам либо в очереди ждать, либо…

– Зато диковинное показала, так? Сувенирные лавки вы еще не видели, но мы мимо них пройдемся. Предлагаю чай на посошок у меня в кабинете пить. Не откажетесь?

– Да ну что вы, как раз там я себя лучше всего и чувствую. И к чаю кое-что припасено.

– Я тоже позаботилась о последней встрече. Простенький подарок у меня, но все-таки.

Мы идем по коридору, справа еще один плакат в стиле верительной грамоты:

«В период с XVII по начало XX в. г. Тобольск представлял собой крупнейший культурный, образовательный и духовный центр Сибири. Здесь функционировала администрация, управляющая всеми сибирскими делами, велись летописи и формировался огромный сибирский архив. В Тобольске воздвигнут единственный в Сибири каменный Кремль, открылась первая в Сибири школа, первый в Сибири театр и был издан первый в Сибири журнал».

– Полезное чтение. Мы первые! Раньше с тобой говорили об этом, сейчас могу кое-что из нерассказанного сообщить.

Я обернулась – за спиной стоит мой не позабытый, но временно исчезнувший из поля зрения Кот Бегемот в полном обмундировании. В темных очках и котелке, рукой тросточку вертит, весь в черном. Хорош! Я даже на шею к нему кинулась:

– Володь, я этой ночью уезжаю, хотела попрощаться, да не знала, как и когда, и вообще…

– Что «и вообще»? Вообще, я для тебя выписку одну интересную сделал. Держи! – На белом листке круглым, будто женским почерком, написано:

«Во время ссылки Царской семьи и проживания в Тобольске в 1917–1918 гг., был вырыт небольшой прудик для уток. Рабочие зачем-то насыпали груду песка по краям и оставили. Позже бортики из дерева укрепили пруд, но вокруг него оставался толстый слой песка, поэтому пруд напоминал замысловатую песочницу на детской площадке. Утки использовались в хозяйстве, а цесаревич Алексей частенько сиживал на деревянном бордюрчике с детьми, которым дозволялось с ним общаться. Они строили из песка большие крепости и сказочные города».

– Как здорово! Недаром у меня возникло желание кинуться тебе на шею! Бабушка мне именно так и рассказывала, а я никак не могла понять, откуда же там песочница, что за ерунда?

– И тут возникаю я, приготовивший беленький листочек размером А4. Это выписка из работы семинариста, он воспоминания жителей собирал. Там вообще невероятные вещи есть, я в следующий раз доложу. Ты ведь приедешь снова? Когда-нибудь?..

Ответа он не ждал. Володя умный, он – как и Кот Бегемот – прекрасно знает, что будет то, что будет. Возможно, когда-нибудь. Возможно, никогда.

– Ты очень нужные мне слова написал. И вообще, Полина Сергеевна права: Владимир Цыбушкин человек незаменимый. Кстати, есть и электронная почта, можно по имейлу сведения отправлять. – Я чмокнула его в щечку, которую мне, кстати, никто не подставлял, и к другой дотянулась губами, мой расцелованный на прощание гид не на шутку смутился.

– Володенька, я бегу к Полине Сергеевне, у нас в программе чай с конфетами. Присоединишься?

– Много работы. Документы, документы, и коллеги, все, как одна, совета моего ждут.

– И все, как одна, прехорошенькие девушки, Полина сотрудниц выбирает, как на конкурс красоты. Я одной из них адрес для тебя оставила. Удачи в научных изысканиях!

Тут совсем недалеко, двести шагов.

В кабинет к моей благодетельнице я влетела, изрядно запыхавшись, на ходу вытаскивая шуршащую целлофаном коробку конфет «Ассорти».

– Полина Сергеевна, это свежие конфеты, я точно знаю, что свежие! В торговом центре меня убеждали всем отделом! Принесла, и не в благодарность, просто так. Будто знала, что чай будем пить. Благодарить – как? Вы щедры на широкие жесты, за вами все равно не угонишься. И спасибо вам преогромное!

– Спасибо… Приятно было с вами поработать. И хорошее может воспоследовать, видимся не в последний раз.

– Как вы можете знать?

– Знать не могу. Мы, сибирские жители, знать ничего не знаем, но ведать про все ведаем. – Она сдвинула свистящее стекло серванта, заполненного всякой всячиной, книгами в том числе, и извлекла из глубины эмалевую миниатюру в резной деревянной рамке. – Это мой главный подарок. Хорошая работа, сибирскими умельцами сделана, владейте!

Я всмотрелась – и сердце заныло.

На бледно-голубом фоне – надвигающийся паровоз с составами. Из трубы дым клубится, вокруг заснеженный простор. Время года, возможно, не соответствует, но мне подумалось, что мчится этот поезд прямиком к станции Дно. И вот он, этот момент, когда манифест об отречении еще не подписан и все еще может перемениться…

Мы еще долго беседовали за чаем, но я смотрела на нежную эмалевую поверхность и не могла оторвать глаз.

* * *

Палубная труба издала боевой клич, и отданы швартовые концы, резвились водные барашки по смоляной краске внизу парохода «Иртыш». Алексей Васильев стоял на корме, держась за поручни крепко, и глядел, не отрываясь, на верхушки сосен.

Никогда не покидал он родной город. В нем жизнь прошла, сорок пять с лишним лет после окончания духовной семинарии отдано Благовещенской церкви.

Закрыта церковь.

Вся жизнь от самого рождения отдана вере в Бога и прославлению имени Его.

Закрыли имя Божие от людей, спрятали – как и он спрятал сокровища царские до лучших времен. До тех времен, что неминуемо придут, и воссияет новая слава над головой российского Императора. Тогда извлечет из земли священник сбереженные им ценности и вручит Царской Семье, благодарности не требуя – ибо счастлив, что порученное выполнил в точности, ибо веровал в восстановление Богом освященного царствия. В спасение верил, в справедливость.

А нету ее среди людей и не будет. Клад сибирские недра берегут, он никому не откроется, до лучших времен пролежит под березой высокой и гибкой, как дочка его Елизавета.

Лизанька, которой лучшее даровано уже. Видел он встречи ее с царевичем у дворового пруда. Наблюдал из окна за длинными разговорами. И как смотрели дети друг на друга – помнит.

Государь Император Николай Второй свою суженую Александру встретил, когда она Лизаньке ровесницей была. И на всю жизнь полюбил. Ждал ее и дождался. Сочетались браком по взаимному чувству и умерли в один день.

Любовь такая для небес предназначена. Не для юдоли скорби и страстей.

На пароходе «Русь» Лизанькин Принц приплыл, на нем же и отбыл, известно, в каком направлении. Не вернулся.

И не потому, что позабыл. Не потому что…

Не вернется он никогда, потому что его убили…

Убили… Их всех убили, и никто не вернется назад. Никто не вернется на…

Грудь как тисками сжало, да так сильно, что только и успел он прошептать: «Лиза, доченька!» Сердце левою рукой накрыл, потом и правую возложил, тело его отяжелело вдруг, стопудовое стало – и грохнулся Алексей на палубу замертво.

Люди на шум сбежались, заголосили, заохали, приподнять старика пытались, Лидия Ивановна над ним хлопотала, Лиза в слезах: «Папенька родимый, да на кого ж?..»

И доктора откуда-то привели: маленький пузатенький человечек, он фельдшером Омского военного госпиталя оказался.

Фельдшер долго мял кисти высокого человека в черной рясе, распростертого недвижно на кормовой части, обтирал лоб платком – жара! И Алексею Павловичу лоб вытирал, и себе – одним и тем же платком, хотя понял уже, что пациент его помер. Растерялся. Пульс не прощупывался. Глаза закрыты, руки на груди сложены, и как это он успел подготовиться, удар ведь внезапным был.

«От сердечного приступа преставился раб Божий», – провозгласил перепуганно. «По всем признакам, сердце бывшего священнослужителя разорвалось… от жары», – подытожил он важным голосом и перекрестился трижды.

Но Лиза его тихо поправила:

– От боли. От боли, земным человеком непереносимой, разорвалось сердце отца моего, настоятеля Благовещенской церкви священника Алексея Павловича Васильева.

Растолкав толпу на пароходе, что закрывала от нее мужа, Лидия Ивановна со всего размаху споткнулась о лежащего, упала на него сверху и запричитала резким голосом, перешедшим в визг: «Да на кого ж ты меня покинул, родимый, да на кого ж ты меня оставил…». Ее увели, поддерживая за локти с двух сторон, сама не шла: ноги ослабели, не слушались.

Алексей и Семен подхватили недвижное отцовское тело и понесли вниз, в каюту. Застыли у братьев лица, медленно шли сквозь толпу, отстраняя предлагающих помощь. Разойдитесь, люди добрые, Христа ради, нечего руками всплескивать и представление из поповской смерти устраивать.

Так он в черной широченной рясе, цепь крупная до пояса с крестом желтым и сияющим, до самой смерти и ходил. Верный Богу, Царю и Отечеству.

Аминь.

Да, на все воля Божья. Лиза неподвижным изваянием застыла на палубе, огромный старый сенбернар ластился к ней, не издавая ни звука. Она присела, обхватила Тимошину лохматую голову и крепко прижала к себе, плечи то поднимались, то опускались, но рыдания не слышны.

Яков Иванович топтался рядом в крайней растерянности, не понимая еще до конца, что произошло.

Пароход «Иртыш», разворачиваясь, выруливал к станции Тара.

Отъезд

Ссылка в Сибирь и безропотное, слепое повиновение, молитвы, молитвы, молитвы – затем столь же безропотное согласие переместиться и вовсе неведомо куда, ведь Царь понятия не имел о конечной станции назначения, комиссар Василий Яковлев/Константин Мячин в историю вошел прежде всего тем, что организовал по поручению большевистских властей перевозку царской семьи из Тобольска в Екатеринбург. То ли двойной агент, то ли тройной, но приказал – и отправились в путь с Александрой Федоровной и дочерью Машей. Навстречу судьбе. Цесаревича с Анастасией, Ольгой и Татьяной оставили на какое-то время в Тобольске, они для неминуемой расправы прибудут позже – это все еще смирение?

Царь верил, что каким-то образом они в конце концов окажутся в Мурманске и уплывут к двоюродному брату, британскому королю Георгу V, с которым они похожи как две капли воды. В это самое время Царица убеждена, что покидать Россию нельзя, она свято верит в «триста надежных всадников, верных царских офицеров», что мчатся во весь опор вызволять семью монарха. Но тиха дорога. И не слышен цокот подков.

Условный Яковлев с тайными надеждами, что удастся изменить направление поезда, направить не в охваченный жаждой расправы Екатеринбург, но вывезти пленников в Японию или Китай. Каким образом? Смекалка выручит, сколько раз сухим из воды выходил этот безбашенный то ли разбойник, то ли авантюрист, которому необходим постоянный риск.

Не оправдались смутные надежды, да и как могли оправдаться?

Ни четких планов, ни организованной подготовки спасения не было и в помине.

Фейерверк-история с появлением в Тобольске фрейлины Маргариты Хитрово, нелепые планы верной подруги Ее Императорского Величества Анны Вырубовой. Маргариту Хитрово тут же разоблачили и выслали. Единственный осуществленный план «по спасению», юношеский и наивный, – сорвался в один день.

Счастливая Риточка, приехавшая «вся упакованная в документы и деньги». И тут же высланная обратно. Веселое развлечение, а трагедия так близка! У надвигающейся смерти тоже есть запах, и земля сибирская в то время, должно быть, этим запахом напитана повсюду, предупреждая отчаянно: «Торопитесь! Будьте решительны! Действуйте!»

Но нет. Непротивление злодейству и ожидание расправы. «Бывший царь», как его величали охранники, впал в прострацию. И даже участь горячо любимой семьи не волновала настолько, чтобы взбунтоваться.

Благородный узник читает газеты по утрам, благодаря за своевременную доставку, не всегда ведь такое везение.

Тихие радости – единственное, о чем он мечтал. Тихие радости, что и есть для него счастье. Но на это Божий помазанник не имеет права – ни царствующий, ни бывший.

«Валтасар в эту ночь был убит своими подданными» – надпись на немецком языке и четыре странных каббалистических знака нашел следователь Соколов на стене ипатьевского подвала. Написанные теми же чернилами, что и строки Гейне. Позже их расшифровали: «Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

«За это и послана от Него кисть руки и начертано это писание.

И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин.

Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему;

Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким;

Перес – разделено царство твое.(…)

В ту же самую ночь Валтасар, царь Халдейский, был убит…» (Даниил, 5:24–28, 30).

Николая Второго, как и сына Навуходоносора, убили ночью. Прямая линия династии Романовых кончилась: она началась в Ипатьевском монастыре Костромской губернии и кончилась – в Ипатьевском доме города Екатеринбурга (кстати, в имени халдейского царя на стене расстрельной комнаты подвала – три ошибки, вместо «Bulthasar» стояло «Beltazsar», в результате слово можно читать как «Белый царь» – так иногда называли последнего русского царя).

Я собираю вещи, это мой последний день в неудобном, но ставшем за это время привычным номере гостиницы. Регистратор Даша принесла мне несколько книжек из своей библиотеки – фотографии гравюр с видами старинного Тобольска, документы о пребывании здесь Царской Семьи: «Берите, берите, пусть у вас память останется, у меня целая коллекция дома, наизусть выучила!»

Пригодится, спасибо!

В один из дождливых дней я купила в торговом центре в этом же здании яркие резиновые сапожки, последнюю пару. Почти бесплатно отдали.

Сильных дождей с тех пор не было, они так и лежат без применения. Я с трудом запихиваю дополнительную пару обуви в разбухшую от вещей и книг сумку, облачаюсь в дорожные доспехи, в кои-то веки готова к выезду заранее: Даша только что сообщила, что Максим задержится на полчаса. Но приедет? Приедет точно, вы не переживайте, он обещания держит. Но переживаю, конечно, жду его на улице. В эти незапланированные полчаса я начала как-то странно нервничать. Максим появился, но продемонстрировать спокойствие у меня не выходит.

– Успеем, успеем, я сегодня утром внепланово съездил в аэропорт и обратно, друзья попросили гостей отвезти. Вернулся, пришлось машину слегка подреставрировать, но все окей, в общем! – Он взмок от дневных хлопот, а теперь еще ночью не спать, выдержит?

Уснет за рулем, и будет неожиданный финал, чего доброго.

Максим точным движением отправил мою сумку в багажник, открыл мне дверцу – запыхавшийся, но изо всех сил галантный. Все по необходимости, без причин не объявлялся. Не надоедал. Занятой человек, дела, дела.

Невысокий, ладный, небольшая круглая голова с короткой стрижкой, четкие, как бритвой вырезанные черты лица, татарские черты. За это время я привыкла – типы внешности в Тобольске четко различаются – славянский, татарский или ненецкий; смесь того, другого и третьего тоже встречается, но не так часто, причины так и остались неведомы. Казалось бы, различия должны стереться, должен появиться единый усредненный вариант. Но нет. Славяне к славянам тянутся, а татары к татарам, хотя Максим утверждает, что в роду у него только русские. Родители в Москву перебрались, а ему дом оставили. Хороший дом.

– Под горой, на самой окраине. Изучили нашу местность? Там лучшее место. Дом и гараж. Я здесь пока, но не уверен, что надолго. Экология наша портится, химический комбинат строится, пусть и в двадцати километрах от города, но воздух будет другим. Президент ведь не только музеи и монастыри в порядок привел. Тут теперь и крупное строительство в разгаре, турки там работают. Пожар не так давно был в их рабочем поселке. Опасно это.

Я в Тобольске из-за чистого воздуха живу.

– А в Крым зачем ездил? Присматривался? – Я вспомнила его рассказы в первую ночь знакомства, целая вечность прошла, как кажется.

– Да нет, Крым – это бизнес. Задание, да и здесь пока дела не закончены. Думаю пока.

– Здорово, дом и гараж в Нижнем Посаде, сам себе хозяин!

– Зачем? Полгода назад женился. Медовый месяц решили отложить, дела закончить, денег поднакопить. С женой хочу под Новый год дней этак на сорок на Бали уехать. Будет у нас там настоящий honeymoon. – Заговорил о загранице и медовый месяц называет соответственно. Забавный он, – подумалось мельком.

– А пока пассажиров в Тюменский аэропорт возишь, средства на Бали откладываешь? Круто! Дом, две машины, с утра до вечера торговым центром занимаешься – и пассажиров за пять тысяч рублей к аэропорту в любое время дня и ночи!

Поняла, вы с женой на Бали переезжать собираетесь, а пока присмотреться решили. Бали нынче в моде. – Весело, я даже на какое-то время оживилась, а перед его прибытием почти засыпала от усталости.

На нервной почве, наверное.

Он еще что-то говорил – для него сон необязателен; деньги мужчина обязан зарабатывать, ничем не пренебрегая, ни от какой работы не отказываясь, в этом он видит свое призвание. И экологию семье обеспечить должен, жить там, где чистота воздуха гарантирована. Родители его приучили к мысли, что это самое главное.

Сколько лет в тобольских лесах медитировал, колдовал над грибами и ягодами. Выискивал их пешком и ползком. Родная земля силу придает, это так.

Но главное – чистота дыхания. Ясность и перспектива. Вот на Бали…

Я отвлеклась, остров Бали – это перегруз, явно. Бежали назад, проносились освещенные дорожными фонарями тощие сосны, могучие кедры, иногда березки стайками, и бесконечен, бесконечен лес.

Позади остается нагромождение образов и легенд. В Питере все виделось совсем иначе. А здесь – немыслимые подробности, плоть и кровь земли Русской. С запахом таежным и едва различимыми тропинками, широкими и узкими, уводящими куда-то в бесконечность, откуда не выбраться никогда.

И любая судьба вот так же теряется за горизонтом, который и разглядеть невозможно из-за частых туманов и дождей. Ни причины не важны, ни следствия. Одни поступки имеют значение.

Неважно, кто и что в момент совершения поступка думал. Пустое.

История – это факты, которые мы выбираем.

Может, и прав был Митя, похожий на попа-расстригу, ничего и никому не простивший парень в книжном магазине «Буквоед», свитер бы ему постирать, конечно.

Сейчас мы приедем, немного совсем осталось, и Михайло Носов ждет меня там, перед аэропортом, как хорошо! – успела подумать я и уснула, видимо. Перед глазами плыли комнаты виртуальных музеев, мраморные лестницы, резные книжные шкафы восемнадцатого века, и склонился надо мной Гришка Распутин с колеблющимся свечным огоньком в правой руке, вперился всепроникающим взглядом, борода у него и правда спутанная.

И Полина Сергеевна хитро́ улыбается: вот теперь, наконец-то! – я в царских хоромах служу и на работу хожу как на праздник. И Кот Бегемот Владимир Цыбушкин, ночующий в карцере Тюремного замка под огромным портретом семьи Николая Второго – жена и дочери в кружевных платьях, Цесаревич в матроске, строгий и совершенно счастливый царь в самом центре, он вдруг оживает и озадаченно произносит: «Что-что?!!»

А вокруг великолепие свежеотремонтированных церквей и соборов, сияющие золотом купола – и постоянный, нескончаемый колокольный звон, переливы разнотонных колоколов, и тяжелые металлические языки бьют по окаемам бронзовых чаш – бомм, боммм, бомммм…

Максим трясет меня за плечо: «Приехали!» В полусне-обмороке я еще несколько мгновений не понимаю, что я пассажирка, – сумку мой водитель помог до дверей аэропорта донести, руку на прощание пожал. Я машинально двигаюсь, очертания реального мира медленно восстанавливаются.

Регистрация моего рейса вот-вот начнется, я нашла соответствующую табличку – это важно, потому что в Тюмени все самолеты в крупные российские города отправляются ночью. Может быть, чтобы «стряхнуть Сибирь в одно мгновение» – жизнь продолжается, вокруг так много людей с чемоданами, они озабочены и целеустремленны, многие с детьми – дети, кстати, не плачут, и никто не выглядит сонным. Кроме меня, наверное.

«Улыбнись, а то они начнут что-то подозревать», – будем считать, что шутка меня разбудила окончательно, во всяком случае, я автоматически выполняла необходимые действия, не потеряла паспорт, крепко сжимала в руке посадочный, позабыв, что для этой важной бумаги у меня есть специальная мягкая сумочка со шнурком.

До посадки еще целых двадцать минут, я благополучно преодолела ненавистные процедуры проверки пассажиров.

Еще восемь минут я металась по залу ожидания в поисках подходящей зарядки, у меня айфон, но я постоянно путаюсь, какая именно версия, и бегаю от одного угла до другого, иногда кругами, с телефоном в протянутой руке – все понимают, чтó случилось, но пассажиры отрицательно мотают головами еще до моего приближения. Наконец невозмутимый японец сделал мне знак – сюда! Из бриф-кейса он достал белый проводок, я многословно благодарила и взглядом сканировала розетки в стенах – подходит или нет?

Уладилось, но последние 10 минут скучать не пришлось. И японца я потом искала по всему залу, успела позабыть, как он выглядит.

Зарядку вернула, возможно, это был китаец, ночь глубокая и кружится голова. Еще несколько минут – и батарейки сядут не у телефона, а у меня и ни японец, ни китаец мне не помогут.

Держись, Света, держись! – уговаривала я себя. – Еще немного. Слышишь, уже объявляют посадку!

Я уже в самолете, я улетела из Сибири – и о́жил неотключенный телефон, голос в трубке взволнованный.

– Вот ты говорила о любви, я не знаю – это возвышенная любовь или земная, но не понял, почему слова Гришки, ну хорошо, Григория Ефимовича (все в Тобольске замолкали и отводили глаза, когда я пыталась рассуждать о его святости и поиске истины), для тебя так важны.

– Важны. «А любовь – это такая златница…», – зачем-то произношу, звучит красиво, но времени на цитаты уже нет, голос меня перебил, резко:

– И я не понял, почему ты так решительно нас, меня и тебя – отметаешь. Ты меня в некрофилии обвинила. Я не могу любить умершую женщину, но я храню память о ней, это нормально. Почему ты мне не веришь? – Михаил. Будто мы минуту назад расстались, сейчас откроется дверь – и он войдет сюда, как ни в чем не бывало. Договорить нерассказуемое.

Ему трудно, мне трудно. И как объяснишь? Да меня попросту ничего не интересовало в том, что происходит сегодня… и потому я стала копаться в далеком прошлом, где ничего не понять и все перемешано на века. И может быть, единственное, что имеет значение, – это наша с ним встреча. На земле моих предков, на моей земле.

Может так быть?!!

Я не готова. Мне надо подумать…

……

– Миша, я тебе напишу! – говорю я в телефонную трубку. – Я тебе напишу, напишу! Ты – это самое важное, что случилось со мной в Тобольске!

Какая я смелая, однако, самолет-то уже летит. Да, у меня настойчивое желание выпрыгнуть из иллюминатора, но вряд ли это получится. Я борюсь с этим желанием, я плачу от всего сразу – и оттого, что в прошлом все так перепутано и силуэтов не различить, и от любви. Я ведь сбежала от любви, чтобы не плакать. И плачу теперь навзрыд.

– Я тебе напишу!! – реву я во весь голос, и стюардесса, блондинка и писаная красавица – сибирская, уж точно, – выдирает у меня трубку из рук силой, я пытаюсь не отдавать, но отдаю в конце концов.

– Я тебе напишу, Миша! – продолжаю я всхлипывать безо всякого телефона и вжимаюсь носом в стекло иллюминатора, будто смогу разглядеть его фигуру там, внизу, где силуэтов не различить, где прошедшее время неотделимо от настоящего и где колеблются, дрожат и расплываются от слез огни покинутого мной аэропорта.

Content

Светлана Храмова
Колокольные дворяне

Часть I

Многая лета

Прибытие

Факты с комментариями

Часть вторая

Монастыри

Факты и комментарии

Часть III

Михаил

Отъезд