Дидье ван Ковеларт

Томас Дримм

Книга 1

Конец света наступит в четверг

Ромену, чья энергия продолжает питать мир Томаса…

Originally published as Thomas Drimm, tome 1: La fin du monde tombe un jeudi by Didier van Cauwelaert

© Editions Albin Michel – Paris 2009

© Перевод, издание на русском языке. ООО «Издательский дом «КомпасГид», 2019

Воскресенье

Воздушный змей – убийца

1

Через три месяца мне стукнет тринадцать, и хотя на вид я самый обычный парень, в настоящее время я пытаюсь спасти нашу планету. И не только тем, что сортирую отходы.

Официально я учусь в коллéже, как все подростки. У меня есть родители с кучей собственных проблем, лишний вес и полное отсутствие каких-либо талантов. Я – посредственность. Поэтому от меня ничего особенного не ждут. Это очень кстати, ведь я веду двойную жизнь. В моей тайной жизни я – супермен со сверхспособностями. И двадцативосьмилетней помощницей в придачу. Думаете, фантазия разыгралась? Поначалу я именно так себе и сказал, чтобы успокоиться: приснилось. Но, увы, настоящий кошмар существует в реальности. Или в том, что называют реальностью. И я – единственный, кто может этот кошмар остановить.

Всё началось однажды в воскресенье, и причиной стал XR9. ХR9 – мой единственный друг, и он – воздушный змей. Сущий демон, один такой на весь пляж: красно-фиолетовый, в черную полоску. Он молниеносно разворачивается, взвивается от малейшего ветерка, и я всем телом чувствую его рывки. Он свободен, как ветер, но слушается меня беспрекословно. Потрясающее ощущение!

Мы летали в любую погоду, взмывали в облака, не боясь шторма, терпеливо сносили полный штиль, понуро сидя на песке в ожидании ветра. Мы даже побратались: я ножом нацарапал себе на запястье «XR9», а ему вырезал «Томáс Дримм» на крыле. Правда, потом пришлось приклеить скотчем полоску бумаги с моим именем поверх прорезей, потому что в них проникал воздух и от этого змей терял равновесие. И теперь мы связаны кровью и скотчем – XR9 и я – и все выходные проводим втроем с нашим братом-ветром.

Когда мы с моим воздушным змеем летаем, я забываю обо всех неприятностях. До того воскресного вечера моей главной проблемой была мать. Хотя, конечно, у нее есть некоторое оправдание. Она – глава психологической службы в казино на берегу, а это работенка не из легких. Когда люди срывают джекпот в игровых автоматах, у них едет крыша, и тогда моя мать должна их ободрять, сочувствовать неожиданному превращению в миллионеров и помогать начать новую жизнь. Это она-то, которая вкалывает сверхурочно, чтобы меня прокормить! В результате дома ее накрывает депрессия. Но ей запрещено устраивать самой себе сеансы психотерапии: если застукают за этим делом, то дисквалифицируют. Поэтому козлом отпущения становлюсь я. Она говорит, из-за меня ее жизнь пошла насмарку. И это правда, ведь Закон о защите детства разрешает разводиться только тем, у кого нет детей.

Раньше лучшим лекарством от общения с матерью был интернет: я мог отвлекаться на другие вещи и сидеть в чате с виртуальными друзьями. Но с тех пор, как несовершеннолетним запретили интернет из-за вреда здоровью, мне осталось только одно: по выходным, пока мать трудится в казино, бегать по пляжу с воздушным змеем.

«Красивейший в мире пляж», – утверждают рекламные щиты, висящие прямо над мусорными контейнерами. Вдобавок здешняя вода отличается высоким содержанием ртути, и в ней полно дохлой рыбы, отчего купаться запрещено. Океан в катастрофическом состоянии. Один серфер решил здесь потренироваться, а когда волна схлынула, на доске стоял скелет. Так рассказывал Ришар Зербаг. Правда, он начальник службы безопасности, и поэтому наверняка немного привирает. Итак, купаться нельзя, поэтому я летаю.

Воздушного змея я получил от отца. С очень торжественным видом он сказал: «Это символ нашей жизни: стремление ввысь, ощущение полета и в то же время – реальность веревки, возвращающей на землю». Мне показалось, он имел в виду себя – то ли как преподавателя литературы, то ли как маминого мужа. А может и то и другое вместе. Я очень люблю своего отца. Я – единственный, кто его любит, и я знаю, за что его люблю.

Во-первых, у него есть страшная тайна: он пьет и курит. Правда, это уже не тайна, и начальница департамента образования в курсе, поэтому она перевела отца в занюханный пригородный коллеж. Нам пришлось переехать, и моя мать не может ему простить, что мы кубарем скатились в самый низ социальной лестницы. Представляете, какая веселенькая атмосфера у нас дома. Только благодаря воздушному змею я забываю о том, как тяжела моя жизнь. Вы можете возразить, что у меня есть еще коллеж, но поскольку в учебе я – полный ноль, от него тоже никакой радости.

В любом случае, при пьющем отце у меня нет будущего: это наследственное, алкоголизм передается ребенку прямо во чреве матери. Вообще-то отец начал бухать уже после моего рождения, но это неважно: всё уже зафиксировано в моем личном деле, и с таким довеском мне не светит приличная работа. Каждый раз, когда я стану претендовать на какое-нибудь место, предпочтение будут отдавать сыну непьющих родителей. Получая отказы, я сам начну пить, и в моем личном деле больше не будет противоречий.

Короче, это воскресенье начиналось как всегда, и нам было хорошо вдвоем – XR9 и мне, каждому на своем конце троса. Но не пройдет и пяти минут, как случится нечто ужасное.

2

Из-за дождя и восьмибалльного ветра опустевший пляж в моем полном распоряжении. Шквал рвет меня на части, руки дрожат, пальцы сжимают карабин, чтобы не выпустить змея. При каждом порыве ветра мне кажется, что XR9 вот-вот унесет меня в небо и больше нас никогда не увидят. Но всё-таки мои ноги стоят на земле. По-моему, это называется Закон всемирного тяготения. А ребенок, летящий над землей, – это наверняка незаконно.

Сквозь завесу дождя, которая застилает глаза, я различаю идущую ко мне фигуру. Туман сгустился так, что я уже не вижу XR9, только слышу пронзительный свист, которым он отвечает ветру. Человек приближается, хромая и опираясь на палку: это старик.

– Нельзя запускать змея в такую погоду! Сломаешь!

В его голосе звучит раздражение. Я хорошо воспитан, поэтому говорю «здравствуйте», но это надо понимать как «не ваше дело». Не люблю типов, которые считают себя вправе давать указания ребенку, которого не знают. Тем более я уже почти подросток, и он обязан меня уважать. Ведь это я, когда вырасту, буду оплачивать ему пенсию, если он к тому времени не загнется.

Всё же, для собственного спокойствия, я уменьшаю несущую поверхность крыла и сматываю трос, отчего XR9 начинает снижаться. Но в этот момент ветер вдруг меняет направление, одно крыло опускается и змей, накренившись, стремительно летит вниз. Хрясь! Старик падает от удара. XR9 подпрыгивает и увязает в песке рядом с его головой.

– Мсье, что с вами?

Я опускаюсь на колени рядом со стариком. В голове у него дырка, и мелкие волны прилива смывают в океан струйку крови. Глаза у старика открыты. Я трясу его, но он не подает признаков жизни. Не то притворяется, не то и вправду мертв.

– Мсье! Очнитесь! Простите меня! Мсье…

Никакой реакции. Он лежит одеревенелый и в то же время дряблый. Брови удивленно приподняты над остановившимися глазами.

Я вскакиваю и вглядываюсь в туман. Вокруг ни души. Поднимаю XR9, быстро окунаю в воду и бегу в казино. Это катастрофа, это просто катастрофа, вселенская катастрофа! Еще повезло, что нет свидетелей. Хотя на пляже я – единственный обладатель воздушного змея, и меня легко вычислят. Если начальник службы безопасности сопоставит рану на голове старика с металлической окантовкой XR9, мне конец. А поскольку я несовершеннолетний, в тюрьму посадят отца. «Управление воздушным змеем в состоянии наследственного алкогольного опьянения». Я не могу его так подвести. Нельзя допустить, чтобы тело нашли.

Я перехожу с бега на шаг, с трудом переводя дух и чувствуя, как сердце колотится в горле. От внезапного шума мотора за спиной я вздрагиваю. Это катер Давида входит в маленькую гавань под защиту мола. Каждый раз во время прилива Давид отправляется чистить берег: он подбирает дохлых рыб. Надо быть ненормальным, чтобы выходить в такую погоду, но он обязан это делать по Закону об охране побережья.

Я смотрю на XR9. И вдруг мне в голову приходит совершенно дикая идея. Это ужасно, но другого выхода нет. Я мысленно прошу прощения у моего единственного друга, достаю перочинный нож и со слезами на глазах перерезаю трос под корень. А потом зарываю XR9 в песок под понтонным мостом. Завернув трос в куртку, я собираю самую крупную гальку, которую только могу найти вокруг опорных свай, и возвращаюсь к старику. Он по-прежнему не подает признаков жизни. Я набиваю его карманы галькой. Потом связываю ему ноги и бегу к пристани, молясь про себя, чтобы длины троса хватило.

– Привет, Томас! Что новенького?

– Привет, Давид. Да ничего. Небось, не слишком весело выходить в такую погоду? Хочешь, отвяжу швартовый трос?

– Отлично, спасибо.

Я поворачиваюсь к Давиду спиной. Ветер гудит в ушах, в глаза летят водяная пыль и песок. Я делаю вид, будто тружусь над узлом, а на самом деле использую его, чтобы привязать свой трос к якорю. Я специально завязываю слабые узлы, чтобы они соскользнули вниз по канату, когда я заброшу его на борт.

– Готово, Давид! Удачи!

– Шутишь? Пока!

Он ловит швартовый, сворачивает, закрепляет и заводит мотор. Я смотрю, как трос XR9 соскальзывает в воду. Катер отъезжает от пристани. Я бегу к трупу, чтобы успеть прочитать молитву за спасение… как ее – не помню – ах да, его души! Это нечто вроде невидимой голограммы, которая вылетает из тела, чтобы попытать счастья на небе, – так объяснила наша физичка.

Не знаю, слышат ли люди после того, как умерли. На всякий случай я желаю ему счастливого пути. Мне, конечно, очень стыдно за то, что я совершил, особенно перед его родными… С другой стороны, благодаря мне они здорово сэкономят на похоронах. И вдобавок будут надеяться, что он жив и когда-нибудь вернется, убеждать себя, что он просто куда-то уехал.

Трос натянулся, тело скользит по песку и сползает в воду. С каждой новой волной оно погружается всё глубже. Я слежу за ним до тех пор, пока оно окончательно не исчезает под водой. Расчет у меня на то, что вскоре, благодаря сопротивлению воды и силе тяжести, тело оборвет нейлоновую нить. По крайней мере, это я усвоил в коллеже. Если труп когда-нибудь обнаружат и увидят набитые камнями карманы, первым делом подумают о самоубийстве. Так что тут всё пройдет гладко… Хотя нет, это же полный ужас – теперь похоже на то, будто я совершил умышленное убийство. Правда, никто, кроме меня, об этом не знает.

В общем, я решаю, что самое страшное позади. На самом деле всё только начинается.

3

Подавленный, я плетусь в казино. Честно говоря, мне до сих пор не верится, что я совершил убийство. Хуже того – меня совсем не мучит совесть. Как будто старик не умер, как будто я не набивал галькой его карманы и рыболовный катер не тащил за собой его тело. Единственное, что я по-настоящему чувствую, – это ком в горле от того, что искалечил своего воздушного змея. Своего единственного друга, брата. Теперь он похоронен под понтонным мостом, и на нем осталась кровь старика. А мне придется соврать, что порыв ветра вырвал змея из рук и он улетел в небо. Может, отец подарит нового на день рождения. Но это будет только через три месяца, и мать скажет, что я уже слишком взрослый для таких подарков.

В отвратительном настроении я вхожу в казино. Фейс-контролер у входа в вестибюль подмигивает мне и с улыбкой взъерошивает мои намокшие волосы. Он физиономист: это тип, который на глаз распознает шулеров и не пускает в казино. У него прямо на бейджике написано «Физио», как на воротах пишут: «Злая собака». Мне очень нравится Физио, потому что ему отшибло память и он вынужден делать вид, будто всех помнит, чтобы не потерять работу. Теперь он улыбается на всякий случай всем подряд. Так у него будет меньше неприятностей. Если он по ошибке впустит шулера, тот уж точно не побежит жаловаться администрации.

– Привет, Физио! – бросаю я, будто сегодня обычный воскресный день, будто я никого не убил.

– Рад вас видеть, – отвечает он; впрочем, это он говорит всем.

С ним случилась очень неприятная штука. Болезнь, которая называется Альцгеймер – по имени того, кто ее открыл. У человека отказывают мозговые клетки. Это не лечится, мозг просто постепенно разрушается. На последней стадии Физио уже не будет понимать, что болен и что это надо скрывать. Его сразу разоблачат и поместят в один из тех отстойников, где, если никто не вступится, человека быстро разбирают на органы. Такие вещи мне перед сном объясняет отец. «Невидимая грань общества», как он выражается.

Я медленно поднимаюсь по высокой мраморной лестнице, покрытой толстым красным ковром, в котором застревает песок с моих подошв. Вдоль стен слева и справа от лестницы установлены считывающие устройства, чтобы люди могли узнать состояние своего счета, подставив голову под сканирующий луч. Эта штука – самое большое достижение нашего общества. Его видимая грань. В тринадцать лет, когда мозг окончательно формируется, каждому в голову вживляют чип. Так человек интегрируется в общество. Это обязательно для всех и позволяет полиции, банкам, Департаменту воспитания и службам занятости, не тратя времени, получить доступ к досье любого из нас с помощью сканера. Теперь можно не бояться, как раньше, что у тебя украдут деньги или банковскую карточку. Если какой-нибудь преступник отрежет вам голову, чтобы воспользоваться чипом, система безопасности сразу поменяет ваш шестнадцатизначный идентификационный код, и ваш счет заблокируется, так что вы ничем не рискуете.

С тех пор как принят Закон о равных шансах для всех, каждому выдается стартовый кредит. Перед игрой все равны – это записано в Конституции Объединенных Штатов. Выручка от игровых автоматов идет на социальное обеспечение и помощь бедным, поэтому надо играть не меньше восьми часов в неделю, иначе при проверке чипа выпишут штраф. В общем, всё здорово продумано. Во всяком случае, раньше, наверное, было хуже. Через три месяца придет моя очередь получать чип. Я, как положено, радуюсь. Это одно из четырех главных событий в жизни, вместе с женитьбой, искусственным оплодотворением и похоронами. По такому случаю устраивают грандиозный праздник с кучей подарков. Фактически установка чипов заменила первое причастие, бар-мицву и прочие ритуалы древних религий, о которых мне тайком рассказывает отец, чтобы, как он говорит, я не умер полным неучем, вместе с остальными идиотами. Правда, лично я не вижу в этом особого преимущества. В любом случае, как только человек умирает, чип извлекается, и всё, что покойник выиграл за свою жизнь, возвращается обществу, потому что чип используют повторно в качестве источника электрической энергии для работы разных механизмов. Поэтому умрешь ты идиотом или нет, но свой гражданский долг ты выполнил и попадешь в рай. Вот так. Не хочу брать это в голову, особенно когда думаю об отце. Я ведь вижу, к каким результатам приводит память о том, чего уже не существует. Впрочем, это его проблема. Он слишком умен, и я надеюсь, что ум – это не такая штука, как алкоголизм. То есть по наследству не передается.

Вообще-то у меня есть сомнения. В коллеже я вместе с другими прошел тест на одаренность, а на следующий день отец, который работает в этом же коллеже учителем, рассказал, какой фокус он проделал (не скажу, что я был в восторге): «Я поменял порядок вопросов в программе, которая считает баллы, и, даже если все твои ответы верны, они теперь не соответствуют вопросам». Я слегка обалдел и спросил, зачем он это сделал. Он отвел взгляд и пробормотал: «Предосторожность не помешает. Такие времена, что в безопасности только полные придурки».

Возможно. Однако сегодня мне явно не помешало бы немного хитрости, чтобы мать не слишком разволновалась, узнав, что я убил человека.

4

Войдя в большой зал, наполненный шумом, треском и музыкальной рекламой, я пробираюсь между играющими. Люди сидят, вперившись в экраны, на которых мелькают цепочки звезд, бананов, обезьян или пистолетов.

– О Повелитель игры, сущий на небесах, сделай так, чтобы выиграли три бомбы, – молит какая-то дама, запуская барабан.

Кажется, раньше люди ходили туда, где молились бесплатно и где нельзя было выиграть. Это называлось церковью, храмом и другими сложными словами, которые я забыл. Старые религии исчезли, и поэтому больше нет войн, есть только Случай. Все обязаны в него верить и молиться о выигрыше.

Этой молитве учат в школе, и ее энергия влияет на будущее. Те, кому в жизни везет больше других, – те считаются, стало быть, лучшими, и им достаются самые ответственные должности. В 18 лет вы сдаете установочный тест: все выигранные вами очки суммируют и высчитывают ваш КИС – коэффициент игровых способностей. Чем больше вы выигрываете, тем он выше и тем скорее вы станете боссом. Эта система правления называется лудократией [1], и, похоже, лучше ее нет. Ведь другие системы больше не существуют.

– Автомат, дай мне трех голубых кроликов! – просит дюжий субъект с топорной физиономией, весь взмокший в своем генеральском мундире с четырьмя звездами на погонах.

Стрелка останавливается напротив зеленого кролика с двумя морковками. Игрок судорожно стискивает зубы и в отчаянии утыкается лбом в корпус автомата. Проблема генералов в том, – объяснила мне мать, – что они лишаются звездочек, когда слишком много проигрывают. Это естественно: разве могут неудачники гарантировать мир и порядок в государстве? А поскольку играть они обязаны, то им часто приходится жульничать, и за это их ждет расстрел.

Надо сказать, что с тех пор, как мы победили в Превентивной войне, генералы нам не так уж и нужны. Официально на Земле существует одно только наше государство, и даже если бы на нас напали пришельцы, они были бы уничтожены посредством Аннигиляционного экрана, который охраняет воздушное пространство. Удивительно, что еще находятся люди, желающие быть генералами. Эта болезнь называется «социальные амбиции». Мой отец победил ее с помощью алкоголя. И я никак не пойму, что хуже: болезнь или лекарство.

Я иду по огромному залу казино. Вообще-то несовершеннолетние без чипа не имеют права здесь находиться. Но сотрудницы на ресепшен приветливо улыбаются мне, поскольку мать не любит, когда я прихожу к ней на работу, а обслуживающий персонал ее ненавидит. Насколько я знаю, моя мать, как все несчастные люди, унижает тех, кто находится у нее в подчинении, потому что сама унижается перед вышестоящими.

Она портит мне жизнь, но это не самое худшее. Она еще и стыдится меня, поскольку я слишком толстый. Моя полнота не так заметна в убогом пригороде, где мы живем, но здесь лишние килограммы – признак бедняка, а значит, неудачника, и это вредит профессиональному имиджу матери. Когда человек уверен в себе, он строен, и ему всегда сопутствует удача, – так написано в Конституции. Дети заучивают это в школе наизусть, а потом, став взрослыми, платят штрафы, если растолстеют.

Сделав над собой усилие, я толкаю дверь с надписью «Только для персонала», прохожу по коридору, и вот наконец табличка: «Николь Дримм, руководитель службы психологической поддержки».

Мать вскакивает, выдергивая свои пальцы из руки типа, сидящего рядом с ней. Я его знаю. Это Антони Бюрль, инспектор по психическому здоровью из Министерства игры. Каждый месяц он проверяет, успешно ли моя мать справляется со своими обязанностями. Хорошо ли поддерживает тех, на кого свалился крупный выигрыш, удается ли им с ее помощью преодолеть страшный шок, полученный из-за того, что они разбогатели в один миг и теперь им все завидуют. И, наконец, готовы ли они проявить себя соответственно своему высокому предназначению. Это называется вопросами психического здоровья. Когда выигравшего показывают по телевизору, а он сидит с кислой миной или грызет ногти, это плохая реклама для Счастливого случая, о котором должен мечтать каждый.

– Надо стучаться, прежде чем войти! – визжит мать, буквально расстреливая меня взглядом.

– Мы как раз говорили о тебе, – инспектор поворачивает свою лживую физиономию и криво улыбается, показывая искусственные зубы. – Твоя мама объясняла, в чем твоя проблема.

Я выдерживаю его взгляд, но мне не по себе. Я смотрю на мать. Этого не может быть! Она не могла видеть, как я топил труп: окно кабинета выходит во двор! Я разражаюсь жалобными рыданиями, не в состоянии побороть нервное напряжение.

– Что я и говорила, – вздыхает мать. – Видите, как его это травмирует.

Инспектор прикладывает потную ладонь к моей щеке.

– Не переживай, мальчик мой, это всё из-за гормонов. Ты становишься взрослым человечком; надо всего лишь наладить обмен веществ. Я уже говорил твоей маме, что позвоню доктору Макрози, он лучший специалист по детскому питанию. Он и моих детей привел в норму: в лагере лечебного голодания они потеряли в общей сложности сорок килограммов за три недели. Все расходы на лечение министерство возьмет на себя.

– Скажи спасибо! – поспешно напоминает мать.

– Не за что, – отвечаю я машинально.

Повисает ледяное молчание.

– А у паренька есть характер, – важно изрекает Антони Бюрль, будто ставит мне диагноз.

– Это всё из-за лишнего веса, – торопливо объясняет моя мать. – Он неуютно себя чувствует, поэтому агрессивен. Томас, сейчас же извинись перед господином Бюрлем!

Чтобы не обострять ситуацию, я поворачиваюсь к этому кретину и прошу прощения.

– Очень рад, – отвечает он, потом смотрит на мою мать и хихикает: смотрите, мол, и у меня есть чувство юмора.

Он застегивает пиджак и берет свою папку.

– До свидания, госпожа Дримм, до скорой встречи.

– Мое почтение, господин инспектор, и еще раз спасибо за всё, – мать провожает его сладкой улыбкой.

За ним еще не закрылась дверь, а она отвешивает мне пощечину, от которой я чуть не падаю.

– Ты отдаешь себе отчет в том, что вытворяешь?!

Я снова глотаю слезы и говорю, что она права. То, что я сделал, – просто ужасно, я чудовище, и мне лучше бы вообще не рождаться. Она пугается, тут же сменяет гнев на милость и усаживает меня на диван, объясняя заученным тоном, что я не должен преувеличивать свою вину, иначе потолстею еще на килограмм. И сразу же добавляет, что на сей раз меня прощает. Я благодарю ее. Мне как-то сразу становится чуточку легче от того, что меня простили, даже если матери и невдомек, в чем я на самом деле повинился: укокошил старикана и представил всё как самоубийство.

– Ну перестань же, я люблю тебя, – шепчет она вымученным тоном.

Я отвечаю, не понижая голоса:

– Не за что.

5

В семь вечера мы отправляемся домой. Сидя в машине позади матери, я молча наблюдаю за ней в зеркало заднего вида. Она на взводе после своей последней вечерней консультации, когда ей пришлось утешать одного красавчика, который только что за две минуты выиграл сумму, равную ее зарплате за сорок лет. Он впервые играл на «Домо Аллигаторе» и одним махом выбил трех крокодилов. Я в это время сидел в соседнем кабинете и даже уменьшил звук телевизора, чтобы лучше слышать через стенку, как он об этом рассказывает. Красавчик был не в себе. Орал, что теперь выкупит страховую компанию, в которой работает его бывшая, и разорит ее, потому что она ушла от него к страховому агенту. Потом его обуяло сомнение: надо ли рассказывать любовнице, что он стал миллионером? Ведь он не очень-то верит в ее искренность и не хочет, чтобы она была с ним из-за денег – теперь, когда ему доступны любые красотки.

Мать посоветовала ему выждать месяц, прежде чем принимать какие-либо решения. Я чувствовал: ей ужасно хочется обратить его внимание на то, что рядом с ним тоже красивая женщина. Она не имеет права так себя вести. Кажется, это называется профессиональной тайной. Поэтому мать ограничилась тем, что спросила, чем может помочь ему как психолог. Он ответил: «Что бы вы посоветовали: лимузин с шофером или спортивную машину?»

Когда счастливчиками оказываются пожилые дамы или какие-нибудь невзрачные субъекты, она не так нервничает по дороге домой.

Мы медленно двигаемся в пробке около стадиона, где играют в менбол. Менбол – наш национальный вид спорта, нечто вроде гигантской рулетки, в которой игроки, свернувшись в шар, с помощью центрифуги перебрасываются из одного сектора в другой, стараясь остановиться на том числе, на которое поставили зрители. На каждом матче кто-нибудь погибает, и все довольны – а куда денешься? Когда мне стукнет тринадцать, я тоже буду обязан в этом участвовать, чтобы поддержать нордвильскую команду, ведь я из Нордвиля.

– Как тебя угораздило потерять такого дорогого воздушного змея? – барабаня пальцами по приборной доске, вдруг с раздражением спрашивает мать, чтобы вызвать у меня чувство вины и отвлечься от своих мыслей.

– Ветер был слишком сильный…

– Это ты слишком слабый. Из-за жира. У тебя мускулов нет. Похоже, ты даже радуешься, когда я краснею из-за тебя. Самовлюбленного извращенца – вот кого я родила! Ничего, скоро мы с этим покончим!

Нажав на клаксон, она умолкает, а я, чтобы не ссориться, делаю вид, что клюю носом. И пока мы рывками двигаемся в пробке, я постепенно перехожу в другую реальность и совершаю в ней свое первое путешествие, которое поначалу принимаю за сон.

Я оказался совершенно один в каком-то вымершем городе, полностью захваченном деревьями – они росли сквозь проломленные крыши. Это было великолепно. Вся эта листва, спутанные ветви всевозможных оттенков зеленого, эти цветы, запахи, птичий щебет… Я никогда в жизни не видел такой красоты, только по телевизору в старых фильмах тех времен, когда еще существовала дикая природа. Правда, вокруг раздавалось какое-то неприятное гудение, как у старого видеомагнитофона с расстроенным динамиком. Наконец я понял, что это жужжат пчелы – исчезнувший вид насекомых, которые раньше опыляли цветы, чтобы из них получились фрукты и овощи, до того как из соображений безопасности мы стали питаться искусственно опыленными и генетически модифицированными продуктами. Здесь пчелы летали тучами.

Я медленно брел по улице, всё время спотыкаясь о корни растений, вспучившие асфальт. Повсюду стояли ржавые остовы автомобилей. Я не встретил ни одного человека, если не считать изображений на старых рекламах, висевших на стенах разрушенных зданий. Там выцветшие от дождей женщины мазали дезодорантом подмышки, образцовые семьи водили хороводы вокруг йогурта… Я был один в этом мертвом городе, оккупированном деревьями. Но различал какой-то шепот сквозь шелест ветра, жужжание пчел и плеск воды в водосточном желобе. Внезапно я остановился. Гигантский дуб, росший среди развалин автозаправки, перегородил мне дорогу.

– Вперед, хватай его! – просвистел ветер у меня в ушах.

И в ту же секунду что-то похожее на лиану выскочило из водосточного желоба и обвилось вокруг моей правой ноги. Затянув петлю выше щиколотки, оно потащило меня к канаве, к черному отверстию, куда устремлялся поток воды.

– Томас, я с тобой разговариваю!

Я прихожу в себя на заднем сиденье машины и вижу, что мы мчимся по скоростному шоссе, которое сейчас совершенно свободно.

– Еще раз спрашиваю: ты принял свой антижирин?

Я отвечаю, что принял. Это голубая таблетка, которая запускает процесс пищеварения за час до еды, чтобы предотвратить образование жира. Я тихонько достаю ее из кармана и начинаю незаметно сосать, пытаясь избавиться от наваждения. Надеюсь, я не разговаривал во сне. Не обязательно быть сыном психолога, чтобы понять, отчего снятся такие сны. Это типичный кошмар убийцы, который боится, что его разоблачат.

Но я пока не знаю, что настоящий кошмар еще и не начинался.

6

Машина останавливается перед нашим домом – кирпичным бараком с крышей из кровельного железа. Это самое маленькое и самое жалкое жилище из всех, что нам предоставляло Министерство образования с тех пор, как мой отец официально числится алкоголиком. Он государственный служащий, а таких по закону увольнять нельзя. Поэтому его то и дело переводят с одного места на другое, вынуждают переезжать и, по его словам, всё время гнобят, подталкивая к самоубийству. Но пока он держится.

– Отправляйся сразу в свою комнату и до ужина сделай уроки, а к папе здороваться не заходи.

– Хорошо, мама.

Она права. По воскресеньям, когда я захожу поцеловать отца на ночь, он битый час забивает мне голову всякими исчезнувшими цивилизациями, о которых нельзя говорить в школе (если их нет, то какой смысл вспоминать). Китайская, греко-римская, африканская, израильская, арабская… Я очень люблю все эти легенды, истории о войнах, нашествиях, катаклизмах и религиях, боровшихся друг с другом. Это действительно будоражит меня, ведь тот мир был всё-таки не так скучен, как наш. И когда я возвращаюсь в реальность, то совершенно не хочу делать уроки.

Я поднимаюсь на цыпочках в свою комнату на чердаке, где уже почти достаю головой до потолка. Если мой отец и дальше будет пить, мне лучше перестать расти, иначе в конце концов я превращусь в сгорбленного старика – наподобие того, которого я угробил сегодня на пляже.

Ну вот, опять эти мысли. Мне удалось на время забыть о старике, переключившись на проблемы родителей, но едва закрылась дверь моей комнаты, как я снова остался наедине с ужасом от содеянного.

Я утыкаюсь лбом в слуховое окошко, которое находится как раз напротив окна Бренды Логан. Уже стемнело, но она еще не зажгла свет. Бренда Логан – мое ясное солнышко, мой кусочек голубого неба. Это сногсшибательная блондинка со светло-карими глазами и потрясающей мускулатурой. Каждый вечер она часами дубасит мешок с песком, обзывая его негодяем, сволочью, дрянью. Этот спектакль я смотрю перед тем как лечь и часто продолжаю видеть во сне. Но там в какой-то момент я становлюсь этим мешком с песком, а она перестает боксировать, прижимает меня к себе и шепчет: «Любимый».

Бренда как минимум вдвое старше меня, но я не теряю надежды, потому что она безработная, несчастная и, как я, одинокая, а ее мусорное ведро тоже набито бутылками из-под спиртного. Это сблизит нас, когда я вырасту. Если от такой жизни она не загнется слишком быстро.

Никогда не забуду тот единственный раз, когда мы случайно встретились на улице. Это произошло в четверг, у нас обоих в руках были оранжевые мешки с мусором. В ее пакете стекло позвякивало почти так же громко, как в моем… Наши взгляды встретились: она покраснела, я тоже. Мы опустили глаза, тут же снова взглянули друг на друга и вдруг улыбнулись, словно заговорщики. Будто нас что-то связывало, будто мы узнали друг друга, а окружающий мир не существовал вовсе. Ну прямо родственные души, как бутылки из одного контейнера для стекла. А потом ее пакет лопнул, и она стала его проклинать, как свой мешок с песком, и я оставил их вдвоем, чтобы не смущать. Но именно в тот день я – со своим лишним весом, будущим алкоголика и плохими отметками – безнадежно влюбился. Чего еще ждать от такого, как я, тупицы без всяких перспектив?

Я падаю на кровать рядом со старым плюшевым медведем, моим другом детства, которого я достал из ящика с игрушками, чтобы усыпить бдительность матери. Пусть она думает, что я отстаю в развитии, и больше не ищет в моей комнате журналов с голыми девицами. Их я как раз прячу на дне ящика с игрушками.

Вообще-то плевать мне на эти журналы. Я не собираюсь предавать Бренду Логан ради этих неизвестных теток, которые улыбаются, хотя и знать меня не знают. Я просто хочу быстрее повзрослеть и стать мужчиной. И в тот день, когда я осмелюсь заговорить с ней, она почувствует, что у меня есть опыт общения с женщинами…

Но об этом я думал вчера. Когда еще мог мечтать. Теперь всему конец. Я стал убийцей.

Я лежу на кровати, закрыв глаза, стараясь представить себе пляж и вспомнить какие-нибудь улики, которые могли бы меня выдать. Уж если я не могу не думать о своем преступлении, буду делать это хотя бы с пользой.

Однако я не нахожу ни одной зацепки. Я перебрал все воспоминания, начиная с полудня, но не нашел ничего, что могло бы свидетельствовать против меня. В полседьмого вечера, прежде чем уехать с матерью домой, я сгонял на пристань, чтобы встретить Давида, когда он вернется. Я помог ему пришвартовать рыболовный катер, незаметно отрезал нейлоновые нити, которые, как я и предвидел, под тяжестью тела и от сопротивления воды развязались и соскользнули с ног старика. Если его найдут с галькой в карманах, ни у кого не возникнет сомнений: это самоубийство. Теперь, поскольку я практически вне подозрений, могу спокойно испытывать чувство вины.

Сложив ладони и подняв глаза к потолку, я пытаюсь вспомнить «обязанности гражданина», которым меня учили в школе, и начинаю молиться истово, но вполголоса, чтобы меня услышал Создатель, а не родители.

«Повелитель игры, сущий на небесах, всё просто ужасно! – говорю я и осеняю себя знаком Рулетки. – Я виноват в том, что нечаянно убил старика, как Вы сами недавно видели. Прошу Вас, дайте ему место в Раю у Большого игрального стола, чтобы он попытал счастья с Рулеткой судьбы и ему достался счастливый номер для удачной реинкарнации».

– Что за чушь!

Я вздрагиваю от неожиданности. Это его голос. Того сварливого старика, который накинулся на меня из-за моего воздушного змея. Может, я схожу с ума? В запрещенных романах, которые мне тайком дает отец, рассказываются и такие истории: убийцы видят привидения и слышат голоса своих жертв, потому что в них заговорила совесть. Но ведь в жизни привидений не бывает!

– Бывает. И доказательство перед тобой.

Свесив голову, я заглядываю под кровать. Но ничего не вижу, кроме мышеловки и кусочка засохшего сыра.

– Что ты там ищешь? Ты же видишь, я рядом!

Я резко выпрямляюсь. Спокойствие! Это просто галлюцинация. В комнате никого нет, кроме меня и плюшевого медведя. Непроизвольно, как в детстве, я крепко прижимаю к себе свидетеля моих ночных страхов.

– Перестань меня так тискать! Ведь убил уже один раз, хватит!

Я ослабляю хватку и с ужасом смотрю на старого потрепанного медведя, который уставился на меня своими черными пластмассовыми глазками.

– Да-да, это я с тобой говорю. Куда могу, туда и вселяюсь.

Я стою в оцепенении, разинув рот. Это не сон! Я вижу, как шевелится рот, покрытый бело-коричневой шерстью.

– Ну здравствуй еще раз, Томас Дримм.

– В‐в-вы знаете, как меня зовут?

– Не бойся, полицию вызывать не буду. Это останется между нами. Всё, о чем я тебя прошу, – продолжай думать обо мне. Идет?

Я поднимаю руку и лепечу: «Клянусь». Я видел, так делают по телевизору. И прибавляю поспешно:

– Не наказывайте меня, мсье! Я извиняюсь за то, что с вами случилось! Я не нарочно!

– И что это меняет, дуралей?

Стиснув зубы, я судорожно сглатываю слюну. Я не должен терять голову. Надо просто помнить, что у меня подростковые галлюцинации. Так объяснила мать, когда в прошлом году мне показалось, что ее обнимает господин Бюрль из Министерства игры, который пришел с очередной проверкой. Она тогда сказала: «Это гормональное. Ты входишь в подростковый возраст, у тебя начинается ожирение, ты сейчас психически нестабилен, ты слышишь голоса и у тебя видения. Вот и всё. Это называется галлюцинацией переходного возраста. Ясно?»

Обратившись к потолку, я спокойно и торжественно объявляю:

– Повелитель игры, сущий на небесах, это не моя вина, что я убил старика, но мне очень жаль, что он умер.

– Довожу до твоего сведения, что мне тоже. Столько всего надо было сделать, я не успел закончить свои исследования! Ладно, главное, ты меня слышишь. И потом, я всё-таки должен тебя поблагодарить.

Я вздрагиваю и снова всматриваюсь в плюшевую морду.

– Поблагодарить? За что?

– Потом объясню. А сейчас возьми нож и разрежь мне рот побольше. Жутко неудобно в этом плюшевом мешке, а тут еще приходится разговаривать крохотным ртом шириной в два миллиметра!

Я вглядываюсь в черные пластмассовые пуговки, которые абсолютно ничего не выражают.

– Вы просто галлюцинация переходного возраста, понятно?

– Ну и на здоровье, если это тебя утешает.

– Во-первых, как вы разговариваете? У вас же нет голосовых связок!

– Послушай, парень, я говорю с тобой не голосовыми связками! Я обращаюсь к твоему мозгу с помощью телепатии! Но ты недостаточно развит, чтобы непосредственно воспринимать мысли; тебе нужно видеть, как слова выскакивают изо рта. Поэтому приходится говорить таким способом. Делать для тебя синхронный перевод, воспроизводить мой человеческий голос, сопровождая им телепатическую передачу. А это не такое уж большое удовольствие, поверь!

– Но я вас ни о чем не просил!

– А я разве просил пробивать мне голову воздушным змеем?

– Это несчастный случай!

– Можно подумать, это в корне меняет дело! Ты виноват и поэтому должен мне помочь, у тебя нет выбора. И распори наконец этот чертов рот!

– Не кричите, внизу мои родители!

– Это ты кричишь, парень. Ведь я – твоя подростковая галлюцинация, правильно? Значит, ты единственный, кто меня слышит.

– Но я не хочу вас слышать! Может, вылезете из моего медведя?

– Это исключено.

– Сейчас увидим!

Я хватаю медведя за заднюю лапу и швыряю в стену.

– Ай!

Медведь взвыл. В панике я бросаюсь к нему, поднимаю и вижу, что у него выпал один глаз.

– Мсье, вы в порядке?

– Давай, убей меня еще разок! Ну и повезло же мне! Что за болван! Вставь глаз на место!

Опустившись на четвереньки, я разыскиваю глаз, который закатился под стул, и вставляю на прежнее место.

– Спасибо. Мне вовсе не нужна эта штука, чтобы видеть, просто раздражает, что ты смотришь мне в один глаз. Нож!

Прерывисто дыша, я дрожащими пальцами раскрываю свой перочинный ножик и начинаю распарывать нитки, расширяя медвежью пасть.

– Ну наконец-то! Теперь ты лучше меня слышишь?

Сдерживая слезы, я отвечаю, что и так хорошо слышал.

– Перестань хныкать! Это глушит телепатическую связь, и я не смогу снова ее наладить!

– Но как вы это делаете?

– Как происходит, что ты меня слышишь? Ты думаешь обо мне и чувствуешь вину – в этом всё дело. Продолжай в том же духе, потому что я должен очень многое тебе сказать. Причем немедленно, ибо это вопрос жизни и смерти. Ты единственный, к кому я могу обратиться, ведь, кроме тебя, никто не знает, что я умер.

У меня начинает сосать под ложечкой, и я спрашиваю, не нужно ли сообщить его родным.

– Ни в коем случае! Видел бы ты мою семейку… Пусть это останется между нами. Ладно. Первое: какой у тебя уровень?

– Уровень?

– В науках – математике, биологии, физике… Ты хорошо учишься?

– Нет.

Плюшевый медведь озабоченно фыркает: «Пуфффррр».

– Везет как утопленнику. Я стал жертвой полного тупицы. Что ж, будем выпутываться с тем, что есть. Бери лист бумаги.

– Зачем?

– Будешь записывать вычисления. В тот момент, когда ты меня убил, я продумывал одну формулу. Как бы мне ее не забыть. Со смертью у нас не появляется никаких сверхспособностей, имей в виду. Это первое, что я обнаружил. Единственное, что меняется, – перестает мучить ревматизм. Записывай!

– Но почему я?

– А ты видел когда-нибудь медведя, ведущего записи? Повторяю: силой мысли я заставляю игрушку шевелить губами, чтобы ты мог на чем-то сконцентрироваться, но меня это очень утомляет. Я не хочу сдохнуть еще раз, двигая лапами без пальцев, которые не способны удержать ручку. Пиши! Семь умножить на десять в двенадцатой степени…

– Подождите, не так быстро!

– У меня нет в запасе вечности, парень! По крайней мере, я об этом ничего не знаю. Мое теперешнее состояние может оказаться переходным, а мой мозг – с минуты на минуту разрушиться.

– Правда? – спрашиваю я с надеждой.

– Посади медведя на кровать, в этой позе у меня дурацкий вид.

Он прав. Завалившийся набок, с вывернутой задней лапой и с криво висящим бантом, он может служить образцом гибкости. Я поднимаю его за плечи и прислоняю спиной к подушке.

– Спасибо. Бери ручку, а то у меня мысли путаются. Итак, если у нас есть мощность семь на десять в двенадцатой степени протонов в цикле…

– К столу! – кричит мать.

– Ну конечно, семейство в сборе, – вздыхает медведь. – Как некстати… Ладно, беги ешь и возвращайся скорей.

Дрожащей рукой я откладываю листок и иду к двери. Но прежде чем выйти, оборачиваюсь. Медведь смотрит мне вслед.

– Я извиняюсь, мсье, но…

– Надо говорить «прошу прощения».

– Прошу прощения. Но вы вообще кто?

– Отныне я твой ангел-хранитель. Ты мне нужен, поэтому я тебя оберегаю. Иди ешь, а то получишь нагоняй.

– Я хочу сказать… Кем вы были при жизни?

– Томас, сколько раз тебя звать? – кричит мать.

– Шевелись! – приказывает медведь. – Мой руки и за стол. Только быстрей возвращайся. Нам с тобой еще планету спасать!

7

В голове еще звучат слова медведя. Я спускаюсь по лестнице, механически переставляя ноги. И, разумеется, спотыкаюсь.

– Да смотри же себе под ноги! – орет мать, выходя из кухни с супницей в руках. – Где ты всё время витаешь?

Я бормочу извинения и вхожу вслед за ней в столовую, которая в другое время служит спальней отцу. Его подушка, одеяло и книги спрятаны под диван на случай, если кто-то явится с визитом. Он сидит с куском хлеба во рту, отвернувшись от телевизора, по которому выступает какой-то министр.

– Привет, сынок, хорошо поиграл?

– Тише! – шикает мать, указывая на экран, как будто он прервал речь министра.

Я сажусь между ними, чтобы есть суп и, как обычно, смотреть выпуск Обязательных восьмичасовых новостей. Чипы, вживленные в мозг моих родителей, регистрируют просмотр всех каналов телевидения, и, если при проверке выяснится, что они не смотрели государственную информационную программу, им урежут время на развлекательные передачи. Таков Закон о просвещении граждан. Благодаря ему люди в курсе новостей и все говорят и думают одинаково, что помогает избежать недоразумений. У несовершеннолетних, как я, пока нет чипов, и они не обязаны смотреть новости, но моя мать считает, что я должен уже привыкать, ведь я такой мечтатель и могу растеряться, когда вступлю во взрослую жизнь.

– Борьба против нервной депрессии, – продолжает Борис Вигор, которого показывают крупным планом на голубом фоне, – является приоритетной задачей правительства. Сегодня утром три нервно-депрессивных субъекта, пытавшихся испортить настроение своим коллегам, были арестованы и подвергнуты перепрограммированию согласно Закону о безопасности граждан.

Борис Вигор – национальный герой. Он министр энергоресурсов и самый выдающийся игрок в менбол. Мозг гения в теле атлета. Все девушки бредят им, а все мальчишки мечтают быть похожими на него. Все, кроме меня. Я считаю, что он так же сексуален, как дверца холодильника. Но это потому, что я и бездарь, и слишком толстый, и в спорте полный ноль, а он – воплощение всего, что меня раздражает. Поэтому, когда он выступает, я молчу, думаю о своем и аплодирую вместе со всеми, лишь бы всё было тихо-мирно.

– Все потенциальные самоубийцы и извращенцы, проявившие неспособность к счастью, отказавшиеся играть и ловить удачу, – продолжает министр, – будут немедленно изолированы от общества, обезврежены и подвергнуты лечению в Центрах перепрограммирования, во благо их личного спасения и в интересах общества. Здоровье, успех, благополучие!

– Здоровье, успех, благополучие! – повторяет мать, прежде чем проглотить ложку супа.

– Идиот, – бормочет отец.

Она испепеляет его взглядом и велит мне есть суп, пока горячий. Я пристально смотрю на отца сквозь облако пара, поднимающегося от тарелки. У него запавший рот, сощуренный взгляд за круглыми стеклами очков; указательный палец он держит на кнопке выключения дистанционного пульта.

– И последнее, – продолжает ведущая, поднося микрофон к уху. – Только что стало известно об исчезновении знаменитого ученого из Академии наук, профессора Леонарда Пиктона.

На экране появляется фотография. Я роняю ложку в тарелку с супом.

– Да будь же аккуратнее, в конце концов! – кричит мать. – Рубашка только из стирки!

– Физик-ядерщик восьмидесяти девяти лет, создатель мозговых чипов и Аннигиляционного экрана вышел из дома в четырнадцать часов, чтобы прогуляться на пляже Лудиленда – морского курорта города Нордвиля, – и пропал. Мы разделяем беспокойство родных и надеемся на скорейшее возвращение выдающегося ученого…

– Выдающийся мерзавец, вот он кто, – ворчит отец. – Сотрудничает с властями, придумал систему, которая контролирует наши мозги!

– Суп стынет, – напоминает мать.

– Я читал его «Мемуары» и знаю, о чем говорю! К счастью, эту книгу запретили.

– Продолжаются активные поиски, – объявляет ведущая, – и власти пока рассматривают все гипотезы: амнезию, похищение, несчастный случай – профессор мог утонуть. Напомним, что в этот час на пляже Лудиленда дует ураганный ветер, море штормит и волны очень опасны… Если вы встретите Леонарда Пиктона или у вас будет какая-то информация о нем, немедленно позвоните по этому телефону…

Цифры появляются под фотографией, на которой профессор недовольно кривит рожу. Ложкой я быстро рисую номер в гуще на дне тарелки. Ученый, вот оно как. Я убил самого великого ученого в стране.

Фото исчезает.

– На этом мы заканчиваем нашу программу, – улыбается журналистка. – Всем хорошего вечера и до встречи…

Экран телевизора гаснет.

– Да подожди хотя бы, когда титры появятся! – орет мать.

– Итак, Томас, – продолжает отец, – как прошло воскресенье?

Я делаю вид, что поперхнулся, и говорю еле слышно, что всё нормально, ничего особенного.

– ХR9 хорошо летал?

Я кашляю и киваю.

– Пора заканчивать с этим баловством, – вмешивается мать. – Ему надо развивать мускулатуру.

– Думаешь, при таком ветре она не развивается? – парирует он.

– Ураган унес его воздушного змея.

Мрачное молчание повисает над столом. Мы встречаемся с отцом глазами. Он огорчен из-за меня и чувствует себя виноватым перед матерью. Похоже, XR9 обошелся ему недешево.

– И слава богу, что унес, – мать убирает свою тарелку. – Это знак, что детство кончилось: пора заняться серьезными вещами.

– Какими, например? – брюзжит отец.

– Я собиралась записать его в фитнес-клуб…

– Ты бредишь, Николь? У нас нет денег, к тому же…

– …но теперь это неактуально, – заключает она. – Благодаря инспектору из Министерства игры я получила возможность попасть на прием к доктору Макрози.

Ложка отца застывает над тарелкой. Мать оборачивается ко мне, и в ее взгляде впервые светится что-то похожее на гордость. Слава богу, она не знает, кого я укрываю в своем плюшевом медведе.

Мать вытирает рот и объявляет торжественным тоном, глядя на отца:

– Сообщаю тебе прекрасную новость. Твой сын будет принят в лагерь лечебного голодания, где станет подтянутым и стройным, притом совершенно бесплатно. Это невероятная удача.

– Об этом не может быть и речи, – медленно произносит отец сквозь зубы.

– Напоминаю, что твоя зарплата в два раза меньше моей и родительские права принадлежат мне.

Отец опускает голову. Ему нечего возразить: таков Закон о защите детства. Внезапный прилив любви и грусти охватывает меня, на глаза наворачиваются слезы, но он их не видит. Он смотрит на комки синтетических овощей, плавающие в супе.

– Когда мне ехать?

– Надеюсь, с началом летних каникул, – говорит мать. – Доктор Макрози скажет точнее после того, как осмотрит тебя. Мне должны позвонить и назначить консультацию. Но с рекомендацией господина Бюрля тебя обязательно примут, не переживай.

Я и не переживаю. По крайней мере, из-за этого. Я думаю о призраке ученого, который ждет наверху, внутри моего медведя, и хочет, чтобы я спасал планету. Я скорее доволен, что могу сбежать от этого кошмара. Но до лета далеко. А сейчас мне надо укротить профессора Пиктона. Еще не хватало, чтобы всякие посторонние портили мне жизнь: с этим отлично справляется моя мать. И потом, что он пристает со своими вычислениями, когда у меня поднимается температура при виде самого пустякового квадратного корня? Я не собираюсь становиться секретарем мертвеца! Теперь, когда я знаю, кто он, я возвращу его семье. А если он расскажет, что я его убил, то это будут слова плюшевого медведя против слов человека. Вот так-то. Призраки не существуют, а я существую официально. Я нахожусь под опекой Закона о защите детства. Меня он защищает, а его – нет.

Я встаю из-за стола и собираю тарелки, оставляя свою наверху. На кухне я переписываю номер телефона с тарелки на клочок бумаги. Теперь я неплохо справляюсь с ситуацией. Мне не страшно – наоборот, я всё время размышляю, как выбраться из этого положения. Такое ощущение, что я разом повзрослел, стал мужчиной. Может, так всегда бывает, когда совершишь убийство.

Я возвращаюсь к столу за пирожным из цельного зерна и обезжиренным йогуртом. С тех пор как родители объединились в отношении моей диеты, еда становится всё скучней и скучней. Я‐то не потерял ни грамма, зато они худеют на глазах. Наверное, мне и правда пора ехать в лагерь.

Отец допивает пиво, отодвигает стакан и, глядя на меня мутными глазами, ехидно улыбается:

– Знаешь, чем Иисус занимался чаще всего, согласно Евангелию?

– Только не за столом, – предупреждает мать.

Я пытаюсь найти разгадку. И высказываю предположение, имея в виду то, что приходится терпеть от матери:

– Прощал тех, кто его обидел?

– Нет, он занимался экзорцизмом. Изгонял бесов из человека…

– Иисуса никогда не было, слава богу! – возражает мать. – Хочешь пирожное, Робер?

– Не хочу, но это не мешает твоему пирожному существовать. Так же и с Иисусом.

– Я верю только в одного бога, и зовут его Счастливый случай, – изрекает мать, – а твой так называемый Сын Божий, даже если и существовал, появился в результате игры случая.

– Что ты заладила, как заезженная пластинка! Иисус пришел на землю, чтобы освободить человека от его неправильного представления о Боге.

– Тогда он – ненормальный извращенец, как и остальные персонажи этой легенды! – раздражается она. – Всех нас создал Случай, и мы, играя, выражаем ему свою признательность. Ешь йогурт, Томас.

– Играя, мы выражаем признательность Дьяволу, – возражает отец. – Бог игры – библейский Маммона – это и есть Дьявол!

– Как ты можешь говорить такое в присутствии сына? – возмущается мать. – Не слушай его, Томас. Мы поклоняемся Рулетке, потому что она – символ Земли, которая вращается и в своем круговороте заставляет Шарик падать на счастливый номер! Очко в игре – вот самое главное!

– Сынок, если ты сложишь все числа, написанные в клетках игрового поля Рулетки, получится 666. Число Зверя, знак Дьявола!

– Прекрати, Робер! Дьявол – это просто невезение, его не существует! Случай всем дает на старте одинаковые шансы, и каждый может заставить его работать на себя!

– К черту случай! Иисус пришел доказать, что мы живем благодаря любви, а не случаю.

– Оставь нас в покое со своими выдумками! И без этого неприятностей хватает! И прекрати пить в присутствии сына!

– Мне это не мешает, мам.

– А тебя спрашивали? – взрывается она, как и каждый раз, когда я защищаю ее жертву. – Ешь йогурт, если хочешь избавиться от своего жира.

Отец допивает пиво, отодвигает стакан и, упираясь руками в стол, со вздохом встает:

– Ite, missa est.

Я спрашиваю, что это значит.

– Что он идет спать, – переводит мать.

– Это означает: «Идите с миром, месса окончена».

– Латынь?

– Хватит! – прерывает нас мать. – Хорошо, что здесь не установлены микрофоны…

– Да кому это интересно, бедняжка Николь?

– Я защищаю будущее нашего сына от опасностей, которые ты на него навлекаешь!

– Какие опасности? Разум, культура, критическое мышление?

– Твой извращенный ум, тяготеющий к самоубийству! Твое нежелание лечиться!

– Меня нельзя вылечить! Со мной это не пройдет – промывание мозгов! Я останусь с грязными мозгами и этим горжусь! «Чтоб счастливо прожить – невежественным быть»? [2] Я говорю: нет! В гробу я видал такую жизнь!

– И поэтому портишь жизнь нам? Хочешь, чтобы тебя арестовали как нервно-депрессивного?

– Уходите, я хочу спать.

Пошатываясь, он делает три шага, опускается на колени и вытаскивает из-под дивана подушку и одеяло. Хлопает дверь: это мать пошла плакать в свою комнату.

Я не люблю, когда они говорят о Боге: это всегда заканчивается одинаково. Кстати, поэтому правительство и отменило религию. Однако она не исчезла бесследно, особенно в нашей семье. Проблема отца в том, что он слишком много знает, потому что работал в Цензурном комитете. А чтобы запретить книгу, надо прочитать не только ее, но и другие, уже запрещенные, чтобы понять, подпадает ли она под запрет. Это дает новые знания, которыми мало с кем можно поделиться. С тех пор как отца уволили из Комитета за пьянство, он не читает новых книг, но помнит всё ранее прочитанное. И передает мне. Он говорит: «Ты сливная труба моей эрудиции». Я понимаю далеко не всё, что он рассказывает, но впитываю как губка. Не будь меня, он бы просто захлебнулся.

Вдруг я понимаю, что старик-ученый, поселившийся в моем плюшевом медведе, – это, возможно, шанс для отца. Может, теперь ему будет с кем поговорить – с кем-то такого же уровня. И тогда он бросит пить.

Я кусаю губы, стараясь унять возбуждение. Не вижу особого интереса в спасении планеты, а вот спасти собственного отца было бы здорово. Но для того, чтобы он мог услышать голос профессора Пиктона, я должен ему признаться, что стал убийцей.

Ладно. Для начала помою посуду.

8

Я не спешу вымыть тарелки и навести порядок на кухне. Нарочно тяну время. Как только подумаю о том, что ждет меня наверху, тут же хочется всё отдраивать до блеска и расставлять по местам. Может, профессор Пиктон тем временем заснет. Если бы перед ужином мы с отцом остались одни, я бы мог спросить его, нужен ли сон мертвым. Но когда он достает подушку и одеяло, это значит, что сейчас появится бутылка, и разговаривать с ним уже бесполезно. Как он говорит, алкоголь – его огнетушитель.

Выйдя из кухни, замечаю свет в комнате матери. Заглядываю в замочную скважину. Она сидит, положив локти на туалетный столик, и рассматривает свои морщины на компьютерном изображении. Это зеркало будущего. Две камеры на уровне глаз, программное обеспечение для проектирования и коррекции, и вы получаете собственный портрет в том возрасте, который зададите в программе.

Программа может рассчитать и будущий вес. Вы указываете свой рацион, каким спортом занимаетесь, и вам пишут, сколько кило вы прибавите. Не буду рассказывать, каким я увидел себя через десять лет – настоящий жиртрест. А вот когда в зеркало будущего смотрится отец и перечисляет всё, что пьет, программа показывает скелет. Ну ничего, вот уже три года компьютер предупреждает, что ему осталось жить всего месяц… Поэтому я не отчаиваюсь.

– Как же задолбало! Дерьмовая жизнь! – бормочет сквозь зубы мать, глядя на свое отражение. – Я теряю весь свой запас молодости с этим ребенком!

Она резко встает и выключает свет.

Часы показывают без двадцати одиннадцать, когда я на цыпочках поднимаюсь по лестнице. Я немного приободрился, увидев, как сильно мать постареет в будущем, переживая из-за нынешних морщин. И говорю себе, что тело, в котором мы находимся, неизбежно влияет на нас. Вот, например, мне, подростку, сон нужен гораздо меньше, чем ребенку, которым я когда-то был. Старики тоже мало спят. Но когда они переселяются в медведя, это совсем другое дело! Медведи впадают в зимнюю спячку.

Я приоткрываю дверь своей комнаты, стараясь сделать это бесшумно. Ученый, сложивший лапы на груди, встречает меня пронзительным криком:

– Куда ты провалился, черт возьми? У меня сейчас мозг взорвется от идей! Записывай, живо!

Да, похоже, этому медведю зимняя спячка не грозит. Я тихо открываю свой сундук с игрушками, вынимаю плитку шоколада, которую прячу под журналами с голыми девушками, и предлагаю ему кусочек.

– И чем, по-твоему, мне ее переваривать, идиот? Может, у твоего медведя есть желудок?

Не отвечая, поворачиваю его мордой к стене и начинаю раздеваться. Попробую быть любезным.

– Так значит, вы – профессор Леонард Пиктон? – говорю я почтительно.

– Лео, а не Леонард! Никто, кроме моей жены, меня так не называет. Обо мне сообщили по телевизору?

– Ну конечно.

Я застегиваю пижаму и добавляю еще любезнее:

– Очень рад знакомству.

– Радоваться нечему, – мрачно отвечает он. – Мое тело уже обнаружили?

– Нет-нет.

– Уф, слава богу, – вздыхает он с облегчением. – Я опасался именно этого.

Мне приятно, что он как будто повеселел. Хотя я замел следы и меня ни в чем не заподозрят, его реакция повышает мою самооценку. Я кладу в рот шоколадку.

– Очень приятно, что вы беспокоитесь обо мне.

– Речь не о тебе. Пока они не нашли моего тела, я существую.

Я несколько секунд обдумываю, что он сказал, потом с трудом говорю:

– То есть я слышу ваш голос, потому что вы еще считаетесь живым? А когда люди узнают, что вы умерли, это вас убьет окончательно? Так?

– Не надейся. Так легко ты от меня не отделаешься, парень, у нас слишком много работы. Открывай тетрадь.

Я резко хватаю его, прижимаю к письменному столу и изо всех сил давлю на живот.

– Что на тебя нашло? Отпусти!

Я вспоминаю то, что прочитал в Евангелии, которое отец тайком дал мне прошлым летом и которое сейчас спрятано за подвесным потолком в туалете. Зверски выпучив глаза, я провозглашаю, подражая Иисусу:

– Заклинаю тебя выйти из этого медведя и вернуться туда, откуда ты пришел!

– Прекрати! Что за ребячество! Если душа покинула тело, она не может в него вернуться!

– Ладно, тогда выйдите из моего медведя и вселяйтесь в своих домашних!

Я изо всех сил давлю на плюшевый живот, мну его, чтобы изгнать оттуда непрошеного гостя. Он извивается в моих руках.

– Перестань… мне щекотно!

Растерявшись, я ослабляю хватку.

– Щекотно?

Он самостоятельно садится.

– Разумеется! Мой мозг создал связи с молекулами плюша: ты мнешь мой живот, и мне щекотно. Это же логично! Имей в виду: информация действует в двух направлениях! Я воздействую на материю, следовательно, испытываю ее воздействие на себе.

Он встает на четвереньки и начинает отжиматься. Я озадаченно смотрю на него.

– Что вы делаете?

– Разминаюсь. Если мне суждено остаться в этом теле, мне нужно научиться им пользоваться, чтобы быть самостоятельным.

Он перекатывается на бок, потом встает. Вращая вытянутыми вперед лапами, подходит к самому краю стола.

– Я иду! – ликует он. – Конечно, движения пока не скоординированы… Сказывается ревматизм в прошлом. И потом, откровенно говоря, включить двигательные реакции в молекулах плюша – нелегкая задача… С нервами и мышцами гораздо удобнее, во всяком случае, такое конструктивное решение стоит признать более удачным.

– Но… как вы это делаете?

– Технически? Я представляю себе, что иду, проецирую этот образ, а электромагнитные волны передают информацию молекулам лап, как если бы медведем дистанционно управляли с помощью пульта. Только пультом являюсь я сам и управляю собой изнутри, если так понятней. Это называется власть духа над материей.

Подойдя к краю стола, он разбегается, гордо объявив, что ему достаточно просто визуализировать приземление. Потом прыгает вниз. И с размаху шмякается об пол.

– Вы в порядке, профессор?

– Нет, – ворчит он, уткнувшись носом в ковер.

– В следующий раз визуализируйте заодно и парашют.

Он пытается встать, но отказывается от этой затеи. И сидит, облокотившись на лапу.

– Ладно, на чем я остановился? Ах да. Записывай: таким образом, нужна мощность семь на десять в двенадцатой степени протонов в цикле, чтобы высвободить энергию в семьдесят миллиардов электронвольт.

– Для чего?

– Для протонной пушки. Когда ты меня убил, я как раз заканчивал разработку этой идеи; теперь мы сконструируем ее вместе.

– Пушку? Но это же нехорошо! Я не хочу делать оружие!

– Это не оружие, а средство спасти человечество.

– Но оно уже в безопасности, профессор! У нас есть Аннигиляционный экран!

– Вот именно. Его надо уничтожить, и ты мне поможешь.

Я нервно сглатываю. Этот медведь просто ненормальный. Вероятно, так оно и бывает: когда ты умер, всё кажется каким-то сном. Придумываешь себе всякие истории и уже не знаешь, где правда, где ложь. Дружески, не торопясь, я напоминаю ему реальность: когда другие страны собирались на нас напасть, Освальд Нарко Первый, дедушка нашего нынешнего президента, решил объявить Превентивную войну без предупреждения. Он приказал запустить баллистические ядерные ракеты во всех направлениях и сразу после этого развернул Аннигиляционный экран над нашей страной, который укрыл нас, как колпак. Мы стали называться Объединенными Штатами и с тех пор спим спокойно. Остальной мир стерт с лица земли, но даже если бы случайно выжившие попытались запустить в нас ракету, Аннигиляционный экран немедленно уничтожил бы ее.

– Это пропаганда, – бурчит медведь. – На самом деле всё не так. Всё гораздо страшнее.

– Но это же вы придумали Аннигиляционный экран!

– Я дал себя обмануть, как и другие, и жалел об этом всю жизнь. Теперь твой ход. Или ты мстишь за меня и спасаешь человечество, или довольствуешься тем, что едешь в лагерь лечебного голодания в ожидании конца света. Выбирай.

Я смотрю на плюшевого медведя и молчу.

– Записывай, – продолжает он. – Проект электронпозитронного коллайдера мощностью в один тераэлектронвольт…

– Я хочу спать, продолжим завтра.

– И речи быть не может! Завтра понедельник, ты будешь весь день в коллеже! У меня нет времени.

– У меня тоже.

Я хватаю его, кладу в бельевой шкаф на груду футболок и закрываю дверцу.

– Не смей! Слышишь? Ты передо мной в долгу! И перед человечеством тоже! Время не ждет! У меня нет руководства по эксплуатации загробного мира! Вдруг завтра я забуду всё?! Если мы не сконструируем протонную пушку, чтобы разрушить Аннигиляционный экран, человечество погибнет из-за одного придурка!

Я открываю шкаф, заклеиваю медвежью пасть пластырем и запираю дверцу на ключ. Хотя бы ночью можно поспать спокойно? Наконец я залезаю в постель и выключаю лампу.

Минуты текут, а сон не идет. От мысли, что призрак сейчас бьется в своей плюшевой темнице, внутри всё сжимается. Меня беспокоит не стук за дверцей. Он может колотить своими лапками сколько угодно – мне достаточно накрыть голову подушкой, чтобы не слышать, а дверцу он ни за что не откроет. Но если убитый профессор сумел оживить плюшевую игрушку, чтобы наладить со мной связь, значит, его дух вполне может выйти из медведя, войти в подушку и просверлить мне мозг говорящим пухом и пером!

Я включаю лампу и поспешно отпираю дверцу шкафа.

– Ай! – орет медведь, когда я срываю пластырь.

Этот крик меня немного успокаивает. Если ему больно, значит, он всё еще составляет с медведем одно целое.

– Предлагаю сделку, профессор. Вам надо поговорить, а мне – поспать. Будем делать это одновременно.

– Ты будешь записывать во сне, дурень?

– Может, хватит меня оскорблять, чучело плюшевое? Я ложусь спать, а тебе даю магнитофон: ты наговариваешь на пленку, а завтра, если окажется, что ты всё забыл, прослушаешь запись.

– И как, по-твоему, мой голос можно записать на подобном устройстве?

– Сообрази сам! Тебе же удалось заставить говорить медведя.

– Но у меня нет времени для…

Одной рукой я зажимаю ему рот, другой беру магнитофон и иду в ванную в конце коридора, где запираю обоих в аптечном шкафчике, чтобы до меня не доносилось ни звука.

Я уже готов снова лечь, как вдруг меня осеняет. Если я хочу окончательно решить вопрос, то это надо делать сейчас или никогда. Я снова спускаюсь с лестницы, медленно и бесшумно. Подхожу к двери столовой и прижимаюсь к ней ухом, затем так же прислушиваюсь у двери спальни. Судя по всему, родители спят.

Я проскальзываю в рабочий кабинет отца – это кладовка, в которой раньше хранились швабры. Швабра стоит там и сейчас, между компьютером и принтером. Прикрыв дверь, я набираю номер, который объявили по телевизору. Если я разбужу всю семью покойника, тем хуже для них, но завтра я буду весь день в коллеже и не успею позвонить.

– Служба пропавших без вести, слушаю вас.

Я кладу трубку. Выходит, это не домашний телефон, и я попал на копов. Не может быть и речи, чтобы всё им рассказать. Я пытаюсь найти в электронном справочнике адрес ученого, поселившегося в моем медведе. Бесполезно. Пиктона там нет. Он в закрытом списке, где собраны все знаменитости, как я сразу не догадался? Тем хуже; остается одно: послать медведя почтой в Академию наук. Пусть там сами с ним разбираются. А если они решат, что их разыгрывают, и выбросят своего коллегу на помойку, это не моя проблема.

Я уже собираюсь переписать адрес секретариата Академии, как вдруг у меня начинает колоть в животе. Я не имею права так поступать. Я не могу избавиться от профессора, просто отмахнуться от него. Я в долгу перед ним, он прав. Единственное верное решение – и оно первым пришло мне в голову – это вернуть его родным, чтобы они успокоились и позаботились о нем. Ведь он сам сказал: когда домашние узнают о его смерти, они установят контакт с его сознанием. И тогда им останется только записать его расчеты и по ним сконструировать пушку: это уже их забота. Но если они вздумают сдать меня полиции как убийцу, я пригрожу им обвинением в терроризме за то, что они хотят проделать дыру в Аннигиляционном экране. Вот так-то.

Мне сразу становится легче. Благодаря этой идее с шантажом я вновь чувствую себя в согласии со своей совестью. Единственная проблема – узнать, где живет профессор. Очевидно, в Лудиленде, недалеко от пляжа и казино, учитывая, что он вышел прогуляться, а в его возрасте не ходят на марафонские дистанции. Вот только мне совсем не улыбается перспектива ходить из дома в дом с плюшевым медведем, спрашивая жильцов, не их ли это родственник.

Внезапно на меня находит озарение. Книга! Пиктон же написал книгу! И мой отец читал ее, когда был цензором. Значит, у него должна быть справка. Я щелкаю мышкой по папке «Робер Дримм», где хранятся личные материалы. Появляется надпись: «Введите пароль». Вот тебе и на! Наугад печатаю свое имя. Безрезультатно. Имя моего воздушного змея. Никакого эффекта. Дату моего рождения. В точку! Я запрашиваю список книг, прошедших цензуру, и щелкаю по строчке «Пиктон Лео».

Страница, посвященная моей жертве, сразу открывается. Я угадал: адрес указан между его дипломами и заболеваниями. Лудиленд, проспект Президента Нарко Третьего, 114. Из любопытства я прокручиваю текст вниз. И от прочитанного холодею.

9

Сюжет книги: изобретатель мозгового чипа и Аннигиляционного экрана Лео Пиктон хотел спасти общество от непредвиденных эффектов своих изобретений, обвинив Бориса Вигора, министра энергоресурсов, в том, что тот украл эти изобретения.

Объективные причины для цензуры: клевета, паранойя, разглашение государственной тайны, угроза общественному порядку, национальной безопасности и благополучию населения.

Официальные причины: слабоумие.

Решение комитета: публикацию запретить, книгу уничтожить. Отказаться от юридического преследования автора во избежание любой публичности. С целью пресечь возражения Пиктона наградить его орденом Рулетки за заслуги перед наукой, повышенной пенсией и гарантировать национальные похороны.

С тяжелым сердцем я выключаю компьютер и неслышно возвращаюсь в свою комнату. Теперь я смотрю на дело совершенно иначе, и мне это не нравится. Я испытываю нечто вроде чувства солидарности. Лео Пиктона заставили молчать в его собственных интересах, потому что он говорил правду; меня хотят ради моего же блага сослать в лагерь лечебного голодания, потому что я слишком толстый. Вот забавно, как могут быть похожи люди из двух самых далеких слоев общества. Я беден, он богат; я мальчик, он старик; я живой, он мертвый, и всё же я чувствую наше сходство.

В ванной я открываю аптечный шкафчик и нахожу профессора между упаковкой аспирина и сиропом от кашля, с магнитофоном в лапах, в том же скрюченном положении, в котором его оставил. Я шепчу:

– Ну как?

– Ничего не вышло, – вздыхает он. – Мой голос не записывается.

Действительно, красная сигнальная лампочка автоматической записи загорелась, когда я произнес «Ну как?», и погасла, когда он мне отвечал. Вообще-то это логично. Я слышу профессора Пиктона, потому что думаю о нем, испытывая чувство вины, а магнитофону на это наплевать, он ничего такого не чувствует.

– Я ведь совершенно одинок, – говорит он.

Я открываю рот, чтобы возразить из вежливости, но вдруг вижу то, от чего слова застревают в горле. Из его пластмассового глаза выкатывается слеза и извилисто течет по шерсти, постепенно впитываясь в нее.

– Как вы это делаете?

– Как я делаю что?

– Из вас жидкость вытекает. Ее же нет в игрушке.

– Я описался? – пугается он.

– Нет, вы плачете.

Он отворачивается. Его морда, покрытая шерстью, выражает одновременно тоску, беспомощность и чувство собственного достоинства. Я повторяю немного мягче:

– Как вы это делаете?

– Не знаю. Должно быть, ощущение грусти разложило молекулы водорода и материализовало слезу, чтобы ты почувствовал ко мне жалость. Какое свинство эта смерть! Какое унижение… Будь я жив, никогда не распустил бы нюни перед мальчишкой. Ладно, беги. Закрой дверцу и отправляйся спать.

– Если для вас это действительно важно, давайте я запишу что-нибудь…

– Я уже не хочу! Иди спать, говорю тебе! И перестань меня жалеть: терпеть этого не могу!

Я не возражаю. Чтобы отвлечь его от грустных мыслей, я беру кусок туалетной бумаги и, вытирая с морды невесть откуда взявшиеся слезы, безжалостно и даже с ехидцей советую ему лечь баиньки, как положено послушному плюшевому медвежонку.

В ярости он тычет мне лапой в глаз. Я инстинктивно отшвыриваю его от себя – и попадаю прямо в унитаз. Какую-то долю секунды я борюсь с искушением спустить воду. Потом вытаскиваю медведя обратно и сконфуженно прошу прощения, добавив, что завтра утром обязательно спрысну его одеколоном, прежде чем вернуть родным.

– Родным? Еще чего! Я всю свою жизнь пытался удрать от этих идиотов! И не собираюсь после смерти торчать в манеже вместе с игрушками моих внуков!

– Нельзя быть таким эгоистом! Надо же их успокоить…

– Ты думаешь, их успокоит дедушка, ставший ершиком для унитаза? К тому же я их разорил своими исследованиями, только они еще этого не знают. И я предпочел бы не присутствовать при вскрытии завещания – я оставил им в наследство одни долги.

– В любом случае вы мой медведь, и это я решаю, что с вами делать.

– Ты вообще ничего не решаешь! Ты несовершеннолетний, а я – твой ангел-хранитель!

Вместо ответа я выжимаю его над ванной. А потом с помощью бельевой прищепки подвешиваю на веревке рядом со своими носками и ухожу к себе в комнату, пожелав ему хорошенько просохнуть.

Вообще-то я просто падаю от усталости. И хочу только одного – выключить себя, как лампу, и выбросить из памяти всё, что я пережил сегодня: убийство, угрызения совести, последствия…

Разумеется, тогда я еще не знал, что происходило, когда я спал. Не знал, что каждую ночь покидал свое тело и отправлялся в путешествие. Как, куда, зачем? И я не догадывался, что эти сны, от которых к утру не оставалось никаких воспоминаний, только смутная тревога и зверский голод, были на самом деле смертельным ядом…

10

Министерство игры, 23:30

В обширном зале небесно-голубого цвета на третьем подземном этаже появляется министр энергоресурсов с рыжими всклокоченными волосами, в расстегнутой куртке, открывающей мощную грудь. Антикризисный комитет собран уже час назад, но у Бориса Вигора была тренировка перед завтрашним чемпионатом, и он узнал об исчезновении Лео Пиктона, только выйдя из раздевалки.

– Итак, какие новости? – энергично бросает он, усаживаясь за овальный стол между советниками, которые при его появлении вскочили в едином порыве, демонстрируя и политическое раболепство, и рвение болельщиков.

Министр игры – долговязый и лысый, похожий на зубочистку, – отвечает напряженным тоном, что от чипа Лео Пиктона больше не поступает сигналов.

– Значит, он умер! – радуется министр энергоресурсов.

– Если бы он умер, Борис, чип послал бы сигнал о смерти.

– Ах, черт, действительно.

Советники смущенно опускают глаза. Несмотря на сильные стимуляторы интеллекта, которыми пичкают министра энергоресурсов, чтобы он производил благоприятное впечатление, его непроходимая тупость проявляется сразу же, как только он произносит что-то от себя, а не читает с телесуфлера. Но он национальный герой, и люди видят его выступления только по телевизору, где он старательно произносит написанный текст, так что это не страшно. В соревнованиях по менболу крупным планом показывают, как он катится, свернувшись в шар, от цифры к цифре, к выигрышной клетке. И вид у него такой сосредоточенный, что он кажется настоящим гением игры.

Министр игры смотрит на Бориса взглядом, полным горечи. Ему не устраивают оваций на улице, и, если бы не статус третьего человека в государстве, он был бы, наверное, невидимкой. Он старается одеваться всегда одинаково, чтобы легче запомниться, но его всё равно никогда не узнают.

– Мы предполагаем, – медленно произносит он, – что Лео Пиктон отключил свой чип.

– Разве это возможно? – удивляется Борис Вигор, который хоть и присвоил себе изобретение профессора, но толком в нем так и не разобрался.

Советник по науке поднимает руку. Ему милостиво дают слово.

– Через шесть минут после смерти мозга, господин министр, чип перестает получать электрические импульсы от нейронов, и сигнал тревоги поступает на датчики Службы контроля. Благодаря ему мы определяем местонахождение тела, и нашим сотрудникам остается лишь изъять чип из мозга и отправить его в преобразователь энергии.

– Почему через шесть минут? – осведомляется Борис Вигор, который услышал только первые слова.

– Потому что электрическая активность мозга прекращается не сразу после остановки сердца, господин министр.

– Ну да, конечно. И что происходит через шесть минут?

Советник безропотно повторяет всё, что только что сказал. Министр игры, возведя глаза к потолку, передает блюдечко с арахисом соседям по столу. Борис Вигор озадачен. Он перестает слушать и пытается думать, нахмурив брови, а потом спрашивает:

– Но если он умер, почему его чип не послал сигнал?

– Возможны два объяснения: извлечение или давление.

Все взгляды обращаются на стоящего рядом с фальшокном молодого человека с зелеными глазами, который произнес эти слова. Оливье Нокс – генеральный директор «Нокс-Ноктис», предприятия, которое изготавливает, вживляет и извлекает для повторного использования мозговые чипы. О нем почти ничего не известно, кроме того, что он – друг семьи президента, что его влияние очень велико, что он никогда не появляется на телевидении и что его сводная сестра, Лили Ноктис, которую можно увидеть в каждом номере журнала «Богатые и знаменитые», была в третий раз объявлена самой сексуальной бизнес-леди года.

– Поясните, господин Нокс.

– Возможно, Лео Пиктон сумел отключить сигнал тревоги и извлечь чип из своего черепа, то есть нашел способ глушить его частоту, чтобы ввести в заблуждение систему наблюдения. Или же он умер, и его труп опустился на глубину за те шесть минут, которые прошли с момента смерти.

– А это еще почему? – вздрагивает Вигор.

– Потому что только давление воды на черепную коробку может воспрепятствовать чипу послать сигнал тревоги.

– Хм-хм, – многозначительно произносит министр энергоресурсов, перехватывая блюдце с арахисом.

– Именно поэтому, – напоминает Оливье Нокс, – мы запретили купание, водный спорт и обязали всех моряков носить спасательные жилеты.

– Но пошему шешть минут? – настойчиво повторяет Борис Вигор с набитым ртом.

Не удостаивая его ответом, Оливье Нокс продолжает, обращаясь к остальным:

– Если бы Пиктон утонул случайно, упав в воду, наши датчики зафиксировали бы испуг по его мозговым импульсам. Следовательно, одно из двух. Или это заранее продуманное самоубийство: пуля в лоб на краю палубы и кусок цемента, привязанный к лодыжке. Или это было внезапное нападение, и убийца, привязав балласт, сразу бросил тело в море.

В тишине слышно, как советники испуганно дышат.

– Или? – не унимается министр энергоресурсов, который ждет продолжения.

– У меня нет других гипотез, – произносит Оливье Нокс. – В обоих случаях речь идет о хорошо продуманных действиях, и их цель – не дать нам забрать чип.

– И что это значит? – уточняет министр Игры.

– Это значит, что у нас проблема, господа. Напоминаю, что Лео Пиктон задался целью пробить Аннигиляционный экран, чтобы разрушить нашу цивилизацию якобы для того, чтобы ее спасти.

– Да он просто маразматик, – легкомысленно отмахивается Вигор. – Для его возраста вполне естественно. Если он умер, мы можем быть спокойны.

– Также напоминаю вам, – продолжает Оливье Нокс с поистине ангельским терпением, – что, пока чип не извлечен из мозга Пиктона, его дух свободен.

– Свободен? – пугается Вигор.

– И продолжает работать над задуманным. Если ему удастся войти в контакт с кем-то из живых, транслировать ему свою идею и знания… нашему миру конец.

Молчание, словно колпаком, накрывает собравшихся.

– Прочесать море! – командует Джек Эрмак, министр государственной безопасности, маленький усатый уродец, который до сих пор молчал, слишком занятый прослушиванием в наушник рапортов от своих полицейских. – Ищите труп старика вдоль и поперек побережья Лудиленда, с учетом подводных течений.

– Прекрасно! – Борис Вигор лупит по столу мощной ручищей, и из графина с лимонадом брызжет целый фонтан. – Что касается меня, то я как министр энергоресурсов…

Он замолкает, не зная, что сказать, и машинально ищет глазами экран телесуфлера.

– Да? – подбадривает его министр игры, сладко улыбаясь.

– …уже без двадцати двенадцать, – заключает Борис.

– Действительно. Час поздний.

– Не будем преувеличивать, – возражает Борис, – до сих пор всё шло как надо. Мы сами себя пугаем этими «а что, если»! Однако если я сейчас не лягу спать, то завтра проиграю соревнование.

– О нет! – в один голос протестуют советники, которые уже сделали на него ставки.

– Я бы ни за что не позволил себе нарушать ваш спортивный режим, дорогой Борис, – продолжает вкрадчиво Оливье Нокс, – но мы подозреваем, что «контакт» уже состоялся.

– О боже! – вздыхает министр энергоресурсов, подперев голову руками и озабоченно надувая щеки.

– Ситуация очень тревожная, – объясняет министр госбезопасности. – В 22:40 кто-то позвонил в Службу пропавших без вести – по специальному номеру, который мы дали в СМИ на случай, если кто-то видел Лео Пиктона.

– Отлично, вот вам и след! – радуется Вигор.

– Звонок поступил из дома Робера Дримма, бывшего члена Цензурного комитета, уволенного за алкоголизм. Он один из тех немногих, кто читал запрещенные мемуары, в которых Пиктон изложил причины своих теперешних действий.

– Если он алкоголик, тем лучше, – беззаботно роняет Вигор, барабаня пальцами по наручным часам. – Тогда это не так серьезно. А что он сказал по телефону?

– Ничего, положил трубку, – отвечает Оливье Нокс. – Или кто-то заставил его это сделать.

– Кто-то?

– Если Пиктон мертв, как мы предполагаем, он, возможно, вступил в духовный контакт с человеком, знавшим его по мемуарам. О чем этот человек и попытался нас предупредить.

– Ого! Уж не хотите ли вы сказать, что этот Дримм видел призрак профессора? – ухмыляется Борис, который иногда демонстрирует проблески понимания, поражая этим всех вокруг. – Будьте серьезнее! Призраков не существует.

– Не существует с тех пор, как была создана система извлечения и повторного использования чипов.

Гробовая тишина повисает после этой фразы Оливье Нокса. Спустя десять секунд Борис Вигор объявляет, что ему действительно пора уезжать. Советники прощаются с ним, подняв большой палец кверху, а два пальца другой руки скрестив под столом, чтобы завтрашние соревнования были удачными.

– Да ладно, не нервничайте, вся эта история скоро забудется, – обещает министр энергоресурсов перед тем, как выйти из зала.

– Поскорее бы он продул свой матч, чтобы его сняли, – бормочет министр госбезопасности.

– Увы, я управленец, а не рулеточное колесо, – отвечает министр игры со вздохом сожаления. – Итак, господа, благодарю вас за ваши предложения и благоразумие, с которым вы стремитесь уладить это дело. С чего начнем?

– С того, что вы здесь приберете, – роняет Оливье Нокс.

Он набирает горсть арахиса и выходит, пожелав всем спокойной ночи.

В лифте он нажимает на кнопку цокольного этажа, поворачивается к зеркалу и тщательно приглаживает свои длинные черные волосы.

– Ты заметил, что я не вывел их прямо на твой след, – шепчет он, пристально глядя в зеркало над своим отражением.

Я вздрагиваю, отчего по зеркалу проходит рябь.

– Вы меня видите?

– Я тебя чувствую, Томас Дримм. Ты спишь, а твое сознание опять вошло в контакт с моим.

– Но почему?

– Ты всё время задаешь один и тот же вопрос. И когда проснешься, забудешь всё, что сейчас пережил. Но наберись терпения: скоро я явлюсь к тебе собственной персоной, и ты примешь бой, к которому предназначен. Спи крепко, Томас Дримм. Набирайся сил.

Он три раза нажимает на кнопку с цифрой 6. Лифт исчезает. Я оказываюсь в темноте, и я не знаю, кто я. Не знаю, откуда мне известны эти люди, их имена, их жизнь, их мысли. Меня зовут Томас Дримм – это всё, что я знаю; по крайней мере, так говорит человек, который чувствует мое присутствие. Но кто я? Если бы он не сказал, что я сплю, я подумал бы, что уже умер. Хотя нет никаких доказательств, что он говорит правду.

Понедельник

Как отделаться от ангела-хранителя

11

– На помощь, Томас!

Я просыпаюсь, как от удара. Судя по всему, кошмар продолжается. У меня была надежда, что эта история с призраком, заключенным в плюшевом медведе, закончится к утру, но в моей комнате светло, сна ни в одном глазу, а я всё равно слышу голос убитого мною старика.

– На помощь!

Я выпрыгиваю из кровати и бросаюсь в ванную, где мой медведь, подвешенный за ухо к бельевой веревке, судорожно дергается и воет. Его плюшевое тело покрыто красными пятнами.

– Сними меня и вымой жавелевой водой, срочно! У меня аллергия!

– На что?

– На себя! На материал этой чертовой игрушки! За ночь я просканировал твоего медведя – он на сорок процентов состоит из фталатов!

– Что это?

– Химические соединения, которые добавляют, чтобы придать эластичность и отбить неприятный запах. Кошмар! Они изменяют ДНК в клетках спермы, и она теряет свои репродуктивные свойства!

Мне хочется подшутить над профессором. Я говорю, что в его возрасте он вряд ли подарит нам медвежат.

– Да я не о себе беспокоюсь, дуралей!

Я уже собирался снять его с веревки, но тут поспешно отдергиваю руку.

– Да отцепи меня наконец! Ты двенадцать лет тискаешь своего медведя, и от лишнего прикосновения твоя пиписька не станет более радиоактивной.

– Но здесь же нет этикетки, откуда вы знаете свой состав?

– Понятия не имею! Может, у мертвых появляются новые способности. Я ни о чем таком не думал, а просто ждал, когда ты проснешься, чтобы приняться за работу, и вдруг мое сознание переместилось внутрь молекул медведя. Я проверил каждый атом! Это просто ад! С тех пор как я узнал, из чего состою, меня мучит аллергия на все мои составляющие!

– А что это за красные пятна?

– Не знаю! Возможно, химическая реакция. Должно быть, я вызвал изменение атомов красящего вещества, когда идентифицировал их.

– Вы могли испортить моего медведя! А он – память о прошлом…

– Он мое настоящее, если ты забыл. И проблема касается меня!

– Но красные пятна такие противные!

– Это всего лишь психосоматическое явление. Можешь меня трогать, они не заразны.

С минуту я колеблюсь, потом беру его кончиками пальцев и отношу в свою комнату.

– Томас, ты проснулся? Поторопись!

Моя мать. Только ее сейчас не хватало. Я говорю медведю, что мне надо спуститься позавтракать.

– Но ты же не бросишь меня в таком состоянии? К тому же я набит ядовитым огнеупорным материалом и ингибиторами горения на случай пожара: всё ради твоей безопасности! Эту игрушку купили тебе, и ты за нее отвечаешь!

– Я не просил ее покупать!

– Теперь, когда я знаю, во что угодил, я больше не могу оставаться в этом медведе! У меня всё тело зудит!

– Ну ладно, переселитесь в другую игрушку. Давайте вот в эту.

И я указываю на Бориса Вигора, которого мать подарила мне на мой пятый день рождения: это фигурка нашего национального героя, одетого в форму для менбола поверх костюма министра.

– В эту гадость из латекса? Издеваешься? В ней полно органических соединений олова, которые воздействуют на иммунную систему, тормозят рост и способствуют ожирению!

– Вы уверены?

– Приходится верить, – говорит он, понизив голос, и видно, что это удивляет его самого. – Теперь мне удается сканировать игрушки даже на расстоянии… Ой-ой-ой!

– Что такое?

Он пристально смотрит на гуттаперчевого Бориса Вигора, которого я всегда складываю в самые немыслимые позы, чтобы отомстить этому придурку за его физическое совершенство.

– Да он еще хуже, чем я! Пятьдесят процентов этоксилата алкилфенола, самого ядовитого из всех соединений, разрушающих эндокринную систему.

– Завтрак на столе! – кричит мать. – Поторопись!

– Ладно, мне пора, профессор. Скоро вернусь, и тогда посмотрим.

– Но ты же не бросишь меня в таком состоянии? – визжит он, расцарапывая лапами свой потертый плюш. – Этот зуд невыносим, я больше не могу терпеть! Мое сознание перемешалось с молекулами пенопласта, они меня заражают, я отравляю сам себя!

Я устало напоминаю ему, что он уже мертвый и, следовательно, зуд ему не опасен.

– Еще как опасен! Мой рассудок полностью выбит из колеи из-за того, что я узнал! Из-за тебя я стал пленником материала, который воздействует на мою психическую целостность!

– Но что я могу сделать?

– Томас, ты опоздаешь, осталось десять минут!

– Иду, мам!

Я открываю чердачное окошко, придвигаю к нему стол и кладу медведя под солнечные лучи.

– Расслабьтесь, я скоро вернусь.

– Расслабиться? Может, хочешь, чтобы я еще и позагорал? Убери меня с солнца, балбес! От ультрафиолетового излучения фталаты становятся еще токсичнее! По-твоему, мне недостаточно плохо?

Одним пальцем я подталкиваю его в тень и спускаюсь в кухню. Этот медведь достал со своими выдумками! Может, смерть усугубляет недостатки? Наверное, при жизни он был законченным параноиком, к тому же в старости у него развилось слабоумие, это отмечено в учетной записи моего отца.

Тем не менее его нужно срочно утихомирить. Если уж я решил положить его в школьную сумку и на перемене отнести к нему домой, то необходимо, чтобы он вел себя тихо. Не хватало еще попасться на глаза физичке с плюшевым медведем, у которого разыгралась крапивница. Я и так таскаю с собой игрушку, в моем-то возрасте, а если она вдобавок начнет чесаться, физичка подумает, что я принес заводного медведя для развлечения одноклассников. Можно подумать, мой средний балл недостаточно низок.

На кухне отец с мрачным видом пьет кофе; воротничок у него сбит на сторону. Зато мать в полной боевой готовности: серый деловой костюм, на напряженном лице – безупречный макияж.

– У меня неприятности, и я сейчас уезжаю, поэтому в коллеж тебя отвезет отец.

Она допивает кофе, хватает сумку и выходит из кухни.

– Вчерашний везунчик пытался покончить с собой, – замечает отец с кривой усмешкой. – Когда человек не готов к удаче, ее трудно пережить. Не знаю, какой психологический совет дала ему твоя мать, но, если он слетит с катушек, вина будет на ней.

Я смотрю на его дрожащую руку, которая крошит и ломает тост. Поскольку я учусь в том же коллеже, где отец преподает, он отвозит меня на занятия каждое утро, кроме понедельника. По понедельникам он работает дома – проверяет школьные сочинения. И чтобы переварить писанину тупых учеников, накануне пьет в три раза больше, чем обычно.

– Пап, а ты сможешь вести машину?

– Никаких проблем, дружище, я взял всё, что нужно.

Он указывает на трубку и маску для подводного плавания, которые лежат на клеенчатой скатерти, и снова подливает виски в кофе. Я глотаю ложку заваренных диетических хлопьев, потом спрашиваю с непринужденным видом:

– Пап, ты не мог бы одолжить мне свою бритву?

Он вздрагивает и смотрит сначала удивленно, потом благодушно.

– С удовольствием, сынок, но не рано ли? Клянусь, усов у тебя еще не видно.

Покраснев, я опускаю глаза.

– Но если тебе так хочется – пожалуйста.

Я встаю, и, дожевывая, бегу в ванную родителей, а потом одним махом взлетаю к себе.

– Что ты творишь? Прекрати сейчас же! – протестует медведь, извиваясь под вибрирующей электробритвой.

– У вас аллергия на собственный мех: я вас побрею!

Он сразу успокаивается, но тут раздается металлический лязг, внутри бритвы что-то вспыхивает, и жужжание умолкает. Я встряхиваю ее, открываю решетку, чтобы вытряхнуть плюшевый ворс, и пытаюсь включить снова. Бесполезно. Между тем профессор лежит неподвижно. Чувствуя одновременно страх и облегчение, я говорю себе, что убил его второй раз.

12

– Ты действительно тупой, – вздыхает Лео Пиктон, разглядывая выбритую проплешину на своем животе. – На кого я теперь похож?

Сжав зубы, я лезу в душ, потом начинаю собираться в коллеж.

– Ты хочешь оставить меня здесь одного на целый день?

Не отвечая, засовываю его между тетрадкой по математике и блокнотом по физике. Стараюсь посильнее утрамбовать медведя, чтобы застегнуть сумку.

Выйдя из дома, я вижу отца. Он как раз высыпает содержимое фиолетового пакета для растительных отходов в топливный бак своей машины, невзрачной «Мусорки 200», которая ездит на овощах и фруктах. Отец включает блендер, передающий продукты брожения в карбюратор. Потом натягивает перчатки, чтобы датчики руля не обнаружили наличие алкоголя в поту на его ладонях. Надевает маску для подводного плавания, запотевшую от напущенного в нее пара, и засовывает в рот трубку. Без этих предосторожностей сканеры зрачков, вмонтированные в зеркало заднего вида, и анализаторы дыхания, спрятанные в вентиляционных отверстиях, ввели бы в действие блокиратор руля, который препятствует вождению в пьяном виде. Эти меры безопасности, конечно, напрягают, но при некоторой сообразительности их можно обойти. Машина трогается.

«Мусорка» выезжает на шоссе в зеленом облаке с запахом гнилых бананов, дребезжа разболтанными деталями. Само собой, эта машина ниже классом, чем мамина «Кольза 800», на которой могут ездить только служащие Министерства игры. В этом тарахтящем мусорном ведре, воняющем тем, что мы ели на неделе, мне каждый раз становится тошно. Но мать не хочет, чтобы я ездил на метро, – из-за киднеппинга. С тех пор как наступил кризис рождаемости, в нашем бедном пригороде иногда похищают тех редких младенцев, что еще появляются на свет, и продают их в богатые районы. Спрос на маленьких мальчиков сильно опережает предложение, поэтому рынок киднеппинга распространяется и на детей предподросткового возраста. Когда я обзаведусь чипом, бояться будет нечего, ведь все чипы отслеживаются. Но до тех пор я должен меньше пользоваться общественным транспортом. Правда, вряд ли мне что-нибудь грозит. Кто захочет получить такого сына – с лишним весом и плохими оценками?

– Ты сегодня какой-то чудной, Томас.

Я стараюсь не смотреть на отца. Он уже снял запотевшую маску, из-за которой ехал зигзагом по раздолбанному шоссе. Если машина завелась, можно не волноваться, в этой модели алкогольные датчики сразу отключаются, чтобы снизить расход отбросов. Зато в «Кользе-800» мотор сам заглохнет, если водитель примет за рулем хоть каплю спиртного. В результате количество аварий, связанных с механизмами защиты от алкоголя, по мнению отца, в два раза больше, чем количество аварий из-за пьяной езды в прошлые времена.

– У тебя какие-то проблемы, малыш?

– Нет-нет, всё в порядке, пап. Просто я думал о том профессоре, что пропал вчера.

– О Лео Пиктоне? Невелика потеря!

– Приятно слышать, – комментирует медведь из моей сумки.

– Это он изобрел мозговые чипы?

– Он самый. Первоначальный замысел был в том, чтобы в больницах сразу же получали информацию из личных дел раненых, потерявших сознание. Пиктон создал стеклянную трубочку величиной с рисовое зернышко, содержащую электронный чип, радиопередатчик, приемник и антенну. Трубочку предполагалось имплантировать в руку. Правительство очень быстро поняло, какую пользу можно из этого извлечь. Министерство энергоресурсов национализировало изобретение…

– Украло! – поправляет медведь.

– …и выдало разрешение на его эксплуатацию компании «Нокс-Ноктис», предоставив им право вживлять чип прямо в мозг. Министерство игры сделало из чипа механизм управления выигрышами и проигрышами. А Министерство госбезопасности пользуется им как средством наблюдения за подозрительными гражданами.

– Но тогда какой он, этот Лео Пиктон, – хороший или плохой?

– Поначалу – наивный, а учитывая последствия – негодяй. Тот, кто думает, что действует во благо человечества, всегда приносит людям только новое зло.

– А может, мир спасают, напившись в стельку и критикуя других? – язвительно замечает медведь. – С таким отцом, как у тебя, ты безнадежен, мой бедный Томас. Открой сумку, мне нечем дышать!

– В молодости Пиктон был из тех, кого называют трансгуманистами. Он считал, что возможности человека надо расширять с помощью передовых технологий, чтобы подправить эволюцию. Но религиозные сообщества выступили против того, чтобы людям вживляли чипы, и тогда правительство упразднило все религии.

Мы медленно трюхаем по разбитой дороге – жалкому подобию автострады. Сегодня с утра ни один фонарь не горит, и в туннелях свет как-то подозрительно мигает. СМИ сообщают, что министр энергоресурсов обвиняет в этом нервно-депрессивных, от которых исходят вредоносные волны, но чем больше их арестовывают, тем чаще происходят аварии.

Я спрашиваю, почему церковь была против чипов.

– Чип – это знак Зверя. Метка Дьявола, если так понятнее. Первыми проявили неповиновение христиане, поскольку в Откровении Иоанна Богослова есть пророчество: «И он сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя, или число имени его» [3].

– Какое число?

– 666 – число, которое фигурирует во всех штрихкодах: 6 в начале, 6 в середине, 6 в конце. 666 – сумма всех цифр в секторах рулетки. 666 – победа Числа над Разумом.

– Значит, победил Дьявол?

Отец вздыхает, тормозя перед коллежем.

– Забудь об этом, иди. Учись, выполняй как следует домашние задания и становись хорошим игроком, а иначе кончишь как я. До вечера, дружок.

Он треплет меня по волосам и снимает блокировку с моей дверцы. Я смотрю, как «Мусорка» уезжает в облаке бананово-салатового цвета. Потом открываю сумку и спрашиваю медведя, согласен ли он с тем, что сказал отец. К моему удивлению, он молчит. Тогда я встряхиваю его хорошенько, и он испускает долгий вздох.

– Твой отец – благородный человек, – говорит он серьезно. – И погибший.

– Почему вы так говорите?

– Потому что я был таким же. Только я находил отдушину не в алкоголе, а в квантовой физике.

– Но это правда – то, что он сказал о Дьяволе?

Медведь отводит глаза. Скрестив лапы, он устраивается на самом дне сумки.

– Не бойся, Томас. Пока я с тобой, тебе нечего опасаться. Правда, сейчас… чем меньше ты знаешь, тем лучше.

– Но ведь Дьявол – это выдумка, разве нет?

– В любом случае, я твой ангел-хранитель. Даже если Дьявол существует, он ничего не сможет тебе сделать.

– Привет, Томас, мы жутко опаздываем!

Я поспешно закрываю сумку и машу рукой Дженнифер, которая галопом несется к коллежу. Из нашего класса она единственная дружит со мной, потому что еще толще меня.

Я припускаю за ней, догоняю, и метров сто мы бежим рядом, тряся своими телесами и улыбаясь на бегу, как будто жизнь прекрасна и мы спешим навстречу чему-то потрясающему.

13

Министерство государственной безопасности, 10:15

В зале контроля № 408 министр государственной безопасности и его коллега из Министерства энергоресурсов внимательно наблюдают за гигантским экраном, на котором беспрерывно передвигаются сотни светящихся точек.

– Уберите изображение.

Оператор нажимает клавишу. Всплывающее окно с 3D‐портретом Робера Дримма и его шестнадцатизначным кодом сворачивается внутрь одной из светящихся точек.

– Дайте изображение коллежа, где учится его сын Томас, – командует министр госбезопасности.

Появляется новая картинка, оператор увеличивает изображение: обветшалое здание в окружении засохших деревьев.

– Так значит, по телефону звонил не отец, а сын? – встревоженно спрашивает Борис Вигор.

– Решайте сами, господа, – отвечает Оливье Нокс по спутниковой видеосвязи. – Если бы вы не пренебрегали наблюдением за профессором Пиктоном, вам не пришлось бы задаваться этим вопросом.

– Мы очень быстро установим, где они, – говорит министр госбезопасности.

Он просматривает информацию, появившуюся в новом окне, после того как оператор набрал на клавиатуре «Дримм Томас», и продолжает:

– В десять утра у мальчика урок физики, который ведет некая Жюдит Бротт.

– Подключитесь к чипу этой женщины, – советует Оливье Нокс.

– Как министра энергоресурсов, – вздыхает Борис Вигор, – меня утомляет такая трата времени… Всё-таки очень неприятно, что мы не можем вживлять чипы детям, чтобы контролировать их напрямую! Мы бы продвигались гораздо быстрее, господин Нокс.

– У ребенка младше тринадцати лет, – напоминает производитель чипов, – продолжается рост и развитие нервных клеток, что не позволяет наладить устойчивую связь с мозгом.

– А нельзя как-то ускорить это развитие?

– Учитывая, что дети и так практически не рождаются, – брюзжит министр госбезопасности, – я бы не стал проводить на них подобные опыты.

– А вы так и не нашли тело Пиктона? – с раздражением спрашивает Борис.

– Подводные поиски по-прежнему затруднены из-за шторма.

На первом этаже коллежа одна из светящихся точек начинает мигать.

– Контакт установлен, – объявляет механический голос. – Бротт Жюдит, пятьдесят девять лет, не замужем, в течение тридцати четырех лет преподает физику. Карьерный рост закончился в коллеже минус третьего уровня из-за хронической нервной депрессии, вызванной смертью ее кошки.

– Перейти на ручное управление? – спрашивает оператор.

– Не надо, – отвечает Оливье Нокс. – Мы воспользуемся «Глазом».

– Но у меня нет доступа к этой функции, – обиженно возражает оператор.

– Я знаю. Моя сестра едет сюда, чтобы ее разблокировать. Пришлите мне полный отчет о ребенке: его поведение, знакомства, разговоры. Отключаюсь, у меня много работы.

Лицо Оливье Нокса исчезает с экрана видеофона.

– Очень прискорбно, что мы не можем сами пользоваться всеми возможностями системы, – сетует Вигор.

– Если бы пришлось просматривать всё, что люди видят, – отвечает министр госбезопасности, – то мы бы круглые сутки занимались только обработкой этой никому не нужной информации.

Борис Вигор встает, чтобы сделать несколько разминочных упражнений. Министр госбезопасности интересуется, доволен ли он вчерашней тренировкой. Лицо чемпиона светлеет, когда он говорит про скорость и выигранные очки, потом вновь становится угрюмым. Вигора не так уж волнует история с профессором Пиктоном – это проблема министра госбезопасности. Но каждый раз, когда речь заходит о детях, его незаживающая рана вновь начинает кровоточить, и всё остальное становится безразлично. К счастью, есть обязанности. Иллюзия, что он приносит пользу. С тех пор как единственная дочь Бориса умерла, он продолжает служить своей стране и побеждать в соревнованиях, но радости больше нет и жизнь потеряла смысл.

Откуда я знаю всё это? Можно сказать, что я, помимо желания, погружаюсь в чувства другого человека, как будто на несколько мгновений становлюсь им самим. А потом выхожу из него и переключаюсь на другого.

Входная дверь отъезжает в сторону, и появляется Лили Ноктис в черной кожаной мини-юбке, обтягивающей бедра. У троих мужчин, приветствующих ее с подчеркнуто непринужденным видом, мгновенно пересыхает во рту. Молодая женщина молча идет к пульту управления. Присев на край стула, который уступил ей оператор, она с бешеной скоростью начинает печатать на прозрачной клавиатуре.

В левой части экрана возникает худая физиономия Жюдит Бротт. Генеральный директор «Нокс-Ноктиса» подтверждает выбранный объект, включает, введя код доступа, дистанционный объектив и выбирает программу «Глаз». Мозговой чип учительницы тотчас же перехватывает изображение, попадающее на сетчатку, и на экране появляется классная комната.

Картинка не очень четкая, лица учеников слегка деформированы из-за того, что стекла очков не слишком чистые. Лили Ноктис производит необходимую доводку, увеличивает звук и откидывается на спинку стула с холодной улыбкой на кроваво-красных губах.

– Итак, – произносит сухой голос учительницы, – кто из вас знает о работах Лео Пиктона?

Оба министра подходят к экрану. Взгляд Жюдит Бротт обводит класс. Ее мозговой чип действует как внутренняя камера, это производит впечатление операторской съемки с отъездом-наездом. Ученики молчат.

– Который из них Томас Дримм? – осведомляется министр госбезопасности.

Я с тревогой жду ответа. Мне не терпится узнать, как я выгляжу со стороны. В четвертом ряду, упершись лбом в ладони и локтями в стол, толстый подросток в слишком тесном свитере спит в позе глубокой задумчивости. Надеюсь, это не я.

– Ну, – торопит Борис Вигор, – где этот Дримм?

– Дождитесь, когда учительница сама обратится к нему, – отвечает Лили Ноктис, вставая. – Техника может ответить на все ваши вопросы, господа, но не лучше ли оставить место для маленькой интриги? Иначе жизнь станет очень скучной. Всего хорошего.

Борис Вигор и его коллега из Министерства госбезопасности смотрят вслед изящному силуэту в черном, мысленно сожалея, что в чипах не предусмотрена функция виртуального раздевания.

Лили Ноктис выходит, и дверь с металлическим лязгом задвигается. Мужчины нехотя возвращаются к экрану с подергивающимся изображением класса, где близорукая старая дева только что задала вопрос.

– Ты догадываешься, что с тобой будет, ведь правда, Томас? – улыбается мне Лили Ноктис в лифте, повернувшись к зеркалу.

Я предпочел бы остаться в зале контроля вместе с министрами и следить за продолжением событий на экране, но Лили Ноктис уносит меня с собой, словно я ее тень. Она добавляет, пристально глядя своими зелеными глазами в угол зеркала:

– Обидно за тебя, ты никогда не помнишь свои путешествия во сне.

Она три раза подряд нажимает кнопку с цифрой 6, и лифт исчезает.

14

– Дримм, повторите, что я сейчас сказала!

Я просыпаюсь. Как меня достали эти постоянные отключки, эта привычка засыпать незаметно для себя. Мать утверждает, что виной всему лишние килограммы. От жира якобы клонит в сон.

– В связи с моим исчезновением, – суфлирует плюшевый медведь из сумки, – она расскажет о моем главном открытии: антиматерии.

Я встаю и выпаливаю:

– В связи с исчезновением профессора Пиктона вы будете рассказывать о его главном открытии – антиматерии.

Мадемуазель Бротт, поджав губы, качает головой и продолжает урок.

– Это неправда, – продолжает медведь. – Я не открывал антиматерию. Я придумал способ создавать ее и сохранять в вакууме, вращая в кольце, окруженном магнитами, вот и всё. Объясни ей это.

– Сидите тихо, – говорю я, пиная сумку.

– Мое открытие – это пиктоний: недифференцированная антиматерия, которая может самопроизвольно заимствовать, благодаря фотонной мутации, противоположные характеристики частицы, которую встречает на своем пути.

– Да заткнитесь же, мы здесь не одни!

Мадемуазель Бротт раздраженно оборачивается ко мне.

– Дримм, вместо того чтобы вертеться, – произносит она с язвительной улыбкой, – лучше объясните нам, что такое антиматерия.

Я улыбаюсь ей в ответ, хладнокровно выдерживая взгляд этой состарившейся девочки, высохшей, как мумия. Почему-то меня даже радует, что она меня на дух не переносит.

– Это нечто противоположное материи, мадемуазель.

– То есть?

– Она не существует.

С ее бледных губ срывается раздраженный вздох.

– Независимо от того, что случилось с профессором Пиктоном, антиматерия – это материал из школьной программы. Вам следовало бы знать определение.

– Е = 1,5 × 10–10 джоулей, – шепчет плюшевый медведь. – Что составляет 0,94 гигаэлектронвольт: столько энергии нужно, чтобы создать античастицу внутри материи.

Я добросовестно повторяю.

– Что вы несете?! – мадемуазель Бротт бросает взгляд в свой конспект. – Когда не знаешь, лучше молчать.

– Какое злостное утверждение! – негодует медведь. – Ладно, объясни ей попроще. Пусть Е – энергия покоя частицы, m – ее масса и c – скорость света в вакууме. Используя формулу Эйнштейна Е = mc^2, я подставляю m = 1,6 × 10–27…

– Подождите, не спешите так!

Мадемуазель Бротт, которая в это время пишет на доске букву Н, резко оборачивается ко мне:

– Нет, это не я спешу! Это вы невнимательны, Дримм! Чтобы вам стало понятно, я рассмотрю пример с водородом. Кто может ответить, что такое антиводород?

– Позитрон, – подсказывает голос в моей сумке, – то есть положительно заряженный электрон, который вращается вокруг антипротона. Скажи это своей дурехе, пусть хоть что-нибудь будет знать.

Я снова пинаюсь, чтобы он заткнулся. Сумка вываливается в проход и открывается, из нее торчит плюшевая лапа, со всех сторон зажатая тетрадями. Класс взрывается хохотом. Я запихиваю медведя поглубже и торопливо застегиваю сумку. Все ржут, тыча в меня пальцами. Все, кроме Дженнифер, которая явно расстроена. Мы с ней единственные, кто переехал из более благополучных районов и учился в школах получше этой, до того как наши семьи скатились по социальной лестнице. Только мы можем ощутить разницу. Остальные родились здесь и никогда не уйдут из этого коллежа. Оставаясь по нескольку раз на второй год в каждом классе, они так и не сдадут выпускной экзамен. Следовательно, не будут обременять общество и в конце концов станут преподавателями в тех же самых классах, чтобы в свою очередь тупо мучить учеников, которые повторят их судьбу. По крайней мере, так объяснял отец. И когда эти тупицы делают из меня посмешище, я начинаю думать, что он ничуть не преувеличивает.

– Видимо, Дримму плюшевые игрушки кажутся более интересным объектом для изучения, чем антиматерия, – ухмыляется старая карга. – На три часа останетесь после уроков.

Я сжимаю сумку коленями, стремясь ее раздавить.

– Открой меня, я задыхаюсь!

– Заткнись, – бормочу я сквозь зубы, еще сильнее сжимая икры.

– Итак, – продолжает мадемуазель Бротт, – великое изобретение Лео Пиктона – это Аннигиляционный экран, который оберегает наше государство от нападения с воздуха. Представим, что враг сбросил на нас водородную бомбу: когда молекулы водорода встретятся с антиводородом, выведенным на орбиту Аннигиляционного экрана, произойдет столкновение между материей и ее противоположностью, бомба самоуничтожится, и мы будем спасены.

– Редкостная чушь, – вздыхает медведь из сумки. – Вы все погибнете. Один грамм антиматерии, столкнувшейся с одним граммом соответствующей материи, Томас, вызовет взрыв в тысячу раз сильнее ядерного. Это еще один теоретический результат их встречи, который я рассчитал. Когда антипротон и протон встречаются, они или уничтожают друг друга, или получают одну траекторию. И мне удалось повернуть эту траекторию в обратном направлении благодаря пиктонию.

– Вопросы есть? – осведомляется мадемуазель Бротт.

– Нет, но есть ответы. Раз она хочет воздать мне должное, объясни ей: мой Экран задуман для того, чтобы отправить обратно запущенный снаряд, и точка. Но всё это не более чем пропаганда. Войны никогда не было, и мы никогда не уничтожали остальной мир, повернув обратно вражеские снаряды, потому что никто их не запускал.

Услышав этот чудовищный вздор, я возмущенно говорю, не разжимая рта:

– Вы действительно рехнулись! Слава богу, мы не на уроке истории…

– Мой Экран предназначен для другого, Томас, я пытаюсь тебе это сказать со вчерашнего дня.

– Да замолчите же! Мне надоело, что из-за вас я всё время получаю замечания!

– Враг, от которого Экран должен нас защитить, малыш, – это не внешний мир, а мир невидимый. С его помощью в сторону отклоняются не ракеты, а волны!

– Дримм, встаньте! – приказывает мадемуазель Бротт. – Вместо того чтобы разговаривать с самим собой, повторите, что я сейчас сказала!

– Ахинею, – комментирует медведь. – Выложи-ка ей правильную формулу: Ph = Pn × 10^45 bax!

Я выкладываю. Физичка бледнеет.

– Мало того что вы не слушаете, вы еще выдумываете формулы и единицы измерения! Вон из класса! Немедленно отправляйтесь к завучу! Он вас отучит молоть чепуху!

Я сгребаю тетради и вылетаю в коридор.

– Ну что, довольны собой? – я шарахаю сумкой об стену.

– Какой позор доверять учеников таким бездарям!

– Это называется школьное меню: плохим ученикам – самых тупых учителей! Из-за вас я получу еще один ноль, и меня переведут в еще более отстойный коллеж! Ясно?

– Не переживай, я с тобой.

– Уже ненадолго!

Проходя по коридору, я вижу завуча, привязанного к стулу тремя верзилами, которых тоже к нему отправили. Они заткнули ему рот и разрисовывают зеленой краской. Я выбегаю из ворот коллежа, которые сторож перестал запирать, потому что их всё время взламывают, и иду к метро.

– Куда ты собрался?

– К вам домой.

– Опять за свое? – волнуется медведь. – Судя по тому, что я услышал на уроке, состояние умов и интеллектуальный уровень моих современников еще хуже, чем я думал. Мы с тобой должны восстановить истину!

– Нам не по пути! Вы мне по возрасту не подходите!

– Что ты имеешь в виду?

– Вы видели физиономии моих одноклассников, когда выпали из сумки? На кого я теперь похож, по-вашему? На дебила, который всюду таскается с любимой игрушкой.

– Надо было оставить меня в своей комнате, после уроков мы бы вместе работали…

– Я никогда не буду с вами работать, ясно? Вы не существуете! Я ничего не понимаю из того, что вы говорите! И теперь из-за вас мне три часа отсиживать в коллеже после уроков. Хватит!

И пока эскалатор едет вниз, я надеваю наушники, чтобы заглушить старческий голос молодежной музыкой.

15

Доехав до станции «Проспект Президента Нарко Третьего», я снимаю наушники. Голова гудит от шлягеров, которые я стараюсь полюбить, чтобы считаться современным подростком. И вдруг с изумлением слышу рыдания в своей сумке. Я в замешательстве отстегиваю клапан.

– Не отдавай меня, Томас, умоляю тебя! – говорит плюшевый медведь дрожащим голосом, уставившись на меня пластмассовыми глазами.

Я сжимаю зубы, чтобы не разнюниться. Он прибавляет:

– Ты один можешь спасти человечество.

– Нечего подлизываться. Человечество меня не волнует.

– Ты неправ. С чипами, которые я изобрел, возникла страшная проблема. С момента моей смерти я получил этому подтверждение.

– Вы когда-нибудь упокоитесь с миром?

Мы идем по переходу в метро, и видно, как он качает головой в приоткрытой сумке.

– Слушай внимательно: клетки мозга взаимодействуют с чипом. Это было известно и раньше. Они постоянно обмениваются информацией с помощью электромагнитных волн. Ты следишь за моей мыслью? В чипе накапливаются воспоминания… Но есть кое-что похуже.

– Что?

– Душа, Томас. Или дух. То, что остается от нас после смерти. Когда чипы отправляют в преобразователь энергии, душа блокируется. Вместо того чтобы рассеяться и присоединиться к духовному миру, продолжить процесс эволюции в новом воплощении, душа остается на Земле энергетически активной и производит ток, горючее, антиматерию…

– Ну, значит, от нее есть польза.

– Ты не понимаешь! Только энергия может использоваться повторно! Всё, из чего состоит человек: его планы, переживания, воспоминания, – остается в плену материи, потому что электромагнитное функционирование мозга продолжается!

– Вот и объясните это вашей вдове.

– Да ей плевать! Она мне не поверит.

– Я вам тоже не верю. Придумываете бог знает что, лишь бы сидеть в моем медведе. Впрочем, ладно, ваша взяла: забирайте его себе.

– Ты что, глухой? Я не собираюсь всю вечность проторчать в этом ядовитом плюше! Принцип самой жизни – взаимодействие! Взаимодействие между людьми, между видимым и невидимым, между живыми и мертвыми. Но взаимодействия больше нет, оно стало невозможным. Вероятно, я единственный призрак на Земле, Томас, единственная душа, способная заявить о себе! И это твоя заслуга! Если бы с меня сняли чип, я никогда не смог бы войти с тобой в контакт, никогда не смог бы эволюционировать…

– Так давайте, вознеситесь на небо и эволюционируйте там на здоровье, а меня оставьте в покое!

– Не могу! Даже если чип не попадает в преобразователь энергии, Аннигиляционный экран действует в двух направлениях! Одним душам он мешает преодолеть земное притяжение, а другим, из потустороннего мира, родиться в новом воплощении.

Я устало вздыхаю, выходя из метро. И оказываюсь посреди просторного ухоженного проспекта с красивыми домами, окруженными высокими деревьями. Я пытаюсь сориентироваться, пока он продолжает возбужденно размахивать лапами.

– Если не будет реинкарнации, не будет и рождений, не будет эволюции, бессмысленными станут все замыслы! И это будет катастрофой для обоих миров: если потусторонний мир перестанет подпитываться возвращенными душами, он потеряет силу и смысл существования! Понимаешь?

– Отлично понимаю. Вот и подпитывайте их! – говорю я и запихиваю его поглубже в сумку, чтобы прохожие не видели, как он в ней мечется.

– Издеваешься? Сколько раз тебе повторять! Уйти из вашего мира мне не дает Аннигиляционный экран! В этом и состоит трагедия моего изобретения! Как только фотон приближается, пиктоний немедленно создает антифотон и отталкивает его! А как раз эти фотоны и служат переносчиками нашего сознания после того, как мы умираем! Если ты не поможешь мне разрушить Аннигиляционный экран, чтобы освободить души, заключенные в чипах, человеческий род вымрет!

– Ну и каким боком это меня касается?

– А ты разве не человек?

– Я подросток. Разбирайтесь сами со своими взрослыми проблемами. Ну всё, пришли.

Я подхожу к дому 114 по проспекту Президента Нарко Третьего. Это красивое здание из стекла и светлого дерева.

– Да у вас шикарный дом, особенно по сравнению с моим. Вам здесь будет в сто раз лучше.

– Не бросай меня, Томас, ты единственный, кто может рассказать всю правду, открыть людям глаза на мое изобретение! Ты просто обязан стать моим рупором!

– Всё равно меня никто не будет слушать.

– А моя жена, думаешь, тебя послушает? Ты действительно надеешься, что она признает меня в таком виде?

Я не решаюсь позвонить. В двери зияет широкая, оправленная в серебро прорезь для корреспонденции.

– Когда я был жив, она не принимала меня всерьез!

– Это ваша проблема. Желаю удачи.

Я сдавливаю ему голову и просовываю ее в прорезь. Не пролезает, тогда я давлю сильнее.

– Прекрати! – вопит он, отчаянно отбиваясь. – Держите вора!

– Заткнись! Я тебя возвращаю, а не ворую!

Прохожие с удивлением смотрят, как я пытаюсь втиснуть медведя в почтовый ящик. Я улыбаюсь им с самым естественным видом, будто проделываю это ежедневно. Мне удается впихнуть одно ухо и половину головы, когда дверь резко распахивается. Медведь падает мне в руки.

– Что тут происходит?

Высокая старуха с голубыми волосами, в темно-сером платье и клетчатых домашних туфлях неприязненно разглядывает меня, судорожно сжимая палку. Я стараюсь состроить физиономию пай-мальчика.

– Добрый день, мадам, очень рад, ведь вы госпожа Пиктон?

Она настороженно кивает.

– Простите за беспокойство, но я пришел возвратить вам вашего мужа.

– Леонарда? – вскрикивает она, роняя палку. – Где он?

Она оглядывается по сторонам, ее лицо выражает одновременно надежду и тревогу.

– Вот.

Она поворачивается и опускает глаза. Я протягиваю ей игрушку. У старухи начинает дрожать подбородок, а лицо кривится от злости.

– И тебе хватает наглости так шутить? Мерзкий щенок!

– Я вовсе не шучу, мадам, клянусь! Скажите ей, профессор.

Я подношу медведя к лицу вдовы. Молчание. Я трясу его, чтобы вынудить признаться.

– Ну же, скажите, что это вы! Она услышит, ведь это ваша жена!

Рот медведя по-прежнему закрыт, пластмассовые глаза ничего не выражают.

– Убирайся, или я вызову полицию, хулиган!

– Но хотя бы заберите его! – говорю я, протягивая ей медведя, и добавляю просительно: – Это подарок.

Бац! Она хлопает дверью перед моим носом.

– Я же говорил, не поверит, – торжествует медведь. – Вдобавок ты видел ее рожу? Я пытался сбежать от этого дракона всю жизнь и не собираюсь закончить ее под надгробием, которое она мне поставит! Нет, малыш, я выбрал тебя, и отнюдь не случайно. Ты не сможешь от меня избавиться.

Во мне вдруг вскипает гнев. Я разворачиваюсь и перехожу на другую сторону улицы.

– Вот и славно, – радуется медведь, болтаясь вниз головой. – Вернемся домой – и за работу.

– Это я вернусь домой, а ты останешься здесь.

Яростно впившись пальцами в его заднюю лапу, я направляюсь прямо к мусорным бакам.

– Томас… Ты ведь это не серьезно?

– Покойся с миром!

Я приподнимаю крышку бака, швыряю медведя и иду к метро.

16

– Томас, не бросай меня! – вопли профессора Пиктона, приглушенные пластмассовой крышкой, становятся всё тише. – Предатель!

Да, знаю. Но у меня нет выбора. К тому же я оказываю ему услугу. Молекулы плюша окончательно превратили профессора в психа, а когда они перемешаются в кузове мусоровоза, его разум освободится от ядовитого материала. Вот так.

На самом деле все эти истории о чипах, которые мешают мертвым стать нормальными призраками, – всего лишь проекция его собственной ситуации. Как-никак я сын психолога, мне голову не задуришь.

Он чувствует, что всё больше срастается с медведем, в молекулы которого вселился, поэтому убеждает себя, что все мертвецы на свете – тоже пленники материи. Тогда ему не так одиноко. Он воображает, будто может их освободить… Думаю, я нашел правильное решение для упокоения его души. Иначе он бы продолжал портить мне жизнь вместо того, чтобы смириться со своей кончиной.

Я снова спускаюсь в метро. Совесть моя спокойна, но на душе тяжело. Я не ожидал от себя такого, не думал, что расстроюсь. Удивительно, как быстро привыкаешь к некоторым вещам. Моя сумка – с тех пор как в ней нет профессора Пиктона – просто сумка. Я представляю себе свою комнату, шкафчик, бельевую веревку в ванной… Внезапно мне становится не по себе от того, что профессора больше нет. Не думаю, что жалею именно о нем. Но я понимаю, чего мне не хватает. Он был чем-то принадлежащим только мне, тайной, которая отличала меня от остальных и возвышала в собственных глазах. А теперь мою тайну сожгут на мусорной свалке, и я снова стану обычным подростком со своими семейными неурядицами, школьной каторгой и лишним весом. Я чувствую себя брошенным. Опустошенным. Будто потерял часть себя самого.

Добравшись до станции, где находится мой коллеж, я даже думаю, не поехать ли обратно. Но всё-таки поднимаюсь наверх. Что сделано, то сделано. Может, моя реальная жизнь и не слишком весела, но я должен к ней вернуться, иначе еще больше буду чувствовать себя чужаком. Игрушка есть игрушка, мертвец есть мертвец, медведи не разговаривают, и жизнь продолжается. Через три месяца у меня будет чип, как у всех, я буду играть и выигрывать, стараясь доказать, что достоин жить. Мысленно воздействуя на игровые автоматы, я накоплю в своем чипе много энергии и после смерти верну ее моей стране, отблагодарив за подаренную жизнь. Вот так-то! Этой морали нас обучают с рождения. У меня нет других ориентиров, нет другого выбора, разве что взбунтоваться, как отец, и стать жалким неудачником.

Хватит думать о мертвых, если я хочу занять достойное место в мире живых.

Урок математики, урок игры, введение в безработицу… Вторая половина дня тянется томительно долго из-за квадратных корней, от которых голова идет кругом, из-за практического занятия по позитивному мышлению, во время которого я засыпаю перед игровым автоматом вместо того, чтобы воздействовать на него мыслью, и из-за уроков по гражданскому долгу, которые готовят нас к будущему, приучая ничего не делать и никого не беспокоить.

Всё это время я думаю о профессоре Пиктоне: как он там, в мусорном баке? Непроизвольно я жду, что он объявится в каком-нибудь другом предмете, как только плюшевого медведя не станет. Я смотрю на ручку, точилку для карандашей, тетрадку, ботинки, смутно надеясь, что они вдруг заговорят. И с нетерпением выжидаю: не появится ли что-нибудь странное на моей компьютерной клавиатуре, на экране генератора случайных чисел… Но нет, ничего. Избавившись от призрака этого старого скандалиста, я надеялся, что испытаю облегчение, но чувствую только печаль. Печаль с привкусом горечи и опустошенность, которой никогда раньше не испытывал. Может быть, он переживал то же самое…

Когда последний урок кончается, я говорю себе, что моего медведя, наверное, уже искрошили вместе с мусором. А Лео Пиктон был так крепко соединен с молекулами плюша, что, видимо, не смог от него отделиться. От его души ничего не осталось. Именно поэтому я ощущаю внутри пустоту.

У коллежа меня не встречают ни отец, ни мать. Это странно, но так даже лучше. Я могу еще немного побыть один, вспоминая о старике, которого убил дважды. Я думаю, что будет трудно скрывать от всех эту историю. Но мне никто не поверит, кроме отца, а его лучше не трогать: если он расскажет об этом кому-нибудь, подумают, что у него началась белая горячка.

Уже темно, когда я выхожу из метро. Перед нашим домом мигают фарами два черных автомобиля. Это пальмобили – супермощные машины, принадлежащие силам правопорядка. Только полицейские имеют право ездить на пальмовом масле.

Я медленно подхожу к окну, в животе у меня покалывает. Вижу в гостиной отца. Он что-то говорит, жестикулируя, трое полицейских записывают. Один из них поворачивается в мою сторону. Я иду дальше по улице, словно живу в другом месте.

Меня бросает то в жар, то в холод. Я сворачиваю к полуразрушенному соседнему зданию. Прячусь за колонной, к которой привязан на цепь велосипед без колес. Сквозь перепутанные провода вырванных домофонов я наблюдаю за нашим домом.

Наверняка полиция нагрянула из-за профессора Пиктона. Меня уличили. Кто-то видел, как я убил его своим воздушным змеем, а потом избавился от трупа. Или Служба пропавших без вести зарегистрировала вчера мой звонок, и теперь полицейские подозревают моего отца. В любом случае мне нельзя появляться, иначе он пропал. Я еще не умею убедительно врать, он станет меня защищать, а поскольку отец-алкоголик отвечает за поступки сына – будущего алкоголика, его арестуют.

– Кого-то ждешь?

Я вздрагиваю. Она стоит передо мной на пороге холла. Та женщина, что живет напротив. Женщина, которую я вижу в чердачном окне. Женщина из моих снов. На ней мешковатый костюм для бега, белокурые волосы спрятаны под бейсболкой, повернутой козырьком назад, а в руке велосипедное колесо. Бросив взгляд на колонну, возле которой мирно покоится на боку титановый остов велосипеда с надписью «БРЕНДА ЛОГАН», она сразу теряет ко мне интерес. Ее пальцы судорожно впиваются в резиновую шину.

– Черт, они украли другое колесо! Ты их видел?

Я мотаю головой. Я мог бы, конечно, спросить, почему, сняв одно колесо, она оставила второе или просто не унесла велосипед в дом. Но она до того красивая, что слова застревают в горле. Вблизи я вижу круги у нее под глазами, морщинки в уголках век и две тонкие складочки у краешков рта. Просто она нормальный человек, вот и всё. Живой. В отличие от тех журнальных девиц, которые больше походят на силиконовых кукол. Бренда Логан не улыбается. Видно, что она многого хлебнула в жизни, но и это – часть ее красоты.

– Мы знакомы? – спрашивает она, подозрительно глядя на меня.

Я краснею от макушки до пят. Я‐то изучил ее во всех подробностях, потому что подсматриваю за ней из своего чердачного окошка. Ужасно, что мы встретились в такой момент и я совсем не подготовился. Если бы на мне был хотя бы черный свитер, в котором мои телеса не так заметны… К тому же она наверняка думает, что я сообщник тех, кто украл ее колесо. Если мы сейчас вот так расстанемся, никакого продолжения не будет.

– Что там делают эти козлы? – бормочет она сквозь зубы, глядя на полицейские машины на тротуаре напротив.

Внезапно дверь нашего дома распахивается, и трое полицейских выводят отца, закованного в наручники. Я съеживаюсь за своей колонной.

– Оставьте меня, – кричит он. – Это какая-то ошибка! Я жду сына с минуты на минуту! Он вернется из коллежа, а дома никого нет…

Я бросаюсь вперед, чтобы помешать им. Но рука Бренды впивается мне в плечо. Я оборачиваюсь. Она отрицательно качает головой.

17

Самый здоровенный полицейский обыскивает отца на заднем сиденье. Второй садится за руль и делает знак третьему, который возвращается в дом и закрывает за собой дверь. Машина резко срывается с места. Через щель в шторах я вижу полицейского, сидящего в гостиной на диване: он явно поджидает меня. Я зажмуриваюсь и утыкаюсь лбом в колонну.

– Это твой отец? – спрашивает Бренда Логан, и теперь ее голос звучит гораздо мягче.

Я не отвечаю, только судорожно хватаюсь за ремень сумки и сжимаю губы, стараясь дышать ровно, чтобы не расплакаться.

– Пойдем.

Она берет меня за руку, и я послушно иду за ней. Я вхожу в ее дом, поднимаюсь по ее лестнице. Я иду как робот. Она приглашает меня к себе. Со мной сейчас происходит настоящее чудо и одновременно – самая ужасная катастрофа.

– Меня зовут Бренда Логан, – говорит она, открывая дверь.

– Знаю.

Она оборачивается, вопросительно подняв бровь. Я объясняю, что видел ее имя на велосипеде и что меня зовут Томас Дримм, о чем свидетельствует надпись на моей сумке.

– Хочешь пить?

– Нет, спасибо.

Я вхожу в комнату, где царит невообразимый кавардак: шмотки, гантели, коробки с красками, незаконченные картины, горы давно не мытой посуды, татами для дзюдо, а в спальне с неубранной постелью – красная боксерская груша, которая видна из моего чердачного окна. На двери висит махровый кенгуру – это такой рюкзачок на молнии для ребенка. Вид у него еще более потрепанный, чем у моего медведя. Увидев этот «привет из детства», я чувствую душевную близость с Брендой. Но тут мне приходит в голову мысль, от которой я холодею: профессор Пиктон может вселиться и в ее игрушку.

– Что он натворил, твой отец?

– Ничего, какое-то недоразумение.

– Это всегда происходит по недоразумению, – уверенно говорит она, опуская на пол велосипедное колесо. – Сядь.

Я ищу, где присесть. Она убирает с пуфика холст, на котором изображен круг в окружении колец. Я не знал, что она еще и художница. Говорю, что смотрится очень красиво.

– Это рак печени. Я была врачом.

Да, знаю. Из своего окна я видел, как пришли типы в униформе и сняли табличку с фасада ее дома. В квартале судачат, что она теперь не имеет права лечить людей, потому что отказалась выдать Службе социальной безопасности своих нервно-депрессивных пациентов. Наверняка из-за этого она и недолюбливает полицию.

– Если твой отец ни в чем не виноват, может, это ты натворил какие-нибудь глупости?

Ее голос вдруг звучит так мягко и с такой надеждой, что к глазам у меня подступают слезы.

– Не знаю, мадам.

– Зови меня Брендой. Ты не знаешь, натворил ли глупости? Или не знаешь, из-за этого ли арестовали твоего отца?

Я отвожу взгляд. Ужасно тянет рассказать ей всё. О воздушном змее, о смерти старика и говорящем плюшевом медведе… Но я не хочу, чтобы у нее из-за меня были неприятности. Поэтому я объясняю, что мой отец – учитель литературы, и он пьет. Бренду это, похоже, не удивляет. Она кладет руку мне на голову. Не из жалости – из солидарности. Будто мы с ней заодно.

– Ты давно живешь напротив?

– Полтора года.

– Я тебя никогда раньше не видела.

Я с сожалением развожу руками, словно это мое упущение. Мне немного досадно, что она забыла о вечере, когда мы одновременно пришли выбрасывать пустые бутылки, позвякивавшие в пакете у каждого из нас. О взгляде, которым мы обменялись, об улыбке, которая говорила, что мы понимаем друг друга без слов… Ну да ладно. Просто я опять нафантазировал себе лишнего. Она добавляет:

– Имей в виду, я никогда никого не замечаю.

Бренда наклоняется, подбирает с пола лифчик и сует под подушку. Я делаю вид, что смотрю в другую сторону. Жаль, что я еще недостаточно взрослый для ухаживаний. А когда вырасту, будет уже поздно.

– Что ты собираешься делать, Томас?

Я встряхиваюсь. И говорю, что не знаю.

– У тебя есть мать?

Я отвечаю «да», и она радуется, будто это хорошая новость.

– Во сколько она приходит домой?

– По-разному.

– Хочешь подождать ее здесь? Чтобы не сидеть вдвоем с полицейским?

– Спасибо, Бренда.

Как приятно произносить ее имя! Чем позднее мать вернется, тем лучше. Вдыхая аромат духов Бренды Логан и глядя на ее лицо, я почти забываю обо всем остальном. Но из вежливости указываю на колесо, лежащее у входа.

– Вы, наверное, собирались уезжать?

– Я взяла велосипед, потому что опаздывала. Но теперь никакой срочности нет. Я бы всё равно провалила кастинг.

– Кастинг?

– Я работаю топ-моделью с тех пор, как меня исключили из Коллегии врачей. Во всяком случае, пробую. Я начала в том возрасте, в котором обычно девушки уже выходят на пенсию. В 28 лет из этой профессии вылетают, но я пока держусь.

Она наливает себе виски. Я думаю об отце – как он сейчас едет в полицейской машине. Надеюсь, они не будут держать его слишком долго. В последний раз его арестовали, когда он пьяный переходил дорогу по зебре. Владелица автомобиля, которая его сбила, подала иск за поврежденный корпус. Когда на следующее утро отец вернулся домой, то трясся, как отбойный молоток, оттого, что не пил всю ночь.

– Всё, что мне удалось до сих пор заполучить, – продолжает Бренда, бросая взгляд в окно, – это контракт на потные ноги. Ты наверняка видел меня по телевизору. Мою левую ногу.

– Ну конечно! – говорю я, чтобы доставить ей удовольствие.

– Так ты меня узнал?

– А то как же!

Она осушает стакан и улыбается краешком рта.

– Не ври: они вырезали всё, что выше колена. Я снимаю туфли, пшикаю дезодорантом, который уничтожает запахи, а не маскирует их, и Флек целует мне ногу.

– Флек?

– Мужик в костюме с галстуком, типа клерка, эдакая зануда. В жизни есть три типа мужчин: Флеки, Маки и Жеки.

Я киваю: мол, мне, как мужчине, это известно. Она уточняет:

– Флегматики, Маразматики и Женатики. Поэтому я одна.

Я отвожу глаза, чтобы скрыть радость. Не знаю почему, но от этой девушки исходит такая энергия, что рядом с ней ничего не страшно и всё кажется возможным.

– Сегодня, – продолжает она, – был кастинг по грязным волосам, которые за три секунды становятся роскошными благодаря сухому шампуню «Гидрекс». Как они, по-твоему?

Она срывает свою бейсболку, встряхивает слипшимися, тусклыми, безобразными прядями. Я говорю, что у нее очень вовремя сняли колесо с велосипеда. На секунду она столбенеет, глядя на меня в упор, а потом хлопает ладонью по моей руке.

– Нечасто мужчины говорят мне правду. Спасибо, Томас Дримм.

Я отвечаю «не за что», но и сам поражен собственной откровенностью. Матери, например, я никогда не говорю то, что думаю. В любом случае, искренность – она того стоит: первый раз в жизни девушка назвала меня мужчиной.

– А ведь я вымыла голову с одной стороны, – объясняет она, наклонившись совсем близко. – Справа – неделю назад своим шампунем, слева – «Гидрексом» сегодня утром, чтобы подготовиться к сравнительному тесту. Видишь разницу?

Я трогаю ее волосы, нюхаю их и говорю, что мне больше нравится естественный запах. Она резко выпрямляется и, мгновенно замкнувшись, отходит к окну. Может, я сказал что-то не то. С женщинами всё очень непросто, если не знаешь, как с ними обращаться.

Я брожу по комнате, размышляя, чем загладить свою невольную оплошность. И тут застываю на месте. У стены стоит незаконченная картина. Я узнаю ее, хотя вижу впервые. Невероятное ощущение дежавю. И это приводит меня в смятение намного больше, чем арест отца.

18

На картине изображен мертвый город, полностью захваченный деревьями, которые растут прямо сквозь проломленные крыши и стены. Мощные корни пробивают тротуар, прорастают через ржавые остовы автомобилей. Оторванные афиши свисают с фасадов разрушенных домов. Посреди автозаправочной станции раскинулся огромный дуб, разворотив своим стволом бензоколонки, а на его разросшихся ветках кольцами висят покрышки. Это почему-то действует угнетающе. Вдобавок мне чудится, будто я вижу всё изнутри. Будто я переродился в эти деревья и стены… Такое впечатление, что, глядя на картину, я смотрю на себя самого, только вижу всё хуже и хуже.

Вдруг картина словно оживает: что-то похожее на лиану выскакивает из отверстия сточной трубы, обвивает мою правую ногу и тащит меня к желобу, в котором бурлит поток прозрачной воды, с каждой минутой становящийся всё краснее и краснее…

Я отпрыгиваю, опрокидывая стул. Бренда оборачивается.

– Всё в порядке?

Я отвечаю, что да, и картина очень красивая. Сердце стучит как ненормальное – не реже ста ударов в минуту, – но я стараюсь не подавать вида. Я вспомнил, что уже переживал этот момент. Вчера вечером, в машине матери, одолеваемый мыслями о смерти старика. Может, всякий раз, когда я испытываю сильный шок, как сегодня из-за ареста отца, у меня возникают такие галлюцинации?

Но как я мог вчера оказаться в месте, изображенном на картине – пусть даже это было наваждение, – если увидел его только сейчас? Неужели из-за моей одержимости Брендой я наведываюсь к ней во сне?

– Когда вы написали эту картину?

– Только вчера начала.

Я чувствую, как у меня холодеет в затылке. Пересохшими губами я выговариваю:

– Во сколько?

Она в упор смотрит на меня, подняв брови, потом замечает:

– Если тебя спросят, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, не вздумай говорить, что художественным критиком.

Я выжидательно смотрю на нее. Она добавляет с улыбкой, думая, что обидела меня:

– Я полный ноль в живописи. Просто это успокаивает нервы.

Потом она выглядывает в окно и добавляет:

– Это случайно не твоя мать?

Страх комком подступает к горлу. И правда, перед домом как раз остановилась «Кольза‐800». Мать медленно выходит, и взгляд ее падает на полицейскую машину. Она захлопывает дверцу и беспокойно озирается. На улице ни души, только потрескивают фонари, которые то гаснут, то зажигаются вновь. Деревянной походкой, ссутулившись, мать идет к двери нашего дома, на ходу доставая ключи.

– Иди, – Бренда подталкивает меня к лестнице. – Будто только что вернулся из школы, ничего не знаешь и совершенно спокоен. Если что-то пойдет не так, вывеси носок в чердачном окне.

Смутившись, я спрашиваю невинным тоном: «В каком чердачном окне?» – но это звучит фальшиво.

– В том, что находится напротив моей спальни. И из которого ты подсматриваешь за мной по вечерам.

Я униженно бормочу: «Ах вот как». Она серьезно, почти торжественно смотрит на меня.

– Помнишь, я говорила о трех типах мужчин?

– Флегматики, Маразматики и Женатики, – рапортую я, чтобы доказать свою понятливость.

– Есть еще четвертая категория мужчин, Томас. И ты явно принадлежишь к ней, несмотря на свой юный возраст. Это Умники.

– Ясно, – говорю я, польщенный. – В каком смысле?

– В смысле, они чересчур умные. И поэтому считают меня дурочкой. Ну давай, иди, – смеется она, подталкивая меня к лестнице.

Я спускаюсь, не чуя ног; сердце сжимается, голова горит, во рту пересохло. Так вот какая она, любовь. Это похоже на начало гриппа, когда кажется, что хуже не бывает, зато можно забить на школу. Это желание прыгать до потолка и провалиться сквозь землю. Это ощущение жгучего стыда и в то же время – превосходства над всем миром.

Размахивая сумкой, я бегу через улицу, стараясь взять себя в руки после пережитых волнений. Прежде чем нажать на кнопку звонка, надо состроить обычную невозмутимую мину.

Мать открывает дверь с обеспокоенным и раздраженным видом и впивается в меня ледяным взглядом. Я жду пощечины и криков, но ее губы вдруг раздвигаются в ослепительной улыбке. Она обнимает меня, радостно восклицая:

– Привет, дорогой, я по тебе скучала! Всё в порядке? Не очень устал? Как прошел день?

Она звучно чмокает меня в обе щеки. Обычно я получаю ее поцелуй только вместе с подарком на рождественской елке для сотрудников казино. В коридоре появляется полицейский. Я с удивленным видом говорю ему: «Здравствуйте, мсье!», стараясь изобразить, что озадачен приходом незваного гостя и что привычно принимаю изъявления материнской любви (которыми меня удостоили благодаря его присутствию).

– Томас, сынок, это случайно не ты звонил сегодня ночью в Службу пропавших без вести?

У меня в голове вертятся разные образы. Я вижу улыбку Бренды и отца, сидящего в наручниках между двумя полицейскими. Не знаю, что он им сказал, но, если я отвечу «нет», а он тоже всё отрицал, они поймут, что кто-то из нас троих врет: или он, или моя мать, или я. Значит, надо сказать правду.

– Я звонил, а что?

Огромное облегчение читается в материнском взгляде.

– Зачем ты это сделал? – ласково произносит полицейский с широкой улыбкой.

– По телевизору сказали номер, куда надо звонить тем, кто видел профессора, как его…

– А ты его видел?

– Кажется, да.

– Когда?

– Перед тем как позвонил.

– Где?

Я сочиняю на ходу, будто говорю об очевидных вещах:

– Из окна.

– Ты видел его вчера ночью из этого окна?

– Ну да.

– И ты не стал будить нас, а сразу позвонил в полицию! – восторгается мать.

И она продолжает, беря в свидетели полицейского, который уже не улыбается:

– Какая удача, что у нашего сына чувство гражданского долга развито так же, как и деликатность…

– А что делать такому знаменитому ученому, как профессор Пиктон, в этом районе, где он никого не знает?

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног. Это провал. Чудовищный промах, которого я не предвидел. Полицейские, конечно, в курсе, что мой отец работал в Цензурном комитете и единственный читал книгу Лео Пиктона. Теперь они сделают вывод, что Пиктон появился на нашей улице отнюдь не случайно, а чтобы встретиться со своим читателем и сообщить ему какую-то секретную информацию.

– Понимаете, – говорю я, изображая сдержанное огорчение, с которым обычно показываю школьный табель родителям, – в это время как раз подъехала машина с родственниками этого пожилого господина. Они назвали его по имени, Альбер, и усадили в машину на заднее сиденье, и тогда я понял, что это другой старик, и положил трубку.

И добавляю, как образцовый Умник:

– Я извиняюсь, что побеспокоил вас по пустякам.

– Я прошу прощения, – поправляет голос профессора Пиктона.

Не веря своим ушам, я резко оборачиваюсь. На пороге стоит здоровенный тип сурового вида в темно-сером костюме со светло-серым галстуком. И в правой руке он держит моего плюшевого медведя.

19

– Здесь проживает Дримм Томас?

Повисает мертвое молчание. Мать и полицейский пристально смотрят на гостя.

– Но это же твой медведь, Томас! – восклицает мать, чтобы разрядить обстановку.

– Разумеется, – ворчит Флегматик, – на этикетке вышито его имя.

Я собираюсь с силами, чтобы убедительно вскрикнуть:

– О, спасибо, мсье, я его потерял! Где вы его нашли?

– Ах ты лицемер, – ухмыляется медведь.

Я в панике смотрю на остальных. К счастью, я по-прежнему единственный, кто его слышит.

– И какой неумелый врун! – продолжает он. – Чтобы врать, недостаточно иметь воображение, парень, нужна точность в деталях. Откуда именно ты увидел этих родственников, подобравших твоего так называемого Альбера, пока звонил из кабинета отца? Из какого окна?

Тут Флегматик, переложив медведя из одной руки в другую, достает удостоверение и машет перед нами:

– СНСО, Служба надзора за сортировкой отходов. Нам поступил сигнал о том, что этот плюшевый предмет в нарушение правил был брошен в желтый контейнер, который предназначен для пластмассы, годной к вторичной переработке. Это ты его туда бросил?

Я мямлю: «Неужели? Нет, это просто невероятно!» – торопливо прикидывая, можно сейчас соврать или нет. Если я буду отрицать, а камера наблюдения меня зафиксировала, то всему, что я сказал раньше, уже не поверят.

– Ты потерял меня в метро, какой-нибудь ребенок подобрал, а его родители выбросили в первый попавшийся контейнер, – раздраженной скороговоркой подсказывает голос Лео Пиктона. – Иначе они поймут, что ты приходил ко мне домой, допросят мою вдову, и так ты не вызволишь своего отца из тюрьмы.

– Малыш, это ты его выбросил?

– Не волнуйся из-за камеры наблюдения, – продолжает медведь, – она смотрит на окно моей лаборатории на третьем этаже, а не на мусорные баки перед домом.

Я покорно повторяю надзирателю за отходами версию, придуманную моей жертвой. И тут паника охватывает меня с удвоенной силой: я вдруг понимаю, что на этот раз медведь просто прочитал мои мысли!

– Никакой особой заслуги тут нет, – комментирует он. – Учитывая уровень твоей умственной активности, переутомление мне не грозит.

– Ладно, – заключает Флегматик, печатая мои показания на карманной клавиатуре. – Поскольку нарушитель Закона о сортировке отходов не найден, вы должны незамедлительно уплатить штраф, поскольку из-за халатности стали пассивными соучастниками преступления. Если хотите обжаловать это решение, я передам игрушку в Отдел разрешения разногласий, в котором с нее снимут отпечатки пальцев и начнут поиск…

– Нет-нет, всё нормально, – торопливо говорит мать, откидывая волосы назад.

Она подставляет голову ответственному по помойкам, который подносит к ее чипу мини-сканер, чтобы списать штраф.

– Триста лудоров [4] будут переведены через двадцать четыре часа, – объявляет он, проверяя операцию на своем экране.

Он возвращает мне медведя, советуя в следующий раз быть внимательнее, и уходит.

– Ну, теперь, – мать глядит на полицейского с видом оскорбленной невинности, – надеюсь, всё выяснилось и моего мужа отпустят домой?

– Вас проинформируют, сколько времени продлится задержание. А до тех пор получше следите за своим ребенком.

Полицейский смотрит на нас взглядом, который ему, наверное, кажется жутко проницательным:

– Вам не кажется, что мальчик уже не в том возрасте, чтобы таскать игрушку в коллеж? Вы уверены, что у него не начинается нервная депрессия?

– Нет, что вы, – поспешно отвечает мать, – он очень жизнерадостный, уравновешенный, просто переполнен энергией и энтузиазмом…

– Ладно, – прерывает он. – На этот раз я не буду писать рапорт, но впредь пусть будет осторожнее! Ясно?

Мать обещает, что я оправдаю его доверие, желает полицейскому хорошего вечера, машет ручкой, пока он садится в машину… Потом закрывает дверь и моментально отвешивает мне оглушительную оплеуху, от которой моя голова чуть не слетает с плеч.

– Совсем свихнулся?! Звонишь в полицию ни с того ни с сего, отправляешься в коллеж с игрушкой, теряешь ее по дороге, засаживаешь отца в тюрьму и подводишь мать под штраф в триста лудоров! Думаешь, у меня мало проблем с вчерашним везунчиком, который бросился под колеса, едва выйдя из моего кабинета? Если он умрет, я потеряю работу! И как мне тогда тебя обеспечивать?!

Я хочу ответить, что могу покончить с собой, чтобы избавить ее хотя бы от этой проблемы. Но сейчас не самый удачный момент для шуток.

– Сегодня останешься без ужина! Завтра утром пойдешь на прием к доктору Макрози, он отправит тебя сгонять жир в лагерь на другом конце страны! И я наконец-то буду избавлена от твоих фокусов! А ты, может, научишься уму-разуму!

Опустив голову, я иду к лестнице.

– Медведя конфискую! – она отнимает у меня профессора Пиктона.

Но потом, поморщившись, возвращает.

– Выстирай его сначала, он теперь переносчик инфекции! И я запрещаю тебе его выбрасывать! Даже в голубой контейнер. Это подарок твоей бедной бабушки, если ты вдруг забыл.

Голос матери срывается. Я поспешно поднимаюсь по ступенькам. Нет, я не забыл. Характер у бабули был еще хуже. Когда она умерла, ее чип поместили в трансформатор торгового центра в конце улицы, и отец утверждает, что «бабушку» по-прежнему «замыкает». Каждый раз, когда мы там бываем, происходит скачок напряжения, и электричество отключается.

– Ты не мог бы думать о чем-нибудь другом? – нервничает медведь. – Считаешь, сейчас самое подходящее время заниматься шопингом? А о том, чтобы послать тебя в лагерь для похудения, не может быть и речи! У нас есть дела поважнее. И держи меня прямо! Я плохо себя чувствую. Ну и зараза твоя мать! Не могла промолчать? Я как-то не задумывался о том, что пахну помойкой, а теперь меня тошнит! Обрызгай меня духами.

Я вхожу в свою комнату, бросаю его и падаю на кровать. Уткнувшись носом в подушку, я пытаюсь привести в порядок мысли. Может, я неправ. Хотел избавиться от профессора Пиктона, а он, если уж на то пошло, оказался моим единственным союзником.

– Именно! – торжествует он. – Подумай наконец, сколько энергии ты растрачиваешь впустую, стараясь прогнать своего ангела-хранителя! Я избавлю тебя от лагеря, Томас, но только баш на баш. Твоя свобода в обмен на сотрудничество. По рукам?

– А мой отец так и останется в тюрьме?

– Я не предсказываю будущее! Во всяком случае, пока. Как видишь, я сильно продвинулся со вчерашнего дня. Смерть – всё равно что новое рождение, только ускоренное. Ты делаешь первые шаги, осматриваешься, учишься коммуницировать и, сталкиваясь с проблемами, совершенствуешь свои умственные способности. Мне не с кем сравнить, но, по-моему, я неплохо справляюсь для призрака, который еще вчера был человеком.

– Вы поможете освободить отца?

Медведь молчит. В его безжизненных глазах из пластмассы отражается свет лампы-ночника. Я упрямо повторяю:

– Вы поможете освободить отца?

Он складывает лапы на груди и отвечает с нарочитой медлительностью, от которой попахивает лицемерием:

– Я знаю, кто может помочь. Но ты сам должен связаться с ними.

– С кем?

– Это группа высокопоставленных ученых, с которыми я должен был встретиться послезавтра на конгрессе в Зюйдвиле. Если ты передашь им данные об Аннигиляционном экране, которые я тебе сообщу, и убедишь их создать протонную пушку для его уничтожения, то я расскажу тебе, как заставить их помочь твоему отцу. А теперь давай-ка, спрысни меня духами!

Я беру медведя и иду в ванную, где выпускаю на него струю из дезодоранта.

– Хватит! – ревет он.

Давясь кашлем, он кричит о молекулах консерванта парабена, которые действуют на него как ракетная бомбардировка. Лучше уж вонять помойкой.

– Но пока мы тут, сделай мне руки.

– Это как?

– Вырежи пальцы в этих бесполезных лапах. Тогда я буду хотя бы частично самостоятелен, и не придется надоедать тебе каждый раз, когда я захочу что-нибудь сделать.

Чувствуя, как ко мне возвращается оптимизм, я беру маникюрные ножницы и начинаю кромсать плюшевые культи.

– Вам не больно?

– Мертвецы, мой мальчик, испытывают только моральные страдания. А то, что ты сейчас делаешь, чертовски облегчит мне жизнь.

Я вспоминаю Бренду Логан. Интересно, как бы она отреагировала, если бы, убив Пиктона, обнаружила, что он вселился в ее любимого плюшевого кенгуру? Учитывая ярость, с какой она колотит по боксерской груше, Бренда бы точно воспользовалась своим домашним призраком, чтобы свести счеты с Флегматиками, Маразматиками, Женатиками и Умниками. До сих пор я не имел ничего, кроме неприятностей, от моего вынужденного сосуществования с Пиктоном, но теперь всё изменится. Я не допущу, чтобы мой отец гнил из-за меня в тюрьме. Вот только чтобы выполнить требование медведя, нужна помощь кого-то из взрослых. Нужна союзница.

– Остановись! Это уже шестой!

– Ой, простите! – я поспешно отдергиваю ножницы, чуть не вырезав ему лишний палец.

– Брось думать об этой девице, она отвлекает от дела.

– Какая еще девица? – бурчу я враждебно, чтобы скрыть смущение.

– Блондинка напротив.

– Но один я ничего не смогу сделать! Если я полный ноль в антиматерии, как, по-вашему, я буду объяснять это другим? А Бренда – врач и разбирается в науке! Если она поговорит с учеными, ее воспримут всерьез. Вы скажете мне, я – ей, а она повторит вашим коллегам. Ей-то они поверят. Вдобавок она красивая.

Минуту он молчит, внимательно разглядывая свои новые пальцы и пробуя сгибать их.

– Обсудим это завтра, – решает он, почесывая нос.

Я раздумываю, не рассказать ли ему о картине Бренды, о Городе Победивших Деревьев, который она рисовала именно тогда, когда я находился там во сне. Почему-то мне кажется, что не нужно рассказывать абсолютно всё и лучше умолчать об этом сверхъестественном совпадении. Тогда я торопливо перескакиваю мыслями на другое, чтобы оградить от профессора свою личную жизнь.

Он продолжает, поглощенный своим открытием:

– Просто удивительно, как после смерти восстанавливается двигательный автоматизм. Едва у тебя появляется палец, сразу возникает рефлекторное желание поковырять в носу. Даже если в нем нет ноздрей. С философской точки зрения это очень интересно – впрочем, при твоем уровне знаний не стоит забивать голову философией.

Я возражаю, что с философской точки зрения хоть сейчас найду дрель и просверлю дырки, чтобы он мог ковырять в носу. Медведь разражается смехом. Впервые. Похоже, его это поражает больше, чем меня, и он резко умолкает.

– А сейчас, Томас, хорошо бы лечь спать. Завтра у тебя тяжелый день.

Он перелезает через раковину и направляется в мою комнату, покачиваясь и растопырив руки для равновесия, и я сразу вспоминаю моего воздушного змея. Внезапно он оборачивается.

– Пока я живу у тебя, не одолжишь мне свои башмаки?

– Не хочу вас обидеть, но у меня тридцать девятый размер.

– Дурачок, детские башмачки. Судя по твоим мыслям, они сохранились.

Я пытаюсь отогнать от себя образ коробки с соской-пустышкой, прядью моих волос и первыми башмачками, которую мать прячет у себя в комнате. В этой коробке похоронено мое младенчество. Время, когда она мной гордилась, – до тех пор, пока я не заговорил и не растолстел. Мне жутко не нравится, что профессор роется в моей голове, как в бельевом шкафу. Это ужасно, когда твой мозг совершенно прозрачен. Надо научиться скрывать свои мысли или думать о чем-то другом. Поставим-ка опыт…

– Нет, спасибо, Томас, сейчас тебе лучше лечь спать.

Получилось! Я представил себе, как медведь диктует мне физические формулы, а я записываю их в тетрадь. Если я могу обманывать его в мыслях, я спасен.

– Тебе еще придется тренироваться, парень, – ухмыляется он. – Не забывай, что я прогрессирую гораздо быстрее, чем ты при общении со мной. Ты достанешь мне свои детские ботинки завтра утром. И сделаешь мне маленькую липосакцию.

– Маленькую… что?

– Вынешь у меня из живота немного набивки: неприятно видеть брюхо, когда смотришь на ноги.

– Может, вам еще и пипиську пришить?

Он озадаченно смотрит на меня.

– Там видно будет, – уклончиво бурчит он.

И отворачивается. Не знаю, стыдливость это или ностальгия?

Раздается взрыв – один, другой. Я выглядываю на улицу, чтобы увидеть салют. Это на стадионе начался праздник в честь старта чемпионата по менболу. Бренда Логан тоже стоит у окна. На ней боевой раскрас и красное платье, как будто она собралась на танцы. Улыбаясь мне, она рисует в воздухе знак вопроса: мол, как прошло возвращение домой? Я неопределенно развожу руками. Она поднимает сжатый кулак, и от этого дружеского жеста радость вспыхивает во мне ярче фейерверка.

– Быстро в кровать! – командует медведь. – И за работу. В твоем теле есть белок, который называется убиквитин. Он способен растворять жир, если ты зримо представишь себе, что жир – твой враг. В организме всё связано: ты способен послать любую информацию через нейромедиаторы и даже перепрограммировать функции, активируя цепочки аминокислот.

– И как это сделать?

– Если не хочешь попасть в лагерь лечебного голодания, повторяй за мной со всей убежденностью, на какую только способен: «Убиквитин, я посылаю тебе сигнал тревоги, чтобы ты срочно начал уничтожать патогенные клетки, скрытые в моих жировых запасах». Повторяй и представляй себе эту картину.

Он три раза произносит свою волшебную формулу. Без всякой надежды я послушно повторяю ее, и мой голос звучит вполне убедительно.

– Ну вот, – радуется медведь. – Теперь ты будешь спать, а твое тело начнет действовать. Я знаю, сейчас ты думаешь, что все эти заклинания – чепуха. Неважно: сигнал передан твоим белкáм с помощью вибрации голоса и визуализации. Даже если ты сам в это не веришь, процесс запущен. Ну, хороших снов.

На часах всего четверть восьмого, но я не спорю. Всё равно меня лишили ужина, и если я сейчас лягу спать, то хотя бы сокращу себе наказание. Я выключаю лампу и закрываю глаза, стараясь ни о чем не думать, чтобы Бренда осталась моей тайной.

20

Министерство энергоресурсов, 19:20

В своих апартаментах, посреди груды спортивных трофеев – кубков и серебряных рулеток, – Борис Вигор готовится к вечернему матчу. Свернувшись на ковре в шар, он представляет себе, как перескакивает из ячейки в ячейку, пока не попадет на выигрышный номер.

– Разрешите отвлечь вас на минуту, господин министр?

Борис молниеносно распрямляется и вскакивает на ноги. Перед ним стоит Лили Ноктис в облегающем вечернем платье из парацетамила – текстильной разновидности аспирина. Когда ее тело покрывают поцелуями, ткань постепенно растворяется, как шипучая таблетка. Она так любит эти платья с фокусом, что надевает их, даже если не идет на свидание. Единственное неудобство – они боятся дождя.

– Как вы вошли? – удивляется министр.

– Охранники не препятствуют мне, Борис. Я помешала?

– Совсем нет.

– Тем лучше.

Министр краснеет. С тех пор как погибла его дочь, он не прикасался к женщинам. Малышке Айрис было девять с половиной, когда она разбилась насмерть, упав с дерева. Борис велел вырубить весь лес вокруг дома, а ведь он так любил деревья! Без них он страдает гораздо больше, чем без женщин.

– Как поживает ваша супруга? – спрашивает Лили, опускаясь на пухлый, как кучевое облако, диван.

– Без перемен, – отвечает Борис.

Он избегает этой темы. После трагедии госпожа Вигор погрузилась в медикаментозный сон, чтобы сократить ожидание смерти и поскорее воссоединиться с дочерью.

– Я поставила сто тысяч лудоров на вашу победу в вечернем матче, – объявляет красавица, раскинув руки по спинке дивана.

– Очень мило с вашей стороны, – отзывается министр, сложившись на ковре в хитрый узел.

– Не хочу вас отвлекать, Борис, но я должна сказать вам кое-что очень важное. Сядьте.

Борис садится на стул из матового стекла на расстоянии трех с половиной метров от бизнес-леди.

– Нужна ваша помощь. У меня новые сведения о профессоре Пиктоне.

Министр встает с явным облегчением.

– Браво! Служба безопасности обнаружила тело?

– Всё не так просто.

– Но он жив или мертв?

– В том-то и проблема. Мы знаем, как расстроить заговор, который он готовит, но для этого нужны вы.

– Я? Неужели?

– Поезжайте на матч, я подожду вас здесь и всё объясню.

– Разве мы не выдвинем обвинение маленькому Томасу Дримму? – с тревогой спрашивает министр.

– Это будет зависеть от вас.

– От меня?

– Оказывается, мальчик – пока не установлено, каким образом, – обладает знаниями и секретами Лео Пиктона. Вы могли убедиться в этом на уроке физики, где он излагал формулы из неопубликованных работ профессора. Эти секреты не должны достичь посторонних ушей.

– Что же делать?

Я с волнением жду продолжения, словно это касается меня. Но что общего у какого-то Томаса Дримма, обладателя знаний и секретов, со мной – невидимым наблюдателем, который парит над этими людьми, слушая их слова и мысли?

– Что будем делать? – повторяет министр с возрастающей тревогой.

Лили слюнявит палец и трогает край облегающего рукава. Два сантиметра ткани с шипением исчезают, открывая серебряные часы. Она касается длинного прямоугольного циферблата, который распадается на две части, освобождая клавиатуру с миниатюрными кнопками. Лили Ноктис осторожно вынимает одну из шпилек, поддерживающих ее длинные черные волосы, уложенные в пучок, и нажимает на клавиши. На гигантском экране, занимающем всю стену, исчезает стадион и появляется зеркало в ванной комнате, перед которым чистит зубы тощая маленькая женщина.

– Это что за канал? – удивляется Борис.

– Канал мадемуазель Бротт – учительницы физики Томаса. Вы ее не узнаете?

– Ах да, – Борис притворяется, будто вспомнил. На самом деле его память удерживает лишь то, что связано с Айрис. – Чем она занимается?

– Полощет рот. Я настроилась на ее чип и включила «Глаз», как сегодня утром. Знаете, что произойдет, если я запущу электромагнитную волну в обратном направлении?

– Нет. Способы применения моего изобретения…

– Изобретения Лео Пиктона, – поправляет она мягко. – Вы только национализировали его, а мы запустили в производство – мой сводный брат и я. Ну и конечно, немного усовершенствовали. Я посылаю волну в обратном направлении, и вот результат.

Шпилька нажимает на клавиатуре десяток клавиш, что сопровождается мелодичным звуковым сигналом. Мадемуазель Бротт сплевывает пасту и проверяет в зеркале чистоту зубов. Вдруг ее глаза вылезают из орбит, она застывает. Из ноздрей и глаз текут струйки крови. Учительница падает, и пустое зеркало исчезает с экрана.

– Это можно сделать через чип? – беспокоится Борис Вигор. – Можно убить женщину на расстоянии?

– В том числе и женщину, – спокойно отвечает Лили Ноктис. – Я могла бы заставить ее чихнуть, расхохотаться или залезть на шторы. Но сейчас важнее было устранить мадемуазель. Она единственная слышала, что объяснял Пиктон устами Томаса Дримма. И хотя поняла далеко не всё, собиралась вызвать его родителей.

– Это можно сделать через чип! – повторяет Борис Вигор в смятении, обхватив голову руками, словно хочет оторвать ее. – Но почему я не знал? Как-никак, я министр энергоресурсов!

– Вот именно: у каждого своя работа. Эти способы касаются только Министерства госбезопасности. И используются разумно и экономно, для общего блага и в высших интересах нации. Но Лео Пиктон, конечно, знает об этих возможностях. То, как он намеревается их применить с помощью Томаса Дримма, несет прямую угрозу правительству и народу в целом.

– Но Дримм – ребенок!

– У него лишний вес, плохие оценки, отец-алкоголик и мать-психолог, которая его изводит. Вот он и решил отомстить всему миру.

– И всё-таки он ребенок! – настаивает министр.

– Это значит, что он станет взрослым, если мы оставим его в живых.

– Подождите, – волнуется Борис, – вы меня совсем запутали, а ведь у меня скоро матч!

Лили Ноктис нажимает на клавишу и возвращает на экран стадион, до отказа заполненный нетерпеливыми болельщиками.

– Ладно, идите, – улыбается она. – Я должна была подготовить вас к встрече с ним. У нас есть веские основания полагать, что сегодня после матча Томас Дримм выйдет на контакт с вами и начнет шантажировать. Выслушайте его внимательно и примите правила игры. Министр госбезопасности согласен со мной: или мы ликвидируем мальчишку, или будем с вашей помощью манипулировать им, чтобы взять под контроль профессора Пиктона.

– Я вас уже не слушаю: я медитирую.

Опустив веки, Борис сгибает ноги, вытягивает руки и принимается вращать торсом. Услышанное сильно расстроило его, но министр старается думать о чем-то еще более грустном – о своей дочери, – чтобы предстоящее испытание не слишком будоражило нервы.

Что касается меня, если я и есть Томас Дримм, то я должен чувствовать надвигающуюся опасность, но мне как будто закрыт доступ к моим собственным чувствам.

Борис Вигор встает и дважды хлопает в ладоши. Входит начальник канцелярии и докладывает, что машина подана.

– Я выиграю! – объявляет министр Лили Ноктис.

– В таком случае, – отвечает она ласково, – вы застанете меня здесь после матча, и мы отпразднуем победу. Я уже начала смотреть.

Она вытягивает ноги на диване, повернувшись к экрану, на котором тысячи зрителей в тесноте и давке скандируют имя Бориса Вигора.

– Я иду к вам! – отзывается их кумир.

И он выходит, стараясь не смотреть на длинные загорелые ноги Лили Ноктис, покоящиеся на подлокотнике белого дивана.

Едва за ним закрывается дверь, кончик шпильки начинает летать по клавиатуре в часах Лили. Вместо стадиона для менбола на стенном экране возникает черно-серая туча, по которой пробегают помехи.

– Вы здесь, мои дорогие?

Она увеличивает громкость. Через несколько секунд сквозь бульканье помех пробивается высокий звук. По экрану бегут полосы, на черном фоне возникают и множатся белые точки, и вот сквозь экранную рябь постепенно проступают силуэты. Появляется маленькая рука. Потом еще одна. Вырисовывается лицо, но тут же тонет в бесформенной массе, которая образует всё новые контуры: лица, лица, лица… Целая гроздь изменчивых маленьких лиц, которые стараются стать узнаваемыми. Пристальный взгляд Лили Ноктис мрачнеет, становится жестким в свете отблесков экрана.

– Меня зовут Айрис Вигор, мне девять с половиной, – произносит она медленно, сдавленным голосом.

Гроздь лиц растекается в стонущую полужидкую массу, на поверхности которой постепенно проступает лицо маленькой девочки с двумя косичками.

– Это я, это я! Айрис Вигор – это я!

Прерывающийся, синтезированный голос с металлическим тембром старается имитировать веселые детские интонации.

– Пап, смотри, как я высоко забралась…

– Ладно, ладно, – прерывает встревоженная Лили. – Не утруждайся: твой отец тебя никогда не услышит. Никто из живых не может тебя слышать, только я.

– Помогите, мадам, я совсем одна!

– Ты меня не интересуешь. Слушай внимательно. Я посылаю тебе частоту, на которую ты настроишься и тогда услышишь человека, с которым сможешь поговорить. Расскажи ему о себе, облегчи душу, опиши свои страдания. Ему это пойдет на пользу, и тебе станет гораздо легче. Сосредоточься: посылаю частоту.

Рябь на экране вдруг становится неподвижной, будто замороженной. Тишина сопровождается падением напряжения в сети, из-за которого в комнате на мгновение тускнеет свет.

– Спасибо, мадам! – сильно и ясно звучит с застывшего экрана голос умершей девочки.

– Мадемуазель, – поправляет Лили Ноктис, томно потягиваясь.

– А мы, а мы? – молит нестройный хор детских голосов.

– А вы заткнитесь! – отрезает Лили и выключает экран.

После нескольких секунд молчания она поднимает голову к потолку и спрашивает:

– Ты по-прежнему в порядке, Томас? Да, вот что тебя ждет, когда ты умрешь. Малоприятный загробный мир для тех, кому еще не исполнилось тринадцать, правда?.. Из моих слов ты делаешь вывод, что тебе осталось жить меньше трех месяцев, и, возможно, ты прав. Удивляюсь, что такой шок не вырвал тебя из сна. Ты смелый, Томас Дримм. Или тебе всё это нравится. Ты такой хороший мальчик, а тебя тянут за собой силы Зла, и ты спрашиваешь почему? Скоро поймешь. Не терпится, чтобы ты пришел ко мне собственной персоной померяться силами, молодой человек…

Со вздохом удовлетворения она потягивается, раскинув руки на всю ширину дивана. Затем снова берется за шпильку и открывает клавиатуру в часах.

– До скорой встречи, Томас Дримм.

И она трижды нажимает на клавишу с цифрой «6».

21

– Томас, проснись!

Я приоткрываю один глаз. Медведь трясет меня за плечо. Что это было – сон или уже явь? С каждым разом наваждение набирает силу и становится всё более похожим на реальность.

– Умоляю, просыпайся!

Я приподнимаю голову. В комнате еще темно.

– Который час?

– Без двадцати восемь. Вставай!

– Что-то случилось? Я спал всего двадцать минут!

– Не оставляй меня одного, прошу тебя, мне страшно!

Я вздыхаю. В голове туман, обрывки кошмаров.

– Ну что еще?

– Прижми меня к себе, пожалуйста…

Я растерянно прижимаю его к груди. С чего он вдруг решил поменяться ролями? Это плюшевый медведь должен утешать хозяина, а не наоборот!

– Что случилось, Лео?

Я впервые обращаюсь к нему по имени, и, как ни странно, это трогает меня самого. Может, потому что я никогда никого не утешал. Вообще-то я и не был никому нужен. Ну разве только отцу, но тот слишком умен, чтобы я мог его утешить.

– Дети, Томас!

– Какие дети?

Слова, которые произносит его старческий голос, тонут в моей пижаме:

– Толпы детей… Будто гигантская волна обрушилась на меня, пока ты спал… Настроившись на мою частоту, они внедрились в меня, пьют мою энергию и зовут на помощь… Все они младше тринадцати лет, и, когда умерли, у них еще не было чипов. Это неприкаянные души, детские заблудшие души, которые предоставлены сами себе и не могут покинуть Землю. Их предки из загробного мира не могут им помочь из-за Аннигиляционного экрана… А живые родственники не могут почувствовать их присутствие, потому что чипы содержат пиктоний, отталкивающий фотоны – частицы, позволяющие мертвым выразить себя. Помнишь, я объяснял?

– Нет.

– Ну сделай усилие! – раздражается он, упираясь лапами мне в ребра. – Как я установил с тобой связь? Подстроив свою частоту под электромагнитные импульсы твоего мозга. Понимаешь? Чтобы мы были на одной волне. Это обычный электромагнитный эффект – притяжение противоположностей! Большее притягивает меньшее, твое чувство вины вызывает мое сочувствие, твое невежество нуждается в моих знаниях, твоя уязвимость порождает желание тебя защитить… И этот механизм действует между нами, как он действовал раньше тысячелетиями, потому что у тебя нет чипа, а мой чип не попал в преобразователь энергии.

– Подождите… Вы хотите сказать, что если я сегодня умру, то не смогу разговаривать с отцом из-за его чипа?

– Вот именно.

– Но моя бабушка, которая в прошлом году разбилась на мотоцикле… Ее чип дает электричество в отделе замороженных продуктов… Она могла бы помочь моей душе…

– Более или менее. Чип, прошедший через преобразователь энергии, не дает душе проявлять себя личностно. Она уже не способна породить мысль, только энергию. Тем не менее твоя душа может остаться заблокированной в отделе замороженных продуктов, потому что ее будут притягивать электромагнитные колебания бабушкиного чипа. Семья остается семьей, даже в таких условиях.

– Ужасно!

– Это ад, Томас. Детский ад. То, что церковь раньше называла лимбом… [5] Все эти маленькие беспомощные призраки бессмысленно застряли около холодильников, радиаторов, телевизоров и люстр, в которых установлены чипы их умерших родственников, не способные вступить в контакт. Слабая детская энергия создает помехи в работе электрических аппаратов – это всё, на что она способна. Дети так хотели бы освободить своих родных – пленников механизмов… Но это невозможно. Вызывать аварии – вот единственный способ, которым мертвые дети могут дать знать о себе…

– И это всё из-за вас? Из-за Аннигиляционного экрана, который мешает им перейти в загробный мир?

– Вот именно, поэтому ты должен помочь его уничтожить.

Я смотрю на медведя, и вдруг у меня возникает сомнение:

– А может, вы сами придумали эту сказку про детей, чтобы заставить меня вам помогать?

– Нет, клянусь тебе! Ты же чувствуешь, как я волнуюсь! Видишь, какой неожиданностью это оказалось для меня самого!

– А почему я не слышу этих умерших детей?

– Поскольку ты жив, с тобой может наладить связь только тот, кто для тебя важен. Кто-то, кого ты знал, кого ты любишь или ненавидишь… Или в смерти которого виноват, как в моем случае. Со мной всё иначе: как только дети обнаружили мое присутствие на их частоте, они набросились на меня, как стая акул. Я первый взрослый призрак, который их чувствует! И все они умоляют о помощи, просят передать весточку или отомстить… Это невозможно выдержать, Томас!

– Слушайте, у всех свои проблемы. Тут бы с живыми разобраться, а уж с мертвыми выпутывайтесь сами. Мне вставать в семь утра, я должен поспать.

– О нет, только не спи! Пока у нас с тобой происходит обмен мыслями, это отпугивает детей, но как только ты его прерываешь, они возвращаются! Это просто ужасно! Ты не представляешь, как они меня мучают! Нападают, раздирают сознание на части! Спаси меня!

Я резко сажусь в кровати и с таким раздражением отталкиваю Пиктона, что он падает навзничь.

– С меня хватит! Вы взрослый призрак, я не собираюсь быть вашей нянькой круглые сутки из-за того, что вы боитесь детей!

– Пойдем на матч.

– Какой матч?

– Мне нужно передать сообщение, которое касается нас с тобой и благодаря которому, может быть, удастся освободить твоего отца.

– Правда?

Я вскакиваю. С дрожью в голосе Пиктон объясняет мне, что в мешанине детских душ, набросившихся на него, лишь одной удалось выразиться понятно и связно: это Айрис Вигор, дочь министра энергоресурсов. Ее послание было странным, но точным: она хочет, чтобы ее отец в знак прощения посадил желудь и вырастил дуб. И ей, по-видимому, нужно передать это срочно.

В полном недоумении я медленно расстегиваю пуговицы пижамы.

– Вы хотите сказать Борису Вигору, чтобы он остановил матч и пошел сажать желудь?

Едва он заговорил о дубе, я будто снова оказался в Городе Победивших Деревьев. Но тут же отогнал от себя это видение, чтобы сосредоточиться. Лео продолжает:

– Придется импровизировать. Малышка сказала, что будет говорить со мной в его присутствии. Я буду тебе переводить, а ты будешь повторять ему. Вигор так и не оправился после смерти дочери. Если он поверит, что у тебя есть с ней телепатическая связь, он исполнит любую просьбу. Освободить твоего отца для него – сущий пустяк.

Я чувствую прилив энтузиазма, который тут же гаснет.

– Но ведь Вигор – враг! Он украл ваше изобретение.

– Это хорошо: ему будет передо мной совестно.

– Значит, он будет слышать вас, как я?

– Посмотрим. В любом случае у тебя будет выигрышная позиция. Одевайся, быстро!

– Но как мы выйдем? Мать заперла дверь и включила сигнализацию, а я не знаю кода.

– Перелезем через стену.

Он показывает на чердачное окно. Я открываю рот, чтобы возразить, но так и застываю с отвисшей челюстью. Не веря своим глазам, я смотрю на живот между расстегнутыми пуговицами пижамы. Это оптический обман, или я вправду похудел? Двадцать минут сна после разговора о белкáх – неужели этого достаточно, чтобы похудеть?

– Особенно если ты не поужинал, – отвечает медведь. – Будучи наказанным, ты избежал порции дрянных химических подсластителей, которыми пичкает тебя мать. Именно они побуждают твой организм откладывать в качестве антител свой собственный жир.

– Как это?

– Чтобы функционировать, мозгу нужен сахар. Если ты ешь только заменители, он не воспринимает их как сахар и тогда производит его сам, чтобы восполнить недостаток. Чем дольше ты сидишь на диете, тем сильнее толстеешь. Чем больше нагружаешь работой мозг, тем больше прибавляешь в весе. Вот почему правительство не доверяет толстым. Идем, мы вернемся до полуночи, и я покажу тебе еще более действенный прием: как худеть во сне на четыреста граммов в час.

22

И вот мы с медведем, который крепко вцепился мне в спину своими новыми пальцами, спускаемся по водосточной трубе. Она подозрительно потрескивает, крепежные кольца скрипят и ходят ходуном. Хотя я немного похудел, но всё еще слишком тяжел для таких акробатических трюков. Не представляю, как я заберусь обратно. Надо будет взять лестницу у соседей.

Я иду к метро. Меня обгоняют последние опаздывающие болельщики, которые размахивают флажками своей команды. Подавляющее большинство поддерживает команду Бориса Вигора «Нордвиль Стар», и я обхожу труп человека, которого заставили съесть флажок «Зюйдвиль-Клуба», с которым он рискнул выйти на улицу. В дни матчей такое происходит постоянно. Как говорит отец, это позволяет выпускать пар, поэтому правительство смотрит на подобные вещи сквозь пальцы. Убийства болельщиков не так опасны для общества, как нервная депрессия.

Грузовичок небесно-голубого цвета уже здесь. Я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на служащего в комбинезоне бирюзового цвета, который подносит к голове покойного аппарат для экстракции – нечто среднее между шприцем и дрелью. Дз-з-з-щелк-бум! Чип падает в стеклянную капсулу. Теперь его отправят на завод повторной переработки, а потом в РЭЦ – Распределительный энергетический центр. Так нам объясняют на уроках гражданского долга.

Я спрашиваю медведя, отцепляя его от спины и пряча за пазуху:

– Вы видели его душу?

– Там нечего было видеть, – отвечает он хмуро и уклончиво. – Прибавь-ка шагу.

Сзади дважды сигналит клаксон, я оборачиваюсь. Спортивный автомобиль-купе «Арахис» останавливается у тротуара.

– Ты идешь на матч?

У меня перехватывает дыхание, как от удара под дых. Как от двух ударов. Бренда Логан улыбается мне, выставив локоть в окно. Она сидит рядом с Маразматиком, который держит ее за коленку – так, будто это рычаг коробки передач. Я отвечаю довольно сдержанно: да, на матч.

– Тебя подвезти?

– Соглашайся! – командует Пиктон из куртки. – Если мы приедем вовремя, попытаемся поговорить с Вигором перед матчем.

Бренда уже вышла и наклоняет вперед свое сиденье, чтобы я мог пролезть назад.

– Спасибо, Бренда. Добрый вечер, мсье.

Маразматик бросает на меня неприязненный взгляд.

– Это мой сосед из дома напротив, – объясняет она ему, снова усаживаясь. – Томас, познакомься с Харольдом, директором по кастингу потных ног.

– Очень рад, – говорю я, отвечая Бренде таким же неприязненным взглядом.

– Только директора зовут Арнольдом, – парирует Маразматик.

Я говорю ему, что всё равно очень рад и что он очень любезен. Он немного нервно трогается с места и снова завладевает коленкой пассажирки. Бренда едва сдерживается, чтобы не отдернуть ногу. Мне приятно видеть, что она совсем не влюблена в этого белобрысого кретина с квадратным торсом. Это всё ради работы и машины.

– Не знала, что ты любишь менбол, – говорит мне Бренда.

– Я тоже. То есть и я не знал, что ты любишь.

– У меня два билета в первый класс, – уточняет Арнольд агрессивным тоном.

Он словно хочет пометить свою территорию. Я торжествую. Это очень лестно – вызвать ревность у потасканного тридцатилетнего мужика.

– Так это и есть твоя Бренда, – констатирует медведь, высунув нос из куртки. – Немного вульгарна, не находишь?

Я рывком застегиваю молнию.

– Ай! – вскрикивает он.

Должно быть, я прищемил ему усы. Ну и ладно. Никто не имеет права оскорблять Бренду.

– После матча, – объявляет ей Маразматик, – я заказал столик на двоих у Нарди, несовершеннолетних туда не пускают, и твоему соседу придется добираться домой самому.

– Я поняла, – отвечает Бренда.

– У него хотя бы есть входной билет?

– Скажи ему, что ты выиграл в школьном конкурсе место на трибуне Академии наук, – подсказывает медведь.

Я помалкиваю, чтобы не возбуждать ревность Арнольда.

– Так или иначе, от него надо избавиться, – продолжает Лео Пиктон.

Вот с этим я, пожалуй, согласен. Но не вижу способа.

Около стадиона огромная пробка. Гудение клаксонов заглушает рев болельщиков.

– Урони меня незаметно на пол, – советует Пиктон.

Я оттопыриваю низ куртки. Он спускается вниз по моей ноге и ползет вперед между сидениями.

– Мы пропустим начало, – брюзжит Арнольд. – Могла бы собираться побыстрее, – упрекает он Бренду.

– Я могу вернуться домой, – отвечает та сухо.

– Я не это имел в виду…

– Вот и помалкивай.

Внезапно мотор глохнет. Я толком не разглядел, но, по-моему, Пиктон отключил какую-то штуку под рулем.

– В чем дело? – интересуется Бренда.

– Понятия не имею, – говорит Арнольд, безуспешно пытаясь завести мотор. – Она только что прошла техосмотр.

– Хочешь, я посмотрю двигатель?

– Нет, нет, машина на гарантии! Только центры обслуживания «Арахиса» имеют право ее чинить, иначе я потеряю гарантию. Эй! А это что такое?

– Плюшевый медведь, – отвечает Бренда, глядя на ученого, который замер, лежа на брюхе между их сидениями. – Он тоже на гарантии?

– Это мой медведь, – я поспешно наклоняюсь, чтобы его поднять. – Он выпал у меня из куртки.

– Надеюсь, он будет хорошо себя вести во время матча? – иронизирует Арнольд, но сразу теряет чувство юмора и начинает осыпать бранью машины, которые скопились позади нас и яростно ему сигналят.

– Звони в сервис «Арахиса», – решает Бренда. – Они отгонят твою тачку к тротуару, ты их подождешь, а мне отдай бронь, чтобы я выкупила билеты. Твой я оставлю на входе. Пошли, Томас.

– Да, но… – протестует Маразматик.

Мы с Брендой вылезаем из автомобиля, согнувшись в три погибели, а он рулит к канаве, одновременно диктуя по телефону номер своей страховки. Мы с облегчением оставляем его и идем к стадиону бодрым шагом, обгоняя окутанные гарью машины, которые еле-еле ползут.

– Очень кстати эта авария, – говорит Бренда. – Я больше не могла выносить этого типа.

– Настоящий Маразматик, – отвечаю я, чтобы ее поддержать.

– Вижу, ты усвоил урок. Я не должна была соглашаться ехать с ним. Но когда тебе надоедает всё время говорить «нет», то в один прекрасный день ты ради душевного спокойствия говоришь «да». Вот тут-то и начинаются проблемы. Есть новости об отце?

– Нет.

– Этот медведь – его подарок?

– Нет.

– А твоя мать позволяет тебе разгуливать одному?

Ответ вертится у меня на языке. Может, воспользоваться случаем и рассказать ей о профессоре?

– Нет, Томас, я запрещаю! Неизвестно, можно ли доверять этой девице.

Да куда он лезет, этот косолапый? Пусть немедленно прекратит читать мои мысли, когда я с женщиной! Бренда вдруг останавливается и берет меня за запястье.

– Скажи-ка, Томас Дримм, теперь, когда мы избавились от Маразматика, мы ведь не обязаны идти на этот матч? Давай пропустим по стаканчику, – добавляет она, указывая на тихий бар, который уже покинули болельщики.

Внутри у меня всё сжимается. Я достаю из куртки профессора.

– Томас, вспомни наш уговор! На карту поставлена судьба твоего отца! Брось ты эту девицу и иди просить о встрече с Вигором!

– Вау! – Бренда берет у меня медведя. – У него шевелятся губы, вот забавно… Ой, больше не шевелятся. Батарейки сели?

Я не знаю, что ответить. Сказать правду или скрыть? В обоих случаях слова ускользают от меня.

– А ты необычный парень. Тренируешься для номера чревовещания наоборот?

Я растерянно смотрю на нее. Она уточняет:

– Чревовещатель обычно говорит с закрытым ртом, чтобы убедить зрителей, будто это говорит его медведь.

– А у нас всё наоборот.

Эта фраза вырывается у меня неожиданно. Сразу становится легче, будто камень с души упал. Я занял сторону таких же, как я. Сторону живых.

– Наоборот – это как? – спрашивает Бренда.

– Томас, я запрещаю меня выдавать! – кричит медведь.

– Вы сами себя выдали, надо было заткнуться и молчать!

Я выхватываю ученого из рук Бренды и объясняю: чревовещатель на самом деле он, а я повторяю то, что он скажет.

– Класс! А что он говорит?

– Всякие мудреные слова; вы поймете лучше меня. Это профессор Пиктон из Академии наук.

– Польщена знакомством, – говорит она, пожимая ему лапу. – Вы знаете, всех очень беспокоит ваше исчезновение, профессор.

– Бренда, я не шучу.

– Я тоже, – отвечает она. – Ты видел у меня дома кенгуру? В детстве я воображала, что он – Волшебный принц, который ждет, когда я вырасту, чтобы принять свой прежний вид. Но твоя выдумка гораздо оригинальнее. Наверное, ты мечтаешь стать великим ученым?

– Я мечтаю, чтобы меня оставили в покое! – говорю я со злостью: еще немного, и я взорвусь. – Пиктон позволил Борису Вигору украсть свое изобретение, поэтому я должен поймать министра перед матчем и сказать, что его дочь нашлась!

Бренда вздрагивает.

– Малышка Айрис? Но ведь она умерла три года назад.

– Вот именно! И поэтому он прикажет оправдать моего отца.

Она в замешательстве смотрит на меня и треплет по волосам. Мимо бегут люди, толкают нас, спрашивают про лишний билет. Бренда усаживает меня на скамейку и садится рядом.

– Вы не верите?

– Я понимаю тебя, Томас Дримм. Это ужасно – то, что произошло с твоим отцом. Слушай, если ты хочешь, чтобы тебя пустили к Борису Вигору, у тебя есть прекрасное средство – твой медведь.

– Я знаю.

– Но не говори ему: «Это ученый, у которого вы украли изобретение». Хотя с психологической точки зрения мне это не кажется ужасным. Ты знал Айрис?

– Нет.

– Когда случилось это несчастье, журналисты о ней очень много писали. Она была копией отца – смазливая, спортивная и тупая. Вы сейчас были бы ровесниками. Тебе надо только сказать, что это был ее медведь. Что вы в детстве обменялись игрушками. Вигор – фетишист, он будет так счастлив получить его обратно, что обязательно поможет твоему отцу.

– Чушь несусветная, – брюзжит Пиктон, не разжимая рта. – Не слушай ты эту дуру! Мы с тобой разработали стратегию, которой ты должен придерживаться.

– Дай-ка, – говорит она, снимая с себя шейный платок, – добавлю ему немного женственности.

Она забирает у меня профессора и повязывает ему косынку на пояс – как юбку. Потом достает помаду. Потрясенный Лео Пиктон позволяет сделать ему макияж.

– Теперь можно идти, он вполне похож на девчачью игрушку, – говорит она, любуясь своей работой.

И мы со всех ног бежим к стадиону, держась за руки. Я сую плюшевого медведя под мышку, стараясь избегать взгляда старика-ученого, превращенного в юную медведицу Леа.

23

В последние минуты перед началом матча, когда все сиденья уже заняты, бедным начинают продавать стоячие места. Кассы штурмуют истеричные толпы болельщиков, готовых убить друг друга за край ступеньки или место у ограждения, к которому надо прижиматься носом, чтобы увидеть хоть краешек поля. Теперь я понимаю, почему после обязательного ежемесячного посещения матча у моего отца по утрам бывают синяки на лице.

Бренда направляется прямо к стойке «ВИП‐приглашения», за которой мается охранник с внешностью гориллы, со скучающим видом обкусывая заусеницы.

– Добрый день, – говорит Бренда со спокойной уверенностью, – я служащая Министерства энергоресурсов. Этот мальчик только что принес мне вещь, раньше принадлежавшую дочери Бориса Вигора Айрис. Я должна немедленно ее передать, это амулет.

«Горилла», приосанившись, делает стойку, то ли угрожающую, то ли почтительную – я не очень понимаю. Или он просто пытается выпендриться перед Брендой.

– Я бы с удовольствием, мадемуазель, но господин министр уже на поле.

Словно в ответ на его слова со стадиона доносятся оглушительные крики, которые тут же сменяются национальным гимном.

– Ладно, – решает Бренда, – встретимся с ним после матча. Вы можете передать ему записку в раздевалку?

– Разумеется, мадемуазель.

– Вы просто прелесть.

Она достает из сумки блокнот, вырывает листок и что-то пишет на нем стремительным угловатым почерком. Я отворачиваю ворот куртки, чтобы взглянуть на Лео Пиктона. Тот сложил лапы на груди и дуется. Он утратил контроль над ситуацией, и не могу сказать, что меня это расстраивает. Я был тысячу раз прав, когда хотел сделать Бренду нашей помощницей: она из тех девушек, для которых все препятствия превращаются в трамплины.

– Я не собиралась присутствовать на матче, – объясняет она кассиру в окошке – Ну да ладно, всё-таки дело государственной важности. На правительственной трибуне есть свободные места?

– К сожалению, нет.

– Тем хуже. Выдайте нам два билета из брони.

– А как же Арнольд? – вырывается у меня помимо воли.

– Разве его звали не Харольд?

– По-моему, нет.

– Видишь, – говорит она, – мы о нем уже и думать забыли.

Мы проходим через турникет, через раму металлоискателя, потом через тамбур бюро, где делают ставки. Здесь нам обменивают билеты на две черные коробки. Бренда маркирует свою коробку чипом, приложив к виску. А я не знаю, что делать со своей.

– Ты первый раз на матче? – спрашивает она.

Я киваю. Она объясняет: пока мне не исполнилось тринадцать лет, я имею право делать ставки, но если я выигрываю, то ничего не получаю. Я опускаю коробку во внутренний карман, справа от медведя, и мы взбираемся наверх по ступенькам амфитеатра, которые сотрясаются от топота зрителей.

Под аккомпанемент одобрительных криков и свиста обе команды поочередно проходят по зеленой ковровой дорожке к верхней части стадиона, где находится пусковая установка. Трибуны полукругом нависают над игровой рулеткой, такой огромной, что можно различить номера ячеек с самого последнего ряда, где находятся наши места.

– Тоже мне, первый класс, – фыркает Бренда. – Мы хорошо сделали, что избавились от этого жмота Арнольда.

Я поддакиваю. Гимны команд затихают. Игроки в мягких простеганных комбинезонах, возглавляемые капитанами, замирают по стойке «смирно».

– Бо-рис Ви-гор! – скандирует толпа, топая ногами.

Капитан белых комбинезонов с голубыми звездами выходит на передний край игрового поля и под крики «браво» снимает глухой шлем, чтобы приветствовать публику. Потом настает очередь капитана зеленых в желтую крапинку, который под оглушительный свист снимает шлем, получает в лицо тухлый помидор, выпущенный из томатомета, утирается и снова надевает шлем.

– Делайте ставки! – надрываются громкоговорители.

Гигантская рулетка начинает раскручиваться, а тысячи фанатов вокруг нас в алчном возбуждении нажимают цифры в своих коробках. Бренда вскользь замечает, что если угадать номер, то целых шесть месяцев будет что тратить.

– Ставим на зеро? – предлагает она.

– Согласен.

Учитывая, что моя ставка бесполезна, надо ставить на то же, что и она. Будет очень глупо, если выиграю я один.

Барабан вращается быстрее и быстрее, наступает тишина.

– Ставки сделаны! – объявляют громкоговорители.

Зрители откладывают свои коробки и смотрят на экран, висящий над стадионом. Через несколько секунд на нем появляется число 31 – номер, на который было сделано больше всего ставок. Счастливчики испускают радостные вопли.

Первый игрок в зеленой форме в желтую крапинку входит в пусковую установку. С головокружительной скоростью он приземляется прямо в цилиндр, где, свернувшись клубком, перескакивает из ячейки в ячейку. Всё заканчивается тем, что он падает, растянувшись поперек ячеек 2 и 25. Когда рулетка останавливается, его тело выбрасывают наружу под шутки зрителей.

Бренда объясняет мне правила: рулетка будет крутиться до последнего человека-шарика. Чем ближе клетка, на которой умрет игрок, к номеру, выбранному большинством, тем больше баллов получает его команда. Если количество баллов у команд одинаковое, побеждает последний выживший.

– Делайте ставки!

Мы повторяем прежнюю ставку, чтобы не слишком себя утомлять. На этот раз побеждает число 27.

– Если подумать, – говорит Бренда, – это великолепная иллюстрация к нашему обществу. Случайное число, которое, как считают зрители, выбирают они сами, делая ставки, становится реальностью, определяющей судьбу каждого.

У меня сжимается горло: со мной как будто говорит отец. Белый комбинезон прыгнул в пусковую установку, и ему удалось остановиться на цифре 11, в трех клетках от 27. Это приносит 40 очков команде «Нордвиль Стар». Стадион разражается овациями.

Всё продолжается в том же духе еще час. С поля убирают трупы и уносят раненых. В игре остаются Борис Вигор (210 очков) и трое зеленых в желтую крапинку (340 очков). Напряжение, повисшее над стадионом, кажется, захватывает всех. Даже Бренда в конце концов поддается гипнозу. Я даю ей сосредоточиться и не мешаю вместе с другими колдовать в своей коробке для того, чтобы Борис попал на выигрышную клетку. Я наслаждаюсь тем, что сижу рядом с ней. И неважно, что она обо мне напрочь забыла, а меня самого грызет беспокойство за исход матча.

Вообще-то Борис Вигор сегодня совершенно не в форме. Он промахнулся почти на всех запусках рулетки и поранил колено, несмотря на стеганый комбинезон, предохраняющий от травм. Лео Пиктон, стоя у меня на коленях и вцепившись в полы куртки, нервно лягает меня в живот каждый раз, когда чемпион промахивается.

– Еще не хватало, чтобы этот кретин убился! – кипятится он.

Я инстинктивно закрываю ему пасть рукой, и на ладони у меня появляется отпечаток губной помады Бренды в форме сердечка. Может быть, это эгоистично – прости, папа! – но я вдруг вопреки всему чувствую себя самым счастливым человеком на свете.

– Я смотрю, ты совсем заскучал, – констатирует Бренда, бросив на меня взгляд.

Я стыдливо киваю.

С какого-то момента атмосфера меняется. На трибунах царит растерянность. Вигор, ссутулившийся и постаревший, всё сильнее хромает, возвращаясь к пусковой установке. Капитан «Зюйдвиль-Клуба» уже три раза промахнулся, но сейчас закончил полным нокаутом на выигрышной клетке, отчего «Нордвиль Стар» сразу опустился с 950 очков на 610. Поскольку количество очков возрастает, если я правильно понял, при каждом выбытии игрока, Вигор мог бы еще увеличить счет, но он закончил игру в двенадцати клетках от выигрышного номера. Скрестив руки на груди, он лежит без движения. Его уносят на носилках.

Я шепчу медведю на ухо, предчувствуя катастрофу:

– Он умер?

– Понятия не имею! Как, по-твоему, я могу что-то чувствовать в этом море людей? Это уже не коллективное бессознательное, это какое-то месиво глупостей! И оно начинает на меня действовать: я сам себя не узнаю!

Я думаю об отце, который сейчас сидит в тюремной камере. Санитары уносят министра в медпункт, и моя последняя надежда тает на глазах.

24

– Ви-гор! Ви-гор! – скандирует толпа, требуя возвращения чемпиона.

Его последний соперник, целый и невредимый, сейчас усаживается в пусковую установку. В это время на табло рядом с именем Вигора вспыхивает оранжевая лампочка.

– Если бы он умер, – объясняет Бренда, – зажглась бы красная. Оранжевая означает, что министр выбыл из соревнования.

Стадион взрывается возмущенными криками. По-видимому, очень немногие делали ставку на победу зеленых в желтую крапинку. Уцелевший игрок из «Зюйдвиль-Клуба» снимает шлем, поднимается на возвышение, чтобы получить премиальный кубок, и вдруг падает на колени, получив пулю в голову. Полицейские заполняют амфитеатр, чтобы вычислить стрелка.

– Идем отсюда, – говорит Бренда, хватая меня за руку.

Она пробирается в толпе, расчищая путь к выходу. Вот здесь и понимаешь преимущество тех, кто привык каждый день боксировать. Бренда пробивает дорогу ударами кулака, а я помогаю, ставя подножки.

Через четверть часа мы вырываемся за ограду стадиона. Как раз в это время там включают водометы и направляют на толпу, чтобы болельщики убивали друг друга на месте, не выплескиваясь на улицы. Иначе от тех, кто живет рядом со стадионом, посыплются жалобы. Это «принцип котелка», разработанный Министерством государственной безопасности: как только начинается бурление, его локализуют под крышкой.

Бренда объясняет это и энергично тащит меня к стойке «ВИП‐ приглашения». «Горилла» удрученно улыбается.

– Как министр? – спрашивает она с беспокойством.

– Сразу видно, что у него не было с собой амулета, – отвечает тот дипломатично. – Господин министр прочел вашу записку. Он распорядился дать вам платиновый бейдж и просит ждать его в машине на стоянке № 7. Он придет, как только освободится.

Бренда, поблагодарив, кладет магнитный бейджик в карман. Едва мы исчезаем из поля зрения охранника, она испускает радостный вопль, потрясая кулаком:

– Вау!

Просто поразительно, как близко к сердцу она принимает мои проблемы. Я расстегиваю молнию куртки и вытаскиваю Пиктона, чтобы он стал свидетелем нашего успеха.

– Я его совершенно не чувствую, этого Бориса, – брюзжит он. – Боюсь, это ловушка. Слушай меня внимательно.

Я испускаю тяжелый вздох, идя за Брендой, которая направляется к стоянке. Она прошла уже несколько контрольно-пропускных пунктов благодаря своему бейджику.

– Я тебе рассказывал о призраках детей, но это не всё… Было еще кое-что в те жуткие четверть часа, пока ты спал. Уже в первую ночь после моей смерти, когда я подключался к твоему мозгу, у меня возникло ощущение, что временами ты теряешь контроль над своим сознанием… Будто кто-то перехватывал тебя на расстоянии – кто-то улавливающий твои электромагнитные импульсы… Остерегайся Бренды.

Я застегиваю молнию, чтобы он заткнулся. Сейчас совсем неподходящий момент, чтобы забивать себе голову придирками старого ревнивца. Подозревать Бренду так же нелепо, как обвинять его самого в том, что он донес на меня полицейским. Но зачем с ним спорить? Если между мной и Брендой существует невидимая связь, то это называется любовью – где уж ему понять это!

Я ускоряю шаг, чтобы догнать ее на аллее, огороженной решеткой, за которой тянутся ВИП‐стоянки. Бренда останавливается перед воротами под номером семь и прикладывает бейджик к сканеру. Ворота раздвигаются, открывая освещенный желтыми лампочками огромный ангар, в глубине которого стоит всего одна машина. Лимузин «Оливка второго отжима» длиной не меньше двенадцати метров предназначен для членов правительства. Это самая красивая машина на свете, не считая «Оливки первого отжима», на которой ездит президент Нарко. Десять вооруженных солдат встречают нас, проверяют платиновый бейджик и сопровождают к лимузину, припаркованному перед дверью гардеробной с надписью «Господин министр».

Шофер выходит, чтобы открыть перед нами заднюю дверцу, и мы попадаем в кожаный салон с мини-баром, киноэкранами, кабинетом и спортивным залом.

– Господин министр просит извинить его за опоздание: ему оказывают медицинскую помощь. Бар в вашем распоряжении.

Дверца со стоном захлопывается. Шофер садится за руль и поднимает затемненное стекло, изолируя салон от кабины.

– Обожаю тебя! – вскрикивает Бренда, смачно целуя меня в щеку. – Это ж надо, оказаться в такой тачке! Конечно, без роскоши можно легко обходиться, но зачем? Шампанское!

Она достает бутылку из серебряного ведерка, откупоривает ее и наполняет два бокала. Я вытаскиваю Лео Пиктона из-под куртки и устраиваю его сзади на белом кожаном диванчике.

Напыжившись, он негнущимися лапами машинально поправляет задранную юбочку, явно забыв, что ему нечего под ней прятать.

– Так вот, – продолжает он своим скрипучим голосом, в то время как Бренда уравнивает пену в обоих бокалах, – я чую западню. Одна часть меня понимает, что необходимо и вполне разумно войти в контакт с Вигором через посредство его дочери, но другая часть ощущает подвох… Слишком легко всё получилось, слишком удачно… Словом, шито белыми нитками.

– Это вам! – я протягиваю ему бокал, который дала мне Бренда.

Он смотрит на меня без всякого выражения и бокал не берет. Бренда переводит взгляд с него на меня.

– Ну же, профессор, вы ведь видите, что Бренда на нашей стороне. Нам без нее никак не обойтись. Вы из Академии наук, она – врач, вы можете чокнуться и выпить вместе. Хватит уже прикидываться плюшевым медведем.

– Давай, сделай глоток, – говорит Бренда, чокаясь с моим бокалом. – Обычно видения начинаются только после того, как здорово наклюкаешься, но поскольку ты всё делаешь наоборот, тебе это даже пойдет на пользу.

Я напоминаю ей, что это алкоголь, а я несовершеннолетний.

– Чего ты боишься? Твой отец уже в тюрьме.

– Вот именно.

Она смущенно закусывает губу. Я пользуюсь моментом, чтобы выдвинуть веский аргумент:

– Послушайте, Бренда, если вы не попытаетесь мне поверить, то так и не услышите голос профессора. А ему надо сказать вам суперважные вещи. Когда я его перевожу, то половину забываю.

– Окей.

Она осушает свой бокал, отставляет его в сторону, берется за мой и произносит, чокаясь с плюшевым носом академика:

– Ваше здоровье, профессор. Скажите, что в теперешнем состоянии для вас страшнее всего? Моль?

Дверца распахивается. Борис Вигор в голубом пальто врывается в лимузин и плюхается на заднее сидение прямо на медведя.

– Извините, что заставил вас ждать, молодой человек. Вы Томас Дримм?

– Ловушка! – вопит Пиктон, накрытый голубым пальто. – Я был прав: это ловушка! Откуда он знает твое имя? Беги!

25

Растерявшись, я поворачиваюсь к Бренде. Не выпуская из руки бокал шампанского, она впивается взглядом в рыжеволосого великана с изможденным лицом, наполовину скрытым бинтами. Он поворачивает голову в ее сторону и смотрит пустыми глазами, вопросительно приподняв бровь.

– Бренда Логан, – произносит она с усилием, как будто с трудом вспоминая свое имя. – Я польщена, господин министр. Извините, что пришлось проявить некоторую бесцеремонность, чтобы преодолеть препятствия и пробиться к вам…

– Где он? – Вигор отворачивается от Бренды и сверлит меня взглядом. – Где профессор Пиктон?

– Ничего ему не говори! – орет ученый, придавленный ягодицами министра.

– Я знаю, что вы поддерживаете с ним связь и, если откажетесь мне отвечать, будете немедленно арестованы, как ваш отец, за соучастие в похищении.

– Господин министр, – вмешивается Бренда, – не стоит забывать, что он еще ребенок и любит фантазировать. Вот мне, например, он рассказал, что Лео Пиктон переселился в его плюшевого медведя.

– Куда? – удивляется Вигор.

Она вежливо указывает министру, что игрушка находится прямо под ним. Министр резко отодвигается в сторону и с отвращением обнаруживает медведя.

– Что означает этот балаган? Предупреждаю: у меня нет чувства юмора, нет времени, и вы выбрали неудачный день для шуток! В Министерство! – командует он, нажав кнопку переговорного устройства.

Машина бесшумно и плавно трогается с места. Онемевшая Бренда растерянно смотрит на меня, не зная, что делать. Стальные ворота раздвигаются, по обе стороны от нас выстраиваются шесть мотоциклистов, а впереди движется батальон жандармов на автомобилях, которые, не снижая скорости, сметают на нашем пути все заграждения, выставленные, чтобы перекрыть трассу обычным гражданам.

– Томас Дримм арестован? – медленно и угрожающе произносит Бренда.

Я чувствую, как напрягаются у нее мышцы, и делаю знак подождать. Сосредоточенно разглядывая медведя, Вигор вертит его в разные стороны, будто ищет запрятанный в нем документ, чип или флешку.

– Прекрати меня тискать, дурень!

Вскрикнув от изумления, министр роняет медведя и поворачивается ко мне:

– Он… он разговаривает!

– Ого! Вы его слышите?

– Разумеется, слышит: он же меня ограбил! Ты же знаешь, Томас, угрызения совести – отличный проводник.

– Где Пиктон? – рычит Вигор, хватая меня за плечи. – Он где-то прячется и управляет этим медведем на расстоянии!

– Отпусти ребенка и послушай меня, балда. Я умер, и этот медведь – мое временное место обитания. Но главное, я должен срочно передать тебе сообщение от Айрис.

Бледный как смерть, Вигор забивается в угол машины. Бренда, тоже побледневшая, тихонько теребит меня за руку и спрашивает, действительно ли Пиктон управляет игрушкой издали. Слово за словом я повторяю ей всё, что ученый сказал министру.

– Сообщение от Айрис? – с трудом выговаривает Борис. – Моей дочери?

– Естественно. Итак, цитирую: «Папа, в знак прощения посади желудь и вырасти из него дуб». Тебе это о чем-нибудь говорит?

Вигор падает на колени, хватает перепачканного помадой медведя в косынке-юбочке и прижимает его к груди:

– Любовь моя, это ты, действительно ты?

– Ох, не верю я ему, – бормочет Бренда.

А мне очень нравится это зрелище. Какое облегчение видеть взрослого, разговаривающего с игрушкой! Просто замечательно хоть немного разделить эту обузу с кем-то более опытным.

– Ты слышишь меня, малышка? – не унимается министр. – Это ты говоришь со мной?

– Не души меня, – ворчит Пиктон, – если хочешь, чтобы я не потерял с ней связь. Тише… она говорит, что забралась высоко на дерево, тебя нет рядом и ей очень одиноко.

– Я здесь! Я здесь, малышка моя, я здесь, поговори со мной!

– Где ты, папочка? – слышится тихий детский голос, исходящий из медведя. – Иди скорей сюда!

– Я иду, – торопится министр. – Но куда?

– Ко мне!

– Что там происходит? – спрашивает Бренда.

Пытаясь не терять хладнокровия, я объясняю, что сейчас в медведе Пиктона сменила Айрис – или же они по-соседски делят плюшевое нутро.

– Иди ко мне сюда, – повторяет детский голос.

Глядя медведю в пластмассовые глаза, Борис Вигор лепечет:

– Ты хочешь… ты хочешь, чтобы я умер?

– Она этого не говорила, – вмешивается голос старика. – Борис, есть более важный вопрос: мой Аннигиляционный экран. Ты помнишь, что когда я открыл пиктоний…

– Да плевал я на это! – орет Вигор. – Мне нужна Айрис! Она ушла? Верни ее!

Он неистово трясет медведя, будто надеется, что его дочь спрятана где-то в складках плюша и сейчас выпадет на пол.

– Прекрати, дурень! У девочки очень слабые электромагнитные импульсы! Ее уже здесь нет, связь прервалась.

Вигор останавливается.

– Скажи ей, Лео, что мне очень ее не хватает. Я не могу без нее жить…

– Можно подумать, твои слова ее утешат! Вот Томас тоже не семи пядей во лбу, но с мертвыми общается гораздо лучше!

Вигор вдруг поворачивается ко мне. Я держусь скромно и отвечаю ему неопределенной улыбкой.

– А ты слышишь голос моей дочери?

– Нет, господин министр. То есть слышу, когда он идет из моего медведя. Но сначала вы должны вернуть мне отца.

– Твоего отца?

– Робера Дримма, – уточняет профессор, – которого арестовало Министерство государственной безопасности, чтобы получить информацию обо мне. Только не притворяйся, будто ничего не понимаешь. Ты знал фамилию Томаса, знал, что он будет искать встречи с тобой. За всем этим стоит «Нокс-Ноктис», я более чем уверен. Ведь я читаю твои мысли.

Вигор мотает головой, обхватив ее руками. В салоне мчащегося автомобиля воцаряется напряженное молчание. Я изо всех сил стараюсь заглушить внутренний голос, который твердит, что министр – всего лишь марионетка, у него нет никакого влияния на полицию и мне не суждено больше увидеть отца.

– Возвращаясь к Аннигиляционному экрану, – снова начинает медведь, – ты должен понимать, Борис, что эффект пиктония…

– Стоп! – внезапно вопит министр энергоресурсов.

Он жмет кнопку переговорного устройства. Лимузин резко тормозит. Двое мотоциклистов, которые сопровождают нас сзади, в ту же секунду останавливаются.

– Выметайтесь! – командует Борис Вигор. – Мне нужно остаться одному.

Мы с Брендой с беспокойством оглядываемся. Трасса, закрытая для движения, пересекает еще более пустынный и мрачный пригород, чем наш, без всякого намека на метро или остановку какого-нибудь транспорта. Бренда настойчиво спрашивает министра, не будет ли он любезен довезти нас до шоссе Б45 «Нордвиль-север».

– Я сказал, выходите. Медведь останется у меня! – он засовывает Пиктона в карман пальто.

– Эй! Он мой!

Этот крик вырывается у меня против воли. Министр смотрит на меня со слезами на глазах.

– Ты одолжишь мне его на время? – спрашивает он слабым голосом. – За это ты получишь всё, что хочешь, но, если моя дочь вернется в него и будет говорить, я должен быть рядом…

– Да вы просто спятили оба! – возмущается Пиктон, вылезая из кармана министра. – Я не ваша собственность! Я вселился в этого медведя ради спасения человечества, я в нем – единственный хозяин, и сюда никому доступа нет! Борис, если ты хочешь возобновить разговор с Айрис, делай то, что я скажу. Ты немедленно отвозишь нас домой, возвращаешься в министерство, берешь себя в руки, приказываешь освободить отца мальчика и завтра с нами связываешься. Ясно? Лучше всего держать связь через мадемуазель Логан. Я предпочел бы не ввязывать в это мать Томаса, которая еще утомительнее, чем моя вдова.

Борис Вигор сглатывает слюну, проводит рукой по волосам, кивает и диктует шоферу мой адрес, который, оказывается, знает наизусть. Что подтверждает подозрения Пиктона, но одновременно и действенность его шантажа. Ко мне возвращается надежда.

Вигор спрашивает у Бренды номер ее мобильного. Она вынимает телефон и прикладывает к телефону министра. Оба нажимают голубые кнопки, чтобы аппараты обменялись контактами. Когда поцелуй мобильников завершается, я, пользуясь случаем, тоже прикладываю свой телефон к телефону Бренды. Она смотрит на мои действия как на что-то совершенно обычное, но, занеся ее номер в память телефона, я как будто даю клятву. И тут же записываю ее в «любимые номера». Сразу после телефонов родителей.

Лимузин покидает правительственную автотрассу и через десять минут останавливается на углу нашей улицы. Я заранее благодарю министра за моего отца. Он находится в полной прострации и не отвечает.

– Не сомневайся, Борис, – замечает медведь, карабкаясь по мне, чтобы залезть обратно под куртку. – Всё хорошее, что ты делаешь, ты делаешь для Айрис. И на ней это уже благотворно сказывается, поверь.

– Почему она не заговорила со мной из своей игрушки? – вдруг резко спрашивает министр.

– Твой чип глушит сигналы из другого мира. А у Айрис слишком слабый сигнал, чтобы воздействовать на материю, как это делаю я. Умершие дети предоставлены сами себе: им не могут помочь ни души предков, заблокированные наверху Аннигиляционным экраном, ни недавние покойники, оставшиеся в плену своих чипов, которые после их смерти используются повторно. Только автономный дух, такой как я, может уловить сигнал, который посылает Айрис.

– Но я же только что слышал ее!

– Это я имитировал ее голос.

– Что?

– Я воспроизвожу электромагнитные импульсы Айрис, чтобы ты смог ее узнать, только и всего. Ты не можешь обойтись без моего посредничества, Борис. До завтра. Я продиктую тебе по пунктам условия нашего соглашения. Но хочу, чтобы ты знал заранее: тебе придется уничтожить Аннигиляционный экран, если хочешь снова говорить с дочерью.

Министр вдруг рывком притягивает меня к себе и оказывается нос к носу с медведем, который сидит за пазухой:

– А где доказательства, что это действительно она? Если ты имитировал ее голос, ты мог выдумать и всё остальное! Про дуб, с которого она упала, писали все газеты! Здесь нет ничего сложного! Ты обвел меня вокруг пальца, негодяй! Ты вообще не профессор Пиктон!

В полной растерянности я возражаю:

– Неправда, господин министр, клянусь, есть доказательства…

– Ты выдумал весь этот блеф! – кричит он, отталкивая меня. – Чтобы я освободил твоего отца!

Бренда вмешивается:

– Ребенок готов на всё из любви к своему папе! Вы должны это понимать, господин министр!

Вигор пристально смотрит на нее, потом опускает глаза. Видно, как дрожит его подбородок.

– Убирайтесь! – глухо бросает он.

И, нажимая на кнопку, открывающую дверцу с нашей стороны, министр отчеканивает, не глядя на нас:

– Если суд признает его отца невиновным, он будет освобожден, если нет – понесет наказание. Это всё, что я могу обещать. Вон!

– Я только позволю себе напомнить, – говорит Бренда вкрадчиво, но с угрозой, – что была свидетелем того, как вы сейчас обращались с ребенком. Насколько я знаю, иммунитет министра не распространяется на насилие по отношению к детям младше 13 лет? И как врач завтра я подам заявление в Комиссию по защите детства, если господин Дримм-старший не вернется домой к четырнадцати часам.

Борис смотрит на нее с изумлением, которое сразу сменяется чем-то похожим на восхищение.

– Будем считать, что я этого не слышал, мадемуазель.

– А я всё забуду после четырнадцати часов. Как ваши агрессивные действия, так и посмертные заявления профессора Пиктона. Это ведь хорошая цена за освобождение безобидного и абсолютно невинного человека?

– Убирайтесь, – цедит он сквозь зубы.

Бренда подталкивает меня. Я выхожу из машины и, окруженный кортежем мотоциклистов, говорю: «Спасибо, до свидания, господин министр».

Стоя на тротуаре, я машу вслед удаляющемуся лимузину. Потом поворачиваюсь к Бренде Логан, которая почему-то смотрит на меня ледяным взглядом, упершись руками в бока.

– Слава богу, что ты была рядом, – говорю я, чтобы разрядить атмосферу. – Видите, профессор, как правильно мы сделали, что доверились Бренде!

Руки Бренды с силой опускаются на мои плечи.

– Томас Дримм, забыла сказать тебе одну вещь, когда мы познакомились. Я обожаю волшебные сказки и детские фантазии, но я примитивная рационалистка. Знаешь, что это такое?

– Нет.

– Это значит, что всяких паранормальных явлений не существует. И даже когда мне кажется, что я ошибаюсь, я всё равно действую так, будто их не существует. Для меня плюшевая игрушка – это плюшевая игрушка, мертвец – это мертвец, а министр – законченный подонок и стопроцентный материалист. Иначе вся моя жизнь – полная бессмыслица, впору из окна выпрыгивать.

– Послушай, Бренда, до вчерашнего вечера я был таким же…

– Заткнись!

Она срывает с Пиктона юбку-косынку и, повязывая ее себе на шею, продолжает:

– Мне наплевать, если медведь молча ведет диалог с министром и выделывает акробатические номера. При условии, что перед этим я влила в себя две бутылки виски. Но сегодня явно не тот случай. Мораль: ты возвращаешься домой, я тебя не знаю и завтра переезжаю.

– Но ты же сказала Вигору, что слышала профессора…

– Я врала невесть что ради спасения твоего отца, Маразматик несчастный! А теперь меня арестуют за психические отклонения!

Она переходит улицу, а я, совершенно убитый, смотрю ей вслед.

– Я предупреждал, что от этой девицы толку не будет, – вздыхает Пиктон, старательно возя мордой по моему свитеру, чтобы стереть помаду. – Но зато ты увидишь, в чем преимущество несчастной любви: она расплавляет жиры. Прибавь к этому убиквитин, который ты только что привел в действие, и визит к доктору Макрози пройдет на ура. Что касается твоего отца: надеюсь, стратегия этой Бренды бить на жалость не помешала моей…

Не отвечая, я иду к водосточной трубе и запросто взбираюсь в свою комнату. Бросаю медведя около ящика с игрушками и в полном отчаянии падаю на кровать. Надеюсь, несчастная любовь сделает свое дело и расплавит меня целиком, и тогда завтра утром под этим одеялом никого не найдут.

Вторник

Любовь – это не антиматерия

26

Министерство энергоресурсов, 00:30

Сутулясь и подволакивая ногу, Борис Вигор входит в свои апартаменты и останавливается на пороге гостиной. Силуэт, вытянувшийся на белом диване перед выключенным экраном, не имеет ничего общего с плавными округлостями Лили Ноктис.

– Что вы здесь делаете?

Оливье Нокс, усмехаясь, откидывает голову на подлокотник:

– Заменяю свою сестру.

– Я проиграл, – произносит Борис жалобно, но стараясь сохранять достоинство. – Я впервые проиграл матч.

Он падает в кресло и вяло добавляет:

– А мне наплевать. Теперь мне на всё наплевать.

Оливье Нокс, вздохнув, медленно садится на диване, закидывает ногу на ногу и берет засахаренный фрукт из стоящей перед ним корзинки.

– Такова жизнь, дорогой Борис.

– Я разговаривал с плюшевым медведем.

– Я знаю.

Министр резко встает.

– Откуда вы знаете? Я нахожусь под наблюдением?

– Нет, я видел это вашими глазами.

– Вы могли бы предупредить меня заранее.

– Тогда вы вели бы себя не так естественно.

– В любом случае, меня чуть не обвели вокруг пальца! Это была ловушка.

– В каком смысле?

– Вы что, смотрели не с начала? У этого Томаса Дримма есть сообщники с пультом дистанционного управления, наверняка кто-то из его родных. Как же он старался меня убедить, что в медведе находится Пиктон с моей дочерью, – лишь бы я освободил его отца!

– Это не ловушка, Борис, это правда. Которая предоставляет вам широчайшие возможности.

Министр бледнеет.

– Постойте… Вы же не думаете, что я действительно разговаривал с Айрис?

– Конечно, думаю. Она позвала вас на помощь единственным способом, который ей доступен. И теперь вы должны исполнить ее просьбу. И при этом не попасться на удочку Пиктона.

Борис Вигор грызет ногти, пока его примитивные мозги обрабатывают эту противоречивую информацию. Помолчав, он торжественно заключает:

– Значит, я должен посадить желудь.

– Так! И…

– И вырастить дуб.

Бизнесмен сует руку в карман и – будто заранее всё предвидел – достает желудь. Министр, совершенно не удивившись, благоговейно закапывает его в цветочном ящике между двумя саженцами жасмина.

Оливье Нокс закрывает окно, бросая насмешливым тоном:

– Что теперь? Будете ждать, когда вырастет дуб?

– Я прошу прощения у леса, который вырубил. Если Айрис действительно хотела, чтобы я загладил свою вину, я подчиняюсь ее желанию.

Нокс выдерживает длинную паузу, сложив ладони и касаясь ими носа.

– Хорошо. Ее последнюю волю на Земле вы исполнили. Продолжайте.

– Продолжать?

Дыхание Нокса делается глубже. И в большой комнате сразу становится нечем дышать. Борис хочет открыть окно, но не может пошевелиться, словно загипнотизированный ласковым голосом.

– Мне показалось, Айрис просила еще кое о чем. Чтобы вы были с ней рядом… Так ведь?

Министр хмурится, отводит взгляд и садится на огромный белый диван. С нажимом в голосе Нокс продолжает:

– Борис, у меня предложение. Единственный способ найти вашу дочь в другом мире – умереть, сохранив чип. Как это произошло с профессором Пиктоном.

Вигор с минуту молчит. Потом ступор сменяется сомнениями.

– Это невозможно, – отвечает он, пожав плечами. – Член правительства должен подавать пример, тем более министр энергоресурсов. С учетом всех выигрышей мой чип заработал энергетический капитал в 75 000 йотт: его одного достаточно, чтобы запустить тепловую централь. Я не имею права лишать общество такого ресурса.

– А малышка Айрис напрасно будет звать вас на помощь…

– Но что я могу? – вздыхает Вигор, разводя руками.

– Если мое предложение вам интересно, я устрою смерть другого игрока с капиталом 75 000 йотт и выдам его чип за ваш.

– И что мне это даст?

– Вы окажетесь среди блуждающих детских душ, не достигших тринадцатилетнего возраста. Будете жить в том же околоземном пространстве, что и ваша дочь. Поможете ей достичь другого мира.

– Что вы хотите взамен?

Нокс в задумчивости складывает ладони, в его зеленых глазах появляется холодный блеск.

– С ума сойти, как ярко горят эти лампы с приближением ночи… Вы, Борис, вдруг стали проявлять сообразительность. Как раз в тот момент, когда решили пожертвовать собой.

Министр снова нервно поднимается.

– Чем пожертвовать? Мне плевать на победы, славу, богатство и власть… Я хочу лишь одного: найти мою дочь. И всё. Но такой деловой мерзавец, как вы, ничего не делает за так.

Оливье Нокс примирительно посмеивается, откидывая со лба длинные черные пряди.

– Это точно. Я хочу знать, где спрятан труп Пиктона, чтобы извлечь чип и обезвредить старика, вернувшегося с того света.

– Разве у вас нет способа узнать это самому, при ваших-то возможностях?

Губы Оливье Нокса растягиваются в улыбке.

– Это, Борис, вопрос не возможностей, а этики. В моих интересах уважать правила игры, иначе в чем же удовольствие? А правило очень простое: никакого вмешательства в ваше прошлое, настоящее и будущее. Только советы, которые вы вольны принять или отклонить.

– А если я пошлю вас к черту?

– Я могу сделать то же самое, но время еще не пришло. У вас есть выбор, Борис. Умереть, лишившись чипа, как любой человек, и тогда единственное, чем вы сможете утешаться, – это бесперебойная работа механизмов, питающихся накопленной вами энергией. Или умереть, сохранив чип, то есть целостность и неприкосновенность вашей души, свободной лететь куда угодно. И передавать мне информацию.

– А с какой стати моя душа будет это делать?

– С такой, что, если она меня разочарует, я прикажу эксгумировать ваше тело и лишу вас свободы, отправив чип на переработку.

– А если я предпочту жить, а не умереть? – вызывающе произносит Борис, в котором вдруг проснулось чувство собственного достоинства.

Нокс снова тянется к засахаренным фруктам.

– Я подчинюсь. Но зачем тянуть, когда Айрис ждет вас? Вы правда хотите, чтобы она продолжала страдать в одиночестве? Предпочитаете по-прежнему изображать довольного жизнью, энергичного, беззаботного субъекта? Быть живым символом всех этих фальшивых ценностей? Если я оставлю вас наедине с вашей совестью после того, что вы узнали и испытали сегодня ночью, не пройдет и суток, как вы сломаетесь. А я могу помочь вам избежать самоубийства, на которое вы, с вашей чувствительной натурой, просто обречены. Бесполезного самоубийства, которое не сможет соединить вас с Айрис… Но мое предложение действительно еще тридцать секунд.

Борис Вигор машинально бросает взгляд на часы и начинает ходить взад-вперед по огромной гостиной, выдержанной в кремовых тонах.

– Если я вас правильно понял, вы предлагаете убить меня для моего же блага?

– Главным образом для блага вашей дочери.

– А где гарантии?

Оливье Нокс вздыхает и продолжает чарующим голосом с ноткой глубокой грусти:

– Не хочу настаивать, Борис, но не думайте, что тот мир, где находятся дети, похож на летний лагерь… Эти детские души ужасны, предоставлены своим инстинктам, они не имеют никаких ориентиров и не ограничены никакими запретами. Там сильные пожирают слабых, надеясь, что, получив больше энергии, смогут наладить связь с живыми. Ваша дочь – крошечная хрупкая душа, и, если вы ее не защитите, другие не замедлят с ней расправиться, узнав, что она так востребована среди живых. Исполните же свой отцовский долг, Борис.

Опустив голову, министр ходит кругами по комнате. Он уже принял решение, но тянет время.

– Думаете, из меня получится хороший покойник? – спрашивает он робко.

– Там мы остаемся такими же, Борис. Посмотрите на несносного Пиктона с его характером нервного питбуля. Считаете, он изменился?

Борис Вигор останавливается перед зеркалом и пристально смотрит на себя, как смотрят на отчий дом, который собираются покинуть навсегда.

– Вы проиграли только один матч за всю вашу карьеру, Борис. В потустороннем мире вы станете победителем, я в этом убежден, иначе не посылал бы вас туда с миссией… Итак?

Вигор отрывает взгляд от зеркала, оборачивается к молодому человеку в черном костюме и пристально смотрит на него, будто надеется увидеть свое отражение в изумрудно-зеленых глазах.

– Не хочу вас торопить, но осталось всего шесть секунд. Итак: да или нет?

Министр оттягивает воротничок, ему трудно дышать.

– Конечно, да, но…

Он безуспешно пытается напрячь мозг. Ему кажется, что он упускает что-то важное.

– А что будет с моей женой?

– Ее просто отключат от аппарата искусственного дыхания, – успокаивает Оливье Нокс.

Борис качает головой, на его лице по-прежнему тревога.

– А как вы меня убьете? Я не хочу, чтобы моя смерть выглядела как самоубийство: тогда меня запомнят трусом. Но это не должно быть и слишком болезненно…

– Вы предпочитаете умереть от аккорда ми или аккорда ре?

– То есть?

– От сердечного приступа или от инсульта? У вас есть выбор.

– Я ничего в этом не понимаю. Делайте как лучше.

– Тогда предлагаю вам догадаться.

Оливье заворачивает рукав, нажимает на циферблат своих часов, и тот распадается на две половинки. Затем вынимает из галстука булавку и, пробежав острым концом по шести клавишам, проигрывает мелодичные аккорды. Министр хватается за голову.

– Опять проиграл, – бормочет Нокс. – Всё-таки сердечный приступ не так губителен для души.

Скорчившись, Борис Вигор падает на ковер. Оливье Нокс наклоняется над трупом с успокаивающей улыбкой.

– Не забудьте условие нашего договора, господин министр. Найдите чип Пиктона, и я верну вашу дочь. Но если вы попытаетесь обмануть, я отниму ее у вас навсегда. И вы станете еще более одиноким, чем при жизни.

Он выпрямляется и идет к низкому столику за новым лакомством. Набив рот, он оборачивается и смотрит в угол комнаты.

– Всё в порядке, Томас Дримм? Я чувствую твое беспокойство. Беспокойство из-за того, что происходящее перестало тебя беспокоить. Я ошибаюсь? Да, мой милый, ко всему привыкаешь. Пока ты спишь, идет твое обучение. Тебя влечет ко мне, к воплощению Зла. Ты поднимаешься к истоку, чтобы научиться плавать в темных водах. Всё, что ты сейчас познаешь, но сразу забудешь, готовит тебя помимо твоей воли к нашим будущим схваткам. Мне не терпится. И чувствую, что тебе тоже. Ну, возвращайся домой.

Острием булавки он трижды касается шестой клавиши на циферблате своих часов. Три одинаковые ноты гонят меня обратно в ночь. По воле ветра, равнодушно, без цели… Как высохший лист, оторвавшийся от дерева.

В этом образе заключен весь я целиком. Я становлюсь опавшим листом с прожилками, потерявшими сок, с порыжелыми и неровными зубчатыми краями… Я ощущаю себя в каждом листе, сорванном ветром, и одновременно остаюсь внутри одного из них, продолжая свое путешествие. Это будто путешествие во времени. Возвращение назад. Мои разорванные края срастаются, дыры затягиваются, древесный сок снова циркулирует по прожилкам… Я чувствую, что из желто-рыжего понемногу становлюсь светло-зеленым. И вдруг вижу себя растущим на ветке дерева, с которой я сорвался.

Гигантская метла добавляет мне цвет. Не метла, а кисть. Она замирает, словно в нерешительности, отдергивается, ищет на палитре другой оттенок зеленого, возвращается и доводит меня до совершенства, придав объем и глубину. Чем ярче моя окраска, тем отчетливее я вижу всё вокруг.

Это Бренда рисует меня, возвращая к жизни. Она так красива в своей рваной футболке, заляпанной краской. Ее взгляд сосредоточен. Почему она изобразила меня листом на дубе, который почти закончила рисовать? Может, думать обо мне забыла, переключилась на что-то другое, а я всё равно возвращаюсь в ее картину?

Чем чаще Бренда касается меня кистью, тем сильнее я хочу понравиться ей, добиться ее доверия… Но для этого я должен вернуть себе человеческий облик, только стать лучше: красивым, стройным и сильным. Профессор сказал, что надо использовать сердечные муки, которыми я ей обязан: лихорадочный жар, гнев и разочарование.

В памяти всплывает слово «убиквитин». Белок, уничтожающий жир. Я вдруг оказываюсь в чем-то вроде трубы, где циркулирует какая-то жидкость с огненными шариками. Прожилки моего листа стали волнами подземного потока, который поднимается на поверхность и превращается в гейзер. И я понимаю, что заново восстановил свое тело, тело Томаса Дримма, и что теперь я нахожусь внутри моих органов.

У‐би-кви-тин! У‐би-кви-тин! Я произношу эти четыре слога как заклинание. И сразу же передо мной выстраивается отряд фиолетовых загогулин. Я слышу свой приказ: «Уничтожьте жиры! Жгите, жгите их!» Моя армия бросается в бой, атакует жировые клетки, берет в окружение, нейтрализует, поглощает… С яростным урчанием рубит их в разноцветные клочья, и вот враг в ловушке, очаги сопротивления окружены… «Уничтожьте всех до одного! Добейте врага!»

Чем меньше остается врагов, тем быстрее растет число моих бойцов. Внезапно раздается сигнал прекратить огонь. И тогда недавние противники сливаются в объятиях, а вокруг под оглушительный звон воцаряются мир, радость и гармония. Осталась только безмятежно текущая река со множеством спокойных притоков, откуда я нехотя выныриваю на поверхность.

27

Моя рука нащупывает будильник. Теплый солнечный луч гладит меня по лицу. Я чувствую необыкновенную легкость и свободу, будто сбросил с плеч тяжкий груз. И радуюсь, что всё это безумие, начавшееся со шторма, когда я лишился воздушного змея, наконец закончилось. Как затянувшийся ночной кошмар.

Я приоткрываю глаза. Медведь неподвижно сидит на своем обычном месте, неловко прислонившись к ящику с игрушками. Я улыбаюсь и снова закрываю глаза. Всё в порядке. Я так пригрелся под одеялом, что хочется урвать еще кусочек сна. Из кухни доносится аромат кофе. Я говорю себе, что отец дома, у матери на работе нет никаких передряг, а я – обычный подросток с лишним весом, красавицей-соседкой, которая не знает о моем существовании, и ненужными игрушками, позволяющими время от времени делать вид, будто я еще не вышел из детства. Я уже готов снова крепко заснуть, но, подумав о Бренде, вдруг чувствую зверский голод.

Потянувшись, я встаю и подхожу к окну, чтобы отдернуть занавеску. На самом деле идет дождь. А солнцем оказалась невыключенная лампа на этажерке. И пожалуй, пахнет не кофе, а только подслащенной кашей из зерновых хлопьев, которая должна придавать мне энергии и подавлять аппетит. Я слышу, как внизу мать нервно разговаривает по телефону со своим адвокатом, выясняя, в какую тюрьму отправили отца.

– Нет-нет, я не кладу трубку. Томас, – кричит она, – вставай, опоздаешь! Я позвонила в коллеж и предупредила, что сегодня ты идешь на прием к доктору Макрози. И так удачно получилось: твоя учительница физики не пришла на урок. Поторопись! Да, мэтр, я здесь, – продолжает она разговор, понизив голос. – Еще один вопрос: несу ли я ответственность в случае, если выигравший джекпот предпринял попытку самоубийства?

Чувствуя холод в желудке, я медленно поворачиваюсь в сторону неподвижного плюшевого медведя. Он подносит палец ко лбу.

– Привет, парень. Добро пожаловать в реальность.

Я ворчу:

– Ну привет.

– Избавился от жира?

Я опускаю глаза и вздрагиваю. В изумлении задираю пижаму. Жировые складки исчезли. У меня совершенно плоский живот. Почти впалый.

– Как вы это сделали?

– Я ничего не делал. Это ты развиваешь свои возможности на молекулярном уровне. Ты мобилизовал свои белки´, превратил несчастную любовь в оружие, расправился с жиром и сжег его.

Я скидываю пижаму, чувствуя одновременно сумасшедшую радость и вполне понятное опасение.

– Но… жир не вернется опять?

– Конечно, вернется. Только теперь ты знаешь свою силу, а значит, сможешь управлять процессом. Разговаривать с продуктами, которые отправляешь в рот, приручать их, знакомить с клетками твоего тела, чтобы избежать конфликтов, от которых толстеешь… Куда ты смотришь?

Я остановился перед Борисом Вигором из латекса, подвешенным к этажерке за ногу вниз головой. В каком-то странном порыве, похожем на сострадание, я беру его за шею и усаживаю по-человечески.

– Убери этого дурня в шкаф, – бурчит Пиктон. – Не надо было с ним связываться. Я понадеялся на него, и в результате – полный провал. Он нам не поверил и уже благополучно забыл смехотворные угрозы твоей Бренды. Бороться с Вигором никому не под силу, и он это знает.

Я смотрю на игрушечного министра и чувствую какое-то беспокойство. У меня ощущение, что профессор или ошибается, или что-то от меня скрывает.

– Ты прогрессируешь, Томас, – замечает тот с грустью. – Голова у тебя работает всё лучше… Скоро я стану тебе не нужен.

Он замолкает на секунду, будто прислушиваясь к моим мыслям. И соглашается:

– Ты прав. С Борисом какие-то проблемы, независимо от того, что он замышляет. И, кажется, он больше вообще ничего не замышляет. Когда я его визуализирую, он не отвечает. А на волновом уровне сигнал уходит в пустоту.

Мне вдруг становится не по себе. Я указываю на игрушку, одетую в спортивный комбинезон поверх костюма министра:

– Только не говорите, что он умер… и ожил в ней!

Плюшевый медведь молча выдерживает мой взгляд. Я хватаю игрушечного Бориса, трясу его и помимо воли спрашиваю:

– Господин министр, вы здесь?

– Тебе сообщение, – говорит Лео Пиктон.

Я оборачиваюсь к мобильнику, который мигает на этажерке. На его экране высвечивается знакомый номер, и сердце начинает стучать как бешеное. Я читаю текст вслух:

Приходи, как только сможешь. Это срочно.

Бренда.

– Томас, спускайся! – кричит мать. – Ты мне нужен!

Я нервно кусаю губы: радость, которая обрушилась на меня с экрана телефона, будет сейчас безнадежно испорчена. Бренда Логан хочет меня видеть. Бренда Логан меня простила. Бренда Логан зовет меня на помощь. Только что я был на дне пропасти, а сейчас у меня будто выросли крылья.

– Давай, избавься побыстрее от этого доктора Макрози, и займемся серьезными вещами, – говорит медведь.

Я задумчиво смотрю на него. Потом приношу из ванной рулончик лейкопластыря и прикрепляю академика к своему животу.

– Что ты делаешь?

– Фальшивое пузо. Мать ни за что не поверит, что я смог похудеть самостоятельно. Когда я буду раздеваться, я вас незаметно отлеплю, а доктору объясню, что кажусь своей матери толстым, так как у нее навязчивые страхи, и лучше с ней не спорить. А ей скажу, что доктор выписал потрясающее средство, чтобы я мог худеть дома и не ехать в лагерь.

– Думаешь, этого будет достаточно? – ворчит он, уткнувшись носом в то место, где вчера были жировые складки.

– Постарайтесь не шевелиться, – говорю я, прикрывая профессора свитером. – Иду, мама!

Она стоит, прислонившись к холодильнику, и говорит по телефону. На секунду оторвавшись от трубки, она сообщает, что ждет новостей об отце, а пока нужно срочно сдать в химчистку ее бежевый костюм: она только что испачкала пиджак моей кашей из зерновых хлопьев.

– Конечно, мама, не проблема, сейчас сбегаю.

– Поторопись, нам через пятнадцать минут выходить. Нет-нет, мэтр, я вас слушаю! – живо продолжает она уже в трубку.

Я выскакиваю, перебегаю улицу и врываюсь в дом напротив. Скажу, что в химчистке была очередь. Дверь открывается почти сразу после моего звонка.

– Спасибо, что пришел! – говорит Бренда, крепко обнимая меня.

Я поправляю живот – вернее, медведя, – чтобы сохранить свой секрет. И, уткнувшись лицом ей в шею, вдруг вспоминаю сегодняшний сон, в котором был дубовым листком и смотрел, как она меня рисует.

– Томас… Со мной произошло нечто невероятное.

Бренда отстраняется и смотрит на меня с волнением. Я принимаю покровительственный вид.

– Что случилось?

Мне приходится говорить громче, чтобы перекричать похоронную музыку, доносящуюся из телевизора.

– Борис Вигор, – с трудом произносит она.

– Да? Он тебе звонил? – спрашиваю я с надеждой. – Он что-нибудь сделал для моего отца?

Вместо ответа она поворачивается к экрану, где в этот момент фасад министерства сменился скорбной физиономией дикторши, которая говорит:

– Всё больше откликов поступает на печальную новость, полученную нами из официальных источников несколько минут назад. Министр энергоресурсов Борис Вигор скончался сегодня ночью от последствий травм, полученных в ходе чемпионата по менболу.

Потрясенный, я оборачиваюсь к Бренде. Она хватает пульт и выключает телевизор.

– Не может быть! – бормочу я.

– Есть кое-что похуже.

Она поворачивается к своей старой махровой сумке-кенгуру.

– О нет! – стонет медведь, уткнувшись в мой живот.

– Прости, Томас, – говорит Бренда, падая в кресло. – Я не принимала тебя всерьез… Для меня призрак внутри плюшевого медведя – это совершенно невозможный бред… Но сегодня утром, когда я заканчивала картину…

Она указывает на холст, повернутый к стене. Потом с изумлением – на кенгуру.

– Брендон начал двигаться. Разговаривать… Правда, ничего нельзя понять, какое-то бурчание… А потом опять застыл.

Я внимательно осматриваю махровое животное, которое выглядит совершенно неодушевленным.

– Может, мне всё приснилось? – спрашивает она растерянно. – Скажи, что это была галлюцинация! Или… признайся: ты решил подшутить надо мной и установил внутри какую-то штуку с дистанционным управлением, как в твоем медведе. Так?

Видно, что она верит в это еще меньше, чем я. Но у нее такое умоляющее лицо, что я отвечаю неопределенной гримасой, чтобы она не сильно расстраивалась. Бренда отворачивается.

– Вигор, несомненно, проник в кенгуру, – подтверждает Лео Пиктон из-под свитера. – Но у него не получилось грамотно оживить материю. Чтобы согласовать свою моторику с синтетическими молекулами, требуется значительно более высокий уровень умственного развития, чем у него. И невероятные усилия – по себе знаю.

Я спрашиваю с беспокойством:

– Но что он здесь делает? Почему он не появился у меня?

Думая, что я обращаюсь к ней, Бренда оборачивается.

– Не разговаривай со мной, – отвечает медведь. – Я пытаюсь наладить контакт с Борисом.

Мой взгляд падает на картину, отвернутую к стене. Не спрашивая разрешения, я разворачиваю холст, и от того, что вижу, кровь застывает у меня в жилах.

– Никак не могла заснуть, – говорит Бренда, словно оправдываясь.

На картине изображен огромный дуб, все ветки которого вытянуты вправо, чтобы удержать маленькую девочку, падающую с его вершины. Теперь я понял. Та же властная сила, которая загнала в моего медведя дух Пиктона, потому что я был его убийцей, заставила министра проникнуть в кенгуру, принадлежащего женщине, которая нарисовала смерть его дочери.

– Ладно, – бросает Бренда с ожесточением. – Если это не фокус, то почему сегодня утром я слышала голос Вигора, а голоса Пиктона вчера не слышала?

Я объясняю. Она не была знакома с Пиктоном, между ними не было эмоциональной связи.

– А какая связь с Пиктоном была у тебя?

– Не рассказывай ей! – ревет медведь.

Я сочиняю на ходу:

– Однажды учительница физики пригласила его на урок, чтобы мы могли задать ему вопросы. Другие ребята подсмеивались над ним, потому что он был совсем дряхлый маразматик, а я ему посочувствовал, и между нами возникла симпатия.

– Не слишком лестно, но правдоподобно, – комментирует профессор.

– И в результате, – заключает Бренда, – когда он умер, он выбрал тебя… Но это же полная чушь, Томас, подумай сам! – она срывается на крик. – Я потеряла всех, кого любила! Если бы после смерти всё было так, как ты говоришь, в этом кенгуру сейчас обитала бы вся моя семья, а не идиот-министр, с которым я и двумя словами не перемолвилась!

Я опускаю глаза. Мне больно, что я не могу сказать ей правду. И стыдно обманывать ее доверие. Вдруг, узнав, что я убил человека, она бы не оттолкнула меня? А может, даже и полюбила бы… С женщинами никогда не знаешь, как всё повернется.

– Сейчас ставка в игре не твоя любовь, – брюзжит Пиктон, – а моя безопасность. Если кто-нибудь узнает, где находится мое тело, и снимет с него чип, всё будет кончено, сам знаешь.

– И если он со мной разговаривал, – продолжает Бренда, указывая на кенгуру, – почему теперь молчит? Почему больше не двигается?

Вздохнув, я развожу руками. Вот такая разница между физиком из Академии наук, пусть совсем старым, и чемпионом по менболу, отупевшим от сытой министерской жизни. Один сразу научился использовать неодушевленную материю. Другой распался под воздействием враждебных молекул, которые исторгли его, как инородное тело.

– И почему всё это случилось именно со мной? У меня что, без этого в жизни мало проблем?

Я сочувствую, но молчу. Не думаю, что министр сам выбрал кенгуру в качестве своего последнего пристанища. Это переживания Бренды привели его сюда. Хотя логичнее было бы, чтобы он вселился в моего Бориса Вигора из латекса. Ведь накануне смерти министр пообещал вызволить из тюрьмы моего отца. Да и возродиться в игрушке, изображающей тебя самого, должно быть, намного проще. Но с другой стороны, ведь его попросили позвонить Бренде, если он что-то узнает о моем отце. Во мне вдруг вспыхивает надежда.

– Погоди радоваться, Томас, – говорит из-под свитера профессор. – Если Борис умер ночью, а его дух свободно перемещается, это значит, что с него до сих пор не сняли чип. И это здесь самое странное.

– Почему?

– В его чипе накоплено 75 000 йотт: он отмечал свой рекорд месяц назад. Правительство не может пренебречь такой колоссальной энергией.

– Может, они собираются снять чип в торжественной обстановке?

– У меня нет такой информации, – говорит Пиктон. – Я знаю лишь одно: сознание Бориса захвачено молекулами этого кенгуру. И чип, оставленный в мозге мертвеца, каждый час теряет тысячу йотт.

– У тебя телеконференция с твоим медведем? – осведомляется Бренда, наливая себе стакан виски. – У вас это получается уже на расстоянии?

Я не решаюсь признаться, что профессор прилеплен к моему животу на месте жировых складок. Такого количества чудес за один день ей не пережить. Она делает глоток, закрывает на секунду глаза, потом продолжает:

– Послушай, дружочек, я говорила, что я рационалистка, но добавлю: при этом не идиотка. Я видела, что твой медведь и мой кенгуру шевелятся. И даже слышала голос Брендона. Этому есть только одно объяснение: скрытые возможности мозга. Телекинез, способность силой мысли двигать предметы на расстоянии. Такие эксперименты уже проводятся лабораторно. Всё дело в электромагнитных импульсах мозга, которые способны воздействовать на материю. Опыты это подтверждают, но наука официально не признает, потому что получается не всегда…

Я не мешаю Бренде разглагольствовать: ей легче, когда она находится в кругу знакомых понятий.

– Следовательно, мы сами невольно создаем этот феномен. А потом наше подсознание убеждает нас, что мы слышим, как разговаривают призраки. В действительности мы сами программируем предмет, заставляя себя поверить, будто в нем возродился мертвый. Так мы удовлетворяем свои нереализованные желания и избавляемся от страхов. Ты следишь за моей мыслью?

Я не слушаю ее. До меня вдруг доходит: ведь и Пиктон, как Борис Вигор, теряет 1000 йотт в час с тех пор, как чип разряжается в его трупе, и последствия этого могут быть очень тревожными.

– Не беспокойся, – утешает профессор, уловив мою мысль. – Теряется энергия, повторно используемая в механизмах, а не интеллект и память. Я – живое тому доказательство, если можно так выразиться спустя сорок часов после смерти. Но ты прав: надо реанимировать, не теряя времени, дух этого кретина Вигора. И выявить его послание, если оно у него есть.

Бренда аккуратно садится на пуф как можно дальше от своего кенгуру. Бренда, Брендон… Должно быть, в детстве она чувствовала себя очень одиноко, если придумала себе такого Волшебного принца. Вот я никак не называл своего медведя. Он был просто частью обстановки.

Бренда, к которой благодаря виски вернулось самообладание, размышляет вслух:

– А что, если провернуть кенгуру в машине в режиме деликатной стирки при 30 градусах?

Не дожидаясь ответа Пиктона, я протестую:

– Ни в коем случае! Борис нам нужен. Посади его перед картиной рядом с дочерью. Около нее он очухается быстрее.

Она выпрямляется, явно раздраженная.

– Томас, ты слышал, что я только что говорила? В этом кенгуру нет никакого Бориса Вигора! Это проявления нашего подсознания!

– Ясное дело: ты думала о Борисе, ты нарисовала его дочь, и он появился здесь, потому что его вызвал твой мозг. Я с тобой совершенно согласен.

Она обнимает себя за плечи, словно ее знобит. Ей не нравится, что я перевернул по-своему ее рациональное объяснение. А может, именно этого она и ждала.

– У тебя есть сегодня дела, Бренда?

– Несколько бесполезных кастингов, а что?

– Послушай, у меня идея. Раз у нас с тобой одна и та же проблема с мозгами, значит, и решать ее надо вместе. Ты мне доверяешь?

Мимолетная гримаса ясно означает: «Разве у меня есть выбор?»

– Сейчас мне надо бежать к диетологу, но я очень быстро с ним разберусь и скоро вернусь. Я тебе позвоню.

Я подхожу к ней. Она неловко сидит на краешке пуфа – усталая и такая трогательная. Ее руки зажаты между коленями, лицо не накрашено, глаза покраснели от бессонницы. Я кладу ей руки на плечи и говорю:

– Держись, Бренда. Я здесь. В смысле, я-то существую.

– Окей. Но позволь заметить, что, если бы ты существовал где-нибудь подальше, моя жизнь была бы намного спокойнее.

Я воспринимаю это как комплимент и со всех ног бегу домой.

Я застаю мать за макияжем. Нанося тени на веки, она радостно объявляет, что отцу помогли. По ее просьбе в дело вмешалось Министерство игры в лице господина Бюрля. «Пришлось задействовать свои связи», – поясняет она, отводя взгляд от моего отражения в зеркале. Господин Бюрль подтвердил, что наблюдение заканчивается и что он добился перевода ее мужа в вытрезвительную одиночную камеру в Министерстве благосостояния. Теперь его ждет бесплатный обязательный курс дезинтоксикации для невиновных, арестованных в состоянии опьянения.

Я чувствую толчок в живот. Медведь явно этому не верит, да и я тоже. Необходимо действовать, но сначала решим одну проблему.

– Из-за него я чуть не умерла от страха, – говорит мать, подкрашивая карандашом брови. – Больше я этого не допущу! Я расставлю все точки над «i», когда он вернется.

– А когда он вернется?

– Курс детоксикации длится 24 часа: пусть этим пользуется! Я раз и навсегда положу конец его саморазрушительным нарциссическим извращениям! Но есть и хорошая новость: мой воскресный везунчик вышел из комы. А где костюм?

Я не сразу понимаю, о чем речь.

– Из химчистки! – нервничает она. – Мой бежевый костюм!

Я сочиняю на ходу:

– Там была очередь.

– Но мне больше нечего надеть! Я же не могу появиться перед доктором Макрози с пятном на костюме!

– Но ведь это я его пациент?

Она ошеломленно смотрит на меня. В первый раз в жизни я ставлю ее на место. Пусть привыкает: это побочный эффект моих новых способностей.

– Мам, давай скорей! Иначе я опоздаю.

Я протягиваю ей ключи от машины. Она молча берет их, заканчивает макияж, натягивает пиджак и, совершенно сбитая с толку, идет за мной следом.

Как же здорово становиться мужчиной. Это не компенсирует отсутствие отца, но у меня возникает ощущение, что таким образом я за него мщу.

28

Министерство государственной безопасности, 09:30

В круглой одиночной камере на шестом подземном этаже стоит Робер Дримм. Он привязан к вращающейся металлической платформе, по периметру которой установлено шесть плазменных экранов. Платформа перемещает Дримма от одного экрана к другому. Шлем с электродами регистрирует посредством чипа мысленные образы, страхи, фантазии, кошмары, которые возникают в его мозгу, и синхронно проецирует их в формате 3D на эти экраны. Дримм хочет закрыть глаза, чтобы не видеть своих материализовавшихся страхов, но специальные скобы не дают ему опустить веки. Он кричит, но его сорванный голос уже не может заглушить детского плача, который несется со всех экранов: «Папочка, помоги, не бросай меня!»

– Это называется «сеанс ПС», – поясняет Оливье Нокс. – Пытка страхом.

Облокотившись на решетку камеры, он бодрым тоном комментирует происходящее, четко выговаривая слова, как гид перед группой туристов.

– Эта пытка обходится без палачей, физического насилия, увечий… Никакой грязи и очень эффективно. Испытуемый обычно ломается уже через час и выкладывает всё, что мы хотим знать. За исключением тех случаев, когда он ничего не знает, как твой отец. Уже пятнадцать часов его изводят собственные кошмары. Еще немного, и сердце не выдержит.

Молодой человек улыбается, накручивая на пальцы длинную прядь черных волос, и глаза его загораются зеленым огнем.

– Тебе скоро станет ясно, Томас, кто толкает его в могилу: ты сам.

На экранах видно, как вдоль заграждения из колючей проволоки бежит, задыхаясь, толстый неуклюжий подросток. Картина меняется: вот два солдата в белых халатах зажимают в стальные тиски его жировые складки. А вот его закрывают в газовой камере с полотенцем вокруг пояса. Вот его морят голодом, привязывая к стулу перед огромным куском мяса. Вот его держат с двух сторон, он пытается вырваться, но в это время огромный шприц всасывает в себя сначала его жир, потом глаза, зубы, мозг…

– Поторопись, Томас, скорее освободи его. Или страх за тебя окончательно лишит его рассудка.

29

Я просыпаюсь, как от удара. И обнаруживаю, что лежу в одних трусах на медицинской кушетке доктора Макрози. В кабинете звучит тихая музыка, а надо мной горит инфракрасная лампа. Мой медведь, скрытый под ворохом одежды, сваленной на стуле, с тревогой спрашивает, что мне снилось. И добавляет, что уже десять минут ждет, когда придет диетолог и осмотрит меня.

– Наверное, тебе снился кошмар, – говорит он. – Ты кричал: «Папа! Папочка!»

Я снова закрываю глаза. В голове вертятся обрывки картин и звуков. Вспоминаю ощущение дикого страха – то ли своего, то ли папиного – не знаю…

Дверь открывается, и загорелый энергичный тип с кудрявой головой входит в кабинет, на ходу надевая перчатки из латекса.

– Итак, молодой человек, как тебя зовут, как жизнь молодая?

Я приподнимаюсь на локте.

– Томас, доктор.

– Отлично. Смотри-ка, диета, на которую посадила тебя твоя мать, дала очень хорошие результаты, просто невероятно! Скажи, ты доволен?

Он приближает лампу к моему лицу, заставляет меня открыть рот, осматривает язык, ощупывает живот, потом объявляет, присаживаясь на край винтового табурета:

– Только радоваться тут нечему, мой мальчик. Наоборот. Ты видел, какой прогноз соотношения мышечной и жировой массы дало тебе Зеркало Будущего. Чем быстрее теряешь вес, тем быстрее его набираешь, это закон. Поэтому ты должен находиться под врачебным контролем в интернате диетического питания, в дружественной атмосфере среди сверстников, имеющих ту же проблему. Уничтожить склонность к ожирению можно только до наступления полового созревания, потом уже будет поздно.

Он похлопывает меня по плоскому животу.

– Иначе, когда станешь взрослым, – продолжает он, – тебе останется одна дорога – в Общество анонимных толстяков. Это собрание, на котором вы садитесь в кружок и говорите: «Привет, меня зовут Томас, я вешу сто тридцать килограммов и уже шесть месяцев не ем сахара». Все хлопают, тебе это льстит, но проблемы не решает. К счастью, у тебя есть привилегия – пройти курс лечебного голодания. Скажи спасибо родителям. Это дорогой метод, они, должно быть, многим пожертвовали, чтобы его оплатить, поэтому ты должен быть на высоте. Договорились? Давай, одевайся, – заключает он, снимая перчатку с одной руки, – твоя мама ждет нас, чтобы заполнить документы.

– Люси Уол, Каролина Картер, Фрэнк Сорано, – перечисляет медведь, скрытый под ворохом моей одежды. – Назови ему эти имена.

Я слушаюсь, не задавая лишних вопросов. Доктор Макрози, начавший стягивать перчатку, так и застывает с торчащим резиновым пальцем в руке.

– Эти трое умерли по его вине, – уточняет медведь. – Анорексия и самоубийство. Они сейчас рядом со мной. Здесь также Нэнси Ламонд двенадцати с половиной лет. Доктор сказал ей, что, если она растолстеет, отец перестанет ее любить. Она поверила – и бросилась под автобус. Передай ему это.

Я передаю. Натянутая перчатка вдруг с хлопаньем срывается с руки.

– Кто… Кто тебе это сказал? – запинаясь, лепечет доктор Макрози.

Пиктон молчит. Но теперь я и сам справлюсь.

– Хотите, чтобы я рассказал это полиции, доктор? Нет? Ладно. Тогда план у нас такой. Вы сейчас скажете моей матери, что мне не нужно ехать в ваш лагерь. И напишете справку, что поручаете доктору Бренде Логан осуществлять за мной врачебный контроль. Именно она будет решать, куда и когда мне ехать. Также у нее будет право освобождать меня от занятий в коллеже, если это потребуется для моего здоровья. Пишите.

Сильно побледнев, он достает блокнот из кармана халата и начинает писать. В его голосе бесследно исчезли энергичные модуляции.

– Я не понимаю… Ты хочешь, чтобы я назначил доктора Логан твоим личным диетологом?

– Точно.

– Но… неужели это мать рассказала тебе о тех детях?

– Не ваше дело. Вы должны порекомендовать ей доктора Логан, вот и всё. Объясните, что она даже лучше вас. Тем более мы соседи, это очень удобно.

Его ручка застывает в воздухе.

– Логан… Не ее ли мы лишили лицензии на совете Коллегии?

– Да-да, потому что она отказалась выдать своих депрессивных больных. Восстановите ее.

– Ты, наверное, шутишь?

– А похоже? Или вы ее восстановите, или вылетите сами. А с учетом тех доказательств, что у меня есть, еще и сядете пожизненно в тюрьму.

Он пристально смотрит на меня. Его красивое загорелое лицо искажено от страха и ненависти.

– Маленький негодяй, – цедит он сквозь зубы. – А чем ты докажешь, что не заявишь на меня потом?

– Мне плевать на вас, доктор. Меня интересует только Бренда. По рукам?

Он качает головой и, кусая губы, начинает писать в блокноте. В общем, я это гениально придумал. Профессор Пиктон со мной соглашается.

– Возьми у него проездной на такси, – прибавляет он. – Пошли машину за Брендой, тогда он представит ее твоей матери и сразу же передаст тебя ей. Вы с Брендой должны сделать одно очень важное дело, связанное с твоим отцом, и как можно быстрее.

Я даю новые указания диетологу и достаю свой мобильный телефон. Вздыхая через каждую цифру, он диктует мне свой номер. Я заказываю такси за его счет, потом предлагаю ему подождать меня в кабинете, пока я одеваюсь.

Как только он выходит, я звоню Бренде, чтобы объявить ей хорошую новость. Она с волнением сообщает, что кенгуру снова задвигался перед картиной. Каждые тридцать секунд он произносит «Айрис».

– Великолепно, – заключает Пиктон, – нам удается поддерживать его в рабочем состоянии. Теперь, когда он стабилизировался внутри материи, у нас есть время заняться остальными делами.

– Томас, я схожу с ума…

– Я с тобой, Бренда, – говорю я решительно. – Я отправил к тебе такси и теперь беру всё в свои руки. С этого момента мы можем видеться открыто: ты назначена моим диетологом.

– Это и есть решение проблемы? – спрашивает она скептически.

– Поверь, я контролирую ситуацию.

Я говорю таким убежденным тоном, что сам начинаю в это верить. Тут вмешивается профессор:

– Скажи ей, чтобы перед отъездом она убрала Бориса в морозилку.

– В морозилку? Зачем?

– Я ему не доверяю. Потом объясню.

30

Надев свитер, который теперь болтается поверх моего плоского живота, и закатав медведя в куртку, я вхожу в красивую, ярко освещенную комнату. Доктор Макрози с осунувшимся лицом мается в кожаном кресле, а вокруг висят дипломы и фотографии с дарственными надписями звезд, которые обязаны ему своей великолепной формой.

– Хорошо, теперь позовите мою мать.

Он смотрит на меня с ненавистью.

– Она обо всем знает, так ведь? Это ее план?!

Я вежливо советую ему заткнуться. Если он хоть словом обмолвится о том, что я его шантажирую, – ему конец. А уж если он снова вздумает мучить детей якобы ради их блага… Мои предписания просты: отныне он будет рекомендовать только натуральный сахар, родительскую любовь и тренинг по управлению собственным убиквитином. А иначе я сдам его полиции, и его приговорят к двум тысячам лет тюрьмы с минимальным сроком отсидки сто лет.

– Ты знаешь об убиквитине? – волнуется он, будто я всему миру разболтал страшную тайну.

– Вот доказательство того, что он действует, – говорю я, показывая свой плоский живот. – Но это ничего не стоит, поэтому вы о нем и не рассказываете. А вместо этого дерете деньги за лечение, которое убивает пациентов!

– Доля успешных случаев составляет девяносто три процента! – рявкает он.

– Семь процентов умирают толстыми. А остальные умирают после того, как похудеют.

– Ты просто чудовище! – вопит он.

В страхе, который я у него вызываю, есть что-то похожее на уважение, поэтому я не обижаюсь. И, приосанившись, расправляю плечи.

– Точно, настоящий монстр. И в твоих интересах об этом не забывать, шарлатан. Зови сюда мою мать!

Постучав по переговорному устройству и не спуская с меня глаз, он командует секретарше:

– Попросите госпожу Дримм!

Спустя двадцать секунд входит моя мать. Она страшно любезна, но обеспокоена. При взгляде на меня ее улыбка застывает. Я задираю свитер – пусть убедится, что это не галлюцинация.

– Но доктор, – бормочет она, – это же настоящее чудо…

– Да, просто гениально, – говорю я без ложной скромности. Между тем загорелый доктор сидит за своим стеклянным столом в совершенно разобранном состоянии. – К тому же, поскольку лечение новое, оно бесплатное. Но я должен находиться под личным контролем врача, иначе снова наберу вес, и в два раза быстрее. Он тебе всё объяснит.

Потеряв дар речи от изумления, мать садится, повинуясь грубому жесту доктора. Вынужденный меня слушаться, он начинает обрисовывать ей ситуацию. И делает это великолепно: ничего не упускает и так убедителен, что его слова вызывают полное доверие. Я в восторге. Мой медведь – настоящий мастер шантажа, а шантаж – всё-таки самая практичная вещь в мире.

Правда, с недавних пор профессор Пиктон стал очень молчаливым. Я вспоминаю, как он сказал мне сегодня утром: «Ты прогрессируешь, Томас. Твоя голова работает всё лучше… Скоро я стану тебе не нужен». Эхо этих слов наполняет меня гордостью, которая сменяется ностальгией. Мне вдруг становится нехорошо при мысли о том, чем я сейчас занимаюсь, – я не узнаю себя. Взросление произошло так же стремительно, как и потеря веса. Вот только душа за ним не поспевает. Мне ужасно хочется снова стать ребенком, чья роль предельно проста: слушать рассказы отца об исчезнувших цивилизациях… Религиозные войны, политические дебаты, социальные конфликты, права человека… Все эти волшебные сказки, которые так плохо заканчивались, зато вносили в жизнь бурление, дарили надежды и мечты, а не скучный покой, который превращает нас в бесчувственных чурбанов.

Я спохватываюсь и беру себя в руки. Пока доктор Макрози пишет рекомендации согласно полученным указаниям, я наблюдаю за реакцией матери. Для нее тоже всё происходит слишком быстро. Муж в тюрьме, сын за час стал нормальным подростком – больше нет жертв под рукой, нет виноватых, которых можно ругать, чтобы забыть собственные несчастья. Выражение ее лица меняется: от недоверчивой улыбки – ко вполне объяснимой тревоге. Пережить чудо так же трудно, как пережить драму. С ласковой улыбкой я беру мать за руку. Теперь я – опора семьи. От моего теплого взгляда у нее на глаза наворачиваются слезы.

– Еще что-нибудь? – холодно спрашивает диетолог, складывая рецепт в конверт.

Я неспешно киваю, чувствуя себя заправским садистом. Тем хуже для пациентов, которые толпятся в приемной: я решил тянуть консультацию до приезда Бренды. Не обращая внимания на выразительное покашливание матери, я требую выписать предписание на продукты, которые выбираю сам, потом сертификат, дающий право Бренде Логан в целях наблюдения за моим здоровьем возить меня всюду по своему усмотрению и бесплатно пользоваться проездным на такси доктора Макрози.

– Что еще? – говорит он безжизненным голосом.

Моя мать, потрясенная такой самоотверженностью по отношению к пациентам, не может опомниться. Изнемогая от восторга, она объявляет диетолога благодетелем человечества. Я посмеиваюсь. Я так его запугал, что, попроси я дом и личный самолет, он их безропотно впишет в рецепт.

– Это еще не всё, – говорю я матери, – он дарит тебе бесплатную консультацию и омолаживающий курс Омеги‐5.

Я указываю на стену, где висит рекламный плакат.

– Но… неужели бесплатно?

– У него это всегда бесплатно. Для новых клиентов.

Диетолог встает и с каменным лицом указывает моей матери на боковую дверь. Она благодарит его и спешит пройти в процедурный кабинет. Макрози испепеляет меня взглядом, прежде чем последовать за ней.

– Ну как, неплохо я всё устроил? – говорю я медведю, который тихо лежит у меня на коленях внутри скатанной куртки, как сосиска в хот-доге.

– Очень рад, что ты так собой доволен, – говорит он сквозь зубы. – Пока ты занимался грабежом, я размышлял. В то, что Борис умер от травм, я не верю. Его убили, потому что он собирался нам помочь.

– Как?! Но кто?

– Те, кто арестовал твоего отца. Те, кто хотят получить обратно мой чип, чтобы я не мог им помешать.

– «Нокс-Ноктис»?

Он выглядывает из куртки.

– Теперь ты тоже читаешь мои мысли?

– Нет, просто вы вчера об этом говорили.

– Я боюсь одного: они используют дух Бориса против нас. Вот для чего они оставили ему чип. Но в этом есть и преимущество…

Он замолкает и тревожно поводит носом.

– Преимущество?

– Борис приведет нас к ним в обмен на свою дочь.

– Вы уверены?

– Я уверен только в одном: у нас очень мало времени. Осталось всего двадцать четыре часа, чтобы спасти твоего отца и разрушить Аннигиляционный экран.

– Почему только двадцать четыре часа?

– Потому что метеосводка не дает больше.

Я прошу объяснить.

– Разве ты не слышал прогноз погоды, когда ехал с матерью в машине? Шторм завтра утихнет, и поиски по всему Лудиленду возобновятся. Найдут мое тело, извлекут чип… Я умру окончательно, и ты останешься один.

Мое сердце сжимается, рука сама опускается на голову медведя и гладит его.

– Приятно, – бормочет он неожиданно кротким голосом.

Мои пальцы замирают. Впервые я чувствую, что он размяк.

– Я уже свыкся с этой чертовой плюшевой игрушкой, – говорит он еле слышно. – Не надо… Я больше не хочу умирать, Томас. Не хочу покидать это уютное место… Однако я должен следовать Закону эволюции…

Я снова глажу его по голове. Он раздраженно отталкивает мою руку и принимает независимый вид.

– Нельзя всё пускать на самотек! Как только Бренда приедет, отправляйся с ней в банк!

– В какой банк?

– Инвестиционный интернет-банк Объединенных Штатов, площадь Леонарда Пиктона. Нечего смеяться! Это отделение на другом конце города выбрала моя жена. Называть шоферу такси мое имя в качестве адреса – это последнее удовольствие, которое у нее осталось.

И он прибавляет решительно:

– В моей ячейке вы найдете всё необходимое, чтобы освободить твоего отца и решить наши проблемы.

Мучительное ощущение надежды пополам c недоверием снова охватывает меня. Я пытаюсь расспросить его, но он отвечает, что больше не может разговаривать. Ему надо экономить силы, чтобы восполнить энергию для предстоящих действий.

Я снова заворачиваю его в куртку и несколько минут размышляю о последних событиях. Потом Макрози и моя мать выходят из кабинета. Она выглядит мрачной, а он – наоборот, уверенным. От страха, что он рассказал ей о шантаже, у меня холодеет в желудке. Но нет. Доктор озабоченно объясняет мне, что моя мать сильно переживает из-за моих безрассудных выходок. Это привело к серьезному нарушению обмена веществ, и лучшей антивозрастной терапией для нее будет мое разумное поведение, поскольку я уже почти подросток.

Я смотрю на него с вызовом и выдерживаю его взгляд. Если он надеется, что чувство вины сделает меня ручным, то сильно заблуждается.

Дверь отделения снова открывается, и на пороге возникает Бренда. Я встаю, обалдев от восторга. На ней классный строгий костюм – пиджак и юбка, на лице – парадный макияж, в ушах – серьги, а волосы уложены в пучок, как у матери семейства. Вот только кроссовки ни к селу ни к городу. Она, видно, привыкла быть топ-моделью одной части тела: когда ее ноги снимают для рекламного ролика, обо всем, что не попадает в камеру, она забывает. А сейчас наоборот.

– Я доктор Логан, приятно познакомиться.

Она пожимает руку матери, потом диетолога, потом мою, улыбаясь мне светски и одновременно доверительно.

– Значит, ты мой новый пациент? – продолжает она, и я вижу ее слегка остекленевший взгляд. – Я твой персональный диетолог, можешь называть меня Брендой.

– А я – Томас. Здравствуйте, Бренда. Очень рад.

Мы великолепно исполняем дуэт Умников. Я продолжаю наблюдать за матерью. Она явно не узнает соседку из дома напротив. Мать так ненавидит нищий пригород, в котором нам приходится жить, что в упор не замечает ни окрестностей, ни людей.

– Поцелуемся по случаю знакомства? – предлагает Бренда.

Я не возражаю. Она пользуется моментом, чтобы шепнуть:

– Твоя липосакция – просто блеск. Но ты мне нравился больше, когда не был таким красавчиком.

Она отстраняется, просит извинения за следы от помады и размазывает их по моим щекам, наводя румянец. Я не сопротивляюсь, воодушевленный и раздосадованный одновременно. Как может взбудоражить одна-единственная фраза! «Ты мне нравился больше, когда не был таким красавчиком». Ладно, буду считать это комплиментом: она не только называет меня красивым, но и признает, что я нравился ей и раньше.

– Вы знаете, как найти общий язык с подростком, – с горечью замечает мать. – Обычно он не идет на контакт.

– Увожу его, чтобы пройтись по магазинам, – отвечает Бренда согласно моей инструкции по телефону. – Это хороший способ как следует познакомиться. К тому же выбор одежды очень важен для формирования нового отношения к телу, если мы хотим, чтобы его вес стабилизировался.

Диетолог поднимает бровь. Мой холодный взгляд напоминает ему, что в его интересах не вякать. И он затыкается.

– Но… а как же коллеж? – беспокоится моя мать.

– Всё под контролем, – успокаивает Бренда. – Когда он научится правильно питаться, он быстро нагонит пропущенное. А пока не стоит его утомлять.

Мать с облегчением кивает, избавленная от необходимости решать, что для меня полезно. Теперь она может заняться другими вещами. Более важными.

– Я буду в своем кабинете в казино, если вдруг понадоблюсь, – говорит она, протягивая свою визитную карточку Бренде. – Томас, я позвоню, когда твой отец вернется. Будь умницей. И не трать много.

– Не беспокойся, мама, это включено в стоимость курса, – говорю я, обернувшись к доктору Макрози.

Пожелав удачного дня, диетолог с воодушевлением распахивает перед нами дверь.

Пока секретарша показывает матери, как заполнить бланк на бесплатные процедуры, мы с Брендой сбегаем по мраморной лестнице. Немного смущенный тем, как раскованно и непринужденно она играет свою роль, я спрашиваю, всё ли в порядке.

– Абсолютно.

– А как там кенгуру?

– Супер.

На улице нас ожидает роскошное такси «Подсолнух» с двухлитровым двигателем.

– Как я выгляжу в прикиде Флегматика? – продолжает она так же непосредственно, садясь и захлопывая за собой дверцу.

– Подожди, сейчас спросим у Женатика.

Подыгрывая, я отвечаю ей в тон. Потом достаю медведя из куртки и говорю:

– Как вам Бренда, профессор?

Он не отвечает. Удивленный, я встряхиваю его, щиплю, тяну за распоротые губы, но они остаются безжизненными и дряблыми.

– Что происходит? – хлопая ресницами, спрашивает Бренда светским тоном, очень подходящим к ее костюму. – Он взял отпуск?

Я не отвечаю, по-прежнему держа в руках безжизненный плюш. Я совершенно убит. Всё ясно: они обнаружили тело Пиктона и, достав чип, забрали его душу.

31

– Куда ехать? – спрашивает водитель такси.

Я медленно опускаю на колени свою старую плюшевую игрушку. Шофер, рассчитывая на чаевые, очень любезен. У меня сжимается горло, и я с трудом отвечаю:

– Площадь Леонарда Пиктона.

Двухлитровый «Подсолнух» беззвучно трогается с места.

– Его именем назвали площадь еще при жизни? Класс! – восхищается Бренда. – Зачем нам туда?

– Он так сказал…

– Правда? Я не заметила. Теперь он говорит, не раскрывая рта?

Соблюдая предосторожность, я шепчу ей, что Пиктон давно молчит.

– Это хорошо или плохо?

– Он хотел, чтобы мы поехали в банк и открыли его ячейку.

– Ах, черт! – вырывается у нее. – Дай-ка его мне.

Она забирает у меня медведя и пытается сделать ему искусственное дыхание.

– Ну, давай, очнись!.. Нельзя же так…

Глядя в зеркало заднего вида, водитель говорит сочувственным тоном:

– Эти плюшевые мишки часто ломаются. Слишком уж они напичканы всякой электроникой, а она легко выходит из строя. В конце концов, если у тебя есть ребенок, считай, уже повезло. Мы с женой так и остались одни с игрушками, которые покупали заранее.

Бренда ничего не отвечает. Похоже, ей неловко оттого, что меня приняли за ее сына. Мне, в общем-то, тоже. Хотя всё это совершенно неважно. Если полицейские нашли тело Пиктона, то они сразу установят связь между местом, где его обнаружили, и тем, что рядом находится казино, в котором работает моя мать. Все мои старания, чтобы это выглядело как самоубийство, теперь обернутся против меня. Сначала я позвонил в Службу пропавших без вести, а потом сказал полиции, что обознался, приняв за него другого человека. Скоро выяснится, что его убил чей-то воздушный змей, как раз в тот день, когда мой потерялся. Похоже, я окончательно спалился.

Я вздрагиваю. На лбу у медведя появляются складки. Бренда тоже это видит и с силой сжимает мне пальцы. Видно, тоже обрадовалась.

– Он нас игнорировал? – спрашивает она вполголоса.

– Нет, ему надо было перезагрузиться.

Покрутившись среди подготовленных к сносу домов с замурованными окнами и дверями, такси останавливается на маленькой невзрачной площади. Палатки бомжей окружают статую Пиктона, на которой развешено белье.

– Подождите нас, пожалуйста, – говорю я водителю.

Я выхожу и открываю дверцу со стороны Бренды. В пути она задремала и теперь выходит из такси, растерянно озираясь. Но потом вспоминает о цели нашей поездки, и ее лицо проясняется. Мы переходим на другую сторону площади.

Инвестиционный интернет-банк Объединенных Штатов зажат между колбасной лавкой, торгующей натуральными продуктами, и агентством недвижимости. Это приземистый бетонный куб, внутри которого всё полностью автоматизировано. Во время последнего банковского кризиса правительство упразднило весь персонал, и теперь каждый управляет своими счетами из дома. В депозитарий может войти только клиент банка, чип которого при входе сканируется. Но на случай поломки сканера есть, как и раньше, терминал, куда надо ввести код доступа.

– Y213В12 24, – диктует медведь.

Раздвижная дверь отъезжает в сторону со словами «Здравствуйте, господин Пиктон». Профессор показывает нам дорогу в комнату-сейф, где уже другой код открывает бронированное помещение. Мы оказываемся в большом зале со стальными стенами. В воздухе почему-то пахнет фиалками. Ячейка под номером 1432 находится слишком высоко для меня, поэтому я повторяю Бренде цифры под диктовку профессора, а она набирает их на кодовом замке. Дверца с щелчком приоткрывается. На полке лежит транзактор – устройство для перевода денег на текущий счет своего чипа, хозяйственная сумка из биополимера с документами и футляр из красной кожи, который Бренда тут же открывает.

– Ах! – восклицает она, увидев то, что находится внутри.

– Подарок на восьмидесятилетие моей жене, – вздыхает медведь. – Оно будет через месяц. Я хотел сделать ей настоящий сюрприз, поэтому тайком велел вставить в этот фамильный браслет восемь бриллиантов. Мне пришлось расстаться со своей страховкой, но так хотелось ее обрадовать! Разумеется, теперь, когда я умер…

Он разочарованно разводит лапами.

– Я всегда думал, что с этими ее метастазами она умрет раньше меня… И хотел устроить ей незабываемый праздник. Чтобы по крайней мере сохранить о ней хорошие воспоминания. Грандиозный праздник для нас двоих, на который у меня раньше не находилось времени, потому что я всю жизнь отдал работе…

С минуту он молчит, погрузившись в воспоминания, потом продолжает:

– Я отложил на время транзактор, чтобы сконструировать протонную пушку. Скажи доктору Логан, чтобы она перевела деньги на свой счет.

– Все?

– Все.

Я передаю Бренде приятную новость. Не поблагодарив, словно речь идет о сущих пустяках, она приставляет электрод к голове – туда, где находится чип, – и включает транзактор, чтобы запустить процедуру перечисления со счета на счет. С некоторым сомнением я спрашиваю профессора: не хочет ли он, чтобы мы использовали его деньги для освобождения моего отца? Ведь подкуп – довольно опасная вещь: очень часто коррупционеры берут взятку и не выполняют обещанного.

На мониторе мелькают цифры, потом раздается короткий сигнал, и всё останавливается.

– Восемьсот лудоров! – восклицает Бренда, не веря своим глазам.

– Не может быть! – вскакивает медведь. – Там было четыре тысячи!

– На мне висел долг три тысячи двести, – объясняет она. – Впервые за последние три года я в плюсе! Спасибо, Лео!

Она целует его в нос. Никак не реагируя на это, медведь поворачивается ко мне и сухо предлагает ознакомиться с документами, лежащими в ячейке. Я вытряхиваю содержимое хозяйственной сумки на один из маленьких металлических столиков, расставленных по залу. Мы садимся за стол, и я предлагаю Бренде просмотреть вместо меня страницы с вычислениями и научными заключениями. Учитывая уровень моих знаний, будет лучше, если она разберется во всем сама.

– Это ужасно, – тихо произносит она через минуту.

– О чем тут написано?

Она отрывает взгляд от страницы и растерянно спрашивает:

– Чего конкретно он ждет от тебя, Томас?

Медведь по-прежнему молчит, сидя на столе между нами. Я отвечаю за него, как запомнил:

– Он хочет, чтобы мы пошли завтра на конгресс в Зюйдвиль и убедили его коллег создать протонную пушку. Эта штука должна разрушить Аннигиляционный экран.

– Но послушай, если они его разрушат…

Бренда внезапно замолкает и с тревогой снова хватается за бумаги. Минуты проходят под тихое гудение кондиционеров. Прищелкнув языком, она резко захлопывает папку и встает.

– Это какое-то безумие! До сегодняшнего утра я думала, что загробного мира не существует, а теперь я должна помогать спасать мертвых?

Я уточняю:

– В основном детей… Таких, как дочь Вигора.

– Подожди, я расскажу, как поняла. Ты знаешь, что доказывают расчеты из области квантовой механики и волновой физики, которые я сейчас прочла? Что кроме чипов, используемых повторно после смерти, у всех есть душа, сохраняющая наши воспоминания и переживания, а из-за Аннигиляционного экрана она остается запертой на Земле.

– Он мне так и говорил в общих чертах.

– Этот Экран служит не для того, чтобы защищать нас от ракет, посланных враждебными государствами, которых уже не существует, а для того, чтобы помешать мертвым достичь Рая…

– Точно.

– …поскольку, как утверждает твой Пиктон, источник возобновляемой энергии на самом деле не тот, о котором нам говорят. Наши чипы получают энергию вовсе не от умственной деятельности и выигрышей в казино, а от страданий, ярости, вибрации сопротивления, которые посылают в материальный мир запертые на земле души.

– Этого он мне не объяснял…

– Человеческое страдание в качестве источника энергии… Чудовищно! Что касается научного обоснования, то его выводы вполне согласуются с тем, что нам читали в институте о преобразовании и измерении психических волн, и здесь мне нечего возразить. Всё это очень правдоподобно! Чудовищно, но правдоподобно!

– Значит, он прав?

– Я этого не сказала! Можно всё верно посчитать, а думать неправильно. Хорошо рассуждать и плохо поступать. Я вижу только одну вещь, связанную с тобой. Еще при жизни Пиктон решил уничтожить свое изобретение, чтобы освободить души, находящиеся в плену механизмов, которые используют повторно наши чипы. И теперь он хочет, чтобы ты принял эстафету. Чтобы ты разрушил Аннигиляционный экран, даже с риском для жизни.

– Это так.

– А с какой стати ты должен рисковать ради него? – резко бросает она. – Он ведь тебе даже не родственник!

Меня охватывает отчаяние.

– Ладно, – вздыхает медведь. – Расскажи ей.

Задыхаясь от волнения, я открываю Бренде всю правду. О воздушном змее, встрече на пляже с Лео Пиктоном, о порыве ветра, моем невольном преступлении и попытках инсценировать самоубийство. Она слушает, остолбенев, с выражением изумления и уважения на лице. Я думал, она будет ругаться или жалеть меня, но такого не ожидал.

– Он тебя подверг эмоциональному шантажу, так? Он ставит тебя перед выбором: мучиться угрызениями совести или повиноваться. Как же всё-таки отвратительны эти мужики…

– Не собираюсь оправдывать Пиктона, но у него никого нет, кроме меня.

Она приходит в негодование:

– Но ты же еще ребенок, Томас!

Я выпячиваю грудь и гордо заявляю:

– Я уже достаточно взрослый и могу сам решать, что мне делать, а чего не делать!

Я замолкаю, видя, каким отчужденным становится ее взгляд. Судя по тому, сколько ей пришлось вытерпеть от мужчин, не стоит слишком увлекаться ролью мачо. Я добавляю более мягко:

– Но без тебя мне не обойтись, Бренда.

Она смотрит на медведя, и в ее глазах загорается какая-то мысль.

– А почему бы не заключить с ним сделку?

– То есть?

– Ты у полиции под подозрением. Они арестовали твоего отца, чтобы выбить из него признания или чтобы давить на тебя. Это очевидно. А значит, им известны намерения Пиктона. Они знают, что он умер и ты прячешь его в своем медведе. Что для тебя важнее: стать террористом, исполнив последнее желание плюшевой игрушки, или добиться освобождения отца? Им нужен Пиктон – так отдай его.

Медведь неожиданно спрыгивает со стола и на своих неуклюжих лапах пытается убежать. Бренда хватает его за шкирку. Он беспомощно брыкается в воздухе.

– Томас, скажи ей, чтобы она меня отпустила!

– Ничего не выйдет, Бренда! Я уже пробовал вернуть его жене! Он сразу замолкает, перестает двигаться и прикидывается обычной игрушкой. Никто нам не поверит!

Пиктон поворачивает голову ко мне и неожиданно объявляет совершенно спокойно и с достоинством:

– Это совсем другое дело, мой мальчик! Не беспокойся: если надо спасти твоего отца, я заговорю только под пыткой.

Я с изумлением смотрю на медведя. Он больше не брыкается, зажатый в пальцах Бренды. Чувствуя перемену в настроении профессора, она усаживает его на стол.

– Твоя соседка права, Томас: я должен пожертвовать собой, это единственный выход.

Из вежливости я не соглашаюсь. Он отмахивается лапой от моих возражений и продолжает:

– Мы заключим соглашение. Если завтра вы поедете на конгресс в Зюйдвиль, покажете мои работы коллегам и убедите их в необходимости уничтожить Аннигиляционный экран, я соглашусь сдаться властям в обмен на твоего отца.

Я не ожидал такого и вопросительно смотрю на Бренду.

– Что он сказал?

Я передаю ей предложение Лео. Ее лицо выражает крайнее замешательство.

– Ты уверен, что ему можно доверять?

Я мысленно подвожу итог двум дням, проведенным с медведем-призраком. И серьезно отвечаю: да. Бренда возражает:

– Но если Экран будет уничтожен, что изменится? Думаешь, этому вонючему государству придет конец? Думаешь, этого достаточно, чтобы смести правительство, устроить революцию и вернуться на тридцать лет назад, когда мы жили в свободном мире без чипов? Для этого надо менять жизнь, Томас, а не заниматься мертвыми!

– Но это только начало…

Она тихонько гладит меня по голове. И говорит уже мягче:

– Мне-то нечего терять. Но ты рискуешь своим будущим.

Не сдержавшись, я выпаливаю:

– До знакомства с тобой у меня вообще не было будущего. А теперь вдвоем мы можем перевернуть мир!

Бренда смотрит на меня растроганно, но в то же время недоверчиво. Да, иллюзии – явно не ее стихия.

– Ладно, – вздыхает она наконец. – По крайней мере, попытаемся хоть что-нибудь сделать.

Девушка протягивает мне медведя, которого я укладываю в хозяйственную сумку между его собственными документами. Она ставит пустой транзактор на металлическую полку и нерешительно смотрит на бриллиантовый браслет. Пожав плечами, присоединяет шкатулку к нашим трофеям, закрывает дверцу, и мы выходим из хранилища.

32

Такси на месте нет. Бренда находит его в трехстах метрах, припаркованное на углу улицы во втором ряду. Наверное, полиция велела водителю отъехать, чтобы не мешать движению. Пока мы идем к машине, я обдумываю предложение медведя. Конечно, идея обменять профессора на моего отца очень соблазнительна. Допустим, для спасения мира действительно необходимо уничтожить Аннигиляционный экран, но как я смогу убедить в этом коллег Пиктона, если его не будет рядом, чтобы мне подсказывать?

Внезапно я получаю сильный удар в спину и тут же слышу крик Бренды. Я падаю на тротуар, но сразу вскакиваю и вижу двух удирающих субъектов: более рослый прижимает к себе нашу хозяйственную сумку. Бренда бросается за ними. Я хочу рвануть следом, но меня останавливает резкая боль в ступне. Наверное, вывихнул лодыжку. И теперь, сидя на тротуаре, смотрю, как Бренда с невероятной скоростью мчится за ворами. На углу бульвара она настигает одного из них и так резко дергает за руку, что он летит в канаву, роняя сумку. Его сообщник набрасывается на Бренду сзади и пытается сломать ей шейные позвонки.

Вылетевший из сумки Пиктон пробирается на четвереньках у них под ногами. Стиснув зубы от боли, я подхожу ближе и вижу, как медведь своими неуклюжими пальцами пытается развязать шнурки на ботинках грабителя. Второй субъект в это время встает и выхватывает из кармана складной нож.

В ужасе я зову на помощь полицейского, стоящего напротив. Тот отрицательно качает головой, показывая на свои желтые нашивки: его обязанность – следить за уличным движением, а не встревать в потасовки. Увидев лезвие, направленное ей в живот, Бренда шарахается назад, толкая бандита, который душит ее сзади. Тот наступает на свои шнурки, теряет равновесие, но всё-таки удерживается на ногах. Однако Бренда, воспользовавшись моментом, выворачивается у него из рук. Как раз в эту секунду второй налетчик наносит резкий удар ножом. Но там, где только что стояла девушка, теперь грузное тело его сообщника. Злодей, вскрикнув от изумления, сползает на землю. Второй поспешно удирает.

– Достали уже! – сквозь зубы говорит Бренда.

Подняв с тротуара медведя и небрежно кинув его в сумку, она быстро тащит меня к такси.

Обернувшись, я вижу, что полицейский говорит по мобильному телефону. Наверняка звонит в Службу контроля за чипами. Что же, теперь это действительно его забота – ведь труп мешает движению пешеходов. Хотя тротуары безлюдны. Редкие прохожие, увидев нападение, поворачивают, чтобы не попасть в свидетели. Безопасный мир – это когда никто не осмеливается заявлять в полицию и таким образом сильно улучшается статистика преступлений.

– С тобой всё в порядке? – спрашивает Бренда, видя, что я растираю лодыжку.

Я киваю, боль постепенно проходит.

– А как ты, Бренда?

– Бывало и хуже.

Водитель складывает газету, снимает наушники, из которых доносится вышедший из моды технорэп, и спрашивает, куда мы едем теперь. Бренда называет свой адрес. Потом, искоса глянув на меня, произносит:

– Не знаю, храбрый ты или заторможенный, но удар держишь хорошо.

Мне хочется ответить что-нибудь мужественное, но она продолжает:

– Им был нужен браслет или медведь?

От ее вопроса меня бросает в дрожь. Неужели эти типы были из тайной полиции?!

– Я не успел сосредоточиться на их мыслях, только на их шнурках, – отвечает Пиктон. – Это могли быть и простые налетчики, которые подкараулили нас у выхода из банка. Но если у тебя есть сомнения и ты хочешь обменять меня на своего отца, в твоих интересах сделать это как можно быстрее.

– У меня странное чувство, – говорит Бренда.

У меня тоже. Я всё больше ощущаю, что Пиктон хитрит. Во всяком случае, у него есть какая-то задняя мысль. Его желание броситься прямо в волчье логово похоже на одержимость, и я спрашиваю себя: действительно ли это проявление альтруизма по отношению к моему отцу?

– Именно так! – настаивает медведь, прочитав мои мысли.

И добавляет, что, если у меня есть план лучше, он примет и его.

– Кажется, есть.

– Что есть? – переспрашивает Бренда.

Я молчу. Медведь тоже замолкает, чтобы изучить идею прямо у меня в голове.

– Это может сработать, – соглашается он.

Мы поднимаемся к Бренде, вынимаем ее кенгуру из морозилки и разогреваем в микроволновке. Потом я приступаю к допросу. Безрезультатно. То ли Борис Вигор не хочет говорить, то ли не может. Или у него случился тепловой удар.

– Наоборот, – возражает Пиктон. – В микроволновке клетки меняют полярность сто миллиардов раз в секунду: это должно было подстегнуть обменные процессы между фотонами его сознания и молекулами кенгуру. Нет, проблема в другом.

Пока Бренда варит себе кофе, профессор продолжает размышлять вслух:

– После смерти этот недоумок невольно оказался здесь, потому что твоя соседка рисовала его дочь. Вигор материализовался в игрушке, как я. Он и при жизни только и умел, что воровать у меня идеи. Но результат получился плачевным: он может выговорить только одно слово и не способен двигаться. Значит, ему нужно вселиться во что-то, имеющее с ним более тесную связь.

– Но какое отношение вы имели к моему медведю? Почему у вас так хорошо с ним сладилось?

– Потому что он уже опустел. Эта старая игрушка просто собирала пыль. Ты больше ничего к нему не испытывал, он был свободен. А кенгуру весь пропитан привязанностью Бренды, ее чувством обделенности и одиночества, детскими мечтами. Этот Волшебный принц, заключенный в махровом мешке, слишком нагружен эмоционально, он неподходящее место для негативных вибраций Вигора. Министра надо переселить.

– Куда?

– В твою куклу, изображающую Бориса Вигора. В этот кошмар из латекса, с которым никто никогда не устанавливал эмоциональной связи. Ему будет легче наладить контакт между своими переживаниями и телесным образом.

– И как его переселить?

– Потом объясню.

Я предлагаю Бренде пойти ко мне, но она отказывается. Ей не по себе. Может, из-за того, что мы терзаем друга ее детства, запихивая то в морозилку, то в микроволновку… Она ворчит:

– Еще утро не кончилось, а я уже выдохлась. Старею.

Бренда глотает горсть таблеток и косо смотрит на меня.

– Пора мне перестать психовать из-за твоих приключений, Томас. Честно говоря, ты просто всё выдумал. А я поверила, и в результате у меня начались глюки. Бесит, что со мной вообще не считаются!

Я тяжело вздыхаю. Как это утомительно – всё время возвращаться к пройденному. Бодрящий эффект виски закончился, теперь дают о себе знать неприятные последствия. А может, это реакция на нападение? Вдруг оно разбудило в ней какие-то жуткие воспоминания?

Не скрывая разочарования, я говорю:

– Прости, Бренда. Буду выпутываться сам. Одолжишь мне кенгуру? Я освобожу его от всего постороннего, принесу обратно и оставлю на коврике перед дверью. Счастливо!

Она смотрит, как я укладываю Вигора и Пиктона в хозяйственную сумку между бумагами. Ее взгляд падает на футляр с бриллиантовым браслетом. Наши глаза встречаются. С безразличным видом я вынимаю шкатулку и кладу на край раковины со словами:

– Компенсация за беспокойство.

А потом выхожу из квартиры и закрываю за собой дверь.

33

Вставляя ключ в замочную скважину, я слышу шаги за спиной. Даже не оборачиваясь, я знаю, кто это. Футляр с бриллиантовым браслетом шлепается в хозяйственную сумку между медведем и кенгуру. И рука Бренды тяжело опускается на мое плечо. С обреченным видом она бормочет сквозь зубы:

– Ты у меня уже в печенках сидишь!

Ничего более лестного я в жизни не слышал.

– Знаешь, почему я помогаю тебе, Томас? Потому что в моей жизни нет никого и ничего интересного, вот и всё. Так что не воображай о себе слишком много.

Я киваю. И говорю, что если бы мог обратиться к кому-нибудь еще, то ни о чем бы ее не просил.

Потом открываю дверь и предупреждаю:

– Сними обувь, иначе мать закатит скандал.

Она скидывает кроссовки, интересуется, можно ли остаться в носках или необходимо надеть мусорные пакеты. Я воспринимаю ее ехидство как знак, что мы стали сообщниками. Бренда усаживается на диван, где спал отец. На подушке еще осталась вмятина от его головы. Тоска сжимает мне сердце. И я поскорее выхожу из гостиной.

Ступеньки, по которым я поднимаюсь наверх, нещадно скрипят, и можно всхлипывать, не опасаясь быть услышанным. У себя в комнате я хватаю кукольного Бориса Вигора, сидящего на полке, и как можно быстрее спускаюсь к Бренде.

И вот я уже удрученно смотрю на четырех персонажей, сидящих рядком на папином диване. Женщина моей мечты, которая сначала напивается, а потом глотает таблетки от похмелья. Медведь моего детства, оккупированный скандалистом-ученым. Махровый кенгуру с застрявшим в нем покойником-министром. И латексный супермен с бодрой улыбкой… Огромная усталость наваливается на меня, хочется на всё махнуть рукой.

– Только вот не надо сейчас переживать кризис переходного возраста, – ворчит Пиктон. – Потом у тебя будет на это куча времени. Давай, за работу.

– А как это делается?

– Так же, как вчера, когда ты мобилизовал свои белки´ и атаковал жир. Никакой разницы. Доверься интуиции. Вообрази, что это ты сам, и постарайся представить картинку.

Я тяжело вздыхаю и стараюсь настроиться на кенгуру Бренды, мысленно войти в нутро махровой сумки. Собираю воедино все свои воспоминания о Борисе. Представляю, как они вихрем кружатся в молекулах Брендона, словно снежинки в стеклянном шаре. А потом делаю усилие, чтобы эти образы слепились в один. И наконец крепко зажмуриваю глаза – будто смыкаю челюсти экскаватора. И, мысленно вырвав шарик из кенгуру, вкладываю его внутрь фигурки из латекса. Расслабив веки, я приказываю воспоминаниям, заключенным в шарике, вновь рассыпаться и перемешаться с молекулами резины.

– Томас, ты в порядке?

Я лежу на полу. Бренда, наклонившись, встревоженно трясет меня за плечи. Я встаю.

– Превосходно, – говорит медведь.

– Ай… рис, – бормочет маленькая копия Вигора.

– Я его слышу! – вскрикивает Бренда. – Это его голос, это он!

Я оборачиваюсь. Она нервно грызет ногти, а ее глаза выражают одновременно испуг и облегчение. Я протягиваю ей кенгуру:

– Можешь забрать его, он теперь такой же, как раньше. Перемещение закончено.

Она изумленно смотрит, как Пиктон делает Вигору гимнастику. Медведь сгибает и разгибает куклу, чтобы помочь министру включиться в резиновую структуру. При этом он всё время повторяет:

– От чего ты умер, Борис?

– Сердце… – с трудом выговаривают резиновые губы, застывшие в победной улыбке.

– Тебя не убили?

– Н‐нет.

– А где твой чип?

– А т-твой? – медленно произносит бывший министр, словно каждый звук стоит ему нечеловеческих усилий. – Где… он?

– Тебе дали задание, да? Перед тем как тебя… как ты умер? Я был прав, – заключает медведь. – За всем этим стоит Оливье Нокс. Живые потеряли надо мной контроль и поэтому послали мертвого, чтобы заставить меня говорить. Вот почему они не сняли с него чип.

– Где… моя дочь? – невнятно произносит кукла.

Я бросаю в ответ:

– А где мой отец?

Нарисованное лицо с идиотской улыбкой остается неподвижным.

– Отвечай, если хочешь увидеть девочку, – командует Пиктон.

– Я… не… предатель, – произносит уменьшенная копия Вигора.

Оттолкнувшись от пола задними лапами, медведь прыгает на низенький столик, включает телевизор и трижды нажимает на пульте цифру «6».

Вместо изображения на экране появляется рябь.

– Папа! – зовет тихий голос, еле слышный сквозь треск помех.

Белая как бумага, Бренда хватает меня за руку. Это потрясающе – ощущать с ней единство, переживать одно и то же чувство. От того, что ее пальцы сжимают мои, я на секунду забываю обо всех опасностях и проблемах…

– Айрис! – кричит резиновый министр. – Иди ко мне!

– Не могу… – раздается стон, еле слышный сквозь помехи. – Забери меня отсюда! Спаси!

Игрушечный Вигор пытается встать, но всё время падает.

– Помоги мне попасть в телевизор, Пиктон! – умоляет он.

– Это невозможно, – отвечает профессор. – И бесполезно. Вы общались бы не больше, чем два комка в пюре. Нет, вы сможете обрести друг друга только в высшем, духовном мире. И только если ты поможешь уничтожить Аннигиляционный экран, который удерживает вас на Земле… Нокс обманул тебя, чтобы отправить в потусторонний мир. Живой или мертвый, ты ничем не можешь помочь своей дочери. Если только не перейдешь на мою сторону. Он отправил тебя ко мне как шпиона. Так стань двойным агентом!

– Но что я тогда ему скажу… про твой труп? Где он?

Медведь вопросительно смотрит на меня пластмассовыми глазками.

– Его съела акула! – кричу я. – Ее поймали, порубили на куски, зажарили, расфасовали по банкам… Пока они будут вскрывать по всей стране консервы с акульим мясом, мы выиграем несколько дней…

Воодушевленный своей идеей, я добавляю, что сейчас же отнесу Бориса в министерство, и он передаст эту информацию в обмен на освобождение моего отца.

Две игрушки молча ведут переговоры.

– Ты и вправду чокнутый, – задумчиво произносит Бренда.

Я благодарю ее за комплимент и достаю мобильник, чтобы вызвать такси.

И тут раздается звонок в дверь. Бренда сразу настораживается, готовая спрятать наших призраков под диван. Снова звонят. Я выглядываю в щелку между занавесками. Это Дженнифер, моя приятельница из коллежа. Она знает, что утром я был на приеме у доктора Макрози, и пришла за новостями.

– Избавься от нее, – шепчет Бренда, – тебе надо торопиться в министерство.

Медведь продолжает спорить с Борисом:

– Как раз наоборот! Захватим их врасплох, ты и я. Твоя фамилия откроет нам все двери.

– Я беру с собой только Бренду и Бориса, – перебиваю я. – Вы, профессор, спрячетесь здесь.

– Нет-нет! Нельзя упускать такой шанс! На крыше Министерства энергоресурсов установлена передающая линза. Достаточно направить пучок протонов в антипротоны, выведенные на орбиту, и весь Экран сразу будет нейтрализован цепной реакцией!

– Ау, профессор! Они вас тут же узнают и схватят!

– Вигор сказал им, что я нахожусь в плюшевом медведе, а не в махровом кенгуру! Тебе всего-то надо переместить меня внутрь Брендона. Повторим старый трюк: подсунем им троянского коня.

Бренда спрашивает меня, что он сказал. Я повторяю как можно точнее. И поясняю, что троянский конь упоминался в легенде одной исчезнувшей цивилизации, которую мне рассказывал отец. Хитроумные воины спрятались внутри огромного деревянного коня на колесах, чтобы незаметно проникнуть во вражеский город.

Бренда вдруг испытующе смотрит на меня:

– Томас… а ты уверен, что с тобой говорит именно профессор Пиктон?

Я хмурюсь. Что она хочет сказать? Дженнифер теряет терпение, звонок звонит не переставая. Наверное, она видела, как я выглядывал из-за штор, и думает, что я не хочу ее пускать. Я приоткрываю окно и кричу:

– Уже иду, подожди минуту!

Потом оборачиваюсь к Бренде и спрашиваю: что на нее опять нашло? Снова сомнения, что призрак может вселиться в игрушку? Она же сама слышит!

– Не спорю, у него шевелятся губы, но слышим мы то, что хотим услышать! В этом всё дело. Я взволнована историей с дочкой Вигора, поэтому всё, что, как мне кажется, я слышу, связано с ней. А тебе не дают покоя мысли об отце, ты увлечен наукой… Отсюда твои слуховые галлюцинации. На самом деле мы не получаем информацию извне, а только транслируем в окружающий мир свои мысли.

– Как она надоела, – раздается из плюша голос физика.

– Жуткая зануда, – отзывается из резины министр.

Я, сдерживая раздражение, напоминаю Бренде, что не смог бы сам выдумать код от банковской ячейки профессора. Она умолкает, сраженная этим доводом.

Я пользуюсь моментом, чтобы сбежать вниз и открыть входную дверь, напустив на себя самый будничный вид.

– Привет, Дженнифер! Молодец, что заглянула, но я сейчас страшно занят. Ты не ходила на занятия?

Она начинает объяснять, что мадемуазель Бротт не явилась на урок… Но, опешив, замолкает и изумленно оглядывает меня с ног до головы. Еще бы: со вчерашнего дня я похудел на десять кило. Глаза бедной девочки наполняются слезами, которые она пытается сдержать, улыбаясь и качая головой. Дженнифер рада за меня, это видно, но теперь она – самая толстая в классе.

– Это дорого?

– Что?

– Лечиться у доктора Макрози. К нему можно попасть на прием? Я буду работать сверхурочно.

Я смотрю на нее с жалостью. Раньше отец Дженнифер был большим человеком – торговал элитными тачками в Лудиленде. Но однажды его застукали курящим около семнадцатилетнего подростка – и тут же уволили. С тех пор он работает простым механиком в гараже рядом с нашим коллежем – это единственное место, куда его взяли. Мать Дженнифер так привыкла жить на широкую ногу, что, не выдержав новых условий, в прошлом году покончила с собой. Я думаю, что именно с этого момента девочка начала толстеть. После уроков она моет машины, чтобы помочь отцу выплачивать штраф. Они должны шесть тысяч лудоров Министерству по защите детства, ведь самоубийство матерей запрещено законом.

– У тебя найдется пара минут, или я мешаю?

Я колеблюсь. Но бедняга выглядит такой одинокой, что я позволяю ей войти. В гостиной она видит Бренду, здоровается и вопросительно смотрит на меня.

– Дженнифер – Бренда. Бренда – Дженнифер.

Дамы кивают друг другу, любезно и недоверчиво.

Взгляд Дженнифер падает на плюшевого медведя, махрового кенгуру и резинового Вигора.

– Вы… вы играли? – удивляется она.

Естественно, я не собираюсь объяснять Дженнифер, что она присутствует при составлении антиправительственного заговора. И ляпаю первое, что приходит в голову: Бренда – антиквар, и я хочу продать ей свои старые игрушки. В ответ Дженнифер произносит:

– А доктор меня примет, если я сошлюсь на тебя?

Вероятно, она думает, что я собираюсь продать свои игрушки, чтобы вернуть родителям часть денег, потраченных на гонорар доктору Макрози. В порыве жалости я признаюсь, что этот шарлатан не имеет никакого отношения к моему новому телу. И быстренько объясняю про убиквитин. Белок, который присутствует в организме каждого из нас. И который надо только разбудить.

– Ты мне его разбудишь? – шепчет она просительно.

В ее голосе столько искренности, печали и доверчивости, что я не могу сказать «нет». Бренда встает и с нарочитой резкостью, за которой прячет доброту, говорит, что выйдет на улицу покурить.

– Самый подходящий момент для диетического курса, – недовольно восклицает медведь. – Выгони уже эту толстуху! Я должен еще столько всего объяснить Борису, чтобы он выглядел убедительно, когда будет отчитываться Ноксу…

Я игнорирую его ворчание. Проблема Дженнифер – не самая срочная, конечно. Ее килограммы могут подождать, а мой отец – нет. Но почему-то я уверен, что должен пройти сначала этот этап. Откуда это ощущение, будто моя жизнь превратилась в видеоигру и я рискую потерять всё, если не пройду по порядку все испытания, которые возникают?

– Закрой глаза, Дженнифер. Я попробую.

34

Министерство игры, 12:30

Войдя в диспетчерскую, Лили Ноктис осведомляется у дежурного оператора, как его зовут. Залившись краской, тот вскакивает и лепечет, как на экзамене. Не слушая, она требует связать ее с казино в Лудиленде. Оператор снова садится и выполняет указание, после чего Лили тычет ногтем ему в плечо, веля освободить место.

Не снимая облегающий черный плащ очень строгого покроя с узким разрезом сбоку, бизнес-леди усаживается в крутящееся кресло. Пока диспетчер неотрывно таращится на разрез, она через мониторы разглядывает зал игровых автоматов в казино. Когда в объектив камеры попадают игроки, в правом углу экрана тут же отображается энергия чипа, накопленная каждым из них. Через несколько мгновений Лили Ноктис останавливает свой выбор на красивом сорокалетнем мужчине с чипом в 1500 йотт. Его биография открывается на экране в окне слева. Заместитель начальника по раздельной сортировке мусора в Министерстве искусственного оплодотворения, он в эту минуту теряет всё, что выиграл за последние три часа. Лили облизывает верхнюю губу, а ее пальцы бегают по клавиатуре, выводя на экран характеристики игрового автомата.

В диспетчерской появляется осунувшийся от беспокойства министр игры, которому сообщили о внезапном визите Лили Ноктис. Он тоже весь в черном в связи с траурной церемонией экстракции чипа Бориса Вигора, которая начнется через полчаса.

– Что случилось? – осведомляется министр, заметив в нижней части экрана контактные данные казино, недалеко от которого жил Лео Пиктон. – Есть новости?

– Скоро будут, – отвечает Лили, не удостоив его взглядом.

Она щелкает мышкой на контекстном меню, вводит пароль и отключает функцию случайной выборки.

– Что вы делаете? – с беспокойством спрашивает министр игры.

– Сами видите.

На экране возникает электронная схема игрового автомата. С минуту она изучает ее, нажимает какую-то клавишу, проверяя счетчики ставок и выигрышей. Потом добавляет несколько команд в программу и нажимает кнопку «применить».

Выбранный игрок угрюмо запускает барабан, явно смирившись с тем, что сегодня не его день. Пять красных семерок, мерцая, выстраиваются в ряд, и под праздничную музыку огоньки сигналят о суперджекпоте.

– Но это совершенно незаконно! – возмущается министр. – Мы уже выбрали всю месячную квоту на Неслучайные выигрыши! Они должны оставаться в пределах вероятности, иначе до чего мы дойдем? Такое злоупотребление очень опасно! Разве вы не знаете, что с равновесием платежного баланса шутить нельзя? Мы должны соблюдать закон! Случайность – это не игра!

– Закон – это я, – сухо прерывает Лили Ноктис. – Если хотите сохранить доверие президента, не паникуйте. Впрочем, вы уже отстранены.

– Что, простите?

– Завтра вам будет объявлено назначение в Министерство зеленых насаждений. Поздравляю с повышением. Президент пожелал, чтобы ваше место заняла я.

Министр стискивает зубы, ослабляет узел галстука и кислым тоном желает ей приятных развлечений.

Не успел он отвернуться, как Лили Ноктис уже печатает на другой клавиатуре приказ о срочной командировке Антони Бюрлю, инспектору по контролю за психическим здоровьем выигравших. Пункт назначения: казино в Лудиленде. Она отправляет имейл, улыбаясь краешком рта, а потом просит дежурного оператора принести ей кофе. Молодой человек, польщенный такой честью, бросается из зала. В дверях он оборачивается и озабоченно спрашивает:

– Маленькую чашку с сахаром или большую без сахара?

– На ваш вкус, – отвечает она, сладко улыбаясь.

Он снова заливается краской и исчезает. Лили Ноктис откидывается на спинку кресла и закидывает ногу на ногу. Подняв взгляд к потолку, она старается уловить мое присутствие, прислушивается к моим вибрациям, определяет, где я сейчас нахожусь.

– Эй, Томас! Сегодня ты не такой, как обычно… Ты не спишь, твое сознание сейчас в особом состоянии… в глубоком трансе. Это хорошо. Ты делаешь успехи. Только, пробуя свои силы, к сожалению, не можешь их контролировать…

Подступивший холод парализует мои мысли. Она добавляет:

– Ведь сегодня вечером мы первый раз встретимся с тобой по-настоящему? Очень хорошо. Мне не терпится. У тебя интересный замысел, но его еще нужно довести до ума.

Она непринужденно показывает пальцем на экран, где в это время обалдевшего от счастья игрока усердно обхаживают сотрудники казино.

– Его показатель взлетел до 68 000 йотт, – говорит она, просматривая характеристики чипа. – То, что надо. Решительно, это самый счастливый день его жизни: правительство в полном составе выразит ему свою признательность. Какая честь – обладать чипом, который будет повторно использоваться в качестве чипа самого Бориса Вигора…

Она подходит к экрану и продолжает:

– Итак, от чего он у нас умрет? Пожалуй, от радости – это отличная смерть. Сердце не выдержит шока. Подождем, когда приедет твоя мать. Ее уже предупредили, она будет с минуты на минуту. Ты понимаешь, что происходит? Самый гигантский джекпот в истории казино выпадает на ее смену! Какое волнение для твоей мамочки! Тем более что не пройдет и трех минут, как он даст дуба прямо у ее ног.

Изображение на мониторе кривится. Это у меня от возмущения помутилось в глазах.

– О, отлично! – торжествует она. – Ты сопротивляешься. Сегодня ты хорошо управляешь своими психическими способностями… Значит, хочешь пожалеть этого игрока? И ты прав, по крайней мере, в одном: убивать его нет смысла, потому что вы вернули Бориса. Ведь так? Если этот недоумок переметнулся к вам, мы выкинем его из игры. Он просто лишится чипа. Тем хуже для него. И бедняжки Айрис… Ты вынуждаешь меня помиловать приговоренного, Томас. И тебе известен закон Игры: на место спасенной жертвы должен быть назначен кто-то другой. Ты захотел, чтобы я оставила в живых какого-то никчемного типа, – твое дело. Но в результате рискуешь потерять близкого человека.

Она обреченно вздыхает и выключает монитор.

– Ничего не поделаешь, я запрограммировала, что кто-то умрет в казино, где работает твоя мать, и не могу отменить команду. Боюсь, ты не обрадуешься. И сильно пожалеешь.

Она на минуту замолкает и улыбается, глядя в пустоту.

– Во всяком случае, – продолжает она, – процесс, который ты запустил, уже идет. Благодаря тебе, мой юный красавчик, у человечества осталось всего два дня. Конец света наступит в четверг.

35

– Томас! Томас!

Всё исчезает в тумане. Я лежу на диване. Надо мной склонились две женщины и тормошат меня.

– Когда он ел в последний раз? Он слишком худой, у него истощение!

Голос Дженнифер окончательно приводит меня в сознание. Значит, мне удалось мысленно переместиться в ее тело. Я был клеткой, как тысячи других клеток, с которыми сталкивался, ища среди них убиквитин. Я призывал его восстать против жиров, сжечь лишние килограммы, используя чувства, которыми сейчас полна Дженнифер: ревность и досаду от того, что мы перестали быть друзьями по несчастью. Точно так же, как я воспользовался своей болью, когда Бренда вычеркнула меня из своей жизни…

И тут они напали. Антитела, эти «коммандос», созданные для борьбы с незаконным вторжением, окружили, схватили, поглотили меня… Для них врагом был я, а не жировые клетки. Я был захватчиком, которого надо уничтожить ради внутренней безопасности. Я защищался как мог, убеждал, твердил о своих добрых намерениях, но я присутствовал там лишь наполовину… Вторая половина была где-то в другом месте, занималась другими вещами… Я забыл, чем именно, но чем-то очень важным. Впереди маячила какая-то опасность, угроза…

У меня больше нет сил. Как выматывают эти постоянные кошмары!

Мне всовывают в правую руку батончик мюсли, а в левую – мобильник. Я с жадностью поглощаю первый, глядя, как мигает второй.

– Твой телефон сигналил, когда я вошла, – говорит Бренда. – Тебе пришло сообщение.

Я спрашиваю себя, сколько времени я находился в теле Дженнифер – не больше, чем понадобилось Бренде, чтобы выкурить пару сигарет? Дженнифер ничего не помнит. Возможно, я заснул сам, пытаясь ее загипнотизировать. В любом случае, сразу видно, что в ней ничего не изменилось. Утешая меня, Дженнифер говорит, что всё равно не верила в успех. У нее неправильный обмен веществ, и ничего тут не поделаешь. Ну, останется толстой, что ж теперь…

– Если моешь машины, это не так уж важно, – добавляет она, – клиентам даже нравится, когда трешь собственным животом, это лучше, чем валиками в автомойке.

Она чмокает меня в щеку, пожимает руку Бренде и уходит зарабатывать на жизнь чаевыми на парковке при казино. Летом моя мать (из жалости и не без выгоды для себя) помогла ей получить место в управлении по трудоустройству: теперь ее «Кольза-800» обслуживается бесплатно.

– Бедная девочка, – вздыхает Бренда. – Будь с ней помягче.

– Так я и пытался ей помочь!

– Она влюблена в тебя, ты это прекрасно знаешь. Решай сам, что хуже: делать вид, что ты ничего не замечаешь, или понапрасну ее обнадеживать.

Я качаю головой, жуя свой энергетический батончик. Разберусь с этим потом, когда решу проблему с отцом.

– Давно пора, – бурчит медведь. – Ты разбрасываешься, Томас! Давай, отправляйся в министерство, живей!

– Эй! Можно передохнуть хотя бы две минуты?

Я беру мобильник и прослушиваю голосовое сообщение. Это мать, у которой, как обычно, очередная вселенская катастрофа, она требует немедленно перезвонить. С тяжелым вздохом набираю ее номер.

– Алло, Томас, я сейчас не могу разговаривать! – отвечает она. – Ты где?

– Дома. Делаю гимнастику с доктором Логан.

– Пусть сейчас же привезет тебя в казино, тут такое!.. Включай Главный новостной канал, меня показывают по телевизору! Сейчас это прямой репортаж в горячих новостях, но, кроме того, обо мне делают передачу, которая пойдет в вечернем эфире: они хотят показать меня в семейном кругу. Поторопись, съемка уже через час! И разумеется, ни слова об отце! Если будут спрашивать, говори, что он уехал на экскурсию со своим классом, ясно? Всё, разъединяюсь, меня зовут.

Я отключаю громкую связь и смотрю на Бренду. От ее сочувственного взгляда становится немного легче. Потрепав меня по волосам, доктор Логан вздыхает:

– Твоя мать не злая, но она – настоящее чудовище!

Бренда включает Главный новостной канал. Моя мать, с окаменевшей от лака прической, восторженно представляет зрителям счастливца, выигравшего именно здесь, в казино Лудиленда, где она работает психологом, самый крупный в истории джекпот.

Интервью прерывается на середине фразы, и нас возвращают в студию, где дикторша с выражением скорби на лице объявляет о прямом включении из штаб-квартиры президента Объединенных Штатов, где только что началась общенациональная церемония экстракции чипа Бориса Вигора.

Под траурную музыку одна картинка сменяет другую. Бренда, медведь и я оборачиваемся к резиновому Вигору. Сидя на краю дивана и наклонившись вперед, тот уставился нарисованными глазами на экран, где крупным планом показывают его гроб из бронированного стекла.

– …В присутствии его превосходительства сына президента Нарко и правительства в расширенном составе, – захлебывается от восторга голос за кадром.

Камера показывает крупным планом лица министров. Этот национальный герой оставил после себя двойную брешь – в политике и спорте, – и оттого все взволнованы утратой.

Дрожь пробегает по телу игрушечного Бориса, сидящего на диване, когда глава Службы контроля за чипами в бирюзовом пальто медленно и торжественно приближается к трупу, одетому в новенький, с иголочки, костюм. Шприц со сверлом упирается в череп бывшего министра.

– Но мне же обещали, – с трудом произносит резиновым ртом виновник торжества. – Нет! Айрис… малышка…

Ж‐ж-ж – бум – дзынь! Крупным планом показывают, как чип национального героя, посверкивая под софитами, втягивается внутрь стеклянной капсулы. Игрушечный Борис замертво падает лицом на ковер.

– Прощай, бывший враг, – ворчливо говорит Лео Пиктон.

С бессильной горечью и грустью профессор объясняет последствия произошедшего. Когда чип извлекают из мертвого мозга, душа окончательно покидает тело. Аннигиляционный экран мешает достичь верхнего уровня, и она оказывается навеки заперта в электрических сетях, производя энергию для общественных нужд.

– Нокс, скорее всего, догадался, что я переманил Бориса на свою сторону. Он изменил свои планы, Томас, и мы должны сделать то же самое.

Торжественным шагом к гробу приближается игрок команды «Нордвиль Стар». Он несет позолоченную чашу, готовый принять чип своего капитана. А потом под мощные звуки органа рысью бежит обратно, в окружении сотрудников службы безопасности, вооруженных до зубов.

– …Во втором ряду официальных лиц, – продолжает дикторша, – можно заметить Оливье Нокса, генерального директора «Нокс-Ноктис» – фирмы, которая производит и реализует мозговые чипы. Можно представить себе его горе, но также и гордость за покойного министра энергоресурсов, который аккумулировал в своем чипе 75 000 йотт и, кроме того, был игроком в менбол, одержавшим наибольшее количество побед.

Спортсмен с чашей пересекает парадный двор, доставляя чип героя к месту повторного использования. Так, по легендам, которые рассказывал отец, в древности несли олимпийский огонь.

– По нашей информации, – добавляет дикторша, – чип будет немедленно имплантирован в систему электропитания передающей линзы Аннигиляционного экрана, установленного на крыше Министерства энергоресурсов. Действительно, можно ли выразить бóльшую признательность, подарив душе создателя вторую жизнь в самом сердце его творения?

– «Его» творения, – вздыхает медведь разочарованно. – Жди теперь, когда следующие поколения восстановят справедливость! Во всяком случае, – заключает он, совсем расстроившись, – не самый подходящий момент, чтобы идти туда с диверсией. Ладно, съездим пока к твоей матери. Чувствую, в казино нас ждет новая проблема. Тебе тоже так кажется?

Я киваю, пытаясь разобраться в противоречивых чувствах, от которых у меня уже болит сердце. Бренда смотрит на резиновое тельце Бориса Вигора, лежащее на ковре, потом поднимает на меня глаза, полные слез.

– Можно взять его на память?

Я растроганно киваю. Она бережно подбирает игрушку и с ожесточением клянется, что никогда не оставит маленькую Айрис. Потом опускает куклу в сумку-кенгуру и спрашивает:

– Идем?

– Пошли! – отвечает медведь.

Прежде чем скрыться в сумке Бренды, он показывает мне свою заднюю лапу, где уже вытерся плюш.

– Найди свои детские башмаки. Если я вынужден постоянно спасать вам жизнь, то должен быть в форме.

Без возражений уношу Пиктона в комнату матери. Достаю из-под кровати картонную коробку, где хранятся вещи, напоминающие о моем детстве. Пока я обуваю медведя в свои первые башмачки, он вытаскивает коллекционную авторучку, застрявшую между формочкой и бутылочкой с соской. Разглядывая это допотопное изделие, он медленно произносит:

– Это первый подарок, который сделал тебе отец в тот день, когда отказался писать донос. Но твоя мать отобрала ее из опасения, что ты поранишь себя пером.

Его голос звучит всё более хрипло.

– Этот предмет разговаривает со мной. А я ему отвечаю. Гляди…

Не веря своим глазам, я вижу, как на кончике пера образуются два костяных нароста.

– Чашечка принимает волны из космоса, – говорит он, – а серп оградит тебя от вредных воздействий.

– Это очень похоже на мои инициалы – буквы Т и D, у которых общая вертикальная перекладина.

– Да, это твои инициалы, но не только. Однажды ты напишешь этим пером о себе и обнаружишь свою истинную власть над живыми существами и предметами. Но время еще не пришло, – заключает он, решительно возвращая ручку на прежнее место. – В путь!

36

Гигантская пробка заблокировала все окрестности казино. Полиция оттесняет зевак, пропуская только автомобили аккредитованных представителей прессы. Я говорю таксисту, чтобы он высадил нас перед пляжем.

Бренда следит за моим взглядом. Я с тревогой смотрю на песчаный холм под понтонным мостом.

– Это здесь ты его?..

Я отрицательно качаю головой. Шторм сильно перемешал песок в том месте, где я закопал свой XR9. К счастью, на пляже ни души – все зеваки столпились вокруг казино, чтобы хоть одним глазком взглянуть на выигравшего самый крупный в истории джекпот. Я прошу Бренду подождать, а сам иду проведать могилу моего воздушного змея.

Поискав минут пять, я вынужден признать очевидное: змей исчез. То ли его унесла волна, то ли кто-то выкопал. Если эта улика оказалась в руках полиции, мне конец. Любой анализ ДНК покажет, что кровь на арматуре принадлежит профессору Пиктону.

В животе холодеет от страха, но я напускаю на себя бодрый вид и возвращаюсь к Бренде. Чтобы она не волновалась, ничего не говорю ей, но медведь, сидящий в махровой сумке, читает мои мысли.

– Не переживай, – доносится его голос через синтетическую ткань кенгуру. – Интуиция подсказывает мне, что это не нарушит наши планы.

Но его голос звучит так фальшиво, что мой страх только усиливается.

– Что происходит, Лео?

– Абсолютно ничего! Я, что ли, не имею права быть не в духе? Думаешь, приятно вернуться туда, где умер? Вспоминать свою последнюю прогулку, последние мысли, когда был живым существом, а не прозябал в мерзком плюше…

– Может, хватит ругаться?

– Кончай разговаривать с моей сумкой, – советует Бренда. – Мы не одни.

Толпа, зажатая между барьерами, штурмует лестницу казино. Бренда прокладывает дорогу, крича, что меня ждет съемочная группа. Не слишком удачная идея. Все сразу решают, что я – сын того счастливчика, и бросаются ко мне, чтобы рассказать о своих долгах, болезнях, о необходимости кормить семьи и о судебных приставах, которые вот-вот выкинут их на улицу. Подкрепляя свои слова ударами кулака, Бренда разъясняет им, что всё не так: я – сын психолога из казино, и мы сами живем в бедности. Тогда они перестают хватать меня за одежду, и полиция дает нам спокойно войти.

– Ты видел свою рубашку? – вскрикивает мать. – Разве можно сниматься в таком виде!

– Напротив! – радуется режиссер. – Так будет даже естественнее. Но пока он может пойти поиграть: мы начнем его снимать не раньше двух. Сейчас мы повторно сделаем интервью с нашим чемпионом, госпожа Дримм. Не могли бы вы немножко растормошить его, чтобы нам не приходилось делать по двенадцать дублей после каждого вопроса?

В ответ моя мать заявляет, что ей надо поправить прическу.

– Но вы будете за кадром!

– А вот и нет. Наш герой требует, чтобы я стояла перед камерой рядом с ним. Это придает ему уверенности.

– Но тогда надо заново ставить свет!

– Ну так ставьте! Иначе он откажется сниматься.

Надувшись, режиссер возвращается к съемочной группе. У матери порядком измученный вид, но, торжествующе улыбаясь, она крепко сжимает мою голову руками. Это ее звездный час. Может, единственный раз в жизни, когда все лебезят перед ней, потому что от нее зависит согласие героя. И она рассчитывает извлечь из этого максимум выгоды. Однако в ее взгляде сквозит какая-то растерянность, несмотря на очевидный триумф. Она убеждается, что на нас никто не смотрит, и отводит Бренду в сторону.

– Доктор, со мной случилась ужасная неприятность. И, конечно, в самый важный момент моей жизни. Видите вон того элегантного господина, который разговаривает с продюсершей?

– Флегматика с рожей Маразматика? – уточняет Бренда.

Я киваю.

– Это господин Бюрль, инспектор по контролю за психическим здоровьем из Министерства игры. Моя карьера полностью в его власти. Мое будущее зависит от того, как я удержу ситуацию с сегодняшним джекпотом. Малейший психологический промах, одно неверное слово в общении с прессой – и мне придется попрощаться с продвижением по службе.

– А как ваш муж, у вас есть о нем новости? – сурово прерывает Бренда, в отличие от меня, еще не привыкшая к тому, что весь мир должен вращаться вокруг моей матери.

– Да, у него всё в порядке, проблема не в нем. Произошло несчастье, и как раз в тот момент, когда выпал джекпот. Человек покончил с собой. Я распорядилась перенести тело в холодильную камеру. Я знаю наверняка, что он мертв, но ни в коем случае нельзя допустить, чтобы об этом пронюхали журналисты! Вас не затруднило бы сходить туда и констатировать смерть от несчастного случая? Свидетельство остается, конечно, у вас, но вы выпишете его задним числом, на час раньше. В случае чего оно меня подстрахует: все поймут, что я сразу же вызвала врача, но просто хотела избежать скандала. Я могу рассчитывать на вас?

– Ну вы даете!

– У меня нет выбора, доктор. Подумайте о моем сыне! Если меня задержат за сокрытие самоубийства, это будет означать, что я не сумела ни излечить, ни даже диагностировать нервную депрессию у персонала! Меня сразу же арестуют за нарушение Закона о кадровом обеспечении, и ребенок останется сиротой!

Я изумленно смотрю на свою мать. Сейчас она переживает то, что свалилось на меня два дня назад с трупом профессора Пиктона. И она реагирует в точности как я: лжет, уничтожает улики, придумывает всякие катастрофические последствия… С каждым шагом она, стремясь защититься, всё больше усугубляет ситуацию. Теперь ясно, от кого я это унаследовал. Я вдруг чувствую такое облегчение, что даже пугаюсь. Впервые в жизни я узнал в ней себя. Сейчас, конечно, не самый подходящий момент, но мне вдруг так хочется признаться ей, что я невольно стал убийцей. Тогда мы смогли бы найти взаимопонимание. Что-то друг другу посоветовать.

– Госпожа Дримм! – орет инспектор по психическому здоровью. – Наш чемпион требует вас!

– Иду, господин Бюрль! – отзывается мать и шепчет мне почти неслышно: – Отведи доктора в холодильную камеру. Но сам не смотри на тело, а то будешь потом переживать.

– Кто он? – спрашиваю я, холодея.

Ногти Бренды впиваются в мое плечо, я оборачиваюсь. И почему-то понимаю, что она думает о Дженнифер.

37

– Давайте скорее! – говорит мать, сжимая запястье Бренды. – Я рассчитываю на вас и, поверьте, сумею отблагодарить. После того как сходите в холодильную камеру, вернетесь и тихонько мне всё расскажете, если в этот момент я не буду на съемках.

Мы смотрим, как она бежит в свой кабинет на высоких каблуках, которые выгодно подчеркивают ее стройные ноги. Не выдержав, бросаюсь за ней и догоняю уже в служебном коридоре.

– Кто это, мама?

Она испуганно оглядывается и шепчет:

– Фейс-контролер. Я должна была сообщить о нем начальству, едва у него начались провалы в памяти. Но – рука не поднялась, он ведь гулял с тобой маленьким… Ох, погубит меня моя доброта!

Машинально она начинает отскребать пятно на моей рубашке.

– Его Альцгеймер сильно прогрессировал в последние дни. На него поступали жалобы, и агенты из Центра перепрограммирования приехали, чтобы прояснить ситуацию. Увидев их фургон, бедняга забрался на крышу и спрыгнул вниз. Я сказала агентам, что он сегодня не вышел на работу, и они уехали. Вот как было дело. Давай, сходи к нему с доктором Логан, но обещай, что сам смотреть не будешь: когда впервые видишь мертвеца, он становится навязчивой галлюцинацией.

Я мог бы «успокоить» мать, сказав, что это уже не первый труп в жизни ее сына, но слишком расстроился из-за моего старого приятеля Физио. С другой стороны, он больше всего боялся, что его разберут на части в Центре переработки. Глаз туда, почку сюда… Он говорил: «Я стал совершенной развалиной и не хочу, чтобы эти мошенники торговали моими органами».

Стараясь не привлекать внимания, я веду Бренду в подвальную часть казино. У холодильной камеры дежурит крупье. Мы выражаем ему соболезнования по поводу смерти Физио, и он позволяет доктору протиснуться внутрь, между ящиками с газировкой и висящими окороками.

– Я возвращаюсь на свое рабочее место, – говорит он мне печально, но твердо. – Ты знаешь, как он любил тебя. Все сотрудники согласны с твоей матерью: это несчастный случай. Надо уважать его память, даже если он ее лишился.

Я смотрю на своего старого друга, лежащего на аппарате для приготовления льда. Он прыгнул с крыши вниз головой, и теперь его можно опознать только по костюму. И тут меня посещает совершенно сумасшедшая идея. Но я уверен: это единственно возможное решение.

– Ты псих, и к тому же наивный, – отзывается Пиктон из сумки Бренды, когда мы выходим из холодильной камеры. – Этот номер у тебя не пройдет.

Я возражаю ему, что у нас нет выбора: шторм утих, и подводные поиски вот-вот возобновятся. Нужно, чтобы полиция перестала искать тело.

– И что у тебя за идея? – недоверчиво спрашивает Бренда.

Я объясняю ей, что Физио был почти таким же старым, как профессор Пиктон, одного с ним роста и таким же лысым – он вполне может его заменить.

– Постой, ты что, хочешь надуть полицию и правительство, подсунув им чужой труп? Совсем спятил!

– В общем-то, идея не так глупа, как мне сначала показалось, – рассуждает медведь из сумки. – Через шесть минут после смерти чип прекращает передавать свой идентификационный код. Если в Службе по контролю за чипами не обеспокоились, получив сигнал о смерти твоего Физио, значит, энергетический потенциал его чипа не представляет интереса. Они просто ждут вызова, чтобы выставить счет за транспортировку…

– Они сделают сравнительный анализ ДНК, Томас! И что общего между чипом фейс-контролера, больного Альцгеймером, и чипом ученого-гения?

– Очень даже много общего! – возражает Пиктон. – И у него, и у меня потенциал чипа близок к нулю. Я не признавал азартные игры и близко не подходил к игровым автоматам, а ему как фейс-контролеру было запрещено играть. По энергетическому потенциалу йоттметр может спутать наши чипы. В источник энергии перерабатывается не интеллект и способность к умственному труду, а лишь сила выигрыша. Алчность, азарт и радость победы, власть собственного эго… Нам нужно одно: чтобы моя вдова опознала труп. Тогда анализ ДНК проводить не будут. Но здесь возникает другая проблема…

– Томас, – зовет крупье с лестницы, – твоя мать просит тебя вернуться на съемочную площадку.

Мы поднимаемся. Ассистенты причесывают меня, накладывают грим и инструктируют, что, как и сколько времени я должен говорить.

– Главное, держись естественно. Импровизируй.

За два дубля они получают то, чего хотели. Я говорю в камеру, что горжусь своей матерью. И как мне повезло, что меня воспитывает психолог, который одинаково самоотверженно занимается психическим здоровьем игроков и собственного сына. Это благодаря ей я расту таким уравновешенным, трудолюбивым, уверенным в себе. И я благодарен казино, которое подарило моей матери счастье заниматься самым полезным делом в мире.

– До вечера, дорогой, – говорит мать, провожая нас с Брендой. – Я тоже горжусь тобой. Я вернусь сразу, как только освобожусь. Слушайся хорошенько диетических рекомендаций доктора Логан: тебе ни в коем случае нельзя набрать ни грамма – сейчас ты в своей лучшей форме. Господин Бюрль уже осыпал меня комплиментами. Вот кого надо благодарить за это чудо.

Бросив взгляд на Маразматика по психическому здоровью, который стоит в ожидании благодарности, мать задерживает Бренду на выходе из игрового зала и спрашивает с тревогой:

– А что насчет нашей… проблемы?

– Сейчас и займемся, – отвечает Бренда.

Мы молча идем по пляжу к проспекту Президента Нарко Третьего. Тот же путь, только в обратном направлении, профессор Пиктон проделал во время своей последней прогулки, перед тем как мой воздушный змей пробил ему голову. Я пытаюсь представить, что он тогда почувствовал. В какой момент осознают свою смерть? А бедный Физио с его спутанным сознанием – отдавал ли он себе отчет, что покинул этот мир? Или его дух продолжал вхолостую оценивать клиентов, входящих в казино? Даже когда Физио еще не страдал провалами в памяти, от него уже не было никакого толка. Ведь современные системы контроля чипов позволяют за несколько секунд выявить шулеров и тех, кому запрещены азартные игры. Физио держали в качестве декорации, отдавая дань традициям.

В конце концов я задаю профессору вопрос, который не дает мне покоя. Если наш план сработает и полицейские примут чип Физио за чип профессора, что они будут делать с ним дальше?

– Они объявят его не годным к повторному использованию, – отвечает Пиктон. – Как в случаях с великими преступниками, великими мыслителями и неблагонадежными гражданами. И конвертируют его жизненную энергию в оружие массового устрашения для борьбы с античиповыми демонстрациями.

Я киваю, но на сердце у меня тяжело. Отец рассказывал, что где-то в Южных Штатах, по слухам, есть мятежники, которые просверливают себе череп, чтобы избавиться от чипов. Они сразу же теряют разум, и тогда их подвергают атаке с использованием мозговых импульсов тех, кто страдает расстройством сознания. Мятежники убивают мятежников – такова политика Министерства государственной безопасности. Мне обидно за Физио. Его жалкая энергия будет сначала присвоена, а затем использована. Но других вариантов нет.

– Привет, Томас!

Я вздрагиваю от неожиданности. Это Давид – рыбак, которого я так бессовестно использовал, привязав тело Пиктона к его катеру.

– Сейчас я тебя обрадую! – объявляет он, подходя к своему здоровенному пикапу, забитому дохлой рыбой, канистрами, ветками и еще пригодными биополимерными пакетами для мусора. – Смотри, что я нашел, когда чистил пляж!

Он шарит в груде мусора и гордо сует мне под нос предмет, о котором я жалею и которого страшусь больше всего на свете, – XR9. Мой искалеченный воздушный змей.

– Твоя мать сказала, что ты его потерял. Видишь, никогда не надо отчаиваться! Волны принесли тебе его обратно. Небольшой ремонт – и он снова станет королем пляжа.

– Спасибо, Давид, – говорю я, стараясь изобразить радость.

И вдруг начинаю плакать. Всё, не могу больше! Слишком много волнений, воспоминаний. Я не в состоянии продолжать игру, запутывать следы, находить решения, которые бы всех устроили… Я сдаюсь.

– Не переживай, – говорит Давид, дружески хлопая меня по плечу. – Я знаю, ты парень не очень рукастый. Я сам тебе его починю. И будет твой змей как новенький.

Не отвечая, я смотрю, как он садится в свой пикап и уезжает, прихватив орудие преступления. У Давида дома или где-то еще – какая разница? Если его будут искать, то обязательно найдут. На металлической окантовке змея по-прежнему видна кровь профессора. Но есть еще одна вещь, которая не дает мне покоя. В пазах крыльев я заметил металлическую мембрану. Как у микрофона. Раньше ее не было. Или я не замечал?

– Это система дистанционного управления, – говорит медведь сдавленным голосом. – Моя смерть была неслучайной. Над воздушным змеем поработали, чтобы изменить его траекторию. Кому-то понадобилось убить меня твоими руками.

38

Пока мы бредем к его дому, Пиктон излагает новую версию событий. Теперь, когда мы сложили все кусочки пазла, картина стала другой. И на пляже, где я в одиночестве бегал со своим воздушным змеем, профессор оказался по чьей-то воле. Ему позвонили и назначили встречу на понтонном мосту, рядом с которым я играл.

– Кто это был?

– Один из мятежников, которые поддерживают мой план уничтожения Аннигиляционного экрана. По крайней мере, я так думал. Он знал пароль, он использовал кодовый язык, и я ничего не заподозрил. Но на встречу никто не пришел, ты сам видел. Ты был здесь один.

– Но кто переделал моего змея?

– Не знаю. Ясно одно: кто-то добивался, чтобы он пробил мне череп.

– Но это же полный бред! Кому было нужно, чтобы я вас убил? Почему именно я?

– Понятия не имею, Томас! Как жаль, что я не знал об этом! Это изменило бы наши отношения.

– Почему?

– Если бы я знал, что ты не виновен в моей смерти, я бы не допустил, чтобы ты винил себя! Я бы не воспользовался твоим комплексом вины и не вселился бы в твоего медведя, чтобы вынудить тебя помогать мне.

Я вздыхаю, вымотанный до предела. Уже не знаю, кому верить. Где добро, где зло? Даже Бренда вдруг кажется мне какой-то странной. Она идет в десяти шагах позади нас, приклеившись ухом к телефону. Она говорит какому-то Маразматику, что не прочь снова встретиться, если он окажет ей одну маленькую услугу. Мне стоит дьявольских усилий не подслушивать и сосредоточиться на том, что говорит медведь.

– Ты прав, Томас, – вздыхает он.

– В чем?

– Если нами манипулировали с самого начала, есть только одно средство противостоять этому. Манипулировать ими.

И вот наконец мы стоим перед домом Пиктона. Сейчас надо будет вести переговоры с его вдовой, объяснять, врать, убеждать… Если бы я только мог снова стать нормальным подростком, у которого всего-то проблем – учителя, вечно ссорящиеся родители и лишний вес! Я не ценил своего счастья. Единственное, чего я сейчас хочу, – чтобы мне вернули мои недавние неприятности.

И еще я почему-то всё время вспоминаю об отцовской авторучке, на которой Пиктон вырастил мои инициалы. Зачем он это сделал? Чтобы подготовить меня к мысли о будущем сиротстве? Старая ручка, зажатая в плюшевых лапах, вдруг представляется мне огромной, как копье или штандарт…

– Давай звони! – торопит медведь. – Чего ждешь?

Я решительно разворачиваюсь. С меня хватит, гори оно всё огнем. Сейчас для меня важнее всего освободить отца. Единственный человек, который до сих пор хоть что-то для него сделал, – это Антони Бюрль. Благодаря его вмешательству отца перевели из заключения в вытрезвитель. Он – единственная наша надежда. Единственный, кому можно доверять. Мне больше нельзя ошибаться в выборе союзников.

Когда я хочу пройти мимо Бренды, она удерживает меня, и вид у нее встревоженный.

– Я только что звонила своему бывшему, он пресс-атташе в Министерстве благосостояния. Твоего отца и не думали переводить в вытрезвитель! Он всё это время находится под стражей в Министерстве государственной безопасности, в шестом отделе.

– В шестом отделе? – вскрикивает Пиктон. – Это ужасно! Там человеку устраивают психическое самоистязание! Я провел в этом жутком месте двадцать четыре часа, когда издатель моей книги написал донос в Цензурный комитет. Твоего отца надо немедленно оттуда вытащить, Томас! Там невозможно выдержать даже два дня: или тебя сломают, или ты умрешь.

Я смотрю на медведя, потом на Бренду и снова разворачиваюсь на 180 градусов, вскипая от ярости. Лакированная деревянная дверь открывается только после третьего звонка. Госпожа Пиктон, узнав меня, тут же приходит в раздражение.

– Опять ты?! Убирайся, или я вызову полицию!

– Только не надо меня сейчас нервировать, ладно?

Бренда дипломатичнее меня:

– Вам стоит его послушать, госпожа Пиктон.

– Этого мальчишку? Ну уж нет! Вчера он пытался продать мне эту плюшевую игрушку, утверждая, что она принадлежала моему мужу!

– Просто фантастика, как она умеет перевирать чужие слова, – вздыхает медведь. – Она и меня понимала совершенно превратно.

Бренда любезно улыбается, выдерживая недобрый взгляд старухи с голубыми волосами.

– Я врач, госпожа Пиктон, и я подтверждаю, что этот плюшевый медведь – действительно реинкарнация вашего супруга. По причинам, которые было бы слишком долго объяснять, он выбрал нас для исполнения своей посмертной воли. Впереди еще целый месяц, но он настоятельно просил, чтобы мы принесли вам его подарок. С днем рождения!

И Бренда протягивает вдове шкатулку из красной кожи. Та ошеломленно открывает ее.

– Это… это же…

– Ваш фамильный браслет, – подтверждает Бренда.

– Но этого не может быть: он в банковском сейфе!

– Ваш муж нам его открыл.

– А откуда… эти бриллианты?

– Он хотел сделать вам сюрприз.

Вдова Пиктона ошарашенно вглядывается в медведя, когда я вкладываю его, как младенца, в ее дрожащие руки. Он поднимает лапу:

– Здравствуй, Эдна. Я не спрашиваю, скучаешь ли ты по мне.

– Леонард! – вскрикивает она.

И падает в обморок.

– Вы видели? – восклицает ее муж недоверчиво. – Она меня услышала!

– Драгоценности – лучший способ наладить отношения между супругами, – бормочет Бренда.

39

Мы поднимаем вдову, ведем в гостиную, усаживаем в кресло и ждем, когда она очнется. Не находя себе места от нетерпения, Бренда берет с подноса хрустальный графин, делает глоток и, убедившись, что там виски, сует его вдове под нос. Старая дама приоткрывает глаза. Расположившись на ее правой коленке, покойный супруг держит руку жены в своих лапах. Он уже надел ей на запястье свой подарок. Сверкание бриллиантов заставляет вдову вжаться в кресло.

– Это был не сон? – пугается она. – Но как такое может быть?

– Я умер, Эдна, но благодаря этому мальчику со мной всё в порядке. Ты долго насмехалась над моими работами по квантовой физике, над моей теорией, согласно которой сознание формирует нашу телесную оболочку и переживает ее, – а теперь видишь, я был прав. Тем не менее, Эдна, ты мне нужна. Я в опасности. Я испортил тебе жизнь, знаю, но ты единственная можешь спасти меня от смерти.

Он замолкает, глядя, как глаза старой дамы наполняются слезами. Она оборачивается ко мне, качая головой:

– Это не Леонард. Я его не узнаю… Он… слишком ласковый.

– Смерть всё ставит на свои места, Эдна. Прости меня за неприятности, которые я тебе причинил, за наши бесполезные препирательства, за то, что я не выносил твою стряпню и твои закидоны… Ты, конечно, здорово трепала мне нервы, но теперь этого не хватает. Семейный ад всё же лучше, чем одиночество в чистилище.

Старая дама нащупывает у себя в рукаве носовой платок. Он добавляет:

– Ну как, узнаешь меня теперь?

Она трясет головой, шмыгая носом. Потом нерешительно и с видимым отвращением дотрагивается до медведя, оседлавшего ее правое колено.

– Мне тоже этого не хватает, Леонард. Такая тишина в доме… Я никогда не научусь жить одна.

– У тебя же есть дети, – неуверенно отвечает он.

– Вот именно. Они сдадут меня в богадельню. Вилла теперь принадлежит им.

– Нет-нет, успокойся: я ее продал в обмен на пожизненное содержание, потому что мне нужны были деньги на исследования. Пожизненное содержание нас обоих: никто тебя не выставит на улицу.

– Может, поговорим о моих делах? – вмешиваюсь я, чтобы прервать это воркование.

Медведь и старая дама продолжают смотреть друг другу в глаза, будто меня нет.

– Я не хочу пережить тебя, – говорит она твердо и решительно. – Жизнь без тебя – ничто. Забери меня с собой, Леонард…

– Не сейчас, Нуну, – отвечает он в замешательстве. – Но обещаю, у нас будет еще шанс в другой жизни… если ты сделаешь то, что я скажу.

И он как можно деликатнее объясняет ей необходимость оставить его труп на дне океана и отдать властям чужой чип для того, чтобы дать ему время уничтожить Аннигиляционный экран.

– Ты опять взялся за свое? – возмущается Нуну.

– Это единственный способ, чтобы в один прекрасный день увезти тебя в свадебное путешествие в Рай.

– Смеешься?

– Да нет же, Нуну! Экран блокирует души, не давая им покинуть Землю, я тебе объяснял это сто раз! А если меня лишат чипа, я не смогу с тобой разговаривать. Слушай, у нас есть фантастический шанс: в двух шагах отсюда только что умер старик моего возраста; лицо у него разбито в кашу, а родственников нет. Будет достаточно, если ты подтвердишь, что это я.

Она молчит, нахмурив брови. Возможно, ее беспокоит, что из-за уничтожения экрана профессора посмертно объявят террористом.

– Леонард! – произносит она медленно и с нажимом, явно шокированная. – Я всё прекрасно поняла: ты хочешь, чтобы я опознала в чужом трупе тебя? И похоронила его в фамильном склепе!

– Не имеет значения, кому принадлежит труп, Эдна. Распечатав письмо, ты же выкидываешь конверт? Важно содержимое.

– Но это кощунство!

– Нет, это свидетельство любви! – раздражается он. – Если хочешь прожить со мной новую жизнь на том свете, ты должна помешать полиции найти мое тело! И точка!

– Ну нет! Теперь-то я тебя узнаю! – кричит она. – Ты совсем не изменился, всё такой же эгоист, даже не задумываешься о том, что испытывают другие…

– Как же ты мне осточертела, Эдна! – взрывается он и даже ударяет ее по колену. – Хватит пережевывать прошлое! У меня конкретная просьба, а время не ждет! Предпочитаешь остаться одна и на земле, и на небесах со своими дурацкими принципами – воля твоя, мне плевать!

Боясь, что он сорвет переговоры, я спешу объяснить вдове, что, если она откажется нам помочь, я стану сиротой. Она холодно оглядывает меня, будто я прервал их задушевную беседу.

– Да кто ты такой, в конце концов? – бросает она.

От неожиданности у меня чуть не срывается с языка: «Убийца вашего мужа».

– Это Томас Дримм, мой домовладелец, – объявляет медведь. – Он предоставил мне политическое убежище в своем медведе. В результате под угрозой оказалась жизнь его отца, и, пока ты трясешься над своим фамильным склепом, его пытают в Министерстве государственной безопасности!

Старая дама выдерживает взгляд пластмассовых шариков, потом искоса оглядывает меня и оборачивается к Бренде, кисло интересуясь:

– А вы, доктор, – какова ваша роль в этой истории?

– Такая же, как и у вас, госпожа Пиктон, – улыбается Бренда. – Я – добровольная жертва нерушимого союза этих двух психов.

Губы старухи перестают дрожать, лицо смягчается, но тут же снова искажается воинственной гримасой.

– Дайте мне мою палку, – требует она, резко вставая с кресла, и без всякого почтения сбрасывает мужа на ковер.

40

Над Деловым центром Нордвиля возвышается Голубой холм, поросший высокими деревьями, – это резиденция правительства. Здания двенадцати министерств, выкрашенные в небесно-голубой цвет, окружают Главный дом – особняк президента, который благодаря своей бирюзовой колоннаде, увенчанной золотым куполом с флагом на громоотводе, сильно смахивает на торт.

Такси останавливается перед центральным контрольно-пропускным пунктом. Бренда выходит, нацепив свою самую обворожительную улыбку.

– Это Томас Дримм, – говорит она.

С непроницаемым лицом офицер службы безопасности спрашивает, с кем у нас назначена встреча.

– Я не знаю. Скажите, что здесь Томас Дримм с поручением от профессора Пиктона, и вы увидите, кто ответит первым.

Не спуская с нее глаз, офицер что-то набирает на клавиатуре.

– А вы кто?

– Я персональный врач господина Дримма и несу за него полную ответственность.

Офицер указывает ей на считывающее устройство для чипов под козырьком из плексигласа. Бренда наклоняет голову к перекрестью лучей, и на мониторе появляются ее личные данные.

– Вы не заплатили штраф за нарушение правил третьего уровня, – напоминает он ей, указывая на экран. – Отсутствие подсветки на велосипеде.

– Я подала заявление о том, что у меня украли фары.

– Это не отменяет уплаты штрафа. Новый министр энергоресурсов ждет господина Томаса Дримма, – заключает он, читая на другом мониторе ответ на запрос о встрече. – Пятое министерство по левой стороне.

Бренда отрицательно качает головой.

– Господин Дримм предпочитает, чтобы беседа прошла в Министерстве государственной безопасности, в шестом отделе.

Я задерживаю дыхание. Пиктон посоветовал мне сразу раскрыть карты: так сработает эффект неожиданности и вдобавок они увидят, что я их не боюсь. Меня травят, мной манипулируют, а я это знаю и не скрываю, что знаю, поэтому теперь преимущество на моей стороне. Бренда согласна с такой стратегией. Мне осталось только как следует запудрить им мозги.

Офицер заносит заявление Бренды в компьютер. Спустя десять секунд на экране появляется ответ, о чем свидетельствует его приподнятая левая бровь.

– Вам в десятое министерство: идите по правой стороне, потом налево, потом в центр. Площадь Превентивной войны. Но господина Дримма ожидают одного, мадемуазель. Министерская охрана позаботится о его безопасности, как только он войдет на территорию.

Бренда испуганно смотрит на меня. Я успокаиваю ее взглядом, показывая, что ко всему готов. Она снова поворачивается к воротам:

– Тогда доложите обо мне Полю Бéнзу, министру благосостояния.

На губах офицера гуляет насмешливая улыбка, пока его пальцы печатают просьбу Бренды.

– Господин Бенз по-прежнему проводит голограммные вечеринки? – осведомляется он через несколько секунд, искоса взглянув на Бренду.

– Спросите у него сами.

Офицер показывает на экран, где только что появилось несколько слов.

– Господин Бенз будет рад снова с вами увидеться, – сообщает он с многозначительным видом.

Электроджип с тремя солдатами бесшумно останавливается перед металлической решеткой. Пока она отъезжает в сторону, в асфальт автоматически убирается лента с шипами. Я вылезаю из такси вместе с профессором Пиктоном, который скорчился на дне моей хозяйственной сумки, и спрашиваю Бренду:

– Что такое голограммная вечеринка?

Она пожимает плечами и наклоняется к моему уху:

– Я помогаю, как могу, Томас. Может случиться, что тебе понадобятся мои знакомства, вот я их и возобновляю… Окей? Если в шестом отделе возникнут какие-то проблемы, попроси связаться с Полем Бензом, который поручится за тебя. Президент ему доверяет.

– Пробивная девица, – бормочет медведь.

Я даю сумке пенделя. Я не идиот и без него всё понял. Я думал, Бренда выше этого. Я не осуждаю ее, мне просто грустно, вот и всё. С другой стороны, может, она придумала способ, как проникнуть в правительство. По словам отца, пьяные кутежи у президента – единственное место, где можно совершить государственный переворот.

Я сажусь в свой джип, Бренда – в свой, каждый из нас глазами желает другому удачи, и мы разъезжаемся в разные стороны. Благодаря ее присутствию в моей жизни я не боюсь даже сейчас, оставшись один. Чтобы рисковать жизнью, необходимо быть влюбленным. Тогда тебе море по колено.

Джип останавливается у здания из дымчатого стекла – Министерства государственной безопасности. У меня отбирают телефон и велят вынуть шнурки из кроссовок. Потом заставляют пройти через рамку, чтобы проверить, нет ли на мне взрывчатки. Как рассказывал отец, такое случалось раньше, во времена религиозных войн… Затем через рентгеновский аппарат пропускают сумку с профессором Пиктоном. Я вглядываюсь в изображение на экране и невольно удивляюсь, что не вижу ни скелета, ни мозга. Зная, как мой медведь самостоятелен и способен к общению, мне трудно поверить, что он по-прежнему состоит из пенопласта.

– Соберись, Томас, – шепчет он сквозь сжатые губы, когда движущаяся дорожка выпускает его из рентгеновского туннеля. – Игра будет очень рискованной.

Я забираю сумку. Действительно, если они не конфисковали медведя вместе с телефоном и шнурками, значит, они прекрасно знают, кто в нем скрывается. Я вдруг теряю уверенность в своем преимуществе.

Высоченная администраторша, похожая на робота, ведет меня к лифту через длинный и пустой мраморный холл. Мы входим в кабину, и она нажимает кнопку с цифрой 6. Я улыбаюсь, чтобы расположить ее к себе, но это всё равно что добиваться благосклонности мраморной колонны.

Через десять секунд двери лифта открываются, и я вижу мягкий изумрудный свет, как в аквариуме. Очень красивый молодой человек с зелеными глазами и длинными черными волосами стоит посреди круглой комнаты. На нем черный костюм с зеленой отделкой, застегнутый до самого подбородка. Он протягивает мне руку. Его голос звучит тепло, но ладонь совершенно ледяная.

– Здравствуй, Томас Дримм. Очень рад, что мы наконец встретились.

Я нахмуриваюсь. И хотя не узнаю его, у меня стойкое ощущение дежавю. Он отбрасывает назад волосы, падающие ему на глаза, словно боится что-то упустить в моей реакции, и представляется:

– Оливье Нокс. Новый министр энергоресурсов.

41

Лифт закрывается, унося администраторшу. Я оборачиваюсь на стук металлических каблуков. Ко мне бросается невзрачный усатый коротышка с раздраженной физиономией. Даже не поздоровавшись, он бесцеремонно раскрывает мою сумку и впивается взглядом в плюшевого медведя. Потом вопросительно смотрит на зеленоглазого. Тот снова откидывает волосы и вкрадчиво говорит:

– Томас Дримм, познакомься с Джеком Эрмаком, министром государственной безопасности. Он считает, что ты можешь многое нам рассказать.

С полным хладнокровием, которое удивляет меня самого, я сухо отвечаю:

– Для начала я хочу увидеть моего отца.

Они обмениваются веселыми взглядами, и меня бросает в дрожь. Оливье Нокс делает знак, и мы идем за ним по широкому коридору. Наконец он открывает обитую кожей дверь, словно приглашая к себе домой. Коротышка, похоже, его слушается, и это очень странно, ведь Министерство государственной безопасности наводит ужас на всю страну.

Мы входим в кинозал с глубокими кожаными диванами. Они приглашают меня сесть. Новый министр энергоресурсов нажимает на кнопку пульта. Свет в зале гаснет, экран загорается, и начинается фильм.

Вцепившись в подлокотник, я кусаю губы, чтобы не закричать: «Хватит! Остановите!» На экране я вижу себя: толстый и перепуганный, я бегу как безумный по полю, огороженному колючей проволокой. Повсюду сторожевые вышки, светят прожекторы, солдаты целятся в меня из автоматов… Крупный план: меня запирают в газовой камере голого, с одним полотенцем вокруг пояса. Появляется огромный шприц, который вонзается в мой живот и всасывает сначала мой жир, а потом глаза, зубы… Мне страшно, жутко страшно! Как они сняли этот трюк?

– Это мысленные образы, Томас, – успокаивает Оливье Нокс.

– Твой отец сам себе придумывает фильмы, – ухмыляется министр госбезопасности. – Как видишь, в главной роли – ты.

Я исчезаю с экрана, и появляется отец. Он отбивается от тучи книг, которые распахнулись, как челюсти, а их страницы ощетинились колючими буквами и вырывают ему руки, пожирают его…

Я закрываю глаза. А когда открываю снова, фильм уже закончился, и в зале зажигается свет.

– Из наших тайных страхов обычно рождаются обрывочные фантазии без начала и конца, – поясняет министр госбезопасности, приглаживая усы. – Но с твоим отцом мы получили массу удовольствия. Я трижды устраивал частные просмотры, и каждый раз это был настоящий фурор.

Экран сворачивается кверху, открывая застекленный оконный проем. По другую сторону в круглой камере сидит мой отец. Его голова в шлеме с электродами свешивается набок.

– Сейчас он в порядке, – ласково говорит министр энергоресурсов. – Восстанавливается после бурных сновидений… Итак, Томас, что ты хотел нам рассказать?

Карлик из госбезопасности внезапно вытаскивает из сумки медведя и размахивает им перед моим носом:

– Ты знаешь, что внутри этой игрушки?

Глядя ему в глаза, я сжимаю кулаки и мобилизую для ответа весь свой гнев:

– Это не мое дело, я не хочу этого знать. Забирайте ее и верните мне отца.

– Увы, – вздыхает Оливье Нокс, соединив указательные пальцы перед носом, – твой козырь больше ничего не стоит, Томас. Мы нашли тело профессора Пиктона. Вдова его опознала. Как только чип окажется в наших руках, мы сможем его контролировать, и твой плюшевый медведь будет нам уже не нужен.

Он нажимает кнопку на пульте, экран опять опускается, и на нем появляется комната, выложенная кафелем. На металлическом столе лежит труп Физио. Вдова Пиктона переодела его в костюм своего мужа, похожий на тот, что был на нем, когда я его убил. Здоровый шприц-сверло проникает в разбитый череп, всасывает чип, а потом его помещают в какой-то аппарат с циферблатом – наверняка йоттметр. Стрелка почти не отклоняется от нуля.

– Такой мозг, и так ничтожно мало энергии, – вздыхает Оливье Нокс. – Какая бесхозяйственность! Видишь, Томас, негативная мыслительная деятельность ничего не стоит. Боюсь, что последние показатели интеллекта твоего отца будут такими же удручающими.

Чип Физио вставляют в автоматическое ружье, как обыкновенный патрон, и экран гаснет.

– Вот такой конец ждет свихнувшихся ученых, которые подвергают опасности общественный порядок, – заключает министр государственной безопасности.

И, бешено тряся медведем, тычет мне его под нос:

– Можешь убедиться: он пустой! Один пенопласт и шерсть! Хватит играть в защитника призраков!

Я всматриваюсь в медведя, который и вправду выглядит совершенно безжизненным. То ли Пиктон блестяще играет роль неодушевленного предмета, то ли что-то случилось. После всех потрясений мне не верится, что я смог так легко обвести вокруг пальца двух ушлых министров. Уж не ломают ли они передо мной комедию?

Джек Эрмак подходит к стене, обитой плюшем, и открывает спрятанный в ней маленький люк. Прежде чем я успеваю шевельнуться, он бросает медведя в мусоропровод. От шума измельчителя у меня разрывается сердце. Ценой нечеловеческих усилий я сдерживаю слезы и желание убить министра на месте.

– Мир плюшу его, – роняет Оливье Нокс. – А теперь, Томас, мы ждем от тебя всей правды. Правды о телепатической связи, которая была у вас с покойным профессором Пиктоном.

– У тебя есть выбор, – подхватывает карлик. – Или ты всё нам рассказываешь добровольно, или мы устраиваем тебе сеанс пытки страхом, как твоему любимому папочке.

– Любимому папочке, которого ты заставил напрасно мучиться, потому что не поделился с ним секретами, а из-за этого ему совершенно не в чем было признаваться.

Что делать? Я‐то был уверен, что, завладев чипом Пиктона и решив, что с ним покончено, они отпустят меня вместе с медведем. Если в этом я так ошибся, дальнейший план по освобождению моего отца немногого стоит, но у меня нет другого решения.

Я киваю и собираю всё свое мужество, чтобы признаться в преступлении.

42

– Мы слушаем тебя, Томас, – говорит министр энергоресурсов, откидываясь на спинку кресла.

Я считаю до десяти, чтобы выдержать паузу, а главное – чтобы это не выглядело как заученный урок. И начинаю:

– В общем, было так. В воскресенье я играл на пляже в Лудиленде, и мой воздушный змей случайно убил одного старика. Я испугался, что отвечать придется моим родителям, ведь я несовершеннолетний. И я попросил Физио мне помочь.

– Кто это? – спрашивает министр госбезопасности.

– Фейс-контролер в казино. Он очень привязан ко мне, потому что у него нет своей семьи. Физио спрятал тело в холодильной камере, а моей матери ничего не сказал. Но на этом дело не кончилось. Призрак профессора Пиктона вселился в моего медведя. А потом я услышал в новостях, что это знаменитый ученый, и тогда я позвонил в полицию, но в последний момент испугался, положил трубку и пошел к его вдове. Она оказалась очень доброй и обещала сказать всем, что это был несчастный случай.

Оба министра обмениваются ничего не выражающим взглядом. Не знаю, оборудован ли зал детектором лжи, но, похоже, они скушали эту версию, слегка похожую на правду. Даже я почти в нее верю.

– И этот Физио, я полагаю, – замечает Оливье Нокс, – может подтвердить твои показания.

Нимало не растерявшись, поскольку мы с профессором и Брендой отрепетировали все возможные повороты допроса, я отвечаю сконфуженно:

– Да, но, когда мы с госпожой Пиктон пришли в казино, он исчез. Думаю, он испугался, что его арестуют как сообщника.

– Мы найдем его, – говорит министр госбезопасности, расправляя складку на брюках.

С неподдельной печалью заправского Умника я умоляю:

– Не наказывайте его! Он лишь хотел мне помочь…

– Ладно, – вздыхает Оливье Нокс, вставая. – Для меня это дело закончено.

– А что делать с ним? – интересуется карлик, тыча пальцем в мою сторону.

– Что касается меня, Джек, то проблемы с энергией больше нет. Предоставляю вам самому решать вопросы государственной безопасности. Скоро увидимся в Главном доме на вечере памяти моего предшественника.

– Конечно, Оливье. Спасибо за сотрудничество.

– Вы всегда можете на него рассчитывать.

И зеленоглазый молодой человек покидает зал, даже не взглянув на меня. Будто я уже умер. Или мой смертный приговор для всех очевиден.

Я поворачиваюсь к люку, скрытому в плюшевой обивке стены, и, напрягая все силы, прислушиваюсь, мысленно призывая на помощь Пиктона. Ничего. Удары измельчителя, наверное, разрушили его сознание. А без профессора мне конец. У меня больше нет рычагов давления, нет козыря, нет никого, кто направлял бы меня. Негодяй из госбезопасности решил убрать свидетелей, это ясно как день. Ни мой отец, ни Бренда меня не переживут. Всех нас отправят в мусоропровод. И я окажусь в аду среди детей без чипов, таких, как малышка Айрис, не могущих попасть в загробный мир…

Изо всех сил стараясь скрыть охвативший меня ужас, я выкладываю свой козырь. Тот, который приготовил мне Лео на самый крайний случай. Для последнего шантажа.

– Хочу предупредить, господин министр. Мой воздушный змей был кем-то переделан. Смерть профессора Пиктона – не случайность, а убийство, совершенное с помощью дистанционного управления. Чтобы всю вину свалить на меня!

На его крабьей морде появляется заинтересованное выражение.

– Ах вот как? И ради чего?

– Не знаю. Это внутриправительственный заговор!

Он задумчиво скребет в ухе.

– Смотри-ка, а ты не лишен воображения! Это благодаря маме-психологу у тебя развилась паранойя?

– Я не параноик, я просто осмотрительный. Воздушный змей спрятан в надежном месте. Если меня и моего отца сейчас же не освободят, наш адвокат передаст все улики прямо на телевидение!

– Ой-ой-ой, как я испугался! – насмехается министр. – Того и гляди устроишь настоящую революцию. Благодаря тебе государственное телевидение взбунтуется против правительства! Это будет сенсация! Может, ты еще выведешь людей на улицы, как в прежние времена? Кстати, славное было времечко, я бы тряхнул стариной… Раздавил бы какой-нибудь серьезный бунт… Но с этим покончено, малыш Томас.

Сложив губы сердечком, он тычет мне пальцем в коленку.

– Одно нажатие кнопки, и у людей сразу меняются мысли, они всем довольны и всё в порядке. А если по-прежнему недовольны – еще разок на кнопку, и – хоп! – они помирают. Если б я хотел убить Пиктона и изобразить несчастный случай, зайчик мой, я бы приказал послать сигнал в его чип, вот и всё. Инсульт, аневризма, инфаркт… – выбор большой. И незачем переделывать твой воздушный змей.

Он встает и хлопает в ладоши.

– Ладно, с тобой было забавно беседовать, но у меня скоро вечеринка, и я должен переодеться. Что-нибудь еще? Может, последнее желание, прежде чем я инсценирую твою смерть в авиакатастрофе? Действительно, мы же не ищем легких путей!

Ему абсолютно плевать на меня. Этот тип – настоящий садист. Но хуже всего, что чем больше он болтает, тем сильнее мой страх.

У меня вдруг иссякают все идеи. И тут я вспоминаю о Бренде. Собрав остатки воли, я объявляю, что Поль Бенз из Министерства благосостояния ждет моего звонка. Карлик не может удержаться от изумленного возгласа. Он с неодобрением разглядывает меня:

– А не рано ли тебе? Будь ты моим сыном, получил бы хорошую затрещину. Пожалуй, сейчас самое время забыть эту историю. Пойдем, я верну тебе твоего отца.

Его пальцы сжимают мое плечо. В замешательстве я позволяю ему вывести меня из кинозала. Это наверняка ловушка. Нам дадут выйти, а потом выстрелят в спину. Или придумают что-нибудь похуже.

Выбора нет. Он такой заморыш, что мне остается только одно: треснуть его по башке и смыться. Положение у меня отчаянное, и риск огромный… Я уже начинаю прикидывать, с какой стороны лучше ударить, но тут он вынимает из кармана бипер и нажимает кнопку.

Два типа в полицейской форме, возникшие словно из ниоткуда, хватают меня под руки и вталкивают в камеру, смежную с кинозалом. Я даже не пытаюсь сопротивляться. Меня сажают напротив отца, который в этот момент что-то бормочет во сне, и привязывают руки к подлокотникам. Желчно усмехаясь, Джек Эрмак гладит меня по голове.

– Не бойся, это не пытка страхом, а что-то вроде освобождения складов. Вам сотрут все недавние воспоминания, это займет не больше пяти минут. Вычистят последние три дня и доставят к станции метро. Единственное последствие – ощущение похмелья. А у тебя это и так наследственное. Видишь, не надо демонизировать правительство: мы при любой возможности стараемся сохранить гражданам жизнь. Ну, давай, малец, рад был познакомиться, а теперь забудь всё.

Он выходит из камеры. Полицейские надевают мне на голову такой же шлем, как у моего отца, и подключают электроды. Пронзительный звук сверлит мне виски, но он тут же сменяется космической музыкой. Не знаю, должен ли я расслабиться или, наоборот, цепляться за свои воспоминания, но я чувствую, что понемногу таю, как таблетка аспирина.

43

Я вижу лицо: оно возникает, мутнеет, распадается на части, появляется вновь. На меня устремлены два зеленых глаза. Это глаза Оливье Нокса, но с длинными ресницами, и принадлежат они женщине, от которой исходит умопомрачительный аромат: горячего шоколада и блинчиков в апельсиновом соусе. Она на шаг отступает и оглядывает меня, ослепительно улыбаясь. В руке она держит мой шлем, который сняла даже не глядя, с поразительной сноровкой переподключив электроды.

– Здравствуй, Томас. Меня зовут Лили Ноктис. Думаю, ты уже встречался с моим братом. Я новый министр игры и совершенно не разделяю его взглядов. Впрочем, как и всех остальных министров. Поэтому ты будешь притворяться, что забыл всё, начиная с воскресенья, но я очень рассчитываю на твою память, поддержку и доверие. Согласен?

Она торжественно водружает шлем мне на голову, будто это корона. Я говорю, что согласен. Мои воспоминания, похоже, на месте, но мне трудно сосредоточиться на прошлом. Я не могу отвести взгляд от ее глаз, ее фигуры, движений. Прости, Бренда, но это так.

– Нормально, не слишком жмет? – снова спрашивает она, просунув палец между моим левым запястьем и наручником. – Я позову сейчас охрану, и, когда они тебя освободят, ты изобразишь амнезию. Но ни в коем случае не говори ничего своему папе. Он действительно всё забыл, и это к лучшему: он бы не перенес шока. Подражай ему, чтобы не вызвать подозрений. Хорошо?

Я оборачиваюсь. Отец еще спит. На голове у него по-прежнему шлем с электродами, а тело криво повисло в наручниках.

– На выходе тебя ждет пакет, – шепчет она, поправляя мне волосы. – Мы с тобой не знакомы, договорились? Но еще увидимся. И ни в коем случае не доверяй моему брату.

Поколебавшись секунду, она заворачивает мой рукав и выше локтя красным ногтем царапает на коже какие-то цифры.

– Если я тебе вдруг срочно понадоблюсь, ты всегда сможешь со мной связаться. Слушайся только интуиции, Томас, и выполняй свою миссию. Лишь ты один можешь спасти мир.

Прошло пять минут после ухода Лили Ноктис, а я по-прежнему чувствую аромат ее духов. И сладостный зуд под рукавом от нацарапанного на моей коже номера телефона.

В сопровождении санитаров входят те же самые полицейские и включают неоновые лампы. Я что-то невнятно бормочу, подражая отцу и делая вид, что сплю. Они отвязывают нас, снимают шлемы, довольно бесцеремонно сваливают на носилки и выносят из камеры.

На выходе дежурный охранник опускает мне в карман мой телефон и вдевает шнурки в кроссовки. Сквозь чуть-чуть приподнятые веки я вижу, как к моим носилкам подходит администраторша с подарочным пакетом под мышкой. Она что-то говорит на ухо полицейскому, который кажется удивленным, но кивает. Она кладет пакет мне на живот и возвращается за свою стойку. Пакет не тяжелый. Он шевелится и разговаривает.

– Только не открывай сейчас; дождись, когда будешь в безопасном месте.

Шепот Пиктона вызывает у меня приступ сумасшедшего счастья. Не знаю, в каком состоянии я найду его после измельчителя мусора, но ничего, можно будет собрать по кусочкам. Я так счастлив, что он опять спасся. И что Лили Ноктис решила мне его вернуть. Эта женщина – волшебница. Просто волшебница!

В ночной темноте санитары выносят нас и ставят носилки в машину скорой помощи. Резиденция президента сияет огнями. Сердце мое сжимается, когда я думаю о Бренде, которая, может быть, именно сейчас там на своей голограммной вечеринке… Но почти сразу же моими мыслями полностью овладевает Лили Ноктис.

Скорая трогается, и мы едем к воротам. По длинным аллеям нам навстречу тянутся вереницы лимузинов, один длиннее другого.

– Где я? – бормочет отец.

С комом в горле отвечаю, что не знаю, но я всё время рядом с ним. И держу его за руку, пока он снова не засыпает.

– А мы не облажались, – раздается из подарочного пакета.

Я прикидываюсь глухим, чтобы еще немного помечтать о Лили Ноктис.

– Как раз об этом я и говорю, – поясняет голос.

Скорая резко тормозит. Дверцы открываются, санитары вытаскивают наши носилки и вываливают нас, как мусор с тачки. Мы оказываемся на тротуаре в каком-то пустынном деловом квартале, прямо перед входом в метро. Скорой уже и след простыл.

Я встаю и пытаюсь поднять отца, который бормочет латинские стихи, как в свои самые запойные вечера. Тащить его в метро у меня не хватит смелости. Я вынимаю телефон и вызываю такси по абонементу доктора Макрози, а пока открываю подарочный пакет, чтобы прояснить ситуацию.

– Я уже ничего не понимаю, – обрушивается на меня медведь, пока я вызволяю его из пакета. – Нокс и Ноктис – заодно, они использовали Вигора, чтобы украсть мои открытия, а теперь они что, стали соперниками? И сделали тебя ареной борьбы? Нокс управляет на расстоянии твоим воздушным змеем, чтобы ты меня убил, а Ноктис вынимает меня из измельчителя мусора, чтобы сделать тебе подарок. Это черт знает что. Им наплевать на нас, но какова их цель, каковы ставки?

– Во всяком случае, Лили Ноктис, – точно наша союзница.

– Посмотри мне в глаза и повтори то, что сейчас сказал.

Это не так просто, учитывая, что он теперь состоит из трех частей: уха, одной лапы и всего остального. Пожелтевшая набивка, высохшая и заплесневевшая, торчит наружу изо всех дыр.

– Ничего страшного, – успокаивает меня медведь. – Вот из-за чего я расстроен, так это из-за твоих детских башмачков. Я свернулся в комок, быстро разулся и запустил ими в измельчитель мусора, чтобы его заблокировать… Но будь разумен, Томас: Лили Ноктис – самая опасная женщина в мире!

– Ну, может, она изменилась! Или решила обмануть своего брата, чтобы вести дела с нами!

– Какие дела?

– Не знаю… Она хочет, чтобы я спас мир. Она говорит, что я единственный, кто может это сделать.

– Когда то же самое говорю тебе я, ты не веришь. Понятное дело, я не так убедительно виляю задом.

Я снова запихиваю его в подарочный пакет и помогаю отцу сесть в такси, которое как раз остановилось перед станцией метро.

– С кем ты разговаривал? – невнятно произносит он.

– Ни с кем, папа.

– И ты туда же! – выпаливает он с отвращением. – Они никого не слушают, им наплевать… Margaritas ante porcos… Бисер перед свиньями!

Не знаю, какой разряд вкатили моему отцу в электрошлем, но выглядит он сейчас как пьяный. Мать воспримет это как очередной запой. Я захлопываю дверцу машины и вдруг чувствую, что зверски устал. Устал врать, влезать в чужие драки, разбираться, кто свой, кто чужой, выкладываться до последнего ради людей, которые водят меня за нос… Осточертело быть героем.

Когда мы останавливаемся около дома, я замечаю, что в окнах не горит свет. Машины матери тоже нет. Наверняка празднует свой триумф с этим Бюрлем. Отлично, а я тут вожусь с алкашами и обрубками из мусоропровода!

– Это е-е-есть… на-а-аш после-е-едний! – горланит отец, тряся кулаком вслед уезжающему такси. – И реши-и-ительный бой…

Когда он затягивает свои средневековые песни, мне жутко хочется ему врезать… Что на меня нашло? Не понимаю, почему я так на всё реагирую… Наверное, это и есть ощущение похмелья, о котором предупреждало чудовище из госбезопасности. Как же я хочу, чтобы взлетел на воздух не Аннигиляционный экран, а Голубой холм! И все эти министры с их темными делишками!

– Прекрати всё время думать о Лили Ноктис! – ревет медведь из пакета. – Мне не нравится, как она на тебя влияет!

– А вам вообще ничего не нравится, ревнивец несчастный! Едва какая-нибудь женщина хочет мне помочь, она сразу становится исчадием ада! Сначала Бренда, теперь Лили! Только хватит меня пилить, ладно? Мы с вами не семейная пара!

– В любом случае завтра я должен быть на конгрессе в Зюйдвиле.

– Счастливого пути! – говорю я и хорошим пинком отправляю подарочный пакет через ограду.

Потом усаживаю отца, прислонив его спиной к стене, под свет уличного фонаря. По возвращении госпожа Дримм обязательно наткнется на своего мужа, и в этот раз мне не придется придумывать объяснения.

Вот так. Я захожу в дом и запираю дверь на ключ.

44

Главный дом – резиденция президента Объединенных Штатов, 23:00

В просторном бальном зале кружатся в танце штук пятьдесят девушек, из которых половина – их двойники. Игра состоит в том, чтобы отличить настоящую девушку от голограммы. Претенденты входят в зал по очереди, и у них нет времени понаблюдать за своей жертвой – в их распоряжении всего тридцать секунд, чтобы сделать верный выбор. Если они хватают пустоту, то уезжают ни с чем. Если девушку, то получают право уединиться с ней, а пресс-служба удваивает ее гонорар.

До сих пор Бренде не везло: сын президента, министры и приглашенные журналисты выбирали только ее голограмму.

Наступает черед Оливье Нокса. Он останавливается перед гигантской фотографией Бориса Вигора, которому посвящен этот вечер. Борис всегда выигрывал, но с тех пор, как умерла его дочь, никогда этим не пользовался, уступая свою очередь коллегам. Его преемник склоняется перед портретом с траурной лентой, осеняет себя знаком Рулетки и устремляется к танцующим.

Заунывный вальс, женщины под шелковыми покрывалами и игра света влекут меня и в то же время вызывают отвращение. Здесь я тайный зритель, невидимый и неуязвимый, и в то же время пленник, потому что не могу отвернуться и вынужден смотреть на то, что меня пугает.

Осторожно обойдя дюжину танцовщиц, Оливье Нокс, ни секунды не колеблясь, словно загипнотизированный, направляется к одной из двух Бренд. К виртуальной или настоящей? Его рука обвивает талию девушки, и он увлекает ее к лестнице под аплодисменты хозяина.

Пристегнутый ремнем к трону, справа от которого торчит капельница, а слева – баллон с кислородом, Освальд Нарко Третий, пожизненный президент Объединенных Штатов, – единственный зритель на этом спектакле. Уже три года он страдает слабоумием, и я вижу струйку слюны, которая течет между ортопедическим аппаратом для поддержки головы и дыхательной трубкой. Он уже не в состоянии выехать из резиденции, но по-прежнему олицетворяет стабильность государства.

– Наконец-то ты готов, Томас, – говорит Оливье Нокс. Зеленоглазый молодой человек только что уступил Бренду министру государственной безопасности и теперь встал на лестнице перед большим зеркалом, из которого я на него смотрю. – Сегодня ночью твой сон приобрел особую вибрацию, которая позволит тебе понять кое-что очень важное. И тогда в глубине твоего подсознания между мной и тобой возникнет нерасторжимая связь. Теперь ты созрел, Томас Дримм. Я приступаю к последнему этапу твоей инициации.

Он удовлетворенно вздыхает, отрываясь от своего отражения в зеркале, и пристально вглядывается в меня.

– Было приятно увидеть тебя во плоти. Ты меня не разочаровал. Ты оправдал все надежды, которые я возложил на тебя с самого твоего рождения. Видишь ли, Зло нуждается в Добре, чтобы обновляться, иначе оно ослабевает, теряет энтузиазм, изобретательность… Посмотри на этот прогнивший мир. Он стал абсолютно неинтересен, им слишком легко управлять. Мне скучно. Где сопротивление, безумство, вера, бескорыстие, мечты? Ты ведь вернешь нам равновесие, мой мальчик, правда?

И он проводит пальцем по запотевшему зеркалу, любовно обводя контур моего лица

– Ты – Избранный. Избранный мной. Мне нужен был противник, Томас, чтобы стать сильнее. Как пришествие Христа невозможно, пока не явится Антихрист, так и Дьяволу необходим Антидьявол, чтобы удвоить свое могущество. Лишенные противодействия Светлых сил, силы Тьмы в конце концов угаснут… Было бы очень жаль.

Он достает из кармана черный носовой платок с зеленой каймой и протирает зеркальную поверхность, словно хочет протереть мне глаза.

– Твоя жизнь станет необыкновенно захватывающей. Ты будешь вечно и безуспешно биться над главным вопросом: бороться ли тебе со мной, рискуя сделать меня сильнее, или перейти на сторону Зла, чтобы восторжествовало Добро?

Он собирает свои длинные волосы и закручивает их в пучок.

– Ты принял меня за идиота, подсунув чип Физио. Но я с наслаждением слушал твое вранье. С наслаждением, которое придало мне сил.

Внезапно черты его лица расплываются, остаются только зеленые глаза, но вокруг них тут же вырисовывается другое лицо.

– Мне тоже, – уточняет голос Лили Ноктис.

– Нам обоим, – это снова Оливье Нокс.

Не веря своим глазам, я смотрю на сводных брата и сестру, которые поочередно принимают облик друг друга.

– Мужчина и женщина, инь и ян, – произносят они хором из одного тела, которое на глазах изменяется, мгновенно превращаясь то в мужское, то в женское. – Позднее ты поймешь, что именно в этом секрет подлинной власти.

– Во всяком случае, нашей власти над тобой, – говорит она.

– Но мы и сами полностью зависим от этой власти, – говорит он.

– Нам необходимо, чтобы ты любил и ненавидел нас.

– Поэтому мы будем и дальше создавать твои сны и твою реальность.

– Итак, до скорой встречи, дружочек. Для спасения мира тебе остался всего один день…

Среда

Я спас мир или погубил?

45

Дождь хлещет как из ведра, и мне так плохо, хоть вешайся. Не успел я протереть глаза, как навалилась страшная тоска… Вообще-то всё нормально. Можно даже сказать, что жизнь мне улыбается. Мне снилась Лили Ноктис, а проснувшись, я обнаружил восемнадцать эсэмэсок от Бренды, в которых она подбадривала меня, просила прощения, спрашивала, всё ли в порядке, освободил ли я отца, что с Пиктоном, чем нам помочь, почему я не отвечаю, неужели не понятно, что она сходит с ума от беспокойства, как ее бесит, что она позволила Умнику, которому даже нет тринадцати лет, задурить себе голову, и на что это похоже – отмалчиваться, когда министр государственной безопасности заверил ее, что освободил нас с отцом, а вернувшись, она видела свет в моем окне.

Если это не любовь, то очень на нее похоже.

Под дверью я нашел записку от матери.

Сынок,

твой папа вернулся! Я обнаружила его перед домом. Думаю, он выпил на радостях, что этот кошмар наконец закончился, ну и перебрал немного, само собой. Он ничего не помнит, но я наконец-то успокоилась… Если ты не против, мы немного поспим, чтобы оправиться от волнений. А потом сделаем ему сюрприз с твоим преображением: он будет потрясен результатом этой чудодейственной диеты!

Любящая тебя мама

Судя по письму, она тоже вернулась навеселе. Неважно. Зато в ней проснулось что-то человеческое. Сейчас семь утра. Я спускаюсь на цыпочках вниз, чтобы разведать обстановку.

С удивлением обнаруживаю в спальне отца, который лежит поперек кровати и посапывает во сне, как младенец. А вот мать устроилась на диване в столовой. Свернувшись калачиком под пледом и обхватив себя руками, она всхлипывает в полудреме. Мне становится неловко, но, с другой стороны, утешает, что взрослые тоже мучаются из-за любви.

Я надеваю куртку и тихонько выхожу на улицу. Вот промелькнули раздолбанные тачки. Это те самые сволочи из других пригородов, которые, проезжая мимо, подбрасывают нам свои пакеты с неразобранными отходами, чтобы самим не париться с сортировкой.

Я огораживаю шинами разбросанный мусор и заглядываю в сад соседа. Спрятавшись под зонт, он набивает гнилыми листьями салата раструб топливного бака, чтобы завести свою жалкую «Мусорку», которую купил, глядя на моего отца. Наверное, думал, что, если он, вечный безработный, будет ездить на такой же машине, как преподаватель коллежа, это принесет ему удачу. Я здороваюсь и вежливо спрашиваю, не попадался ли ему здесь подарочный пакет. Он тычет пальцем в сторону бывшей собачьей конуры, в которой теперь хранится компост. С его разрешения я иду через огород, загубленный кислотными дождями, собираясь забрать куски своего медведя и заранее приготовившись к потоку заслуженной брани.

Пакет пуст, а на картонной поверхности нацарапано, видимо, сучком, который обмакнули в грязь:

Я у Бренды.

С тяжелым вздохом я перехожу улицу и звоню в дверь бывшей женщины моей мечты. Дверь сразу открывается. Бренда с облегчением прижимает меня к себе, тут же отстраняет и награждает оплеухой.

– Спасибо за то, что держал в курсе! И за то, что мне пришлось вынести сегодня ночью ради твоего освобождения, когда ты был уже дома!

– Мне правда жаль.

– Не тебе одному!

Она подталкивает меня к профессору Пиктону, который болтается на вешалке, прицепленной к оконной ручке. Стараясь выдержать взгляд пластмассовых пуговиц, я спрашиваю:

– Ты в порядке?

Он отвечает:

– Я сохну.

Бренда всё так же холодно говорит, что починила его. Действительно, лапа и ухо теперь более или менее на своих местах. Только в левом плече не хватает набивки. Спрашиваю у Бренды, как он попал в квартиру.

– Он меня позвал.

– Позвал?

– Мой звонок расположен слишком высоко для него. А стучать в дверь плюшевой лапой – сам понимаешь, можно не бояться перебудить весь квартал.

Я недоверчиво повторяю:

– Он тебя позвал… и ты услышала?

– Да, услышала, – раздраженно отвечает она.

– Впервые! Как это получилось?

Медведь отвечает вместо нее:

– Она волновалась за меня…

Я смотрю, как Бренда достает из шкафа вечернее платье, черный шарф, костюм Флегматика и аккуратно укладывает в чемодан. Поколебавшись, спрашиваю, куда она собирается.

– Мы едем на конгресс в Зюйдвиль, – отвечает медведь. – Ты останешься дома. У тебя другие дела, да и для нас присутствие ребенка станет обузой.

Оторопев, перевожу взгляд с одного на другого. Бренда защелкивает чемодан. Что на них нашло? Что я им сделал? Пнул разок пакет и не прочитал эсэмэски. Но ведь у меня есть смягчающие обстоятельства! Нет, они явно что-то скрывают.

– Машина подъехала, – сообщает Пиктон, глядя на улицу поверх вешалки.

Бренда отцепляет его, досушивает феном и благодарит меня за бесплатное такси – «единственную полезную вещь, которую дало наше знакомство». Перекрикивая работающий фен, я требую объяснений. Она жестом указывает на картину, стоящую на мольберте. Я подхожу и застываю как вкопанный. В ночь с понедельника на вторник Бренда нарисовала раскидистый дуб и Айрис Вигор, падающую с самой высокой ветки. Но сейчас девочки на картине нет, будто ее поглотил пигментный краситель. На этом месте остался только крошечный квадрат холста, натянутого на раму.

Я оборачиваюсь и спрашиваю Бренду, что она сделала с картиной. Может, ненароком пролила на нее стаканчик с кислотой, споткнувшись о ковер?

– Это произошло само, Томас, – она выключает фен. – Само! Это крик о помощи.

– Я тоже так считаю, – говорит медведь, соскальзывая в сумку-кенгуру, которую Бренда сразу же вешает на плечо. – У малышки нет другого способа напомнить о себе. Только уничтожить свое изображение.

– Я поклялась отцу, что не оставлю его дочь на произвол судьбы, – Бренда берется за чемодан.

– У нас есть сутки, чтобы убедить моих коллег-физиков уничтожить Аннигиляционный экран.

– И я заготовила для них весомые аргументы, – Бренда оборачивается на пороге.

Чувствуя, как к горлу подкатывает комок, я спрашиваю:

– Какие?

– Тебе они не понравятся. Захлопни дверь, когда будешь уходить.

Я застываю на минуту, слушая стук ее каблуков по лестнице. Я пытаюсь понять, что она чувствует. Кажется, она сердится вовсе не оттого, что ею якобы манипулируют и держат в неведении. Похоже, это просто женская ревность. Пиктон, наверное, заморочил ей голову разговорами о Лили Ноктис – но зачем? Чтобы оттереть меня, остаться с ней вдвоем? Сначала он советовал мне держаться подальше от Бренды, потом от Лили, а теперь, похоже, не доверяет и мне.

Когда я спускаюсь на улицу, такси уже поворачивает за угол. Я должен быть в бешенстве – но ничего подобного. В конце концов, это не мои заботы, мне они не по возрасту, и всё это заранее обречено на провал. Не знаю, какое чувство из тех, что я сейчас испытываю, сильнее: разочарование, обида или облегчение. Жаль, что всё оказалось бессмысленно! Тратить столько сил, рисковать, врать, переживать – и ради чего? Я снова обычный подросток, мокнущий под дождем. Один на один с реальностью, от которой не убежишь.

Я чувствую зуд выше локтя и засучиваю рукав. Номер телефона, нацарапанный Лили Ноктис на моей руке, всё еще виден. Даже кажется, он стал отчетливей. Я опускаю рукав. Может, уже хватит тешить себя иллюзиями?

В полном унынии я возвращаюсь домой. Родители сидят на кухне, завтрак в самом разгаре. Атмосфера предгрозовая, но всё же не такая напряженная, как обычно.

– Ничего не замечаешь? – многозначительно спрашивает мать, ставя чашку на стол.

– Что я должен замечать?

– Ну же, Робер! Ты разве не видишь, что твой сын уже не толстый?

Отец холодно отвечает:

– Я никогда не считал его толстым.

Он поворачивается и протягивает мне руку. Я сажусь напротив него.

– Ты переживал из-за меня и поэтому так похудел, мой мальчик? Я очень расстроен. Давай ешь, – добавляет он, протягивая мне свой бутерброд с маслом, – подкрепляйся!

– Ты что, нарочно это делаешь? – набрасывается на него мать.

И она выходит, хлопнув дверью. Я выдерживаю усталый отцовский взгляд. Мне гораздо лучше. На самом деле это не так уж плохо – вернуться к старой жизни.

– Пап… я должен тебе кое-что сказать.

Я больше не в силах хранить свою тайну от самого родного мне человека. Тайну, за которую его заставили так дорого заплатить. Он отводит взгляд.

– Томас, я тоже хочу тебе признаться… Я решил завязать с пьянством. Знаю, вам с мамой наверняка было тяжко это переносить, и я больше не желаю подвергать вас таким испытаниям.

– Каким испытаниям?

– Ну как же… Мое исчезновение, два последних дня, о которых я абсолютно ничего не помню…

– Но это не из-за алкоголя, папа!

Его кулак обрушивается на стол.

– Хватит меня выгораживать, Томас! Хватит делать вид, что не замечаешь, каким я стал! Помоги мне измениться, черт возьми!

Разволновавшись, я вдруг понимаю, что, если мне удалось мысленным усилием уничтожить свои жиры, может, я смогу обуздать в нем тягу к алкоголю… И наша жизнь станет такой, как прежде: простой, размеренной и банальной.

И как раз в этот момент на пустыре напротив нашей кухни приземляется вертолет.

46

Я бросаюсь к окну. Четверо вооруженных солдат спрыгивают в грязь и бегут к нашему дому. Дверь резко распахивается. В кухню входит мать, пятясь и держа руки над головой; спереди ее подталкивает человек с автоматом в руках. Отец пытается встать. Я удерживаю его за плечо.

– Ничего страшного, пап. Это за мной.

Трое других солдат быстро занимают позицию вокруг дома. Изо всех сил притворяясь невозмутимым, чтобы успокоить родителей, я кладу бутерброд и говорю:

– Здравствуйте, госпожа министр.

Лили Ноктис входит и, опустив наставленный на нас автомат, знаком приказывает солдату идти к своим товарищам. Потом поворачивается к моей матери, которая стоит ни жива ни мертва, и решительно протягивает ей руку.

– Очень рада знакомству, госпожа Дримм. Извините за такое немного театральное появление, но вы знаете службу протокола. Как только эти ребята покидают центр города, им кажется, что они попали в джунгли. А вы, наверное, господин Дримм? Очень приятно. Вы можете гордиться своим сыном, он настоящая телезвезда.

Застыв с чашкой, поднесенной ко рту, отец таращится на сногсшибательную женщину в коротких сапожках, черных бархатных брюках и облегающем кожаном пиджаке. Она поворачивается к моей матери, которая так и стоит в полном оцепенении.

– Я Лили Ноктис, новый министр игры. Вы можете опустить руки. Я в восторге от телепередачи, в которой вы снялись вчера в казино, и у меня относительно вас большие планы. Нам необходимо придать Игре гуманистическую, психологическую и семейную значимость. Если вы не возражаете, я хочу сделать вашего сына лицом большой рекламной кампании. Можно забрать его у вас на время?

Родители, разинув рты, таращатся на меня, затем молча переглядываются. Привыкнув к рутине и житейским проблемам, теряешь способность реагировать, когда на тебя с неба падает что-то отличное от черепицы. Даже я, с воскресенья привыкший ничему не удивляться, от такого поворота теряю дар речи.

– О, с удовольствием, госпожа министр, – запинаясь, лепечет мать.

– Я отвезу его в национальную Ассамблею казино, а завтра утром доставлю обратно. Мои сотрудники предупредят преподавателей в коллеже. А вам, дорогая госпожа Дримм, я хочу доверить государственную задачу по разработке Концепции Игры. Всего хорошего.

– Я полностью в вашем распоряжении, госпожа министр, – поспешно отвечает мать; всё-таки у нее потрясающая способность к адаптации. – Томас, дорогой, может, ты переоденешься?

– Мы всё купим на месте. Итак, молодой человек, в путь!

Лили Ноктис берет меня за руку и тянет за собой. Я встречаюсь взглядом с родителями.

Гордость и восхищение с одной стороны, беспомощный гнев – с другой.

– Подождите! – неожиданно протестует отец.

– Прекрати! – шипит мать. – Ты же видишь, они спешат.

Из-за шума винта я не слышу продолжения, но отлично его себе представляю. Если мать привела в экстаз надежда на сказочную карьеру, то отец увидел в этом только использование меня в рекламных целях, эксплуатацию несовершеннолетнего, превращение человека в «толкача» нужного товара. Я прекрасно вижу, что у Лили Ноктис совсем другие планы, но понимаю, что она действует так из соображений секретности. И мне сейчас хорошо, как никогда в жизни.

Вертолет взмывает над грязной лужей. Я смотрю, как съеживается мой жалкий пригород, сливается с другими такими же, исчезает внизу, под облаками. Остаются только волшебный аромат и волнующее присутствие Лили.

– Извини за этот спектакль, Томас, но у нас срочное дело: мы летим в Зюйдвиль. Мой брат не попался на твою удочку. Они нашли настоящий труп Пиктона, сейчас его достают из воды, через час извлекут из него чип, и твой медведь будет ни на что не годен.

– Но откуда вы знаете?

– Правительство знает всё и обо всех, Томас. В основном оно не вмешивается, но иногда приходится принимать меры.

– Мы засекли такси, госпожа министр.

– Отлично. Выполняйте перехват и приземляйтесь.

Вертолет начинает снижаться и выходит из облачной зоны. Прямо под нами пустынное шоссе, посреди которого стоит такси Бренды в окружении мотоциклистов. За километр до этого места установлены заграждения, блокирующие движение по шоссе. Вертолет приземляется около такси, откуда два мотоциклиста пытаются выволочь Бренду. Та сопротивляется как бешеная. Один из солдат тащит ее к кабине пилота. Она с ужасом озирается, раздавая удары направо и налево, но, заметив меня, сразу перестает сопротивляться. Чтобы успокоить ее, я улыбаюсь: мол, всё под контролем.

– Я министр игры, – говорит Лили Ноктис. – И я на вашей стороне, мадемуазель Логан. Мне тоже хочется изменить мир, но у меня есть для этого возможности. Считайте происходящее мягким государственным переворотом.

Она хватает сумку-кенгуру, которую протягивает ей один из мотоциклистов, и вынимает плюшевого медведя.

– Рада нашей новой встрече, профессор. Ваше тело сейчас поднимают со дна океана, у вас остался в лучшем случае час, чтобы довести до конца свою посмертную миссию.

Медведь никак не реагирует, но через минуту его губы начинают шевелиться.

– Что он говорит? – кричит Лили сквозь шум взлетающего вертолета.

Я подношу Пиктона к уху, чтобы лучше слышать.

– Это ловушка! Бегите! Немедленно!

Я прижимаю его к окну, показывая, что земля в ста метрах под нами.

– На машине, профессор, вы бы ни за что не добрались вовремя, – громко говорит Лили. – Вы один можете объяснить своим коллегам, как разрушить Аннигиляционный экран. Дайте указания Томасу, я представлю его как вашего внука, исполняющего предсмертную волю деда, и всё пройдет как по маслу.

Медведь растерянно озирается, глядя то на меня, то на Бренду, то на госпожу Ноктис, которая протягивает ему блокнот. Бросив на Лили ревнивый взгляд, вмешивается Бренда:

– А где доказательство, что вы на нашей стороне? Почему вы хотите уничтожить Экран?

– Причина – в семейных разногласиях, – улыбается министр. – Томас вам объяснит.

Блондинка и брюнетка меряют друг друга взглядами.

– У вас нет детей, мадемуазель Логан? У меня тоже. Но это не мешает нам бороться за их спасение, правда? Я знаю, вы имеете контакт с маленькой Айрис Вигор. Так же как и я. Эти бесприютные дети – совершенно невыносимое зрелище. Только уничтожив Аннигиляционный экран, мы прекратим их муки.

Взволнованная Бренда смотрит на меня, – видно, что она не до конца доверяет словам Лили. Пиктон кладет лапу на мое колено и пожимает плюшевыми плечами. Схватив блокнот, он начинает писать, медленно и старательно выводя буквы.

– Поскольку у нас очень мало времени, думаю, надо начать с самого простого, – советует ему Лили. – Например, можно ли вывести из строя передающую линзу в Зюйдвиле?

Не слушая, ученый продолжает писать. Закончив, он протягивает мне листок с текстом. Это похоже на кулинарный рецепт.

Изменить траекторию протонов в ускорителе, чтобы они не попадали в литиевую линзу, которая превращает их в антипротоны.

В это же время: в бериллиевом окне увеличить импульсный ток до 10 000 ампер. Направить ток вдоль оси линзы, чтобы она нагрела литий до температуры плавления.

Затем направить протоны к накопительному кольцевому магниту. Дождаться их скопления вместо антипротонов.

Довести напряженность магнитного поля до 150 000 гаусс.

Когда пучок протонов, испускаемых линзой, войдет в контакт с антипротонами, выведенными на орбиту Экрана, тот разрушится под воздействием резонанса, в то время как изменение траектории частиц/античастиц предотвратит опасность взрыва.

Лео Пиктон, твой старый товарищ по Фервильскому университету, где ты увел у него невесту Аманду Казаль. Если тебе удастся осуществить эту операцию, я дарю тебе прощение, благословляю и обнимаю.

– Передашь профессору Анри Бакстеру из Академии наук.

Я опускаю вниз исписанный листок и пристально смотрю на медведя, не очень-то веря в успех. Он добавляет, что мне надо только выучить наизусть рецепт и упоминание о любовной неудаче, которое подтвердит авторство записки.

– И этого будет достаточно, чтобы его убедить?

– Не беспокойся: он знает, для чего необходимо разрушить Экран. Твое дело только сказать, как это осуществить.

– Мы на месте, – объявляет Лили Ноктис.

47

Вертолет садится на крышу гигантского отеля-казино. Такие торчат здесь повсюду. Стеклянные бассейны, висячие сады, гигантские неоновые вывески… Я в жизни не видел такой роскоши и однообразия. Зюйдвиль – это город пенсионеров, молодоженов, проводящих здесь медовый месяц, и конгрессов.

– До встречи, – говорит министр игры, открывая дверь кабины. – Силы освобождения рассчитывают на вас.

Она пожимает руку Бренде, лапу медведю и целует меня в щеку, почти в губы.

Мы с Брендой стоим около вращающегося винта, лохматые от поднятого им ветра, и обмениваемся тревожными взглядами, испытывая одновременно растерянность и воодушевление. Бедром я чувствую нетерпеливое брыкание профессора Пиктона, которому Лили Ноктис посоветовала спрятаться в кожаный портфель участника конгресса. Лопасти винта замедляют ход и останавливаются, но министр остается в вертолете, продолжая просматривать документы в папке.

Представители комитета по приему гостей встречают нас с Брендой дежурными улыбками. Мы спускаемся вместе с ними на пятьдесят этажей вниз и входим в зал, уже набитый до отказа. Какой-то лысый дядька торжественно брызгает слюной в микрофон, стоя под колоссальной буквой «А» с плаката «ХХIV конгресс национальной Академии наук».

Девушки-администраторы показывают нам наши места в четвертом ряду. У единственных двух свободных кресел к подголовникам приколоты листочки бумаги. На одном написано: «Доктор Логан», на другом: «Г‐н Пиктон-младший». Разволновавшись, я сажусь справа от крохотного старичка, у которого на бейджике значится: «Проф. Анри Бакстер». Министр игры действительно всё предусмотрела.

– …Я хотел бы поприветствовать юного, но мужественного представителя этой семьи, присутствующего сегодня среди нас, – гремит лысый в микрофон. – Сейчас мы почтим память этого выдающегося физика минутой молчания.

Мой сосед справа со слезами на глазах горячо пожимает мне руку. Я благодарю его, мужественно кивая. Пока длится минута молчания, я шепотом передаю ему, чего ждет от него мой так называемый дедушка. Его кулак со всей силой опускается на подлокотник кресла.

– Ай да Лео! – вскрикивает он.

– Тише, – шикают соседи, сосредоточенно молчащие в честь Пиктона.

– Гениально! – радостно шепчет мне Анри Бакстер. – А я-то ломал голову, как расплавить литий.

– Рано или поздно решение приходит, – говорю я с апломбом (не зря же я внук великого физика).

– Мои соболезнования, малыш. Ты даже не представляешь, как меня обрадовал. Но почему Лео никогда не рассказывал о тебе?

Чтобы усыпить его подозрения, я отвечаю: зато он много говорил о вас. Особенно о том, как вы увели у него невесту Аманду. Бросив нервный взгляд на старую жердь с седым пучком на макушке, которая восседает слева от него, Анри встает и хватает меня за руку:

– Пошли!

Я с тревогой смотрю на Бренду: она тут же встает и под аплодисменты, которыми встречают появление на сцене министра энергоресурсов, идет за нами к запасному выходу.

– Дорогие академики, дамы и господа, – говорит в микрофон Оливье Нокс. – Правительство, желая почтить память профессора Пиктона, решило транслировать общегосударственную церемонию экстракции чипа во время обеденного перерыва, чтобы мы все могли отдать покойному эту последнюю дань уважения.

– Который час? – от нетерпения медведь отбивает в портфеле чечетку.

– Без четверти одиннадцать.

– Скорее! – волнуется он.

Профессор Бакстер плюхается вместе с нами в машину, обслуживающую участников конгресса, и называет адрес Центра производства энергии для обороны, директором которого он является.

Мой мобильный сигналит, что пришло сообщение. Я тут же проверяю, думая, что оно от Лили Ноктис. Но нет. Это Дженнифер прислала мне три свои фотографии с разных ракурсов, на которых она выглядит счастливой и похудевшей килограммов на десять. Она написала:

Спасибо, ты гений, обожаю тебя!

– Что-то не так? – спрашивает Бренда.

Я захлопываю мобильник и мотаю головой, стараясь не показывать, как же я горд.

– До сих пор не верится, что я это сделаю! – дрожащим голосом произносит профессор Бакстер, грызя ногти. – С тех пор как мы всесторонне рассматривали эту проблему вместе с Лео… Итак, час пробил! Я останусь в истории как человек, который… О‐хо-хо, я так волнуюсь…

– Мне не нравится, что у него дрожат руки, – раздается скрипучий голос из портфеля.

– Анри Бакстер – тот, кто осмелился! – декламирует тот, словно произносит себе надгробное слово.

Спустя десять минут после того, как палец профессора прошел идентификацию сканером, перед нами открываются ворота подземного военного объекта Зюйдвиля с его главным сооружением: гигантской трубой передающей линзы. Мы стоим как раз на южной границе Объединенных Штатов и видим, что она находится под двойной защитой – решетчатого ограждения под током и Аннигиляционного экрана, от которого исходит желтоватое свечение.

Сославшись на возможную утечку антиматерии, Анри Бакстер включает сигнал эвакуации. После этого приступает к операции разрушения ускорителя частиц в центральном блоке, следуя предписаниям Лео Пиктона.

Старичок уже нацеливается пальцем на красную кнопку, как вдруг тревожно оборачивается ко мне.

– Твой дедушка говорил тебе, что, добиваясь духовного освобождения нашей страны, мы делаем ее беззащитной перед ядерным ударом?

– Его не будет, – кричит медведь из портфеля.

Я повторяю эту реплику, пытаясь проникнуться его уверенностью. Всё-таки он не должен был заставлять нас идти на такой риск… Как бы то ни было, отступать поздно.

– Считается, что мы – единственные выжившие на Земле, – говорит Бакстер, снова протягивая дрожащую руку к кнопке. – Но может оказаться и так, что наши спутники передают неверную информацию. Когда я смотрю на тебя, малыш, то думаю о будущих поколениях…

– Да пошевеливайся наконец! – вопит медведь. – Я уже чувствую, как из меня достают чип!

– Ну давайте же, профессор Бакстер, – говорит Бренда мягко, но настойчиво. – Подумайте о тысячах умерших детей, которые не могут попасть в лучший мир…

– А если этого мира не существует? – упорствует старик. – Что, если мы все заблуждаемся? Нет, я не могу… Я не могу взять на себя ответственность…

Он отдергивает руку от пульта управления и судорожно прижимает ее к груди. У него подгибаются ноги.

– Давай, Томас! – кричит медведь. – Скорее!

Бренда опускается рядом с Бакстером на колени, массирует ему грудь и бросает на меня испуганный взгляд. Я успокаиваю ее движением век. Через три месяца мне стукнет тринадцать, и я один могу спасти мир. Если захочу. Мне надоело быть игрушкой в чужих руках, и я рад, что здесь и сейчас должен сам принять решение: менять будущее или нет. Я уничтожил свои лишние килограммы, избавил от них Дженнифер, я отучу от алкоголя тех, кого люблю, и освобожу души мертвых. Потому что хочу этого!

И я жму на красную кнопку.

48

Мы поднимаемся наверх, чтобы старик Бакстер смог прийти в себя. И в эту минуту между домами появляется огромный черный лимузин. Он медленно подъезжает к нам и останавливается, мигая фарами.

Придя в себя, физик успокаивает нас, что нам нечего бояться: он скажет, что мы были у него в заложниках, и сам ответит за последствия своих действий.

Я гляжу на старичка, который так решительно, так легко идет на самопожертвование. Потом поднимаю глаза на огромную линзу, с поверхности которой непрерывно струится легкая желтоватая дымка – сколько себя помню, я всегда видел небо сквозь нее. Вдруг Бренда хватает меня за руку. Мы смотрим, как дымка постепенно рассеивается и небо над нами наливается сияющей, ослепительной, чудесной синевой…

Мне хочется, чтобы Пиктон тоже полюбовался этим зрелищем. Я достаю его из портфеля и вижу, что он совершенно одеревенел.

– Не грусти, Томас, – еле слышно произносит он. – У нас получилось. Даже лучше, чем я думал… Там, в Нордвиле, из моего мозга только что извлекли чип, я это почувствовал, но для меня ничего не изменилось. Ничего. Я чувствую, что ухожу… Поднимаюсь на другой уровень… Они здесь, они окружили меня, помогают забыть себя прежнего, оторваться от материального мира… Малышка Айрис, этот недоумок Вигор, твой старый приятель Физио… Они все здесь… Это невероятно… Словно волна братских чувств несет меня куда-то… Прощай, Томас. Спасибо. И прости за всё, что ждет тебя впереди… Не забывай о своем могуществе. Оно тебе скоро понадобится…

– Какое могущество?

Он протягивает лапу к моему лицу.

– Абсолютное могущество. И при этом самое хрупкое. Могущество любви.

Его голос замирает, лапа бессильно падает. Из плюшевого тела ушла жизнь.

– Что значит «прости за всё, что ждет тебя впереди»? – с беспокойством спрашивает Бренда.

– Не знаю.

– Я хочу совершить символический обряд, Томас. Ты мне доверяешь?

Я смотрю на нее и от всего сердца говорю «да», словно хочу извиниться за те минуты, когда сомневался в ней. И неважно, что, глядя, как она руками копает грунт, я думаю о Лили Ноктис.

Бренда берет у меня медведя и опускает в ямку. Я встаю на колени и засыпаю землей плюшевое тело. Вместе с ним я хороню свое детство и сейчас впервые чувствую себя взрослым.

У нас над головой раздается странный звук.

– Пчела! – вскрикивает Бренда. – Я думала, их давно уже нет.

Я поднимаюсь и смотрю на то место, где проходит граница Объединенных Штатов, – там тянется стена мрачного леса, который больше не затеняет желтоватая дымка Аннигиляционного экрана.

Мимо нас пролетает еще одна пчела. Потом третья. От появившейся в воздухе цветочной пыльцы я чихаю.

– Малыш, иди скорее сюда!

Задыхаясь, профессор Бакстер семенит к нам. Он растерян, но очень возбужден.

– Ничего не понимаю! Я во всем признался – и никакой реакции. Никакой! Будто меня не существует. Очевидно, ждут тебя… Давай, поторопись!

Я встаю и иду к огромному лимузину, припаркованному рядом с передающей линзой, которую мы отключили. Задняя дверца распахивается. Что меня ждет? Поздравления, награждение, поцелуй? Чувствуя себя героем, который несмотря ни на что сумел остаться простым парнем, я непринужденно плюхаюсь на заднее сиденье.

Еще не успев опуститься, я обнаруживаю свою ошибку, и мое сердце замирает. Меня позвала не Лили Ноктис. А ее брат.

– Браво, Томас! Ты только что запустил беспрецедентный экономический кризис, лишив страну энергетической подпитки душами покойников, и через несколько часов вся промышленность встанет. Но это мелочи. Должен сказать, что твой дорогой профессор Пиктон не знал, от чего в действительности защищало нас его изобретение. Это самая большая государственная тайна в истории человечества, даже мертвые не имели к ней доступа… Но благодаря тебе час откровения пробил.

Одним касанием пальца он опускает тонированное стекло и указывает на Анри Бакстера, который в это время что-то взволнованно говорит Бренде. Внезапно от дуба над ним отламывается огромный сук и обрушивается ученому на голову. Я отшатываюсь и вскрикиваю. Бакстер падает лицом в землю. Бренда бросается к нему, переворачивает на спину, щупает пульс. Тонированное стекло ползет вверх. Оливье Нокс делает глубокий вздох и, сложив ладони, задумчиво касается ими кончика носа.

– Видишь ли, дорогой Томас, Аннигиляционный экран создали не только для того, чтобы души умерших не улетали, а служили источником энергии. Это было сопутствующее обстоятельство, но не цель. Главная же цель – не допустить проникновения цветочной пыльцы и электромагнитных волн, с помощью которых лес уничтожил человечество на всей остальной планете. Завтра деревья по ту сторону границы распространят по всему растительному миру Объединенных Штатов свой план уничтожения людей.

Его ладони опускаются мне на плечи. Словно возлагают миссию. Взгляд зеленых глаз парализует меня, а его тон беспрестанно меняется: от иронии до угрозы, от обреченности до вызова.

– Желая спасти мир, ты вынес приговор человечеству. И теперь выбор за тобой – на чьей стороне ты будешь сражаться.

Примечания

1

От латинского ludus – «игра». (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Отсылка к строкам из басни французского писателя Жан-Пьера Флориана (1755–1794) «Кузнечик»: «Всего полезнее, чтоб счастливо прожить, скрывать свой уголок и неизвестным быть» (пер. В. Л. Пушкина).

3

Откр. 13:16–17.

4

Лудор (ludor) – от слов ludus (лат. «игра») и «луидор» (старинная французская золотая монета, впервые отчеканенная при Людовике XIII).

5

Лимб – в католическом богословии место пребывания душ детей, не получивших крещение.

Content

Дидье ван Ковеларт
Томас Дримм
Книга 1
Конец света наступит в четверг

Воскресенье Воздушный змей – убийца

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Понедельник Как отделаться от ангела-хранителя

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Вторник Любовь – это не антиматерия

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

Среда Я спас мир или погубил?

45

46

47

48

Примечания