Юрий Петрович Дольд-Михайлик

И один в поле воин

Часть первая

Неожиданный гость

Звонок был долгий.

В другое время начальник отдела 1-Ц, оберст Бертгольд, вероятно, вскочил бы с дивана и бросился к телефону. Но на этот раз он даже не шевельнулся. Бертгольд лежал, как и прежде, закрыв глаза, и можно было подумать, что он спит.

Адъютант оберста гауптман Коккенмюллер уже несколько раз стучал в дверь кабинета; не дождавшись разрешения войти, он даже чуть-чуть приоткрыл её, но, увидав оберста на диване с закрытыми глазами, тихонько закрыл дверь, чтобы не нарушать отдых своего шефа.

Гауптман знал, что его начальник прошедшей ночью не спал. Лишь под утро, после звонка самого Гиммлера, он разрешил себе немного отдохнуть. Адъютант не присутствовал при разговоре Бертгольда по телефону — увидав вытянувшуюся фигуру оберста и услышав его почтительное обращение к телефонному собеседнику, гауптман на цыпочках вышел из кабинета, впрочем, не совсем плотно притворив дверь. Даже по обрывкам фраз, доносившимся в смежную комнату, где стоял стол гауптмана, становилось ясно, что разговор с Гиммлером был для оберста приятной неожиданностью.

Да, после такого разговора Бертгольд мог позволить себе полежать полчасика наедине со своими мыслями! Его деятельность в этой лесистой и поэтому особенно опасной для армии фюрера Белоруссии верховное командование оценивает очень высоко, и Гиммлер совершенно недвусмысленно намекнул, что ему, Бертгольду, готовят новое, значительно более широкое поле деятельности.

Была причина несколько нарушить обычный распорядок дня, чтобы немного помечтать.

Вилли Бертгольд, собственно, не был мечтателем. У него, кадрового офицера немецкой разведки, которой он отдал всю жизнь, было единственное желание: неуклонное продвижение по службе и в связи с этим — увеличение благосостояния его небольшой семьи. Но сегодняшний разговор несколько оживил воображение оберста. Ещё бы! Перед ним открывается возможность оставить этот неприветливый край. Бертгольд никогда, ни при каких условиях не решился бы подать рапорт с просьбой о переводе куда-нибудь в другое место. Это испортило бы его карьеру, повредило репутации офицера, который думает только о выполнении приказов командования и вовсе не заботится о себе. Но теперь, когда сам Гиммлер… Новый телефонный звонок прервал эти приятные мысли.

«Кто бы это в такую рань?»— пронеслось в голове Бертгольда, и в то же мгновение он услышал тихий, но настойчивый стук в дверь кабинета.

— Войдите! — не открывая глаз, бросил оберст.

— Из штаба двенадцатой дивизии, звонят уже вторично, — тихо проговорил Коккенмюллер.

— Что случилось? — Бертгольд из-под полузакрытых век взглянул на вытянувшегося адъютанта и не мог не отметить про себя, что бессонная ночь почти не отразилась на нём: его реденькие волосы были, как всегда, прилизаны, щеки чисто выбриты и большие бесцветные глаза не выказывали утомления.

— Вчера вечером на участке двенадцатой дивизии к нам перебежал русский офицер. В штабе дивизии он отказался дать какие бы то ни было показания и настойчиво требует, чтобы его отправили непосредственно к вам, герр оберст!

— Ко мне?

— Да! Он назвал не только вашу должность и фамилию, но даже имя!

— Что-о? — Бертгольд удивлённо пожал плечами и встал.

— В самом деле странно! — согласился Коккенмюллер. — Откуда русскому офицеру знать вашу фамилию?..

— И тем более — имя!

— Во всяком случае я прошу и, простите, осмелюсь посоветовать: будьте осторожны, герр оберст! Ведь не исключена возможность, что этот офицер подослан с целью покушения на вас…

— Вы преувеличиваете значение моей персоны, гауптман. Покушение на меня, рядового офицера…

— Но, герр оберст — попытался возразить адъютант.

— Это было бы оправдано, если бы речь шла о командующем корпусом или армией, — не слушая его, продолжал Бертгольд.

— Герр оберст должен учесть, — угодливо заметил Коккенмюллер, — что речь идёт не о рядовом офицере, а об офицере, который имеет честь быть личным другом Гиммлера. А для большевиков этого достаточно.

— Вы думаете?

— Уверен!

— Какие же распоряжения вы дали штабу?

— От вашего имени я приказал доставить документы перебежчика, а самого его задержать до особого распоряжения.

— Вполне разумно! Документы уже прибыли?

— Да.

— Дайте сюда.

Коккенмюллер быстро вышел из кабинета и через минуту вернулся, пропустив впереди себя невысокого толстого обер-фельдфебеля.

— Приказано передать в собственные руки, герр оберст! — чётко отрапортовал обер-фельдфебель, протягивая большой пакет. Бертгольд расписался на продолговатом листке, приклеенном к конверту.

Обер-фельдфебель скрылся за дверью кабинета. Бертгольд аккуратно надрезал конверт и осторожно вынул из него присланные документы: большую топографическую карту и офицерское удостоверение.

Бросив взгляд на карту, оберст молча передал её адъютанту. Приколов карту кнопками к маленькому столику, гауптман вынул из ящика лупу и низко склонился над только что полученным документом, очевидно разыскивая на нём какие-нибудь тайные знаки. Он так углубился в изучение карты, что даже вздрогнул, услыхав голос Бертгольда.

— Не кажется ли вам, что лицо этого перебежчика не типично для русского? Коккенмюллер подошёл и из-за спины своего шефа взглянул на фотографию.

— Ко-ма-роф… — по слогам прочитал он и снова перевёл взгляд на снимок. — Да, repp оберст, лицо европейца, я бы даже сказал арийца. Обратите внимание на этот высокий лоб, прямой, с горбинкой нос.

— Соединитесь со штабом, пусть доставят перебежчика сюда.

Откинувшись на спинку кресла, Бертгольд снова полузакрыл глаза, пытаясь возобновить в памяти каждую фразу утреннего разговора с Гиммлером, но приятное, мечтательное настроение уже не возвращалось. Возможно, мешал сосредоточиться резкий голос Коккенмюллера, долетавший из смежной комнаты. Что-то он долго не может соединиться с оперативным отделом! И потом этот перебежчик! Очень странно, что он настаивает на встрече именно с ним. Впрочем, сейчас всё выяснится.

Оберст снова раскрыл книжечку и долго, внимательно вглядывался в изображение человека, которого сейчас приведут к нему. Интересное лицо! У кого это он видел такой маленький, крепко сжатый рот?

— Приказ выполнен, герр оберст! — ещё с порога доложил Коккенмюллер. Взяв один из стульев, гауптман поставил его посреди комнаты.

— Вы пригласите его сесть сюда, а здесь, в кресле, у стола, буду сидеть я. — Коккенмюллер прищурился и несколько раз перевёл взгляд со стула на кресло. — Таким образом, между вами и перебежчиком будет человек, всегда готовый встать на вашу защиту.

Начальник охраны штаба пропустил в кабинет среднего роста юношу лет двадцати — двадцати двух в форме лейтенанта Советской Армии.

Бертгольд быстро перевёл взгляд с лица прибывшего на лежавшую на столе книжечку. Да, несомненно, перед ним оригинал. Только волосы зачёсаны не назад, как на карточке. Теперь их разделяет ровная линия пробора. От этого черты худощавого, загорелого лица кажутся ещё отчётливее. Особенно нос и маленький рот с узкими, плотно сжатыми полосочками губ.

— Доброе утро, герр оберст! — поздоровался юноша на чистом немецком языке и чётко щёлкнул каблуками.

С минуту длилось молчание. Из-под прищуренных век Бертгольд зорко всматривался в лицо вошедшего, словно ощупывал взглядом каждую его черту. Перебежчик спокойно выдержал этот взгляд. Бертгольду даже показалось, что в его больших светло-карих глазах мелькнула улыбка.

— Доброе утро, Комаров! — наконец ответил оберст. — Сегодня ночью вы перешли от русских к нам?

— Так точно! Сегодня перед рассветом я перешёл линию фронта и добивался аудиенции у оберста Бертгольда.

— Вы знаете его лично? — спросил оберст, бросив предостерегающий взгляд на адъютанта.

— Да, я знаю вас лично.

— Откуда? — Бертгольд даже не пытался скрыть своё удивление. — И почему вы хотели говорить именно со мной?

Перебежчик шагнул вперёд. Коккенмюллер весь напрягся. Рука его крепче сжала ручку пистолета.

— Я хочу попросить разрешения сесть. Герр гауптман может не беспокоиться, ведь он хорошо знает, что у меня нет оружия, — улыбнулся перебежчик.

— Садитесь! — Бертгольд указал на стул посреди комнаты.

Юноша сел и принялся спокойно отвинчивать каблук. Коккенмюллер на всякий случай вытащил пистолет из кобуры и положил его на колени. Кто знает, что может находиться в этой маленькой металлической коробочке, которую вынул из-под каблука перебежчик? Но юноша уже открыл коробочку, и гауптман облегчённо вздохнул, видя, как он вытряхивает на ладонь какие-то бумажки.

— Передайте, пожалуйста, оберсту, — попросил перебежчик, обращаясь к Коккенмюллеру.

Адъютант взял бумажки и на вытянутой ладони понёс их к столу своего шефа, не сводя насторожённого взгляда с загадочного русского. Но тот равнодушно осматривал кабинет, и Коккенмюллер окончательно успокоился. Тем более, что его внимание привлекло странным образом изменившееся выражение лица шефа.

— Что такое? — воскликнул Бертгольд.

— Так точно! — едва заметная радостная улыбка мелькнула на губах перебежчика. Юноша вскочил и вытянулся. — Имею честь представиться: Генрих фон Гольдринг!

— Но как? Откуда? — оберст порывисто отодвинул кресло и тоже встал.

— Я сейчас объясню, но мне хотелось бы говорить с вами с глазу на глаз…

— О, конечно… — встретив предостерегающий взгляд своего адъютанта, оберст запнулся.

— Гауптман Коккенмюллер мой адъютант, и при нём вы можете говорить всё, что хотели бы сообщить мне… Кстати, вы курите? Прошу!

Оберст подвинул на край стола коробку с сигарами. Юноша молча поклонился. Откусив кончик сигары и прикурив её от зажигалки, вежливо поднесённой Коккенмюллером, он глубоко несколько раз затянулся.

— Простите, долго не курил!

— О, не торопитесь! — гостеприимно предложил Бертгольд.

— Я слишком долго ждал встречи с вами, герр оберст, чтобы откладывать этот разговор даже на миг… По документам, с которыми, я вижу, вы уже ознакомились, я — Комаров Антон Степанович, лейтенант Советской Армии… Нет, нет, это не фальшивка. Мне собственноручно вручили эту книжку в штабе соединения, хотя в действительности я Генрих фон Гольдринг. Сын известного вам барона Зигфрида фон Гольдринга, который когда-то имел честь состоять с вами, герр оберст, в очень близких дружеских отношениях. Глаза юноши впились в широкое лицо оберста.

Бертгольд не в силах был скрыть волнение. Даже его адъютант, забыв об осторожности, машинально снял руку с кобуры и всем корпусом подался вперёд, словно боясь пропустить хоть слово из этого не совсем обычного разговора.

— Но как сын барона фон Гольдринга оказался в Красной Армии? Как вы — превратились в Комарова? Да вы сидите. Верно, устали и, вполне естественно, волнуетесь.

— Да, я не стыжусь признаться, что волнуюсь. Слишком много изменений в моей не столь уж долгой жизни. И слишком долго дожидался я этой встречи. Если у герр оберста найдётся сейчас немного свободного времени, чтобы выслушать более подробный рассказ… О, поверьте, я бесконечно счастлив, что могу назвать, наконец, своё настоящее имя…

— Так же, как и я услышать его. Вы даже не представляете, как оно меня взволновало. Встретить единственного сына своего самого близкого друга, друга далёкой молодости! Сына такого преданного сослуживца! Да ещё при таких обстоятельствах. Генрих фон Гольдринг!

— Это имя мне надо было забыть на долгое время, и сейчас, произнесённое вами, оно напоминает мне о ласковом голосе моего отца. И я, и я…

На глаза Генриха набежали слезы. Заметив это, Коккенмюллер поднёс ему стакан воды. Юноша выпил её залпом и немного успокоился.

— Как вам известно, герр Бертгольд, — продолжал он, мой отец Зигфрид фон Гольдринг сразу же после мировой войны стал работать в ведомстве, в котором в то время служили и вы. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году по личному приказу оберста Александера, шефа известного вам ведомства, мой отец был откомандирован в Россию. Мне было семь лет, но я ясно помню летний вечер, большую виллу, вас возле какой-то красивой дамы. Уже потом отец объяснил мне, что это была прощальная вечеринка, которую вы устроили в его честь у себя на вилле, Вильгельмштрассе, двадцать два. Не правда ли, отец не ошибся, назвав мне этот адрес, когда впоследствии, уже в России, рассказывал мне о своём прощальном вечере на родине?

— У вас чудесная память! — прервал его Бертгольд. Я как сейчас вижу вашего отца, а вместе с ним и вас, непоседливого малыша. И хотя вы теперь уже взрослый человек, но я узнаю черты того мальчика, который так потешал всех нас, взрослых, во время этого прощального вечера. Вот, оказывается, почему меня так поразило ваше лицо. Ну, конечно же, это рот Зигфрида. Всегда упрямо сжатый, слишком маленький на его большом лице рот. У вас черты тоньше, и разрез глаз скорее материнский, чем отцовский. Это и помешало мне сразу уловить семейное сходство… Но, извините, я вас прервал, я так взволнован этими воспоминаниями!

— Не более, чем я, герр оберст. Вот почему я и прошу разрешить мне ещё немного, остановиться на этих детских воспоминаниях. Это поможет вам восстановить в памяти некоторые обстоятельства, предшествовавшие нашему отъезду. Вы, верно, припоминаете время, когда мы оставили родину, — тысяча девятьсот двадцать восьмой год — и то, что отец выехал в Советскую Россию как иностранный специалист?

Полковник утвердительно кивнул головой:

— Большевики тогда охотно приглашали иностранных специалистов. Золотая пора для нашей разведки!

— К сожалению, она быстро кончилась.

— Но меры предосторожности необходимы были уже и тогда. Вот почему и в дипломе, и в рекомендациях фирмы Бауэра стояла фамилия Залесского, Станислава Залеского. Поляка по происхождению. Меня, конечно, тоже перекрестили. Я и до сих пор помню, как задолго до отъезда отец ежедневно внушал мне, что моё настоящее имя не Генрих, а Юзеф, что фамилия моя Залесский, что я не немец, а поляк.

— Это было безумие — брать вас с собой, в эту варварскую страну!

— Вы забываете, что после смерти матери отец никогда со мной не разлучался, что ехал он в Россию не с каким-либо определённым поручением, а с заданием оставаться там как можно дольше.

— Я предложил Зигфриду оставить вас у меня…

— Вы тогда крайне неосторожно завели этот разговор в моём присутствии! Помните, как я расплакался и уцепился за руку отца?

— О, какая память! — восторженно вырвалось у Бертгольда.

— А фрау Эльза, ваша жена, выбранила вас обоих. Надеюсь, она в добром здоровье?

— Она очень обрадуется, узнав о нашей встрече.

— Передайте ей искренний привет от меня! И вашей дочери, которой я так надоедал, дёргая её за косички. Золотоволосая малютка Лора…

— О, Лора сейчас уже девушка на выданье. Как течёт, как быстро течёт время!

Оберст Бертгольд окончательно расчувствовался. Лишь присутствие Кокенмюллера сдерживало его сейчас от подробного рассказа о своей Лорхен. Усилием воли оберст отогнал это искушение. Лицо его снова стало непроницаемо спокойным, как всегда в присутствии подчинённых. Сохранять на своём лице это выражение оберст считал такой же служебной обязанностью, как и носить мундир застёгнутым на все пуговицы.

Почувствовав перемену в настроении своего собеседника, Генрих дальше рассказывал сжато, не вдаваясь в лирические отступления.

— Я отнял у вас много времени, герр оберст, и потому сейчас коротко расскажу вам то, о чём подробнее напишу в своей докладной записке. Сперва отец работал как инженер электрик в Донбассе, затем его перевели на Урал, в тысяча девятьсот тридцатом году, по выражению русских, «перебросили» на строительство большой гидроэлектростанции. Вы знаете какой, герр оберст, ибо именно с этого момента, как мне позже говорил отец, он поддерживал с вами непосредственно радиосвязь и почтовую связь через нашу агентурную сеть.

— Абсолютно точно! — подтвердил оберст. — Связь между нами была теснейшая, и мы были довольны друг другом.

— В тысяча девятьсот тридцать четвёртом году отец, выполняя волю высшего начальства, добился перевода на Дальний Восток. В это время он уже принял русское подданство.

— Мне это известно.

— Но после переезда на Дальний Восток непосредственная связь с вами прервалась. Все связи поддерживались через известных вам особ.

Бертгольд молча склонил голову.

— С тысяча девятьсот тридцать седьмого года я уже активно помогал отцу. Он научил меня шифровать донесения и расшифровывать получаемые инструкции.

— Очень легкомысленно со стороны такого опытного разведчика, как Зигфрид!

— Но согласитесь, герр оберст, у отца было слишком много работы и слишком мало помощников, — заступился за отца Генрих. — К тому же он воспитал меня истинным патриотом Германии, знал, что никакие обстоятельства не заставят меня выдать его тайны.

— Продолжайте, продолжайте! — поощрял оберст.

— Всё шло как нельзя лучше, но в тысяча девятьсот тридцать восьмом году случилось несчастье: чекисты напали на след, приведший их к явочной квартире, и арестовали агентов, которые могли выдать отца. Бежать инженер Залесский не мог, но отец решил во что бы то ни стало спасти меня: он достал мне документы на имя Антона Степановича Комарова, воспитанника детского дома, комсомольский билет и отправил меня в Одессу, где я и поступил в военную школу, которую закончил накануне войны. Вполне естественно, что за всё время обучения в военной школе я не поддерживал с отцом почтовой связи. Лишь иногда через агентов он присылал мне краткие сообщения о себе. Последнее известие было для меня трагичным: отец переслал мне вот эти документы и на отдельном листке несколько наспех набросанных строк. В записке он сообщал, что раскрыт и вынужден принять яд, пока не арестован, а меня заклинал отомстить большевикам за его смерть.

Голос Генриха задрожал, и Коккенмюллер снова бросился к графину с водой. Бертгольд встал, склонил голову и простоял так несколько секунд.

— Очень благодарен вам, герр оберст! — Генрих выпил глоток воды и отодвинул стакан. Губы его решительно сжались. — Так вот, разрешите продолжать… Вам ясно, что работать вместо отца я не мог, хотя поклялся всю свою жизнь отдать на благо фатерланда. Оставалось ждать удобного момента, и война приблизила его. На фронте я был назначен командиром взвода. Своё знание немецкого языка я, конечно, скрывал… Несколько дней тому назад мне случайно довелось присутствовать на допросе одного немецкого фельдфебеля, захваченного в плен. Вот тогда-то я и услышал ваше, знакомое мне ещё с детства имя и узнал, что вы работаете в штабе корпуса. Конец вы знаете…

— А если бы вы не узнали об этом?

— Перейти в родную армию я решил давно. То, что я услышал на допросе пленного немецкого фельдфебеля, лишь ускорило дело. Конечно, я не мог не воспользоваться таким счастливым стечением обстоятельств. Отпадает необходимость длительной проверки: ведь вы были близким другом моего отца, а меня знаете с детства!

— Разумно, разумно, мой мальчик! Хотя… несколько рискованно. Ведь тебя могли убить.

— Эта мысль угнетала меня более всего. Но, поверьте, герр оберст, не смерти я боялся. Я боялся того, что погибну от пули родного мне германского солдата, буду похоронен вместе с врагами, под чужим именем, не отомстив за смерть отца…

— О, понимаю! Но теперь, когда ты среди своих…

— У меня такое чувство, как будто я вернулся в родную семью!

— Да, да, сын моего погибшего друга может считать меня своим вторым отцом.

— Я боялся надеяться… О, герр оберст, вы даже не представляете всего, что я сейчас чувствую! В последнем письме, лежащем перед вами, отец завещал мне найти вас и во всём слушаться ваших советов… Теперь я могу сказать — родительских советов!

Генрих вскочил, сделал шаг вперёд и остановился в нерешимости. Бертгольд сам подошёл к нему и крепко пожал обе руки юноши.

— А что это за наследство, о котором упоминается в документах? — спросил Бертгольд, вернувшись на своё место и снова взявшись за бумаги.

— Как вам известно, все недвижимое имущество отец продал, выезжая в Россию. Вырученную сумму он положил частично в немецкий банк, а основное — в Швейцарский Национальный.

— Сколько всего?

— Чуть побольше двух миллионов марок.

— О! — вырвалось из груди Коккенмюллера.

— Твой отец обеспечил тебе счастливую жизнь, Генрих! — торжественно произнёс Бертгольд.

— Но она принадлежит не мне, а фатерланду.

— О! В этом я уверен! Но об этом мы поговорим завтра, когда ты отдохнёшь, успокоишься… Герр гауптман, — продолжал Бертгольд, обращаясь к Коккенмюллеру, — позаботьтесь обо всём. Барона поместите рядом с моей квартирой, достаньте ему соответствующее платье и вообще…

— Не беспокойтесь, герр оберст, у барона фон Гольдринга не будет причин жаловаться.

— Барон фон Гольдринг! Какой музыкой, музыкой детства звучат для меня эти слова! А когда я сброшу эту одежду, я почувствую себя заново родившимся!

— Вот и поспеши сделать это. Коккенмюллер поможет тебе и обо всём позаботится.

Попрощавшись, Генрих в сопровождении Коккенмюллера направился было к выходу, но остановился на полпути.

— Простите, герр оберст, ещё один вопрос: а статуэтка канцлера Бисмарка, которую я в тот вечер опрокинул, ещё цела?

— Цела, цела, и я надеюсь, что ты увидишь её собственными глазами.

Когда Генрих вышел, Бертгольд подошёл к окну, раскрыл его настежь и долго всматривался в далёкий горизонт.

Осенние тяжёлые тучи, надвигавшиеся с востока, плыли так низко над землёй, что, казалось, вот-вот коснутся вершин деревьев, крыши школы, где расположилась канцелярия отдела 1-Ц, покосившейся колоколенки деревянной церкви, высившейся напротив школьного двора. Надоевшая, опротивевшая картина! Но скоро все может измениться…

Нет, этот день, в самом деле, начался счастливо! Такой многозначительный разговор с Гиммлером, а потом эта встреча с сыном барона фон Гольдринга. Обязательно надо сделать так, чтобы Генрих увиделся с Эльзой и Лорхен. Кто знает, чем всё это может кончиться!

Оберст Бертгольд сегодня вторично изменил себе и погрузился в мечты. Верно, эти мечты простираются очень далеко, ибо он одёргивает на себе мундир, вытягивается и, придав своему лицу выражение благодушной снисходительности, подходит к четырехугольному зеркалу, вправленному в спинку дивана. Из зеркала на него смотрит надутая широкая физиономия с маленькими серыми глазками под кустиками рыжеватых бровей и с узким в переносье, но мясистым на конце носом. Оберст причёсывает щёточкой рыжеватые усы «a la Adolf» и подходит ближе к дивану. Теперь головы не видно, зато можно увидеть всю фигуру. Что же, оберст доволен: стального цвета мундир с черным воротником хорошо облегает крепкие плечи и широкую грудь, на светлых бриджах ни одной морщинки. Ни единого пятнышка. Высокие, хорошо начищенные сапоги блестят. Именно такой вид и должен быть у безупречного офицера, даже в походе. Да, оберст Бертгольд доволен собой, доволен началом дня.

— Всё к лучшему! Всё к лучшему! — говорит он, потирая руки и направляясь к письменному столу, чтобы ещё раз просмотреть документы Генриха.

Вильгельм Бертгольд слишком долго служил в немецкой разведке, чтобы у него осталась хоть капелька доверия к людям. Каждого человека он рассматривал как потенциального преступника, которому рано или поздно придётся отвечать на вопросы гестаповского следователя. В каждом человеческом поступке он искал корыстолюбие, как основной движущий рычаг.

Широко раскрыв свои объятья Генриху фон Гольдрингу, Бертгольд действовал по вдохновению, без заранее обдуманного плана, ибо у него не было времени его составить. Но погодя, оценивая своё поведение, он похвалил себя, остался доволен и был очень рад, что так мастерски разыграл роль благородного и расчувствовавшегося друга старого Зигфрида. Именно эта роль давала ему самые большие преимущества.

Если проверка подтвердит, что перебежчик действительно тот, за кого он себя выдаёт, и что им руководили действительно патриотические чувства, о, тогда он, Бертгольд, покажет себя в лучшем свете! И перед этим юношей, и перед командованием. Разговоры о его благородном поступке, безусловно, создадут вокруг его имени своеобразную славу человека не только разумного, но и сердечного. Что же касается Генриха фон Гольдринга, то он вечно будет ему благодарен. Если же выяснится, что за личиной фон Гольдринга скрывается враг, которого он, Вильгельм Бертгольд, пригрел для того, чтобы усыпить бдительность и быстрее раскрыть, — тогда опять-таки за Бертгольдом укрепится слава опытного разведчика. В обоих случаях он выиграет!

Документы, которые были у перебежчика, его фамильное сходство с Гольдрингом, а главное те подробности, которые сохранились в его памяти с детства, — всё это свидетельствовало, что Вильгельму Бертгольду действительно первому пришлось приветствовать сына своего старого друга. Но проверка не помешает. В таких делах нельзя полагаться ни на собственную интуицию, ни на подлинность рассказов и документов. Лучше трижды проверить, нежели один раз ошибиться.

К тому же ещё не известно, что заставило Генриха фон Гольдринга, который мог бы ассимилироваться в Советском Союзе, перейти к немцам. Правда, юноше двадцать один год. Им, возможно, руководило желание отомстить за отца, а если он был воспитан в духе патриотизма, то и желание вернуться на родину. Но, вероятно, главное всё же не в этом. А в тех двух миллионах марок, которые лежат в Швейцарском Национальном банке. Если Генрих фон Гольдринг и дальше оставался бы в Советском Союзе и жил под вымышленным именем, этого наследства он не смог бы получить. «А может быть, он и перешёл к нам именно для того, чтобы, получив наследство, вернуться в Россию? Может быть, он заслан к нам специально?»

Сомнения не давали спать Бертгольду всю ночь. Он рано поднялся с кровати. Да, надо как можно скорее все выяснить. Ведь у него такой чудесный план. Молодой, красивый барон, и… два миллиона марок. Ну чем не муж для его Лоры? Лучше не найти. Чтобы ускорить дело, Бертгольд решил сам взяться за него.

Вызвав начальника отдела агентурной разведки гауптмана Кубиса, он приказал ему собрать все сведения о воспитаннике Одесского пехотного училища Антоне Степановиче Комарове.

— О результатах доложить лично мне, — сурово приказал оберст. — И не тяните, действуйте как можно быстрее.

Пока Кубис связывался со своей агентурой, Бертгольд проводил проверку по другой линии. Он затребовал из архива разведки в Берлине дело Зигфрида фон Гольдринга. Если Генрих действительно помогал отцу, это будет легко установить. Пока же Генрих фон Гольдринг вёл себя очень скромно. Он никогда по собственной инициативе не заходил к Бертгольду, ни к чему не проявлял повышенного интереса, кроме газет, которые читал целыми днями, иногда просматривал старые архивы. Это было понятно: юноша жадно хотел знать, чем и как живёт его родина, от которой он был оторван долгие годы.

Приблизительно через неделю после первой встречи Бертгольд вызвал Генриха к себе на квартиру. Он заказал ужин на две персоны, поставил бутылку водки и вина.

— Ты не хочешь со мной поужинать? — спросил оберст, довольный впечатлением, которое произвёл на Гольдринга хорошо сервированный стол.

— О, герр оберст, если бы вы знали, как я соскучился по семейному уюту, немецкому языку и вообще по культурной обстановке, вы бы не спрашивали меня об этом.

— Вот и хорошо, садись. Чего тебе налить? Впрочем, можно и не спрашивать, ты, конечно, привык к русской водке? Признаться, я тоже люблю её — нельзя даже сравнить с нашим шнапсом.

— Если можно, мне лучше вина, я совсем не пью водки…

Это заявление немного насторожило оберста. Он сам не раз инструктировал агентов о правилах поведения и особенно подчёркивал первую заповедь разведчика — не потреблять алкогольных напитков.

— И совсем не пьёшь?

— Разрешаю себе не больше одной рюмки коньяка и стакана сухого вина.

— Вино есть, а коньяк сейчас будет. — Бертгольд дал соответствующие распоряжения денщику.

— Послушай, Генрих, — спросил, словно ненароком, Бертгольд, когда ужин уже подходил в концу и щеки Гольдринга порозовели от выпитого. — Ты не помнишь дела Нечаева?

— Василия Васильевича? Бывшего начальника ГПУ в том городе, где мы жили с отцом на Дальнем Востоке?

— Да, да, — подтвердил Бертгольд.

— Прекрасно помню. Ведь я написал анонимку на него.

— Скажи, в чём суть этого дела.

— Нечаев познакомился с отцом на охоте, и потом они часто ходили вместе охотиться. Но в тысяча девятьсот тридцать седьмом году отец заметил, что Нечаев как-то подозрительно относится к нему. Боясь, что он получил материалы о нашей деятельности, отец решил его скомпрометировать. Он сочинил, а я переписал анонимку и отправил в высшие органы ГПУ. В ней мы обвиняли Нечаева в том, что он ходит в тайгу не на охоту, а для встреч с японским шпионом, который действует в этом районе и передаёт ему секретные информации. Анонимке поверили, Нечаева арестовали, о дальнейшей его судьбе отец не мог ничего узнать.

— Вот и не верь в наследственность! Ведь у тебя чисто отцовская память. А для нас, разведчиков, хорошая память — первое оружие. Ты мне говорил, что помогал отцу расшифровывать наши приказы и зашифровывать сведения. Вчера мне пришлось просматривать свои архивы, и я случайно нашёл там интересную бумажку. Вот она. Не напоминает она тебе чего-нибудь?

Бертгольд протянул Генриху небольшой, уже пожелтевший листочек, на котором были написаны лишь три ряда цифр в разных комбинациях по четыре.

Пока Генрих внимательно разглядывал цифры, Бертгольд равнодушно курил, время от времени поглядывая на сосредоточенное лицо гостя. Оберст был уверен, что задание трудное, его мог выполнить лишь тот, кто годами имел дело с этим шифром.

Молчание затянулось. И Бертгольд уже начал жалеть, что прибег к такому сложному способу проверки. Ведь действительно надо быть старым опытным агентом разведки, а не юным помощником разведчика, чтобы держать в голове ключ кода, применённого четыре-пять лет назад, да и то всего несколько раз. Наконец Генрих поднял голову.

— Так вот где эта бумажка, — сказал он, грустно улыбаясь. — А отец так ждал её, столько нервничал. Он тогда вынужден был принять самостоятельное решение и действовать по своему усмотрению. И только после того как всё уже было сделано, вы прислали ему коротенькое сообщение с благодарностью, ведь это же инструкция по проведению операции «Таубе»! После того как отец сообщил, что русские строят в тайге номерной завод, вы ответили: «Начало строительства надо задержать всеми способами». Обещали дать конкретное задание, но мы его не дождались. Тогда отец сам, через агента «Б-49», провёл операцию «Таубе». Он сжёг бараки, и рабочие разбежались… И вот теперь, через полдесятка лет, я держу в руках: инструкцию, которую мы ждали с таким нетерпением. — Генрих печально покачал головой и задумался.

— Прости меня, что я заставил тебя вспоминать о тяжёлом, но имей в виду — мы, разведчики, должны обладать железным сердцем и стальными нервами.

Ещё долго расспрашивал Бертгольд Генриха о работе на Востоке, интересовался фамилиями, датами, фактами. Генрих охотно отвечал и сам, казалось, увлёкся воспоминаниями.

Коккенмюллер сменил уже пятую ленту на магнитофоне, тайно установленном в смежной комнате, а Бертгольд все расспрашивал.

Когда Генрих поздно вечером ушёл к себе, Бертгольд ещё долго не ложился, сверяя записи на ленте с документами, присланными из Берлина. Отчёт Зигфрида фон Гольдринга за 1937 год целиком подтверждал то, что говорил Генрих фон Гольдринг осенью 1941 года. Итак, Бертгольд не ошибся, усыновив наследника своего друга.

Первые неприятности, первые поручения

Генрих фон Гольдринг вскочил с постели, словно его подбросило пружиной. Уже несколько недель, как он перешёл линию фронта и все никак не может привыкнуть к новой обстановке, к мысли, что всё осталось позади. Правда, всё сложилось для него хорошо, даже слишком хорошо. А может быть, именно в этом и таится опасность? Человек, когда всё идёт гладко, ослабляет внимание, теряет ежеминутный контроль над своими словами и действиями. Не повредит ли ему, например, чрезмерная благосклонность оберста Бертгольда? То, что он стал вводить Генриха в курс дела ещё до присвоения ему офицерского звания? Конечно, оберст заручился поддержкой командира корпуса генерал-лейтенанта Иордана. Генерал очень заинтересовался историей молодого барона фон Гольдринга и сам хлопотал перед ставкой главного командования о присвоении Генриху звания офицера. Генерал Иордан прав, утверждая, что советские офицерские школы дают не меньше знаний, чем немецкие. Вероятно, согласовано с генералом и то, что Генрих остаётся при штабе и будет работать именно в отделе 1-Ц, под непосредственным руководством Бертгольда. Нет, с этой стороны нечего ждать неприятностей. Откуда же в таком случае это чувство тревоги и подсознательного недовольства собой? Генрих перебирает в памяти все события последних дней. Да, он допустил ошибку — взялся за изучение работы отдела, вместо того чтобы завязать дружеские взаимоотношения со всеми офицерами штаба. Вполне понятно, что ему завидуют, что на него глядят косо, даже несколько насторожённо…

Часы показывали восемь утра, а в комнате было ещё совсем темно; за окном, как завеса, серела густая сетка дождя. Закурив, Генрих снова лёг в постель. Следовало до мелочей, до малейших подробностей возобновить в памяти вчерашний день. Так он делает каждое утро. Это стало у него такой же привычкой, как утреннее умывание.

А минувший день особенно значителен: вчера Генриху присвоено звание лейтенанта немецкой армии, и по этому случаю он по совету Бертгольда устроил вечеринку для офицеров отдела 1-Ц…

Генрих вспомнил, с каким небрежным превосходством здоровались с ним офицеры, когда он как хозяин встречал их в дверях офицерской столовой.

Но как изменилось поведение гостей после тоста Бертгольда! Бертгольд и в самом деле провозгласил чудесный тост, скорее произнёс маленькую вступительную речь. Генрих даже не ожидал от оберста такого красноречия. Тактично намекнув на заслуги молодого барона перед отечеством, Бертгольд остановился на семейных традициях рода фон Гольдрингов, который дал фатерланду столько мужественных борцов и завоевателей. Несколько слов оберст посвятил самоотверженности, своего друга, Зигфрида фон Гольдринга, и подчеркнул, что он почитает для себя великой честью заменить молодому барону отца. Это последнее сообщение произвело огромное впечатление на офицеров штаба. Все высоко подняли бокалы, встали и выпили за светлую память Зигфрида фон Гольдринга, затем провозгласили тост в честь оберста Бертгольда и Генриха. Атмосфера вечера сразу изменилась. В отношении офицеров к Гольдрингу не было уже ни холодной замкнутости, ни подчёркнутого превосходства. А когда оберст, словно ненароком, обронил, что Зигфрид фон Гольдринг оставил сыну не только славное имя, но и свыше двух миллионов марок, в глазах присутствующих Генрих прочитал откровенное, неприкрытое подобострастие.

За Генриха много пили. Каждый из присутствующих считал своим долгом подойти к новому коллеге и предложить дружбу.

К концу вечеринки все офицеры были уже навеселе. Как всегда в таких случаях, общий разговор прервался, присутствующие разбились на группы, и в каждой группе веселились по-своему: одни пели, другие рассказывали анекдоты, третьи о чём-то горячо спорили, четвёртые просто не переставая пили, соревнуясь в провозглашении бессмысленных, непристойных тостов. Генрих переходил от группы к группе, к каждой на несколько минут подсаживался, словом, вёл себя как гостеприимный хозяин. Случайно ему довелось подслушать разговор двух офицеров, майора Шульца и гауптмана Кубиса.

— Везёт нашему оберсту, — с завистью говорил Шульц, — смотрите, как тщится усыновить этого молодого барончика! Бьюсь об заклад, что он окрутит его со своей дочкой и приплюсует его два миллиона к своим двум хлебным заводам. И плевать ему тогда на все, даже на карьеру, не то, что нам с тобою, Кубис!

— Жалеешь, что у тебя нет дочки, Шульц? — засмеялся Кубис. — Э, плевать на все! На дочку, на два миллиона, на карьеру! Я голым пришёл в этот мир и голым уйду из него. Давай лучше выпьем! За то, чтобы скорее закончилась эта война и мы с тобою получили какие-нибудь административные посты в России, тогда, возможно, и мы обеспечим себе безбедное будущее… Только если дела будут обстоять так, как после этой операции «Железный кулак»…

Генрих насторожился, но узнать о результатах операции «Железный кулак» ему не удалось — к собеседникам подошёл оберст Бертгольд, и они замолчали.

Не вовремя, совсем не вовремя принесло этого оберста! впрочем, в отделе уже, конечно, есть сообщение о результатах операции.

Об операции «Железный кулак» Генрих узнал случайно, хотя совсем не хотел этого, чтобы не вызвать подозрений.

За несколько дней до присвоения Гольдрингу звания лейтенанта гитлеровской армии его вызвал к себе Бертгольд. Это произошло поздней ночью, и Генрих должен был признаться самому себе, что это сильно встревожило его. Он одевался нарочито медленно, стараясь собраться с мыслями. Неужели у начальника отдела 1-Ц остались ещё сомнения? А может, не остались, а возникли в силу каких-либо новых обстоятельств? Но каких? Уж лучше, если б оберст сразу проявил недоверие. Тогда Генрих мог бы отстаивать свои интересы, доказывать, что он рассказал правду при первой встрече с Бертгольдом, настаивать на скорейшем восстановлении в законных правах, и все сразу стало бы на место. Так или этак. Пан или пропал. А теперь вот вскакивай среди ночи и терзай мозг тяжёлыми мыслями.

Коккенмюллер, как обычно, когда его шеф работал поздно, был на своём месте и тоже копался в бумагах.

— Герр оберст вызывал меня? — спросил Генрих в меру взволнованно и удивлённо, как и полагается человеку, которого неожиданно подняли с постели. По лицу Коккенмюллера или по тону его ответа Гольдринг надеялся догадаться о характере разговора с Бертгольдом. Но адъютант оберста был, как всегда, холоден и замкнут.

— К сожалению, какое-то срочное дело. — Адъютант поднялся и повернул ключ в автоматическом замке.

Бертгольд стоял, облокотившись на стол, и рассматривал большую карту. Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — оберст изучает план какой-то операции.

— Одну минуточку, — бросил он, не поднимая головы.

— Простите, я, кажется, немного опоздал. Разрешите подождать у Коккенмюллера.

— Ты пришёл даже немного раньше, чем нужно. Но я сейчас освобожусь. Можешь подождать здесь. Кстати, взгляни на эту вещичку, которую мне доставили вчера вечером. — Бертгольд указал в глубь кабинета.

Только теперь Генрих заметил, что на кресле, стоявшем в правом углу, поблёскивала золотом и драгоценными камнями большая церковная чаша. Медленно подойдя к креслу, он осторожно взял её в руки и стал внимательно рассматривать.

— Нравится? — коротко спросил Бертгольд, сворачивая карту.

— Настоящее произведение искусства! Я уже не говорю о стоимости этой, как вы говорите, вещички. Ведь это вещь музейная. И ей нет цены. Это новое приобретение делает честь вашему вкусу коллекционера старины.

Оберст довольно улыбнулся, но ничего не ответил. Заложив руки за спину, он заходил по комнате, ступая тяжело и размеренно, как шагают люди, отягощённые заботами. Генрих внимательно наблюдал за выражением его лица, которое, чем дальше, тем больше хмурилось, и беспокойство Генриха тоже возрастало. Ведь не для того же, чтобы похвастаться этой чашей, вызвал его среди ночи Бертгольд!

Да, не о пополнении своей коллекции думал сейчас и начальник отдела 1-Ц, а о своих далеко идущих планах, связанных с Гольдрингом. Через несколько дней должен прийти приказ о присвоении Генриху офицерского звания. Итак, он будет восстановлен в правах гражданина вермахта, в правах единственного и законного наследника Зигфрида фон Гольдринга. Без его, Бертгольда, помощи это дело не решилось бы так быстро и сравнительно легко. Козырь, главный козырь в его игре!

А если он в чем-нибудь ошибся? Загипнотизированный двумя миллионами марок, оттолкнулся от неправильной предпосылки и пришёл к ошибочному выводу? Тогда крах, полный крах! Нет, этого не может быть, проверка проведена тщательно. А магнитофонная лента все зафиксировала. Жаль, что в деле Зигфрида фон Гольдринга не сохранилось дактилоскопических отпечатков пальцев Генриха. Ведь по правилам разведки отпечатки берут не только у самого разведчика, а и у членов его семьи, если она выезжает с ним вместе. Очевидно, кто-то прозевал или просто потерял их. Халатность, граничащая с преступлением! Бертгольд так и сообщил вчера в Берлин. Теперь, вместо неоспоримого документа, он должен удовлетвориться ещё одной психологической атакой. Правда, у Генриха прекрасная память. Но юноша в конце концов не может помнить всего, что было с ним в детстве. Надо уверить его, что отпечатки пальцев сохраняются в архиве. Интересно, как он поведёт себя? Этот ночной вызов, конечно, насторожит Генриха, и ему не так легко будет овладеть собой, если у него есть основания бояться дактилоскопических отпечатков…

— Ты, конечно, удивлён, что я вызвал тебя ночью? — спросил Бертгольд, неожиданно остановившись перед Генрихом.

— Не только удивлён, а и немного взволнован. Что случилось?

— О, ничего серьёзного, обычная формальность. Не совсем приятная, но необходимая для окончательного оформления твоих документов.

— Мне так надоела двойственность моего положения, что я с радостью пойду навстречу самой большой неприятности.

— Понимаю твоё самочувствие и твоё нетерпение. А поэтому давай быстрее избавимся от хлопот… Ты имеешь представление о дактилоскопии? Может быть, даже помнишь, как перед отъездом из Германии…

— Вы хотите сказать, что перед отъездом у меня взяли дактилоскопические отпечатки? Погодите, я постараюсь вспомнить… Генрих озабоченно потёр лоб рукой.

— Нет, не помню!

— Выходит, что и твоя исключительная память иногда изменяет тебе?

— О, память ребёнка фиксирует лишь то, что его заинтересовало. Возможно, эта процедура не привлекла моего внимания, и я считал её просто игрой. Если, конечно, это произошло и кого-нибудь действительно могли интересовать отпечатки пальцев маленького мальчика.

— Это интересовало не кого-либо, а органы разведки. К счастью, отпечатки сохранились.

— Теперь, наконец, я понял, о какой формальности вы говорите. Генрих брезгливо поморщился и с отвращением передёрнул плечами.

— Воспринимай это и сейчас как игру. Ибо эта формальность больше всего похожа на игру. И поверь, мне самому очень неприятно, очень обидно… Эту миссию я взял на себя, чтобы обойтись без лишних свидетелей.

— Боже, какое счастье, что судьба свела меня с вами, герр оберст!

Подойдя к столу, Бертгольд вынул из ящика металлическую пластинку, поблёскивавшую свежей типографской краской, и маленький кусочек бумаги.

— А теперь, мальчик, подойди сюда и дай мне правую руку. Вытяни большой палец, прижми его к ладони. Вот так…

Ловким движением Бертгольд ребром поставил палец Генриха на пластинку, потом, легонько нажав, повернул его. Теперь с внутренней стороны изгиб большого пальца был ровно окрашен. Тогда Бертгольд прижал его к куску бумаги. На гладкой белой поверхности появился чёткий рисунок.

Когда отпечатки были сняты со всех пальцев, оберст с облегчением вздохнул: Генрих выдержал испытание, и он, Вильгельм Бертгольд не ошибся!

Доволен остался и Генрих. На протяжении всей операции ни один из его длинных тонких пальцев даже не дрогнул.

— Разрешите идти? — спросил он оберста, который снова разворачивал карту.

— Да, — Бертгольд вздохнул. — А мне придётся ещё немало поработать, чтобы кулак, в который мы зажмём врага, действительно оказался железным, как пышно назвали эту операцию в штабе.

Даже не взглянув на карту, Генрих выразил сожаление, что оберст так перегружает себя, и, поклонившись, вышел.

Генрих быстро оделся, и когда в комнату вошёл его денщик, был уже готов.

— Подавать завтрак, господин лейтенант?

— Только чашку кофе и бутерброд.

Денщик укоризненно покачал головой, но, встретив холодный взгляд Генриха, молча принялся приготовлять завтрак.

Худощавый, рыжий Эрвин Бреннер, присланный в распоряжение нового сотрудника Коккенмюллером, не понравился Генриху. Особенно неприятное впечатление производили его маленькие желтоватые, как у кошки, глаза, которые всегда, уклоняясь от прямого взгляда, шарили по комнате. «Надо будет заменить его», — подумал Генрих.

Наскоро проглотив кофе, Генрих пошёл в штаб. Как офицер по особым поручениям, он состоял в личном распоряжении оберста и каждое утро должен был являться к своему шефу, чтобы получить то или иное задание. До сих пор Бертгольд не перегружал своего протеже работой, его мелкие поручения можно было выполнять, не выходя из штаба. Но накануне перед вечеринкой оберст предупредил, что хочет дать Генриху задание более сложное и ответственное.

Бертгольд уже сидел у себя в кабинете, и Генрих сразу заметил, что шеф чем-то взволнован.

— Очень хорошо, что ты пришёл! Я уже собирался посылать за тобой.

Генрих взглянул на часы.

— Сейчас ровно девять, господин оберст, так что я не опоздал ни на минуту. А вот вы начали сегодня свой день слишком рано.

— И, добавь, не совсем приятно! — хмуро буркнул оберст.

— Какие-нибудь неутешительные известия с фронта? — озабоченно спросил Генрих.

Бертгольд, не отвечая, прошёлся по комнате, затем остановился против Генриха и внимательно заглянул ему в глаза.

— Скажи, тебе был известен план операции, которую мы назвали «Железный кулак»?

— Я слышал от вас самого, что такая операция должна была состояться, но считал, что я не вправе ею интересоваться, поскольку я ещё не был официально зачислен в штаб и даже не стал ещё офицером нашей армии… О, не квалифицируйте это, как отсутствие живой заинтересованности в делах нашего штаба. Просто я считаю, что в каждой работе есть известная грань, которую не следует переступать подчинённому. Без ощущения этой грани не может быть настоящей дисциплины, и я, как вы знаете, помогая отцу в разведывательной работе, с детства приучился к этому.

Оберст с облегчением вздохнул:

— Я так и знал!

— Но, ради бога, в чём дело? Неужели я стал причиной тех неприятностей, которые так взволновали вас сегодня?

— Только косвенно. — Оберст взял Генриха под локоть и прошёлся с ним по кабинету. — Видишь ли, мой мальчик, есть люди и, к сожалению, среди офицеров моего штаба, которые в успехе другого всегда видят посягательство на своё собственное благосостояние, на свою карьеру, на своё положение в обществе, даже на свой успех у женщин. Таких людей постоянно грызёт зависть, и когда они могут сделать ближнему какую-нибудь неприятность, они её делают. Им кажется, что тогда им прибавится счастья, славы, денег.

— Все это так, но при чём здесь я?

— Неужели ты не понимаешь, что тебе завидуют? Хотят повредить!

— Теперь я уже абсолютно ничего не понимаю, герр оберст, кто мне завидует и кто мне может повредить? Я здесь всего несколько недель, никому ничего плохого не сделал и не имел намерений сделать, никого, кажется, пусть даже невольно, не обидел. И при чём здесь, наконец, операция «Железный кулак»? Герр оберст, я очень прошу объяснить мне все.

— Успокойся! Конечно, я тебе все объясню, и, поверь мне, вся эта история не стоит того, чтобы ты волновался. Но сперва скажи мне: какие у тебя взаимоотношения с майором Шульцем!

— С майором Шульцем? — удивился Генрих. — Это такой высокий, тучный, со втянутыми внутрь губами?

— Портрет очень похож!

— Впервые я разговаривал с ним вчера, на вечеринке, причём весь разговор состоял из нескольких слов благодарности в ответ на его тост. До этого мы только здоровались при встрече. Так что ни о каких взаимоотношениях, хороших или плохих, не может быть и речи.

Оберст в задумчивости пощипал свои коротко подстриженные усы и, коснувшись руки Генриха, глазами попросил его следовать за ним. Подойдя к стене, Бертгольд отодвинул занавес, закрывавший большую военную карту стратегических действий.

— Дело в том, — сказал с ударением Бертгольд, — что вчера в четыре часа утра началась вот эта самая операция, которую штаб назвал «Железный кулак». Чтобы ты понял суть дела, объясню наглядно. — Бертгольд взял в руку указку. — Вот на этом участке наши две дивизии, поддерживаемые двумя танковыми бригадами, вчера начали наступление. Два моторизованных полка были расположены вот здесь как резерв наступающей ударной группы. Было условлено, что на участке к югу от нас дивизия соседней группы войск под командованием генерала Корндорфа на шесть часов раньше начнёт наступление с целью отвлечь внимание и оттянуть силы противника. Тем более что силы эти, как нам стало известно, невелики, к тому же измотаны предыдущими боями. Наш участок фронта русские до сих пор считали второстепенным — в этой местности не хватает дорог, и вся она очень заболочена. Мы знали, что советское командование не рассчитывало на возможность нашего наступления именно здесь. Об этом свидетельствовали данные и оперативной и агентурной разведки. Названные дивизии и танковые бригады должны были внезапным ударом прорвать фронт советских войск в этом месте, окружить их и открыть путь на Калинин. Весь расчёт нашего командования был построен на внезапности, неожиданности. Подготовка проводилась скрытно и быстро. О плане операции знали только несколько человек, в том числе и я. Карты с планом операции находились в штабе корпуса, у командира ударной группы и у меня.

Генрих с интересом следил за указкой.

— Вчера, — продолжал оберст, — наши части ударной группы за несколько часов до наступления сосредоточились в этом районе. Учти, что в этой лощине расположить две дивизии и танковые бригады было очень трудно. Скученность создалась невозможная, но наше командование пошло на это. И вдруг события обернулись совсем не так, как мы предполагали: за два часа до начала наступления русские открывают по этому участку неслыханной силы артиллерийский огонь, использовав даже реактивную артиллерию, которой у них до сих пор здесь не было. На протяжении каких-нибудь пятнадцати минут врагу удалось буквально разметать наши сосредоточенные для прорыва части, а когда артиллерийский огонь стих, русские бросили на этот участок несколько десятков самолётов штурмовой авиации. И авиация докончила дело. Не успели скрыться самолёты, как перед остатками наших разгромленных частей появились русские танки и мотопехота, которые буквально стёрли с лица земли тех, что остались в живых после двух предыдущих ударов — артиллерии и авиации. К счастью, русские не воспользовались своей победой, а вернулись на прежние позиции. Дивизия Корндорфа также очутилась в чрезвычайно трудном положении, ибо русские, покончив с ударной группой, все свои резервы бросили на неё. Её, вернее то, что от неё осталось, спас резерв главного командования.

Оберст отошёл от карты и сел в кресло.

— Когда мы вчера пили за присвоение тебе офицерского звания, русские уже доканчивали дело. Ты, возможно, заметил, что несколько офицеров, в том числе и я, были вызваны прямо с вечеринки в штаб.

— Заметил, но думал, что вы просто вышли отдохнуть.

— О, если бы это было так!

— Я вполне разделяю, герр оберст, ваше сожаление. Но какое отношение имеет этот «Железный кулак» ко мне? — нетерпеливо спросил Генрих.

Оберст ответил не сразу. Он вынул платок, долго и тщательно вытирал им лицо, словно хотел продлить паузу, чтобы лучше обдумать свои слова.

— Видишь ли, — начал он осторожно, — русские не могли планировать своё наступление на этом участке, иначе их войска не вернулись бы на исходные позиции, а продвигались бы дальше. Само собою напрашивается вывод, что артиллерию, авиацию и мотопехоту они сосредоточили, узнав о наших планах. Очевидно, кроме тех трех карт, о которых я тебе говорил, существовала и четвёртая… у советского командования.

— Итак, — резко прервал Генрих, — майор Шульц высказал подозрение, что эту четвёртую карту передал русским я? Да?

Генрих с такой силой сжал руками спинку стула, что она затрещала.

— Помилуй бог, он лишь попытался намекнуть…

— Я убью его! — в ярости воскликнул Генрих.

Его лицо побледнело, губы сжались так, что их совсем не стало видно, глаза налились кровью, а рука порывисто легла на кобуру офицерского маузера. Не помня себя, он бросился к двери и, возможно, выбежал бы, если бы оберст силой не задержал его на пороге.

— Стой! — грозно крикнул Бертгольд. — Ты забываешь, что ты в армии!

Он силой вырвал из рук Генриха маузер, сам вложил его в кобуру и застегнул её.

— Успокойся! Намёк Шульца, говорю тебе, не произвёл ни малейшего впечатления. Все восприняли его, как глупую выходку, и начальник штаба генерал-майор Даниель сделал ему замечание. О себе я уже не говорю. Шульц здесь же, на совещании, в присутствии всех вынужден был выкручиваться и просить у меня извинения.

Генрих опустился в кресло, подпёр голову руками и угрюмо уставился в пол.

— Так-то лучше! Посиди немного и обо всём спокойно подумай, — уговаривал оберст. — Да что ты хочешь? В свои двадцать два года ты уже имеешь заслуги перед отечеством, лейтенант, владелец солидного капитала, тогда как Шульц не может даже приобрести себе приличного парадного мундира. Его жадность к деньгам всем известна. Как же ему не завидовать тебе, молодому и богатому человеку, перед которым открыта такая блестящая карьера! Не обращай на это внимания. Я рассказал тебе всю историю с единственной целью, чтобы ты знал: система сплетен и доносов у нас расцвела вовсю. Тебе завидуют и будут завидовать, где бы ты ни был и что бы ты ни делал.

— Но с этим Шульцем я поговорю! — угрожающе отозвался Генрих.

— Запрещаю как начальник и не советую как человек, который хочет заменить тебе отца. Ты можешь его игнорировать, но разговаривать об этом не следует. Сделай вид, что ты ничего не знаешь. Ты обещаешь?

— Но…

— Никаких «но». Дай мне слово офицера, что не подашь виду ни единым намёком.

Генрих промолчал.

— Даёшь слово?

— Герр оберст…

— Я требую от тебя слова офицера. Повторяю: я не только друг твоего отца, но и твой начальник.

— Хорошо, — хмуро проговорил Генрих. — Даю слово офицера не заводить об этом разговора. Но оставляю за собой право при случае отблагодарить Шульца.

— Ну вот и договорились! А теперь, когда мы с тобой поняли друг друга, давай потолкуем о другом.

— Вы вчера упоминали о каком-то задании? — напомнил Генрих.

— Именно об этом я и хочу сейчас с тобой поговорить. Слушай внимательно, дело идёт о новой операции, точнее о подготовке к ней. Она будет несколько меньшего масштаба, чем неудачный «Железный кулак», но у неё свои особенности и трудности, так как это связано с ликвидацией большого партизанского отряда.

— Только и всего! — в голосе Генриха прозвучало разочарование.

— Только и всего… — насмешливо повторил за ним оберст и вдруг вскипел: — Ты здесь недавно и ещё не ощущаешь, с каким напряжением мы все ходим по этой богом проклятой земле. На фронте легче. Ты знаешь, что противник впереди. А здесь можно ждать его каждую минуту: проходя по улице, сидя в кабинете, лёжа в постели…

— Не понимаю! — презрительно улыбнулся Генрих. — Неужели немецкая армия, армия, победоносно прошедшая по всей Европе, не в силах ликвидировать партизанские банды в тылу?

Бертгольд саркастически рассмеялся.

— Ты видел когда-нибудь пожар? — вдруг спросил он,

— Конечно, приходилось.

— Так вот, когда горит дом, даже не дом, а целый квартал, село — с пожаром бороться можно. Приезжают пожарные команды, окружают объект, локализуют огонь и пожар гасят. Но когда запылает степь, когда горит колоссальный массив леса — пожарным командам делать нечего. Такой пожар уже не погасить, пока он не сожжёт все дотла! А партизанское движение — это пожар в степи… Нет, лучше сказать в сухом лесу. И здесь обычными мерами не обойдёшься. Здесь необходимы меры экстраординарные, такие, как вот эта специально подготовленная операция, обдуманная до мельчайших деталей! А ты улыбаешься!

— Прошу простить и сделать скидку на мою неопытность…

— Чтобы ты осознал всю ответственность возложенного на тебя задания, я коротко обрисую тебе обстановку и сжато познакомлю с мерами, которые мы думаем принять. К юго-востоку от села Марьяновки базируется большой партизанский отряд русских. Поскольку это в тылу нашего корпуса, то ликвидировать этот отряд — наша прямая обязанность. И сейчас наиболее удобное для этого время — мы отводим для переформирования в район Марьяновки остатки сорок четвёртой и двенадцатой дивизий, разгромленных во время неудачной операции «Железный кулак». Эти части нам разрешено использовать для ликвидации партизан, но их будет недостаточно. О численности партизанского отряда у нас очень противоречивые данные, но несомненно одно: отряд достаточно велик, хорошо, вооружён, поддерживает постоянную связь с советским командованием. Все это обязывает нас подготовить операцию как можно лучше. Теперь перейдём к твоему участию в этой подготовке. Я уже говорил, что мы не можем рассчитывать лишь на те части, которые отведём для переформирования. Их надо всеми возможными способами усилить. И сделать это мы предполагаем за счёт полиции, расположенной в отдельных сёлах. Мобилизовав всех полицейских, мы сможем организовать два батальона, которые тоже бросим на ликвидацию партизанского отряда.

— Наконец я смогу увидеть собственными глазами хоть одного партизана!

— Смотри, чтобы партизаны не увидели тебя раньше, чем ты их! Помни, что стреляют они очень метко и дерутся до последнего. Впрочем, надеюсь, что всё обойдётся хорошо. В твоём распоряжении будет легковая машина и один бронетранспортёр с пятнадцатью солдатами и двумя пулемётами.

Генрих пожал плечами, но возражать не решился.

— А теперь твоё задание: тебе предстоит объехать места, где расположен весь этот сброд, именуемый полицией. Выявить его боеспособность. По приезде подашь мне об этом письменный рапорт, точно указав количество людей, вооружения и прочее. Сведения следует собрать самые точные, чтобы знать, с какими силами мы можем начать операцию, условно названную «Зелёной прогулкой». Понятно?

— Так точно!.. Разрешите один вопрос, герр оберст?

— Прошу.

— Вы назвали полицию сбродом, следовательно, вы о ней не очень высокого мнения?

— Не высокого? Слабо сказано, мой мальчик!

— В таком случае зачем же её вооружать, организовывать?

Бертгольд невесело улыбнулся.

— У нас недостаточно сил, чтобы держать во всех населённых пунктах свои гарнизоны. Это раз. Второе, и главное, состоит в том, что завербованные в полицию не могут не стать злейшими врагами партизан. Они вынуждены бороться с ними хотя бы для того, чтобы спасти себе жизнь. К сожалению, полиция рекрутируется по большей части из тёмных людишек и дезертиров русской армии. А дезертир прежде всего трус и трусом останется, какой бы мундир он ни надел.

— Когда я могу приступить к выполнению?

— Через час к отъезду всё будет готово. Сегодня и завтра ты проведёшь инспектирование, а послезавтра, в десять утра, подашь рапорт — «Зелёная прогулка» может быть назначена внезапно. Части будут подняты по тревоге. Кстати, следует проверить готовность полиции собраться по тревоге. Это особенно касается полицейских отрядов в районе села Подгорного, которым ты отдашь распоряжение блокировать лес на участке от Подгорного до Иванкова. Конечно, о предстоящей операции никто не должен не только знать, но даже догадываться. Ясно?

— Вполне. Разрешите идти?

— Иди и постарайся как следует отдохнуть… Постой-ка, чуть не забыл. Сегодня я получил письмо из дому, здесь есть строки, касающиеся тебя. Вот здесь.

Бертгольд отчеркнул в письме ногтем нужное место, подвернул верх листка и протянул его Генриху. Тот пробежал глазами отчёркнутые строки, поднял растроганный взгляд на оберста и снова, уже не торопясь, перечитал написанное.

— Я сейчас же, сию же минуту напишу фрау Эльзе! — воскликнул он взволнованно, возвращая письмо. — Теперь я считаю, что имею право это сделать.

— Что же, это делает честь твоему сердцу. Я как раз отправляю письмо и, если хочешь, припиши несколько строк. Можешь располагаться здесь, в моём кабинете.

Письмо Генриха, однако, не уложилось в несколько строк.

«Многоуважаемая фрау Бертгольд! — писал он. — Только что благодаря господину Бертгольду я пережил счастливейшие минуты: он дал мне прочитать то место в письме, где вы пишете обо мне. С безграничным волнением узнал я, многоуважаемая фрау Бертгольд, что вы хорошо меня помните ещё с детства, и, зная, что я остался совершенно одиноким, выказали ко мне столь искреннее чувство, которое я не могу назвать иначе, как материнской любовью. Я счастлив, когда думаю, что у меня снова есть семья. Господин Бертгольд уже считает меня своим сыном, а я его отцом. Теперь же, с вашего разрешения, я буду считать, что у меня есть и мать. Могу ли я быть уверен, что у меня есть и сестра? Несмотря на то, что я был маленьким, когда в последний раз видел вас, ваша доброта и нежность, с которой вы тогда ко мне относились, живут и будут жить в моей памяти. Хотелось бы о многом написать вам, а ещё больше — увидеть вас. Я счастлив от самого предчувствия этой встречи. Я буду всячески стремиться к этому и воспользуюсь малейшей возможностью приблизить встречу. Но до встречи я позволяю себе надеяться получить от вас хоть маленькое письмо. Поцелуйте за меня Лору, я чуть не написал „малютку Лору“, потому что такой она сохранилась в моей памяти. Если бы она оказала мне великую милость и написала, как брату, я стал бы ещё счастливее. С вашего разрешения целую вас. Ваш сын барон фон Гольдринг».

Генрих протянул написанное оберсту.

— Я прошу вас прочитать, герр оберст! Я опасаюсь, не слишком ли я смело…

Бертгольд остановил его движением руки, не отрывая глаз от письма.

— Ты написал, как почтительный и любящий сын! — сказал он растроганно и, подойдя к Генриху, обнял его.

— Ну, а теперь иди. Пора отправляться в дорогу. И очень прошу, не забудь взять автомат.

Когда Генрих был уже на пороге, Бертгольд ещё раз остановил его:

— Я забыл сообщить тебе одну пикантную новость: советский трибунал заочно присудил тебя к расстрелу как изменника родины. Об этом сообщил мне капитан Кубис. Он работает по линии агентурной разведки, а наша разведка слава богу, ещё располагает хорошими агентами.

— Новость действительно пикантная! — Генрих рассмеялся, но вдруг оборвал смех. Лицо его стало суровым, и глаза с вызовом блеснули.

— Я могу погибнуть при любых обстоятельствах — ни за что в нашем мире ручаться нельзя. Но одно я знаю твёрдо: изменником родины я никогда не стану!

Щёлкнув каблуками, он вышел из кабинета.

Разговор с Бертгольдом взволновал Генриха. Первые часы его работы в штабе Бертгольда не должны были вызвать ни малейшего подозрения. И вдруг на тебе. Такое обвинение! Ведь когда оберст брал у него отпечатки пальцев, он нарочно отвернулся от карты, лежавшей на столе. «Но кто же мог передать советскому командованию план операции? Кто?»

Событие в Подгорном

Весть о том, что в село Подгорное прибыл небольшой немецкий отряд во главе с офицером, была получена в штабе партизанского отряда как раз в тот момент, когда с Большой земли по радио передали очередное задание: всячески затруднять гитлеровцам переброску свежих сил на смену разгромленным во время последнего неудачного наступления, постараться во что бы то ни стало разведать планы немецкого командования и любой ценой раздобыть «языка».

Связной, сообщавший о прибытии отряда, утверждал, будто машины приехали из села Турнавино, где располагался штаб корпуса. Поэтому само собою напрашивалось предположение, что и лейтенант, командующий отрядом, — офицер штаба. А это как раз то, что надо, — лучший из возможных «языков». Ибо кто же может больше знать о планах немецкого командования, чем штабист?

Решено было, введя в бой две роты, окружить село Подгорное, разгромить отряд и во что бы то ни стало взять в плен офицера живым.

Связные из других сел сообщили, что вчера и к ним приезжали бронетранспортёр и легковая машина и что офицер собирал и инструктировал отряды полиции. Таким образом, было очевидно, что готовится какая-то крупная операция против партизан. Захватить гитлеровского офицера было вдвойне необходимо.

Кроме двух рот, на которые возлагалась задача атаковать гитлеровцев в Подгорном, было решено выслать отряды автоматчиков, поручив им оседлать дороги, ведущие из Подгорного в Турнавино и особенно в Марьяновку, так как там стоял сильный гарнизон, состоявший не только из полицейских, но и из отряда немецких солдат. На эти группы автоматчиков возлагалась двойная задача — им следовало задержать части врага, которые, возможно, немцы вышлют из Турнавина или из Марьяновки на помощь своему отряду, и, во-вторых, не дать гитлеровцам, атакованным в Подгорном, бежать, если им удастся пробиться.

Операцию следовало начать немедленно, так как машины, о которых шла речь, как сообщали связные, задерживались в каждом селе не более полутора-двух часов.

До Подгорного от партизанского лагеря было километров десять, из них лишь семь лесом, а три — по открытой местности.

Командир партизанского отряда — он решил руководить операцией сам, — как только выехали из лесу, разделил своих бойцов на две части и приказал гнать лошадей во весь дух, чтобы как можно быстрее окружить село. То, что гитлеровцы могли заметить опасность, командира не тревожило. На запад им преграждало путь большое болото, где не то что машине или всаднику, но и не всякому пешему удалось бы пройти: болото было очень топкое, и тропки, ведущие через него, мало кто знал. Стало быть, у гитлеровцев оставались два выхода: либо принять бой, что было выгодно для партизан, либо, заметив приближение врага, попытаться бежать. Оба пути, которыми они могли воспользоваться, проходили мимо болота. Один вёл на север в Турнавино, второй — на юг, в Марьяновку. Партизаны для того и гнали коней, чтобы успеть перерезать эти пути отхода и уже потом, развернувшись, пойти в наступление на Подгорное.

В Подгорном Генрих задержался несколько дольше, чем в других местах. За время пути он проголодался и охотно принял приглашение начальника местной полиции Барановского пообедать у него. Тем более что районный начальник полиции вахтмейстер Вольф представил Барановского не только как надёжного человека, но и как хорошего хозяина, умеющего угощать своих гостей, особенно господ офицеров. Командир отряда автоматчиков, сопровождавших Гольдринга, Вурцер, сперва, правда, не советовал лейтенанту долго задерживаться в Подгорном и настаивал на том, чтобы засветло вернуться в штаб, но, соблазнённый красноречивыми рассказами Вольфа о гостеприимстве Барановского, под конец и сам был не прочь воспользоваться удобным случаем и вкусно пообедать.

Барановский, высокий, неуклюжий человек, не помнил себя от радости: у него обедает не кто иной, как сам барон! Приглашая гостей садиться, он суетился, не зная за что взяться, и его долговязая фигура казалась от этого ещё более комичной. Старый немецкий мундир с белой полоской на рукаве, казалось, был сшит на юношу, а не на этого солидного, с большим животом человека. И этот живот начальник полиции никак не мог упрятать в мундир. Все средние пуговицы то и дело расстёгивались — застёгнутыми оставались лишь верхние и нижние, и тогда сквозь большую прореху было видно белую вышитую сорочку, вовсе не идущую к немецкому мундиру. Гольдринг не мог сдержать улыбки, при виде этого, как ему говорили, образцового полицейского.

Барановский приказал жене зажарить поросёнка и вообще приготовить такой обед, «чтобы он и в Берлине вспоминал» (начальник полиции думал, что Гольдринг не понимает по-русски, и потому не стеснялся в выражениях).

После этого Барановский по приказу Вольфа составил списки тайных осведомителей. Такие списки Генрих забирал в каждом селе, в котором проводил инспекцию.

Когда списки были готовы, Генрих приказал дать сигнал к тревоге. Через три минуты, как в этом убедился Гольдринг, следя по хронометру, отряд сельской полиции села Подгорного был выстроен.

— В списке двадцать три фамилии, а в строю я вижу лишь двадцать одного, — заметил Гольдринг, который вместе с Барановским и Вольфом обходил строй.

— Я — двадцать второй, а часовой на колокольне двадцать третий! — подобострастно пояснил Барановский.

Гольдринг взглянул на колокольню и, на самом деле, увидел там полицейского. Тот, приставив к глазам бинокль, всматривался вдаль.

— Вас часто навещают партизаны? — спросил Гольдринг.

— Да пока бог миловал.

И как раз в это время с колокольни раздался выстрел часового.

— Ой, батюшки! Сглазил! — воскликнул Барановский и почему-то присел, закрыв голову руками.

Когда Гольдринг в сопровождении Вольфа взбежал на колокольню, всё, что делалось вокруг, можно было увидеть и без бинокля: бесчисленные всадники и подводы с партизанами во весь дух мчались к селу. Несколько всадников и тачанок с пулемётами вырвались вперёд — они были уже близко. Очевидно, часовой не сразу заметил партизан, заглядевшись на выстроенных внизу полицейских.

Гольдринг посмотрел на запад и увидел большое болото, поросшее тростником. С минуту он, прищурясь, всматривался в него, словно обдумывая какой-то план. И, верно, придумал что-то, потому что быстро сбежал с колокольни и приказал Вурцеру, который уже приготовил свой отряд к бою:

— Принимайте под своё командование отряд полиции и вместе с автоматчиками пробивайтесь на север, в Турнавино. В этом направлении силы врага, мне кажется, менее значительны.

— А вы, герр лейтенант?

— Обо мне не беспокойтесь, делайте, что приказываю… А вы — за мной! — приказал он Вольфу. — Нет, сперва сбегайте на квартиру Барановского и принесите мой плащ. Да живо!

Пока Вольф бегал за плащом, Гольдринг заглянул в канцелярию полиции. Лейтенант в эти тяжёлые минуты был на диво спокоен. Быстро схватив папку со списками, которую Вольф оставил на столе, он вложил её в ящик. Когда вбежал запыхавшийся вахтмейстер, Гольдринг спокойно разминал сигарету.

— Герр лейтенант, ради бога, спешите! Слышите? Уже стреляют!

— Пусть стреляют. Мы с вами в бой не вступим, а уйдём в болото. Мы во что бы то ни стало должны доставить в штаб весь собранный материал, а у нас лишь единственный выход — напрямик через болото.

Генрих, пригибаясь, побежал к болоту. Солидный сорокалетний Вольф едва поспевал за ним. Но барон, как оказалось, был не только великолепным бегуном, но и настоящим боевым другом. Видя, что Вольф отстаёт, он побежал медленнее и дождался своего спутника.

— Без паники, Вольф! Дышите носом. Руками, руками размахивайте! Вот так! Раз, два, три, четыре! Раз, два, три, четыре!

Вольф с благодарностью смотрел на лейтенанта. В самом деле, вскоре он мог уже бежать быстрее — советы лейтенанта пригодились.

Перестрелка в стороне села тем временем все усиливалась. К треску станковых пулемётов прибавились автоматные очереди, а вскоре и разрывы гранат.

— Скорое, скорее, Вольф! Единственное наше спасение — это скорость! — подгонял задыхавшегося вахтмейстера лейтенант.

Но вот и болото.

— Ступать только по моим следам! Ни шагу в сторону! — приказал Гольдринг, смело входя в густой камыш.

Пройдя шагов сто, лейтенант оглянулся. Вольф шатался, как пьяный. Пережитый страх буквально валил его с ног. А тут ещё шагать надо было след в след за лейтенантом, через страшную трясину, откуда уже не будет возврата.

— У нас есть несколько минут, чтобы передохнуть, — Гольдринг остановился и несколько раз, через нос, глубоко вдохнул воздух.

— Пробьются наши, как думаете, герр лейтенант? — чуть отдышавшись, спросил Вольф.

— Боюсь за них. Силы слишком неравны! Да, вахтмейстер, а где списки осведомителей и полицейских? Папку с ними вы положили на стол в канцелярии.

Вахтмейстер побледнел как полотно.

— Я… я думал, что вы…

— Выходит, вы их забыли? Вы понимаете, что вы наделали?

— Но я думал… — едва мог вымолвить дрожащими губами вахтмейстер.

— Вы думали? Да вы знаете, что будет, если списки попадут в руки партизан? Вы представляете, что вам придётся отвечать за это перед самим оберстом?

— Герр лейтенант! Помилосердствуйте! Не губите! Да разве я мог думать в такое время о каких-то списках? Умоляю вас, скажем, что они были у Вурцера!

Издали донеслись крики и отчаянные вопли. Пулемётные очереди смолкли, слышались лишь одинокие выстрелы.

— Скверно! Начался рукопашный бой. Поспешим, вахтмейстер! — бросил Гольдринг и быстрыми шагами углубился в болото.

Можно ли измерить силы человека, когда он спасается от смертельной опасности? Вольф никогда не думал, что способен целую ночь брести по колено в воде, с трудом вытаскивая ступни из топкой трясины, не смея остановиться, потому что зыбкая почва всё время колеблется под тяжестью тела, и стоит только оступиться, как трясина жадно засосёт. К тому же он ничего не ел со вчерашнего утра и совсем ослаб. Правда, лейтенант иногда выдёргивал из чащи тростника какие-то, одному только ему известные растения, и протягивал их Вольфу, показывая, как их надо чистить, но от этой еды вахтмейстера только мутило. К тому же очень болели руки, и у лейтенанта и у вахтмейстера они были окровавлены от множества порезов об осоку. Вольф никогда и не предполагал, что путешествие по заросшему тростником болоту может быть столь опасным.

— Герр лейтенант! Долго ли мы будем блуждать? — уже под утро спросил совершенно обессиленный Вольф. Он посинел от холода и дрожал.

— Вы же сами слышали, что по болоту стреляют. Возможно, нас ищут. Мы не уйдём отсюда, пока я не буду убеждён, что партизаны скрылись.

— Но мы ведь снова повернули обратно?

— Молчите, ради бога, и следуйте за мной!

Гольдринг и сам чувствовал, что силы оставляют его. Он уже едва передвигался, часто останавливался, то ли прислушиваясь к чему-то, то ли отдыхая. Наконец Генрих остановился.

— Здесь мы будем стоять, пока не услышим рокота машин.

— Разве здесь услышишь?! — Вольф безнадёжно махнул рукой.

— Мы находимся метрах в ста от дороги. Согласно приказу оберста я должен был вернуться вчера вечером. Я не прибыл вечером, не прибуду и рано утром. В штабе переполошатся, и не позднее девяти начнутся розыски. Часов в десять машины с солдатами будут здесь.

Но помощь пришла раньше. Гольдринг не учёл того, что в его возвращении заинтересован не только оберст, отдел 1-Ц, а и весь штаб.

Когда, не дождавшись Гольдринга, Бертгольд часа в три ночи зашёл к нему в комнату и узнал, что лейтенант вообще не возвращался, оберст поднял на ноги весь штаб. И как только забрезжил рассвет, сильный отряд мотопехоты выехал по направлению к Подгорному.

Трудно было узнать в этом измученном, измазанном грязью, с забинтованными руками молодом человеке всегда нарядного, вылощенного штабного офицера фон Гольдринга.

Барон спал весь день и всю ночь. А когда утром следующего дня он раскрыл глаза, первым, кого он увидел, был Бертгольд.

— Лежи! Лежи, отдыхай! Мне вахтмейстер доложил обо всём, что случилось. Но скоро мы с тобой забудем, что такое партизаны, и оставим эту проклятую страну! — шёпотом, как великую тайну, сообщил на прощанье Бертгольд.

— То есть?

— Наш корпус переводят во Францию.

Ловушка Кубиса

Из-за отсутствия благоустроенных домов помещение небольшой сельской больницы несло двойную нагрузку. Днём офицеры здесь обедали, и тогда и большом зале столы составлялись в виде буквы «Т». За столами, изображавшими короткую часть буквы, сидели представители высшего командования, а дальше — офицеры рассаживались в порядке личной привязанности начальства и по рангам. Вечером субординации не придерживались. Тогда столы стояли в полнейшем беспорядке, сдвинутые по два, или каждый в отдельности, в зависимости от того, что за ними делали: пили коньяк или играли в карты. В это время особенно ощутимым становился запах лекарств и дезинфекционных веществ, от которого никак не могли избавиться, сколько ни скребли стены и ни мыли полы. Этот запах придавал особенно терпкий привкус и вину и спорам после выпитого.

Гауптмана Пауля Кубиса сегодня особенно раздражал этот запах. Он почему-то будил в нём воспоминания о маленьком вокзале на пограничной итальянской станции, откуда он по вызову своего дяди-генерала выехал в Германию. Возможно, это воспоминание возникло потому, что на вокзале тоже пахло дезинфекцией, а от этого Пауля Кубиса немного подташнивало. И вообще он чувствовал себя тогда достаточно скверно. Ещё бы, два года проучился в Риме, готовил себя к духовной карьере, и вдруг из-за этой войны такой крутой поворот. Вместо священного сана — работа в отделе агентурной разведки. Правда, Пауль не жалеет, что лишился сутаны. Военная форма ему к лицу. Чёрный ворот мундира так чудесно оттеняет бледность лица, и глаза от этого кажутся ещё глубже. Фрейлейн Клара даже назвала их загадочными… И всё же жаль тех лет, которые он проучился в Риме. Тогда ещё Пауль верил в своё высшее предназначение, и множество вещей его глубоко волновало. Ему хотелось ещё хотя бы раз ощутить трепет ожидания, неуверенности, страсти. Как всё-таки притупились все чувства! Теперь он ощущает волнение лишь в единственном случае — впервые открывая свои карты во время игры.

Пауль Кубис оглядывает комнату, ища партнёров. Пригласить разве этого барона Гольдринга? У него денег куры не клюют. И если играть расчётливо, не зарываться…

Последнее время Кубису не везёт в игре. Как каждый игрок, он верит, что вот-вот наступит перелом и можно будет с лихвой вернуть все проигранное. Только бы не упустить этот счастливый момент, когда фортуна вдруг смилостивится и повернётся к нему лицом. Возможно, что именно сегодня…

Пауль быстро пересекает зал и подходит к Гольдрингу, который о чём-то оживлённо беседует с Коккенмюллером.

— Барон, не согласитесь ли вы быть моим партнёром? Вы, конечно, играете в бридж?

Гольдринг разводит руками и с искренним огорчением говорит:

— Очень сожалею о своём невежестве. Но в этом деле я совершенный профан. Признаться, очень хотел бы научиться.

— Если не возражаешь, Пауль, я могу составить тебе партию, — предложил Коккенмюллер.

— А кого пригласим ещё?

— Ну, конечно, Шульца и… — Коккенмюллер оглядывает комнату, — и… хотя бы Вернера… Вернер, — зовёт он, — ты ещё способен отличить туза от валета?

Вернер, мрачно тянувший коньяк у одного из столиков, лениво поднимается. Глаза у него совсем посоловели, но держится он прямо, все движения чёткие, словно он совсем даже не пил.

Коккенмюллер расставляет стулья. Он сегодня очень весел и возбуждён. Утром гауптман отправил хорошую посылку своим родным, и не с тряпьём, а с настоящими ценностями. Он считает, что у него сегодня счастливый день и ему должно везти.

Шульц, присаживается к столу деловито, словно он сейчас должен приступить не к карточной игре, а к какой-то очень важной, кропотливой работе.

— Вы не протестуете, если я сяду рядом с вами, чтобы немного поучиться? — спрашивает Кубиса Гольдринг.

Пауль Кубис не очень любит, когда кто-то заглядывает в карты. Это его нервирует. Но он не решается отказать барону и любезно придвигает ему стул.

Игра вначале идёт вяло. Кубис помнит своё намерение не зарываться и потому играет с несвойственной ему осторожностью. К Коккенмюллеру не идёт карта. Шульц, как всегда, выжидает. Лишь Вернер, которого начинает развозить после выпитого, все больше горячится. Он рискует, делает неожиданные ходы и, к удивлению всех присутствующих, раз за разом выигрывает. Пауля тоже охватывает азарт. Забыв о своём решении быть осторожным, Кубис удваивает ставку. Но карта идёт никудышная. К тому же и партнёр его, Коккенмюллер, делает ошибку за ошибкой. Шульц, довольный, потирает под столом руки. Они с Вернером уже в большом выигрыше. А этот Кубис словно ошалел. Объявляет мизер, хотя ясно, что он не наберёт и половины взяток.

Нет, и на сей раз фортуна не поворачивается лицом к Паулю Кубису. Выигрывают, как и следовало ожидать, Шульц и Вернер. Коккенмюллер с кислой миной кладёт свою часть проигрыша, 315 марок, на стол, а Паулю приходится отвести этого скрягу Шульца в угол и просить подождать до завтра. Шульц очень сухо и официально отвечает согласием подождать до двенадцати дня, поскольку у него завтра тоже есть платежи чести. Слово «чести» он произносит с таким нажимом, что Пауль Кубис понимает — без скандала не обойтись, если он не заплатит проигрыш своевременно.

Чтобы скрыть от присутствующих своё дурное настроение, Пауль задерживается в зале и распивает бутылку коньяка с Гольдрингом и Вернером. Шульц, конечно, сразу скрылся, чтобы не платить за коньяк. Но Вернер ведёт себя, как настоящий офицер. Он угощает всех, кто подходит к их столику. Потом Гольдринг заказывает две бутылки шампанского и они все стоя пьют прощальную. К концу вечера в голове у Пауля очень шумит, и он даже не помнит, как доплёлся до своей комнаты. Собственно говоря, это хорошо, он сразу заснул и не терзался мыслью, где взять деньги, чтобы расплатиться с Шульцем.

Проснулся Пауль Кубис с тяжёлой головой, подсознательно чувствуя, что его ждёт какая-то неприятность. Сразу он даже не сообразил в чём дело и, лишь умывшись и сев завтракать, вспомнил: Шульц. Со всяким другим дело можно было уладить, только не с этой тучной бестией. Тоже мне! Платежи «чести»! Разве он знает, что такое честь?

В штаб Кубис пришёл нарочно раньше, надеясь встретить кого-нибудь и перехватить хоть часть нужной ему суммы. Но у Коккенмюллера нашлось в кармане лишь двадцать марок. Не идти же одалживать к оберсту или генералу.

Из своего кабинета Пауль попробовал позвонить двум-трём приятелям, хотя заранее знал, что денег ни у кого нет, все уже успели все пропить и проиграть. «Эх, будь что будет!» — решил, наконец, Кубис и, разложив бумаги, собрался приняться за работу.

Лёгкий стук в дверь заставил его вздрогнуть. «Неужели Шульц?»— мелькнула мысль. Но, взглянув на часы, Пауль с облегчением вздохнул: только десять.

— Одну минутку, — громко крикнул он и, подойдя к обитой жестью двери, открыл автоматический замок.

В коридоре стоял лейтенант Гольдринг.

— Заходите, заходите, барон! — искренне обрадовался Кубис. — Как странно, именно сию минуту я подумал, что вы можете мне помочь в одном деле.

— К вашим услугам. Тем более, что и у меня к вам есть дело, скорее — небольшая просьба.

Пригласив гостя сесть, гауптман опустился в кресло у письменного стола, небрежно отодвинув в сторону кипу бумаг.

Нет, ему не в чем упрекать судьбу, если она привела к нему барона Гольдринга. Во-первых, можно перехватить три — четыре сотни марок, чтобы рассчитаться с Шульцем. Как это он раньше не подумал о такой возможности? А во-вторых, самый удобный случай, чтобы выполнить поручение Бертгольда. Надо оставить барона одного в комнате, не убирать со стола эти бумаги с грифом «совершенно секретно» и забыть полуоткрытым сейф. Фон Гольдринг не устоит против такого искушения, если он человек ненадёжный… Тогда, стоит лишь взглянуть в окуляр перископа, вмонтированный рядом с сейфом так искусно, что ни один человек не догадается, — и барона можно поймать с поличным.

Только как все это сделать? Если бы он подготовился заранее, все можно было бы разыграть как по нотам. Поручить кому-либо из подчинённых вызвать его к телефону, извиниться перед бароном, попросить подождать. А самому тем временем… Да что об этом думать? Теперь, когда Гольдринг вошёл неожиданно, надо полагаться исключительно на свою находчивость. Что-нибудь сообразить! Только вот с чего начать разговор, чтобы задержать Гольдринга, и как повернуть так, чтобы одним выстрелом убить двух зайцев: попросить денег и одновременно проверить барона?

— Так чем же я могу быть полезен?

— Видите ли, — Кубис медленно подбирал слова, — мне очень бы хотелось знать ваше мнение по ряду вопросов, связанных с моей работой. Я имею в виду агентурную разведку, которой имею честь руководить.

— Охотно отвечу на все ваши вопросы…

— Вы работали в России и, конечно, знакомы с практикой русских. Скажите, когда советская контрразведка раскрывает нашего агента и арестовывает его, есть ли у него какие-либо шансы на спасение?

— Не больше, чем у рыбы, лежащей на сковороде, попасть обратно в речку. В мирное время наш разведчик ещё может рассчитывать на какие-то смягчающие обстоятельства, как-то: чистосердечное признание или ещё что-либо… Но во время войны… Вы сами знаете: законы военного времени всегда суровы.

— А если наш агент, чтобы спасти себе жизнь, или за высокую награду, согласится работать на советскую разведку?

— О, такие случаи исключены! — убеждённо сказал Гольдринг. — Дело, видите ли, в том, что кадры советской разведки подбираются по совершенно иным принципам, чем у нас, где обращаются к услугам платных агентов. Советская разведка, к сожалению, тем и сильна, что её сотрудники — люди идейные, я бы даже сказал — фанатики, которые работают не ради денег.

— Да, да… — гауптман Кубис замолчал, подыскивая зацепку, чтобы перейти к вопросу, который больше всего интересовал его сейчас. Помог ему сам Гольдринг.

— Простите, герр гауптман, что я вас прерву, — произнёс он небрежно, — меня просто угнетает мысль, что я немного виноват перед вами. Да, да, выслушайте меня, а потом уже протестуйте. Видите ли, вчера я напросился к вам в ученики, когда вы сели играть в бридж, и совершенно естественно отвлекал вас, нервировал тем, что всякий раз заглядывал в ваши карты… О, я всегда сам очень нервничаю, когда сажусь играть в шахматы и кто-то сидит у меня за спиной. Итак, я чувствую, что в вашем проигрыше значительная доля моей вины. Я очень прошу не обижаться и правильно понять меня. Вчера мне показалось, что у вас есть кое-какие затруднения, ну, с этим, Шульцем…

— К сожалению, вы угадали, барон, я действительно задолжал майору Шульцу триста пятьдесят марок и, если говорить честно, прямо не знаю, как выйду из этого положения.

— О, какие пустяки! Я буду просто счастлив, если вы согласитесь, чтобы я одолжил вам эту мелочь.

Гольдринг вынул из заднего кармана пачку новеньких банкнот и вопросительно взглянул на Кубиса.

— Я безмерно благодарен вам, дорогой барон, и хотя мне очень неудобно… Ведь мы с вами так мало знакомы…

— Чувство искренней симпатии часто зарождается после первой же встречи, — смеясь, поклонился Гольдринг, — верно ведь?

— Вы настоящий офицер, дорогой барон! — с облегчением воскликнул Кубис. — Честное слово, я охотно воспользуюсь вашей любезностью, конечно, на очень короткий срок.

— О, можете не спешить… Здесь триста пятьдесят марок, этого хватит?

— Вполне.

Вырвав из блокнота листок, Пауль Кубис написал на нём расписку и протянул Гольдрингу; тот небрежно спрятал её в карман.

— Совершенно излишне, но если вы так хотите…

— Я настаиваю на этом, а в знак нашего сближения мы с вами выпьем по рюмке коньяка. Согласны? Признаться, так шумит в голове после вчерашнего…

— Ну, если ради исцеления, то я не оставлю коллегу в беде, — смеясь, согласился Гольдринг.

— В таком случае прошу разрешения покинуть вас на пять минут, я лишь сбегаю к себе в комнату.

Не ожидая ответа Гольдринга, Кубис направился к двери.

— Одну минуточку, — остановил его барон. — Вы уходите, а секретные бумаги оставляете на столе? Не лучше ли спрятать их в сейф?

— Пустяки! — махнул рукою Кубис. — Вы, лейтенант, посвящены в не менее важные секреты, чем я, и к тому же я рассчитываю на вашу скромность.

Автоматический замок щёлкнул. Послышались удаляющиеся шаги Кубиса.

Генрих взглянул на бумаги, вынул сигарету, медленно размял её и подошёл к окну.

Когда за дверью послышались шаги, Гольдринг даже не оглянулся, словно не слышал их.

— Простите, обещал вернуться через пять минут, а вернулся через семь! — Кубис подошёл к сейфу, плотно закрыл его и только после этого вынул из одного кармана бутылку, а из другого две пластмассовые рюмки и начал разливать коньяк.

— За проигрыш, обернувшийся ко мне выигрышем! — провозгласил гауптман.

— В таком случае и за мой выигрыш! — в тон Кубису произнёс Гольдринг, поднимая рюмку.

«Прошёл ещё одну проверку!» — промелькнула у Генриха радостная мысль.

Альбом майора Шульца

Впервые за много дней солнце прорвалось сквозь тучи и залило лучами землю. Воспользовавшись перерывом, офицеры в одних мундирах высыпали во двор штаба. Одни, щурясь от солнечного света, грелись на крыльце, другие небольшими группами прохаживались по двору, о чём-то разговаривая. Немало народа собралось и у блиндажей, расположенных вдоль дороги, напротив входа в штаб. В блиндажах офицеры обычно прятались во время налётов авиации. Но сейчас здесь происходило своеобразное соревнование в стрельбе между лучшими стрелками штаба Шульцем и Коккенмюллером.

По условиям соревнования стрелок должен отбить горлышко бутылки, поставленной в тридцати метрах от стреляющего на земляном настиле блиндажа. В случае меткого попадания он получал от партнёра две бутылки коньяку или их стоимость. Если пуля попадёт не в горлышко, а просто в бутылку, стрелявший должен уплатить партнёру одну бутылку коньяка, а если пуля совсем не попадёт в мишень двойной штраф — две бутылки коньяка.

Первым стрелял Коккенмюллер. Взяв из рук ефрейтора большой пистолет, гауптман внимательно осмотрел его, подошёл к нарисованной на земле черте, встал вполоборота к мишени и старательно прицелился. Выстрел! Столбик пыли поднялся справа, чуть повыше бутылки. Коккенмюллер прикусил губу и снова прицелился. На этот раз пуля попала в середину бутылки и разбила её. Третья пуля тоже лишь разбила бутылку.

— Штраф! Четыре бутылки! Выигрыш — ни одной! смеясь воскликнул офицер, исполнявший роль арбитра.

— Я отыграюсь на следующем туре, — спокойно бросил Коккенмюллер, — теперь я знаю, как целиться.

— Полезное занятие для офицеров штаба, — послышалось сбоку.

Все оглянулись. Начальник штаба генерал-майор Даниель и оберст Бертгольд подошли к собравшимся. Майор Шульц объяснил условия соревнования.

— А ты, Генрих, не принимаешь участия? — спросил Бертгольд, заметив среди присутствующих Гольдринга.

— К сожалению, когда я подошёл, соревнования уже начались.

— О, пожалуйста, герр лейтенант, это лишь начало первого тура. К тому же я люблю крупные выигрыши, — попробовал пошутить Шульц.

— А вы уверены, что выиграете? — прищурившись спросил Генрих.

Майор Шульц самодовольно улыбнулся и вместо ответа протянул Генриху пистолет.

— Нет, теперь ваша очередь, я буду стрелять после вас.

Почти не целясь, майор Шульц выстрелил трижды. Одна бутылка была разбита, у второй срезано горлышко, третья пуля прошла рядом с бутылкой, не задев её.

— Не дурно, — похвалил генерал Даниель.

— Вам стрелять, барон, — пригласил Шульц. Гольдринг вынул из кобуры офицерский вальтер и встал в позицию.

— Вы хотите стрелять из этой хлопушки? — удивился Коккенмюллер.

— А разве правила запрещают это?

— Нет, но я держу пари, что из этого вальтера и за десять шагов не попасть в горлышко бутылки, — настаивал Коккенмюллер. Несколько офицеров поддержали его.

— Вы ставите себя в худшие условия, чем остальные участники соревнования, — бросил и генерал Даниель.

— Но офицер, герр генерал, должен владеть всяким оружием как можно лучше. Я скорее соглашусь проиграть майору Шульцу десять бутылок за каждый выстрел, чем соглашусь стрелять из другого пистолета.

— Ловлю вас на слове, десяток бутылок за каждый выстрел! — воскликнул Шульц.

Гольдринг молча поднял пистолет, и в тот же миг прозвучали три выстрела. Первая бутылка была разбита, две другие остались без горлышка.

— Скверно! — поморщился Гольдринг, словно не слыша восторженных восклицаний присутствующих. — Поставьте новые бутылки, — попросил он ефрейтора.

Три новых выстрела вызвали всеобщий восторг. Горлышки трех бутылок были срезаны, словно ножом.

— Выигрыш пятьдесят бутылок, проигрыш — десять. Сорок бутылок коньяка с майора Шульца! — весело выкрикнул арбитр.

Кругом захохотали. Всем была известна скупость майора, и сейчас все с интересом наблюдали, как его длинное лицо покрывалось красными пятнами.

— За майором Шульцем ещё три выстрела, — напомнил Генрих. — Вальтер при вас, майор?

Шульц беспомощно схватился за кобуру и покраснел ещё больше.

— Было условлено стрелять из парабеллума, — запинаясь проговорил он.

Генрих весело рассмеялся.

— Я пошутил, говоря о десяти бутылках, майор, с меня хватит и одной.

— Тогда разрешите пригласить вас в девять часов вечера распить со мной выигранную вами бутылку.

Шульц поклонился так церемонно, словно приглашал Генриха по крайней мере на роскошный банкет.

— Сочту за честь для себя. Буду ровно в девять. — Генрих наклонил голову, стараясь скрыть насмешливый блеск глаз.

— А знаете, барон, я не хотел бы быть вашим противником на дуэли! — пошутил Коккенмюллер, когда они вместе с Генрихом возвращались в штаб. — И знайте, сегодня вы нажили себе заклятого врага.

— А мне показалось, что мы расстались с Шульцем, как приятели, ведь я подарил ему почти весь проигрыш.

— Он не простит вам, что вы лишили его славы лучшего стрелка штаба, — пояснил Коккенмюллер, — а это единственное, чем он мог до сих пор гордиться.

Когда Гольдринг и Коккенмюллер вошли в свою комнату, дежурный доложил, что у оберста находятся сейчас генерал Даниель и оберст Лемберг.

— Лемберг? — вопросительно взглянул на Коккенмюллера Генрих и наморщил брови, словно что-то вспоминая

— Ему поручено руководить операцией «Зелёная прогулка», — пояснил гауптман.

Они сели к своим столам и склонились над бумагами. Минут через пять через приёмную оберста, даже не взглянув в сторону офицеров, прошёл генерал Даниель, а за ним покрытый пылью и усталый оберст Лемберг.

Сквозь полуоткрытую дверь было видно, как Бертгольд ходил взад и вперёд по кабинету. Это свидетельствовало о плохом настроении оберста. Но Генрих, которого очень заинтересовало сообщение Коккенмюллера о возложенной на Лемберга миссии, всё же отважился постучать к шефу.

— А, это ты! — хмурое лицо Бертгольда прояснилось, — Что ж, поздравляю с успехом, ты отличный стрелок!

— Именно по этому поводу я и пришёл к вам, герр оберст! Не кажется ли вам, что целесообразнее было бы показать своё умение владеть оружием не в подобном состязании, а на «Зелёной прогулке», где мишенями будут настоящие враги, а не пустые бутылки из-под коньяка.

Подобие улыбки промелькнуло на лице Бертгольда.

— «Зелёная прогулка» уже осуществлена.

— Уже? Когда же? — и удивление, и разочарование слышались в голосе Генриха.

— Начали сегодня на рассвете, ровно в шесть, а кончили в двенадцать.

Мрачный взгляд Генриха, очевидно, искренне потешал Бертгольда.

— Нет, ты чудак, настоящий чудак, ну, скажи мне откровенно — почему тебе так захотелось принять участие в этой операции?

— Разрешите мне ответить вам не как начальнику, а как моему второму отцу, от которого я не хочу иметь тайн?

— Надеюсь, что именно так ты всегда разговариваешь со мной.

Генрих колебался, словно ему неловко было поверять свои самые сокровенные мысли.

— Вы так много сделали для меня, — начал он неуверенно, — благодаря вам я так быстро получил офицерское звание, вы определили меня на интересную работу, но…

— Ну откровенность так откровенность! Почему ты не договариваешь?

— Я завидую многим офицерам штаба, у них есть боевые заслуги, очевидно они принимали участие в важных операциях, о чём красноречиво говорят награды на их мундирах…

Безудержный хохот Бертгольда не дал Генриху закончить фразу.

— Это все!.. Как же ты наивен! Уверяю тебя, большая половина этих орденов выдана штабным офицерам только для того, чтобы фронтовики верили, что и штабисты имеют заслуги перед фатерландом, хотя часто, даже чересчур часто, эти заслуги не больше заслуг архивариуса какого-нибудь провинциального магистрата. И для этого совершенно не надо подставлять голову под партизанские пули. Для этого найдутся люди с менее благородной кровью, чем твоя. И благодари меня, что я не пустил тебя на эту операцию.

— Почему?

— А потому, что мы потеряли только убитыми двести девятнадцать солдат и шестнадцать офицеров, половина полицаев уничтожена…

— Выходит…

— Выходит, что «Зелёная прогулка» для многих превратилась в последнюю прогулку. Когда наши части, закрыв все выходы, приблизились к лагерю, выяснилось, что он абсолютно пуст. Лагерь и подступы к нему были хорошо заминированы. Прибавь к этому, что партизаны наскочили на нас с тыла и, причинив нам значительный урон, молниеносно исчезли. Операция позорно провалилась. Единственное последствие — свыше двухсот новых крестов на кладбище вблизи этого населённого пункта.

— Выходит, оберст Лемберг…

— Чёрт возьми этого Лемберга, я не хочу себе портить настроение из-за его неудач. Пусть сам оправдывается перед высшим командованием. Как ты думаешь, лейтенант, не стоит ли нам немного рассеяться и хоть на вечерок укатить в ближайший город?

— С большой радостью.

— Знаю, что с радостью. Молодость не любит глухих углов, разнообразие обстановки ей необходимо, как воздух. Так, может быть, сегодня и двинемся?

— Лучше завтра, сегодня я приглашён к майору Шульцу.

Оберст поморщился.

— Вы недовольны?

— Обеспокоен. Майор Шульц не простит тебе сегодняшнего позора. Выпив, он может оскорбить тебя, а ты со своим горячим характером…

— Я буду холоден как лёд и сдержан, как вы, герр оберст.

— И всё-таки я не очень спокоен.

— Почему? Ведь я обещаю вам…

— Ты ещё так молод! Не будь войны…

— Я, возможно, не имел бы счастья называться вашим сыном…

— Это верно. Ну, иди, но помни, что с майором надо быть настороже. Если рано вернёшься — загляни ко мне.

— Слушаю, герр оберст!

В назначенное время, затянутый в новый парадный мундир, Генрих стучал кончиком стека в дверь квартиры майора Шульца. Дверь открыл сам майор.

— Прошу, прошу, уважаемый барон Гольдринг! — Майор старался держаться приветливо, но на его лице скорее была лесть, чем приязнь.

Генрих быстрым взглядом окинул комнату Шульца и едва удержался от улыбки, вспомнив рассказ Кубиса о том, как денщик Шульца, стараясь создать уют в комнате своего офицера, притащил откуда-то два кожаных кресла, а майор тотчас же срезал с них кожу и спрятал её в свой большой, похожий на сундук чемодан.

А сделать комнату уютной не мешало бы, уж чересчур в ней голо и неприветливо. Узкая кровать, накрытая грубым солдатским одеялом, стол, четыре стула. Да ещё этот злополучный чемодан, действительно — настоящий сундук, даже железом обит. Интересно заглянуть в него. Наверно, там лежит и офицерское одеяло, аккуратно уложенное на самое дно. И как это Шульц оставил на стене фотоаппарат, наверно, вытащил его перед самым приходом гостя, чтобы похвастаться. Майор ждал ещё кого-то. На столе стояли две бутылки коньяка и четыре рюмки.

— Будет ещё кто-то? — кивком головы Генрих указал на стол.

— Я заставил Коккенмюллера вернуть мне проигрыш, пришлось пригласить и его. Но десять минут назад он известил меня запиской, что оберст куда-то посылает его. Кубис, который тоже должен был прибыть, занят. Итак, нам придётся посидеть вдвоём. Вы не возражаете?

— Буду рад провести вечер в вашей компании.

Впрочем, приятного этот вечер обещал мало. И хозяин, и гость явно подыскивали темы для разговора, а круг их был очень ограничен. Интересы Шульца не распространялись дальше событий штабной жизни. И только когда разговор коснулся оберста Бертгольда, майор чуть оживился. Расхваливая большой служебный опыт оберста, его личные качества, Шульц с горечью заметил, что последнее время Бертгольд стал холодно и даже нехорошо относиться к нему.

— И чем же вы это объясняете? — спросил Генрих, внимательно глядя Шульцу в глаза.

Майор отвёл взгляд, но пересилил себя и тоже взглянул прямо в глаза Генриху.

— Признаться, я объясняю это некоторым влиянием с вашей стороны.

— Но, согласитесь, майор, у меня нет ни малейшего повода враждебно относиться к вам и как-то влиять на оберста.

— Возможно, какие-либо сплетни или мои слова, переданные в искажённом виде… — начал было Шульц.

— Ведь мы с вами офицеры, а не кухарки, чтобы прислушиваться к сплетням. Что касается меня, то должен предупредить, оскорбления, задевающего мою честь, я не прощу никогда и никому. Но обращать внимание на сплетни… Это ниже моего достоинства.

— Тогда выпьем за то, чтобы между нами никогда не возникало никаких недоразумений. Барон, а вы ведь только пригубливаете!

— Я никогда не пью больше одной-двух рюмок. А поскольку это вторая — разрешите мне продлить удовольствие.

— Похвально для молодого человека. А вот нам, старикам, приходится себя подстёгивать, подхлёстывать, чтобы справиться с той огромной работой, которая легла на плечи

— Но, я вижу, у вас есть время для отдыха, господин майор, — Генрих указал глазами на фотоаппарат, висевший над кроватью.

— Фотографией я увлекаюсь с детства, а теперь представилась такая возможность пополнить свой альбом. Столько городов, по которым проходил, столько событий, в которых принимал участие! Развернёшь в старости — увидишь не только весь свой путь, а и каждый шаг на этом пути

Майор много выпил, его всегда мутные глаза, теперь блестели, длинное жёлтое лицо порозовело.

— Интересно было бы взглянуть на ваш альбом, если, конечно, он не чересчур интимного характера. — Генрих лукаво прищурился.

— Что вы, что вы! — всполошился Шульц. — Я человек семейный. Все абсолютно пристойно.

Майор Шульц склонился над чемоданом, поколдовал у замка и через минуту положил перед Генрихом огромный альбом.

Альбом действительно был богатый. Фотографии, сделанные в Бельгии, Норвегии, Чехословакии, Франции, Польше. Можно было проследить весь путь, пройденный частью, в которой раньше служил — майор Шульц. А вот большой раздел «Россия». Генрих начал листать странички медленнее. Разрушенные города и села. Голодные, измождённые люди за колючей проволокой. Виселица, и на ней человек. Ещё виселица — петля висит над головой какого-то юноши, почти мальчика. Все эти фото служат лишь фоном. На первом плане офицеры, часто сам Шульц. Верно, кто-то помогал ему снимать. А вот один Шульц, во весь рост. Важное надутое лицо, самодовольная улыбка, одна нога стоит на теле убитого. Видно, как поблёскивают против солнца хорошо начищенные сапоги.

— Красноречивый снимок, — бросил Генрих, внимательно вглядываясь в фото.

— Я бы сказал — символический, — поправил его майор.

— Его надо беречь как документ.

— Как документ великой эпохи! — с пафосом добавил майор.

Генрих листал альбом, не поднимая глаз, словно боясь, что они выдадут его.

— А вот мой последний снимок, — майор задержал его руку, указывая на обозначенную в уголке фотографии дату.

На снимке генерал-майор Даниель в своём служебном кабинете. Он стоит у письменного стола, держа в руках какую-то бумагу. Фоном служит стена, завешенная огромной картой. Линии на карте нечёткие, но жирно обозначенные стрелы хорошо видно. Генриху не трудно догадаться, что на карте обозначен план операции «Железный кулак».

— Чудесная работа, майор. Вы можете конкурировать с лучшими профессионалами-фотографами. Честное слово, я был бы рад получить от вас фотографию на память о сегодняшнем дне.

Довольная улыбка засияла на лице Шульца.

— Выбирайте любую, которая есть в двух экземплярах.

— Тогда я выберу ваш последний снимок, мне приятно было бы иметь фотографию генерала Даниеля у себя на столе.

— О, пожалуйста! Таких снимков у меня два. Один я собирался презентовать генералу, но теперь, после этой неудачи с «Зелёной прогулкой»…

Майор вытащил из альбома фото и протянул Генриху.

— Нет, так не принимаю, — отстранил его руку Гольдринг — Подарок надо надписать.

— Если дело за этим…

Шульц взял ручку и размашисто написал на обороте: «Лейтенанту фон Гольдрингу от майора Шульца».

— Благодарю, очень благодарю, — Генрих спрятал фотографию за борт мундира.

— Да, я согласен с вами, генералу Даниелю сегодня не до подарков, — вздохнул Генрих, — вторая операция подряд проваливается.

— Вы считаете первой — «Железный кулак»?

— Да, а теперь «Зелёная прогулка»…

— А чем, по-вашему, это объясняется, герр лейтенант? — внимательно вглядываясь в лицо Генриха, спросил Шульц.

Взгляды их скрестились.

— Я разведчик с детства, и хоть я младше всех офицеров разведки корпуса, но никто не разуверит меня в том, что в штабе действует отлично замаскированный шпион.

Шульц откинулся на спинку стула, ноздри его большого носа чуть вздрагивали, словно чуяли добычу, а глаза сощурились в узенькие щёлочки.

— Вы думаете? — хриплым голосом переспросил он Генриха.

— Уверен. Даже более — твёрдо убеждён. Но ведь мы, майор, собирались сегодня развлечься, а завели разговор о таком больном и таком неприятном для нас, двух штабных офицеров, вопросе.

— Верно, — согласился Шульц. — Давайте, в самом деле, поговорим о чём-либо ином.

— Скажите, пожалуйста, герр майор, как вы сохраняете такую уйму негативов? — с любопытством спросил Генрих.

— Негативы я сжигаю. Если есть фотографии, незачем возить с собой лишний груз. Но почему это вас заинтересовало?

— Случается, что возникает потребность дублировать какую-нибудь старую фотографию. Вот и пригодились бы негативы.

— До сих пор не было в этом потребности, — пожал плечами майор.

— Допустим, какой-нибудь вашей фотографией заинтересуется гестапо, что тогда? Придётся вырывать фотографию из этого альбома, и у вас не останется копии.

Глаза Шульца округлились, в них промелькнула тревога.

— Зачем же гестапо интересоваться моими фотографиями?

Генрих вдруг согнал с лица улыбку, глаза его глядели на майора холодно и враждебно.

— Ведь не все же такие доверчивые простачки, как вы думаете, майор.

— Я вас не понимаю! Объясните, что всё это значит? — голос майора срывался от возмущения. — К вашему сведению, барон, я не потерплю оскорбления. А ваши намёки звучат, как оскорбление. Не забывайте, лейтенант, что я старше вас чином и вот уже почти десять лет на этой работе.

— Правила субординации, майор, здесь ни к чему. И не прикидывайтесь оскорблённым. Скажите откровенно, за какую сумму вы продали русским негатив фотографии, которую я спрятал в карман?

У майора перехватило дыхание. Он так побледнел, что его мутные серые глаза на побелевшем лице казались почти чёрными.

— Что? Что вы сказали? — наконец выдавил он.

— Могу повторить: за какую цену вы продали русским фотографию, или, вернее, её негатив?

— Мерзавец! — Шульц вскочил с места. Подбежав к спинке кровати, он сорвал с неё ремень с кобурой пистолета.

— Спокойно! Вспомните, майор, — не повышая тона, предупредил Гольдринг, — я стреляю лучше вас. Пока вы вытащите пистолет, я успею продырявить вас столько раз, сколько патронов в моём вальтере. Успокойтесь! Тем более, что порядочные люди всегда могут договориться, не прибегая к оружию.

Спокойный тон Генриха, а возможно, его угроза привели Шульца в себя. Он швырнул ремень с кобурой на кровать и подошёл к столу.

— Вы, лейтенант, оскорбили мою офицерскую честь. Я этого так не оставлю, — все ещё вздрагивая от гнева, воскликнул майор.

— Благородный гнев. Вы чудесный актёр, майор! Но на меня, признаться, сцена, которую вы сейчас разыграли, не произвела ни малейшего впечатления.

— Чего вы от меня хотите? — прошипел Шульц.

— Я хотел спросить вас, — спокойно, как и прежде, продолжал Генрих, — приходилось ли вам видеть, как пытают в гестапо людей, на которых пало подозрение в предательстве? А впрочем, не будем останавливаться на подробностях. Ведь вы знаете, там есть такие мастера своего дела, что и мёртвого заставят говорить.

— Но почему именно со мной вы затеяли этот разговор, какое я имею к этому отношение?

— Прямое и непосредственное. Неужели вы до сих пор не поняли, что действовали очень неосторожно и у гестапо есть причины поинтересоваться, откуда возникла ваша страсть к фотографии?

— Я всегда честно выполнял свои обязанности офицера, и меня не в чем упрекнуть, — немного спокойнее проговорил Шульц.

— Есть вещественные доказательства, и им поверят больше, чем словам.

— Так в чём же вы меня обвиняете? — снова вскипел майор.

— Упаси боже, майор, я вас ни в чём не обвиняю, и вы с самого начала неправильно меня поняли. Я хотел лишь предостеречь вас от очень большой неприятности, а вы чуть ли не начали стрелять в меня…

Майор схватил бутылку с коньяком и отпил несколько глотков прямо из горлышка. Зубы его выбивали мелкую дробь о стекло.

— Скажите, наконец, барон, в чём меня могут обвинить? — почти простонал Шульц.

— Успокойтесь, майор, — холодно остановил его Гольдринг. — Ведь вы носите мундир офицера, а не передник горничной! Дело в том, видите ли, что на совещании в штабе, несколько недель тому назад, когда обсуждались причины провала операции «Железный кулак», вы завели разговор о том, что у русского командования была копия карты, составленной немецким командованием. При этом вы намекнули, и достаточно прозрачно, на мою особу.

— Но, поверьте, это было лишь предположение, вы сами сказали — намёк.

— Это была попытка свалить вину с больной головы на здоровую! Испытанный метод людей, которые прячут концы. Уже тогда я понял, почему вы проявили такую бдительность, а теперь получил подтверждение.

Генрих взял со стола альбом и раскрыл его там, где была вставлена фотография генерала Даниеля.

— Взгляните сами, — указал Генрих. — На этом снимке фактически сфотографирована карта операции, а генерал Даниель вам был нужен, чтобы отвлечь внимание. Если негатив этого фото пропустить через проекционную камеру, то получится точнейшая копия стратегической карты. Вы сами обозначили дату — фотография сделана двенадцатого числа, то есть до начала операции. А для того, чтобы подготовиться к встрече, русским не потребовалось много времени. Все знают вашу любовь к деньгам и, конечно, поверят, что вы продали карту русским за большую цену… А в результате — две наши дивизии фактически перестали существовать… Негатива у вас нет, значит — он у русских. Так ведь?

Генрих видел, что майор вот-вот потеряет сознание, лицо его было бледно как мел, глаза расширились от ужаса.

— Скажите, хватит ли у вас не слов, а фактической аргументации, чтобы опровергнуть эти обвинения?

— Но я фотографировал генерала, а не карту! — воскликнул Шульц.

— Это слова, а требуются доказательства. Вы можете доказать, что не передали негатив русским?

Майор молчал. Нижняя челюсть его дрожала. До сознания Шульца, очевидно, дошло, какая страшная угроза нависла над ним. Опротестовать обвинение он мог лишь словами, а не фактами, а кто поверит словам?

— Но ведь это ужасно, барон! — с отчаянием вырвалось у майора.

— Наконец-то вы это поняли.

— Ужасно потому, что я никогда в жизни не делал того, в чём вы меня обвиняете.

— Вас, майор, обвиняю не я, а сотни людей, дети которых из-за вас остались сиротами.

— О боже! — простонал майор.

— Честь немецкого офицера требует, чтобы я немедленно сообщил об этом высшим органам…

— Барон!.. — Шульц схватил Генриха за руку, готовый её поцеловать.

— Но… — нарочно затянул фразу Генрих, — но я никому ничего не скажу. И не только потому, что мне жаль вас и ваших родных. Буду откровенен, я не хочу, чтобы обо мне сложилось мнение, что я выдал вас из мести. За ваш неосторожный намёк на совещании в штабе. Вы понимаете меня?

— О барон!

Ещё не оправившись от пережитого страха, Шульц, казалось, потерял разум от радости.

— Итак, вы не забудете услуги, которую я вам оказываю?

— Я буду помнить её вечно и готов отблагодарить вас чем угодно! — воскликнул Шульц.

— Вы, конечно, понимаете, что не может быть и речи о денежном вознаграждении, — брезгливо сказал Генрих. Но не исключена возможность, что и вы когда-нибудь окажете мне товарищескую услугу, если в этом возникнет надобность. Согласны, майор? Договорились?

— Я с радостью сделаю всё, что в моих силах.

— Но если вы хоть раз разрешите себе задеть мою честь офицера немецкой армии…

— Боже упаси, барон. Никогда и ни при каких обстоятельствах!

— Ну, вот и хорошо, что мы договорились. А вы хотели прибегнуть к оружию.

Шульц бросил взгляд на револьвер, потом на открытый ещё альбом и криво улыбнулся. Он хотел о чём-то спросить, но не решался.

— Я понимаю вас, майор, и обещаю, если увижу, что вы держите слово и окажете мне какую-либо услугу, я верну вам это фото. Ведь вы об этом хотели меня спросить?

Майор молча кивнул головой.

Вернувшись домой и сбросив мундир, Генрих вдруг вспомнил о своём обещании зайти к оберсту. Он сделал движение, чтобы натянуть мундир, с минуту колебался, потом с силой швырнул его на кресло. Нет, он не в силах сейчас даже пошевельнуть пальцем. Спать, немедленно спать, чтобы отдохнули натянутые до предела нервы.

Но заснуть в этот вечер Генрих долго не мог Альбом майора Шульца стоял перед его глазами, словно он вновь перелистывал страничку за страничкой. «Документы великой эпохи», — сказал Шульц про эти фотографии. Да, документы, но документы обвинительные, и, возможно, когда-нибудь все увидят альбом майора Шульца.

Раздумье у окна вагона

Известие о том, что корпус, понёсший тяжёлые потери, будет переведён во Францию, а на его место прибудет другой, быстро распространилось и, понятно, взволновало всех офицеров. Об этом говорили пока шёпотом, как о великой тайне, но все ходили возбуждённые, радостно взволнованные. Правда, откуда-то стало известно, что часть офицерского состава оставят на Восточном фронте, и это немного нервировало, рождало чувство неуверенности. Но офицеры успокаивали себя и друг друга тем, что это касается лишь фронтовиков, а не работников штаба.

Всеобщее возбуждение улеглось лишь после получения официального приказа командования о передислокации корпуса.

В этот же день Бертгольд вызвал Генриха, чтобы сообщить ему эту радостную новость.

— Наконец приказ пришёл. Итак, мы едем! Честно говоря, я уже побаивался, что нас оставят здесь…

— Будут какие-либо поручения в связи с отъездом, герр оберст?

— Тебе придётся поехать на станцию и проследить за погрузкой имущества нашего отдела. Надеюсь, что двух дней тебе для этого достаточно?

— Надеюсь.

— Но я вижу, что тебя не очень радует весть об отъезде. Может, скажешь мне, почему ты так мрачен последние дни?

— Мне не очень хочется покидать Восточный фронт.

— Ну, знаешь, у тебя очень странные вкусы.

— Я просто думал, что благодаря своему знанию русского языка, русских обычаев и общей обстановки в России я буду более полезен именно здесь.

— Но надо подумать и о себе. Ты достаточно насиделся в этой глуши. А во Франции… О, во Франции! Несколько дней поживёшь там, и твоё мрачное настроение как рукой снимет. Да, кстати, ты знаешь, что майора Шульца перевели в другую часть?

— Вот как! — Генрих многозначительно улыбнулся. Выходит, он ещё и трус!

— Я надеюсь, у тебя не было никакой истории с ним?

— Нет. Вполне дружеская беседа. Он даже сделал мне один небольшой подарок, так сказать сувенир на добрую память.

— Шульц подал рапорт о переводе, и его откомандировали в распоряжение высшего начальства. Вчера Шульц уехал. Что ты об этом скажешь?

— Скажу — чёрт с ним! Мне сейчас некогда заниматься судьбой майора Шульца. Когда прикажете выезжать?

— Завтра с утра. И помни, я целиком полагаюсь на твою распорядительность.

— Всё будет сделано как можно лучше.

— И веселее, веселее держи голову, помни, что тебя ждут все прелести прекрасной Франции.

Впрочем, настроение Гольдринга не улучшилось и после разговора с Бертгольдом. А на следующий день ещё ухудшилось.

Всегда приветливый и весёлый, он орал на солдат, грузивших имущество отдела в вагоны и так допекал своего денщика Эрвина Бреннера, что тот старался не попадаться ему на глаза. Всегда спокойного барона словно кто-то подменил.

На следующий день к вечеру все имущество отдела было погружено. Но своевременно выполненное задание не улучшило настроение лейтенанта фон Гольдринга. Он пришёл в офицерский ресторан мрачный и, несмотря на то, что посетителей в зале почти не было, прошёл к самому отдалённому столику у окна.

Когда официантка приняла заказ, к столику, за которым сидел Генрих, подошёл высокий худощавый обер-лейтенант.

— Разрешите сесть рядом с вами, герр лейтенант? — обратился он к Гольдрингу.

— Пожалуйста, мне приятно будет поужинать в компании.

Обер-лейтенант поклонился, сел и углубился в изучение прейскуранта.

— В прейскуранте не указано — есть ли у них пиво? Вы не знаете? Я бы с удовольствием выпил сейчас кружку тёмного пива.

Генрих внимательно взглянул на офицера.

— Думаю, что есть, а вы, очевидно, проездом?

— Да, я только что из фатерланда.

Разговор прервала официантка, принёсшая Генриху ужин.

— А что вам подать? — спросила она обер-лейтенанта.

— Чашку чёрного кофе и несколько бисквитов, — даже не спросив о пиве, ответил обер-лейтенант.

Официантка побежала выполнять заказ.

— Были в отпуске? — поинтересовался Генрих.

— Некоторое время был дома, а сейчас снова на фронт.

— А что нового в фатерланде?

— Все, как прежде, — вяло бросил обер-лейтенант. — Кстати, у меня сохранилась дрезденская газета, из неё вы можете узнать о всех новостях.

Обер-лейтенант вытащил сложенную газету и протянул её Генриху.

— Очень благодарен, с удовольствием почитаю на свободе, — ответил Генрих, вынимая из кармана какую-то брошюру, — А я только сегодня прочитал эту книжечку. Очень интересная. Если желаете, могу вам подарить.

Обер-лейтенант, не глядя на название книги, спрятал её. Спокойно допив кофе, он положил на стол деньги, молча поклонился Генриху и вышел.

Через пятнадцать минут Гольдринг был в купе вагона, вот уже два дня служившем ему временной квартирой. Денщик, которого он заранее предупредил, что они сегодня вечером возвращаются в штаб, упаковал вещи. Но Генрих не спешил уезжать. Заперев дверь и опустив штору, он взялся за газету и, верно, нашёл в ней что-то весьма интересное. Долго читал, правда, очень странно, снизу вверх. Всё время останавливаясь на отдельных словах, даже буквах. Прочитанные новости, верно, были очень приятны, потому что через полчаса, когда Гольдринг сел в машину, чтобы ехать в штаб, Эрвин про себя отметил, что настроение у лейтенанта изменилось к лучшему. Всю дорогу он напевал какую-то мелодию и даже весело шутил, чего раньше никогда не позволял себе с денщиком.

Поезд медленно шёл на Запад. Впереди, на расстоянии нескольких сот метров, паровоз тащил платформы с грузом, и это было гарантией, что поезд придёт по назначению. Если партизаны подложили под рельсы мины, то прежде всего взлетит на воздух этот паровоз и платформы, а военный эшелон останется цел.

Правда, все, кто был в этом эшелоне, надеялись спокойно проехать по белорусской территории, ведь партизаны до сих пор обращали внимание преимущественно на поезда, которые шли с запада на восток. Но предосторожность никогда не мешает. Потому и пустили вперёд паровоз с гружёными платформами. Из раскрытых дверей товарных вагонов торчали дула станковых пулемётов, а все солдаты имели при себе оружие.

В классных вагонах, где ехали господа офицеры, конечно, об опасности думали меньше. Не потому, что офицеры были более храбрыми, а просто потому, что у них не было времени. Одни отсыпались после попойки, другие опохмелялись, третьи, как всегда, в свободные минуты играли в карты.

Генрих с оберстом ехали в одном из классных вагонов в середине поезда. Крайнее купе было отведено для денщиков, а дальше разместились офицеры, по двое, а то и по трое в купе. Отдельные купе были только у оберста, Коккенмюллера и Генриха.

Лейтенант был искренне благодарен Бертгольду за это распоряжение — оно давало ему возможность побыть наедине со своими мыслями. А они были не очень весёлыми.

Мимо окон вагона медленно проплывали знакомые пейзажи. Когда Генрих увидит их снова? Когда он сможет сбросить этот чужой отвратительный мундир, надеть свою обычною одежду, пойти в лес и беззаботно побродить среди заснеженных деревьев или летом броситься навзничь на поросшею зелёной травой землю и спокойно глядеть в бескрайнюю небесную синь? Когда он сможет, не таясь, во весь голос, запеть свою любимую песню, ту, которую всегда просил петь его отец? Да и увидит ли он когда-нибудь отца? Увидит ли он своих друзей, знакомых? Будет ли у него возможность продолжать прерванное войной ученье?

Для родных он «пропал без вести». Такое сообщение получит его отец. Сколько горя принесёт это известие в отчий дом! Но так надо. Надо! Для всех родных и знакомых его нет в живых. Он пропал без вести. Есть лишь несколько человек в Москве, которым известно, что успел уже сделать тот, кого зовут сейчас Генрих фон Гольдринг. Лишь эти люди знают, где он сейчас, что должен делать завтра или послезавтра.

И он выполнит то, что ему поручено. Выполнит, даже если за это придётся заплатить жизнью. Он сделает это ради Родины, ради отца, который так убивается по нему сейчас и будет убиваться ещё долгие-долгие годы.

Что он пережил в тот вечер, рассматривая альбом Шульца! Была минута, когда Генриху показалось, что он выдаст себя и бросится на майора. Никто никогда не узнает, скольких усилий стоило ему сдержать себя. Но он сдержал, так было нужно.

Теперь ему будет ещё труднее. Отныне он будет жить не только среди врагов, но ещё и на чужбине. Пока их корпус стоял в Белоруссии, он мог в случае провала убежать в лес, к партизанам. Хотя он и был среди врагов, но жил дома, на родине, и всегда ощущал величайшую силу своего народа, его незримую поддержку, неисчерпаемую силу его духа. Да, он будет жить на чужбине, и в случае чего единственный выход — это крохотный револьвер, с которым он не разлучается ни днём ни ночью.

Но, чёрт возьми, Гольдринг будет жить! Долго и назло врагам. У него хватит сил держать себя так, чтобы гестаповские ищейки не напали на его след. Да, ему иногда до чувства физического отвращения противна эта роль барона фон Гольдринга. Когда-нибудь он расскажет об этом родным и друзьям, а сейчас надо молчать и ни на миг не забывать, кто он и для чего послан в логово врага. И всё-таки как ему трудно, как нестерпимо трудно! Артисты в театре могут отдыхать во время антракта, они имеют в своём распоряжении целый день, чтобы быть самими собой, а он должен играть роль постоянно, каждое мгновение, и играть как можно лучше. Не имея отдыха даже ночью. Ибо и ночью он должен быть настороже, следить за собой, чтобы не обмолвиться во сне каким-либо словом. А отдых ещё так далёк. Да и дождётся ли он окончания войны? Ходить так долго по краю пропасти и не сорваться.

Нет, прочь эти мысли! Он сейчас барон фон Гольдринг. А о чём может думать фон Гольдринг, да ещё барон? О партии в бридж, о развлечениях, что ждут его во Франции, о письме Лоры, которое он до сих пор не прочитал, а прочесть необходимо, так как оберст внимательно следит, чтобы переписка между Генрихом и Лорой не прерывалась.

Выехав за границу русской территории, эшелон двигался значительно быстрее, делая лишь коротенькие остановки на больших станциях. Это нарушило планы многих офицеров, которые рассчитывали хотя бы на краткосрочные отпуска в Берлине. Но приказ командования был суров — всем без исключения прибыть на место назначения своевременно.

На четвёртый день эшелон пересёк французскую границу и в тот же день вечером прибыл к месту назначения, в маленький французский городок.

Все следующее утро Генрих потратил на то, чтобы организовать канцелярию отдела 1-Ц. Зато во время обеда он уже мог доложить оберсту, что всё готово и завтра можно приступить к работе.

К его удивлению, оберст выслушал сообщение невнимательно, не проявил ни малейшего интереса к тем маленьким удобствам, которые так любил.

— Вам не нравится, герр оберст? — немного обиженно спросил Генрих.

— Это ни меня, ни тебя, мой мальчик, больше не касается! — торжественно проговорил Бертгольд.

— Я не понимаю…

— К сожалению, Генрих, нам придётся на некоторое время расстаться. Сегодня ночью получен приказ откомандировать меня в распоряжение Гиммлера. Я ещё не знаю, что буду делать, но во всяком случае сюда не вернусь. Очень возможно, что я останусь в Берлине.

На лице Генриха отразилось сожаление и даже растерянность. Отъезд оберста осложнял его положение. Кто знает, как сложатся его взаимоотношения с новым начальством? Бертгольд, очевидно, тоже был взволнован предстоящей разлукой.

— Не грусти, не грусти, мой мальчик! — растроганно сказал он. — Наши отношения на этом не оборвутся, заботу о тебе я считаю своей священной обязанностью и уже кое-что сделал. Если бы я точно знал о своём новом назначении, то, не колеблясь ни минуты, взял бы тебя с собой. Но сейчас это не так просто. Придётся ехать одному, а потом я вызову тебя. Но мне не хотелось бы, чтобы ты оставался тут. Есть слух, что наш корпус будет расформирован. Ты можешь попасть в какую-нибудь глушь. Мой старый приятель генерал Эверс, кстати, он тоже знал твоего отца, командует во Франции дивизией. Сегодня утром я говорил с ним по телефону, и он согласен взять тебя в свой штаб, тоже офицером по особым поручениям. Я, конечно, дал самую лучшую характеристику, он обещал всецело поддерживать тебя и не очень загружать работой. Здесь я тоже переговорил с кем следует, и сегодня вечером все необходимые документы будут оформлены. Тебе надо завтра, самое позднее послезавтра прибыть в штаб генерала Эверса. Я выеду в Берлин завтра в двенадцать дня. Отправив меня, ты тоже можешь двигаться.

— Вы ещё не сказали, куда именно я должен ехать?

— Дивизия Эверса расквартирована в различных населённых пунктах. Она охраняет военные объекты, а штаб её разместился в Сен-Реми. Это небольшой курортный городок на юге Франции. Но я должен предостеречь тебя. В последнее время во Франции стало неспокойно. Можешь себе представить, тут тоже появились партизаны, которые охотятся на немецких офицеров. Выстрелы из-за угла стали обычным явлением. Итак, будь осторожен и ещё раз осторожен.

— Мне очень грустно, герр оберст, расставаться с вами, вы пришлёте мне весточку о себе, когда получите назначение?

— Как можно скорее, я записал адрес штаба дивизии Эверса и немедленно напишу тебе, когда всё выяснится. А ты должен писать мне регулярно, сообщая о всех делах. Надеюсь, ты целиком оправдаешь ту характеристику, которую я дал генералу Эверсу.

— Вам не придётся краснеть за меня.

— И не забывай писать фрау Эльзе, помни, что она относится к тебе, как родная мать. Насколько я догадываюсь, Лорхен тоже ждёт твоих писем. Ведь я не ошибаюсь?

— О, неужели вы думаете, что я забуду свою священную обязанность?

— Теперь, кажется, все. Иди отдыхай. Я через полчаса начну сдавать дела, чтобы завтра, перед отъездом, быть свободным.

На следующий день, в двенадцать дня, Бертгольд выехал в Берлин, а Генрих прямо с вокзала на машине направился в Сен-Реми.

Моника идёт на уступку

Автострада напоминала красивую аллею, и Генрих приказал Эрвину убавить скорость, чтобы полюбоваться пейзажем. Он действительно был прекрасен. Равнина осталась позади, и теперь вдоль дороги тянулись покрытые зеленью холмы. Они становились всё выше, нагромождались друг на друга, словно огромные волны, бьющиеся о предгорья Альп.

Когда дорога начала петлять, Генрих предложил Эрвину сменить его у руля. Он полагался на свой опыт неплохого водителя и всё же часто вздрагивал от неожиданности видя, как автострада упирается в громадную скалу или гору. Но так казалось лишь издали. Подъехав ближе, Генрих замечал, что автострада и железнодорожное полотно, которое бежало рядом, исчезают в туннеле, чтобы мгновенно вынырнуть по ту сторону скалы или горы. После одного из поворотов дорога и железнодорожные рельсы побежали вдоль берега небольшой, но бурной горной речки, вместе с ней и извиваясь по долине. С северо-запада горы так близко подходили к берегу речки, что, казалось, вот-вот они преградят ей путь, и, обходя их, речка делала крутые повороты. Она бежала, словно живой движущийся путеводитель, и Генрих поворачивал руль вправо, влево, а автострада ложилась и ложилась под шины, словно не было ей конца.

Местечко Сен-Реми открылось Генриху совершенно неожиданно за одним из таких поворотов. Оно лежало в широком котловане, словно самой природой предназначенном для того, чтобы здесь поселились люди… Невысокие отроги гор, покрытые хвойными лесами, защищали равнину от ветра с северо-востока. С юго-запада вздымалось огромное горное плато. От самого берега речки вверх поднимались виноградники.

Автострада переходила в главную улицу города. По обеим её сторонам были расположены лучшие дома Сен-Реми и учреждения. Генриху недолго пришлось разыскивать штаб. На первый вопрос ему ответили, что генерал Эверс живёт в лучшей вилле города, а штаб дивизии разместился в самой большой гостинице «Европа».

Через пять минут Генрих уже стучал в дверь с табличкой «Адъютант командира дивизии гауптман Лютц».

— Войдите, — откликнулся приятный баритон.

Навстречу Генриху из-за письменного стола поднялся высокий худощавый офицер в чине гауптмана, очевидно, сам Лютц. Вся его фигура и особенно большие серые глаза говорили о том, что он крайне устал. Об утомлении, о каком-то равнодушии к своей особе свидетельствовала и достаточно небрежная причёска Лютца. Его густые тёмные волосы хоть и были зачёсаны на пробор, всё время рассыпались и падали на лоб, стоило гауптману сделать малейшее движение.

— Лейтенант фон Гольдринг, — представился Генрих.

Гауптман Лютц обошёл стол и сделал несколько шагов навстречу Генриху.

— Гауптман Лютц, адъютант командира дивизии, прошу садиться!

— Я назначен в штаб вашей дивизии, — начал было Генрих, но Лютц прервал его.

— О вашем назначении знаю, и именно сегодня мы ждали вас.

Лютц сел на своё место за столом, и Генрих протянул ему документы. Молча проглядев их, тот взял лишь назначение, остальное вернул Генриху.

— Очень рад, что вы приехали, барон! — приветливо произнёс Лютц и, засмеявшись, добавил, — Должен признаться, что рад из чисто эгоистических соображений. Надеюсь, вы меня немножко разгрузите. Дел много, и все приходится делать одному.

Держался гауптман просто и непринуждённо.

— Надеюсь стать хорошим помощником.

— К сожалению, моим помощником вы не будете. Вы назначены офицером по особым поручениям. Завтра будет приказ. Но поскольку я выполнял до сих пор и ваши обязанности, помимо своих адъютантских, то ваш приезд для меня действительно большое облегчение. Да и по работе нам с вами, герр лейтенант, придётся часто встречаться, и я надеюсь, что мы подружимся.

— У меня нет никаких сомнений в этом, герр гауптман.

— Вот и хорошо, а сейчас я покажу вам вашу квартиру. Я живу при штабе, мы тут занимаем два этажа. Несколько комнат отведено под жильё для офицеров, но сейчас свободных нет. На первом этаже расположился караул и находится наше офицерское казино. Итак, вам придётся жить в другой гостинице, она напротив «Европы». Я даже думаю, что там вам будет лучше, гостиница вполне приличная.

Комнаты, приготовленные для Генриха, находились на втором этаже гостиницы «Темпль». В первой, маленькой, стоял умывальник, диван, круглый столик и два стула. Вторая, большая, была меблирована значительно лучше. Широкая деревянная кровать, письменный стол, кресла, шкаф, большое зеркало, подставка для чемоданов. Генрих никак не ожидал такого комфорта и искренне поблагодарил гауптмана за его хлопоты.

— Отсюда вы можете полюбоваться городом.

Гауптман открыл дверь, и оба вышли на балкон.

— Действительно чудесный вид, — согласился Генрих.

— И удобный пункт для наблюдения за красивыми девушками.

Лютц указал глазами на соскочившую с велосипеда девушку. Она стояла на противоположной стороне улицы, ожидая, пока пройдут машины.

— Действительно очень красивая. Кто она?

Лютц улыбнулся.

— Ага, задело?! Это дочь хозяйки гостиницы, в которой вы живёте. Мадемуазель Моника.

— Красивая девушка, — задумчиво повторил Генрих.

— Не только, вы так думаете, барон. Все наши офицеры пробовали заигрывать с Моникой, и ни малейшего успеха! Она просто их не замечает. К счастью, не все так суровы. Здесь есть несколько милых девочек, с которыми я вас познакомлю.

— Я не очень люблю «милых девочек» мне больше по вкусу… ну, скажем, такие, как Моника. Впрочем, о здешних красавицах и их характерах мы поговорим как-нибудь на свободе. А теперь пора устраиваться.

Генрих перегнулся через перила балкона, окликнул денщика, который находился внизу у машины, и приказал ему вносить вещи.

— Хорошо, что вспомнил! При вас останется этот денщик или вам нужен другой?

— Нет, он уедет обратно с машиной.

— Тогда я сейчас же пришлю вам солдата. Это временно, пока вы сами не подыщете такого, который вам понравится. Я лично считаю, что денщика надо выбирать самому.

— Совершенно с вами согласен.

Вошёл Эрвин и внёс два больших чемодана.

— Вы, Эрвин, свободны. На рассвете поезжайте. А сегодня погуляйте и выпейте за моё здоровье. — Генрих протянул Эрвину стофранковую купюру.

— Если вы так будете бросаться деньгами, то избалуете вашего нового денщика, — заметил Лютц, когда Эрвин ушёл.

— Я это делаю из практических соображений. Он сегодня выпьет в кабаре и станет рассказывать солдатам о моей щедрости. После этого они будут набиваться мне в денщики.

— И вы возьмёте самого настойчивого.

— Совсем наоборот, но у меня будет большой выбор. Хочется, знаете, иметь рядом с собой порядочного человека.

Лютц рассмеялся. Генрих тоже улыбнулся, но как-то вяло, уголками губ, и Лютца поразило выражение то ли усталости, то ли печали, отразившееся на лице лейтенанта. Пожимая гауптману руку, Генрих на минуту задержал её:

— Где вы сегодня ужинаете, герр гауптман?

— Обедаем мы все вместе, в казино. Этого требует генерал. А завтракаем и ужинаем где придётся.

— Тогда разрешите пригласить вас поужинать сегодня со мной.

— Очень признателен, охотно принимаю приглашение, поклонился Лютц.

— Тогда ровно в девять я зайду за вами.

Оставшись один, Генрих начал устраиваться. Скоро все вещи были разложены и развешаны в шкафу.

С дороги очень хотелось помыться. Денщик, присланный Лютцем, быстро все устроил: согрел ванну, приготовил постель, и Генриху осталось лишь помыться и лечь отдохнуть.

Отдав новому денщику несколько мелких распоряжений, в том числе приказав обязательно купить два словаря — французско-немецкий и немецко-французский, Генрих неожиданно для самого себя быстро уснул. Проснулся он лишь часов в восемь. Все его поручения были выполнены. Вещи хорошо вычищены и отутюжены — белокурый, с большими ушами Фриц Зеллер оказался исправным денщиком.

Хотелось ещё немного понежиться в кровати или совсем не вставать до утра. Генрих очень устал. Но воспоминание об ужине с Лютцем, о необходимости ещё до встречи с генералом ознакомиться с местной обстановкой заставляло спешить.

Через четверть часа Генрих уже входил в небольшой, но уютный и хорошо меблированный ресторан гостиницы «Темпль». Зал в это время был пуст. И только возле огромного буфета, занимавшего чуть ли не половину левой стены, спиной к выходу, стояла какая-то полная женщина. «Верно, хозяйка гостиницы», — промелькнуло в голове Генриха. Впрочем, его внимание привлекла не она. Нарочно замедляя шаг, Генрих внимательно приглядывался к девушке, которая о чём-то горячо с ней разговаривала. Это была та велосипедистка, на которую обратил его внимание Лютц.

Тогда, на балконе, Генрих согласился с гауптманом, что Моника действительно очень красива, но теперь это определение показалось ему шаблонным и даже обидным для девушки. Что-то большее, нежели красота, было в её лице и всей стройной фигурке. Генрих сразу даже не понял, чем она так поразила его. Лучистым ли взглядом огромных чёрных глаз, разлётом ли бровей на высоком, словно вылепленном лбу. Или, может быть, этими волнистыми чёрными волосами, которые так мягко обрамляли нежный овал лица. Нос у Моники неправильной формы, но как гармонично он переходит в линию губ, подбородка… Да, да, гармония, именно гармония всех черт, цвета глаз, волос, длинных, чуть загнутых ресниц придают лицу девушки нечто неповторимое, чарующее. Вежливо поклонившись обеим, Генрих обратился к старшей.

— Мадам говорит по-немецки?

— Немного. Вы, верно, барон Гольдринг, мсье Лютц предупредил о вашем приезде. И я рада, что именно в моей гостинице остановился такой постоялец.

На лице хозяйки гостиницы появилась стандартная, любезная улыбка — неотъемлемое свойство людей, которым в силу своей профессии приходится прислуживать другим.

Моника глядела куда-то мимо Генриха. Её лицо, такое оживлённое за минуту перед тем, стало замкнутым, неприветливым.

— Я хотел бы, мадам, заказать ужин на две персоны к девяти часам.

— О, пожалуйста! — проговорила хозяйка. — Что бы вы хотели заказать?

— Форель, курицу по-французски с картофельным гарниром и салат.

— Сейчас очень трудно с продуктами, но для своих постояльцев… Ужин приготовить в отдельном кабинете?

— Да, а сейчас я попросил бы вас прислать мне в комнату бутылку бордо, коньяка, две бутылки фруктового ликёра и бутылку шоколадного.

Генрих положил на стойку деньги.

— Сдачи не надо! — бросил он небрежно и, взяв прейскурант, написанный по-немецки, начал его просматривать.

— Ведь Лютц сказал, что этот барон очень богат, — долетела до него фраза, сказанная вполголоса по-французски.

— Успел награбить! — сердито бросила Моника.

— Придержи язык, Моника!

— Он всё равно стоит как чурбан, ничего не понимает.

— Отнеси ему заказанное, — приказала мадам.

Генрих, пряча улыбку, положил на стойку прейскурант и пошёл к себе. Не прошло и пяти минут, как в дверь постучали и в номер вошла Моника, неся на подносе бутылки с вином. Поставив их на стол, она молча направилась к двери.

— Одну минуту, мадемуазель!

Моника остановилась у самой двери и ждала.

— Вы говорите по-немецки? — спросил Генрих.

— Говорю, но очень редко, потому что не люблю ни языка, ни… — Девушка замолчала.

— … ни самих немцев, — закончил за неё Генрих.

Моника молчала.

— А вы храбрая! И всё же я не советую говорить такие вещи немецким офицерам.

— Каждый свободен в своих вкусах. Мне, например, больше нравится русский язык. Он такой мелодичный!

— Я имел возможность его слышать — ведь я прибыл с Восточного фронта.

— С Восточного фронта? — В глазах Моники Генрих увидел нескрываемое любопытство.

— И могу вас уверить, что русские женщины не говорят немецким офицерам таких вещей, как вы.

— Они молча терпят оскорбления?

— Нет, они стреляют. Стреляют в тех, кого считают своими врагами, — по-французски ответил Генрих.

Глаза Моники широко раскрылись. С минуту она оторопело смотрела на Генриха, шевеля губами, словно хотела что-то ответить, но вошёл денщик, и девушка ушла.

Ровно в девять Генрих был в кабинете Лютца. Тот ещё работал.

— Герр гауптман, неужели так много дел? Ведь уже девять! А вы все работаете.

— Я поджидал вас и, чтобы не сидеть сложа руки, кое-что подготовил на завтра, — пояснил Лютц, закрывая папку с бумагами. — А как вы устроились, барон?

— Неплохо. Уже познакомился с хозяйкой и её дочкой.

— И Моника успела вам надерзить?

— Было немного, но мне кажется, что в конце концов мы с нею поймём друг друга.

— Вон как! — искренне удивился Лютц. — Ну, когда вам посчастливится наладить отношения с Моникой, вам будут завидовать все офицеры и сочтут великим дипломатом.

Вскоре оба сидели в уютном кабинете и ужинали. Хозяйка ресторана, мадам Тарваль, прислала к столу по-настоящему хорошее вино, да и ужин был приготовлен отлично, гауптман ел с большим аппетитом. Когда подали жареную форель, Лютц, поражённый, воскликнул:

— О, я вижу, что вы завоевали если не симпатию Моники, то симпатию мадам Тарваль. С первого дня знакомства она уже начала угощать вас такими блюдами.

После ужина Генрих заказал ещё бутылку коньяка и коробку сигар.

— Так, говорите, работы будет много? — спросил он, пригубив рюмку.

— Раньше было легче, — вздохнул Лютц. — Когда дивизия стояла компактно, штаб размещался в Экслебенце, и работы было куда меньше.

— А чем вызвана смена расположения дивизии? — поинтересовался Генрих.

— Видите ли, вначале французы вели себя тихо, спокойно. Но после нашего поражения под Москвой они подняли голову. Появились так называемые маки, стреляют они в большинстве случаев из-за угла и преимущественно в офицеров. Случается, что взрывают железнодорожные линии, мосты, а то и военные объекты. Части СС и полиция одни уже не в силах справиться с ними. Поэтому охрана военных объектов поручена нашей дивизии. Вот и вышло, что нашу дивизию пришлось разбросать в разных пунктах на протяжении девяноста километров от Сен-Мишеля до самого Шамбери.

— А маки после этого притихли?

— Наоборот. Они ещё больше активизировались. Дело усложняется тем, что им помогает население. Две недели назад отряд маки совершил нападение на лагерь русских пленных. Маки перебили охрану, которая, к слову сказать, вела себя чересчур беспечно, и несколько сот русских ушли с ними в горы. Погоня не дала никаких результатов. И вот за несколько дней до вашего приезда маки, уже вместе с русскими совершили нападение на автоколонну с боеприпасами. Теперь они чудесно вооружены нашим же оружием.

— Я надеялся, что отдохну здесь после Восточного фронта, а выходит, как говорят русские, попал из огня да в полымя.

Гауптман начал подробно рассказывать о недавней операции карательного отряда против партизан. Генрих внимательно слушал, не забывая следить, чтобы рюмка Лютца не оставалась пустой. Вскоре гауптман был изрядно навеселе.

А пока Гольдринг и Лютц ужинали в уютном номере ресторана «Темпль», Моника мчалась на велосипеде к небольшому селу Понтемафре, вблизи которого стояла электростанция, снабжавшая энергией расположенные вокруг населённые пункты. Четыре километра по асфальтированной дороге Моника проехала за какие-нибудь четверть часа.

— Мне надо видеть Франсуа, я привезла ему ужин, обратилась она к знакомому слесарю.

— Для вас, мадемуазель Моника, достану его из-под земли, эх, счастливый этот Франсуа! — прибавил тот с откровенной завистью. — Такая красавица сама приезжает к нему на свидание.

И этот слесарь, и все на электростанции были уверены, что Моника невеста Франсуа, чего ни он, ни девушка не опровергали.

Наоборот, чтобы подчеркнуть близость с молодым рабочим, Моника нарочно при всех протянула Франсуа маленький узелок с ужином. Франсуа отвёл девушку в глубь двора и, присев на доски, развязал узелок. Издали они действительно напоминали влюблённых. Но если бы кто-нибудь подслушал их разговор, он был бы очень удивлён: то, о чём говорили эта красивая девушка и высокий, худой, очень подвижный человек с коротко остриженными волосами, никак не напоминало тех милых глупостей, которыми обычно забавляются влюблённые.

— Что случилось, Моника? — встревожено спросил Франсуа, принимаясь за ужин.

Моника рассказала о своей сегодняшней встрече с Гольдрингом и слово в слово передала разговор. Франсуа задумался.

— Очевидно, это провокация, — тихо бросил он, — и достаточно неудачная. По молодости этот барон, верно, ещё не научился держать язык за зубами. Но по всему видно, что он будет играть значительную роль в штабе, иначе ему загодя не готовили бы квартиру. Итак, Моника, придётся тебе…

Увидев, как омрачилось лицо девушки, Франсуа тихо рассмеялся.

— Ну, ну, веселее, я ещё ничего не сказал, а ты уже нахмурилась. Да не сердись ты! От этого появляются морщинки, и ты преждевременно состаришься. Ну, ну, не злись, а то возьму и поцелую — ведь я твой жених.

— Ой, Франсуа, ты просто невозможен, и подумать только — тебе поручено такое серьёзное дело.

— А быть серьёзным отнюдь не означает ходить с похоронным видом, моя крошка. Там, где шутка, там и хорошее настроение. А ты понимаешь, что значит хорошее настроение даже при плохой игре? А у нас с тобой игра очень плохая, потому что мы не знаем, что замышляют эти зелёные жабы. Вот зачем тебе и надо этого болтливого барончика…

— Франсуа…

— Вот опять рассердилась. Поверь мне, я ничего зазорного не советую. Просто надо тебе завязать с ним знакомство, какая же ты женщина, если не обведёшь его вокруг пальца? Ты подумай, какой удобный случай. Офицер живёт в гостинице твоей матери — раз, безусловно, будет работать в штабе — два, не очень умеет держать язык за зубами три, ежедневно встречается с красивой девушкой — четыре. И что требуется от этой девушки? Иногда улыбнуться, вот так опустить ресницы, поменьше болтать самой, побольше слушать, и мы будем знать всё, что делается в штабе. А ты понимаешь, что это для нас значит?

— Но он какой-то… Ну, не такой, как они все. Не пристаёт, не сует в руки подарков, даже ни одного комплимента не сказал, глядит совершенно равнодушно…

— Но это уже зависит от тебя.

— А если он пригласит меня поужинать или пойти в кино?

— Конечно, иди. Подвыпив, мы все, грешные, становимся болтливы.

— Ага! А потом меня остригут, как маки стригут всех девушек, которые водятся с гитлеровцами.

— Пусть это тебя не тревожит. До тех пор, пока сама не отрежешь кому-либо на память локон, ни один волосок не упадёт с твоей головы. Итак, договорились? Повторяю, это очень важно. И чтоб никто, даже родная мать, не знал об этом поручении и о том, что тебе удастся выудить у барона.

Моника вздохнула.

— Если это нужно…

— Очень нужно, — уже совершенно серьёзно сказал Франсуа. — Этим ты поможешь всем нам, в том числе твоему брату. Кстати, ты, возможно, скоро увидишь Жана.

— Когда? — обрадовалась Моника.

— Я извещу тебя об этом. Вероятно, тут, на электростанции. К счастью, немцы не интересуются нами, поскольку они не пользуются энергией этой станции. Но без особой нужды всё же сюда не приезжай. Хотя все думают, что ты моя невеста, но осторожность не помешает. Да и не нужно, чтобы немцы часто видели тебя на этой дороге.

Моника и Франсуа поднялись и пошли к выходу. К Франсуа снова вернулось его обычное шутливое настроение.

— Ну, бросься же мне на шею, чтобы все видели, что тебе тяжело разлучаться с женихом, — дразнил он девушку, — или хоть платочком вытри глаза!

Моника рассмеялась, лукавые огоньки блеснули в её глазах. Неожиданно прижавшись к Франсуа, она чмокнула его в щеку. Тот покраснел и растерянно потёр затылок.

— Я вижу, моё учение пошло тебе на пользу? — чуть смущённо произнёс он.

— А я вижу, ты совсем не такой опытный и храбрый с девушками, как на словах! — смеясь крикнула ему Моника уже от ворот.

Когда Генрих выводил из ресторана совсем опьяневшего Лютца, Моника была дома и, лёжа в постели, думала о только что полученном неприятном задании.

На следующее утро ровно в девять Генрих пришёл в штаб. Вид у Лютца был такой, словно он первый день поднялся после тяжёлой болезни.

— Верно, я перехватил вчера? Голова тяжёлая, не держится, — пожаловался гауптман и растрепал свои и без того не очень аккуратно зачёсанные волосы.

До прихода командира дивизии Лютц успел ознакомить нового коллегу с делами.

По дороге в свой кабинет генерал Эверс остановился в комнате адъютанта. Несмотря на преклонный возраст, это был ещё стройный человек с выхоленным продолговатым лицом. Тяжёлые веки и набрякшие под серыми глазами мешки придавали ему значительно более суровый вид, чем это было на самом деле.

— Что нового, Лютц? — обратился он к адъютанту.

— Нового? Новый офицер по особым поручениям, — попробовал пошутить Лютц.

Генерал Эверс повернулся к Генриху.

— Лейтенант фон Гольдринг!

— А-а, мне вас рекомендовал оберст Бертгольд, мой давний друг. Прошу в кабинет!

В кабинете генерала на маленьком столике, придвинутом к письменному, стояло несколько бутылок с минеральной водой. Генерал налил один бокал и поставил его перед собой.

— Вас не угощаю этой горько-солёной гадостью. Но я вынужден пить — печень! Впрочем, вас, молодых, такие вещи не интересуют… Ну, как там оберст? Ещё не известно, какое назначение он получил?

— Он думает, что останется в Берлине.

— О, тогда Бертгольда можно поздравить! При поддержке Гиммлера он далеко пойдёт. Вам повезло, лейтенант! Ведь не каждый имеет такого покровителя, как Бертгольд. Он даже сказал мне, что считает вас своим сыном…

— Герр Бертгольд был очень ласков со мной. Он дружил с моим отцом и действительно встретил меня, как сына.

— Да, да, Бертгольд рассказал мне вашу историю. Очень романтично! Я, кстати, тоже знал Зигфрида фон Гольдринга и был с ним в приятельских отношениях. Меня очень огорчила его преждевременная смерть, но вы можете гордиться ею. Это была смерть на посту, настоящая смерть солдата!

— А как вы думаете использовать меня, герр генерал?

— Вы будете работать у меня как офицер по особым поручениям. Придётся много ездить, но вы, как человек молодой, вероятно, любите путешествия.

— Лишь тогда, когда они не мешают как можно лучше выполнить данное мне поручение. О собственных желаниях во время войны приходится забывать.

— Очень разумный взгляд на вещи! — генерал отпил глоток воды и, перейдя с интимного тона разговора на деловой, прибавил: — Задания будете получать непосредственно от меня или через Лютца. Надеюсь, вы уже познакомились с ним?

— Так точно, герр генерал, и он произвёл на меня впечатление прекрасного офицера.

— Я рад, что у вас сложилось такое мнение. Ведь вам часто придётся работать вместе… Ну, лейтенант, мы ещё встретимся с вами во время обеда в казино, и потому я не прощаюсь.

— Как принял вас генерал? — спросил Лютц, когда Генрих вышел из кабинета Эверса.

— Довольно приветливо. Предупредил, что нам с вами часто придётся работать вместе, и остался доволен тем, что вы произвели на меня прекрасное впечатление,

— Очень благодарен, барон.

— Генерал говорил, что заданиям я буду получать непосредственно от него или через вас. Что именно я должен делать сегодня?

— Пока отдохнуть и осмотреть город. Я сегодня сам не в форме, а если возникнет что-либо срочное, я вам сообщу. Нужно, чтобы денщик знал, где вас искать. И не опаздывайте к обеду — генерал этого не любит. Обедаем в казино ровно в час.

— А ужинаем вдвоём, там, где и вчера, — прибавил Генрих.

— Боюсь, что это слишком дорого, — заколебался Лютц.

— Не беспокойтесь о таких мелочах, герр гауптман! — небрежно бросил Генрих и вышел.

Знакомство с городом не заняло много времени. Генрих не ошибся вчера, когда отметил про себя, что главная улица Сен-Реми проходит по автомагистрали. Здесь были сосредоточены гостиницы, виллы, кинотеатр, магазины, мэрия. Все остальные улочки, отходившие от этой главной артерии, были достаточно грязными, извилистыми и такими узенькими, что на них не могли разъехаться даже две машины. Немного побродив по городку, Генрих вернулся в гостиницу и до обеда успел поработать со словарём. Ему хотелось поскорее обновить свои знания французского языка. За несколько минут до часу Генрих был в казино.

Там уже собралось человек тридцать штабных офицеров. Они прохаживались по залу вокруг длинного, накрытого белой скатертью стола. На нём стояли приборы, и две официантки расставляли большие суповые миски с разливными ложками. Генрих заметил на себе несколько любопытных взглядов. Очевидно, на присутствующих произвело впечатление то, что на нём был новенький мундир из дорогого материала, из которого шьют только парадную форму.

Все вытянулись, когда вошёл генерал. Эверс направился к месту во главе стола, но не сел, а стал за своим стулом. Офицеры также встали возле отведённых им мест. Эверс пальцем поманил Гольдринга, рукой указал ему на стул по правую руку от себя.

— Господа офицеры, — обратился генерал к присутствующим, — разрешите представить вам нового офицера нашего штаба, лейтенанта барона фон Гольдринга.

Генрих поклонился, присутствующим.

— Он будет работать моим офицером по особым поручениям. До сих пор лейтенант фон Гольдринг был офицером по особым поручениям при начальнике отдела 1-Ц штаба корпуса, которым командовал генерал Иордан.

Кое-кто из офицеров с уважением взглянул на Генриха.

— Ближе вы познакомитесь в процессе работы.

Генерал сел. Вслед за ним сели и офицеры. Генерал налил себе супу, и все по очереди взялись за разливательные ложки. Генриху было очень смешно наблюдать, как все присутствующие подражали своему начальнику. Обед длился долго.

Наконец генерал поднялся. Поднялись и офицеры. Генрих с облегчением вздохнул.

— После обеда я вам нужен? — спросил он Лютца, когда они вышли из казино.

— Знаете, давайте начнём с завтрашнего дня, как-то ни к чему не лежит душа. Да и у генерала болит печень, он будет сидеть у себя на вилле.

— Тогда до девяти! Если я не найду вас в штабе — приходите прямо в мою комнату.

В вестибюле гостиницы Генрих столкнулся с Моникой.

— Здравствуйте, мадемуазель, — поздоровался он с девушкой довольно холодно.

К его удивлению, Моника улыбнулась.

— Здравствуйте, барон.

— А вы умеете улыбаться? — с притворным удивлением спросил Генрих.

— Я, кажется, живое существо, что ж тут странного?

— В вашей литературе есть чудесный роман, который вы, конечно, читали. «Человек, который смеётся». Ну, а вас здесь называют «девушка, которая не смеётся». Наши офицеры рассказывали мне, что вы ни разу им не улыбнулись.

— Улыбаться им?

— Выходит, вы сделали для меня исключение?

Моника, верно, вспомнила поручение, данное ей Франсуа, и прикусила губу, чтобы удержаться от резкого ответа. Но всё-таки не выдержала:

— Вы чересчур высокого мнения о себе, барон, я отнеслась к вам более приветливо, потому что вы показались мне более культурным человеком, чем ваши коллеги.

— Вы с предубеждением относитесь к нам, немецким офицерам, и потому меряете всех одной меркой.

Моника глубоко вздохнула и опустила ресницы. Верно, пряча гневный блеск глаз.

— Война есть война, мадемуазель. Не вы и не я её начали, — миролюбиво произнёс Генрих.

Девушка не ответила, но и не ушла. У Генриха вдруг мелькнула смелая мысль.

— Мадемуазель Моника, вы не сочтёте меня чересчур надоедливым, если я осмелюсь попросить вас оказать мне одну небольшую любезность?

— Вряд ли я чем-нибудь смогу вам помочь.

— О, я уверен, что сможете. Ведь вы говорите по-немецки, и вам нетрудно будет помочь мне изучить французский язык.

— У вас для допросов есть переводчики.

— Неужели вы думаете, мадемуазель… ведь я не эсэсовец, а обычный офицер, которого призвали в армию. Ещё до войны я начал изучать ваш прекрасный язык, мадемуазель. А теперь, когда представилась такая блестящая возможность…

— Блестящая для вас, барон, но очень печальная для нас, французов… Хотя… — Моника тряхнула головой, и её волнистые волосы рассыпались. — Я верю, что Франция ещё будет великой державой.

— Я тоже верю в это, мадемуазель! Разве можно надолго покорить свободолюбивый народ, народ с такой славной историей?

Губы девушки совсем по-детски полуоткрылись от удивления. Генрих сделал вид, что не замечает впечатления, которое произвели его слова.

— Так вы согласны помочь мне?

— Изучить язык не так просто, — уклонилась от прямого ответа Моника. — Для этого, кроме словарей и учебника, требуются способности ученика и учительницы. Мне кажется, вы могли бы найти лучшую помощницу, чем я.

— Нет, нет, я все хорошо обдумал, и именно на вас возлагаю большие надежды. Учтите, что у меня мало свободного времени, и то, что я живу в вашей гостинице, облегчает дело. Вы будете давать мне уроки тогда, когда ваши и мои свободные часы будут совпадать. Не забывайте, что этим вы не только оказываете услугу мне, а и… как бы это сказать… разрушаете преграды, отделяющие один народ от другого. Когда человек изучает какой-нибудь чужой язык, он невольно проникается духом этого народа. Ведь так? Начинает лучше понимать его культуру, стремления, желания… Я всё это изложил вам достаточно неуклюже, путано, но искренне.

— Ну, хорошо, — наконец согласилась Моника. — Но ведь надо иметь словари, учебники.

— Все это я уже приобрёл. И если у вас сейчас есть время, я бы попросил взглянуть на них. Возможно, придётся купить другие.

Моника заколебалась. Понимая причину её нерешительности, Генрих поспешил заверить:

— Честным словом я гарантирую вам полную безопасность.

Чуть покраснев, девушка поднялась по лестнице, ведущей во второй этаж, где находилась комната Генриха. Пропустив Монику вперёд, Генрих на минуту задержался в прихожей.

— Фриц, — сказал он тихонько денщику, — вот тебе деньги, сбегай, купи самых лучших конфет и фруктов.

Когда Генрих вошёл в комнату, Моника уже сидела у стола и просматривала словари.

— Как вы думаете, пригодятся?

— Я считаю, что словари неплохие. Тут есть грамматические правила, а в конце — готовые, наиболее ходкие фразы. Очень удобно для туристов и завоевателей.

— Вы жестоки, мадемуазель! Впрочем, мне как ученику это пойдёт на пользу. Что же касается этих ходких фраз, то я их усвоил настолько, что хорошо понял сказанное вами матери при первом нашем знакомстве.

— Неужели мои слова были настолько значительны, что вы их запомнили?

— Достаточно обидны, чтобы не забыть. Вы утверждали, что я много награбил.

Моника густо покраснела.

— Я не знала, что вы понимаете по-французски, — сказала она оправдываясь. — Поэтому не ждите, чтобы я попросила у вас прощения.

— Я жду лишь одного, чтобы вы сказали мне, когда мы сможем начать наши уроки. Конечно, я должен вначале согласовать это с вашей уважаемой матерью, мадам Тарваль.

— С мамой я сама всё улажу. А начнём… — Моника задумалась — Ну, хотя бы завтра, — сказала она решительно и, холодно кивнув головой, вышла.

Личностью Генриха интересуется гестапо

— Для вас срочное задание от генерала, Гольдринг, сказал Лютц. — Нужно подыскать удобное место, чтобы провести пробную стрельбу из миномётов. Длина площади должна быть не менее шестисот метров, ширина — двухсот. Желательно, чтобы местность не была покрыта растительностью и чтобы не надо было выставлять сторожевые посты.

— А трава не помешает?

— Сориентируйтесь на месте. Будет проводиться испытание новых зажигательных мин. Я думаю, — продолжал Лютц подойдя к настольной карте, — вот тут, на северо-запад от Сен-Реми, есть плато, которое может нас устроить. Осмотрите его. Сделайте это после обеда. Ехать придётся верхом, машина там не пройдёт. Возьмите двух солдат из комендантской роты и обязательно захватите с собой автомат.

— Мой новый шестнадцатизарядный пистолет не хуже автомата.

— Будьте осторожны — есть данные, что партизаны бродят по окраинам города.

— Немедленно же выезжаю, герр гауптман.

Захватив оружие, Генрих через четверть часа уже ехал к плато в сопровождении солдата-коновода, вооружённого автоматом.

Километров через пять дорога кончилась, и дальше к плато вела лишь узенькая тропочка, круто взбиравшаяся вверх. Лошади стали пятиться, испугавшись крутизны.

— Оставайся с лошадьми и жди меня, — приказал лейтенант коноводу.

Бросив ему повод, Генрих начал карабкаться по тропинке вверх и вскоре оказался на плато. Оно действительно было большим — с километр в длину и метров четыреста в ширину — и упиралось в подножье высокой скалы. Никакой растительности, кроме травы, здесь не было, лишь справа, на самом краешке этого природой созданного полигона, росло несколько развесистых деревьев. Генрих пересёк плато и подошёл к скале. Вся площадь вокруг была покрыта большими каменными глыбами.

«Именно то, что нужно», — подумал Генрих и двинулся дальше, чтобы обойти всю площадку. Когда он повернул от скалы направо и очутился под деревьями, до него донеслись голоса. Оглянувшись, Генрих увидел на противоположной стороне плато двух одетых в штатское французов, которые только что вышли из-за скалы. У одного из них, старшего, на шее висел немецкий автомат. У другого оружия не было. Они шли в направлении виноградника, громко разговаривая.

Мысль о том, что он попал в критическое положение, молнией промелькнула в голове Генриха. Что же теперь делать? Его автоматический пистолет действует безотказно, а эти двое идут беззаботно, даже не оглядываясь вокруг. Подпустить ближе и стрелять, пока они его не увидели? Но ведь это не враги! Это друзья, которые так же, как и он, борются с врагом, с его и своим врагом. Выйти им навстречу и миром покончить дело? Но ведь он и слова сказать не успеет! Достаточно партизанам увидеть его мундир, и они начнут стрелять. Спрятаться за деревом? Но его все равно здесь заметят — ведь партизаны идут к виноградникам, которые начинаются сразу за деревьями.

Притаившись за стволом, Генрих крепко сжал свой пистолет и не сводил глаз с тех двоих. Они приближались. Когда партизаны были от него метрах в шести, он вдруг выскочил из-за укрытия и громко, даже слишком громко от волнения, крикнул:

— Олюмэ!

Ещё не вполне поняв, что произошло, партизаны остановились и, увидев направленный на них пистолет, медленно подняли руки.

Заметив, что младший из партизан сделал чуть заметное движение, Генрих достал левой рукой ещё один пистолет и сурово напомнил:

— Руки не опускать!

Партизаны, словно зачарованные, глядели на дула пистолетов.

— Если вы будете слушаться, я гарантирую вам не только жизнь, но и свободу, — резко меняя тон, сказал Генрих.

— Врёт! — зло бросил пожилой партизан.

— У вас есть шанс уйти отсюда. Только имейте в виду: если вы попытаетесь опустить руку или прикоснуться к оружию — я буду стрелять. А стреляю я так, что после этого вашим родственникам останется лишь поминать ваши души.

Старший партизан вопросительно поглядел на молодого.

— Как только мы повернёмся к нему спинами, он перестреляет нас, — сердито бросил тот.

— А что мешает мне сейчас застрелить вас, когда у меня в руках два пистолета? Стоит мне только нажать курки — и вы оба на том свете… Разговоры здесь излишни. Но один совет: у партизан оружие должно быть в руках, а не в карманах, а вы ведёте себя, как на курорте, тоже вояки называется! Ну, хватит разговоров. Турнэ ву! Бегом.

Юноша повернулся и медленно пошёл. За ним двинулся и старший. Вначале они шли тихо, очевидно все ещё ожидая пули в спину, но постепенно шаг их убыстрялся, потом они побежали, время от времени оглядываясь.

Генрих тоже направился к спуску с плато. Партизаны уже добежали до скалы и теперь внимательно следили за тем, что делает этот странный немецкий офицер. Гольдринг приветливо помахал рукой своим недавним пленникам и начал быстро спускаться с плато.

Когда партизаны добежали до скалы, Генрих уже был далеко. Маки увидели лишь двух всадников, галопом мчавшихся по дороге в город.

— Ты что-нибудь понимаешь? — удивлённо спросил молодой старшего.

— Ничего.

Ничего не поняла и старая крестьянка, которая из виноградника тайком наблюдала всю эту сцену.

Присев в кустах, она чуть не умерла от страха, когда увидела, что Жана Тарваля и Пьера Корвиля задержал немецкий офицер. Она даже закрыла уши, чтобы не слышать выстрела. Но ни один выстрел не прозвучал. Вместо этого до неё донеслись обрывки очень странного разговора, который совсем сбил её с толку.

Не прошло и получаса, как весёлый и возбуждённый Генрих уже докладывал гауптману о великолепной площадке, которую разыскал для испытания новых миномётов.

— А когда именно будут происходить испытания? — спросил он Лютца.

— В ближайшие дни. Наш генерал — член приёмной комиссии. Срок зависит от него. Я думаю, что откладывать он не станет. Тем более, что и миномёты и мины к ним изготовляются тут же.

— Ну, тут вы, наверно, ошибаетесь. В окрестностях Сен-Реми я не видел ни одного пригодного для этого предприятия.

Лютц улыбнулся.

— А по дороге к площадке вы не заметили маленького заводика, справа от шоссе?

— Километрах в полутора?

— Да. Это как раз он.

— Никогда не поверю! Даже заводом его не назовёшь. Какая-то кустарная мастерская.

— Это снаружи. Снаружи действительно нет ничего похожего да большой военный завод, потому что… — Лютц остановился, желая усилить эффект своих слов, — …потому что завод спрятан под землёй! Там работает более тысячи пленных — русских, французов, поляков, чехов, одним словом, людей, которые никогда уже не увидят солнца. Под землёй они работают, едят, спят и даже умирают. Их и хоронят под землёй.

— Хитро продумано! — вырвалось у Генриха.

Он действительно был поражён неожиданным и таким интересным для него сообщением. Надо немедленно дать знать своему командованию.

— Когда я говорю, что их там хоронят, это не значит, что существует подземное кладбище. Трупы умерших сжигают, а пепел по дешёвке продают местным крестьянам как удобрение для полей. Конечно, о происхождении этого удобрения покупатели ничего не знают. Как видите, утилизация полная, — криво улыбнувшись, закончил Лютц.

Генрих не мог не заметить, что последние слова гауптман произнёс с горькой иронией.

Прозвучал звонок.

— Меня вызывает генерал. Возможно, ненадолго. Если хотите, подождите здесь.

— Нет, я пойду умоюсь, а то запылился во время поездки. Встретимся в казино.

Генерал был не один. Напротив него сидел руководитель службы СС майор Миллер.

Адъютант очень не любил этого самоуверенного, нахального гестаповца и был неприятно удивлён, увидав его в штабе… Очевидно, Миллер прошёл к Эверсу, когда он, Лютц, куда-то отлучился.

— Лютц, — начал генерал, указывая на кресло рядом с Миллером. — Майор пришёл по делу, и я хочу, чтобы вы приняли участие в обсуждении. Господина Миллера интересует, что вы думаете о нашем новом офицере по особым поручениям лейтенанте фон Гольдринге?

Лютц удивлённо взглянул на генерала, потом перевёл взгляд на Миллера. Какая всё-таки отвратительная рожа. Особенно этот заострённый нос и подбородок, делающие майора похожим на борзую. А маленькие, круглые глаза сверлят собеседника, словно буравчики.

— Я знаком с лейтенантом Гольдрингом с первого дня его пребывания у нас в штабе. И могу сказать одно — это культурный, способный и совершенно благонадёжный офицер.

— Как видите, Миллер, мнение моего адъютанта совпадает с моим, — проговорил Эверс.

— Я тоже, герр генерал, не сомневался в благонадёжности барона фон Гольдринга, но мы получили сигнал, Миллер многозначительно поднял палец, — какой именно, я не могу сказать. Кроме того, в наши обязанности входит — и вы это хорошо знаете — проверка каждого нового офицера, получающего доступ к секретным документам. Именно потому я и обратился к вам, герр генерал. Вы должны помочь мне в этом.

— Но имейте в виду, Миллер, что речь идёт не о каком-то неизвестном человеке, а о бароне фон Гольдринге, которого оберст Бертгольд знает с детства! Об этом он говорил мне лично. А сам оберст Бертгольд — друг райхминистра Гиммлера. К тому же теперь оберст Бертгольд работает в Берлине, при штаб-квартире господина Гиммлера! Представьте себе, Миллер, что об этой проверке узнает Бертгольд?

— Но мы имеем указания проверять абсолютно всех! И вчера, к сожалению, не зная подробной биографии лейтенанта фон Гольдринга, я звонил по поводу полученного нами сигнала — о, теперь я уверен, что это глупость! — своему шефу и получил от него строжайшее указание немедленно произвести проверку. Уверяю вас, Гольдринг о ней не узнает.

— Но какое ко всему этому отношение имеем мы? — чуть-чуть раздражённо спросил Эверс.

— Нам нужна ваша помощь, — пояснил Миллер. — Необходимо, чтобы вы послали барона в Лион. Это поможет осуществить разработанный нами план. Лучше всего послать Гольдринга с пакетом в штаб корпуса. Остальное мы берём на себя. О последствиях проверки я сообщу вам лично. Надеюсь, вы поможете, герр генерал, и уверяю вас, что об этом никто не узнает.

— Ладно, — согласился Эверс. — Но больше ничего от нас не требуйте. Когда именно послать барона?

— Сегодня. Поезд отходит в шестнадцать сорок.

— Надеюсь, майор, вы больше не будете беспокоить нас вопросами, касающимися моего офицера?

— Признаться, меня самого волнует эта история после того, что вы мне сообщили о взаимоотношениях фон Гольдринга с Бертгольдом. Но отступать уже поздно, поскольку я получил самое категорическое распоряжение и даже согласовал с шефом план этой маленькой операции. Итак, мы обо всём договорились! До свидания. Миллер поклонился и вышел из кабинета.

— Не нравится мне эта затея, гауптман, — сердито заметил Эверс, когда за Миллером закрылась дверь. — Но и отказаться мы не имеем права. Во всяком случае надо, чтобы Гольдринг не узнал о проверке. Иначе он доставит нам через Бертгольда немало неприятностей. Иметь дело с господином Гиммлером — это всё равно, что сидеть на пороховой бочке и держать в руке зажжённый шнур.

— Такой орешек, как Гольдринг, явно не по зубам Миллеру.

— Но мы должны сегодня же отправить барона в Лион.

— Он офицер по особым поручениям, и если послать его в штаб корпуса даже с обычной армейской запиской, это не вызовет у него никаких подозрений. Гольдринг даже не будет знать, что в пакете. Остальное не наше дело.

— Тогда приготовьте пакет и от моего имени вручите его лейтенанту, приказав отвезти в Лион. Только не обмолвитесь ни словом.

— Не волнуйтесь, герр генерал.

У входа в отель «Темпль» Генрих встретил старую крестьянку. Он, верно, не заметил бы её, если бы женщина не окинула его долгим, ласковым взглядом и не поздоровалась первая.

— Бонжур, мсье!

— Бонжур, мадам! — ответил совершенно изумлённый Генрих. По собственному опыту он уже знал, что французы избегают здороваться с немцами.

Войдя в гостиницу, Генрих хотел подняться прямо к себе, но по дороге его остановила мадам Тарваль. На этот раз на её губах не сияла профессиональная улыбка хозяйки гостиницы. Лицо женщины было взволновано, губы дрожали. Но глаза глядели необычайно ласково и как-то вопросительно.

— На дворе так жарко, барон, — сочувственно сказала мадам Тарваль.

— Я не привык к такой погоде в такое время года, согласился Генрих.

— Может быть, хотите выпить чего-нибудь прохладительного?

— А что у вас есть?

— О, для вас у меня найдётся бутылка чудесного старого шампанского.

Генрих вошёл в зал, а мадам Тарваль куда-то убежала. Спустя минуту она вернулась с бокалом и бутылкой вина.

— Действительно прекрасное вино, мадам, — похвалил Генрих, отпив из бокала. — Теперь я понимаю, почему так далеко разнеслась слава о французском шампанском.

— К сожалению, это последняя бутылка, я её берегла для какого-нибудь исключительного случая.

— Тогда её надо было распить в семейном кругу, и я не понимаю…

— О барон, у меня сегодня такой счастливый день.

— Не хочу быть нескромным, но с радостью выпью за него. Только почему вы не налили себе?

Мадам Тарваль принесла ещё один бокал, и Генрих сам наполнил его. Золотистое вино заискрилось, зашумело за тонким стеклом.

— Какой же тост мы провозгласим, мадам?

— Прежде всего я хочу выпить за ваше здоровье, барон! Именно из-за вас… именно вы… — голос мадам Тарваль задрожал, и она оглянулась, хотя в зале никого не было. — О барон, вы оказали мне такую незабываемую услугу!

Ничего не понимая, Генрих удивлённо взглянул на хозяйку гостиницы. Она наклонилась и, как заговорщица, прошептала, словно их кто-нибудь мог подслушать:

— Да, да, незабываемую, незабываемую услугу!.. К сожалению, я не могу сказать об этом вслух. О мсье, я понимаю, в эти проклятые времена надо молчать! Но, я прошу запомнить — мадам Тарваль умеет быть благодарной. Я всегда, всегда…

— Мне жаль вас разочаровывать, мадам, — в полном замешательстве перебил её Генрих, — но, честное слово, я даже не догадываюсь, о чём идёт речь.

— Я понимаю вас, барон! Я буду молчать, молчать… Молчать, пока не пробьёт час… чтобы во весь голос…

— Вы очень взволнованы, мадам Тарваль! Давайте отложим этот разговор… пока не придёт время, о котором вы говорите.

Генрих поднялся и хотел положить на столик деньги.

— Сегодня вы мой гость, барон!

Удивлённый поведением мадам Тарваль, приветливостью старой крестьянки, которую он встретил у входа в гостиницу, Генрих долго ходил по своей комнате, раздумывая о том, что же всё это может означать. Однако объяснить происшедшего так и не смог. «Наверное, у меня тоже счастливый день?» — наконец решил он и взялся за словарь, вспомнив, что вчера они условились с Моникой начать урок в первой половине дня.

Но Моника в это время была далеко от дома. Стоя во дворе уже знакомой нам электростанции, она с нетерпением ждала Франсуа и сердилась, что он так долго не идёт.

— Я же приказывал тебе не приезжать, когда в этом нет необходимости, — начал было Франсуа, но, взглянув на взволнованное лицо Моники, быстро спросил, — Что случилось?

— Случилось невероятное.

— Что же именно? — обеспокоено и нетерпеливо воскликнул Франсуа.

— Полчаса назад прибежала мадам Дюрель и рассказала, что собственными глазами видела, как в горах, рядом с её виноградником, немецкий офицер встретил нашего Жана и Пьера Корвиля…

— Боже мой, Жан и Пьер арестованы! — простонал Франсуа.

— Да погоди же! Совсем нет! Он отпустил их обоих… Да ещё выругал на прощанье за то, что так неосторожны!

— Что-о-о-о? Ты с ума сошла. Или, может быть, рехнулась эта мадам Дюрель?

— Мадам Дюрель в полном рассудке, и она клянётся, что всё было именно так. Она даже узнала немецкого офицера.

— Кто же он?

— Барон фон Гольдринг! Она видела его в нашем ресторане — мама покупает у неё вине, и она часто у нас бывает.

— Снова Гольдринг!

Задумчиво потирая свой длинный нос, Франсуа присел на скамью. Моника напряжённо следила за выражением его лица, но ничего, кроме растерянности, на нём не увидела.

— Так чем же ты все это объяснишь? — не выдержала она.

— Пока ничем. Сегодня во что бы то ни стало увижу Жана, расспрошу его, и если это правда, тогда…

— Что тогда?

— Сейчас я ничего не скажу. Я и сам ничего не понимаю… Чтоб фашистский офицер, барон, поймал двух маки, а потом отпустил… Нет, тут что-то не так. Возможно, он хочет спровоцировать нас, втереться в доверие… Нет, в выводах надо быть очень осторожным… И ты ещё внимательнее должна следить за этим Гольдрингом и быть настороже. Кстати, как у тебя складываются с ним отношения?

— Он просил меня, чтобы я помогла ему изучить язык.

— Ты, конечно, согласилась?

— Должна была согласиться, помня твой суровый приказ.

— И как он себя держит? Удалось тебе что-нибудь узнать?

— Нет. Он очень сдержан, вежлив и не думает ухаживать за мной.

— О чём же вы с ним разговариваете?

Моника передала свой разговор с Генрихом о французском языке и будущем Франции. Франсуа задал девушке ещё несколько вопросов, касающихся Гольдринга, но ответы на них, очевидно, мало что ему объяснили.

— Загадочная личность этот барон, — сказал он поднимаясь. — Во всяком случае, надо предупредить наших, чтобы его случайно не подстрелили. Возможно, он действительно антифашист и хочет нам помочь. Но всё это надо хорошенько проверить. А пока будь осторожна, используй уроки французского языка, чтобы побольше разузнать.

— Понимаю.

— Предупреди мать и мадам Дюрель, чтобы они никому ничего не рассказывали. А себя веди так, словно ты ничего не знаешь.

Франсуа подтолкнул велосипед и шутя добавил:

— И в благодарность за то, что он отпустил твоего брата, смотри не влюбись в этого барончика.

Моника сердито сверкнула глазами и нажала на педали.

Как только закончился обед и все встали из-за стола, Лютц подошёл к Гольдрингу.

— Вам, лейтенант, важное поручение от генерала. Придётся ехать в Лион. Пойдёмте в штаб, и там я вам всё объясню.

По дороге к штабу всегда разговорчивый Лютц молчал. Видя, что он в плохом настроении, не начинал разговор и Генрих.

У себя в кабинете Лютц тоже не сразу заговорил о поручении генерала. И Генриха уже начинало беспокоить это странное поведение адъютанта.

— Так в чём же заключается поручение генерала, герр гауптман? — официальным тоном спросил он.

Лютц взглянул на часы.

— В вашем распоряжении, барон, ещё час и сорок минут. В шестнадцать сорок отходит поезд на Лион, и вы должны отвезти важный пакет в штаб корпуса. Пакет уже готов. Можете его получить немедленно.

Лютц вытащил из сейфа большой конверт с несколькими сургучными печатями и протянул Генриху. Тот внимательно рассмотрел, как запечатан и заклеен конверт, и, решив, что все в порядке, положил его во внутренний карман мундира.

— Будет сделано, герр гауптман, — беззаботно проговорил Генрих, расписываясь в протянутой Лютцем книге. Генриху показалось, что адъютант с грустью взглянул на него.

— У вас сегодня плохое настроение, Лютц? — дружески спросил Генрих.

Брезгливо поморщившись, тот махнул рукой и прошёлся по кабинету взад и вперёд.

— Вот что, Гольдринг, — сказал он вдруг, остановившись напротив Генриха и глядя ему в глаза. — Вы едете один, без охраны. Берегитесь и будьте в дороге внимательны и осторожны. Не забывайте, что пакет секретный и его надо беречь как зеницу ока. Вручите его начальнику штаба или его адъютанту. Но обязательно под расписку.

— Вы так отправляете меня, словно это не обычная поездка, а важная фронтовая разведка! — пошутил Генрих.

— Возможно, скоро трудно будет сказать, что хуже — работать в тылу или… воевать на фронте! Поэтому ещё раз предупреждаю: осторожность, осторожность и ещё раз осторожность.

— Буду помнить ваши советы, Лютц. До свиданья!

Офицеры крепко пожали друг другу руки.

Готовясь к отъезду, Генрих всё время думал о странном поведении людей сегодня. Вначале эта крестьянка, потом мадам Тарваль и её загадочные намёки, теперь мрачное настроение Лютца и его напоминание об осторожности… Какой он странный сегодня. А действительно, почему посылают с пакетом его, офицера по особым поручениям, а не офицера-курьера, который есть при штабе. И если пакет такой важный, то почему не дают охраны, которая полагается по уставу. Тут что-то не так. Лютц, очевидно, знает, но не решается сказать. И это симптоматично. Ведь между ними установились близкие, товарищеские отношения, и если Лютц молчит — значит ему приказано молчать… Что ж, надо на всякий случай приготовиться к самому худшему.

Генрих ещё раз внимательно оглядел пакет, осторожно вложил его в целлулоидовый футляр и спрятал во внутренний карман, старательно застегнув его. Потом взял вальтер и вместе с зажигалкой положил в правый карман брюк. Генрих уже собрался уходить, но в дверь постучала Моника.

— А наш урок? — удивилась она, увидев Генриха, готового в дорогу.

— К сожалению, мадемуазель, ею придётся отложить до моего возвращения из Лиона.

— Вы уезжаете? Так внезапно? Верно, какое-нибудь очень срочное дело?

— Просто взял отпуск на два дня, хочу повидаться с товарищем. Что вам привезти, мадемуазель? Может быть, у вас будут какие-либо поручения?

— Нет. За любезное предложение очень благодарна, но мне ничего не надо. Желаю счастливой дороги и быстрого возвращения.

— Это искреннее пожелание или обычная дань вежливости?

— Совершенно искреннее, — не колеблясь ответила Моника.

Щеки её чуть порозовели от мысли, что она действительно желает возвращения этому офицеру вражеской армии, и, словно оправдываясь то ли перед Генрихом, то ли перед самой собой, девушка поспешно добавила:

— Ведь вы не сделали мне ничего плохого.

— Но и ничего хорошего.

— Вы относитесь к нам, французам, доброжелательно. А это уже много! Мне кажется, что вы не такой, как другие…

— Вы замечательная девушка, Моника, я от всей души желаю, чтобы жизнь ваша была так же хороша, как вы сами. Но не будьте чересчур доверчивы, особенно к людям доброжелательным. Доверчивость часто обманывает. И одной доброжелательности мало, чтобы доказать свою дружбу. Нужны дела… Вы со мной согласны?

— Человек, который хочет стать другом, всегда может перейти от слов к делу, — тихо ответила Моника.

В глазах девушки, обращённых к Генриху, были ожидание и вопрос. И немного страха. Что, если она ошибается и перед ней совсем не друг, а враг? И как ей, совершенно неопытной в житейских делах, это разгадать?

Генрих сделал вид, что не заметил и не понял этого взгляда. Ведь он тоже не знал, кто перед ним: красивая девушка, дочка хозяйки гостиницы, или, может…

— Во время нашего следующего урока мы поговорим об этом, Моника. А сейчас я могу опоздать на поезд. — Крепко пожав руку девушке, Генрих вышел.

Предотъездная суета на перронах вокзалов и вид убегающих вдаль железнодорожных путей всегда пробуждали в душе Генриха щемящее чувство тревожного ожидания. Сегодня оно охватило его с особенной силой. Ещё одно путешествие в неизвестность! Чем всё-таки вызвана эта неожиданная командировка в Лион? И почему Лютц, прощаясь, вёл себя так странно? Подчеркнул, что пакет чрезвычайной важности, советовал быть осторожнее, а об охране стыдливо умолчал? Непонятно, совсем непонятно! Впрочем, до Лиона далеко — в дороге будет время обо всём поразмыслить.

Усилием воли Генрих подавил в себе чувство не покидающей его тревоги и быстро направился к офицерскому вагону. Денщик уже стоял здесь с небольшим чемоданом в одной руке и пачкою газет в другой.

— Отнесёшь все в купе и можешь идти! — приказал ему Генрих. Денщик почему-то, смущённо переминался с ноги на ногу.

— Вам какое-то письмо, герр лейтенант! Только вы вышли из машины, подбежал мальчишка-посыльный. Вы ушли вперёд, и я не мог сразу…

Не слушая оправданий денщика, Генрих небрежно сунул конверт в карман.

— Хорошо, хорошо, иди!

Лишь в купе вагона Генрих внимательно осмотрел полученный только что конверт. Да, письмо адресовано ему. Почерк незнакомый. Впрочем, он явно изменён. Иначе буквы не падали бы так круто назад и не были бы выведены с такой тщательной аккуратностью. Интересно! Подписи под коротенькой запиской не было. «За вами следят. Будьте осторожны!» — сообщал неизвестный корреспондент.

Машинально перевернув листок, Генрих увидел на его обороте такую же коротенькую приписку карандашом: «Обратите внимание на гауптмана с повязкой на глазу».

Что это? Ещё одно предупреждение Лютца? Нет, подобная таинственность не в его характере… Тогда, может, записку написала Моника? Во время их последней встречи она была немного взволнована, смущена. Возможно, хотела предупредить его об опасности и не решилась. Какое нелепое предположение! Что может она знать об опасностях, угрожающих ему?

А что, если это предупреждение исходит из совершенно иного источника? От настоящих его друзей? Кто-то ведь сообщил в своё время русскому командованию об операции «Железный кулак». Этот кто-то работал рядом с ним, Генрихом, законспирировавшись так же, как и он. Возможно, и сейчас находится где-то рядом… Но нет, это тоже маловероятно. Разведчик не действовал бы так опрометчиво и наивно…

Очень странно, что анонимное предупреждение совпало с командировкой в Лион… А не здесь ли разгадка? Неожиданное поручение генерала… необычайное поведение Лютца… теперь это письмо… Словно звенья единой цепи, за конец которой он никак не может ухватиться.

Во всяком случае, прежде чем прийти к определённому выводу, нужно установить: действительно ли за ним следят? И если это так…

Генрих закурил, вышел из купе и в противоположном конце вагона увидел группу офицеров, оживлённо о чём-то разговаривающих. У одного из них — гауптмана — на глазу была чёрная повязка.

В девятнадцать часов двадцать минут Генрих сошёл на станции Шамбери. Здесь он должен был пересесть, но в комендатуре узнал, что поезд на Лион уйдёт только завтра, в восемь утра. Посетовав на несогласованность расписания, комендант посоветовал господину офицеру хорошенько отдохнуть и порекомендовал гостиницу, расположенную у самого вокзала. Возле комендатуры, как это обычно бывает, толпилось много военных.

«Конечно, и мой одноглазый страж здесь», — подумал Генрих и тут же увидел знакомую фигуру с чёрной, прикрывающей правый глаз повязкой. По-птичьи, боком, поворачивая голову, он поочерёдно обшаривал всех присутствующих скользким взглядом. Генрих громко окликнул носильщика и вручил ему свой чемодан.

— Подождите меня здесь, я пройду в буфет.

Склонённая набок голова гауптмана напряжённо застыла — очевидно, он прислушивался.

«Обязательно появится и здесь», — решил Генрих, подходя к буфетной стойке. Покупая сигареты, он краешком глаза следил за входной дверью и действительно вскоре увидел знакомую, осточертевшую за дорогу физиономию своего незадачливого преследователя.

«Что-то уж слишком он мозолит глаза! — раздражённо подумал Генрих. — Берегись, мол, за тобой следят! Даже у неопытного филёра хватило бы ума действовать осторожнее. Нет, решительно это не слежка! Это расчётливая игра, пытка слежкой, своеобразная психическая атака. Кому-то выгодно меня запугать, вывести из равновесия. Знай они что-нибудь определённое, они действовали бы иначе… А раз так, значит в моих руках остаются все козыри. И главный из них — полнейшее безразличие к их мышиной возне вокруг меня. Сделаем вид, что ничего не произошло, и я ничего не замечаю. Надо приберечь силы для отражения главного удара…»

Минут через десять Гольдринг спокойно пересёк привокзальную площадь и вошёл в вестибюль гостиницы.

Заняв номер у лестницы, на втором этаже, Генрих снова сошёл вниз, в ресторан.

— Лёгкую закуску, бифштекс и стакан крепкого кофе! — бросил он официанту, не заглянув в протянутое ему меню.

— А какое прикажете подать вино?

— Никакого. Кстати, где у вас можно помыть руки?

Официант указал в глубь помещения.

В туалетной комнате было грязно, пахло аммиаком, и Генрих с трудом пробыл здесь запланированные пять минут.

Когда он вернулся к столику, ожидания его оправдались. Под салфеткой он нашёл сложенную вчетверо записку. Те же падающие назад буквы, та же бумага. Только содержание более определённое и пространное.

«Нам необходимо поговорить. Встретимся в биллиардной. Я буду держать в руке серую велюровую шляпу. Попытаюсь вам помочь.

Друг.»

Недоуменно пожав плечами, Генрих подозвал официанта.

— Потрудитесь прибрать стол. Я не привык ужинать в свинушнике! — раздражённо крикнул ему Генрих и кончиком пальца брезгливо отшвырнул записку.

— Уверяю вас, герр лейтенант…

— Повторяю: уберите со стола мусор!

Бросив обеспокоенный взгляд на метрдотеля, официант скомкал злополучную записку и принялся поспешно обметать стол салфеткой. Генрих обвёл скучающим взглядом зал. Кто-то из сидящих здесь исподтишка наблюдает за ним. Тем лучше! Теперь таинственный автор записок убедится — удары не попали в цель. Барон фон Гольдринг отшвырнул анонимки, как мусор, чтобы тотчас же забыть о них.

Утомлённый всеми переживаниями прожитого дня, Генрих сразу же после ужина поднялся к себе в номер. Наконец-то можно будет отдохнуть! Сбросив мундир, он прошёлся по комнате, заглянул за портьеры, в шкаф. Никого! Теперь надо запереть дверь, на всякий случай вынуть из кобуры пистолет и положить его в правый карман брюк.

Тихие шаги в коридоре заставили Генриха насторожиться. Горничная? Нет, она бы постучала. А стоящий за дверью пытается осторожным, еле заметным движением повернуть дверную ручку…

Молниеносным движением Генрих засунул в карманы брюк руки и, стоя посредине комнаты, ждал.

Дверь открылась неожиданно быстро и так же быстро захлопнулась. У порога стоял высокий мужчина в сером пальто и такой же серой велюровой шляпе.

«А, тип, назначивший мне свидание в биллиардной!» — мелькнуло в голове Генриха, и он стиснул в кармане ручку маузера.

— Вы барон фон Гольдринг? — спросил незнакомец, шагнув вперёд.

— Вы ворвались ко мне в номер, очевидно зная, кто я. Не считаете ли вы, что вам прежде всего следует извиниться, назвать себя и объяснить причины столь бесцеремонного вторжения?

— Не будем тратить время на пустые формальности, барон! Оно и у меня и у вас ограничено. Чтобы коротко все объяснить, скажу одно — я друг, желающий вам помочь и давно ищущий с вами встречи. Вы уклонились от предложенного мною свидания, и мне пришлось прийти самому… А теперь вы, быть может, разрешите мне присесть? — не ожидая приглашения, незнакомец прошёл к письменному столу и сел на стоящий возле него стул.

Генрих сел напротив, положив перед собою пачку сигарет.

— Я думаю, будет разумнее всего, если мы сразу приступим к делу, — сказал неожиданный посетитель. — Согласны?

— Я вас слушаю! — холодно бросил Генрих и медленно засунул руку в правый карман брюк.

Незнакомец насторожённым взглядом проследил за этим движением. Генрих медленно вынул зажигалку, прикурил и снова положил зажигалку в карман. Незнакомец уселся удобнее, откинувшись на спинку стула и вытянув вперёд ноги.

— Я не буду ссылаться на политическую обстановку, барон, — начал он. — Она вам понятна не менее чем мне: Германия медленно, но неуклонно приближается к краху, Германия уже исчерпала себя и не сможет победить таких колоссов, как Советский Союз, Соединённые Штаты Америки и Англия.

Незнакомец выжидательно взглянул на Генриха, очевидно рассчитывая на его реплику, но тот бросил лишь одно короткое слово:

— Продолжайте!

— Я вижу, вы не протестуете, барон, следовательно, вы со мной согласны. Итак, крах Германии неизбежен. Близится день, когда ей будет нанесён решающий удар. Несомненно, вы понимаете, что вопрос времени в назревающих событиях имеет первостепенное значение. А из этого можно сделать лишь один вывод: чем теснее будут консолидированы все враждебные фашизму силы, тем скорее будет нанесён этот удар, решающий исход войны.

— Вы пришли сюда, чтобы прочесть мне популярную лекцию по международному положению?

— Я пришёл сюда, чтобы предложить вам сотрудничество, барон фон Гольдринг!

— Сотрудничество с кем и против кого? — Генрих пристально взглянул на незнакомца. Тот ответил на его взгляд широкой дружелюбной улыбкой «рубахи парня».

— Вы безумно мне симпатичны, барон! Правильно: поставим точки над «i». Дальше играть в прятки я, чёрт возьми, не намерен! Вы спрашиваете, какое сотрудничество я вам предлагаю? Отвечу без обиняков — сотрудничество с английской разведкой.

— Мне? Немецкому офицеру?

— Вам, русскому разведчику, о работе которого мы прекрасно проинформированы.

— Позвольте вас спросить, из каких источников? — в голосе Генриха прозвучала скорее насмешка, чем удивление или возмущение. Он уже давно разгадал игру, которую с ним вели, и теперь спокойно взвешивал все возможные варианты своего поведения в ближайшие же минуты.

— Наши разведывательные отделы с некоторых пор работают в тесном контакте — без этого немыслимо открытие второго фронта. В подтверждение нашей осведомлённости могу сообщить вам некоторые небезызвестные вам подробности: о работе вашего отца, Зигфрида фон Гольдринга, его смерти, о вашем, как говорят русские, постепенном врастании в социализм, наконец, о деятельности здесь…

— Какой именно деятельности? Мне бы хотелось это уточнить.

— Ну хотя бы срыв операции «Железный кулак». К сожалению, вы действовали неосторожно, и вашей, деятельностью заинтересовалось гестапо. Чтобы избежать провала, вам надо вовремя скрыться. Именно об этой опасности мы вас предупреждали и предупреждаем сейчас.

— Что же вы можете мне предложить? — Генрих сам удивился тому, как спокойно прозвучал его вопрос.

— Наконец-то наш разговор обретает практическую почву! — обрадовался провокатор. Что перед ним провокатор-гестаповец, Генрих уже не сомневался. — Как я уже говорил, мы предлагаем вам самое тесное сотрудничество. Естественно, вы должны получить на это согласие вашего командования. И завтра же вы его об этом запросите. В том, что такое разрешение будет получено, я не сомневаюсь — русские заинтересованы в возможно скорейшем открытии второго фронта. Когда вы будете готовы приступить к исполнению ваших новых обязанностей, мы вам дадим знать, что нас особенно интересует. Как видите, я перед вами открыл все карты, был, может быть, даже излишне откровенен. Поэтому я имею право потребовать от вас некоторых гарантий. Такой гарантией будет пакет, который вы везёте в Лион. Я его у вас возьму и через час возвращу в точно таком же виде, в каком он находится сейчас. О том, что находящиеся в нём бумаги прочитаны, никто не догадается. Взамен этой маленькой любезности я обещаю вам сегодня же связать вас с группой партизан, которые помогут вам в случае провала перебраться к маки. Не удивляйтесь: вопреки всем правилам разведывательной работы некоторые из наших агентов, и я в том числе, связаны с маки — этого требует создавшаяся во Франции обстановка.

Генрих молча слушал своего собеседника. Трудно было догадаться, что в это же самое время в мозгу его теснятся лихорадочные мысли:

«Они абсолютно ничего не знают! Для них я продолжаю оставаться Генрихом фон Гольдрингом! Ни одной ниточки нет у них в руках, иначе они не прибегли б к этой нелепой провокации. То, что они знают о пакете, свидетельствует против них же — командировка в Лион была специально инсценирована… Они хотят проверить мою преданность фатерланду? Что же, я им её сейчас докажу!»

Медленно разминая сигарету, Генрих опустил руку в карман. Провокатор-гестаповец тоже взял сигарету. Он вертел её в пальцах, ожидая, пока Гольдринг вытащит зажигалку. Но когда гестаповец, взяв сигарету в зубы, подался вперёд, чтобы прикурить, вместо зажигалки у лица своего он увидел дуло пистолета.

Всё остальное произошло буквально на протяжении секунды. Гестаповец ногой изо всей силы толкнул стол и, воспользовавшись тем, что Гольдринг пошатнулся и на миг опустил пистолет, вылетел из номера. Когда Генрих выскочил за дверь, провокатор уже мчался по коридору.

Одни за другим прозвучали два выстрела, послышался отчаянный крик и почти одновременно звук падения тяжёлого тела.

Генрих оглянулся. В коридоре никого не было. Но сразу послышались шаги, и мгновенно появился офицер в форме СС, фельдфебель и двое солдат. «Приготовились!» — мелькнуло в голове Генриха.

— Не стреляйте, мы патруль! — издали крикнул офицер.

— Предъявите документы, — голос Генриха звучал решительно.

Гестаповец вынул документы и показал их Гольдрингу. Солдаты бросились к лежащему. Он был ещё жив, но без сознания.

— Что тут произошло?

— В гостиницу пробрался вражеский агент, связанный с французскими партизанами, и получил по заслугам! — зло сказал Генрих, пряча оружие.

У себя в номере барон фон Гольдринг точно передал суть того, что говорил неизвестный. Фельдфебель, записав показания, попросил Гольдринга расписаться.

— Вы на ночь хорошо заприте дверь, — посоветовал офицер, прощаясь.

— А вам следует обратить внимание на охрану гостиницы. Безобразие. Иностранные агенты заходят в офицерскую гостиницу, как к себе домой! — сердито бросил Генрих, хотя ему хотелось расхохотаться.

Майор Миллер хочет подружиться с Гольдрингом

Генерал Эверс уже собрался идти в казино обедать, когда Лютц сообщил ему:

— Герр Миллер просит принять его.

— Чего он повадился к нам? — недовольно спросил Эверс. — Снова что-то придумал? Может, и меня собирается проверить?

— Возможно, но скорее меня.

— Просите.

— Вы снова с какими-то неприятностями, Миллер?

— Наоборот, на этот раз я принёс вам приятную весть, господин генерал, — ответил Миллер, садясь.

Вопреки его заявлению о том, что весть приятна, лицо майора было достаточно кислым.

— Вчера мы осуществили свой план, произвели проверку вашего офицера по особым поручениям лейтенанта фон Гольдринга.

— Ну и что? — с интересом спросил генерал.

Миллер обстоятельно и точно рассказал о событиях в номере гостиницы Шамбери, не скрыв и того, что магнитофон точно записал весь разговор.

— Лангхейн получил две пули в правое лёгкое, он сейчас в госпитале и, наверно, не скоро выйдет оттуда…

Генерал искренне расхохотался. Его поддержал и Лютц.

— Ну, господин Миллер! Теперь вы убедились в благонадёжности Гольдринга?

— Совершенно!

— Герр Лютц, сегодня же приготовьте реляцию о награждении лейтенанта фон Гольдринга «Железным крестом» второй степени.

— Яволь! — ответил Лютц.

— Ведь лейтенант не знал, что перед ним сидит оберштурмбанфюрер СС Лангхейн. Ведь так, господин Миллер?

— Так точно. Я уверен, что если бы барон догадался, кто разговаривает с ним, то проверка не закончилась бы кровопролитием. Но теперь мы совершенно убеждены в благонадёжности лейтенанта фон Гольдринга.

— А теперь, господин Миллер, не хотите ли пообедать с нами? — пригласил Эверс.

Рассказ Миллера о результатах проверки фон Гольдринга явно привёл генерала в хорошее настроение.

— Сочту за честь, господин генерал, — поклонился Миллер.

За обедом, который в отличие от многих предыдущих прошёл живо и весело, только и было разговоров, что о храбрости фон Гольдринга. К концу обеда генерал был в таком приподнятом настроении, что провозгласил тост за успех начавшегося на Восточном фронте наступления, которое многим из присутствующих даст возможность уже в этом году побывать в Москве.

Генрих никак не ожидал, что слух о событиях в Шамбери так быстро достигнет Сен-Реми. Но вышло так, что слава опередила его. Когда по приезду он направился в штаб, у входной двери его остановил штабной офицер обер-лейтенант Фельднер.

— А, барон, — приветливо и почтительно проговорил тот. — Со счастливым возвращением. О ваших героических делах мы уже слышали. Рад поздравить вас первым.

— О каких делах? — не сразу догадался Гольдринг.

— Не скромничайте, о вашем подвиге генерал рассказал всем офицерам вчера после обеда. А ему обо всём сообщил герр Миллер.

— А-а, вот вы о чём… Спасибо за поздравления.

Генрих вошёл в вестибюль и уже хотел было подняться по лестнице, но внимание его привлёк солдат, который, увидев лейтенанта, вскочил со скамьи, стал навытяжку. Это был юноша лет девятнадцати-двадцати, белокурый, худощавый, с умными голубыми глазами. Именно выражение его глаз и заставило Генриха остановиться. Во взгляде юноши сквозило столько печали, даже отчаяния, что не заметить этого было нельзя. У ног солдата лежал вещевой мешок.

— Кто вы такой? — спросил лейтенант.

— Ефрейтор Курт Шмидт, герр лейтенант, — чётко ответил солдат.

— Откуда?

— Служил во второй роте второго батальона сто семнадцатого полка, а сейчас получил назначение на Восточный фронт.

На глазах молоденького солдата, казавшегося совсем мальчиком, задрожали слезы.

— А почему вас туда переводят?

— По рапорту командира роты обер-лейтенанта Фельднера.

— В чём же вы провинились перед обер-лейтенантом?

— Четыре дня тому назад обер-лейтенант Фельднер был немного выпивши. Ему показалось, что я не так приветствовал его, хотя, честное слово, я приветствовал его как полагается. Тогда он начал командовать: «лечь», «встать». Я выполнял его приказы, пока у меня хватило сил. Но вскоре я устал — я вообще слабый, и не смог подняться… Он отругал меня, а потом написал рапорт, будто я отказался выполнить его приказ, и просил отправить меня на Восточный фронт.

— Всё, что вы мне рассказали — правда?

— Святая правда, герр лейтенант. Как перед богом! Юноша посмотрел на Гольдринга с такой мольбой, что ему стало жаль этого мальчика в солдатской шинели.

— А вы очень боитесь Восточного фронта?

— Там, герр лейтенант, уже погибли два моих брата. У матери остался я один, и когда она узнает, что меня послали на Восточный фронт, она не переживёт этого.

— А почему вы не сказали обо всём генералу?

— Даже командир полка не захотел говорить со мною…

— Приказ об откомандировании при вас? — немного подумав, спросил Генрих.

— Вот. Мне приказано подождать тут попутную машину на Шамбери.

— Так вот, Курт. Я поговорю с генералом. Но надо выдвинуть какую-нибудь причину, чтобы вас здесь оставили. Если хотите, я могу сказать, что вы мне нужны как денщик… Согласны?

— Я буду выполнять все ваши распоряжения и работать как никто другой!

— Давайте ваши документы, и ждите меня здесь. Солдат быстро, словно боясь, что офицер передумает, дрожащими руками вынул бумаги и отдал их лейтенанту. Генрих поднялся на второй этаж и вошёл в кабинет Лютца.

— А-а, Гольдринг, рад вас видеть! — Лютц вышел из-за стола и крепко пожал руку Генриху. — Генерал просил, чтобы вы немедленно зашли к нему.

Отдав гауптману расписку штаба о вручении пакета, Генрих отправился к генералу.

— Ну, лейтенант, расскажите, как всё это было? — воскликнул Эверс, как только увидел Гольдринга.

Генрих рассказал все, до малейших деталей.

— Я представил вас к награде «Железным крестом» второй степени, — сообщил Эверс.

— Очень благодарен, господин генерал. Я сегодня же напишу об этом Бертгольду. Я уверен, что он будет также благодарен вам за заботу обо мне.

Этот ответ был приятен генералу.

— Передайте оберсту искренний поклон от меня, — попросил он.

— Герр генерал, разрешите мне обратиться к вам с одной просьбой.

— Пожалуйста.

— Здесь в вестибюле находится солдат, которого направляют на Восточный фронт по рапорту обер-лейтенанта Фельднера. Я не хотел бы говорить об этом, но, уверяю вас, — обер-лейтенант поступил несправедливо, особенно если учесть, что солдат этот очень слаб физически и что два его брата сложили головы на Восточном фронте. А мне нужен денщик. Я прошу, господин генерал, разрешить мне взять его в денщики.

— И это все? — генерал был даже немного разочарован, что не может сделать чего-нибудь большего для офицера, так отличившегося.

Взяв из рук Генриха документы Курта, генерал перечеркнул на одной из бумаг свою старую резолюцию и сверху крупным почерком написал: «Оставить при штабе как денщика лейтенанта барона фон Гольдринга».

— Очень благодарен, герр генерал! А теперь, когда вы так быстро исполнили мою первую просьбу, разрешите обратиться к вам со второй…

— Возможно, выполню и эту! — улыбнулся Эверс.

— Тогда я попрошу принять от меня десять бутылок шампанского, старого французского шампанского, которое я разыскал в Лионе специально для вас. Как-то гауптман Лютц сказал мне, что вы любите хорошее шампанское.

Эверс рассмеялся.

— Эту вашу просьбу я выполню ещё с большей охотой, чем первую.

— Разрешите идти? — спросил Генрих.

— Можете идти. Только сегодня же подайте рапорт о предоставлении вам недельного отпуска по семейным обстоятельствам.

— О! Бесконечно благодарен, герр генерал. Об этом я давно мечтал, но просить не решался.

Когда Генрих спустился вниз, Курт Шмидт вскочил со скамьи и, забыв о субординации, бросился к лейтенанту.

— Ну, Курт, — сказал Генрих, — теперь вы мой денщик.

Радость, осветившая лицо молодого солдата, невольно передалась и Генриху. Он с ласковой улыбкой поглядывал на этого юношу в солдатской шинели, который с такой силой сжимал свою пилотку, словно старался вдавить её в собственные ладони.

— Я не знаю, чем смогу отблагодарить вас, герр лейтенант! — со слезами на глазах и с пылающими щеками тихо прошептал Курт Шмидт, не сводя с лейтенанта благодарных глаз.

— Отблагодаришь хорошим выполнением своих обязанностей, — ответил Генрих. — А сейчас найди моего нынешнего денщика, Фрица Зеллера; он тебе все покажет и вообще введёт в курс дела. Узнай в штабе, где ты будешь жить, и приходи в гостиницу «Темпль», напротив штаба.

Генрих направился в гостиницу, но на полпути его нагнал штабной писарь.

— Вам письмо, господин лейтенант.

Гольдринг небрежно сунул его в карман и только в номере увидел, что письмо от Бертгольда.

«Мой мальчик, — писал тот, — я скучаю по тебе, как по родному сыну. Долго не писал тебе — было много дел. Сейчас я работаю при штаб-квартире руководителем одного из отделов. Три дня назад мне присвоили звание генерал-майора (группенфюрера), забрать тебя к себе сейчас нет возможности, но она представится, и я использую её. Фрау Эльза и твоя сестра Лора очень хотят повидать тебя и требуют, чтобы я попросил твоего генерала дать тебе отпуск. Надеюсь, что мой друг герр Эверс сделает это для меня. Напиши мне, если он откажет. Вообще ты бы мог писать чаще. Твой Вильгельм Бертгольд».

Дочитав письмо, Генрих быстро разделся и бросился в постель. Только теперь он почувствовал, как устал. И не только потому, что ночь в Шамбери потребовала огромного нервного напряжения. Вот и сегодня ему нужно быть беззаботным и весёлым, а лионские газеты заполнены корреспонденциями, фото и сообщениями с Восточного фронта: началось большое наступление гитлеровских полчищ и, как твердят газеты, развивается безостановочно, неудержимо. Правда, надо сделать скидку на всем известные геббельсовские преувеличения, но всё же частичка правды в этих сведениях, наверно, есть. Итак, гитлеровцы наступают! С каким бы наслаждением он бросил все это и, одевшись в обычную шинель красноармейца, взял в руки автомат! Читать победоносные сводки с фронта и делать вид, что эти сводки радуют тебя. Пить за победу, когда так хочется выхватить из кобуры пистолет и разрядить его в тех, с кем сидишь за столом. Но так ему приказано. Надо играть роль дальше… и ждать.

Верно, никто из людей так остро не ощущал, какое это страшное слово «ждать».

Человек едет в поезде, очень спешит, ему кажется, что дорога скучна, а поезд идёт слишком медленно, и он был бы рад оказаться сейчас в том месте, куда так спешит, даже согласившись укоротить свою жизнь на несколько часов, которые нужно затратить на дорогу.

Юноша пришёл на свидание. Девушки нет, она опаздывает. С какой бы радостью влюблённый сократил свою жизнь на эти минуты тяжёлой неуверенности и ожидания!

Если б судьба была послушной и подчинялась воле людей, жизнь многих была бы значительно короче. Люди сами укорачивали бы свой век, чтобы поскорее достичь цели, чтобы избавиться от минут, часов, дней нестерпимого ожидания.

А Генрих, не колеблясь, отдал бы половину жизни, чтобы очутиться сейчас на родине!..

Что за глупости у него в голове! — «Если б судьба была послушной». Мы должны заставить её служить себе!

А для этого надо не философствовать, а бороться, беречь каждую минуту, а если нужно — и ждать, ждать, стиснув зубы, беззаботно ходить по краю пропасти, в которую можно свалиться ежеминутно. Вот и сейчас могут войти к нему в комнату, и всё будет кончено.

И всё же ему не так трудно, как тем, кто работает поблизости, в Сен-Реми, под землёй. Он, Генрих, если будет осторожен, увидит светлый день победы. Ведь всё зависит от него самого, от его смелости, ловкости, умения. А что могут сделать для своего спасения русские, французы, чехи, поляки, брошенные в подземелье, лишённые надежды когда-либо увидеть солнце, подышать свежим воздухом, полюбоваться красотой мира, вернуться на родину и встретиться с родными, близкими, друзьями?

И они ещё должны работать на врага, вооружать его новыми миномётами, ещё более смертоносными минами, хотя каждый миномёт — это приближение собственной смерти. Страшной смерти всех тех, кто брошен в подземелье.

Лютц тогда так удачно проговорился о существовании этого подземного завода. Вот за то, чтобы не было таких лагерей смерти, Генрих и должен бороться. Нет. Он не имеет права на усталость и отдых. Он не имеет права чувствовать, что у него есть нервы. Ибо каждое выполненное им задание приближает час победы. Это месть за всех тех, кого, может быть, именно в эту минуту, когда он лежит и отдыхает, сжигают в крематории. Отдыха для него нет и быть не может! Генрих вскочил с кровати и начал одеваться.

Спускаясь по лестнице, он вспомнил о своём обещании генералу и зашёл в ресторан.

— Здравствуйте, мадам!

— О, вы уже приехали, а я боялась, не случилось ли чего, ведь мы вас ждали ещё до завтрака. Садитесь! Прошу вас.

— Мадам Тарваль, у меня к вам большая просьба. Если вы выполните её, я буду вам искренне благодарен.

— Вы же знаете, барон, что я сделаю для вас всё, что в моих силах.

— Мне нужно десять бутылок хорошего, но действительно хорошего шампанского, не хуже того, каким вы угощали меня перед отъездом.

— У меня нет, но я знаю, где можно достать. Через полчаса все десять бутылок будут здесь.

— Вы упакуете его, а я пришлю за ним своего нового денщика — он отнесёт куда нужно.

Генрих повернулся, чтобы уйти, но в эту минуту открылась боковая дверь и в зал вбежала Моника.

— Мама! Ты знаешь, я… — начала она ещё от двери, но увидев Генриха, остановилась и покраснела.

— Здравствуйте, мадемуазель Моника, как себя чувствуете?

— Хорошо, только все волнуется, что ваше учение идёт без какого-либо плана, — ответила за дочь мать.

— Мама! — укоризненно бросила девушка.

— Ну, теперь я буду старательным учеником, а чтобы моя маленькая учительница не опаздывала на уроки, я привёз из Лиона вот это…

Генрих вытащил из кармана футляр, взял Монику за руку и надел на запястье девушки миниатюрные часики.

— Что вы! — Моника отдёрнула руку.

— Мадемуазель, прошу считать это не подарком, а маленькой компенсацией за то время, которое вы тратите на меня. Ведь было бы странно, если б вы давали уроки немецкому офицеру бесплатно, просто из симпатии к нему.

— Но…

Реплика Генриха привела Монику в явное замешательство. А действительно, с какой стати она тратит свободное время на занятия с этим офицером? Ещё подумает, что он оказывает ей великую честь и доставляет радость! Но должна же Моника, наконец, как-то наладить свои отношения с бароном… Иначе она никогда ничего не узнает. Как же быть? Девушка невольно вопросительно поглядела на мать.

— Ты бы лучше поблагодарила барона, — сказала мадам Тарваль.

— Спасибо, барон! — тихо прошептала Моника.

— Сегодня начнём занятия ровно в шесть, если вы свободны.

— Тогда давайте сверим наши часы. Вот видите, разница чуть ли не в пять минут. Кто же из нас спешит жить, а кто опаздывает?

— Верно, спешу я. Именно перед тем, как спуститься сюда, я думал о том, что отдал бы полжизни за то, чтобы ускорить бег времени.

— Зачем это вам? — серьёзно спросила Моника.

— Чтобы быстрее достичь цели.

— Какой?

— Когда-нибудь я, возможно, и скажу вам, мадемуазель, но этого момента надо ждать, — полусерьёзно, полушутя ответил Генрих и, поклонившись матери и дочери, вышел.

У подъезда штаба он увидел машину, а рядом с ней Эверса и Лютца. Генрих подошёл.

— Господин генерал, разрешите передать вам привет от генерал-майора Бертгольда.

— Как! Он уже генерал-майор?

— Да. Я только что получил письмо. Герр Бертгольд сообщает, что сейчас он работает при штаб-квартире господина Гиммлера.

— О! — многозначительно проговорил Эверс. — От всего сердца поздравляю!

Генерал так долго жал руку Генриху, словно он, барон фон Гольдринг, а не Бертгольд, удостоился великой чести работать с Гиммлером.

— Мы с гауптманом Лютцем поедем по делам. Так что предупредите, пусть нас не ждут к обеду, — уже усевшись в машину, попросил Эверс.

— Тогда разрешите заказать ужин? В ресторане гостиницы «Темпль» прекрасная кухня.

— С огромным удовольствием поужинаю с вами. Надо же как-то отметить ваше счастливое и победоносное возвращение. А вы как, гауптман?

— Я уже несколько раз ужинал с бароном и должен признаться — он великий знаток французской кухни.

— На который час заказать ужин? — спросил Генрих.

— Мы вернёмся, в восемь, — бросил генерал.

— Герр лейтенант, — обратился к Гольдрингу Лютц. — Вот ключи от моего сейфа. В нём сверху лежит папка с бумагами. Вам необходимо с ними ознакомиться. Располагайтесь в моём кабинете и читайте. Только не потеряйте ключ. На каждом прочитанном документе распишитесь.

Генрих поморщился.

— Должен признаться, что из всех видов литературы я меньше всего люблю ту, которой вы собираетесь меня угостить, герр гауптман.

Генерал рассмеялся и приказал шофёру трогаться.

Папка, о которой говорил Лютц, имела пометку «Совершенно секретно». Запершись в кабинете, Генрих начал просматривать бумаги, содержащиеся в ней. В большинстве своём они были малоинтересны. Генрих быстро пробегал их глазами, оставляя в конце свою подпись. Но один документ заинтересовал его. Это была инструкция о методах противотанковой обороны и чертежи к ней. Речь шла о карликовых танках «Голиаф», предназначавшихся для уничтожения танков врага и подавления его укреплённых точек. Танк «Голиаф» обладал огромной взрывной силой, управлялся по радио, имел колоссальную манёвренность и мог развить скорость до 90 километров. Столкнувшись с другим танком или наскочив на дот, он взрывался и мгновенно уничтожал препятствие, о которое ударялся. Это было что-то новое. Генрих несколько раз сфотографировал инструкцию и чертежи, приложенные к ней. Теперь можно закрыть папку и запереть сейф.

Но идти домой не хотелось. Разве немножко пройтись? А потом, ровно в шесть, они засядут с Моникой за словари и тетради. Его маленькая учительница строго нахмурит брови, когда он ошибётся или сделает неправильное ударение. По окончании урока они перебросятся несколькими фразами, а скорее — поспорят. И оба будут скрывать свои настоящие мысли. Ведь их разговоры скорее напоминают турнир, а сами они, учительница и ученик, двух фехтовальщиков, которые, скрестив шпаги, стоят друг против друга, выжидая момента для меткого удара.

Правда, в последнее время Моника стала ласковее, даже глядит на него как-то странно. Но именно это больше всего тревожит Генриха. Он чувствует, что девушка ему нравится, даже очень нравится. Но разве он сейчас имеет право на это. Даже если бы Моника убедилась, что он не враг её народа, а настоящий друг, единомышленник всех тех, кто борется за свободу Франции, разве имел бы он право допустить, чтобы их отношения переросли в нечто большее, в любовь? Ведь жениться на Монике он не может. На что ж тогда надеяться? На кратковременный роман? Нет, этого он никогда не допустит. Эта чудесная, милая девушка заслуживает настоящего счастья. А он может затянуть её с собою в пропасть…

А тут ещё Бертгольд, который явно рассчитывает на него, как на будущего жениха своей дочери. Конечно, он пока не будет разочаровывать своего шефа, это значило бы ухудшить свои отношения с таким влиятельным при штабе Гиммлера человеком. Этого ни в коем случае нельзя допустить. За спиной начальника одного из отделов штаб-квартиры самого Гиммлера можно чувствовать себя в безопасности. Хорошее отношение Эверса объясняется очень просто. Он знает, что Генрих фон Гольдринг является названным сыном высокопоставленного гестаповца. Вот и придётся всячески тешить Бертгольда надеждами на брак Генриха с Лорой.

Как бы смеялась Моника, прочитав хоть одно Лорино письмо. Сентиментальность мещаночки в соединении с глупостью и зазнайством дочки сановной особы. И вот такая девушка имеет все. А красавица и умница Моника должна прислуживать в ресторане пьяным немецким офицерам. И это с её характером! Правда, она так сумела себя поставить, что её даже побаиваются. Но стоит ей сделать один неосторожный шаг, вера в её неприступность пошатнётся, и тогда офицеры дадут волю языкам и рукам… Необходимо, чтобы никто не узнал об уроках, которые ему даёт девушка, да и вообще не надо, чтобы его имя связывали с её. Если с ним что-либо случится, её обязательно потянут в гестапо, и кто знает, чем все это кончится. Свою непричастность к его делам она, возможно, докажет. А связь с партизанами, если она есть? А в том, что Моника связана с партизанами, Генрихе нисколько не сомневается. Такая девушка, как она, гордая, независимая, настоящая патриотка, не может стоять в стороне от борьбы с врагами своего народа. Генрих даже уверен, что это так. Но как ему узнать об этом? Его маленькая учительница всегда настороже, она больше расспрашивает, нежели говорит сама… А как хорошо было бы через Монику связаться с местными руководителями партизанского движения. И он бы им, и они бы ему очень пригодились. Выходит, надо и дальше поддерживать дружбу и только дружбу с ней. Сжать своё сердце, быть ровным, спокойным. А это так трудно, когда тебе двадцать два года и когда перед тобой сидит красивая, хорошая девушка, которая очень нравится тебе. Но так будет лучше для обоих.

Приняв такое решение, Генрих почувствовал облегчение и во время урока держался значительно ровнее и спокойнее, нежели всегда. Это немного удивило Монику и даже задело её самолюбие. Она тоже держалась официально сухо, и урок, которого оба ждали с таким нетерпением, прошёл неинтересно, скучно.

А ровно в восемь вечера в уютном кабинете гостиницы «Темпль» собрались к ужину генерал Эверс, сухой и педантичный начальник штаба дивизии оберст Кунст, гауптман Лютц и Гольдринг.

Увидев сервировку, закуски и вина, Эверс удовлетворённо похлопал Генриха по плечу.

— Вы, барон, настоящий офицер по особым поручениям. Умеете даже угадывать вкусы своего шефа.

Мадам Тарваль сегодня действительно превзошла самое себя. Одно блюдо сменялось другим, и к каждому подавалось особое вино. Эверс, который всегда жаловался на печень, оказался гурманом и неплохим знатоком вин. Он высоко оценил кухню мадам Тарваль и подбор вин. Кунст и Лютц вообще не могли пожаловаться на плохой аппетит, а теперь ели и пили за четверых, а Генрих всё время следил, чтобы рюмки и бокалы не оставались пустыми.

На десерт мадам Тарваль подала фрукты, коньяк и нарезанный тоненькими ломтиками сыр. Сигары уже давно лежали на столе.

Беседа после первых же рюмок коньяку стала оживлённой. Даже молчаливый оберст Кунст, наконец, заговорил. И, как всегда, невпопад. То, что он сказал, никак не соответствовало общему весёлому настроению.

— А вы знаете, герр генерал, что сегодня ночью на участке нашей дивизии, между населёнными пунктами Сен-Жюльен и Лантерно, исчезли два офицера СС, гауптман Вайснер и лейтенант Рейхер? — спросил он с пьяной, глупой ухмылкой. — Я не доложил вам об этом раньше, чтобы не испортить настроение перед ужином.

— То есть как это исчезли? — удивился Эверс.

— Ночью они выехали из села Лантерно и в назначенное время должны были прибыть в Сен-Жюльен, где их ожидал герр Миллер. Ему сообщили о их выезде, и когда они не прибыли своевременно, Миллер забеспокоился и позвонил в Лантерно. Оттуда подтвердили, что офицеры давно уехали на машине. Взволновавшись ещё больше, Миллер выслал им навстречу несколько мотоциклистов, но те не встретили офицеров, даже не нашли машину. На нашем же одиннадцатом пункте была объявлена тревога. На поиски офицеров бросили роту солдат, и только утром, далеко от дороги, у речки нашли опрокинутую машину, на которой выехали Вайснер и Рейхер. Их самих до сих пор не нашли. Поиски продолжаются. Я для этого выделил ещё роту солдат.

— Чёрт возьми, — выругался Эверс, — похоже на то, что скоро ночью мы не сможем выйти на улицу. Надо бросить на поиски больше людей. Виновных найти во что бы то ни стало. А когда найдём — то так покарать, чтоб другим не повадно было.

Сообщение Кунста испортило настроение гостям Гольдринга.

— Мне пора отдохнуть, господа, — взглянув на часы, Эверс поднялся.

Он вынул из кармана бумажник, чтобы уплатить свою долю за ужин, но Генрих остановил его.

— Ужин уже оплачен.

— О! Даже так? — генерал не без удовольствия положил бумажник в карман. — Тогда ещё раз благодарю, барон. Всё было очень мило. Кунст, — обратился Эверс к начальнику штаба, — не кажется ли вам, что барон фон Гольдринг слишком уж долго носит погоны лейтенанта и обер-лейтенантские были бы ему гораздо больше к лицу?

— Совершенно согласен с вами, герр генерал, — подтвердил оберст.

— Тогда завтра подготовьте нужные документы.

Генерал повернулся к Генриху:

— А когда вы поедете в отпуск?

— Как только помогу разыскать пропавших, а может, к сожалению, уже убитых офицеров.

— Похвально. Очень похвально, не бросать товарищей в беде — обязанность офицера. Немецкого офицера, — подчеркнул Эверс.

Уже три дня продолжались розыски офицеров гестапо, пропавших при таких загадочных обстоятельствах. В розысках принимал участие и Генрих. Генерал, узнав о быстром продвижении по службе Бертгольда, стал проявлять к своему офицеру по особым поручениям большое внимание и расположение. По его распоряжению Гольдрингу, в его личное пользование была выделена новенькая машина «оппель-капитан».

Это значительно облегчало Генриху взятую на себя миссию. Вместе с Куртом, который теперь, кроме обязанностей денщика, выполнял и функции шофёра, Генрих обследовал чуть ли не каждый метр дороги между сёлами Лантерно и Сен-Жюльен, но ни на какой след исчезнувших так и не напал. Не мог похвастаться успехами и Миллер. Ежедневно высшее начальство запрашивало его о ходе поисков, и всякий раз он должен был повторять одну и ту же фразу:

— Ничего нового.

После проверки, так удачно закончившейся для барона и так неудачно для провокатора, Миллер почувствовал к Гольдрингу безграничное доверие. Этому больше всего способствовало то, что генерал-майор Бертгольд стал прямым начальником Миллера. Стоило Гольдрингу в письме к названному отцу высказать хоть малейшее неудовольствие Миллером, и вместо Франции майор мог очутиться на Восточном фронте. А такая перспектива не вызывала энтузиазма у старого гестаповца, который, впрочем, любил похвастаться своими подвигами и при первом же удобном случае рассказывал, как он принимал участие в фашистском путче в 1933 году и как сам Гитлер пожал ему руку.

Вот почему два последних дня Миллер не вылезал из машины Гольдринга и пользовался малейшей возможностью, чтобы дать понять лейтенанту, как высоко он ценит его энергию и способности.

Сегодня Миллер и Гольдринг вернулись после двух часов дня. Офицеры уже пообедали, и в казино незачем было заходить. Но они не жалели, что пропустили время обеда, есть не хотелось. Утомлённые ездой, измученные и изнурённые жарой, они решили просто посидеть в летнем кафе и выпить по стакану холодного секта.[1]

Но и прохладный напиток не освежил Миллера. Внутри у него все кипело. Теперь он больше, чем когда-либо, напоминал ищейку, которая злится и нервничает, потеряв след.

— Неужели мы с вами, барон, так ничего и не найдём? — жаловался Миллер. — Мне сегодня стыдно будет даже подойти к телефону. Ну что я скажу?

— Два человека не могут исчезнуть бесследно, след, хоть маленький, но обязательно есть. А раз он есть, мы его найдём, — успокоил Генрих, — Вот немного спадёт жара, отдохнём и снова поедем. Может быть, на сей раз фортуна поможет нам.

— Будем надеяться.

Миллер поднялся и распрощался со своим спутником, условившись встретиться позднее. Генрих остался у стола под тентом.

Прохожих на улице было мало в это время, все прятались в тень. Поэтому знакомая фигура Моники сразу привлекла внимание Генриха. Девушка шла по противоположной стороне улицы, о чём-то оживлённо разговаривая, с высоким худощавым французом лет тридцати. Он вёл Монику под руку и рассказывал ей, очевидно, что-то очень весёлое. Француз всё время морщил длинный нос, по временам разражался смехом, заглядывая девушке в глаза. Неприятное чувство зависти кольнуло Генриха в сердце.

Генрих отвернулся, чтобы не видеть ни Моники, ни её весёлого знакомого, и встретился с внимательным, устремлённым на него взглядом пожилого француза, сидевшего чуть наискосок, за третьим от входа столиком. Он не отрывал от Генриха чёрных, напоминавших два тусклых стёклышка глаз, глядел, не мигая, уголки его плотно сжатого рта подёргивались.

К столику, за которым сидел француз, подошла официантка, и он на минуту, пока расплачивался, отвёл взгляд в сторону. Но лишь на какую-то минуту. Потом его глаза снова впились в Генриха.

Заинтересованный поведением и гримасами этого чудака, Генрих тоже несколько раз внимательно взглянул на него. Убедившись, что немецкий офицер заметил его, француз быстро оглянулся, словно проверяя, не следит ли кто за ним, вынул из кармана конверт, положил на стол и постучал по нему пальцем, давая понять офицеру, что конверт предназначен для него. Ещё раз оглянувшись, француз вышел. «Снова провокация!» — промелькнуло в голове Генриха

Положив деньги на стол, он тоже поднялся и, медленно пройдя мимо столика, у которого сидел француз, незаметно взял конверт и спрятал его за борт мундира.

Усталость сразу исчезла. Вновь Генрих ощутил то напряжение, которое заставляет мозг работать быстро, с максимальной чёткостью.

Две минуты спустя он уже был у себя в комнате. Приказав Курту, сидевшему в передней, не беспокоить его, Генрих плотно закрыл дверь и вынул конверт. Он был совершенно чистый, ни адреса, ни какой-либо пометки. Повертев конверт в руках, Генрих осторожно надрезал его с краю. На пол упал маленький вчетверо сложенный листок. То, что Генрих прочитал, безмерно поразило и взволновало его,

Письмо было написано плохим немецким языком, но чётким, почти каллиграфическим почерком. Неизвестный корреспондент писал:

«Я француз, но я предан вам, немцам, искренне, всей душой. И поэтому считаю своим долгом помочь в одном деле. Я ещё не знаю, кому именно отдам это письмо, и поэтому пишу, ни к кому не обращаясь. Прийти в штаб я не могу. Местные жители уже подозревают, что я симпатизирую немцам, и если убедятся, что я помогаю вам, то маки убьют меня. Я написал письмо, чтобы при случае вручить его немецкому офицеру, а он уже передаст кому следует.

Я знаю, что несколько дней вы разыскиваете двух пойманных маки офицеров. Вы их не нашли и не найдёте, если я не помогу вам. Оба офицера убиты, тела их закопаны у одинокого дуба, который стоит на восток от того места, где вы нашли машину. В убийстве офицеров принимали участие четверо маки. Двоих из них я знаю. Это Жорж Марот и Пьер Гортран, из села Понтемафре. Двое других мне неизвестны, но мог бы опознать. Я думаю, что если вы арестуете названных, то сумеете узнать от них, кто те двое, которых я не знаю. Я готов вам служить всегда, когда вам потребуется моя помощь. Но никогда не вызывайте меня к себе — это смерть для меня. Придумайте какой-либо иной способ, скажем, арестуйте меня, а после беседы — выпустите. У меня есть ещё кое-какие сведения, которые вам, безусловно, будут интересны. Надеюсь на достойное вознаграждение за услугу. Мой адрес: село Потерн, Жюльен Левек».

Даты на письме не было. Генрих задумался.

Что это? Письмо добровольного пособника гестапо или провокация? Если провокация, то она ещё более неуклюжа, чем та, что была в Шамбери. Зачем письмо надо было вручать в кафе, где всегда могли оказаться нежеланные свидетели? Разве во время первой проверки он не выдержал испытания? Нет, скорее это напоминает обычный донос. Но почему же тогда этот мерзавец незаметно не подбросил письма, когда они сидели вдвоём с Миллером. Тогда этот тип был бы совершенно уверен, что письмо его станет известно немецкому командованию.

А если всё-таки провокация? Допустим, он спрячет это письмо… Тогда его могут обвинить в том, что он сделал это сознательно, снова начнут проверять, докапываться и, возможно, узнают, кто скрывается под именем барона фон Гольдринга. Нет, так рисковать он не может. Надо найти выход. Но какой? Отдать письмо Эверсу, от которого оно, безусловно, попадёт к Миллеру? Это значит приговорить к расстрелу минимум двух французских патриотов. Предупредить партизан? Но как? Нет, надо все сделать иначе. Письмо он должен передать генералу, только…

— Курт, — позвал Генрих денщика. — Позови сейчас мадемуазель Монику и скажи, что я свободен. Когда она придёт сюда, пойди в штаб и спроси у дежурного, нет ли мне письма. Оттуда позвони мне. Понял?

— Так точно. Будет выполнено.

Курт вышел.

Ещё раз прочитав письмо, Генрих осторожно согнул его так, чтобы фраза «в убийстве офицеров принимали участие четыре партизана», была наверху согнутого листочка и её легко можно было прочесть. Теперь остаётся положить этот смятый листок на стол против кресла, в котором всегда сидит Моника.

— Ой, как вы накурили! — недовольно поморщилась Моника, войдя в комнату.

— А вы курильщиков не любите?

— Тех, кто не знает меры.

Моника подошла к окну и распахнула его настежь.

— А он знает меру?

— Кто это он?

— Ну, тот, кого я видел сегодня на улице вместе с вами. Такой худощавый, высокий и, кажется, очень весёлый.

— А-а, это вы видели меня с… — Моника прикусила губу и замолчала.

— Вы боитесь назвать его имя?

— Просто оно вам ничего не скажет. И совсем это не «он». А один мой очень хороший друг…

— А вы меня когда-нибудь познакомите с вашими друзьями? — Генрих как-то особенно пытливо взглянул на девушку.

— Если вы это заслужите, — многозначительно ответила Моника.

— О, тогда я сегодня же постараюсь найти такую возможность. — Тоже подчёркивая каждое слово, произнёс Генрих. — Договорились?

— Договорились. А теперь давайте возьмёмся за словари.

Моника села в кресло. Генрих отошёл в глубь комнаты, словно за сигаретами, которые лежали на тумбочке у кровати, и искоса наблюдал за девушкой. По тому, как напряглась вся её фигура и неподвижно застыла чуть вытянутая вперёд голова, он понял, что фраза из письма прочитана.

«Что-то долго не звонит Курт», — подумал Генрих, и именно в эту минуту прозвучал телефонный звонок. Моника вздрогнула. Генрих взял трубку:

— Слушаю… Да… Сейчас буду.

— Мадемуазель, прошу прощения, — извинился Генрих. — Мне нужно буквально на пять минут зайти в штаб. Подождите меня здесь, чтобы я вас не разыскивал. Ладно?

— Хорошо, только не задерживайтесь, — охотно согласилась Моника.

Выходя, Генрих заметил, что лицо девушки стало бледным, взволнованным. Генрих и Курт вернулись вместе, и не через пять минут, а через десять.

Моники в комнате не было. На словаре лежала коротенькая записка: «Пять минут прошло, и я могу уйти. Невежливо заставлять девушку ждать. Особенно, когда её ждут весёлые друзья. Я вас, возможно, когда-нибудь познакомлю с ними». Генрих изорвал записку в мелкие клочки.

— Курт, пойди к хозяйке, попроси горячий утюг и скажи мадемуазель, что я прошу прощения за опоздание и жду её.

Курт вернулся немедленно. Утюг он принёс, но Моники не нашёл. Мадам Тарваль сказала, что у дочери от дыма разболелась голова и она поехала покататься.

То, что Моника прочитала письмо, было очевидно. Листок был сложен совсем не так, как это сделал Генрих, И лежал совсем не там, где раньше. Да и записка была красноречива. Как умно написала её Моника. Ни к чему нельзя придраться, а вместе с тем каждое слово так многозначительно… Друг поймёт, а враг не догадается… И даже подписи не поставила, конспиратор.

Уехала кататься! Разболелась голова, по словам мадам. Теперь ясно, что маки будут предупреждены. Он может передать письмо Эверсу. Генрих принялся разглаживать утюгом скомканный листочек.

— Неужели я не мог этого сделать, герр лейтенант? — обиделся Курт, вошедший в комнату, чтобы повесить в шкаф вычищенный мундир.

— Есть вещи, которые никому нельзя доверить, Курт.

— Мне вы можете доверить всё, что угодно. Потому что нет человека, преданного вам больше, чем я. Разве что моя мать…

— А при чём тут твоя мать, Курт?

— А она пишет мне… Вот, послушайте. — Курт вытащил из кармана письмо и, чуть запинаясь от волнения начал читать:

«Я каждый вечер молюсь о твоём лейтенанте, сыночек, потому что это он спас тебя от верной смерти, а вместе с тобой и меня. Ведь, кроме тебя, у меня никого не осталось. Служи ему верно, это я тебе приказываю как мать. За добро нужно платить добром. Иначе бог покарает и тебя, и меня, моё любимое дитя…»

— У тебя, Курт, хорошая мама, и она тебя очень любит. Передай ей от меня сердечный привет и напиши, что ты хорошо выполняешь её приказ.

— О, я уже написал ей, что готов пойти за вас в огонь и воду. И я действительно сделаю это не колеблясь.

— В огонь тебе не придётся прыгать по моему приказу, но, возможно, тебе придётся выполнять кое-какие мои поручения, о которых будем знать только ты да я.

— Приказывайте хоть сейчас.

— Сейчас такой необходимости нет. Быть может, и не будет. А теперь подай мне мундир.

Генрих переоделся, чтобы идти к генералу и передать письмо, полученное от Жюльена Левека, но, взглянув на часы, сел в кресло и взял книгу.

«Прошло лишь двадцать минут. Мало. Надо подождать, пока возвратится Моника».

Миллер был на седьмом небе от счастья. Вот это удача! Не позже чем завтра утром он пошлёт своему шефу сообщение, что трупы убитых найдены и убийцы наказаны. А наказать он сумеет так, что вся округа заговорит об этом. И в рапорте отметят активность лейтенанта Гольдринга. Надо сделать вид, что ему, Миллеру, неизвестны подробности биографии барона и его отношения с Бертгольдом. Так будет лучше. Шеф отметит объективность Миллера по отношению к молодым, талантливым офицерам. При случае он, безусловно, напишет или скажет это Гольдрингу, это ещё больше укрепит их дружбу.

А дружбы с Гольдрингом Миллер ищет, как дороги к славе и обеспеченной карьере. Ведь дорога эта не такая гладкая, чтобы по ней самостоятельно можно было дойти или даже доползти до конечной цели. Правда, у него есть заслуги, он когда-то принимал участие в путче, но об этом уже стали забывать. Миллеру давно положено сменить майорские погоны, да и масштаб работы нужно увеличить. Участок у дивизии важный, этого нельзя отрицать, но лучше жить в Париже или вблизи него, чем прозябать в таком маленьком городке, как Сен-Реми.

Миллер представлял, какое впечатление произведёт на шефа его рапорт. Он уже мысленно прикинул, как нужно его написать: очень скупыми словами, но так, чтобы было ясно видно, какие огромные трудности пришлось преодолеть во время поисков. В конце нужно спросить, что делать с семьями преступников. Что с ними делать, Миллер, конечно, знает и сам. Но теперь, когда дело сделано, можно прикинуться наивным, спросить начальство, пусть и оно почувствует, что участвует в операции против маки, и вспомнит об этом в донесениях самому Гиммлеру. Нет, судьба явно балует его, Миллера, раз она послала в штаб дивизии этого молодого и такого ловкого барона. И очень разумно не отстранять Гольдринга от участия в поисках и в инсценировке ареста этого Левека.

Миллер даже руки потёр от удовольствия, когда вспомнил, как хитро и дипломатично он вёл себя на совещании у генерала Эверса. Взять хотя бы такое заявление:

«Я не могу допустить, чтобы лейтенант Гольдринг рисковал жизнью, принимая участие в аресте преступников, которые наверняка окажут отчаянное сопротивление. Лучше поручить ему арест Жюльена Левека. Эта инсценировка совершенно безопасна. К тому же лейтенант знает его в лицо, и это облегчит дело и оградит нас от каких-либо ошибок. Операцию в Понтемафре я беру на себя».

Разве не умно и не хитро сказано? Его поддержал и Эверс, и начальник штаба. Таким образом, главным героем этой операции будет он, Миллер. А Гольдринг останется в стороне.

Кстати говоря, лейтенанту пора бы вернуться. Уже десятый час, а выехал он в семь. Ехать километров шестьдесят… Да, уж давно пора вернуться. А может… Миллер даже похолодел от одной мысли, что с Гольдрингом, как и с теми двумя офицерами, может произойти несчастье. Тогда прощай, карьера, прощай, Франция. Бертгольд не простит ему этого. Придётся ехать в Россию, это — как минимум. Миллер вскочил с места и изо всей силы нажал на звонок.

— Немедленно отправьте отделение мотоциклистов навстречу лейтенанту Гольдрингу, — крикнул он адъютанту, вошедшему в кабинет.

Но не успели мотоциклисты завести моторы, как к дому, где расположилась служба СС, подъехал «оппель-капитан» Гольдринга. Миллер увидел его в окно, поспешно уселся за стол и склонился над картой будущей операции. «Пусть видит, что я не трачу время попусту».

Он даже не сразу ответил, когда в дверь постучали. Только когда стук повторился, майор крикнул:

— Войдите!

Увидя в дверях стройную фигуру Гольдринга, Миллер привстал.

— Со счастливым возвращением, барон!

— Не совсем! — сухо бросил Гольдринг и протянул Миллеру какую-то бумажку.

— Что это? — растерянно спросил Миллер, хотя с первого взгляда понял в чём дело. Он не раз держал такие бумажки в руках и хорошо знал их содержание.

— Смерть предателям, изменникам французского народа… Так там, кажется, написано? — устало бросил Гольдринг и сел в кресло.

— Итак, Жюльен Левек…

— Убит двумя пулями в грудь за час до нашего приезда.

— Убийца пойман?

— Его никто не видел.

— Очевидно, за Левеком следили. Миллер вытер холодный пот, который, как роса, покрыл его лоб.

— Да, он, кажется, и в письме вспоминал, что местное население относится к нему не очень приветливо, намекал на какие-то подозрения, — небрежно бросил Генрих. — Возможно, за каждым его шагом следили.

— Но тогда может провалиться все дело! Те, кто догадался о доносе, могли предупредить и маки, — простонал побледневший Миллер.

— Я на вашем месте не терял бы ни единой минуты, — посоветовал Гольдринг.

— Вы правы, вы правы! — засуетился Миллер и побежал к двери, вызывая адъютанта.

— Тревога! Немедленно тревога!

Через пять минут команда СС промчалась на грузовых машинах по главной улице Сен-Реми по направлению Понтемафре.

…А утром Миллер вернулся. Вид у него был жалкий. Единственные трофеи проведённой операции — трупы выкопанных офицеров — лежали на передней машине. Левек писал правду: убитых офицеров нашли под одиноким дубом. Место, где их закопали, было хорошо замаскировано. Что же касается двух маки, упомянутых в письме Левека, причастных к убийству немецких офицеров, то их задержать не удалось. Никого из них в селе не оказалось. Бесследно исчезли не только они, но и их семьи, даже ближайшие родственники.

Когда Лютц сообщил Гольдрингу о неудаче Миллера, Генрих сочувственно вздохнул. Но сразу же лицо его прояснилось:

— Ну, теперь я могу ехать в отпуск!

— Нет, генерал просит вас подождать день — два, разочаровал его Лютц.

— По какой причине, не знаете?

— Нет, возможно, он сам вам скажет, — уклонился от прямого ответа Лютц.

Однако Эверс ничего не говорил. А Генрих не спрашивал.

Прошло уже два дня после неудачной операции Миллера, а вопрос с отпуском оставался открытым. На третий день перед обедом Генрих решил немного прокатиться на машине. На сегодня поручений не было, но он всё же предупредил о своём намерении Лютца.

— Что ж, поезжайте, — согласился адъютант. — Только не опаздывайте к обеду. Генерал специально предупредил меня, чтобы вы пришли в казино своевременно.

— Тогда придётся отложить поездку. Может быть, у генерала будут какие-либо поручения до обеда. Вы не знаете, в чём дело?

Лютц пожал плечами.

— Послушайте, гауптман, вам не кажется, что последние дни вы ведёте себя не по-товарищески?

— В чём же вы усматриваете моё нетоварищеское к вам отношение?

— А в том, что вы всё время уклоняетесь от прямых ответов. Вы знаете, почему Эверс задержал мой отъезд. И не говорите. Наверняка знаете, зачем мне нужно обязательно быть в казино, и молчите, и потом эта загадочная улыбка… Вместо ответа пожимаете плечами.

— Милый барон! Я за приятные сюрпризы! Поверьте мне, если бы речь шла о чём-то неприятном, я бы непременно предупредил вас.

— Ну, если так, беру свои слова обратно.

О приятном сюрпризе, на который намекал Лютц, Генрих узнал перед самым обедом, когда собрались все офицеры. Поздоровавшись с присутствующими, генерал торжественно объявил, что высшее командование наградило лейтенанта фон Гольдринга «Железным крестом» второй степени и присвоило ему звание обер-лейтенанта.

Все бросились поздравлять. Генриху пришлось пожать множество рук, выслушать немало прозрачных намёков на то, что два таких значительных события неплохо бы отметить в товарищеском кругу.

С разрешения генерала Генрих послал за вином, и обед превратился в грандиозную попойку. Такой пьянки молодой обер-лейтенант не видел на протяжении всей своей жизни: пили все, старые и молодые. Скоро офицеры забыли не только о субординации, но даже о присутствии самого генерала. Генриху во второй, третий и четвёртый раз пришлось посылать за вином и коньяком. Часть офицеров уже свалилась. Не очень крепко держался на ногах и Эверс. Но он ещё настолько владел собой, что понял — надо уходить, чтобы не потерять престиж.

Когда Эверс с начальником штаба и несколькими старшими офицерами ушёл, пьянка превратилась в настоящую оргию. Только Генрих и частично Лютц были ещё в форме.

Диким рёвом офицеры встретили появление лейтенанта Кронберга, который после того, как ушло высшее начальство, тоже куда-то таинственно исчез.

— Гершафтен, гершафтен![2] — воскликнул Кронберг, вскочив на стол. — Уважаемого обер-лейтенанта барона фон Гольдринга пришли приветствовать дамы.

— Спустите шторы на окнах! — крикнул кто-то.

Наименее пьяные бросились к окнам, а большинство тех, кто ещё держался на ногах, ринулись встречать так называемых «дам», входивших в комнату с застывшими улыбками и испуганными глазами. Отвратительные, жалкие и смешные одновременно в пышных, открытых платьях, цинично подчёркивавших все их прелести…

Генрих вздрогнул от отвращения, жалости, негодования и отошёл подальше, в глубь комнаты. К нему подошёл Лютц.

— Пиршество богов, — кивнул он в сторону офицеров, которые тянули дам, и с брезгливой усмешкой добавил: — Не кажется ли вам, барон, что нет ничего более отвратительного, чем человек, давший волю животным инстинктам, потерявший контроль над собой?

— Вы потому и пили так мало?

— Я не люблю пить в большой компании, да и вы, я видел, только пригубливали.

— У меня сильно разболелась голова.

— У меня тоже.

— Так, может, незаметно исчезнем? — предложил Генрих.

— Охотно, — согласился Лютц.

Найдя хозяина казино, Гольдринг попросил его прислать счёт за все выпитое и вместе с Лютцем вышел чёрным ходом.

В это утро Моника ходила раздражённая и сердитая. На вопрос матери — что с ней? — девушка не ответила. Не очень приветливо вела она себя и с несколькими постоянными посетителями-французами, которые зашли к мадам Тарваль выпить стакан-другой старого вина по случаю местного религиозного праздника. Французы избегали заходить в ресторан вечером, когда здесь бывали немецкие офицеры, и приходили лишь днём или утром.

Но сегодня им не повезло, хотя время было раннее. Не успели они выпить по стакану вина, как перед гостиницей остановилась грузовая машина и шесть немецких солдат с черепами на погонах вошли в ресторан. Увидев непрошенных гостей, да ещё эсэсовцев, французы прервали оживлённую беседу. Каждый вполголоса разговаривал лишь со своим ближайшим соседом и старался не глядеть в ту сторону, где расселись немецкие солдаты.

Эсэсовцы по дороге, вероятно, уже не раз приложились к рюмке и вели себя чересчур свободно. Бросали обидные реплики по адресу других присутствующих, приставали к мадам Тарваль с непристойными остротами и без закуски пили виноградную водку, так называемый «грап». Через каких-нибудь полчаса солдаты окончательно опьянели.

— Эй! Ещё бутылку грапа! — крикнул здоровенный рыжий солдат и стукнул кулаком по столу.

— Подай им бутылку и немедленно поднимись к себе в комнату, чтобы они тебя не видели, — приказала дочери мадам Тарваль, занятая приготовлением салата.

Моника поставила на стол заказанную бутылку и уже повернулась, чтобы уйти, как тот же самый рыжий эсэсовец схватил её за руки и насильно усадил к себе на колени.

— Пустите! — крикнула Моника и рванулась.

Эсэсовец расхохотался и крепко обхватил её за талию. Его спутники тоже расхохотались.

— Пустите, я вам говорю! — отчаянно крикнула Моника.

Этот крик и услышал Генрих, который вместе с Лютцем и Миллером как раз вошёл в вестибюль. Генрих бросился в ресторан. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, в чём дело. Привычным, хорошо натренированным движением он схватил руку рыжего эсэсовца у запястья и нажал на кисть. Рыжий заревел от боли и, вскочив на ноги, сделал шаг назад. Но было поздно: полусогнутой правой рукой Генрих изо всей силы ударил его в челюсть. Эсэсовец упал, опрокинув столик.

Спутники рыжего подскочили к Генриху, но в тот же миг перед ними блеснула сталь пистолета.

— Вон отсюда! — зло крикнул Генрих.

Из-за его спины, держа пистолеты в руках, вышли Лютц и Миллер.

Увидав трех вооружённых офицеров и среди них гестаповца, эсэсовцы, сбивая друг друга с ног, бросились к выходу.

— Гауптман, — спокойно, словно ничего не произошло, обратился Генрих к Лютцу. — Вы знаете, где моя комната, проводите туда герра Миллера, а я тут кое-что закажу.

Убедившись, что машина с пьяными солдатами отъехала, Лютц и Миллер поднялись в комнату Генриха. Убежала к себе и Моника. Слезы обиды ещё дрожали на её ресницах. Пробегая мимо Генриха, она на ходу быстро бросила «спасибо!» — и исчезла за дверью. Генрих подошёл к буфету.

— Пришлите мне в номер бутылку хорошего коньяка, попросил он мадам Тарваль, и, отсчитав деньги, прибавил, — а это за скотов, которых я выгнал. Ведь они вам не заплатили.

Мадам Тарваль замахала руками.

— Что вы, что вы! Я и так перед вами в долгу!

Не слушая возражений мадам Тарваль, Генрих перегнулся через стойку и сам бросил деньги в кассу.

Когда он направился к себе, к нему подошёл один из посетителей ресторана — француз.

— Разрешите, мсье офицер, выпить за человеческое благородство! — поклонился он Генриху.

Все присутствующие поднялись с бокалами в руках.

Генрих повернулся к стойке, взял из рук мадам Тарваль фужер с вином и поклонился присутствующим. Все дружно выпили. Генрих вышел.

Минут за двадцать до отхода поезда, когда Курт уже сносил вещи своего шефа в машину, Генрих зашёл в ресторан попрощаться с хозяйкой и Моникой.

— Я на неделю уезжаю в отпуск и хочу попрощаться с вами и мадемуазель.

— О, это очень любезно с вашей стороны, мсье барон. Приезжайте поскорее. Мы будем ждать вас, а Монику я сейчас позову.

Попрощавшись с Генрихом, мадам Тарваль пошла разыскивать дочь. Генрих присел к столику. Прошла минута, другая, а Моники всё не было. Наконец, когда Генрих потерял надежду её увидеть, девушка появилась.

— Вы хотели меня видеть, мсье фон Гольдринг? — сухо спросила она.

— К чему такая официальность? Чем я провинился перед вами, что вы не хотите даже взглянуть на меня?

Девушка стояла, опустив глаза, бледная, хмурая.

— Наоборот, я очень благодарна за ваш рыцарский поступок…

— Я уезжаю в отпуск и зашёл проститься с вами.

— А вы уже попрощались с дамами, в обществе которых так бурно отметили получение новых погон и «Железного креста»?

В подчёркнуто-равнодушном тоне, каким был задан этот вопрос, прорывались нотки горечи.

— Моника, хорошая моя наставница, да ведь я их даже не разглядел! Как только они явились, мы с гауптманом Лютцем ушли домой.

— Вы оправдываетесь передо мною?

— А вы словно упрекаете меня…

— Я упрекаю на правах учительницы, — впервые за всё время улыбнулась Моника.

— Ну, а я оправдываюсь на правах ученика. Так какие же наставления дадите вы мне на время отпуска?

— А разве вам нужны мои наставления? Ведь вы едете к своей названной матери и… сестре. Они, верно, хорошо присмотрят за вами.

— Почему вы запнулись перед словом «сестра»?

— Я не представляю, как можно называть сестрой незнакомую девушку. Вы же сами говорили, что видели её, когда были семилетним мальчиком… и потом сёстрам не возят таких дорогих подарков.

— Выходит, вы ничего не пожелаете мне?

— Ведите себя хорошо и… возвращайтесь скорее.

— Оба эти наказа выполню с радостью…

Генрих крепко пожал руку Моники и быстро вышел.

«Неужели она меня любит?»— думал он по дороге на вокзал. Ему было и радостно и одновременно грустно.

Рыбаки и рыбки

Телеграмму о приезде Гольдринга в Мюнхен Бертгольд получил поздно вечером. Он уже собирался покинуть помещение штаб-квартиры и идти отдыхать после целого дня работы.

Бертгольд долго ждал телеграммы; он делал всё возможное, чтобы ускорить приезд Генриха в Мюнхен. Но теперь всё это было несвоевременно. Выехать сейчас домой он никак не сможет, а сделают ли Эльза и Лорхен все как следует?

С телеграммой в руке Бертгольд опустился в большое кресло у стола и задумался. Сколько планов, желаний, надежд он возлагал на приезд Генриха, и — вот тебе! Он прибыл именно теперь, когда уехать хотя бы на день нельзя.

О приезде Гольдринга Бертгольд несколько раз говорил жене. Между ними была договорённость, что он обязательно прибудет домой на этот случай. А вот теперь надо давать телеграмму, чтобы его не ждали… Неужели ничего нельзя придумать? Неужели все его планы полетят ко всем чертям только лишь из-за того, что в штаб-квартире сейчас больше работы, чем когда-либо? Но за всю свою сознательную жизнь, а она прошла в органах разведки, он ни разу не поступился интересами службы во имя своей семьи.

Двадцать восемь лет Бертгольд в разведке. Неужели двадцать восемь? А память так хорошо сберегает малейшие подробности того дня, когда он, молодой офицер, ехал в Вену, чтобы устроиться при штабе австро-венгерской армии и регулярно осведомлять своего шефа, обер-лейтенанта Брандта, о настроении и поведении офицеров штаба.

Сколько тогда было радужных надежд на блестящую карьеру, сколько юношеской романтики! Вильгельм Бертгольд разведчик по происхождению, по образованию, по профессии. Охота на людей доверчивых и искренних, откровенных, высокопоставленных и малоизвестных, но таких, которые благодаря занимаемым постам были знакомы с делами секретного порядка, эта охота в роду Бертгольдов считалась такой же нужной и не менее почётной профессией, как, скажем, работа врача, преподавателя богословия или горного инженера. И когда молодой Вилли ехал в Вену, он вместе с матерью пошёл в кирху и горячо молился богу, чтобы он поддержал его и помог в таком трудном деле, как работа агентурного разведчика, успех которой зависит от количества простодушных глупцов.

До 1916 года молодой Бертгольд не имел оснований жаловаться на судьбу. Она была благосклонна к нему, и эта благосклонность сказывалась в многочисленных похвальных отзывах Брандта о его работе. Но в 1916 году Вилли Бертгольд, тогда уже гауптман, совершил недопустимую ошибку. Он не распознал в одном высокопоставленном офицере австро-венгерского генштаба немецкого профессионала-разведчика и в очередном рапорте описал его деятельность очень тёмными красками.

После этого звезда Бертгольда закатилась на долгое время. Правда, его не выгнали, но и не замечали, разрешая выполнять лишь те задания, с которыми легко мог справиться даже желторотый филёр. Бертгольд молча сносил пренебрежительное отношение к нему до 1918 года, когда судьба, казалось, снова улыбнулась ему. Возникла потребность набрать полный контингент разведчиков самых различных профилей, чтобы экспортировать их на оккупированную Украину. Вспомнил о Бертгольде друг его детства и однокашник по школе разведчиков Зигфрид фон Гольдринг. Баронский титул открывал ему путь не только в кабинеты высокопоставленного начальства, но и в гостиные их жён. Гольдринг и Бертгольд поехали на Украину вместе, хотя получили различные задания: Зигфрид должен был заняться транспортом и вербовать там агентуру, а Вилли поручили собирать сведения об экономике южной Украины.

Чтобы искупить старый грех, Вилли Бертгольд работал без отдыха, не зная усталости. Он изучил земские архивы, статистические данные, запорошённые пылью докладные записки геологических разведок. Но когда осенью 1918 года немецкая армия удирала с революционной Украины, Бертгольд тоже вынужден был бежать, захватив с собой, как наибольшую ценность, икону Козельщанской божьей матери, поспешно выкраденную им из монастыря, и свою докладную об экономике южной Украины. Камни, на иконе, как выяснилось позже, оказались фальшивыми, а в докладную никто даже и не заглянул. Германия стояла накануне краха — не до того было.

Так и закончилась бы карьера потомственного разведчика, не вспомни о нём его бывший шеф оберст-лейтенант Брандт. Не привыкший ко вниманию со стороны начальства, Бертгольд не успел и опомниться, как стал заместителем Брандта — и почти одновременно мужем его дочки Эльзы, единственным приданым которой был высокий пост отца. Но отец спустя два года умер, дождавшись внучки Лорхен, которой смог завещать лишь коллекцию почтовых марок, собранных чуть ли не за полстолетия.

Бертгольд любил свою дочь безмерно, так, как может любить человек, не испытавший за всю свою жизнь не только глубокой привязанности к кому-либо, но даже симпатии. Он всегда был замкнутым человеком и оценивал отношения с другими лишь с точки зрения пользы для своей карьеры. Так он стал мужем Эльзы, которую никогда не любил, и оставался чужим для неё даже теперь. Единственное, что связывало супругов Бертгольд, была Лора, судьба которой одинаково волновала отца и мать.

Маленькая Лорхен была на редкость милой девочкой: с пухлыми ручками и ножками, розовыми щёчками, золотистыми кудряшками. Очарованные её красотой, родители не замечали, как постепенно менялась её внешность. Лора тянулась вверх, и вместе с этим вытягивались все черты лица, а это никак не украшало девочку. В двенадцать-тринадцать лет она превратилась в очень неуклюжего подростка, да ещё с прескверными наклонностями: Лора любила подслушивать под дверью, подглядывать за взрослыми. Её знакомство с некоторыми интимными сторонами жизни заходило значительно дальше, чем у других девочек её возраста.

Именно в этом возрасте Лору нестерпимо тянуло к мальчикам. Воспользовавшись поблажками матери и частыми отлучками отца, много ездившего по служебным делам, девочка приводила домой целые табунки своих одноклассников-мальчиков, щедро угощала их лакомствами, которые тайком таскала из буфета, а потом придумывала игры с поцелуями, слишком недвусмысленные, чтобы их характер, наконец, не заметила фрау Эльза. Взволнованная мать запретила Лоре принимать у себя дома юных друзей и этим ухудшила дело. Свои весёлые забавы та перенесла во двор виллы, где наблюдать за поведением детишек было ещё труднее. Боясь признаться мужу, что не углядела за дочкой, фрау Эльза скрывала все это от Бертгольда. Но однажды сам Бертгольд увидел через окно, как его единственная дочь играла с мальчиками. С тех пор она выходила на прогулку только с матерью, а часы её возвращения из школы строго контролировались. Девочка упорствовала, протестовала, устраивала истерики, но воля отца была непреклонна.

Эти разумные меры, казалось, хорошо повлияли на Лору. Она стала ровнее в поведении, да и внешне сильно изменилась. Зелёный бутон расцвёл в пышный цветок, даже чересчур пышный для своих лет.

Теперь уже Лора сама больше тянулась к девочкам, обменивалась с ними тетрадями, в которые были переписаны стихи, а во время вакаций пылкими и длинными письмами, преисполненными клятв в вечной верности.

Успокоившиеся отец и мать любовались теперь дочерью, мечтательным взглядом её голубых глаз, длинными и толстыми золотистыми косами. Чересчур мясистого носа родители старались не замечать, теша себя мыслью, что он ещё сформируется.

Правда, иногда Лора выбивалась из колеи. Тогда она снова начинала капризничать, становилась чересчур раздражительной, допекала всех присутствующих то порывами неожиданной нежности, то взрывами такой же непонятной злобы. По этому поводу Бертгольды даже советовались с врачами, но все в один голос успокаивали.

— Обычное явление переходного возраста, выйдет замуж, родит ребёнка, и всё будет хорошо.

Бертгольд давно уже мечтал о том, как Лорхен выйдет замуж, родит сына и этим продолжит род, корни которого терялись где-то в сумерках XVII столетия и который мог так неожиданно оборваться на нём, Вильгельме Бертгольде. Справедливость требует сказать: любящий отец сделал всё возможное, чтобы будущий муж его дочери не попрекал её никчёмным приданым, как пришлось ему самому попрекать фрау Эльзу.

Приданое у его дочери немалое. В 1933 году, после гитлеровского путча, Бертгольд получил в подарок виллу в Мюнхене, принадлежавшую раньше какому-то еврею — профессору музыки. Позже, благодаря связи с Гиммлером, Вильгельм получил ещё два хлебных завода. Да и своё пребывание на Восточном фронте генерал рассматривал как редкую возможность обеспечить будущее Лоры и собственную старость. О, он не бросался, как другие, на мелочи: одежду, мебель, продовольственные посылки. Все подчинённые офицеры знали, что лучшим подарком для их шефа было серебро, старинное русское серебро. Его разыскивали специально для начальника отдела 1-Ц, и он, получив какой-либо сервиз, любил долго и внимательно рассматривать его в одиночестве, прежде чем отправить домой, фрау Эльзе. Считая себя тонким знатоком искусства, Бертгольд смолоду покупал дешёвые копии известных скульптур и завешивал все комнаты своей квартиры фабричной выделки коврами. Теперь он мог удовлетворить свою страсть к скульптуре и коврам, компенсировать себя за то, что ему такое долгое время приходилось довольствоваться подделками вместо настоящих, подлинных произведений искусства. Его аппетит со временем увеличивался, а вкусы совершенствовались. Теперь он брал и скульптуры, и ковры только из музеев. Это верная гарантия того, что в коллекцию не попадут копии или второсортные вещи. И со свойственной ему аккуратностью Бертгольд перед отправкой каждой новой «находки» собственноручно приклеивал к скульптуре или пристёгивал к ковру маленькую карточку, на которую заносил всё, что знал: название скульптуры, имя автора, век, в который был выткан тот или иной ковёр, и даже адрес музея, откуда вещь взята. Все эти карточки фрау Эльза по приказу мужа берегла, как берегут аккуратные люди всё, что может стать под старость источником их существования.

Жена дважды в неделю сообщала Бертгольду все семейные новости. Конечно, главной темой этой переписки была дочь, её здоровье, поведение, настроение. Мать избегала жаловаться, чтобы не волновать мужа, обременённого сейчас такой огромной работой. Но в её письмах все чаще проскальзывали серьёзные намёки на то, что с Лорой не все ладно. На категорическое требование Бертгольда написать, наконец, в чём дело фрау Эльза ответила длинным письмом, в котором Лора раскрылась с совершенно неожиданной стороны.

Выяснилось, что увлечение Лоры фермой, которую Бертгольд год назад приобрёл недалеко от Мюнхена, объясняется не свойственной всем немецким женщинам тягой к хозяйству, а совсем иными причинами. Эту ферму Бертгольд приобрёл почти даром. Он возлагал на неё большие надежды. И не только потому, что отправил туда чудесных породистых голландских коров. Главный доход должна была принести бесплатная рабочая сила. Во время пребывания на Восточном фронте Бертгольд послал на ферму девять белорусских девушек, якобы связанных с партизанами.

Лора вначале равнодушно относилась к новым приобретениям отца, но в последнее время зачастила на ферму, даже купила длинную плеть для собак, которых держали как охрану.

Нет, фрау Эльза вначале не волновалась, глядя, как её дочь собирается в дорогу. Она даже хвасталась перед знакомыми, какая хорошая хозяйка выйдет из её Лоры. Но однажды фрау Эльзе пришлось выехать на ферму вслед за дочерью, и то, что она увидела там, страшно поразило и напугало её. Дело, конечно, было вовсе не в белорусских девушках, которых Лора истязала плетью. Для фрау Эльзы это был обычный рабочий скот, а скот всегда надо погонять. И не слезы девушек и их стоны ошеломили фрау. Она остановилась, словно поражённая молнией, увидав лицо своей дочери: оно пылало каким-то нечеловеческим наслаждением. Мечтательные глаза Лоры с расширенными зрачками напоминали глаза сумасшедшей. Как узнала фрау Эльза, это не был случайный взрыв ярости. Девушка ездила на ферму именно за тем, чтобы истязать работниц.

Бертгольд вынужден был отпроситься у высшего начальства, примчаться в Мюнхен, чтобы самому убедиться в том, о чём писала жена, и в случае необходимости созвать консилиум, чтобы всесторонне обследовать здоровье Лорхен.

На сей раз выводы врачей не были столь оптимистичны, но они снова настаивали на том, что девушку надо поскорее выдать замуж. Врачи категорически запретили поездки на ферму, которые могли развить в девушке наклонности к садизму, а это могло привести ко всяким отклонениям от нормальной психической и половой жизни.

И родители встали перед проблемой как можно скорее выдать дочь замуж. Она должна иметь мужа, детей, жить совершенно нормальной жизнью. Род Бертгольдов должен иметь здорового наследника, чёрт возьми! Но легко сказать выдать дочь замуж.

Конечно, Бертгольд мог выбрать среди подчинённых ему офицеров более или менее пристойную кандидатуру. Взять какого-либо бедного, мало заметного лейтенантика, выдвинуть его с тем, чтобы он потом стал его зятем. Но Бертгольд на собственном опыте знал, что подобная полная зависимость от будущего тестя мало способствует пробуждению нежных чувств к насильно навязанной жене. Надо признаться, его Эльза хоть и не испытывала больших недостатков, а последние годы даже могла считать себя богатой, счастливой никогда не была. Не обрёл счастья в супружеской жизни и сам Вильгельм Бертгольд. На людях они были вежливы, внимательны друг к другу, но, оставшись с глазу на глаз, не знали о чём говорить, были холодными и чужими, пока дело или разговор не касались Лоры. Да, только Лора, Лорхен была его единственным утешением.

Строя планы о будущем дочки, сухой, рассудительный Бертгольд становился мечтателем. Во время своей первой поездки в Мюнхен он сделал всё от него зависящее, чтобы ввести Лору в высшее мюнхенское общество. И не его вина, что Эльза не смогла закрепить этих связей. Так или этак, а путь в салоны, где Лора могла найти своего избранника, оставался закрытым, и Бертгольда беспокоила мысль о том, что ему чем-то придётся поступиться в своих планах, связанных с замужеством дочери. Тем более, что Лора, как это ни странно, сильно подурнела. Лицо слишком округлилось, а нос стал толще, отчего глаза Лоры казались много меньше, чем были на самом деле. Лишь волосы девушки оставались неизменно пышными и золотистыми.

Первое появление Генриха Гольдринга в своём служебном кабинете Бертгольд, тогда ещё оберст, воспринял как подарок судьбы. И действительно, только счастливым стечением обстоятельств можно было объяснить то, что именно к Бертгольду попал этот юный барон, сын его покойного друга, обладатель двух миллионов. Растроганный встречей с сыном покойного Зигфрида, оберст тогда совершенно искренне обещал Генриху заменить ему отца. Только ночью, обдумывая все, оберст понял, какой гениальный шаг он сделал.

Да, лучшего жениха для Лоры не найти. Молод, имеет заслуги перед фатерландом. Правда, немного горяч для разведчика, судя по истории с Шульцем, но дальнейшая работа в разведке дисциплинирует Гольдринга. Он имеет все основания рассчитывать на блестящую карьеру… А главное, богат, к тому же барон! Правда, в наше время титулам не придают большого значения, но не помешает, если Лора станет баронессой. Да и внешность у него неплохая, красив: высокий лоб, тонкий с горбинкой нос, умные светло-карие глаза, стройная фигура. Нет, даже самая капризная, разборчивая девушка на выданье не откажется от такого жениха!

О своих планах и надеждах Бертгольд немедленно уведомил жену, приказав ей проявлять как можно больше нежности к своему названному сыну. Лору и предупреждать не надо было. Она была в восторге, что у неё появился брат, офицер, судьба которого сложилась так романтично. Между Генрихом, фрау Эльзой и Лорой завязалась оживлённая переписка. Итак, всё шло наилучшим образом.

В разработанном Бертгольдом плане огромное значение имела первая встреча Генриха с фрау Эльзой и Лорой. Он заранее продумал все детали этой встречи и, как хороший режиссёр, распределил роли. Ведущую он, конечно, оставил за собой, причём Бертгольд умел не только хорошо играть, а и руководить ходом всех событий. И вот вдруг все его планы рушатся, ибо Генрих приезжает в Мюнхен именно тогда, когда его, Бертгольда, не будет. А что, если отпроситься на один день? Всего на один день?

Бертгольд вспоминает все срочные дела, которые ждут разрешения завтра и послезавтра. Нет, он сделает иначе поработает сегодня всю ночь, а завтра день, вечером попросит однодневный отпуск и вечером же выедет в Мюнхен. Трасса в чудесном состоянии, её не повредили бомбёжки, а французский «рено» домчит его до родного дома за восемь-девять часов. Итак, целый день будет в его распоряжении. А за день можно горы перевернуть. Но на всякий случай надо дать жене телеграмму, что приехать домой он не может.

Телеграмма мужа очень взволновала фрау Эльзу. Генрих только один день у них, а она устала безмерно. И не Генрих виновен в этом. О нет, она совершенно разделяет мысли Вилли о вежливости и воспитанности молодого барона. Более того, он произвёл на неё такое хорошее впечатление, что даже без обстоятельных инструкций мужа, по своему разумению, она использовала все способы, чтобы этот стройный, выхоленный офицер, с такими тонкими благородными чертами, двумя миллионами марок в Швейцарском банке, стал женихом, а потом и мужем её дочери.

Генрих прибыл утром. Его не ждали. Фрау Эльза не успела рассказать Лоре, как вести себя с названным братом. Девушка действовала на свой страх и риск и, как казалось фрау, допускала ошибку за ошибкой. Конечно, то, что Лора и Генрих названные брат и сестра, освобождало от всех церемоний, которых требовали правила хорошего тона. Генрих был прав, когда во время первой встречи заявил, что он не может называть свою сестричку на «вы». Совершенно допустимо было и то, что, здороваясь, Генрих и Лора поцеловались. Ведь они названные брат и сестра. Но внимательный и опытный глаз фрау не мог не заметить, что Лора сама затянула поцелуй и вообще чересчур пылко проявляла сестринские чувства. Это может оттолкнуть барона или, наоборот, повлечь за собой лёгкую победу над девушкой, которая сама вешается на шею. И тогда прощай все планы и надежды!

Нет, до приезда Вилли нельзя оставлять Лору и Генриха наедине. Фрау Эльза вынуждена была отложить все свои дела и целый день сопровождать дочь и гостя, куда бы те ни пошли. После завтрака они втроём осмотрели сад, прогулялись по улицам города, даже совершили до обеда прогулку на машине. Генрих сел за руль, Лора восторженно расхваливавшая мастерство водителя, взяла с барона слово, что он и её научит управлять машиной. Конечно, ничего странного и недозволенного в этом не было бы, если бы Лора умела вести себя. Но положиться на неё никак нельзя. Придётся ездить и ей, фрау Эльзе. Она сейчас уже так устала, что не знает, хватит ли у неё сил на завтра. Барон, правда, ведёт себя с Лорой вежливо, сдержанно, но кто его знает, как он будет держаться, когда останется с ней наедине?

Фрау надеялась, что муж приедет ночью, тогда вся тяжесть и ответственность лягут на его плечи, и вдруг телеграмма, что он прибыть не может.

Пришлось действовать на свой страх и риск. После обеда фрау Эльза, сославшись на то, что Генриху надо отдохнуть с дороги, а им с Лорхен рассмотреть подарки, зазвала её к себе в комнату. Та охотно согласилась, так как не успела как следует рассмотреть всё, что привёз Генрих. Девушка примеряла платье, туфли, прикладывала то одну, то другую материю к лицу. Надевала на шею дорогие бусы, и у неё, как говорится, в одно ухо влетало, а в другое вылетало всё, что говорила мать. Фрау была в отчаянии, видя, что её слова даже не доходят до сознания девушки. Придётся принять крайние меры.

— Ты не забывай, что сегодня он твой названный брат, а завтра может стать женихом, а потом и мужем.

Лора даже присела от неожиданности, но мигом вскочила и бросилась матери на шею.

— Боже мой, какая ты ещё наивная! Дитя, настоящее дитя! — расчувствовавшись, фрау Эльза гладила дочь по голове.

Да, мать поступила разумно, раскрыв перед Лорой все карты. Девушка сразу стала серьёзной и внимательно, выслушала все советы матери. Стать баронессой фон Гольдринг, женой этого красивого офицера! Отныне она во всём будет слушаться свою маму и слово в слово передавать ей то, о чём будет говорить ей Генрих наедине. Да, да, она понимает, что отец и мать желают ей счастья. Она будет делать все так, как ей велят…

Генрих с удовольствием разделся и лёг в постель. Как он устал! Генрих даже не представлял себе, что значит полдня провести в компании глупой девушки и заботливой матери, которая ловит жениха для своей дочки. Уж лучше иметь дело с самим Бертгольдом. Тот более разумен, более тактичен. Отвратительна вся эта комедия, но ничего не поделаешь. Надо как можно дольше тянуть её под всяческими предлогами, чтобы не испортить отношений с Бертгольдом, особенно теперь, когда он стал такой важной персоной. Жить среди этого награбленного богатства! С какой гордостью фрау Эльза показывала трофеи мужа, вывезенные из русских музеев. Как настойчиво во время обеда старалась привлечь внимание Генриха к столовым сервизам старинного русского серебра. Возможно, все в этой вилле краденое и награбленное… От старого осталась лишь эта бронзовая фигура Бисмарка, её нарочно поставили к нему в комнату, как милое воспоминание детства, а сегодня Лора подарила ему её в знак их встречи. Вспомнив о своём первом разговоре с Бертгольдом, в котором фигурировала и эта скульптура, Генрих улыбнулся. А всё-таки много значат в его работе такие детали.

— Ну, господин Бисмарк, до новой встречи! — сказал Генрих, обращаясь к основоположнику юнкерской Второй империи, повернулся на другой бок, натянул одеяло на голову и заснул крепким сном, как спит человек, уставший после тяжёлой работы. Разбудила Генриха горничная Анна уже вечером.

— Как можно так долго спать, лентяй! — крикнула Лора из-за двери. — Мы с мамой уже три часа как встали. Сейчас же одевайся! Гости уже собрались, а тот, ради кого мы их позвали, — до сих пор спит.

— Через минуту буду к твоим услугам.

Действительно, через пять минут свежий после хорошего отдыха, одетый в парадную форму Генрих появился перед Лорой. Девушка тоже подумала о своём туалете. На ней было пышное белое платье с живой красной розой на груди. Золотистые косы, переброшенные на грудь, спускались чуть ли не до колен.

— Маргарита! Настоящая Маргарита, в которую до безумия влюбился Фауст!

Лора обиделась.

— Не говори непристойностей, Генрих! Ведь Фауст погубил Маргариту, и эта девушка совсем не умела себя вести.

Генрих едва удержался от смеха.

— О Лора, я совсем не то имел в виду! Я думал о красоте этой девушки, о её длинных косах, а не о том, как она ведёт себя.

— Тогда я прощаю… — Лора крепко сжала руку Генриха и открыла дверь в столовую.

Ослеплённый ярким светом, Генрих не сразу разглядел всех гостей, заметил только, что их очень много. Но ему пришлось обойти всех и каждому пожать руку, вернее каждой, ибо тут собрались исключительно женщины, жены и дочери офицеров гестапо. Старые и молодые, худые и толстые, блондинки и рыжие, красивые и уродливые. Впрочем, их всех объединяло что-то общее, и лишь потом Генрих догадался, что этим общим было выражение любопытства на всех обращённых к нему лицах. Лишь одна из присутствующих чем-то отличалась от других, может быть тем, что вначале не обратила на Генриха ни малейшего внимания.

Это была красивая девушка лет двадцати восьми, с коротко подстриженными волосами, бледным, словно мраморным, лицом и большими синими глазами. Длинные тёмные брови, кончики которых доходили до висков, а на переносье почти срастались, и такие же тёмные ресницы хорошо контрастировали с цветом глаз и одновременно подчёркивали какое-то странное их выражение. На девушке была форма обер-штурмфюрера СС. Новенький «Железный крест» приколот над левым карманом хорошо сшитого парадного мундира.

— Моя кузина, начальник лагеря русских пленных в Восточной Пруссии, обер-штурмфюрер Бертина Граузамель, — полуторжественно, полушутливо отрекомендовала свою родственницу Лора.

«Судя по расширенным зрачкам — кокаинистка», — подумал Генрих, пожимая маленькую, но крепкую руку Бертины.

Лора посадила Генриха между собой и Бертиной, и как-то само собой вышло, что они весь вечер держались вместе.

Бертина вначале относилась к Генриху не очень приветливо, но после двух-трех удачных его острот и тактично сказанных комплиментов развеселилась, начала отвечать шутками на шутки и охотно танцевала с Генрихом, который как единственный кавалер должен был приглашать всех дам по очереди. Во время танца она недвусмысленно намекнула на то, что не одобряет вкуса Гольдринга в выборе невесты.

Весь вечер Генрих ухаживал за Лорой, не забывая и Бертину: они условились встретиться снова завтра утром, чтобы втроём поехать за город.

И ближайшие три дня Лора, Бертина и Генрих были неразлучны. Они ездили на машине за город, осматривали Мюнхен, побывали в театре, в концерте.

Фрау Эльза сначала радовалась, что присутствие Бертины избавляло её от лишних волнений, связанных с наблюдением за дочкой и Генрихом. Но вскоре она поняла, что допустила ошибку. Бертина, не скрывая, кокетничала с Генрихом, и как ни была фрау ослеплена любовью к дочери, у неё всё же хватило объективности признать, что Лоре трудно конкурировать с Бертиной. Пришлось фрау вновь взвалить себе на плечи трудные и кропотливые обязанности матери, которая хочет выдать дочь замуж. Да и поведение Генриха начало её серьёзно беспокоить. Он увивался вокруг Лоры, говорил ей комплименты, был внимателен и любезен с девушкой, но до сих пор даже не намекнул на нечто большее, нежели чувство брата. Возможно, в этом повинна Бертина. Уж чересчур по-родственному относится к ней Генрих. Называет кузиной, во время поездок они по очереди ведут машину, а Лора сидит сзади одна и скучает.

Не знала, да и не могла знать фрау Эльза, что Генрих одинаково ненавидит и Лору, и Бертину. Ненависть эта вспыхнула внезапно, после вечеринки у Бертгольдов. Утром, как было условлено, Бертина пришла к Лоре и преподнесла ей подарок, слишком оригинальный для молодой девушки — это была плеть, как выяснилось позже, сделанная по специальному заказу Бертины. Получив её, Лора в каком-го диком экстазе обхватила кузину за шею и начала душить её поцелуями. Потом тут же, в комнате, стала размахивать нагайкой, словно секла кого-то. Взглянув на свою «сестричку», Генрих призвал на помощь всю выдержку, чтобы самому не ударить Лору. Лицо девушки, её глаза, раздувающиеся ноздри, вся фигура говорили о диком садистском наслаждении, охватившем её, как только к ней в руки попала плеть.

— Это точная копия плети, с которой я хожу по лагерю, — пояснила Бертина, с улыбкой наблюдая за кузиной.

Генрих молча кивнул.

— Я хочу знать ваш адрес, давайте переписываться, — предложила Бертина, как только Лора убежала к матери показывать подарок.

Генрих машинально назвал адрес, думая совсем о другом. Перед ним все ещё стояло искажённое бешенством и такое отвратительное в эту минуту лицо Лоры.

— Мама не разрешает ехать на ферму! — чуть не плача, пожаловалась Лора, вернувшись.

— А зачем ехать на ферму? — не понял Генрих.

— Чтобы испробовать подарок, там у нас работают русские девушки…

Генрих выхватил из рук Лоры плеть, но опомнился и сделал вид, что взял её только для того, чтобы рассмотреть. Внешне это была обычная плеть, но между кожаными полосками была вплетена гибкая проволока. Генрих размахнулся и изо всей силы ударил по спинке кресла.

— Ой, взгляните, кожа на кресле лопнула, — торжествуя, воскликнула Лора.

Все наклонились. Действительно, спинка кожаного кресла лопнула там, где пришёлся удар.

— Я охотно взяла бы вас, Генрих, надзирателем в лагерь, — бросила Бертина, многозначительно взглянув на Гольдринга.

— А вам часто приходится прибегать к плети?

Бертина начала подробно рассказывать о порядках в лагере. Она была среди своих, и ей нечего было скрывать. Наоборот, фрейлейн Граузамель изо всех сил старалась продемонстрировать перед офицером свою суровость гестаповки — начальницы лагеря.

Крепко сжав кулаки и стиснув зубы, слушал Генрих эти страшные признания. Время от времени он бросал короткие взгляды на Лору, которая впилась взглядом в кузину, чтобы не пропустить ни единого слова из рассказа палача в юбке. С этого момента Генрих возненавидел Бертину и Лору. С каким наслаждением он бросил бы все ко всем чертям и уехал в Сен-Реми, к Монике. Какой далёкой и какой близкой, безмерно дорогой была для него она сейчас, милая, хорошая, чистая даже в своей ненависти к врагам. Но бросить все и поехать в Сен-Реми Гольдринг не мог.

Между фрау и генералом шёл оживлённый обмен телеграммами, и, возможно, не сегодня-завтра сам Бертгольд прибудет в Мюнхен. Итак, надо остаться, надо разыгрывать роль влюблённого. Отвратительно, бесконечно отвратительно, но нужно. Несколько дней фрау Эльза с несвойственным ей героизмом сопровождала молодёжь на все прогулки, принимала участие в их развлечениях, выполняла роль тапёра во время танцев.

И Бертгольд отметил этот героизм, когда поздно ночью, накануне отъезда Генриха, прибыл в Мюнхен. Выслушав подробный отчёт жены о поведении молодых, о мерах, которые она принимала, чтобы охранить интересы дочери от посягательств красивой кузины, Вильгельм Бертгольд ласково дотронулся пальцем до её круглой щеки:

— О, майне катцхен!

И «кошечка» чуть не растаяла от такого необычного проявления супружеской ласки.

Утром, как только Генрих успел побриться и одеться, к нему в комнату вошёл весёлый, возбуждённый Бертгольд. Встреча названного отца с сыном была искренней, тёплой.

— Всё идёт хорошо, всё идёт хорошо! — потирая руки, повторял свою любимую фразу генерал.

— А вам очень к лицу генеральские погоны, герр Бертгольд.

— Всё идёт хорошо, мой мальчик. Наше наступление в России развивается прекрасно. Ещё одно — два усилия, и восточный гигант рухнет на колени перед фатерландом. Конец войне! И сегодня мы уже не будем мечтателями, если задумаемся, а что же мы будем с тобой делать, как строить жизнь после победы?

— И эта победа придёт без моего непосредственного участия! — вздохнул Генрих.

— Не жалей об этом, не жалей, мой милый. Русские дерутся с отчаянием приговорённых к смерти. Поезда с тяжелоранеными сплошным потоком идут с востока на запад. О да, потери наши огромны. Но всё будет, как надо. И я хотел знать, мой мальчик, что ты думаешь о своём будущем?

— Моя карьера целиком зависит от вашей благосклонности и ваших отцовских советов.

— На это ты можешь всегда рассчитывать. А как твои личные дела? Надеюсь, не одна француженка с нетерпением ждёт твоего возвращения в Сен-Реми? Ведь так?

— Я держу слово, данное Лоре, — не знакомиться с другими девушками, только с её подругами.

— А эта, как её… Ну, дочка хозяйки гостиницы, где ты живёшь? Ведь я обо всём проинформирован.

«Неужели Миллер доносит ему об этом?» — промелькнуло в голове Генриха.

— О герр генерал, уверяю вас, что, кроме уроков французского языка…

— Послушай, Генрих, я солдат и мужчина, такой же, как и ты. И понимаю, что у нас могут быть развлечения, знакомства, обусловленные, ну, как бы тебе сказать, физиологическими потребностями… Не красней, я отец, и могу разговаривать с тобой откровенно и прямо. Я не против всяких там учительниц языка, но я говорю о другом. Я хочу знать о твоих планах на будущее, о планах серьёзных. В твои годы уже следует об этом подумать.

— Я думал.

— Если не секрет, скажи и мне.

— У меня нет от вас тайн. Моё будущее может быть связано лишь с вашей семьёй. С будущим Лоры.

Бертгольд вскочил с кресла и зашагал по комнате, как делал он всегда в минуту волнения.

— Ты ей говорил об этом?

— Нет.

— Почему?

— Лора ещё ребёнок, наивный ребёнок. Она может не отличить обычной влюблённости от подлинной любви…

— Ты прав… Как же ты решил поступить?

— Теперь мы уже знакомы. Она немного узнала мой характер, я буду переписываться с нею чаще, чем до сих пор. А зимой, когда мне будет положен очередной отпуск, снова приеду в Мюнхен, чтобы поговорить с ней серьёзно.

С минуту Бертгольд колебался. Может, поднажать, ускорить события? Но это будет невежливо, неумно, и генерал согласился с Генрихом.

— Правильно, Генрих, разумно! Хвалю и совершенно согласен с тобой… Давай условимся: четвёртого февраля день рождения Лоры, в этот день…

— Вы думаете, что мой разговор о будущем будет подарком для Лоры?

— О, безусловно!.. По крайней мере я ей докажу, что это так, — поправил себя генерал. — А теперь идём завтракать.

Бертгольд обнял Генриха за талию и повёл его в столовую, где их уже ожидали Лора и фрау Эльза. Бертины не было, хотя она накануне и шепнула Генриху, что непременно придёт позавтракать с ним — на прощанье.

Беззаботно и весело прошёл в семье Бертгольда последний день отпуска Генриха. Все были веселы и возбуждены. И во время прогулки, и в бильярдной, где дочка ставила ставку на Генриха, а мать на своего Вилли, и за обедом генерал иначе не называл Генриха, как своим сыном, весело подмигивая фрау. Он чувствовал себя рыбаком, который после долгого и томительного ожидания поймал здоровенного окуня. Да и у Генриха фон Гольдринга не было оснований для недовольства. Обручение отодвинулось на несколько месяцев, а мало ли что может случиться за это время. Но теперь он, безусловно, может рассчитывать на всяческую поддержку своего тестя. А не у каждого офицера такой патрон, как гестаповский генерал, да ещё друг самого Гиммлера. Увидим, кто же действительно рыбак, а кто рыбка!

Что касается фрау Эльзы и Лорхен, то они буквально млели от счастья. «Очевидно, утренний разговор с Бертгольдом для них не секрет», — решил Генрих.

Вся семья Бертгольда поехала на вокзал провожать Генриха. Проводы были немного печальные. Фрау вытирала сухие глаза платочком, а Лора, бросившись Генриху на шею, искренне расплакалась. Бертины на вокзале не было.

На грани смерти

Как всегда, в субботу Моника принялась за генеральную уборку своей комнаты. Она уже вымыла и вычистила всё, что можно было помыть и почистить, а теперь мягкой белой фланелькой перетирала безделушки. Милые и такие дорогие сердцу сувениры! Вот эту красивую бонбоньерку Монике подарил отец, когда ей минуло восемь лет. Как гордилась тогда девочка тем, что там внутри лежали не конфеты, а настоящий золотой медальон. И никому в тот день — ни маме, ни Жану, ни тем более ей самой — даже не приходило в голову, что через несколько лет в этот медальон придётся вставить маленькую карточку — последний снимок отца.

А вот этот туалетный прибор — подарок мамы в день конфирмации. Боже мой, как далеко это все отодвинулось, и какой глупой девочкой была она тогда! В белом платье, с белыми цветами в руках она чувствовала себя королевой, которой подвластно все на свете. Ведь это для неё так ярко сияло солнце, для неё расцвели эти нарциссы, которые венком лежали на голове и так сладко пахли. Для неё так торжественно и величаво пел орган.

Моника в тот день летала, словно на крыльях, а Жан всё время дразнил её, что она «невеста Христа» и даже мельком не может взглянуть на кого-либо из мальчишек. Жан тоже приготовил ей в тот день подарок — маленький бронзовый бюстик Вольтера. Как хохотал над этим подарком дядя Андре, муж маминой сестры! Он говорил, что подарок никак не соответствует нынешним событиям, и они с Жаном завели долгий спор о Вольтере. Жан доказывал, что Вольтер самый светлый ум Франции, а дядя Андре твердил, что он просто умный циник, на словах прославлявший разум и свободу, а сам выслуживавшийся перед аристократами, меценатами, потому что в душе у него нет ничего святого…

О, Моника теперь совершенно согласна с дядей. Она ненавидит Вольтера за то, что он так насмеялся над её кумиром Жанной д'Арк. Действительно, у него не было ничего святого, ни капельки любви к Франции, если он мог так издеваться над её героиней.

В комнате Моники висит репродукция картины, на которой Жанна изображена во главе войска в доспехах, с мечом в руке. Каждый вечер, ложась спать, Моника глядит теперь на эту репродукцию с мольбою, ища поддержки у вечно живой дочери Орлеана.

Да, Моника тоже мечтает о подвигах во славу Франции, во славу родины, потому что она так же, как Жанна д'Арк, ненавидит врагов своего народа. Чего бы не сделала девушка, чтобы освободить родную землю от оккупантов! В бессонные ночи, ворочаясь в постели, она лихорадочно перебирает в мыслях все способы, какими можно отомстить завоевателям и приблизить час победы. И какие только героические поступки не приходят ей в голову. Но мечты мигом рассеиваются, стоит ей только услышать шаги караульных, которые ходят у входа в штаб дивизии. Эти шаги, такие тяжёлые и гулкие в ночной тишине, словно удары, падают ей на грудь, гнетут мозг, не дают покоя.

А утром, поднявшись после бессонной ночи, Моника должна помогать матери и прислуживать в ресторане тем самым людям, которых она так ненавидит. Правда, она это делает по приказу Франсуа. Пьяные офицеры часто ведут чересчур откровенные разговоры. Одного их неосторожного слова бывает достаточно, чтобы партизаны поняли суть той или иной операции, которая готовится против маки или местного населения. Но как мало таких фраз она могла передать Франсуа!

Её родной брат Жан сейчас где-то в горах с маки. Девушка тоже хотела уйти с Жаном, но Франсуа строго запретил ей оставлять Сен-Реми — он считал, что лучшего связного трудно подыскать. А теперь, когда в гостинице её матери поселился Генрих…

Моника ловит себя на мысли, что назвала барона фон Гольдринга, штабного немецкого офицера, по имени, и краснеет. Последнее время она не узнает себя. До сих пор всё было ясно и просто: Моника обязана давать уроки Гольдрингу для того, чтобы завязать с ним дружеские отношения и использовать его болтливость. Девушка, которая до сих пор не улыбнулась ни одному немецкому офицеру, даже улыбкой официантки, должна согласиться на то, чтобы часами вести чуть ли не приятельские разговоры с этим выхоленным бароном, приветливо здороваться и прощаться с ним, даже время от времени бросать в его сторону кокетливые взгляды. О, как нестерпимо было все это вначале!

После урока Моника прибегала к себе в комнату, бросалась на кровать. Как хорошо, что у неё была эта маленькая крепость — её комната. С детства знакомый мир, знакомые мирные вещи, они, как друзья, обступали её, словно говоря: «Тут ты можешь быть сама собою, это ничего, что по временам ты нас не замечаешь, не надеваешь красивых платьев, которые раньше так тешили тебя, не открываешь крышки пианино, хоть так любила играть когда-то. Не ставишь на стол свежих цветов, без которых не представляла себе жизни. Мы знаем, ни разу с начала оккупации ты не была ни в кино, ни в театре, и догадываемся почему. Ведь ты носишь в сердце траур. Мы хвалим тебя, мы довольны тобою, миленькая Моника! Нет, ты ни предала нас, свой дом, свой город, родную Францию. Ведь ты должна так сделать, чтобы вернуться к нам свободной и счастливой». А Жанна д'Арк глядела на неё со стены и ласково улыбалась.

Последнее время Моника избегает глядеть на свою любимую репродукцию. Она словно боится, что Жанна слишком много прочтёт в её сердце, а то, что происходит в нём, Моника скрывает даже от самой себя.

С того момента, как мадам Дюрель рассказала, что Гольдринг отпустил Жана и ещё одного маки, девушка невольно изменила своё отношение к офицеру. Не то, чтобы она испытывала к нему какое-то тёплое чувство — ведь она совсем не знала, из каких побуждений он это сделал. Просто этот не совсем обычный штабной офицер возбудил в ней любопытство. Кто он такой и почему ведёт себя совершенно иначе, чем другие? Теперь, вернувшись к себе, девушка перебирала в памяти каждое его слово, каждое движение.

Да, он не такой, как все они, но разве это имеет какое-либо значение? Ведь он всё равно остаётся твоим врагом! А что, если он не враг? Конечно, и среди немцев есть немало антифашистов, которые обязаны скрывать свою деятельность, не высказывать своих взглядов. И, может, Генрих так же, как она, ждёт светлого дня уничтожения фашизма? И даже хочет приблизить этот день? Ведь совершенно ясно: он тогда нарочно оставил её в комнате, чтобы она могла прочитать мерзкое письмо Левека. А как он подчёркивал, что хотел бы познакомиться с её друзьями. Возможно, он надеялся через неё связаться с маки…

А что, если прав Франсуа, утверждая, что поведение Гольдринга может оказаться страшной провокацией. И эти большие карие глаза, с такой теплотой глядящие всегда на неё, таят гестаповское коварство? Дав ей прочитать письмо Левека, он помог спасти двух названных в нём маки и их семьи. Ну и что? Они могли разрешить себе такую роскошь, подарить жизнь двум партизанам, чтобы потом, втёршись в доверие, забрать жизнь сотен.

Нет, нет, это не так. По логике событий может случиться и такое, но есть что-то выше обычной логики. Например, интуиция. А интуиция подсказывает ей, что Генрих не способен на преступление или предательство. Да, да, есть логика сердца…

Моника ужасается тому, что приходит ей в голову. А может, она влюблена в этого офицера вражеской армии? Хотела влюбить в себя, а влюбилась сама. Ну, будь же честной, будь честной сама с собой. Ведь об этом никто не узнает, будешь знать лишь ты одна… Да, тебе стало больно, когда ты узнала о вечеринке с дамами в день награждения Генриха крестом… Ты обрадовалась, когда Франсуа пообещал предупредить маки, чтоб они не подстрелили Гольдринга. Ты волновалась, когда он поехал в Лион — те партизаны ничего о нём не знали. Тебе нестерпимо горько думать, что Генрих поехал в Мюнхен и будет жить под одной крышей с молодой девушкой, пусть даже названной сестрой. Так, значит, Моника уже ревнует его, дрожит за его жизнь, ждёт его возвращения. Нет, это ужасно, это немыслимо, так не должно быть! Моника вскочила и, подбежав к окну, рывком распахнула его. Что это? Знакомая машина! Сердце девушки забилось. Вот сейчас он выйдет из машины и направится в гостиницу. Но нет, он поворачивает к штабу, вот уже дошёл, скрылся в подъезде…

Моника медленно, совсем медленно опускается на стул, лицо спокойное, может только чересчур бледное. Но глаза расширились от страха, а сердце стучит от нестерпимой боли.

Да, она любит, любит врага, немецкого офицера! Кому же рассказать обо всём этом? У кого искать совета? У матери? О нет, мать не советчица, она просто обожает Генриха с тех пор, как он отпустил Жана. Тогда Франсуа? Ни за что на свете! Она умрёт со стыда, если кто-либо узнает о её чувствах. Жаль нет дяди Андре Ренара.

Как на последнее спасение, Моника обращает умоляющий взгляд на Жанну д'Арк, но Орлеанская дева молчит. Она глядит на девушку сурово, осуждающе. И та, упав головой на подоконник, разражается безудержными рыданиями.

Как девушки всего земного шара, Моника верила, что любовь — это огромное счастье, а выходит, что она может быть и горем. Большим горем.

И не знала, да и не могла знать Моника, что через несколько дней тот, кто причинил ей столько горя, будет решать: пустить ли себе пулю в лоб сейчас или подождать несколько минут.

Лютц встретил Гольдринга с нескрываемой радостью.

— Как хорошо, что вы вернулись, Генрих. Мне так не хватало нас.

— Я тоже скучал по вас, Карл. Только с вами я могу говорить откровенно и просто.

— Мы встретились, как влюблённые. А тем временем генерал ждёт. Он уже несколько раз спрашивал: вернулись ли вы.

Эверс, увидев Генриха, действительно обрадовался.

— Как себя чувствует мой друг генерал Бертгольд?

— Прекрасно. Приказал сердечно приветствовать вас и пожелать здоровья и успехов.

— Очень благодарен. А какие новости в Берлине, Мюнхене?

Не очень внимательно выслушав рассказ Генриха о всём слышанном и виденном, генерал сразу же перешёл к делу.

— Должен признаться, вашего возвращения я ждал с нетерпением. Дело в том, что есть одно деликатное поручение, с которым можете справиться лишь вы, барон, с вашим умением быстро завоёвывать симпатии.

— Вы немного преувеличиваете мои возможности, герр генерал.

— Ни на йоту! Как вам известно, до сих пор наша дивизия считалась тыловой. И поэтому новое автоматическое оружие, которым уже вооружены фронтовые части, к нам не попало.

Генрих слушал внимательно.

— Но теперь положение меняется. Есть данные, что Англия ускорила подготовку второго фронта. А в связи с этим и наши, так сказать, тыловые дивизии укрепляются. Уже есть приказ перевооружить нас. Мы получили наряды в распределительный пункт Бонвиля, где изготовляют это оружие. Понятно, что в первую очередь его отправляют на фронт, а нам дают только излишки. А мне хотелось бы получить новое оружие как можно скорее, чтобы мы все побыстрее научились владеть им. И в случае чего могли устроить англичанам и американцам новый Дюнкерк. Вы меня понимаете?

— Очень хорошо.

— Ваша миссия заключается в том, чтобы ускорить отправку оружия в нашу дивизию. Этого вы должны достичь любой ценой. Соответствующие документы и деньги, а они для такой поездки потребуются, и большие, уже приготовлены. Я прошу вас завтра же выехать. Понятно?

— Так точно, герр генерал. А когда оружие будет готово к отправке, кто должен его сопровождать?

— Вы немедленно сообщите об этом через корпусную станцию. Но учтите, нас могут подслушать. Поэтому давайте условимся, вы сообщаете, что сигареты куплены и вам нужны, скажем, сто ящиков. Это будет значить, что оружие есть и нужно сто человек охраны или сколько вы там найдёте нужным. Вы проследите за погрузкой и вернётесь либо с этим же эшелоном, либо машиной. Ведь вы же поедете туда на своей машине?

— Так точно.

— Тогда, кроме денщика, возьмите ещё двух солдат для охраны.

— Я хотел бы, если вы разрешите, не делать этого. Чем больше охраны, тем быстрее обратят на меня внимание французские террористы.

— Вы правы. Но в Бонвиле будьте осторожны, маки действуют там очень активно, — предупредил генерал.

— Выезжать завтра?

— Сегодня отдохнёте с дороги, приготовитесь, а завтра утром в путь. Надеюсь получить от вас утешительные вести и как можно скорее.

— Сделаю всё возможное, герр генерал.

Поручение Эверса настолько совпадало с планами самого Генриха, что он даже немного испугался.

«Что-то очень везёт мне, — думал он, укладывая чемодан. — А фортуна, как известно, дама капризная… Всю дорогу мучила мысль, как попасть в Бонвиль, и вот, пожалуйста, именно в Бонвиль меня и посылают. Какое же задание ждёт меня там? Должно быть, очень серьёзное, иначе меня предупредили бы… Либо не хотят, чтобы я заранее волновался, либо изучают ещё обстановку… Так или не так, а надо быть готовым к самому худшему…»

Генрих окинул взглядом комнату, словно видел её в первый и… последний раз. Возможно, он не вернётся сюда. Возможно, никогда не увидит Моники… И она никогда не узнает, что рядом с нею работал друг. Даже то, на что он собирался намекнуть ей сегодня, она расценит как неосторожную болтовню молодого штабиста и будет горда, что так легко развязала ему язык… Но почему она не идёт? Может, Курт не нашёл её? Может, её вообще нет дома? Что ж тогда делать? Он не может уехать, не предупредив её о цели своей командировки. Ведь Генрих совсем не собирается доставлять это оружие по назначению… Разве самому поискать её?

Генрих собрался спуститься вниз, но в дверь постучали. Моника! Только она так стучит, три коротких лёгких удара. В комнату действительно вошла девушка. Генрих сразу заметил, что лицо у неё измученное, а глаза чуточку покраснели. Тревога и жалость сжали его сердце.

— Вы… плакали, Моника? Что-то случилось? — тревожно спросил Генрих, не выпуская руку девушки и стараясь заглянуть ей в глаза.

— Совсем нет. — Моника отвела глаза. — Просто я помогала маме готовить салат и от лука покраснели глаза…

— Фи, какая проза! А хотелось, чтобы они покраснели от слёз, ведь я снова должен уехать… И даже пробуду в Бонвиле довольно долго.

— В Бонвиле?

Генрих почувствовал, как дрогнула рука девушки в его руке.

— Почему это вас так поразило?

— Ничего, я так… Понимаете, у меня там есть кузина…

— Разве она такая страшная, что я должен её бояться?

— Нет, не её, а маки… Она два дня назад гостила у нас и рассказывала, что там очень неспокойно.

— Ну и что?

— Я просто хотела предупредить вас.

— Спасибо, вы очень добрая девушка… А знаете что? Почему бы вам тоже не поехать в Бонвиль, навестить кузину? Я бы подвёз вас на машине туда и обратно…

— Что вы! Разве я могу оставить маму! Столько забот, а она совсем одна.

— Тогда знаете как поступим, как только я погружу оружие…

— Оружие? Какое оружие? — удивилась Моника.

— Вот я и проговорился! — с досадой вырвалось у Генриха. — Тоже офицер, штабист, а треплю языком, словно баба на базаре.

— Выходит, это тайна? И вы боитесь, что я…

— Нет, нет, я вам верю, только очень прошу, случайно не скажите кому-нибудь об этом, иначе оружие может попасть не к нам, в дивизию, а к маки. Они последнее время стали очень им интересоваться, а когда узнают, что оружие автоматическое… Правда, о том, когда его отправят, буду знать только я. Впрочем, что это за разговор мы с вами завели, он совсем не для девичьих ушек, да ещё для таких маленьких и розовых, как ваши… Так как же мы решим с поездкой в Бонвиль?

— Не знаю, может быть… — заколебалась Моника. — Людвина будет так рада.

— Тогда условились. Как только дела у меня будут близиться к концу, я дам вам телеграмму и встречу на вокзале.

— Но я не хочу, чтобы меня видели с немецким офицером, да ещё в Бонвиле, где меня никто не знает.

— На лице не написано, что я немец. А к вашему приезду обещаю приобрести гражданскую одежду. Из Бонвиля приедем вместе, на машине… Договорились?

— Договорились, — не совсем решительно согласилась Моника. — Буду ждать вашей телеграммы, а пока пожелаю вам счастливого пути.

Утром следующего дня, когда Сен-Реми ещё спал, Генрих и Курт выехали в Бонвиль. Генрих рассчитал, что они прибудут туда в полдень, если ехать со скоростью девяносто километров в час. Курт вёл машину быстро, стрелка спидометра часто перескакивала за сто.

— Где я ездил по такой дороге? — вспоминал Генрих.

Да, он где-то видел нечто подобное. Такие же, словно рукой сказочного великана разбросанные горы, не соединённые в единый хребет. Они стоят друг за другом, образуя узкие долины, поросшие буйной зеленью, среди которой журчат неширокие, но бурные потоки чистой, как слеза, горной воды. Внизу густые леса, которые выше в горы становятся более однообразными и низкорослыми. Такие же неожиданно возникающие пятачки-полянки, со всех сторон окружённые лесом. На Западной Украине такие полянки называют полонинами. Да, да, такую именно дорогу он видел незадолго до войны, когда ехал из Станислава на Яремче. Да, как давно это было…

Генрих подозрительно взглянул на Курта, словно он мог подслушать его мысли. Тот сидел, крепко сжав руками руль и напряжённо вглядывался вдаль. Было прохладно, но лицо Курта вспотело. Боясь оторвать от руля хотя бы одну руку, он лишь фыркал, стараясь сдуть капельки пота, скатывающиеся к губам.

— А ну, дай я, а ты отдохни.

Генрих сел за руль. Так было лучше. Извилистая дорога требовала большого напряжения. Думать о чём-либо было некогда, а это главное. Именно сегодня он должен быть как никогда спокоен и уравновешен. Возможно, сразу же по приезду Генрих получит задание, которое надо будет выполнить сегодня же.

Дорога становилась всё более трудной, поворотов все больше, приходилось часто менять скорость, то беря крутые подъёмы, то спуская машину на тормозах.

К Бонвилю подъехали лишь в пять часов вечера. В гостинице для немецких офицеров свободного двойного номера, по словам дежурного, не было. Но крупная купюра, вложенная в документ, немедленно изменила положение. Через пять минут Генрих и Курт готовились принять ванну.

— Мойся ты первый, а потом пойдёшь разузнаешь, где тут хороший ресторан, — приказал Гольдринг денщику.

Гольдринг не ошибся, думая, что о возложенном на него задании ему станет известно тотчас же по прибытии в Бонвиль: пока Курт разыскивал ресторан, Генрих уже знал, какое угрожающее положение создалось здесь.

Дело в том, что расположенный в предгорьях Альп Бонвиль и весь этот район стали своеобразным центром партизанского движения на юго-востоке Франции. Ожесточённая борьба гестапо с партизанами долгое время не давала никаких результатов. Наоборот, жестокие расправы с местным населением, которое зачастую было ни в чём не повинно, лишь увеличивали ряды партизан.

Но в начале февраля 1942 года случилось то, чего никто не мог ожидать: один из активнейших членов подпольной организации, её лучший связной Дежене, всеобщий любимец, весёлый, острый на слово человек оказался провокатором. Вначале не верилось, что Дежене, который сам зачастую бывал инициатором диверсий и так охотно брался за выполнение самых сложных заданий, мог оказаться предателем. А между тем Дежене после ареста трех руководителей движения сопротивления сбросил маску и надел мундир эсэсовского офицера, с которым расстался пять лет назад, когда, по заданию гестапо, прибыл в Бонвиль под видом рабочего из Парижа.

Провокация нанесла огромный вред партизанскому движению: многие активные участники были арестованы, но всё-таки до полного разгрома организации дело не дошло. Те руководители движения Сопротивления, которые остались на свободе, сумели быстро переменить явочные квартиры, адреса, фамилии, местопребывание многих участников движения.

На Дежене партизаны буквально устроили охоту. Правда, теперь он уже называл себя настоящим именем Вилли Мейер. На протяжении первой недели после разоблачения провокатора в Дежене-Мейера стреляли пять раз: его подстерегали на улицах, на квартире, которую ему за это время пришлось трижды сменить, и, наконец, в ресторане — официантка послала ему в грудь две пули.

Из Бонвиля тяжело раненого Мейера увезли в какой-то госпиталь, и несколько месяцев о нём ничего не было слышно. Как же были поражены местные партизаны, когда узнали, что Дежене-Мейер вновь появился на улицах Бонвиля уже в роли адъютанта нового начальника гестапо оберста Гартнера! Всем было известно, что провокатор знает в лицо многих участников движения Сопротивления. Те из них, кто под видом разносчиков газет, зеленщиков или молочников до сих пор спокойно ходили по улицам города, должны были теперь скрываться, чтобы не попасть на глаза провокатору.

К этому прибавились и осложнения, вызванные деятельностью самого оберста Гартнера. Это был старый опытный гестаповец, которого посылали в места, где создавалась наиболее сложная обстановка. Гартнер сразу отменил комендантский час, патрулирование по ночам и этим смягчением режима завоевал некоторую популярность. Он выпустил из тюрем многих заключённых, среди которых было немало настоящих уголовных преступников. Большинство из них было подкуплено и завербовано Гартнером.

Несколько дней назад партизанам удалось перехватить сообщение, посланное Гартнером в Берлин, в котором он обещал в самое ближайшее время ликвидировать виднейших руководителей движения Сопротивления и намекал на то, что ему посчастливилось напасть на след какой-то организации, существующей в рядах самой немецкой армии. Оберст расхваливал деятельность Мейера, с помощью которого ему удалось установить тайное наблюдение за виднейшими участниками партизанского движения.

Гартнер действовал чрезвычайно осторожно. После неудачной попытки маки взорвать помещение гестапо он работал неизвестно где, а на улице появлялся лишь в сопровождении автоматчиков-гестаповцев и Дежене-Мейера, которого не отпускал от себя ни на шаг.

Обедал Гартнер в офицерском ресторане «Савойя», охранявшемся днём и ночью.

Необходимость как можно скорее ликвидировать Гартнера и Мейера была очевидной. Были все основания предполагать, что весь штаб руководства партизанами будет ими раскрыт. Генрих задумался и даже не слышал, как вернулся денщик.

— Ну, что нового, Курт?

— Все рекомендуют специальный ресторан для офицеров «Савой».

— Далеко до него?

— На параллельной улице.

Через десять минут Гольдринг уже был там. Ресторан раньше принадлежал французу, но недавно бывшего хозяина арестовали, и ресторан отдали инвалиду-гитлеровцу.

«Вход только для немецких офицеров», — прочитал Генрих на входной двери, у которой стоял караульный.

За стойкой буфета он увидел толстого бритоголового немца с густыми рыжими усами.

— Имею честь разговаривать с хозяином ресторана? — спросил Гольдринг.

— Так точно, герр обер-лейтенант! — по-военному ответил тот, — Швальбе, хозяин ресторана.

— Я только что приехал, герр Швальбе, но успел узнать, что лучший ресторан в городе это ваш. Надеюсь, что вы не откажетесь недели две-три кормить меня своими обедами?

— О, с радостью! Тот, кто рекомендовал мой ресторан, гарантирую, не ошибся.

— Тогда разрешите познакомиться: обер-лейтенант барон фон Гольдринг.

— Я счастлив приветствовать такого высокопоставленного гостя.

— Может быть, ради знакомства мы выпьем с вами по бокалу хорошего вина? — предложил Гольдринг.

— Сочту за честь.

Швальбе проковылял к шкафу у него вместо левой ноги был протез. Поставил на поднос бутылку вина и подошёл к столику, за которым сидел Гольдринг.

Генрих вынул из кармана и положил на стол коробку хороших гаванских сигар.

— О, какая роскошь! — восторженно воскликнул Швальбе, беря одну из них. — Теперь не часто приходится курить настоящие гаванские.

Генрих закурил сигару, остальные пододвинул Швальбе.

— Возьмите, я могу доставать такие. Хозяйка моей гостиницы в Сен-Реми запаслась ими на много лет.

— Это для меня лучший подарок! Как долго вы думаете пробыть у нас?

— Две-три недели, возможно — месяц. — Генрих поднял бокал, Швальбе сделал то же самое.

— Ваше здоровье! — провозгласил Генрих.

— За наше знакомство! — поклонился Швальбе. — Обеды, герр барон, вы будете заказывать, а столик или отдельный кабинет выберете сами.

— Обедать предпочитаю в отдельном кабинете и, если у вас есть время, я хотел бы взглянуть на него сейчас.

— Прошу вон в ту дверь, за буфетом.

Сопровождаемый хозяином ресторана, Генрих очутился в длинном коридоре со множеством дверей по правою и левую сторону.

— Разрешите войти сюда? — спросил Гольдринг, берясь за ручку.

— Сюда нельзя, этот кабинет каждый день, с двух до четырех, занят. В нём обедает оберст Гартнер с адъютантом. А вы в котором часу будете обедать?

— Ровно в час. Но я не привык спешить, и кабинет мне не подходит.

— Тогда посмотрите другой. — Хозяин открыл первую дверь налево, прямо напротив кабинета Гартнера.

— О, этот меня устраивает, — согласился Гольдринг, окинув взглядом роскошно меблированную комнату.

Заказав обед на завтра, Генрих пошёл в гостиницу и весь вечер провёл дома, не столько перечитывая купленные газеты, сколько обдумывая план своих дальнейших действий.

…Утром следующего дня Гольдринг был у офицера, ведавшего распределением нового автоматического оружия. Выслушав Генриха и не взглянув на наряд, он заявил, что даже ориентировочно не может назвать сроки выполнения наряда. Прозрачный намёк на денежное вознаграждение значительно смягчил неприступного офицера. Когда же Гольдринг достаточно бесцеремонно положил перед ним пачку новеньких банкнот, подчеркнув, что это лишь задаток, офицер стал приветлив и любезен.

— Две недели, я думаю, не будет слишком долгим сроком? — вежливо спросил он Гольдринга.

— Именно то, что требуется.

Когда Гольдринг через полчаса после разговора с офицером позвонил Эверсу и предупредил, что, возможно, через две недели «сигары» будут куплены, тот необычайно обрадовался.

— Награда! Обязательно новая награда, барон! Даю слово! — кричал в трубку Эверс.

Ровно в час, минута в минуту, Гольдринг был в ресторане. Обед подавала немка, пытавшаяся под слоем краски и пудры скрыть если не разрушительную силу времени, то последствия бурно проведённой по ресторанам молодости.

Два-три комплимента, сказанные Гольдрингом, пришлись по вкусу официантке. Она болтала без умолку, прозрачно намекая на своё одиночество. Когда, наконец, она, собрав посуду, ушла, Генрих чуть приоткрыл дверь в коридор и остался в кабинете, медленно потягивая коньяк.

Без десяти минут два два гестаповца вошли в кабинет Гартнера и через минуту вышли в коридор. Увидев приоткрытую дверь номера напротив, гестаповцы без стука вошли в неё.

— Что означает это вторжение? — сердито спросил Генрих.

— Герр обер-лейтенант, мы обязаны проверить ваши документы, — ответил старший из них с погонами фельдфебеля.

Генрих небрежно вынул офицерскую книжку и бросил её на стол. Фельдфебель внимательно прочитал первую страничку.

— О, простите, герр барон! Таковы наши обязанности, — почтительно проговорил фельдфебель, возвращая книжку.

— Хорошо. Но имейте в виду: на протяжении двух-трех недель я в это время обедаю, кабинет за мной.

— Пожалуйста! Для нас это будет даже удобно.

Ровно в два в коридоре появилась сгорбленная фигура оберста Гартнера в сопровождении адъютанта и двух здоровенных гестаповцев. Генрих посидел ещё несколько минут и вышел.

На следующий день повторилось то же самое. Без десяти минут два явились гестаповцы, осмотрели помещение и вышли. Приоткрыв дверь в кабинет, где сидел Гольдринг, фельдфебель приветствовал его и вышел. Ровно в два, минута в минуту, появился оберст в сопровождении охранников и адъютанта.

Официантка и на этот раз долго вертелась у стола, но Генрих отвечал ей достаточно холодно. «Надо приучить её не задерживаться в кабинете», — подумал он. В этот день Генрих обедал долго. Когда в три часа он вышел в коридор, Гартнеру уже несли сладкое. Так продолжалось пять дней.

На шестой Генрих проснулся до рассвета и не мог заснуть. Он напрасно старался отвлечься от мыслей о том, что должно произойти сегодня, и не мог. Осторожно поднявшись с кровати, так, чтобы не разбудить Курта, Генрих пришил к изнанке рубашки небольшой карманчик. Маленький чёрный браунинг легко входил туда. Генрих ещё и ещё раз вкладывал в карманчик револьвер и вынимал его. Да, очень удобно. Он успеет выхватить его. Может быть, написать записку Монике и передать через Курта? Генрих набросал несколько строк, но сразу же порвал листочек. В случае провала и без этого у неё будет много неприятностей. Ведь Миллер видел, как он защитил её от пьяных солдат. А ему и этого будет достаточно, чтобы придраться к девушке. Курт проснулся.

— Наша машина в порядке?

— В полном.

— Сегодня после обеда, возможно, поедем покататься. Держи её наготове.

В ресторан он вошёл ровно в час.

— По вашему приходу, барон, можно проверять время, — заметил Швальбе, взглянув на большие часы, висевшие над буфетом.

— А они идут точно? — спросил Генрих.

— Каждый день проверяю по радио.

— Ну, мне пора обедать.

Генрих вошёл в кабинет, и тотчас же туда прибежала официантка. Как всегда, она стояла, ожидая, пока он доест рыбу.

— А вы любите вино прямо из погреба? — спросил её Генрих.

— Очень.

— Если у вас есть, принесите мне бутылку. Пыль не стирайте, откроете бутылку при мне.

— О, я знаю, как подавать вино!

Наконец он избавился от этой назойливой бабы! Но она может скоро вернуться — надо спешить. Генрих вытащил из кармана небольшую мину с двумя металлическими усиками, поставил стрелку подрывного механизма на два часа 35 минут и вышел в коридор. Там, как всегда в это время, никого не было. Через мгновенье он уже был в кабинете Гартнера. Чтобы прикрепить мину к нижней крышке стола, потребовалось не более нескольких секунд.

Когда запыхавшаяся официантка прибежала с бутылкой вина, Генрих спокойно доедал рыбу.

После двух бокалов хорошего вина официантка стала держаться ещё более фривольно, чем обычно. Чтобы избавиться от неё, Генрих вынужден был обещать ей загородную прогулку в машине. За обедом Гольдринг ел очень медленно. Он справился с первым блюдом, когда часы показывали без четверти два.

Прошло ещё пять минут, а гестаповцев, которые всегда появлялись до прихода Гартнера, не было. Не было их и в два, и в четверть третьего. Генрих закончил обед и сидел, потягивая коньяк и совсем не ощущая его вкуса. Очевидно, Гартнер не придёт сегодня обедать. Мысль о том, что надо бы убрать мину, Генрих отбросил. Настало обеденное время, и в коридоре всё время слышались шаги посетителей. Итак, мина взорвётся, а Гартнер после этого станет ещё более осторожным! Двадцать пять минут третьего. Гестаповцев все нет.

Генрих надел фуражку и, одёрнув мундир, медленно направился к двери. Выходя из коридора в общий зал, он столкнулся со знакомыми гестаповцами. Поздоровавшись с ним, они скрылись в коридоре. Подойдя к буфету, Генрих взглянул на часы. Двадцать семь минут третьего. Итак, если Гартнер и сегодня придёт через десять минут после гестаповцев, он опоздает всего на две минуты…

Мозг работал чётко и напряжённо. Гартнер всегда шёл в ресторан по правой стороне улицы. Генрих выйдет ему навстречу ровно в половине третьего и на улице выстрелит из револьвера, а там будь что будет. Как это он не проверил двор напротив ресторана? Проходной или закрытый? Два часа тридцать минут…

Нельзя ни малейшим движением показать, что ты спешишь. Вежливо поклонившись Швальбе, Генрих неторопливо пошёл к выходу. И в дверях столкнулся с Гартнером и его адъютантом. Позади шли два гестаповца. Откозыряв оберсту, Гольдринг пропустил их и взглянул на часы.

Тридцать две минуты третьего. Успеет или не успеет Гартнер войти в кабинет? Да или нет? Надо немного отойти, а после вернуться.

Генрих пересёк улицу. Он насчитал тридцать длинных, о, более длинных, чем километры, шагов и лишь после этого услышал сильный взрыв.

Через несколько секунд Генрих был в ресторане. В общем зале возникла страшная паника, но никто не пострадал. Лишь часть стены у буфета отвалилась и упала на один из незанятых столиков. В огромную дыру видны были клубы пыли и дыма в кабинете Гартнера.

Вместе с посетителями Генрих бросился к месту происшествия. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять отныне Гартнер и его адъютант не страшны ни партизанам, ни жителям Бонвиля.

Когда Генрих вышел из ресторана и перешёл на противоположную сторону улицы, из-за угла вылетела машина с гестаповцами. Не оглядываясь, Генрих медленно направился к себе в гостиницу.

— Поедем на прогулку? — спросил Курт. — Машина у подъезда.

— Разве я приказал тебе держать машину у гостиницы?

— Нет. Но я думал, что вы сразу после обеда захотите поехать.

— Никуда я не поеду. Несколько минут тому назад я чуть не отправился на прогулку, с которой никогда бы не вернулся! — устало произнёс Генрих.

— Как это? — испугался Курт.

— В ресторане произошёл взрыв, как раз против того кабинета, где я обедаю.

— Так этот грохот, который я только что слышал?..

— Да, это было покушение. Погибло несколько гестаповцев, в том числе и оберст Гартнер… Я пойду к себе и попробую заснуть. А ты сиди в своей комнате и никого не пускай. Если кто-нибудь слишком настойчиво станет добиваться свидания со мной — разбудишь. Понимаешь?

— Так точно.

Не раздеваясь, Генрих прилёг на диван. После только что пережитого нервного напряжения он чувствовал большую усталость. Закрыл глаза, но почувствовал, что спать не может. Мозг сверлила мысль — заподозрят его в покушении или нет? Если заподозрят, то арестуют! Даже если его и выпустят, то не будет прежнего доверия. А для него это равнозначно провалу. Значит, если придут гестаповцы, не надо даваться им в руки. Надо стрелять… Генрих поднялся и ещё раз проверил автоматический пистолет и маузер. Как всегда, они были в порядке. Гестаповцы дорого заплатят за его жизнь. Но…

А допросить его должны обязательно. Ведь он шесть дней обедал напротив того кабинета, где произошёл взрыв. Швальбе, конечно, расскажет, что Гольдринг сам выбрал себе кабинет для обеда. Подозрение, безусловно, возникнет. Но прямых улик нет. Гестаповцы могут прийти за ним просто для того, чтобы допросить его как свидетеля. И если он сразу начнёт стрелять, то тем самым выдаст себя. И тогда надеяться на спасение… А ему во что бы то ни стало надо разузнать о подземном заводе, изготовляющем оружие. Это задание даже важнее ликвидации Гартнера… Нет, стрелять он не будет… но подозрение может возникнуть во время допроса. Его могут арестовать у следователя, тогда он не успеет воспользоваться оружием. Не брать же его, идя к следователю? Это может только вызвать излишнюю насторожённость. Итак, придётся идти с маузером и браунингом. Этого мало, но ничего не поделаешь. Генрих опустил шторы на окнах, разделся и улёгся спать. Курт разбудил его под утро.

— Герр обер-лейтенант, — тихо звал он, легонько потряхивая барона за плечо. — К вам пришли!

— Кто?

— Два гестаповца, — тихо и испуганно прошептал Курт.

— Скажи, пусть подождут, пока я оденусь, — нарочно, чтобы его услышали в соседней комнате, громко произнёс Генрих и вскочил с кровати.

Курт вышел.

«Ждут. Если бы пришли арестовывать, вошли вместе с Куртом». Эта мысль немного успокоила. Генрих одевался медленнее, чем обычно.

Выйдя из комнаты, он вытянул руку в нацистском приветствии. Гестаповцы ответили. «Арестованному отвечать не положено», — промелькнуло в голове.

— Я слушаю вас.

— Майор герр Лемке приказал прибыть к нему немедленно же для дачи показаний по делу взрыва в ресторане «Савойя», — ответил фельдфебель.

«Приказал?», а полагалось бы сказать «просил».

— Почему вас двое и с автоматами?

— Сейчас ночь, а ночью ходить и ездить по городу опасно, — пояснил другой гестаповец в форме унтер-офицера.

Взглянув на часы, Генрих отметил время: сорок минут шестого.

— Ладно, пошли.

Генрих надел плащ и направился к двери.

— Приказано прибыть и денщику, — бросил фельдфебель.

«Это уже плохо, даже очень».

— Оружие брать не надо, — приказал унтер Курту, когда тот взялся за автомат.

— А не опасно бросать оружие в пустом номере гостиницы? — спросил Генрих.

— Эта гостиница хорошо охраняется, — унтер взял из рук растерявшегося Курта автомат и положил его на стул.

— Пошли! — Генрих первым вышел из номера. За ним Курт, позади гестаповцы.

У подъезда стояла большая семиместная машина. Возле неё ждали ещё два гестаповца. Увидев Генриха, они тотчас же уселись на переднее сидение.

Фельдфебель открыл заднюю дверку и, отбросив среднее сидение, жестом указал на них Генриху и Курту. Фельдфебель и унтер уселись на задних местах. Автоматы они держали в руках.

«Похоже на арест. А не совершил ли я ошибку, согласившись ехать на допрос? Но уже всё равно поздно. Придётся там решать, как быть. А Курта жаль, пропадёт парень ни за что».

Мысли, одна быстрее другой, возникали в голове. Страха не было. Была собранность и такое же напряжение, как вчера, когда он, стоя у буфета в ресторане и глядя на часы, высчитывал секунды.

Дорога к следователю гестапо не заняла и пяти минут, а Генриху казалось, что ехали очень долго.

У двери кабинета следователя стоял часовой с автоматом, Курт хотел идти за Генрихом, но часовой задержал его.

Генрих пошёл один. В дверях он остановился и быстрым взглядом окинул просторный, хорошо обставленный кабинет. «Отсюда не убежишь». Железные решётки на окнах, плотно обитые двери.

За большим письменным столом в низком кресле сидел следователь майор Лемке. Эту фамилию Генрих успел прочитать на дверях. Майор молча, не здороваясь, указал на кресло напротив себя. Генрих сел. С минуту он и Лемке молча глядели друг на друга. Генрих даже с любопытством, ибо лицо Лемке нельзя было забыть: узкое, длинное, оно неожиданно заканчивалось тонким ртом. Подбородка не было. Вместо него шёл срез, переходящий в шею, Огромный кадык то поднимался до самого, казалось, рта, то вновь падал за высокий воротник коричневой рубашки. Майор курил дешёвую сигару и постукивал пальцами по столу. На одном из пальцев тускло поблёскивал серебряный перстень с черепом, на другом — большой золотой, обручальный. «И нашлась же такая, что вышла замуж за это чудище!» — мелькнуло в голове. Генрих улыбнулся, ему вдруг стало весело.

— Разрешите закурить? — небрежно спросил он следователя.

Тот молча пододвинул коробку с сигарами.

— Я хотел бы закурить свои, — Генрих сделал движение, чтобы засунуть руку в карман брюк, но тотчас грозно прозвучало:

— Назад!

Лемке стоял у стола и внимательно вглядывался в глубь кабинета. Генрих оглянулся. Огромный дог, оскалив зубы, глядел на него насторожённым взглядом.

— Если этот пёс будет в кабинете, я не отвечу ни на один ваш вопрос! — решительно заявил Генрих.

— Это почему же?

— Ненавижу собак всех пород.

Лемке нажал кнопку звонка.

— Убрать! — бросил он коротко.

Автоматчик вывел пса. Генрих вынул коробку гаванских сигар и не спеша закурил.

— Где вы берёте гаванские сигары? — спокойно спросил Лемке.

— Надеюсь, вы разбудили меня среди ночи и в сопровождении двух автоматчиков привезли сюда не для того, чтобы узнать адрес моего поставщика?

Левая щека майора задрожала.

— Вам известно, что произошло в ресторане «Савойя»?

— Не только известно. Я собственными глазами видел последствия взрыва, но я сразу же ушёл…

— Почему?

— Мне было неприятно смотреть на пролитую кровь.

Лицо Лемке перекосила презрительная усмешка.

— Герр обер-лейтенант всё время воюет в тылу, и вид крови…

Генрих зло прервал его:

— За свою короткую жизнь, герр майор, я видел крови гораздо больше, чем вы. Уверяю вас…

«А стоит ли разговаривать с ним так резко?» Отвернувшись, Генрих уже другим тоном прибавил:

— Но это была кровь врагов, а тут наша…

— В этом городе вы в командировке?

— Да.

— Сколько дней?

— Сегодня восьмой.

— С какого дня вы обедаете в «Савойя»?

— Со второго.

— Кто вам его рекомендовал?

— Я послал своего денщика разузнать, где есть хороший ресторан, и кто-то порекомендовал ему «Савойя», — вспомнил Генрих.

— Проверьте! — спокойно бросил Лемке.

Гольдринг удивлённо взглянул на него.

Но слово «проверьте», как оказалось, было обращено не к нему, а к лейтенанту, который вышел из-за портьеры и исчез за дверью.

«Поражает неожиданностями. Ну что ж, буду ждать дальнейших!» — подумал Генрих и улыбнулся.

Лемке не сводил с него глаз.

— В котором часу вы обедаете?

— Всегда в час.

— А заканчиваете?

— Когда как, в зависимости от аппетита и количества блюд.

— В котором часу вы покинули ресторан вчера?

— Не помню.

— Где вы были во время взрыва?

— В нескольких шагах от выходной двери. Я шёл домой.

— Через сколько минут после двух произошёл взрыв?

— Не знаю, я не смотрел на часы, но когда я пришёл в гостиницу — было без пяти три.

— А не кажется ли вам, Гольдринг…

— Герр фон Гольдринг, — поправил его Генрих.

Лемке рванулся с кресла, словно хотел подняться. Глаза его, маленькие, злые, впились в Генриха. Тот, не скрывая презрения, глядел на Лемке.

«А может, хватит игры? Придётся ограничиться майором и первыми двумя или тремя, которые бросятся на помощь. Две пули надо оставить для себя. Запас не помешает. Нет, подожду ещё».

Генрих положил на пепельницу недокуренную сигару и вынул из кармана новую. «Пусть знает, что я часто опускаю руку в карман».

— Герр обер-лейтенант, кажется, нервничает? — в голосе Лемке слышится уже не ирония, а нескрываемая издёвка.

— Не нервничаю, а злюсь! — поправил Генрих.

— А не кажется ли вам странным, что офицер, немецкий офицер, прибыв на место взрыва, не взглянул на часы, хотя наверняка знал, что это немаловажная деталь.

— Я не ожидал, что буду единственным источником, из которого вы сможете черпать сведения о времени взрыва.

— О нет, у нас много источников! Значительно больше, чем вы думаете.

— Тем лучше для вас.

— А для вас?

— Не придирайтесь к словам.

— Документы! — гаркнул Лемке, стукнув по столу.

«Конец! Теперь самое время. Иначе можно опоздать».

Генрих, как и Лемке, поднялся с кресла, положил сигару на пепельницу и медленно расстегнул пуговицы мундира, чтобы достать документы.

«Если он станет их рассматривать — буду стрелять», — решил он и сам удивился своему спокойствию. Генрих вынул книжку и положил её на стол. «Сейчас, когда он над ней наклонится…»

Но Лемке, взяв документы, не стал сразу их рассматривать. Они стояли лицом к лицу и, не скрывая бешенства, смотрели друг другу прямо в глаза.

Дверь бесшумно отворилась, и на пороге появился тот самый лейтенант, который вышел из-за портьеры. Лемке вопросительно взглянул на него.

— Подтверждает! — Тихо доложил он.

«Ещё один кандидат в покойники… Придётся подождать, пока он пройдёт вперёд. Хотя, если действовать быстро…»

— Лейтенант Гольдринг, за что вы получили «Железный крест» второй степени?

— Не ваше дело!

«Теперь всё равно. Пусть этот лейтенант всё-таки подойдёт немножечко ближе. Тогда…»

— Проверьте документы, герр лейтенант, — сердито бросил Лемке и, не сводя глаз с Генриха, засунул руку в ящик.

«Неужели догадался и взял пистолет?» — ужаснулся Генрих. Лейтенант подошёл к столу, взял документы Гольдринга и отошёл в сторону.

Генрих положил руку в карман. Лемке вздрогнул, весь напрягся. Гольдринг спокойно вытащил коробку сигар.

— Герр майор, герр майор! — в голосе лейтенанта слышались одновременно удивление и испуг.

— Что случилось? — Лемке на минуту отвернулся.

«Стрелять, немедленно стрелять». Но что это с лейтенантом?

Лейтенант, проверявший документы, молча подал раскрытую книжку Гольдринга майору.

Там лежала фотография генерал-майора войск СС Бертгольда с надписью: «Генриху фон Гольдрингу от отца».

— Герр генерал-майор Бертгольд ваш отец?

Очевидно, выстрел был бы меньшей неожиданностью, нежели эта фотография.

— Это ваш отец? — повторил ошеломлённый Лемке.

— Прекратите комедию! — Гольдринг порывисто вскочил. Коробка с сигарами Лемке полетела в угол кабинета. — На каком основании вы будите меня среди ночи и более часа держите на допросе?

— Но, герр Гольдринг…

— Никаких «но»! Немедленно машину и отвезите меня в гостиницу. Завтра же Бертгольд узнает обо всём.

«Наступление, только наступление. Отчаянное, безудержное, как и подобает юному сыну гестаповского генерала»

— Но убитый оберст Гартнер был офицером по особым поручениям генерала Бертгольда, — пробормотал Лемке.

— Без вас знаю!

Генрих почувствовал, как безграничная, невыразимая радость заполнила все его существо… «А может, не стоит портить мёд дёгтем. Чёрт с ними, с этими остолопами!»

— Но ведь мы не знали, — вмешался лейтенант.

— Рюмку коньяка!

Генрих упал в кресло. Ему казалось что ещё миг — и он громко, во весь голос расхохочется или запоёт свою любимую песню здесь, в кабинете гестаповского следователя. Он прикрыл ладонью глаза, чтобы они не выдали его радости.

— Герр барон, герр барон, — услышал он тихое и почтительное.

Генрих отвёл руку. Перед ним стоял лейтенант и держал в руках поднос, на нём стояла бутылка коньяка и несколько рюмок. Бутылка уже была начата. «А они неплохой коньяк попивают!» — подумал Генрих, взглянув на этикетку.

Лейтенант налил, Генрих выпил залпом, потом вытащил коробку сигар и подал её лейтенанту. Тот схватил сигару так торопливо, что Генрих вынужден был стиснуть зубы, чтобы не рассмеяться. Лемке, перегнувшись через стол, тоже взял одну. Все трое прикурили от зажигалки Генриха.

— Вот теперь, когда вы немного успокоились, герр обер-лейтенант фон Гольдринг…

«А давно ли я был для тебя просто Гольдрингом?..»

— …Вы поймите нас. Убивают такую персону, как оберст Гартнер, вы единственный, кто вышел из ресторана перед взрывом…

Зазвонил телефон.

— Это из Берлина. — Майор бросился к телефону. — Слушаю!

— Опять генерал Бертгольд! Он уже в третий раз звонит сегодня, — прикрыв рукою трубку, прошептал Лемке. — К сожалению, ничего нового.

Генрих протянул руку к трубке.

— Герр генерал-майор! С вами хочет говорить обер-лейтенант фон Гольдринг. Да, он тут.

Лемке подал трубку Генриху так почтительно, словно перед ним сидел сам генерал.

— Да, это я… В командировке. Почему здесь и так поздно? — Гольдринг взглянул на майора и лейтенанта.

Жестом, мимикой, взглядом те молили — молчи!

— Если террористы убивают офицера моего отца, разве я могу быть спокоен?.. Конечно, помогу… А что с нею? Поцелуйте Лору от меня… и как от брата, и как от жениха… Только не говорите ей, я хочу сам сказать. До скорого и желанного свидания…

Генрих положил трубку.

— Барон фон Гольдринг, я очень прошу вас забыть о сегодняшнем недоразумении! — извинился Лемке. — Думаю, что наше знакомство, так неудачно начавшееся…

— Оно дало мне возможность поговорить с отцом, и это меня немножко компенсировало! — весело перебил его Генрих.

— А представляете, что было б с нами, если бы вы на несколько минут задержались и погибли при взрыве? — сам ужасаясь своему предположению, спросил Лемке.

— Ну, я устал. Прикажите подать машину.

— О, пожалуйста! Но я надеюсь, что вы не забудете своего обещания помочь нам?

— Чем смогу. — Генрих поклонился и вышел. Минут через пятнадцать он уже спал крепким сном.

Моника едет в Бонвиль

Заподозрить мадам Тарваль в стремлениях к высоким идеалам, а тем более к таким, которые требовали от неё каких-либо материальных жертв, было трудно. Ещё так недавно круг её интересов ограничивался желанием уж если не расширять, то во всяком случае удерживать на достигнутом уровне гостиницу и ресторан при ней, доставшиеся ей от покойного мужа. И надо сказать, что она проявила себя как достойная наследница и распорядительница воли покойного. Правда, расцвету этого дела благоприятствовали не только её хозяйственные способности, а и некоторые специфические условия Сен-Реми, славившийся как курортный городишко, весь год, за исключением поздней осени, был наполнен множеством приезжих. Они охотно пользовались гостиницей и кухней мадам Тарваль, так как хозяйка умела создать тот уют, который закрепил за её домом славу порядочного, семейного пансиона. Это впечатление, возможно, усиливало и то, что двое детей мадам Тарваль, сын Жан и дочка Моника, не болтались под ногами отдыхающих, а в меру своих сил помогали матери. Мадам Тарваль считала: дети с малолетства должны приучаться к мысли, что ничто в жизни не даётся даром.

Жан и Моника стали взрослыми. Все, казалось, шло хорошо, и мадам заранее распланировала, как она обеспечит будущее своих детей. Дочке она завещает ресторан, а гостиницу — сыну.

Война разбила все планы. Правда, гостиница не пустовала. Большая часть номеров была занята постоянными обитателями, беженцами из Парижа и вообще с севера. Беженцы не спешили возвращаться обратно, туда, где был установлен более суровый оккупационный режим. В Сен-Реми он был всё-таки прикрыт хоть фиговым листком договором между немецким командованием и правительством Виши об «охране района». Беженцы пользовались и рестораном, но прежней прибыли не было. Дела мадам Тарваль пошатнулись. Одно дело курортники, которые приезжают развлекаться, заранее отложив для этого деньги, и совсем другое — постоянные обитатели, дрожащие над каждым су, ибо они и сами не знают, насколько им хватит их средств, и даже не представляют себе, когда можно будет вернуться домой. К тому же мадам Тарваль должна была систематически помогать матери, которая жила с младшей дочерью в деревне Травельса. До войны младшая сестра мадам Тарваль Луиза жила в Париже — там работал её муж, Андре Ренар, по профессии авиационный инженер. Но Андре Ренар в 1939 году был призван в армию, служил в авиации и, вероятно, погиб, так как Луиза за всё время не получила от него ни одного письма. Вскоре гитлеровцы конфисковали все имущество Андре Ренара, и Луизе пришлось покинуть Париж и переехать к матери, в небольшую деревеньку километрах в тридцати от Сен-Реми.

Конечно, было бы лучше жить всем вместе. Сестра помогала бы в ресторане. Но мадам Тарваль не могла пойти на это. Не потому, что она не любила сестру, а из простейшей осторожности. Если б гестаповцы узнали о том, что жена Ренара живёт у сестры, то ресторан, да и сама его владелица считались бы неблагонадёжными. Немецким офицерам запретили бы посещать ресторан, а это ещё больше подорвало бы дело. Как-никак, а самая большая часть доходов поступала именно от этих постоянных клиентов. Нет, о том, чтобы взять к себе сестру, нечего было и думать. Мадам Тарваль даже переписку с ней тщательно скрывала, особенно после того, как Жан пошёл в маки.

Да, её маленький Жан, её единственный сын должен был пойти в партизаны. С того дня, как это произошло, мадам Тарваль не знала ни минуты покоя. Хорошо ещё, что об этом не дознались гестаповцы. Для них Жан не вернулся с фронта, погиб в бою или попал в плен. А что, если дознаются? Ведь один раз его уже задержали в горах. К счастью, он наскочил на этого барона, верно, её материнские молитвы сделали так, что барон отпустил его. Иначе чем можно объяснить его странный поступок? А может, барон узнал в Жане брата Моники? Нет, этого не может быть. А Жан каким был, таким и остался, беззаботный, глупый мальчишка. Хоть он и старше Моники, а ведёт себя хуже легкомысленной девушки.

Вот на Монику она может положиться. Та не такая. Правда, она ненавидит немцев и по временам ведёт себя чересчур резко, но в то же время не переступает границ. Даже барона фон Гольдринга согласилась обучать французскому языку. Конечно, барон совсем не похож на немца. Вежлив, как настоящий француз, и очень сердечен. С того времени как он отпустил Жана, мадам Тарваль ежедневно открывает в нём новые достоинства. Только настоящий рыцарь способен на такой поступок. Жан передал через Монику, что он просто остолбенел от удивления, когда всё это произошло. Кстати, откуда Моника узнала о Жане? Мадам Тарваль припоминает частые поездки дочери на велосипеде, и её бросает в жар. А что, если и Моника тоже связана с партизанами?

Мадам Тарваль начинает сопоставлять и анализировать то, что раньше проходило мимо внимания.

Да, часто в середине дня, когда столько работы, Моника бросает все и, сославшись на головную боль, куда-то уезжает… Потом приветы от Жана… Что-то очень часто передаёт их Моника. Или такое заявление: «Если тебя спросят, мама, скажешь, что Франсуа мой жених». Тогда она восприняла это как шутку и улыбнулась. Длинноносый Франсуа и её красавица Моника! Теперь мадам Тарваль не до смеха. Постепенно она начинает понимать, что её дочь что-то скрывает от неё. Боже, что, если кто-либо узнает об этом! Ведь Жан в горах, в относительной безопасности, и Монику каждую минуту могут схватить. Прочь эти мысли, от них можно сойти с ума. И мадам Тарваль лукавила сама с собой, отгоняла страшные подозрения, издевалась над собой, называла себя трусихой, но совсем избавиться от беспокойства не могла.

Мадам Тарваль ни разу не намекнула Монике о своих подозрениях. О, она хорошо знала характер дочери. Горячий и упрямый одновременно. Предостеречь её — значило вызвать взрыв гнева и укоров. Моника никак не могла примириться с мыслью, что им приходится жить с доходов ресторана, который посещают и немцы. Ещё захочет доказать свою самостоятельность и что-нибудь выкинет. Нет, лучше уж закрыть глаза, спрятать голову, словно страус перед опасностью, и ждать, ждать конца войны, который должен же в конце концов наступить.

И лишь после того, как Моника, получив какую-то телеграмму, заявила, что едет в Бонвиль, мадам Тарваль поняла, какую фатальную ошибку она допустила. Заперев дверь и спрятав ключ в карман, мать решительно заявила:

— Ты никуда не поедешь!

— Я обязана поехать, мама!

— Пусть посылают кого-нибудь другого. — Впервые за всё время мадам Тарваль дала понять дочери, что она немного в курсе её дел. — Это не девичье дело ездить бог знает куда, с какими-то таинственными поручениями.

— Именно девичье, мама! Только я могу узнать у Гольдринга… — Моника оборвала фразу.

— Что ты должна узнать у Гольдринга? Что? Я тебя спрашиваю? Если ты мне не скажешь, я немедленно побегу к его генералу…

— Ну что ж, беги, и не забудь сказать, что наш Жан у маки. И тогда их всех перестреляют, словно цыплят, ведь у них нет оружия, а ты лишаешь их возможности получить его. Ну, что ж ты стоишь? Беги! Ты поступишь, как настоящая француженка, как этот Левек. Только знай, что тогда у тебя не будет ни дочери, ни сына.

Услышав об оружии, мадам Тарваль опустилась на стул и так побледнела, что девушке стало жаль мать

— Мамочка! — нежно охватила её шею Моника. — Даю тебе слово, что никакая опасность мне не угрожает. Клянусь! Это будет просто весёлая прогулка. Ну, заодно я шепну несколько слов кому следует, только и всего.

Впрочем, мадам Тарваль не так легко было успокоить. Она плакала, умоляла, угрожала и снова плакала. Моника ухаживала за матерью, как за больной, но твёрдо стояла на своём — поеду! И в этом поединке матери, которая старалась спасти дочь от смертельной опасности, и дочери, готовой пожертвовать жизнью ради своего народа, победительницей вышла дочь. Мать покорилась судьбе.

Моника не послала Генриху телеграммы о своём приезде. Она не хотела, чтобы её видели с ним на вокзале, где всегда было много полицейских и гестаповцев. Уже по приезду от своей родственницы она телеграфировала прямо в гостиницу, назначив время и место встречи.

Генрих сдержал слово. Он появился в штатской одежде, и девушка подумала, что она ему куда больше к лицу, чем ненавистная форма немецкого офицера. На миг Монике показалось, что преграда, лежащая между нею и Генрихом, исчезла. Так приятно было идти с ним рядом, опираясь на его крепкую, тёплую руку. Даже разговаривать не хотелось. И Генрих, верно, понял её настроение. Он тоже молчал. Моника представила себе, что войны не было, нет и никогда не будет. Ей не надо скрывать своих чувств, у них с Генрихом нормальные человеческие отношения. Но чуть ли не на каждом шагу встречались патрули, и тяжёлый грохот их сапог почему-то напоминал сейчас девушке глухие удары первых комьев земли о гроб. Нет, забвения не было. Действительность напоминала об оккупации, о том, что она приехала не на свидание с любимым, а за тем, чтобы добыть очень важные для маки сведения.

«Именно сейчас нам особенно необходимо оружие». Настойчиво звучала в ушах фраза, сказанная ей Франсуа накануне отъезда. Разве она не знает об этом сама? Да, оружие нужно. И Моника сделает все, чтобы оно попало к партизанам. «Но из-за этого у Генриха могут быть неприятности, и даже большие», — внезапно подумала девушка. Вот он идёт рядом с нею, молчит, но она чувствует, что он тоже счастлив. Как тепло засияли его глаза, когда он увидел её там, на углу, на перекрёстке трех улиц. Интересно, что бы он сделал, если бы догадался, о чём она сейчас думает? Остановил бы патруль, подозвал и отправил её в гестапо. Не может быть! Даже если бы он мог прочитать её мысли — он бы не сделал этого. И если бы его арестовали за то, что оружие не доставлено по назначению, он бы тоже не выдал её. Моника ощущает это всем своим существом. И несмотря на это, она не может быть откровенной. Потому что, если есть полпроцента, даже сотая доля процента сомнений, она не имеет права рисковать всем из-за своего чувства. Даже если Генриху прикажут поехать с этим поездом?

Моника вздрогнула, представив, что Генрих действительно может получить такой приказ.

— Вам холодно, Моника? — заботливо спросил Генрих.

— Да, немного, — машинально ответила девушка, хотя поздняя осень была на диво тёплая.

— В двух шагах отсюда гостиница, где я живу. Может, зайдём погреться и отдохнуть?

Моника протестующе покачала головой.

— О, что вы!

— Но ведь мы не раз оставались с вами наедине? И я, кажется, не давал ни малейшего повода бояться меня. Кстати, мне нужно быть в это время дома, я ожидаю очень важное для меня сообщение…

— Вы покончили с делами?

— Абсолютно со всеми! Остался двухминутный разговор по телефону о времени отправки поезда, и я совершенно свободен. Обещаю, скучать будете не больше двух минут…

— Но… — заколебалась Моника.

— Вы не хотите, чтобы кто-нибудь увидел вас в этой гостинице? — догадался Генрих.

— Да. Ведь меня тут никто не знает и могут подумать, что я одна из тех девушек… Ведь гостиница офицерская.

— Эта улица достаточно безлюдна. А если будут встречные — мы подождём.

Моника молча кивнула головой и ускорила шаг. Словно хотела поскорее избавиться от ожидавшей её неприятности.

Курт был в номере.

— Кто бы ни пришёл, меня нет! — на ходу приказал Генрих, пропуская Монику в свою комнату.

Теперь, как в первые минуты встречи, неудобно было молчать. И девушка начала рассказывать о своём путешествии, тщетно стараясь найти в нём хоть что-нибудь интересное, смущённая собственной беспомощностью. Да и Генрих был не менее взволнован, чем она. Помог завязать оживлённый разговор взрыв в ресторане «Савойя». Моника слушала рассказ, опустив ресницы. Она боялась, что Генрих прочитает в её глазах нечто большее, чем обычное любопытство. Но когда Генрих, между прочим, рассказал, что он чуть не погиб, девушка вздрогнула.

— Мне всё время холодно, — объяснила она.

— Я сейчас дам вам что-нибудь накинуть на плечи, — предложил Генрих и хотел сбросить пиджак, но в этот момент в дверь комнаты, где был Курт, громко постучали. Генрих приложил палец к губам, показывая гостье, что надо молчать.

— Обер-лейтенант фон Гольдринг у себя? — послышался хриплый голос.

— Нет, куда-то вышел.

— А ты как тут очутился, Шмидт? Ведь тебя должны были отправить на Восточный фронт? — снова прохрипел тот же голос.

— Обер-лейтенант фон Гольдринг попросил оставить меня при штабе как его денщика, герр обер-лейтенант.

— Верно, не знал, что ты за птица! Но я ему расскажу… А теперь слушай, да, смотри, не спутай. Передай обер-лейтенанту, что поезд номер семьсот восемьдесят семь отправляется завтра в восемь часов вечера. Если он захочет ехать с нами, пусть предупредит, мы приготовим ему купе. Понял? Утром я ему позвоню, болван, а то ты обязательно все перепутаешь.

— Так точно. Не перепутаю! Немедленно передам, как только обер-лейтенант придёт или позвонит.

Дверь комнаты, в которой происходил разговор, хлопнула.

— Так вы тоже собираетесь ехать этим поездом? — девушка хотела, но не могла скрыть волнение. Оно слышалось в её голосе, отражалось в глазах, сквозило во всей её напряжённой от ожидания фигурке.

«Милый ты мой конспиратор, как же ты ещё не опытна!» — чуть не сказал Генрих, но сдержал себя и небрежно бросил.

— Фельднер с двумя десятками солдат справится и сам. На шесть вагонов это даже многовато. А мы поедем на машине, так ведь? Как условились. Завтра погуляем по городу, а после обеда можно выехать.

— Нет, мне необходимо вернуться сегодня, я обещала маме, она очень плохо себя чувствует.

— А как кузина, вы же с ней почти не виделись?

— Я ей передала посылку от мамы, а разговаривать нам особенно не о чём. Она ведь только недавно уехала от нас.

— Тогда я предупрежу Фельднера, что выеду машиной, а вы пока собирайтесь. Куда за вами заехать?

— Ровно через два часа я буду ждать вас на углу тех трех улиц, где мы встретились сегодня. Вас это устраивает?

— Вполне. У меня даже хватит времени проводить вас к кузине.

— Нет, нет! Это лишнее! — заволновалась Моника. — Она может увидеть в окно и бог знает что подумать!

Генрих с улыбкой взглянул на Монику. Девушка опустила глаза.

После ухода Моники Генрих предупредил Фельднера, что выезжает сегодня машиной, и дал ему последние указания, касающиеся охраны поезда. Оставалось немного времени, чтобы зайти к Лемке. Тот встретил его очень почтительно и приветливо. Но похвастаться, что напал хотя бы на след организаторов покушения в «Савойя», не мог.

Генрих высказал сожаление, что должен уехать и это лишает его возможности помочь гестапо в поисках преступника.

Когда через два часа Генрих подъехал к условленному месту, шёл густой осенний дождь.

Моники ещё не было, и Генрих решил проехать немного дальше, чтобы не останавливать машину на углу — это могло привлечь внимание.

Проехав квартала два, он увидел знакомую фигурку, а рядом с нею женщину, высокую блондинку в плаще. Женщина прощалась с Моникой и пыталась насильно накинуть ей на плечи плащ. Генрих хотел остановить машину, но, вспомнив, что он в форме, — проехал дальше, сделал круг и снова вернулся на условленное место. Моника уже ждала его.

— Напрасно вы не согласились взять плащ. Он бы пригодился нам обоим.

— Разве… разве… — девушка сердито сверкнула глазами. — Вам никто не дал права подглядывать за мною!

— Это вышло случайно. Но я благословляю этот случай, он убедил меня, что это была действительно кузина, а не кузен, и к тому же красивая кузина.

— А вы и это успели заметить?

— У меня вообще зоркий глаз. Я замечаю многое такое, о чём вы даже не догадываетесь, милая моя учительница!

Вскоре машина уже мчалась по дороге на Сен-Реми. Дождь не стихал. Им обоим пришлось закутаться в плащ Генриха. Холодные капли проникали сквозь неплотно прикрытые окошки.

Из Бонвиля Генрих с Моникой выехали во второй половине дня, и теперь Курт гнал изо всех сил, чтобы засветло вернуться в Сен-Реми. Ночью по этим местам ездить было опасно.

Но пассажиры Курта не замечали ни быстрой езды, ни дождя. Они молча сидели, прижавшись друг к другу, им не нужно было ничего на свете, кроме этого ощущения близости и теплоты, пронизывающего их обоих. Хотелось так мчаться и мчаться вперёд, в вечность, где можно стать самим собою, где вместо игры, двусмысленных фраз, намёков можно откровенно и прямо сказать то единственное слово, готовое сорваться с губ, которое каждый боялся произнести:

— Люблю!

Часть вторая

Тайна проклятой долины

Лютц ошибался, утверждая, что в нескольких километрах от Сен-Реми находится подземный завод, изготовляющий мины и миномёты. Гауптман сказал то, о чём знал он, генерал Эверс и ещё несколько штабных офицеров. Даже руководитель службы СС Миллер был уверен, что небольшие строения, немного в стороне от дороги, ведущей к плато, есть не что иное, как вход в этот военный завод. И всем, знавшим «тайну», даже в голову не приходило, что они фактически охраняют пустое место, что все эти постройки сделаны в целях маскировки. Немецкое командование отлично позаботилось о том, чтобы засекретить настоящее место расположения такого исключительно важного объекта.

Да, подземный завод существовал. На нём действительно изготовляли оружие. Под землёй работали пленные из всех оккупированных Гитлером стран. Но всё происходило не вблизи Сен-Реми, а за двадцать пять километров от городка, в так называемой Проклятой долине.

Долину окрестили так пастухи. Но, назвав её Проклятой, они даже не предполагали, что название это так оправдается. Просто их злило, что долина совершенно неприступна и такие чудесные луга невозможно использовать под пастбище. Не слушая совета старших, молодые неопытные пастухи иногда подгоняли скот к самому краю отвесных скал, со всех сторон окружавших долину. Но все их попытки отыскать менее крутой спуск были тщетны.

У каждого, кто смотрел на долину сверху — а только так на неё и можно было смотреть, — создавалось впечатление, что чья-то гигантская рука колоссальным циркулем очертила круг, потом выстругала вокруг него отвесные скалы так, чтобы нога человека не ступила на роскошный зелёный ковёр, устлавший ровное дно этого огромного колодца. Туристы рассматривали это произведение природы, любовались пейзажами, но спуститься в долину не решались, ибо на выветренных ветрами и размытых дождевыми водами скалах ничего не росло — не было даже кустика, за который можно ухватиться рукой во время спуска. Так и лежала Проклятая долина нетронутой до конца 1941 года.

К этому времени теория блицкрига, который должен был поставить Советскую Россию на колени перед победителем, была уже не так популярна. И хотя высшее командование гитлеровской армии ещё не отказывалось от этой теории, но после поражения под Москвой многим стало ясно, что война может принять затяжной характер и к новому наступлению надо тщательно подготовиться. Конечно, не последнюю роль в этой подготовке должно сыграть снаряжение армии, особенно те «сюрпризы», которые готовились на военных заводах и, по расчётам гитлеровцев, должны были должны были деморализовать тылы вражеских армий.

Но налёты советской и союзной авиации все усиливались. Нужно было укрыть важнейшие военные предприятия от бомбардировок.

Вот почему именно после разгрома под Москвой в юго-восточной Франции и в северной Италии появились многочисленные группы специалистов в военной форме, подыскивающих удобные места для строительства военных заводов под землёй. Одна из таких групп и наткнулась на Проклятую долину.

С января 1942 года в Сен-Реми не смолкал грохот машин. Они мчались через городок целыми вереницами, большие, всегда тщательно замаскированные, на короткое время задерживались возле строений, которые Лютц считал подземным заводом, и снова двигались куда-то к югу, свернув на вновь проложенную трассу. Куда она вела — никто не знал. По ней запрещено было ездить даже военным машинам. Напрасно маки старались разгадать тайну дороги подступы к ней накрепко закрывали дзоты, расположенные вдоль полотна.

Уже к концу марта огромные туннели прорезали толщу гор на запад и на восток от Проклятой долины, а летом в самом котловане глубоко под землёй заработали первые цехи будущего завода.

Да, теперь долина оправдывала своё название. Её без колебаний можно было назвать проклятой.

Поль Шенье, или, правильнее сказать, тот, кто скрывался под этим именем, никогда не видел Проклятой долины. Он только слышал это название от своей жены, уроженки маленькой деревушки вблизи Сен-Реми. Да и запомнил его лишь потому, что в тот день они поссорились с Луизой: он пошутил над привычкой жителей юга называть все громкими именами, а молодая женщина обиделась. Это была их первая ссора. В тот вечер они дали друг другу клятву никогда больше не ссориться и, конечно, но раз нарушали своё слово. Но никогда никому из них даже не приходило в голову, что именно эта Проклятая долина, приведшая к первой ссоре, сыграет такую фатальную роль в их жизни.

Пленный № 2948 закусил губу, чтобы не застонать громко, на всю казарму. Это давнее воспоминание, осветив темноту, растаяло, словно далёкое марево, как ни старался Поль удержать его. Да и было ли все это в действительности?

С того момента как Поля Шенье впервые ввели в подземелье, он утратил чувство реального. Все дальнейшее, что с ним произошло, больше походило на бред.

Разве можно поверить, что в мирной долине существует подземный завод с несколькими тысячами рабочих, которые никогда не видят и никогда уже не увидят солнечного света!? А взять этот сегодняшний разговор со старым генералом! Кто может даже предположить что-либо подобное?

На миг Поль Шенье закрывает глаза и снова открывает. Нет, он существует, не спит, значит, реально и то, что говорил генерал. Надо восстановить в памяти все.

… Вот его ввели в кабинет. Он тоже находится здесь, в подземелье, окон нет. Солдат впустил его и ушёл. Большая просторная комната. Письменный стол и рядом второй, канцелярский, заваленный чертежами. На письменном коробка сигар. О, как хотелось подбежать к столу, схватить сигару и закурить. Ведь он ни разу не курил с тех пор, как попал в этот ад… А сколько он уже здесь? Месяц, два? Поль этого не знает. Он, как и его товарищи по камере, потерял счёт дням и неделям. Тут даже говорят так: это произошло в прошлой или позапрошлой смене, дней никто не знает.

Поль отворачивается от стола, чтобы не видеть сигар. И тут его взгляд натыкается на два острых буравчика. Два глаза, круглых, совсем без ресниц, впились в него и глядят, не моргая. Лишь глаза кажутся живыми на этом старом, сморщенном, как высохший лист, лице.

— Почему вы остановились посреди комнаты? — спросил старик с генеральскими погонами на плечах, незаметно вынырнув из какой-то ниши.

— Я боялся подойти к столу. Там лежат какие-то чертежи. Они могут быть секретными…

Глухой, похожий на смех, клёкот прозвучал где-то рядом. Не понимая, откуда доносятся эти звуки, Поль оглянулся, но в комнате никого больше не было. И только теперь он понял, что это смеялся генерал. Но смеялся как-то странно. Его старческие, увядшие губы были неподвижны, ни один мускул лица не шевельнулся, глаза не изменили выражения. И лишь огромный, болезненно огромный живот дрожал так, что, казалось, вот-вот от мундира отскочат все пуговицы, и чуть вздрагивали широкие ноздри испещрённого красными прожилками носа.

— А какой будет для нас вред, а для вас польза, если вы узнаете о тайнах нашего завода? Передадите своим друзьям? Продадите другому государству?

Поль молчал, да, собственно говоря, от него и не ждали ответа.

— Вы можете знать все о нашем заводе. Понимаете, все! Возможно, вам интересно узнать, где он расположен? Пожалуйста! Среди гор юго-западной Франции, под так называемой Проклятой долиной…

Поль стиснул зубы, чтобы не вскрикнуть.

— Может, вас интересует, что мы изготовляем? — задыхался от хохота генерал, и живот его дрожал ещё пуще. — И на это могу ответить. Оптические приспособления для автоматического бомбометания… Ну, а теперь вы, конечно, спросите, почему я с вами так откровенен?

Глаза генерала зловеще блеснули, и все морщинки на лице задрожали, задвигались.

— Я спрошу вас лишь об одном, мсье генерал, на каком основании вы держите меня здесь, я не пленный и не преступник, у меня контракт с авиазаводом, французским авиазаводом, где я работал вольнонаёмным. Ночью ко мне приехали какие-то неизвестные люди и от имени дирекции завода предложили немедленно ехать с ними для какой-то срочной консультации. За городом меня силой втолкнули в закрытую машину и отвезли неизвестно куда. Я протестую против таких действий, мсье генерал, это неслыханное нарушение самых элементарных законов и прав человека.

— Хватит! — внезапно оборвав смех, стукнул генерал по столу. — Законы, права человека… Это вы оставьте для митингов. Мы взрослые и можем обойтись без этой демагогии. Единственное, непререкаемое право, которое существует на земле, — это право силы. А сила — в этом вы уже убедились — у нас. Вы талантливый авиаконструктор, и вы нам нужны. Из этого исходят наши права, а ваши обязанности. Понятно?

— Не совсем. В вашем моральном кодексе есть один существенный недостаток, как бы сказать, просчёт. Вы можете прибегнуть к насилию физическому. И уже прибегли к нему. Но что касается насилия над моим, как вы говорите, талантом…

— О, неужели вы нас считаете столь наивными? Не просчёт, а именно самый точный расчёт руководил нами, когда мы прибегли к таким крайним мерам. Поставить человека в самые тяжёлые условия, убить в нём малейшую надежду на спасение — надеюсь, вы уже ознакомились с нашими порядками и имели возможность повидать крематорий, — а потом дать ему единственный маленький шанс на спасение.

Генерал с наслаждением садиста растягивал последнюю фразу, стараясь прочитать на лице собеседника, какое она произвела на него впечатление. Но Поль напряг все силы, чтобы не выдать ни своего отчаяния, ни своего бешенства.

— Какой же это шанс? — спросил он ровным голосом, таким ровным, что даже сам удивился своему спокойствию.

— Ха-ха-ха! Хотите, чтобы я так сразу и раскрыл свои. карты? А почему бы мне их не открыть. Ведь обо всём, что вы успели увидеть на нашем заводе, увидите в дальнейшем, и о том, что я скажу вам, вы не сможете рассказать никому, разве лишь господу богу на том свете! Ведь вы уже не Поль Шенье, вы номер две тысячи девятьсот сорок восемь, а отсюда даже мёртвые не попадают на поверхность.

— Итак, этот единственный шанс, о котором вы говорите, фактически равен нулю?

— Для всех, только не для вас и ещё нескольких таких, как вы. Если, конечно, вы умеете логично мыслить… Кстати, вы можете сесть и взять сигару. Хорошая сигара способствует логическому мышлению.

Генерал пододвинул коробку с сигарами ближе к Полю и сам поднёс ему зажигалку. Прикурив, Шенье жадно затянулся, и вдруг все вокруг закружилось.

— Долго не курили? — донёсся до него скрипучий голос. — О, это ничего! Сейчас пройдёт! — генерал говорил таким тоном, словно он и Шенье — давние знакомые, которые, встретились для обычного разговора.

Поль затянулся ещё раз, и в голове у него прояснилось. «Не выдать своего волнения, держать себя в руках, выслушать всё, что скажет эта старая гадина… Я им для чего-то нужен, и это надо использовать. Главное выиграть время и искать, искать, искать выхода!» — повторял про себя Поль Шенье.

— Вы могли бы получать сигары, — словно между прочим бросил генерал.

— Я вызван для того, чтобы услышать эту приятную новость? — насмешливо спросил Поль.

— Отчасти и для этого, мы можем кое в чём облегчить ваш режим. Если увидим, что вы человек разумный.

— Допустим, что я человек разумный…

— Тогда вы будете думать так: победа Германии — это единственное для меня спасение при условии, что я буду способствовать этой победе, ибо в случае поражения завод взлетит на воздух, а вместе с ним и я…

— А может быть, обойдёмся без психологических экскурсов, генерал, и вы прямо скажете, чего вы от меня хотите?

— Ладно, поговорим откровенно. Вы, вижу, человек дела. Так вот: нас не удовлетворяют прицельные приборы на наших бомбардировщиках. Мы собрали здесь несколько первоклассных инженеров. Нас не интересует их национальность, политические убеждения и всякие иные мелочи, которые так много значат на поверхности. От них, как и от вас, мы требуем одного: помочь нам решить некоторые технические трудности, вставшие перед нами в процессе работы над усовершенствованием приборов. Все необходимые чертежи, технические расчёты вы получите завтра у главного инженера. В вашем распоряжении библиотека, помощники, вы будете иметь свободный доступ во все цеха. Через месяц вы обязаны представить мне ваши предложения. Мы просмотрим, и если увидим, что вы стоите на правильном пути наши условия приобретают силу, мы гарантируем вам жизнь и выход на поверхность, после того как завод будет рассекречен, то есть после победы. В этом и заключается тот единственный шанс, о котором я говорил…

…Поль Шенье осторожно повернулся на узеньких нарах, стараясь не задеть соседа. Но Стах Лещинский не спал.

— Ну, и что ты решил? — спросил он шёпотом, вплотную приблизив губы к уху Поля.

— Я уже тебе сказал — разорвать в клочки чертежи и бросить их прямо в рожу главному инженеру.

— Глупости! — откликнулся Стах. — Ты обязан взять бумаги, которые тебе дадут. Наизусть выучить все технические расчёты и вообще всё то, что касается этих приборов.

— Чтобы рассказать об этом господу богу, как говорил генерал?

— Чтобы передать их на поверхность, если нам удастся тебя спасти.

— Мы все тешим себя несбыточными надеждами. После беседы с генералом я убедился в этом окончательно. Если б был хоть малейший шанс на побег, мне бы не доверили секретных чертежей.

— Но детали упаковывают и укладывают на транспортёр. Не может быть, чтобы их оставляли здесь, под землёй. Очевидно, ящики отправляют по железной дороге куда-то в другое место. Месяц, который тебе дан, надо использовать на то, чтобы найти способ, как с наименьшим риском для жизни… В упаковочном работают двое наших, Андре Сюзен и Вацлав Вашек. Я сегодня с ними посоветуюсь.

— Мы можем завалить всю подпольную организацию.

— Мы создали её, чтобы бороться. А борьба — риск. Наше задание — свести его до минимума. Но это уже дело комитета, а не твоё.

— Но почему именно я, один среди всех, получаю этот шанс на спасение? Ты, Жюль, Андре можете сделать значительно больше для дела. У вас широкие связи, стаж подпольной работы, а я рядовой член движения Сопротивления.

— В данном случае для дела больше всех может сделать Поль Шенье. Ты инженер, а наша главная задача передать кому следует секрет нового вооружения. И от имени комитета я приказываю тебе: сделай вид, что ты двумя руками ухватился за соломинку, протянутую тебе генералом…

— Если ты приказываешь мне как председатель комитета…

— Подожди! Вначале проверь себя, хватит ли у тебя мужества пойти на такой риск? Взвесь. Мы не знаем, да и никогда не узнаем, куда попадают ящики с деталями. Возможно, их ещё раз проверяют перед погрузкой в вагоны. Не забывай и того, что твоё временное, как мы надеемся, убежище может стать для тебя могилой. Ведь мы не имеем даже представления о том, как транспортируются эти ящики, а как ты сможешь выбраться из них? Ты готов пойти на это?

— Я готов выполнить любое задание подпольного комитета.

— Тогда завтра же разрабатываем план и начинаем готовиться к его осуществлению. Ты будешь в стороне от всего, чтобы не вызывать подозрений. Твоё дело — запомнить всё, что может пригодиться нашим друзьям на поверхности… А теперь — спи! Всем нам нужно иметь ясную голову.

Стах отодвинулся от соседа по нарам и тотчас же заснул.

Поль Шенье ещё долго лежал с открытыми глазами. Бетонный потолок низко навис над нарами. И Полю казалось, что над ним действительно нависла гробовая доска. Неужели единственный способ попасть отсюда на поверхность — это дать запаковать себя в ящик? Да и тогда останется ли у него хоть малейший шанс увидеть дневной свет и рассказать людям о тайнах Проклятой долины? Очень мизерный, один против девяноста девяти, а то и меньше! А где гарантия, что он не задохнётся до того, как попадёт на свободу! Ведь ящик, в который его положат, может очутиться в самом низу, под всем грузом. И тогда… — Поль вздрогнул, рванул ворот рубашки, словно ему уже сейчас не хватало воздуха. Разве он боится? Конечно, боится! Бояться — это не значит быть трусом. Поль по собственной воле, в полном сознании согласился на то, чтобы его живым положили в тёмный гроб. Но он выйдет отсюда! И выполнит то, что ему поручат.

Приподнявшись, Поль опёрся на локоть и оглядел казарму. Где-то в конце прохода, между рядами двухэтажных нар, тускло поблёскивала маленькая электрическая лампочка. Она выхватывала из темноты крайние от двери нары и скрюченные фигуры на них. Пленный № 1101! Его вечером начала трясти лихорадка, к утру он, верно, не поднимется, тогда у него остаётся единственный путь! Нет, прочь отсюда! И не для того, чтобы спасти себя. Он обязан вышибить из рук врага это страшное оружие. Если есть хоть малейший шанс достичь этого — Поль обязан им воспользоваться.

Засыпая, он снова на миг увидел перед собой лицо Луизы. Она, верно, уехала из Парижа и живёт у матери, всего в нескольких километрах от него. Если бы она знала, как они близко друг от друга и как бесконечно далеко! Вот уже скоро три года, как они не виделись. Перед оккупацией Парижа коммунисту Андре Ренару было предложено переменить фамилию и поступить на авиазавод, конфискованный гитлеровцами. Андре Ренар — Поль Шенье не мог даже письма написать жене. А позже его схватили и отправили сюда.

Тяжёлые дни генерала Эверса

С тех пор как битва на берегах Волги стала занимать центральное место в сводках немецкого командования, генерал Эверс потерял покой. Правда, он, как всегда, старательно побритый, стройный и подтянутый, ровно в десять утра появлялся у себя в штабе, а ровно в час на обеде в казино. Иногда он даже шутил по адресу кого-либо из офицеров, но за этим раз навсегда установленным порядком скрывался уже другой человек, обеспокоенный и вконец растерявшийся. Возможно, только Лютц, чаще всех соприкасавшийся с генералом, замечал эту перемену. Теперь Эверс целые часы проводил, склонившись над картой Сталинградского фронта, отмечая на ней малейшие изменения.

Генерал Эверс был в немилости у гитлеровского командования. Причиной тому послужила довольно пространная статья, напечатанная им в одном из журналов ещё в 1938 году. Анализируя тактику и дипломатию кайзеровского периода, Эверс доказывал, что ошибочное убеждение, будто Германия может воевать на двух фронтах — западном и восточном, — погубило кайзеровскую Германию. Он напоминал о Бисмарке, который всегда боялся борьбы на два фронта и проводил политику умиротворения России.

Выступление это было более чем несвоевременным. В самых засекреченных отделах гитлеровского штаба тогда лихорадочно разрабатывались планы новой войны: Риббентроп ездил из страны в страну, угрозами и обещаниями, укрепляя союз государств Центральной Европы. А в это время какой-то малоизвестный генерал предостерегал от войны на два фронта.

Это выступление могло бы трагически закончиться для Эверса, если бы о нём не позаботились его друзья. Чтобы автор компрометирующей статьи не мозолил никому глаза в штабе, его спешно отправили подальше от Берлина и назначили командиром полка, расквартированного далеко от столицы. После этого генерал больше не выступал в печати.

Когда началась война с Россией, он в личном разговоре с генералом Браухичем, который был назначен командующим Восточным фронтом, сослался на знаменитое высказывание Фридриха II о том, что русского солдата «недостаточно убить, его надо ещё повалить, чтобы он упал». Этого было достаточно, чтобы обречь генерала на пребывание в тыловых частях, — его перевели на юг Франции, назначив командиром дивизии, и с тех пор совсем забыли: обходили и в наградах.

Эверса нельзя было упрекнуть в симпатиях к России. Он ненавидел русских и не скрывал этого. Но эта ненависть не ослепляла его настолько, чтобы лишить разума. И генерал в разговорах с друзьями продолжал отстаивать свою мысль о том, что война с Россией опасна для Германии. Эверс ставил под сомнение правильность немецких данных генерального штаба о военном потенциале России, не верил сведениям о её промышленности и населении. Даже более, он был искренне уверен, что единоборство немецкой армии с советской в случае затяжной войны приведёт к гибели Германии, поскольку количественное преимущество было на стороне её противника.

Свои взгляды Эверс в последнее время поверял только ближайшим друзьям. Но даже им не говорил генерал того, что начало битвы за Сталинград он считает самой большой ошибкой гитлеровского командования: русские получили возможность перемалывать в этой гигантской мясорубке самые отборные части гитлеровской армии; даже если Россия поступится Сталинградом, немецкие дивизии все равно будут обескровлены и не смогут прорваться к Москве. Эверс всеми помыслами желал Паулюсу победы. Он с радостью передвигал свои значки на двухкилометровке, когда слышал сообщения о малейшем продвижении гитлеровских частей на любом участке Сталинградского фронта. А где-то в глубине души жила и ширилась тревога за судьбу всей войны.

Когда в сообщениях впервые были упомянуты слова «наступление русских», Эверс чуть не заболел. Правда, кроме этих ничего не значащих слов, в сводках не было ничего тревожного, но генерал, как всякий военный человек, хорошо знакомый с положением на фронтах, умел читать между строк.

24 ноября 1942 года Эверс не спал всю ночь. Печень не болела, не было никаких других причин для бессонницы, но… не спалось.

«Старею!» — с грустью решил генерал, и, взглянув на часы, повернулся, включил приёмник: в это время передавали утреннюю сводку.

Первая же фраза, долетевшая до слуха генерала, выбросила его из кровати, словно пружина: советские войска окружили 6-ю армию и 4-ю танковую армию под Сталинградом… Эверс начал поспешно одеваться. Наполовину оделся, но снова устало опустился на кровать. Куда он собирается бежать? Что он может сделать, чем помочь? Да, это начало конца, которого он так смертельно боялся, против которого предостерегал. Как бы ему хотелось сейчас на самом авторитетном военном совете проанализировать положение, создавшееся на Восточном фронте, и дальнейшие перспективы ведения войны! О, он бы доказал всю пагубность стратегии и тактики Гитлера! Но что он может сделать сейчас? Ничего! Молчать. Не проронить ни одного неосторожного слова, ничем не выдать мыслей, снующих сейчас в голове: ведь страшно не только сказать, но даже подумать, что для успешного завершения войны необходимо уничтожить Адольфа Гитлера. Да, да, себе он может в этом признаться — ликвидировать фюрера.

Надо немедленно, какой угодно ценой, заключить сепаратный договор с Америкой, Англией и Францией, развязать руки на Западе и все силы бросить на Восток. О примирении с Советским Союзом нечего и думать. Итак, выход из создавшегося положения нужно искать только на Западе. Это пока единственный путь. Единственная надежда на спасение.

Выходит, надо действовать, и немедленно? Но с чего начать? Кто отважится на такой величайший риск, как государственный переворот, даже во имя спасения Германии?

Эверс мысленно перебирал имена всех своих друзей и единомышленников. Они есть даже в среде высшего командования. А теперь их, верно, ещё больше. Надо встретиться, поговорить, посоветоваться. Действовать надо немедленно, иначе будет поздно. Генерал поднялся и пошёл в кабинет. В доме все ещё спали. Рассвело, ничто не нарушало утренней тишины, кроме тяжёлых солдатских шагов по асфальтированной дорожке вокруг виллы. Шаги были чёткие, размеренные. Так могут шагать лишь уверенные в себе и в будущем люди. И вдруг генерал представил, что этим, обутым в тяжёлые кованые сапоги солдатам со всех ног приходится бежать по степям, удирая от русских. Эверс представил себе тысячи, десятки тысяч обутых в тяжёлые кованые сапоги солдатских ног. Они бегут во весь дух, топают, вязнут в снегу и снова бегут изо всех сил…

Генерал опустил шторы, чтобы заглушить шаги за окном. Но всё равно они, словно размеренные удары, били и били по напряжённым нервам.

Нет, он не имеет права на бездеятельность! Надо действовать, действовать во что бы то ни стало! В дальнейшем ничто не заставит его безмолвно подчиняться высшему командованию, слишком ослеплённому, чтобы увидеть бездну, к которой ведёт страну Гитлер.

Но надо действовать спокойно и разумно. Единомышленников подыскивать осторожно. Никакой поспешности, а тем более чрезмерной доверчивости к малознакомым людям. Иначе можно в самом начале погубить все дело.

Ещё долго сидел генерал у письменного стола, обдумывая план. Из глубокой задумчивости его вывел лёгкий стук в дверь.

— Доброе утро! Прикажете подавать завтрак? — спросила горничная.

— Да, — коротко бросил Эверс и, раскрыв бювар, начал писать рапорт командиру корпуса.

Ссылаясь на личные дела, генерал просил предоставить ему двухнедельный отпуск для поездки в Берлин.

Генрих обычно приходил в штаб за несколько минут до десяти, чтобы успеть поговорить с Лютцем до прихода Эверса. К этому времени адъютант генерала уже знал все штабные новости и охотно рассказывал о них Генриху, к которому испытывал все большую симпатию. Но в это утро Лютц был неразговорчив.

— Герр гауптман, кажется, меланхолически настроен? — спросил Генрих после нескольких неудачных попыток завязать беседу.

— А разве на ваше настроение не действуют никакие события? — Лютц протянул Гольдрингу последнее сообщение со Сталинградского фронта.

Прочитав первые строчки, Генрих тихонько свистнул. Он низко склонился к сводке, чтобы скрыть от собеседника выражение лица.

— Разве вы не слышали утреннего сообщения?

— Я сплю как убитый. И утром радио никогда не включаю.

— Теперь придётся слушать и утром, и вечером…

Они замолчали. Каждый думал о своём и по-своему переживал полученные сообщения.

— Как вы думаете, Карл, что всё это значит? — первым нарушил молчание Генрих.

— Я небольшой стратег, но кое-какие выводы напрашиваются сами собой. Неутешительные выводы. Но никакая пропаганда не убедит меня, что всё идёт хорошо. Вы помните, как в прошлом году наши газеты объясняли отступление под Москвой? Они твердили тогда, что нашим войскам необходимо перейти на зимние квартиры. И кое-кто этому поверил. А меня злит эта политика, скрывающая правду. Ну, а чем теперь объяснит наша пропаганда окружение армии Паулюса? Тем, что мы решили войти в кольцо советских войск, чтобы спрятаться за их спинами от приволжских ветров? Эх, Генрих!

Лютц не успел закончить — кто-то сильно рванул ручку двери, и на пороге появился Миллер.

— Генерал у себя? — спросил он, не поздоровавшись.

— Вот-вот должен прийти.

Майор заходил по комнате, нервно потирая руки и всё время поглядывая на дверь. Вид у него был такой встревоженный, что ни Лютц, ни Генрих не решались спросить, что произошло.

Тотчас же по приходе Эверса Миллер заперся с ним в кабинете, но не прошло и минуты, как генерал вызвал обоих офицеров.

— Герр майор сообщил мне очень неприятную новость: сегодня ночью на дороге от Шамбери до Сен-Реми маки пустили под откос поезд, который вёз оружие для нашей дивизии. Обер-лейтенант Фельднер тяжело ранен, охрана частью перебита, частью разбежалась.

— А оружие, оружие? — почти одновременно вырвалось у Генриха и Лютца.

— Маки успели захватить лишь часть его. Приблизительно треть. К счастью, подоспели на помощь поезда с новой охраной…

Появление офицера-шифровальщика помешало генералу кончить фразу.

— Ну, что там у вас? — спросил он нетерпеливо, беря и руки расшифрованный рапорт. Прочитав, с досадой отпросил бумажку. — О, этот мне Фауль!

— Что случилось, герр генерал? — Миллер не решился без разрешения Эверса взять отброшенный рапорт.

— Маки сегодня ночью совершили нападение на наш семнадцатый штуцпункт, охранявший вход в туннель. Есть убитые и раненые…

— Слишком много для одного дня! — простонал Миллер.

— Вы считаете, что это случайное совпадение? — в голосе генерала слышались нотки горькой иронии. — Сопоставьте события, как я вам говорил! Разве не ясно, что каждую победу советских войск на Восточном фронте мы немедленно чувствуем на своей шкуре тут, в глубоком тылу? Я совершенно уверен, что нападение на поезд и штуцпункт маки учинили именно потому, что узнали из наших сводок об окружении под Сталинградом.

— Похоже на правду, — согласился Миллер.

— Герр Миллер, пожалуйста, задержитесь у меня. Мы с вами посоветуемся о кое-каких мерах. Герр гауптман, вызовите немедленно начальника штаба! А вам, обер-лейтенант Гольдринг, тоже срочное задание: поехать в Понтею, где расположен наш семнадцатый штуцпункт, детально ознакомиться со всеми подробностями нападения маки, проинспектировать лейтенанта Фауля и сегодня ровно в девятнадцать часов доложить мне.

— Будет выполнено, герр генерал! — Генрих поспешно вышел из кабинета генерала, но в комнате Лютца чуть задержался.

— Карл, — обратился он к приятелю. — Помоги мне с транспортом. Мой денщик после поездки в Бонвиль поставил машину на профилактику, что-то там разобрал… Нельзя ли воспользоваться штабной?

— Тебе известно настроение генерала, каждую минуту он может куда-нибудь поехать. Возьми мотоцикл.

— Это даже лучше! Курт останется дома и к вечеру закончит ремонт.

— Не знаю, лучше ли? Вдвоём всё-таки безопаснее! Маки действительно подняли голову.

Но Генрих был уже за дверью и не слышал этих предостережений. Он спешил, радуясь, что удалось выехать из городка одному — наконец он побудет наедине со своими мыслями, спокойно обдумает все, происшедшее сегодня. Столько хороших новостей за одно утро!

Да и день выдайся чудесный! Мотоцикл с бешеной скоростью мчался по асфальтированному шоссе. После недавно прошедшего дождя чисто вымытый асфальт поблёскивал, а воздух, ароматный и прозрачный, вливался в грудь, как радость, переполнявшая сердце Генриха. Вот так бы ехать и ехать без остановок, без отдыха, но не на юг, а на восток, где сейчас решается судьба войны, где сжимаются в эту минуту в радостном предчувствии победы миллионы сердец в унисон с его сердцем. Какое бесконечное счастье всюду, где бы то ни было, чувствовать связь с Родиной, знать, что на неё обращены взгляды всего человечества. «Каждую победу советских войск мы немедленно чувствуем на собственной шкуре, тут, в глубоком тылу», так, кажется, сказал генерал. О, ещё не такое почувствуете! А маки всё-таки сумели пустить поезд под откос. Правда, им удалось захватить лишь часть оружия. Жаль, что не все.

Интересно, с какой целью совершён этот набег на штуцпункт? Генерал говорил о каком-то туннеле. Каждый туннель должен куда-то вести… Обычно туннели не охраняются так строго, как этот… Итак… Да, есть особые причины для того, чтобы именно тут организовать штуцпункт! И, возможно, вход в военный завод, к которому прикованы в последнее время все его мысли…

Нет, не надо спешить с выводами. Так можно пойти по ложному следу, а это значит потерять время. Пока что совершенно ясно лишь одно: завод, о котором говорил ему Лютц, безусловно не тот, который он, Генрих, ищет. Ещё один ложный след, по которому он чуть не пошёл! Его, как и Лютца, как и многих других, сбили с толку закрытые машины, всегда останавливающиеся возле небольших строений, вблизи дороги на плато. Но Генрих заметил, что машины никогда не стояли здесь долго и никогда не возвращались обратно, а всегда ехали куда-то на юг. Сопоставление ряда фактов тоже наводило на мысль, что подземный завод расположен не здесь, а где-то в другом месте. Все в штабе твердят, что новые миномёты и мины, проходящие испытания на плато, изготовлены на подземном заводе. Почему же тогда их выгружали из вагонов, прибывших с севера? Очень сложно разузнать все это, но времени терять нельзя. Обозлённый неудачами под Сталинградом, враг может пойти на что угодно, только бы отомстить, сорвать зло даже на мирном населении.

Через час Генрих прибыл на штуцпункт, расположенный километрах в двух от небольшого посёлка Понтей. От посёлка к штуцпункту вела дорога, вымощенная огромными бетонными плитами. Но ею, очевидно, пользовались мало, на стыках между плитами росла уже увядшая трава. Травою поросли и два кювета. У самого штуцпункта дорога проходила через мост, переброшенный над глубокой пропастью. Длинный каменный дом служил казармой солдатам. 3десь же жил начальник пункта, лейтенант Фауль, немолодой уже человек, с одутловатым лицом и вялыми движениями.

Отрекомендовавшись, Генрих приказал начальнику пункта подробно рассказать о сегодняшнем нападении маки.

Фауль рассказывал путано, даже небрежно, с видом человека, только что вышедшего из боя, который хвастается перед штабным офицером, не нюхавшим пороха. Это начинало раздражать Генриха.

— Укажите на месте боя, как всё произошло.

— Мы охраняем туннель, — Фауль указал на огромное отверстие в поросшей деревьями горе, — и мост. Вокруг туннеля и казармы полукругом расположены небольшие дзоты. Такие же дзоты есть у въезда на мост и у выезда с него.

— Партизаны спустились с гор, — продолжал Фауль, а вся наша оборона, как видите, построена на том, что противника мы ждём со стороны селения… Маки атаковали нас в третьем часу ночи. Пока солдаты бежали к дзотам, их обстреливали из пулемётов и автоматов. Бой продолжался полчаса, а может быть, и меньше. Наши потери — трое убитых, семеро раненых, двое из них тяжело. Кроме этого, погибли ещё два солдата СС.

— А как они очутились здесь?

— Войска СС охраняют выход из туннеля.

«Значит, выход из туннеля охраняется особенно тщательно!» — отметил про себя Генрих. В сопровождении Фауля Гольдринг взошёл на мост.

— Прикажите часовому поднять тревогу.

Фауль вытащил пистолет и трижды выстрелил в воздух.

— Герр лейтенант, в данном случае маки налетели с севера. Ваше решение?

— Я поступил бы так…

— Не философствуйте, а действуйте! — сердито оборвал его Генрих, указывая на солдат, выбежавших из казармы. Те не знали, что им делать, и сбились в кучу на насыпи возле моста.

— Герр лейтенант, если б я был диверсантом и имел при себе двух автоматчиков, то перебил бы всех ваших солдат вместе с вами и совершенно спокойно взорвал мост.

Фауль растерянно взглянул на Гольдринга и приказал солдатам занять оборону в северном направлении. Солдаты быстро залегли. Генрих подошёл к одному из них.

— Что вы видите перед собой? — спросил он.

— Ничего не вижу, герр обер-лейтенант, — откровенно признался тот.

— В том-то и дело, герр лейтенант, что при такой системе обороны ваши солдаты абсолютно ничего не видят. Им видна лишь вон та возвышенность; если партизаны подойдут ближе, они попадут в мёртвую зону, где их не заденет ни одна пуля.

Фауль молчал, всё время вытирая мокрый от пота лоб. Генрих тоже молча повернулся и направился к комнате Фауля, одновременно служившей и канцелярией.

— Дайте журнал штуцпункта! — приказал Гольдринг и вынул самопишущую ручку, чтобы записать в журнал свои впечатления от проведённой проверки.

Фауль стоял в растерянности.

— Вы когда-нибудь тренировали ваших солдат? — уже мягче спросил Генрих.

— Видите ли, герр обер-лейтенант, я здесь всего неделю. До сих пор работал при штабе полка. Вся беда, — продолжал Фауль, — в том, что, прибыв сюда, я не успел провести учений по обороне штуцпункта, а большинство солдат здесь — новые, прибывшие после ранения на Восточном фронте.

— Почему вас перевели сюда?

— Мой младший брат несколько недель назад вернулся с Восточного фронта без ноги… верно сболтнул что-нибудь лишнее, и его отправили в концлагерь. А меня сюда… Теперь прочтут ваши выводы, я не удержусь и здесь, придётся ехать на восток…

Фауль тяжело вздохнул и сел на койку. Генрих быстро написал в журнале несколько строк:

«По приказу командира дивизии генерал-лейтенанта Эверса 24 ноября 1942 года мною была произведена проверка штуцпункта № 17. Объекты охраняются хорошо. Была проведена боевая тревога. Боевая готовность солдат команды и расположение огневых средств безупречны. Проверку произвёл обер-лейтенант фон Гольдринг».

— Прочтите! — Генрих пододвинул журнал Фаулю.

Лейтенант прочёл написанное.

— Герр обер-лейтенант! Не знаю, как и благодарить вас!

— Я вам посоветую: исправьте все ошибки, о которых я не упомянул здесь, принимая во внимание ваше кратковременное пребывание на пункте… Кажется, я могу ехать.

— Не сочтите меня назойливым, но я был бы очень рад угостить вас обедом.

Генрих принял приглашение. За обедом, особенно после грапа, Фауль разговорился.

— Вы, барон, не представляете, какая здесь тоска! Пойти некуда, не с кем словом перемолвиться… К тому же ещё дожди!.. Одна отрада — вино.

— У вас же есть соседи, офицеры СС.

— Мы поддерживает связь только по телефону, нам запрещено ходить на ту сторону туннеля. А они даже по телефону слова лишнего не скажут. Ну и чёрт с ними! Тоже завели порядочки! Было бы хоть что охранять. За неделю по туннелю не прошла ни одна машина…

— И всегда здесь так безлюдно?

— Мой предшественник говорил, что всегда. Этот туннель лишь запасный вход в Проклятую долину. Действующий расположен где-то в десяти километрах от нас. Нет, вы только вслушайтесь в это название: Про-кля-тая! От одного названия можно с ума сойти. А ты сиди здесь, неизвестно какого чёрта!

— Зато вы можете гордиться, что охраняете важный объект.

— Я же вам говорю — один дьявол знает, что мы охраняем! Приказано охранять — охраняем… прикажут взорвать — взорвём. Наше дело маленькое — слушаться…

Лейтенант Фауль быстро пьянел и становился все болтливее, но ничего интересного Генрих больше не услышал.

— Ну, герр лейтенант, — поднялся Генрих, — я должен ехать. Надеюсь, мне не придётся краснеть за вас, если сюда вдруг заглянет генерал Эверс?

— Всё будет сделано, герр обер-лейтенант! И очень благодарен, что вы не побрезговали нашим простым солдатским обедом! В казино вас, наверно, кормят лучше!.. Может быть, заночуете? В горах рано темнеет, а время позднее. Кстати, самое удобное для маки.

— Ничего, проскочу! — весело ответил Гольдринг, усаживаясь на мотоцикл.

Сумерки действительно окутали горы, но Генрих совершенно позабыл об опасности. Все его мысли были сосредоточены на том, что он узнал от Фауля. «Если даже запасной туннель так охраняется с обеих сторон, значит неподалёку расположен очень важный объект, — думал Генрих. — А если к этому добавить, что объект так засекречен, то…»

Автоматная очередь прошила дорогу позади, потом впереди. Генрих дал газ, и мотоцикл рванулся вперёд, потом обо что-то ударился, по крайней мере так показалось Гольдрингу, когда он почувствовал, что падает.

На штуцпункте услышали стрельбу, и к месту происшествия немедленно примчался отряд мотоциклистов во главе с перепуганным лейтенантом — Фауль приказал окружить всю местность, а сам бросился к обер-лейтенанту, который недавно, такой весёлый, выехал из казармы, а теперь неподвижно лежал в кювете, в нескольких шагах от своего мотоцикла.

Всю дорогу до Сен-Реми Фауль проклинал себя за то, что не дал Гольдрингу охраны, и желал только одного не наскочить на самого генерала Эверса. Но генерал был в штабе. Узнав, что его офицера по особым поручениям привезли без сознания, Эверс все раздражение сегодняшнего дня сорвал на Фауле.

Только когда врач сказал, что Гольдринг вне опасности, что он просто сильно ушибся, ударившись головой о скалу, генерал немного смягчился и отпустил начальника штуцпункта без сурового взыскания.

Враг и друг идут по следу

«Ох, как болит голова, как сильно болит голова!»

То ли наяву, то ли в бреду Генрих видит, как над его кроватью склоняется мать. Она кладёт прохладную ладонь на лоб сына, и на миг ему становится легче. Но только на миг. Потом снова начинает стучать и дёргать в висках… А откуда взялись эти двое — Миллер и Шульц? Они по очереди бьют его по голове чем-то тяжёлым. Что им от него надо? Ах да, они хотят, чтобы он назвал своё настоящее имя… Я Генрих фон Гольдринг, я Генрих фон Гольдринг… барон… Где это выстукивает маятник? Да ведь это же мамины часы, что висят над диваном! Только почему они оказались тут, над самым ухом? Вот сейчас маятник качнётся и попадёт ему прямо в висок… Надо сделать усилие и отвести его рукой, вот так поднять руку и…

Генрих вскрикивает от резкой боли в плече и просыпается. Две фигуры, в головах и в ногах кровати, стремительно вскакивают со стульев. Что это — Курт и Моника? Почему они здесь? И почему так нестерпимо болит голова?

— Герр обер-лейтенант, врач приказал, чтобы вы лежали спокойно.

Курт наклоняется и поправляет подушку под головой Генриха. Моника молчит. Она отжимает над тазом с водой белую салфетку и кладёт её Генриху на лоб. С минуту он лежит, закрыв глаза, стараясь вспомнить, что произошло. Действительность все ещё переплетается с виденным во сне. И вдруг страшная мысль о том, что он бредил вслух, возвращает Генриху сознание.

— Меня душили кошмары… Может быть, я кричал и говорил во сне? — спрашивает он небрежно, а сам со страхом ждёт ответа.

— Нет, герр обер-лейтенант, вы только стонали, всё время стонали… Мы с мадемуазель Моникой хотели вновь посылать за доктором.

Только теперь Генрих замечает, что и у Моники, и у Курта глаза покраснели от бессонной ночи.

— Я причинил вам столько хлопот, мадемуазель Моника, и тебе, Курт, — растроганно говорит Генрих и пытается подняться.

— Нет, нет, лежите! — вскрикивает Моника встревожено и наклоняется над Генрихом, чтобы переменить компресс…

Милое, такое знакомое лицо! Оно словно излучает ласку матери, сестры, любимой… И руки её тоже излучают нежность. Как осторожно они прикасаются к его лбу. Вот бы прижаться щекой к прохладной ладони и заснуть. И спать долго, ведь ему нужно так много сил!

На протяжении дня Миллер дважды приходил к Гольдрингу. Но поговорить с ним ему так и не удалось. А между тем начальник службы СС сделал всё возможное, чтобы выяснить обстоятельства нападения на обер-лейтенанта. Он сам тщательно обследовал место, где был найден потерявший сознание Генрих. Под одним из кустов он нашёл с десяток гильз от немецкого автомата. Возможно, в Гольдринга стреляли из того самого оружия, которое он ездил получать в Бонвиль.

Нападение на состав с оружием — вот где надо искать ключ ко всем остальным событиям! А именно здесь вся служба СС топчется на одном месте. До сих пор не удалось установить даже точной картины нападения на поезд. Показания солдат, бывших в охране, очень неполные, а зачастую и противоречивые. Лучше всех, конечно, мог бы рассказать обо всём обер-лейтенант Фельднер, сопровождавший эшелон. Но он всё ещё в тяжёлом состоянии, и врачи не пускают к нему. Очень хотелось бы посоветоваться с Гольдрингом и поделиться своими планами. После нападения на эшелон из Берлина пришло предписание усилить борьбу с маки, а когда там узнали о нападении на туннель, Миллеру строго приказали ежедневно рапортовать о мерах по ликвидации партизанского движения.

Пробил час, когда он может и должен продемонстрировать высшему командованию свои способности и доказать, что он достоин работы в значительно большем масштабе, нежели участок дивизии. Именно для этого Миллеру и пригодится Гольдринг. Стоит ему в двух-трех письмах к генералу Бертгольду упомянуть об активности и инициативе местного начальника службы СС, и Миллеру обеспечено повышение в чине. Особенно если он поймает тех, кто учинил нападение на Гольдринга. О, тогда Бертгольд сделает для него всё возможное! Итак, необходимо немедленно выследить виновников нападения на барона… А если не удастся напасть на их след? Ну что ж, в таком случае есть другой выход — арестовать нескольких крестьян, обвинить их в связи с маки, хорошенько нажать… и признание о нападении на Гольдринга в кармане! Но это дело завтрашнего дня, а сейчас надо непременно, как можно быстрее, повидаться с Генрихом.

Сегодня Генрих впервые поднялся с постели, и у него снова разболелась голова, в глазах потемнело. Визит Миллера был очень некстати. Но уклоняться далее от беседы с ним было небезопасно. Тем более, что сейчас надо быть в курсе всех дел. Сообщения немецкого командования говорят об отчаянных атаках ударной группы Манштейна, которая любой ценой старается прорвать кольцо, окружившее армию Паулюса. Советское радио сообщает о переходе советских войск в наступление и на других фронтах. События развиваются с нарастающей быстротой, и отлёживаться в такое время просто нельзя.

Миллер вошёл в номер Генриха возбуждённый, сияющий.

— Генрих, дорогой мой… вы разрешите так вас называть? Я буквально сбился с ног, разыскивая тех, кто стрелял в вас. И я найду их, обязательно найду! Арестую десять, двадцать человек, сам буду допрашивать, а найду. У меня и мёртвый заговорит! — Миллер горячо пожимал руку Гольдрингу.

— Я совершенно убеждён, что не причиню вам таких хлопот, герр Миллер.

— Миллер? Вы меня обижаете! Меня зовут Ганс, и если вы уже согласились, чтобы я без церемоний называл вас просто Генрихом…

— Вы окажете мне честь Ганс! Так вот, вам не нужно никого арестовывать, допрашивать, я видел, кто стрелял в меня, и думаю, что мы вместе найдём и этого маки, и тех, кто пустил поезд под откос… Последнее я считаю делом чести и был бы очень рад, если б вы разрешили мне помочь вам в розысках.

— Именно с этим предложением я хотел обратиться к вам, Генрих и одновременно рассказать вам о своих планах и мерах, которые я принял. Во-первых: проверка каждого, кто направляется в Бонвиль или возвращается из этого города сюда.

— Но зачем каждого?

— Бонвиль — центр движения маки. Совершенно ясно, что именно оттуда предупредили об эшелоне с оружием Возможно, существует постоянная связь между партизанами, действующими в нашем районе, и Бонвилем. Мы должны раскрыть эти связи.

— Что ж, похоже на то, что вы правы. Только давайте поговорим об этом потом, а то голова разламывается от боли.

Генрих надеялся, что Миллер поймёт намёк и уйдёт, но тот просидел ещё добрый час и смертельно надоел Генриху.

Утром следующего дня Генрих, невзирая на протесты Моники и Курта, пошёл в штаб. В кабинет Лютца трудно было протиснуться, — здесь собрались не только коллеги Генриха по штабу, но и офицеры, командовавшие подразделениями дивизии в самых отдалённых пунктах. Многих из них Генрих видел впервые.

— Генерал просит всех пройти к нему, — пригласил Лютц.

Офицеры друг за другом направились в кабинет. Последними вошли Генрих и Лютц. Увидав своего офицера по особым поручениям, Эверс приветливо поклонился, не прекращая беседы с начальником штаба Кунстом, Миллером и офицером СС с погонами оберст-лейтенанта.

— Гешафтен! — произнёс Эверс, когда все расселись. — Нам поручено, выполнить необычайно важное задание: вчера в шесть часов вечера стало известно, что с засекреченного завода бежал очень опасный преступник, француз по национальности, Поль Шенье. При каких обстоятельствах произошёл побег, кто помогал преступнику установить не удалось. В телеграмме, час назад полученной из Сен-Мишеля, есть интересная подробность: в одном из вагонов поезда, где находилась продукция завода, найдено пропиленное в полу отверстие и пустой поломанный ящик. Учтите, что преступник бежал с засекреченного завода, о котором не знают и не должны знать враги фатерланда. Поймать его живым или мёртвым — важнейшая наша задача.

Генерал умолк, окинув всех строгим взглядом, словно хотел подчеркнуть значение сказанного, и продолжал уже сугубо деловым тоном.

— Каждое подразделение дивизии получит у начальника штаба оберста Кунста точно обозначенный участок, который в течение дня надо прочесать самым тщательным образом дом за домом, сад за садом. Чтобы не осталось ни пяди непроверенной земли. Часть оберст-лейтенанта Кейзнера — он присутствует на нашем совещании, — Эверс поклонился в сторону офицера эсэсовца, — уже сегодня ночью перекрыла все горные тропинки, переходы и перевалы. Бежать в горы к маки преступник не сможет, он будет ждать в нашем районе удобного для этого случая. Каждый командир отряда, присутствующий на этом совещании, должен выделить, по своему усмотрению, автоматчиков и, оставив подразделение на своего заместителя, руководить поисками на дорогах и в населённых пунктах. Офицер, которому посчастливится задержать преступника, обязан доставить его сюда для опознания. За что он немедленно получит награду — пять тысяч марок.

Генерал молча повернулся в сторону оберст-лейтенанта СС. Тот молча кивнул в знак согласия.

— Чтобы облегчить поиски, каждому из вас сейчас будет вручена фотография Поля Шенье, в анфас и профиль.

Эсэсовец поднялся.

— Гешафтен! Я в свою очередь должен напомнить, что поручение, данное вам, имеет большое государственное значение. Возложенное на вас задание и фотографии преступника так же, как и его фамилия, место работы, — все это данные совершенно секретные, их мы доверили только избранным офицерам.

— Получайте фотографии и уточняйте отведённые вам участки, — приказал Эверс и поднялся, давая понять, что совещание окончено.

Когда офицеры разошлись, генерал подозвал к себе Генриха.

— Как здоровье, барон?

— Спасибо за внимание, герр генерал, идёт на поправку.

— Очень сожалею, что в такое время вы болеете.

— Я могу приступить к выполнению своих обязанностей. Разрешите обратиться с просьбой, герр генерал?

— Пожалуйста!

— Я прошу вашего разрешения принять участие в поисках преступника, герр генерал.

Заметив, что эсэсовский офицер внимательно прислушивается к их разговору, Генрих держался так, чтобы не было и намёка на те интимные отношения, которые сложились у него с генералом.

— Прошу познакомиться, герр оберст-лейтенант, сын генерал-майора Бертгольда, обер-лейтенант фон Гольдринг.

— О, очень приятно, — взгляд эсэсовца сразу стал приветливым. — Желаю, чтобы вам повезло в поисках!

— Но обер-лейтенанту нужна помощь, а у меня уже распределены все солдаты, — заколебался Эверс.

— Тогда я попрошу не выделять мне отдельного участка, а разрешить поиски самому, с помощью моего денщика.

Генерал вопросительно взглянул на эсэсовца.

— Я думаю, что так будет даже лучше. Офицер и денщик привлекут меньше внимания — никому и в голову не придёт, что они тоже принимают участие в поисках. Попробуйте, барон! Пять тысяч марок — солидная награда!

Получив у начальника штаба фотографию Поля Шенье, Генрих зашёл к Лютцу. К его удивлению, тот встретил его холодно.

— В чём дело, Карл? Снова неприятность?

— Это как для кого.

— А для тебя?

— Неприятность!

— Что же случилось, если не секрет?

— Хочешь, чтобы я сказал откровенно и прямо?

— Думаю, ты мог бы об этом не спрашивать! — обиделся Генрих.

— Так вот, слушай: я не люблю вообще охоту, а тем более на людей… Может быть, тебе не хватает собственных денег и ты решил заработать ещё пять тысяч марок на этом Поле Шенье, который бежал с подземного завода?

Долю секунды они молча глядели друг другу в глаза. Генриху хотелось схватить Лютца за руки и крепко, от всего сердца, их пожать. Но он сдержался.

Дома Генриха ждала почта, принесённая Куртом из штаба. Кроме очередного письма от Лоры, на столе лежал ещё пакет. Это Бертина Граузамель решила напомнить Генриху о своём существовании целой пачкой фотографий, изображавших её в различных позах и видах. Большинство снимков были сделаны в лагере то во время поверки пленниц, то во время их работы. Конечно, на первом плане красовалась Бертина, в полной форме и с орденом. Несколько карточек изображали её дома. Тут она снималась в обычной одежде — у стола, у окна, у пианино. Последней карточкой Бертина, очевидно, хотела совершенно сразить Генриха: на заднем плане белела раскрытая постель, на переднем плане стояла сама Бертина. Полураздетая, опираясь обнажённой выше колена ногой на кресло, она с улыбкой глядела с фотографии. Внизу была приписка: «Когда же мы снова увидимся?»

Генрих с отвращением отбросил подарок в угол комнаты и начал обдумывать план поисков Поля Шенье. Бежал он где-то между Сан-Мари и Шамбери. Расстояние между ними триста километров. К сожалению, неизвестно время отхода поезда. Неизвестно и то, в котором часу исчез с завода Шенье. О бегстве его узнали вчера, в шесть вечера. Допустим, что именно в это время он выпрыгнул из вагона. Сейчас одиннадцать утра. Даже очень здоровый и сильный человек не мог отойти от железнодорожной линии больше чем на шестьдесят километров. На Шенье тюремная одежда, значит, он должен избегать проезжих дорог и выберет более безопасный путь — через горы и леса. Зачем же тогда брать машину? Она только затруднит поиски. Генрих позвонил Миллеру.

— Ганс, вы можете дать на пару дней два мотоцикла, мне и моему денщику?

— Охотно! Только, Генрих, я хочу вам напомнить: разыскивая Шенье, не забывайте и о том маки, который стрелял в вас. Вы мне его обещали.

— Об этом можете мне не напоминать! — Генрих солгал и забыл об этом. Ведь он сказал начальнику службы СС, что видел, кто стрелял в него, сказал лишь для того, чтобы спасти от ареста ни в чём не повинных людей.

Пока Курт пригнал мотоциклы, у Генриха было достаточно времени, чтобы хорошо изучить портрет Шенье. Фотография была плохонькая, изготовленная поспешно, как это всегда бывает в тюрьмах, где перед объективом на протяжении дня проходят сотни новых арестованных. Но всё же она давала представление о внешности беглеца. Генрих по частям рассматривал изображение Поля Шенье в лупу. Время от времени он закрывал глаза, чтобы запечатлеть в памяти ту или иную черту, и снова рассматривал фото.

Никогда ещё Генрих не жаждал выполнить поручение как можно быстрее и как можно лучше. Поездка к Фаулю помогла установить, что в Проклятой долине расположен засекреченный объект. Но это ещё не адрес завода. Если даже он и расположен в долине, как в этом убедиться? Как разузнать о продукции и мощности завода? Как установить, куда направляется изготовленное на нём оружие? Все эти сведения можно получить только от Шенье. Во что бы то ни стало надо найти беглеца, даже если для этого придётся облазить все предгорье.

…Три дня с рассвета до сумерек Генрих и Курт взбирались на скалы, спускались в пропасти, прочёсывали кустарник и лишь к вечеру, грязные, усталые, возвращались домой. Шенье словно провалился сквозь землю.

Не напали на след беглеца и многочисленные отряды, брошенные на поиски. А в то же время к маки пробраться он не мог — на всех дорогах, перевалах, горных тропинках стояли заслоны эсэсовцев.

В процессе поисков возникло новое осложнение: выяснилось, что Поль Шенье вовсе не Шенье, а неизвестно кто. По данным завода, Шенье был родом из маленького городка Эскалье, расположенного вблизи испанской границы. Но позавчера оттуда пришло уведомление, что никакой Поль Шенье в Эскалье никогда не проживал, что даже не существует улицы, на которой якобы жили его родители.

Неудача с поисками беглеца серьёзно взволновала штаб-квартиру. Из Берлина звонили ежедневно, а сегодня Миллера предупредили: если он в течение трех дней не разыщет беглеца, его вызовут в Берлин для специального разговора. Начальник службы СС хорошо понимал, что означает для него этот вызов: в лучшем случае разжалуют и пошлют рядовым на Восточный фронт. Никакие ссылки на заслуги во время путча не помогут.

Поздно ночью Миллер позвонил Генриху: ему необходимо видеть обер-лейтенанта!

— А может быть, завтра утром? Я очень устал и хочу спать.

— Я приду буквально через пять минут и ненадолго задержу вас! — умолял Миллер.

— Ладно, заходите!

Вид у начальника службы СС был жалкий; куда девались надменность, заносчивость, высокомерие — черты, рождённые профессией и со временем превращающиеся в основные свойства характера.

— Генрих, вы можете меня спасти!

— Я?

— Именно вы! Сегодня я получил от генерала Бертгольда личное предупреждение: если в течение трех дней я не найду этого проклятого Шенье, меня вызовут в Берлин для специального разговора. Вы знаете, что это значит?

— Догадываюсь!

— Умоляю вас, напишите генералу, чтобы мне дали хоть неделю на поиски. Я никогда не забуду этой услуги. И когда-нибудь тоже смогу вам пригодиться!

— Это все? И из-за этого вы прибежали ночью?

— Для вас, Генрих, это мелочь, а для меня вся карьера, а может быть, и жизнь!

— Завтра утром я дам вам письмо к отцу, вы сами его отправите.

Миллер долго пожимал руку Генриху.

Ночью прошёл дождь, и намеченный с вечера план пришлось отложить. Надо было дождаться, пока земля немного подсохнет. Это вышло кстати, так как Генрих едва не позабыл о своём обещании написать письмо Бертгольду. Генрих сел за письмо, на сей раз он был немногословен. Коротко сообщив о своём участии в поисках, просил генерала учесть трудную обстановку и отложить установленный им срок ещё на неделю.

Не запечатав письма, Генрих вручил его Курту, приказав немедленно отнести Миллеру.

— Когда вернёшься, попроси мадам Тарваль или мадемуазель Монику приготовить нам что-нибудь в дорогу.

— Мадемуазель уже второй день больна…

— Очень плохо, Курт, что ты не сказал мне об этой вчера. У мадемуазель было столько хлопот со мной, когда я болел, а теперь, когда она слегла, я даже не навестил её!

— Мы вчера очень поздно приехали, герр обер-лейтенант!

— Тогда сделаем так: я сейчас минут на пятнадцать зайду к мадемуазель и попрошу прощения за свою невнимательность, а ты отнеси письмо и собирайся в дорогу.

— Я мигом! Пока вы вернётесь, герр обер-лейтенант, всё будет готово.

Курт не думал, что ему придётся задержаться значительно дольше, чем он рассчитывал, и по делу не совсем приятному. Получив письмо, Миллер не отпустил Курта, а приказал ему подождать.

— Ваша фамилия Шмидт? Курт Шмидт? Да? — спросил Миллер, когда письмо было прочитано, запечатано и вручено адъютанту для немедленной отправки.

— Так точно!

— Вы раньше служили в роте обер-лейтенанта Фельднера?

— Так точно!

— Вы знаете, что ваш бывший командир сейчас в госпитале, тяжело ранен?

— Так точно!

— Откуда вы это знаете?

— Мне сказал обер-лейтенант фон Гольдринг.

— А когда вы последний раз видели обер-лейтенанта Фельднера?

— В Бонвиле, в день отъезда оттуда, в номере обер-лейтенанта Гольдринга.

— Обер-лейтенант Фельднер с вами разговаривал?

— Да. Он приказал передать обер-лейтенанту фон Гольдрингу номер поезда и время отбытия.

— Какой именно номер и какой час были названы?

— Не помню!

— А когда вы сообщали об этом обер-лейтенанту Гольдрингу, в комнате были посторонние?

— Нет, — твёрдо ответил Курт, хотя хорошо помнил, что в это время в комнате была Моника.

— Хорошо, можете идти, я сам поговорю об этом с обер-лейтенантом. О нашем разговоре никому не говорите. Понятно?

— Так точно!

Возвращаясь домой, Курт не шёл, а бежал. Гнала его не только мысль об опоздании, а и беспокойство. Почему Миллер начал его расспрашивать о Фельднере? И почему так интересовался, был ли кто-нибудь из посторонних в номере? Неужели он в чём-то подозревает Монику? Мадемуазель Моника и тот поезд? Какая чепуха! Курт горел нетерпением обо всём рассказать обер-лейтенанту и был очень разочарован, увидев, что того нет в номере. Прошло полчаса, час, а обер-лейтенант всё не возвращался. Визит Генриха неожиданно затянулся.

Моника простудилась, в мадам Тарваль запретила ей подниматься с постели. Услыхав голос Генриха за дверью, девушка разволновалась чуть не до слёз. Неужели мама разрешит ему зайти? А почему бы нет? То, что она лежит в постели? Но ведь она больна, и так естественно, что Генрих пришёл её навестить, ведь Моника дежурила же у его изголовья после аварии с мотоциклом.

Генрих сделал вид, что не заметил ни волнения, ни смущения девушки. Он вёл себя просто, как всегда, и Моника сразу позабыла все свои сомнения. Она была так счастлива, что он здесь, что их беседа течёт свободно, естественно, что он любуется ею.

Да и трудно было не залюбоваться Моникой. Её вьющиеся волосы кольцом обвивали голову. На фоне белой наволочки они казались дорогой чёрной рамой, в которую вставлена прелестная женская головка.

— Моника! Вы сегодня удивительно красивы.

— Вы говорите это уже второй раз!

— И, возможно, скажу в третий.

— Мама, над твоей дочкой смеются! — крикнула Моника в соседнюю комнату, где хлопотала мать.

— Над тобой? Никогда не поверю! — мадам Тарваль появилась на пороге с тарелкой винограда.

— Я сказал мадемуазель, что сегодня она особенно красива.

— О, белый цвет ей к лицу! Если бы вы видели её во время конфирмации. Подождите, я сейчас покажу вам её фотографию.

— Вот, барон, — мадам Тарваль протянула Генриху большой семейный альбом, раскрытый на той странице, где была вставлена фотография Моники в день конфирмации.

Генрих взглянул и чуть не вскрикнул. Мадам Тарваль довольно улыбнулась — она была уверена, что это изображение её дочери произвело такое сильное впечатление, и торжествующе поглядывала то на Монику, то на Генриха. А тот не сводил глаз с фотокарточки. То, что он увидел, совершенно потрясло его. Даже он, отлично вышколенный, привыкший ко всяким неожиданностям, едва сдерживал волнение. И не красота юной Моники так ошеломила его, хотя девушка вся в белом действительно была прелестна. Поразило Генриха другое. Рядом с Моникой стоял — кто бы мог подумать! — Поль Шенье! Ошибиться было невозможно.

— За то, что вы до сих пор не показали мне этого чуда, я, Моника, штрафую вас, и штраф вы уплатите немедленно.

— Всё зависит от того, каков он будет!

— О, штраф будет трудный! Я заставлю вас рассказать мне все обо всех, кто снят с вами.

— Тогда садитесь вот тут, на скамеечку, чтобы и я видела, — смеясь, согласилась Моника.

Генрих начал перелистывать альбом. Моника давала то шутливые, то серьёзные пояснения к каждой фотографии. Заинтересовавшись этой игрой, мадам Тарваль тоже придвинула свой стул поближе к кровати. Увидав на фотографии юношу в форме солдата французской армии, Генрих удивился — это был один из двух маки, которых он отпустил на плато.

— Мой сын, Жан, пропал без вести, — пояснила мадам Тарваль и улыбнулась.

Генрих заглянул ей в глаза и понял — женщина знает все. Так вот причина её симпатии к нему!

Перевернув последнюю страницу, Генрих убедился, что отдельной карточки Поля Шенье нет. В альбоме были пустые места — очевидно, его просматривали и вынули часть фотографий. Пришлось снова вернуться к снимку, сделанному в день конфирмации.

— Вот теперь, когда я познакомился со всеми вашими родственниками и друзьями, давайте я угадаю, кто фотографировался с вами в тот день?

— Берегитесь, я не так добра, как вы полагаете, и тоже придумаю штраф. Ну, угадайте, кто это?

— Это ваша бабушка, мадемуазель! А это вы, мадам Тарваль. Рядом с вами ваш сын, Жан… Теперь минуточку подождите… ах, да, эта молодая красивая женщина ваша сестра Луиза, мадам. Этого мужчину, который стоит рядом с мадемуазель Моникой я не могу припомнить. Очень странно! Такие лица обычно запоминаются… энергичное, волевое… Держу пари, что его портрета я в альбоме не видел!

— И не удивительно, Моника все их уничтожила! — сердито бросила мадам Тарваль.

— Мама!

— Ах, оставь! От барона мне нечего скрывать! Я так уверена в вашей порядочности, мсье Гольдринг, что могу вам довериться — это муж твоей сестры Луизы, Андре Ренар.

— Он погиб, — быстро прибавила Моника.

— Не погиб, а исчез неизвестно куда. Понимаете…

— Мсье Генриху совсем не интересно знать, что приключилось с каждым нашим родственником, — девушка попробовала прервать мать.

— Наоборот, меня очень заинтересовала эта история! Как это человек может исчезнуть неизвестно куда!?

— О, в наше время! — Мадам Тарваль печально покачала головой.

— Мама! — простонала Моника, но мадам Тарваль, с упрямством человека, который решил, невзирая ни на что, высказаться до конца, продолжала:

— Я тоже, конечно, за осторожность и не решилась взять Луизу сюда, даже не переписываюсь с ней. Но съездить на денёк к матери и сестре я могла бы? Это не привлечёт внимания, ведь они живут почти рядом — в селе Ла-Травельса! Но Моника сама там не была ни разу и меня не пускает. Даже все фотографии бедняги Андре уничтожила! Ну, как вам нравятся такие предосторожности?

— Нравятся, — твёрдо произнёс Генрих.

— Вот видишь, мама!

— Я тоже вам советую отложить свидание с сестрой и не ездить в это село… позабыл, как оно называется…

— Ла-Травельса, — подсказала мадам Тарваль.

— Ведь вы не знаете, что произошло с Андре Ренаром. Возможно его ищут, заинтересуются родными. Помочь ему вы всё равно не можете.

— Спасибо, мсье, за совет! Ешьте же виноград, смотрите, какая прекрасная гроздь!

— Не искушайте меня, я и так засиделся. А мне ещё далеко ехать.

Попрощавшись с матерью и дочкой, Генрих вышел.

«Андре Ренар. Село Ла-Травельса», — повторял он мысленно, спускаясь по ступенькам.

Свиданье у горного озера

— Герр обер-лейтенант фон Гольдринг, разрешите обратиться? — Курт вскочил со стула и вытянулся по всем правилам устава.

— Что это с вами, ефрейтор Курт Шмидт? К чему такая официальность? Ведь посторонних, кажется, нет.

Взволнованный Курт слово в слово передал свой разговор с Миллером.

— А почему ты не сказал, что у меня в номере, во время твоего разговора с Фельднером, была мадемуазель Моника?

— Я считал… я думал, что так будет лучше!

— И хорошо сделал! Гестапо могло учинить ей допрос, а мадемуазель Моника виновата в нападении на поезд приблизительно так же, как ты в окружении Паулюса под Сталинградом. Напиши своей матери, что у неё сметливый сын.

— Она будет очень рада тому, что вы мной довольны, герр обер-лейтенант. Она очень уважает вас и в каждом письме просит передать привет, только я не решался вас беспокоить… Неловко…

— Ты и с девушками так робок, Курт? А может быть, у тебя ещё нет девушки? А я собирался после войны погулять у тебя на свадьбе. Надеюсь, ты пригласишь меня? Вижу, вижу, что пригласишь. А теперь слушай меня внимательно: приготовь машину…

— Готова!

— Опусти занавески, чтобы не было видно, кто именно сидит в машине, возьми свой и мой автоматы. Еды захватишь не на день, как я говорил, а на два. И побольше патронов! Имей в виду, мы едем на очень трудную операцию, возможно, придётся принять бой.

— Разрешите взять пару гранат?

— Не помешает! Собирайся!

Собственно говоря, определённого плана у Генриха не было. Всё будет зависеть от обстановки на месте и от того, оправдаются ли его предположения. То, что Поль Шенье и Андре Ренар, одно и то же лицо, — совершенно ясно, а вот твёрдой уверенности в том, что беглец находится именно в Ла-Травельса, — нет. Хотя, с другой стороны, ему больше некуда податься. Эту местность он знает хорошо, здесь не побоятся укрыть его до тех пор, пока сумеют переправить в надёжное место. А опасность быть узнанным не больше, чем в любом другом месте. Луизу знают как мадам Ренар, и никому в голову не придёт связать её имя с именем Шенье.

Генрих развернул карту. Ла-Травельса небольшое село, километрах в тридцати пяти на запад от Сен-Реми. Таким образом, без особой спешки можно быть там в пятнадцать часов. Село в стороне от трассы, военных объектов там нет. Нет, следовательно, и немецкого гарнизона.

— Поехали, Курт, — весело сказал Генрих, усаживаясь рядом с денщиком.

Курт дал газ, стрелка спидометра поползла вверх. Но после первого же километра скорость пришлось сбавить. Дорога пошла в гору, стала очень извилистой, да к тому же давно не ремонтировалась. Среди булыжника зияли глубокие, наполненные дождевой водой колдобины, и машину всё время обдавало брызгами грязи. Курту несколько раз пришлось вылезать из машины и тряпочкой протирать ветровое стекло, «дворники» лишь размазывали грязные потоки.

Только в половине четвёртого они добрались до Ла-Травельса. Генриха поразила своеобразная красота этого горного селения, живописного даже в пасмурный осенний день. Небольшие нарядные домики полукругом вытянулись вдоль восточного берега продолговатого озера. Так же полукругом протянулась и единственная неширокая улица села. Обсаженная с обеих сторон развесистыми деревьями, она напоминала зелёный туннель, бегущий по самому берегу озера к отвесной скале, нависшей над водой. За этой скалой вздымалась ещё одна, более высокая. На противоположном берегу скалы громоздились в хаотическом беспорядке, словно высоченная гора, находившаяся за ними, неумолимо наступала на них, кромсая все на своём пути.

Генрих приказал Курту подъехать к мэрии и лишь тут вспомнил, что не знает фамилии матери мадам Тарваль… Придётся расспрашивать! Это никак не входило в его планы, но отступать было поздно.

— Здравствуйте! — Генрих первый поздоровался со стариком, который сидел у стола и что-то писал.

— Бонжур, мсье! — хмуро ответил старик и искоса взглянул на Генриха.

— Вы мэр Ла-Травельса?

— К сожалению, я.

— Мне надо подыскать помещение, где в будущем расположится немецкая комендатура.

Старик тяжело вздохнул.

— Вы не укажете мне дома, где раньше жили коммунисты, а сейчас живут их семьи?

— Я не знаю, кто в какой партии состоял. Такой регистрации у меня нет.

— А организация французской национал-социалистической партии у вас есть?

— Появился тут один, вертится в селе. Вон увидал, что вы приехали, и бежит сюда.

И впрямь по улице бежал человек, на ходу застёгивая плащ.

— Он местный? — спросил Генрих.

— Угу, местный. Отец был такой порядочный человек… — Мэр взглянул на Генриха и понял, что сказал лишнее. — Отец его умер на прошлой неделе, вот он и приехал вступать во владение наследством.

С порога послышалось нацистское приветствие. Генрих ответил.

Единственный представитель национал-социалистической партии Франции в Ла-Травельса был молодчик лет тридцати. Сдвинутая на затылок шляпа позволяла каждому видеть, что мсье Базель, как он отрекомендовался, носит такую же причёску, как Гитлер. Его коротко подстриженные тёмные усы под длинным, комично изогнутым носом напоминали жирную чёрную точку под вопросительным знаком.

— Мне надо поговорить с вами, — бросил Генрих вновь прибывшему.

— Вы хотите сказать — поговорить тет-а-тет? Так я вас понял?

— Я уйду, можете разговаривать сколько угодно и о чём угодно, — проговорил старик, ни к кому не обращаясь. Набросив старенькое пальтишко, он вышел из комнаты, громко именуемой мэрией.

— Мэр очень ненадёжный человек. Но я до него доберусь. Верите ли, до того трудно…

— Меня это не интересует, — прервал Базеля Генрих. — Мне нужно как можно быстрее подыскать помещение для немецкой комендатуры.

— В Ла-Травельса будет немецкая комендатура? обрадовался Базель. — Какая приятная новость! Представляете, я вынужден был уехать из родного села лишь потому, что честному французу здесь не дают спокойно жить. Пришлось покинуть родной дом и переехать в Понтею.

— А вы давно оттуда?

— С неделю.

— Я слышал, что маки подстрелили там нашего офицера?

— К сожалению, это так. Это произошло в тот день, когда я уехал. Эти маки настоящие разбойники. Вы думаете, их здесь нет? В моём доме не осталось ни одного целого стекла…

— Мне нужно помещение для комендатуры, — напомнил Генрих.

— Да возьмите мой дом! После смерти отца я живу один и с радостью…

— Честных французов мы не трогаем. Наверно, здесь есть подозрительные люди, семьи коммунистов, например?

Базель задумался, прикусив кончик жёлтого от табака пальца. Нос его теперь ещё больше напоминал вопросительный знак.

— Есть! Можете выбирать! — наконец радостно воскликнул он, вытащил из кармана маленькую книжечку и, раскрыв её, присел к столу.

— Одиннадцать дворов!

— Вы по собственной инициативе составили этот список? — как бы между прочим спросил Генрих.

— Я выполняю поручение одного вашего учреждения, самодовольно тихим голосом проговорил Базель. — Правда, мне поручено следить за жителями Понтеи, но поскольку я здесь, то я считал своей святой обязанностью…

— Ну, давайте ваш список. Кто там у вас есть?

— Оливье Арну — зачем-то ушёл из села неизвестно куда.

— Дальше!

— Трое пошли добровольцами на войну и до сих пор не вернулись. Их фамилии…

— Дальше!

— Ага, вот то, что нужно! Сын старого Готарда принимал участие в забастовке железнодорожников Лиона. Это было, правда, до войны, но я подозреваю, что он коммунист.

— Кто ещё?

— Из трех дворов ушли молодые люди. Родные говорят, что на заработки в Бонвиль, но я не верю.

— Это все?

— Двух я подозреваю в том, что они выбили стекла в моём доме.

— Плохо работаете, чёрт побери! Подозреваю… почему-то ушёл из села… Факты мне нужны, конкретные факты, а не ваши домыслы о том, кто выбил у вас стекла!

— Мсье офицер, я ведь здесь всего неделю… и учтите, что я по собственной инициативе… — Палец Базеля, которым он водил по строчкам записной книжки с черным от запёкшейся крови ногтем, дрожал.

— Вот ещё одна очень подозрительная особа — мадам Матран.

— Она тоже била вам окна? — с издёвкой спросил Гольдринг.

— Что вы! Она едва передвигается. — Базель не понял иронии. — Но у неё сейчас живёт дочка-парижанка.

— Ах, парижанка! И это, конечно, кажется вам подозрительным? — Генрих все так же насмешливо улыбался, но сердце его колотилось от волнения. Наконец этот болван сообщил что-то, заслуживающее внимания.

— Подозрительно то, как она себя ведёт: говорит, что муж погиб, а сама траура не носит, и мадам Матран тоже, хотя она во всём придерживается старинных обычаев и очень религиозна. Да и слухи о зяте мадам Матран — муже Луизы — ходили различные, ещё в то время когда они жили в Париже: говорили, что он коммунист. Эту семью я взял на особую заметку.

— Коммунист? Это уже нечто конкретное. А дом у них большой?

— Как все здесь — две комнаты и кухня. Но находится он далеко, на краю села, у самой скалы.

— Как раз удобное место для наблюдательного пункта! Садитесь в машину, показывайте, где живёт мадам Матран.

До дома, где жили мать и дочь, пришлось ехать километра полтора. Наконец подъехали к маленькому одноэтажному домику. Одной стеной он прижимался к скале.

— Вы, Базель, останьтесь в машине, а ты, Курт, выйди.

Генрих взглянул на окна и в одном из них увидал перепуганное лицо старухи.

— Курт, — тихо сказал Генрих, — следи, чтобы из дома никто не вышел. Если кто-нибудь попытается бежать — стреляй в воздух. Стрелять в человека категорически запрещаю. Понял?

— Так точно!

Генрих сунул руки в карманы плаща, сжал рукоять пистолета и направился к двери.

Дверь открыла женщина лет тридцати пяти, в которой Генрих сразу узнал сестру мадам Тарваль. Он поклонился, но женщина молча посторонилась, давая немецкому офицеру возможность пройти.

В переднюю выходили ещё две двери. Генрих толкнул ногой ближайшую. Одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что в маленькой кухне никого нет. На столе стояла немытая посуда.

«Три глубокие и три мелкие тарелки», — отметил Генрих и толкнул вторую дверь, также не вынимая рук из карманов. Комната, куда он вошёл, была большая, с тремя окнами на улицу. В плетёном кресле у стены, напротив окон, сидела старушка. Она держала чулок и спицы для вязанья, но руки её так дрожали, что спицы всё время позвякивали, цепляясь друг за друга.

Генрих молча прошёлся по комнате, заглянул во вторую, значительно меньшую — в ней стояли две кровати.

— Кто ещё живёт здесь? — спросил он молодую женщину.

— Нас двое.

— А кто днём спал на кровати?

— Мама нездорова, время от времени ей надо отдохнуть.

Генрих взглянул на старуху и отвернулся: она лишь на миг подняла на него глаза и словно обожгла взглядом, столько в нём было спокойного презрения и пренебрежения человека, знающего свои силы и решившего бороться до конца.

— Я подыскиваю помещение для комендатуры.

Старуха опустила руки на колени и, закрыв глаза, откинулась на спинку кресла. Теперь её пальцы не дрожали, но именно их каменная неподвижность говорила о том огромном напряжении, с каким старая, слабая женщина старается скрыть своё волнение. Генриху хотелось наклониться и поцеловать эти сморщенные пальцы. Но он знал, что не имеет права даже на ласковый взгляд, который успокоил бы мадам Матран, по крайней мере сейчас, пока он не разузнал ничего об Андре Ренаре или не нашёл его самого.

— Неужели вы не нашли лучшего помещения, чем наше?

Молодая женщина успела овладеть собой, голос её звучал иронически.

— Скала за вашим домом очень удобна для наблюдательного пункта. Кроме этих двух комнат и кухни, здесь нет других помещений?

— Как видите.

Генрих внимательным взглядом окинул комнату. Почему кресло старухи стоит так неудобно? Не возле окна или в каком-либо уютном уголке, где так любят сидеть старые люди, а посредине стены, словно оно поставлено здесь для того, чтобы прикрыть что-то. В горных селениях, где домишки обычно ютятся на маленьком ровном клочке земли или скалы, приходится рассчитывать каждый метр жилой площади. В стенах часто делают потайные шкафы, но их «тайну» легко разгадать с первого взгляда: дешёвенькие обои быстро вытираются по краям дверцы. Здесь рисунок и цвет обоев ровный. Но это вверху, а за креслом… может быть стоит попробовать?

Быстро шагнув вперёд, Генрих схватил кресло за ручки, легко поднял его вместе со старухой и опустил чуть в стороне от того места, где прежде оно стояло. Женщины не успели опомнился. Да и сам Генрих не помнил, как выхватил пистолет, как левой рукой нажал на едва заметную кнопку в стене. Он действовал, подчиняясь не разуму, а чутью.

Дверца раскрылась. В глубине шкафа, прижавшись к задней стенке, стоял мужчина…

Женщины вскрикнули, младшая — отчаянно, старшая — угрожающе. Да, старуха шагнула вперёд и загородила своим телом отверстие в стене.

— Выходите! — не обращая на неё внимания, только повыше подняв пистолет, спокойно произнёс Генрих.

Мужчина шевельнулся и, прикусив губу, застонал. Теперь и младшая сорвалась с места. Бросившись к мужу, она подхватила его под руки и осторожно подвела к креслу, в котором минуту назад сидела мать. На левую ногу мужчина ступить не мог.

— Кто вы?

— Андре Ренар, инженер из Парижа.

— Почему прятались?

— Приехал сюда без пропуска.

На крыльце послышались шаги.

Генрих почти втолкнул Ренара в шкаф. Захлопнув дверцу, он придвинул к ней кресло и сел в него, вытянув ноги и помахивая стеком. В дверь постучали. Вошёл Базель.

— Мсье офицер, я могу уходить? — спросил он с порога.

— Позовите моего денщика!

Базель мигом вернулся вместе с Куртом.

— Курт, — проговорил Генрих, отчеканивая каждое слово, — этот человек из Понтеи, и мне кажется, что мы встречаемся с ним не впервые. Ты меня понимаешь? А теперь отведи арестованного в машину, и помни — ты отвечаешь за него головой.

— Мсье офицер, тут какое то недоразумение! — простонал ошеломлённый неожиданным оборотом дела Базель. — Я… я…

Но Курт не дал ему закончить — схватив доносчика за шиворот, он выволок его в переднюю, а оттуда на крыльцо.

— Заприте дверь! — приказал Генрих Луизе.

Ничего не понимая, та машинально повернула ключ в замке. Тем временем Генрих снова открыл дверцу шкафа.

— Мсье Ренар, — сказал он властно. — У нас с вами очень мало времени, поэтому не будем терять его понапрасну. Прошу вас пройти в ту комнату, а дамы пусть останутся здесь. Успокойте их и прикажите внимательно следить, чтобы никто нам не помешал.

Андре Ренар кивнул жене и тёще и молча заковылял на одной ноге в смежную комнату.

— Я вас слушаю, мсье офицер! — спокойно произнёс он.

Генрих молча вынул из кармана фотокарточку Поля Шенье.

— Узнаете?

На измождённом лице Андре Ренара не дрогнул ни один мускул, и лишь глаза, горевшие лихорадочным блеском, вдруг потухли, как у человека, почувствовавшего смертельную усталость.

— Вы пришли меня арестовать? Зачем тогда вся эта комедия? Или, может быть, вы ещё окончательно не убеждены, что перед вами Поль Шенье? Заключённый номер… — Андре Ренар засучил рукав рубахи и с вызовом поглядел на Генриха, вытянув вперёд левую руку. На внутренней стороне предплечья чернели выжженные цифры: 2948.

— Я рискую головой, разыгрывая, эту, как вы говорите, комедию. Надеюсь, вы понимаете, что эта фотокарточка вручена мне не для того, чтобы ею любоваться? Кстати, предупреждаю: такие фото есть у всех командующих отрядами, брошенных на розыски Поля Шенье. Я, конечно, имею полное право его арестовать, но я этого не сделаю. А чтобы вы убедились, что я пришёл к вам разговаривать как равный с равным — возьмите! — Генрих положил перед собеседником пистолет. — Не бойтесь, берите. Проверьте, заряжён ли. Вот так. Теперь вы вооружены и в случае чего можете защищаться. Я уверен — вы скорее согласитесь на немедленную смерть на свободе, чем на мучения под землёй.

— Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!

— Так сказала Долорес Ибаррури!

На губах Андре Ренара впервые промелькнула улыбка. Он сделал движение, словно собираясь пожать руку собеседнику. Но тотчас тень недоверия промелькнула у него в глазах.

— Я не знаю, кто вы, и на вас этот мундир. И, признаться, я не понимаю, чего вы от меня хотите?

— Узнать о подземном секретном заводе!

— Где у меня гарантии, что эти сведения пойдут на пользу моему народу, а не во вред?

— Гарантия — здравый смысл! Ведь не для немецкого же командования, осведомлённого лучше нас с вами, я хочу их получить!

— Тогда для кого?

— Вам не кажется, что этот вопрос наивен? Что я не могу на него ответить, даже если бы очень хотел?

— Вы, кажется, правы, — задумчиво проговорил Андре Ренар, как бы рассуждая вслух. — Немецкому командованию эти сведения действительно ни к чему. Если они не нужны врагу, значит — нужны другу. Пусть неизвестному, но другу. Допустим, я расскажу обо всём. Все это обернётся против немцев, возможно, будут спасены и те несчастные, что страдают там… Промолчу… меня могут поймать, и тогда ни один человек на свете не узнает того, что знаю я.

— Вы рассуждаете логично, но очень медленно. Помните: у нас мало времени. Вам надо подумать о собственной безопасности, да и я не хочу рисковать головой, ведь в селение может прибыть целый отряд, все участки распределены между отдельными воинскими частями. Если меня увидят мирно беседующим с вами…

— Погодите, у вас, может быть, ещё одна цель — узнать кто организовал мне побег.

— Об этом я не спрошу у вас ни слова!

— Гм… похоже на то, что вы разбили все мои аргументы. Ну что ж, я готов рассказать всё, что знаю.

Обе женщины одновременно шагнули вперёд, когда распахнулась дверь маленькой комнаты и на пороге появился Андре Ренар и немецкий офицер. Они не произносили ни слова, только глаза спрашивали: Как?

Андре Ренар весело улыбнулся. Так же весело улыбнулся и немецкий офицер. И только теперь наступила разрядка после огромного напряжения. Обхватив шею мужа руками, Луиза громко разрыдалась. Старуха, обессилев, упала в кресло, её голова и руки дрожали.

— Я должен попросить прощения у дам! — взволнованно произнёс Генрих. — Единственное моё оправдание — всё то, что здесь происходит — не по моей злой воле. И, как видите, всё сложилось превосходно.

— О, мсье! Мы с мамой ведём себя неприлично, но радость, говорят, не убивает! Я встретила вас как врага, посидите теперь с нами как друг.

— Я сейчас больше всего хотел бы исполнить вашу просьбу, но и так задержался дольше, чем предполагал… К тому же не забывайте, в машине сидит этот мерзавец Базель! Я должен отвезти его в Сен-Реми и там задержать до тех пор, пока мсье Андре не окажется в совершенно безопасном месте.

— Луиза уже наладила связь, и сегодня ночью, самое позднее завтра за мной придут друзья.

— Пистолет, который я вам дал, оставьте у себя. У меня он запасной, а вам пригодится. На всякий случай возьмите деньги.

— Не нужно…

— Они вам тоже пригодятся. Считайте их своего рода оружием. А теперь последнее: ни один человек, даже самые близкие друзья не должны знать о нашей встрече и о нашем разговоре.

— Можете положиться на моё слово. За жену и нашу старушку я тоже ручаюсь.

— О, мсье, неужели вы не выпьете с нами вина? — воскликнула мадам Матран. — Я понимаю, вы спешите, но это не займёт много времени.

— Мне самому придётся вести машину, мой денщик будет сторожить арестованного. А ночью, да ещё после вина…

— Тогда подождите одну минутку!

Старая женщина с неожиданной для её лет быстротой подбежала к комоду и вытащила из него шкатулку. В ней она, верно, хранила сувениры: заботливо перевязанные пачки пожелтевшие писем, засохшую веточку флёрдоранжа, белые, вероятно, ещё подвенечные перчатки.

С самого дна мадам Матран вынула старую, отлично обкуренную трубку. Она держала её в руках и словно гладила ласковыми прикосновениями дрожащих пальцев. Потом легонько прикоснулась губами к прокуренному дереву и протянула трубку Генриху.

— Я хочу подарить вам, мсье, самое дорогое, что у меня есть. Это трубка моего отца. Он был благородным, мужественным человеком и погиб как человек мужественный, благородный, защищая Коммуну на баррикадах.

— Я сберегу её не только как память, но и как священную реликвию! — серьёзно произнёс Генрих. — И разрешите мне, мадам Матран, поцеловать вас. Без церемоний, как сын целует мать.

Генрих поцеловал морщинистые щеки старухи и почувствовал, как сжалось его сердце. Коснётся ли он когда-нибудь вот так лица своего отца?

— Вы когда-нибудь расскажите своей матери о старой французской женщине, — сказала она, вытирая слёзы. — Скажите ей, что я благословила вас, как сына.

— И о том, мсье, что вы вернули мне жизнь, — тихо прибавила Луиза.

Генрих вышел в переднюю.

— Ну, а теперь прощайте вы, Андре? Вероятно, мы никогда с вами не увидимся!

— Так я и не узнаю, кто вы?

— Друг!

— Тогда прощай, друг!

Андре и Генрих обнялись и поцеловались.

На обратном пути в Сен-Реми Генрих вёл машину на большой скорости. Теперь, когда у него в кармане, наконец, лежали такие важные сведения о подземном заводе, нельзя было терять ни минуты.

— Ну, как сегодня? — с надеждой спросил Миллер, когда Генрих позвонил ему из гостиницы.

— К сожалению, не могу порадовать. Только и всего, что, кажется, поймал маки, который стрелял в меня.

— Где он?

— Курт сейчас доставит его к вам. Думаю, что не ошибся, хотя всякое бывает. Подержите его несколько дней, пусть натерпится страху, а потом допрашивайте.

— У меня он сознаётся! — уверенно прокричал Миллер в трубку.

…А через несколько дней секрет оптических приборов для автоматического прицеливания при бомбометании с воздуха изучали за тысячи километров от Проклятой долины.

Миллер получает премию

Генерал Эверс не нёс ответственности за результаты поисков Поля Шенье. Он был лишь обязан выделить необходимое количество солдат и офицеров в распоряжение Миллера. Отряды, производящие поиски, не подавали рапортов о ходе операции в штаб дивизии, не получали оттуда указаний. Все это делала служба СС, то есть Миллер. Считали, что поиски продлятся день-два, но минуло четверо суток, а на след Поля Шенье никто не напал. Эверс в глубине души был рад этому. И конечно совсем не потому, что он хоть капельку сочувствовал беглецу. Наоборот! Генерал понимал, какой колоссальный вред фатерланду нанесёт Шенье, если ему удастся раскрыть секреты подземного завода. Попади беглец в руки к Эверсу, тот, не колеблясь, пристрелил бы его. Но неудачи эсэсовцев и Миллера в какой-то мере компенсировали обиду. Генерал почувствовал её с того момента, как понял, что ему не доверяют. Да, именно побег Поля Шенье раскрыл глаза генералу: от него все ещё скрывали настоящее месторасположение подземного предприятия. Даже теперь, прибегнув к его помощи в розысках, не сказали, что изготовляет завод. Это было оскорблением. Незаслуженным и тем более обидным.

Получилось так, что именно в это время пришёл ответ на его рапорт с просьбой об отпуске, написанный в ту памятную ночь, когда Эверс узнал об окружении большой группы немецких войск под Сталинградом. В ответе недвусмысленно было сказано, что несвоевременна не только просьба об отпуске, но и сама подача рапорта, поскольку «обстоятельства вызвали дополнительные трудности для расквартированных во Франции дивизий».

Это звучало как упрёк. И Эверсу пришлось проглотить пилюлю, сделать вид, что он не понял намёка.

А вести с Восточного фронта становились всё менее утешительными и все менее убедительно истолковывала события геббельсовская пропаганда.

Если вначале авторы многочисленных обзоров, захлёбываясь от восторга, писали об успехах ударной группы Манштейна, которая спешила на помощь окружённым армиям, то теперь они стыдливо умалчивали об этой группе и, захлёбываясь, расхваливали мужество и стойкость окружённых войск. Всё это могло обмануть многих, только не генерала Эверса.

И в то время, когда надо действовать, искать пути к спасению фатерланда, он вынужден спокойно сидеть в далёком французском городишке и удовлетворяться противоречивыми сводками о положении на Восточном фронте. Да, очень противоречивыми! Московское радио сообщало о начале успешного наступления на Северном Кавказе, в районе Ленинграда, а сообщения гитлеровской ставки ограничивались невыразительными скороговорками о «выравнивании линии»…

Всеми помыслами генерал был на Востоке, где решалась судьба Германии, а вынужден был сидеть в тылу и вести «малую войну», в которой очень часто не знаешь потерь врага, но можешь точно ежедневно подсчитывать свои. А потери эти становились все значительнее. Вначале, когда начались поиски Поля Шенье, в районе расположения дивизии стало спокойно: ни одного выстрела, ни единого нападения маки на немецких солдат! Казалось, что это спокойствие постоянно — трудно было поверить, что маки смогут прорваться через заслоны эсэсовских частей, блокировавших все дороги и перевалы. Но передышка была кратковременной. Уже на третью ночь после начала поисков маки подстрелили шестнадцать солдат и четырех офицеров. А ещё через день совершили дерзкое нападение на колонну машин, направлявшихся к подземному заводу. С тех пор маки все более активизировались, и генералу ежедневно приходилось подписывать рапорты о событиях, происшедших в районе расположения дивизии. Это, конечно, не могло не привлечь внимания командующего корпусом. Генералу пришлось почти оправдываться. В одном из рапортов он откровенно и прямо написал, что активность маки зависит не от его, Эверса, нераспорядительности, а от событий на Восточном фронте. Правда, генерал тотчас пожалел, что высказался так неосторожно, и это чувство недовольства самим собой не покидало его весь вечер. А на следующий день оно усилилось — из штаба корпуса пришло сообщение, что в Сен-Реми, возможно, приедет представитель высшего командования.

В другое время Эверс отдал бы распоряжение приготовиться к встрече начальства, сообщил бы об этом командирам, вообще принял все меры, чтобы достойно встретить гостя. Но на сей раз он только недовольно поморщился и спрятал сообщение в ящик письменного стола, не показав его даже начальнику штаба и своему адъютанту.

Но в Сен-Реми прибыл не просто представитель ставки, а сам генерал-фельдмаршал Денус. Такой приятной встречи Эверс никак не ожидал. Денус был его учителем, а главное почти единомышленником. Правда, он не выступал в прессе, как его неосторожный ученик, но и в личной беседе с Эверсом накануне войны с Советским Союзом дал генералу понять, что целиком разделяет его точку зрения и не верит и возможность молниеносного поражения России, особенно при условии войны на два фронта. Вот почему так обрадовался Эверс, когда на пороге его кабинета появилась знакомая фигура фельдмаршала. И радость его ещё увеличилась, когда после коротких официальных приветствий тот просто, по-дружески сказал:

— Приехал к тебе на денёк-другой отдохнуть. Так что не утомляй меня поездками и смотрами.

— Я с радостью создам все условия для такого отдыха и сочту за счастье, если мой дорогой гость и учитель согласится остановиться на моей вилле! — Эверс поклонился, прижав руку к груди.

— Охотно принимаю приглашение, но один жить не хочу. Надеюсь, там хватит места для нас обоих.

— Если вас устроит второй этаж из пяти комнат…

— С меня хватит и двух. Но чтобы ты был рядом, В старости особенно остро ощущаешь одиночество. А адъютанты осточертели…

В голосе Денуса слышались ворчливые, даже плаксивые старческие нотки, хотя внешне фельдмаршал казался крепким и здоровым. Эвсрс предложил вызвать машину.

— Нет, нет, — запротестовал Денус, — если твоя вилла, как ты говоришь, недалеко, то я с удовольствием пройдусь пешком. Мне надоели автомобили, самолёты и вообще механизированные способы передвижения. Не будь войны, я бы с удовольствием забрался в какой-нибудь медвежий угол, где о них и не слыхали.

— Но сейчас идёт снег, эксцеленц! — заметил Эверс.

Денус взглянул в широкое окно.

— А я так мечтал отогреть свои старые кости! Мне казалось, что тут никогда не бывает снега. У тебя на вилле, по крайней мере, тепло?

— Я прикажу затопить камин!

Целый день Денус отлёживался в кровати, даже не читал, а листал иллюстрированные журналы. За ужином гость не пил ничего, кроме рюмки коньяка, а из всех блюд попробовал только рыбы. Разговор тоже шёл вяло, как ни старался Эверс натолкнуть его на тему, которая больше всего его интересовала.

Чувство разочарования охватило генерала. Он так надеялся на откровенный разговор, а фельдмаршал почему-то избегал его. Может быть, он ещё не отдохнул с дороги? Или мешает горничная, которая входит в столовую, чтобы внести новое блюдо или сменить тарелки.

Эверс приказал придвинуть кресла поближе к камину и отпустил служанку. Теперь гость и хозяин были одни, больше им ничто не мешало. Наоборот, и пламя камина, и сумерки в комнате, и отличные сигары — все настраивало на интимный лад. И Денус действительно заговорил:

— Герман, что ты думаешь о событиях на Восточном фронте? — спросил он неожиданно.

Эверс не стал уклоняться от прямого ответа. Он слишком долго был лишён общества, в котором спокойно мог бы высказывать свои мысли, чтобы промолчать теперь, когда представился такой удобный случай поговорить с умным и рассудительным человеком.

Денус не прерывал его. Прищурившись, он глядел на огонь, время от времени кивая головой в знак согласия.

Лишь одну свою мысль Эверс не решился высказать прямо — то, что спасение Германии возможно лишь при условии ликвидации фюрера.

— Ты считаешь, что есть только один выход — немедленное перемирие с нашими противниками на Западном фронте и в Африке?

— Я в этом твёрдо убеждён.

— Ни Англия, ни США на это не пойдут.

— Это ещё неизвестно.

— А как ты думаешь, с какой целью Гесс в своё время летал в Англию?

Эверс молчал, хотя ответ вертелся у него на языке. Вдруг он снова допустит непоправимую ошибку? Ведь фельдмаршал ещё не высказал свою точку зрения на события. Денус понял его колебания и пришёл на помощь.

— Ефрейтор скомпрометировал себя перед всем миром, правительства Англии и США не захотят вступать с ним в какие-либо серьёзные переговоры…

Наступило молчание. Очень короткое. Денус тотчас его прервал.

— Нужен другой человек, и я, конечно, приехал к тебе не отдыхать.

Дорого дал бы Миллер, чтобы услышать хоть одну фразу из беседы, состоявшейся у камина на вилле генерала Эверса, между хозяином дома и его гостем, генерал-фельдмаршалом Денусом, одним из старейших генералов гитлеровской армии.

Но начальника службы СС в это время даже не было в Сен-Реми. Он сейчас думал не о спасении Германии, а о спасении собственной персоны. И, как ни странно, искал его на дне горной речки, которую тщательно обследовали под его личным руководством.

Весть о том, что Миллер подстрелил какого-то неизвестного в тюремной одежде, взволновала всех, принимавших участие в поисках Поля Шенье. Было похоже, что пуля начальника СС попала именно в этого опасного преступника. По рассказу самого Миллера, всё произошло так: возвращаясь вчера вечером из одного горного селения, он немного отошёл в сторону от тропки и в кустарнике за скалой заметил человека. Ещё не будучи уверен, что он напал на след, Миллер всё же выхватил пистолет, и тогда из-за скалы выскочил человек в тюремной одежде и бросился к речке. Поймать неизвестного живым Миллер не мог: скала была у самого берега, и беглец успел прыгнуть в воду. Оставалось одно — стрелять! Но в сумерках было трудно прицелиться, и Миллеру пришлось разрядить весь автоматический пистолет, пока удалось ранить или убить преступника. Во всяком случае тот нырнул в воду и больше не выплыл.

На место происшествия тотчас были вызваны солдаты. Метр за метром они баграми ощупывали речное дно, но тела так и не нашли — быстрое течение, очевидно, отнесло его значительно дальше того места, где он был убит. С наступлением утра поиски пришлось возобновить в значительно более широком масштабе. Несколько специальных команд производили их одновременно в различных местах вниз по течению. Миллер сам руководил работой всех групп, даже спал в автомобиле, несмотря на ненастье. Но бурная горная речка словно насмехалась над ним, вырвав добычу из-под самого носа.

Поиски тела длились уже шестой день, и офицеры в интимных разговорах все чаще высказывали предположение, что Миллер в деле Шенье «спрятал концы в воду».

Каково же было всеобщее удивление, когда на седьмой день стало известно, что тело найдено.

В Сен-Реми тотчас прибыл тот самый эсэсовский офицер, который выступал на совещании у генерала Эверса, и с ним ещё какой-то человек в штатском. Они немедленно выехали к месту, где был обнаружен труп.

Предварительный осмотр подтверждал, что это Поль Шенье. Правда, бурное течение сильно разбило тело о каменное дно, особенно лицо. Изуродованное ударами о валуны, распухшее от пребывания в воде, лицо настолько деформировалось, что необходимость сверять его с фотографией Поля Шенье сразу же отпала. По этой же причине непригодными оказались и дактилоскопические отпечатки, привезённые оберстом — их тоже нельзя было сверить с отпечатками пальцев утопленника. Но было одно неопровержимое доказательство, наводившее на мысль, что Миллер действительно подстрелил беглеца с подземного завода номер 2948, ясно видный на руке трупа. А тюремная одежда, тождественная той, какую носили заключённые на заводе, только подтверждала мысль, что преступник, хоть и мёртвый, но пойман.

Некоторое сомнение у штатского вызвало то обстоятельство, что одежда на утопленнике была поношенная, а, по данным завода, Поля Шенье, когда он взялся за изучение чертежей, переодели во всё новое. Но Миллер напомнил, что беглецу много дней пришлось лазить по горам и ущельям, и штатский согласился — при таких обстоятельствах одежда могла не только износиться, но и порваться в клочья.

Всё-таки для окончательного опознания личности убитого и составления официального протокола решено было создать специальную комиссию. В её состав, кроме уже упомянутых эсэсовского офицера и человека в штатском, вошли Миллер и представитель штаба дивизии Генрих фон Гольдринг.

В мрачном настроении выехал Генрих к месту сбора комиссии. Все дни, пока длились поиски тела, он нервничал не меньше самого Миллера. А что, если это действительно Поль Шенье, то есть Андре Ренар? Неужели маки не сумели увести его в горы? Очень странно! Особенно странно то, что на беглеце тюремная одежда. Это уже совсем непонятно. Когда Генрих виделся с Ренаром в Ла-Травельса, Андре был в нижней сорочке и пижамных штанах. А может быть, Генриху показалось? Полосатые штаны могли составлять часть тюремной одежды. Возможно, маки не успели прийти вовремя, и Андре пришлось спасаться так быстро, что он не успел даже сменить платье? Следовало ещё раз съездить в Ла-Травельса, чтобы лично удостовериться, что Андре Ренар в безопасности. Генрих не сделал этого из осторожности и, выходит, допустил ошибку.

А расплатился за это Андре Ренар, прекрасный, мужественный человек, который так помог ему.

Ещё издали Генрих увидал кучку людей на берегу реки. Очевидно, члены комиссии были в сборе. Надо спешить, а ноги словно налились свинцом, сердце бешено колотилось. Нет, он будет идти медленно, пока на его лице не появится обычное беззаботное выражение. Кстати, барон фон Гольдринг и не обязан очень спешить. Пусть чувствуют, что это не кто-нибудь, а сын самого Бертгольда.

Члены комиссии действительно встретили его почтительно — на такое почтение никак не мог рассчитывать обычный обер-лейтенант — и тотчас приступили к осмотру трупа. Вместе со всеми склонился над утопленником и Генрих. Рост такой же, как у Андре, лицо неузнаваемо избито и искромсано… номер на руке тот же, что был и у Андре: 2948! Погодите-погодите, что-то в номере не так… Ну, конечно же! У Андре он был вытатуирован ближе к запястью, да и рисунок цифр выглядел иначе — не было маленькой петельки на цифре «2»!

Генрих склонился ещё ниже, и взгляд его упал на правую руку утопленника, вытянутую вдоль тела, ладонью вниз. Чёрный ноготь с запёкшейся кровью. Таким именно ногтем водил по списку подозрительных лиц тот доносчик из Ла-Травельса, которого Генрих передал начальнику службы СС. «Так вот почему Миллер не сообщил, чем кончился допрос Базеля!»

Генрих взглянул на Миллера и встретил его насторожённый взгляд. «Нет, надо сделать вид, что я ничего не понял. Иначе остальные члены комиссии заметят волнение начальника службы СС!» — промелькнуло в голове Генриха, и он, приветливо улыбаясь, подошёл к герою дня.

— Разрешите, герр майор, искренне поздравить вас со счастливым завершением поисков Шенье!

Выражение тревоги исчезло из глаз Миллера, на губах заиграла радостная улыбка.

В тот же день в казино перед обедом эсэсовец вручил начальнику службы СС пять тысяч марок за пойманного, хотя и мёртвого, беглеца. Пакет с официальным протоколом комиссии был уже послан в Берлин, в штаб-квартиру.

— Не кажемся ли вам, Ганс, что я могу рассчитывать на хороший ужин за ваш счёт? — чуть иронически спросил Миллера Генрих, когда после обеда они вместе выходили из казино.

— О, с радостью! Возможно, за мной остался должок, очень прошу напомнить о нём, ведь я несколько раз брал у вас мелкие суммы и не помню, все ли отдал.

Миллер прекрасно чувствовал себя после получения пяти тысяч марок и был готов рассчитаться с долгами, чего никогда не делал.

— У меня на эти мелочи слишком короткая память, и я не помню наших взаимных расчётов. Кроме последнего долга.

— Какого именно? — спокойно поинтересовался Миллер.

— Моего молчания.

Миллер остановился. Лицо его побелело.

— Пошли, пошли, Ганс! Ведь мы друзья, а между друзьями не бывает секретов. И, должен признаться, я просто в восторге от вашей находчивости и изобретательности: подсунуть Базеля вместо Поля Шенье!

Генрих почувствовал, как дрогнул локоть Миллера, которого он взял под руку.

— У меня на это, признаюсь, не хватило бы смекалки!.. Да не волнуйтесь же, Ганс! Мне самому осточертело лазить по горам в поисках этого неуловимого Шенье. Я очень доволен, что вы освободили меня от этой неприятной обязанности!

— Послушайте, Генрих, вы не можете сказать мне, как вы узнали об этом?

— Это моя тайна, Ганс!

Миллер молчал, словно собираясь с мыслями.

— Я буду более откровенен, Генрих, и открою вам одну тайну, которая касается вас. Хотите?

— Выслушаю с большим вниманием.

— То есть не непосредственно вас, а мадемуазель Моники, которая вам так нравится. Нам удалось установить, что за несколько дней до нападения маки на эшелон с оружием мадемуазель ездила в Бонвиль, пробыла там несколько часов и вернулась неизвестно каким путём. На поезде, по нашим сведениям, её не было. Кроме того, ваш денщик Курт Шмидт знал номер поезда и время его отправки из Бонвиля. Сопоставьте эти два факта и скажите — не кажутся ли они нам подозрительными?

Генрих задумался на одну секунду и весело рассмеялся:

— Дорогой Ганс! Если ваша служба СС и в дальнейшем будет так работать, я не гарантирую вам благосклонности высшего начальства, как бы я не отстаивал вас перед Бертгольдом. К тайне, в которую вы меня посвятили, прибавьте следующие подробности: за два дня до своего отъезда в Бонвиль мадемуазель Моника получила телеграмму без подписи такого содержания: «Помните про обещание». Если службе СС трудно будет узнать, кто её послал, я могу сказать точно — Генрих Фон Гольдринг! Тот же самый Гольдринг через два часа после прибытия мадемуазель в Бонвиль выехал на собственной машине в направлении Сен-Реми и на заднем сидении вёз ещё одного пассажира, вернее, пассажирку. И этой пассажиркой была не кто иная, как мадемуазель Моника… Более интимными подробностями этой тайны вы, надеюсь, интересоваться не будете.

У Миллера в этот момент было такое растерянное, даже обиженное лицо, что Генрих расхохотался.

— И всё же я очень благодарен вам, что вы мне это рассказали. Было бы очень досадно, если бы из-за меня у мадемуазель Моники возникли неприятности. Слово чести, очень вам благодарен!

— Рад, что всё объяснилось так просто. Знаете что, Генрих? Переходите служить в СС! При ваших способностях и связях вы бы могли сделать блестящую карьеру! Мы бы с вами отлично работали. Согласитесь, что и я умею кое-что делать!

— Я уже думал об этом, но боюсь, что у меня не хватит необходимой для этого выдержки. Особенно если учесть некоторые недостатки в моём характере, которые хотя и объясняются молодостью, но от этого не становятся меньшими. Вам я могу сказать об одном по секрету — люблю красивых женщин.

Теперь смеялся Миллер.

— Вы думаете, новая профессия вам помешает? Милый Генрих, как раз наоборот! Любая женщина, вам понравившаяся, без всяких хлопот — ваша. Не нужно тратить времени на ухаживание…

— Подумаю, подумаю, Ганс. Это предложение, откровенно говоря, заинтересовало меня больше, нежели ваша тайна.

— О, у меня есть ещё одна, которая вас, наверное поразит! Зайдёмте ко мне и вы убедитесь, что я настоящий ваш друг!

Они молча свернули в переулок, где в густом саду стоял особняк, в котором разместилась служба СС.

У себя в кабинете Миллер отпер сейф, взял с полки папку, разыскал в ней небольшой конверт и протянул его Генриху. Тот небрежно взял конверт за уголок и бросил ленивый взгляд на почтовый штемпель.

— Монтефлер? Вам пишут из Монтефлера? Так это надо понимать, Ганс?

— Я бы не сказал, что в этом городе живёт ваш друг!

— Можно прочесть? Если, конечно, это не очень длинно.

— Всего полстранички…

Пожав плечами, Генрих вытащил из конверта сложенный вчетверо листок и, развернув его, прежде всего взглянул на подпись. Но письмо было анонимное. Неизвестный корреспондент более или менее точно передавал обстановку перехода Гольдринга к немецким войскам и высказывал предположение, что именно он передал русскому командованию план операции «Железный кулак», а возможно, и операции «Зелёная прогулка». Автор письма советовал ещё раз проверить личность Гольдринга.

Генрих взглянул на дату. Письмо было написано за несколько дней до его поездки в Лион. Значит, проверка, которой его подвергли в гостинице Шамбери, связана с этим письмом.

Второй раз перечитывать Генрих не стал, чтобы не показать Миллеру, что придаёт письму какое-либо значение. Натренированный глаз и так запечатлел все особенности почерка. Очень знакомого почерка! Генрих уже догадался, кто написал донос.

— Спасибо, Ганс! Вы меня немного развлекли. Автор письма, очевидно, очень наивный человек. Было бы хуже, если бы эту писанину увидал Бертгольд. По секрету вам скажу — он лишён чувства юмора и может расценить это письмо как материал, направленный лично против него. Этого он вам никогда не простит.

Миллер растерянно хлопал глазами.

— Боже мой, Генрих! Ведь я сам рассматривал эту дурацкою анонимку как курьёз и сберёг её только для того, чтобы показать вам! А теперь, когда мы с вами посмеялись…

Майор так быстро выхватил из кармана зажигалку и поджёг анонимное письмо, что Генрих не успел остановить его.

— Вот это напрасно, Ганс! Что ни говори, а документ!..

— Нигде не зафиксированный. Мы регистрируем лишь материалы, поданные нашими агентами.

— И всё-таки жаль! Автор письма так повеселил нас, а мы отплатили ему чёрной неблагодарностью! Теперь не прикажете ли гостю подумать и о хозяине? Ведь вы столько ночей недосыпали, столько у вас было хлопот с этой комиссией.

— Что вы, Генрих! Я всегда рад вашему обществу и очень доволен, что вы получили доказательства моего самого искреннего расположения к вам.

— Так же, как и вы моего!

Вернувшись домой, Генрих бросился к одному из чемоданов, где хранился тщательно спрятанный в конверте подарок майора Шульца — фото генерала Даниеля на фоне карты. Но Генрих не стал рассматривать фотографию. Он пристально вглядывался в сделанную на ней надпись, сопоставляя почерк майора с почерком автора анонимного письма.

Да, ошибиться было невозможно — донос написал, как и думал Генрих, именно майор Шульц!

Генрих выполняет приговор

— Милая девушка, ты не умеешь себя держать! Не забудь, что ты сидишь со своим женихом, который зашёл к тебе выпить вина. А ты глядишь на меня такими глазами, словно мы уже десять лет женаты, и я вот-вот швырну тебе в голову эту бутылку.

— Франсуа! Как ты можешь шутить, всегда шутить, даже сейчас! Ну, скажи, почему Людвина приезжает именно теперь, когда так опасно?

Моника была поражена известием о приезде своей «кузины» из Бонвиля и не могла скрыть своего волнения.

— Улыбнись… пригуби вино. На нас уже обращают внимание! Я и так поступил неосторожно, зайдя в ресторан. Ну вот, так лучше! Теперь ты в самом деле похожа на девушку, в голове у которой только любовь… Тебя удивляет, почему Людвина приезжает именно теперь? Да потому, что началось, наконец, нечто похожее на настоящую борьбу с оккупантами! В этом случае связь с Бонвилем должна быть постоянной.

— А у неё есть пропуск?

— Я знаю не больше тебя. Приедет Людвина Декок, надо её встретить — вот и всё, что мне известно.

— А каким поездом?

— Сегодня в шестнадцать двадцать.

— Ладно, я встречу её.

— Встречать пойдём вдвоём. Но не вместе. Я буду ждать на перроне с правой стороны главного входа, ты с левой. Тот, кто первый увидит Людвину, пойдёт в толпе рядом с приехавшей, не подавая вида, что с ней знаком. Второй, выждав две-три минуты, пойдёт позади, наблюдая, нет ли слежки. Сразу за вокзалом, на углу Парижской и Виноградной, тот, кто встретил Людвину, сделает ей знак остановиться у киоска с водой. Ни у кого не вызовет подозрений, что два пассажира остановились рядом напиться. Тот, кто наблюдает, — проходит мимо. Когда он убедится, что слежки нет, может присоединиться к компании. Если заметит что-либо подозрительное, проходит дальше. Поняла?

— Все, кроме того, что же делать тому, кто пьёт воду с Людвиной у киоска?

— В случае опасности он, не оглядываясь, пройдёт дальше, и Людвина больше не его забота. Поблизости дежурят наши люди, которым даны соответствующие инструкции.

— За десять минут до прихода поезда я буду на вокзале.

— Рано. Приди в шестнадцать девятнадцать. Не надо, чтобы тебя видели на перроне. Сделай вид, что пришла на вокзал купить иллюстрированные журналы. А теперь давай лапку, попрощаемся, как надлежит настоящим влюблённым, и я побегу…

Франсуа долго пожимал руку девушке, заглядывал ей в глаза и, наконец, крикнув с порога, что первый танец за ним, помахал беретом и скрылся за дверью. Моника тоже помахала рукой, улыбнулась, хотя ей было вовсе не до смеха.

Девушку очень беспокоил приезд «кузины», как она назвала Генриху Людвину Декок. Чем объяснить такой неожиданный приезд, да ещё теперь, когда гестапо ввело пропуска для всех, кто выезжает из Бонвиля или едет туда? Людвнне, как и всем прочим пассажирам, наверно, придётся простоять несколько часов на привокзальной площади, окружённой солдатами, в ожидании, пока гестаповцы проверят документы. Кто знает, чем кончится для неё эта проверка! Те, кто её послал сюда, верно, пошли на такой риск лишь ввиду важности поручения. Тем более, что всего три дня назад Моника отправила Людвине письмо. Для постороннего глаза оно было совершенно невинным — обычная переписка двух обывательниц, погрязших в своих домашних делах. Моника писала, что снег в Сен-Реми выпадает часто, чего раньше почти не бывало, дуют холодные, неприветливые ветры, очень трудно с продуктами, и цены снова подскочили вверх. А читать это следовало так: в Сен-Реми участились аресты, чего до сих пор почти не было, партизаны стали активнее, приезд в Сен-Реми теперь рискован…

И после такого предупреждения Людвину всё-таки послали сюда! Несомненно, она едет по очень важному делу!

Да и события теперь разворачиваются так, что каждый день надо быть готовым к неожиданностям. С того времени как русские окружили немецкую армию под Сталинградом, Моника и её мать каждое утро и вечер слушают радио. Утром — сводки немецкого командования, ночью, если удастся поймать нужную волну, — передачи из Лондона на французском языке.

До сих пор для Моники, как и для мадам Тарваль, Советский Союз был страной не только неизвестной, но и совершенно непонятой. Женщины говорили: «Там все не так, как у нас» Но в чём заключалась разница — они не знали, да и не старались узнать.

И вдруг, из неведомой дали эта загадочная Россия стала приближаться. И, наконец, стала почти так же дорога сердцу Моники, как и Франция. Моника чувствовала себя в долгу перед русскими и оплачивала этот долг единственным сокровищем, каким владела: любовью, восхищением, преклонением перед несокрушимой силой духа и искренним желанием самой примкнуть к этой великой армии борцов за справедливость.

Каждую газетную строчку, где шла речь о боях на далёких просторах России, девушка прочитывала с неослабевающим вниманием. Она научилась у Франсуа читать между строк и уже знала: если речь шла об исключительном героизме немецких частей, защищающих тот или иной населённый пункт, это означало, что упомянутый город русские или уже освободили или по крайней мере окружили, когда сообщалось о планомерном отходе на заранее подготовленные позиции это означало, что гитлеровцам пришлось бросить все и спасаться бегством.

Читая газеты, Моника бросала благодарный взгляд на уголок полки, где отдельно лежала единственная книга, которую она могла найти здесь, в Сен-Реми, чтобы лучше узнать Россию. Как мало и одновременно как много!

Томик Ромен Роллана, где он пишет о Толстом… Эту книжку когда-то забыл у них дядя Андре и она долго лежала никем не читанная на чердаке и большом кофре, куда мадам Тарваль складывала ненужные вещи: сломанные замки, свои старые шляпки, проспекты различных фирм, оторванные дверные ручки, платьица Моники и потёртые штанишки Жана. Разыскивая что-то среди этого хлама, Моника случайно наткнулась на книгу, забрала её к себе, как драгоценное сокровище, и всю ночь читала, стараясь сквозь душу одного человека постичь душу всего народа. Как трудно было девушке разобраться в том, что писал Ромен Роллан! Она сама ведь не читала ни строчки Толстого, и ей приходилось на ощупь идти за мыслями своего великого соотечественника, который непонятно перед чем больше преклонялся: перед гениальностью художника или перед величием человека, страстно, всю жизнь в тяжёлом борении духа искавшего истину… Но как же мог писать Толстой о непротивлении злу?

О, Моника хорошо знала, что злу надо противиться, иначе оно раздавит. Ибо у зла на вооружении все: пушки, бомбы, автоматы, концлагеря, насилие, коварство, жестокое равнодушие к людям, к человеческому сердцу… Выходит, и великие люди ошибаются! Что же тогда может она, обычная девушка из маленького городка, приютившегося в предгорье Альп? И почему всё-таки так бьётся её сердце, когда она читает об этом неведомом ей русском? Ведь и его народ не согласился не противиться злу: он восстал против своих угнетателей и сбросил их, он и теперь взял оружие в руки, чтобы защищать свою жизнь, свою правду.

Иногда Моника раскрывала книжку на том месте, где был портрет Толстого, и долго вглядывалась в лицо писателя. Чего требует от неё этот странный взгляд, обращённый в себя и в то же время направленный прямо ей в глаза? Суровый, острый, проницательный, требовательный взгляд, который рождает в её сердце такую тревогу? Он, верно, так действовал на всех, кто видел его в жизни. Он требовал правды, истины, и если он ошибся в выборе пути к этой истине, то звал людей искать, достигать! Вероятно, эта жажда правды свойственна всем русским! Именно это и сделало их такими непоколебимыми в борьбе?

А разве она, эта жажда, не живёт и в её сердце, не мучает её вот уже долгое время?

Как ясно и просто было все раньше для Моники. Ей посчастливилось родиться в такой прекрасной стране, как Франция, она благодарна судьбе за это, она безгранично любит свой народ, свою родину… И народ, и Франция были для девушки понятиями слишком необъятными, чтобы их постичь. Как же она была удивлена, когда поняла, что о Франции знает немногим больше, чем о России. И о французах тоже. Есть Лаваль, правительство Виши, которое продало её родину, мерзкий Левек, выдающий честных людей и выслуживающийся перед врагами. И есть Франсуа, дядя Андре, Жан, сотни, тысячи людей, которые не покорились Гитлеру и гитлеровцам и ушли в горы, чтобы бороться с врагом. Выходит, есть два лагеря французов и две Франции? А может, не две, а даже больше? Почему к маки из их городка ушли те, кому родина давала меньше всех? Именно те, то созидал в ней все — выращивал виноград, пас в горах стада, работал в мастерских, прокладывал дороги по крутым горным склонам. А те, кто наживался на их труде, словно мыши, попрятались по норкам, да изредка, когда поблизости никого не было, попискивали о своём патриотизме, о своей любви к Франции… Ну, а, допустим, гитлеровцев прогонят… Что же будет тогда? Пастухи вернутся к своим стадам, каменщики к своим кайлам, виноградари к виноградникам, рабочие снова согнутся над станками. А эти мыши повылезают из норок и примутся подтачивать тело народа, открывать новые магазины и заводы, покупать шикарные, последнего выпуска, автомобили? У них в городке снова появятся откормленные, привередливые курортники. И в её прекрасной Франции снова будет все, как было. Прекрасной… А ты уверена в этом?

Как тяжко тебе, Моника, просыпаться от безоблачного сна юности, в каких мучениях рождается на свет твоя новая душа, ведь тебе даже не с кем посоветоваться! Разве с Франсуа? Но есть ли у него время наводить порядок в твоей глупенькой девичьей головке? Пошутит, как обычно, и все…

Однако Моника всё же обратилась к Франсуа. И он, к её удивлению, на этот раз не пытался отделаться шутками.

А события, между тем, развивались, и Монике казалось, словно на далёком горизонте разгорается розовая полоска зари, предвещающая приход солнечного дня после длинной тревожной ночи.

А может, Людвина как раз и привезёт важные известия? Ведь её прислали те, кто руководит всеми маки. Франсуа, конечно, ей об этом не говорил, но Моника не ребёнок, сама догадывается: достаточно было сказать «кузине» номер поезда, час его отхода из Бонвиля — и эшелон пошёл под откос. Людвина немедленно сообщила об этом кому следует. А сейчас она везёт им важные указания. Франсуа, вероятно, знает в чём дело, но он всё ещё считает Монику девочкой. Сколько раз она просила взять её на какую-либо важную операцию, а он только улыбался и говорил, что она и так сделала больше, чем он ожидал. И к Генриху Франсуа теперь относится совсем по-другому. Он уже не призывает её к осторожности, а однажды недвусмысленно намекнул, что и среди немцев есть много антифашистов. Нет, сейчас нельзя думать ни о Генрихе, ни о том, с каким поручением едет Людвина. Надо стараться, чтобы всё прошло гладко. Вот уже гудит паровоз, надо идти быстрее, чтобы попасть на вокзал к моменту прихода поезда.

Моника выходит на перрон и, не обращая внимания на гестаповцев, которые тут слоняются, подходит к газетному киоску, расположенному слева от главного входа. Купив газету, она берет с прилавка номер иллюстрированного журнала и внимательно рассматривает моды весеннего сезона, напечатанные на последних страничках.

Поезд подошёл, остановился. Монике надо сделать вид, что она с чисто женским любопытством рассматривает туалеты дам, каждую измеряя глазами с ног до головы. Но в каком же вагоне Людвина? Ага, вот в окне мелькнуло её лицо. Вот Людвина выходит. На ней светлое пушистое пальто модного покроя и маленькая чёрная шапочка, красиво оттеняющая золотистые волосы, элегантная дама, никому и в голову не придёт… Боже, что это?!

Моника даже закрывает лицо развёрнутым журналом и поверх него глядит на Людвину.

Да… Один гестаповец справа, один слева, третий позади. Людвина арестована! Видел ли это Франсуа? А если видел, то почему не бросился на помощь?

Моника делает шаг вперёд и встречается с суровым предостерегающим взглядом. Людвина в сопровождении гестаповцев исчезает в одном из служебных выходов.

У Моники хватило сил не вскрикнуть, не пошевельнуться, когда мимо неё проводили арестованную, но перед глазами все закружилось. Девушка прижалась к стенке газетного киоска, чтобы не упасть.

— Иди домой и не делай глупостей! — словно издали, донёсся до неё сердитый шёпот Франсуа.

Моника повернулась и медленно пошла. У гостиницы её нагнал Франсуа.

— Я войду с чёрного хода, — бросил он на ходу и скрылся в воротах.

Все происшедшее казалось Монике страшные сном. Сейчас она войдёт в свою комнату, в свою маленькую крепость, и кошмарное видение исчезнет. Нет, это правда — на стуле сидит Франсуа, лицо у него бледное, осунувшееся.

— Франсуа, — вырвалось у девушки, — неужели мы не можем спасти Людвину? Ведь нас много. Совершить налёт на гестапо и отбить её!

Франсуа горько улыбнулся.

— Я для того и зашёл к тебе, чтобы предупредить: ни одного неосторожного жеста, шага, взгляда! Арест Людвины может быть случайным, но не исключено, что они напали на след. Надо быть готовым ко всему, Просмотри все свои бумаги, вещи. Помни — каждая мелочь может привести к очень серьёзным последствиям. Ты уничтожила билет, с которым ездила в Бонвиль? Вынь все из сумочки и ещё раз проверь. Как меня найти — ты знаешь, связь в дальнейшем будем поддерживать через приказчика галантерейной лавки. Если возьмут и меня, он будет знать, как действовать дальше — я оставлю ему инструкции. Против тебя у них могут быть только два обвинения, твоя поездка в Бонвиль и встречи со мной. Встречи со мной естественны — я твой жених. Что касается Бонвиля… Ага, можешь тоже сослаться на меня: я-де, мол, ревновал, и ты поехала в Бонвиль, чтобы провести время наедине с Гольдрингом. Он это подтвердит, ведь внешне оно так и выглядело. Мне кажется, что человек он порядочный. Но прежде всего спокойствие! Ложись, отдохни, забудь о случившемся.

— Но они замучат Людвину!

— Они могут замучить Людвину, меня, тебя, кого угодно. Но всех они не убьют. А мы знали, на что шли, правда, девочка? Но это я так, на всякий случай. Я уверен, что всё будет хорошо. И я потанцую на твоей свадьбе.

Моника обняла Франсуа и крепко поцеловала его.

— Это тоже на всякий случай. За всё, что ты для меня сделал. И… и я хочу, чтобы ты знал — на меня ты можешь положиться!

— Я знаю… — голос Франсуа дрогнул.

Но как только Моника осталась одна, мужество покинуло её. Перед глазами возникало лицо Людвины, её стройная фигурка в модном светлом пальто, а рядом зловещие фигуры гестаповцев. Неужели нельзя спасти Людвину, неужели она погибнет от рук палачей?

Моника почувствовала, как холодная волна прокатилась по её телу. Нет, нельзя так сидеть, надо действовать. Прежде всего уничтожить все письма, ещё раз проглядеть фотографии, перебрать все в сумочке. Ну вот, она купила в Бонвиле роговые шпильки, а они завёрнуты в рекламу магазина. Франсуа был прав, когда твердил, что каждая мелочь может привести к серьёзным неприятностям. Проездной билет в Бонвиль она уничтожила. А, впрочем, зачем ей это скрывать? Вероятно, её видели в поезде. А как отвечать, если спросят, где она останавливалась? У Генриха в номере. Ведь портье в гостинице пристально посмотрел на неё и, верно, запомнил. Можно будет сослаться на него. Надо предупредить Генриха, чтобы он молчал о том, что видел её с «кузиной». Она не будет объяснять ему, что и как, а просто скажет, что кузину арестовали, когда она приехала к Монике, и что это какое-то недоразумение… А что, если попросить Генриха спросить у Миллера о Людвине? Совершенно естественно, что её волнует судьба родственницы…

Моника вихрем влетела в вестибюль, снова поднялась на второй этаж в то крыло дома, где была расположена комната Генриха, и, не колеблясь, постучала в дверь.

— Что с нами, Моника? На вас лица нет, а руки, как две ледышки.

Генрих тоже побледнел, увидав девушку в таком состоянии. Моника, не отвечая, упала на стул. Горячие ладони Генриха сжимали её холодные пальцы. Они казались такими надёжными, эти крепкие руки. Довериться ему, сказать всю правду, он должен помочь ей спасти Людвину!

— Генрих, то, что вы сейчас услышите, я, возможно, не имею права вам говорить. Но я в безвыходном положении. Арестовали кузину, которую вы видели в Бонвиле. Тут, на вокзале. Она ехала к нам… ко мне. Каждую минуту могут арестовать и меня. Не спрашивайте почему и как! Если б это была моя тайна, я бы её вам доверила. Но я не могу ничего сказать. Что мне делать? Может быть, вы мне поможете?

Генрих так сжал пальцы девушки, что она чуть не вскрикнула.

— Я сделаю всё возможное, Моника. И не буду вас ни о чём спрашивать. Кроме того, что поможет мне сориентироваться в этом деле. Но… в чём может заподозрить гестапо вас?

— Бонвиль, встреча с кузиной, если они узнали о моей поездке.

— О поездке они знают. Но я убедил Миллера, что вы ездили на свидание со мной, и он, кажется, поверил. Простите мне это признание. Но Миллер связывал вашу поездку и нападение маки на эшелон с оружием, и я должен…

Моника густо покраснела.

— Я вас понимаю. Спасибо, Генрих! В случае чего я могу сказать, что остановилась у вас?

— Безусловно. Но в тот момент, когда Курт передавал мне разговор с Фельднером, вас в номере не было. Запомните?… А теперь, что касается кузины… Она может вас скомпрометировать?

— Уже одно то, что она ехала ко мне…

— Так, понимаю… Имя вашей кузины?

— Я не знаю, под каким она сюда приехала, но зовут её… — Моника с минуту колебалась, — я вам доверяю, Генрих, её настоящее имя Людвина Декок. Но если она назвалась иначе, вы должны забыть это имя.

— Можно сослаться на то, что из симпатии к хозяйке гостиницы я заинтересовался судьбой её родственницы?

— Нет, Людвина нам не родственница.

— Это осложняет дело. Но я всё-таки постараюсь разузнать. Хотя не уверен, что мне это удастся.

— Боже, неужели она погибнет и нет ни малейшей надежды на спасение? — простонала Моника. — Если бы дело касалось только меня, я сама пошла бы в гестапо и настаивала, требовала…

— Вы этого не сделаете, Моника! Условимся так: идите к себе и ждите. Абсолютно никуда не выходите, даже в ресторан. Я попробую разузнать, насколько серьёзные обвинения против Людвины Декок, и немедленно оповещу вас. Но запаситесь терпением, с Миллером мне надо встретиться в более или менее интимной обстановке, а сделать это можно будет лишь вечером. Договорились?

Моника в знак согласия кивнула головой и молча протянула маленькую, чуть шершавую руку. Генрих наклонился и прижался к ней щекой.

— Я сделаю всё возможное и даже невозможное, только чтобы эти пальчики не дрожали от волнения! — прошептал он.

Когда Моника ушла, Генрих позвал Курта и приказал ему заказать мадам Тарваль шесть бутылок коньяку, лимонов, сахару и все это отнести в машину.

— Куда поедем, герр обер-лейтенант?

— Поеду я один. А сейчас немного посплю — мне что-то нездоровится. Не буди до восьми, если не произойдёт ничего из ряда вон выходящего. Когда я уеду, можешь идти к себе в казарму, я вернусь поздно.

— Будет выполнено!

Генрих лёг спать, надеясь, что к вечеру голова его прояснится, но заснуть не мог. Тревога за Монику и сомнения отгоняли сон.

«Имею ли я право браться за это дело?» — снова и снова, в который уже раз, спрашивал он себя.

После взрыва в Бонвиле Гольдринга предупредили, что он не должен подвергать себя риску. Выходит, он сейчас собирается нарушить приказ? Но разве дело только в приказе? Ведь он и сам хорошо знает: чем дольше его не раскроют, тем больше он сможет сделать для родины, значительно больше, чем кто-либо другой, — ведь барону фон Гольдрингу доверяют вполне. Он может пойти на риск лишь в крайнем случае. Но молча наблюдать, как опасность нависает над головами честных людей! Ведь если Людвина не выдержит и сознаётся, что ехала к Монике… к той самой Монике, о которой у Миллера уже возникли подозрения…

Генрих чувствует, как он весь холодеет при мысли, что девушка может попасть в когти к гестаповцам. Нет, он этого не может допустить! Тем более, что сам затянул её в эту петлю. Не скажи он ей про этот поезд с оружием, она бы не поехала в Бонвиль, не встретилась с кузиной и теперь всё было бы хорошо. Но ведь он хотел, чтобы оружие не попало к месту назначения, и лишь через Монику мог предупредить маки. А если так…

Генрих вскочил с кровати. Да! Как же он не подумал об этом сразу! Единственный источник, откуда Моника могла узнать о поезде, он, Генрих фон Гольдринг! Сразу же после ареста Моники ему придётся давать официальные показания, и тогда он будет лишён доверия, ко всем его поступкам начнут приглядываться внимательнее. И провал его как разведчика неминуем.

Может быть, впервые в жизни Генрих обрадовался, что опасность грозит и ему самому. Итак, он должен вмешаться, пока не поздно, должен, пока не поздно, спасти Людвину Декок! Когда Курт ровно в восемь постучал в дверь, Генрих уже был в полной форме, словно собрался на банкет.

Удостоверившись, что бутылки с коньяком в машине, он сел за руль и через несколько минут въезжал во двор резиденции Миллера. Часовые пропустили машину, даже не спросив пропуска — они хорошо знали, что обер-лейтенант Гольдринг здесь — свой человек.

Миллер был в кабинете не один — напротив него сидел молодой, очень красивый офицер в форме лейтенанта.

— Знакомьтесь, дорогой Генрих, мой заместитель, лейтенант Заугель. Вернулся из отпуска. Я говорил вам о нём.

— И, должен добавить, очень много хорошего. Очень жалею, что до сих пор не имел возможности с вами встретиться, герр Заугель.

Щеки лейтенанта, окрашенные нежным румянцем, зарделись, как у девушки. Со своими золотыми вьющимися волосами, большими голубыми глазами и детским пухлым ртом он вообще больше походил на девушку. Лишь подбородок лейтенанта, заострённый и чересчур удлинённый, нарушал общую гармонию черт и делал лицо, невзирая на красоту, неприятным.

— Какой счастливый случай привёл к нам такого дорогого гостя? — воскликнул Миллер, двумя руками пожимая руку Генриха. — Нет, действительно, что навело вас на счастливую мысль заглянуть сюда?

— Я привык видеться с друзьями каждый день, в крайнем случае через день, но сегодня третий, как я не встречаю вас даже в казино во время обеда. Итак, мой приезд объясняется лишь вашим невниманием к моей особе.

— Милый барон, вы меня обижаете! Вы знаете, как я к вам отношусь. Но сейчас столько работы! Просто совершенно одеревенел, нет времени даже пройтись.

— Это намёк, что я и сейчас помешал вам? — на лице Генриха было написано явное разочарование. — А я надеялся, что мы посидим, поболтаем, и даже захватил с собой несколько бутылок коньяка.

— Барон, дорогой! Неужели я бы прямо не сказал? Ведь, мы друзья, а между друзьями церемонии излишни. Герр Заугель, заприте, пожалуйста, дверь и прикажите меня не беспокоить. А где же эти волшебные бутылки?

— Они в машине. Прикажите принести их сюда и пусть захватят пакеты с лимонами и сахаром.

— Какая предусмотрительность! Сейчас поручу адъютанту… хотя нет, получится неудобно. Герр Заугель, не в службу, а в дружбу, притащите все сами в мою комнату. А я пока все приготовлю. Генрих, пожалуйста, проходите сюда!

Миллер открыл дверь в смежную комнату, служившую ему и спальней и столовой в те дни, когда он задерживался в гестапо. Кроме широкого дивана, здесь стояли небольшой стол и буфет.

— Обойдёмся без услуг денщика, так будет интимнее, — говорил Миллер, расставляя рюмки и тарелочки.

— Это хорошо, что не будет посторонних, сегодня, кажется, и я напьюсь. Такое настроение, что хоть волком вой.

— Что и говорить, весёлого мало…

— Заслали нас в такую глушь! Ни развлечений, ни веселья! — пожаловался Генрих.

Миллер двусмысленно улыбнулся.

— А как же мадемуазель Моника? Уже надоела?

— То-то и оно, что не успела надоесть! Как всякая порядочная девушка, она смотрит на наши отношения очень серьёзно, значительно серьёзнее, чем я хотел бы. С ней без прелюдии — воздыханий там всяких — не обойдёшься. А я не хочу привлекать внимание откровенным ухаживанием! Вы, возможно, не знаете, но у меня есть невеста, с которой мы в ближайшее время должны обменяться кольцами.

Вошёл Заугель и поставил на стол бутылки. Миллер от удовольствия причмокнул.

— Тогда первый тост за вашу невесту! Но, Генрих, кто она, эта будущая баронесса?

— Лорхен Бертгольд!

— Дочь генерал майора Бертгольда? — переспросил Заугель. — Прекрасная партия! — голубые глаза лейтенанта сияли, словно он сам должен был обручиться с дочкой Бертгольда.

Миллер поздравил Генриха сдержанно, подчёркнуто почтительно.

— За будущую баронессу Лорхен фон Гольдринг! — провозгласил он, поднимая рюмку.

Все трое дружно выпили. Генрих немедленно налил ещё по одной.

— Ну, теперь, барон, сам бог велел вам переходить к нам на работу: вы связаны с генералом двойными узами, и для вас он сделает все. Это вам говорит ваш друг, старый контрразведчик, который немного понимает, как надо делать карьеру!

— Герр Миллер прав, — поддержал Заугель — Представьте, как бы мы отлично работали втроём!

— Мы с Гансом уже говорили об этом… Погодите, налью ещё по одной. Нехорошо, когда пустые рюмки… Так вот, мы с Гансом уже говорили, и я высказал ему свои сомнения. Боюсь, у меня не хватит таланта. А работа в гестапо требует способностей, я бы сказал, дарования.

— Вы правы, — охотно согласился Миллер. — Но я думаю, что лучшую кандидатуру для работы в нашем ведомстве трудно найти. Кроме того, ваш названный отец и будущий тесть сможет во многом вам помочь. Вот, скажем, гауптман Лютц в нашем ведомстве был бы совсем чужим человеком, он слишком мягок…

— Герр Миллер дал вам чудесный совет, барон! Взять меня — я всего третий год работаю в гестапо, но даже не могу представить, как бы я жил, если мне пришлось сменить место работы, — признался уже немного охмелевший Заугель.

Коньяк начинал действовать. Румянец на нежных щеках Заугеля становился все ярче, голубые, почти синие глаза посоловели. Миллер был более трезв, но и он уже расстегнул воротник и все чаще вытирал платком вспотевший лоб.

— Заугель прирождённый следователь, — подтвердил Миллер. — Он может с утра до вечера вести допрос, но своего добьётся. Он поэт допросов, если можно так выразиться.

— Но поэту нужно вдохновенье, а оно, говорят, приходит не каждый день, — заметил Генрих.

— О, тогда вы не понимаете смысла нашей работы, вкуса! Именно она и рождает вдохновение! Она опьяняет меня, как этот коньяк. Нет, лгу! Разве можно сравнить обычное опьянение с тонким наслаждением от ощущения своей полной власти над человеком? Прикинуться наивным, снисходительным, дать допрашиваемому почувствовать, что он выскользнул из капкана, и вдруг одним ударом захлопнуть перед самым его носом! Резко сменить тактику: ошеломить арестованного, не дать опомниться, заставить упасть перед тобой на колени, молить, кричать, целовать руки! О, в такие минуты действительно чувствуешь себя сверхчеловеком!

— Белокурая бестия! — пьяно расхохотался Миллер.

— О, Ницше мой бог! Он вылечит нас, немцев, от слюнявого идеализма. Пусть гибнет человек, сотни, тысячи, миллионы людей во имя сверхчеловека! Почему вы так на меня смотрите, барон? Ха-ха-ха! Вы боитесь переступить черту, отделяющею человека от сверхчеловека. Один-два допроса, и вы убедитесь, что это не так трудно, если вы родились настоящим аристократом духа, а не жалким рабом!

Заугель все больше пьянел. Его золотистые волосы рассыпались, глаза покраснели, длинные пальцы холёных рук то судорожно сжимались в кулак, то снова медленно разжимались.

Генрих едва сдерживался, чтобы не запустить этому «аристократу духа» бутылку в голову.

— Так принимаете моё предложение, Генрих? — спросил Миллер, которому надоела пьяная болтовня его помощника.

— Я должен посоветоваться с отцом. И, если он даст согласие, я думаю, мы втроём как-нибудь уговорим генерала Эверса отпустить меня в СС.

— Я уверен, что герр Бертгольд согласится и даже благословит! Так выпьем за его согласие! И за то, чтобы мы поскорее увидели здесь, в Сен-Реми, баронессу Лорхен Гольдринг! — поднял рюмку Миллер.

— Боюсь, что это будет не так скоро! Повенчаться мы решили, когда кончится война. Но помолвка состоится в начале февраля, в день рождения моей невесты.

— И вы хотите убедить меня, что всё время будете вести себя, как святой Антоний? — улыбаясь, спросил Миллер.

— Бог мой, вы не так меня поняли! Надо быть действительно святым, чтобы устоять против красивой женщины. Но положение жениха обязывает меня быть осторожным и, по секрету вам скажу, скрывать свои шалости! Хотя, собственно говоря, скрывать нечего: тут, в Сен-Реми, я вынужден терпеть такой режим.

Заугель наклонился к своему начальнику и что-то прошептал ему на ухо, Миллер захохотал.

— Хотите немного развлечься, святой Антоний? — вдруг спросил он.

— Смотря как.

— Герр Заугель, вы уже допрашивали француженку из Бонвиля?

— Вторая стадия, — бросил тот, икнув.

— Не понимаю, о чём речь? — насторожился Генрих.

— Герр Заугель разработал свой метод допроса. Он имеет три стадии первая, как вы уже слышали, — внутренняя обработка, вторая стадия — внешняя, а третья — комбинация из двух первых, — смеясь пояснил Миллер

— И что ж дала ваша обработка, герр Заугель? Она призналась? — спросил Генрих и, почувствовав, как дрогнул его голос, закашлялся.

Заугель недовольно поморщился.

— Пока нет, но это меня не волнует — ко второй стадии обработки мы только приступили! Сегодня как это, как это говорят? Ага! Сегодня она увидела лишь цветочки, а завтра попробует и ягодки! Будьте уверены, почувствует их вкус и сразу скажет, зачем и к кому ехала.

— Но женщина, может быть, не виновата?

— Дорогой Генрих! — вмешался Миллер. — Вам как будущему нашему сослуживцу надо знать: из гестапо человек может попасть на тот свет или в концлагерь. Концлагеря поблизости нет, поэтому остаётся одно — тот свет! И на месте Заугеля я бы с ней долго не возился, я придерживаюсь принципа: меньше французов — меньше врагов. Эту, правда, жаль выпускать, не приголубив, — очень красивая.

— Красивая женщина, и вы мне её не показываете!

— Герр Заугель, барон прав. Прикажите!

Пошатываясь, Заугель вышел из комнаты и, открыв дверь кабинета, крикнул дежурному.

— Приведите Людвину Декок!

Генрих почувствовал, что его волнение достигло предела. Мозг лихорадочно работал: сделать вид, что очарован красотой женщины, попросить оставить с ней вдвоём, а дальше действовать в зависимости от обстоятельств… Но как? Симулировать побег отсюда невозможно. Предложить этим двум тварям поехать кататься на машине, захватив с собой арестованную якобы для развлечений? Это, вероятно, единственный выход. Но их надо ещё больше подпоить, чтоб не помнили, на каком они свете! Заугель уже близок к этому, а вот Миллер…

Делая вид, что пошатнулся, Генрих локтем сбил свою рюмку со стола, злобно выругался и потребовал стакан, чтобы все пили из стаканов. Одни желторотые студенты пьют коньяк из рюмок. Миллер, тоже нетвёрдо державшийся на ногах, принёс три больших бокала и налил их почти до краёв. Заугель выпил свой до дна. Миллер, пьяно хохоча, тоже попробовал осушить бокал залпом, но закашлялся так, что едва отдышался.

— Черт, у меня все плывёт перед глазами! — простонал он и сжал голову руками.

— У меня, признаться, тоже какие-то круги перед глазами, — засмеялся Генрих, разыгрывая пьяного. Своего бокала он даже не пригубил, резонно рассудив, что этого никто не заметит.

Послышались шаги, и автоматчик ввёл в комнату молодую женщину. Она была в одной рваной сорочке и дрожала от холода. От левого плеча через грудь тянулась кровавая полоса.

Увидев Заугеля, арестованная отступила назад к двери, и все её тело тотчас напряглось. Но на окаменевшем лице не дрогнул ни один мускул. Эта неподвижность казалась неестественной, словно мысленно женщина уже переступила границу, отделявшую её от смерти. Мертвецкое спокойствие застыло в её больших карих глазах.

Заугель попробовал подняться, но пошатнулся и мешком свалился на стул. Его посоловевшие глаза мгновенье тупо смотрели на Людвину Декок и вдруг блеснули.

— Ма-мадам может сесть! Я пригласил вас не на допрос, а… а на поминки. Согласитесь, очень любезно и оригинально пригласить даму на её собственные поминки.

Женщина не шелохнулась. Казалось, она не слышала Заугеля, не видела присутствующих в комнате.

— Ах, вы брезгуете? — лейтенант снова попытался подняться, сделал даже шаг вперёд, но его занесло вправо, и он изо всей силы больно ударился локтем об острый угол буфета.

— У-у-у! — пискливо застонал он, и его раскрасневшееся лицо так побледнело, что казалось, он вот-вот потеряет сознание.

Миллер подбежал к своему помощнику и обхватил его руками за плечи.

— Я же говорил вам — нечего с ней возиться! Везите к обрыву! — И Миллер щёлкнул пальцами, имитируя звук выстрела, как обычно.

— Да, да, к обрыву, к обрыву, к обрыву! — стучал кулаком по столу и вскрикивал Заугель.

Миллер, пошатываясь, прошёл в свой кабинет и через минуту вернулся с книжкой.

— Вот реестр, распишитесь!

Заугель проворно схватил авторучку и склонился над книгой. Генрих увидел, как против фамилии Людвины Декок появились четыре слова.

«Приговор приведён в исполнение. Заугель»

— Ганс! — Генрих тронул Миллера за плечо. — Можно вас на минутку?

Миллер отошёл с Генрихом чуть подальше от стола.

— У меня к вам маленькая просьба. Ганс, разрешите мне выполнить этот приговор! Ваш Заугель всё равно не способен это сделать. А мне эта женщина нравится… вы меня понимаете?

— А, святой Антоний не устоял перед искушением! Пожалуйста! Развлекайся сколько угодно! — Миллер перешёл на ты. — Хочешь остаться здесь или желаешь отвезти её к себе? Только чтобы ни одна душа не видела!

— Можешь быть спокоен, у меня есть ключ от чёрного хода.

— И до утра постарайся все кончить! Заугель, объясните барону, где вы это делаете! Тьфу, он уже спит! Ну, тогда я сам тебе расскажу. Из нашего переулка вверх идёт дорога прямо к скале, что над речкой. Ты ставишь её на край обрыва, стреляешь или толкаешь — и ни одна душа не знает, кто здесь был пущен в расход, река отнесёт тело далеко на юг и так его изуродует…

— Понятно. А теперь прикажите отвести красотку в машину и во что-нибудь завернуть. Пусть её постережет автоматчик, пока мы с тобой выпьем ещё по одной. Ну, наливай, а то у меня руки дрожат… верно, с непривычки.

— О, в первый раз всегда так бывает. — Миллер снисходительно потрепал Генриха по плечу. — Ничего, привыкнешь!

Был третий час ночи, в гостинице уже все спали, и Генрих незаметно провёл Людвину Декок к себе в комнату. Женщина всю дорогу молчала и по лестнице шла, словно лунатик, не глядя под ноги, не касаясь руками перил. Только в номере она словно проснулась — впервые за весь вечер Генрих услышал её голос.

— Мерзавец! — крикнула Людвина. — Ещё отвратительней того палача с лицом херувима!

Обессиленная взрывом ненависти и гнева, она пошатнулась, но когда Генрих приблизился, чтобы помочь ей сесть, оттолкнула его с неожиданной силой.

— Не подходите, я всё равно не дамся живой!

— Хорошо, я не подойду. Но вы всё-таки сядьте, Людвина Декок! Я сейчас позову мадемуазель Монику, и она…

— Я не знаю никакой Моники!

— И она вам все объяснит.

— Повторяю, я не знаю никакой мадемуазель Моники!

— Тогда я вам напомню: это та девушка, которая передала вам в Бонвиле сведения о поезде и которая сегодня встречала свою кузину на вокзале.

— У меня здесь нет ни одной знакомой души, и никто меня не встречал.

— Хорошо, мы сейчас проверим…

Генрих подошёл к телефону и набрал номер. Очевидно, звонка ждали, трубку тотчас сняли.

— Моника, прошу немедленно зайти ко мне в номер, — услышала Людвина спокойно произнесённые слова, и сразу же глаза её застлал туман, и она почувствовала, что проваливается в бездну.

Помолвка, похожая на похороны

«Получил отпуск с двадцать пятого января на десять дней. Четвёртого февраля ты должен быть в Мюнхене. Целую. Отец».

Это скорее напоминало приказ, чем приглашение.

Телеграмму Бертгольда Генрих получил на адрес штаба и тотчас же пошёл к генералу. Но Эверс не стал читать телеграмму.

— Знаю, знаю! Мне позавчера звонил Бертгольд, и я пообещал отпустить вас. Но больше чем на пять дней отпуск предоставить не могу. Проинформируйте моего друга об обстановке, в которой мы живём, чтобы у него не создалось впечатления, что я чересчур строг со своими офицерами. Впрочем, я уверен, он не хуже вас осведомлён о том, что здесь происходит. В другое время я охотно отпустил бы вас на месяц, но сейчас…

— Очень вам благодарен, герр генерал.

Итак, снова придётся ехать в Мюнхен.

О цели поездки знал только Миллер. Даже Лютцу Генрих решил пока не говорить о своих отношениях с дочкой Бертгольда. Ведь у гауптмана свой взгляд на вещи, не всегда совпадающий с общепринятым среди большинства офицеров.

— Ну что же, Генрих, поезжай, — вздыхая, говорит Лютц. — Надеюсь, ты узнаешь у отца такие вещи, о которых наши газеты и радио даже не упоминают. А так бы хотелось знать обо всём, что происходит. Надоело быть кротом: закопали в эту яму, и сиди, ничего не зная, ничего не видя.

Дни, оставшиеся до отъезда, промелькнули быстро. Пришлось ещё раз съездить в Понтею — принять вновь построенный дот, отвезти пакет в Шамбери, выполнить несколько мелких, но хлопотливых поручений.

С Моникой из-за всех этих дел Генрих виделся один раз: девушка пришла к нему сообщить, что с Людвиной Декок все в порядке — она в полной безопасности. Моника так переволновалась за Людвину и за Генриха, что теперь прямо сияла от счастья, и Генрих не решился сказать ей о поездке в Мюнхен.

Но больше Генрих скрывать не мог, накануне отъезда он зашёл в ресторан предупредить, что вечером придёт прощаться. Мадам Тарваль встретила его упрёками:

— Мсье Гольдринг, вот уже три дня, как вы не переступали порог моего ресторана! Я понимаю, мы доставили вам столько хлопот…

— Упаси боже, мадам! Я просто не хотел причинять вам лишние заботы. Ведь теперь, как никогда, туго с продуктами. Хозяин казино, где мы обедаем, и тот жалуется, а он получает всё необходимое без ограничения и в первую очередь.

— Но я ведь не закрыла ещё ресторан! Как бы туго с продуктами ни было, для вас, мсье, всегда что-нибудь найдётся.

— Очень тронут, мадам, вашим отношением. Я его чувствую на каждом шагу. И сейчас очень грущу оттого, что мне придётся на несколько дней разлучиться с вами и мадемуазель Моникой.

— Как, вы снова уезжаете? Когда и куда? — Моника старалась скрыть волнение, но лицо её сразу стало печальным.

— Завтра утром, в Мюнхен.

— О, снова в Мюнхен!

— На этот раз всего на пять дней. На моё счастье, генерал не может отпустить меня на более длительный срок.

— И вы забежали проститься вот так, на минуточку! — обиделась Моника.

— Я пришёл попросить разрешения заглянуть к вам сегодня вечером. Мы так давно с вами не виделись!

Но вечером Генриху не пришлось встретиться с Моникой. Неожиданно пришёл Лютц.

— Ты что же нарушаешь традиции, Генрих? Вечер перед отъездом полагается проводить в компании друзей.

— Конечно, не мешало бы организовать прощальную вечеринку, но сейчас это покажется несвоевременным, Карл, даже неприличным. Дела на фронте не так блестящи…

— Говори прямо — плохи.

— Даже очень плохи, если быть откровенным.

— Вот уже почти месяц я хожу, словно ошалелый, — устало пожаловался Лютц. — У меня такое чувство, словно меня, как глупца, всё время обманывали, и вдруг все раскрылось: все, во что я верил, вернее, все, во что меня заставляли верить, — наваждение, клоунада, не более.

— На тебя так подействовали сталинградские события?

— Они лишь ускорили процесс моею прозрения. Германия, которой, как нам говорили, должен покориться весь мир, перед которой распростёрлась ниц Европа, не может спасти триста тысяч солдат своих отборных войск! Ты понимаешь, что это значит? Банкротство! Наше командование посылает на помощь окружённым армию за армией, словно дрова в печь, мы бросаем под Сталинград все новые дивизии, корпуса, и они действительно сгорают, как в огне. В лучшем случае возвращаются оттуда длинные эшелоны искалеченных, контуженных, сумасшедших! О, как болит у меня душа!

Гольдринг и Лютц не раз говорили о положении на фронтах, но никогда Генрих не видал своего друга в таком угнетённом состоянии.

— Знаешь что, Карл, — предложил Генрих, — оставайся у меня сегодня ночевать. Поужинаем, поговорим… Я ещё не попрощался с мадемуазель Моникой, давай пригласим и её…

— А я тебе не помешаю, если останусь? Понимаешь, мне просто страшно наедине со своими мыслями!

— С твоего разрешения я позвоню мадемуазель, приглашу её и закажу всё необходимое.

Генрих взялся за трубку, но в дверь постучали неожиданные гости — Миллер и Заугель.

— Вот как! Вы хотели удрать в Мюнхен, не попрощавшись с друзьями? — крикнул Миллер, стоя на пороге.

— Как видите, стою у телефона и звоню именно вам, солгал Генрих.

— Я же говорил, Заугель, что не будет ничего неудобного, если мы явимся вот так, без приглашения! А, герр Лютц, и вы тут? Вот и чудесно! Вчетвером будет веселее. А может, позовём и мадемуазель? В женском обществе, знаете…

Генрих бросил быстрый взгляд на Лютца, и тот его понял.

— По поручению, обер-лейтенанта, пока он одевался, я приглашал мадемуазель. Но ей нездоровится. Так что вечеринка у нас будет чисто холостяцкая.

Генриху не оставалось ничего другого, как отправиться со своими непрошенными гостями в ресторан.

Как ни старался Генрих поскорее избавиться от Миллера и Заугеля, но ужин затянулся до поздней ночи. О встрече с Моникой нечего было и думать. Правда, утром Генрих успел на несколько минут забежать к девушке, но прощание вышло официальным. Моника не поверила, что гости у Генриха собрались случайно.

С тяжёлым сердцем ехал Генрих к своей невесте. И перед отъездом и первое время в поезде он старался не думать о ней, забыть даже, зачем едет в Мюнхен. И вначале ему удалось избегать этих мыслей. Словно живое, стояло перед ним чуть обиженное печальное лицо Моники, заслоняя все окружающее. Да, она имела право обидеться на него. И не потому, что он не выполнил обещания и не пришёл к ней попрощаться. Генриха мучило, что он уехал, словно украдкой, не объяснив девушке игры, которую должен вести с Лорой. Но как и чем смог бы он объяснить свои отношения с дочкой Бертгольда? Не зная причины, Моника не может оправдать его поведение. А именно о причине он и не может сказать.

Как все осложнилось… лишь оттого, что на его пути встала Моника и он не сумел вовремя заметить опасность, грозящую ей и ему. «Теперь поздно… теперь поздно… теперь поздно», — выстукивают колеса поезда. Нет, ему, как и Лютцу, нельзя оставаться наедине с самим собой.

Усилием воли Генрих переключает мысли. Лучше уж думать о Лоре, о несчастных девушках, которых она истязает. Это по крайней мере вызывает гнев, а гнев и ненависть всегда мобилизуют. С каким наслаждением он послал бы ко всем чертям свою невесту, баронство, но ему придётся разыгрывать роль влюблённого, ухаживать за Лорой, выслушивать длиннющие сентенции Бертгольда, целовать руку фрау Эльзе. А в заключение ещё надеть на палец Лоры обручальное кольцо. На ту самую руку, которая бьёт пленниц плетью.

Нет, уж лучше лечь спать, чем думать об этом. Дать проводнику купюру, чтобы он никого не пускал в купе, и до утра забыться.

Проснулся Генрих на рассвете в небольшом пограничном немецком городке Мюльгаузене. Тут ему предстояло пробыть до вечера, чтобы пересесть в мюнхенский поезд.

Сдав чемодан на хранение, Генрих пошёл прогуляться по городу. После духоты вагона голова отяжелела, и приятно было вдыхать морозный воздух, блуждая по улицам без цели и заранее установленного маршрута. Но вскоре эта прогулка надоела Генриху. Он не устал физически, но уж очень хмурым, неприветливым выглядел город. Странное впечатление производили пустынные улицы, а главное необычная тишина, царившая вокруг. Одинокие прохожие преимущественно женщины и дети молча, озабоченно спешили куда-то, изредка бросая друг другу короткие, обрывистые фразы. Даже школьники вели себя, как маленькие старички, — не слышно было шуток, смеха, обычных детских выкриков. Часов в одиннадцать Генрих проголодался и, увидев ресторанную вывеску, решил зайти позавтракать.

В зале тоже было совсем пусто. Единственный посетитель мрачно дремал над кружкой пива да официантка возилась у буфетной стойки. Заметив нового клиента, она поспешно подошла и прежде всего спросила, есть ли у него продуктовая карточка. Потом долго вырезала талончики и лишь после этого поинтересовалась, что герр офицер закажет на завтрак. Спрашивала официантка по инерции, ибо из дальнейшего разговора выяснилось, что никакого выбора в ресторане нет. Весь заказ пришлось ограничить парой яиц, консервами, кружкой пива и стаканом кофе.

Принявшись за завтрак, Генрих искренне пожалел, что не послушал мадам Тарваль и не взял с собой в дорогу еду. У консервов был такой подозрительный вид, что Генрих даже не прикоснулся к ним, пиво горчило и отдавало бочкой, кофе, как предупредила официантка, был суррогатный. Съев яйца, Генрих почувствовал ещё больший голод. Когда он принялся за кофе, взгляд его остановился на единственном посетителе ресторана. Эго был старик лет шестидесяти пяти. Он был пьян. Когда-то голубыми, а теперь увядшими от старости глазами он с нескрываемой злобой глядел на Генриха, и губы его кривились в презрительной усмешке.

— Что, герр офицер, не нравится? — насмешливо спросил он и кивнул в сторону отодвинутого пива и консервов. — Считаете, что заслужили лучшего? А я говорю нет! Вы и этого не заслужили!..

Старик взял недопитую кружку пива и пересел поближе к Генриху. Теперь они сидели за соседними столиками, почти рядом, было слышно хриплое дыхание старика.

— Где же этот земной рай, в который вы хотели превратить Германию? Больше десяти лет я жду этого рая. С того времени, как я поверил вам и вместе с вами кричал: «Германия, Германия превыше всего!» О, я не могу без стыда вспомнить, каким был олухом! Поверить вам! Позволить так себя надуть! Где, я вас спрашиваю, всё, что вы обещали мне, рядовому немцу, у которого, кроме этих двух рук, ничего нет.

Генрих, откинувшись на спинку стула, с интересом слушал старика.

— Вот вы понюхали завтрак и отодвинули его! Плохо пахнет! Не привыкли к такому? А вы знаете, что я своей больной Эмме не могу принести домой даже пару яиц? Знаете об этом? Вы мне обещали весь мир, а я подыхаю с голода, мне нечем прокормить семью. Вы захватили Австрию, для этого достаточно было нескольких полицейских отрядов, вы оккупировали проданную Чехословакию, и это вскружило вам голову! Вы сунулись в Россию! Вам захотелось её земель и хлеба? А где мой Гельмут? Где мой единственный сын, я вас спрашиваю? На кой чёрт мне нужен этот Сталинград? Кто вернёт мне сына? Кто? Ну, чего вы уставились на меня? Думаете, испугаюсь? Плевать я хотел на вас! Вы забрали у меня единственного сына, моя жена сейчас умирает, а вы хотите, чтобы я тешил себя мыслью о том, как героически гибнут на берегу Волги сыновья других родителей! Что ж вы смотрите? Ну, арестовывайте меня! Берите, вяжите! Вам прицепят на живот ещё один «Железный крест» за поимку внутреннего врага Германии. А я не враг! Это вы враги! Я люблю Германию! Я люблю Германию, а не вы!

— Вы уже кончили? — спокойно спросил Генрих, оглядываясь на буфетную стойку. И официантку, и хозяина ресторана, выглянувшего из задней комнаты, словно языком слизнуло, как только они услышали крамольные речи старика.

— Нет, я ещё не все сказал! Я не сказал вот чего: я никогда не был коммунистом, но теперь, когда встречу друзей Тельмана, за три шага сниму перед ними шапку, прощения просить буду, что не послушал их, а поверил вам. Лжецы!

Гольдринг постучал ложечкой о блюдце, расплатился с официанткой и вышел.

«Началось! Началось похмелье! — думал Генрих. — Вот первые последствия битвы за Сталинград. Пусть спьяну, пусть с горя, ведь сын его погиб где-то в приволжских степях, но этот рядовой немец, уже прозревает, он говорит в глаза офицеру такие вещи, о которых в начале войны не решился бы и думать!»

С чувством облегчения Генрих сел в поезд, чтобы ехать в Мюнхен. На сей раз ему не удалось достать отдельное купе. Поезд был переполнен офицерами. Часть их ехала на Восточный фронт. Всю ночь в вагоне пили, горланили излюбленную «Лили Марлен». Но веселья не было — было отчаянное желание заглушить страх перед Восточным фронтом, куда ехали, как на смерть…

В четыре часа утра поезд прибыл в Мюнхен. Генрих зашёл побриться и решил немедленно ехать к Бертгольдам, помня, как недовольна была фрау Эльза, когда прошлый раз он остановился в привокзальной гостинице.

А между тем чета Бертгольдов, и больше всего сама Лора, многое бы дала, чтобы Генрих фон Гольдринг не приезжал к ним именно сейчас. В этот и в ближайшие дни приезд Генриха был более чем несвоевременным. Это понимали все, а особенно сама невеста. Как упрекала она себя за то, что поехала на эту проклятую ферму! Но разве могла Лора предположить, что все сложится так глупо.

После первого приезда Генриха родители стали снисходительно относиться ко всем капризам своей единственной дочери. Что ни говори, а Лорхен уже почти баронесса! Хотя официальное обручение ещё не состоялось, но Бертгольд слово в слово передал жене и дочери свой разговор с Генрихом, те в свою очередь рассказали друзьям и знакомым. Слух о том, что Бертгольдам блестяще удалось пристроить дочь, ширился. Фрау Эльзу и Лору снова стали приглашать в салоны, двери которых так неохотно раскрывались перед ними раньше. Самолюбию Лоры очень льстило такое внимание, а ещё больше — зависть подруг. Теперь она держалась солиднее и ровнее, взыскательно пересмотрела свои старые знакомства, а с Бертиной, которую ещё так недавно считала образцом для себя, порвала совсем. Последнее было сделано под нажимом матери.

Да, Лора радовалась тому, что вскоре станет баронессой, с нетерпением ждала этого знаменательного события, усиленно готовилась к нему. Все свободное время она теперь посвящала приданому. Её совсем не удовлетворяли старомодные вещи, которые прятала по шкафам, сундукам и комодам фрау Эльза. Как Лора постелит на своё супружеское ложе эти простыни простого льняного полотна? Или наденет на себя ночную рубашку с такой грубой вышивкой? Разве можно сшить приличное платье из этого шелка, ведь он чуть ли не полстолетия лежит на самом дне сундука? А для чего же тогда тонкое голландское полотно, брюссельские кружева, французский панбархат? И Лора бегала по магазинам, где с чёрного хода можно было купить все эти вещи, попрекала мать за то, что отец не привёз из России меха, вместо этих отвратительных скульптур, которые ей приходится ежедневно обметать веничком из перьев. Лора требовала у матери денег, денег и ещё раз денег, чтобы не осрамиться перед своим Генрихом, перед своим любимым бароном, наследником славных фон Гольдрингов.

Как приданое к молодым отходила и злополучная ферма. Нет, не для развлечения теперь ездила сюда её будущая владелица, а для того, чтобы хозяйским взглядом проверить каждую мелочь, каждое своё распоряжение, направленное на развитие и процветание этого маленького имения. И плеть, когда-то подаренная ей Бертиной, такая гибкая и тяжёлая, чтобы висеть на стене без употребления, снова была снята со стены. Лора объяснила матери, что она прекрасно дополняет её рабочий костюм. Этот туалет был произведением лориной фантазии, и, уезжая на ферму, она всегда была одета одинаково — короткая до пояса кожаная курточка, полугалифе, так искусно сшитые, что они скрадывали чересчур пышные формы будущей баронессы, лакированные сапожки с короткими голенищами, на голове — маленькая меховая шапочка. Фрау Эльза вынуждена была признать, что плеть действительно подчёркивает своеобразие этого полуспортивного костюма. Воспоминания о прошлых «развлечениях» дочери её больше не волновали, ведь Лора стала такой уравновешенной. Да и занята она теперь исключительно делами хозяйственными. Настоящая немка, которая заботится не только о своём уютном гнёздышке, но и о том, чтобы не иссяк источник, питающий этот уют.

И Лора действительно некоторое время сдерживала свои странные наклонности. Но по мере того как удлинялось время разлуки с женихом, укорачивалось и её терпение по отношению к этим «ленивицам», которые так пренебрегали интересами своей госпожи. И плётка свистела все чаще, все с большим ужасом ждали несчастные пленницы появления своей ненавистной фрейлейн.

Особенно злобно карала фрейлейн Бертгольд тех, кто хоть раз позволил себе оскорбить её непослушанием или просто улыбкой, взглядом. Когда фрейлейн впервые появилась на ферме в своём спортивном костюме, одна из девушек, семнадцатилетняя Марина Брыль, не выдержала и тихонько фыркнула в кулак. Лора сделала вид, что ничего не заметила, но все утро искала подходящего случая, чтобы отомстить за обиду. Случай представился очень скоро: Марина несла воду для запарки кормов, споткнулась, упала вместе с ведром, да так неудачно, что обварила руку. Не успела она подняться, как снова упала, сбитая с ног ударом плети. С тех пор Лора не спускала глаз с тоненькой девичьей фигурки. А Марина, сгибаясь под тяжестью двух огромных вёдер, целый день таскала воду и корм. Обожжённая рука не заживала, ежедневная работа растравляла рану, и девушке все труднее было не то что работать, но даже передвигать ноги. И плеть каждый день взвивалась над ней, удары сыпались на плечи, на спину, на больную руку.

Измученная непосильной работой, болью, постоянными издевательствами, девушка почти лишилась разума. Услышав длинный гудок автомобиля, она начинала дрожать, как в лихорадке, пряталась за спины подруг, старалась не попадаться на глаза фрейлейн. Но та все равно её находила. Охота за девушкой превратилась для Лоры в своеобразную азартную игру, где ставками были Лорина непреклонная воля и молчаливое сопротивление всех девушек, которые во что бы то ни стало старались спасти жизнь своей несчастной подруги.

Однажды утром Марина совсем не смогла подняться, и подруги решили спрятать её на время приезда фрейлейн. В помещении, где готовились корма, за огромной плитой, на которой кипела вода, они набросали кучу хвороста и накрыли им скорчившуюся фигурку девушки. Но Лора, не встретив своей жертвы, пошла её искать и сразу поняла, что под хворостом кто-то прячется. Это было неповиновение, бунт, неслыханная дерзость. О, на этот раз Лорхен докажет, что они все целиком в её власти. Даже если придётся до смерти избить бездельницу, нарочно искалечившую себе руку, чтобы поменьше работать. Разбросав ногами хворост, Лора изо всей силы замахнулась плетью, и это был единственный случай, когда она не опустилась на спину девушки Одна из пленниц, уже пожилая женщина, ближе всех стоявшая к плите, не помня себя от жалости к несчастной Марине, сбила с ног фрейлейн и, схватив с плиты выварку, выплеснула кипяток на Лорхен.

Когда Бертгольд через час прибыл на ферму, виновницы покушения на жизнь его дочери, крепко связанные надсмотрщиком, лежали на куче хвороста. А почти рядом с ними на земляном полу корчилась от боли и неистово орала его единственная любовь и надежда на земле Лорхен.

Двух пуль хватило, чтобы покарать виновных, — у Бертгольда не было времени возиться с ними: прежде всего надо было подумать, как транспортировать Лору домой. В Мюнхен они возвращались не в собственной машине, а в санитарной карете, и каждая выбоина на дороге причиняла больной нестерпимые муки. Бертгольд, слушая стоны дочери, едва не поседел за дорогу. Напрасно доктора утешали его, убеждали, что все могло кончиться значительно трагичнее, если бы не кожаная куртка и сапожки, которые защитили девушку от кипятка: обожжена была лишь нижняя часть тела, от талии до колен. Больная не могла ни стоять, ни сидеть, только лежала ничком. И произошло это за два дня до желанного и долгожданного обручения.

Семья Бертгольда остро переживала это неожиданное осложнение. И каждый страдал по-своему. Лора с утра до вечера плакала от боли и стыда. Она не представляла, как в таком виде покажется жениху. Бертгольд выходил из себя при одной мысли, что их семейная драма может кое-кому показаться смешной. Фрау Эльза боялась, что обвинят во всём её: снова недосмотрела за дочерью. И теперь обручение нельзя будет провести с той пышностью, о которой она мечтала.

Итак, канун большого семейного торжества в семье Бертгольдов никак нельзя было назвать весёлым.

Генрих приехал в половине пятого утром. Его ждали: не успел часовой позвонить у парадной двери, как в вестибюль вышел сам Бертгольд, а вслед за ним выплыла фрау Эльза. Генрих был немного удивлён, что не видит Лорхен, и Бертгольду пришлось, не вдаваясь в излишние подробности, сказать, что Лорхен немного нездорова и сейчас спит.

— Ну, обо всём поговорим потом! А теперь умойся, переоденься с дороги, немного отдохни. Завтракать я привык по-солдатски рано. Если не возражаешь, встретимся часа через два в столовой, — предложил Бертгольд.

Генрих с радостью принял предложение, он чувствовал себя разбитым после бессонной ночи, проведённой в переполненном офицерском вагоне.

Ванна освежила и прогнала сон. Полежав часик, он оделся и ровно в семь вошёл в столовую. Завтрак был уже на столе. Бертгольд и фрау Эльза сидели на своих обычных местах. Стул Лорхен был пуст.

— Как, Лорхен ещё спит? — удивился Генрих.

— Я не хотел сразу ошеломлять тебя неприятной новостью. Лора больна и очень тяжело.

— Вы меня пугаете, это что-то серьёзное?

Голос Генриха дрожал от радости: обручение можно отложить! Фрау Эльза и Бертгольд поняли это по-своему.

— Не волнуйся, не волнуйся, ничего опасного для жизни нет! — успокаивал Бертгольд. — Хотя должен сказать, что лишь случайное стечение обстоятельств спасло Лорхен. Понимаешь, два дня назад она поехала на ферму, которую мы с Эльзой хотим вам подарить. Одна из работниц допустила небрежность. Как девушка, любящая идеальный порядок, Лора, кажется, замахнулась на неё плетью, которая случайно попала ей в руки. И тогда — представляешь ужас? одна из этих дикарок набросилась на Лорхен, сбила её с ног, а потом вылила на неё чуть ли не полную выварку кипятка. Ты даже не можешь себе представить, в каком состоянии я нашёл нашу несчастную девочку!

Возможно, воспоминание о том, как свистела в руках Лоры плеть, возможно, бессонная ночь послужили причиной того, что Генрих не выдержал. Он вскочил, странным взглядом окинул Бертгольда и его жену, ногой оттолкнул стул Лорхен и неожиданно для всех и для себя самого выбежал в другую комнату и упал в кресло.

Впервые за всё время работы в тылу врага он сорвался! Так по-глупому сорвался! Выдержать нечеловеческое нервное напряжение в Бонвиле, когда секунды отделяли его от смерти, ничем не выдать себя во время допроса в гестапо, столько сил употребить, чтобы найти подземный завод, и вдруг попасться на мелочи! И особенно теперь, когда каждое невыполненное им задание имеет особое значение! Нет, эту ошибку надо исправить, объяснить взрыв бешенства какой-то естественной причиной… Ну, хотя бы сослаться на то, что после нападения маки у него время от времени бывают припадки… особенно если он переволнуется… а известие о нападении на Лору так его взволновало!

Генрих поднялся с кресла и решительно направился к двери. Но фраза, донёсшаяся из столовой, заставила его остановиться.

— Как он любит Лорхен! Ты только подумай, как его взволновало известие о её болезни! — в умилении говорила фрау Эльза.

— Да, он, очевидно, любит её по-настоящему, — поддержал её Бертгольд — Но мне не нравится, что он такой горячий. Конечно, молодость, любовь — все это я понимаю…

Генрих на цыпочках отошёл от двери и снова сел в кресло. «Это тебе наука, — тихонько прошептал он, — чуть было не допустил второй ошибки!»

А всё-таки как ему трудно, как противно играть эту комедию! Поймёт ли кто-нибудь чувства, которые испытывает он, сидя в этой комнате? Влюблённый жених, готовый задушить свою садистку-невесту. Постороннему человеку настоящим парадоксом покажется то, что Генрих теперь переживает. Действительно, как нелепо всё выглядит со стороны. За то, что он рассекретил подземный завод, ему, например, присвоили звание капитана Советской Армии и наградили орденом Красного Знамени. Он получил благодарность за то, что узнал назначение танков «Голиаф». И никто не поверит, что на выполнение этих заданий он потратил значительно меньше душевных сил, чем на своё «сватовство». Оно нужно, даже необходимо для лучшей конспирации, но от этого не менее постыло. И если ему когда-нибудь придётся рассказывать о своих поездках в Мюнхен, слушатели будут посмеиваться, считая это сватовство пикантной подробностью его биографии, и только. А эта «подробность» выматывает у него массу сил. Лучше выдержать три допроса Лемке, чем провести один день в обществе Лоры.

— Генрих, мальчик мой! — Бертгольд тихонько приоткрыл дверь и вошёл в комнату. — Мне не менее тяжело, чем тебе, но, как видишь, я держу себя в руках. Успокойся, своим волнением ты только ухудшишь состояние Лоры. Она, бедняжка, и так целые дни плачет. И потом — я отомстил за Лорхен. Те, кто поднял на неё руку, заплатили за это жизнью! «Отомстил за Лорхен! А кто же отомстит за этих белорусских девушек?!»

На столе зазвонил телефон, и Бертгольд снял трубку.

— Да, генерал-майор Бертгольд!.. Что?

Бертгольд бросил трубку, даже не опустив её на рычаг, и побежал к радиоприёмнику. Пальцы его так дрожали, что он с трудом смог настроиться на нужную волну. А когда настроился, до слуха долетел лишь обрывок фразы:

«… во всей Германии объявляется траур по вашим воинам, погибшим под Сталинградом».

Генрих сидел, боясь шелохнуться. Ему казалось: сделай он малейшее движение, и буйный поток радости прорвётся и затопит все вокруг. Бертгольд слушал молча, опустив голову. Передача закончилась. Полились звуки траурного марша. Генрих поднялся и склонил голову, как это сделал Бертгольд.

Траурная пауза длилась долго, и Генрих успел взять себя в руки. Армии Паулюса больше не существует! Перед этой радостью меркнут все его трудности, все личное кажется мелким. Когда звуки траурного марша смолкли, генерал-майор взял Генриха под руку.

— Пойдём ко мне, нам надо поговорить…

Не ожидая ответа своего будущего зятя, Бертгольд направился в кабинет, большую угловую комнату, окнами выходившую в сад и на улицу.

Закурив, оба присели к столу и долго молча курили. Молчание прервал Бертгольд.

— Что ты думаешь обо всём этом, Генрих?

— Я понимаю, отец, вам интересно проверить, как быстро я ориентируюсь в событиях? Но я так взволнован этой неожиданностью, что просто не могу собраться с мыслями.

Бертгольд поднялся и заходил до кабинету из угла в угол.

— Неожиданность! В том-то и дело, что ничего неожиданного нет. Когда я четыре дня назад выезжал сюда, в штаб-квартире уже знали, что это произойдёт…

— И не приняли мер, чтобы…

— Из сводок ты должен знать, что меры были приняты. Не одна дивизия наших отборных войск полегла у Волги, стараясь пробиться к окружённым. В том-то и дело, мой мальчик, что война вступила в ту фазу, когда не мы, а противник навязывает нам бой, и тогда, когда это ему выгодно… Но беда не только в этом. В моих руках вся армейская агентура, и я, вероятно, больше, чем кто-либо другой, знаю настроение солдат, офицеров и высшего командования. Хуже всего то, что с каждым днём слабеет вера в нашу победу.

— Неужели есть такие?..

— И много! Очень много. Особенно среди солдат и старых генералов! О, эти старые генералы! Они ещё получат своё от нас… Кое-кто из них высказывает недовольство, находит ошибки в стратегии фюрера.

— Даже говорят об этом?

— Конечно, не открыто! Но такие разговоры есть…

Генерал остановился у окна и задумчиво смотрел, как медленно кружатся в воздухе лёгкие снежинки.

— А что ты будешь делать, Генрих, если, скажем, война кончится поражением Германии? — неожиданно спросил он.

— В моём пистолете найдётся последняя пуля для меня самого!

— Дурак! Прости за грубость, но отец иногда может не выбирать выражения. Пистолет… пуля… Даже думать не смей обо всех этих романтических бреднях. Я не представлял, что этот разговор так пессимистически повлияет на тебя… вызовет, я бы сказал, нездоровую реакцию.

«Хватил через край!» — подумал Генрих

— О, как я рад, что именно в эту тяжёлую минуту рядом со мной вы, с вашим умом, опытом, умением предвидеть будущее… Обещаю слушаться ваших советов всегда и во всём!

Бертгольд самодовольно улыбнулся.

— Рассудительная старость, Генрих, всегда видит значительно дальше горячей молодости! Я счастлив, что ты прислушиваешься к голосу разума, доверяешь моему опыту. И, поверь мне, этот разговор я начал вовсе не для того, чтобы омрачить твои перспективы на будущее. Как раз наоборот — я хочу расширить перед тобой горизонт. Да, под Сталинградом нас побили, авторитет нашей армии, нашего командования пошатнулся. Но уверяю тебя, что это ещё не конец и даже не начало конца. Наш генштаб сейчас лихорадочно разрабатывает, операцию, которая вернёт вермахту славу непобедимой армии. Ещё рано говорить, в чём заключатся эта операция, но я уверен — большевики почувствуют силу наших ударов, и их временный успех померкнет перед славой наших новых побед!

— Но наши армии каждый день отступают…

— Возможно, будут отступать и впредь. Для осуществления грандиозных планов нужно время. И русские дорого заплатят за наше отступление. Ты знаешь, какое поручение выполняет сейчас твой отец?

— С большим интересом послушаю.

— Мне не просто дан отпуск по семейным делам. Через неделю я должен представить план мероприятий, к которым мы прибегнем на русской территории, перед тем как наши войска отступят. Вечером я тебя познакомлю с этим планом. Я готовлю русским отличные сюрпризы! Не города и села найдут они после нас, а сплошные руины, пустыню! О, это не будут обычные пепелища, остающиеся после войны. Нет, я запланировал нечто более грандиозное! Специальные команды подрывников, поджигателей будут действовать по детально разработанным инструкциям, уничтожая во время отступления буквально все: заводы, дома, водокачки, электростанции, мосты, посевы, сады. Населению негде будет прятаться, наиболее работоспособную часть его мы вывезем для работы на наших заводах, фабриках и полях, а остальных просто уничтожим. Пусть вражеская армия попробует двигаться вперёд при этих условиях. Пусть попробует возродить жизнь на голом, безлюдном месте!

Бертгольд сжал кулаки, захлёбываясь от злобы и ненависти. Гнев и ненависть кипели и в сердце Генриха.

— В самом деле — грандиозно! Я рад буду ознакомиться с вашим планом, и если моё знание России…

— Доннер-веттер! Я совсем позабыл, что в этом вопросе ты можешь быть неплохим советчиком. Они заплатят и за смерть твоего отца, мой мальчик!

Послышались шаги, и в дверь просунулась голова фрау Эльзы.

— Вилли, ты забываешь, что Генрих ничего не ел с дороги.

— Ах, оставь нас, Эльза, сейчас не до завтрака!

Фрау Эльза вошла в кабинет и села на стул, но, увидав нетерпеливый взгляд мужа, тотчас тихонько вышла.

Бертгольд некоторое время молча следил за завитками синеватого дыма, поднимавшимися от сигары, положенной на пепельницу.

— Но я считаю своей обязанностью предупредить тебя, Генрих, что все наши надежды могут развеяться как этот дым, — Бертгольд кивнул на сигару. — Не исключена и такая возможность. Мы, как люди предусмотрительные, должны быть готовы ко всему. Собственно говоря, именно с этой целью я и затеял разговор. Слушай меня внимательно! Мы с тобой, Генрих, разведчики, кадровые разведчики! Если, ты сейчас и на другой работе, то всё равно, рано или поздно, а ты будешь опять разведчиком. Пусть штабисты хвастаются своими заслугами. Мы с тобой больше, нежели кто другой, знаем — современную войну выиграть без нас нельзя. Когда я говорю «без нас», то имею в виду разведчиков. Мы гораздо нужнее обществу, чем всякие там политические болтуны, писатели, художники, даже учёные. А после войны разведчики будут нужны ещё больше, чем сейчас. Кто бы ни победил! Я уже сказал тебе, что верю в нашу победу. Но вера — одно, а суровая действительность — совсем иное. Поэтому никогда не мешает быть готовым к худшему. Великий Фридрих так учил своих полководцев и государственных деятелей, хотя сам был человеком оптимистического склада… Давай и мы будем предполагать худшее, Генрих! На всякий случай… У тебя сколько денег и в каком банке? — неожиданно закончил он свои философские размышления чисто практическим вопросом.

— Миллион девятьсот тысяч марок в Швейцарском Национальном, и триста тысяч в немецком.

— Все наследство?

— Я живу на проценты.

— Похвально, очень похвально! Надо все деньги из немецкого банка перевести в Швейцарский. Это первое. И вклад перевести в доллары. Так безопаснее.

— Это надо сделать сейчас?

— Нет, немного погодя. Надо подождать, пока кончится траур, и вообще сделать так, чтобы это не бросалось в глаза. Дальше. Свои сбережения я перешлю тебе, а ты положишь их на свой счёт. Мне сейчас неудобно переводить деньги на иностранный банк.

— Понятно!

— В приданое Лоре я даю хлебный завод. Второй, к сожалению, разбомбили. Даю также ферму. Все это поручи кому-либо ликвидировать, а деньги тоже положи в Швейцарский банк.

— Будет сделано!

— Но и в этом случае нам надо себя застраховать от всяческих неожиданностей, например, инфляции… Война может обесценить доллары, и мы тогда много потеряем. Недвижимое имущество в таких случаях лучшая гарантия для помещения капитала. Итак, нужно, чтобы ты купил в Швейцарии солидное предприятие, в крайнем случае гостиницу или хороший прибыльный дом. Я найду удобный случай, чтобы поехать и присмотреть. Но сам ничего не решай, не посоветовавшись со мной. У тебя нет никакого опыта в этих делах, и тебя могут надуть.

— Слушаю, отец!

— Нужно, чтобы наша семья могла спокойно жить после войны. О дальнейшем не думай, со мной не пропадёшь. Такой разведчик, как Бертгольд, не останется без работы. Не он будет искать новых хозяев, а они его. Не ему будут ставить условия, а он будет диктовать свои. Да, я люблю фатерланд! Но если дела для нас, немцев, обернутся плохо и мне вместо марок придётся получать доллары, я буду брать их и работать так же преданно, как теперь. Деньги не пахнут! Кто это сказал, Генрих?

— Не помню! — Генрих думал совсем о другом. Он хорошо знал, что представляет собой Бертгольд и ему подобные, но всё же он не допускал, что можно дойти до такого цинизма.

— Ты согласен с моим планом, Генрих?

— Вполне.

А тем временем на втором этаже, отведённом для Лорхен и Генриха, невеста билась в истерике.

Прошлую ночь Лора не спала. Поднялась температура, страшно болели обожжённые места, сердце разрывалось от горя, что она не может видеть жениха. Когда утреннюю тишину вспугнул громкий звонок, сообщивший о приезде Генриха, девушка расплакалась и с тех пор рыдала не переставая. Пока Генрих умывался и переодевался с дороги, отец и мать утешали дочь. Но все их старания были тщетны. К счастью, горничная догадалась услужливо подать фрейлейн зеркало. Лора взглянула на своё отражение и ужаснулась; лицо покраснело, глаза опухли, нос, сизый от слёз и постоянного употребления носового платка, казалось, стал ещё шире. Девушка швырнула зеркало на пол и разрыдалась ещё сильнее: ведь все знают, что разбитое зеркало предвещает несчастье!

Пока Бертгольд разговаривал с Генрихом, фрау Эльза вызвала на виллу лучшего в городе косметолога. Он клал на лицо Лоры какие-то примочки, натирал его кремом, делал массаж, пудрил. И Лора терпела, покорно терпела все, только бы увидеться со своим женихом.

Когда после завтрака отец и мать зашли к дочери, они поняли — косметолог не зря получил свои деньги, но всё же и в таком виде Лору нельзя показывать жениху.

За обедом Бертгольд снова вынужден был сказать, Генриху о плохом самочувствии Лоры. И фрау Эльза и сам Бертгольд были очень этим угнетены, разговор за столом не клеился. Он оживился лишь к концу обеда, когда Генрих рассказал о фотографиях, присланных Бертиной. Фрау Эльза заметила, что Бертина всегда была бесстыдницей, интриганкой, и что она запретила Лорхен поддерживать знакомство с кузиной. Такое знакомство может лишь скомпрометировать. Бертгольд же высказался по адресу Бертины настолько грязно и цинично, что его бедной Эльзе пришлось заткнуть уши.

После обеда, когда будущие тесть и зять вошли в кабинет, чтобы выпить кофе с ликёром и выкурить по сигаре, Бертгольд вернулся к разговору о своей родственнице и взял с Генриха слово держаться от неё подальше и не переписываться. Ведь Гольдринг теперь ответствен не только за свою честь, но и за честь и спокойствие Лорхен.

Свидание жениха и невесты состоялось лишь поздно вечером. Мобилизовав все свои способности, фрау Эльза так поставила ночник и настольную лампу с тёмным абажуром, что лицо Лоры, которая лежала животом вниз, на горе подушек, оставалось в тени.

Генрих едва сдержал смех, увидев позу своей невесты. Он высказал сочувствие больной, посетовал на судьбу, лишившую его, после долгой разлуки, возможности обнять Лорхен. А в душе был рад — может быть, удастся ещё раз отсрочить обручение. Но Бертгольд словно подслушал его мысли.

— Ну, а кольцами вы обменяетесь завтра вечером, к тому времени Лоре, наверное, станет лучше. Согласен?

«Хоть бы для проформы выслушали моё предложение руки и сердца!» — подумал Генрих, но должен был сказать:

— Конечно!

И на следующий вечер помолвка состоялась. Правда, Лора пережила ещё одно разочарование: она понимала, что пышного празднества быть не может из-за её болезни, но всё-таки ждала гостей, подарков, поздравлений. А вышло совсем иначе. В Германии был объявлен национальный траур, и генерал-майор Бертгольд не мог допустить, чтобы посторонние знали о помолвке его единственной дочери. Гласность могла повредить и Генриху. Итак, кроме своих, при обручении никого не было.

Но пришлось примириться и с этим. Надев кольцо на палец правой руки — невесте полагается носить его на левой, но левая была обожжена, — Лорхен пустила слезу. Расчувствовался и генерал Бертгольд. Он поцеловал Генриха в голову и трижды перекрестил будущих молодожёнов.

Ужинали в комнате Лорхен, возле её кровати, под аккомпанемент стонов невесты, которая временами забывала, что ей надо сдерживаться. Утром Генрих уехал. На вокзал его провожал только Бертгольд.

— Ты помнишь все, о чём мы договорились?

— Конечно, отец!

— Надеюсь, ты понимаешь, что о нашем разговоре никто не должен знать?

— Вы меня принимаете за ребёнка?

— О нет! Из тебя выйдет чудесный разведчик, Генрих! — прощаясь, сказал Бертгольд.

Странное совпадение: точно такую же мысль высказали и руководители Гольдринга в Советском Союзе, когда получили план Бертгольда.

Друзья встречаются вновь

Хотя официальный траур по армии Паулюса уже закончился, но на протяжении всей дороги от Мюнхена до Сен-Реми Генрих не слышал не только смеха и шуток, но даже громких разговоров. Он ехал в офицерском вагоне и мог оценить настроение командного состава гитлеровской армии. А настроение это было такое, словно у каждого офицера вчера из дому вынесли покойника!

Так же невесело чувствовали себя оккупанты в Сен-Реми. Что же касается французов, то мадам Тарваль, сама того не подозревая, совершенно точно охарактеризовала их отношение к событиям.

— Со счастливым возвращением, мсье Гольдринг! — искренне обрадовалась она, когда шестого февраля, тотчас по прибытии из Мюнхена, её постоялец вошёл в ресторан. — А мы только позавчера вечером вспоминали вас, когда праздновали траур. Было так весело…

— Как это праздновали траур? — Мадам Тарваль покраснела, глаза её виновато забегали.

— Простите, мсье, я не так сказала… Мой ресторан в дни траура был закрыт, вот мы и собрались посидеть, поговорить…

— И выпили за упокой души фельдмаршала Паулюса! — в тон собеседнице закончил фразу Генрих.

— Ой, курица пережарится! — воскликнула хозяйка гостиницы и с неожиданной для её полной фигуры живостью убежала в кухню.

— Что я сказала! Представь, Моника, что я сказала! — сетовала мадам Тарваль, увидав дочь.

— Кому, мама, и что?

— Я сболтнула мсье Гольдрингу…

— Генриху? Он приехал?

— Сидит в голубом кабинете… И я… — Не дослушав мать, Моника выбежала из кухни, на ходу снимая передник.

— Привет моей маленькой учительнице! — Генрих радостно вскочил с места и пожал обеими руками узкую ладонь девушки. — Ну, рассказывайте, как это вы тут праздновали траур?

— Что праздновали? — удивилась Моника.

Генрих пересказал свой разговор с мадам Тарваль. Девушка рассмеялась.

— Это мама ошиблась!

— Я уверен, что ошиблась! Ведь вы три дня носили траур, молились богу и ни разочка не улыбнулись. Правда?

— А я уверена, что ваше сердце разрывалось от горя и тоски.

— Оно действительно разрывалось, только по совершенно иным причинам. Эти три дня я не забуду до самой смерти.

— У вас были неприятности? — взволновалась девушка.

Появление мадам Тарваль, которая принесла ужин, прервало разговор.

— Да, чуть не забыла! Сегодня несколько раз звонил мсье Лютц, спрашивал, не вернулись ли вы? — сказала она, накрывая на стол.

— Он, кажется, болен, — прибавила Моника.

Генрих поспешил к телефону.

— Привет, Карл, это я, Генрих… Что? Обязательно приеду, только поужинаю, а то я очень голоден.

Мадам Тарваль вышла, чтобы приготовить Генриху кофе, и Моника попробовала вернуться к прерванному разговору.

— Так что же с вами случилось, Генрих, в эти дни?

— Это очень длинная и серьёзная история, чтобы рассказывать её между двумя глотками вина. Лучше расскажите о себе.

— А почему вы думаете, что мой рассказ можно уместить между двумя глотками вина? Возможно, и со мной произошло нечто очень важное и серьёзное!

— Тогда я не уйду, пока вы мне не скажете, что именно!

— О, в таком случае вам придётся сидеть очень долго, — рассмеялась девушка — Может быть, всю жизнь…

— Это означает, Моника, что вы не верите мне?

— Это значит, что я не доверяю ещё самой себе.

— И долго это будет продолжаться?

— Пока я не буду убеждена, что вы не скрываете от меня своих тайн, Генрих.

— Это намёк на Мюнхен?

— На Мюнхен на Бонвиль, на Сен-Реми…

— Вас мучит женское любопытство?

— Нет, меня мучит… — девушка вскочила с места. — Спокойной ночи, Генрих! — крикнула она и исчезла за дверью.

Быстро поужинав, Генрих, несмотря на поздний час, пошёл к Лютцу.

Гауптман полулежал в кровати, подложив под голову несколько подушек. Рядом, на небольшом столике, стояла тарелка с нехитрой закуской, пепельница и бутылка грапа. Пустые бутылки валялись под столом и под кроватью.

— Что с тобой, Карл? Ты заболел? И почему не прибрано в комнате? Денщик!

— Я слушаю, герр обер-лейтенант! — денщик стоял на пороге, вытянувшись, хотя по пятнам на лице можно было догадаться, что и он испробовал крепость грапа.

— Немедленно убрать! Живо!

Денщик начал собирать бутылки, валявшиеся на полу. Одна из них оказалась полной, и Лютц, наклонившись, взял её и спрятал под подушку.

— А это зачем, Карл?

— Пить буду! Сегодня, завтра, послезавтра! Каждый день!

— Что с тобой? — взволновался Генрих. Он знал, что Лютц никогда не пил в одиночестве, да ещё так много. Тревогу вызывал и нездоровый вид Карла, его чересчур блестящие глаза. — Ты болен?

— Болен? Нет, я здоровее, чем когда-либо. И именно потому, что я выздоровел, я не могу оставаться трезвым!

Лютц схватил со стола недопитую бутылку и приложил её к губам. Генрих отобрал бутылку, поставил её на столик.

— Ну, Карл?

Лютц молча приподнялся.

— Скажи, пожалуйста, если бы к тебе в комнату ворвался, допустим, Миллер? Пьяный и нахальный. Улёгся бы в сапогах на твою кровать, а тебе предложил или убираться из номера, или спать на полу. Чтобы ты сделал?

— Вышвырнул его прочь, спустил с лестницы!

— А чего же мы, чёрт подери, требуем от французов? — зло выкрикнул гауптман и, сжав кулак, резким движением откинул руку.

Недопитая бутылка, стоявшая на столике, отлетела в угол комнаты и со звоном разлетелась вдребезги. Перепуганный денщик заглянул в дверь.

— Уберите и ступайте домой, вы нам сегодня не нужны, — приказал Генрих. Ему не хотелось, чтобы то, что говорил болезненно возбуждённый гауптман, слышал кто-либо посторонний.

— Карл, тебе надо успокоиться, ты болен!

— А я тебе докажу, что я абсолютно здоров! Хочешь, докажу? Ну, говори, хочешь?

— Я слушаю!

— Тебе не приходилось бывать в герцогстве Люксембургском?

— Как-то был, проездом.

— Верно, оно совсем крошечное? Ведь так?

— Ну?

— Так вот, я подсчитал: если все население всего земного шара собрать вместе и выстроить колоннами, то оно уместится на половине территории герцогства Люксембургского, а вторая половина останется свободной. Слышишь, все население земного шара! Ты представляешь, как мало людей на этом, богом проклятом, свете? Всех их можно собрать на половине территории Люксембурга, и земной шар будет пуст! Все богатства, все моря, поля, подземные сокровища — всё к услугам этой горсточки людей, собранных на маленьком клочке земли.

Лютц схватил карту земного шара, которая лежала у него на кровати, и поднёс к глазам Генриха.

— Видишь? Вот здесь может разместиться все человечество! А это все к услугам людей. Весь мир! Какая прекрасная жизнь могла быть на нашей планете!

Генрих прошёл в другую комнату, где стоял умывальник, смочил полотенце и положил его Лютцу на лоб. Он силой заставил Карла лечь.

— Да я не болен, пойми!

Не слушая протестов, Генрих вынул из кармана порошок и протянул его Карлу.

— Что это?

— Снотворное.

— Дай мне лучше чего-нибудь такого, чтобы я заснул навсегда. Ведь страшно собственной рукой послать себе пулю в лоб!

— Ты что, сошёл с ума?

— А ты не лишился бы рассудка, если б при тебе Миллер сбросил пятерых мужчин… с обрыва… а беременной женщине послал две пули в живот?.. Понимаешь, беременной женщине! О, я не могу, не могу… Я не могу это забыть! — выкрикивал Лютц в исступлении. Его трясло, слова прерывались рыданиями. Это была настоящая истерика.

Генрих знал, что в таких случаях надо молчать и ни о чём не спрашивать. Он заставил Лютца принять порошок, укрыл его одеялом до самого подбородка, дал выпить грапа, чтобы больной поскорее согрелся.

— Лежи и постарайся уснуть.

— Уснуть… я так хочу уснуть… я уже три ночи не могу спать! С того времени, как Миллер…

— Молчи! Слышишь, ни о чём не говори! Я все равно заткну уши и не стану слушать.

Возбуждение медленно спадало, и через полчаса снотворное подействовало. Лютц заснул.

Генрих не решился оставить его одного, хотя очень устал с дороги. Подложив под голову старую шинель Карла, он улёгся на диван, но заснул не сразу.

Ночь прошла спокойно, больной не просыпался. Утром пришёл денщик. Генрих, приказав не будить гауптмана, сколько бы он ни спал, ушёл в штаб.

Эверс встретил своего офицера по особым поручениям приветливо, но на сей раз был неразговорчив. На левом рукаве его мундира все ещё чернела траурная повязка, хотя официально объявленный траур уже кончился.

— За все прожитые мною шестьдесят пять лет, обер-лейтенант, это самые чёрные дни в истории военных побед Германии. Самой блестящей операцией девятнадцатого столетия был Седан! Величие нашей победы под Седаном померкло перед позорным поражением на берегах Волги!

— Я слышал от своего отца, что в генштабе сейчас разрабатывают планы новых операций, которые помогут не только выправить положение, а и…

Генерал безнадёжно махнул рукой.

— Хочу верить, но… Впрочем, будущее покажет! А теперь, обер-лейтенант, идите, отдыхайте с дороги. Если будут поручения, я вызову вас.

После обеда Генрих снова зашёл к Лютцу, но тот, измученный трехдневной бессонницей, ещё не просыпался. Может быть, пойти к Миллеру и осторожно выведать у него, что именно так повлияло на Карла? Генрих позвонил начальнику штаба службы СС. Но к телефону подошёл Заугель. Он сообщил, что Миллер вчера уехал и, возможно, вернётся к вечеру. Пришлось остаться в номере.

Вечером Карл встретил Генриха смущённой улыбкой. Он уже совсем успокоился, но был ещё очень слаб. Очевидно, возбуждение последних дней истощило организм больного.

Теперь Лютц мог спокойно рассказать, что послужило причиной его болезни. Выяснилось, что Миллер, не предупредив в чём дело, повёз гауптмана на расстрел шести французов, среди которых была беременная женщина. Сцена эта так повлияла на Лютца, что, вернувшись домой, он слёг.

— Ты понимаешь, Генрих, мне после этого стыдно носить мундир офицера. А больше всего угнетает то, что я должен молчать, скрывать свои мысли. Скажи я что-нибудь, и тот же самый Миллер столкнёт меня с обрыва, как тех французов.

— Да, Миллер способен на это…

— Я дрался под Дюнкерком, меня никто не может упрекнуть в трусости. Но я хочу воевать, а не истязать беременных женщин.

Зазвонил телефон, Генрих поднял трубку.

— Это Гольдринг и есть. Что? Сейчас буду!

— Верно, бог услышал твои молитвы. Карл, Миллера ранили маки, он просит меня и Заугеля приехать к нему.

— Оказывается, на свете ещё существует справедливость! А где он сейчас, дома?

— Нет, Заугель говорит, что в госпитале. Если рано вернусь, зайду к тебе и все расскажу.

По дороге в госпиталь Заугель рассказал Генриху, что Миллера привезли часа два назад и уже успели сделать операцию. Какое он получил ранение, Заугель не знал, но надеялся, что лёгкое, иначе раненого отправили бы в Шамбери, а не оставили здесь, в Сен-Реми, где был небольшой и неважно оборудованный госпиталь.

Миллеру отвели отдельную комнату на втором этаже. Врач проводил посетителей до самой двери и предупредил:

— После операции ему необходим покой! Очень прошу долго не задерживаться.

Это предупреждение было сделано скорее для проформы, раненый чувствовал себя неплохо, хотя побледнел и ослаб.

Он коротко рассказал Генриху и Заугелю, как всё произошло. Оказывается, вчера вечером большая группа маки атаковала егерскую роту, охранявшую один из наиболее крупных перевалов, разметала её и спустилась с гор. Миллер очутился на перевале случайно, не оставалось ничего другого, как тоже принять бой, во время которого осколок партизанской гранаты попал ему в левую лопатку.

— Ещё полсантиметра, и осколок был бы у меня в лёгком! — с гордостью сообщил Миллер.

Теперь, когда всё закончилось благополучно, он действительно гордился, что ему довелось участвовать в бою, — медаль за ранение обеспечена, а это ещё одна заслуга перед фатерландом.

— Напрасно вы впутались в эту историю, Ганс, ведь все могло кончиться значительно хуже, — укоризненно заметил Генрих. — А куда девалась охрана перевала?

— Она разбежалась после первого же натиска. Моё счастье, что я успел вскочить в машину… Теперь от маки можно ждать всяких неожиданностей. То, что такая большая группа спустилась с гор, требует от нас особых предосторожностей. Конечно, командование дивизии сделает всё необходимое, но служба СС должна работать особенно чётко. Очень плохо, что я вынужден лежать, когда надо действовать. Я позвал вас, чтобы посоветоваться стоит ли просить кого-либо в помощь Заугелю на время моей болезни? О моём ранении нужно немедленно сообщить в Лион…

Генрих взглянул на помощника Миллера. Покрытые нежным румянцем щеки лейтенанта пошли красными пятнами, губы обиженно дрогнули.

— Простите, герр Заугель, и вы, Ганс, что я первым решил высказаться, — ведь я могу выступать лишь в роли советчика. Но мне кажется, Ганс, что ваш помощник полностью справится с обязанностями начальника, даже в такие тревожные дни. Да и вы будете прикованы к постели не так уж долго. Конечно, работы у Заугеля прибавится, но он всегда может рассчитывать на мою помощь в делах, не представляющих особой секретности.

— Я очень рад, Генрих, что наши мнения совпали. Появление нового человека лишь усложнит дело и отвлечёт Заугеля от основной работы — придётся вводить вновь прибывшего в курс дел, знакомить с обстановкой, а это вещь хлопотливая. А за ваше предложение помочь — очень благодарен! Признаться, я на это рассчитывал.

— Свидание окончено! — недовольно заметил врач, просовывая голову в полуоткрытую дверь.

— Одну минуточку, я только дам несколько распоряжений своему помощнику.

Генрих поднялся.

— Тогда не буду вам мешать. Я подожду герра Заугеля в вестибюле или в машине.

«Конечно, хорошо бы послушать, — думал Генрих, спускаясь по лестнице, — но не следует показывать Заугелю, что меня хоть чуточку интересуют дела службы СС. Он умнее Миллера и не зависит так от меня, как тот. Пока что! Но мне надо найти уязвимое место этого „аристократа духа“… Он слишком много мнит о своей особе, это ясно! Его разговоры о сверхчеловеке, коим он себя, безусловно, считает… Своеобразная мания величия! У таких людей обычно очень развито честолюбие и болезненное самолюбие. На этих струнах и будем пока играть». Появление лейтенанта прервало размышления Гольдринга. Лицо Заугеля сияло.

— Я искренне благодарен вам, барон, за высокую оценку моих способностей! — сказал он, садясь в машину. — Действительно, было бы очень неприятно тратить время на знакомство с временным начальством. С Миллером я уже свыкся, и хотя у него, как и у каждого из нас, есть некоторые недостатки, но мы с ним нашли общий язык.

— О герр Заугель, я лишь высказал то, что думал и в чём твёрдо уверен. Не надо быть очень наблюдательным, чтобы понять, должность помощника Миллера — масштабы для вас слишком ничтожные. Вы знаете, мы с Гансом очень дружим, я ценю его отношение ко мне, сам искренне ему симпатизирую, но…

Заугель бросил на собеседника вопросительный, нетерпеливый взгляд.

— Но, — продолжал Генрих после паузы, — надо быть откровенным: Миллер — это уже анахронизм, он живёт исключительно за счёт старых заслуг и заслоняет дорогу другим. Слово «другим» я употребляю не в том примитивном значении, которое ему обычно придают. Это не просто более молодые и даже более талантливые работники. Это совершенно новая порода людей, родившихся в эпоху высшего духовного подъёма Германии и поэтому воплотивших в себе все черты людей совершенно нового склада, завоевателей, господ, хозяев.

— Вы, барон, оказывается, тонкий психолог и очень интересный собеседник. Сейчас не поздно, и я был бы рад, если бы вы на часок заглянули ко мне. Мы бы продолжили этот разговор за чашкой крепкого кофе. К сожалению, не могу предложить вам ничего другого — мне сегодня ещё надо работать, и я должен быть в форме.

— Чашка крепкого кофе и разговор на философские темы — это такая редкость в Сен-Реми. Я с радостью принимаю ваше предложение. Соскучился и по первому и по второму! — рассмеялся Генрих.

В небольшой трехкомнатной квартирке Заугеля пахло духами, хорошими сигарами, настоящим мокко. Очевидно, комнаты редко проветривались — эти запахи были так устойчивы, что создавали своеобразную удушливую атмосферу, царящую обычно в будуарах кокоток. Да и всё остальное скорее напоминало будуар, чем комнату офицера, да ещё в военное время: мягкие ковры на стенах и на полу, кружевные занавески на окнах, бесконечное множество статуэток, вазочек, флакончиков. И единственной вещью, которая резко дисгармонировала со всем, был огромный портрет Ницше, вставленный в чёрную, простую, без всяких украшений раму. Заметив, что Генрих смотрит на портрет, Заугель патетически произнёс:

— Мой духовный отец! С этим портретом я не расстаюсь никогда! И с этими книгами тоже.

Заугель подошёл к этажерке и снял с верхней полки несколько книг в дорогих переплётах. «По ту сторону добра и зла», «Так говорил Заратустра», «Сумерки богов» Ницше, «Майн кампф» Гитлера.

Захотелось на свежий воздух, мутило от духоты, и Генрих уже подыскивал предлог, чтобы поскорее вырваться, но в это время денщик принёс кофе, лимоны, бутылочку ликёра.

Попивая чёрный кофе, Генрих и Заугель долго разговаривали на философские темы. Выяснилось, что лейтенант немного знаком с новыми философскими течениями. Он кое-что читал даже из старой немецкой философии. Этих куцых знаний было мало для того, чтобы мыслить логично, но хватало на то, чтобы обо всём говорить с апломбом невежды. И Заугель крушил Канта и Гегеля, высмеивал Маркса, снисходительно похлопывал по плечу Шопенгауэра и, захлёбываясь от восторга, расхваливал гений своего Ницше. Его он считал предвестником новой эры расы победителей, которые поднимутся над гранью, отделяющей добро от зла, и достигнут сияющих вершин, где царствует человек-бог. Генриху пришлось призвать на помощь всю свою выдержку, чтобы не расхохотаться, слушая этот бред, и поддерживать разговор. А Заугель был в восторге, что нашёл такого внимательного слушателя и, как он считал, единомышленника.

Постепенно от высоких материй разговор перешёл на темы более житейские, на обстановку, создавшуюся в связи с усилением активности маки.

Генрих ещё раз напомнил Заугелю, что согласен помогать ему во время болезни Миллера, если возникнет такая надобность.

— Я с радостью воспользуюсь вашими услугами, барон, я даже имею кое-что на примете. Но сначала я хотел вас предостеречь… если вы разрешите, конечно…

— О, пожалуйста!

— Вы ведёте себя неосторожно, барон, немного легкомысленно в выборе знакомых…

— Что вы хотите этим сказать?

— Припомните все свои симпатии и скажите — можете ли вы за всех поручиться?

— Понимаю, понимаю, милый Заугель, на что вы намекаете! Спасибо за деликатность, с которой вы подошли к этому интимному вопросу. Но, уверяю вас, в данном случае надо подходить с другой меркой. В моих отношениях с женщинами я придерживаюсь одного — красива эта женщина или нет! Ведь женщины, как и ваш сверхчеловек, стоят по ту сторону добра и зла!

— Вы так думаете? А если я скажу, что родной брат мадемуазель Моники французский террорист?

— Не может быть! Такая добропорядочная семья!

— Печально, что приходится вас разочаровывать, но это так. Вчера на следствии один пойманный маки сообщил мне эту интересную подробность из биографии мадемуазель. Не исключена возможность, что и она сама…

— Фи, как неприятно! Хорошо, что вы меня предупредили, теперь я перед вами в долгу! Надо будет присмотреться повнимательнее…

— Я уже давно установил за нею наблюдение — моё внимание привлекло, что она часто ездит на электростанцию, якобы к своему жениху. До сих пор я воспринимал это как нечто совершенно естественное. Но тот же маки, которого я допрашивал, работает именно на электростанции и уверяет, что встречи мадемуазель со слесарем Франсуа Флорентеном никак не напоминают встреч влюблённых.

— Я вообще впервые слышу, что у неё есть жених! Так вот чем объясняется её неприступность! Нет, это просто смешно, что моим соперником может быть какой-то слесарь! Барон и слесарь! Знаете что, Заугель, доставьте мне удовольствие, разрешите побеседовать с этим маки.

— Это очень легко сделать, но не сегодня: он согласился давать мне кое-какую информацию, и я отпустил его. Как только он появится — специально вызывать его мне не хочется, чтобы не привлекать внимания, — я тотчас сообщу вам.

— Прикинуться такой скромницей! Никогда не думал, что женщина может так меня околпачить!

— А что, если мадемуазель использовала знакомство с вами, чтобы добывать сведения для маки?

— Тогда ей не очень повезло! У меня правило — с женщинами о делах и даже о серьёзных вещах не говорить.

— Ну, иногда случайно можно обмолвиться словечком…

— Вы правы, чёрт побери! Нет, только подумать: маки хотят использовать в своих целях сына генерал-майора Бертгольда! Парадокс, настоящий парадокс!

— Я хочу предупредить вас, барон всё, что я сказал, пока наша с вами тайна. Даже герр Миллер не знает о моих подозрениях. Мы сами с вами проверим.

— Я помогу вам, герр Заугель.

— Это очень просто сделать: завтра я дам вам один документ, якобы секретного характера, вы оставите его у себя в номере и ушлёте денщика, чтобы мадемуазель не знала. Остальное я беру на себя. Согласны?

— Считаю долгом чести помочь вам в этом деле. И надеюсь в скором времени отблагодарить за оказанную мне сегодня услугу. Вы открыли мне глаза на истинное положение вещей. Жених он ей или нет, все равно меня обманывали. А этого я никому не прощаю.

Идти к Лютцу было поздно, и, распрощавшись с Заугелем, Генрих поспешил в гостиницу. По дороге он старался не думать о тех неприятных вещах, про которые узнал. Надо было успокоиться, дать отдохнуть голове. И на улице она действительно прояснилась. Свежий воздух, словно прохладная купель, смывал с тела усталость, и Генрих почувствовал себя готовым к борьбе.

Да, бороться придётся, это очевидно. И поединок с Заугелем будет у него ожесточённый. Заугель ухватился за кончик ниточки, и рано или поздно она приведёт его к клубку. Если её не перервать сразу. Но как это сделать? Прежде всего уничтожить провокатора! Он может ускорить ход событий! Это особенно важно теперь, когда Заугель напал на верный след Франсуа — Моника, Моника — Франсуа. А от них к нему тоже ведёт ниточка, и не сегодня — завтра Заугель может нащупать её. Ведь о том, что на плато были отпущены два партизана, знают не только мадам Тарваль и старая крестьянка, а кое-кто из маки, возможно, и этот провокатор с электростанции. Если это так, Заугель ухватится за ниточку: Гольдринг — Моника — Франсуа. Итак, прежде всего надо покончить с провокатором!

В эту ночь Генрих долго не спал, а утром спустился завтракать значительно раньше обычного. Но Моника, как на грех, уже ушла из дому по каким-то хозяйственным делам. Генрих встретил её на улице возле самого штаба.

— Моника, я должен поговорить с вами об очень важном деле. Прошу быть сегодня дома и никуда не выходить. Я постараюсь быстро освободиться, но может случиться, что генерал меня задержит. Всё равно, ждите пока я приду. Долго разговаривать на улице нам неудобно по ряду причин, поэтому никаких объяснений дать вам сейчас не могу. Скажу лишь одно — за вами установлено наблюдение.

Генрих, смеясь, пожал девушке руку и скрылся в дверях штаба. Моника весело помахала ему вслед. Никому из прохожих, наблюдавших эту сцену, даже не пришло в голову, как тревожно бились в эту минуту сердца стройного весёлого офицера и красивой улыбающейся девушки.

— Вам телеграмма, герр обер-лейтенант, — доложил дежурный по штабу.

«Сегодня в 16.20 буду в Шамбери. Встречайте. Бертина».

«Какого чёрта тебе тут надо?» — про себя выругался Генрих и, ещё раз прочитав телеграмму, сверил дату. Бертина телеграфировала сегодня утром в шесть. Генрих постучал в кабинет Эверса.

— Герр генерал, сегодня будут какие-либо поручения?

— Сегодня? Нет.

— Тогда разрешите обратиться к вам с просьбой.

— Буду рад её удовлетворить.

— Я только что получил телеграмму от племянницы Бертгольда. Она просит встретить её в четыре с минутами в Шамбери. Если вы разрешите…

Генерал взглянул на часы.

— Вам, как всегда, везёт, обер-лейтенант, через тридцать минут помощник Миллера Заугель в сопровождении охраны выезжает на моей машине в Шамбери встречать пропагандиста от штаб-квартиры. Вы можете поехать с ними.

— Бесконечно вам благодарен, герр генерал!

Заугель очень обрадовался, узнав, что у него будет такой спутник, как Гольдринг, и пообещал ровно через полчаса ждать с машиной у гостиницы. Не поднимаясь к себе в номер, Генрих разыскал Монику.

— Обстоятельства складываются так, что я сейчас должен ехать. Со мной едет помощник Миллера Заугель, сказал он поспешно. — Вот против этого Заугеля я и хочу вас предостеречь. Он сказал мне, что на электростанция, куда вы часто ездите, работает его агент, которого вы все считаете маки, и что у этого агента возникло подозрение, касающееся вас и Франсуа Флорентена. По распоряжению Заугеля за вами установлено постоянное наблюдение. Очевидно, и за Франсуа Флорентеном тоже. Выводы сделаете сами. А теперь я выйду и подожду Заугеля у входа в гостиницу. Не надо, чтобы он видел нас вместе.

Услышав, что к дверям подъехала машина, Моника быстро скрылась в дверях буфетной, не успев промолвить ни слова. Только её благодарный взгляд успел поймать Генрих.

— Кого это вы встречаете с таким почётом? — спросил Генрих Заугеля, когда их «хорьх» помчался по шоссе вслед за автомашиной с пятью автоматчиками.

— Пфайфера, самого Пфайфера, барон.

Генрих пожал плечами, эта фамилия ничего ему не говорила.

— Как, вы не знаете Пфайфера? — удивился Заугель. Да ведь это же один из лучших ораторов Германии, один из ближайших помощников Геббельса. — Очевидно, у Заугеля были основания так говорить: в Шамбери им сообщили, что выступления Пфайфера проходят с огромным успехом. Он, как выяснилось, прибыл утром и успел сделать доклады офицерам гарнизона и двум подразделениям солдат. Тема всех выступлений была одна — что произошло под Сталинградом.

Разыскивая Пфайфера, Генрих и Заугель побывали на митинге и выслушали две речи современного Цицерона. Пфайфер, плотный человек с солидным брюшком, действительно был неплохим оратором. На тему «Сталинград» он выступал, очевидно, много раз. Докладчик сыпал цифрами, именами, названиями населённых пунктов, не заглядывая ни в тезисы, ни в блокнот, которым помахивал, держа его то в левой, то в правой руке. По Пфайферу выходило, что причиной поражения под Сталинградом была растянутость линии фронта, затруднения с транспортом. Когда сократится линия фронта, армия фюрера наберётся сил, всё пойдёт хорошо, и уже в этом, 1943, году она отомстит большевикам за погибших на берегах Волги.

Пфайфер был красноречив, говорил горячо. Голос его, сильный, хорошо натренированный, то снижался до шёпота, слышного даже в дальних рядах, то раскатисто звучал над толпой, словно грохот грома. Генрих наблюдал за лицами слушателей и должен был констатировать: ораторское искусство Пфайфера влияло на аудиторию: солдаты вместе с ним кричали «хох», когда того хотел оратор, и чуть не плакали там, где он, приглушив голос, трагически дрожавший в наиболее патетических местах, говорил о гибели армии Паулюса.

Когда закончился второй митинг, Заугелю, наконец, удалось поймать пропагандиста, но Пфайфер категорически заявил, что до восьми вечера нечего и думать о выезде из Шамбери, потому что ему нужно выступить ещё в нескольких местах.

— Смею напомнить, герр Пфайфер, что у нас теперь не очень спокойно, лучше выехать пораньше или заночевать в Шамбери, а в дорогу тронуться утром, — заметил Заугель.

— С какого это времени офицеры армии фюрера стали бояться темноты? Я привык думать, что её боятся лишь дети? — пошутил Пфайфер и победоносным взглядом окинул большую толпу, окружавшую его.

Присутствующие расхохотались, Заугель покраснел и отошёл.

— Герр Пфайфер, очевидно, не знает условий, сложившихся у нас в последнее время, — пожаловался он Генриху.

— Герр Заугель, я считаю, что вы совершенно правильно сделали, предупредив гостя о том, как опасны ночные поездки. Меня удивляет его легкомыслие и этот чисто демагогический приём. Поглядим, куда денется его храбрость ночью, если действительно на нас наскочат маки?! Нам что, мы люди военные, привыкли глядеть в глаза опасности, а этот болтун, верно, и не нюхал пороха.

И Заугелю пришлось скрыть своё волнение. Не мог же он признаться Генриху, что сам боится ехать ночью, особенно теперь, когда большой отряд маки спустился с гор. В шестнадцать двадцать Генрих и Заугель встречали на вокзале Бертину.

— Какой счастливый ветер занёс вас в наши края? — спросил гостью Генрих, как только она появилась на ступеньках вагона. Бертина была в парадной форме. Заугель не скрывал своего восхищения, глядя на приезжую.

— Попутный, барон, который дует для тех, кто умеет управлять парусами… А кто это? — Бертина протянула руку Заугелю. — У меня такое впечатление, Генрих, что в вашей дивизии собрались самые красивые офицеры нашей армии. Так куда и как мы поедем сейчас?

— Всё зависит от вашего желания: мы можем выехать машиной сегодня вечером или поездом завтра утром.

— Меня устраивает и первый, и второй вариант, так что поступайте как хотите.

Генрих заранее заказал для Бертины номер в офицерской гостинице, но она заявила, что отдыхать не станет. Зато жаждет пообедать, а потом пройтись по городу.

Попросив прощения, Заугель пошёл к Пфайферу уточнять время отъезда, а Бертина и Генрих спустились в ресторан.

— Вы так и не объяснили, Бертина, какой попутный ветер пригнал вас к нашим берегам и надолго ли? — снова спросил Генрих, когда они уютно расположились в отдельном кабинете и официант, подав заказанное, вышел.

— Иначе говоря откуда вас принесло и как долго вы будете докучать мне? — рассмеялась Бертина и с вызовом взглянула на собеседника.

— Я, кажется, не дал вам ни малейшего повода для такого вывода.

— А ваше упорное нежелание отвечать на мои письма, а то, что вы даже ради проформы не пригласили меня на помолвку?

— Вы женщина, Бертина, и должны быть догадливой. Я не переписывался с вами и избегал вас именно потому, что очень хотел этого.

— О Генрих, это почти объяснение! Смотрите, чтобы я не поймала вас на слове! Ведь я теперь буду вашей соседкой и должна предупредить: хочу отблагодарить эту курносую Лорхен, украв у неё из-под носа жениха.

— Как это — будете моей соседкой? Ведь, концлагерь, в котором вы работаете, насколько я помню, находится в Восточной Пруссии?

Бертина приподняла одно плечо и повернула его к Генриху.

— Вы очень невнимательны, барон, обратите внимание вот на это, — Бертина постучала пальцем по новеньким погонам.

— О, да вас можно поздравить!

— Как видите. А это означает не только повышение в чине, но и в должности. Я назначена начальницей женского концлагеря спецрежима в Понте-Сан-Мартин, это, кажется, недалеко от Сен-Реми.

— Спецрежима? Что это значит, если перевести на обычный человеческий язык?

— Это значит, мне оказано особое доверие: приняв лагерь, я должна сдать своеобразный экзамен, то есть установить в нём такой режим, который превратит этих пленных в обычную рабочую скотину, и они забудут не только о непокорности, но даже о том, что когда-то считали себя людьми.

Бертина выпила рюмку коньяку и затянулась сигаретой. Её большие синие глаза лихорадочно блестели, тонкие ноздри вздрагивали, губы были плотно сжаты.

— Тогда я не понимаю, почему именно вас назначили в этот лагерь? Ведь вы всё-таки женщина, Бертина!

— Вы могли бы сказать любезнее — красивая женщина.

— Это вряд ли кто посмеет оспаривать. Тем более я. Но вы всё-таки не ответили на мой вопрос.

— Боже мой, Генрих. Вы страшно старомодны, трогательно старомодны. Теперь я понимаю, почему вы выбрали в подруги жизни Лору. Самочка, которая вяжет своему хозяину тёплые носки и напульсники, Маргарита с прялкою в руках, в лучшем случае маленькая актриса кабаре, с лёгким привкусом порока. И вас не тошнит от этого идеала добропорядочных немок? Нам, настоящим арийкам, это осточертело!

— Бертина! Это ж крамола, настоящая крамола! Вы забываете, что сказал фюрер об обязанности женщины, о её месте в обществе?

— А, три «к». Законы устанавливаются для масс, а у каждой нации есть свои избранники, которые эти законы сочиняют. И я буду принадлежать к этим избранникам, я уже к ним принадлежу. Напрасно вы не приехали к нам в лагерь, помните, я вас приглашала. Вы бы увидели, как дрожит передо мною весь этот сброд — француженки, русские, голландки, польки, бельгийки… даже немки, оскорбившие свою расу! О, у меня были неограниченные права, и, будьте уверены, я ими воспользовалась. — Откинувшись на спинку стула, Бертина прищурила глаза, словно всматриваясь в какую-то далёкую картину, возникшую перед ней, и вдруг рассмеялась.

— Что способствовало вашему дальнейшему продвижению? Ведь вы продвинулись очень быстро?

— О, просто молниеносно быстро. Я ввела кое-какие усовершенствования в систему охраны пленных и в режим для них. Кроме того, я отлично изучила вкусы своего начальства… Когда прибывала партия новых пленных, я отбирала самых молодых и красивых и знала, кому и каких направить. К концу года я была уже помощником начальника всего лагеря.

— Так вы скоро дослужитесь до генерала.

Захваченная своими воспоминаниями, Бертина не заметила ни иронического тона Генриха, ни злых огоньков в его глазах.

— Что касается моей дальнейшей карьеры, то я возлагаю большие надежды на этот концлагерь, который должна сейчас принять. Недавно там убили начальника, старшую надзирательницу и одного солдата-охранника, который их сопровождал. Специальная комиссия расследовала этот случай, многих повесили, но настоящие виновники убийства так и не найдены. Мне поручено установить в этом концлагере самый жестокий режим, и я уже разработала план мероприятий. О, я совершенно уверена, что добьюсь своего какой угодно ценой, даже если бы мне пришлось повесить каждую третью.

Генрих почувствовал, что у него темнеет в глазах. Лицо Бертины отодвинулось, стало маленьким, словно змеиная головка, потом снова приблизилось и так расплылось, что Генрих уже не различал отдельных черт.

— Что с вами, Генрих? — услышал он голос Бертины и словно проснулся.

«Она не доедет до лагеря. Как это сделать — не знаю. Но до лагеря она не доедет!» — твёрдо решил он, и ему сразу стало легче.

— О чём вы задумались?

— После контузии, полученной мною во время нападения маки, у меня часто внезапно начинает болеть голова и темнеет в глазах, — пояснил Генрих.

— Бедненький! — Бертина перегнулась через столик и провела рукой по волосам Генриха.

Появление Заугеля прервало эту лирическую сцену. Он сообщил, что Пфайфер согласен взять с собой даму, даже очень доволен, только просил их своевременно прибыть в штаб корпуса.

Из Шамбери выехали ровно в восемь вечера. На переднем сидении, рядом с шофёром; сидел Пфайфер, на среднем Заугель, на заднем Бертина и Генрих.

Как только машина отъехала, Бертина крепко, всем телом прижалась к Генриху и взяла его под руку.

— Неужели я хуже этой курносой утки Лорхен? — тихонько прошептала она.

— Вы её превзошли во всём! — многозначительно улыбнулся Генрих.

Бертина с благодарностью пожала ему руку и отодвинулась, Пфайфер, немного поёрзав на месте, обернулся к пассажирам, сидевшим позади него.

— Так вы считаете, что вечером ехать по этой дороге опасно? — спросил он Заугеля тихим голосом.

— Днём спокойнее, — уклонился от прямого ответа Заугель.

— А как вы думаете, герр обер-лейтенант?

— Я считаю, герр Пфайфер, что во время войны всюду опасно, — равнодушно ответил Генрих. — Только вчера в нашем районе спустилась с гор большая группа маки.

— Большая, говорите? — в голосе прославленного оратора звучал страх.

— Больше роты.

— А разве они отважатся напасть на нас, если впереди едут автоматчики, а позади мы — трое вооружённых пистолетами мужчин и шофёр с автоматом!

— Обратите внимание: дорога не прямая, она круто поворачивает то вправо, то влево, и эти повороты…

— Да, да, понятно, — поспешно согласился Пфайфер. Может быть, действительно, нам лучше вернуться в Шамбери?

Генриха разбирал смех. Он вспомнил, как самоуверенно держался прославленный оратор днём, вспомнил провозглашённые им на митинге слова: «Немцы боятся только бога, и никого иного».

— Можно, если хотите, вернуться, но как это расценят ваши слушатели в Шамбери? Мы же не дети, чтобы бояться, как вы сказали, темноты. Да и возвращаться уже поздно: маки могут быть сзади так же, как и спереди.

Пфайфер замолчал.

— А тут действительно опасно? — испуганно прошептала Бертина.

— Очень!

— Боже мой, а я в военной форме.

В машине наступила та напряжённая тишина, какая возникает среди людей, думающие об одном, но не решающихся вслух высказать свои мысли.

— Вы должны были все это объяснить мне в Шамбери, а не здесь, посреди дороги! — вдруг пискливым голосом выкрикнул Пфайфер и угрожающе взглянул на Заугеля.

— Я вам говорил, но вы высмеяли меня перед всеми присутствующим! — огрызнулся Заугель.

— Чёрт знает что, поручают охранять тебя каким-то мальчишкам и даже не предупреждают об обстановке!

Машина на полном ходу пролетела маленький населённый пункт Монт-Бреоль, и дорога начала круто подниматься вверх.

— Может быть, заночуем в этом селении? — спросил Пфайфер, обращаясь к Генриху.

— Здесь нас наверняка перестреляют, как цыплят, — ответил тот. Ему хотелось нагнать страх, на этого толстого труса, который в Шамбери призывал других к храбрости.

Поворотов становилось всё больше, машины сбросили скорость до минимума и ехали почти впритык друг к другу.

— Дайте сигнал автоматчикам, пусть едут быстрее! В случае чего мы даже не сможем повернуть назад! — раздражённо воскликнул Пфайфер.

— На этой дороге машину повернуть нельзя, — спокойно пояснил Генрих.

Моторы ревели. Шофёры, не имея возможности разогнать машины, нажимали на газ, и рокот разносился среди гор.

— Теперь нас слышно километров за пять, — словно ненароком бросил Генрих.

— А не лучше ли остановить машину, приглушить мотор и переждать здесь ночь? — голос прославленного оратора утратил басовые нотки.

— Нет, мы сейчас в самом опасном месте.

Все молчали. Бертина дрожала, её била лихорадка. В полном молчании проехали километров десять. Поворотов стало меньше, и автоматчики, отъехали на указанную дистанцию, метров за сорок от легковой машины. Вот они уже приблизились к скале, которую огибала дорога.

Как неприятно ехать и ехать под нависшими каменными глыбами. Поскорее бы свернуть, увидеть, что впереди нет засады! Идущая впереди грузовая машина уже полускрылась за поворотом… вот исчезла совсем. У всех вырывается вздох облегчения.

И вдруг точно гром прокатился над горами. Скала словно раскололась надвое, загородив дорогу машинам, а откуда-то сверху на дорогу с грохотом посыпались каменные глыбы, заглушив слабые звуки пулемётных очередей,

Шофёр легковой машины на полном ходу затормозил, Генрих почувствовал, как его швырнуло вперёд, и он больно ударился подбородком о переднее сидение. Рванув дверцу машины, Генрих выскочил на дорогу.

Прячась за машину, Генрих прополз до склона шоссе и скатился в кювет. Длинная пулемётная очередь веером трассирующих пуль прошла над ним. Не поднимая головы, Генрих повернулся лицом к скале и вытащил свой крупнокалиберный пистолет, потом осторожно выглянул. Впереди, поперёк дороги, припав на задний спущенный скат, стояла грузовая машина. Через её борт, лицом вниз, перегнулся убитый солдат. Три неподвижных тела лежали у грузовика. И только впереди, возле небольшой глыбы, загородившей дорогу, из кювета зло огрызался немецкий автомат. Прижавшись лицом к земле, Генрих посмотрел налево. В нескольких метрах от него лежал Заугель. Выставив автомат и спрятав голову, он наугад бил по скале. Дальше Генрих заметил тушу Пфайфера, прижавшуюся к камню, за ним, очевидно, лежала Бертина. Генриху показалось, что там промелькнула её нога в светлом чулке.

Пулемётная очередь снова прошла над головой Гольдринга, но никого не задела.

«Маки хотят прижать нас к земле, чтобы взять живьём», — промелькнуло в голове.

Генрих снова взглянул на Заугеля. Тот немного изменил позу, он лежал теперь так, что было видно его перекошенное животным страхом лицо. Отвратительное лицо палача, который замучил сотни, а может, тысячи людей и будет мучить дальше, получая наслаждение. «Поэт допросов», как назвал его Миллер.

«Лучшего случая не представится». Генрих повернул кисть правой руки с зажатым в ней пистолетом и выстрелил. Заугель качнул головой и ткнулся лбом в приклад автомата.

Прижавшись головой к земле, неподвижно лежал и Генрих. Он поднял её лишь тогда, когда пулемёт внезапно смолк. Но теперь к голове вплотную были прижаты три автоматных дула.

— Встать! Руки вверх!

Генрих встал и увидел, как под дулами автоматов медленно поднимаются из кювета три фигуры — Пфайфер, Бертина, шофёр. В сумерках, которые быстро заволокли все вокруг, их лица казались белыми масками. Один из автоматчиков подошёл к Заугелю.

— Готов! — бросил он кому-то из партизан. — В голову!

— Всех связать!

К Генриху подошли двое, один быстро его обыскал.

— Ишь, падаль! Два пистолета имел! — злобно проговорил он, протягивая найденный в кармане маузер и указывая глазами на крупнокалиберный пистолет, лежавший на земле.

— И, вероятно, оба не заряжены.

— Они перед мирными жителями храбрые.

— У, гадина! — один из маки со всей силы ударил Генриха по лицу.

Тот упал.

— Хватит вам! — послышался голос. — По машинам и домой! Быстро!

Подталкивая задержанных автоматами, маки подвели Генриха, Пфайфера, Бертину и шофёра к машине и приказали сесть на задние сидения. Напротив них уместились два маки с пистолетами наготове. На передних сиденьях ещё двое, один из них, очевидно командир, крикнул:

— Возвращаться старой дорогой и не задерживаться.

Машина дала задний ход и так ехала, верно, метров двести, пока маки, сидевший за рулём, не свернул в какую-то узенькую и в темноте почти незаметную расселину. Ехали, не включая фар, переезжали через груды каких-то камней, проваливались передними колёсами в глубокие выбоины и снова взбирались в гору. Машину всё время бросало из стороны в сторону, и Генрих всякий раз стукался то лбом, то виском о голову Пфайфера.

Наконец машина выскочила из ущелья на ровную дорогу и помчалась с огромной скоростью. Приблизительно через час она остановилась. Маки, который сидел рядом с шофёром, открыл дверку и завёл с кем-то, не видимым в темноте, приглушённый разговор, потом дверца захлопнулась, машина двинулась дальше.

Лишь поздно ночью они прибыли в горное селение. Пленных вывели по одному и бросили в сарай, где пахло навозом и соломой.

— Никто не ранен? — тихо спросил Генрих, услышав, как щёлкнул замок на двери.

— Я — нет, — первым откликнулся шофёр.

— А вы, герр Пфайфер?

— О, ради бога, не называйте хоть моей фамилии! — простонал пропагандист.

— У вас отобраны документы, и ваша фамилия все равно известна маки.

Пфайфер не то вскрикнул, не то всхлипнул.

Генрих сел на солому. От удара, каким его угостил маки, страшно болела голова, а левый глаз совсем скрылся за опухолью, всё время увеличивающейся.

— Генрих, Генрих, — послышался шёпот Бертины. — Как вы думаете, они нас расстреляют?

— Сначала допросят! — зло отрубил Генрих.

Бертина упала на солому, но тотчас снова вскочила.

— Они не имеют права так обращаться с женщиной!

— Во-первых, вы для них не женщина, а начальница лагеря, где пытают их матерей, сестёр, любимых, во-вторых…

— Сорвите зубами погоны, — Бертина прижалась плечом к плечу Генриха, но тот отстранился.

— Лишние хлопоты, — насмешливо сказал он. — Ведь и ваши документы они забрали.

— Это из-за вас, из-за вас так случилось! О, зачем, зачем я с вами поехала!

Генрих отошёл в угол сарая и сел, прижавшись опухшей щекой к холодной каменной стене. Этот своеобразный компресс успокоил боль, опухоль под глазом чуть опала. Напрягши мускулы связанных за спиной рук, Генрих попробовал крепость верёвки, плотно охватившей его кисти. Но петлю расширить не удалось, верёвка лишь содрала кожу у запястья. Убедившись, что освободить руки невозможно, Генрих стал покорно ждать рассвета.

О приближении утра говорила серая полоса, которая вначале легла у порога, а потом светлым пятном обозначила и весь прямоугольник двери. Пятно становилось всё ярче, его окрашивали уже не серые, а розовые тона, потом вдруг они исчезли, и сквозь щели словно брызнуло золото, длинные пряди солнечного света легли на солому, на заднюю стенку сарая. Дверь открылась.

— Пфайфер, выходи! — послышался суровый окрик.

Пропагандист вздрогнул и с ужасом отодвинулся в глубь сарая.

— Приглашать тебя, что ли!

Маки подошёл к Пфайферу и, схватив его за шиворот, поднял на ноги.

— Пошли! Быстрей!

Упитаннее тело пропагандиста исчезло за дверью. Через десять минут вызвали шофёра. Тот молча поднялся и, бросив присутствующим «прощайте», вышел следом за маки.

— Генрих, я не могу, я не хочу, они не имеют права! — закричала Бертина и зашлась плачем. — Скажите им, что они не имеют права! Слышите? Вы богаты, вы можете предложить им деньги! О, почему вы на меня так смотрите? Предложите им деньги, и они нас отпустят! Я отблагодарю вас, Генрих! Я…

— Гольдринг! — послышалось от двери.

Вслед за своим конвоиром Генрих вышел на залитый солнечными лучами двор. Солнце ослепило его, и он прищурил глаза.

— Ишь, какой красавец! — долетел до него женский голос.

С подбитым глазом, с всклокоченными волосами, в которых запуталась солома, Генрих действительно напоминал разбойника с проезжей дороги.

— Попади к такому в руки, одного вида испугаешься! — бросила вторая женщина.

— А ему уже не придётся кого-либо пугать! — успокоил женщин маки, сопровождавший пленного, — А ну, ты, трогай вперёд к штабу.

В комнате, куда вошёл Генрих, сидело трое. Два маки, в типичной одежде французских крестьян, и один в поношенном немецком мундире.

— Вы кто? — оглядывая пленного с ног до головы, спросил седоусый француз.

Генрих назвал себя, назвал и должность. Седоусый сверил с документами, которые держал в руках.

— Важная персона! — на плохом французском языке бросил тот, кто был в немецком мундире.

— Знаете расположение вашей дивизии и численность гарнизонов по населённым пунктам?

— Я прошу провести меня к командиру отряда! — твёрдо проговорил Генрих.

— Вы, кажется, и здесь хотите диктовать свои условия? — смеясь заметил маки, одетый в немецкий мундир. — Объясните ему, Оливье, что он в плену, а не на дипломатическом приёме.

Генрих более внимательно пригляделся к маки, который бросил эту фразу. Да, он не ошибся. Перед ним русский. Широкое, круглое лицо, типичные черты славянина, светлые волосы, а главное — этот акцент.

— Если я хочу видеть командира, то я знаю, для чего что нужно, — на чистейшем русском языке проговорил Генрих.

Разорвись в этот момент бомба, это произвело бы меньшее впечатление.

— Земляк, что ли? — удивлённо спросил русский, с любопытством приглядываясь к Генриху.

— Мне нужен командир, больше я ничего не скажу.

— Мельников, позовите командира, — приказал седоусый на французском языке.

Тот, кого назвали Мельниковым, вышел, ещё раз окинув вопросительным взглядом пленного. Через минуту он вернулся в сопровождении человека, одетого в обычный штатский костюм. Взглянув на него, Генрих поспешно отвернулся.

— Вы хотели меня видеть? — спросил командир отряда, обращаясь к пленному.

— Да, и разговаривать тет-а-тет, — улыбаясь ответил Генрих.

Он медленно повернулся. В глазах командира можно было прочесть удивление, затем догадку, потом они словно засветились изнутри, и в них вспыхнули весёлые огонёчки.

— Оставьте нас одних, — приказал командир присутствующим.

Все вышли.

— Боже мой, каким образом, и в каком виде? — радостно проговорил Андре Ренар, протягивая Генриху обе руки.

— Для того, чтобы пожать мои руки, их прежде всего надо развязать, — смеясь, напомнил Генрих.

— Тьфу, дурень, — выругал себя Ренар и, вынув из кармана нож, перерезал верёвку, которой были связаны руки пленного.

Но поздороваться старые знакомые не смогли, руки Генриха так онемели и набрякли, что тотчас же бессильно свесились. Содранная кожа на правом запястье привлекла внимание Андре Ренара.

— Сестру! Пусть захватит бинты и йод, — крикнул он, приоткрыв дверь. Потом подошёл к Генриху, обнял за плечи и крепко встряхнул.

— Так вот кого схватили наши вчера!

Генрих спрятал руки за спину.

— Я вас очень прошу выслушать меня. Перевязку сделаем после.

Генрих рассказал Ренару о мерах, разработанных штабом дивизии для того, чтобы придушить деятельность маки.

— Итак, Андре, задержав меня, вы лишились союзника в штабе дивизии и нарушили все мои планы.

— Теперь я догадываюсь какие. Нет, нет, я не собираюсь нарушать наш уговор о молчании. До определённого времени мы этот вопрос оставим открытым. Для меня достаточно знать, что вы друг…

— Который как можно скорее должен вас покинуть. В этом заинтересованы и вы, и я. Но нужно, чтобы обо мне знало как можно меньше народу.

— Понимаю.

— Тем более, что среди ваших людей есть провокаторы, об одном таком я хочу вас предупредить. Он работает на электростанции, возле Сен-Реми, его арестовало гестапо, но тотчас же выпустило. Он напал на след ваших связных и уведомил об этом гестаповцев. Кстати, помощник начальника службы СС Заугель во время нападения на нашу машину убит. Вы избавились от опасного врага, тем более что именно он через провокатора напал на след ваших людей. Я думаю, что провокатора надо немедленно убрать, а связных в Сен-Реми на время удалить от работы…

— Спасибо. Все эти сведения для нас чрезвычайно ценны. Но как же нам поступить с вами? Может, останетесь у нас?

— Рано, Андре. Не имею права.

— Тогда надо инсценировать ваш побег. Я сейчас позову начальника штаба. Он мастер на такие трюки.

— Но он человек надёжный?

— Совершенно. За него я ручаюсь головой. Он ненавидит фашизм, умеет молчать и отчаянно храбрый, как все русские.

— Ладно. Вызовите его.

Через несколько минут на пороге появился знакомый Генриху маки в немецком мундире.

— Вот что, друг, мы поймали не того, кого надо, и сейчас должны исправить свою ошибку, но так, чтобы об этом знали только ты да я. Вначале познакомьтесь — это тот офицер, который приезжал ко мне в Ла-Травельса. И об этом знаем лишь ты да я.

Широко улыбаясь, Мельников крепко пожал руку Генриха. Тот скривился.

— Больно? А глаз не болит? Не думал я, что это вы!

— Так этот синяк я получил от вас?

— От меня, — Мельников виновато вздохнул, взглянул на свой кулак и укоризненно покачал головой.

Объяснив свой план инсценировки побега, Андре Ренар вопросительно взглянул на своего начальника штаба.

— Единственный выход! А инсценируем все так, что комар носа не подточит. Это я уже беру на себя. Только не покажется ли командованию дивизии и гестапо подозрительным, что из всех задержанных спасся лишь Гольдринг? Может, для компании выпустим девушку и шофёра? Пропагандиста, признаться, мне жаль отпускать.

— Бертину Граузамель! — даже подскочил Генрих. — Да вы знаете, с какой целью она послана во Францию и что она собой представляет?

— Мы ещё не допрашивали её, но я думаю, что женщину… — взглянув на Гольдринга, Мельников замолчал, потрясённый выражением его лица.

— Вчера, когда мы выехали, — произнёс Генрих раздельно, — я дал себе слово, что Бертина Граузамель не доедет до места своего назначения. И не называйте её девушкой, женщиной. Это эсэсовка, она приехала сюда с полномочиями установить в лагере спецрежим.

Генрих рассказал всё, что знал о Граузамель.

— Мы будем судить её судом народа, — сурово сказал Андре Ренар. — Мельников, прикажи отделить её от мужчин и внимательно сторожить… А Пфайфером тебе придётся поступиться, этот пропагандист теперь не причинит много бед. Сами события агитируют теперь лучше слов.

Почти час просидели Андре Ренар, Пётр Мельников и Генрих Гольдринг, обдумывая план побега. Когда Генриха снова привели в сарай, он увидел лишь Пфайфера и шофёра.

— А где же фрейлейн Граузамель?

— На допросе, — ответил шофёр.

Пфайфер сидел, понурив голову, неподвижным взглядом уставившись в пол. Руки его, как и у всех пленных, были крепко связаны за спиной. Красная повязка с белым кругом и свастикой, словно тряпочка, моталась на рукаве. Очевидно, допрос лишил пропагандиста надежды на более или менее счастливый исход.

— Герр Пфайфер, я хотел призвать вас к мужеству и сказать, что никогда не следует терять надежды, даже тогда, когда у тебя связаны руки и завтра тебя ждёт суд маки.

— Суд? Какой суд? — встрепенулся Пфайфер.

— А разве вам не сказали, что завтра утром всех нас будут судить партизанским судом?

Пфайфер, которого вопрос Генриха пробудил от апатии, снова понурил голову. Вся его фигура оцепенела.

— Как, по-вашему, герр Пфайфер, мы должны держать себя на суде? — Генрих подсел к пропагандисту.

— Всё равно, один конец. — Равнодушно, уже ни на что не надеясь, ответил тот.

— О нет, чёрт побери! Офицер армии фюрера должен умереть красиво. Я покажу им, как умирает настоящий ариец, и призываю вас к этому.

— Ариец не ариец, какое это имеет сейчас значение? А умирать? Разве не всё равно, как умирать?

— В своих речах вы призывали к другому. Так ведь?

— Трепать языком, конечно, легко, — зло бросил шофёр, — а мы, дураки, слушаем! Эх, мне бы сейчас кружку воды да сигарету в зубы, и тогда я, кажется, охотно проглотил бы и пулю маки. Тем более, что вооружены они нашими же автоматами. Выходит, и пуля будет немецкой! — криво улыбнулся шофёр.

Генрих поднялся, подошёл к двери и начал стучать в неё ногой.

— Тебе чего? — неприветливо донеслось со двора.

— Позовёте начальника караула.

— Обойдёмся и без него.

Генрих снова забарабанил в дверь.

— Чего ты там толчёшься?

— Я буду стучать, пока ты не позовёшь начальника караула, — зло крикнул Генрих.

— Герр офицер, герр офицер! Оставьте, умоляю вас, испуганно шептал Пфайфер, — они нас убьют.

За дверью послышались шаги, щёлкнул замок, и на пороге появился Мельников в сопровождении ещё одного маки.

— Чего тебе? — спросил начальник штаба.

— Можете нас судить, можете после суда делать с нами что угодно, но сейчас измываться над нами вы не имеете права! — почти кричал Генрих.

Пфайфер глазами, исполненными животного страха, глядел на маки.

— Кто над вами измывается?

— Со вчерашнего вечера нам не дали ни капли воды, ни куска хлеба, до сих пор не развязали рук.

— На тот свет примут и с пустым желудком.

— Я требую воды, хлеба и сигарет! — кричал Генрих.

— Чего орёшь? — Мельников, сжав кулаки, подступил к Генриху. — Марш на сено! — приказал он и неожиданно толкнул пленного.

Генрих пошатнулся и упал.

В тот же миг Генрих зацепил правой ногой ногу начальника штаба, а левой ударил его что было силы пониже колена. Это был один из приёмов джиу-джитсу, которыми хорошо владел Генрих.

Мельников упал как подкошенный, маки, сопровождавший начальника штаба, подбежал к Генриху и с силой толкнул его прикладом в грудь. «Это уже сверх программы!» — подумал Генрих.

— Ну, погоди, я отплачу тебе! — проговорил Мельников и вышел.

Генрих поднялся, подошёл к двери и снова ударил по ней ногой.

— Ради бога! Сядьте! Из-за вас нас всех убьют! — вспылил Пфайфер.

— Я не успокоюсь, пока не добьюсь своего!

Дверь снова открылась, и на пороге появились те же, Мельников и маки. Позади них стояла женщина, которая держала в руках три куска хлеба, кувшин с водой и чашки.

Мельников с автоматом в руке остался у двери, а его спутник стал развязывать пленным руки.

— Ешьте, только побыстрее, нам некогда с вами нянчиться! — нетерпеливо крикнул Мельников.

— А мы вас не задерживаем! — с издёвкой ответил Генрих и, откусив кусочек хлеба, запил его глотком воды.

После вкусного обеда, которым его угостили Андре Ренар и этот же Мельников час назад, чёрствый хлеб буквально не лез Генриху в горло. Шофёр и Пфайфер мигом проглотили и хлеб, и воду, а Генрих все ещё дожёвывал свой ломоть.

— Долго я буду ждать? — Мельников выхватил из рук Генриха чашку.

— Ну и подавись своей водой! — равнодушно бросил Генрих и с удовольствием затянулся сигаретой, которую ему чуть пораньше протянула женщина.

— Связать руки! — приказал Мельников, когда пленные докурили сигареты.

Пленных связали, на закрытой двери щёлкнул замок.

— Ну, что, полегче стало? — спросил Генрих Пфайфера.

— Я умоляю вас, не надо их больше раздражать! — заскулил пропагандист. — Они и так на нас злы, а теперь ещё больше разозлятся.

— Это только начало, увидите как я буду вести себя на суде. А сейчас я попробую уснуть, советую вам сделать то же самое.

Генрих плечом пододвинул солому, устроился на ней и через десять минут спокойно спал.

Вечером снова всех по одному вызывали на допрос. Пфайфера и шофёра отпустили быстро, допрос Гольдринга длился значительно дольше. Он продолжался ровно столько, сколько потребовалось, чтобы окончательно уточнить детали намеченного плана. После допроса всем пленным завязали глаза, посадили в машину и куда-то повезли.

Ехали долго вероятно, часа два. Наконец машина остановилась у какого-то строения. В темноте лишь неясно вырисовывались его контуры. Всех ввели в помещение и неизвестно для чего развязали глаза. Пленные видели сейчас не больше, чем тогда, когда на глазах были повязки.

— Шофёр, вы здесь? А вы, герр Пфайфер? А где же Бертина Граузамель? Меня беспокоит, что её отделили от нас. Может быть, выпустили?

— Вот именно! На ней эсэсовская форма, они её любят так же, как коричневый костюм штатских национал-социалистов, — мрачно сказал шофёр.

Пфайфер не то вздохнул, не то простонал.

— Майн герр, — тихо прошептал Генрих, — когда нас везли сюда, мне посчастливилось развязать руки, сейчас я развяжу и вам. Очевидно, это последняя наша остановка на пути к… смерти… Я попробую перехитрить её. Спустя, некоторое время я попрошусь по интимным делам во двор, когда меня выведут — попробую удрать. Если повезёт, сделаю всё возможное, чтобы спасти вас.

Генрих развязал руки шофёру, потом Пфайферу. Тот дрожал всем телом.

— Если вам удастся бежать — они убьют нас без суда! — крикнул он и схватил Генриха за рукав. — Я не пущу вас, я не позволю рисковать нашей жизнью.

— Хватит вам ныть! — вмешался шофёр. Теперь, когда речь шла о жизни и смерти, он не выбирал выражений и совсем непочтительно схватил Пфайфера за плечи. — Мы теряем единственную надежду на спасение, а вы мешаете!

Он оттянул пропагандиста от двери и заткнул ему рот рукой. Генрих так же, как днём, в сарае, стукнул в дверь ногой.

— Чего тебе? — послышался голос Мельникова.

— После вашего угощения у меня болит живот, черт вас всех побери! — крикнул Генрих.

Мельников выругался, но дверь открыл. Послышалась команда держать автоматы наготове. Кто-то вошёл в помещение и, подталкивая пленного в спину, вывел его во двор. Потом щёлкнул замок.

Пфайфер и шофёр, затаив дыхание, прислушивались. Но вокруг всё было тихо, ни звука, ни шелеста. Лишь минут через пять послышались восклицания, топот.

— Стой! Лови!

Один выстрел, второй, пулемётная очередь. Все удалилось, стихло.

Когда через час начальник шестого штуцпункта лейтенант Швайцер увидел Гольдринга, он ужаснулся. С подбитым глазом, окровавленными руками, Генрих мало напоминал офицера по особым поручениям, которого лейтенант не раз видел в штабе.

— Немедленно свяжите меня со штабом дивизии! — приказал Гольдринг.

Лейтенант вызвал штаб.

— Говорит обер-лейтенант фон Гольдринг. Да, да… Об этом потом… Не прерывайте меня и слушайте, дорога каждая минута… Передайте генералу, что нас всех вчера захватили маки. Я бежал из плена. Герр Пфайфер и шофёр находятся в нескольких километрах от шестого штуцпункта, утром их расстреляют. Я прощу немедленно выслать роту егерей, дорогу я знаю, поведу сам. Ради бога, не мешкайте, дорога каждая секунда.

Генрих положил трубку и упал на стул.

— Сигару! Со вчерашнего вечера не курил!

Но у лейтенанта Швайцера сигар не было. Пришлось удовлетвориться дешёвой сигаретой.

— На ваши поиски брошено несколько отрядов, — сообщил лейтенант, увидев, что его неожиданный гость пришёл в себя.

— В штабе дивизии уже всё известно?

— Лишь то, что на машину наскочили маки. Но труп лейтенанта Заугеля навёл всех на мысль, что и с остальными пассажирами произошло большое несчастье.

Рота егерей прибыла, как показали часы, за сорок пять минут. Вместе с ней на машине Генриха, которую вёл Курт, приехал и Лютц.

— Вот к чему привело твоё легкомыслие! — ещё с порога набросился он на приятеля.

— А при чём тут моё легкомыслие?

— Надо было взять больше охраны и не выезжать вечером.

— Карл! Ты, забыл, что об охране должен был позаботиться Заугель, покойный Заугель, я был лишь пассажиром. На том, чтобы ехать вечером, настаивал сам Пфайфер, но обо всём этом потом. Сколько прибыло солдат?

— Сто шестьдесят человек и десять ручных пулемётов, — отрапортовал командир роты.

— Карту!

Расстелив карту, такую же, как та, которую он вчера внимательно изучил с Андре Ренаром и Мельниковым, Генрих стал отдавать распоряжения.

— Вы, герр обер-лейтенант Краузе, берите взвод и наступайте по этой дороге. Будете главной колонной. Если вашу колонну не обстреляют, что маловероятно, вы свернёте от селения налево, чтобы отрезать маки дорогу в горы. Я приму команду над двумя взводами и буду наступать вслед за вами, на правом фланге, а теперь действуйте.

Привыкшие к горным операциям, егери шли быстро, почти неслышно. Когда до селения осталось метров пятьсот, взвод под командой лейтенанта Краузе свернул налево. Генрих подал команду, и два взвода тихо рассыпались цепью. В это время застрочили пулемёты партизан. Генрих залёг рядом с Лютцем.

— Слева перебежками вперёд! — подал он команду.

Не ослабляя огня на правом фланге, партизаны с неожиданной силой набросились на левый. «Это уже вопреки плану! Мельников доиграется, пока его окружат!» — нервничал Генрих и перебежками стал продвигаться вперёд.

Партизаны прекратили огонь так же внезапно, как и открыли. Когда минут через десять рота егерей с криком ворвалась в небольшое селение, состоявшее всего из нескольких домиков, там не было ни единой живой души. Генрих и Лютц подбежали к каменному сараю, сбили замок.

— Герр Пфайфер, вы живы? — крикнул Генрих.

Лютц посветил фонариком. Прижавшись друг к другу, в углу сидели шофёр и почти потерявший от страха сознание пропагандист.

— О, герр обер-лейтенант! — наконец пришёл в себя Пфайфер. И с рёвом, похожим на рыдание, упал на грудь Генриха.

Лютц и Генрих вывели Пфайфера на воздух, поддерживая, словно больного, под руки. Рядом с большой дверью, из которой они только что вышли, находилась маленькая, распахнутая настежь. Лютц заглянул в неё, посветил фонариком и вскрикнул. Генрих подбежал к нему. У порога лежала Бертина Граузамель.

— Мёртвая! — констатировал Лютц, склонившись над убитой.

— Может быть, наша пуля и убила её, — бросил Генрих.

— По крайней мере, умерла она достойно, — послышался из-за спины густой бас Пфайфера.

Почувствовав, что находится в безопасности, он быстро пришёл в себя и держался, как обычно.

Генрих взглянул на него и не поверил глазам. Пропагандист был важен, весь вид его говорил о том, что человечество должно быть благодарно ему за одно то, что он родился…

В Сен-Реми освобождённые прибыли на рассвете. Сделав в госпитале перевязку, Генрих тотчас пошёл в гостиницу и мгновенно уснул. Спал он долго, крепко и спокойно. Он не слышал, как к нему заходил Миллер, как старался разбудить его Лютц, когда надо было идти обедать в казино. И это было к лучшему. Даже выдержки Генриха не хватило бы, чтобы спокойно выслушать рассказ Пфайфера об их героическом поведении в плену у маки. Однако надо быть справедливым, на первое место он выдвинул обер-лейтенанта Гольдринга. По рассказу геббельсовского пропагандиста, Генрих казался сказочным богатырём, который, лёжа связанный, сбил с ног нескольких маки, голыми руками передушил стражу и вообще вёл себя, как стопроцентный ариец, настоящий офицер непобедимой армии фюрера.

В казино в этот день было много выпито за здоровье Пфайфера и бесстрашие фон Гольдринга. У всех было чересчур приподнятое настроение, чтобы говорить о покойниках. Особенно радовался Миллер. Не попади он в госпиталь, ему бы пришлось ехать встречать знатного гостя и теперь вместо Заугеля он бы лежал в могиле на центральной площади в Сен-Реми.

Поездка на Атлантический вал

— Как себя чувствуете, барон? — спросил Эверс Генриха, когда через неделю после описанных событий обер-лейтенант отрапортовал, что приступил к выполнению своих обязанностей.

— Спасибо за внимание. Прекрасно, герр генерал.

— Ну тогда, выходит, мы оба в отличной форме. — Эверс вышел из-за стола и зашагал по кабинету. — Моя поездка в Лион значительно улучшила и моё настроение.

— Не смею спросить о причине, герр генерал.

— А вы сейчас о ней узнаете, я скажу вам кое-что такое, чего, кроме вас и моего адъютанта, никто из офицеров не знает и пока знать не должен… Вы слышали об Атлантическом вале?

— Конечно, слышал, но представления о нём не имею.

— Так же, как и я. Дело вот в чём. Наше командование перебрасывает все боеспособные дивизии на Восточный фронт. Очевидно, там снова готовится грандиозная операция. В связи с этим дивизии, укомплектованные наилучшим образом и расположенные в районе Атлантического вала, будут передислоцированы на Восточный фронт, а наша дивизия займёт оборону на валу. Как вам это нравится, герр обер-лейтенант?

— Я рад, что, наконец, наша дивизия будет отвечать за нечто большее, чем охрана военных объектов, герр генерал.

— Совершенно с вами согласен. Но наша дивизия, как известно, укомплектована не полностью как личным составом, так и оружием. Участок, который отводят нам, сейчас занимает дивизия генерал-майора Толле, но, предупреждаю, пока что это секрет, даже для офицеров штаба.

— Я научился хранить тайны, герр генерал.

— Я это знаю. И потому именно вам поручаю выполнить одно очень щекотливое задание. Вернее, не одно, а два. Начну с первого. Мне нужно послать офицера в штаб генерал-майора Толле, где этот офицер должен получить информацию о количестве огневых точек для того, чтобы мы могли укомплектовать их, а также и резервные позиции. На всех этих точках, естественно, установлено оружие дивизии генерал-майора Толле, и, переезжая на Восточный фронт, он, конечно, заберёт все с собой. Теми тяжёлыми орудиями, что у нас есть, мы не сможем укомплектовать все огневые точки, поэтому сведения, о которых я говорил раньше, нам крайне необходимы. На основании их мы будем немедленно требовать от командования необходимое количество оружия соответствующих калибров. Я хочу, чтобы на новом месте моя дивизия как можно лучше была подготовлена ко всяким неожиданностям. Это, так сказать, официальное поручение, выполнить которое будет очень легко, поскольку штаб дивизии Толле уже получил соответствующие инструкции. Теперь второе задание, более щекотливое…

Генерал несколько раз прошёлся по кабинету. Генрих молча наблюдал за ним.

— Перед тем как выезжать на новое место, мне бы хотелось иметь полное представление о том участке западного вала, который нам придётся охранять. Поэтому я просил бы вас лично ознакомиться с боевыми сооружениями, казармами, складами, водоснабжением, системой связи. Если для выполнения первого поручения у вас будут директивы, то для второго их не будет. Вас могут принять в штабе, дать ответы, но не пустить на укреплённые точки. Итак, задание это и щепетильное и дипломатичное. Я просил командующего корпусом дать официальное разрешение на получение этих сведений, но он отказал на том основании, что у нас будет время узнать об этом уже после дислокации, а мне бы хотелось ознакомиться со всем заранее. Вам ясны, обер-лейтенант, ваши задания?

— Абсолютно, герр генерал. Когда прикажете выезжать?

Эверс позвонил. Вошёл Лютц.

— Документы обер-лейтенанта готовы?

— Яволь.

— Итак, завтра утром, я думаю, можно выезжать.

— Завтра на рассвете я выеду, машиной на Шамбери, оттуда поездом в штаб корпуса. А из Лиона уже в Сен-Назер.

— Время поездки не ограничиваю, но надеюсь, что вы вернётесь быстро.

Лютц и Генрих вышли из кабинета.

— Завидую тебе, Генрих.

— Чему это?

— Ты везде ездишь, всюду бываешь, а я, кроме этого опостылевшего мне штаба, ничего не вижу, — пожаловался Лютц.

— Надеюсь, ты не завидуешь, что в плен к маки попал я, а не ты?

— Это единственная командировка, в которую мне бы не хотелось ехать! — рассмеялся Лютц.

— Я думаю, Карл, что последний вечер перед отъездом мы проведём вместе.

— Если его снова не испортит Миллер.

— А я нарочно зайду к нему раньше, попрощаюсь, чтобы ему не пришло в голову являться ко мне.

Генрих вышел из штаба и уже направился к службе СС, но его внимание привлекла тележка, которую толкал впереди себя старый антиквар, выкрикивая на всю улицу:

— Старинные гравюры! Миниатюры лучших художников Франции! Репродукции картин мировых сокровищниц искусства! Художественные произведения воспитывают вкус. Лучше иметь хорошую копию великого художника, чем плохую мазню маляра. Покупайте старые гравюры, репродукции. Копии скульптур!

Генрих подошёл к старику.

— Скажите, не могу я достать у вас хорошие копии Родена?

— Даже копии Родена чересчур большая драгоценность, чтобы я возил их с собой. А что именно хочет приобрести мсье офицер?

— Мне давно хочется иметь хорошую копию бюста Виктора Гюго.

— Вам повезло, мсье, весьма удачную копию бюста я недавно приобрёл совершенно случайно. Если вы разрешите, я принесу его вам через полчаса.

— Мой адрес: гостиница «Темпль», номер 12, — бросил Генрих и ушёл.

Отослав Курта, Генрих взволнованно заходил по комнате, всё время поглядывая на часы. Встреча со странствующим антикваром явно взволновал его. Она была слишком неожиданной, и это вызывало беспокойство, даже тревогу.

Когда в дверь постучали, Генрих с облегчением вздохнул. В дверях показался старый антиквар, держа в руках что-то завёрнутое в большой чёрный платок.

— Вы, кажется, хотели иметь копию этой скульптуры, мсье офицер?

Генрих даже не взглянул на копию.

— В номере мы одни, — тихо сказал он, запирая дверь.

— Отоприте, — строго приказал старик, — какие могут быть секреты между обер-лейтенантом немецкой армии и стариком антикваром?

Генрих повернул ключ. Старик поставил бюст между собой и Генрихом, присел на краешек стула, как садятся обычно маленькие люди в присутствии знатных особ. На столе старик разложил несколько миниатюр, вынутых из кармана. Теперь всё выглядело совершенно естественно, и если бы кто-либо ненароком заглянул в номер, он не заметил бы ничего подозрительного. Бедняк-антиквар старается всучить офицеру, не разбирающемуся в искусстве, какую-то подделку. Не меняя позы и даже выражения лица, старик начал не совсем обычный разговор:

— Мне кажется, товарищ капитан, и, кстати, не только мне, что последнее время вы ведёте себя чересчур рискованно.

— Вся моя работа здесь — риск.

— Знаю, но вы чересчур отпустили поводья. Должен предупредить, что стоит вопрос о переводе вас отсюда.

Генрих вздрогнул.

— У вас, кажется, и нервы начали сдавать. — Старик внимательно взглянул на Генриха. — Мне стало известно о ваших связях с маки и о помощи им. Об этом знают несколько человек, даже больше — добрый десяток людей. И вы не возражаете?

— Нет.

— И чувствуете себя в полной безопасности?

— Опасность порождается самим характером моей работы.

— Не об этом речь. Вам известно, что о вашем неосторожном поведении на плато, когда вы задержали, а потом отпустили двух партизан, знают несколько человек?

— Догадываюсь, что об этом знает хозяйка гостиницы.

— Вы не замечаете, что вашим окружением уже интересуется гестапо?

— Знаю.

— Расскажите, что вы знаете.

Генрих передал свой последний разговор с Заугелем, сказал о его подозрениях, касающихся Моники, о провокаторе с электростанции.

— Какие меры вы приняли?

— Ликвидировал Заугеля, а о провокаторе сообщил Монике Тарваль, которая поддерживает связь с электростанцией, и командиру отряда маки…

— Старший электротехник два дня назад умер, поражённый током высокого напряжения.

Генрих с облегчением вздохнул.

— Какие ещё подозрения против вас?

Генрих рассказал, о допросе Курта Миллером и об анонимке Шульца. Антиквар задумался.

— Шульца надо убрать. И как можно скорее. Если у него возникло подозрение и он начал действовать, то не ограничится одной анонимкой.

— Я должен завтра выехать на Атлантический вал и, надеюсь, что там разыщу Шульца. Ведь его донос прибыл из Монтефлера.

— С каким поручением вы едете на Атлантический вал?

Генрих рассказал о задании Эверса.

— Это именно то, что нам необходимо, как воздух. Наши союзники оттягивают открытие второго фронта, ссылаясь именно на Атлантический вал, который якобы представляет собой неприступную крепость. Выполните поручение как можно точнее. Нас вполне удовлетворит копия рапорта к вашему генералу и, конечно, фотоплёнка. Но помните, тайну этого вала гестапо оберегает как зеницу ока. Там уже погибло несколько наших и английских разведчиков.

— Надеюсь, что мне повезёт.

— Мы тоже. Вам удалось очень хорошо замаскироваться, что в значительной мере облегчает вашу работу. Было б непростительным безумством демаскировать себя какой-либо неосторожностью или излишним молодечеством. Поэтому нас так волнует риск, которому вы себя подвергаете, вмешиваясь в дела, от которых должны стоять в стороне. В частности, это касается Людвины Декок.

— Я сам долго колебался. Но её арест угрожал и моей личной безопасности.

— Мне кажется, что вами руководило не только это. Помните, капитан, что иногда, спасая одного человека, мы рискуем жизнью сотен, а то и тысяч. Рискуем провалить те планы, о которых мы с вами даже не догадываемся. Такие планы имеются у командования в расчёте на нас, и было бы очень жаль, если бы их пришлось поломать. Итак, будьте осторожны, в десять раз осторожнее, чем были до сих пор… Теперь, что касается Шульца. Я приму все меры, чтобы его уничтожить. Он запятнал себя такими преступлениями, уничтожая мирное население, что заслужил самую суровую кару. И то, что он решил вмешаться в дела нашей разведки, только приблизит приговор, которого он заслужил как военный преступник. Но может случиться так, что я не смогу выполнить своего обещания. Если во время вашего пребывания на участке Сен-Назер вы не получите от меня никаких известий, вам придётся самому убрать Шульца. Мне очень не хотелось бы этого, но другого выхода я не вижу. Надо действовать быстро, иначе он может раскрыть вас как разведчика, а вы нам сейчас необходимы, как никогда. Да, кстати, ваш денщик надёжный человек?

— Совершенно.

— Гестапо часто прибегает к услугам денщиков, поручая, им следить за подозрительными офицерами.

— Мой мне предан.

— Это хорошо. Сделайте так, чтобы он вам служил душою и телом. Это мелочь, но в нашей работе от мелочи зависит многое. Повторяю, вам удалось так хорошо устроиться в гитлеровском логове, что было бы просто преступлением провалить себя.

— С четвёртого февраля я жених дочери генерала Бертгольда.

— Знаю, — без тени насмешки ответил антиквар. — Ваша информация о планах Бертгольда, касающихся России, получена. Но не всегда удаётся помешать их осуществлению. Ваш тесть, капитан, жестокий человек, даже среди гитлеровцев о нём идёт такая слава. Будьте с ним осторожны, постарайтесь как можно лучше использовать его доверие.

— Связь та же самая? — спросил Генрих.

— Нет. Из-за вашей неосторожности мы сменили систему связи. По возвращении из поездки получите инструкции. Сведения об Атлантическом вале передадите человеку, которого я пришлю к вам. Пароль тот же. Будьте здоровы, капитан, и ещё раз напоминаю, осторожность — не трусость в нашем деле, а высшая форма храбрости.

Старый антиквар, крепко пожав руку Генриху, вышел, оставив на столе скульптуру и одну миниатюрку.

Генрих подошёл к окну. На противоположном тротуаре появилась знакомая сгорбленная фигура. Старый антиквар остановился, вытащил кошелёк и пересчитал деньги. Довольная улыбка промелькнула на старческом сморщенной лице. Не оглядываясь на гостиницу, антиквар поплёлся дальше и быстро исчез из глаз того, кто тайком, отодвинув занавеску, наблюдал за ним.

Генрих устало опустился в кресло и долго сидел, задумавшись, анализируя каждый свой шаг здесь, в Сен-Реми. Да, у его неожиданного гостя были основания беспокоиться. Сколько неосторожностей, сколько излишнего риска допустил он! Из задумчивости Генриха вывел телефонный звонок. Звонил Миллер.

— Кто? Кто приезжает вместо Заугеля?.. О, я его хорошо знаю. Кубис прекрасный офицер и настоящий друг. Генерал Бертгольд очень ценил его способности и несколько раз советовал мне завязать с ним дружбу. Это для вас находка, Ганс. Что? Хотите зайти? Буду очень рад. Вечером я с вами не смогу увидеться, перед дорогой рано лягу спать.

Не успел Генрих переодеться в домашнее платье, как пришёл Миллер.

— Я надеялся, Генрих, что сегодняшний вечер проведу с вами, но узнал в штабе, что вы завтра уезжаете и даже не скажете куда и на сколько.

— Мы одновременно отпразднуем моё возвращение и прибытие Кубиса.

— А вы не забыли, Генрих, что обещали после своего выздоровления сказать мне что-то важное?

— Не забыл. Но я никогда не спешу сообщать друзьям неприятные новости.

— Неприятные? Последнее время у меня столько неприятностей, что одной больше, одной меньше — разницы не составляет.

— Вы думаете?

— Генрих, у вас плохая привычка. Вначале заинтриговать, а потом уже сообщить суть.

— Ладно. И если вы готовы выслушать неприятность я не буду оттягивать. Знаете, кто допрашивал меня и Пфайфера в штабе маки?

Миллер с тревогой взглянул на своего собеседника.

— Сам Поль Шенье! Да, да! Поль Шенье. Беглец с подземного завода, за ликвидацию которого вы получили пять тысяч марок и надеетесь получить ещё и крест.

Воцарилось молчание. Было слышно, как тяжело дышит Миллер.

— Кто ещё, кроме вас, Генрих, видел его?

— Герр Пфайфер, шофёр, который вёз нас, и Бертина Граузамель, о смерти которой я вчера имел несчастье сообщить генералу Бертгольду, поскольку она является его племянницей.

— О Поле Шенье вы говорили кому-нибудь?

— Герр Миллер! Вы слишком плохого мнения о своих друзьях! Это будет нашей тайной, Ганс, пока…

— Пока что?.. — встревожился Миллер.

— Пока мы будем с вами друзьями! — многозначительно бросил Генрих.

Посидев ради приличия ещё с четверть часа, Миллер попрощался и вышел. На душе у него было тревожно.

Утром Генрих тронулся в путь и уже на следующий день выехал из Лиона в Сен-Назер, вблизи которого была расположена дивизия генерал-майора Толле.

В комендатуре Сен-Назер документы Генриха проверяли долго и тщательно. Лишь через час после прибытия он смог позвонить по телефону в штаб дивизии, сообщить о своём приезде и попросить прислать за ним машину.

Из Сен-Назера удалось выехать лишь в полдень. Машина медленно ехала по ровной, казалось, совсем безлюдной местности, кое-где покрытой кустарником. Рядом с дорожными указателями, расположенными вдоль шоссе, как правило, стояли низенькие столбики с нарисованными на чих черепами и трафаретными надписями: «Осторожно, заминировано». Собственно говоря, заминировано было все, кроме дороги. Создавалось, впечатление, что стоит сделать шаг в сторону — и ты в тот же миг взлетишь на воздух.

Шоссе тянулось вдоль берега и только в десяти километрах от города круто повернуло направо, к небольшому лесочку, видневшемуся на горизонте. Подъехав ближе, Генрих заметил среди высоких густых деревьев несколько домиков, где и был расположен штаб дивизии генерал-майора Толле.

Начальник штаба дивизии оберст Бушмайер принял Генриха с той официальной приветливостью, которая ни к чему не обязывает, но напоминает о необходимости держаться в сугубо деловых рамках.

— Нам сообщили о вашем прибытии, и мы заранее приготовили данные, которые вам поручено получить. Но сейчас генерал-майора нет в штабе, и вам придётся подождать до утра. Я прикажу приготовить для вас комнату, в которой вы сможете отдохнуть после дороги.

Пришлось проскучать и по сути дела потерять понапрасну целый день. На следующее утро Генриху сообщили, что генерал майор Толле у себя и может принять его ровно в девять. В назначенный час Генрих доложил генералу о цели своего приезда.

— Знаю, знаю, — прервал его высокий и худой, словно щепка, генерал Толле. — Я уже ознакомился с вашими полномочиями, обер-лейтенант. Вы получите все необходимые вам сведения вплоть до каждой винтовки включительно. Оберст Бушмайер приготовил их заранее, как только нас известили о том, что это нужно. Но я приказал ещё раз сверить документы с тем, что мы имеем в наличии на каждом пункте и на запасных позициях. Завтра в десять утра вам будет все вручено. А пока отдохните у нас. Правда, мы не можем предложить вам ни роскошной гостиницы, ни пристойного кабаре, но воздух у нас превосходный, такого не найдёте нигде.

— Он напоминает мне Дальний Восток, берег Тихого океана.

— Вы там были? Когда же вы успели?

— Приходилось, герр генерал.

— А на Восточном фронте тоже, может быть, побывали?

— Был и там. Осенью сорок первого.

— Тогда, обер-лейтенант, я беру с вас слово, что сегодня вечером после моего возвращения из Сен-Назера мы встретимся, и вы расскажете всё, что знаете о Восточном фронте. Ведь моя дивизия и я сам ещё не были там.

— С большой охотой, герр генерал, расскажу всё, что знаю.

— Вот и прекрасно! Войдите! — крикнул генерал в ответ на стук в дверь.

Кто-то вошёл. Генрих сидел спиной к двери и не видел вошедшего.

— Знакомьтесь, мой адъютант майор Шульц. А это наш гость, барон фон Гольдринг, — представил он офицеров друг другу.

Удивление и страх прочёл Генрих на лице майора, когда повернулся к нему и поздоровался.

— Майора Шульца, герр генерал, я знаю давно. Мы с ним друзья. Ведь так, герр Шульц?

— Совершенно верно.

— Тогда поужинаем сегодня втроём и устроим вечер воспоминаний о Восточном фронте.

— Мои воспоминания бледнеют перед тем, что может рассказать герр обер-лейтенант фон Гольдринг! Ведь он долгие годы жил в России и знает эту страну.

— Вы и в России жили, барон? — заинтересовался генерал. — Тогда я с ещё большим нетерпением буду ждать вечера. Я ухожу, вы, Шульц, целый день свободны. Надеюсь, вы развлечёте нашего гостя и позаботитесь, чтобы он не соскучился до вечера. Если будет нужно, можете рассчитывать на мою личною машину, я еду на штабной.

Генрих и Шульц вышли из кабинета генерала.

— Зайдёмте ко мне, — предложил Шульц указывая на дверь напротив кабинета генерала.

Усевшись друг против друга, Шульц и Гольдринг долго молчали.

— Кажется, герр Шульц, вас не очень радует наша встреча? — первым прервал молчание Генрих. — А удивлённый взгляд, каким вы меня встретили в кабинете вашего начальника, говорит о том, что вы надеялись встретить меня разве только на том свете.

— Не понимаю вас, фон Гольдринг.

— Вы, майор Шульц, долгое время работали в разведке и знаете, что донос на кого-либо, как правило, заканчивается проверкой гестапо, а оттуда мало кто возвращается на свет божий. Итак, вы надеялись, что я уже покойник и, верно, молились за упокой моей души?

— Вы, как и раньше, говорите загадками, барон.

— Ошибаетесь, я совсем не склонен играть с вами в прятки Шульц. Вы порушили слово офицера, наш уговор на Восточном фронте. Я приехал сказать вам, что тоже нарушу своё обещание и эту фотографию генерала Даниеля… Вы узнаёте её? — немедленно передам куда следует.

— Я не нарушал договора! — глухо произнёс Шульц.

— А донос из Монтефлера в гестапо Сен-Реми кто писал? А донос в штаб корпуса в Лионе? — наугад прибавил Гольдринг. — Думаете, я не знаю? Я сам попросил командира нашей дивизии направить меня сюда, чтобы иметь возможность увидеть майора Шульца перед тем, как отправить его в гестапо. Согласитесь, это лишь совсем незначительная компенсация за те, правда, небольшие неприятности, которые я имел из-за вас… Но теперь они обернутся против вас. Ведь каждому ребёнку ясно, вы всё время стремились ликвидировать меня, чтобы замести следы своих собственных преступлений.

— Чего вы от меня хотите? — прохрипел Шульц, глаза его налились кровью, лицо пошло пятнами.

— От вас лично ничего! Пусть о вашей дальнейшей судьбе позаботится гестапо.

Шульц молчал. Согнувшись, приподняв плечи, пальцами рук вцепившись в колени, он напоминал зверя, готового прыгнуть на свою жертву, но зверя, рассчитывающего, хватит ли у него сил, чтобы победить.

— Кажется, всё ясно. Не смею больше надоедать вам, герр Шульц.

Генрих поднялся и направился к двери.

— Гольдринг! — вскочив на ноги, крикнул Шульц.

Он стоял, заложив руки в карманы, насупившийся, злой.

— Вы что-то хотите мне сказать, майор?

— Я хочу предупредить, прежде чем я попаду в гестапо, ваша душа будет в аду! — голос Шульца был хриплым, словно после многодневного перепоя.

Гольдринг быстро приблизился к майору. Тот сунул пистолет в карман, но Генрих это заметил. Он схватил Шульца выше локтей обеими руками, с неожиданной силой поднял его и швырнул в кресло.

— Вы помните, Шульц, о нашем соревновании в стрельбе в тот день, когда вы подарили мне эту фотографию? Или вы хотите снова посоревноваться в меткости и быстроте?

— Сколько вы хотите за фото, Гольдринг?

— Остолоп! Я достаточно богат, чтобы купить вас со всеми вашими потрохами, а вы спрашиваете, сколько я хочу. Когда немецкий офицер нарушает слово чести, он смывает его собственной кровью! Но у вас, как у всякого труса, не хватит для этого мужества! Поэтому я считаю своим долгом, и, честно говоря, приятным долгом, помочь вам это сделать в присутствии работников гестапо. Они сумеют узнать о причинах вашего увлечения фотографией.

— Я с тех пор не занимаюсь фотографией.

Генрих засмеялся.

— И это снова говорит против вас, Шульц. Выходит, вы так дорого продали большевикам негатив плана операции «Железный кулак», что больше не нуждаетесь в деньгах. А напрасно! Вы, Шульц, могли бы здорово заработать у англичан и американцев. Они, наверно, не плохо заплатили бы вам за фотоплёнку Атлантического вала, хотя бы того участка, на котором расположена ваша дивизия. Уверяю, какой-либо десяток тысяч долларов вы бы получили. Или, может быть, у вас есть значительно больше? Я ведь плохо разбираюсь в ценах на шпионские информации и фотографии. Скажем, вот у вас висит карта… — Генрих подошёл к шторке, закрывавшей карту, и раздвинул её. — Что это? А-а, план минных полей. Ну, за это вы могли бы получить не так уже много. Это чепуха… Но у адъютанта командира дивизии на Атлантическом валу есть вещи более интересные, чем карты минных полей.

Шульц подошёл к карте и задёрнул шторку.

— Гольдринг, клянусь честью офицера, что ни одним словом не напомню вам о своём существовании.

— Слово офицера? А оно есть у вас? Ведь вы же давали мне его там, в Белоруссии?

— Я боялся.

— А у вас были какие-либо основания думать, что я нарушу уговор?

Шульц не ответил.

— Вы его нарушили, вы и должны за это отвечать.

— Гольдринг! Умоляю вас, ну, всё, что хотите!

— А мне ничего от вас не надо. Все сведения о вооружении для меня готовит начальник штаба. Завтра я попрошу у командира дивизии пропуск, объеду участок, и задание моё будет выполнено. Чем же вы можете мне помочь?

— Вас могут не пустить на укреплённые пункты.

— Ну и чёрт с ними! Они меня мало интересуют. Скажу своему генералу, что не пустили. И все.

— Я достану вам пропуск, дам вам карту минных полей, подготовлю все нужные документы. Вы можете поехать в Сен-Назер, я дам вам адрес, где можно развлечься, а я тем временем всё сделаю для вас.

— И вот такими мелочами вы хотите купить моё молчание, Шульц?

— Гольдринг! Герр фон Гольдринг! Я знаю, что это не то, что может вас удовлетворить, не клянусь: я больше нигде никогда не обмолвлюсь о вас! Клянусь, ваши подозрения не имеют ни малейшего основания, ваша совесть может быть совершенно спокойна. Это фото просто фатальное совпадение обстоятельств. И я смогу доказать, что я ни в чём не повинен. Но одно то, что меня возьмут в гестапо, испортит всю мою карьеру.

Генрих сделал вид, что задумался.

— Ладно, Шульц. Сегодня вы покажете мне укрепления, вечером мы у генерала, а завтра, после того как я получу документы, мы выедем вместе в Сен-Назер и немного развлечёмся. Кстати, завтра суббота, и вам легко будет отпроситься у генерала на несколько часов, чтобы проводить дорогого друга, вместе с которым вы воевали на Восточном фронте.

Странное выражение промелькнуло на лице Шульца.

— О, конечно отпустит, — очень охотно согласился он, и это насторожило Генриха.

— Вот вам мои документы, оформляйте пропуск и поедем осматривать участок. Я буду ждать вас в беседке у штаба.

Генрих был уверен — Шульц пойдёт на все, только бы убрать его со своего пути. Но по дороге он этого не сделает, ведь в штабе знают, с кем поехал Гольдринг, к тому же они всё время будут на людях. Шульц подождёт более удобного случая. А он может представиться лишь завтра, когда они останутся вдвоём в Сен-Назере. Что ж, посмотрим, кто кого?

— Можно ехать, — оповестил майор, появляясь у входа в беседку.

У подъезда стояла машина, но водителя не было видно.

— Мы поедем без шофёра? — спросил Генрих.

— Я сам поведу, — бросил Шульц.

Выехав из лесу, машина медленно двинулась вдоль берега.

— Так где же этот самый прославленный Атлантический вал? — позевывая спросил Генрих.

— Никакого вала, конечно, нет, по крайней мере на нашем участке. Дивизия растянулась на сорок два километра, на протяжении которых есть три отлично укреплённых пункта. Сейчас мы побываем на одном из них. Остальные — точная копия того, что мы увидим. Между ними минные поля.

— Но ведь наши газеты твердят о неприступности…

Шульц криво усмехнулся.

— Когда ваша дивизия передислоцируется сюда, сами увидите.

Минут через десять машина остановилась. Генрих удивлённо осмотрелся. Никаких укреплений он не заметил.

— Вы, майор, кажется, шутите?

— И не думаю! Вы видите эти сетки? Приглядитесь к ним.

У самой воды замаскированные густыми сетками под цвет листвы тянулись три ряда противотанковых дзотов из толстых тавровых балок. Генрих рассмотрел все лишь после того, как Шульц обратил на них его внимание. За укреплениями тянулись замаскированные контрэскарпы, а за ними врытые в землю железобетонные огневые точки с амбразурами или подвижными бронированными куполами. У каждой точки глубоко в земле были расположены прочные казематы в несколько этажей. Там жили солдаты, находились продуктовые склады, погреба с боеприпасами и запасным оружием, резервуары с водой. Каждому командиру роты подчинено от шести до восьми таких точек. В подземном каземате ротного пункта был установлен перископ и на стене висела карта, которая давала точное представление о всём участке, отведённом данной роте. На ней обозначены огневые точки, сектор обстрела каждой из них, минные поля и проходы в них, указано количество солдат и боеприпасов.

За первой линией огневых точек пролегала вторая, более мощная, а за ней третья, самая мощная. Все три линии были отделены друг от друга минными полями.

Генрих побывал на нескольких укреплённых точках, а потом предложил Шульцу ограничиться лишь ротными командными пунктами.

Чтобы никто не понял, что возможна передислокация дивизии, Шульц, знакомя Гольдринга с командирами рот, рекомендовал его как представителя штаба корпуса. Генрих заводил с командирами оживлённую беседу, рассказывал утешительные новости о Восточном фронте, которые он якобы получил в штабе корпуса. Рассматривая карту укреплённого района, он то восторгался точностью обозначений, то делал беглые замечания. Командирам рот очень понравился этот весёлый, остроумный офицер, который так непринуждённо держал себя. И никому не показалось странным то, что он всё время держит левую руку у борта мундира, никто не догадывался, что из самой обычной петли выглядывает замаскированный в пуговице автоматический фотоаппарат.

Лишь в семь часов вечера, осмотрев все три укреплённых района, вконец усталые, Шульц и Гольдринг вернулись в штаб дивизии.

— Вы довольны, барон? — спросил Шульц, когда они умылись с дороги.

— Честно говоря — нет. Я надеялся, что тут сооружена настоящая неприступная крепость, а увидел лишь разрозненные укрепления, которые противник может легко блокировать.

— А вы обратили внимание, что между каждым районом налажена взаимосвязь, которая делает их более мощными, чем это кажется на первый взгляд?

— Я не такой большой специалист по фортификационным сооружениям, чтобы мои домыслы имели какую либо ценность. Я рад, что смогу обо всём информировать генерала Эверса, а выводы пусть делает сам.

Прибыл вестовой и пригласил Гольдринга и Шульца к генерал-майору Толле. Уставшему после осмотра укреплённого района Генриху больше всего хотелось отдохнуть, и он в душе проклинал гостеприимство генерала. Тем более, что совсем не надеялся узнать от него что-нибудь новое и интересное. После сегодняшней поездки все секреты Атлантического вала буквально лежали у Генриха в кармане, зафиксированные на особо чувствительной микропленке. Но отказаться от приглашения было неудобно.

Толле встретил гостей очень приветливо. Он заранее подумал об ужине, о подборе вин, и беседа за столом завязалась живая, непринуждённая — дома генерал держал себя как радушный хозяин, и только хозяин. Говорили больше всего о России. Перед отправкой на Восточный фронт генерал хотел как можно лучше ознакомиться с этой совершенно загадочной для него страной. Он засыпал Генриха бесчисленными вопросами, ответы на них выслушивал с большим вниманием. Особенно интересовали генерала вопросы, связанные с жизнью и бытом народов Советского Союза, типичными чертами характера русских, украинцев, белорусов. В этом, как он считал, лежал ключ, которым можно было объяснить все неудачи немецкой армии на Восточном фронте.

— Мы вели себя лишь как завоеватели, а завоеватель, если он хочет удержаться на захваченной территории, должен быть и дипломатом-психологом, — резюмировал свою мысль Толле.

Себя он, очевидно, считал тонким дипломатом и человеком широкого кругозора. Впрочем, все его замечания и высказывания свидетельствовали об уме хоть и пытливом, но ограниченном. И Генрих не без злорадства думал о том, как быстро рассеются все иллюзии генерала, когда он столкнётся на Восточном фронте с населением оккупированных гитлеровцами территорий.

В самом конце ужина генерал сообщил Гольдрингу и Шульцу совершенно неожиданную для них новость:

— А знаете, герр фон Гольдринг, вам придётся заехать в штаб нашего корпуса в Дижон.

— Но материалы, нужные мне, уже приготовлены. По крайней мере оберст Бушмайер уверил меня, что завтра утром он мне их вручит. Официально заверенные и подписанные. Неужели снова какая-то задержка?

— Нет, нет, с нашей стороны никаких задержек. Вы действительно в девять утра получите все, как было обещано. Но в Дижон всё-таки придётся ехать. Дело, видите ли, в том, что в своё время я подал проект реконструкции первой линии укреплений. Если этот проект будет принят, тогда в данных, которые вы получите у нас, придётся кое-что заменить, учтя те поправки, которые, безусловно, возникнут в связи с реконструкцией. Нам перед отъездом на Восточный фронт тоже, вероятно, заменят часть оружия. И тогда мы сможем кое-что оставить вашей дивизии. Всё это надо выяснить. Я думаю, что завтра, получив от нас все материалы, вы с майором Шульцем выедете в Дижон и там окончательно уточните эти вопросы. Надеюсь, вы не против провести ещё один день в компании друга?

Генрих молча поклонился в знак согласия.

— А вы, майор?

— Я буду счастлив пробыть в компании герра Гольдринга как можно дольше! — радостно ответил Шульц.

«Шульц явно обрадовался, услышав предложение Толле, — думал Генрих, уже лёжа в постели. — Может быть, во время осмотра укреплений он что-нибудь заметил? И хочет в штабе корпуса, где у него могут быть связи, прижать меня к стене? Нет, навряд ли! Шульц не пошёл бы на такой риск — выпустить меня отсюда со всеми секретами Атлантического вала. Ведь по дороге я могу удрать. А он сам возил меня по валу, сам добывал пропуск. А что, если вернуть ему это фото с генералом Даниелем и мирно распрощаться? До тех пор, пока я не передам плёнку? Но, получив фото, он почувствует, что руки у него развязаны, и немедленно поведёт борьбу со мной, своим заклятым врагом, открыто, не прячась за анонимками. Так я не уменьшу, а увеличу опасность. Меня могут задержать в дороге, и тогда… Нет, остаётся единственный выход: единоборство с Шульцем, из которого надо обязательно выйти победителем».

На следующий день Генрих и Шульц были уже в Нанте. Тут они должны были пересесть в другой поезд, чтобы ехать на Дижон. Выяснилось, что поезда придётся ждать до вечера.

Обедали и ужинали они вместе, за одним столом. И если бы кто-либо следил за их поведением, он бы непременно подумал — «Вот друзья, которые готовы все отдать друг другу». Так щедро угощали они друг друга яствами, напитками, десертом. Но больше всего напитками.

Шульц, тот самый Шульц, который долго ощупывал, словно лаская на прощание, каждую марку перед тем, как её потратить, который прятал в самые укромные места каждый франк, этот Шульц сегодня для барона Гольдринга не жалел ничего: он заказывал вина лучших марок, угощал самым дорогим коньяком, обнаружил неплохое знание ликёров. Беспокоило майора Шульца то, что его друг пил мало и лишь пригубливал то рюмку, то бокал. Барон фон Гольдринг, как всегда, был щедр и гостеприимен.

— И давно вы так умеренны, герр Шульц? — поинтересовался Генрих, заметив, что майор отпивает дорогое вино чересчур маленькими глоточками.

— С того времени, как мы с вами расстались ещё на Восточном фронте. Я дал себе слово не пить до победы Германии, — пояснил майор, хотя его покрасневший, покрытый синими прожилками нос и мешки под глазами красноречиво свидетельствовали, что Шульц никогда не был сторонником сухого закона.

В купе неразлучные друзья тоже ехали вместе и только вдвоём. Шульц пообещал проводнику немалое вознаграждение, если тот не пустит к ним никаких пассажиров.

— По крайней мере мы сможем спокойно отдохнуть, довольно сказал Шульц — Я, знаете, фон Гольдринг, люблю ездить один, всю дорогу сплю. В конце концов путешествие в вагоне — это тот же отдых.

— Совершенно с вами согласен, Шульц, — кивнул Гольдринг, удобно устраиваясь на своём месте.

Генрих закрыл глаза и, расстегнув ворот сорочки, откинулся на подушки. Шульц сделал то же самое.

Минут через пять послышалось ровное, спокойное дыхание обер-лейтенанта. Хорошо натренированное дыхание ничем не выдавало, что Гольдринг не спит, а из-под неплотно прикрытых век внимательно наблюдает за своим визави. Вот у Шульца веки дрогнули раз, второй, стали заметны щёлочки глаз. Его напряжённый взгляд ощупывает лицо Генриха в поисках того размягчения мышц, которое говорит о том, что сон сморил человека. Генрих раскрывает глаза, потягивается и зевает во весь рот.

— Чёрт побери, спать хочется, а чувствую, что не засну! — жалуется он Шульцу, который делает вид, что тоже только что проснулся.

— А вы разденьтесь, сбросьте мундир, — советует тот.

— А почему вы не спите, почему не раздеваетесь?

— Я привык спать и одетый, и сидя, и даже стоя, — ответил Шульц, закрывая глаза.

И снова долгое молчание, во время которого каждый из спутников сквозь неплотно прикрытые веки внимательно следит за другим. К Генриху подкрадывается расслабленность, предвестница сна. Нет, он сегодня не имеет права на сон! Чересчур усиленно, не жалея затрат, угощал его сегодня Шульц! Да и дышит майор очень тихо, неровно, а хвастался, что хорошо спит в дороге. Генрих поднимается и нажимает кнопку звонка.

— Чашку крепкого чёрного кофе, — приказывает он проводнику, когда тот появляется в дверях.

— Барон, что вы делаете! Кофе на ночь! — голос Шульца звучит взволнованно, даже умоляюще.

— Понимаете, майор, я себя знаю: если сразу не усну, а так дремлю, как сейчас, ночь все равно испорчена. Лучше уж выпить кофе и совсем прогнать сон.

— Выпейте снотворного.

— У меня нет, это раз, и не люблю — это два.

— У меня есть люминал, — охотно предлагает Шульц.

— Люминала я никогда не употребляю, от него утром очень тяжёлая голова.

Проводник принёс чашку чёрного кофе и молча поставил на стол.

— Принесите и мне, — приказал Шульц.

— Герр Шульц, ведь вы только что предостерегали меня против кофе.

— Было бы не по-товарищески оставить вас одного и спать.

— Ну что за условности!

Шульц, не отвечая, маленькими глоточками отхлёбывал принесённый проводником кофе.

Генрих пьёт медленно, сделав глоток, он выдерживает длинную паузу и с большим интересом читает маленький томик Мопассана. У Шульца книга нет. Ему явно не по себе. Кофе уже выпит, и майору нечего делать.

— У вас, барон, нет чего-нибудь почитать?

— К сожалению.

Снова длинная пауза.

Генрих кладёт книгу на столик и выходит из купе. С минуту он стоит в коридоре, потом чему-то улыбается и идёт в туалетную комнату. Слушает. Ничего. Но вот послышались шаги. Кто-то дёрнул ручку. Генрих слышит хрипловатое, с присвистом, дыхание Шульца.

Генрих ждёт минуту, вторую, третью… Наконец выходит. Под дверью стоит Шульц.

— Вы на диво компанейский попутчик. — Генрих идёт в купе.

Шульц входит в туалет и мигом возвращается. Следом за ним идёт проводник, чтобы забрать пустые чашки.

— Чашку кофе! — приказывает ему Шульц.

— И мне! — прибавляет Генрих.

Проводник с удивлением глядит на офицеров и молча выходит. Шульц сидит, низко опустив голову на руки.

— Может быть, почитаете вслух? — спрашивает он Гольдринга.

— Меньше всего я пригоден для роли чтеца.

Шульц отодвигает занавеску на окне и сквозь щёлочку смотрит в ночную темень. Генрих выключает свет.

— Что вы делаете? — вскрикивает Шульц и отступает от окна.

— Ночью не советуют открывать шторы. Ведь среди маки есть отличные стрелки, герр Шульц.

Майор сердито задёргивает штору.

— Вы собираетесь всю ночь не спать? — наконец не выдерживает Шульц, заметив, что часы показывают уже четверть третьего.

— Да!

— Почему?

— Именно потому, что вы слишком интересуетесь этим, майор.

Шульц тяжело вздыхает и откидывается на спинку сиденья. В это время в вагоне слышится такое знакомое и такое тревожное: ку-ку-ку! ку-ку-ку! В поезде, где всё притаилось, слышен голос диктора. «Внимание! Эскадрилья англо-американской авиации со стороны Ла-Манша пересекла воздушную границу Франции».

Генрих надевает фуражку, прячет полевую сумку на грудь, под мундир. Он глядит на Шульца и перехватывает его сосредоточенный, насторожённый взгляд. Очевидно, какая-то мысль запала в голову майора. Глаза его неожиданно начинают блестеть.

— Внимание, внимание! Эскадрилья направляется прямо на Дижон. Поезд останавливается. Всем выйти из вагонов и залечь вдоль железнодорожного полотна! — приказывает диктор.

Все пассажиры быстро выходят из своих купе. Колеса поезда скрипят, вагон дёргается.

Генрих подбегает к выходу и чувствует на своей шее горячее дыхание Шульца. Тогда он поворачивается и отступает в сторону.

— Вы — старший, вам выходить первому.

— Вы — гость.

Невзирая на серьёзность обстановки, Генриха начинает разбирать смех. Схватив Шульца за руку, он вместе с ним выпрыгивает из вагона. Оба бегут вдоль колеи, все ещё держась за руки, нога в ногу, потом скатываются с насыпи. И залегают в овражке, головами друг к другу. Слышен гул авиамоторов. Он нарастает, увеличивается.

Небо уже сереет, и Генрих поднимает голову, чтобы взглянуть вверх. В этот момент его взгляд падает на руку Шульца. Она на кобуре.

— Герр Шульц! Вы, кажется, собираетесь пистолетными выстрелами отгонять вражеские бомбардировщики? — в голосе и на лице Гольдринга нескрываемая издёвка.

— Нет, барон, я собираюсь стрелять в вас! — скрипит Шульц и выхватывает пистолет из кобуры.

Слышен свист авиабомб, он заглушает все звуки.

Утром, придя в штаб, генерал-майор Толле удивлённо взглянул на дежурного, который, скорбно склонив голову, протягивал ему какую-то телеграмму. Генерал вначале ничего не понял. Лишь прочитав телеграмму вторично, он понял её смысл.

«Сегодня на рассвете во время налёта вражеской авиации погиб ваш адъютант и мой старый друг майор Шульц. Искренне сочувствую. Обер-лейтенант барон фон Гольдринг».

Толле набожно перекрестился.

Далёкие отзвуки больших событий

С конца января до начала июля 1943 года бодрый голос диктора передавал одни и те же сводки: о сокращении линии фронта, о переходе на заранее подготовленные позиции, об оставлении по тактическим соображениям того или иного населённого пункта на Восточном фронте. Эти сообщения, рассчитанные на невежд, не могли скрыть правды от таких людей, как генерал Эверс или его учитель и друг генерал-фельдмаршал Денус. Да не только от них! На советах в штабе оккупационных армий неизменно подчёркивалось, что события на Восточном фронте вызвали небывалую активность сторонников движения Сопротивления. Для каждого, кто хотел и умел объективно мыслить, было понятно: каким бы бодрым тоном ни говорил Геббельс, как бы ни словоблудили комментаторы, а после разгрома немецкой армии на берегах Волги миф о её непобедимости был развеян. Вера в непогрешимость фюрера пошатнулась. Ни Денус, ни Эверс не были предубеждены против Гитлера. Если бы наступление его армий шло таким же неудержимым потоком, как до разгрома под Москвой или на берегах Волги, то они, забыв о своей обиде, о своих бывших опасениях, восторженно кричали бы «Хайль!» и обожествляли бы фюрера. События на Восточном фронте их немного отрезвили, а когда кампания в России развернулась так, как они и предвидели ещё до войны с Советским Союзом, оба прозрели окончательно. Фюрер поставил Германию на край пропасти, в которую она вот-вот скатится.

И всё же все попытки старого генерал-фельдмаршала создать среди высшего немецкого командования организацию своих единомышленников, которые активно взялась бы за спасение Германии от того, кто был её самым большим горем, до сих пор натыкались на непреодолимые трудности. И дело заключалось не только в смертельной опасности, которая, понятно, угрожала каждому, кто бы согласился вступить в такую организацию. Иные причины заставляли даже противников Гитлера, среди высшего командования армии, уклоняться от активных действий против него. Одной из таких причин были упорные ссылки на какие то переговоры гитлеровских представителей с правительствами Великобритании и Америки. Переговоры затянулись надолго, но всё же дали положительные результаты — два года как продолжается война на Востоке, а второй фронт все ещё не открыт. Против такого бесспорного факта у старого фельдмаршала аргументов не было. Второй причиной была вера в то, что летом 1943 года произойдёт перелом на Восточном фронте. Эта вера поддерживалась как официальными обещаниями ставки о реванше за Сталинград, так и слухами о какой то грандиозной операции, которую подготовляет генеральный штаб этим летом против советских армий.

Начала этой операции ждали все: как сторонники, так и недруги фюрера. Теперь каждому было ясно, что теория блицкрига провалилась, война затянулась сверх всех ожиданий, и силы Германии таяли. Необходима блистательная победа, которая не только восстановила бы престиж немецкой армии — подняла дух в войсках, — а и родила бы веру в близкий и обязательно победоносный конец войны.

Но прошёл май, прошёл июнь, а обещанная на Востоке операция все не начиналась. Напрасно генерал Эверс почти не выключал радиоприёмника. Целые дни, с утра до позднего вечера, из него доносились лишь звуки военных маршей.

Утром 5 июля передача началась необычно: вначале зазвучали фанфары. Их резкий, громкий звук неожиданно нарушил утреннюю тишину квартиры. Генерал Эверс, который брился в эту минуту, чуть не порезался. Не вытирая мыльной пены, с бритвой в руке генерал подбежал к приёмнику. Да! Долгожданная операция началась!

Захлёбываясь, словно опережая друг друга, дикторы спешили оповестить, что сегодня на рассвете, в четыре часа тридцать минут, по приказу фюрера победоносные войска фатерланда неудержимым потоком ринулись на позиции противника, взяв направление на Курск…

Взглянув на карту, где были обозначены линии фронтов, Эверс довольно улыбнулся: да, именно здесь, как он и думал, нужно начинать операцию, если конечной целью является дорога на Москву.

Уже одно то, что не были скрыты ни цель, ни размах операции, говорило само за себя: высшее командование уверено в успехе.

Эверс позвонил в штаб, приказал дежурному оповестить офицеров, что они сегодня должны явиться в парадных костюмах, при всех орденах и медалях. Потом взял листок бумаги и составил план доклада об исторической важности начатой операции. С этой речью генерал решил выступить в казино перед офицерами.

Но произнести эту речь Эверсу не удалось. За полчаса до того как он собирался ехать в штаб, дежурный сообщил по телефону:

— На семнадцатый пункт налетел большой отряд маки, который старается прорваться к охраняемому объекту. Обер-лейтенант Фауль просит немедленно помощи. Имеющимися силами отбиться не может.

Это сообщение было настолько неожиданным, что генерал растерялся. Он привык к тому, что каждый день маки совершали нападение в населённых пунктах, то на патрулей, то на офицеров, но, чтобы большим отрядом они начали бой на укреплённом пункте, такого ещё не бывало.

Усадив две роты на автомашины, генерал в сопровождении начальника штаба, Лютца и Гольдринга помчался в Понтею, чтобы самому руководить операцией. Но солдаты, прибывшие на помощь Фаулю, даже не вступили в бой, им пришлось выполнить обязанности простых могильщиков, потому что весь гарнизон штуцпункта вместе с обер-лейтенантом Фаулем погиб. Эсэсовская часть, охранявшая вход в туннель, не могла оказать помощь — маки не пожалели мин, чтобы завалить туннель или по крайней мере вход в него.

Итак, произошло невероятное — уничтожен укреплённый пункт, погиб весь гарнизон, а командир дивизии не может известить штаб корпуса о подробностях боя. Он не знает ни численности отряда, напавшего на штуцпункт, ни как были вооружены маки, ни куда исчезли.

На этом не закончились неприятности сегодняшнего дня. Не успели солдаты похоронить убитых, как из штаба приехал мотоциклист с новым известием, маки напали на взвод егерей, которые вместе с эсэсовцами охраняли перевал, перебили охрану и заставили её отступить с гор.

Это уже было похоже на войну. Оставив гарнизон на разрушенном штуцпункте, Эверс с остатками солдат по мчался к главному перевалу. Командир роты егерей был убит, об обстановке докладывал его помощник лейтенант Грекхе. Он рассказал, что нападение произошло утром, абсолютно неожиданно. Маки, как выяснилось, наскочили на передовые посты, сумели совершенно бесшумно снять их, а потом атаковали штуцпункт.

О немедленном наступлении на маки, захвативших перевал, нечего было и думать — по сведениям Грекхе, их было больше роты, вооружённых автоматами и пулемётами.

Итак, необходимо было вернуться в штаб, разработать план операции и уже потом попробовать спасти положение.

Вернувшись в Сен-Реми, Эверс узнал ещё о двух нападениях: на гарнизон, охранявший мост через реку вблизи Сен-Реми, и на заставу возле небольшого разъезда в десяти километрах от Шамбери. Нападение на гарнизон у моста, правда, закончилось для маки неудачно, но на фоне всех других неприятностей сегодняшнего дня этот маленький успех казался случайным.

Парадные мундиры, в которых офицеры встретили генерала, были совсем некстати.

Эверс был зол. Ведь дело шло о хорошо организованной операции достаточно больших сил маки, которые сумели не только добиться победы в трех случаях из четырех, а и вызвать растерянность в штабе дивизии и у него самого. Он представил, как неприятно ему будет докладывать обо всём этом командующему корпусом, который и так шутя прозвал Эверса командиром «курортной дивизии».

Кое-чем утешил Эверса Миллер. По линии службы СС он получил сообщение, что маки, очевидно по указанию единого центра, утром сегодняшнего дня учинили нападения не только на участки, охраняемые дивизией Эверса, а на все предгорные районы. Миллеру, как и всему гестапо, было предложено максимально усилить борьбу с партизанами, арестовать всех заподозренных в каких-либо связях с ними и вообще усилить репрессии.

А радио целый день не смолкало. Дикторы прерывали бравурные марши, чтобы порадовать слушателей победоносным продвижением танковых колонн к никому не известной Ольховатке, которая должна была открыть немецкой армии путь на Курск. Сообщения подчёркивали, что операция развивается по заранее намеченному плану, хотя советские войска и оказывают бешеное сопротивление.

Вечером к Генриху зашёл Кубис. Он был в приподнятом настроении, это свидетельствовало о том, что гауптман принял необходимую дозу морфия: глаза его блестели, движения были порывисты, все лицо дышало весёлым возбуждением.

— Я пришёл к вам, барон, чтобы пожаловаться на генерала Бертгольда, — шутливо начал Кубис ещё от двери. — Когда он агитировал меня ехать в Сен-Реми, то обещал мне отдых, тихую мирную жизнь и всяческие блага. А я попал в обстановку, напоминающую мне далёкую Белоруссию.

— Кубис, вы не оригинальны! Эту жалобу я слышу от вас с первого дня нашей встречи.

— И буду жаловаться!

— Зато есть приятные известия с Восточного фронта, — бросил Генрих.

— Приятные? Вы, правда, так думаете?

— Разве вы не слушали радио?

— Именно потому, что слушал, не выключая целый день, даже голова разболелась, именно поэтому я не могу назвать вести с Восточного фронта утешительными. Вы не фронтовик, барон, и, простите, кое-чего не понимаете; когда вам говорят, что за день ударная группа прорыва с боями продвинулась на четыре километра, что это значит, по-вашему?

— Что противник отступает, а мы наступаем.

— Эх, не было вас в первые дни войны! Вы бы тогда знали, что такое наступление. Утром вы слышите, что мы перешли границу, днём, что углубились на тридцать километров, вечером вам сообщают, что взят город, находящийся в сорока километрах от границы. Вот это — наступление! А теперь за целый день четыре километра. Но ко всем чертям этот Восточный фронт, радио и все подобное! Надоело! Я пришёл к вам совсем не за тем, чтобы анализировать действия нашего командования. Не поужинаем ли мы с вами, Гольдринг?

— Признаться, у меня совсем не такое настроение, чтобы идти в ресторан…

— Ну, тогда… — Кубис замолчал. На лице его появилась лукавая гримаса.

— Вы что-то хотите сказать? — спросил Генрих улыбаясь, хотя заранее знал, о чём будет речь.

— Я принёс расписку на пятьдесят марок. Всего на пятьдесят, барон! Вместе со всеми предыдущими за мной будет шестьсот двадцать. Согласитесь, что это не так много.

— Куда вы деваете деньги, Кубис? Простите, что я об этом спрашиваю. Но мне просто интересно знать, куда можно за полтора месяца жизни в Сен-Реми истратить офицерское жалованье и сверх него ещё двести марок? Раньше вы хоть играли в карты…

— Мой милый барон, мой милый и, как выясняется, такой наивный друг! Если бы мы с вами попали даже не в Сен-Реми, а в самое глухое село, где было бы не больше пяти-шести домов, я все равно перечислил бы вам тридцать три способа, как можно ежедневно тратить сотню, а то и больше марок.

Генрих рассмеялся.

— Если поставить себе целью во что бы то ни стало истратить определённую сумму, то, наверное, и я мог бы что-нибудь придумать, но ведь надо, чтобы эти приносило удовольствие.

— А я получаю удовольствие от одного того, что не деньги владеют мной, а я ими. Но какие у меня есть радости жизни, я вас спрашиваю? Работу я ненавижу, не только эту, которую выполняю сейчас, а всяческую, любую! Женщины мне осточертели, а я им. Что же мне осталось? Вино и морфий! Все! Так какого дьявола я буду беречь деньги? Чтобы мой единственный брат, получив после меня наследство, назвал меня остолопом?

— А, по-моему, у вас сейчас интересная работа, Кубис!

— Когда я учился, готовился стать пастором, чтобы молитвами спасать человеческие души, они, эти души, казались мне куда интереснее, нежели сейчас, когда я гестаповскими методами выпроваживаю их на тот свет.

— Вы циник, Кубис.

— Называйте как хотите. Но люди стали страшно неинтересны! Уверяю вас, в уголовном розыске работать веселее, нежели у нас. Ну, что интересного? Вызовешь кого-либо на допрос. Применяешь всяческие меры, а он или молчит или бормочет что-то о Франции, народе, свободе! Тошно ведь это, Гольдринг! Поверьте мне! Моя родина это первый попавшийся ресторан, где меня вкусно покормят и угостят хорошим вином. Где хорошо — там родина. Помните этот афоризм? А он умирает и кричит: «За Францию!» А Франция даже не знает, кто он есть, и, вероятно, никогда не узнает, что я столкнул его со скалы! Люди стали однообразны и скучны. Даже ваша пассия, барон!

— Какая пассия?

— Не прикидывайтесь наивным, фон Гольдринг, мне известно об этой француженке из ресторана больше, нежели вам.

— Я вас не понимаю, Кубис, — недовольно произнёс Генрих. — Мы видимся почти каждый день, в трудных случаях вы идёте ко мне, зная, что я всегда рад помочь вам, а одновременно у вас есть от меня какие-то секреты… Вы мне их не говорите, если нельзя, но тогда я прошу и не намекать на них.

— Впервые вижу вас сердитым, барон. А я и не собираюсь от вас ничего скрывать. А о вашей симпатии к мадемуазель узнал случайно, когда решил арестовать её.

— Арестовать Монику, за что?

— Согласитесь, барон, если мы перехватываем три письма этой красавицы, и во всех трех идёт речь о плохой погоде, и о повышении рыночных цен, а погода стоит прекрасная, и цены неизменно высоки, то мы можем поинтересоваться — откуда такой интерес к метеорологии и экономике.

— И вы считаете, этого достаточно, чтобы арестовать девушку?

— К этому прибавьте ещё то, что она расскажет на допросе. Но Миллер, узнав о моём решении, не согласился со мною, сославшись на вашу симпатию к мадемуазель. Вас, Гольдринг, он почему-то побаивается. Вот и вся тайна.

— И когда вы собираетесь её арестовать?

— Сегодня. Ведь мы получили приказ об усилений репрессий против маки и их друзей. Так даёте пятьдесят марок, барон, или, рассердившись, накажете меня голодным вечером?

— Вы же знаете, что я вам никогда не отказываю. И не откажу. Только я просил бы вас не скрывать от меня того, что касается меня даже частично.

— Будет выполнено, — по-военному ответил Кубис, — буду считать это процентами на одолженный капитал.

— Считайте это просто обязанностью друга.

Получив 50 марок, Кубис вышел из номера, весело насвистывая какую-то мелодию.

Часы показывали без четверти десять, и Генрих спустился в ресторан, надеясь увидеть Монику, но девушки в зале не было. Мадам Тарваль сказала, что она у себя.

— Тогда разрешите подняться, мне нужно сказать мадемуазель несколько слов. А если меня будут спрашивать, скажите, что я ушёл. Сегодня мне не хочется никого видеть, — попросил Генрих.

Сообщение Кубиса очень встревожило Генриха. Правда, Миллер пока не решается трогать Монику, да и Кубис сделает все, чтобы не закрыть себе кредит у богатого барона, но так будет продолжаться до тех пор, пока сам Генрих вне опасности. Если же с ним что-либо случится, Монику непременно арестуют, раз уж гестапо так заинтересовалось её особой. Разве его не могло убить во время бомбардировки поезда, шедшего в Дижон? Или во время налёта маки, когда он сопровождал Пфайфера? Узнав о его смерти, Миллер, ни минуты не колеблясь, схватит девушку и отомстит за всю вынужденную снисходительность к ней. Нет. Нужно, пока не поздно, спасти её, даже если ему придётся расстаться с Моникой.

— Знаете, Генрих, с сегодняшнего дня я буду считать, что вы владеете даром гипноза, — улыбнулась девушка, когда на пороге её комнаты появился Генрих.

— Почему вам пришла в голову такая мысль?

— Только что я думала именно о вас.

— И я о вас.

— Выходит, вас ко мне привела передача мыслей на расстоянии.

— Я бы очень хотел, чтобы вы могли прочесть мои мысли, — невольно вырвалось у Генриха. Он спохватился, испугавшись того, что чуть не сорвалось с его губ, и уже другим тоном прибавил. — У меня есть дело, Моника, и дело не очень приятное.

Глаза девушки померкли, с губ сбежала улыбка.

— Вы так хорошо начали и… так плохо кончили! печально произнесла она. — А я думала, что вы просто пришли ко мне посидеть, чуточку соскучились… Дело, неприятности… Я так устала от них! Словно на мою долю не осталось никаких радостей. Знаете, давайте о всём неприятном поговорим завтра. Хотя нет, тогда я всю ночь не буду спать. Говорите лучше сейчас, только без длинных предисловий.

— Ладно! Без предисловий, так без предисловий. Только сначала один вопрос. Вы могли бы куда-нибудь исчезнуть, хотя бы на некоторое время?

Моника побледнела.

— Как быстро это нужно сделать?

— Пока я здесь — опасность не так уж велика, но я могу уехать, уехать на долгое время, а может быть, и навсегда, и тогда!..

Генрих не сказал, что будет тогда, а Моника не спросила. Низко склонив голову, она заплетала кисти скатерти в мелкие косички. Только по дрожанию пальцев можно было понять, что она волнуется.

— Вы не ответили мне на мой вопрос, — мягко сказал Генрих, чувствуя непреодолимое желание прижаться губами к этим тонким, дрожащим пальцам, поднять эту низко склонённую голову.

Но Моника подняла её сама.

— Вы… вы действительно можете уехать?.. Совсем? — спросила она тихо.

— Я — военный, а военных не спрашивают, где они хотят быть, их посылают туда, где они нужны. Когда я уеду отсюда или со мной что-либо случится, Миллер арестует вас. Я сегодня узнал, что ваши письма проверяются, что…

— О Генрих! — Моника вскочила с места.

Но не испуг, не страх были в её широко открытых глазах, а тоска и растерянность перед иной опасностью — потерей того, кого она любила.

И Генрих без слов понял, что происходит сейчас в душе девушки. Ведь и его сердце разрывалось от жалости, боли, тревоги за неё. Они глядели друг другу в глаза, и все условности, стоявшие между ними, вдруг куда-то исчезли, казалось, во всём мире их осталось только двое — две пары глаз, два сердца.

— Генрих! Мы убежим отсюда вместе, — сказала Моника просто, так просто, словно они не раз говорили об этом. — Мы убежим в горы, там нам никто не страшен! Убежим завтра же! Ведь и вас могут раскрыть, вы же не фашист, вы наш друг!

Моника положила руки на плечи Генриха. В этом доверчивом жесте, сияющих глазах была вся она, волнующая, юная в чистая, мужественная в любви, как и в борьбе, и в то же время такая беззащитная и перед своей любовью, и перед опасностью, нависшей над ней. Генрих чуть приподнял плечо, повернув голову, он поцеловал одну руку девушки, потом другую. Моника улыбнулась ему глазами и продолжала говорить серьёзно и горячо:

— Если б вы знали, Генрих, как я испугалась, когда впервые поняла, что полюбила вас! Я чуть не умерла от горя. Это так страшно, прятаться от самой себя со своей любовью, чувствовать, что она унижает тебя. Зато потом, когда я поняла, что вы нарочно положили письмо Левека так, чтобы я прочла, после Бонвиля, после того, как вы спасли Людвину… И когда я поняла, что и вы меня любите… Ведь это так, Генрих?

— Да, так, Моника.

— Я знала, давно знала! И всё же я счастлива услышать это от вас! Мы убежим с вами в горы, и никогда, никогда не будем разлучаться! Правда?

Как она верила в это, как она ждала одного коротенького слова «да».

Генрих осторожно снял руки девушки со своих плеч, подвёл её к кушетке, усадил, а сам примостился на маленькой скамеечке у её ног.

— Я не могу сделать этого, Моника, — он смотрел на неё с огромной нежностью и грустью.

— Почему? — этот вопрос, тихий, чуть слышный, прозвучал, как громкий крик, кричали глаза Моники, вся её напряжённая фигура. Она рывком подалась вперёд, застыла, умоляя и ожидая.

— Я не имею права этого сделать! Понимаете, Моника, не имею права!

— Но они обязательно схватят вас, Генрих. О, если бы вы знали, как я боюсь за вас! Я каждый день молюсь о вас, я не могу заснуть, пока не услышу, что вы вернулись. Дрожу от страха, когда вы куда-то уезжаете! Иногда я согласна бежать в гестапо, пусть меня пытают, как пытали Людвину, пусть расстреляют, лишь бы знать, что вас не схватили, что вам ничто не угрожает.

— Я тоже боюсь за вас, Моника, я отдал бы всего себя, последнюю каплю крови, чтобы защитить вас. И всё же я не могу пойти с вами к маки, хотя уверен, что они меня примут.

— Но почему? Почему? Ведь вы же не с ними, не с теми, кто надел на вас этот мундир, вы же с нами!

— У меня есть обязанности.

— О, вы не любите меня, Генрих! — с отчаянием воскликнула девушка.

— Моника! — Генрих сжал её руку. — Если бы я мог объяснить вам все, вы бы поняли и не делали мне так больно, как делаете сейчас. Но я не могу ничего объяснить, не имею права! Даже вам, хотя верю и люблю вас.

— Как я была счастлива только что и как быстро это прошло. Что ж, я не могу просить у вашего сердца больше, чем оно может дать… Немного влюблённости, немного жалости и… много осторожности.

— Но я же не себя берегу, Моника! И даже не вас, хотя нет для меня человека дороже, чем вы.

— Боже мой, Генрих, вы говорите какими-то загадками, вы весь для меня загадка. Я даже не знаю, кто вы, и чего вы хотите.

— Того же, что и вы. Я хочу видеть свою родину свободной. У меня, как в у вас, есть своя цель, ради которой я согласен умереть, вытерпеть самые страшные мучения.

— Почему же вы не хотите бороться рядом со мной?

— Есть разная борьба, и, может быть, мне на долю выпала самая трудная.

— Вы не скажете мне, Генрих, ничего, чтобы я поняла?..

— Моника, вы не должны спрашивать, я не смогу вам сейчас ответить. Как бы ни хотел! Я и так сказал больше, чем имел право сказать… Но обещаю вам одно: когда кончится война, я приду к вам и вы узнаете все. Если верите мне, если хотите ждать!

— Я буду ждать, Генрих! И мы больше не расстанемся никогда! — в глазах девушки снова засияло счастье. — Вы правда не забудете меня, Генрих, даже если уедете отсюда?

— Я найду вас везде, где бы вы ни были, но сейчас вам надо уехать отсюда! Для меня и вашего счастья, для того, чтобы мы встретились. Вы можете куда-нибудь уехать?

— Хорошо, я посоветуюсь со своими друзьями… Только что же будет с вами? Ведь и вас на каждое шагу подстерегает опасность, и я даже ничего не буду знать о вас, я не выдержу!

— Со мной ничего не произойдёт, я обещаю вам быть осторожным.

Слезы набежали на глаза Моники. Желая их скрыть, она поднялась, подошла к маленькому столику, стоявшему в простенке у окна, выдернула из штепселя шнур от лампы, потом раздвинула тёмные маскировочные шторы и настежь распахнула окно. Свежий ароматный воздух влился в комнату вместе с тишиной спящего городка. Окутанных тьмой домов и гор не было видно. Лишь небо, величавое, необозримое, звёздное. Словно и не было на свете ничего, кроме этих звёзд и чёрного, как бархат, неба, да ещё двух сердец, которые так сильно и так больно бились в груди. Прижавшись, они долго молча стояли у окна.

— Моника, ты плачешь? — вдруг спросил Генрих, почувствовав, как слегка вздрагивают плечи девушки.

— Нет, нет, это ничего, любимый. Я плачу оттого, что мир так прекрасен, от благодарности, что я живу в нём. Что живёшь в нём ты! И чуть-чуть от страха. Ведь мы с тобой лишь две маленькие песчинки в этом гигантском мире.

— Мы с тобой часть его, Моника. Разве ты, не чувствуешь, что мы во всём и все в нас?

В коридоре послышались шаги мадам Тарваль, Моника быстро отодвинулась от Генриха.

— Генрих, — сказала она поспешно, — поцелуй меня! Завтра, послезавтра мы, может быть, не увидимся. Пусть это будет нашим прощаньем.

Именно в это время Миллер задумчиво ходил по кабинету, детально обдумывая шаг, который решился сделать, хотя и боялся.

Миллера угнетала его полная зависимость от фон Гольдринга. С того момента как этот самоуверенный барон дал ему понять, что знает, кого Миллер подставил вместо Поля Шенье, начальник службы СС окончательно потерял покой. Не будь этого, он давно бы арестовал Монику, в тот же самый день, когда, разбирая бумаги Заугеля, нашёл все его записи, касавшиеся мадемуазель Тарваль. После её поездки в Бонвиль, которая так странно совпала с нападением маки на эшелон с оружием, у него самого возникли подозрения. Генрих фон Гольдринг тогда сбил его, и Миллер чуть сам не поверил в то, что девушка ездила по чисто амурным делам. Не то, чтобы поверил, а просто закрыл глаза, не хотел углубляться в это дело, и, как выяснилось, напрасно. Заугель сделал умнее, ему удалось напасть на след связных между Бонвилем и руководителями местного движения Сопротивления. Если б не смерть Заугеля и если бы этот дурак с электростанции, который согласился стать информатором, был осторожнее, тогда бы у Миллера были в руках все материалы, доказывающие, что мадемуазель Моника не зря так ласкова с Гольдрингом. А, арестовав Монику, он бы узнал всё, что ему нужно. Но Гольдринг, проклятый Гольдринг, ставший на его пути! Ненавистный Гольдринг, перед которым он должен заискивать, чуть ли не лизать ему сапоги, лишь потому, что он — названный сын Бертгольда и скоро станет его зятем.

Допустим, он арестует Монику. О, Гольдринг тогда выложит всю эту историю с Базелем, которого он, Миллер, подставил вместо Поля Шенье и за которого получил кругленькую сумму в пять тысяч марок. Тогда придётся вернуть не только эти злосчастные марки, от которых не осталось и следа, а и отвечать за все перед тем же Бертгольдом. Нет, Монику он пока не тронет. Но будет следить за каждым её шагом, поджидая удобного случая.

Миллер считал, что пройдёт время — и никакая экспертиза не сможет установить, кто же действительно был похоронен под именем Поля Шенье, тогда у Гольдринга не останется никаких вещественных доказательств. Но словно нарочно все складывается против Миллера. Должно ж было случиться так, что Гольдринг попал в плен именно в тот отряд, которым руководит Поль Шенье! И его мог узнать не только Гольдринг, а и шофёр Эверса, который, безусловно, в своё время видел фотографию Поля Шенье. Итак, неприятность могла возникнуть совершенно с другой стороны.

Пришлось ликвидировать шофёра, организовав автомобильную катастрофу, но это поставило Миллера в ещё большую зависимость от Гольдринга. Услышав рассказ об аварии, он спокойно улыбнулся:

— Когда умрёт и Пфайфер, тогда, кроме меня, никто не узнает в партизанском командире Поля Шенье.

Намёк был достаточно прямой и откровенный. Миллер вынужден был замолчать.

Нет, пойти на разрыв или на обострение отношений с Гольдрингом он не может. Даже в том случае, если удастся точно установить, что Моника действительно связана с маки. Это наложило бы пятно на репутацию барона, ведь о его склонности к красотке знали почти все. Обозлённый этим горячий Гольдринг наверняка отомстил бы Миллеру, рассказав историю с Базелем. Он бы нажаловался Бертгольду и обрисовал Миллера в таком свете, что пришлось бы думать о спасении собственной шкуры, а не о карьере.

Было над чем подумать. И Миллер думал не напрасно. После долгих раздумий он нашёл другой выход. Но не сделает ли он ошибки, впутав в это дело самого Бертгольда? Тот церемониться не станет. А что, если сделать… Миллер подбежал к столу, схватил листок бумаги, написал шифрованное письмо.

«Многоуважаемый герр генерал-майор Бертгольд!

Я осмелился обратиться непосредственно к Вам, минуя другие инстанции, потому что мною руководит чувство величайшего уважения к Вам и одновременно чувство искренней дружбы к Вашему названному сыну Генриху фон Гольдрингу, который своими способностями, культурой и поведением завоевал симпатии всех, кто имел с ним дело. Но барон, может быть по молодости своей, человек очень доверчивый. И этой чертой, свойственной благородным натурам, могут воспользоваться враги.

У меня возникло подозрение, что молодая и красивая дочь хозяйки гостиницы, где проживает барон, пользуется его хорошим отношением и доверием, хотя она этого не заслуживает, поскольку моя служба имеет компрометирующий материал, дающий основания заподозрить мадемуазель в симпатиях к французским террористам. Я не решаюсь арестовать и допросить мадемуазель, ибо этим я брошу тень на чистое имя Вашего названного сына. Как к его отцу и умудрённому опытом очень уважаемому мною начальнику, обращаюсь я к Вам с этим письмом. Прошу Вашего совета и указания.

Всегда готовый к услугам, с искренним уважением майор Иоганн Миллер».

Перечитав написанное раз, второй, Миллер нашёл, что письмо совершенно достойно быть отправленным высокому начальству. Он запечатал его по всем правилам секретного документа, написал адрес и приказал дежурному немедленно через спецкурьера отправить пакет в Берлин. Но, вернувшись домой, Миллер долго не мог уснуть. Он вспоминал строчку за строчкой, мысленно перечитывал каждую фразу.

А что, если Бертгольд потребует от Гольдринга объяснений? Стоило ли вообще заваривать всю эту кашу?

Лишь под утро Миллер заснул тревожным сном человека, не знающего, что ждёт его завтра — благодарность или суровое наказание.

Фанфары перед утренней передачей гремели 6 и 7 июля. 8-го фанфар не было слышно, а 9-го радио начало сообщать о бешеных контратаках русских. 10 июля слово «контратаки» исчезло, вместо него появилось новое выражение: «Наши части ведут ожесточённые бои с атакующим противником».

Эверсу стало ясно: грандиозная, давно обещанная и широко разрекламированная операция провалилась. Услышав вечерние сообщения 9 июля, генерал заболел. Он пролежал несколько дней, иногда ещё прислушиваясь к сводкам. Но когда услышал о «дальнейшем сокращении линии фронта» — совсем выключил приёмник.

Итак, вместо реванша армия фатерланда понесла ещё одно поражение, моральное значение которого при данных обстоятельствах было ещё страшнее, нежели гибель армии Паулюса. Когда после болезни Эверс впервые пришёл в штаб, Генрих и Лютц невольно переглянулись: генерала трудно было узнать, так он побледнел, ссутулился, постарел. В тот же день от имени генерала Лютц послал командиру корпуса телеграмму. В ней Эверс ссылался на то, что болен, и просил предоставить ему недельный отпуск для поездки в Париж, чтобы посоветоваться там с докторами.

На этот раз просьбу Эверса удовлетворили и разрешили отлучиться ровно на неделю. Накануне отъезда генерал вызвал своего офицера по особым поручениям.

— Вы были в Париже, Гольдринг?

— Нет.

— А что бы вы ответили на моё предложение поехать туда недели на две?

— Я был бы благодарен, герр генерал, дважды. Это даст мне возможность повидать «столицу мира», как называют Париж, а главное, ещё раз убедиться в вашем хорошем ко мне отношении.

— По-моему, барон, вам надо было избрать дипломатическую карьеру, — пошутил генерал. — Дело вот в чём: в Париже открываются двухнедельные курсы для офицеров представителей штабов дивизии, отдельных полков и особых батальонов по изучению новых способов противотанковой обороны. Вы поедете на эти курсы, чтобы потом передать свои знания офицерам дивизии. Занятия рассчитаны на три часа в день. Перегружены вы не будете, хотя именно это меня немного тревожит…

— Осмелюсь спросить, почему, герр генерал?

— Потому, что вы уж больно молоды, а парижанки очаровательны.

— У меня есть невеста, генерал…

— Припоминаю, вы мне говорили… Так вот, сегодня вы собираетесь, получаете документы, а завтра выедем вместе. Хотя занятия на курсах начнутся через несколько дней, но я хочу, чтобы вы поехали со мной, я буду рад такому приятному попутчику, да и не нужно брать охраны. Кстати, сразу же после моего возвращения дивизию могут перебросить на Атлантический вал. Устраивайтесь так, чтобы в случае необходимости вы смогли выехать из Парижа прямо туда.

— Может быть, приказать моему денщику, чтобы он на машине тоже двинулся в Париж?

— Конечно, это будет очень удобно для вас.

«Вот и настал час разлуки с Моникой», — грустно думал Генрих, сидя у стола Лютца, который готовил ему необходимые документы.

Генрих позвонил Кубису.

— Я хотел бы видеть вас, гауптман… Чем скорее, тем лучше. Через десять минут я буду дома.

Когда Генрих пришёл в гостиницу, Кубис был уже там.

— Что случилось? — спросил он встревожено.

— Ничего, кроме того, что я на некоторое время уезжаю в Париж.

— Вы родились в рубашке, барон. И если вы позвали меня, чтобы выслушать мои поручения, то привезите мне из Парижа десять бутылок вина на свой вкус, в который я верю, как в свой, а также морфий и хороших сигар.

— Все это вы получите, но при одном условии. Вы примете все меры, чтобы с мадемуазель Моникой ничего не случилось. Вы понимаете?

— Ни один волосок не упадёт с её головы.

— А если Миллер захочет поговорить с ней, вы немедленно телеграфируете мне.

— Адрес?

— Пока: центральный телеграф, до востребования. А вскоре я телеграфирую вам адрес, как только его узнаю.

— Будет исполнено, мой барон и благодетель.

— А чтоб вы не оправдывались тем, что у вас не хватило денег на телеграмму, вот вам сто пятьдесят марок.

— Майн гот, матка бозка, как говорят поляки! Да после этого я готов телеграфировать хоть каждый день, даже о том, в порядке ли желудок мадемуазель.

— Оставьте глупые шутки! Лучше пойдём выпьем по бокалу шампанского. Возможно, мы уже не увидимся до отъезда. Миллеру сегодня не говорите о моём отъезде, я сам скажу ему об этом утром.

Выпив с Кубисом по бокалу шампанского и заказав ужин на троих, Генрих поднялся к себе. Курт был на седьмом небе, когда узнал, что поедет на машине в Париж.

— Я так боюсь, когда вы уезжаете, а я остаюсь здесь, признался он.

— Боишься, что Миллер снова вызовет на допрос?

— Да, — серьёзно ответил Курт.

— Можешь выезжать завтра утром. Было бы хорошо, чтобы до моего прибытия в Париж ты уже был там.

Вечер Генрих провёл в компании Моники и Лютца. Но прощальная вечеринка вышла не такой, о какой думал Генрих. Моника, словно предчувствуя разлуку, была, печальна и едва улыбалась на шутки Лютца. Да и настроение Генриха ухудшалось с каждой минутой. Такой маленькой, беззащитной казалась ему сейчас Моника.

Посидев часа полтора, Лютц сослался на бумаги, которые он должен завтра рано-рано подготовить генералу, и распрощался.

— Когда ты едешь, Генрих? — вдруг спросила Моника, когда они остались одни.

— Ты знаешь?

— Мне сказал Курт, — укоризненно проговорила девушка.

— Я не хотел говорить сегодня, чтобы заранее не огорчать тебя.

— А вышло хуже! Мне стало так больно, когда Курт случайно…

— Прости меня за это! Я хотел, чтобы ты осталась в моей памяти весёлой. Тогда бы я не так тревожился о тебе! Ты выполнишь мою просьбу? Я хочу, чтобы на время моего отъезда тебя не было в Сен-Реми.

— В котором часу ты едешь?

— Завтра в четыре дня.

— Обещаю, что вечером меня уже не будет в Сен-Реми.

— Тогда я буду спокоен. А как только вернусь, тотчас попрошу мадам Тарваль сообщить тебе…

— О Генрих! Мне кажется, что мы расстаёмся навсегда! — грустно вырвалось у Моники.

— Не надо, любимая, умоляю тебя, не надо! Иначе я тоже совсем раскисну, а мне всегда надо быть в форме.

Моника, насилуя себя, рассмеялась.

— Вот… я уже весёлая. Ты доволен?

Миллер ещё завтракал, когда Гольдринг зашёл к нему прощаться.

— Майн гот! Такой ранний и такой дорогой гость! Какие срочные дела привели вас в такой час ко мне?

— Сегодня я вместе с генералом еду в Париж.

— И долго вы там пробудете?

— Две недели. И у меня есть к вам маленькое дело оно касается мадемуазель Тарваль. Я хочу быть уверенным, что ваша заинтересованность ею ограничится обычными приветствиями на улице. Вы меня поняли, Миллер?

— Вскружила она вам голову, барон! У вас же есть невеста!

— А у вас есть жена! И, сколько я знаю, с ваших же слов…

— Это было в молодости, в молодости, барон! Теперь я пас.

— Но я ещё молод, а мы с вами, Ганс, друзья, надеюсь, настоящие? Мы знаем не только характер друг друга, а и кое-какие слабые струнки, будем говорить откровенно — грешки! Так что лучше нам помогать друг другу, а не ссориться. Ведь и вы так думаете, Ганс?

— Конечно.

— Так обещаете?

— Если встречу мадемуазель на улице, даже отвернусь, чтоб она потом не жаловалась вам, будто я сердито посмотрел на неё! — пошутил Миллер.

— Вот и прекрасно! Надеюсь, вы придёте на вокзал провожать, если не меня, то генерала?

— Если не генерала, то вас — наверняка, — поправил Миллер.

Он сдержал слово. Без четверти четыре начальник штаба дивизии, Миллер и Кубис были на перроне.

Как во время всех официальных проводов, провожающие с нетерпением ждали гудка паровоза и скучали. Одному Миллеру было весело. Он шутил, намекал на тоску Кубиса, у которого на две недели закрывается банк долгосрочного кредита.

— Я, Ганс, никогда не видел вас таким весёлым, — сказал, прощаясь, Генрих.

— Я очень рад за друга, у которого будет такая чудесная поездка, — ответил Миллер.

Не мог же он сказать, что истинной причиной его весёлого настроения было маленькое шифрованное письмецо от самого генерал-майора Бертгольда, ответ на письмо Миллера относительно Моники.

— Помните, Кубис, уговор?! — успел прошептать на прощанье Генрих, когда поезд уже тронулся.

Сразу же за вокзалом начинался крутой подъём, и поезда, не набрав ещё скорости, шли здесь очень медленно.

Генрих решил не входить в вагон, чтобы ещё раз взглянуть на город, в котором столько пережил.

Когда поезд оставил позади последние строения, Генрих неожиданно увидел Монику. Она стояла в белом платье, простоволосая, вся залитая солнечным светом.

— Моника! — радостно крикнул Генрих.

Девушка подбежала к вагону и бросила Генриху букет цветов. Поезд медленно набирал скорость, и Генрих перегнулся, чтобы как можно дольше видеть девушку.

Она все так же стояла у колеи, залитая золотым сиянием, сама похожая на ясный солнечный луч.

Всю дорогу Эверс пролежал в купе, поднимаясь лишь для того, чтобы поесть. Генрих был рад, что может побыть один, собраться с мыслями. Тем более, что на душе было тревожно и печально.

В Париж прибыли лишь на третий день утром. Поезд дважды задерживался в пути. Партизаны в двух местах разобрали полотно. Курта на вокзале не было. Условившись с генералом о встрече вечером, Генрих взял такси и помчался на центральный телеграф. Он был уверен, что никаких новостей Кубис ему не сообщит, и спокойно протянул документ в окошечко с надписью «До востребования». Как же он был удивлён и встревожен, когда, возвращая документ, служащий телеграфа что-то вложил в него.

«Сен-Реми» — прочёл Генрих вверху, там, где обычно ставится название города и час отправки телеграммы. И медленно развернул бланк. Он перечитал текст раз, два, три. Нет, это не ошибка, это не показалось, это действительно написано.

«Через три часа после вашего отъезда неизвестная грузовая машина сбила на дороге мадемуазель Монику, которая не приходя в сознание, умерла в тот же вечер. Подробности письмом. Положу венок от вашего имени. Кубис».

Часть третья

Тоненькие ниточки большого клубка

Моники нет!

Это известие ошеломило Генриха. Ничего не сознавая, он выходит из почтамта и, забыв об ожидающем его такси, идёт по многолюдной улице. Вокруг кипит жизнь, в уши врывается многоголосый шум большого города. Водоворот, такой привычный для парижан и такой ошеломляющий для новичков, только что прибывших из тихоньких провинциальных уголков Франции.

По дороге на почтамт Гольдринг с любопытством разглядывал все окружающее, жадно вслушивался в эту обычную для Парижа симфонию звуков. Так вот он каков, Париж, это о нём Генрих так много слышал, читал, но видит его впервые.

Теперь он не замечает ничего вокруг. Перед глазами две телеграфные строчки. Генрих не может осознать их страшного смысла. В его сознания не укладывается, что вокруг кипит жизнь, светит солнце, живут люди, миллионы людей, существует он сам, а Моники нет. Генриху кажется, стоит ему сделать несколько шагов, пройти немного вперёд — и в этом потоке людей он обязательно увидит Монику: в белом платье, простоволосую, с сияющей улыбкой на губах и охапкой цветов — такую, какой видел её в последний раз из тамбура вагона, вблизи Сен-Реми. «Сбила машина!..» Нет, этого не может быть! Не должно быть!

— Мсье офицер! Мсье офицер! Вы поедете дальше или я могу считать себя свободным?

Нет, это не сон! Это действительность! Вот и шофёр, который привёз его сюда с вокзала и теперь медленно едет вслед… Генрих садится в такси и машинально бросает:

— В комендатуру.

Шофёр делает крутой разворот; машина то мчится на предельной скорости, то едва движется, пересекая многолюдные улицы, запруженные народом: Генрих сидит, неподвижно уставясь в одну точку, не видя ничего вокруг.

— Комендатура, мсье! — тихо говорит шофёр.

Генрих идёт к подъезду, возле которого с автоматами наготове вышагивают два немецких солдата.

— Герр обер-лейтенант, со счастливым приездом! Я тоже только что прибыл!

— Кто это? А, Курт!..

Не отвечая на приветствие, Генрих молча протягивает ему смятую телеграмму.

Глаза Курта расширяются. В них ужас. С полураскрытых губ готов сорваться вопрос, но он только глотает воздух и молча смотрит на невинный с виду клочок бумаги. Руки его дрожат.

Генриху хочется упасть Курту на грудь, разрыдаться. Ему так не хватает сейчас самого необходимого в горе друга, настоящего, близкого, пред которым не надо сдерживаться, которому можно все доверить.

— Герр обер-лейтенант!

Возле комендатуры, вероятно, нельзя стоять. Генрих молча отвечает на приветствие солдата и входит в высокую массивную дверь.

Дежурный комендатуры сообщает ему адрес курсов и вручает список гостиниц, в которых рекомендуется останавливаться немецким офицерам, и ещё какие-то три инструкции, напечатанные на машинке.

— Советую внимательно ознакомиться с ними, — говорит дежурный прощаясь.

И снова такси, и снова перед глазами Моника. Как автомат, Генрих входит в канцелярию курсов при воинской части, сдаёт свои документы, с кем-то знакомится, кому-то отвечает на вопросы. И как автоматом движет невидимый механизм, так всеми поступками Генриха управляет какая-то незримая, крошечная клеточка мозга. Она точно отмеряет необходимые дозы внешней беззаботности, снисходительной любезности, деловой заинтересованности.

И так всё время, пока он не останется один, пока такси снова не помчит его по улицам этой пустыни, где нет ничего — только он и его мысли.

Удивлённый шофёр всё время поглядывает в зеркальце, тайком наблюдая за этим странным пассажиром, который одним коротеньким словом «Дальше!» безостановочно гоняет машину по улицам Парижа. Кто он, этот пассажир? Пьяный, сумасшедший или преступник, надевший офицерский мундир? Возможно, скрываясь от полиции, он заметает следы? Ещё сам попадёшь в беду! Решительно затормозив, шофёр останавливает машину.

— Мсье, мы ездим уже целый час, а я работаю с раннего утра. У меня скоро кончится бензин.

— Бензин? Какой бензин?.. Ах, да! Везите меня в гостиницу «Пьемонт».

Только теперь Генрих вспомнил, что отправил Курта вперёд заказать номер в гостинице и отвезти туда вещи. Наверно, денщик давно ждёт его и волнуется.

Курт, встревоженный и растерянный, встретил Гольдринга в вестибюле «Пьемонта». Вот уже час, как он ожидает герра обер-лейтенанта… Он взял трехкомнатный номер со всеми удобствами… вода для ванны нагрета… Курт провёл обер-лейтенанта в номер. Здесь все приготовлено для отдыха.

Но Генрих не замечает этого. Сейчас его невыносимо раздражает само присутствие Курта в номере, его угнетённый вид, сочувственные взгляды. Поскорее бы остаться одному!

Присев к столу, Генрих пишет текст телеграммы для отправки Лютцу — просит его немедленно сообщить письмом все подробности гибели Моники.

— Отправишь эту телеграмму гауптману Лютцу!

Наконец он один в номере!

Не раздеваясь, Генрих ничком падает на кровать. Теперь не надо сдерживаться, можно рыдать, громко разговаривать с Моникой, кричать… Но слез нет, губы тоже безмолвны. Внутри все оцепенело. Только мозг работает напряжённо, лихорадочно, словно в горячке.

«Через три часа после, вашего отъезда»… Странно! Почему смерть Моники Кубис словно связывает с его, Генриха, отъездом? Простое совпадение? Едва ли! Особенно если учесть, что гестапо давно интересуется Моникой. «Через три часа после вашего отъезда»… Значит, она успела вернуться домой и вновь куда-то выехать на велосипеде. Ведь Моника обещала, что вечером её не будет в Сен-Реми… Как могла наскочить на неё машина? Автомагистраль вблизи Сен-Реми широкая, ровная, а Моника прекрасная велосипедистка! Машина на такой дороге может разминуться не только с велосипедом, а с целой колонной мощных грузовиков. Через три часа после вашего отъезда… Почему его так мучат эти слова, именно эти? Словно Кубис намекает на что-то.

Как хочется Генриху сейчас поехать в Сен-Реми, припасть головой к свежему могильному холмику! Такому одинокому!

И вдруг внезапно в памяти возникает кадр из давно виденного фильма. Молодой Щорс стоит у свежей могилы боевого друга и, обращаясь к бойцам, говорит: «Салютов не будет! Салютовать будем по врагу!»

И Генрих будет салютовать по врагу! По тем, кто убил Монику! Затаит боль в сердце. Он не имеет на неё сейчас права. Он не имеет права на личную жизнь — на радость, горе, любовь, тоску. Особенно на тоску — она размагничивает, поражает волю! «Моника, ты поможешь мне преодолеть горе!»

Что бы не произошло с ним самим, родными, друзьями, он всегда должен быть в полной форме. Ибо Генрих человек, лишённый самых элементарных человеческих прав. У него есть только обязанности! И он сам сознательно выбрал этот путь. Генрих знал, на что шёл, когда по доброй воле на долгие годы надел эту форму, чтобы вместе с ней накинуть на душу, мозг и сердце невидимую броню, отгородившую его даже от личных чувств и переживаний.

И в этой броне не должно быть щёлочки, сквозь которую может проскользнуть его «я». «Моника, ты поможешь мне и в этом!»

Когда он надел немецкий мундир, враг рвался к Москве, у гитлеровцев не было ни малейшего сомнения, что зиму они встретят в столице Советского Союза… Разбитые под Москвой и Сталинградом, а теперь под Курском, они откатываются к Днепру, чтобы за широкой водной преградой и новым валом укреплений спастись от окончательного разгрома. Борьба вступает в решающую, заключительную фазу. И от него, советского разведчика, как и от каждого рядового советского бойца, зависит сейчас приближение победы.

Как и они, он должен напрячь все силы, как и они, он должен бить метко, насмерть.

«И в этом ты мне поможешь, Моника!» Ведь мои враги, это твои враги, ведь судьба Франции решается сейчас на Востоке. Нет, он не забудет, где и для чего он живёт!

Пусть образ девушки в белом платье стоит у него перед глазами, когда он будет ухаживать за постылой Лорой, которую он ненавидит так же, как и её отца. Но так надо. Хотя бы для того, чтобы выудить у Бертгольда его человеконенавистнические планы. Пусть сияют ему лучистые глаза Моники, когда он будет сидеть за одним столом с Миллером и, пряча ненависть, угощать его вином и развлекать весёлой болтовнёй. Это тоже нужно — это его оружие против врага.

Пусть воспоминание о её чистой, кристальной душе поможет ему поддерживать дружбу с вконец опустошённым и циничным Кубисом. В нормальных условиях Генрих побрезговал бы подать ему руку, но ничего не поделаешь — надо!

Вот и сегодня сердце разрывается от горя, а он обязан вечером быть у Эверса, говорить бодрым тоном о приятных для генерала вещах. Играть и играть роль без устали, без срывов. Ведь разведчик, как и минёр, ошибается лишь раз первый и последний.

Вечером, как было условлено, Генрих встретился с Эверсом. Тот остановился в особняке своего друга Эриха Гундера. Генерал Гундер в своё время воевал на Восточном фронте, но впал в немилость — во время одной операции вместо приказа о наступлении приказал отступить. В Париж его перевели, значительно понизив в должности.

Горничная провела Генриха в огромный кабинет, больше похожий на гостиную, посреди которой случайно поставили письменный стол. Эверс сидел у небольшого столика, в углу, и пил вино. По-видимому, он выпил уже не один бокал. Веки Эверса покраснели, а нижняя губа чуть отвисла, отчего лицо казалось обиженным.

— Присаживайтесь, присаживайтесь, барон! — обратился генерал к Генриху не как к подчинённому, а как к гостю, и налил до краёв ещё один бокал.

— Как себя чувствуете, герр генерал? Уже были у врачей? — поинтересовался Генрих.

— У врачей? Пропади они пропадом! Не до врачей теперь! Вы читали сегодняшнюю сводку, барон? Я имею в виду Восточный фронт.

— К сожалению, она так же неутешительна, как и все сводки последних дней.

— Неутешительна? Просто позорна! Позорна для немецкой армии. А сколько надежд возлагал я на эту летнюю операцию… Кстати, вы знаете численность наших войск, принимавших участие в этой операции? Почти семь тысяч пушек, свыше трех тысяч миномётов. Одних самолётов около двух тысяч! И мы проиграли бой позорно и с огромными потерями!

Генрих слушал молча, не пропуская ни единого слова. Цифры, которыми сыпал Эверс, уже не были ни для кого тайной. Но то, что старый генерал немецкой армии так оценивает бои за Курск, было интересно и показательно.

— Это уже напоминает приближение конца, неожиданного, но неизбежного. — Генерал замолчал, рассматривая на свет вино в бокале.

Генрих почтительно выжидал, как и положено человеку младшему годами и чином.

— Скажите, барон, вы патриот? Не удивляйтесь, что я задаю такой странный, на первый взгляд, вопрос! Я имею в виду не тот казённый патриотизм, который так громогласно провозглашает большинство наших офицеров.

— Да, я люблю свою родину и готов отдать ей жизнь! — искренне ответил Генрих.

— Такого ответа я и ждал!

— У вас есть какие-либо планы, касающиеся меня, генерал?

— Не сейчас, не сейчас. Но недалёк тот час, когда вам, возможно, придётся доказать свою преданность фатерланду.

— Всегда готов!

— Я буду рассчитывать на вас, барон! А сейчас, извините, мне надо отдохнуть с дороги. Для вас, молодых, проехать из Сен-Реми в Париж удовольствие, а мои старые кости просят отдыха…

— Разрешите откланяться, герр генерал? И прошу помнить, что я с радостью выполню любое ваше поручение.

— Я в этом уверен, дорогой фон Гольдринг. Вы где остановились?

Генрих вырвал из блокнота листок, написал на нём название гостиницы, номер телефона и подал генералу.

— Спасибо, герр обер-лейтенант! Буду иметь вас в виду!

По дороге в гостиницу и даже у себя в номере, оставшись один, Генрих старался думать только о словах генерала. Совершенно очевидно — последние события на Восточном фронте вызвали недовольство среди тех, кто понимал, что значит это новое поражение. Какой колоссальный шаг на пути к окончанию войны, и окончанию далеко не такому, о котором всё время твердила геббельсовская пропаганда. Вероятно, генерал Эверс высказывает даже не свои или по крайней мере не только свои мысли. Надо постараться не утратить доверия генерала. Ведь не исключена возможность, что он и его друзья уже составляют далеко идущие планы.

Измученный всем пережитым, Генрих рано лёг, но уснуть не смог. Все испытания последних лет отошли в прошлое, перед глазами стояла лишь Моника. Телефонный звонок вернул его к действительности.

Звонил Эверс. Взволнованным голосом, без малейших признаков недавнего опьянения, генерал приказал:

— Немедленно ко мне!

Был третий час ночи, когда Генрих прибыл к Эверсу. Его снова провели в тот самый кабинет, но теперь в нём, кроме Эверса, находился и хозяин дома — высокий, немного сутулый генерал-полковник Гундер. Поздоровавшись с Гольдрингом, он очень пытливо и, надо сказать, бесцеремонно окинул его взглядом с головы до ног и вышел.

— Через час я вылетаю в Сен-Реми, — лаконично сообщил Эверс.

— Почему так внезапно?

— В Италии переворот. Муссолини арестован. Во главе армии и правительства Бадольо. Очень возможно, что нашу дивизию передислоцируют туда… Если это произойдёт, я вызову вас с курсов. Перед отъездом, как только получите телеграмму из штаба дивизии, зайдите к генералу Гундеру, возможно, он захочет что-либо передать мне письменно или устно. Поручение это особого характера, и я хотел, чтобы о нём не знала ни одна душа.

— Будет выполнено, герр генерал-лейтенант!

— А теперь скажите, барон, как вы оцениваете все эти события?

— Я мало разбираюсь в политике, герр генерал, и поэтому всегда придерживаюсь принципа: слушать, что говорят более разумные и опытные люди.

— Очень хороший принцип! Мне нравится ваша скромность, Гольдринг. Но несколько часов назад в этом же кабинете за этим же столом я был слишком откровенен с вами и, возможно, сказал что-либо лишнее…

— Из этого разговора я вынес одно: что вы, герр генерал, патриот, болезненно реагирующий на неудачи армии фатерланда.

— Армии? Тогда вы меня не поняли. Не армии, барон, а командования!

— Простите, герр генерал, именно так я и понял, но не осмелился сказать, — поправился Генрих.

— Подобные ошибки приводят к тому, что кое-кто считает: корабль тонет — и прежде всего надо спасать себя.

— Так, кажется, поступают крысы.

Эверс хрипло рассмеялся.

— Именно так я и расцениваю события в Италии.

— Но мне кажется, простите за откровенность и смелость, что паника преждевременна и нет никаких оснований так пессимистически относиться к будущему.

— Если не ждать его сложа руки, а подготавливать, — многозначительно произнёс генерал и внимательно поглядел на Генриха. — А теперь — пора на аэродром.

Через час генерал на специальном самолёте вылетел из Парижа в Сен-Реми.

Разговор с Эверсом взволновал и заинтересовал Генриха. Намёки генерала были очень красноречивы. Правда, пока он не открывает своих карт, но бесспорно одно: недовольство командованием настолько велико, что даже всегда сдержанный генерал не считает нужным скрывать это. И это лишь цветочки! Ягодки впереди!

На следующее утро ровно в десять Генрих предстал перед начальником курсов оберстом Келлером.

— Открытие курсов на некоторое время откладывается, — сообщил Келлер. — Возможно, вам имеет смысл вернуться в часть и ждать вызова.

— Командир дивизии Эверс сегодня ночью вылетел из Парижа и приказал мне ждать здесь; есть предположение, что наша дивизия получит особое задание, и в ближайшие дни будет переброшена, герр оберст.

— Когда получите телеграмму, уведомите меня!

— Буду считать своим долгом, герр оберст!

— Скажите, вы не сын командира сто семнадцатого полка, Эрнста Гольдринга?

— Нет, мой отец, Зигфрид фон Гольдринг, погиб, и меня усыновил генерал-майор Бертгольд. Он работает при штабквартире в Берлине.

— Вильгельм Бертгольд?

— Так точно!

— О, тогда прошу передать ему мои самые искренние пожелания. Мы с ним старые знакомые, ещё с времён первой мировой войны.

— Уверен, что ему это будет очень приятно!

— Я надеюсь, вы не соскучитесь в Париже. Поскольку вам придётся задержаться здесь, было бы непростительно тратить время зря. Если хотите, я прикажу перепечатать для вас конспекты будущих лекций. Это избавит вас от лишних забот, не придётся самому конспектировать, когда начнутся занятия.

— Мне просто неудобно, герр оберст, причинять вам столько хлопот.

— Пустое! Мне было очень приятно познакомиться с вами, барон, и я рад, что могу оказать эту маленькую услугу сыну моего старого знакомого. Буду очень сожалеть, герр обер-лейтенант, если вас скоро отзовут… Но в таком случае вам особенно пригодятся конспекты. Думаю, что в конце недели вы сможете их получить.

Впервые за много времени у Генриха выдалось несколько свободных дней. Он думал об этом с тоской, даже со страхом.

У него было ощущение человека, внезапно остановившегося после стремительного бега, когда кажется, что все окружающие предметы проносятся мимо, сливаясь в одну сплошную линию. И, осматривая Париж, он ни на чём не мог остановить своего внимания — улицы, площади, памятники лишь раздражали глаз, не затронув воображения, не возбудив интереса.

Напрасно Курт сбавлял скорость, проезжая мимо замечательных памятников и прекрасных архитектурных сооружений, напрасно останавливал машину на широких, величественных площадях, стараясь восторженными восклицаниями привлечь внимание обер-лейтенанта к многочисленным витринам антикварных магазинов на улице Риволи. Генрих равнодушно проезжал под Триумфальной аркой, бросая быстрый взгляд на Вандомскую колонну, даже не поворачивал головы, чтобы рассмотреть дворец президента на Елисейских полях. Он все гнал и гнал машину, не замечая того, что они дважды, а то и трижды проезжают по одной и той же улице.

Однажды, не спрашивая, Курт свернул на Марсово поле и подъехал к Йенскому мосту, возле Эйфелевой башни. Лифт не работал, и Генрих по винтовой лестнице поднялся на вторую площадку башни. Не слушая гида, объяснявшего, когда именно инженер Эйфель построил это грандиозное сооружение высотой в триста метров и сколько ушло на это металла и денег, Генрих вышел из стеклянной галереи на площадку и, облокотившись на перила, посмотрел вниз на город. Только теперь он впервые увидел Париж. Увидел не только глазами, а тем внутренним взглядом, который лишь один способен вдохнуть жизнь в виденное, дополнить его воспоминаниями из книг об этом прекрасном городе, воспетом лучшими писателями Франции.

Вот он, Нотр Дам — собор Парижской богоматери, по которому в детстве, вместе с тоненькой красавицей Эсмеральдой и её беленькой козочкой, водил Генриха могучий гений Виктора Гюго. А там, на баррикадах улицы Шанвери, умирал весёлый гамен Гаврош — отважный, насмешливый и вызывающе беззаботный даже перед лицом смерти. Возможно, по тем бульварам в особняки своих прекрасных и неблагодарных дочерей тайком пробирался старый Горио. Где-то здесь, верно по острову Сите, бродили в своё время весёлые и дерзкие мушкетёры Дюма… А там, вдали, кладбище Пер-Лашез и прославленная Стена Коммунаров, у которой были расстреляны последние защитники Коммуны.

Залитый сиянием угасающего солнечного дня, Париж протягивал к небу шпили своих соборов, башни, купола величавых зданий, колонны памятников, словно хотел бесчисленным множеством рук удержать солнечные лучи.

Генрих решил подняться выше, на третью площадку, но там находился радиомаяк, и вход был запрещён.

Домой возвращались по широким бульварам, и Генрих словно впервые увидел их своеобразную, непередаваемую красоту. Он долго не мог сообразить, что именно его так пленило, и вдруг понял — каштаны! Знакомые, любимые каштаны — краса и гордость его родного города!

Это они снились ему прошлой ночью в буйном весеннем цветении, под мирной, необозримой голубизной неба. Он шёл с Моникой по улице Ленина, и белые лепестки, сорванные порывом ветра, кружились в воздухе и тихо опускались на чёрные волосы девушки.

Утром следующего дня на лоточках букинистов, протянувшихся вдоль набережной Сены, Генрих разыскал путеводитель по Парижу и начал путешествие в прошлое, чтобы убежать от тяжёлых воспоминаний сегодняшнего дня, а главное не думать, не ждать с такой мукой письма.

В конце недели Курт подал ему большой пакет. Кроме официального приказа прибыть в штаб дивизии, к месту её нового назначения, в пакете было и письмо от Лютца.

«Дорогой друг, — писал гауптман, — никаких подробностей о смерти мадемуазель сообщить не могу. Известно одно: её сбила военная грузовая машина. Сочувствую тебе, Генрих, и надеюсь, ты найдёшь в себе мужество стойко пережить эту тяжёлую утрату. Вместе с тобой грущу и я — мои искренние чувства уважения и дружбы к мадемуазель тебе известны.

Сообщаю тебе наши новости. Дивизия уже готова была выехать туда, куда ездил ты, как вдруг получили новый приказ. Генерал приказал тебе немедленно выехать из Парижа в направлении на Модану, а оттуда, через Пинеролло, на Кастель ла Фонте. Там мы, кажется, и расположимся. Во время поездки, да ещё на машине, будь очень осторожен. Там неважный климат и можно простудиться сильнее, чем когда ты сопровождал Пфайфера. Ты меня понимаешь? Хотел написать длинное письмо, но вспомнил, что мы скоро увидимся. Тогда наговоримся вволю. Миллер просил передать привет, я делаю это очень неохотно… Признаться, никак не пойму, почему ты дружишь с ним. Это не ревность, нет. Ты знаешь, как и почему я так отношусь к нему. Жду! Не забудь о плохом климате! Твой Карл».

Под вечер зазвонил телефон.

— Барон фон Гольдринг? — спросил знакомый голос.

— Да.

— Вы до сих пор интересуетесь копиями Родена?

— Буду очень доволен, если вы мне что-нибудь предложите.

— Тогда разрешите прийти к вам сейчас?

— И обязательно захватите новую скульптуру!

Генрих положил трубку. Встреча с антикваром интересовала его сейчас более, чем когда-либо. Поджидая его, он никуда не выходил из номера. Ещё на день отложил свой отъезд.

— Курт, возьми мои документы и поезжай в комендатуру, пусть отметят, что мы завтра утром выезжаем из Парижа.

Минут через десять после ухода Курта в номер вошёл «антиквар».

— Я всё время жду вашего звонка! — обрадовался Генрих.

— Что-нибудь случилось?

— Нашу дивизию переводят в Италию. Куда именно, точно не знаю, но, кажется, в Кастель ла Фонте.

— Это неплохо! Именно в Северной Италии гитлеровцы попали в сложную ситуацию. Как только прибудете на новое место, ознакомьтесь с обстановкой и немедленно сообщите адрес… В ответ получите соответствующие инструкции. Не выходите за их рамки, будьте очень осторожны: партизанское движение на севере Италии значительно шире, чем в том районе, где вы работали раньше, вас могут подстрелить. А сейчас ни в коем случае нельзя рисковать жизнью. Помните, вы можете получить очень важные задания… Есть у вас ещё какие-либо новости?

Генрих показал конспекты, полученные от Келлера.

— Уже имеем и даже в нескольких экземплярах, — рассмеялся «антиквар». — Самое знаменательное в них то, что немцам известны все данные о танках, изготовляемых на заводах Англии и Америки. Они даже знакомы со знаменитыми американскими «шерманами», производство которых особенно засекречено.

— У меня был интересный разговор с генералом. — Генрих подробно изложил свою встречу с Эверсом в Париже, его недвусмысленные намёки на необходимость спасать положение.

— Это очень важно, — заметил гость. — Недовольство Гитлером как главнокомандующим в среде командного состава немецкой армии все возрастает. Возможен заговор. Наверно, найдутся охотники, готовые пожертвовать Гитлером ради спасения гитлеризма. Нас интересуют ваши беседы с генералом и те поручения, которые должен передать генерал-полковник Гундер. Он, как и Денус, в большой немилости у Гитлера. Не исключена возможность, что это ниточки одного клубка.

— Будет выполнено!

— Похоже на то, что перспективы вашего возвращения на родину становятся более реальными и близкими. События разворачиваются стремительно.

— Я даже не разрешаю себе думать об этом. Но отдал бы все, только бы быть сейчас в рядах своей армии, вместе со всеми драться на фронте.

— Понимаю… Но мы с вами те, кто опровергает старую пословицу «один в поле не воин». На нашу долю выпало самое трудное. Мы одиночки на поле боя, но мы должны воевать во что бы то ни стало!

Из соседней комнаты донеслись шаги Курта.

— Так что, барон, не скупитесь: такой скульптуры вы нигде не найдёте. Взгляните на эту линию… — «антиквар» ласково провёл пальцами по миниатюрной статуэтке молодой женщины.

Генрих отошёл от стола, прищурился, казалось, он любуется фигуркой.

— Действительно, очень эффектна! — похвалил он и, вынув из кармана какую-то купюру, протянул её старику.

«Антиквар» поклонился и вышел.

На следующее утро Генрих позвонил Келлеру, сообщил, что срочно выезжает, и поехал к Гундеру. Тот принял его немедленно, невзирая на ранний час.

— Прошу передать генералу, — заявил он Генриху, — что состояние моего здоровья значительно улучшилось, но нужно продолжать лечение. Скоро я напишу ему подробнее.

— Разрешите идти, генерал?

— Подождите!

Гундер задумался, время от времени бросая испытующие взгляды на офицера, который, вытянувшись, стоял перед ним с непроницаемым лицом.

— Передайте ещё… — Гундер, пристально взглянул в глаза Генриху. — Передайте генералу, что я считаю климат Северной Италии очень полезным для его здоровья. Советую воспользоваться случаем и хорошенько подлечиться.

— Я точно передам ваши слова…

— Теперь идите…

Генрих молча поклонился.

В десять часов утра машина, управляемая Куртом, выехала из Парижа и помчалась по широкой автостраде в Лион. Генрих даже не успел позавтракать, и Курт вёл машину на большой скорости, чтобы поскорее добраться до какого-либо приличного ресторана. Наконец показался городок Жуаньи.

— Прикажете остановиться, герр обер-лейтенант? Я здесь обедал по дороге в Париж. Ресторан там, — Курт глазами показал на одноэтажный нарядный домик, расположенный у въезда в городок.

Генрих равнодушно посмотрел направо, вдруг сам схватил руль и стремительно затормозил. У ресторана стояла знакомая машина.

— Где генерал-майор? — спросил Генрих у шофёра с погонами фельдфебеля.

— Не знаю, — неприветливо буркнул эсэсовец, подозрительно оглядывая слишком любопытного, как ему показалось, обер-лейтенанта.

Генрих поднялся на крыльцо, чтобы войти в ресторан, но дорогу ему преградил ещё один эсэсовец, уже с погонами лейтенанта.

— Что вам угодно? — спросил он бесцеремонно, чуть не оттолкнув Генриха от двери.

— Скажите генералу Бертгольду, что его хочет видеть барон фон Гольдринг.

Лейтенант окинул Генриха долгим взглядом и молча вошёл в ресторан.

Не прошло минуты, как в дверях показался сам Бертгольд с салфеткой, заправленной за воротник рубашки.

— Откуда? Какими судьбами? — бросился он к Генриху, обнимая и целуя его.

Лейтенант, так нелюбезно встретивший Гольдринга, и обер-лейтенант, который вышел на крыльцо вместе с Бертгольдом, вытянулись по обе стороны двери.

— Моя охрана, — проходя мимо, бросил Бертгольд.

Генрих поздоровался едва заметным кивком головы, даже не взглянув на офицеров.

— А вам очень идёт штатский костюм, майн фатер, — нарочито громко произнёс Гольдринг и остановился, рассматривая дородную фигуру генерала в светло-сером дорогом костюме.

Офицеры, почтительно посторонившись, с любопытством прислушивались к беседе. Но Бертгольд прошёл вперёд, приказав на ходу:

— Господа, прошу задержаться здесь, пока мы с сыном позавтракаем!

На сей раз завтрак генерал-майора необычайно затянулся, офицеры охраны с завистью прислушивались к стуку ножей и посуды, к громкому смеху своего шефа, очевидно, очень довольного дорожной встречей.

— Очень хорошо, что ты будешь в Северной Италии, одобрил Бертгольд, выслушав рассказ Генриха, о том, куда и откуда он едет. — В эти дни лучше быть подальше от Германии. Правда, и там надо быть осторожным. Два дня назад я отправил фрау Эльзу и твою Лорхен в Швейцарию. Пусть переждут там…

— Они надолго уехали? А я только вчера написал Лорхен из Парижа…

— Письмо ей перешлют. Налёты вражеской авиации участились, женщинам пока лучше не возвращаться в Мюнхен. Кстати, я поручил им подыскать в Швейцарии виллу. Помнишь? Мы об этом с тобой говорили.

— Мне бы хотелось внести свою долю…

— Не волнуйся, я продал хлебный завод, а Лора вашу ферму. Да и сбережений с Восточного фронта у меня хватит. Твои деньги, — ведь ты перевёл их в доллары? Вот и хорошо! Они пригодятся после войны.

— Скорее бы конец! Так хочется пожить среди родных, в кругу своей семьи! — вырвалось у Генриха.

Бертгольд тяжело вздохнул.

— События разворачиваются не так, как нам хотелось бы, — наконец проговорил он, расправившись с большим куском рыбы и принимаясь за мясо. — Эти проклятые русские спутали нам все карты!

— Но я надеюсь, у нас хватит сил остановить их наступление?

Бертгольд пожал плечами, но в голосе его не было твёрдой уверенности, когда он отвечал Генриху.

— Исход войны зависит от того, как скоро мы изготовим новое необходимое нам оружие в достаточном количестве.

— Значит, разговоры о новом вооружении не пропагандистский трюк, а правда? — с любопытством спросил Генрих.

— Эту правду враги Германии скоро почувствуют на собственной шкуре.

— Не представляю, о каком оружии идёт речь, но верю вам, что это действительно нечто исключительное… — с невинным видом заметил Генрих.

Бертгольд оглянулся, хотя отлично знал, что в ресторане нет никого посторонних. Снизив голос до шёпота, он пояснил:

— Это такая штука, при которой одна батарея, находясь в лесах Баварии, спокойно и методично может разрушать Лондон.

Прочитав на лице Генриха искреннее удивление, Бертгольд рассмеялся.

— Да, да, мой милый! Летающие снаряды! Люди сидят под Берлином и по радио управляют ими. С помощью этих снарядов мы заставим капитулировать всех наших врагов… То, о чём я тебе сейчас сказал, понятно, тайна — её не должны знать даже самые близкие твои друзья.

— У меня их почти нет, майн фатер!

Генерал погрозил вилкой.

— А молодая француженка в Сен-Реми? Думаешь, не знаю?

— Она интересовалась цветами, а не оружием. Как и всякая молодая девушка… К тому же она погибла несколько дней назад.

— Погибла? Как?

— Сбила машина…

Если б Бертгольд в этот момент не склонился над тарелкой, он бы заметил, как побледнел его будущий зять, увидав на лице своего названного отца многозначительную улыбку.

— Ну что ж, выпьем за упокой её души! — Бертгольд залпом выпил вино.

Генрих прикоснулся к своему бокалу.

— Вы до сих пор только расспрашивали меня, майн фатер, — и ничего не объяснили. Почему вы так неожиданно оказались во Франции?

— Новая обстановка требует и новых форм работы. А у нас олухов в СС хоть отбавляй. Нянчатся с этими маки, месяцами держат заложников, а их надо пачками расстреливать и вешать на глазах у населения. Вот и приходится самому ездить, вправлять мозги. Заеду в Париж, а оттуда прямо домой. Буду ждать от тебя нового адреса. В Северной Италии у меня есть друзья, с которыми я хотел бы тебя познакомить. Погоди, где, ты говоришь, будет стоять твоя дивизия?

— В Кастель ла Фонте…

— Кастель ла Фонте?.. Именно там у меня есть хороший знакомый и очень влиятельный человек. Если граф Рамони сейчас не в Риме, а у себя в замке, — ты сможешь с ним познакомиться. Я сейчас напишу ему несколько слов.

Бертгольд вынул блокнот и написал записку.

— С Рамони познакомься обязательно. Тебе покажется, что он находится вне партии и политики, а на самом деле граф один из руководителей движения чернорубашечников. Мы его очень ценим.

За десертом Бертгольд вновь вернулся к разговору о событиях на фронте. Он ещё раз подчеркнул, что возлагает большие надежды на новое оружие, но советовал Генриху быть готовым ко всему и соответственно обстановке строить планы на будущее. На прощанье Бертгольд напомнил:

— Учти, Генрих, что бы ни случилось, мы с тобой должны встретить будущее как люди предусмотрительные и рассудительные. Сократи расходы, береги каждый доллар. Возможно, вам всем придётся переехать в Швейцарию, тогда наши сбережения очень пригодятся.

«Ещё одна крыса, собирающаяся бежать с корабля», — отметил про себя Генрих.

Прощаясь, будущий зять и тесть обнялись, расцеловались. Бертгольд, как всегда, в последнюю минуту расчувствовался:

— Береги себя и не только от партизанских пуль, но и от итальянок. Они, говорят, хороши. О француженке, будь уверен, я Лоре не скажу ни слова. Все мы грешные! Греши, но знай меру, ведь тебя ждёт молодая жена.

Бертгольд с охраной уехал первый. Генриху пришлось подождать, пока позавтракает Курт. И снова машина понеслась на юг.

Перед новыми заданиями

В городок Кастель ла Фонте Генрих прибыл под вечер. Солнце уже скрылось за горами — лишь на снежной вершине Гранд-Парадиссо задержались его золотисто-розовые лучи. Ниже гору окутывало плотное кольцо туч. Казалось, они рассекали её пополам, и вершина, подобно венцу, который поддерживают невидимые руки, свободно плавала в воздухе.

Гранд-Парадиссо словно замыкала кольцо гор, со всех сторон окруживших большую буйно зелёную долину, разделённую на две равные части лентой неширокой, но бурной горной речки… Лишь вблизи городка река смиряла бег и, чем дальше, тем тише несла свои чистые, прозрачные как хрусталь воды.

Стояла та предвечерняя тишина, когда даже лёгонький ветерок не коснётся деревьев, словно боясь нарушить тот удивительный, царящий в природе покой, который, бывает только в конце лета по вечерам, после жаркого и ещё длинного августовского дня.

И как диссонанс, как напоминание о войне — о том, что бомбы и снаряды убивают людей, разрушают города и села, как нечто чужеродное и поэтому особенно бросающееся в глаза, дорогу у самого въезда в городок перекрывал длинный шлагбаум. Расписанный белыми и чёрными полосами, он казался траурным знаком по тишине в мире.

А рядом, как отвратительный прыщ на теле природы, расположился бетонированный бункер. Метрах в пятидесяти — второй, за ним — третий, четвёртый, пятый… Живописный городок, который ещё так недавно привлекал своей прелестью тысячи людей, приезжавших сюда отдохнуть и подышать прозрачным, пьянящим воздухом, усилиями тоже людей, но других, превратился в своеобразную крепость, так не гармонирующую со всем окружающим.

По улицам городка слонялись озабоченные солдаты, вооружённые, в наглухо застёгнутых мундирах, вспотевшие, пыльные. Иногда встречались и чернорубашечники. Казалось, в городке не осталось ни одного штатского человека.

Штаб дивизии разместился на центральной улице, в помещении бывшей гостиницы. Разыскав кабинет Лютца, Генрих постучал.

— Войдите, — донёсся до него из-за закрытой двери хорошо знакомый и сейчас немного сердитый голос.

— Герр гауптман, разрешите обратиться? — шутя откозырял Генрих.

— Наконец-то! — вскочил с места Лютц. — Как я соскучился по тебе, неутомимый путешественник!

После длительного пожатия рук, взаимных приветствий, вопросов о здоровье, обычных после разлуки, офицеры коротко рассказали друг другу, что произошло с каждым из них за это время. Ни один из них не произносил имени Моники, словно боясь коснуться этой темы. Наконец Генрих не выдержал.

— Ты ничего больше мне не скажешь, кроме того, что написал? — тихо спросил он Лютца.

— Все мои попытки узнать, кому принадлежала сбившая её машина, оказались тщетными. Миллер провёл расследование, но оно, по его словам, не дало никаких результатов… На похоронах я был вместе с Кубисом. Мне до боли стало обидно, когда он положил на могилу венок от тебя. Хоронили её перед заходом солнца, и мне на какую-то долю секунды показалось, что руки Кубиса красны от крови.

Генрих поднялся, подошёл к окну и долго смотрел на снежную вершину Гранд-Парадиссо. Лютц не решался нарушить молчание.

— Герр Гольдринг? — послышался голос генерала.

Генрих оглянулся. Эверс стоял на пороге своего кабинета уже в фуражке. Очевидно, он собрался уходить.

— Яволь, герр генерал, десять минут, как прибыл из Парижа.

— Зайдите ко мне!

Не снимая фуражки, генерал сел на своё обычное место у письменного стола и движением руки указал своему офицеру по особым поручениям стул напротив.

— Что вы привезли мне от моего друга из Парижа?

Генрих повторил слова Гундера.

Если первая фраза о здоровье Гундера явно понравилась генералу, то вторая, о климате в Северной Италии, который может хорошо повлиять на самочувствие Эверса, вызвала совершенно иную реакцию.

— Людям всегда кажется хорошо там, где их нет, раздражённо заметил он и поднялся. — Очень благодарен, герр лейтенант. Ну, а теперь отдыхайте, завтра придётся приниматься за работу, у нас теперь её хватает.

Лютц ждал, пока Генрих закончил разговор с генералом.

— А как дела с квартирой? — спросил Генрих, когда они остались вдвоём.

— Очень плохо, как и все здесь. Хотел что-нибудь тебе подыскать, но ничего приличного найти не сумел. Сегодня переночуешь у меня, а завтра сам что-нибудь поглядишь.

Лютц жил на третьем этаже того же дома, где находился штаб.

— Мы здесь живём по-походному, — пояснил гауптман, приготовляя на краешке стола незатейливый ужин. Со временем все уладится, но пока питаемся как придётся и где придётся… Если ты не устал, можно пойти в замок, его хозяин, граф Рамони, очень радушный, гостеприимный человек.

— Граф Рамони? Он здесь?

— Ты его знаешь? — удивился Лютц.

— Знать не знаю, но у меня есть к нему рекомендательное письмо от Бертгольда. Это его старый знакомый.

— Так это же совершенно замечательно! Граф приглашал меня поселиться у него в замке, но я отказался — пришлось бы далеко ходить. У тебя же машина и ты сможешь жить у него.

— Ты так говоришь, словно уверен, что граф пригласит и меня?

— Если этого не сделает граф, так наверняка сделает его племянница Мария-Луиза.

— Что она собой представляет?

— Увидишь сам! Должен только предупредить, что молодая племянница графа страшно тоскует в этом, как она говорит, богом забытом уголке. Она считает, что всевышний, создавая землю, позабыл создать в Кастель ла Фонте модные магазины, театры, оперу, весёлые кабаре, не послал сюда даже пристойного падре, которому можно было бы поверять свои грехи.

— А у неё много грехов?

— Мне кажется, значительно больше, чем положено молодой вдове, которая ещё не сняла траур. Так думаю не я один, а и все наши офицеры, привлёкшие внимание молодой графини.

— Ого! Выходит таких счастливчиков несколько! Может быть, и ты в их числе?

— Меня она придерживает в резерве, с её точки зрения, я очень старомоден в отношениях с дамами. Да ну её к чёрту! Нам надо поговорить с тобой о делах более важных, чем эта великосветская потаскуха. Прежде всего я хотел бы предостеречь тебя от присущего тебе легкомыслия, благодаря которому ты всегда сталкиваешься с опасностью там, где её можно избежать. Не обижайся и не спорь. Дело в том, что нам досталось крайне плохое наследство. До нас здесь стояла дивизия СС. Ну, а ты ведь сам знаешь — там, где стоят эсэсовцы, население или на кладбище или в партизанах. И партизаны здесь значительно активнее, чем во Франции. Единственное наше счастье, что между собой они разобщены.

— Как это?

— Они не действуют единым фронтом, а много сил тратят на разногласия между собой. Среди них есть националисты, демократы, христиане, гарибальдийцы — да всех не перечесть. Самые ожесточённые — гарибальдийцы. Это в большинстве коммунисты, и дерутся они, как черти. Об этом тебя проинформирует лучше, чем я, твой приятель Миллер. Или этот Кубис. Такая сволочь, я тебе скажу!

— Ты это только узнал?

— Я ему никогда не симпатизировал, а теперь просто ненавижу!

— Почему?

— Поскольку борьба с партизанами значительно усилилась, у нас есть здесь свой дивизионный госпиталь, а в госпитале главный врач Матини…

— Итальянец? — удивился Генрих. Он знал, что занимать такую должность в немецкой армии мог только немец.

— Итальянец он только по отцу, а мать у него чистокровная арийка. По всей вероятности, при назначении его главным врачом госпиталя это учли. К тому же он первоклассный хирург. Так вот, между этим Матини, — он очень симпатичный человек, ты сам в этом убедишься, когда с ним познакомишься, — и Кубисом идёт настоящая война.

— Так ведь вы же здесь без году неделя!

— Первое столкновение произошло, как только мы приехали. Кубис потребовал у Матини морфий, а тот категорически отказал. С этого началось.

— Воображаю, как взбеленился Кубис!

— Но ты не представляешь, к чему он прибегнул, чтобы отомстить Матини! Такая низость, такая мерзость… На это способен только гестаповец! Зная, что Матини очень мягкий и гуманный человек, — ведь он и морфий отказался дать из чисто гуманных соображений, — Кубис начал вызывать его к себе в кабинет во время допросов, даже потребовал, чтобы доктор проводил какие-то опыты над арестованными. Матини, конечно, категорически отказался, и теперь Кубис ест его поедом, угрожает, шантажирует…

— Действительно, тварь! Но ты не волнуйся, я привёз этого морфия вдоволь. Пусть Кубис отравляется — одним мерзавцем на свете будет меньше. А когда у него появится морфий, он станет снисходительнее и к Матини… Ну, а Миллер как себя чувствует?

— Он за что-то получил благодарность от твоего отца из Берлина. Теперь ждёт повышения в чине и крест. Стал ещё нахальнее. Правда, с тобой он всегда держится в рамках. А знаешь, какое у нас нововведение с лёгкой руки Миллера? Возьми телефон, погляди.

Генрих пододвинул аппарат и увидел прикреплённый к нему трафарет: «Враг подслушивает!»

Лютц рассказал, что такие напоминания висят теперь на каждом шагу, телефонные разговоры строго конспирируются, каждый работник штаба имеет тут позывные: генерал — «дядя», начальник штаба — «папа», Лютц — «жених», Миллер — «монах», Кубис — «падре».

Раздевшись и погасив свет, Карл и Генрих ещё долго разговаривали, лёжа один на кровати, другой на диване.

А в это время Кубис метался по всему городку в поисках Гольдринга, о приезде которого узнал от Курта, случайно встретив того на улице. Надежда, что барон выполнил своё обещание и привёз драгоценные ампулы, словно влила в Кубиса силы, вывела его из прострации. Но кого бы он не спрашивал, никто не мог сказать, где остановился обер-лейтенант. Лишь поздно ночью Кубис догадался позвонить Лютцу, тот сердито ответил, что у него никого нет и попросил не мешать спать.

Но Кубис всё-таки пришёл к гауптману, как только рассвело. Собственно говоря, не пришёл, а приплёлся. Он еле передвигал ноги. Ни с кем не здороваясь, тяжело дыша, Кубис упал на стул. Руки его дрожали, обычно бледное лицо приобрело синюшный оттенок, набрякшие веки почти закрывали глаза.

Поняв, почему ранний гость в таком состоянии Генрих, не говоря ни слова, протянул ему две небольшие ампулы. Глаза Кубиса радостно блеснули. Он схватил ампулы, вынул из кармана маленькую коробочку со шприцем, наполнил его и уверенным движением ввёл себе морфий. Минут пять Кубис сидел с закрытыми глазами, закинув голову на спинку кресла. Но вот синюшный оттенок начал медленно исчезать с лица, руки перестали дрожать, в глазах, зажглись огоньки, на губах появилась улыбка.

— Барон! До вашего приезда я не верил, что на этой земле существуют ангелы-хранители, но сегодня убедился: они есть, и вы — первый! Не знаю, чем вас отблагодарю. Разве тем, что днём и ночью буду молиться о вас, когда сброшу этот мундир и снова надену сутану.

— Если партизаны не отправят нас на тот свет раньше, чем вы смените пистолет на крест! — сердито бросил Лютц.

— Сейчас я ввёл себе такую дозу оптимизма, что бодро гляжу в будущее, — Кубис вскочил с кресла, заходил по комнате. — Эх, гауптман, если б вы знали, как приятно воскресать из мёртвых! Какое пьянящее наслаждение снова чувствовать пульсацию крови во всех сосудах, а в теле живое биение каждой жилочки. Вы никогда не узнаете, что за роскошь такая внезапная смена самочувствия. Минуту назад умирать, а теперь чувствовать, что весь мир подчинён тебе, создан для тебя!

— Я очень рад, что не узнаю! Мне противно это противоестественное возбуждение.

— Какая разница, искусственное или естественное! Было б хорошее настроение, а как его достичь, это уже второстепенный вопрос. Способы не играют роли. Важны последствия. Барон, вы привезли много этого чудодейственного эликсира?

— На первое время хватит!

— А когда вы передадите его мне?

— Я не сделаю такой глупости, а буду выдавать вам порциями. Вы злоупотребляете наркотиками. Начали с одной ампулы. Теперь уже две-три. Вначале вводили под кожу, теперь прямо в вену. И я никогда не видел вас в таком состоянии, как сегодня. Было бы не по-дружески потакать вам.

— О барон, я знаю, что сердце у вас доброе, а рука щедрая. Поэтому спокойно гляжу в будущее. Но ещё одну ампулу вы мне дайте сейчас. Чтобы я не бегал за вами, словно щенок, разыскивающий утерянный след, как было в эту ночь.

— Ну, ради встречи, возьмите ещё одну!

— Я же говорил, что у вас доброе сердце! Жаль, что мне надо спешить, а то бы я пропел в честь вашего приезда серенаду на итальянский манер. Вот эту, например!

Насвистывая неаполитанскую песенку, Кубис скрылся за дверью; теперь он был оживлён, весел и совсем не похож на того полумертвеца, который недавно ввалился в комнату.

— Не понимаю я тебя, Генрих! Ну зачем тебе этот негодяй, негодяй даже среди гестаповцев? — недовольно спросил Лютц.

— Для коллекции, — полушутя, полусерьёзно ответил Генрих.

Весь день пришлось напряжённо поработать в штабе. В дивизию только что прибыло значительное пополнение, и Эверс поручил Гольдрингу разобраться в бумагах нового офицерского состава.

— Что это за особая команда майора Штенгеля? — спросил Генрих Лютца, рассматривая одну из анкет.

— А чёрт его знает! Майора я и в глаза не видал! Эта команда входила в состав эсэсовской дивизии, стоявшей до нас в Кастель ла Фонте. Она охраняет какой-то объект. О нём известно лишь генералу, начальнику штаба и Миллеру. Когда я спросил у генерала об этом Штенгеле, он намекнул мне, чтобы мы с тобой как можно меньше интересовались майором.

— Ну и чёрт с ним! — равнодушно согласился Гольдринг. Но анкету майора прочитал особенно внимательно. Одно то, что Штенгель имел шесть высших наград, свидетельствовало о его особых заслугах перед фатерландом.

Вечером, закончив работу, Генрих и Лютц поехали к графу Рамони. Лютц ещё днём позвонил Марии-Луизе и получил приглашение приехать в семь часов вечера.

Замок был расположен в километре от городка, на высокой скале, которая, словно одинокий страж, высилась возле ущелья, как бы охраняя вход в долину.

Лютца в замке хорошо знали, охрана, состоявшая из двух чернорубашечников, пропустила машину в ворота без задержки.

У парадного подъезда под небольшим портиком с колоннами стоял ещё один чернорубашечник.

— А граф, очевидно, не очень спокойно чувствует себя на собственной родине? — насмешливо заметил Генрих. — Гляди какая охрана.

— Я никак не разберусь во взаимоотношениях итальянцев и во всём том, что здесь происходит. Официально граф не занимает никакого поста и, кажется, не принадлежит ни к какой партии, по крайней мере так он мне заявил. А тем временем его оберегают от гарибальдийцев, как важную персону.

По широким мраморным ступеням гости в сопровождении слуг поднялись на второй этаж и, свернув налево, очутились в большой комнате, напоминавшей картинную галерею. Кроме удобных кресел и небольших столиков, никакой другой мебели в комнате не было. Стены сплошь были увешаны картинами.

— Граф увлекается живописью и, кажется, разбирается в ней, — начал было объяснять Лютц, но, услышав шум, доносившийся из коридора, умолк.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась трехколесная коляска, которую подталкивал сзади здоровенный лакей. В коляске, откинувшись на подушки, сидел граф Рамони. Это был старик того преклонного возраста, когда человеку с одинаковым правом можно дать и семьдесят, и восемьдесят, и девяносто лет, настолько старость стёрла границы между десятилетиями. Его длинные узловатые пальцы бессильно лежали на клетчатом пледе, голова, как только он попробовал сесть ровнее, качнулась и свесилась вперёд, словно старческая шея не в силах была вынести её тяжести. Странное впечатление производило лицо графа, покрытое множеством больших и мелких морщинок, рассекающих его во всех направлениях. А среди этого подвижного и изменчивого лабиринта морщин, как два стержня на которых держалось все это кружево, чернели круглые без ресниц глаза графа. Вопреки живым гримасам лица, вопреки словам, слетавшим с губ, они одни застыли в нерушимом спокойствии и напоминали два уголька, которые вот-вот померкнут. Лютц и Гольдринг вытянулись, как при появлении начальства.

— Синьоры, рад вас приветствовать у себя в замке, — церемонно провозгласил граф по немецки.

— Синьор, я рад видеть вас в добром здравии, — так же церемонно ответил Лютц, — и разрешите представить вам моего друга, барона фон Гольдринга.

Генрих поклонился.

— Мой названный отец, генерал-майор Бертгольд, просил передать вам самые лучшие пожелания! Впрочем, он, должно быть, сам пишет об этом!

Генрих протянул запечатанный конверт. Граф быстро пробежал глазами письмо.

— Это прекрасно! Это просто прекрасно, что случай привёл ко мне в замок сына Вильгельма Бертгольда. Лет десять назад у нас с ним было столько общих дел. Когда вы прибыли, барон?

— Если я явился к вам сегодня, то мог прибыть только вчера. Я не разрешил бы себе даже на день отложить такой приятный визит.

— Молодость даёт право на невнимание к нам, старикам, и я тем более ценю вашу любезность. Где вы остановились, барон?

— Пока пользуюсь гостеприимством гауптмана Лютца, но надеюсь, что…

— Вряд ли вы найдёте что-либо приличное в нашем городишке. Я бы чувствовал себя в неоплатном долгу перед генерал-майором Бертгольдом, если б его сын не нашёл пристанища в моём замке. И моя племянница Мария-Луиза тоже. Сейчас мы пройдём к ней, она вам это подтвердит.

Граф сделал движение рукой, слуга молча покатил коляску к двери. Гольдринг и Лютц последовали за нею и свернули в широкий коридор, ведущий, в правое крыло замка.

— Предупредите графиню, что у нас гости, — приказал граф горничной, которая распахнула перед ними дверь одной из многочисленных комнат.

Но Мария-Луиза появилась не скоро. До её прихода старый граф успел поведать офицерам историю нескольких картин, украшавших стены голубой, затянутой шёлком комнаты. Здесь висели полотна новейших художников, но даже после пояснений хозяина трудно было понять их смысл. Да, граф, как видно, и сам не очень разбирался в этой живописи, объяснения давал путаные и часто не мог скрыть иронических ноток, звучавших в голосе.

— Я не поклонник всех этих «измов» в искусстве, — наконец признался Рамони. — Но графиня, как все женщины, не хочет отставать от моды. Вот, кстати, и она сама.

В комнату вошла высокая худощавая женщина лет тридцати. На ней было чёрное узкое платье с длинными пышными рукавами из прозрачной ткани. Переступая порог, женщина подняла руки, чтобы поправить причёску, и лёгкая чёрная кисея свесилась с плеч, словно два крыла. Очевидно, покрой платья был рассчитан на такой эффект. Впрочем, как и поза графини. Мария-Луиза нарочно задержала руки у головы, прищуренными зеленоватыми глазами рассматривая присутствующих.

И в выражении лица графини, и в самих его чертах было тоже что-то неестественное: к удлинённому овалу лица никак не шли наведённые, ровные, как шнурочек, брови и увеличенные с помощью помады губы.

— Это очень мило с вашей стороны, синьор Лютц, что вы привели к нам барона! — певучим голосом проговорила Мария-Луиза и бесцеремонным взглядом окинула Генриха с головы до ног.

— Тем более, дитя, что барон — сын моего старого знакомого, — прибавил граф Рамони.

— Надеюсь, милый дядя, ты догадался предложить барону остановиться у нас?

— Я затем и привёл гостей сюда, чтобы ты подтвердила моё приглашение.

— Я его не только подтверждаю, а очень прошу барона не отказывать мне и дяде! Да, да, ибо… простите мне мою откровенность, вы к ней потом привыкнете — приглашая вас в замок, я учитываю не только ваши, но и свои интересы!

— Не догадываюсь, чем могу служить, но заранее радуюсь, если это так.

— У нас тут очень неспокойно, барон, а мы так одиноки! Иногда даже страшно становится. Да, да, в нашей благословенной Италии дошло уже до того, что на собственной земле, в собственном замке приходится дрожать по ночам от страха.

— Как всякая женщина, ты, Мария, преувеличиваешь мы за надёжными стенами! И если немного лучше организовать охрану… Как офицер, барон, вы бы могли нам в этом помочь.

— Я с радостью проинструктирую охрану и если нужно, то и усилю её.

— Буду вам, синьор Гольдринг, очень признателен.

— И это все, чем я смогу служить вам, синьора?

— Я пригласила вас быть моим рыцарем. Разве этого мало? Ведь обязанности рыцаря не ограничены, — Мария-Луиза многозначительно подчеркнула последние слова.

Графа Рамони, очевидно, утомил разговор — он снова откинул голову на подушку. Заметив это, Генрих и Лютц поднялись.

— Простите, граф, что мы отняли у вас столько времени, — извинился Генрих.

— О, что вы! Это я должен просить у вас прощенья за свою слабость. Она лишает меня возможности подольше побыть в таком приятном обществе. Оставляю гостей на тебя, Мария! Покажешь барону его комнаты. Прошу, барон, чувствовать себя, как дома! А вас, синьор Лютц, надеюсь теперь чаще видеть у себя в замке!

Граф попрощался кивком головы, и лакей покатил его коляску к двери.

— Как мы теперь поступим, синьоры, поужинаем или раньше осмотрим будущие покои барона? — спросила Мария-Луиза, когда они остались втроём.

— Я думаю, что лучше покончить с делами, — заметил Лютц.

— Синьор Лютц, вы как всегда рационалистичны и деловиты! — насмешливо бросила Мария-Луиза.

— Наоборот, чересчур романтичен! Я не хочу портить вкус чудесного вина, каким угощают в замке, мыслью о такой прозаической вещи, как осмотр апартаментов.

— А это можно объединить! Я прикажу подать ужин в кабинет барона, и мы отпразднуем новоселье.

Мария-Луиза позвонила и тихо отдала распоряжения горничной. Потом повела гостей на свою половину, в левое крыло.

— Здесь живу я, а эти четыре комнаты отдаются в полное ваше распоряжение, барон: кабинет, библиотека, спальня и гостиная. Обращаю ваше внимание ещё на одно удобство: эта половина имеет отдельный чёрный ход в парк. Вы можете приходить и уходить, не попадаясь мне на глаза.

— В таком случае, боюсь, что я никогда не буду пользоваться чёрным ходом!

Мария-Луиза бросила долгий взгляд на Генриха, потом таким же окинула Лютца. Она явно кокетничала с офицерами, и во время ужина. Генрих с ужасом подумал, что его обязанности рыцаря графини будут не столь уж лёгкими, как он надеялся.

На следующее утро Курт перевёз вещи обер-лейтенанта в замок, но Генрих в этот день не видел ни хозяина, ни хозяйки — он вернулся к себе лишь поздно вечером.

Не прикоснувшись к ужину, который ему любезно прислала Мария-Луиза, Генрих быстро разделся и лёг в кровать, надеясь, что сон принесёт ему необходимое забытьё, отгонит тяжёлые мысли, которые после сегодняшней встречи с Миллером целый день не давали ему покоя. Но забытьё, как и сон, не приходило; Генрих гасил и вновь зажигал ночник, который мягким голубым светом заливал все вокруг, сдвигал и раздвигал роскошный полог кровати, ложился на спину, поворачивался на бок, даже натягивал одеяло на голову, как любил делать в детстве, но все раздражало, все мешало, все только ещё больше будоражило нервы.

Из головы не выходил приказ, прочитанный сегодня. В приказе главнокомандующий немецкими войсками в Италии генерал фельдмаршал Кессельринг почти дословно излагал уже знакомый Генриху план расправы с местным населением, который ещё летом составил Бертгольд. Текст отдельных абзацев совпадал с тем, что предлагал Бертгольд. И в первом и во втором говорилось: «Всюду, где есть данные о наличии партизанских групп, надо арестовывать соответствующее количество населения данного района и в случае акта насилия, учинённого партизанами, этих людей расстреливать».

Генрих даже помнил фразу, произнесённую Бертгольдом, когда он прочитал ему этот абзац:

— Были бы заложники, а повод для расстрела всегда найдёт любой фельдфебель!

Итак, план Бертгольда принят и вступил в действие. Возможно, сейчас, когда он, Генрих, лежит на этой широченной постели, утопая в пуховиках, на его родине горят приднепровские села, города, гибнут тысячи людей.

И здесь, в этом мирном уголке Италии, тоже прольётся кровь невинных. Прольётся у него на глазах, в его присутствии! И он ничем не сможет помочь, ничем не сможет предотвратить тех репрессий, к которым собирается прибегнуть Миллер по приказу Кессельринга. Поскорее бы уж получить весточку от «антиквара», пусть даже с самым сложным заданием.

Какой мертвенный свет отбрасывает этот голубой фонарь! Может быть, зажечь люстру и немного почитать, пока усталость возьмёт своё? Генрих приподнимается на локте, и взгляд его падает на огромную картину, висящую на противоположной стене. Протянутая к изголовью рука нажимает на выключатель, комнату заливает яркий свет. Теперь можно, даже не поднимаясь с кровати, хорошо разглядеть картину. На огромном полотне художник, вероятно, запечатлел один из эпизодов Варфоломеевской ночи. Большая каменная стена дома, на которой дрожат отблески невидимого глазу пожара. У самой стены, в луже крови, старик с перерезанным горлом. Его застывшие, остекленевшие глаза с мёртвым равнодушием взирают на Генриха. Возле старика стоит гигант с оголённой грудью. Левой рукой он схватил за косу молодую женщину, отвернув её голову назад, а правую, с большим окровавленным ножом, занёс над нею. Женщина прижимает к груди маленького голенького ребёнка, очевидно выхваченного прямо из тёплой постельки. В глазах матери ужас, мольба, нечеловеческое страдание. Она вся напряглась, старается повернуться к убийце боком, чтобы защитить ребёнка. В глазах палача огонь фанатизма, звериной жестокости.

Генрих долго не может оторвать взгляда от картины. Ему вдруг кажется, что все фигуры на полотне оживают. Дрожат руки женщины, защищающей ребёнка, заносит нож убийца… Нет, это не нож, а штык от винтовки — длинный, острый, окровавленный. И на убийце генеральский эсэсовский мундир. И лицо… лицо… аккуратно прилизанные волосы, подстриженные усики… Так ведь это же Бертгольд!

Немедленно снять картину! Так недалеко и до галлюцинаций. Генрих вскакивает на ноги и нечаянно опрокидывает графин с водой.

— Что случилось, герр обер-лейтенант? — спрашивает полуодетый Курт, вбегая в спальню.

— Хотел погасить свет и задел графин. Убери осколки и сними эту картину, она меня раздражает.

Когда Курт ушёл, Генрих снова улёгся в кровать. Теперь он испытывает жгучий стыд. Так распустить нервы! А ведь железные нервы — это его главное оружие, можно сказать, единственное оружие! И это после всех обещаний, которые он давал себе в Париже… Ну, не думай ни о чём, засни, не упрекай себя! Вот так: спокойно, удобно вытянуться на кровати, теперь вздохнуть… выдохнуть… ещё раз… ещё… до тех пор, пока дыхание не станет совсем ровным… И считать, один, два, три, четыре… Через полчаса Генрих заснул и проснулся лишь в десять утра.

— Курт, почему ты меня не разбудил? — набросился он на денщика.

— Вы так крепко спали, герр обер-лейтенант…

Генрих бросился к телефону

— «Жених»?.. Я сегодня неважно себя чувствую и немного опоздаю. Если меня спросит «дядя», придумай что-нибудь. Прекрасно! Тогда я зайду по одному делу к «монаху», а оттуда прямо к тебе.

После завтрака, когда Генрих уже собирался уходить, вошла горничная.

— Разрешите убрать посуду, мсье офицер? — почему-то по-французски спросила она.

— Пожалуйста, но в дальнейшем такие вопросы решайте с ним, — Генрих кивнул на Курта.

Горничная стрельнула взглядом в сторону денщика. Курт покраснел.

От замка до городка Генрих решил пройтись пешком, чтобы лучше продумать линию поведения с Миллером. Лютц сказал правду, что-то чересчур загордился начальник службы СС, получив благодарность от Бертгольда. Думает, что может теперь обойтись без фон Гольдринга? Надо дать ему понять, что это не так! Бросить невзначай какой-нибудь намёк, властно, как и подобает зятю высокопоставленной особы. Такой трус, как Миллер, тотчас испугается.

Случай проявить характер представился сразу, как только Гольдринг подошёл к службе СС, разместившейся в отдельном доме, неподалёку от штаба.

— Как пройти в кабинет вашего начальника? — спросил Генрих часового с автоматом в руках.

— Второй этаж, — небрежно бросил тот, даже не взглянув на обер-лейтенанта.

— Как ты, мерзавец, разговариваешь с офицером? — одёрнул часового Генрих.

Гестаповцы, курившие в стороне, с любопытством повернули головы.

— Разговариваю, как положено! — дерзко ответил часовой, и глаза его насмешливо блеснули.

— Ах, вот как! Ротенфюрер! — зло окликнул Генрих унтер-офицера, стоявшего среди курильщиков.

Унтер-офицер шагнул вперёд и вытянулся.

— Сию же минуту передайте герру Миллеру, что барон фон Гольдринг просит его немедленно выйти!

Ротенфюрер скрылся за дверью. Не прошло и минуты, как на крыльце появился Миллер. Вид у него был встревоженный.

— Что случилось?

— Именно об этом я и хотел спросить вас! Как могло произойти, что у ваших дверей несут службу не солдаты, а хамы, которые позволяют себе оскорблять офицера?

Глаза Миллера сузились, как у кошки. Он шагнул к солдату и наотмашь ударил его с такой силой, что тот пошатнулся.

— Немедленно сменить этого остолопа и отправить в карцер! Я сам потом поговорю с ним и научу вежливости!

Подхватив Генриха под руку, Миллер повёл его на второй этаж, извиняясь на ходу.

— Отец не напрасно намекнул мне во время нашей дорожной встречи, что он немного поспешил, выразив вам благодарность, — холодно прервал его Генрих, — Если уж в службе СС солдаты начинают забывать о своих обязанностях…

— Барон, ещё раз простите, уверяю вас — это единичный случай! Неужели нашу дружбу, такую искреннюю и проверенную, может испортить один идиот, которого я проучу… — Миллер сжал кулаки, и Генрих понял, что действительно нагнал на него страху.

— Ну, ладно, будем считать инцидент исчерпанным! — снисходительно бросил Генрих.

Они вошли в комнату, служившую Миллеру приёмной. Здесь, кроме Кубиса и гестаповца-фельдфебеля, находился ещё какой-то человек в штатском. По тому, как он свободно держался, Генрих понял, что это не арестованный. Быстрый, пытливый взгляд тотчас же отметил характернейшие особенности лица. Особенно брови — необычайно широкие и густые, они так низко нависали над глазницами, что глаз почти не было видно.

— Проводите его через двор в боковую калитку! — приказал Кубис фельдфебелю и бросился навстречу Генриху.

— Барон, рад вас приветствовать в нашем храме справедливости и возмездия! — воскликнул он своим обычным шутовским тоном.

— Вы обещали молиться обо мне денно и нощно, но, надеюсь, не в этом храме?

— Нет, в этом храме мы служим другие мессы! — цинично рассмеялся Кубис. — И я скорее выступаю в роли демона-искусителя… Но, шутки шутками, а сердце моё замирает от беспокойства. Вы принесли?

— Как и обещал — одну ампулу.

— Грациа, синьоре! — картинно поклонившись, Кубис вышел, а Генрих направился в кабинет Миллера.

— Знаете, Ганс, я вчера долго думал о приказе генерал-фельдмаршала Кессельринга, с которым ознакомился. Боюсь, что работы у вас теперь прибавится, — начал Генрих, опустившись в кресло напротив Миллера.

— Приказ немного развяжет мне руки — отпадает необходимость церемониться с этими животными, именуемыми местным населением. Я уверен, что каждый из них, если не партизан, так помогает партизанам. Вы можете себе представить, на следующий день после нашего приезда сюда обстреляли мою машину и убили шофёра!

— И какие меры вы приняли?

— Для большой операции у нас ещё маловато сил. Но скоро они будут и мы с вами, Генрих, устроим отличную охоту на этих макаронников. А пока главное внимание я сосредоточил на вербовке агентуры среди местного населения.

«Очевидно, густобровый и есть один из „агентов“», — подумал Генрих.

— Но я просил вас зайти ко мне по совершенно другому делу. Вам ничего не говорил генерал?

— Нет.

— Так я и знал! А обещал мне подумать и посоветоваться с вами. Ему, конечно, безразлично, что я не сплю ночами из-за хлопот, свалившихся на меня!

— И вы хотите использовать меня в качестве снотворного?

— Не смейтесь, Генрих, мне, право, не до шуток. Дело в том, что я, ссылаясь на наши с вами разговоры, поставил перед генералом вопрос о вашем переходе к нам. Мне совершенно необходима ваша помощь!

— Начали разговор с генералом, не спросив меня?

— Я не мог ждать, на меня, кроме обычных моих обязанностей, взвалили ещё одну, и, может быть, самую трудную: внешнюю охрану какого-то очень важного объекта, о котором я абсолютно ничего не знаю.

У Миллера был такой озабоченный вид, что Генрих невольно улыбнулся.

— Уверяю, мне не до смеха. Меня совершенно официально предупреждали, что за объект я отвечаю головой, хотя моя служба несёт лишь внешнюю охрану. Внутренняя охрана положена на особую команду какого-то майора Штенгеля.

— Я не понимаю, чем же я вам могу помочь? Узнать, что это за объект?

— Я хотел поручить охрану завода вам.

Генрих задумался. На переход в службу СС он от «антиквара» распоряжений не получал и принять предложение Миллера не мог. А речь идёт, вероятно, о чём-то крайне важном, если от самого Миллера скрывают, что он должен охранять.

— Так что вы скажете в ответ на моё предложение?

— У меня привычка: прежде чем что-либо решить, хорошенько все взвесить.

— Но ведь о вашем переходе мы говорили давно, и у вас было достаточно времени все обдумать.

— Тогда разговор был общим, а сейчас у вас совершенно конкретное предложение. Прежде чем принять его, мне необходимо хотя бы бегло ознакомиться с моими будущими обязанностями, поглядеть объект.

— Лишь внешне… — напомнил Миллер.

— Конечно, с тем, что вы можете показать. Я взвешу все за и против и только после этого дам ответ. Ведь мне тоже не хочется рисковать головой.

— Тогда давайте сегодня же осмотрим этот проклятый объект.

— Он далеко?

— Километрах в трех от городка.

Объект, так беспокоивший начальника службы СС, был расположен в долине, возле плотины, почти рядом с Кастель ла Фонте. Но к нему вела очень извилистая дорога, и это создавало впечатление дальности расстояния. Ехать пришлось действительно километра три.

Узенькая асфальтированная дорога змеёй извивалась среди скал, ныряла в пропасти, вновь карабкалась вверх и вдруг, неожиданно сделав полукруг, обрывалась у больших стальных ворот, словно врезанных в высокую каменную стену. По обе стороны ворот высились два огромных бетонированных бункера.

Ещё из своего кабинета Миллер позвонил какому-то «племяннику» и сообщил, что он выезжает в сопровождении обер-лейтенанта фон Гольдринга на машине номер такой-то. Как только машина подъехала, из бункера вышел офицер. Тщательно проверив документы Миллера и Генриха, он снова вернулся в бункер. Ворота автоматически открылись и так же автоматически закрылись, когда машина проехала.

— Ну, вот вам и весь объект, чтоб он провалился! — выругался Миллер, указывая на вторую стену, высившуюся метрах в тридцати от первой. Обе они широким коридором огибали котловину. Возле первой стены, с её внутренней стороны, были на равном расстоянии расположены бункеры, оттуда солдаты наблюдали за местностью. В другой стене, скрывающей самый объект, бойницы ощерились дулами пулемётов. Вдоль стены была протянута колючая проволока, за ней расхаживали солдаты-эсэсовцы.

— Вот это внешнее кольцо и есть наш участок, — пояснил Миллер. — Он кончается колючей проволокой. Дальше уже резиденция Штенгеля и его команды. Как видите, ничего сложного. Работы у вас будет немного.

— То-то вы так стараетесь избавиться от неё, — улыбнулся Генрих. — Ну что ж, давайте объедем наш участок, чтобы хоть иметь представление о его протяжённости.

Миллер медленно поехал вдоль внутренней стены. Генрих молча её осматривал. В стене была маленькая дверь, в неё, очевидно, проходила охрана, с северной и южной стороны были такие же ворота, как те, в которые въехала машина.

— Что вы решили, Генрих? — спросил Миллер, когда они возвращались в Кастель ла Фонте.

— Я обещал подумать. Дело слишком серьёзно, чтобы решать его вот так, с ходу. Если майору службы СС, да ещё вдобавок Миллеру, принимавшему участие в путче, не говорят, что за объект он должен охранять, то уверяю вас: речь идёт о чём-то более сложном, нежели завод газированных вод, даже с фруктовыми сиропами. Браться за такую охрану — это действительно рисковать головой.

Миллер вздохнул и больше не настаивал на немедленном ответе. Он молчал до самого городка.

— А что, если поручить это дело Кубису? — Миллер вопросительно взглянул на Генриха.

— Давайте обмозгуем все на свежую голову, уверяю вас, тогда мы придём к самому правильному решению.

Машина остановилась у штаба. Генрих вышел, пообещав Миллеру завтра зайти к нему.

— А тебе письмо, — сообщил Лютц, как только Генрих пошёл в его кабинет.

Генрих взглянул на штемпеля. Их было несколько, но первым стоял швейцарский.

«Успею прочитать потом», — решил Генрих, небрежно сунув письмо Лоры в карман.

Откровенные разговоры

Генрих не дал согласия Миллеру ни на второй, ни на третий день. Видя, что тот нервничает, он придумывал множество причин, якобы мешающих принять окончательное решение. Генрих нервничал. Предложение Миллера могло вплотную приблизить его к очень важному объекту, но помешало бы выполнять другие задания. А каковы они будут — трудно предугадать. «Антиквар» не подавал о себе весточки.

На четвёртый день, как всегда, Генрих вышел пораньше, чтобы пешком пройтись до городка. Эти утренние прогулки — его единственный отдых, поскольку работа в штабе отнимала весь день с утра до вечера.

Каждый день, выходя из замка, Генрих лелеял надежду, что встретит по дороге того, кого ждал с таким нетерпением, или хотя бы посланца от него. Но напрасно он всматривался в лица встречных. Вот и сегодня — скоро Кастель ла Фонте, а на дороге ни души. Лишь впереди маячит фигура чернорубашечника.

Раздражённый, что надежды вновь рухнули, Генрих ускоряет шаг. Вот он приблизился к идущему впереди. Странно! Что-то очень знакомое в этих немного сутулых плечах, в посадке головы. Неужели?..

Боясь поверить своей догадке, Генрих начинает насвистывать музыкальную фразу из полонеза Шопена. Это условный знак, если надо привлечь к себе внимание. Чернорубашечник идёт все медленнее, сейчас они поравняются… Так и есть! — «антиквар».

Хотя они знают друг друга в лицо, но пароль звучит для них как приветствие на родном языке. Теперь обер-лейтенант немецкой армии и офицер-чернорубашечник идут рядом.

— У нас очень мало времени, слушайте внимательно и не перебивайте, — говорит Генриху его спутник. — По нашим сведениям, где-то в этом районе расположен завод, изготовляющий радиоаппаратуру для самолётов-снарядов. Это и есть новое оружие, о котором так много говорят и пишут в газетах. Ваше задание — разузнать, где завод, и любыми способами добыть чертежи или, как минимум, данные о системе управления и длину радиоволн. Ничего другого мы вам сейчас поручать не будем, учитывая исключительную трудность задания и его значение. Единственное, что вам надо сделать, это обезопасить себя от пули гарибальдийцев. Действуйте по своему разумению, только значительно осторожнее, чем вы это делали в Сен-Реми.

— Мне предложено перейти на службу в СС и взять на себя охрану объекта, настолько засекреченного, что даже начальник службы СС не знает, что там изготовляют. Впрочем, я буду нести службу лишь по внешней охране, внутренняя поручена специальной команде эсэсовцев.

Спутник Генриха задумался.

— На предложение не соглашайтесь. Дело в том, что на севере Италии есть ещё один завод, изготовляющий детали для летающих снарядов. Но он для нас менее важен, чем тот, о котором я вам сказал. Согласившись на предложение, вы можете связать себя по рукам и ногам. А где находится объект, охрану которого вам предлагают?

Генрих рассказал всё, что знал.

— Трудно решить, тот ли это объект, который нас интересует, или не тот. Предложение отклоните и помните — за всё время у вас не было такого важного задания, как это. А теперь нам пора расстаться. Связь та же. До свиданья. Желаю успеха!

Откозыряв, офицер-чернорубашечник свернул в первый же переулок. Генрих пошёл медленнее, обдумывая новое задание. С чего начать?

То, что в Северной Италии имеются два аналогичных завода, значительно осложняло дело. Сделав ошибку вначале, можно зря потратить много времени на завязывание знакомств, на поиски источника информации. А потом узнать, что завод изготовляет совсем не радиоаппаратуру, а какие-то другие детали. Нет, такой расточительности допускать нельзя. Надо точно узнать, что изготовляет завод, а потом действовать. Но как это сделать? Миллер, возможно, кое-что знает, он явно хитрит. А может, не хитрит, а хочет избавиться от ответственности? Зачем ему рисковать своей головой, если можно подставить чужую? Это совершенно в характере Миллера. А впрочем, не надо предугадывать, пока в руках не будут все факты, которые помогут сделать правильные выводы. А пока у него есть только один бесспорный и проверенный факт: вблизи Кастель ла Фонте расположен засекреченный завод. Очень мало. Лишь отправная точка, от которой можно оттолкнуться.

Теперь надо выяснить, почему Миллер так жаждет избавиться от охраны этого завода. Обязательно познакомиться со Штенгелем. Это два звена одной цепочки. Днём, улучив свободную минуту, Генрих зашёл к Миллеру.

— А я только что вам звонил, — вместо приветствия проговорил начальник службы СС.

— Очевидно, у меня неплохая интуиция, я собрался к нам неожиданно для себя самого. Есть что-либо новое?

— К сожалению, да.

— Почему — к сожалению? Вместо ответа Миллер протянул листок бумаги.

Это был секретный документ от непосредственного начальства Миллера из штаба корпуса, в котором в категорической форме запрещалось передоверять охрану объекта кому бы то ни было и подчёркивалось, что охрана упомянутого завода крайне важна и возлагается лично на самого Миллера.

— Напрасно вы написали в штаб, ведь я ещё не дал своего согласия, а теперь мне очень неловко, выходит я добивался этой должности и получил отказ.

— Слово офицера! Я не называл ни вашей фамилии, ни фамилии Кубиса. А просто ссылался на чрезмерную перегрузку другими делами и просил разрешить этот вопрос принципиально.

— Не понимаю, зачем ответственность за охрану объекта нужно делить между двумя людьми? Пусть за все отвечает этот майор Штенгель, которого я, кстати сказать, ни разу не видел.

— Представьте себе, и я тоже! Как-то позвонил ему, предложив повидаться и установить контакт, но он, сославшись на нездоровье, отказался встретиться в ближайшие дни. Пообещал позвонить сам, но не звонил…

— Это просто невежливо.

— Единственный человек, который его видел, — это Эверс. Нет, лгу! Мне говорили, что он несколько раз приезжал к главному врачу по каким-то делам.

— К этому полуитальянцу, полунемцу? Матини, кажется? Не помню, кто мне о нём говорил, но охарактеризовал его как очень интересного человека и прекрасного хирурга. Это верно?

— Хирург он действительно отличный, а вот что касается других качеств… Если человек сторонится нас, работников гестапо, так у нас есть все основания им заинтересоваться. Я непременно установлю за ним наблюдение. Кстати, когда вы познакомитесь с этим Матини, не откажите мне в большой услуге дать подробную и объективную характеристику этого типа.

— Боюсь, что это будет не скоро, я пока не прибегаю к услугам врачей. Разве подстрелят партизаны? Что это мы так долго разговариваем об этом Матини?

— Верно, как будто нет у меня других хлопот! Один этот завод…

— Теперь, когда вопрос об его охране окончательно решён и у вас нет причин скрывать, скажите мне, Ганс, почему вам так хотелось избавиться от ответственности за этот объект?

— Понимаете в чём дело: поручая мне внешнюю охрану, меня предупредили, что я должен принять все меры к её усилению, — дело в том, что перед нашим приездом сюда, на заводе была найдена коммунистическая листовка. Охрана, как видите, такая, что и мышь в щёлочку не проскользнёт. Но кто пронёс листовку? Какой вывод может сделать человек, логически мыслящий? А такой, как сделал я: если что-либо попало на завод, то тем же самым путём можно что-то передать и с завода! И это «что-то» может оказаться именно той тайной, которую так строго охраняют. И отвечать за это придётся Миллеру.

— И вы, мой близкий друг, решили подложить мне такую свинью, уговорить взяться за охрану завода?

— Не забывайте, Генрих, что этот объект находится под личным наблюдением генерал-майора Бертгольда. С вас бы не спросили так строго, как с меня.

— Откуда вы знаете, что он под наблюдением отца?

— Рапорт об усилении внешней охраны должен быть подан в два адреса — корпусному начальству и в отдел, которым руководит Бертгольд.

— Отец бы и к вам был снисходителен. Ведь вы оказали ему услугу.

— Он вам сказал? — Миллер как-то странно взглянул на Генриха.

— Я узнал от Лорхен. Именно сегодня я получил письмо, в котором есть строчки, касающиеся непосредственно вас. — Генрих вынул письмо, нашёл нужное место и равнодушным голосом прочёл: — «Передай герру Миллеру привет».

Миллер довольно улыбнулся.

— Вы догадываетесь, почему вам передаёт привет моя будущая жена?

— Ну, конечно. А вы?

— Было бы странно, если б Лора имела тайны от жениха, — уверенно ответил Генрих.

— О, как я рад, что вы так это восприняли… А согласитесь, чистая работа! Ведь, кроме меня и шофёра — его пришлось отправить на Восточный фронт, — никто до сих пор даже не догадывается. Кроме Бертгольда, конечно.

Генрих почувствовал, как внутри у него всё похолодело.

— Вы мастер на такие дела, хотя я и не пойму, как вам удалось все организовать?

— С того времени как генерал-майор прислал мне письмо и предложил убрать мадемуазель Монику, не арестовывая её, я не спускал с неё глаз. Мадемуазель часто ездила на велосипеде!

— И что же? — едва сдерживаясь, спросил Генрих.

— Я даже не ожидал, что все произойдёт так просто и легко. В тот день, когда вы уехали в Париж, мадемуазель тоже собралась куда-то — к велосипеду была привязана большая сумка с её вещами. Как только мне доложили, что она отъехала от гостиницы, я мигом бросился следом за ней… у меня всегда для таких дел стоит наготове грузовик во дворе. Теперь, когда всё прошло и вы можете благоразумно взглянуть на вещи, согласитесь — я спас вас от серьёзной опасности. Если б арестовали эту партизанку, тень непременно легла бы и на ваше имя.

Генрих молчал, стиснув зубы, не в силах вздохнуть.

Вот оно, страшное испытание! Настоящее испытание его воли, силы! Хоть бы вошёл кто-нибудь и отвлёк внимание Миллера. Только миг передышки, чтобы овладеть собой. Словно в ответ на его немую мольбу, зазвонил телефон, Миллер взял трубку.

— «Монах» слушает! Да, он здесь, сейчас позову.

Генрих схватил протянутую трубку и не сразу понял, о каком дяде идёт речь, почему к нему обращается какой-то жених, почему он называет его юношей. Но знакомый голос Лютца вернул его к действительности.

— Говоришь, немедленно вызывает «дядя»? Сейчас буду… Нет, нет, без задержки… уже иду!

Бросив трубку, Генрих быстро пошёл к двери, но, пересилив себя, на секунду остановился у порога.

— Простите, забыл попрощаться, срочно вызывает Эверс.

Как только исчезла необходимость выдерживать пристальный взгляд Миллера, последние силы покинули Генриха. Пришлось присесть на скамейку в сквере, подождать, пока перестанут дрожать ноги и немного прояснится голова. «Монику убил Миллер! По приказу Бертгольда!..» Лишь выкурив сигарету и выпив стакан воды в киоске, Генрих смог идти.

— Герр обер-лейтенант, что с вами? На вас лица нет! — удивился Эверс, увидав своего офицера по особым поручениям.

— Ты заболел, Генрих? — взволновался и Лютц, находившийся в кабинете генерала.

— Да, я чувствую себя очень скверно, — признался Генрих.

— Тогда никаких разговоров о делах! Поезжайте домой и ложитесь в кровать. А вы, герр Лютц, немедленно позаботьтесь о враче, — приказал генерал.

Лютц из своего кабинета позвонил Курту и вызвал машину. Потом начал звонить в госпиталь.

— Я попрошу, чтобы приехал сам Матини. Он охотно согласится, ибо знает тебя с моих слов и хочет познакомиться.

Генрих не ответил.

— Да что с тобою? — Лютц подошёл к Гольдрингу и заглянул ему в лицо. — У тебя слезы на глазах!

Словно проснувшись, Генрих вздрогнул.

— Карл, ты знаешь, кто убил Монику? Миллер! Не случайно наскочил, а нарочно. Держал для этого специальную машину… она всегда была наготове!

— Боже мой! Неужели это правда?

— Он сам мне только что признался. Даже хвастался своей изобретательностью.

Лютц застонал.

— Это… это не укладывается в сознании. Говоришь, специально держал машину? Как же ты не пристрелил его на месте, словно собаку? Боже, что я говорю! Чтоб и ты погиб из-за этого мерзавца! Послушай, дай мне слово, что ты ничего не сделаешь, не посоветовавшись со мной! Я требую, прошу! Ты мне это обещаешь… Я вечером приеду к тебе, и мы обо всём поговорим. Но умоляю, не делай ничего сгоряча. Ты мне обещаешь?

— Обещаю!

Через четверть часа Генрих был в замке. Удивлённая его ранним возвращением, Мария-Луиза прислала горничную с запиской. Графиня тревожилась, не заболел ли барон, упрекала, что он скрывается от неё, жаловалась на современных рыцарей, которые забывают о своих обязанностях по отношению к дамам, — она, например, умирает с тоски, и никто ей не протянет руку помощи.

Генрих сердито скомкал записку и попросил передать на словах, что он собирается поблагодарить графиню за внимание и просит свидания.

Приблизительно через час приехал Матини. Генрих почему-то представлял себе главного врача если не старым, то во всяком случае в летах. А перед ним стоял человек лет тридцати пяти, очень стройный, элегантный, больше похожий на артиста, чем на врача. Выразительное, нервное лицо Матини говорило о натуре впечатлительной, но одновременно и сдержанной. Такие лица бывают у людей, привыкших владеть своими чувствами. Большие карие глаза сверились умом и печальной иронией.

— В такие годы болеть — преступление, барон! Это неуважение к природе, которая на протяжении долгих тысячелетий отделывала своё лучшее творение — человека! — сказал он, здороваясь и внимательно всматриваясь в лицо своего пациента.

— Я не провинился перед матерью-природой, синьор Матини, — улыбнулся Генрих, — и, признаться, чувствую себя совершенно здоровым. Простите, что причинил вам лишние хлопоты, но мне очень хотелось познакомиться с вами! А теперь наказывайте или милуйте!

— Я предпочитаю помиловать! Знаете, у русских есть отличный писатель, Чехов; в одном из своих писем к брату он написал фразу, ставшую девизом моей жизни: «Лучше быть жертвой, чем палачом!»

— Вы знакомы с русской литературой? — удивился Генрих.

— Почему вас это так поразило? Я считаю её одной из самых значительных литератур мира. Скажу откровенно — даже самой значительной. Чтобы читать книги в оригиналах, я в своё время начал изучать русский язык. К сожалению, война прервала мои занятия, и теперь я начал забывать то, что знал.

— А если мы попробуем обновить ваши знания? — спросил Генрих по-русски.

Теперь Матини широко открыл глаза.

— Как! Вы знаете русский язык?

— Я провёл в России всю юность.

— О, вы так заинтриговали меня, барон, что я чуть не позабыл о своих врачебных обязанностях. Разденьтесь, пожалуйста, я вас осмотрю. И если найду, что разговор вам не вреден, мы ещё побеседуем, конечно, если вы не возражаете.

— Но ведь я совершенно здоров!

Матини взял Генриха за руку и нащупал пульс.

— Мне не нравится ваш вид. Ну, конечно, как я и думал, пульс учащённый.

— Я сегодня получил очень тяжёлое для меня известие. Естественная реакция организма…

— Об этом уж разрешите судить мне, естественная она или неестественная.

Как ни протестовал Гольдринг, а Матини его осмотрел и остался недоволен состоянием нервной системы.

— Вам нужен отдых. Прежде всего отдых!

— Вы знаете, что при нынешних условиях это совершенно невозможная вещь.

— Глупости! При всех условиях человек может выкроить часик для себя и только для себя. А у вас здесь отличные условия: роскошный парк, под боком речка. Кстати, вы не рыболов? Здесь водятся чудесные форели! Ловля рыбы это тоже своего рода спорт, захватывающий человека. А если прибавить к этому, что рыбак всё время проводит на свежем воздухе, много движется — это уже создаёт целый комплекс, я бы сказал, лечебного характера. У меня есть один пациент, майор Штенгель, он почти каждое утро поднимается на рассвете и час, а то и два бегает по берегу реки, удит форель.

— Вы меня заинтересовали, синьор Матини. Я вырос у речки, и ловля рыбы моя давняя страсть. Но нужно знать места. Форель, я слышал, любит быстрину.

— Ну, это проще простого. Пойдёмте в парк, и я покажу вам, где всегда рыбачит Штенгель.

Генрих и Матини вышли в парк. Отсюда действительно хорошо был виден большой участок реки и ущелье, возле которого пенилась вода.

— Там просто сумасшедшее течение, и майору Штенгелю больше всего нравится именно это место.

Новые знакомые сели на выдолбленную в скале небольшую скамеечку и залюбовались пейзажем. Щедро залитая солнечным светом долина словно отдыхала среди гор. Издали казалось, что городок погрузился в дрёму. Как-то не верилось, что сейчас по его улицам шагают вооружённые люди, в одном из этих мирных домов рождаются страшные планы и не тихим покоем дышит все вокруг, а угрозой. Вероятно, эта мысль одновременно промелькнула и у Генриха и у Матини. Они взглянули друг на друга и печально улыбнулись.

— Какой прекрасной могла быть жизнь! — задумчиво произнёс доктор.

— Какой прекрасной она будет, когда кончится война! — поправил его Генрих.

— А вы верите, что такой золотой век когда-нибудь наступит для человечества? — спросил Матини.

— Твёрдо в этом убеждён!

Ещё час просидели Генрих и Матини на скамейке, так как оба невольно увлеклись спором о роли человека в дальнейших судьбах мира. Матини придерживался мнения, что лишь личное совершенствование приведёт человечество к спасению. Генрих доказывал необходимость социальных изменений и активного вмешательства в окружающую жизнь. Несмотря на различие взглядов, они нашли общий язык, ибо события сегодняшнего дня оценивали одинаково.

— Жаль, что мы не познакомились с вами раньше, — сказал Матини, прощаясь. — Такие споры — отличная гимнастика для мозга, а то здесь начинаешь обрастать мохом.

— Я тоже жалею, что так получилось, — надо было не ждать случая, а просто позвонить вам. Единственное моё оправдание: я думал, что встречусь с вами у графа Рамони.

— Без крайней необходимости я в этом логове не бываю!

— Логове?

— Так, кажется, по-русски называется место, где живут волки?

— Вы не очень высокого мнения о графе и его племяннице. Это чем-то вызвано?

— Графа ненавидит все местное население и, конечно, не без причин: глас народа — глас божий. Что касается графини, то я не люблю распущенных женщин, особенно претендующих на то, чтобы их развлекали. А графиня прямо охотится на офицеров, даже на тех, кого считает вторым сортом, поскольку они не имеют титулов. Порядочность человека здесь определяется знатностью рода. Майор Штенгель, например, порядочный, он, как и вы, барон. Лютца графиня за глаза называет классным наставником, генерала Эверса — солдафоном, меня, я уверен, костоправом. Но дело не только в этом. Мне противно бывать здесь ещё и потому, что я уверен: граф — вдохновитель движения чернорубашечников в Северной Италии, хотя он это и скрывает.

Курт отвёз Матини в Кастель ла Фонте и вернулся оттуда с удочками и другим рыболовным снаряжением; все это по поручению обер-лейтенанта он купил в местных магазинах.

Вечером пришёл Лютц. Ещё раз выслушав рассказ Генриха о разговоре с Миллером, он долго ходил по комнате из угла в угол. Потом сел рядом с Генрихом на диван и, обхватив его рукой за плечи, повернул лицом к себе.

— Послушай, Генрих, прежде чем начать разговор о том, как поступить с Миллером, я хотел бы спросить тебя: кто я для тебя, друг или обычный знакомый?

— Если во всей немецкой армии и найдётся человек, с которым мне всегда приятно беседовать, так это гауптман Карл Лютц, в дружбе которого я не сомневаюсь.

— Тогда на правах друга я хочу возобновить тот разговор, который мы с тобой не раз начинали, но так и не закончили…

— Я тебя внимательно выслушаю и, если смогу, отвечу.

— Видишь ли, меня по временам поражает твоё поведение. Ты воспитанный, культурный и, мне кажется, гуманный человек. Ну на кой чёрт ты дружишь с Миллером и Кубисом? Зачем тебе нужно было в Сен-Реми рыскать по горам в погоне за несчастным французом, который спасал свою жизнь? Зачем ты, полюбив такую девушку, как Моника, обручился с дочерью Бертгольда? Пойми, я спрашиваю не из простого любопытства, меня это мучит, временами просто угнетает.

Как бы дорого заплатил Генрих за право на простую человеческую откровенность. Он верил Лютцу, уважал его за доброе сердце, был уверен в его дружбе. И при всём этом не мог даже намекнуть на то, что руководило всеми его поступками.

— Карл, ты задал мне столько вопросов, что я даже растерялся. И вот, когда ты собрал все вместе, я сам себе удивляюсь. Очевидно, во мне есть авантюристическая жилка, она-то и заставляет меня играть с огнём. Но, даю тебе слово, хочешь, поклянусь — ничего бесчестного я не сделал и надеюсь, никогда не сделаю. Если ты мне веришь, то принимай меня таким, каков я есть. Могу прибавить, что мне было бы очень больно потерять твою дружбу.

— Но как же ты мыслишь свои отношения с Лорой Бертгольд?

— Клянусь тебе, моей женой она никогда не будет! Конечно, вышло глупо: Бертгольд просто подцепил меня на крючок. Встретив Монику, я сгоряча хотел сопротивляться, но потом решил до конца войны оставить все, как есть. Бертгольд человек мстительный, и он бы отомстил мне. Но, повторяю, моей женой Лора никогда не будет!

— Конечно, до конца войны лучше оставить все, как есть. Тут ты прав. С моего сердца упал один камень, лежавший на нём. Но остался самый тяжёлый: что ты думаешь делать с Миллером? Предупреждаю, если ты не убьёшь его, это сделаю я! И не только за Монику, а и за ту беременную женщину, которую он расстрелял, и за всю невинную кровь, которую он пролил! Одно время я хотел пустить себе пулю в лоб, потом решил использовать её лучше.

— Лютц, неужели ты думаешь, что я прощу ему смерть Моники?

— Тогда сделаем это вместе!

Новые друзья, новые враги

— Гершафтен! — обратился Эверс к присутствующим, когда Лютц доложил ему, что все вызванные на совещание в сборе. — Вчера вечером я прибыл из штаба командования нашей группы и приказал собрать вас, чтобы ознакомить с обстановкой, сложившейся в Северной Италии. Само собой понятно: то, что вы услышите от меня, должно остаться тайной для солдат. Их обязанность выполнять ваши приказы, а не вмешиваться в великие дела. А дела таковы, что заставили меня собрать вас. Вы знаете, что с того времени, как войска фельдмаршала Роммеля покинули африканский материк, англо-американцы стали активны. Они захватили остров Пантеллерию, между Африкой и Сицилией. Уже тогда наше командование было удивлено поведением итальянских войск. Пантеллерия — крепость, построенная по всем правилам современной фортификационной науки. Она могла выдержать длительную осаду. Однако итальянский гарнизон сдался после первой же бомбардировки, хотя укрепления не были повреждены, а у гарнизона было всего двое раненых.

Ропот возмущения пробежал по залу.

— Через месяц после этого англо-американцы атаковали остров Сицилию. И в то время как наши небольшие силы, находившиеся там, вели ожесточённые бои с седьмой американской и восьмой английской армиями, итальянские войска поспешно отступили, вынудив и нас оставить остров, ибо соотношение сил после их отступления резко изменилось в пользу противника.

— И всё же, — продолжал Эверс, — не было никаких оснований думать, что англо-американские войска ворвутся в Северную Италию через Мессинский пролив.

Неожиданное известие взволновало присутствующих. Генерал сделал небольшую паузу и продолжал:

— В районе Таранто-Бриндизи, в провинции Апулия, противник высадил большой воздушный десант. В этом районе наших войск не было, а итальянские гарнизоны, дезорганизованные приказом Бадольо о капитуляции, не оказали ни малейшего сопротивления и сложили оружие. Восьмая английская армия через Мессинский пролив вторглась в Калабрию, а пятая американская армия высадилась в бухте Салерно. Сейчас обе армии — английская и американская — соединились и отрезали юг Италии. Их упорное желание продвинуться на север сдерживают шесть наших дивизий. На ту часть итальянской армии, которая не подчинилась или не успела подчиниться приказу Бадольо, надежды нет. Итак, вся тяжесть войны на территории Италии ложится на наши плечи. Фюрер приказал во что бы то ни стало задержать продвижение англо-американских войск и не пропускать их на север дальше укреплённой линии в бассейне рек Гарильяно — Сангро, пересекающей территорию Италии в ста двадцати километрах южнее Рима.

Генерал подошёл к карте и показал укреплённую линию.

— Наших войск в Италии немного, да и использовать их полностью на фронтах мы не можем, часть людей надо держать в резерве на случай, если англо-американцы попробуют высадить десант на Атлантическом побережье. А, по данным нашей разведки, именно там они готовят крупную операцию. Сейчас в Англию стягиваются войска и много техники. В августе в Квебеке состоялось совещание руководителей правительств Англии и Америки, на котором решено провести высадку на севере Франции. Эта операция получила название «Оверлорд». Уже назначен главнокомандующий — американский генерал Эйзенхауэр. Для осуществления операции решено использовать дивизии, бывшие в Африке. Теперь они начали войну на территории Италии. Для нас это удобно тем, что, начав войну в Италии, англо-американцы не смогут в скором времени открыть фронт во Франции. Без африканских армий, связанных операциями здесь, у союзников не хватит сил для осуществления операции «Оверлорд».

— Англо-американцы используют благоприятную для них обстановку: ведь наши основные силы прикованы к Восточному фронту, там сейчас идут ожесточённые бои. Как известно, наше наступление в районе так называемой Орловско-Курской дуги, к сожалению, не имело успеха. Наше верховное командование решило пойти на дальнейшее сокращение Восточного фронта, чтобы накопить резервы для будущего сокрушительного удара, рассчитанного на окончательный разгром врага. Согласно приказу командования наши войска отошли на правый берег Днепра, создали там мощный оборонительный рубеж и готовятся к большому наступлению весной будущего года. Преодолеть такую естественную водную преграду, как Днепр, и выбить наши войска, из надднепровских укреплений большевики не смогут. Воспользовавшись тем, что наша авиация прикована к Восточному фронту, англо-американские варвары начали жесточайшую бомбардировку территории фатерланда с воздуха. Противник надеется ошеломить нас, но он не учёл, что его злодеяния ожесточат наших солдат, укрепят их волю к борьбе и победе. А победа придёт — фюрер заявил, что Германия сейчас куёт новое грозное оружие, с помощью которого мы в пух и прах разобьём всех наших врагов. В связи с этим на нас с вами тоже возложено ответственное задание: мы должны немедленно осуществить одну операцию, осуществить быстро, решительно. Командующий нашими войсками генерал-фельдмаршал Кессельринг приказал нам в трехдневный срок обезоружить всю итальянскую армию. Позже мы создадим отряды добровольцев из желающих служить нам, а остальные, неустойчивые элементы, будут в качестве пленных отправлены в лагеря и на наши заводы. Каждая дивизия проводит операцию в вверенном ей районе. Нам отведён этот, — Эверс показал на карте. — Все итальянские гарнизоны, расположенные в нём, должны быть обезоружены и взяты под стражу.

Эверс опустился в кресло и, уже сидя, закончил:

— Вот и все. Теперь, гершафтен, расходитесь и спокойно выполняйте ваши обязанности. Прошу остаться командиров полков и начальников штабов, оберста Кунста и вас Лютц.

Генрих ушёл с совещания в радостном возбуждении. Было похоже, что корабль пылает со всех сторон. Интересно, как воспримет известие о капитуляции Матини? Ведь события, разворачивающиеся в Италии, касаются и его. Надо зайти в госпиталь…

Но в госпитале Гольдрингу сказали, что главврач с полчаса назад куда-то выехал.

Надеясь застать Матини у себя дома, Генрих поспешил в замок. На такой визит доктора он мог рассчитывать; между ним и Матини за последний месяц установились по-настоящему дружеские отношения. Его новый приятель часто приходил без предупреждения, иногда просто для того, чтобы выспаться: главврач жил при госпитале, и его часто будили по ночам.

Простота и искренность поведения Матини очень нравились Генриху. С доктором не надо было соблюдать правил этикета, если хотелось отдохнуть и помолчать. Иногда, они целые вечера просиживали молча — один на диване, с книгой в руках, другой — возле письменного стола — просматривая газеты или тоже читая книгу. А бывало, что, увлечённые разговором или спором, они вспоминали о сне, когда за окнами начинало сереть.

В те вечера, когда к ним присоединялся Лютц, споры становились особенно острыми — все трое одинаково ненавидели войну, но совершенно по-разному представляли причины, её породившие, и будущее человечества.

Честный, но инертный Лютц болезненно переживал события, но воспринимал их с покорностью обречённого. Он не верил в возможность какой-либо борьбы со злом, порождённым, как он считал, самой природой людей. Более склонный к философским обобщениям, Матини учитывал влияние социальных сил на историческое развитие общества, но не надеялся на какие-либо существенные изменения в ближайшем будущем, ибо прогресс он понимал как очень медленное поступательное движение, медленную эволюцию. Генрих, не решаясь откровенно высказывать свои мысли, всё же старался доказать обоим ошибочность их взглядов.

Матини, как и думал Генрих, был у него — он лежал на диване и сладко спал.

— Мартин, слышишь, Мартин! — тихонько позвал Генрих. Ему и жаль было будить гостя и нетерпелось сообщить важную новость. — Поднимайся немедленно, а то оболью водой.

Матини вскочил на ноги и рассмеялся.

— Я слышал, как ты вошёл, но лень было даже глаза открыть, очень уж трудна была прошлая ночь.

— Я не стал бы будить тебя, но, понимаешь, такое исключительное событие, как капитуляция Италии…

— Что?

Генрих подробно изложил то, что рассказал Эверс на совещании. По мере того как он рассказывал, лицо Матини светлело, по нему расплывалась радостная улыбка.

— А теперь приготовься выслушать неприятное: на протяжении трех дней приказано обезоружить всю итальянскую армию, — закончил Генрих.

Матини побледнел.

— Ты думаешь, эти события могут коснуться тебя?

— Могут демобилизовать, правда, меня это не волнует, но приготовиться надо. Придётся идти.

— Возьми мою машину. Курт, отвези синьора Матини в госпиталь, — крикнул Генрих, приоткрыв дверь кабинета.

— Я буду очень признателен тебе, если ты разрешишь мне проехать ещё в одно место километров за пять от Кастель ла Фонте.

— Хоть за десять. Мне машина сегодня не нужна. Если скоро освободишься — приезжай сюда, только не буди, если я буду спать. Завтра, вероятно, предстоит хлопотливый денёк.

— Не думаю, чтобы я сегодня освободился рано!

Телефонный звонок разбудил Генриха на рассвете.

— Немедленно к «королю»! — послышался голос Лютца.

Вчера, по приказу штаба корпуса, были изменены все позывные офицеров штаба, и отныне генерал назывался «королём».

— В чём дело? — спросил Генрих Лютца, прибыв через четверть часа в штаб.

— Погоди! — почему-то шёпотом ответил тот и быстро пошёл в кабинет генерала.

Пробыл он там довольно долго. Из кабинета доносились телефонные звонки, громкие, сердитые восклицания генерала.

— Герр Гольдринг, — выглянув из-за двери, наконец, позвал Лютц.

В кабинете, кроме генерала и его адъютанта, был также начальник штаба оберст Кунст.

— Фон Гольдринг, берите двух автоматчиков и как можно быстрее поезжайте в Пармо, узнайте, как там у них дела. Оттуда заедете в Шатель-Дельфино. Прикажите немедленно наладить связь с дивизией.

— Простите, генерал, что именно я должен узнать?

— Как что! Разве вы ничего не знаете? — воскликнул Кунст.

— Я не успел проинформировать фон Гольдринга, — бросил Лютц.

Начальник штаба, как всегда отрубая одну фразу от другой, пояснил:

— Я буду краток: дело обстоит так — о разоружении стало известно итальянским войскам; некоторые из них восстали, часть бежала в горы, связь с полками прервана, есть сведения, что в некоторых местах между нашими частями и итальянцами идут бои. Понятно?

— Яволь! Разрешите выполнять?

— Не теряя ни минуты! Немедленно!

Прямо из штаба Генрих в сопровождении двух автоматчиков и Курта, сидевшего за рулём, помчался в Пармо. Через полчаса он уже прибыл в штаб полка.

— Передайте генералу, что все итальянские гарнизоны почти полностью обезоружены, за исключением двух рот, успевших уйти в горы. Боя не было — только небольшая перестрелка. Потерь с нашей стороны нет. Связь сегодня будет налажена, — сообщил командир полка оберст Функ.

Подъезжая к Шатель-Дельфино, Гольдринг услышал стрельбу и приказал остановить машину. Ясно доносились автоматные и пулемётные очереди.

— Ехать медленно! Автоматчикам приготовиться!

Когда подъехали к самому Шатель-Дельфино, из города выскочил мотоциклист. Генрих приказал ему остановиться.

— Что за стрельба?

— Окружённые в казармах итальянские солдаты открыли огонь по нашим.

Машина набрала скорость и въехала в городок. Стрельба не стихала. Немецкие солдаты ходили по улицам в полном вооружении, гражданского населения не было видно.

В штабе полка Генриху сообщили, что вчера вечером часть итальянских солдат — приблизительно два взвода — бежала. Не поверив слухам о разоружении, большинство солдат осталось в казармах. Но когда сегодня утром немцы окружили казармы, итальянцы открыли огонь. Сейчас к ним послан парламентёр для переговоров. Если переговоры не дадут желаемых результатов, придётся прибегнуть к более решительным мерам, чтобы к вечеру обезоружить всех.

Вернувшись в Кастель ла Фонте и доложив обо всём генералу, Генрих спросил Лютца, как проходит разоружение по другим районам.

— Более менее нормально. Но в горы к партизанам бежало больше батальона. А это уже сила, с которой нельзя не считаться.

— Особенно если учесть, что партизан и без этого немало, — прибавил Генрих.

Было воскресенье, но, учитывая напряжённую обстановку, Эверс приказал всем офицерам оставаться на местах. Это нарушало планы Гольдринга. Накануне он сговорился со своим новым знакомым, бароном Штенгелем, поехать к водопаду, где, как говорили, форели сами прыгают в руки, теперь поездку придётся отложить и порыбачить часик-другой на старом месте — вблизи графского парка.

Когда Генрих спустился к водовороту возле расселины, Штенгель уже был там.

— А-а, наконец, а я думал, что вы сегодня уже не придёте! — поздоровался он, не подавая руки и продолжая наматывать удочку. — Ну как, поедем?

— К сожалению, нет! Сегодня мы, по милости генерала, работаем, — шёпотом, как и полагается опытному рыбаку, который боится спугнуть рыбу, ответил Генрих.

— Из-за этих проклятых макаронников? До сих пор не разоружили?

— Они немного присмирели, но обстановка ещё тревожная. Ровно в десять я должен быть в штабе.

— Тогда не тратьте времени, я и так вас опередил. Посмотрите-ка, какие красавицы!

— О, мне всё равно за вами не угнаться!

Штенгель действительно был мастер по ловле форелей и очень этим гордился. Когда месяц назад Генрих впервые появился на берегу с удочками, майор встретил его не очень приветливо. Но молодой обер-лейтенант с таким искренним восхищением любовался мастерством майора, а сам был так беспомощен, что Штенгелю захотелось щегольнуть.

С превосходством опытного спортсмена он объяснял обер-лейтенанту, что форель очень осторожная рыба и не так легко попадает на удочку, что ловят её на мушку и только нахлёстом, притаившись за скалой или кустиком, иначе рыба увидит рыбака, а форель не только сильная, но, и очень хитрая рыба.

Генрих почтительно, с интересом выслушивал эти пояснения, просил разрешения поглядеть, как майор держит удочки, и вообще целиком полагался на его опыт и авторитет.

Через неделю Генрих одолел все премудрости лова и стал ещё более завзятым рыбаком, чем сам Штенгель.

Общая страсть сблизила майора и обер-лейтенанта. Тем более что разницу в чинах уравновешивало аристократическое происхождение обоих и родственные связи фон Гольдринга с таким влиятельным человеком, как Бертгольд.

Вначале все разговоры вертелись только вокруг рыбной ловли. Потом круг их расширился, хотя оба были осторожны в своих высказываниях и не очень откровенны. Узнав, что Штенгель долгое время работал в разведке, — он вступил в войска СС после бегства из Англии, где его чуть не раскрыли за год до войны, — Генрих начал особенно внимательно следить за каждым своим словом и жестом. Да и майор Штенгель обходил острые вопросы — многолетняя служба в разведке приучила его к сдержанности, а практика показывала, что официальная точка зрения всегда самая правильная, особенно, с людьми, близкими к власть имущим.

Несмотря на такую насторожённость, майор все лучше относился к Генриху. Он даже дважды на протяжении месяца побывал у него в гостях. Правда, при этом он избегал встреч с Марией-Луизой, не любил говорить о ней. К себе Штенгель Генриха не приглашал, ссылаясь на неуютную обстановку холостяцкой квартиры.

Сегодня Штенгель тоже начал жаловаться, что дома у него полный беспорядок; вот привезёт форель, а денщик даже не сможет как следует зажарить.

— Кстати, как с рецептом для маринада? — вдруг спросил Штенгель, вспомнив, что Генрих как-то похвастался, что ел в Сен-Реми чудесную маринованную форель, и пообещал достать рецепт, как он говорил, этого райского блюда.

— Я написал хозяйке гостиницы, которая меня ею угощала, но ответа ещё не получил. Да и боюсь, что рецепт мой вам не пригодится. Все равно ваш Вольф испортит и рыбу, и маринад.

— А я договорился с одним нашим инженером, у него дома умеют готовить рыбные блюда.

В кустах хрустнула веточка, послышались лёгкие шаги. Оба оглянулись и увидели, что к берегу идёт горничная из замка.

— Хорошего улова! — сказала она вместо приветствия. — Графиня приказала передать вам вот это, синьор.

Горничная протянула Штенгелю маленький конверт с гербом. Майор опустил его в карман, не читая.

— У вас большая выдержка, барон, — пошутил Гольдринг, когда горничная ушла, — получить письмо от такой женщины, как Мария-Луиза, и даже не прочитать его сразу… Ой, клюёт!.. Удочка! Удочка!

Майор, продолжая механически наматывать леску, на миг поднял глаза на Генриха, и в этот момент здоровенная форель дёрнула, потом рванулась и пошла на дно. Удилище выскользнуло из рук Штенгеля и поплыло по реке.

Кто хоть раз в жизни сидел с удочкой в руках, ожидая минуты, когда рыба клюнет, тот поймёт Штенгеля, который стремглав бросился в воду, не думая ни о чём, кроме форели, ускользающей от него.

Если бы Штенгель осторожно вошёл в воду, возможно, все окончилось бы благополучно. Но спеша спасти удочку, он прыгнул в речку и тотчас пошатнулся, поскользнувшись на обросшем мхом скользком валуне. Желая сохранить равновесие, майор попытался ухватиться за другой валун, торчащий из воды, но, промахнувшись, ударился головой о камень и упал. Быстрое течение подхватило его, перебросило через один валун, второй…

Генрих пробежал по берегу несколько шагов и, выбрав удобное место, бросился в воду наперерез телу, которое неслось на него, словно большая тяжёлая колода. Сам едва удержавшись на ногах, Генрих подхватил майора под мышки и, борясь с течением, поволок его к берегу.

Искусственное дыхание помогло. Штенгель начал дышать, но в сознание не приходил. Генрих хотел было идти в замок за помощью, но увидел бегущих вниз по тропинке горничную, а вслед за нею Курта. Девушка, поднявшись на верхнюю террасу парка, увидела, что произошло несчастье, и кликнув Курта, побежала к реке. Втроём они осторожно перенесли Штенгеля на нижнюю террасу парка, а оттуда на сделанных из одеял носилках — в комнату Генриха.

Майор не приходил в создание — не слышал, как его раздевали, укладывали в кровать, как осматривал его Матини, которого Генрих немедленно вызвал по телефону.

— Возможно сотрясение мозга! — констатировал врач и предупредил: — Малейшее движение может сейчас повредить майору, так что о перевозке пострадавшего в госпиталь не может быть и речи.

Позвонив Лютцу и рассказав о случившемся, Генрих попросил передать генералу, что он задержится возле больного, чтобы наладить соответствующий уход.

Штенгель пришёл в себя лишь часов в одиннадцать. Раскрыв глаза, он мутным взглядом обвёл комнату, ещё не понимая, где он и что с ним произошло, почему над его кроватью склонился Матини и Гольдринг. Но понемногу его взгляд начал проясняться, на лице промелькнула тень тревоги.

— Где мой мундир? — спросил он взволнованно и попробовал подняться.

— Лежите, лежите спокойно, — остановил его Матини.

— Мундир ваш сушится у камина, — успокоил его Генрих.

— А документы, документы где? — скороговоркой выпалил майор, ещё больше нервничая.

— Документы лежат рядом с вами, на столике. Не волнуйтесь, все цело, никто ничего не трогал.

— Положите мне под подушку, — едва ворочая языком от слабости, произнёс Штенгель и снова потерял сознание.

Генрих охотно выполнил просьбу майора. Документы его больше не интересовали. Ничего ценного среди них не было, если не считать невинной, на первый взгляд, бумажки — копии приказа, в котором майору Штенгелю выносилась благодарность за разработку новых мер по охране уже готовой продукции — радиоаппаратуры — во время вывоза её за пределы завода.

— Герр обер-лейтенант, а что делать с форелью, может быть, почистить и зажарить? — спросил Курт, когда Генрих вышел в другую комнату.

— Нет, выпусти обратно в речку, — вдруг весело рассмеялся Гольдринг. Заметив удивлённый взгляд Курта, он подмигнул ему и прибавил: — Возможно, эта форель и есть та заколдованная золотая рыбка из сказки, которая так верно послужила рыбаку, выпустившему её в море.

Генрих дипломат

«Милый друг! Вы спрашиваете, как и что я предпринял для поправки своего здоровья и нашёл ли здесь хороших врачей? Очень благодарен вам за внимание, которое я расцениваю как проявление искренней дружбы. К сожалению, не могу порадовать вас хорошей весточкой: чувствую себя плохо. А самое худшее — совершенно не имею сейчас времени подумать о себе, ведь…»

Генерал перестал писать, ещё раз прочитал написанное и с раздражением захлопнул бювар. Нет, он не может сегодня ответить Гундеру! И не только потому, что нечего сказать, а и потому, что он весь поглощён другими планами. Волнения и неприятности валились и валились на генерала со всех сторон!

Они обрушились на него, как лавина, двинувшаяся с гор. И как лавина рождается из одного крохотного комочка, который, покатившись вниз, по пути увлекает все новые и новые слои снега, так зародышем катастрофы стал для немецкой армии приказ о разоружении итальянцев. Вступив в действие, этот приказ тотчас же оброс массой неприятностей и осложнений. Началось с того, что не все части итальянской армии ему подчинились: одни остались на местах, но отказались сложить оружие, пришлось оцепить казармы и обезоружить солдат силой, другие просто бежали в горы, и так беглецов в районе расположения дивизии оказалось немало — около батальона.

Понимая всю опасность положения, генерал Эверс действовал решительно и оперативно разоружив итальянцев, он не выпустил их из казарм, а приказал охранять ещё более строго, пока не закончится вербовка добровольцев и не будут сформированы новые итальянские части, преданные общему делу. Казалось бы, мера разумная. Но и это привело к неожиданным осложнениям. Увидев пулемёты, дулами обращённые к казармам, где, словно арестованные, содержались итальянские солдаты и офицеры, местное население возмутилось и даже попробовало силой освободить своих соотечественников. Попытки эти правда, потерпели неудачу, но они могли повториться, а на помощь населению рано или поздно придут партизаны, и тогда…

Глотнув крепкого, уже остывшего чая, генерал Эверс поморщился и сильно нажал на кнопку электрического звонка.

— Горячего, крепкого, с лимоном! — приказал он денщику и, поднявшись с места, прошёлся по комнате.

Вот опять немеют ноги, и грудь, как в тисках. Не повезло ему в Кастель ла Фонте! Именно теперь, когда он должен быть в форме, силы начали изменять генералу. Появилась слабость в ногах, раздражительность. Может быть, он злоупотребляет крепким чаем? Надо посоветоваться с врачом. Говорят, главный хирург Матини хорошо разбирается и в нервных болезнях. Но все это потом. Никакие лекарства, никакой режим не помогут ему, пока он не покончит с вербовкой добровольцев и не добьётся хотя бы относительного спокойствия в районе расположения дивизии. Эверсу надо сформировать две дивизии добровольцев «Монте-Роза» и «Гранд-Парадиссо». Но пока есть только эти пышные названия, а солдат, как ни горько в этом признаваться, нет. А при создавшихся условиях даже такие плохие вояки, как итальянцы, очень пригодились бы. Все заметнее становится нехватка людских резервов для пополнения обескровленных армий.

Да, солдат фатерланду явно не хватает! Достаточно взглянуть на пополнение, недавно прибывшее к Миллеру. Раньше в войска СС брали только тех, у кого рост был не ниже ста семидесяти двух сантиметров, а теперь прибыли какие-то карлики — сто шестьдесят пять сантиметров. Это грань, ниже которой катиться некуда. Да разве дело только в росте? А возраст? Новые мобилизации приводят в армию все больше и больше желторотых юнцов, которых даже юношами не назовёшь или престарелых белобилетников, у которых зачастую есть уже внуки. Попробуй повоюй с такими солдатами, когда все их мысли дома, с теми, кого они покинули. Здесь уже нечего рассчитывать на положенные перед атаками порции шнапса, которые раньше бросали людей под пулемётный огонь. Быстро проглотив свою порцию, такой солдат начнёт молиться богу и креститься, прежде чем высунуть голову из окопа.

А тем временем колоссальный Восточный фронт перемалывает все новые и новые немецкие дивизии, требует свежих пополнений.

Генерал Эверс тяжело вздохнул. Он понимал, что ответственен за то, что немецкие части, так нужные фронту, приходится использовать для поддержания порядка в тылу и охраны расположенных здесь военных объектов. Для этой цели можно было бы использовать дивизии итальянских добровольцев, сформировать которые ему поручено. «Монте-Роза», «Гранд-Парадиссо» — эти громкие названия преследуют Эверса, словно жужжание назойливой мухи, даже когда он старается думать о чём-либо другом, нежели вербовка добровольцев. А сегодня эти слова особенно раздражают его. Перед уходом генерала из штаба Лютц вручил ему очередную сводку о ходе вербовки добровольцев на протяжении дня и при этом так поморщился, что Эверс понял — перелома нет.

Вспомнив, что он так и не заглянул в эти сведения, генерал подошёл к столу и раскрыл портфель. Конечно, перелом не наступил. Даже, наоборот, небольшой спад. Вчера завербовалось 150 человек, а сегодня — 120. Особенно плохо на участке, где расположен сто семнадцатый полк оберста Функа…

Этот Функ просто болван! Никакого представления о дипломатии. Для него все не арийцы, люди второго сорта, с которыми нужно разговаривать только языком приказов. Он считает ниже своего достоинства прибегать к пропаганде, и вот результат — на его участке ни один итальянский солдат не подал рапорта о своём желании взять оружие и воевать на стороне немцев. Нет, этот грубый солдафон не пригоден для тонкой дипломатической работы. Единственная надежда теперь на графа Рамони, которого Эверсу посоветовали использовать как человека умного, хитрого и к тому же неплохого оратора. Сегодня, немедленно же надо ехать к Рамони!

Граф принял генерала очень приветливо, но на его предложение согласился не сразу.

— Не стану от вас скрывать, — сказал он Эверсу. — я не хотел бы заниматься политической деятельностью и, признаюсь вам откровенно, рисковать не только своим благосостоянием, а и жизнью. До сих пор мне удавалось, оставаясь в тени, влиять на события издалека…

— Простите, граф, но уже одно то, что вас охраняют чернорубашечники, так сказать, приоткрыло забрало, за которым вы до сих пор скрывали своё лицо.

— Но, согласитесь, немощный старик и одинокая женщина могли прибегнуть к услугам чернорубашечников как к обычной охране, независимо от того, к какой партии они принадлежат.

— Очень наивное объяснение, граф, особенно для гарибальдийцев, представляющих здесь такую силу. Вы могли бы убедить меня, но не их.

— Эти гарибальдийцы, — голова графа качнулась на тонкой шее, и морщинки на лице запрыгали с такой быстротой, что невозможно было понять — сердится граф или смеётся, тем более, что глаза, как обычно, оставались неподвижными и спокойными, — хамы, захотевшие стать хозяевами!

— Итак, вы понимаете, что оставаться в стороне нельзя? — вёл свою линию генерал. — Здесь не просто ненависть к нам, носителям враждебной идеи, а и стремление к каким то социальным изменениям… И теперь, когда генерал Бадольо… когда итальянская армия…

— Мерзкий предатель! Играя с огнём, он поджёг собственный дом! Но этот огонь испепелит и его!

— Только ли его? А может быть, и всех вас, если мы не предпримем мер?

Беседа графа с Эверсом затянулась допоздна. Но генерал уехал из замка довольный: Рамони согласился объехать все итальянские части и выступить перед ними с патриотическим призывом — во имя Италии не прекращать борьбы с врагом.

На следующее утро старый граф выехал на самый неблагонадёжный участок — район расположения 117-го полка оберста Функа.

Первое выступление Рамони прошло успешно. Даже маленький, узкогрудый, с острым, птичьим лицом оберст Функ должен был признаться себе самому, что он до сих пор недооценивал возможностей пропаганды.

Граф начал очень просто, сославшись на болезнь, он попросил прощения у присутствующих за то, что будет говорить сидя, а возможно, и слишком тихо, ведь он человек старый, слабый, не привык выступать перед такой большой аудиторией. Его заставила подняться с ложа страдания лишь горячая любовь к родине и чувство ответственности перед своими земляками и соотечественниками, которые не по злой воле, а по неведению избрали неправильный путь.

По мере того как граф говорил, его старчески дрожащий голос креп, слова звучали все более страстно, даже согбенная фигура выпрямилась в кресле, словно могучая сила вдохнула в неё жизнь, пробудила для борьбы за судьбу Италии, за судьбу всех присутствующих. И не столько аргументация графа, сколько его внешний вид произвёл впечатление на вчерашних итальянских солдат. Мучительным стыдом обожгла мысль, что их, молодых и здоровых, должен призывать к борьбе за родину этот старик с парализованными ногами. После выступления графа вербовка добровольцев пошла значительно лучше.

Выступления Рамони с неизменным успехом продолжались три дня. А на четвёртый произошло неожиданное: у итальянских солдат, как и прежде запертых в казармы, появились листовки, высмеивающие графа и его легковерных слушателей. О графе было сказано, что это хитрый лис, который старается под пышной словесной мишурой скрыть свою фашистскую сущность. А в доказательство приводился список пожертвований графа на содержание фашистской партии. Листовка заканчивалась остроумным стихотворением о том, как теперь граф Рамони ищет глупцов, готовых пожертвовать жизнью за его земли и замки.

Граф и в этот день повёл беседу, словно отец, поучающий своих детей. Но закончить ему не удалось. Кто-то затянул песенку, допечатанную в листовке, и тотчас её подхватили все солдаты. Старый граф вначале растерялся, потом, прислушавшись к словам, разозлился, а под конец просто испугался и удрал к Функу, ища защиты, — это произошло на его участке, в одной из казарм, расположенных на окраине Пармо.

Функ был взбешён не меньше самого Рамони. Кто-то смеет печатать листовки в подвластном ему районе!

Через полчаса в казарме, окружённой усиленным нарядом солдат, начался повальный обыск. Было найдено пятьдесят листовок с упомянутой песенкой и несколько листовок с ещё более крамольным текстом — гарибальдийцы призывали итальянских солдат и офицеров не поддаваться на агитацию и бежать в горы. Все попытки узнать, кто принёс листовки, где они напечатаны, результатов не дали.

— Кто-то подбросил ночью, а кто — не видали, — слышался один и тот же ответ.

Бешенство Функа требовало выхода. Взяв заложниками офицеров и солдат одной неблагонадёжной итальянской части, он приказал провести аресты и среди местного населения. А вечером был вывешен приказ, предупреждавший жителей района, что в случае неповиновения или повторения того, что произошло в казарме, заложники будут расстреляны.

Строгость наказания превосходила всё, что можно было ожидать, даже зная жестокость Функа. Она поразила не только жителей Пармо, но и самого генерала Эверса. Он приказал оберсту Функу немедленно прибыть в штаб дивизии в Кастель ла Фонте.

Эверс не принадлежал к числу мягкосердечных людей. Такие меры, как взятие заложников и даже расстрел их за чужие грехи, он считал делом обычным, вполне допустимым на войне, где тактические соображения командования обусловливают и оправдывают все. Но в данной ситуации действия Функа показались ему преждевременными, способными лишь ухудшить дело с вербовкой добровольцев. Вот почему он долго и терпеливо объяснял оберсту необходимость уменьшить количество заложников, не прибегать без серьёзной надобности к крайним мерам, хотя бы в дни вербовки, не показывать итальянцам своего пренебрежения к ним, как к людям не арийской расы.

Роберт Функ поздно покинул кабинет генерала Эверса. Возвращаться в Пармо ночью он не рискнул и с радостью принял приглашение графа переночевать у него.

После неудачного выступления в Пармо граф Рамони прекратил свою пропагандистскую деятельность, усилил охрану замка. И всё-таки он не чувствовал себя в безопасности. От каждого ночного шороха он просыпался и с ужасом ждал нападения партизан. Особенно после того, как, вернувшись домой, нашёл у себя на столе злополучную листовку. Кто-то пронёс её в замок, минуя охрану. А возможно, в охране есть предатели? Правда, барон фон Гольдринг отлично проинструктировал чернорубашечников, но, чтобы проверить их состав, придётся, очевидно, прибегнуть к услугам начальника службы СС. Пусть допросит всех лично — не могла же листовка свалиться с неба! И как это граф раньше не сообразил обратиться к Миллеру? Пока в замке находится больной майор Штенгель, очень удобно попросить для охраны солдат-эсэсовцев. Исключительно из соображений безопасности майора Штенгеля. Тем более, что последнее время и фон Гольдринг мало бывает дома. Он часто ночует на штуцпунктах и в гарнизонах. Вот и сегодня не приехал, видно, генерал отправил его куда-то. Хорошо, что подвернулся этот Функ! А может быть, успеет вернуться и Гольдринг?

Но Генрих прибыл в Кастель ла Фонте лишь на следующее утро. Он проехал прямо в штаб доложить генералу о положении на местах и лишь в полдень добрался до дома, прихватив с собой Лютца, которому Эверс официально поручил от его имени извиниться перед графом Рамони за неприятности, причинённые ему, и уговорить графа выступить в другом районе.

— Курт, не гони машину, — попросил Лютц, когда они отъехали от штаба, — я хоть немного подышу свежим воздухом.

— Может быть, хочешь немного пройтись? — предложил Генрих.

— Нет, лучше я обратно пойду пешком. Ты, верно, сегодня ночью не ложился, совсем сонный.

Прислонившись к спинке сиденья, Генрих дремал, не в силах преодолеть сонливость. Чтобы не мешать ему, Лютц сидел молча, с удовольствием подставляя лицо потокам свежего воздуха, вливавшимся в открытое окно машины. Жаль было, что так быстро доехали.

Предки графа Рамони выбрали для замка живописнейшее место! И очень удобное: настоящая маленькая крепость. Мрачные башни, всегда плотно закрытые ворота…

Взгляд скользнул по знакомым контурам замка, и Лютц внезапно весь подался вперёд. Что это такое? Почему ворота сегодня открыты?

— Гони во весь дух, а возле ворот остановись! — приказал Лютц.

Курт переключил скорость, машина рванулась вперёд. От неожиданного толчка Генрих проснулся и, сладко потягиваясь, стал бранить Курта за неосторожную езду. Вдруг глаза его расширились, сон как рукой сняло: у распахнутых ворот не было охраны!

— Приготовить оружие! — приказал Гольдринг и сделал Курту знак ехать осторожнее.

Машина медленно подъехала к главному входу. Парадная дверь была распахнута настежь, а на полу в вестибюле лежало неподвижное тело чернорубашечника. Не останавливаясь, все трое бросились в покои графа. Они были пусты. С кровати свешивались смятые простыни, на полу валялось одеяло.

На половине Марии-Луизы внешне всё было в порядке, но и здесь ни единой живой души Генрих и Лютц не нашли.

— Герр обер-лейтенант, — донёсся из коридора взволнованный голос Курта.

Денщик стремглав выскочил из кабинета Генриха и стоял посреди коридора бледный, вконец перепуганный.

— Та-ам, та-ам… — бормотал он, заикаясь.

Не ожидая пояснений, Генрих и Лютц побежали в кабинет и, увидев, что в нём никого нет, шагнули в спальню. На кровати майора Штенгеля лежало какое-то тело, туго спелёнутое простынями.

Думая, что это Штенгель, Лютц не совсем почтительно начал разматывать простыни, и вдруг неожиданно вскрикнул, увидев потерявшую сознание графиню.

Придя в себя, Мария-Луиза не могла объяснить, что произошло. По её словам, она, как всегда, легла спать у себя в спальне и тотчас заснула. Ночью ей стало душно, но проснуться она не смогла, а словно полетела в какую-то чёрную бездну. Где Штенгель и как она сама оказалась здесь, графиня не знала. Как её пеленали — тоже не помнит. Чувствовала себя она очень скверно и попросила открыть окна — её преследовал сладковатый запах, от которого её и сейчас подташнивает.

Генрих молча указал Лютцу на повязку, валявшуюся возле кровати. От неё ещё шёл едва уловимый запах хлороформа.

Позвонив генералу и Миллеру, офицеры шаг за шагом начали обыскивать замок. В подвале они нашли горничную и старого камердинера графа. Оба дрожали от холода и пережитого страха и тоже ничего путного объяснить не могли. Какие-то люди подняли их с постелей и привели сюда. Что произошло с графом, Штенгелем и тем полковником, что ночевал в замке, они не знают, куда девалась охрана, сказать не могут.

Миллер прибыл немедленно, взволнованный, как никогда. Его мало интересовала судьба графа. Он спокойно пережил бы и исчезновение Функа. Но то, что вместе с ними партизаны захватили в плен и Штенгеля — начальника внутренней охраны такого секретного объекта, перепугало начальника службы СС вконец.

Словно ищейка, бегал Миллер по комнатам графа и графини, ползал по полу, сквозь лупу рассматривал дверные ручки и оконные шпингалеты, хотя было совершенно ясно, что партизаны вошли с чёрного хода. Дверь была не заперта, а в коридоре виднелись следы множества ног. Да, партизаны пришли с чёрного хода. Но кто его открыл? Почему никто, даже Штенгель, комната которого ближе всех расположена к двери, не защищался? Ведь у него было оружие, он мог поднять тревогу, как только услышал шум. Почему, наконец, не подняла тревогу охрана? А главное, куда девались граф Рамони, Функ, Штенгель?

Все выяснилось позже, когда Миллер начал осмотр графского кабинета. На столе Рамони лежала написанная печатными буквами, записка:

«Старый граф, полковник Функ, майор Штенгель и вся охрана взяты нами в качестве заложников. Мы не прибегли бы к таким мерам, если бы вы не арестовали десятки невинных людей в Пармо. За одного расстрелянного в Пармо заложника мы повесим всех наших заложников, даже не вступая в переговоры об обмене пленными. Командир отряда имени Гарибальди».

Дальше шла неразборчивая подпись.

Нападение гарибальдийцев на замок буквально ошеломило всех. И не так своей неожиданностью, как организованностью. Бойницы в стенах, решётки на окнах, тяжёлые кованые ворота — все это давало возможность охране выдержать не только дерзкий налёт партизан, но и осаду более многочисленного врага.

А между тем охрана не сделала ни одного выстрела, очевидно, вообще не оказала сопротивления. Кроме чернорубашечника, найденного убитым в вестибюле.

«Как же всё это произошло? Что доложить высшему начальству? Как оправдаться?» — спрашивали друг друга Миллер и Эверс, тщетно стараясь найти выход из трудного положения.

Они понимали, что прежде всего спросят с них, понимали также, какую непоправимую ошибку допустили, своевременно не подумав об охране Штенгеля. Если с майором произойдёт несчастье, их оправданий даже не захотят выслушать.

Мысли о Штенгеле больше всего беспокоили и Марию-Луизу. Как неудачно, как фатально всё произошло.

— Нет… вы должны их спасти! Вы обещали быть моим рыцарем, а сами оставили меня и дядю на произвол судьбы, да ещё с больным бароном на руках. Уговорите генерала выпустить этих проклятых заложников, из-за них всё произошло! — умоляла графиня Гольдринга.

— Завтра утром пойду к генералу. Попробую на него повлиять, — пообещал Генрих.

Но генерал сам вспомнил о своём офицере по особым поручениям.

Нападение на замок произошло с субботы на воскресенье, а в понедельник утром Лютц позвонил своему другу и сообщил, что Генриха вызывает генерал по очень важному и срочному делу.

— Эверс вчера доложил командованию северной группы о происшедшем инциденте и получил приказ немедленно принять все меры к освобождению Штенгеля, — пояснил Лютц, как только Генрих прибыл в штаб. — А сегодня утром к нам явился представитель штаба северной группы и привёз официальный приказ. В нём тоже главным образом речь идёт о Штенгеле, а о графе и Функе упоминается лишь постольку-поскольку… Впрочем, иди быстрее, генерал уже дважды спрашивал о тебе.

В кабинете генерала, кроме него самого, находились ещё Миллер и офицер с погонами оберст-лейтенанта, очевидно, представитель командования.

— А, обер-лейтенант! Наконец-то! — обрадовался Эверс. — Прошу знакомиться и садиться. Разговор у нас будет интересный и… немного неожиданный. Речь пойдёт об очень ответственном поручении.

— Я весь внимание, герр генерал!

— Задание, которое мы решили вам поручить, выходит за рамки ваших обязанностей как офицера по особым поручениям, — как-то торжественно начал генерал. — Оно исключительное и особенное. Короче: мы решили послать вас в отряд гарибальдийцев.

Задание действительно было настолько неожиданным, что Генрих с удивлением оглядел присутствующих.

— Да, да, вам не послышалось. На вас возлагается миссия разыскать командира отряда и начать с ним переговоры об обмене заложниками. Мы согласны выпустить заложников в Пармо, если партизаны выпустят тех, кого захватили в замке. В случае каких-либо осложнений предложите выдать одного майора Штенгеля.

— Осмелюсь заметить, — вмешался представитель штаба, — если мы будем настаивать на возвращении именно Штенгеля, то тем самым можем его демаскировать. Партизаны начнут интересоваться, и…

— Вы правы, вы правы, — согласился генерал.

— Надо так вести переговоры, чтобы партизаны решили, что самая интересная для нас фигура — граф Рамони, — посоветовал Миллер.

— Что вы думаете, барон, о поручении в целом? — Эверс вопросительно поглядел на Генриха.

— Я готов выполнить любое задание, каким бы трудным оно ни было. Разрешите мне высказаться о форме, а не о сути. Вы не протестуете?

— Говорите, барон!

— Мне приходилось сталкиваться с партизанами в Белоруссии, и я убедился, они очень ревниво следят, чтобы не была задета их воинская честь. Думаю, что гарибальдийцы не составляют исключения. Если я пойду к ним один, они сочтут это за неуважение и наверняка откажутся от переговоров. Надо послать официальную делегацию парламентёров, хотя бы из двух человек. Это будет выглядеть солидно, и нам удобнее — можно будет посоветоваться, если возникнут какие-либо трудности.

— Я считаю, что обер-лейтенант внёс правильное предложение, — первым согласился представитель командования.

— Герр Миллер мог бы быть вторым, — бросил Эверс.

Генрих увидел, как побледнел Миллер.

— Осмелюсь возразить против этой кандидатуры, хотя я и не мечтаю о лучшем спутнике, — Генрих поймал благодарный взгляд майора. — Боюсь, герр Миллер чрезвычайно популярен среди партизан — его машину уже раз обстреляли. Парламентёром должен быть человек, не связанный со службой СС. На Восточном фронте в таких случаях берут либо священника, либо врача…

Воцарилась долгая пауза. Каждый мысленно подыскивал подходящую кандидатуру.

— А что, если поручить это главному врачу госпиталя Матини? — предложил, наконец, Миллер.

— Мне что-то не нравится эта фамилия, — пожал плечами представитель командования. — Он что, итальянец, этот доктор?

— Только по отцу, мать чистокровная арийка, — поспешно пояснил Миллер и так восторженно начал расхваливать Матини, что Генриху пришлось спрятать улыбку. Ведь совсем недавно начальник службы СС говорил ему о Матини совсем другое.

— Что ж, если так — я не протестую, — согласился представитель командования.

— Я — тоже, — поддержал генерал.

— Значит, можно предупредить Матини?

— И как можно скорее. Немедленно отправляйтесь в госпиталь.

Матини уговаривать не пришлось. Узнав в чём дело, он сразу согласился и сказал, что поиски отряда гарибальдийцев лучше всего начать с Пармо, поскольку там находятся арестованные Функом заложники.

— Допустим, это так. Но Пармо всего лишь отправная точка. А направление, в котором надо проводить поиски? Ехать наугад прямо в горы? — спросил Генрих.

— Возможно, в штабе полка имеются какие-либо сведения. Ведь в записке, которую оставили партизаны, есть намёк — и совсем недвусмысленный — на переговоры.

— А когда ты сможешь выехать?

— Хоть сейчас. Утренний обход я уже сделал. Предупрежу только ассистента.

— Тогда я подожду тебя здесь. Вместе поедем к генералу и доложим, что мы готовы.

Матини по телефону вызвал своего помощника, отдал ему распоряжения. Минут через десять друзья направлялись к штабу. Курта Гольдринг послал в замок, приказав захватить автомат, плащ и передать записку графине. В ней Генрих коротко сообщал Марии-Луизе, что едет в Пармо парламентёром к партизанам и надеется освободить графа, Штенгеля и остальных заложников.

И генерал, и представитель командования были довольны, что парламентёры так быстро собрались.

— Помните, Штенгеля вы должны освободить во что бы то ни стало, — подчеркнул генерал, давая последние наставления. — Если гарибальдийцы не согласятся на ваши предложения, предупредите их: мы сожжём и сравняем с землёй села, где живут семьи партизан.

— Думаю, что нам не придётся прибегать к угрозам, уверенно произнёс Матини.

— Очень хотел бы, — сухо произнёс генерал. Ему было неловко перед парламентёрами, и он старался скрыть это за холодными официальными словами. Но, прощаясь, Эверс не выдержал. — Видит бог, как не хотелось мне посылать вас в эту опасную поездку! — тихо сказал он Генриху.

В обеденное время машина выехала из Кастель ла Фонте.

— Ты передал записку графине? — спросил Генрих Курта.

— Я вручил её горничной, графиня спала.

Садясь в машину, Генрих и Матини ещё раз проверили свои пистолеты и теперь всё время настороженно поглядывали на дорогу, не прекращая разговора.

— Не боишься попасть черту в зубы? — спросил Матини по-русски.

— Не так страшен черт, как его малюют! — тоже по-русски ответил Генрих.

— Признайся, а сердце ёкает?

— Если нам удастся спасти несчастных, которых захватил Функ, я сочту себя компенсированным за все пережитое.

Матини крепко пожал руку Генриха.

— Надеюсь, нам повезёт.

За разговором время бежало незаметно, и оба удивились, что так быстро доехали до Пармо.

В штабе полка, куда они зашли, их ожидал неожиданный и очень приятный сюрприз. Полчаса назад кто-то позвонил в штаб и просил передать парламентёрам, что гарибальдийцы согласны начать переговоры. Представители штаба должны выехать, из Пармо на север. На десятом километре выйти из машины и пройти метров сто до источника под высокой гранитной скалой. Там их будут ждать парламентёры от гарибальдийцев, — сообщил дежурный.

— По дороге на север. На десятом километре остановишься, — приказал Генрих Курту.

— Похоже на то, что гарибальдийцы узнали о нашем приезде ещё до того, как мы выехали из Кастель ла Фонте. Ничего не понимаю. А вы, Матини?

— Ещё меньше. И, признаться, чувствую себя неважно. Ведь о поручении знали всего пять человек — генерал, представитель командования, Миллер, вы и я! Возможно, ещё Лютц. Кто-то предупредил партизан. На меня, как на полуитальянца, падает подозрение…

— Но ведь мы с вами не разлучались ни на минуту. Я могу это засвидетельствовать.

— Вы думаете, для Миллера, а тем паче для Кубиса, который меня ненавидит, этого будет достаточно?

— А разве мы обязаны сообщать им, как разыскали парламентёров? Выполнили поручение, и всё! А каким путём — это уже наша дипломатическая тайна.

— Десятый километр! — взволнованно и почему-то шёпотом предупредил Курт, останавливая машину.

— Ну что ж, выбрасывай белый флаг и жди тут, пока мы не вернёмся.

Генрих и Матини взяли в руки небольшие белые флажки и пошли к едва заметной тропочке, видневшейся справа от дороги. Минут через десять перед ними выросла высокая голая скала, и офицеры услышали рокот воды, свидетельствующий о близости водопада.

С небольшого горного плато, на котором стояли Генрих и Матини, открывался изумительный вид. Прозрачный осенний воздух раздвинул горизонт, и на фоне голубого неба чётко вырисовывались причудливые горные вершины. Покрытые густой шапкой лесов и совсем голые, они громоздились одна над другой, позолоченные солнечными лучами, и каждая из них вбирала и отражала лучи по-своему: ровным светом поблёскивали грани голых вершин, словно объятые пожаром, пылали склоны, одетые в дубовые леса, — горячим кармином пламенели буковые рощи, мягкое изумрудное сияние стояло над равнинами. Внизу виднелось Пармо, похожее на пасеку с разбросанными ульями. А от него вверх тянулась дорога, по которой Генрих и Матини только что приехали. Блеснув на солнце ослепительной серебряной лентой, она, словно в туннель, ныряла в густую зелень придорожных деревьев, потом выскальзывала на поверхность и, сделав крутой поворот, огибала скалу, чтобы блеснуть ещё раз и скрыться из глаз.

— Как красиво, как тихо! — вырвалось у Матини.

— Вот так бы стоять здесь, позабыв обо всём на свете, и любоваться! — подхватил Генрих.

— А тут приходится воевать, — раздался за спиной незнакомый голос.

Генрих и Матини вздрогнули от неожиданности и стремительно повернулись. Перед ними стояли двое с белыми повязками на рукавах. Первый, очевидно старший, в простой крестьянской поношенной одежде был брюнет небольшого роста, с усталым, но приветливым лицом, на котором розовел недавний шрам. Он протянулся от правого виска, через всю щеку, и заканчивался возле губ.

Взглянув на второго парламентёра, Генрих чуть не вскрикнул — низкий лоб, эти неимоверно широкие, мохнатые брови… Нет, он не ошибается, это тот самый итальянец, которого Генрих видел в приёмной Миллера на следующий день по приезде в Кастель ла Фонте. «Провокатор!» — мелькнула мысль. Громко Генрих спросил:

— Мы видим перед собой парламентёров отряда гарибальдийцев?

— Мы и есть! — широко улыбнулся партизан со шрамом.

— А мы парламентёры штаба дивизии генерала Эверса, обер-лейтенант фон Гольдринг и обер-штабсарцт Матини, — по-военному отрекомендовался Генрих.

— Ой, даже слушать страшно! — опять широкая и чуть насмешливая улыбка промелькнула на губах партизана со шрамом.

Второй партизан из-под мохнатых бровей внимательно смотрел на Генриха.

— С кем имеем честь говорить? — спросил Матини.

— С представителями отряда гарибальдийцев. А фамилии свои мы позабыли.

— Вы, конечно, знаете, по какому делу мы прибыли сюда? — спросил Генрих.

— Догадываемся.

— Мы согласны обменяться заложниками. Обещаем отпустить столько же задержанных, сколько отпустите вы, — произнёс Генрих сухим официальным тоном, хотя ему неудержимо хотелось подойти к этому человеку со шрамом, державшемуся так спокойно, уверенно, и крикнуть ему: «Берегись! Враг рядом!»

— Выходит, один на один, — наконец подал голос второй партизан с мохнатыми бровями.

— Да!

Человек со шрамом только свистнул.

— Тогда вы прибыли несколько преждевременно, придётся подождать, пока мы наловим столько ваших офицеров, сколько полковник Функ взял людей в Пармо… Думаю, ждать придётся недолго — среди нас есть отличные офицероловы.

— Я вынужден от имени командования предупредить, если вы не согласитесь на наши условия, несколько населённых пунктов будут сожжены… а население…

Но Генрих не кончил. Человек в крестьянской одежде побледнел, шрам от недавней раны стал ещё заметнее.

— Вы пришли сюда диктовать условия? Если так, разговоры между нами излишни.

— Погодите. Нельзя же так резко! Мы пришли для переговоров, а переговоры зачастую напоминают торг, — примирительно вставил Матини.

— А мы торговать людьми не привыкли. И с такими мастерами торговли человеческими жизнями, как вы, наверняка проторгуемся, — голос человека со шрамом звучал насмешливо, на губах играла презрительная усмешка. — У нас условие одно: мы отдаём вам ваших, вы нам наших.

— Но у нас больше пятидесяти заложников…

— Пятьдесят четыре, — уточнил партизан.

— А у вас только одиннадцать, — напомнил Генрих.

— Одиннадцать? Откуда вы взяли? У нас только трое.

— Давайте подсчитаем, — предложил Генрих — У вас находятся: граф Альберто Рамони…

— Есть!

— …Оберст Функ…

— Которого давно пора повесить!

— Офицер Штенгель…

— Барон Штенгель, — поправил партизан со шрамом.

— И восемь человек личной охраны графа.

— Вы и этих хотите получить? Не выйдет! Ведь это наши итальянцы, а с ними у нас особые счёты. Как люди религиозные и богобоязненные, мы не можем допустить, чтобы черти так долго тосковали по ним на том свете. Итак, речь идёт только о троих. Но о каких! Граф, барон, полковник! А что вы можете нам предложить? Простых рабочих и крестьян, мелких ремесленников… Разве не обидно будет узнать графу, что его выменяли на одного рабочего? Да он вам этого никогда не простит! За него одного надо дать тридцать, если не больше, человеческих душ! Ну, барон тоже знатного рода! Правда, подешевле графа, но душ двадцать стоит взять. А полковник пойдёт всего за четверых! Даже обидно для такого выдающегося полковника, как Функ! Он так храбро воюет с мирными, ни в чём не повинными людьми! Впрочем, как во всяком торге, мы сделаем скидку. Где наша не пропадала! Но, — улыбка исчезла с губ партизана, и голос стал суровым, грозным, — если вы хоть одного из ваших заложников тронете или не согласитесь на наши условия — знайте, будут висеть ваши графы и бароны вниз головами!

— Условия, выдвинутые вами, мы не вправе принять, не согласовав с нашим командованием. Но если командование их примет, каков будет порядок обмена заложниками?

— А таков — завтра утром вы на машинах привезёте своих заложников сюда. Зачем людям уставать и карабкаться на гору? Машины остановите за километр отсюда. Никакой охраны не должно быть. Людей приведёте к водопаду. Это будет для них, как говорят французы, утренний променад. А мы сюда же доставим ваших. Вот и всё! Но, предупреждаю, если вы хоть одного заложника задержите или покалечите, то же самое мы сделаем с вашими. А теперь согласовывайте со своим начальством.

— Завтра утром мы дадим ответ, — бросил Генрих и, откозыряв, пошёл. Матини за ним.

Усевшись в машину, парламентёры расхохотались.

— Ну и умница, чёрт побери! — восторженно воскликнул Генрих.

— Зато тот, бровастый, производит очень неприятное впечатление.

Генерал Эверс, представитель командования северной группы и Миллер с большим нетерпением ожидали возвращения Гольдринга и Матини. Когда те прибыли в штаб дивизии здоровые и невредимые, все с облегчением вздохнули.

— Докладывайте, барон! — торопил генерал.

Генрих рассказал о встрече с партизанскими парламентёрами и об условиях, выдвинутых ими.

— Придётся принять! — вздохнул генерал.

— А фамилий своих они не назвали? — поинтересовался Миллер.

— Это уже мелочи, к делу не относящиеся, — прервал его генерал и снова обратился к Генриху и Матини. — Очень прошу вас утром завершить дело, которое вы так удачно начали.

— Герр генерал, у меня просьба, — обратился Миллер к Эверсу. — Как выяснилось, среди заложников, взятых в Пармо, есть человек, причастный к выпуску листовок. Через него мы могли бы узнать и о типографии. Я очень просил бы вас оставить этого заложника. Можно сослаться на то, что он болен, и пообещать прислать позже.

Миллер напоминал пса, у которого изо рта вырывают лакомый кусок.

— Можно попробовать, но тогда дело обмена заложниками пусть заканчивает герр Миллер. Я лично не возьму на себя такую ответственность, ибо убеждён: гарибальдийцы поступят так, как предупредили их парламентёры. Они задержат кого-либо из пленных, и задержанным может оказаться майор Штенгель. Они уже знают, что он барон, могут узнать и об его должности.

— Нет, нет, нет! — замахал руками Эверс, — Никакого риска! Отдайте им всех заложников, всех до единого! Разговоры на эту тему прекращаю. Завтра вас, барон, и вас, герр Матини, мы ждём в одиннадцать часов вместе с майором Штенгелем, графом Рамони и Функом.

На следующий день погода испортилась. Моросил мелкий осенний дождь. Серые нагромождения туч низко плыли над горами, цепляясь за кроны деревьев. В такую погоду хотелось посидеть в тёплой комнате, у камина, с хорошей книгой в руке или с бокалом старого вина. А Генрих, Матини и Мария-Луиза на рассвете уже прибыли в Пармо. Узнав, чем закончились переговоры с гарибальдийцами, графиня даже поцеловала Генриха за радостную весточку и настояла на том, чтобы в эту, теперь явно безопасную поездку взяли и её. Генрих согласился, а потом упрекал себя за мягкосердечие: графиня нервничала и всем мешала.

— Ну зачем Матини осматривает каждого заложника, да ещё сверяется со списком? — жаловалась Мария-Луиза. — Не дождавшись, гарибальдийцы могут уйти, и тогда обмен не состоится.

— Я обещал вам, что старый граф сегодня будет ужинать, а возможно, и обедать у себя в замке, — успокаивал её Гольдринг, хотя знал, что вовсе не старого графа с таким нетерпением ждёт Мария-Луиза.

Наконец заложников повели к машинам. Вид у них был растерянный и испуганный, впрочем, они покорно уселись в кузов с равнодушием людей, готовых к самому худшему.

— Послушай, Мартин, — вдруг вспомнил Генрих, когда грузовые машины и «хорьх», сегодня предоставленный генералом в распоряжение парламентёров, выехали за город. — Мы ведь не предупредили заложников, куда их везём. Увидев, что нет охраны, они могут разбежаться, как только мы въедем в лес.

Матини приказал шофёру дать сигнал. Шедшие впереди грузовые машины остановились. Подбежав к ним, Матини объяснил перепуганным людям, куда и зачем их везут. Казалось, вздох облегчения вырвался из одной груди, на лицах заложников расцвели радостные улыбки, кто-то всхлипнул, кто-то крикнул «Вива!»

Машины тронулись и остановились лишь на девятом километре. Скользя по мокрой дороге, натянув шапки и кепки на уши, но радостные, возбуждённые заложники длинной цепочкой потянулись по горной тропинке. Впереди шёл Матини, показывая дорогу. Генрих замыкал шествие.

Когда миновали поворот, стало значительно труднее идти, и кое-кто из заложников начал отставать. Остановился передохнуть и Генрих. Утомлял не столько сам подъем в гору, сколько скользкая после дождя тропинка, на которой трудно было найти надёжную опору ногам. Но вот первые заложники во главе с Матини взобрались на плато, те, кто был в хвосте шеренги, ускорили шаг.

Генрих на плато поднялся последним. Когда он подошёл к скале, уже шла перекличка. Густобровый парламентёр партизан заглядывал в список, выкрикивая фамилии. Заложники один за другим выходили вперёд и потом отходили в сторону, образуя отдельную группу. Партизан со шрамом встречал каждого из них крепким рукопожатием и широкой улыбкой.

— А где же ваши заложники? — спросил Генрих.

— А вот! — партизан со шрамом указал на большею каменную глыбу.

Заглянув за неё, Генрих увидел графа, Штенгеля и Функа. Рамони, грязный, небритый, лежал на носилках. Штенгель сидел, обхватив руками колени и свесив на них голову. Он не шевельнулся, даже не заметил Генриха, только Функ сразу вскочил на ноги.

— Фон Гольдринг! — крикнул он громко, и в его маленьких глазках блеснула радость.

Штенгель тоже вскочил с места. Граф продолжал лежать неподвижно. Он, вероятно, так и не понял, что пришло освобождение.

— Все в порядке? — спросил Генрих подошедшего партизана со шрамом.

— Да, все пятьдесят четыре по списку… выходит, когда вас заставишь, и вы можете быть честными, — насмешливо ответил тот.

Генрих сделал вид, что не понял.

— Итак, мы можем забирать своих?

— Теперь можете!

Подняв носилки с графом, Генрих и Матини начали осторожно спускаться вниз. Функ забежал сбоку, стараясь помочь. Штенгель равнодушно плёлся позади. Он не совсем пришёл в себя после болезни и всего пережитого.

Когда они отошли от скалы метров на сто, позади послышался громкий свист. Он повторился раз, второй, третий, и тотчас засвистели, засмеялись, закричали уже все бывшие заложники Функа.

Только теперь Штенгель окончательно опомнился. Подбежав к Генриху, он вырвал у него из рук один конец носилок.

— Функ, становитесь вперёд, беритесь вместе с Матини, — начальническим тоном приказал он и, повернувшись к Генриху, с неожиданной теплотой в голосе сказал: — Вы вторично спасли мне жизнь, барон, и я не хочу, чтобы вы рисковали своей.

Вчетвером они быстро донесли носилки до машин и через двадцать минут были в Пармо. Здесь Функ вышел, а на его место, между графом и Штенгелем, села Мария-Луиза. Нигде больше не задерживаясь, машина помчалась в Кастель ла Фонте.

Расплата

Письмо, посланное Генрихом мадам Тарваль, вернулось обратно с непонятной надписью «Адресат выбыл».

Два коротких слова, написанных равнодушной рукой. Они ничего не объясняют, а лишь рождают тревогу и причиняют боль. Перерезана ещё одна ниточка связывавшая его с прошлым. У него никогда не будет фотографии Моники, о которой он просил мадам Тарваль: «Адресат выбыл»… Наверно, с такой же надписью возвращались к друзьям и письма, посланные на имя Моники, пока они не узнали о её смерти. Как это страшно!

Генрих прячет конверт в ящик стола, но два чётко написанных слова стоят у него перед глазами — «адресат выбыл». Моника тоже «выбыла». Возможно, именно это слово вписал против её фамилии Миллер. Не мог же он написать «убита», получив специальные указания Бертгольда. Какая нечеловеческая мука думать об этом, каждый день видеть Миллера, здороваться с ним, беседовать и всегда, всегда чувствовать эту нестихающую боль в сердце! Говорят, время залечивает раны. Нет, их лечит не время, а работа. Он убедился в этом. Ему значительно легче, когда он действует, когда все его мысли направлены на то, чтобы как можно скорее вырвать у врага его тайну. Генриха не ограничивают во времени, учитывая особую сложность задания. Но он сам знает, что надо действовать быстро, ведь от него зависит жизнь сотен тысяч людей. А сделано ещё так мало! Пока удалось установить лишь адрес завода. Возможно, что-либо новое принесёт ему сегодняшний визит к Штенгелю.

Да, Штенгель, наконец, пригласил обер-лейтенанта к себе в гости! После того как Генрих вытащил его из реки, а особенно после всей этой истории с обменом заложниками, майор начал относиться к нему с подчёркнутым вниманием и признательностью.

Штенгель жил на одной из самых уютных улочек города, в особняке инженера Альфредо Лерро, у которого снимал две комнаты.

— Чем меньше люди будут знать об этом Лерро, тем лучше, — пояснил Штенгель гостю, когда Генрих поинтересовался личностью хозяина.

— Очевидно, какая-то персона грата? Недаром же возле его дома дежурят два автоматчика.

— Мне эта личность надоела, как назойливый комар летом! Ведь за его жизнь я отвечаю головой. Так же, как и за завод! Даже поселили здесь в качестве няньки! Правда, в какой-то мере это удобно. Я теперь столуюсь у них. Дочка Лерро — он вдовец — неплохая хозяйка. Увидав, как мой денщик уродует форель, она сама предложила мне завтракать, обедать и ужинать у них.

— Погодите, это не та ли семья, где умеют чудесно приготовлять рыбные блюда? Вы обещали меня познакомить и угостить маринованной форелью.

— Надо об этом договориться с синьориной Софьей.

— Синьорина Софья? А она хорошенькая?

— Слишком уж хочет выйти замуж, я таких боюсь, поэтому и не рассмотрел как следует. Впрочем, кажется, ничего. Только очень болтлива. Полная противоположность отцу — тот все больше молчит. Если не заговорить с ним об ихтиологии. Это, верно, единственное, что его интересует на свете. Кроме техники, конечно. Тут он кум королю, и на заводе с ним носятся, как с писаной торбой…

— Так когда же я попробую форель? И познакомлюсь с синьориной Софьей? Без женщин как-то обрастаешь мохом. Мария-Луиза не в счёт, она прямо очарована вами, барон. А на нас, грешных, даже не смотрит. И я удивлён, что вас так мало волнует это внимание. Ведь красивая женщина!

Штенгель поморщился.

— Она итальянка. А я хочу, чтобы в жилах моих детей текла чисто арийская кровь.

— А замок и имущество вас не привлекают? Что же касается крови, так она у неё такая же голубая, как и у нас с вами! Старинный дворянский род!

— Я вообще связан словом с другой, но, честно говоря, в последнее время, когда события начали оборачиваться против нас, сам заколебался. По крайней мере будет надёжное убежище, надёжный капитал в руках, ведь недвижимое имущество и земля всегда ценность. У той, правда, связи… Но на кой чёрт они нужны, если все рушится? Вы понимаете, я говорю с вами откровенно и надеюсь, что это останется между нами…

— Вы обижаете меня таким предупреждением, Штенгель. Есть вещи сами собой разумеющиеся.

Окончательно успокоившись, майор ещё долго мучил Генриха, поверяя ему свои сомнения. Барон высоко ценил собственную персону и явно боялся продешевить…

Пообещав Штенгелю в следующий выходной прийти к обеду, Генрих откланялся и вышел. Холодный ветер швырял в лицо мокрый снег, и Генрих пожалел, что не приказал Курту подождать у штаба. Теперь придётся добираться до замка пешком. А может, зайти к Миллеру и попросить машину? И, размышляя по дороге, Генрих пошёл к штабу СС.

Выходит, что синьор Лерро и есть именно та персона, которой надо заинтересоваться прежде всего. С ним носятся на заводе, за его безопасность Штентгель отвечает головой. И вход в особняк Лерро охраняют не эсэсовцы Миллера, а люди из внутренней охраны завода, особенно доверенные. Надо познакомиться с Лерро и вызвать его на разговор. Для этого стоит прочесть все книги по ихтиологии! В библиотеке графа, наверно, есть такие. Выходит, форель ещё не сыграла свою роль, а как сказочная золотая рыбка пригодится ему!

Миллер не ожидал Генриха и даже растерялся.

— Вижу, что помешал вам, но я лишь на минуточку: моей машины здесь нет, и если можно…

— Нет, нет, я так быстро не отпущу вас, великий дипломат! — запротестовал Миллер, пододвигая кресло Генриху. — Мы слишком редко видимся с вами в последнее время! Вы изменили мне вначале с Кубисом, — а теперь с этим Матини… — довольный своей остротой Миллер расхохотался и вдруг хитро прищурился. — К тому же я приготовил вам маленький сюрприз, пусть это будет моим новогодним подарком.

— И об этом сюрпризе вы вспомнили лишь через три недели после наступления нового года?

— Тысяча девятьсот сорок четвёртый год — год високосный, и его положено отмечать до двадцать девятого февраля, иначе он принесёт несчастье.

— Впервые слышу о такой примете…

— И всё-таки она есть. А я немного суеверен, как большинство людей моей профессии. Ведь нам приходится ходить по острию ножа. Во всяком случае с госпожой Фортуной надо обращаться вежливо, чтобы она не обошла своими дарами…

— Но при чём здесь я и сюрприз, который вы мне приготовили? Складываете свои приношения у ног богини судьбы?

— А я хочу её умилостивить, сделав доброе дело!

— Вот вы меня уже и заинтриговали, Ганс! Доброе дело и вы — как-то не сочетается…

— А услуги, которые я вам уже оказал? Забыли?

— Нет, не забыл! И даже надеюсь отблагодарить за все вместе!

— Завидный у вас характер, Генрих! Никогда нельзя понять, говорите вы серьёзно или шутите. Иногда вы кажетесь мне человеком очень откровенным, беззаботным, а по временам совсем наоборот: скрытным и равнодушным ко всему и ко всем…

«Плохо! Если даже этот толстокожий Миллер начинает пускаться в психологические экскурсы…»

— Меня самого начинают волновать частые смены в моём настроении. Должно быть, устал, нервы… Вы думаете, мне мало стоила эта история с обменом заложников? Слышать, как эти плебеи хохочут и свистят тебе вслед, и не иметь права и возможности отплатить за обиду! Мне казалось, что в эту минуту все мои предки, все фон Гольдринги, до десятого колена включительно, перевернулись в своих гробах.

— А вы хотели бы встретиться с этими парламентёрами в другой обстановке? Хотя бы с одним из них?

— Смотря с каким, — осторожно ответил Генрих, стараясь понять, куда клонит его собеседник.

Миллер поднялся и нажал кнопку звонка.

— Сядьте, пожалуйста, спиной к двери и не оглядывайтесь, пока я не скажу.

Генрих слышал, как вошёл дежурный и Миллер что-то прошептал ему на ухо. Дежурный исчез, а через несколько минут послышались чьи-то тяжёлые шаги и прерывистое дыхание.

— Посадите его там. Так… а теперь выйдите. Ну, барон, можете поздороваться с вашим старым знакомым!

Генрих стремительно повернулся и, надо сказать, опешил от неожиданности: перед ним сидел партизанский парламентёр со шрамом на щеке. Но в каком виде! Лицо покрыто синяками, одежда разорвана и окровавлена.

— Вижу, барон, что мой сюрприз произвёл на вас впечатление. Прошу знакомиться: парламентёр гарибальдийцев Антонио Ментарочи, — иронически представил Миллер. — Дипломаты встречаются вновь. Правда, в необычных для дипломатов условиях. Но что поделаешь! Меняются времена, меняются и обстоятельства.

Партизан со шрамом насмешливо улыбнулся.

— Да, синьоры, меняются времена, меняются и обстоятельства. Рекомендую вам это хорошенько запомнить!

Лицо Миллера побагровело.

— Вывести его! — крикнул он дежурному.

Антонио Ментарочи увели.

— Признаться, Генрих, я разочарован. Я надеялся, что вас больше развлечёт эта встреча! Такой удобный случай поквитаться, отблагодарить за все неприятности, за неуважение.

— О, я не люблю чёрной работы! И целиком полагаюсь на вас и Кубиса! Но за сюрприз благодарен, даже очень. Жаль, что не захватил с собой коньяк, мы бы выпили по рюмочке за ваши успехи…

— У меня есть. И ради такого случая…

Миллер вытащил из шкафа начатую бутылку, налил две рюмки.

— За ваш талант, Ганс! Как вам удалось захватить этого Ментарочи? Не представляю, просто не представляю!

— У меня теперь сотни ушей и глаз…

«И среди них тот, с мохнатыми бровями», — подумал Генрих.

— За такой короткий срок так наладить агентуру! Тогда я отрекаюсь от предыдущего тоста и пью за ваш гений, гений разведчика! Знаете что? Давайте позовём Кубиса и втроём выпьем за ваши дальнейшие успехи, за…

— Некогда… — поморщился Миллер. — Надо по горячим следам кончать допрос этого дипломата, И я хочу сделать это сам, есть кое-какие обстоятельства, о которых Кубис не знает и которые мне необходимо выяснить. Тогда я смогу хорошенечко прижать этого Матини, с которым вы так неосторожно подружились.

Генрих удивлённо поднял брови.

— Можете говорить, что угодно, но я считаю Матини совершенно порядочным человеком. Какая связь может быть между Матини и этим… как его? Монта… Ментарочи?

— Пока лишь подозрения, а этот Ментарочи даст мне доказательства. И я в конце концов узнаю, кто предупредил партизан о наших парламентёрах, прежде чем они выехали из Кастель ла Фонте.

— Невозможно! Совершенно невозможно! Я не отходил от Матини ни на шаг…

— О, он мог оставить записку, условный знак… Сегодня я ещё не могу сказать вам, как он это сделал, но завтра или послезавтра… Я дал специальное задание моему агенту, находящемуся в отряде гарибальдийцев, и он добудет мне доказательства того, что я ощущаю интуитивно.

— Этот ваш агент не производит на меня впечатления умного человека.

От неожиданности Миллер поставил на стол рюмку, которую уже поднёс ко рту.

— Вы знаете моего агента? Откуда?

— Ганс, вы меня недооцениваете, даже более — вы очень невысокого мнения о моих умственных способностях. Ведь только полный идиот мог не заметить того, что само бросалось в глаза. Подумайте сами, как все просто: я только-только прибыл в Кастель ла Фонте, и первый визит наношу своему другу, начальнику службы СС: в его приёмной я случайно встречаю человека с густыми мохнатыми бровями, которого фельдфебелю приказывают вывести через двор, чтобы никто не видел. Скажите, Ганс, какие бы выводы сделали вы, будучи на моём месте?

— Единственный, но бесспорный. Ваше место не в армии, а у нас, в гестапо. И я клянусь, что перетащу вас сюда! Выпьем за это, Генрих?

Миллер ещё долго расхваливал своего будущего коллегу по работе, запивая каждый тост новой рюмкой коньяка, запасы которого, как выяснилось, не ограничивались одной бутылкой. Миллер был так пьян, что едва смог запереть сейф, перед тем как приказал везти себя домой. В машине он сразу заснул, привалившись головой к плечу своего «друга». С отвращением оттолкнув его, Генрих приказал шофёру остановиться возле штаба.

Лютц уже спал, и пришлось долго стучать, пока он открыл дверь. Пошатываясь, словно пьяный, гауптман снова повалился на кровать. Но, услышав о подозрениях Миллера относительно Матини, сразу вскочил:

— Сволочь! — выругался он. — Я ни себе, ни тебе никогда не прощу, что этот палач до сих пор ходит по земле, когда ему место в аду. Нет, ты только представь на минуточку — Матини на допросе у Миллера или у твоего дружка Кубиса!

— Ты все попрекаешь меня дружбой с Кубисом и Миллером, а она, как видишь, пригодилась, — тихо произнёс Генрих.

Лютц снова вытянулся на кровати, подложив руки под голову, о чём-то напряжённо думая. Генрих подошёл к телефону и приказал Курту приехать за ним.

— Оставайся ночевать, — предложил Лютц.

— Нет, я завтра должен ехать к Функу на обед, надо переодеться. Он так надоел мне, что я вынужден принять его приглашение. Может быть, и ты со мной?

— К Функу? Ну что ж! — думая совсем о другом, рассеянно ответил Карл. — Завтра воскресенье, можно поехать… — Вдруг лицо его оживилось. — Так, говоришь, к Функу? А, знаешь что, давай и Миллера пригласим! Только не бери Курта, веди машину сам!

— Есть пригласить Миллера и оставить Курта, — Генрих пристально посмотрел в глаза другу.

Утром телефонный звонок рано разбудил Генриха.

— Довольно, спать. Погода чудесная, от вчерашнего снега и следа не осталось. Мы сейчас придём в гости, а потом поедем с вами… Вы знаете куда? — послышался весёлый голос Миллера.

— Кто это — мы?

— Я и бывший «жених», которого теперь зовут «чудаком».

Часов в двенадцать, предварительно позавтракав у Генриха, они втроём выехали в Пармо.

— Денщика я сегодня отпустил, придётся самому выполнять обязанности шофёра, — словно между прочим, бросил Генрих, когда они садились в машину.

— Когда вы устанете, я с удовольствием сменю вас, откликнулся Миллер и, чуть заметно подмигнув Генриху, многозначительно прибавил: — Вы ведь знаете, я прекрасно веду машину, и в моих руках она послушна моей воле!

Генрих сделал вид, что не понял намёка.

— А всё-таки вы должны отдать мне должное как начальнику службы СС, — хвастливо сказал Миллер, когда машина выскочила из городка и помчалась по бетонному шоссе к Пармо. — Теперь можно совершенно спокойно ездить по дорогам, не страшась нападения гарибальдийцев.

— А убийство мотоциклиста вчера? — напомнил Лютц.

— А машина, подорвавшаяся позавчера на мине? — прибавил Генрих.

— Вы забываете: все эти случаи произошли ночью. Днём партизаны уже не рискуют появляться на дорогах. А добиться этого было не так-то просто. Уверяю вас! Зато теперь я знаю, чем живёт каждый день тот или иной отряд. О, когда-нибудь в своих мемуарах я расскажу интересные вещи!

— Вы собираетесь писать мемуары? — удивился Лютц.

— Обязательно! Конечно, обо всём на напишешь, придётся кое-что подавать в завуалированной форме… учитывая вкусы читателей, они любят, когда в книжках проливается кровь — это щекочет им нервы, — и одновременно требуют, чтобы все подавалось под этаким, знаете, сладеньким соусом из добропорядочности и добродетели. Если бы я писал только для разведчиков, я, конечно, не делал бы таких отступлений, памятуя слова фюрера, обращённые к солдатам.

— Какие именно слова? — наморщил брови Лютц.

— О, я могу процитировать на память! «Солдаты! Я освобождаю вас от химеры, которую простодушные люди назвали совестью…» Разве плохо сказано?

— Сказано сильно! — улыбнулся Генрих.

Функ, предупреждённый по телефону, ждал гостей. Он уже несколько раз приглашал Гольдринга то на обед, то на ужин, но Генрих под разными предлогами уклонялся от такой чести: оберст Функ был для него персоной малоинтересной. Он не поехал бы и сегодня, не узнай, что Миллеру известно о звонке гарибальдийцев в штаб полка относительно встречи парламентёров. Интересно было выяснить, кто именно информировал об этом начальника службы СС.

Вначале обед носил слегка официальный характер. Провозгласив первый тост за своего освободителя, как назвал оберст Генриха, Функ сдержанно пожелал успеха Миллеру и Лютцу. Присутствующие были ниже его чином, и Функ хоть держался приветливо, но всячески подчёркивал эту разницу. По мере того как сменялись блюда и пустели бутылки, беседа становилась оживлённее и непринуждённее. С каждой рюмкой лица оберста и Миллера все больше краснели, а Лютца, наоборот, бледнело. Хмель сегодня совсем не действовал на него. Только взгляд становился напряжённее, злее.

— Гершафтен, — наполнив рюмку, он поднялся. — Я предлагаю выпить за того, кто тоже принимал участие в освобождении оберста Функа, — за моего друга и чудесного человека доктора Матини!

Миллер, хотя и был пьян, демонстративно поставил рюмку.

— Вы, герр Миллер, не хотите выпить за второго моего освободителя, которого, к сожалению, сейчас нет среди нас? — удивился Функ.

— Я надеюсь, герр оберст, вы догадываетесь, почему именно?

— Ах так! Тогда и я не буду! — согласился Функ и поставил рюмку.

— Тогда, выпью я один! — Лютц залпом выпил коньяк. — Люблю честных людей, кто бы они ни были!

Тост Лютца расхолодил компанию. Но Функ нашёл тему, заинтересовавшую всех. Он предложил выпить за успехи на Восточном фронте. Разговор снова стал общим, рюмки быстро пустели. Лишь Генрих, как всегда, не пил, а только пригубливал.

— Ой, уже темнеет! — удивлённо воскликнул Миллер, взглянув в окно.

— Вы ночуете у меня. Уже поздно! — словно приказывая, проговорил Функ.

— Я не могу. Завтра на рассвете мы с фон Гольдрингом должны быть у генерала, — категорически возразил Лютц.

— Вы, Миллер, оставайтесь у оберста, он вас завтра отвезёт. — предложил Генрих.

Лютц удивлённо на него поглядел, но, почувствовав, как толкнули под столом, поддержал.

— А действительно, почему бы вам не остаться?

— Нет! Вместе приехали, вместе и домой поедем. Теперь безопасно!

Как ни уговаривали Миллера остаться, он не согласился.

Часов в шесть выехали из Пармо. Миллер порывался сесть за руль, но Генрих заставил его подвинуться с шофёрского места и сам взялся за баранку.

Как только машина въехала на извилистую узкую тропинку, среди гор, вблизи маленького горного селения Андатре, слева прозвучал выстрел, за ним длинными очередями заговорили автоматы. Горное эхо усиливало звуки. Казалось, началась настоящая канонада. Генрих остановил машину.

— Что вы делаете? Сейчас же возвращайтесь назад! — взвизгнул Миллер и попробовал схватиться за руль.

Лютц зло и презрительно бросил:

— Не спешите, герр Миллер, возможно, стреляют именно позади нас.

— Тогда вперёд! — завопил Миллер.

Не отвечая ему, Генрих и Лютц вышли из машины. Стрельба приближалась, но слух офицеров уловил, что обстреливают не шоссе. Миллер с автоматом в руке тоже выскочил из машины и мигом спрыгнул в канаву, напряжённо вглядываясь в горы.

— Мне кажется, герр Миллер, что вы не очень уютно чувствуете себя? — с издёвкой спросил Лютц и тоже спрыгнул в канаву. Генрих видел, как он наклонился и с силой рванул автомат из рук начальника гестапо.

— Что вы делаете? — испуганно вскрикнул Миллер и поднялся.

— Спокойно! — уже с угрозой в голосе приказал Лютц. — Оружие солдата не любит попадать в руки трусливого палача. Оно больше пристало честной и смелой руке.

— Что за шутки, герр Лютц? — голос Миллера звучал испуганно, но в нём слышались обычные для начальника службы СС спесивые нотки. — Мы с вами не такие уж близкие друзья, чтобы вы могли позволять себе подобные шутки!

— Шутки? Вы считаете это шуткой?

— Генрих! Он сошёл с ума! Отберите у него оружие! — Миллер попятился и покачнулся.

Лютц шагнул за ним.

— Сошёл с ума? Да, можно было лишиться рассудка, глядя, как вы стреляли в живот беременной женщины! Можно было сойти с ума, узнав, как вы расправились с Моникой! А теперь добираетесь до Матини?

— Гольдринг, что же вы стоите? Он меня ранит! Я буду жаловаться! Я напишу Бертгольду!

Генрих быстро подошёл к Миллеру и отстранил Лютца.

— А автомат? Заберите авто…

Окончание слова застряло в горле Миллера, глаза его округлились, натолкнувшись на суровый, острый, как лезвие ножа, взгляд Гольдринга.

— А теперь выслушайте меня, Миллер! Я из тех простодушных людей, которые верят в такую химеру, как совесть. К счастью, нас много, значительно больше, чем подобных тебе! И мы судим тебя судом своей совести! За муки сотен невинных людей! За смерть Моники! Во имя спасения тех, кого ты завтра мог бы замучить!

Не сводя с Генриха глаз, в которых застыл ужас, Миллер рванул кобуру и судорожно схватился за ручку парабеллума. Но не успел выхватить. Прозвучал выстрел из пистолета, и гестаповец рухнул, прошитый ещё и автоматной очередью.

— Он должен был получить и от меня, — бросил Лютц и, повернув автомат, послал длинную очередь в машину.

Генрих взял в руку ракетницу.

— Погоди! — остановил его Лютц.

Смочив водой из фляги носовой платок, он приложил его к стволу парабеллума и, не успел Генрих вымолвить слово, выстрелил себе в левую руку повыше локтя.

— Что ты наделал, сумасшедший! — бросился к нему Генрих.

— Ничего особенного, рана заживёт через неделю, а это даст мне возможность отдохнуть, доказать, что мы были в бою, и даже получить медаль за ранение. А теперь — ракеты!

Бросившись вместе с Лютцем в канаву, Генрих одну за другой послал в воздух несколько красных ракет.

Вскоре из Пармо прибыли два транспортёра с автоматчиками во главе с самим оберстом Функом.

— Боже мой! Какое страшное несчастье! Немедленно в госпиталь! Может быть, ещё можно спасти! — кричал Функ, бегая взад и вперёд вдоль канавы.

Через минуту два транспортёра — один из них тащил на буксире легковую машину — уже мчались в Кастель ла Фонте.

— Моя помощь излишня, — сказал Матини Кубису, который без особой жалости смотрел на труп своего шефа. — Вскрытие делать?

— Думаю, ясно и так!.. Герр Лютц, что с вами?

— Пустяки! Немного задело руку и… — гауптман покачнулся.

— Что ж ты молчал! — укоризненно бросил Матини и обхватил за плечи Лютца.

Тот, смущённо улыбаясь, выпрямился.

— Уверяю тебя, я чувствую себя превосходно, лёгкая слабость, вот и все.

Невзирая на протесты Лютца, Матини отвёл его в операционную, внимательно осмотрел и перевязал рану.

— Действительно, ничего серьёзного. Но необходим покой. Придётся тебе, дружище, поселиться у меня в госпитале.

— Упаси боже! Тогда я по-настоящему заболею… Лучше полежу у себя дома. Надеюсь, ты будешь меня навещать?

— За тобой нужен уход, и я забираю тебя к себе, — решил за всех Генрих. — Ты не возражаешь, Мартин?

— Придётся согласиться. Тогда сейчас же в путь. Карлу необходим покой.

— Я доложу штабу командования о нападении и тоже приеду к вам! — крикнул Кубис с порога.

Трое друзей переглянулись и поняли друг друга без слов.

— Ничего! — успокоил Генрих. — Дам ему несколько десятков марок и его словно ветром сдует…

К замку подъехали с чёрного хода, чтобы избежать встречи с Марией-Луизой. Но Генрих позабыл ключ, и все равно пришлось поднять шум, долго стучать. Наконец дверь открыл несколько смущённый Курт.

В глубине коридора мелькнуло женское платье. Догадавшись в чём дело, Генрих невинно заметил:

— О, мы, кажется, своим стуком разбудили и графиню.

— Это не графиня, это Лидия… то есть горничная, — поправился Курт и покраснел.

Ужинали в спальне, придвинув стол к кровати, на которой лежал Лютц. После перевязки он чувствовал себя совсем хорошо и категорически запротестовал, когда Генрих и Матини, поужинав, захотели выйти в другую комнату, чтобы дать ему поспать.

— Это будет просто преступлением с вашей стороны! У меня сейчас так на душе, словно я искупил большой грех. А в такие минуты хочется быть среди друзей. Можете молчать, разговаривать, читать, но только не уходите от меня. Мне просто приятно на вас обоих смотреть!

На месте, где раньше была картина, так взволновавшая Генриха, теперь висела большая карта Европы, разукрашенная флажками, обозначавшими линии фронтов. Генрих и Матини подошли к карте с курвиметром, начали измерять расстояние от Сталинграда до Сарн — верховное командование не так давно сообщило, что этот город пришлось оставить.

— Что вы там измеряете? — поинтересовался Лютц.

— Погоди! — Генрих подошёл к столику и начал что-то высчитывать. — Чтобы пройти расстояние от Сарн до Волги, нашей армии понадобилось полтора года… Чтобы отступить от Сталинграда до Сарн — меньше года… Итак, мы сокращаем линию фронта куда быстрее, чем в начале войны расширяли её…

— Ты хочешь сказать, Генрих, что мы удираем быстрее, чем…

— Фу, какая терминология! Не удираем, а сокращаем линию фронта, — иронически поправил Генрих, — сокращаем для будущего наступления.

— И ты, Генрих, веришь, что оно когда-нибудь будет?

— Знаешь, Карл, есть вещи, о которых я просто стараюсь не думать. Слишком уж опасно в них углубляться.

— А я не хочу прятать голову в песок, как делают страусы. Я не верю ни в возможность нового наступления, ни в чудодейственную силу нового оружия. Войну мы проиграли! Это факт, с которым рано или поздно придётся примириться.

— Что бы сказал о таких разговорчиках покойный Миллер? — улыбнувшись заметил Матини.

— Ой, как же я об этом забыл? Ты знаешь, Мартин, кого я встретил позавчера в кабинете Миллера? Бывшего гарибальдийского парламентёра, того, у которого шрам на лице. На допросе…

— Антонио Ментарочи?

— Ты даже знаешь его имя и фамилию?

— Он служил в том госпитале, где я раньше работал. Исключительно умный и сердечный человек. Я не говорил об этом никому, чтобы не произносить вслух его имя. Ведь бедняга вне закона…

— И хорошо сделал, что не сказал. Это только ещё больше увеличило бы подозрения.

— Подозрения? Есть что-нибудь конкретное?

Генрих рассказал суть разговора с Миллером.

— Я так и знал, что подозрение падёт на меня! — Матини вскочил и забегал по комнате.

На его нервном лице по очереди отразились все чувства: беспокойство, колебания, потом решимость.

— Вот что, друзья, — сказал он, остановившись против кровати Лютца. — Я не хочу таиться перед вами: если б я мог, я предупредил бы партизан! И тем не менее в данном случае это сделал не я! Перед вами мне нечего оправдываться и, надеюсь, вы поверите мне на слово… Но сейчас меня интересует не столько моя особа, сколько этот Ментарочи… Как вы думаете…

В дверь кто-то постучал, и Матини не закончил фразы. На пороге появилась горничная графини.

— Синьор обер-лейтенант, графиня просила зайти к ней, как бы поздно вы ни освободились!

— Передайте вашей госпоже, Лидия, что я обязательно зайду, — ответил Генрих, внимательно вглядываясь в лицо девушки.

Может быть, потому, что Генрих впервые назвал её по имени, а возможно, по каким-либо другим причинам, но горничная смутилась.

— Хорошо, — ответила она тихо и вышла.

— Так вот, я хотел бы знать… — начал было Матини, но его снова прервали.

На этот раз дверь распахнулась настежь без стука и на пороге выросла фигура Кубиса.

— «Где двое или трое собрались во имя моё, там и я среди них…», — цитатой из евангелия поздоровался Кубис.

— Садитесь, Кубис, — пригласил Генрих, — мы, правда, уже поужинали, но немного вина оставили, помня о вас.

— Этой кислятины?

— Другого не было и не будет. Пауль, не забывайте, мы у постели раненого.

— «И бог, видя тайное, воздаст нам явное!» — молитвенно сложа руки, снова процитировал Кубис.

— Сегодня Кубис настроен на молитвенный лад, — улыбнулся Лютц.

— Я сегодня подумал: а не придётся ли мне снова менять одежду? Когда-то я сменил сутану на мундир, а теперь, возможно, придётся сделать наоборот. Ну, это все в будущем, а я человек сегодняшнего дня. И он не предвещает мне ничего хорошего!

— Снова какие-нибудь неприятности? — поинтересовался Генрих.

— Самые большие — у меня отняли перспективы! Оповестил начальство о смерти раба божьего Иоганна, а мне приказывают: выполняйте его обязанности, пока не пришлём нового начальника. Итак, моё продвижение по службе, а следовательно, и увеличение бумажек, которые так приятно шуршат в руках, отодвигается на неопределённый срок. И я снова на иждивении доброго и щедрого барона фон Гольдринга, который коллекционирует мои расписки. А вы после этого предлагаете мне кислое вино! Вам ещё не хватает завести разговор о медицине и вообще о тленности всего живого! Кстати, и синьор Матини здесь.

— Перед вашим приходом мы как раз беседовали о медицине. Матини нам рассказал об одном очень интересном опыте. Как хирург он просто в восторге и мечтал бы повторить эксперимент.

Матини удивлённо смотрел на Генриха, лидо его медленно покраснело, брови угрожающе сошлись на переносице.

— Умоляю вас, заклинаю, покорно прошу! Не рассказывайте мне этой мерзости! Она мне испортит аппетит перед ужином!

— А я думал, что вы интересуетесь наукой! Вы сами когда-то настаивали, чтобы Матини…

— Барон фон Гольдринг, это для меня настолько неожиданно… Я просто не нахожу слов! — У Матини перехватило дыхание.

Лютц, верно, начал о чём-то догадываться и бросил на доктора предостерегающий взгляд. Тот тотчас обмяк.

— Я знаю, вы не отважитесь просить Кубиса, поэтому делаю это за вас: Матини нужен человек, над которым он мог бы провести свой эксперимент. Поскольку он опасен, нужен…

— Догадываюсь, догадываюсь… да, пожалуйста! У нас таких кроликов хоть отбавляй. Я охотно дам первого попавшегося и даже буду благодарен за услугу. Наш комендант СС допился до белой горячки и не может выполнять своих функций. Берите хоть сейчас!

— Видите, Матини, как все хорошо уладилось! — повернулся Генрих к доктору. — С вас комиссионные! Согласен помириться на том, что вы разрешите мне присутствовать при…

— Простите, Генрих, что я вас прерву. Но вечером, да ещё в выходной день, я не привык так попусту растрачивать время! Душа моего покойного шефа протестует против таких сухих поминок, и я вынужден, барон…

— Сколько? — лаконично спросил Генрих.

— За упокой Миллера, думаю, не меньше пятидесяти марок…

Получив нужную сумму, Кубис вышел. Генрих проводил его до входных дверей, чего никогда не делал и чем ещё больше удивил своих гостей.

— Ну, обо всём договорились, — доложил он, вернувшись в спальню.

— Я ничего не понимаю… — начал взволнованно Матини.

— А понять так просто! Если трое порядочных людей узнают, что четвёртому грозит смертельная опасность…

— Вы имеете в виду Антонио Ментарочи?

— Наконец вы догадались! А я думал, вы меня испепелите грозным взглядом. Или, может… — Генрих вопросительно взглянул на Матини.

— Я думал, вы лучшего мнения обо мне! — обиделся доктор.

— Но как организовать технику этого дела? — спросил Лютц.

— У нас впереди целая ночь, чтобы все обсудить. А сейчас, простите, я должен зайти к Марии-Луизе.

Графиня давно ждала Гольдринга и встретила его упрёками:

— Это просто невежливо, барон, заставлять меня так долго ждать. Я умираю от любопытства! Неужели правда, что убит Миллер и герр Лютц ранен?

Генрих коротко рассказал, как их обстреляли партизаны.

— О, теперь я особенно ценю то, что вы сделали для дяди и барона Штенгеля. Эти звери могли убить и их!

— Я всегда к вашим услугам, графиня. Ведь я обещал быть вашим рыцарем.

— И очень плохо выполняете свои обязанности! Я вижу вас раз в неделю, да и то лишь в тех случаях, когда сама приглашаю. Слушайте, вы вообще мужчина?

— Кажется…

— А мне нет! Жить под одной крышей с молодой женщиной и оставаться совсем равнодушным к ней! Хоть бы на людях поухаживали за мной… В наказание завтра утром или после обеда вы будете сопровождать меня на прогулку. Я давно не ездила верхом.

— У меня нет лошади.

— Возьмите из моей конюшни. И вообще я решила сделать из вас настоящего кавалера. Когда-нибудь дама вашего сердца поблагодарит меня за это!

— А что скажет по этому поводу барон Штенгель?

— Он поймёт, что до сих пор ловил ворон!

— Итак, я должен играть при вас роль…

— Роль зависит от актёра… — Графиня бросила многозначительный взгляд на Генриха, — от того, насколько он сумеет воодушевить своего партнёра…

— Такая игра может нас обоих завести слишком далеко…

— Вы этого боитесь?

— Я понимаю, что нам грозит… Для себя… и своей невесты.

Генрих пробыл у графини долго. Когда он вернулся, Лютц и Матини сладко спали.

— Постели мне в кабинете, — приказал Генрих Курту.

Тот приготовил постель, но не уходил, переминаясь с ноги на ногу у порога.

— Я хотел вас спросить, герр обер-лейтенант… — начал он робко и замолчал.

— Догадываюсь о чём… Дело касается Лидии? Угадал?

Курт густо покраснел.

— Я хотел спросить, может ли немецкий солдат жениться на итальянской девушке…

— Если оба они запасутся терпением, чтобы дождаться конца войны. А как же твоя невеста, Курт?

— Марта, герр обер-лейтенант, она какая-то… О, нет, не подумайте чего-нибудь плохого! Она хорошая девушка, честная. Но… Я увидел совсем других девушек, которые мечтают о большем, чем собственное гнёздышко… Мы с Мартой не будем счастливы, герр обер-лейтенант! Лидия, она совсем другая, она… — Курт окончательно смутился и замолчал. — Простите, герр обер-лейтенант, вам пора спать. Я пойду.

Когда Курт открыл дверь, Генрих его остановил.

— Кстати, Курт, я все забываю спросить: ты передал графине записку, помнишь, ту, что я дал, когда мы ехали в Пармо для переговоров с партизанами?

— Графиня ещё спала, я передал горничной. Я говорил вам об этом, герр обер-лейтенант.

— Ах, да, теперь припоминаю… ты действительно что-то говорил. Ну, спокойной ночи, Курт. Пусть тебе приснится твоя Лидия, она, кажется, очень славная девушка.

Оставшись один, Генрих ещё долго не спал, обдумывая новую обстановку, которая сложилась здесь, в замке, и в Кастель ла Фонте после сегодняшних событий.

Кубис заботится о будущем

Письмо Генриха о смерти Миллера глубоко взволновало Бертгольда. Наличие в Кастель ла Фонте знающего преданного служаки очень устраивало генерала: во-первых, с точки зрения чисто служебной, а во-вторых, Миллер был защитником его личных интересов. Внезапная смерть начальника службы СС в маленьком итальянском городке, как это ни странно, могла поломать все планы Бертгольда, спутать все карты большой игры.

А игру Бертгольд затеял крупную. И отнюдь не последнюю роль в ней должен был сыграть именно Миллер. Не в силу своих талантов. Нет! Бертгольд не переоценивал его способностей, хоть и отдавал должное опыту. Просто судьба связала Миллера с генералом Эверсом, а последнее время личность Эверса особенно сильно интересовала Бертгольда.

И не потому, что Бертгольд вспомнил о своих старых дружеских связях с генералом. Наоборот, он старался их всячески затушевать и даже в письмах к Генриху не передавал больше приветов старому другу. Зато в письмах к Миллеру, носивших полуслужебный характер, фамилия генерала упоминалась все чаще и в таком контексте, который очень бы взволновал и генерала, и Гундера, и Денуса, узнай они об этом. Штаб-квартиру Гиммлера давно беспокоили нездоровые настроения, возникшие в среде высшего командования немецкой армии. Целая цепь стратегических неудач на Восточном фронте сильно подорвала доверие к гитлеровскому командованию. Если раньше любое распоряжение фюрера воспринималось как нечто гениальное, то теперь на военных советах все чаще раздавались критические голоса. В форме вопросов или советов, а зачастую и прямо высказывалось личное мнение. Генералы старались внести свои коррективы в действия командования и самого фюрера.

Если подобное происходило на военных советах, то можно себе представить, о чём беседовали между собой старейшие генералы, когда бывали одни.

И, возможно, не только говорили. В распоряжении гестапо были материалы, свидетельствующие о том, что среди командиров крупных военных соединений, возможно, уже возникла оппозиция.

Подозрительным казалось установление тесных контактов между некоторыми генералами старой школы, которые до сих пор не были связаны ни родственными отношениями, ни дружбой. Оживлённая переписка, курьеры, которых они посылали друг другу, не могли не возбуждать тревоги, хотя прямых улик о предательстве или заговоре в распоряжении гестапо не было. В письмах если и проскальзывали нотки недовольства, то делалось это крайне осторожно, обычно речь в них шла о погоде, о здоровье, о далёких и близких знакомых. Лишь сопоставляя копии этих корреспонденций — а их собиралось в гестапо все больше, — можно было заметить едва уловимую перекличку событий и имён.

Интуиция старого разведчика подсказывала Бертгольду, что все это неспроста. Но более или менее обоснованных доказательств у него не было. Необходима была ниточка, одна тоненькая ниточка, за которую он мог бы ухватиться! Такой ниточкой стал для него Эверс.

Слишком уж часто упоминалось его имя в этой подозрительной переписке! Поручив Миллеру внимательно наблюдать за генералом и сообщать о каждом шаге последнего, Бертгольд надеялся путём сопоставлений, логических выводов, а, возможно, впоследствии и явных доказательств, установить наличие заговора против фюрера… И вот этот блестящий план был под угрозой — в Кастель ла Фонте не стало доверенного лица.

Бертгольд возлагал большие надежды на Миллера не только в связи с раскрытием этого заговора, а и по сугубо личным причинам.

Вернувшись в прошлом году из поездки по Франции и приступив к разбору корреспонденции, накопившейся за время его отсутствия, Бертгольд натолкнулся на документы, которые очень его встревожили. Среди кипы фотографий, присланных агентами, следившими за генерал-полковником Гундером, он увидал две фотографии Генриха, они были сделаны во время визитов Гольдринга к генералу. Конечно, никаких личных отношений между Генрихом и Гундером существовать не могло. Он был посланцем генерала Эверса и сам не понимал, в какую беду может попасть. Но это создавало угрозу будущему Лориного мужа. Из-за своей неосведомлённости он мог попасть в ещё более компрометирующее его положение.

Тут-то и должен был пригодиться все тот же Миллер. После убийства Моники Тарваль, которое незаметно для всех организовал начальник службы СС, Бертгольд написал ему частное письмо, в котором просил внимательно наблюдать за Генрихом, чтобы тот случайно не попал в какое-нибудь неблагонадёжное окружение и не запятнал бы этим своего имени. И Миллер старательно выполнял поручение, возможно, самое важное для Бертгольда.

Чем хуже становилось положение на фронте, тем больше убеждался Бертгольд, что само провидение послало ему Гольдринга.

Подсчитывая капитал, оказавшийся у него после ликвидации хлебного завода, фермы и ещё кое-какого имущества, он неизменно приплюсовывал к нему и два миллиона Генриха. Ибо только они обеспечивали Бертгольду спокойную старость в семейном кругу, на берегу швейцарского озера.

А мечты о спокойной старости становились всё более соблазнительными. «Когда дьявол стареет — он становятся монахом», — говорит народная пословица. С Бертгольдом происходило нечто подобное. Возможно, под влиянием писем фрау Эльзы. Она до сих пор жила с Лорой в Швейцарии и не могла нарадоваться на свою дочь, так изменился характер Лоры после официального обручения. Девушка целиком была поглощена мыслями о супружеской жизни. С большим волнением фрау Эльза писала, что Лорхен тайком от неё готовит даже распашоночки для своих будущих малюток. И Бертгольд, который одним росчерком пера отправлял в крематорий в Освенциме сотни тысяч людей, в том числе и детей, расчувствовался чуть ли не до слёз, представляя себя с внуком или внучкой на руках.

Смерть Миллера встревожила Бертгольда именно потому, что он потерял человека, способного содействовать осуществлению этих планов.

Теперь Бертгольд уже не сможет давать начальнику службы СС в Кастель ла Фонте тех полупоручений, полуприказов, которые посылал Миллеру. Тот не разграничивал, где приказ начальства, а где поручение семейного порядка.

Кто же заменит покойного начальника службы СС? Назначение на этот пост зависело от начальства службы СС штаба северной группы войск в Италии. Но Бертгольд был заинтересован, чтобы в Кастель ла Фонте назначили человека, с которым можно будет установить контакт.

За Генрихом нужен глаз. Правда, он официальный жених его дочери, человек проверенный, хорошо воспитанный. Но ему всего двадцать три года. Сегодня Генриху нравится Лорхен, завтра он полюбит другую! Ещё неизвестно, чем кончится его пребывание в замке молодой вдовы Марии-Луизы, особенно если учесть характеристику, данную графине Миллером. Да мало ли какие глупости может наделать человек в двадцать три года! Наконец, Эверс начал давать Генриху чересчур рискованные поручения. Разве нельзя было послать к партизанам другого парламентёра? Одно неосторожное слово, и все могло кончиться трагически. И тогда — прощайте два миллиона в Швейцарском банке, да ещё переведённые в доллары, прощай спокойная старость!

Нет, этого никак нельзя допустить! Надо не жалеть времени и энергии и обеспечить свои интересы! Тем более, что добиться этого не так уж трудно, учитывая его связи. Но кого назначить вместо Миллера?

Бертгольд долго перебирает в памяти знакомых ему офицеров гестапо. Кандидатуру Кубиса он отбрасывает сразу. Это опытный офицер, но к служебным обязанностям он относится с таким же цинизмом, как и ко всему в жизни.

Для серьёзной самостоятельной работы он явно непригоден. Нужен иной… Но кто? Кандидатуры отпадали одна за другой. Боже, скольких людей уже забрала война и этот проклятый Восточный фронт! Раньше не приходилось так долго искать. А что, если назначить майора Лемке? После убийства Гартнера в Бонвиле Лемке и Генрих познакомились, остались довольны друг другом. Лемке дал отличную характеристику фон Гольдрингу, а Генрих писал, что заместитель Гартнера произвёл на него приятное впечатление. Они неплохо относятся друг к другу. Новому начальнику службы СС не придётся тратить времени на знакомство с Генрихом. Лемке старый работник контрразведки, человек солидный, испытанный. Только согласится ли он уехать из Бонвиля? Ведь быть начальником гестапо там куда почётнее, нежели стать начальником службы СС дивизии. Придётся уговаривать, ссылаться на особо важные задания, например наблюдение за Эверсом… придумать что-нибудь ещё.

Но партизанское движение в Бонвиле, невзирая на все принятые меры, продолжало шириться, и это так выматывало нервы и силы майора, что он согласен был поехать куда угодно, только бы сменить обстановку. Добиться назначения Лемке на должность покойного Миллера энергичному Бертгольду не представило труда. Не прошло и недели после смерти Миллера, как в его бывшем кабинете появилась высокая худощавая фигура майора Лемке.

Прибытие нового начальника неприятно поразило Кубиса. Он надеялся, что высшее начальство в конце концов пересмотрит своё решение и повысит его не только в звании, но и в должности. Ведь он работал в разведке с самого начала войны и имел право на самостоятельную работу. И вот…

— Ну, скажите, барон, вы считаете это справедливым? — жаловался Кубис Генриху.

Впервые за время их знакомства Генрих видел Кубиса в таком угнетённом, даже серьёзном настроении. Он не шутил, как обычно, не насвистывал игривых мелодий, а, упав в глубокое кресло, раздражённо жаловался на штаб северной группы, на судьбу, на самого Лемке, который с первого же дня заважничал.

Генрих ответил не сразу. Усевшись напротив гостя, он прикурил сигарету, несколько раз затянулся, что-то обдумывая, и вдруг в свою очередь спросил:

— Скажите, Пауль, вы согласны говорить откровенно и прямо? Впервые за все наше знакомство! Не утаивая ни единой мысли!

— Охотно! Настроение у меня — как раз для исповеди!

— Скажите, Пауль, вы задумывались над тем, что будете делать, когда кончится война?

— Зачем иссушать мозг такими проблемами, если я не знаю даже того, где взять денег на завтра…

— Давайте отбросим шутки, ведь мы решили поговорить серьёзно! Неужели вы думаете, что я без конца и безвозмездно буду одалживать вам деньги? Ведь вашими расписками я мог бы оклеить стены этой комнаты!

Кубис удивлённо и немного испуганно взглянул на Гольдринга.

— Новая неприятность, и самая крупная из всех возможных!

— Пока я не требую с вас долгов, Кубис! Хочу лишь напомнить, за вами около семи тысяч марок.

— Боже мой! Двухгодичный оклад!

— И если я, человек более молодой, чем вы, задумываюсь над будущим… Войне, бесспорно, скоро конец. Мы не знаем, как она закончится…

— Барон, мы условились быть откровенными. Не кривите душой. Вы не хуже меня знаете, что война проиграна. И новое оружие поможет нам так же, как Миллеру роскошный букет, который мне пришлось возложить на его могилу.

— Ладно! Допустим, что войну мы проиграем — правда, я ещё не теряю надежды на победу. Но не будем спорить. Так что ж вы будете делать? За душой ни единой марки, долгов — как волос на голове, а все имущество — плеть да, кажется, пара наручников.

— Вы забываете о шприце и коллекции бутылок из-под вина, — горько улыбнулся Кубис.

— К тому же вы недоучка. Учились в одной школе, не кончили, бросили. Хотели стать пастором — пошли в разведку. Скажу прямо: перспективы у вас никудышные…

— А вы не плохой утешитель. И так настроение такое, что…

— А мы с вами не нежные барышни, а мужчины! — в сердцах бросил Генрих. — Утешать вас я не собираюсь.

— Что же вы можете посоветовать мне в моём положении? Что я могу? Что?

— Жениться!

Кубис расхохотался.

— Жениться? Мне? Который всех Венер, Диан и других богинь отдаст за пару ампул морфия? Да на кой чёрт мне жена, если я…

Кубис расхохотался ещё громче.

— Я не говорю, что вам нужна жена, — прервал Кубиса Генрих. — Вам нужно её приданое!

Словно поперхнувшись собственным смехом, Кубис смолк. Его потрясло не само предложение, а то, что он до сих пор сам не подумал о таком простом для себя выходе.

— Вы же красивый мужчина, чёрт побери! Представительная фигура, симпатичное лицо, красивые томные глаза, которые так нравятся женщинам.

Поднявшись с кресла, Кубис подошёл к зеркалу и некоторое время с интересом рассматривал своё изображение, возможно, впервые за всю жизнь оценивая внешность, как товар, который можно продать.

— Говорю вам, Пауль, что с таким лицом и умной головой вы можете обеспечить своё будущее.

— Только это я ещё не пробовал отдавать в залог! Но как осуществить ваш чудесный план в этом богом и людьми забытом Кастель ла Фонте? Кроме вашей горничной да графини, я не вижу ни одной приличной женщины!

— Потому что не искали. А я вчера обедал в семье инженера, у которого единственная дочь, и…

— Местная? Но ведь вы же знаете, что сотрудники гестапо могут жениться только на немецких подданных.

— Знаю. Отец её долгое время работал в Германии и там принял наше подданство. Он известный инженер и к тому же, кажется, не из бедных.

— Ну, а сама она, эта… ну, девушка, как?

— Слишком худощава на мой вкус. Но после рождения первого ребёнка это, говорят, проходит…

— Фи! — брезгливо поморщился Кубис. — Не говорите мне о такой мерзости, как дети, у меня их никогда не будет.

— Это зависит не только от вас. Так как, согласны?

— Вы так спрашиваете, словно достаточно моего согласия!

— А чтобы заручиться в согласием девушки, вам придётся некоторое время разыгрывать роль влюблённого. Букеты там, подарки и всё прочее…

— Но деньги? Где взять денег?

— Если я увижу, что дело идёт на лад, ваша кредитоспособность значительно возрастёт в моих глазах. Я согласен кредитовать фирму Кубис-Лерро на взаимно выгодных условиях.

— Тогда дайте сейчас хоть тридцать марок. Пойду подумаю о прелестях семейной жизни.

На сей раз Генрих выдал Кубису очередные деньги с куда большей охотой, чем обычно.

Кубис, взволнованный неожиданным предложением, даже не подозревал, что Генрих имел в виду не его будущее, а своё.

Мария-Луиза была просто счастлива, когда Генрих рассказал ей о результате беседы с Кубисом. Идея просватать Софью Лерро, дочь инженера, на квартире которого жил Штенгель, принадлежала Марии-Луизе.

Вчера она и Генрих были приглашены Штенгелем на обед, и графиня познакомилась с Софьей. Ей и раньше приходило в голову, что за холодным отношением барона к ней что-то кроется. Теперь, увидев девушку, она окончательно убедилась в этом. Причина нерешительности и колебаний Штенгеля — Софья. У неё перед графиней такое важное и бесспорное преимущество, как молодость.

Софье Лерро всего двадцать три года. При первом взгляде на неё Марии-Луизе показалось, что она где-то уже видела это кругленькое с пикантным носиком личико, освещённое ласковой голубизной глаз и приветливой улыбкой розовых губ. Улыбка как бы намекала на молодость и здоровье, приоткрывая краешки белых ровных зубов.

Мысленно перебрав всех своих знакомых, графиня вдруг вспомнила последние странички иллюстрированных журналов. Ну конечно же! Подобные лица смотрели на неё с рекламных афиш, которые призывали молодожёнов механизировать свой быт: молодая женщина с пылесосом в руках… молодая женщина возле стиральный машины… «ваш пол будет всегда блестеть как зеркало»… «покупайте наши механические полотёры», «приобретайте сбиватели для коктейлей, и ваш муж не будет завсегдатаем клубов и ресторанов»…

Графиня прикусила губу, пряча злорадную усмешку… но на сердце у неё не стало легче. Правда, лицо стандартное, но от неё веет юностью и каким-то особым уютом. Это может привлечь человека, который, проведя бурную молодость, ищет тихого семейного счастья.

Софья Лерро тоже стремилась к семейному уюту и не скрывала этого. С простодушной откровенностью она созналась, что готова даже прибегнуть к услугам брачной газеты. А когда Мария-Луиза попробовала высмеять это её намерение, девушка начала горячо отстаивать свою точку зрения, и барон Штенгель её поддержал, после чего Софья заспорила ещё ожесточённее.

— А что же делать девушкам, которые сидят в такой дыре, как я? Ждать, пока появится прекрасный принц? Так бывает только в сказках, а не в жизни. Мне уже двадцать три года… сколько я могу ещё ждать? Если мы случайно знакомимся с мужчиной в театре или в гостиной наших друзей, а потом выходим за него замуж — это считается приличным. Если же мы знакомимся с помощью объявления, такое знакомство — уже плохой тон. Но меня никто не заставит выйти замуж за первого, кто откликнется на моё объявление. За мной остаётся право выбора. И я поступаю откровенно и честно, когда говорю да, я хочу выйти замуж! А другие скрывают свои желания, а сами ловят женихов!

Мария-Луиза покраснела, расценив эти слова как намёк. Но глаза Софьи смотрели с такой простодушной откровенностью, что графиня успокоилась. «Она слишком глупа, чтобы догадаться».

Самого Лерро, к огромному огорчению Генриха, не было дома. Но обед прошёл весело, непринуждённо, и даже всегда молчаливый Штенгель под конец немного оживился и стал разговорчив.

То, что Штенгель после каждого нового блюда расхваливал кулинарные способности Софьи, поддерживал её в споре, обеспокоило графиню.

— Вы бы подыскали ей жениха среди знакомых офицеров. Ведь она хорошенькая и, как говорит барон Штенгель, не бедная, — совершенно серьёзно уговаривала Генриха графиня, возвращаясь в замок.

Вот тогда-то в голове Гольдринга и возникла идея, женить Кубиса.

— Если вы осуществите свой план — я обещаю вам пост неизменного друга дома, — кокетничая, проговорила графиня.

— Боюсь, что Штенгель не утвердит меня в этой должности.

— Надо приучить его к мысли, что вы неотъемлемая часть моего приданого.

— Барон придерживается чересчур патриархальных взглядов на семейную жизнь.

— Вот вы и поможете мне перевоспитать его. Он испортил себе вкус, глядя на эту мещаночку! А Кубису она как раз под стать. Софья уравновесит его. Я завтра же заеду к ней, уговорю пригласить Кубиса и так распишу его, что она влюбится, даже не глядя.

На следующий день, собравшись на прогулку, графиня зашла к Генриху.

— Даю вам на сегодня отпуск. У нас с Софьей будет интимный женский разговор, вы помешаете нам.

— А не слишком ли вы форсируете события? — спросил Генрих.

— У меня правило: не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Я уверена, барон, что ваша невеста совершила непоправимую ошибку, не обвенчавшись с вами, сразу же после помолвки. Я не стала бы полагаться на вашу верность.

— Вы такого плохого мнения обо мне!

— Наоборот, хорошего. У одного писателя я вычитала чудесный афоризм. «Постоянство, — говорит он, — признак ограниченности». Поставьте вместо слова «постоянство» слово «верность». Я уверена, что вы найдёте кареокую итальянку, а у вашей Лоры — так, кажется, её зовут? — останется лишь подаренное вами обручальное кольцо… Кстати, почему вы не носите своего?

— Бросил куда-то в чемодан…

— Бедная Лора! — рассмеялась графиня.

В коридоре послышались быстрые шаги, кто-то постучал в дверь, и в комнату вошёл весёлый, возбуждённый Матини. Увидев графиню, он смутился.

— Простите, я постучал, но… — растерянно извинялся он.

Графиня холодно кивнула головой и вышла.

— Как нехорошо вышло, я вошёл так неожиданно. Она, кажется, обиделась?

— Её могли обидеть лишь твои извинения, подчёркивающие неловкость положения. Да ну её к чёрту! Лучше скажи, что с тобой? Ты прямо весь сияешь!

— Ещё бы! Всё кончилось отлично: акт о смерти Ментарочи написан и главный прозектор его подписал. А сам Ментарочи, вероятно, уже давно в горах.

Генрих свистнул.

— Как это произошло? Когда?

— Он бежал на рассвете. Правда, немного раньше, чем ты советовал, но я воспользовался счастливым случаем: у прозектора было много вскрытий, и он подписывал документы, не очень вникая в их суть… Но что с тобой? Ты недоволен?

— Самое худшее, что ты мог сделать, это сейчас отпустить Ментарочи к партизанам!

— Но зачем же мы тогда забрали его из СС? Для того, чтобы выпустить? Ведь так?

— Я просил выпустить Ментарочи только после того, как я разрешу!

— Да какая разница! Как раз в это время выкопали братскую могилу и хоронили покойников…

— А завтра провокатор, раз уже выдавший Ментарочи, сообщит Лемке: Ментарочи, которого арестовало гестапо, снова в горах, жив, здоров! Лемке начнёт проверять, увидит акт о смерти, последовавшей во время операции…

— Боже, что я наделал! — Матини побледнел. — Какой же я идиот!

Генрих нервно зашагал по комнате. Матини, обхватив голову руками, неподвижно сидел на диване, уставившись в пол.

— Скажи точно, в котором часу ты его отпустил?

— На рассвете, часов в шесть. Я дал ему гражданскую одежду, немного денег, пистолет…

— Знаешь куда он пошёл?

— Нет!

— Условились о дальнейших встречах?

— Тоже нет. Он пожал руку… мы даже поцеловались, но ни слова друг другу не сказали.

Генрих снова зашагал по комнате, на ходу бросая отрывистые фразы.

— Положение хуже, чем ты предполагаешь. У Лемке акт о смерти, а человек жив. Кубис сошлётся на то, что мы его уговорили выдать арестованного. Я, ты и Лютц! Какой вывод сделает Лемке? Что есть организация, содействующая партизанам. Ведь нас трое…

— Я пойду к Лемке и всю вину возьму на себя. Скажу, что недоглядел, Ментарочи бежал, а я, боясь ответственности, спасая себя…

— Не говори глупостей! Дождаться почти конца войны и погибнуть из-за собственной неосторожности. Мы что-нибудь придумаем! Должны придумать! Нет такого положения, из которого не было бы выхода…

— Я тебе его предложил. Это единственный выход, который у нас есть.

— Ты когда-нибудь видел, как мелкие зверушки, загипнотизированные взглядом змеи, сами идут к ней в пасть? Вот твой выход! А мы найдём, должны найти что-то такое… Погоди, погоди, дай мне подумать немного… Знаешь что? Иди сейчас к Лютцу и предупреди его обо всём, а я тем временем проверю одну вещь… Возможно, это и будет выход! Только обещай — ни единого шага, не посоветовавшись со мной!

— Обещаю!

— Я позвоню Лютцу. А теперь не хочу терять времени, чем скорее мы что-нибудь решим…

Матини поднялся и направился к двери, но на пороге остановился, окинул Генриха печальным взглядом.

— Я так люблю тебя и Карла, и вот из-за меня…

— Если хочешь, во всём виноват я. Не продумал наш план до мельчайших деталей, не поговорил с Ментарочи, думал — успею, и вот… Впрочем, извиняться друг перед другом будем потом, а сейчас… сейчас уходи!

Безнадёжно махнув рукой, Матини вышел.

Оставшись один, Генрих смог спокойно обдумать план, который зародился у него в голове во время разговора с Матини.

Да, кажется, это единственный выход! И действовать надо немедленно! Только время решит сейчас успех всего дела. Он, кажется, не ошибается в своих догадках… А что, если ошибается? Тогда придётся изобретать новый вариант. И как можно быстрее. А чтобы все проверить, надо… Генрих нажал кнопку звонка и вызвал Курта

— Позови Лидию и проследи, чтобы сюда, пока мы будем разговаривать, никто не заходил. Даже ты!

Курт встревоженно и вопросительно поглядел на Генриха, но, заметив, что обер-лейтенант раздражён, не решился ни о чём спросить и молча вышел. Не прошло и минуты, как появилась Лидия.

— Вы звали меня, синьор? Я вас слушаю! — голос девушки звучал весело, приветливо, как всегда, даже чересчур спокойно для такой живой девушки, как Лидия.

— Садитесь, пожалуйста, разговор у нас будет длинным. — Генрих придвинул девушке стул. — Вы не догадываетесь, о чём я буду говорить?

— Нет, синьор! Но, надеюсь, вы довольны мною. — Лидия опустила глаза, пряча чуть встревоженный блеск глаз.

— Я слышал от Курта, что вы собираетесь за него замуж!

Лицо Лидии зарделось.

— Мы договорились подождать до конца войны…

— Вы его любите?

— Если девушка дала согласие…

— А он вас?

— Любит! — не задумываясь, ответила Лидия.

— Тогда я очень жалею, что всё так вышло. Я хорошо отношусь к Курту и хотел, чтобы его жизнь сложилась счастливо, но…

— Вы хотите сказать, что ему не позволят жениться на девушке-итальянке? — с вызовом спросила Лидия.

— Я хочу сказать, что вы никогда не поженитесь! Никогда! И не потому, что кто-то не разрешит, а потому… — Генрих остановился, сделал паузу и продолжал, отрубая слово от слова, — потому что тотчас после нашего разговора я вынужден буду арестовать вас и отправить на допрос!

Лидия вздрогнула, словно её неожиданно хлестнули нагайкой. В чёрных глазах блеснул злой огонёк.

— У вас для этого нет никаких оснований. Все ваши вещи, кажется, целы. Я уже год живу у графини, и за это время, кажется, не пропала ни одна мелочь.

— Не прикидывайтесь! Вы знаете, что я имею в виду!

— Я знаю лишь то, что я ни в чём не виновата!

— Это вы будете доказывать на допросе в гестапо.

— А разве это не допрос?

Во взгляде девушки было столько презрения, что Генрих невольно смутился.

— Я не работник гестапо и не следователь… — сказал он, словно оправдываясь. — Я лишь хотел убедиться, виновны ли вы в том, в чём вас обвиняют. Чтобы знать, как мне держать себя с вами.

— И сейчас вы должны решить, виновна я или нет? — голос девушки дрожал от возмущения.

— Решать это будет суд…

— Суд? Какой?

— Тот, который будет судить вас и судил бы Ментарочи, если б он не бежал…

— Он бежал!

Если бы у счастья было лицо, оно было бы сейчас похоже на лицо Лидии.

— Разве вы его знаете?

— Это мой отец!

— Так это вы сообщили ему о приезде наших парламентёров? Вы прочитали записку, которую Курт имел неосторожность передать вам?

— Курт здесь ни при чём!

— Это выяснит гестапо.

— А он чуть ли не молится на вас, он говорил…

— Мне не интересно, что говорил ваш соучастник…

— Курт ничего не знал!

— Это вы открыли дверь замка, впустили сюда вашего отца с партизанами, чтобы они взяли заложников?

Лидия вскочила со стула и стояла перед Генрихом выпрямившись, в том самозабвении горделивого презрения, ненависти и гнева, которое заставляет человека забыть об угрожающей ему опасности, бросить вызов сильнейшему

— Я спасла этим пятьдесят ни в чём не повинных людей! Ведь ваши наверняка расстреляли бы их в Пармо! Ну что ж, берите, делайте со мной, что хотите! Раз отец на свободе, он всё равно отомстит.

— Его поймали раз, поймают и второй. За каждым его шагом следит наш агент, работающий среди партизан.

— Ложь! Среди гарибальдийцев нет предателей!

— Святая наивность! Гестапо известен каждый шаг ваших гарибальдийцев.

— Выдумка, чтобы напугать!

— И сегодня, когда ваш отец начнёт радостно рассказывать, как ему удалось бежать, наш человек будет глядеть на него внимательным взглядом из-под мохнатых бровей, чтобы сейчас же…

— Боже мой, при чём тут брови? Я… я не понимаю…

— При чём брови? Это я так, между прочим. Просто раз в жизни видел такие густые, широкие и мохнатые брови… Я был поражён, увидев их.

— Не может быть!

— Вы не верите, что бывают такие брови? Но у вас будет возможность самой убедиться! Этот человек часто бывает в гестапо. Теперь его наверняка вызовут на очную ставку.

Впервые за всё время на лице девушки промелькнул страх, она вся поблекла, глаза с мольбой смотрели на Генриха.

— Это вы выдумали про брови… этого не может быть… вы это говорите нарочно, чтобы… — пошатнувшись, девушка опёрлась о край стола, пошарила рукой позади себя и села, почти упала на стул.

Генриху стало невыносимо жаль её.

— Лидия, — он ласково сжал в своих руках её руки. — Выслушайте меня внимательно. Вашего отца выдал агент гестапо, партизан с чёрными мохнатыми бровями. Я не знаю его фамилии, но хорошо запомнил внешность. Он был вторым парламентёром партизан.

— Дядя Виктор! — простонала девушка.

— Надо немедленно предупредить командира отряда и вашего отца. Но никому больше ни слова. Вы меня понимаете? Вы слышите, что я говорю?

— Я сейчас пойду и… — девушка внезапно умолкла, она испугалась, что её хотят загнать в ловушку, проследить, куда она пойдёт, а потом…

— Я знаю, что вы боитесь. Но мне некогда вас переубеждать. Надо спешить, опасность грозит не только вашему отцу, а и тому, кто его спас, — доктору Матини.

— Я вам верю… Я иду! — Лидия направилась к двери.

— Подождите! Когда я узнаю, удалось ли вам предупредить командира отряда?

— Очень скоро.

— Хорошо, буду ждать. Я просил бы вас не говорить Курту о нашем разговоре. Он хороший юноша, но человек, не знакомый с конспирацией, да и в политике, кажется, не очень силён.

Лидия быстро убежала.

Сейчас, когда спало напряжение, Генрих понял, как утомила его эта сцена, да и вообще события сегодняшнего утра. И это теперь, когда приезд Лемке требовал от него особой собранности, подтянутости, осторожности. Конечно, Лемке приехал сюда с ведома Бертгольда и, возможно, будет выполнять при нём те же функции, что Миллер.

Генрих ещё раз перечитал письмо, полученное вчера от Бертгольда, Вернее, строчки, касавшиеся нового начальника службы СС: «Виделся ли ты уже с Лемке? По моему, он неплохой товарищ. Тебе стоит с ним подружиться… Узнав, что ты в Кастель ла Фонте, он остался очень доволен».

Очень доволен! А в то же время до сих пор не пришёл с визитом, как полагалось бы! Что ж, Генрих тоже не пойдёт первый! Надо держать себя так, чтобы Лемке заискивал перед ним. Вспомнив о том, как его допрашивали в Бонвиле, Генрих улыбнулся. Тогда он интуитивно нашёл правильную линию поведения с этим высокомерным гестаповцем. На дерзость отвечать ещё большей дерзостью, на тщеславие ещё большим тщеславием.

Генерал Эверс в отъезде, сегодня можно не идти в штаб. Но бедный Лютц, верно, волнуется. И Матини тоже. Надо им позвонить, успокоить. Но что он может сказать? А если Лидия не успела предупредить гарибальдийцев? Она обещала скоро вернуться. Возможно, у неё есть связи здесь, в городке. Остаётся одно — ждать!

Минуты ожидания тянулись нестерпимо долго. Генрих не решался спросить Курта, вернулась ли Лидия. Очевидно, нет! Курт волнуется, все валится у него из рук, он никак не накроет стол к обеду. Генрих внимательно штудирует книгу по ихтиологии и делает вид, что не замечает попыток Курта завязать разговор.

Когда стемнело, Генрих не выдержал и позвонил Лютцу. «Да, все хорошо, можно спать спокойно, завтра утром все расскажу».

Мария-Луиза уже давно вернулась с прогулки. Она играет на пианино. Звуки бравурного марша громко раздаются в пустых комнатах замка. Очевидно, графиня в прекрасном настроении. Надо зайти к ней. Узнать, чем закончился разговор с Софьей.

Вечер Генрих провёл на половине Марии-Луизы, в компании Штенгеля, графа Рамони и самой хозяйки. Лидии не было видно. Графиня сама разливала чай.

— Представьте себе, моя горничная вдруг исчезла, у неё кто-то заболел, и она отпросилась у графа на целый день, — жаловалась Мария-Луиза.

Значит, Лидия ещё не вернулась. Теперь она не вернётся до утра: после девяти начинается комендантский час. Можно идти к себе и ложиться.

Графиня не пыталась задержать Генриха. Но когда он подошёл к ней, она тихонько шепнула.

— В воскресенье мы с вами и вашим приятелем обедаем у Лерро!

Целый день Генрих был в нервном напряжении, сильно устал и с радостью думал о сне. Сейчас он ляжет, уснёт, и все тревоги отодвинутся до утра. Но они обступили его ещё плотнее, едва он разделся и вытянулся на кровати.

В этой истории с Ментарочи Генрих опять вёл себя недопустимо легкомысленно. Правда, необходимо было установить связь с партизанами. Но следовало дождаться более благоприятного случая. И допустить гибель такого человека, как Ментарочи? Дать этому провокатору с мохнатыми бровями свободно расхаживать по земле и выдавать честных людей? Но иногда надо сжать своё сердце, заставить его молчать. Разве он может спасти всех, кто попадает в когти к гестаповским палачам? Ему приказано беречь себя. Отныне он будет помнить только это. Пока не добудет нужных документов. А добудет ли он их вообще? Какие у него есть возможности их заполучить? Только этот Лерро!

Взгляд Генриха задерживается на карте Европы. При свете ночника смутно виднеются флажки, обозначающие линию Восточного фронта Генрих знает карту наизусть. Даже когда закрывает глаза, он видит её. Как быстро движется фронт на Запад! Уже совсем, совсем близко подошёл к границам, откуда надвинулся в 1941 году. Кажется, это было так давно. Неужели прошло почти три года? Неужели три? Но ведь каждый год стоит десяти.

Генрих припоминает события первых дней войны — то, как пробрался в стан врага, то, что сделал за это время. Даже если ему не придётся дожить до конца войны, он умрёт со спокойной совестью. А как обидно умереть сейчас, когда развязка так близка! И не увидеть Родины! Понимают ли люди, шагающие сейчас по родной земле, что, как бы трудно им ни было, но на их долю выпало счастье быть среди своих?

Почти полгода, как освобождён от оккупантов Киев. Сейчас там ранняя весна. Журчат первые ручейки. Вскоре Днепр сломает льды. С Владимирской горки и с надднепровских круч можно будет охватить взглядом всю его весеннюю ширь. По радио передают, что Киев сильно разрушен. Возможно, нет и маленького домика на Боричевском спуске.

Незаметно для себя Генрих уснул. Ему снилось, что он переплывает Днепр, быстрое течение не даёт доплыть до берега. Борясь с ним, он напрягает все силы, и вот золотая ленточка прибрежного песка все приближается, приближается.

Генрих и проснулся, ослеплённый этим золотым сиянием. Солнечный луч широкой полосой пересекал комнату, падал прямо на лицо… В соседней комнате Курт готовил завтрак. Услышав, что Генрих одевается, он тихонько постучал в дверь.

— Герр обер-лейтенант, вы поедете или пойдёте пешком? — голос у Курта был весёлый, а лицо сияло, как и этот ранний весенний день.

Верно, Лидия вернулась! Предчувствие, что все хорошо кончилось, овладело Генрихом.

— Лидия мне ничего не передавала?

— Она просила сказать, что очень благодарна синьору Матини за хорошие лекарства. Лидия дважды приходила, но не дождалась вас, графиня послала её куда-то.

Наскоро позавтракав, Генрих пошёл в Кастель ла Фонте. Весна! Вот и пришла весна! На солнышке уже совсем тепло. Даже приятно, что лёгонький ветерок холодит лицо. А может, оно пылает так не от прикосновения солнечных лучей, а от радостного возбуждения? Так хочется поскорее повидать Лютца и Матини, порадовать их.

Генрих идёт быстрее. Возле дома, в котором расположилась служба СС, стоит толпа солдат. Сквозь ограду видно, что во дворе тоже много солдат. Что это? Лемке производит смотр своим опричникам? Вон вдали маячит его высокая фигура. А рядом Кубис. Надо отвернуться, чтобы не заметил. Сделать озабоченный вид и быстро пройти, словно он спешит в штаб.

Когда Генрих проходит мимо, за его спиной раздаётся тяжёлый топот солдатских сапог.

— Герр обер-лейтенант!

Генрих нехотя останавливается. К нему подбегает ротенфюрер.

— Герр Лемке просит вас зайти к нему!

— Скажи, что я очень спешу и сейчас, к сожалению, не могу выполнить его просьбу.

В комнате Лютца окна распахнуты настежь. Значит, он дома. Генрих быстро поднимается на второй этаж.

— Ты знаешь о событиях сегодняшней ночи? — не здороваясь, спрашивает Лютц.

— Ничегошеньки!

— Сегодня в парке за домом, в котором разместилась служба СС, найден убитый, на груди трупа надпись: «Так будет с каждым, кто предаст Италию».

— Ты видел его?

— Посылал денщика. Говорит: чёрный, плотный, с широкими бровями.

— А Матини знает?

— Убитого отвезли в морг при госпитале.

Альфредо Лерро очень доволен своим собеседником. Он не помнит, когда в последний раз так охотно и с таким интересом разговаривал, как сегодня, с этим молодым немецким офицером. Даже странно, что этот обер-лейтенант хорошо знаком с ихтиологией. Такие знания не приобретёшь ни в одном институте. Надо быть влюблённым в рыбоводство, много читать, любить природу, быть очень наблюдательным, чтобы так хорошо изучить повадки различных рыб, условия их размножения, приёмы лова. Он не просто рыбак, который только и знает, что вытаскивает рыбу из воды, не задумываясь над тем, какой интересный и малоизведанный нами мир скрывается на дне больших и малых водоёмов. Взять хотя бы рассказ этого офицера о том, как самцы-осетры помогают самкам переплывать пороги, когда те поднимаются вверх по реке в поисках удобных мест для нереста. А сколько историй он знает о страшном хищнике, живущем в реках Южной Америки, — маленькой пиранье, которую прозвали речной гиеной. Стая этих, с позволения сказать, «рыбок» съела быка, переплывавшего реку шириной в тридцать — сорок шагов. В реке, где водится пиранья, опасно бывает даже помыть руки!

Наука о рыбах — старая страсть Лерро. До войны он выписывал журналы по ихтиологии на разных языках, собирал все известные ему книги по рыбоводству. Лерро с гордостью может сказать, что его библиотека по этому вопросу одна из лучших, какие он знает!

Лерро вынимает одну книгу за другой, осторожно, как огромную ценность, протирает их, хотя на корешках ни пылинки, и протягивает гостю. О, он уверен, что такой человек, как Гольдринг, сумеет оценить собранную им библиотеку. Тем более, что барон знает несколько европейских языков и свободно может прочесть большинство книг. Жаль, что он слаб в английском. У Лерро есть несколько очень интересных работ английских авторов. Зато барон очень хорошо владеет русским языком, а Лерро нет. Он бы охотно воспользовался предложением барона брать у него уроки и тем пополнить пробел в своём образовании, но, к сожалению, у него нет свободного времени. С утра и до позднего вечера Лерро на заводе, где изготовляют сконструированный им прибор. Жаль, что он не может посвятить Гольдринга в суть своего изобретения, но пусть Генрих поверит ему на слово — оно последние два года забирает у него все силы. Он даже не рад, что придумал этот прибор, черт его побери! Он так одичал! У него нет личной жизни! Иногда он даже ночует на заводе и свою единственную дочь видит лишь несколько раз в неделю. Правда, служба даёт и некоторые преимущества. Во-первых, он не на фронте. Во-вторых, отлично обеспечен, к нему относятся с уважением. А, впрочем, во всей Европе, должно быть, нет человека, который бы так страстно мечтал об окончании войны, как он, Альфредо Лерро!

Ведь он, по сути говоря, узник! На работу и с работы ездит под стражей. Возле дома день и ночь ходят автоматчики. Если б он сейчас вышел с бароном просто пройтись по улице, за ним бы увязалась и охрана. Так надоело! Может быть, это вызовет усмешку барона, но, овдовев, он так и не женился за неимением свободного времени. Для того, чтобы найти жену, надо где-то бывать, завязывать знакомства, наконец, просто читать новые книги, журналы, газеты, чтобы быть интересным собеседником. А он лишён возможности даже выспаться как следует.

Спасибо барону, это он виновник того, что Штенгель пригласил сегодня к обеду целую компанию: самого фон Гольдринга, графиню и этого офицера с таким симпатичным лицом… как его… он уже забыл его фамилию… Кубиса!

Генрих сочувственно слушает жалобы Альфредо Лерро, не перебивает его вопросами и лишь изредка вставляет реплику. Да, он отлично понимает, как трудно человеку с таким кругозором в условиях искусственной изоляции. Ему самому тоже очень не хватает по настоящему культурной компании. То, что ему удалось познакомиться с синьором Лерро, он считает исключительно счастливым обстоятельством — хоть иногда можно будет отвести душу в интересной беседе. Он с радостью присоединится к предложению собираться вот так же, как сегодня, каждую неделю, только боится, что это будет утомительно для хозяйки. Но если синьор Лерро настаивает — он согласен. Только с условием, что это не причинит лишних хлопот синьорине Софье. Кстати, она чудесно приготовляет рыбные блюда. В ближайшее воскресенье они вместе сварят уху по-русски и всех угостят. Это будет замечательно!

Генрих прощается с Лерро и просит передать другим гостям, когда они вернулся с прогулки, что у него разболелась голова и он вышел пройтись.

Наконец он может забыть о форели, осетрах, пиранье. Фу, дьявол, до чего ж много этих проклятых рыб на свете! Его знаний по ихтиологии хватит ещё на несколько бесед, а потом опять читай, ведь на обычных «рыболовных историях» с этим чудаком не выедешь, надо демонстрировать свою эрудицию. И даже знания кулинара. Но на кой чёрт он вспомнил о русской ухе? Теперь придётся варить, хотя Генрих не имеет ни малейшего представления о том, как это делается! Придётся раздобыть поваренную книгу, самому придумать рецепт, составив его из нескольких.

Впрочем, отлично, что у инженера страсть к рыбам. На почве общих интересов они скорее станут друзьями. Кубис Кубисом, а надо про запас иметь ещё один план. Сводки с Восточного фронта становятся все менее утешительными для гитлеровцев и передаются с опозданием на два — три дня по сравнению с советскими. Так было, например, с сообщением о Корсунь-Шевченковской операции, в которой, кстати, потери немецкой армии были уменьшены вдвое.

Ясно, что гитлеровское командование всячески будет форсировать изготовление нового оружия!

Генриха уже несколько раз запрашивали, как продвигается порученное ему задание. Там знают, насколько оно сложное, но всё время подчёркивают и то, насколько оно важное.

Сегодняшний день, возможно, немного приблизил Генриха к цели. Безусловно, приблизил! Ведь первые шаги всегда самые трудные!

Кто это идёт навстречу? Неужели Лемке? Так и есть. Придётся остановиться. Может, и лучше, что первая встреча произойдёт на улице.

Лемке, заметив Гольдринга, ускоряет шаг. Как всё-таки трудно привыкнуть к лицу Лемке, к этому словно ножом срезанному подбородку. Создаётся впечатление, что шея начинается чуть ли не у самого рта, и теперь, когда майор улыбается, это особенно противно.

— Боже мой! Какая приятная встреча! — восклицает Лемке, подходя и издали протягивая обе руки.

— Вы могли это удовольствие получить сразу же по приезде, — довольно сухо отвечает Гольдринг. — Ведь Бертгольд сообщил вам, что я здесь!

— Я думал, что вы посетите меня первый, как младший в чине.

— В данном случае роль играет не звание, а воспитание.

— Вы обиделись, барон?

— Немного! Мне казалось, что после знакомства в Бонвиле наши отношения сложатся несколько иначе. Я даже написал тогда Бертгольду и выразил сожаление, что такое приятное знакомство столь скоро оборвалось.

— Он говорил мне об этом, и я очень благодарен вам за хорошую характеристику, данную мне тогда, невзирая на те несколько неприятных минут, которые вы из-за меня пережили.

— Перед отъездом сюда вы виделись с генералом, говорили обо мне? Неужели он ничего мне не передал?

— Герр Бертгольд просил сказать, что написал вам специальное письмо. И, конечно, просил передать самые горячие приветы!

— Письмо я получил, а вот приветы — несколько запоздали. Согласитесь, что у меня есть все основания считать себя немного обиженным?

— Дела, дела заедают, барон! Днём и ночью на работе…

— Даже для телефонного разговора нельзя были урвать минутку?

— Но и вы отказались зайти, когда я послал за вами солдата.

— А вы считаете это приличной формой приглашения?

— Я не придаю значения таким мелочам. В вопросах этикета я, признаться, разбираюсь мало. Возможно, это задело вашу гордость.

— Это не гордость, а уважение к себе самому!

— Барон, да поймите же, не по моей злой воле все так произошло! Учтите, что после Бонвиля я попал, как говорят, из огня да в полымя. Думал отдохнуть, а вышло…

— Неужели в Бонвиле до сих пор неспокойно? После убийства Гартнера вы так решительно взялись за следствие, что я думал маки, наконец, почувствовали твёрдую руку. Кстати, убийца Гартнера так и не найден?

— Пока шло следствие, маки взорвали ресторан, и это окончательно запутало следы. Возможно, в помещении было заложено несколько мин замедленного действия и Гартнер лишь случайная жертва… Вообще осточертело мне все это. Не успел приехать сюда — и снова с головой погрузился в те же дела, от которых удрал. Такова, видно, наша судьба.

— Это верно, что возле дома службы СС партизаны убили вашего агента?

— После этого убиты ещё несколько. Прямо не пойму, как эти проклятые гарибальдийцы о них узнают…

— Простите за нескромный, возможно, вопрос: с вашими секретными агентами вы встречаетесь в помещении службы СС?

— Упаси бог! Когда вербуем — вызываем к себе, но когда агент уже завербован… Для встреч с ними существует специальная квартира.

— Первый убитый агент знал эту квартиру?

— Да, Кубис и Миллер встречались с ним там довольно часто. Это был один из активнейших наших агентов среди гарибальдийцев.

— Его могли выследить, когда он шёл на явку, и таким образом узнать адрес. Наконец, он мог признаться, когда партизаны разоблачили его!

Лемке остановился, потрясённый простотой этого предположения.

— Узнав адрес квартиры, партизаны выследили, кто туда ходит, и отправили на тот свет нескольких агентов, которых Миллеру с таким трудом удалось завербовать. Неужели ни вам, ни Кубису не пришло в голову, что после первого же убийства необходимо сменить явочную квартиру?

Лемке побледнел.

— Понимаете, его нашли возле службы СС, а квартиру мы переменили на следующий день…

— И за этот день партизаны узнали кое-кого из тех, кто её посещал… Если б не моё хорошее к вам отношение, я бы обязательно написал Бертгольду об этом, как об анекдоте, который…

— Все люди ошибаются, барон! И если каждую их ошибку… выносить на суд начальства…

— Я же вам сказал, что не напишу. Но если б это были не вы, я бы не смолчал. Ведь хорошо налаженная агентурная сеть среди итальянцев нам необходима сейчас, как воздух. В конце концов у меня имеются и соображения семейного порядка. Бертгольд меня усыновил, он мой будущий тесть, и его служебные интересы, понятно, очень близки мне. Ведь он отвечает за свой участок работы перед фюрером. — Генрих сказал это так важно, что сам чуть не расхохотался.

Но Лемке было не до смеха. В штабе северной группы перед отъездом сюда его ввели в курс дела, особо подчеркнув, что штаб группы придаёт огромное значение созданию агентуры среди местного населения.

— Помните, герр Лемке, — говорил его непосредственный начальник, — сейчас, когда на территории Италии идёт война, нам надо знать, чем дышит каждый итальянец. Ведь наши противники будут вербовать среди них и разведчиков, и помощников!

И вот после всех предупреждений он даже не сберёг то, что приобрёл Миллер, иными словами — провалил часть агентуры. Желая лично познакомиться с каждым агентом, он на протяжении нескольких дней вызвал почти всех бывших в списке.

— Барон, может, зайдём поужинаем! — вдруг неожиданно пригласил Лемке, когда они поравнялись с рестораном.

Генрих улыбнулся. Он понимал, что перепуганный Лемке хочет продолжить беседу за бутылкой вина.

— Я в ресторан не хожу. Питаюсь в замке.

— Тогда разрешите, прихватив бутылочку, другую, как-нибудь заглянуть к вам?

— А если мы сделаем это сейчас?

— Нет, сейчас надо вернуться на работу, отдать кое-какие распоряжения.

Вернувшись домой, Генрих застал у себя в кабинете Кубиса.

— Пришлось провожать графиню, вот и решил подождать вас, — пояснил тот. — Напрасно вы не поехали с нами, прогулка была отличная. И если б мне не пришлось ухаживать за этой скучной, как заупокойная месса синьоритой…

— Это вы так о своей будущей невесте?

— Послушайте, Генрих, я боюсь, что не выдержу. Кто это сказал, что итальянки полны огня, грации и пьянящего, как вино, веселья? Ведь она пресна, как…

— Зато у неё неплохое приданое…

— Это — качество, способное любую женщину сделать очаровательной… Но каково оно, это приданое?

— Точно не знаю. Но синьор Лерро намекнул, что очень хорошо обеспечен.

— Ну, черт с ней! Ради обеспеченного тестя придётся поухаживать. Надеюсь, он не обидит свою доченьку. Но скучно, до чего же скучно, если б вы только знали, Генрих! Как вы думаете, долго это должно длиться?

— Всё зависит от впечатления, которое вы произвели, и от вашего поведения. Надеюсь, мне не придётся вас обучать, как себя держать и что делать? Думаю, с женщинами вы обращаться умеете. Уверен, что опыт у вас немалый!

— Но не с такого сорта женщинами! Я, знаете, всегда старался устроиться так, чтобы было как можно меньше хлопот. Все эти прелюдии. Я даже не представляю, с чего теперь начинать!

— С цветов. Это, можно сказать, классический приём. С завтрашнего дня каждое утро посылайте цветы…

— Каждое утро? Так я милостыню пойду просить из-за этих букетов! Да где я возьму на них денег?

— На цветы дам я, только не вам, а вашему денщику, вы все равно пропьёте. А мне, честно признаться, становится все труднее вас субсидировать. Семь тысяч марок — не малая сумма. И если я не настаиваю на немедленном их возвращении, а даже одалживаю ещё, то делаю это лишь потому…

— Понятно! Вы трогательно терпеливы. А я буду трогательно честен. Как только получу приданое, первое, что я сделаю, — это вытащу семь тысяч марок и с низким поклоном верну вам. Добродетель торжествует, раскаявшийся грешник падает к ногам своего благодетеля, публика вытаскивает платки и вытирает глаза… А чтобы триумф был ещё более разителен, не увеличить ли вышеозначенную сумму ещё на пятьдесят марок? Согласитесь, мне как никогда нужны теперь лекарства, повышающие жизненный тонус!

Получив пятьдесят марок, Кубис ушёл, проклиная свою будущую невесту и обстоятельства, которые обернулись против него.

А тем временем Софья Лерро была очень довольна своим новым знакомством и в душе благословляла Марию-Луизу, обещавшую устроить её будущее. На протяжении всего дня она присматривалась к красивому офицеру, которого графиня прочила ей в женихи. Он ей понравился и внешностью, и весёлым характером. Кое-какие его остроты заставляли девушку краснеть, но, подумав, она пришла к выводу, что в этом повинна она сама: провинциальное окружение ограничило её взгляды, и обычная светская беседа кажется ей рискованной и даже неприличной.

Софья Лерро была довольна сегодняшним воскресеньем, так же как и Мария-Луиза, которой удалось в обществе Штенгеля провести весь день и кое-чего достичь.

День двадцатого апреля ежегодно широко отмечался офицерами немецкой армии. Двадцатого апреля родился фюрер, и к этой знаменательной дате приурочивалось массовое присвоение новых званий офицерскому составу. Повышение в чине, естественно, влекло за собой и повышение оклада. Этого дня ждали почти все офицеры и заранее готовились к такому важному событию.

Но в нынешнем, 1944, году надежды многих не оправдались. Повышение получили почти все офицеры Восточного фронта и эсэсовских частей, которые сдерживали наступление англо-американских армий в Италии. Тыловые части, такие, как дивизия Эверса, в этом году почти совсем не получили наград. Из всего штаба дивизии в день рождения фюрера отметили только нескольких офицеров, в том числе и барона фон Гольдринга. Теперь Генрих из обер-лейтенанта стал гауптманом. Эверс и Лютц повышения в чине не получили.

Кубис неожиданно для себя получил майора, но теперь это мало его интересовало: охотясь за приданым Софьи, он мечтал о тысячах и десятках тысяч марок, а не о мизерном увеличении оклада.

Дела его в этом направлении значительно продвинулись вперёд, а именно: на двадцатое июня было назначено обручение с Софьей Лерро. Вскоре должна была состояться и свадьба. Кубис ждал этого с нетерпением. Разрешение от генерала на брак с этой «дворняжечкой», как называл Кубис Софью в разговорах с Генрихом, он получил.

Но если сама Софья так быстро дала согласие, то её отец, Альфредо Лерро, долго колебался: принимать или не принимать этого малознакомого офицера в свою семью? За последний месяц Лерро так подружился с Генрихом, что не скрывал от него своих колебаний.

— Понимаете, что меня волнует? — говорил Лерро за несколько дней до обручения. — Этот Кубис производит какое-то неопределённое впечатление. Мне кажется, что он ни к чему серьёзно не относится; даже ни над чем серьёзно не задумывается, к тому же нет у него никакой профессии. Ну что он будет делать, когда окончится война?

Генрих, как мог, старался защитить своего протеже, выискивая в нём все новые и новые положительные качества, но избавить Лерро от сомнений не смог.

— Очень хорошо, что вы так отстаиваете интересы своего друга, это достойно офицера. Но, согласитесь, что он чересчур легкомыслен для семейной жизни. Я даже не знаю, есть ли у него на счёту хоть несколько тысяч лир, чтобы купить Софье свадебный подарок?

— Мне кажется, что есть. До сих пор Пауль жил да широкую ногу, тратил значительно больше, чем получал, как офицер. Познакомившись с вашей дочерью, он стал значительно бережливее, это хороший признак. Погодите, мне кажется, я видел у него и книжку с личным счётом, было неудобно поинтересоваться, сколько у него есть, но ведь человек не будет открывать счёт ради какой-то мелочи.

Не мог же Генрих сознаться, что сам открыл счёт, положив на него три тысячи марок и взяв с Кубиса очередную расписку.

Как ни колебался Лерро, а пришлось уступить Софье и дать согласие на брак. Правда, он поставил условие свадьба состоится не ранее чем через три месяца после обручения.

— Я надеюсь, что за это время дочь лучше узнает Кубиса и сама разочаруется, — признался Лерро Генриху. Ведь он ни рыба ни мясо. Ни одного пристрастия, ни одного самого обычного увлечения. Болтается между небом и землей — и всё! Вот мы с вами — нас интересуют тайны подводного царства, увлекает такой интересный спорт, как рыболовство. У других бывает страсть к коллекционированию. Третьи интересуются садоводством или ещё чем-нибудь. Это свидетельствует о натуре целеустремлённой. А чем увлекается ваш Кубис, что его волнует?

— Он завзятый филателист, — наугад бросил Генрих первое, что пришло ему в голову.

— Правда? Это для меня новость. И, надо сказать, приятная. Пусть хоть марки собирает, если ни на что больше не способен!

В тот же день Генрих съездил в Пармо и купил Кубису несколько альбомов с марками.

— О боже! Этого ещё недоставало! — простонал Кубис.

— Вам придётся просмотреть альбомы. Надо, чтобы вы могли отличить французскую марку от немецкой.

Кубис зло взглянул на Генриха, но возражать не решился. Слишком уж много стоили каждодневные букеты, чересчур много усилий потратил он на ухаживание за Софьей, чтобы теперь отступить.

Как же обозлился Кубис, когда перед обручением Альфредо Лерро подарил ему ещё один огромный альбом со старыми марками.

— Когда-нибудь я швырну ему в голову этот альбом! — в сердцах ругался Кубис, показывая Генриху подарок будущего тестя. — Вы хоть бы намекнули Лерро, что из всех марок и люблю лишь те, которые можно приравнять к звонкой монете.

Но самое большое разочарование ожидало Кубиса приблизительно через неделю после обручения, когда приступили к обсуждению брачного контракта.

— Оставили в дураках! — трагически воскликнул он, вбегая к Генриху в кабинет и падая в кресло.

— Да объясните, что произошло?

— Оставили в дураках! — повторил Кубис и вдруг накинулся на Генриха. — Это вы во всём виноваты! Морочили мне голову с приданым. А знаете, что он даёт в придачу к своей дочери? Ферму да шестьсот овец где-то на швейцарской границе, дом в Кастель ла Фонте — тот, в котором он живёт, и фруктовый магазин в Пармо.

— Я считаю, что приданое не такое уж плохое!

— Да на кой чёрт мне нужны, эти овечки! Я перережу их в первый же день, как только они станут моими.

— И сделаете глупость! Перестаньте кричать, давайте спокойно подсчитаем. Говорите — шестьсот овец? Так вот… Курт, узнай у Лидии, сколько стоит одна овца? Да, да, обычная овца. Думаю, марок сто, сто двадцать.

— Да я за неё и марки не дам!

— Зато дадут вам. Думаю, что около семидесяти тысяч марок вы сможете за них получить.

— Лидия говорит, что хорошая овца стоит две тысячи пятьсот лир, — сообщил Курт.

Генрих свистнул и изумлённо посмотрел на Кубиса.

— Вот тебе и овечки! В переводе на марки они стоят сто пятьдесят тысяч.

— Откуда вы взяли? — Кубис начал проявлять явный интерес, схватил карандаш и взялся сам за подсчёты.

— А верно! О мои милые овечки, как горячо начинаю я вас любить!

— Прибавьте сто тысяч за дом и магазин. Уже выходит двести пятьдесят тысяч марок!

— Но мне нужны наличные деньги! Деньги! Понимаете! Только вам одному я должен больше десяти тысяч марок! А Лерро не сказал о деньгах ни единого слова!

— Я попробую в деликатной форме расспросить, что и как.

В ближайшие дни Генрих не смог выбраться к Лерро, и разговор о приданом Софьи так и не состоялся. А вскоре выяснилось, что он уже и не нужен.

Как-то вечером жених и невеста нанесли Генриху официальный визит, и Кубис, отойдя с Генрихом в сторонку, шепнул ему на ухо, что у Софьи на книжке хранится около двадцати тысяч марок — наследство от матери.

— Значит, двадцатого июля свадьба? — спросил Генрих Софью.

— Пауль настаивает, чтобы раньше, но отец не соглашается. Вы бы повлияли на него. Он вас так уважает!

Софья говорила правду — Альфредо Лерро был просто влюблён в молодого барона. Если у него выдавался свободный вечер, он обязательно приглашал Генриха посидеть, поболтать. Лерро не раз повторял, что подобные беседы освежают его мозг, забитый формулами. Он горячо говорил обо всём, что отвлекало его мысли от войны. Ибо война в его представлении была лишь борьбой формул и технических идей, в которой, конечно, как щепки, летят люди, но исход этой борьбы решает наиболее гибкая и передовая техническая мысль, а не человеческие массы, способные лишь покоряться сильнейшему!

Единственной темой, которую избегал Альфредо Лерро, был завод и все связанное с ним. Генрих тоже не заводил об этом разговора, чтобы не вызвать подозрений.

— Кончится война, и я расскажу вам любопытнейшие вещи, — сказал как-то инженер. — А сейчас… — он вздохнул, — сейчас все это мне самому так осточертело, даже вспоминать не хочется. Мозг — самая благородная часть человеческого организма, и он не терпит насилия. А меня торопят, торопят изо всех сил. Даже если я болен, не дают полежать, привозят домой всевозможные материалы и заставляют консультировать. А после того как я добился ещё одного усовершенствования — на меня начали наседать ещё больше. Только и слышу «Быстрее, быстрее, быстрее!»

— Хорошо, что вам хоть не приходится работать дома по ночам!

— Между нами говоря, я работаю иногда и дома, сам для себя. Как бы иначе я мог собраться с мыслями. Впрочем, это неинтересно. Только, прошу вас, не проговоритесь случайно об этом Штенгелю. Если он узнает, что кое-какие материалы я держу у себя в сейфе, могут возникнуть серьёзные неприятности.

В этот вечер Генрих долго не спал. Признание Лерро рождало новые мысли, новые планы.

Свадьба и смерть

За несколько дней до свадьбы прибыл приказ командования северной группы: Кубис назначался помощником Штенгеля по внутренней охране завода.

Такого счастливого поворота событий Генрих даже не ждал. Как выяснилось, посодействовал этому делу Штенгель. Он убедил командование, что раз уж Кубис должен породниться с Лерро и переехать к нему в дом, значит он должен быть причастен к охране завода и к охране личности самого главного инженера. Тем более, что сам Штенгель вынужден покинуть особняк Лерро — весь второй этаж отходит к молодожёнам.

Новое назначение Кубиса всем пришлось по душе: Альфредо Лерро радовался, что избавится от опеки слишком уже педантичного Штенгеля. Софья была счастлива, что её молодой муж, которого она ревновала ко всем женщинам, будет работать на глазах у отца. Мария-Луиза надеялась, что Штенгель переедет в замок и её собственный роман с ним продвинется настолько, что она сможет сменить траурный наряд вдовы на свадебный убор невесты. Генрих рассматривал новое назначение Кубиса как лишний шанс для осуществления своих планов.

И лишь Кубис совершенно равнодушно относился к переменам по службе. Он уже вошёл в роль будущего владельца отары, магазина и дома. Целые вечера он теперь проводил с Софьей, проверяя отчёты управляющего фермой и старшего приказчика магазина. И тут они нашли общий язык: радовались удачным операциям с фруктами, продаже шерсти, волновались, замечая неточности в отчётах, или, обнаружив подозрительный счёт, огорчались, что перевелись верные и честные слуги. Они единодушно пришли к мнению, что управляющий фермой — человек ненадёжный и его надо непременно сменить.

Кубис буквально менялся на глазах у тех, кто его знал. У него никогда не было ни пфеннига за душой, не то что недвижимого имущества, и теперь в нём вдруг проснулись алчность собственника, корыстолюбие. Он стал меньше пить вначале из соображения экономии, а затем проникшись сознанием своего нового положения в обществе. И хоть не мог отказаться от морфия, но старался уменьшить ежедневные дозы, даже советовался по этому поводу с Матини. Желая упорядочить свои дела, Кубис забрал у Генриха многочисленные расписки и вместо них выдал одну, причём пометил в ней и окончательный срок погашения долга — 1 января 1945 года. В газетах его теперь больше всего интересовали не военные сводки, а колебания валютных бюллетеней, цены на шерсть, мясо, фрукты. Если раньше Кубис хотел пышно отпраздновать свадьбу — пригласить чуть ли не всех офицеров штаба, то теперь он настаивал на очень ограниченном количестве гостей.

— Кубис, вы становитесь скупым, — заметил как-то Генрих.

— Я убедился, что щедрость — сестра бедности. Если денег мало — их не ценишь. Если есть капитал — его хочется увеличить.

Софья была в восторге от того, как разумно планирует их жизнь Пауль, как осторожен он в тратах, как умеет угадывать её желания с полуслова. Вообще между нею и женихом установилось такое взаимопонимание, которое бывает порукой счастливых браков. Кубис, сам того не замечая, медленно менял своё отношение к Софье. Он уже не относился к ней как к ненужному и обременительному довеску. Ведь она не требовала от него пылкой любви, была ласкова, ровна в обращении, хорошая хозяйка. Она вполне разделяла мнение, что сейчас не время для пышной свадьбы, да и вообще всякая парадность ни к чему: лучше деньги, ассигнованные на это отцом, потратить на различные хозяйственные усовершенствования.

Итак, гостей на свадьбе было мало. Софья пригласила свою кузину из Пармо, Штенгеля и графиню. Пауль — генерала Эверса, Генриха, Лютца и Лемке.

Кубис получил отпуск на три дня, и молодожёны тотчас же после обеда должны были выехать в Пармо, к Софьиной тётке, наследницей которой нежная племянница вскоре собиралась стать. Но всё произошло не так, как планировали.

Когда все уселись за свадебный стол и генерал Эверс, на правах старшего, провозгласил первый тост, совершенно неожиданно появился курьер из штаба дивизии.

— Разрешите вручить, герр генерал, личную телеграмму.

Эверс стремительно поднялся и нетерпеливо выхватил телеграмму из рук курьера. Пробежав её одним взглядом, генерал мгновенье стоял совершенно неподвижно и вдруг покачнулся. Лютц, сидевший рядом, едва успел подхватить и поддержать генерала за плечи.

— Прикажете послать за врачом? — взволнованно опросил он.

— Не надо. Сейчас всё пройдёт… — чужим голосом ответил генерал и обвёл всех присутствующих долгим взглядом, задержав его на Лемке. — Выйду на балкон, и всё пройдёт…

— Я вынесу вам стул, — предложил Лютц.

— Не надо, — раздражённо бросил Эверс.

Выйдя на балкон, генерал плотно прикрыл дверь.

— Верно, семейные неприятности, — прошептала графиня. — Возможно, что-то с женой… Откуда телеграмма, вы не обратили внимания?

— Из Берлина, — ответил курьер — Простите, что я принёс её сюда, но телеграмма срочная, и я считал…

— А жена у него и Дрездене, — не слушая объяснений, проговорила графиня.

— Возможно… — начал было Лютц.

На балконе прозвучал выстрел. Все бросились к балконной двери.

Эверс лежал на полу, широко раскинув руки. Из виска тоненькой струйкой сочилась кровь.

Первым опомнился Лютц. Склонившись над генералом, он разжал пальцы, стиснутые в кулак, и осторожно вынул телеграмму. Через его плечо Генрих прочёл: «Немедленно выезжай на курорт», подписи не было.

Бледный как полотно Лютц стал на колени и приложил ухо к груди своего начальника. Сердце генерала Эверса не билось.

— Что это значит? — Лемке пытливо взглянул на Генриха.

— Пока это значит лишь одно — все мы должны быть на своих местах. Итак, — Генрих поклонился Софье, которая дрожала, словно в лихорадке, вцепившись руками в плечо Кубиса, — Пауль, ты оставайся возле жены, успокой её, а мы пошли.

— До прихода врача и начальника штаба — ничего не трогать, — приказал Лемке. — Я тоже сейчас вернусь.

Офицеры вышли. Лемке тотчас свернул к штабу СС, Генрих и Лютц остались вдвоём.

— Что ты об этом думаешь, Генрих?

— Ничего хорошего это не сулит. Мне кажется… Погоди. Куда это бежит дежурный штаба?

От двери штаба навстречу им действительно бежал дежурный, дрожащими руками застёгивая на ходу мундир.

— Герр гауптман, герр гауптман! — дежурный остановился, переводя дыхание, губы его дрожали, — Оберст Кунст застрелился у себя в кабинете.

— Он получил телеграмму из Берлина? — спросил Генрих.

— За пять минут до выстрела.

— Ему советовали поехать на курорт?

— Так точно! И даже немедленно!

— Сейчас же позвоните Лемке. Он у себя. До его приезда — в кабинет никого не пускайте.

Дежурный побежал обратно в штаб. За ним медленно поднялись на второй этаж Лютц и Генрих.

— Ну а теперь что ты скажешь?

— Я настолько ничего не понимаю, что мне кажется, будто я вижу все это во сне. — Вид у Лютца был ошеломлённый.

— Похоже на заговор. Включи-ка радио!

Но радио, как и всегда в этот час, передавало лишь бравурные марши.

— Может быть, тебе надо сообщить в штаб командования? — спросил Генрих.

Лютц подошёл к телефону и собрался назвать условные позывные, когда в комнату вбежал запыхавшийся Лемке.

— Где Кунст?

— Я приказал никого не пускать в его кабинет до вашего прихода.

— Но что, что всё это значит?

— Точно с таким же вопросом я хотел обратиться к вам.

Все выяснилось лишь к вечеру, когда в Кастель ла Фонте прибыл специальный самолёт из Берлина. Уполномоченный Гиммлера привёз приказы об аресте Эверса и Кунста. Он должен был доставить обоих арестованных в штаб-квартиру.

Командир дивизии генерал-лейтенант Эверс и начальник штаба дивизии оберст Кунст обвинялись в том, что они принимали участие в заговоре против фюрера и были причастны к покушению на его особу.

Недовольство фюрером, возникшее после поражения на берегах Волги и все возраставшее, по мере того как немецкая армия терпела новые и новые неудачи, действительно привело к заговору.

Заговорщики ставили свой целью ликвидировать Гитлера и выдвинуть на его место другую фигуру, устраивающую англо-американцев, чтобы заключись с ними сепаратный мир, который бы позволил Германии вести войну только на Восточном фронте.

Шестого июня англо-американцы высадились на французском берегу Ла-Манша и открыли второй фронт. Это заставило заговорщиков прибегнуть к решительным мерам. 20 июля 1944 года было совершено покушение на Гитлера.

Но бомба хоть и разорвалась в условленном месте и в условленный час, только контузила фюрера. Головка заговора была тотчас раскрыта, и теперь Гиммлер жаждал как можно скорее схватить всех участников заговора и причастных к нему офицеров высшего командования. В списке государственных преступников, насчитывающем около двух тысяч фамилий, значились и фамилии генерала Эверса и оберста Кунста.

Покушение на фюрера значительно усилило влияние и значение карательных органов как в армии, так и среди населения. Продолжались аресты — каждый офицер чувствовал себя неуверенно.

Вот почему телеграмма, в которой барону фон Гольдрингу предписывалось немедленно прибыть в штаб командования северной группы, взволновала не только Генриха, но и его друзей — Лютца и Матини. Среди генералов, уже замученных в гестапо, были Денус и Гундер, а Генрих не скрывал от друзей, что в своё время он, по поручению Эверса, дважды был у Гундера в его парижском особняке. Таким образом, вызов в штаб командования мог означать и то, что фон Гольдринга будут допрашивать о связях Эверса с другими генералами. Ничего хорошего такой допрос, конечно, не сулил.

Узнав о вызове, Лемке подозрительно взглянул на Генриха, и в глазах его блеснули злорадные огоньки. Будь на то его воля, он, не задумываясь, арестовал бы этого надменного барона, ведь не зря же сам приёмный отец просил приглядывать за ним. Но на такой серьёзный шаг Лемке не отважится. Пусть решает Бертгольд! Или штаб командования! Лемке был уверен, что вызов в штаб добром не кончится. Генрих очень хорошо понял взгляд Лемке. И беспокойство его ещё возросло.

Оно не уменьшилось и по приезде в штаб командования. Ничего не объясняя, ему заявили, что он должен явиться в окружную комендатуру.

Окружная комендатура? Генрих почувствовал, как тоскливо сжалось его сердце. Молнией промелькнула мысль о спрятанном под манжетом маленьком браунинге. Только бы не упустить время. А может, всё обойдётся, как когда-то в кабинете Лемке? Прежде всего — ни тени волнения во взгляде, в жестах, поведении. Хорошо, что комендатура находится в нескольких кварталах от штаба: будет время все продумать, взять себя в руки.

Оберст фон Кронне принял Генриха в роскошном кабинете, из окон которого открывался чудесный горный вид. Чуть приподнявшись в кресле, оберст довольно небрежно кивнул головой и предложил Гольдрингу сесть. Этот оттенок превосходства, подчёркнутая подтянутость фигуры, ловкость и чёткость всех движений хорошо были знакомы Генриху. Он сразу узнал в молодом тридцатипятилетнем офицере представителя старинного юнкерского рода.

— А я вот сижу и любуюсь пейзажем, — неожиданно сказал фон Кронне. — Он меня успокаивает и рождает ясность мысли. Как хорошая картина, висящая на стене.

— Вам, герр оберст, надо поехать в Кастель ла Фонте и посмотреть Гранд-Парадиссо во время захода солнца.

— О, я вижу, вы разбираетесь в этих вещах, — бросил Кронне, разглядывая Генриха с головы до ног. — Вас проинформировали, зачем вас вызвали сюда?

— Нет, просто приказали явиться к вам. О причинах я даже не догадываюсь.

— Так вот что, герр гауптман: после событий, происшедших в Берлине на днях, командование решило, отбросив все церемонии с этими итальянцами, ввести в Северной Италии строгий оккупационный режим. Одной из мер является организация военных комендатур, которым будут подчиняться все муниципалитеты. Комендантом Кастель ла Фонте и всего прилежащего к нему района назначаетесь вы!

Генрих почувствовал, как отлегло у него от сердца,

— Вы, барон, конечно, понимаете, что такое назначение — выражение большого доверия к вам. Вы должны оправдать его безупречным выполнением возложенных на вас обязанностей, верной службой фюреру и фатерланду.

Большие светло-серые глаза Кронне внимательно смотрели на Гольдринга.

— Мундир офицера обязывает меня безупречно выполнять обязанности, на каком бы посту я ни был. Но этот знак доверия я расцениваю особенно высоко.

— Мы надеемся на это! Вам знаком район, где вы будете комендантом?

— Обязанности офицера по особым поручениям достаточно обширны, и мне пришлось побывать почти во всех населённых пунктах, где находятся подразделения нашей дивизии. Так что, осмелюсь сказать, я знаю этот район.

— Тем лучше. Отныне вы полновластный его хозяин и целиком отвечаете за порядок в нём. Учтите по территории вверенного вам района проходят очень важные для фронта железная дорога и автострада. Кроме того, в вашем районе расположен военный объект чрезвычайно важного значения. Завод охраняется специальными командами эсэс. Но вам придётся установить очень тесный контакт с командирами этих отрядов. В вашем непосредственном распоряжении рота горных егерей, командир которой будет вашим помощником, рота чернорубашечников…

Генрих поморщился.

— Эта рота состоит из проверенных вполне солдат, на неё можно положиться. Кроме того, даём вам два взвода парашютистов. Знаю — сил маловато для такого района, как ваш. Но ничего не поделаешь. В случае крайней нужды сможете обращаться за помощью в подразделения дивизии и к майору Штенгелю. Но, подчёркиваю, только в крайних случаях. В вашем районе действует бригада гарибальдийцев и несколько мелких отрядов различной политической окраски. Главные усилия направьте на гарибальдийцев, они для нас наиболее опасны. Борьба с ними должна быть повседневной и беспощадной. Надеюсь, что смогу оказать вам помощь советами, указаниями, но на то, что поможем живой силой, не рассчитывайте. Вот, кажется, и, все. Да, ещё одно. Вам надо немедленно подыскать приличное помещение, хорошо его обставить. Не относитесь к этому, как к второстепенному делу. Те, кто будут обращаться к вам, должны чувствовать уважение к новой власти. Я считаю целесообразным напомнить вам слова великого Гёте: «Всякая внешняя благопристойность имеет свои внутренние основания». Штат вы должны подобрать сами, но следите, чтобы не пролез гарибальдийский агент. Они наверняка постараются это сделать. Я скоро приеду в Кастель ла Фонте и хотел бы, чтобы к этому времени все организационные дела были завершены. У вас есть вопросы?

— Сейчас нет, но они непременно возникнут. Я просил бы разрешения обращаться к вам по мере надобности.

— Делайте это когда угодно, но избегайте телефонных разговоров. Личный контакт куда надёжнее.

Новое назначение приятно удивило Генриха. Как комендант он отвечал за весь район, в том числе и за расположенные в нём объекты, а это означало приближение его к заводу, вокруг которого сосредоточились все его помыслы. Генрих справедливо считал, что это назначение не обошлось без вмешательства его будущего тестя. Бертгольд действительно решил, что лучше забрать Генриха из штаба дивизии, которой командовал крамольный генерал. Правда, он умер, но мог оставить после себя нездоровое окружение. Но больше всего обрадовали происшедшие перемены Матини.

— Это же прекрасно! — воскликнул он, когда Генрих рассказал ему о своей поездке в штаб командования. — Я уверен, что теперь в нашем районе не будет массовых расправ с беззащитным населением, которые проводятся по всей Северной Италии.

Но новое назначение вызывало и новые осложнения. Отвечать за спокойствие в районе означало бороться с теми, кто нарушал это спокойствие. А спокойствие, с точки зрения оккупантов, заключалось в беспрекословном повиновении населения гитлеровцам, рассматривавшим каждого итальянца как потенциального врага.

Понятия о спокойствии у итальянского населения и у оккупантов были настолько различны, что безболезненно примирить их было невозможно.

Генрих понимал, что если он с самого начала не установит хотя бы молчаливого контакта с местным населением, это немедленно приведёт ко всяческим осложнениям между ним и жителями подчинённого ему района.

На следующее утро, когда Лидия пришла убирать комнаты, Генрих обратился к ней с неожиданным вопросом:

— Вы хорошо знаете немецкий язык?

— Лучше французский.

— Но вы понимаете, когда я разговариваю с вами по-немецки?

— Все. Но говорить мне трудно.

— Не велика беда. Научитесь. Что вы ответите на моё предложение перейти на другую работу?

— Я не понимаю… На какую именно?

— В Кастель ла Фонте организуется военная комендатура. Меня назначили комендантом. Я плохо знаю итальянский язык, а в комендатуре есть должность переводчика. Я хотел бы, чтобы вы заняли её…

Предложение было слишком неожиданным для девушки. Она заколебалась.

— А не будет поздно, если я отвечу вам завтра? Так сразу решить я не могу. Подумаю…

Генрих на это и рассчитывал. Лидии не столько надо подумать, сколько посоветоваться, и он охотно согласился подождать день — два и не торопить её с ответом.

Кубис с головой ушёл в хлопоты о своём благосостоянии. Его вполне устраивала квартира из шести комнат, уютно меблированная и нарядная, завтраки, обеды и ужины, которыми потчевала его молодая жена. Тем более, что молодой чете они ничего не стоили — все расходы по хозяйству Лерро взял на себя, и Кубис почти не тратил своего офицерского жалования. Однако Кубис не чувствовал себя спокойно, и будущее уже не казалось таким розовым, как раньше.

Генрих не ошибся, оценив приданое Софьи в двести пятьдесят тысяч марок. Но Кубис лишь позже понял, что цены на овец так высоки только потому, что сейчас война и все продукты питания, особенно мясо, стоят очень дорого. Пауль уже ознакомился с довоенными ценами на мясо и шерсть. Он пришёл к выводу, что в мирных условиях приданое его жены уменьшится втрое. Это его так взволновало и ошеломило, что Кубис решил посоветоваться с Генрихом, не ликвидировать ли им с Софьей ферму сейчас?

— Понимаете, Генрих, меня сильно волнует будущее. Сейчас, пока жив тесть, все хорошо. Он хорошо зарабатывает и не считается с затратами на хозяйство. Но он уже не молод, часто болеет. Не исключена возможность, что я скоро стану полновластным хозяином наследства. И это не только не улучшит моего положения, а ухудшит его.

Даже манера разговаривать изменилась у Кубиса, каждое его слово теперь дышало апломбом предусмотрительного человека.

— А знаете, я уже сам об этом думал, — признался Генрих.

— Очень трогательно с вашей стороны!

— Ведь я немножечко виноват в изменении вашего семейного положения и чувствую перед вами… ну, как вам сказать… моральную ответственность, что ли… Возможно, у вас есть основания для волнений о будущем…

— А если теперь продать все недвижимое имущество и вложить деньги в какое-либо прибыльное предприятие? Или обратить их в ценности?

— Как вам сказать! Надо быть большим знатоком в таких делах, чтобы не дать себя обмануть.

— Когда кончится война, мы бы могли с Лерро открыть…

— Погодите минуточку — я вас прерву. Мне хочется задать вам один вопрос. И не как зятю Альфредо Лерро, а как старому и опытному сотруднику гестапо. Как вы думаете, что будет с вашим тестем на исходе войны, если Германия, упаси боже, её проиграет?

— Она уже её проиграла… Но я не понимаю вопроса.

— Не надо быть чересчур дальновидным, чтобы понять — Альфредо Лерро работает не на заводе, изготовляющем зонтики или детские игрушки.

— Он изобрёл…

— Не надо! Не надо! Я не хочу знать секретов, которые мне не положено знать!.. Но я уверен: если его особой так интересуются и так его охраняют, то деятельность Альфредо Лерро имеет отношение к тому новому оружию, о котором так много пишут…

— Вы угадали!

— Послушайте, Пауль! Не ставьте меня в глупое положение. Я предпочитаю держаться подальше от государственных тайн и поэтому не слышал, что вы сказали. Забыл об этом! Я выскажу лишь логические предположения…

— Простите! Молчу как рыба.

— Что сделали бы вы как руководитель гестапо, если бы знали, что Германия проиграла войну, а в руки её врагов, в руки победителей, попадут все достижения немецкой военной технической мысли?

— Я?.. Я бы уничтожил все наиболее ценное… ну, и вообще позаботился, чтобы ничто не попало в руки врагов.

— Абсолютно логично! Так поступил бы, каждый разумный работник гестапо. А что бы вы сделали с автором важнейшего изобретения? В области военной техники? Ведь сегодня этот автор служит фюреру, а завтра может соблазниться долларами или фунтами, стерлингов, даже русскими рублями! Что бы вы сделали с изобретателем как руководитель гестапо?

Пауль Кубис медленно, не отрывая взгляда от лица собеседника, всем корпусом подался вперёд.

— Вы уверены, что…

— Предположение ещё не есть полная уверенность… Мы с вами даём друг другу урок логического мышления. И только. Впрочем, к чёрту этот разговор, он, я вижу, взволновал вас. Давайте о чем-нибудь другом!

— О нет, нет! Это именно тот разговор, который раз уж начали, продолжайте до конца. Что же мне, по-вашему, делать?

— В таких случаях трудно советовать. Каждый ведёт себя по-своему, Пауль.

— Но что бы вы сделали на моём месте?

— Я бы… Дайте подумать! — Генрих несколько раз прошёлся по комнате. — Я приготовился бы к самому худшему.

— А именно?

— Гениальное изобретение Альфредо Лерро не должно погибнуть для науки! И вы отвечаете за это перед будущими поколениями. Даже если погибнет или умрёт от болезни сам Лерро, вы обязаны сохранить его изобретение.

— Но я разбираюсь в технике не больше, чем в филателии, пропади она пропадом!

— Что вы ничего не понимаете в технике — я знаю… Но это не так уж страшно. Ведь ваш тесть не держит свои изобретения в голове. Есть формулы, есть чертежи…

— Он их никому не доверяет…

— И совершенно правильно поступает! Но ведь с них, тайно от него, можно сделать фотокопии. Во имя будущего!.. Ну, а если, скажем, произойдёт так, что завод не успеют уничтожить, чертежи тоже и они попадут в руки какой-либо державы. И вы тогда, в компенсацию за заботы о судьбе важного изобретения, сможете продать эти фотокопии другой державе. А это ведь не шутка. И тогда вас вряд ли будут волновать цены на шерсть и мясо! Это такая мелочь по сравнению с тем, что вы получите! Да и вашу службу в гестапо вам простят — просто закроют на это глаза.

Генрих умолк и налил из графина воды в стакан, отпивая её маленькими глоточками, он из-под руки поглядывал на Кубиса. Тот сидел задумчивый, сосредоточенный.

Кто мог догадаться, какие мысли сейчас сновали в голове Пауля Кубиса? Ведь он так много раз уже перерождался. Недоучившийся падре, он стал разведчиком, чтобы впоследствии потерять всякий интерес и к этой профессии. Потом им овладела мечта о спокойной жизни если не бюргера, так рантье. Может быть, его душа перерождалась сейчас в четвёртый раз.

У Лемке возникают подозрения

Хотя Лемке и был первым, кто приветствовал Гольдринга в его новом, отлично меблированном кабинете коменданта района Кастель ла Фонте, но больше никого так не раздражало новое назначение Генриха, как начальника службы СС.

Ещё бы! Новый командир дивизии, сменивший Эверса, заявил, что штаб будет переведён в Пармо, а в Кастель ла Фонте останутся только госпиталь, склады и служба СС. Итак, полновластным хозяином района стал комендант, в распоряжении которого чуть ли не батальон, в то время как у Лемке нет и полной роты. Это ставило начальника службы СС в полную зависимость от коменданта: с ним надо было согласовывать планы, координировать действия. Часто обращаться за помощью для проведения той или иной операции. И все это придётся делать ему, высшему в чине, человеку, имеющему за плечами немалый опыт, наконец, старшему по возрасту.

Смириться с этим Лемке было особенно трудно и потому, что за время своей работы в гестапо он привык смотреть на всех других людей, непричастных к его ведомству, свысока, с плохо скрытым презрением и разделять их на две резко разграниченные части. По одну сторону стояли осуждённые, по другую — те, кто находился под следствием. К первым он относил всех, кто попал в гестапо, не считаясь с тем, виновен или не виновен человек. Ко вторым относились те, кто ещё пребывал на свободе. После покушения на фюрера в эту последнюю категорию Лемке зачислил и всех военных, независимо от занимаемой должности и звания.

Гольдринг вызывал у Лемке двойственное чувство. С одной стороны, он считал его человеком совершенно надёжным — ведь Гольдринг был названным сыном Бертгольда, а к последнему начальник службы СС относился чуть ли не с большим уважением, чем к самому господу богу, поскольку господь бог не носил погон генерал-майора. С другой стороны, Лемке считал Гольдринга недопустимым либералом. Одни его связи чего стоят. Он дружит с неблагонадёжным Матини, за которым пришлось установить наблюдение, он в самых тесных, приятельских отношениях с гауптманом Лютцем — человеком подозрительным, — как-никак адъютант ныне покойного Эверса не мог не знать о крамольных действиях своего генерала! Для Лемке было совершенно непонятно, как может барон, да ещё будущий зять Бертгольда, так запросто держать себя с денщиком, тоже очень сомнительной личностью. В своё время, как это удалось установить, Курт Шмидт отказался вступить в гитлерюгенд. Наконец, почему Гольдринг, который так приветлив со всеми, предубеждённо относится к попыткам Лемке завязать с ним дружеские отношения?

В сейфе своего предшественника начальник службы СС нашёл копии тех писем, которые Миллер в своё время посылал Бертгольду. Из них Лемке узнал о романе фон Гольдринга с какой-то Моникой Тарваль, заподозренной в причастности к движению Сопротивления. Разве все это не заставляет задуматься? И вообще, почему с именем Гольдринга связано несколько в достаточной мере странных происшествий? Довольно часто по вечерам, после очередной встречи с комендантом, всегда вызывавшей в нём раздражение, Лемке запирался у себя в кабинете и в который уже раз вытаскивал заведённую ещё Миллером папку, где хранились все материалы, касавшиеся Генриха фон Гольдринга. Взяв в руки тот или другой документ, Лемке долго и придирчиво вчитывался в него, стараясь понять, почему всё произошло именно так, а не иначе. Почему, например, письмо Левека о двух убитых вблизи Сен-Реми немецких офицерах попало в руки Генриха, а не к кому-либо из службы СС? Ведь Левек предлагал свои услуги гестапо, а человек, желающий стать его агентом, наверняка может отличить форму работника службы СС от формы армейского офицера! Почему в деле, заведённом на какого-то Базеля (кстати, задержал его сам Гольдринг, обвинив в покушении), нет протокола допроса арестованного, а стоит лишь число и отметка «ликвидирован»?

Боясь Бертгольда, Лемке не решался даже поделиться своими сомнениями с высшим начальством, и от этого его ненависть к Гольдрингу все возрастала. Бессилие вызывало озлобление.

Вот и сегодня снова пришлось припрятать обиду, уступить этому высокомерному барону. Лемке получил приказ всех бывших солдат итальянской армии, не вступивших в отряды добровольцев, немедленно вывезти в Германию, поскольку линия фронта в Италии продвинулась ближе к северу. Операцию надо было провести в течение одной ночи, тайно, чтобы о ней не узнало местное население, а тем паче партизаны. Понятно, вопрос об охране итальянских солдат при таком масштабе операции стоял особенно остро. И Лемке обратился к Гольдрингу с требованием передать в его распоряжение все наличные военные силы. Но Гольдринг по сути дела отказал, выделив начальнику службы СС только роту чернорубашечников.

— Мне самому предстоит провести сложную операцию, — пояснил он.

Лемке с негодованием вспоминает недопустимый, даже оскорбительный тон, в котором вёлся этот разговор. Нет, верно, придётся обратиться к самому Бертгольду… А может быть, стоит ещё раз попытаться договориться с этим Гольдрингом, поговорить откровенно, во весь голос?

Лемке подходит к прямому проводу, соединяющему его кабинет с кабинетом коменданта.

— Гауптман фон Гольдринг сейчас у синьора Лерро, — отвечает переводчица.

Лемке с досадой бросает трубку и нажимает на звонок.

— К вечеру собрать все сведения об итальянцах, работающих в комендатуре, и особенно о переводчице. Она раньше служила горничной в замке графа Рамони.

Дружба Гольдринга со стариком Лерро тоже раздражает Лемке. После недавней свадьбы, так печально окончившейся, Лемке дважды нанёс визит инженеру, но оба раза его приняли достаточно холодно. Собственно говоря, искать более близкого знакомства с Альфредо Лерро Лемке заставлял не личный интерес к особе инженера, а специальное предписание, хранившееся в сейфе начальника службы СС; в нём значилось, что Лерро надо всячески оберегать и ничем не волновать. Это предписание пришло из штабквартиры — значит инженер был важной персоной. И вот эта важная персона даже не вышла поздороваться с Лемке, когда тот нанёс второй визит и сидел в гостиной вместе с Кубисом и его женой. Для Гольдринга же дверь особняка всегда открыта, комендант там бывает чуть ли не каждый вечер. Откуда такая дружба между молодым офицером и старым инженером? Лемке звонит на квартиру Лерро и просит позвать барона фон Гольдринга.

— Что случилось? — голос коменданта звучит встревоженно.

— Ничего особенного. Но я хотел бы повидаться с вами сегодня по одному неотложному делу.

— Через полчаса я буду у себя! — коротко бросает Гольдринг.

«Даже не спросил, могу ли я в такое время прийти к нему!» — злится Лемке.

Но обстоятельства заставляют начальника службы СС проглотить обиду. Ровно через полчаса он уже в комендатуре.

Не здороваясь с сотрудниками, Лемке проходит через канцелярию и дёргает дверь приёмной, расположенной перед кабинетом коменданта. Она заперта.

— Одну минуточку, сейчас, — слышно, как в замке поворачивается ключ, и переводчица, отстранившись, пропускает Лемке в комнату.

Он проходит мимо неё, как мимо пустого места. Гольдринг уже пришёл от Лерро и в ожидании Лемке просматривает газеты.

— А наши войска в Арденнах здорово насели на англо-американцев! — восклицает Генрих вместо приветствия. — Читали сегодняшние газеты?

— Не успел. Слишком мною работы.

— Такие вещи нельзя пропускать. Их надо читать прежде всего. Они пробуждают энергию. Тем более, что последнее время нас не часто балуют приятными известиями.

— Думаю, что наши ФАУ-2 заставят Англию выйти из войны… Но я пришёл поговорить о вещах куда более близких, нежели события в Арденнах.

— Какие же события могут быть офицеру ближе? Конечно, события на фронте.

— Это игра слов, Гольдринг!

— Фон Гольдринг! — поправил Генрих.

— Фон Гольдринг, если вам так хочется… Но я пришёл не ссориться, а поговорить с вами, как офицер с офицером.

— Слушаю вас, герр Лемке.

— Мне кажется, что наши с вами отношения, барон, вредят службе.

— Моей нисколько!

— А моей вредят и очень. Я обращаюсь к вашему чувству ответственности перед фатерландом и фюрером. Мы переживаем слишком тяжёлое время, когда…

— Нельзя ли обойтись без проповеди? Я считаю вас квалифицированным офицером гестапо, но проповедник из вас плохой, герр Лемке.

Лемке прикусил губу от обиды.

— Герр фон Гольдринг, я последний раз советую вам опомниться и делаю последнюю попытку договориться. Если наша сегодняшняя беседа не принесёт результатов — я имею в виду положительные результаты, — я буду вынужден обратиться к начальству с жалобой на вас. Предупреждаю об этом честно.

— Это ваше право и обязанность. Но я хотел бы знать, чего вы от меня хотите?

— Согласованности в работе.

— Я тоже хочу этого!

— Не замечал. Ваша личная неприязнь ко мне, хотя я не знаю, что послужило поводом…

— Не знаете? Не прикидывайтесь ягнёнком!

— Меня удивляет ваш тон и непонятные намёки. Может быть, вы объясните в чём дело?

— Даже приведу вещественные доказательства.

Генрих вынул из кармана письмо, полученное от Лорхен неделю назад, и начал читать вслух:

«Не выдавай меня отцу — я тайком прочитала письмо, которое он прислал маме. Я бы не призналась тебе в этом, если б так не разволновалась. Меня начинает беспокоить эта графиня Мария-Луиза, в замке которой ты живёшь. Отцу пишут, что она молода и красива, тебя видят с нею на прогулках. Должно быть, из-за неё ты так долго не приезжаешь…»

— Как по вашему, Лемке, если б такое письмо я написал вашей жене, вы были бы очень признательны мне?

Лемке покраснел.

— Я писал об этом не вашей невесте, а генералу Бертгольду.

— И считаете это достойным офицера?

— Герр Бертгольд вменил мне это в обязанность.

— Итак, вы считаете, что писать доносы… Согласитесь, что иначе, как доносом, это не назовёшь! Ведь вы же знаете об отношениях между графиней и Штенгелем… Так вот, писать доносы…

— Герр Бертгольд, очевидно, неверно понял меня. По-своему расшифровал какую-то неосторожную строчку… И если это приводит к таким недоразумениям, даю слово офицера, что ни слова о вас…

— На слово офицера полагаюсь. Мне скрывать нечего, но слежку за каждым шагом я считаю оскорблением своего достоинства.

— Я вас отлично понимаю и повторяю…

— Ладно, будем считать, что по этому вопросу мы договорились. Теперь о другом… Так чего же вы от меня хотите?

— Полного согласования всех действий и взаимопомощи.

— Конкретно?

— Сегодня ночью я должен отправить батальон бывших итальянских солдат из Кастель ла Фонте в Иврею.

— Когда именно?

— В двадцать два тридцать.

— Что вам для этого нужно?

— Кроме роты чернорубашечников, которую вы обещали, дайте хоть взвод немецких солдат.

— Берите парашютистов.

— Я не доверяю этим балеринам!

— Хорошо, дам взвод немецких егерей.

— Правда, барон? Спасибо! Я думаю — это начало наших новых взаимоотношений, надеюсь, что скоро вы измените мнение и обо мне.

— Вы знаете, как я вам симпатизировал, и если между нами пробежала чёрная кошка, то повинны в этом лишь ваши письма к моему отцу, тестю, называйте его как хотите! Я не потерплю слежки за собой, предупреждаю заранее.

— Обещаю, что её не будет…

— Что ж, тогда мир и согласие!

— Я счастлив, барон, что начал этот разговор и мы смогли договориться.

Лемке крепко пожал руку Генриху.

— Командиров я сейчас же пришлю в ваше распоряжение.

— Но ничего не говорите им о задании. Они не должны знать об операции до её начала.

— Понятно.

— А вы не собираетесь принять участие в прогулке на Иврею?

— Это не мой район. К тому же я вечером буду занят.

Не заезжая домой, Генрих прямо из комендатуры поехал к Лерро, разговор с которым так неожиданно прервал Лемке.

— Послушай, Курт, — предупредил его Генрих по дороге, — я обещал синьору Лерро сегодня заночевать у него, ему нездоровится. Но ночью мне могут позвонить, так что ты ложись в кабинете. Если из Ивреи позвонит Лемке, скажешь ему, где я.

— Разве герр Лемке в Ивреи? Я его видел…

— Он сегодня вывозит туда итальянских солдат, тех, которых до сих пор держат в казармах.

— А они не разбегутся?

— Кроме своих эсэсовцев, Лемке выпросил у нас роту чернорубашечников и взвод немецких солдат. — Генрих отвернулся, пряча улыбку.

Курт, словно из простого любопытства, несколько раз интересовался судьбой итальянских солдат, и Генрих понимал, что делает он это по поручению Лидии.

Альфредо Лерро уже неделю как симулировал болезнь. Последнее время, ссылаясь на больное сердце, он все чаще оставался дома, забывая об обычной осторожности.

— Я вконец устал, измотался так, что когда-нибудь просто свалюсь с ног, как заезженный конь, и больше не поднимусь, — жаловался он Генриху.

Но старик больше притворялся. Даже от дочери и зятя он скрывал причины, заставлявшие его прибегать к таким хитростям. Может быть, впервые на своём веку Альфредо Лерро начал задумываться не над формулами, а над жизнью.

Ещё так недавно старый изобретатель доказывал Генриху, что наука стоит и всегда будет стоять над политикой, над жизнью, учёные, как и художники, должны жить в «башне из слоновой кости», чтобы ничто не мешало полёту их фантазии. Даже завод, на котором он работал, Лерро расценивал как своеобразную башню, за её крепкими стенами он чувствовал себя укрытым от вторжения будничных дел, мешающих полёту мыслей. И вот в башне появились пробоины, её мощные стены зашатались.

Сегодня, перед тем как позвонил Лемке, Лерро начал осторожно наводить разговор на эту волнующую его тему, но Генриха вызвали, и старый инженер снова остался наедине со своими мыслями.

Он начал разбирать материалы, принесённые с завода. Потом их спрятал, — сегодня явно не работалось. Решил проверить все расчёты завтра с утра, на свежую голову.

Раньше такие материалы никогда не оставались у Лерро дома, даже когда он бывал болен. С неумолимой педантичностью Штенгель забирал их вечером, чтобы на ночь спрятать в специальный сейф на заводе. Но Кубис сделал для тестя послабление. Конечно, исходя из своих собственных интересов. Он надеялся, что в один прекрасный день ему всё же удастся добыть нужные чертежи и расчёты. Правда, он ничего не понимает в технике, а особенно в радиотехнике, не имеет представления о высшей математике. Но Пауль Кубис полагается на вдохновение, которое подскажет ему, что именно надо сфотографировать, а что оставить без внимания. И он, конечно, надеялся на Гольдринга. Генрих, с его образованностью, безусловно, сообразит, что к чему! Конечно, Кубис документов из рук не выпустит — не такой он дурак! — просто покажет Гольдрингу и попросит совета.

После замужества дочери Лерро оставил за собой весь первый этаж, но фактически жил в кабинете и выходил в столовую или гостиную, только когда туда спускались молодые или приходили гости. В остальных комнатах нижнего этажа разместилась охрана, слуги.

Сегодня Лерро чувствовал себя в своём кабинете особенно одиноко. И надо же было позвонить этому Лемке! Правда, Гольдринг обещал вернуться. Вот, кажется, и он. Так и есть!

— Надеюсь, со всеми делами уже покончено? — осведомился Лерро.

— На сегодня со всеми. Могу даже заночевать у вас.

— Это прекрасно! — обрадовался Лерро. — Сейчас поужинаем, разопьём бутылочку, чтобы лучше спалось!

— О, я сплю, как сурок!

— Молодость, молодость! А вот мне не спится!

— Вы, вероятно, выбились из колеи. Чтобы войти в норму, надо выпить снотворное.

— Не в снотворном дело, спать не дают одолевающие меня мысли.

— Такие тревожные?

Лерро ответил не сразу. Он несколько раз затянулся сигаретой, задумчиво глядя в угол комнаты, словно решая, продолжать разговор или нет. Но потребность довериться кому-то, с кем-то посоветоваться была настолько велика, что Лерро не выдержал.

— Вы знаете решения Ялтинской конференции? — спросил он, напряжённо вглядываясь в Генриха.

— Читал, но подробностей уже не помню.

— Но ведь вы не могли позабыть те решения, в которых идёт речь о наказании так называемых военных преступников?

— Думаю, что это лишь декларация. Война — есть война, и история не знает примеров…

— Да, да, они не имеют права, они не смеют судить, кто виновен, а кто нет!

— Вы так об этом говорите, словно решения этой пресловутой конференции могут непосредственно коснуться вас.

— Когда они станут действенны, они коснутся и меня. Как это ни бессмысленно и ни странно звучит… Впрочем, возможно, не так уж и бессмысленно если взглянуть на это с другой точки зрения.

— Ничего, абсолютно ничего не понимаю!

Лерро задумался, и в голосе его, когда он заговорил, слышались нотки сомнения.

— Видите ли, барон, ваша скромность да, ваша скромность позволила мне никогда не касаться в наших беседах моей работы на заводе.

— Это не скромность, синьор Лерро, а правило: я не хочу знать вещей, которые меня не касаются.

— Но они касаются меня! И я должен кое-что вам пояснить. Иначе вы не поймёте. Да и разговор этот, я уверен, останется между нами. Так что…

— Я вас слушаю, синьор Лерро.

— Начну с того… хотя нет… Лучше скажите, вы читали вчерашнее сообщение о бомбардировке Англии летающими снарядами?

— Конечно!

— И обратили внимание на количество жертв?

— Трудно было не обратить на это внимания. Такого эффекта не давала ни одна бомбёжка.

— В этом повинен я! Это я убил их!

— Синьор Лерро, вы больны, устали, переволновались. Я уверен вы делаете из мухи слона. Прошу вас, давайте поговорим обо всём этом завтра…

— Нет, нет, я совершенно здоров. Вот уже несколько дней, как я выдаю себя за больного… Да, выдаю! Чтобы не идти на завод!

— Синьор Лерро!

— Повторяю, я совершенно здоров у в полном разуме. В таком полном, что смог изобрести прибор, помогающий управлять летающими снарядами по радио…

— Вы? Альфредо Лерро?

— Вот видите, вы не верите, вы испугались… Но я не боялся, я до сих пор никогда не боялся! Я сам себя спрашиваю, почему так было? Во-первых, вероятно, потому, что меня интересовала сама идея в чистом виде… Я никогда глубоко не задумывался, как будет применено моё изобретение на практике. Знал, что работаю на военном заводе, знал, что с помощью моего прибора самолёты снаряды полетят туда, куда направит их воля человека. Мы ещё не добились такой точности, чтоб снаряд попадал в намеченный объект, но на конкретный населённый пункт мы могли его направить. Все это я знал. Но знал, как бы это сказать, теоретически. Я отдавал свой мозг, всё остальное — было их делом. Мне было безразлично, кто применит это оружие. И против кого… Но нет, должно быть, не только потому я не боялся, не задумывался. Я чувствовал, что с меня не спросят! Вот это главное! А теперь, когда увидел, что стена, за которой я прятался, рушится, когда понял, что я буду отвечать наравне со всеми… Может быть, даже больше, конечно, больше, ведь у них были только руки, а я давал им мозг. Теперь я начал бояться.

— И совершенно правильно, синьор Лерро, — не выдержал Генрих.

— О, если вы так думаете, то… Что ж вы посоветуете мне делать?

— У вас, по-моему, один выход. — Генрих замолчал, внимательно глядя в глаза Лерро.

— Какой?

— Война близится к концу, дорог каждый день…

Лерро молча кивнул головой.

— Вам надо бежать в какую-либо нейтральную страну, скажем, в Швейцарию, и опубликовать в прессе протест. Сослаться на то, что вас заставляли работать силой. Протестовать против того, чтобы ваше изобретение использовалось для разрушения населённых пунктов и убийства мирных людей. Если вы заявите об этом сейчас — вам поверят.

— Вы правы!

— Но нужно, чтобы у вас с собой были чертежи, формулы, вообще всё, что касается вашего изобретения. Я знаю, добыть эти материалы чрезвычайно трудно, все они, верно, хранятся на заводе, но…

— У меня есть фотокопии.

— И вы рискуете такие вещи держать дома?

— Я их хорошо припрятал. Среди множества книг это не трудно сделать. Никакой черт не догадается, где они, пока я сам не скажу!

— Тогда вам нечего долго думать и колебаться! В конце концов вы спасёте не только себя, а и сотни тысяч ни в чём не повинных людей. И это сумеют оценить.

— Но как же, как же все это организовать? Ведь вы знаете, как за мной следят!

— Обещаю продумать план и сказать вам в ближайшие дни. И, конечно, помогу, насколько это в моих силах.

— Я знаю, вы благородный человек! Возможно, впервые за много дней я усну сегодня ночью.

Генриху постелили в смежной с кабинетом комнате. Он долго ворочался в кровати, взволнованный мыслью, что, наконец, приблизился к цели. Даже во сне он продолжал строить планы, как лучше всего добыть необходимые материалы. Часа в три Генриха разбудил полуодетый Кубис.

— Только что звонил Курт. К вам посланец от Лемке.

— Где он?

— Курт привезёт сейчас его на машине.

Генрих начал быстро одеваться.

— Чертежи ищите в библиотеке, среди книг. Фотокопии. Возможно, это именно то, что вам нужно. Покажете мне, вместе проверим, они ли это, — шёпотом сказал Генрих Кубису, приводя себя в порядок.

— Но я не могу вам их дать, — ревниво прошептал Кубис.

— На кой чёрт они мне! Я же забочусь о вас! Чтобы не произошёл конфуз. Ведь может случиться, что эти фотокопии никакого отношения к изобретению не имеют. А если так, нужно искать ещё. Неужели вы не воспользуетесь таким счастливым случаем, чтобы обеспечить себя на всю жизнь? Я уже вижу вас богатым. И готов отсрочить оплату вашего долга ещё на год… если, конечно, я буду убеждён в вашей кредитоспособности.

Через своего посланца Лемке сообщал, что наскочил на партизанскую засаду, ведёт ожесточённый бой и просит немедленно прислать подкрепление.

Вступать в ночной бой да ещё на стороне Лемке, а не на стороне партизан Генриху совсем не хотелось. Но обстановка требовала действий быстрых, решительных, чтобы не могло возникнуть подозрений. Пришлось по тревоге поднять парашютистов и те два взвода немецких егерей, которые оставались в Кастель ла Фонте, а самому одновременно всеми способами задерживать выполнение своих же собственных приказаний.

Генрих заставил командиров взводов провести проверку всего автоматического оружия и выправить все мелкие неполадки, выявленные во время проверки. Когда оружие было готово, Гольдринг приказал взять дополнительное количество патронов, и за ними пришлось бежать на склад. А тем временем выяснилось, что в моторе одного из бронетранспортёров появился подозрительный стук.

Генрих бегал, кричал, угрожал, что отдаст виновных под суд, а в душе был искренно рад, что выезд задерживается.

Отряды на помощь Лемке выехали лишь в начале пятого, а прибыли на место только к шести утра, когда бой уже закончился. Ещё звучали отдельные одиночные выстрелы, но партизан не было видно.

Ещё издали Генрих увидел долговязую фигуру Лемке. Он шагал между убитыми и ранеными итальянскими солдатами и посылал пули из пистолета в тех, кто ещё подавал признаки жизни.

Увидав Генриха, Лемке быстро подошёл к нему и коротко рассказал, что именно произошло.

По выезде из Кастель ла Фонте он выслал вперёд несколько мотоциклистов, приказав им ехать так, чтобы каждый задний видел машину переднего. Шофёр бронетранспортёра тоже должен был ориентироваться на последнего мотоциклиста. Километрах в тридцати от Кастель ла Фонте, когда Лемке был уверен, что спокойно прибудет в Иврею, по колонне с правого боку застрочили партизанские пулемёты и автоматы. Их трассирующие пули ложились широкой полосой. Партизаны, пропустив дозор мотоциклистов, атаковали колонну с фланга. Пришлось принять ночной бой. Итальянские солдаты, воспользовавшись неожиданным нападением, начали разбегаться — эти убитые, которых видит сейчас Генрих, — всё, что осталось от нескольких сот итальянцев.

— Выходит, вы очень успешно стреляли по безоружным, вместо того, чтобы драться с гарибальдийцами! — язвительно произнёс Генрих.

Он почувствовал, как его охватывает бешеная злоба. С каким наслаждением он разрядил бы свой пистолет в это чудовище, спокойно попыхивающее сигареткой. Но надо было сдерживаться, и уже совершенно спокойным тоном Генрих спросил:

— Организуем погоню?

— Сейчас это чересчур рискованно. Подождём, когда туман рассеется.

Ждать пришлось долго. День выдался туманный, и только часа через два Лемке и Гольдринг в сопровождении автоматчиков смогли осмотреть позиции партизанского отряда, учинившего нападение на колонну.

— Обратите внимание, — зло говорил Лемке, — их позиции хорошо замаскированы и, очевидно, заранее подготовлены. Они ждали нашу колонну.

— Похоже, что кто-то их предупредил, — спокойно констатировал Генрих.

О погоне нечего было и думать. Туман ограничивал видимость, а при этих условиях углубляться в горы было опасно: несколько десятков автоматчиков партизан могли сдерживать весь большой отряд Лемке и Генриха.

— Но кто мог предупредить партизан? — то ли себя, то ли Генриха спросил Лемке, когда, сидя в комендантской машине, они возвращались в Кастель ла Фонте. — Вы кому-нибудь говорили об отправке итальянцев этой ночью?

— Ни единой душе!

— Тогда кто же?

— А почему вы думаете, что партизан мог предупредить кто-либо из моего окружения, а не из вашего?

— Моё окружение все состоит из немцев, а среди вашего имеются итальянцы.

— После покушения на фюрера нельзя доверять и немцам, — бросил Генрих. — Гарантирует верность не национальность, а взгляды.

Лемке замолчал. Он был зол на весь мир, а больше всего на себя самого. Надо было настоять, чтобы Гольдринг тоже сопровождал итальянцев, а Лемке всю ответственность взял на себя. И вот получил… Придётся оправдываться перед начальством, а Гольдринг останется в стороне, ведь нападение произошло за границами его района.

Генрих тоже молчал. Перед его глазами неотступно стояла картина, которую он застал на месте боя: несколько десятков убитых и раненых итальянцев, а среди них Лемке с пистолетом в руке…

— Скажите, вы доверяете своей переводчице? — неожиданно спросил Лемке, когда они уже въехали в Кастель ла Фонте.

— Я проверял её несколько раз, и до того, как взял на работу в комендатуру, и на самой работе. Она целиком оправдывает характеристику, данную графом Рамони. Кстати, очень хорошую.

— А у меня эта девушка вызывает подозрения.

— Чтобы успокоить вас, я проверю ещё раз, даже специально спровоцирую, оставив на столе какой-либо секретный документ, — равнодушно бросил Генрих.

Он взглянул на Курта, тот с окаменевшим лицом сидел за рулём, и Генрих понял, что этот разговор через несколько минут станет известен Лидии.

Вечером к Генриху буквально влетел весёлый, возбуждённый Кубис. Сердце Генриха бешено заколотилось. Неужели свершилось то, что по временам казалось неосуществимым, то, к чему были прикованы все его усилия, помыслы, то, чему он подчинил все свои действия и даже жизнь? И внешний вид Кубиса, и его поведение подтверждали, что это так.

Заглянув в смежную с кабинетом спальню, Кубис плотно притворил дверь, потом выглянул в коридор, из которого только-только вошёл, и спустил язычок автоматического замка. Генрих, овладев собой, с улыбкой на губах наблюдал за ним.

— Я не узнаю вас сегодня, Пауль! У вас вид заговорщика! Произошло что-нибудь сверхъестественное?

Кубис поднял правую руку, как это делают боксёры-победители на ринге, и, обхватив её возле запястья пальцами левой руки, потряс ею в воздухе. Потом также молча похлопал себя по карману мундира.

— Да что с вами? Вы утратили дар речи?

Смеясь, Кубис упал в кресло.

— Они здесь, дорогой барон, все до единого здесь, — он снова похлопал по карману и откинулся на спинку кресла с видом победителя.

— Кто это — они?

— Фотокопии! Что вы теперь скажете о моих способностях?

— Скажу, что всегда был о них очень высокого мнения. Неужели вам удалось…

— Все до единой! Но почему вы меня не поздравляете?

— Ещё не знаю, с чем поздравлять. Ведь вы профан в вопросах техники! А у стариков бывают странные причуды: Лерро мог сберечь как память о своём первом изобретении какие-нибудь чертежи, совсем не представляющие ценности. Или задумать какую-либо новую работу…

От одного такого предположения Кубис побледнел. Он уже освоился с мыслью, что владеет огромным состоянием, и теперь ему казалось, что это богатство у него вырывают из рук.

— Не… не… может быть! — запинаясь, пробормотал он. Но выражение тревоги, смешанной со страхом, все яснее проступало на его лице.

— Давайте проглядим и разберёмся.

Кубис вытащил из бокового кармана мундира завёрнутую в бумагу пачку и с опаской взглянул на Генриха. Теперь в его глазах, кроме страха и тревоги, светилось ещё и недоверие. Расхохотавшись, Генрих пожал плечами.

— Я бы мог обидеться, Пауль, и выставить вас вон вместе с вашими фотокопиями. Они меня интересуют, как прошлогодний снег. Разве только с точки зрения того, сможете ли вы в конце концов расплатиться со мной? Так вот я бы мог выставить вас отсюда. Но я понимаю, что вы сейчас не в себе. Черт с вами, давайте взгляну.

Кубис начал одну за другой подавать фотокопии. Генрих брал их левой рукой, отодвигал от себя, а правой не снимал с пуговицы мундира. Иногда, взяв очередную фотокопию, он нарочно задерживал на ней взгляд, словно изучал чертёж или отдельную формулу.

— Это то, что нужно! Разработка отдельной детали! Он, конечно, пригодится, хотя не имеет решающего значения. Главное — в той фотокопии, которую я рассматривал только что. Её особенно берегите. Я ведь не профессионал, да и разобраться с первого взгляда трудно, но, безусловно, главная идея изобретения заключена в той бумажке.

Наконец все фотокопии были рассмотрены.

— Вот теперь я могу вас поздравить! Вы даже не представляете чем вы владеете! — Генрих крепко пожал руку Кубису, впервые с момента их знакомства с искренней радостью.

Кубис снова сиял от счастья. Спрятав своё сокровище в карман и убедившись, что Генрих на него не посягает, Пауль проникся к нему чувством самой искренней благодарности и даже расчувствовался:

— Я не верил в дружбу, Генрих, я разуверился во всём на свете, но того, что вы для меня сделали, я не забуду никогда. Это ведь вы посоветовали мне жениться на Софье! И фортуна сразу словно повернулась ко мне лицом! Если б я не стал мужем сеньориты Лерро, между вами и мной никогда не возник бы тот разговор, помните? Неужели забыли? Ну, когда вы впервые намекнули мне на возможность устроить своё будущее! Нет, вы просто мой добрый гений! Я уже не говорю о деньгах, которыми вы меня безотказно ссужали. Кстати, вы не забыли своего обещания отсрочить платёж ещё на год?

— Разве я давал такое обещание?

— А как же! Вы сказали, что когда убедитесь в моей кредитоспособности… Если хотите, верну вам долг с процентами — теперь я могу себе это позволить, но через год, ведь вы знаете, что с наличными у меня плохо. Надеюсь, что с меня, как с друга, вы не возьмёте много?

Генрихом на миг овладело искушение продолжить игру и «поторговаться» с Кубисом из-за процентов. Но он преодолел его — надо было быстрее выпроводить гостя.

— Ах, да, припоминаю! Никогда не думал, что вам удастся поймать меня на слове! Но раз обещание дано надо его выполнять!

Кубис написал новую расписку и порвал старую.

— Что же вы собираетесь делать с фотокопиями? — спросил Генрих, когда гость собрался уходить.

— Получше спрятать. Пока…

— Вы с ума сошли! Их надо немедленно положить на то место, где вы их взяли. Сегодня же!

— Ни за что на свете!

— Тогда распрощайтесь с ними, забудьте, что вы держали их в руках! Допустим, сегодня или завтра Альфредо Лерро обнаружит, что эти документы пропали. Он смертельно перепугается и вызовет Штенгеля. И знаете, кто головой ответит за пропажу? Пауль Кубис! Зять Альфредо Лерро и по совместительству помощник начальника внутренней охраны завода. Человек, которому, кроме этого, поручено охранять личность Лерро и его дом…

— Так какого дьявола вы советовали мне искать эти документы?

— Во-первых, чтобы убедиться в их существовании, во-вторых, чтобы снять с них, на всякий случай, копии, в-третьих, чтобы вы знали, где они лежат, и следили, чтобы они не попали ни в какие другие руки…

Кубис вытер вспотевший лоб.

— Вы меня ужасно испугали. Фу, даже дыханье спёрло! Конечно, вы правы… А если так, мне надо спешить…

Когда Кубис ушёл, Генрих снова запер дверь на ключ. Наконец он остался один со своей радостью.

Он выполнил, он сумел выполнить то, что ему поручили! Сегодня ночью он отрапортует об этом кому следует, и завтра микрофотопленка будет уже далеко! Ни высокие стены, ощерившиеся дулами пулемётов, ни двойное кольцо продуманной до мельчайших деталей охраны не устояли против воли одного человека!

Выключив свет, Генрих поднял тяжёлую штору и распахнул окно. Широким потоком в комнату полилась ночная прохлада. Казалось, в неё можно погрузить руки и пылающую голову, как в горный поток, что сейчас зальёт всю комнату и внесёт в неё и тоненький серпик луны, отражающийся на его поверхности, и отблеск далёких звёзд, мерцающий в его волнах.

Ещё одна звёздная ночь вспомнилась ему, и это воспоминание кольнуло сердце острой болью. Вот так же он стоял у раскрытого окна в Сен-Реми, стоял вместе с Моникой. И тогда на них тоже наплывала ночь со всеми своими звёздами, напоённая тонким ароматом горных трав и цветов, обещая вечность для их любви. Воспоминание было настолько живо, что Генрих почти физически ощутил прикосновение плеча девушки, и уже не боль, а печальная нежность и радость пронизали все его существо, он постиг неразрывную связь всего доброго и прекрасного в мире, ту бессмертную силу, что ведёт разных людей в различных уголках земли на борьбу за справедливость и правду.

А в это же самое время, пока Генрих стоял у раскрытого окна, на первом этаже замка в одной из комнат, занимаемой теперь Штенгелем, происходил любопытный разговор, непосредственно касавшийся Гольдринга.

— Он сам не мог до этого додуматься, — убеждал Штенгеля Лемке. — Уверяю вас, что это хитро задуманный план, и отнюдь не самого Лерро, а все того же фон Гольдринга. Сейчас просить отпуск! Да вы знаете, что это значит? Готовится к побегу! Да, да! Ваш незаменимый Альфредо Лерро, которого вам поручено беречь как зеницу ока, хочет всех вас надуть. Вы думаете, это случайное совпадение обстоятельств, что местом отдыха он выбрал городок почти на самой границе Швейцарии?

— Вы напрасно так разволновались, герр Лемке! — Штенгель насмешливо взглянул на своего собеседника. — Без санкции штаб-квартиры никто не позволит Лерро и шагу ступить из Кастель ла Фонте. А штаб-квартира своего согласия, конечно, не даст. И не потому, что этот Лерро, как вы говорите, незаменим. Если б это было так, к его требованиям, возможно, прислушались бы. Но мы взяли от него уже все! Выжали, как сок из лимона. И нас больше не волнует ни его здоровье, ни его самочувствие. Пока он минимально полезен, мы его держим, мне приказано не прибегать к решительной акции, а ждать специального предупреждения… Что касается того, кто подал ему мысль об отпуске, — для меня не имеет значения.

— Барон, вас ослепляет чувство благодарности Гольдрингу, который дважды спас вас. Но он вас дважды и погубит. В плане служебном и в плане личном.

— Любопытно… — Штенгель презрительно улыбнулся. — Меня, опытного разведчика, может погубить этот молодчик, у которого молоко на губах не обсохло?

— Я не рискую сказать, что вы переоцениваете себя, но его вы явно недооцениваете. Он значительно умнее, чем вам кажется, и значительно опаснее. И я сейчас вам это докажу.

— Ваш первый тезис, что он меня погубит в плане служебном, — с иронией напомнил Штенгель.

По лицу Лемке пошли красные пятна.

— Да, и поводом будет этот самый Альфредо Лерро. Для меня сейчас не важно, отпустит его штаб-квартира или нет. Это вопрос второстепенный. Важно то, что Гольдринг подал ему мысль о побеге. А раз такая мысль зародилась, осуществить её можно различными путями, особенно когда человек пользуется относительной свободой. Вы же не можете его арестовать! А Гольдринг, даже из спортивного интереса — у него есть этакая авантюристическая жилка, может от советов перейти к делу, к конкретной помощи. Ведь они с Лерро близкие друзья! К тому же Гольдринг не имеет представления ни о заводе, ни о том, что он изготовляет, иначе он не стал бы, конечно, шутить с огнём… Ну, представьте на минуточку, что этот Лерро вдруг сбежит! Что тогда будет с вами?

Штенгель в раздумье потёр пальцами переносицу.

— Дальше! — бросил он коротко.

— Теперь в плане личном. Не кажется ли вам, что Мария-Луиза изменила своё отношение к вам?

— Видите ли, я сам долго тянул с помолвкой. А теперь графиня, убедившись в серьёзности моих намерений, мстит мне за некоторую нерешительность.

— Вы думаете — только это? А если я вам скажу, что Гольдринг сам читал мне письмо своей невесты, дочери Бертгольда, в котором она упрекает его за связь с Марией-Луизой? Не забывайте одного: молодая очаровательная женщина, вдова, и красивый молодой человек долго живут под одной крышей, их комнаты рядом. Уже одно то, что она поселила его на своей половине, отвела ему комнаты покойного мужа… Как хотите, но это очень и очень подозрительно! И я думаю, что Лора Бертгольд права, выражая недовольство поведением своего жениха.

Лицо майора побагровело, Лемке понял — он попал в самое уязвимое место в сердце барона Штенгеля, задел его мужскую гордость. Воспользовавшись моментом, Лемке рассказал обо всём, что у него самого накипело против Гольдринга, о его странном по временам поведении, о неразборчивости в выборе друзей.

И майор Штенгель, который ещё так недавно защищал Генриха, теперь внимательно прислушивался к словам Лемке и в конце концов согласился, что поведение барона фон Гольдринга действительно подозрительно.

— Что же вы думаете делать? — спросил майор, когда Лемке закончил свой рассказ.

— К сожалению, я бессилен, никаких прямых улик у меня нет! К тому же неизвестно, как к этому отнесётся Бертгольд. Мне кажется, у нас с вами один путь — написать генерал-майору, который, к слову сказать, сам приказал мне наблюдать за его будущим зятем. Пусть решает сам.

Когда поздно ночью Лемке и Штенгель закончили беседу, радио сообщило о неожиданном наступлении советских войск по всему тысячекилометровому Восточному фронту.

Тревожные события апрельского дня

Приезд Бертгольда в Кастель ла Фонте был неожиданным для всех: и для Генриха, и для Лемке, и для Штенгеля.

Шли ожесточённые бои за Берлин. Вчера на Эльбе уже встретились советские и англо-американские войска. У Генриха были все основания надеяться, что Германия капитулирует в ближайшие дни. Сегодня утром он получил от своего командования приказ немедленно возвращаться на родину! И вдруг так некстати явился Бертгольд!

О прибытии своего названного отца Генрих узнал от Лемке по телефону. Когда раздался звонок, Курт и Генрих собирались в дальнюю дорогу.

— Герр Гольдринг, — голос Лемке звучал сухо официально, — генерал-майор только что прибыл в Кастель ла Фонте и хочет вас видеть.

— Он сейчас у вас?

— Да!

— Попросите его взять трубку. О майн фатер! Какая приятная неожиданность! Откуда вы? И почему не заехали прямо ко мне? Хорошо, буду ждать…

Генрих в сердцах опустил телефонную трубку на рычажок. Меньше всего ему хотелось видеться с Бертгольдом именно сейчас, когда всё было готово к отъезду. Сегодня после комендантского часа Генрих решил незаметно, никого не предупреждая, исчезнуть из Кастель ла Фонте, чтобы вовремя быть на месте, где, как было условлено, ему помогут перебраться в Югославию. И вот пожалуйста!

Недавно во время очередной стычки начальник службы СС прямо заявил Генриху, что он считает его поведение неправильным, более чем странным, и угрожал написать обо всём Бертгольду.

«Неужели Лемке осуществил свою угрозу? — спрашивал себя Генрих. — Возможно, генерал-майор и прибыл затем, чтобы самому убедиться в правильности обвинений Лемке и лично рассчитаться со своим названным сыном за обман? И эти, такие долгожданные последние часы пребывания Генриха в стане врагов станут последними часами его жизни?.. Может быть, уже известно, что он советский разведчик, и генерал-майор Бертгольд прибыл выяснить, кто же в действительности тот, кого он назвал своим сыном и мечтал сделать зятем? И почему он раньше поехал к Лемке, а не к нему?»

Вопросы один за другим возникали в голове Генриха, но ответов на них не было.

А может, и не надо искать ответа? Бертгольд сейчас приедет, и всё выяснится. Тогда Генрих сориентируется. Пока бесспорно одно — в последний раз надо взять себя в руки. Собираясь в долгожданную дорогу на Родину, он невольно внутренне демобилизовал себя. А роль надо сыграть до конца! Не меняя ни характера, ни манеры поведения! Это будет чёрт знает что, если он каким-нибудь неосторожным жестом, поступком или словом в последние часы выдаст себя!

Одно то, что Бертгольд согласился приехать в замок, а не вызвал Генриха в СС, говорит, что дела не так уж плохи, как показалось ему сгоряча.

А если бросить все к чертям и попытаться бежать? Сесть в машину и приказать Курту гнать во всю мочь?

Нет, этого нельзя делать! Бертгольд не смирится с тем, что вместе с Гольдрингом исчезнут его два миллиона марок.

Он примет меры, чтобы догнать беглеца. Будь что будет! Пистолет, с которым он никогда не разлучается, при нём! В случае чего впервые за всю войну Генрих сможет использовать весь заряд.

В коридоре послышались тяжёлые шаги. Похоже, что это Бертгольд! Так и есть!

В дверях кабинета появилась знакомая фигура. На Бертгольде широкий светло-серый макинтош, в одной руке такого же цвета шляпа, другой он опирается на толстую с затейливо изогнутой ручкой трость. Глаза Бертгольда припухли больше, чем обычно, лицо усталое.

— Майн фатер! — бросается к нему Генрих.

Бертгольд крепко пожал ему руку, но не поцеловал Генриха, как обычно.

— Вы надолго к нам? И почему в гражданском?

— Ты, кажется, собираешься куда-то ехать? — не ответив, спрашивает Бертгольд, кивнув на два чемодана, так и оставшиеся стоять посреди комнаты.

«Как я не догадался их убрать!» — выругал себя Генрих.

— Да, майн фатер, у меня давно все уже наготове, чтобы в первую удобную минуту выехать в Швейцарию…

— Бежать!

— Этот отъезд я бы не назвал бегством.

Бертгольд криво улыбнулся.

— Все бегут! Все! — горько сказал он. — Как крысы с тонущего корабля.

— Но ведь корабль действительно идёт на дно, герр генерал-майор, и подумать о собственном спасении самое время…

Бертгольд не ответил. Он сидел, покусывая губу, время времени пощипывая свои рыжеватые усики, как делал это всегда, когда что-либо обдумывал.

— Я очень недоволен тобой, Генрих, — наконец произнёс он. — А некоторые твои поступки мне просто непонятны. Мне хотелось, чтобы ты объяснился, прежде чем я скажу, зачем сюда приехал.

— Я только этого и хочу, ибо уверен, что Лемке не пожалел чёрных красок, рассказывая обо мне. Несколько раз я указывал ему на недопустимые промахи в его работе, и он не может мне это простить. Натура мелкая, мстительная. И к тому же — человек бездарный.

— О Лемке мы поговорим потом. А сейчас о тебе. Где твоя переводчица?

«Значит, успел сообщить об исчезновении Лидии. Итак, ничего нельзя скрывать. Надо принять бой. Ошеломить Бертгольда откровенностью…»

— Почему ты молчишь, не расскажешь, как помог ей бежать? Снова любовная история?

— Любовной истории не было! А бежать я помог.

Насмешливая улыбка исчезла с лица генерал-майора, вид у него, как и рассчитывал Генрих, был ошеломлённый. Это сбило Бертгольда с позиции стремительного нападения.

— Ты говоришь мне об этом так, словно докладываешь обычную вещь. И даже не стараешься оправдаться.

— Я отважился говорить с вами откровенно, — ведь передо мной сейчас сидит не генерал-майор, а мой названный отец и будущий тесть. Я надеюсь, что с ним могу быть откровенен.

Бертгольд с удивлением и любопытством взглянул на Генриха. Тот спокойно выдержал его взгляд.

— Зачем ты это сделал?

— Я проверял её несколько раз и уверен: девушка ни в чём не виновата. Я не хотел, чтобы Лемке замучил её в гестапо, ведь я сам пригласил её работать переводчицей, она долго отказывалась. Я дал слово офицера, что гарантирую девушке безопасность. А офицерское слово я привык держать. Вот вам мой искренний и откровенный ответ.

— Где твой друг Матини?

— Вчера Лемке сообщил мне, что Матини работает врачом в партизанском госпитале.

— А твой второй приятель, Лютц? Где он?

— Бежал в Швейцарию.

— И ты им обоим помог?

— Лютцу помог, я на него рассчитываю, ведь мы условились встретиться с ним в Швейцарии. А что касается Матини, то я даже не знал о его намерениях. У меня в ящике стола лежит письмо, которое он оставил удирая. Можете его прочесть и вы увидите, что Матини… Сейчас я его найду…

Бертгольд прервал его раздражённым жестом.

— Мне сейчас не до этого! Ты знаешь, что Лемке ставит вопрос о твоём аресте и допросе?

— Я ждал этого. Я уже говорил вам, как сложились между нами отношения. Но я всегда надеялся, что без вашей санкции он не осмелится это сделать.

— Ты что думаешь, что я буду покрывать твои глупости, даже преступления? Я, Вильгельм Бертгольд?

— Нет, я думаю, что вы человек более широкого кругозора, нежели этот Лемке, который дальше своего носа ничего не видит, а на обобщения и вовсе не способен.

— Оставь в покое Лемке. Он отвечает за свои действия, а ты — за свои. А для философских размышлений у меня сейчас нет времени. Поговорим о более конкретных вещах. Итак, ты знал, что Лемке собирается тебя арестовать, и, надеясь на моё вмешательство, спокойно ждал.

— Если б он посмел это сделать, я бы разрядил свой пистолет в него и в тех, кто пришёл с ним! Стрелять я умею, это вы знаете, — на всякий случай решил напомнить Генрих.

— Что-о? Сопротивление властям?

— Вы знаете, что никакой власти уже не существует, майн фатер! Есть разрозненные группы вооружённых людей…

— Мы снова уклоняемся от темы, единственной, которая меня сейчас интересует. Зачем ты способствовал бегству переводчицы, Лютца, закрыл глаза на подозрительное поведение Матини? — В голосе Бертгольда зазвучали зловещие нотки, которых Генрих раньше не слышал, но о существовании которых догадывался.

— Прежде чем ответить, мне снова придётся прибегнуть, как вы говорите, к «философским размышлениям», против которых вы так возражаете. Возможно, они и будут ответом на ваш вопрос. Вы разрешите?

— Пожалуйста, покороче!

— Мы с вами, майн фатер, как и все патриоты фатерланда, должны сейчас думать не о сегодняшнем дне, а о дне завтрашнем, о дне реванша за поражения, которые наш народ дважды понёс на протяжении этого проклятого двадцатого века. Нам надо иметь друзей на будущее. Мы с вами натворили массу преступлений в Европе, пусть хоть капля добра убедит мир, что в Германии ещё есть порядочные люди… Что произойдёт, если Лемке замучает или расстреляет этих трех людей? Разве это остановит грохот советских «катюш» в Берлине? Или снова отодвинет Восточный фронт к берегам Волги?

Генрих почувствовал, что зашёл слишком далеко, но не мог уже сдерживаться.

Бертгольд с непроницаемым видом смотрел на своего будущего зятя. С каждым новым словом Генриха в нём закипала бешеная злоба. Романтический дурак, дерзкий мальчишка, который своей глупостью чуть не загубил все его планы. О, если б не те два миллиона, что лежат в Швейцарском банке, он бы показал этому слюнтяю! Но деньги положены на имя фон Гольдринга. И вместо того, чтобы пустить ему пулю в лоб… надо думать о его спасении. Без этих двух миллионов Бертгольду не обойтись, особенно теперь, когда ему не удалось вырвать собственные сбережения из немецкого банка.

— Когда ты собрался бежать? — мрачно спросил Бертгольд, словно не слыша всего сказанного Генрихом.

— Сегодня ночью!

— Куда именно?

— Мы же с вами условились: в Швейцарию, к Лорхен.

— Чековая книжка при тебе?

— Я послал её на хранение в Швейцарский банк. Вот квитанция.

— А ты не боишься, что ею может воспользоваться кто-либо другой?

— О нет! Ведь надо знать ещё условные обозначения. Кроме того, в банке хранятся оттиски пальцев каждого вкладчика. Об оригинале подписи я не говорю — подпись можно подделать…

Генрих внимательно взглянул на Бертгольда, проверяя, какое впечатление произведут его слова.

— Завтра на рассвете мы с тобой вместе выедем в Швейцарию!

— Вместе? Вдвоём? — на лице Генриха промелькнула такая неподдельная радость, что у Бертгольда немного отлегло от сердца.

— Дорога опасна, завтра предвидится капитуляция всего Лигурийского фронта. Думаю, что нам с тобой на всякий случай надо обменяться завещаниями: ты уполномочишь меня пользоваться своим текущим счётом в Швейцарском банке, а я дам тебе доверенность на право распоряжаться моим состоянием. Понятно, если произойдёт несчастный случай, я лично передам все твои капиталы Лорхен, как твоей невесте. Надеюсь, ты поступишь так же, ежели что-нибудь случится со мной.

— О, какие чёрные мысли вас одолевают! Пройдёт всего два дня и мы в безопасном месте, на берегу горного озера. Будем сидеть с удочками в руках и вспоминать о суровых, но полных своеобразной романтики днях.

— Так ты не возражаешь против обмена такими доверенностями? — прервал патетические излияния своего будущего зятя практичный Бертгольд. Он решил, что его отношения к Генриху будут зависеть от ответа последнего на поставленный вопрос.

— Как вы можете спрашивать об этом, майн фатер? Вы же знаете — для меня ваша воля — закон!

— Хорошо, что хоть в этом ты оправдал мои надежды, — тяжело вздохнув, проговорил Бертгольд.

— Вы меня очень огорчили, майи фатер! Неужели то, что я помог двум симпатичным мне людям… имеет такое решающее значение для вас?

— Меня волнует, что ты дружишь с подозрительными людьми. Это доказывает, что твои патриотические чувства…

— Вы ошибаетесь, майн фатер! — горячо запротестовал Генрих. — Возможно, я не точно выразил свою мысль или вы невнимательно слушали меня. Тогда я ещё раз вернусь к тому, о чём говорил несколько минут назад. Я считаю, что прямолинейность иногда пагубна. В наше время надо быть гибким политиком, а не просто солдатом. Живя сегодняшним днём, мы забываем о дне завтрашнем, о реванше, который обязаны взять. Это, по-моему, высший патриотизм. Я был патриотом своей родины и останусь им до последнего вздоха. Даже сейчас, когда до конца войны остались считанные дни, а может, и часы, я, не колеблясь, отдам жизнь, если буду знать, что жертва эта пойдёт на благо моего народа. Эти слова я сказал вам впервые в далёкой Белоруссии, когда тёмной осенней ночью меня привели в ваш кабинет. Эти же слова я повторяю вам здесь, в Италии, накануне конца войны.

Бертгольд не мог не отметить, с каким внутренним волнением Генрих произнёс последние слова, и это до некоторой степени успокоило генерал-майора.

— Ты знаешь, зачем я прибыл сюда? — спросил он после длинной паузы и, не дожидаясь ответа Генриха, продолжал, — Не только за тем, чтобы помочь тебе избежать плена и всего, что ждёт офицера побеждённой армии.

— Я очень благодарен вам, майн фатер!

— Я прибыл сюда за тем, чтобы ни завод, изготовляющий радиоаппаратуру для самолётов снарядов, ни секрет изготовления этой аппаратуры не попали в руки наших врагов. Ты знаешь об этом заводе?

— Да, Лерро говорил мне что-то такое…

— Ты хочешь сказать — покойный Лерро?

— Что?

— Позвони к нему на квартиру. Возможно, Кубис уже успел…

Генрих бросился к телефону. Квартира Лерро долго не отвечала. Наконец послышался голос Кубиса. Генрих назвал себя.

— Что у вас нового, Пауль?

Разговор продолжался минуты две. Потом Генрих медленно положил трубку.

— На память о покойном Лерро, только что умершем от паралича сердца, Кубис предлагает мне забрать библиотеку по ихтиологии, собранную покойным. Ведь мы с ним были друзья.

— Человека, способного раскрыть секрет, уже нет. Остаётся завод и люди, которые на нём работают…

— Что вы хотите с ним сделать?

— Сегодня ночью и завод, и люди перестанут существовать, — с холодной жестокостью проговорил Бертгольд. — Именно сегодня ночью, ибо завтра будет поздно. Завтра капитулирует Лигурийский фронт… Твои части охраняют гидроэлектростанцию и плотину?

— Два взвода чернорубашечников.

— Сегодня, после комендантского часа, смени охрану плотины. На ночь оставь только немецкие части. Чисто немецкие, понимаешь?

— Будет сделано!

— Я сейчас умоюсь с дороги, немного отдохну, а на четырнадцать часов вызови сюда Лемке, Штенгеля и Кубиса… Прикажи приготовить ванну!

— Может, выпьете кофе?

— Нет, рюмку хорошего коньяку, если он у тебя есть.

— Сколько угодно! В подвалах старого Рамони его хватит до начала новой войны!

— Кстати, как себя чувствует граф? Мы с ним старые друзья!

— О, он во многом нам помог, когда формировались отряды добровольцев из солдат итальянской армии. Но после того как партизаны взяли его заложником, граф парализован. Вот уже несколько месяцев Рамони лежит неподвижно, никого не узнает! У него даже отнялся язык.

— Жаль! Мне хотелось бы с ним поговорить. Но за эту войну я нагляделся на мертвецов и не имею ни малейшего желания видеть живой труп Рамони.

Генрих вышел в комнату, где жил Курт. Тот стоял у окна, бледный, взволнованный.

— Что с тобой? — удивился Генрих, подходя к нему.

— Посмотрите, — Курт указал на ворота замка.

Возле них стояли три здоровенных эсэсовца.

— И с этой стороны, и с той, — Курт бегал от окна к окну, показывая все новые и новые патрули эсэсовцев-автоматчиков, окружившие замок!

— Ну и что же? — пожал плечами Генрих, — ведь они здесь затем, чтобы охранять Бертгольда!

— Но они никого не выпускают из замка!

— Если тебе надо будет выйти, это мы уладим. А сейчас приготовь генералу ванну, а как освободишься — приходи в кабинет, мне надо с тобой поговорить.

Генрих вернулся к себе, там, кроме генерала, была графиня Мария-Луиза. Она стояла у окна в костюме амазонки, который надевала всегда, собираясь на прогулку.

— Барон! Объясните, пожалуйста, почему меня не выпускают из собственного замка? — в голосе Марии-Луизы слышались нетерпение и обида.

Генрих вопросительно взглянул на Бертгольда.

— Это я приказал никого не выпускать из замка, — бросил генерал-майор.

— Но по какому праву? — возмутилась Мария-Луиза, продолжая обращаться к Генриху.

— Простите! Прошу познакомиться — мой тесть, генерал-майор Бертгольд, графиня Мария-Луиза Рамони.

Бертгольд поднялся и поклонился Марии-Луизе, едва кивнув головой.

— Может быть, генерал-майор объяснит — почему меня не выпускают?

— Я могу разрешить вам выйти с одним условием: вы должны вернуться до двух, то есть до четырнадцати часов, как говорят военные.

— А если позднее? Меня не пустят?

— Повторяю, разрешаю вам выехать из замка, но вернуться вы должны до четырнадцати часов.

Мария-Луиза покраснела, потом побледнела от обиды и вышла, не сказав никому ни слова.

— Надменная племянница у старого Рамони! Узнаю его характер! — улыбнулся Бертгольд раздеваясь.

— Она невеста барона Штенгеля.

— Штенгеля? — почему-то с удивлением переспросил генерал.

На миг он задумался.

— Пустое! Найдёт другую! Где у тебя ванна?

Генрих не отважился спросить, почему Штенгелю надо искать другую невесту. Ему не хотелось излишним любопытством настораживать Бертгольда. Он хорошо видел перемену, происшедшую в отношении Бертгольда к нему, и ничего хорошего это не предвещало. Завтра они вместе выедут отсюда, но предложение генерала обменяться завещаниями не понравилось Генриху. Несчастный случай в дороге, от которого Бертгольд хотел застраховать себя на два миллиона марок, принадлежавших Генриху фон Гольдрингу, мог произойти не только по вине партизан, а и с помощью самого Бертгольда, если у него в кармане будет лежать доверенность на Швейцарский банк. Но что он хочет сделать с плотиной? Почему не выпускает людей из замка? Неужели в последнюю ночь произойдут какие-то события? А всё-таки жаль старого Лерро. Кубис инсценировал паралич сердца, хотя знал, что смерть Альфредо бессмысленна. Ведь копии чертежей лежат у Кубиса в кармане.

— Сапёрные части ведут какие-то работы вокруг замка, — шёпотом сообщил Курт, входя в кабинет.

Генрих бросился к окну, выходившему во двор.

— Не там, не там! В парке!

Действительно солдаты сапёрной части сверлили скалу в парке.

Генрих побледнел. Теперь он понял, почему Бертгольд приказал никого не выпускать из замка.

— Курт, — подозвал он денщика, — где сейчас Лидия?

— Не знаю!

— Говори правду! Мне известно, что ты связан с ней и помогаешь ей! Это ты, узнав от меня об отправке итальянских солдат, передал ей, а она партизанам. Это ты, услышав об угрозах Лемке, сообщил обо всём Лидии. Я все знаю Курт… и… хвалю тебя за это! Сейчас у нас считанные минуты! Ты можешь связаться с Лидией?

— Да! — решительно ответил Курт и вытянулся.

— Необходимо передать ей, что сегодня вечером плотина и электростанция, очевидно, будут взорваны.

— Боже мой! А городок?

— Ничего больше сказать не могу, сам ещё не знаю! Передай также, что тотчас после наступления комендантского часа я буду сменять охрану на плотине. Ты сможешь это сделать, Курт?

— Смогу!

— Когда?

— Немедленно. Здесь есть ход, о котором эсэсовцы пока не знают.

— Тогда поспеши! Но помни: если вечером я выйду по каким-либо делам из замка, а тебе придётся задержаться — немедленно беги. Понимаешь?

— Яволь!

— Ну, иди… Нет, погоди!

Генрих снял золотые часы.

— Возьми их, Курт, на память. Может, нам уже не придётся поговорить с глазу на глаз.

На глазах Курта выступили слёзы.

— Данке!

Генрих обнял Курта, и они крепко поцеловались.

— Действуй!

Когда за Куртом закрылась дверь, у Генриха похолодело внутри.

«Один, совсем один, — подумал он, — ни одного близкого человека, на помощь которого я могу рассчитывать!» Вспомнив о поручении Бертгольда, Генрих позвонил Лемке.

— Генерал приказал прибыть ровно в четырнадцать ноль-ноль, — сухо сообщил он, нарочно не называя ни фамилии, ни звания Лемке.

— Яволь, — ответил начальник службы СС, — как себя чувствуете, барон?

— Вопреки вашим надеждам — неплохо!

Штенгелю пришлось звонить чуть ли не четверть часа. Телефон не отвечал. Наконец после долгих усилий удалось связаться с кабинетом Штенгеля.

— Что нужно? — спросили на плохом немецком языке.

— Немедленно позовите майора Штенгеля! — приказал Генрих.

В ответ послышалась крутая русская брань с украинским акцентом. Для Генриха она прозвучала, как музыка.

— Кто говорит? Кто говорит? — кричал он в трубку.

Но телефон молчал. Зуммер не был слышен. В это время прозвучали далёкие выстрелы.

— Генрих, Генрих! — позвал Бертгольд, высунув голову из ванной комнаты — Узнай, почему и где стреляют?

Генрих вышел в коридор и столкнулся со Штенгелем. Рука у майора была наспех перевязана, сквозь бинт просачивалась кровь.

— Где генерал? — истерическим голосом завопил Штенгель и вбежал в кабинет.

— Что случилось? — полуодетый Бертгольд вышел из ванной, вытирая полотенцем покрытое потом лицо.

— На заводе бунт! Внутренняя охрана обезоружена! Идёт бой с частью внешней охраны! — почти кричал Штенгель.

— Спокойно! Спокойно, майор! — остановил его Бертгольд и повернулся к Генриху, — Какие силы есть в твоём распоряжении?

— Рота егерей, два взвода парашютистов, один взвод чернорубашечников.

— Немедленно на помощь внешней охране!

Генерал подошёл к телефону и позвонил Лемке.

— Оставьте при себе несколько солдат. Остальных на помощь внешней охране завода. Быстро!

Отдав эти распоряжения, Бертгольд спокойно повернулся к Штенгелю.

— Завод окружить. Прикажите Кубису от моего имени руководить операцией. Сами возвращайтесь сюда! — лаконично приказал он Штенгелю, продолжая одеваться. — И вы, начальник охраны, позволили, чтобы эти люди взбунтовались и обезоружили ваших солдат?

Штенгель молчал, морщась от боли. Генрих неумело перевязывал ему раненую руку.

— Разрешите выполнять приказ? — спросил Штенгель, когда повязка была наложена.

— Поскорее! И возвращайтесь сюда.

Генрих позвонил по телефону в комендатуру и отдал необходимые распоряжения.

— Эх, нет людей! Нет надёжных людей! — жаловался, тяжело вздыхая, Бертгольд. — Только теперь понятно, почему мы снова проиграли войну.

Хотя Бертгольд внешне был спокоен, но Генрих по себе знал, как дорого стоит спокойствие в такие тяжёлые, критические минуты. Интересно, надолго ли хватит его у генерала?

— Дай рюмку коньяку!

Генрих принёс бутылку, поставил на стол.

— А ты не хочешь?

— Завтра в Швейцарии. Я решил впервые за все годы войны напиться. А сейчас разве только рюмочку!

— Да, завтра мы отпразднуем своё спасение. Ведь по дороге сюда я несколько раз смотрел смерти в глаза.

— Обстреливали партизаны?

— Нет! Я облетел несколько лагерей для пленных. Надо было ликвидировать ненужных свидетелей минувших событий.

Широкое лицо Бертгольда, красное после ванны, покрытое крупными каплями пота, показалось Генриху отвратительным, как никогда.

«Сколько людей он убил только за последние дни! — подумал Генрих. — Ненужные свидетели. Он говорит об их ликвидации так, словно выполняет обычную работу. Неужели ему удастся сбежать в уютный уголок, пересидеть там некоторое время, чтобы потом снова вылезти на свет и снова насиловать, пытать, убивать!»

Зазвонил телефон.

Штенгель докладывал, что имеющимися в наличии силами завод окружён. Идёт перестрелка между восставшими, засевшими за крепкими стенами завода, и войсками.

— Прикажи ему немедленно прибыть сюда! — бросил генерал, когда Генрих передал ему содержание рапорта майора.

Штенгель прибыл не один, а в сопровождении Лемке.

— Ну, как там? — спросил Бертгольд, ни к кому в отдельности не адресуя вопроса.

— Чтобы совершить вылазку, у них мало оружия. Но позиция у бунтовщиков выгодная. Мы не можем атаковать завод, так как у них имеется несколько станковых пулемётов.

— Хватит! — поморщившись, бросил генерал-майор. — «Атаковать». А на кой чёрт их атаковать, если через несколько часов мы их потопим, как крыс!

Бертгольд вытащил из кармана пальто большую, в несколько раз сложенную карту района Кастель ла Фонте и расстелил на столе.

Генрих, Лемке и Штенгель склонились над ней, внимательно присматриваясь к каким-то значкам.

Бертгольд с рюмкой в руке тоже несколько секунд рассматривал карту, словно хотел ещё раз проверить заранее продуманный план.

— Так вот, — начал он спокойно, — в трех километрах от Кастель Ла Фонте находится плотина тридцатидвухметровой высоты. За нею большое искусственное озеро. По мнению специалистов, этого совершенно достаточно, чтобы воды, прорвавшиеся через взорванную плотину, в течение полутора часов затопили всю долину. По сделанным подсчётам, вода поднимается на уровень пяти метров. Этого хватит, чтобы затопить завод и всех, кто там находится. — Генерал сделал паузу, налил ещё рюмку и отпил маленький глоток. — Но нам надо замедлить течение воды из долины по руслу реки. Как видите, вблизи замка оно самое узкое. Если взорвать скалу, на которой стоит замок, то развалины перекроют речку. Конечно, это не остановит напора воды, но значительно замедлит её спад. А нам необходимо, чтобы высокий уровень воды продержался в долине несколько часов.

Генерал замолчал.

Генрих взглянул на Штенгеля. Тот кончиком языка облизывал пересохшие губы, тупым взглядом следил за карандашом в руках генерала, которым тот водил по карте.

— Сколько взрывчатки заложено под плотину? — спросил генерал, обращаясь к Лемке.

— Шестнадцать тонн аммонала уже в туннеле!

«Меня даже не предупредили», — подумал Генрих.

— Все подготовлено к взрыву?

— Помощник коменданта по вашему распоряжению лично наблюдает за всем.

Звонок от Кубиса прервал разговор. Побаиваясь вылазки бунтовщиков, значительно усиливших огонь, Кубис требовал помощи.

— Снять с плотины взвод чернорубашечников и послать этому паникёру! — приказал генерал.

Генрих передал распоряжение.

— Плотину взрываем в двадцать часов тридцать минут. За десять минут до этого скала и замок должны преградить путь воде. Слышите, Лемке, вы за это отвечаете! Охрану плотины до взрыва ты возьмёшь на себя, Генрих! А вы, Штенгель, примите от Кубиса командование подразделениями, окружившими завод. Ваше задание не допустить, чтобы с завода спасся хоть один человек. Тех, кто выплывет на поверхность, надо расстреливать. Возьмите с собой достаточное количество ракет. Вечером надо обеспечить максимальную видимость. Все понятно? Вопросы будут?

Присутствующие молчали, ошеломлённые планом Бертгольда.

— Сколько человек работало на заводе? — спросил генерал Штенгеля.

— Две тысячи триста восемьдесят пленных и сто сорок два немецких служащих — инженеры и надсмотрщики.

— Где сейчас служащие?

— Почти все остались на заводе. Их заперли в складе готовой продукции в самом начале бунта. Как с ними быть?

— В темноте вы не разберётесь, где свой, где чужой, расстреливайте всех!

Бертгольд снова налил рюмку.

— Если все понятно — идите готовьтесь.

— Герр генерал, разрешите обратиться? — Штенгель хрипел, как простуженный.

— Есть какие-нибудь замечания?

— Замок принадлежит графине Рамони, моей невесте, и…

— Знаю, но я не могу из-за этого срывать такую важную операцию.

— В замке собраны драгоценные коллекции. Это приданое… Я прошу…

— Лес рубят — щепки летят, майор! Сейчас надо думать не о невесте! Берите пример с меня! В замке мой друг, старый граф Рамони. А я даже не предупреждаю его. Идите!

Деревянной походкой Штенгель направился к двери. Его мечта о богатстве, с которой он не расставался всю войну, ради которой был готов на все, развеялась, как дым, и именно тогда, когда он был ближе всего к её осуществлению.

— А теперь, Генрих, давай отдохнём, ведь сегодня ночью спать не придётся, — предложил Бертгольд, сладко потягиваясь.

— Когда мы с вами выедем? — спросил Генрих.

— Немедленно после взрыва! Немедленно! Пусть Лемке и Штенгель заканчивают остальное! Наше дело будет сделано, и мы с тобой через какой нибудь час домчимся до швейцарской границы. Мой «хорьх» умеет развивать скорость… А там отдых, спокойная жизнь! Хорошо всё-таки, что мы с тобой остались живы. Давай выпьем за наше будущее!

Генрих налил рюмку и заметил, что руки у него дрожат. Не ускользнуло это и от Бертгольда.

— У тебя дрожат руки?

— Если б война продлилась ещё год-два, я был бы спокоен, как и до сих пор, но сейчас, когда осталось ждать несколько часов…

Бертгольд рассмеялся.

— Должен признаться, что точно то же происходит и со мной. Только я умею лучше собой владеть…

Вдруг распахнулась дверь и в комнату вбежала Мария-Луиза.

— Синьор генерал! Прошу вас! Умоляю! Не делайте этого! Это всё, что у меня есть!

Мария-Луиза в исступлении упала на колени перед Бертгольдом. На пороге появился, словно в воду опущенный, Штенгель.

— Что это значит? В чём дело? — нетерпеливо и раздражённо воскликнул Бертгольд.

Генрих подхватил Марию-Луизу под руки и насильно усадил в кресло. Графиня продолжала умолять:

— Заклинаю вас, генерал! Не разрушайте замок!

— Это вы сказали? — тихо спросил Бертгольд Штенгеля.

Тот не ответил.

Мария-Луиза разрыдалась. Генрих бросился к графину с водой. И в тот же миг за его спиной прозвучали два выстрела.

Мария-Луиза полулежала в кресле, широко раскинув руки. Штенгель упал как подкошенный. В комнату вбежали два эсэсовца.

— Заберите их! — брезгливо поморщившись, приказал генерал. — Пойдём в другую комнату, — спокойно предложил он Генриху.

Генерал вышел первым, он даже не забыл прихватить в спальню бутылку недопитого коньяка.

— Вы здесь, в Италии, все как-то очень уж мягкотелы! Неужели и ты стал таким, Генрих?

— Нет! У меня твёрдости хватит на двоих!

Лишь теперь Генрих выпил рюмку, налитую ему Бертгольдом. На этот раз рука его не дрожала.

— План придётся изменить. Позвони Лемке и сообщи, что обязанности Штенгеля после взрыва плотины я возлагаю на него. Замок беру на себя. После того как операция будет проведена, немедленно еду на плотину и встречаюсь с тобой.

В семь часов вечера Генрих собрался на плотину. Согласно приказанию Бертгольда он должен был принять на себя обязанности командира по её охране.

— Ты едешь один? — равнодушным тоном спросил Бертгольд.

— Да, денщик приготавливает все в дорогу.

— Возьми одного автоматчика из моей охраны!

— Зачем? Дорога совершенно безопасна.

Бертгольд вышел из комнаты, ничего не сказав. Но через минуту вернулся в сопровождении великана эсэсовца.

— Он будет тебя сопровождать, — тоном приказа произнёс генерал.

Эсэсовец мрачно взглянул на Гольдринга, и Генриху вдруг показалось, что на него смотрит дог из кабинета Лемке в Бонвиле. Не прошло и минуты, как Генрих уже ехал к плотине. Эсэсовец сидел рядом. Тревожные мысли одолевали Генриха.

Сумел ли Курт предупредить Лидию? Успела ли она передать партизанам? Смогут ли гарибальдийцы своевременно принять меры? Неужели он сам ничем не сможет помочь несчастным людям, которые сегодня должны погибнуть, так и не дождавшись свободы?

Генрих уменьшил скорость. Ему хотелось собраться с мыслями, прежде чем он доедет до плотины.

Приблизительно в двух километрах от городка он заметил одинокую фигуру немецкого солдата с автоматом в руках. Солдат шёл от плотины в Кастель ла Фонте. Генрих поехал ещё медленнее.

— Ехать быстрее! — тоном приказа бросил эсэсовец.

Генрих рывком затормозил и остановил машину.

— Ты как, сволочь, разговариваешь с офицером? Ты знаешь, что я зять генерала Бертгольда?

Размахнувшись, Генрих наотмашь ребром правой руки ударил эсэсовца по лицу. Тот прикрыл рукой верхнюю губу, на которую пришёлся удар, и с бешенством взглянул на офицера.

— Ни слова! А то пристрелю, как собаку!

— Герр гауптман! Мне надо вам кое-что сказать!

Взглянув на солдата, подошедшего к машине, Генрих чуть не вскрикнул. Шрам через всё лицо! Ментарочи!

Генрих вышел из машины. Эсэсовец открыл дверцу с другой стороны и тоже хотел выйти, но Ментарочи шагнул ему навстречу. Эсэсовец застонал и упал на сиденье.

— Простите, но он лишний!

— Вы получили предупреждение моего денщика?

— Я искал случая поговорить с вами. И когда увидал машину, очень обрадовался. Ведь я её хорошо знаю! — Ментарочи хитровато улыбнулся.

Разговор между ними продолжался всего несколько минут. Потом Ментарочи подошёл к машине и с неожиданной для его небольшого роста силой вытащил эсэсовца за ноги.

— Не волнуйтесь! Поезжайте спокойно. Через минуту его не будет на дороге.

В девятнадцать часов тридцать минут машина остановилась у плотины. До взрыва оставался час. Выслушав рапорт командира, Генрих, как бы между прочим, спросил:

— Мой помощник здесь?

— Час назад ушёл!

— Понятно! Выстройте на площадке перед плотиной оба взвода!

Командир чернорубашечников с удивлением взглянул на Генриха.

— Вы что, оглохли? Выстроить оба взвода!

Командир козырнул и побежал выполнять приказание.

Генрих опустился на скамью возле бункера и оглядел всё вокруг. Нигде никого не видно. Где же люди Ментарочи?

Гольдринг посмотрел на часы. Как медленно движется время! Неужели через час всё будет кончено?

— Герр гауптман, взводы выстроены по вашему приказанию!

Генрих сделал несколько шагов и подошёл к шеренге солдат. Они стояли насторожённые, взволнованные этой необычной командой — покинуть посты и выстроиться.

— Солдаты! — голос Генриха звенел в тишине, изредка прерываемой одиночными выстрелами, доносящимися со стороны завода. — Слушать мою команду! Два шага вперёд, шагом марш! Шеренга дрогнула и, сделав два шага, остановилась.

— Положить оружие! Всем! Офицерам тоже… Так! Два шага назад, шагом марш!

Удивлённые солдаты выполнили и этот приказ.

— Солдаты! Вы честно служили отчизне и нашему фюреру. От имени командования объявляю вам благодарность. Но война кончилась! Наши армии капитулировали. Вы свободны!

Последние слова Генрих произнёс с воодушевлением, он видел, как люди Ментарочи бегут по плотине, занимают бункера.

— Командование поручило нам передать охрану плотины в руки восставшего итальянского народа. Вам всем я гарантирую жизнь. Сейчас вы отправитесь в казармы, а завтра домой…

Прозвучал одинокий выстрел. Командир чернорубашечников упал перед строем, пустив себе пулю в висок.

— А теперь слушай меня! — как всегда, весело крикнул Ментарочи. — В казарму шагом марш! А если кто хочет пустить пулю в лоб, не советую! Мир лучше войны!

— Направо! Шагом марш!

Чернорубашечники в сопровождении партизан послушно направились в казармы.

— А большая охрана у этого генерала? — спросил Ментарочи, спокойно прикуривая сигаретку, предложенную Генрихом.

— Нет, сапёры уехали в Пармо. Осталось несколько эсэсовцев, человек пять или немногим больше.

— Ну, это для нас пустяки!

— Но — чтобы всё произошло, как условились!

— Всё будет, как в лучших театрах!

Ментарочи, откозыряв, убежал.

Генрих снова опустился на скамью. Он видел, как Ментарочи расставляет людей на плотине, заводит их в бункера. Большинство в форме чернорубашечников. Их Ментарочи ставит на внешние посты, остальных отправляет в окопы и бункера.

— Ну вот, кажется, и всё! Теперь будем ждать высокого гостя! Сколько осталось?

— Двадцать семь минут! — отвечает Генрих, посмотрев на часы.

Слова его заглушает взрыв огромной силы. Замок, высившийся на скале, в противоположном конце долины, словно подскочил и медленно начал оседать.

— Генерал спешит! — встревоженно говорит Генрих.

— А всё-таки жаль замок, хотя он и не наш! Жаль! — вырывается с искренним сожалением у Ментарочи.

В это время раздаётся громкий свист.

— Едут! — восклицает Ментарочи и громко, весело кричит: — Приготовиться!

Все замирают. Генрих делает шаг вперёд.

По дороге к плотине мчатся две машины. Впереди «оппель-капитан», позади «хорьх».

— Генерал едет вторым! — бросает Генрих. — В его присутствии не забывайте, что вы лишь солдаты.

— Яволь! — широко улыбается Ментарочи.

Машины подъезжают к плотине и останавливаются.

— Все хорошо! — не совсем по форме рапортует Генрих.

Бертгольд молча кивает головой. Из передней машины выходит эсэсовец. Шофёры остаются на местах.

— И это вся ваша охрана, герр генерал? — удивляется Генрих.

— Одного я отправил к Лемке с приказом, а третий с тобой. Кстати, где он?

— Я приказал ему охранять вход в туннель. Советовал бы и вам послать своего, я не очень доверяю этим чернорубашечникам.

— Ты прав! В последнюю минуту могут предать! — Бертгольд поворачивается и отдаёт соответствующее распоряжение эсэсовцу и шофёру сопровождающей машины.

Шофёр личной машины генерала остаётся на месте.

— Пройдёмся немного! Я условился с Лемке, чтобы он выводил войска из долины ровно в двадцать часов тридцать минут. В нашем распоряжении ещё пятнадцать минут, а с плотины открывается чудесная панорама.

Бертгольд и Генрих медленно идут к плотине. Отойдя несколько шагов, останавливаются.

Бертгольд, облокотившись на перила, рассматривает долину, которую собирается затопить.

— А знаешь, Генрих, мне сейчас вспомнился Нерон. В галерее Германа Геринга я видел картину: Нерон любуется пожаром в Риме. Отличная картина! Особенно хорошо лицо Нерона, оно дышит восторгом, даже наслаждением.

— Скажите, герр генерал, вам не жаль те тысячи людей, которых через несколько минут потопят по вашему приказанию?

— Жаль? Что за глупости!

— А у каждого из них, как и у вас, возможно, есть жена, дети… мать.

— Прекрати этот разговор! Ты видел, как я поступил со Штенгелем? Ещё одно слово, и…

Бертгольд кладёт правую руку на кобуру. Но в этот момент железные пальцы Ментарочи сжимают его кисть.

— Ну зачем волноваться? Разве нельзя поговорить спокойно!

Рванувшись, Бертгольд заносит левую руку, чтобы оттолкнуть этого дерзкого солдата, выросшего словно из-под земли, но тот сжимает и вторую руку.

— Что это значит? На помощь! На помощь! — кричит Бертгольд, вырываясь.

— Ну, зачем кричать? Ваша охрана, синьор, уже на том свете и, должно быть, ждёт вас там.

— Генрих, может, ты скажешь, что это значит?

Генрих вплотную подходит к Бертгольду и шепчет ему что-то на ухо.

— А-а-а! — Кажется, что над плотиной прокатился волчий вой.

Поняв, что его многие годы водили за нос, Бертгольд забывает об опасности и страхе; — он теперь действительно напоминает ощерившегося волка. Генрих поворачивается и медленно идёт вдоль плотины.

Секунду Бертгольд провожает его бессмысленным взглядом. Мысль о потере миллионов, на которые он собирался спокойно дожить свою грешную жизнь, словно парализует его. Но вдруг до его сознания доходит, что дело идёт уже не о деньгах, а его собственной жизни.

— А-а-а, — ещё раз исступлённо кричит Бертгольд и, рванувшись с нечеловеческой силой, выскальзывает из рук Ментарочи.

— Берегись! — предостерегающе кричит итальянец.

Генрих оглядывается.

Прямо на него бежит озверевший Бертгольд, на ходу вынимая пистолет. Генрих поднимает свой, но в этот момент раздаётся выстрел.

Бертгольд по инерции делает два-три шага и падает, ударившись лицом о барьер плотины. Пуля гарибальдийца угодила ему в затылок.

— Куда вы теперь? — спрашивает Ментарочи, когда Генрих уже сидит в машине.

— Домой! — широко улыбается Генрих. — Счастливо! Значит, вы без меня справитесь с отрядом Лемке и спасёте восставших на заводе?

— Вы не успеете доехать до гор, как они уже будут распевать с нами песни! Поезжайте спокойно, и спасибо вам за все!

Ментарочи и Генрих крепко пожимают друг другу руки, и машина, набирая скорость, мчится в сторону, противоположную Кастель ла Фонте.

Второго мая тысяча девятьсот сорок пятого года на кладбище в Сен-Реми вошёл молодой человек в светло-сером костюме, с траурной повязкой на рукаве и с букетом роз в руках.

Кладбищенский сторож, мастеривший возле своего домика игрушку для внука, с любопытством проводил его взглядом. Он знал в лицо всех жителей Сен-Реми, а этого молодого человека видел впервые. Время от времени, отрываясь от работы, он поглядывал в сторону двух могил, окружённых одной оградой, к которым направился незнакомец. Он сидел на маленькой скамеечке совсем неподвижно, лишь изредка наклонялся и заботливо поправлял цветы на ближайшем к нему могильном холмике.

— Горе! Всем горе, и молодым, и старым оставила после себя война! — грустно пробормотал старик и в сердцах принялся долбить дерево.

Приход нового посетителя опять оторвал сторожа от работы. Это тоже был юноша, но сторож, очевидно, хорошо знал его. Поздоровавшись, он тут же доверительно сообщил:

— Возле ваших могил кто-то сидит. Не местный, я вижу его впервые.

Юноша быстро направился к той же ограде, где сидел незнакомец. Ещё издали он увидел тёмно-русые волосы, которые словно расчёсывал ветер, и немного склонённую вперёд фигуру.

— Простите, мсье, — начал юноша и вдруг умолк. — Ой, это вы?!

— Бонжур, — тихо произнёс Генрих, пожимая руку брата Моники.

Он видел его второй раз в жизни, но эти глаза, глаза Моники, были такими знакомыми, такими родными, что Генриху не надо было спрашивать, с кем он разговаривает.

— Мама умерла совсем недавно… Она так часто вспоминала вас…

— Не надо говорить об этом, Жан! — Генрих поднялся. На его глазах дрожали слезы. — Передайте привет всем знакомым, и особенно — Франсуа.

— Спасибо, он тоже вас помнит.

— А как чувствует себя Людвина Декок?

Жан нахмурился.

— Её убили, — коротко ответил он и отвернулся.

— Анрэ Ренар, надеюсь, жив? Вы с ним встречаетесь?

— Он недавно был здесь, но сейчас в Париже.

— Когда будете писать, обязательно передайте от меня самые искренние пожелания.

— Он очень обрадуется, когда узнает, что я видел вас, и будет огорчён, что это произошло не с ним…

Наступила неловкая пауза. У обоих на губах было одно имя, но они боялись произнести его, взволнованные упоминаниями и встречей.

— Прощайте, Жан! — не выдержал напряжения Генрих.

Он чувствовал, что к горлу подкатывает тугой комок. Берегите её могилу. Это тот клочок земли, к которому всегда будут стремиться мои мысли. Генрих наклонил голову и быстро пошёл к выходу.

Эпилог

Какая же чудесная была весна!

Она пьянила, как вино, она возбуждала, как радость, она роднила людей, как роднит счастье.

Четыре года люди боялись неба, с которого со свистом и воем низвергалась смерть. Четыре года люди с болью разворачивали газеты, ведь даже победы приносили новые утраты. Тревожно открывали наглухо занавешенные на ночь окна. Со страхом разворачивали треугольнички фронтовых конвертов. Осторожно спрашивали друг друга об общих знакомых и друзьях. Ибо всюду, везде можно было услышать страшное и неумолимое слово: смерть.

И вот впервые за эти долгие годы люди убедились, что небо снова на диво чистое, что по нему уже не плывут уродливые, украшенные крестами корабли смерти. А пьянящий майский воздух, врывающийся в широко распахнутые окна, не приносит с собой смрада пожарищ. И люди, дышали полной грудью, упиваясь воздухом, который словно вобрал в себя и сияние солнца, и жизнерадостность весны, и счастье бытия.

На улицах здоровались совсем незнакомые люди. А если случайно встречались двое друзей и бросались друг другу в объятия со словом «жив!» — прохожие останавливались, чтобы нарадоваться вместе с ними.

И у всех если не на губах, то в сердце, во всём существе жило одно, такое прекрасное и одинаково радостное для всех слово — МИР!

О, теперь люди стали ценить его! Теперь не было слова дороже, чем это. Ибо все знали: война — это смерть, мир — это жизнь!

Молодой офицер в форме капитана Советской Армии, шедший по московским улицам, ничем не отличался от молодых офицеров, попадавшихся ему навстречу. Так же счастливо и возбуждённо сияли его глаза, так же охотно складывались в улыбку губы. Может быть, только чересчур восторженно осматривал он всё вокруг и особенно пристально вглядывался в лица встречных, словно в каждом прохожем хотел узнать знакомого.

Возле одного из домов капитан остановился и несколько раз перечитал табличку, прибитую у входа. Одёрнув и без того хорошо пригнанный мундир, капитан вошёл в дом и по лестнице поднялся на третий этаж. Вот и знакомая, обитая дерматином дверь. Капитан тихонько постучал.

Услышав неразборчивый возглас, офицер заколебался. Что это — разрешение войти или просьба подождать? Но он был не в силах больше сдерживать себя и наобум открыл дверь.

Ослепительный солнечный свет, заливающий просторный кабинет, бьёт прямо в глаза, и капитан не сразу может разглядеть, кто сидит за столом. Он скорее догадывается, чем узнаёт: да, это тот, к кому он шёл.

— Разрешите доложить: капитан Гончаренко, выполнив задание, прибыл в ваше распоряжение.

Полковник Титов выходит из-за стола и, игнорируя положенную по уставу форму приветствия, трижды целует офицера, целует, как отец сына после долгой разлуки.

— Ну, садись, садись, барон фон Гольдринг! — смеётся он, разглядывая подтянутую фигуру капитана. — Так, говоришь, прибыл… Вижу, вижу. Жив, здоров! Молодец! Хвалю!

Они сидят друг против друга и широко улыбаются.

— Признаться, боялся за тебя, не надеялся на счастливый конец! А что, думаю, если напутал нарочно в мелких деталях? Мол, в основном сознался, а детали — дело десятое, случаются ведь провалы памяти… Да и вывез его отец совсем мальчишкой…

— А как, кстати, сейчас чувствует себя мой тёзка?

— Он из другого теста, чем его отец, Зигфрид. Возможно, сказалось влияние среды. Что ни говори, а он ребёнком попал в совершенно иное окружение. Припёртый к стене, Гольдринг быстро во всём сознался, ведь ты сам с ним беседовал, знаешь… За правдивые показания суд смягчил его участь… Ну, все это сейчас не суть важно! Главное, что ты вернулся жив и невредим!.. Отца предупредил о приезде?

— Нет! Я боялся даже писать. А что если вдруг… Ведь четыре года прошло!

— Здоров и бодр! Я узнавал о старике, работает там же, на железной дороге стрелочником.

— Сегодня же, если разрешите, выеду к нему.

— Придётся разрешить! Только ты не забудь попросить прощения и от моего имени. Объясни отцу, что и как. Да он старик толковый, поймёт!.. Ну, а что ты собираешься делать дальше, Григорий Павлович?

— Я ушёл в армию из института иностранных языков. Мне бы хотелось вернуть свой студенческий билет.

— Студенческий билет, говоришь? Что ж, правильно решил. Учись! Нас с тобой заставили стать людьми войны. А теперь мы будем людьми мира!

Примечания

1

Старое яблочное вино.

2

Господа.

Content

Юрий Петрович Дольд-Михайлик
И один в поле воин

Часть первая

Неожиданный гость

Первые неприятности, первые поручения

Событие в Подгорном

Ловушка Кубиса

Альбом майора Шульца

Раздумье у окна вагона

Моника идёт на уступку

Личностью Генриха интересуется гестапо

Майор Миллер хочет подружиться с Гольдрингом

Рыбаки и рыбки

На грани смерти

Моника едет в Бонвиль

Часть вторая

Тайна проклятой долины

Тяжёлые дни генерала Эверса

Враг и друг идут по следу

Свиданье у горного озера

Миллер получает премию

Генрих выполняет приговор

Помолвка, похожая на похороны

Друзья встречаются вновь

Поездка на Атлантический вал

Далёкие отзвуки больших событий

Часть третья

Тоненькие ниточки большого клубка

Перед новыми заданиями

Откровенные разговоры

Новые друзья, новые враги

Генрих дипломат

Расплата

Кубис заботится о будущем

Свадьба и смерть

У Лемке возникают подозрения

Тревожные события апрельского дня

Эпилог

Примечания