Альварес Альберто

Роза и Рикардо

Альберто Альварес

Роза и Рикардо

ГЛАВА 1

Акапулько был залит палящим солнцем, но здесь, рядом с бассейном, было прохладно. Столики бара гостиницы «Ореаль» были расположены под навесом, а небольшой ветер заставлял вспомнить о близости океана. Время было послеобеденное, когда на улицах не было практически ни души, и отдыхающие, которые не удалились в свои комнаты на время сиесты, искали прохлады в одном из многочисленных баров с кондиционерами или здесь, около бассейна. Впрочем, тени постепенно удлинялись, и недалек был тот час, когда толпы людей устремятся на прохладные улицы вечернего Акапулько, чтобы вкусить манящие радости знаменитого курорта.

Пока же две девушки, сидящие за столиком, неторопливо потягивали из бокалов ананасовый сок со льдом.

— Как здесь здорово, — сказала одна из них. — Не то что этот вечный смог в Мехико.

— Конечно. Недаром я тебя уговаривала, — отозвалась вторая.

Любому постороннему наблюдателю было ясно, что это не просто сестры, а близнецы. Черты их лиц практически не различались, хотя одеты и причесаны они были неодинаково.

— Ну что, Дульсе, — спросила первая девушка, одетая в легкое платье без рукавов нежно-сиреневого цвета, — скоро пора будет собираться, чтобы отправиться в «Торре дель Кастильо».

— Ты знаешь, Лус, — отозвалась ее сестра, — мне даже не верится, что мы одни оказались здесь, в незнакомом городе. У меня с первого дня было такое чувство что с нами случится что-то необыкновенное.

— Так и должно быть, — ответила Лус. — Мы ведь для этого сюда и приехали. Вот подожди сегодняшнего вечера, тогда ты еще не то скажешь.

— Ой, правда, — Дульсе засмеялась и затормошила сестру. — Лусита, мне даже не верится, что сегодня наш день рождения и мы будем отмечать его здесь, в Акапулько.

— Лус, какая ты все-таки молодец, что уговорила маму. Мне казалось, что она нас ни за что не отпустит.

— Просто ты не знаешь, как с ней обращаться, — отозвалась Лус с чувством легкого превосходства в голосе. Ее темные вьющиеся волосы были подстрижены по моде, в карих глазах светился живой интерес ко всему, что происходило вокруг.

Дульсе вздохнула. Несмотря на то что они с Лус были близнецами и незнакомые люди постоянно принимали их друг за друга, характеры у них так и остались разными. Лус, с детства готовившая себя к артистической карьере, жизнь тоже воспринимала как театр: она испытывала живейшее любопытство к людям, охотно шла на новые знакомства и как бы неосознанно, но неизменно оказывалась везде на первых ролях. Она была одной из лучших учениц в школе, а также любимой воспитанницей знаменитого дона Ксавьера, преподавателя вокала в консерватории. Ей прочили блестящую карьеру, и она уже сейчас нередко выступала в концертах. Молодые люди наперегонки звонили, чтобы пригласить Луситу на свидание, так что Томаса совсем с ног сбилась, то и дело подзывая ее к телефону.

Дульсе искренне восхищалась сестрой и временами даже пыталась ей подражать. Но это плохо получалось. В модных платьях и туфлях на высоком каблуке Дульсе чувствовала себя неуютно. Ей казалось, что джинсы и кроссовки пригодны для всех случаев жизни. В парикмахерскую ее тоже было не затащить, и ее пышные темные волосы свободно спускались на плечи или были перевязаны ленточкой.

— Ты себя недооцениваешь и не умеешь как следует себя подать, — часто говорила ей Лус. — Разве ты сумеешь добиться успеха, если будешь всю жизнь сидеть в уголочке и хмуриться?

— Вовсе я не хмурюсь, — оправдывалась Дульсе. — Я же не виновата, что не научилась острить по любому поводу, как ты.

— Что ты воображаешь? — начинала обижаться Лус. — Я совсем не стараюсь быть остроумной. У меня само с языка срывается.

Несмотря на разницу в характерах, и Лус, и Дульсе души друг в друге не чаяли. Часто они вспоминали те десять лет, когда жили в разлуке, не зная друг о друге. У обеих сохранилось в памяти одинокое детство и та внезапная радость, когда они вновь обрели друг друга. Тогда обе девочки дали друг другу клятву, что никогда не разлучатся, даже когда вырастут.

— Здесь очень здорово, — сказала Дульсе. — Вот только когда я начинаю думать, как там наши, сразу сердце щемит.

— Глупенькая, ты же знаешь, что мама и папа всегда говорят, что им хорошо, когда нам хорошо.

— Я знаю, — отозвалась Дульсе. — Слушай, а ты помнишь тот день рождения, который нам устроили, когда вы с мамой нашлись? Вот было замечательно.

Помнила ли Лус? Как она могла забыть тот день, когда их семья впервые собралась вместе после разлуки. Почти десять лет девочки жили в разных городах, ничего не зная друг о друге. Их мать, Роза, узнав об измене мужа, решила покинуть его и много лет жила с Лус в Гвадалахаре, считая, что вторая ее дочка погибла при землетрясении. Только когда Лус попала в Мехико для участия в телевизионном конкурсе, Дульсе узнала ее, и сестры встретились. Чтобы помирить родителей, девочки решили поменяться: Дульсе поехала к Розе в Гвадалахару, а Лус отправилась к отцу и тете Кандиде.

Несколько недель, которые последовали за этим, коренным образом изменили их жизнь. Именно тогда Лус всерьез начала заниматься вокалом, а Дульсе поняла, что она способна на самоотверженные поступки, чтобы защитить своих близких. Но главное, Роза и Рикардо снова встретились и поняли, что любовь, которая соединила их когда-то жива в их сердцах. С того момента вся семья стала жить вместе, и Роза с Рикардо смогли создать теплый и полный любви дом для своих дочерей. Как раз в тот год и был устроен грандиозный праздник в честь четырнадцатилетия Лус и Дульсе, на который были приглашены родные и друзья из Мехико и Гвадалахары.

— Я все помню, как вчера, — сказала Лус. — Помнишь, как Эрнандо Тампа пел и играл на гитаре. Тетя Ванесса наверняка тогда в него и влюбилась.

— Конечно. А помнишь, как твой дирижер дон Антонио поссорился с доном Ксавьером из-за сольфеджио.

— Еще бы не помнить. Ведь я же их тогда с трудом помирила.

И девушки наперебой стали вспоминать события этого памятного дня.

— Слушай, мы же родителям сегодня не позвонили, — воскликнула Дульсе. — Давай прямо сейчас позвоним.

— В самом деле. А то потом мы уйдем, и они нас не застанут.

Девушки встали и направились в здание гостиницы. Четырехзвездочная гостиница «Ореаль» была одной из лучших на побережье, и в ней обычно останавливались состоятельные люди. Построенная в колониальном стиле, она сочетала в себе полный набор современных удобств с роскошью убранства. Мраморные полы в холлах были уставлены мягкими диванами и креслами, потолки украшены лепниной с позолотой и расписаны изображениями нимф и купидонов, а со стен свешивались старинного вида светильники из хрусталя и бронзы. Разумеется, такой отель был бы не по карману двум студенткам, но их родители Роза и Рикардо Линарес в качестве подарка на девятнадцатилетние оплатили своим дочерям недельную поездку в Акапулько и пребывание в этой гостинице.

Дела у Рикардо Линареса в последнее время шли в гору. Страховое агентство, где он уже несколько лет был заместителем генерального директора, преуспевало, в чем была немалая заслуга Рикардо, и не так давно совет директоров постановил увеличить ему жалованье. Но не о деньгах беспокоился Рикардо, когда впервые зашла речь об этой поездке.

— Не нравится мне эта мысль, — сказал он своей жене. — Как-то не хочется отпускать их одних. На курортах разная публика бывает, ты же знаешь, а они так молоды.

— Именно поэтому им так хочется поехать. Разве ты забыл, как в первый раз привез меня на море? Я тогда от счастья чуть с ума не сошла.

Лицо Рикардо озарилось улыбкой. Он обнял жену за талию и привлек к себе. Мыслями он вернулся в те далекие дни в Мансанильо, когда он увез Розу из Мехико в ту гостиницу на берегу моря, чтобы скрыться от всех на свете. Они стояли и думали об одном и том же, и Роза почувствовала, что теперь нетрудно будет его уговорить.

— И все-таки ты слишком их балуешь, — произнес Рикардо с напускной ворчливостью. — Всегда идешь у дочек на поводу, что бы они ни затеяли.

— Брось, Рикардо, ты и сам так не думаешь. У нас замечательные дочки.

Рикардо покачал головой:

— Да кто же с этим спорит? Просто я беспокоюсь за них, уж очень они беспечные.

— Ты неправ, Рикардо, — возразила Роза. — Они вполне разумные и серьезные девочки. Дульсе так даже слишком серьезная.

— Еще бы, ты до сих пор в душе осталась той озорной девчонкой, какой я тебя встретил. Наша Лус точь-в-точь как ты в ее возрасте. Потому тебе и кажется, что Дульсе слишком серьезная.

Роза задумалась. Иногда ей казалось, что она недостаточно внимания уделяет дочери. Она чуть не сказала про себя «младшей дочери», хотя странно было так говорить о близнецах, которые появились на свет с разницей всего в несколько минут. И все же Дульсе действительно производила впечатление младшей рядом с уверенной в себе сестрой.

Часто ночами, когда ей не спалось, Роза думала о дочерях и пыталась представить себе их будущее. Казалось бы, ей не о чем было беспокоиться. Обе девочки оказались талантливыми и после окончания школы поступили в престижные учебные заведения: Лус в консерваторию, а Дульсе в Академию художеств по классу живописи. Роза чувствовала, что обе они относятся к родителям с искренней любовью и уважением. И все же она временами испытывала беспокойство, знакомое всем матерям. Разумеется, детство Лус и Дульсе было вполне благополучным по сравнению с тем, как росла сама Роза. И тем не менее ей казалось, что Лус и Дульсе слишком открытые и беззащитные, и она тревожилась о том, кто встретится на пути ее девочек в самостоятельной жизни.

Наконец после недели сборов, мучительного выбора гардероба для поездки был устроен прощальный семейный обед, на который кроме родителей, Томасы и тети Кандиды были приглашены брат Рикардо, Рохелио, с женой Эрлиндой и сыном.

Все родственники наперебой давали Лус и Дульсе советы.

— Смотрите, не лежите долго на пляже, — говорила Эрлинда. — Не заметите, как сгорите, и весь отдых будет испорчен. Я принесла вам замечательный лосьон для загара, я читала, что он дает самый лучший загар.

— Ну и ну, мои маленькие племянницы отправляются на завоевание Акапулько, — шутил дядя Рохелио. — Боюсь, что через неделю там не останется ни одного неразбитого сердца у мужчин моложе восьмидесяти лет.

— Что ты говоришь, Рохелио! — воскликнула его старшая сестра Кандида, с упреком глядя на брата. — Девочки едут отдохнуть. Они так много занимались в этом семестре. А ты им в голову вбиваешь разные глупости.

— Ну почему глупости, Кандида, — поддержала мужа Эрлинда. — Наши девочки уже выросли, не удивлюсь, если скоро нам придется гулять на свадьбах.

— Все так, — ответила Кандида, — но в наше время порядочные сеньориты выбирали себе женихов среди знакомых молодых людей, бывающих в доме их родителей.

Рохелио и Рикардо быстро переглянулись. Им обоим в голову пришло одно и то же воспоминание об ужасной драме в личной жизни, которая омрачила молодость Кандиды. Но она сама, казалось, оставила прошлую жизнь далеко позади, как будто это случилось не с ней. Теперь Кандида была воплощением набожности и благонравия, она осуждала вольные нравы современной молодежи и вечно опасалась, как бы молодые приятели не оказали плохого влияния на ее любимых племянниц.

Разумеется, Рикардо не хотелось напоминать сестре о прошлом.

— Не волнуйся, Кандида, — сказал он добродушно. — У наших Луситы и Дульситы есть голова на плечах, правда, проказницы?

— Ну конечно, тетя, ты можешь быть за нас спокойна, — немедленно откликнулась Лус, которая умела разговаривать со старшими.

Поскольку сестры собирались отметить свой день рождения вдали от дома, родные преподнесли им подарки заранее. Подарков получилось очень много, и их развертывание, рассматривание и обсуждение заняло чуть ли не половину вечера. Лус сразу отправилась в спальню примерять хорошенький летний костюм, подаренный Рохелио и Эрлиндой, а Дульсе не могла оторваться от альбома репродукций из Лувра, который ей преподнес отец. Как завороженная, она рассматривала репродукции знаменитых полотен, которые после учебы в Академии художеств, казалось, должна была знать наизусть.

— Спасибо, папочка, — вздохнула она и бросилась отцу на шею. Он нежно обнял дочь, любуясь ее выразительным лицом с тонкими чертами, окаймленным густыми черными волосами. В этот момент в комнату вошла Лус.

— Огромное спасибо, дядя Рохелио, тетя Эрлинда, мне ужасно нравится, — сказала она, поворачиваясь, чтобы ее можно было рассмотреть со всех сторон. — Это как раз то, что я хотела. И к этому костюму изумительно подходят мои новые туфли и серьги, которые подарила мама.

Все выразили свое восхищение. Дульсе не сразу оторвалась от альбома, но наконец захлопнула его и повернулась к сестре.

— Посмотри, что мне папа подарил. Это же Лувр! Ах, Лус, почему мы не едем в Париж вместо Акапулько?

Все засмеялись.

— Ты неисправимый романтик, Дульсе, — сказала ее сестра. — Мне кажется, ты влюбилась в Париж заочно, когда тебе было пятнадцать лет.

— Не беда, Дульсе, можно начать и с Акапулько, у тебя еще есть время впереди, — добродушно заметил Рохелио.

— А знаешь, Дульсе, может быть, когда ты кончишь учиться, ты станешь знаменитой художницей и повезешь свои картины в Париж на выставку, — сказал Тино, двоюродный брат Дульсе и Лус. Тино было уже двенадцать лет, и он с детства любил Дульсе и восхищался ее талантом. В своей спальне он устроил целую выставку ее акварельных и пастельных работ и с гордостью демонстрировал ее своим друзьям.

— Да я просто пошутила, — засмеялась Дульсе. — На самом деле я ужасно жду этой поездки и очень хочу в Акапулько. Мамочка, мы как раз в этом семестре изучали маринистов, и я просто мечтаю о том, как буду рисовать море.

— Прекрасно, — сказала Эрлинда, — значит, после поездки у нас появятся твои новые произведения.

— Да ей дать волю, так она вообще от мольберта не отойдет, — сказала Лус. — А по-моему, мы как раз для того и уезжаем, чтобы забыть про занятия.

В таких разговорах вечер пролетел незаметно. На следующий день надо было ехать в аэропорт. И вот наконец они оказались у цели своего путешествия.

Отель «Ореаль» сразу поразил девушек. Его многочисленные гостиные, рестораны, бары с кондиционерами манили уютом и изяществом. Номер, который заказал для дочерей Рикардо, был обставлен великолепной мебелью, включая телевизор и бар, а с балкона открывался великолепный вид на город. Но Лус считала, что не для того они приехали, чтобы сидеть в номере, даже таком роскошном. В первый же день она потащила Дульсе на танцы, которые устраивались в гостинице. Дульсе согласилась, хотя относилась к таким танцевальным вечерам несколько настороженно. Под руководством сестры она старательно красилась, укладывала волосы феном, расправляла модное черное платье, которое Лус уговорила ее купить перед отъездом.

Танцевальный зал гостиницы «Ореаль», расположенный на первом этаже, был отделан с той же элегантностью, как и остальные интерьеры. Мягкий свет лился из матовых светильников, освещая полукруглые диваны с высокими спинками, которые стояли вдоль стен, оставляя пространство в центре зала свободным для танцев.

Дульсе и Лус вошли в зал и направились к столику. Краем глаза они видели, что их приход произвел впечатление: они и поодиночке привлекали внимание своей внешностью, а когда они были вместе, эффект усиливался.

Оркестр играл танго. Во всех этих вальсах, танго, фокстротах Дульсе чувствовала себя неуверенно. То ли дело Лус, которая еще в школе посещала танцевальный класс, заявляя, что это пригодится ей, когда она будет выступать со сцены.

«Впрочем, кто же мне мешал тоже учиться танцам? — сказала самой себе Дульсе. — Мама меня даже уговаривала, а я наотрез отказалась».

В этот момент к их столику подошел официант. Дульсе залюбовалась сестрой, которая с непринужденным видом произнесла «Два мартини, пожалуйста».

— Слушаюсь, сеньорита, — сказал официант и отошел. «И как это ей удается?» — в который раз подумала Дульсе. Сама она в таких случаях чувствовала себя крайне стесненно, а Лус без труда общалась с официантами, горничными, служащими транспортных фирм и при этом так обаятельно улыбалась, что те с готовностью выполняли все ее пожелания.

Чтобы скрыть смущение, Дульсе захотелось закурить. Эта привычка для нее была еще в новинку: в начале учебного года однокурсники в Академии художеств уговорили ее попробовать сигарету. Первый опыт ее не воодушевил, но постепенно первоначальное отвращение прошло, и Дульсе льстила себя надеждой, что ее недостаток опыта уже не так заметен.

— Лусита, ты не против, если я закурю? — робко спросила она сестру.

Лус округлила глаза, изображая крайнее изумление. Само собой разумелось, что Лус и мысли не допускала о курении; она слишком берегла свой драгоценный голос. Но кроме того, она не упускала случая сделать сестре наставление.

— Курить здесь, сестричка? Пора тебе бросать это дело.

В Штатах уже не курит ни один уважающий себя мужчина, не то что женщина. В приличных странах эта глупость совсем вышла из моды.

Дульсе смущенно примолкла. Но увидев грустные глаза сестры, Лус смягчилась. Она легко прикоснулась пальцами к руке Дульсе и сказала:

— Ладно, сестричка, не печалься. Так и быть, ради нашего первого совместного путешествия разрешаю тебе курить. Но смотри, после дня рождения начинаем новую жизнь, и уж тогда я за тебя возьмусь.

Дульсе поспешно достала из сумочки сигарету с ментолом и зажигалку. Как раз в этот момент официант принес мартини, и Дульсе сделала вид, что весьма занята своим бокалом.

Звучала приятная музыка. Лус непринужденно откинулась в кресле, рассматривая окружающих. Разумеется, в этом шикарном отеле много было солидных людей в возрасте, но тем не менее здесь охотно бывали молодые люди из богатых семей. Казалось, что Лус полностью поглощена разговором с сестрой, она держалась свободно и непринужденно, как будто никого не замечая, но на самом деле ее внимательный взгляд успел охватить всех присутствующих. Она заметила, что их появление в зале привлекло внимание и многие мужчины бросали в их сторону заинтересованные взгляды.

На противоположной стороне сидели за столиком двое молодых людей. По возрасту они, по всей вероятности, были на три-четыре года постарше, чем Лус и Дульсе. Оба были в элегантных вечерних костюмах и вели себя в этой обстановке вполне уверенно.

Зазвучал очередной танец, и молодые люди оба поднялись. Уже не глядя в их сторону, Лус знала, что они направляются к их столику.

— Прошу прощения, прекрасные сеньориты, — произнес один из них. — Мы бы хотели иметь честь пригласить вас потанцевать. Меня зовут Рауль Рамирес, к вашим услугам, а это мой друг Лукас Трегуа.

— Очень приятно, меня зовут Лус Мария, — отозвалась Лус, широко улыбнувшись.

— Дульсе, — несколько неуверенно и гораздо более тихим голосом произнесла ее сестра.

— Излишне спрашивать, кем вы друг другу приходитесь, — с улыбкой заметил Лукас, — это понятно без слов.

— Действительно, мы с сестрой двойняшки, так что нас часто путают, — ответила Лус.

— И давно вы в Акапулько? — спросил тот, который представился первым.

— Это наш первый вечер, — ответила Лус. — Мы с сестрой только что прилетели из Мехико.

— Замечательно, — обрадовался Рауль. — Мы с Лукасом здесь уже вторую неделю и с удовольствием покажем вам город.

Заиграли ламбаду, и молодые люди пригласили Лус и Дульсе на танец. Дульсе достался Лукас — темноволосый юноша, ростом пониже своего товарища, который сказал ей, что работает в фирме своего отца в Куэрнаваке. Рауль, танцевавший с Лус, тоже был из Куэрнаваки, где стажировался в юридической фирме.

В разговоре выяснилось, что девушки приехали в Акапулько отметить свой день рождения.

— Это потрясающе! — воскликнул Рауль. — Как бы нам с другом хотелось пригласить вас на торжественный ужин в честь такого события. Тут есть неподалеку замечательный ресторанчик «Торре дель Кастильо».

— А что это такое? — спросила Лус.

— Представляете, он расположен по берегу океана, на скале, с которой открывается великолепный вид на залив. Там есть оркестр и неплохое шоу. Блюда подают в основном из продуктов моря: омары, креветки и все такое. Все вместе довольно живописно.

— Звучит заманчиво, — протянула Лус. — Как тебе кажется, Дульсе?

Дульсе кивнула. С одной стороны, идея провести день рождения с мало знакомыми молодыми людьми ее не особенно привлекала, но парни вроде бы неплохие, а сидеть в одиночестве Лус в любом случае не будет.

— Только знаете, — с лукавой улыбкой продолжила Лус, — мы с сестрой сможем дать вам ответ лишь послезавтра утром. Мы тут обещали навестить знакомых нашей семьи, так что наши планы могут измениться.

— Вы нас страшно разочаруете, если не примете наше предложение, — сказал Рауль, но по его достаточно самодовольному виду Дульсе показалось, что он не очень-то привык к отказам. — А как насчет того, чтобы прогуляться завтра утром на пляж?

Они стали строить планы на следующий день. И вот опять вышло так, что говорила в основном Лус, а Дульсе опять больше слушала. Правда, Лукас время от времени ободряюще ей улыбался и спрашивал, что еще ей заказать выпить, но Дульсе стало казаться, что к ней относятся, как к ребенку, которому разрешают сидеть за столом со взрослыми, если он не мешает, и дают мороженого, чтобы он не скучал.

Потом танцы продолжились. Лус, кажется, ни на минутку не присела, а Дульсе через некоторое время стала пропускать танцы, говоря, что устала. Лукас присаживался с ней за столик и старался занять беседой. Но темы для разговора он выбирал не самые интересные для Дульсе. Говорил о своих музыкальных пристрастиях, о том, как любит гонять на спортивной машине, и про своего приятеля-автогонщика. Дульсе слушала его не очень внимательно, а сама меж тем оглядывала полутемный зал, машинально задерживаясь взглядом на лицах людей, и думала, как было бы интересно зарисовать некоторые лица.

У нее стали слипаться глаза, ей казалось, что вечер тянется бесконечно, но неугомонная Лус согласилась пойти спать лишь в третьем часу ночи. В номере она не дала Дульсе уснуть, обсуждая все события этого дня и особенно молодых людей.

— Ну как тебе этот Лукас, Дульсита?

— А никак, — ворчливо ответила Дульсе. — Мы с ним толком и не поговорили.

— Как так? Отчего же ты так мало танцевала? Я решила, что он тебя настолько увлек, что ты слушаешь его развесив уши.

Дульсе сердито взглянула на сестру.

— Не говори, пожалуйста, глупостей. Просто все эти вычурные танцы не по мне. Это ты у нас знаменитая артистка.

Лус самодовольно засмеялась.

— Ну не дуйся, сестричка. И зря ты переживаешь: в наше время никто не смотрит, кто как танцует. Но этот парень, Лукас, вроде ничего. Целый вечер от тебя не отходил.

— А по-моему, ему все равно, с кем разговаривать, — сказала Дульсе. — В любом случае он только себя и слушает.

— Ах, Дульсита, — вздохнула Лус. — Ты у нас неисправимый романтик. Ты хочешь, чтобы тебе пели серенады под окном, как в позапрошлом веке. А сейчас таких мужчин все равно не бывает.

— Откуда ты знаешь, какие бывают? — горячо запротестовала Дульсе. — Можно подумать, что ты меня старше не на пять минут, а на двадцать пять лет. Много ли у тебя самой было знакомых мужчин?

— Опыт, моя дорогая, вовсе не измеряется минутами или годами. В жизни я разбираюсь получше тебя. Мы с Инес только на днях обсуждали эту тему...

— Опять твоя Инес, — взвилась Дульсе. — Нашла себе авторитет. Все ее теории — полная чушь!

— Ну не скажи, дорогая. Ее теории как раз подкреплены богатым опытом.

— Все равно, по-моему, она дура, — выпалила Дульсе.

— Это Инес-то дура? — на сей раз возмутилась уже Лус. — Как ты такое можешь говорить? Да ты знаешь, что ее доклад о концепции времени в культуре древних майя был отмечен поощрительной премией Академии наук и будет опубликован в Национальном этнографическом журнале. А профессор, который возглавляет этот журнал, даже пригласил ее на обед.

— Ха-ха! Уверена, что после этого она с тобой обсуждала не цивилизацию майя, а то, пригоден ли этот профессор для того, чтобы завести с ним роман.

— Да не нужен Инес никакой профессор. За ней знаешь сколько мужиков увивается!

— А мне кажется, все эти мужчины ей нужны только для того, чтобы потом похвалиться перед тобой или другими приятельницами. Не представляю, что может быть нелепее: встречаться с мужчинами, которые тебя не интересуют.

Лус уже собиралась ответить, но вдруг решила не заводиться. В конце концов, она действительно считала себя гораздо искушеннее в отношениях с людьми, чем Дульсе. Что толку спорить с сестрой, да еще в такой день, который сулит столько замечательных приключений.

— Ладно, доспорим в другой раз, — сказала она, поворачиваясь на бок. — А то завтра проспим и на пляж не попадем.

— Ладно, Лусита. Спокойной ночи, — отозвалась Дульсе.

ГЛАВА 2

На следующий день Рауль и Лукас разыскали их после завтрака, чтобы повести на пляж. Океан очаровал девушек. Вода была теплая и ласковая, и несмотря на прибой, обе девушки пытались заплывать довольно далеко, так что их спутники стали проявлять беспокойство. А потом Рауль и Лукас решили поучить сестер серфингу. Обучение вызвало бурный восторг и взрывы хохота. Узенькая доска для серфинга никак не слушалась, и девушки снова и снова соскальзывали в теплую воду. Постепенно какие-то движения были схвачены, и то одной, то другой сестре по нескольку минут удавалось удержаться на узкой доске с цветным парусом. Пожалуй, у Дульсе получалось чуточку лучше. Она сияла, а Лукас стал посматривать на нее с явным одобрением.

Но тут Лус решила, что на первый день хватит и что пора возвращаться в гостиницу. Стояла такая жара, что особенно есть не хотелось. Дульсе и Лус прошли в ресторан гостиницы и взяли себе салат и фрукты.

— И еще мне мороженое, пожалуйста, — прибавила Дульсе. Она так и не лишилась своей детской любви к сладкому.

Когда официант принес Дульсе замысловатую вазу с несколькими сортами мороженого, украшенного шоколадом и кусочками свежих фруктов, в глазах Лус промелькнуло нечто похожее на грусть.

— Очень вкусно, закажи себе тоже, — сказала заботливая Дульсе. Но Лус только покачала головой. В свои девятнадцать лет она твердо усвоила, что долг будущей артистки — заботиться о своей фигуре, и еще три года назад решила отказаться от мороженого и пирожных. Ей только было очень обидно, что Дульсе, которая ни от чего не отказывалась, весила ровно столько, сколько и ее сестра.

Немного отдохнув после обеда, девушки решили заняться делами.

— Я, пожалуй, схожу в парикмахерскую, — сказала Лус. — А ты не хочешь?

— Нет, я хочу прогуляться в магазин художественных принадлежностей. Я бы купила себе новые краски. И, пожалуй, нужна еще бумага для набросков, а то у меня мало.

Лус удивлялась, зачем Дульсе тащить с собой краски, мольберт и тому подобное в такое короткое путешествие. «Я же не беру с собой рояль и ноты», — говорила она, но в конце концов это было дело самой Дульсе.

— Давай встретимся в шесть часов на Пласа де Эспанья, — сказала Лус. — И может быть, куда-нибудь сходим вместе с Раулем и Лукасом.

— Как хочешь, — согласилась Дульсе. — А тебе не кажется, что они какие-то скучноватые?

— Даже не знаю. — Лус задумчиво пожала плечами. — Вообще-то они ничего, но какие-то слишком молодые. Совсем мальчишки.

— А тебе что, старичка надо? — подначила ее Дульсе. Глаза Лус стали задумчивыми и мечтательными.

— Ты не понимаешь. Я, в отличие от тебя, чувствую себя старше своего возраста. Поэтому мне нужен совсем другой мужчина.

— Какой? — с интересом спросила Дульсе.

— Ну… — Лус задумалась. — Такой… решительный… самостоятельный. Который разбирается в женщинах и умеет брать на себя ответственность... И, конечно, мужественный…

— В общем, такой, как Ретт Батлер в «Унесенных ветром»? - съехидничала Дульсе. Кстати, этот роман был любимой книгой обеих сестер.

— Да ну тебя, — отмахнулась Лус. — Ты еще слишком маленькая, чтобы понять. Ладно, я пошла. Я еще обещала маме разыскать тетю Лауру. Она здесь в командировке от журнала «Туризм и спорт». — С этими словами сестры распрощались и отправились в разные стороны.

Лаура была ближайшей подругой Розы Линарес, которая работала фотографом. Еще в Гвадалахаре она добилась известности в профессиональных кругах. Вскоре после того, как Роза и Рикардо соединились и Роза с Лус переехала в Мехико, Лауре сделал предложение богатый предприниматель Феликс Наварро. Роза была счастлива, что подруга тоже переехала за ней в Мехико. Она с удовольствием согласилась стать крестной у малыша Лауры, которому теперь исполнилось три года. Феликс настаивал на том, чтобы, став матерью, Лаура бросила работу, но та не согласилась. Конечно, уже прошли те дни, когда она бралась за любую работу, чтобы заработать себе на жизнь, но тем не менее ей приятно было видеть фотографии со своей подписью в крупных иллюстрированных журналах.

В последнее время Лауре стало казаться, что ее жизнь становится несколько однообразной. Разумеется, Феликс дал ей возможность жить в прекрасном доме, никогда не забывал сказать Лауре комплимент и преподнести изящный подарок по случаю праздника. Ему нравилось, что Лаура хорошо одевалась, и он не жалел денег на новые наряды. Феликс безумно гордился своим сыном, маленьким Феликсито, и, не зная меры, задаривал его новейшими электронными игрушками, большинство из которых любознательный малыш приводил в негодность в течение пары часов. Вдобавок Феликс был искусным и темпераментным любовником, а это тоже для Лауры было немаловажно.

Когда Лаура наедине сама с собой составляла список преимуществ, которые ей дал брак, она вынуждена была признать, что итог выглядит столь оптимистично, что теоретически она должна себя чувствовать чуть ли не самой счастливой женщиной в Мексике. И вместе с тем она с каким-то непонятным беспокойством и чувством неловкости ощущала, что у нее что-то не совсем в порядке. Для Феликса, как и для большинства мужчин его семьи, на первом месте в жизни были бизнес и то положение и власть, которых можно было достигнуть с его помощью. Сеть филиалов его компании в стране постоянно расширялась, он часто уезжал в поездки на неделю или две, и если в первый год совместной жизни он чаще всего брал Лауру с собой, то после рождения маленького Феликсито считал само собой разумеющимся, что мать должна оставаться с ребенком. Со всем этим Лаура могла бы легко смириться, потому что она как никакая другая женщина придавала большое значение профессиональному успеху, но ее огорчало другое. Бывая у Розы, она часто видела, каким взглядом смотрит Рикардо на свою жену. Сама Лаура считала Рикардо вполне приличным, добродушным, но, в общем, заурядным человеком, и ей казалось, что он уступает Розе в оригинальности суждений и в глубине характера. Но не было сомнения, что и сейчас, после двадцати лет брака, Рикардо Линарес был по-прежнему влюблен в свою жену. Когда они находились в одной комнате, взгляд Рикардо редко отрывался от Розы, он предпочитал быть рядом с ней и часто даже в гостях клал ей руку на плечо или брал за руку. Когда Роза обращалась к нему или улыбалась, его глаза светились. Лаура, видя это, часто думала, что судьба наконец вознаградила Розу за долгие годы страданий и одиночества.

Именно такого отношения не хватало Лауре в отношениях со своим мужем. Феликс был неизменно любезен и внимателен, но он как бы жил в своем собственном мужском мире и не привык делиться с женой тем, что у него было на душе. Иногда Лауре казалось, что она для него одна из многочисленных служащих, исполняющая предназначенные ей обязанности и получающая за это оговоренное вознаграждение.

В этот раз, когда редакция журнала «Туризм и спорт» предложила ей сделать серию рекламных снимков различных гостиниц в Акапулько, Лаура согласилась с радостью. За малыша она могла не бояться: Феликсито обожал свою молоденькую няню Кончиту, и можно было без боязни оставить его под ее присмотром. Мысль о том, что можно на несколько дней сменить обстановку, снова почувствовать себя независимой и занятой только своим делом, показалась ей особенно привлекательной.

Феликс повел себя в типичной для него манере.

— Ты уверена, что это интересное для тебя предложение, дорогая?

Лаура постаралась, чтобы в ее ответе не прозвучал излишний энтузиазм.

— Ты же знаешь, что задание очень престижное. Журнал один из крупнейших, а кроме того, они дают мне прямой выход на рекламные агентства, связанные с туризмом, в том числе международные.

— Ну что ж, я желаю тебе успеха и не сомневаюсь, что ты справишься блестяще, как всегда. А я на той неделе как раз собирался в Монтеррей, так что увидимся дней через десять. Позвони мне, когда устроишься в гостиницу, и вот тебе чек на непредвиденные расходы.

На мгновение Лауре очень захотелось, чтобы Феликс предложил сам отвезти ее в аэропорт, как это бывало в первые месяцы ее замужества. Но на это бессмысленно было надеяться: разумеется, дон Феликс в это время занят в совете директоров компании, и Лауру, как всегда, повезет шофер.

Оказавшись в Акапулько, Лаура почти сразу же почувствовала себя лучше. Воздух был напоен ароматом тропических цветов, смешанным с соленым морским ветром. В гостинице она переоделась в открытое платье на бретельках, надела соломенную шляпу, украшенную цветами, очки от солнца и, прихватив фотокамеру, отправилась бродить по городу.

Проходя по центральным улицам, Лаура любовалась зданиями старинной архитектуры, сохранившимися от колониальных времен, и современными виллами, отражающими изыски современной моды. Гулять было очень приятно, но жарко, и Лаура уже подумывала, не зайти ли ей в какое-нибудь кафе или бар, чтобы взять какой-нибудь холодный напиток.

В этот момент она услышала чей-то незнакомый голос:

— Прошу прощения, прекрасная сеньорита, задержитесь, пожалуйста, на минуточку.

Лаура удивленно обернулась. Напротив нее стоял довольно примечательный человек. Это был мужчина сорока с лишним лет с пышной шевелюрой и усами, одетый в светлые брюки и голубую рубашку в полоску. На плече у него болталась массивная сумка на ремне, а в руке была шляпа. Он театрально поклонился, отведя в сторону руку со шляпой, и произнес:

— Сударыня, разрешите представиться. Дон Серхио Кастанеда де Хирон, к вашим услугам.

Лауре стало весело. Она сделала поклон, отдаленно напоминающий реверанс.

— Лаура Каналес де Наварро, я польщена знакомством с вами, сеньор.

Дон Серхио ослепительно улыбнулся.

— Прекрасная донья Лаура, не откажите мне в любезности выпить бокал вина в этой скромной таверне. — И он указал на террасу со столиками, примыкавшую к небольшому ресторанчику.

Лаура была так заинтригована этим необычным типом, что решила, что имеет право удовлетворить свое любопытство.

— Благодарю вас, сеньор, вы очень любезны, — ответила она тем же шутливо-церемонным тоном. Она подошла к столику, на который указал дон Серхио, присела и непринужденным голосом заметила: — Впрочем, может быть, лучше не вина, а пива?

Ее собеседник подозвал официанта:

— Бокал пива прекрасной сеньорите. — Потом он повернулся к Лауре. — Очаровательная донья Лаура... надеюсь, вы позволите вас так называть. Если не ошибаюсь, вы носите с собой камеру, которой обычно пользуются профессиональные фотографы.

Лаура улыбнулась.

— Вы не ошиблись, дон Серхио. Я действительно профессиональный фотограф и приехала сюда по заказу журнала «Туризм и спорт».

— О, значит, я не ошибся, — с энтузиазмом воскликнул мужчина, размашисто жестикулируя. — Когда я увидим вас, я понял, что передо мной родственная душа. Это божественное сочетание: ваш грациозный силуэт, эти светлые волосы под такой изысканной шляпкой, эти глаза... Донья Лаура, не соблаговолите ли вы снять на миг ваши очки. Я должен видеть ваши глаза.

Необычный собеседник настолько рассмешил Лауру, что она совсем не обижалась. Изящным жестом она сняла большие очки от солнца и взглянула на него своими лукавыми синими глазами.

— О, эти ослепительные очи! — воскликнул дон Серхио.

— Но объясните, пожалуйста, дон Серхио, почему вы решили, что мы родственные души.

— Дело в том, дитя мое, что перед вами художник. Да, я художник и поэт в душе, и поклонение красоте — мое призвание.

— Я весьма польщена знакомством с вами, но должна сказать, что фотография все же не может соперничать с искусством. Хотя, надо сказать, в нашем ремесле тоже без творческого подхода ничего не сделаешь.

— Видя вас, прекрасная донья Лаура, я не сомневаюсь, что все, что вы делаете в жизни, проникнуто настоящей поэзией и так же одухотворено, как ваши бездонно-синие глаза.

Лаура пришла в замечательное расположение духа. Уже давно никто не обращался к ней с такими речами. Она привыкла к тому, что знакомые дамы с интересом присматриваются к ее нарядам и часто спрашивают, к какому она ходит парикмахеру, а сотрудники Феликса часто во время приемов удостаивают ее традиционных комплиментов, но такого необычного господина она еще, пожалуй, ни разу не встречала.

— А скажите, дон Серхио, — начала Лаура, — какой вид искусства вам наиболее близок?

— О, я с удовольствием отвечу на этот вопрос, — оживился дон Серхио. — С детства я увлекаюсь живописью. Я брал уроки живописи в Мехико у знаменитого Фернандо Альмейды, а также посещал рисовальные классы в школе живописи в Болонье, когда мои родители отправили меня в поездку по Италии. О, эта волшебная страна искусства, эти пленительные мелодии итальянских песен. Именно там я познакомился со своей второй женой.

— Простите, так вы женаты?

Увы, сейчас нет, но воспоминания о прекрасных днях, проведенных в браке, и сейчас согревают мою душу. Когда я смотрю на своих мальчиков, чувство гордости переполняет меня.

— Вот как, так у вас есть дети?

— Именно так, донья Лаура. У меня трое замечательных сыновей, которые делают честь и мне, и своим мамам. Когда в прошлом месяце я был в гостях у моей третьей жены на дне рождения моего младшего сына Констансио, мальчик поразил меня своим пытливым интересом к аэрокосмической технике, а также сумел обыграть в шахматы не только меня, но и своего дядю, человека, весьма сведущего в этой игре.

Лаура несколько растерялась. Она запуталась в обильной информации о женах и детях, ей было трудно разобраться в этом калейдоскопе. На всякий случай она решила выбрать безопасное продолжение разговора и сказала:

— Я вполне понимаю, как вы гордитесь своими детьми. Моему маленькому сыну всего три года, но я от него без ума, и он мне кажется самым бесподобным ребенком на свете.

— О, я в этом не сомневаюсь, если он унаследовал хоть часть очарования своей матери. Как только я вас увидел, мне сразу захотелось остановить вас и просить о позволении сделать ваш портрет.

— Ну что вы, дон Серхио. Это делает мне честь, но я приехала работать, и вряд ли смогу выделить достаточно времени для написания портрета.

— О, прошу вас, не говорите нет. Вы не можете себе представить, что такое для творческой натуры увидеть желанный образ, о котором, вполне возможно, мечтал много лет, и вдруг дать ему ускользнуть.

— Ну полно, дон Серхио, сознайтесь, что вы преувеличиваете. Для истинного художника вокруг полно образов, вызывающих интерес, а я никак не могу претендовать на исключительность.

— Прошу вас лишь об одном снисхождении, — сказал дон Серхио. — Здесь неподалеку я снимаю скромное жилище, в котором у меня мастерская. Каждый раз, когда меня начинает нестерпимо давить груз большого города, я удаляюсь сюда, чтобы вблизи плещущих волн найти успокоение своей душе. Если вы соблаговолите уделить мне хоть малое время, я бы хотел вас пригласить в свою мастерскую и показать некоторые мои работы. Прошу вас, не отказывайтесь!

И он умоляюще посмотрел на Лауру. Лаура была растрогана. Этот человек казался ей безобидным, хотя и несколько чудаковатым. «Между прочим, приятно изредка пообщаться с образованным человеком, который умеет выражать свои мысли на классическом испанском языке, — подумала Лаура. — Не то что эти современные деловые люди, чей словарный запас, похоже, ограничен терминами банковских и валютных операций». Кроме того, ей пришло в голову, что материал о студии дона Серхио может пригодиться и для журнала. «Художник-любитель дон Серхио Кастанеда за работой в своей студии». А что, может получиться неплохой сюжет. В конце концов, она профессиональный фотограф и должна изучать жизнь в разных проявлениях. Лаура благоразумно предпочла не размышлять о том, что сказал бы ее муж Феликс, если бы узнал, что она отправляется в мастерскую к совершенно незнакомому мужчине.

— Благодарю вас за приглашение, дон Серхио, — произнесла она. — Я с удовольствием познакомлюсь с вашими произведениями. — И улыбнулась, видя, с каким детским восторгом он воспринял ее согласие.

Дульсе легкой походкой шла по улице, поглядывая по сторонам. Ее цепкий взгляд отмечал очертания домов, зелень деревьев, лица людей, которые постепенно заполняли улицы города после полуденной сиесты. Дульсе вспомнила о своем преподавателе живописи доне Клементе, который на каждом занятии внушал им, что необходимо развивать наблюдательность, чтобы потом суметь по памяти восстановить увиденное. «Запомните отличное упражнение — вечером, придя домой, попытайтесь нарисовать по памяти лицо, которое вы заметили на улице, или какую-то сценку, в которой вы можете передать движение. Помните об этом каждый день, если хотите действительно научиться рисовать».

В большом магазине художественных принадлежностей Дульсе задержалась надолго. Еще с детства ее притягивали такие витрины, и она подолгу разглядывала карандаши краски, фломастеры, различные наборы для письма и рисунков, так что тете Кандиде приходилось чуть ли не силой оттаскивать ее от прилавка.

Теперь Дульсе гораздо лучше разбиралась в кистях и красках для живописи, но детский интерес остался. Она с любопытством осматривала мольберты, но поскольку у нее уже был с собой дорожный мольберт, покупать другой не было смысла. Продавец выложил перед Дульсе множество коробок с красками и кистями, она долго разглядывала их, наконец купила коробку пастели, альбом для набросков и набор акварельных красок.

Положив покупки в пакет, она вышла из магазина и задумалась, куда ей направиться. Лус еще, наверно, в парикмахерской, а может быть, тоже бродит по магазинам. Дульсе не очень любила ходить в магазины вместе с сестрой, потому что в этих случаях Лус обычно начинала давать ей непрошеные советы о тонкостях современной моды и о том, как должна «подавать себя» девушка, чтобы произвести хорошее впечатление.

Дульсе ничуть не недооценивала ум и обаяние своей сестры, и иногда даже в глубине души ей хотелось быть больше похожей на Лус, но, по мнению Дульсе, сестра в последнее время излишне забивала себе голову новомодными теориями, почерпнутыми у Инес Кинатана, с которой та в последнее время подружилась. Инес была на целых два года старше двойняшек, она училась на историческом факультете университета Мехико и занималась научной работой по цивилизации майя. Но это было еще не все. Инес увлекалась философией, социологией, а в последнее время непонятно с чего вдруг заинтересовалась теорией феминизма. Дульсе считала, что эти феминистские порывы выглядят очень странно со стороны Инес, которая не скрывала, что мужчины составляют очень существенную часть ее жизни. Инес с глубокомысленным видом заявляла, что только детальное изучение социопсихологических особенностей полов, а также устойчивая самооценка, выработанная ею в результате ассимиляции феминистских принципов, дают ей возможность пользоваться успехом у противоположного пола.

Дульсе приходила в уныние от таких заумных выражений, а Лус, наоборот, слушала Инес затаив дыхание. Чтобы доказать успешность своих теорий, Инес доставала свою записную книжку в кожаном футляре и показывала список своих поклонников, который становился все более внушительным. По лицу Лус было видно, что ее восхищение подругой все время усиливается. Дульсе рассматривала Инес со своего места и размышляла о том, что успех Инес связан не только с солидной теоретической подготовкой. Инес Кинтана в свои двадцать один год обладала стройной, грациозной фигурой, огромными черными глазами с загадочным слегка продольным разрезом и безупречно гладкой матово-смуглой кожей. Ее длинные черные волосы были уложены в замысловатую прическу. Инес обычно ходила в брюках, которые, как и обтягивающие свитера, великолепно подчеркивали ее фигуру. Словом, она могла произвести впечатление и без особого феминизма или изучения социологии.

Но когда Дульсе решалась поделиться с Лус своими наблюдениями, та всегда возражала:

— Ты не понимаешь, Дульсита. Инес совершенно права. Какой бы ни была женщина привлекательной, она сразу попадает в зависимое положение, если показывает мужчине свою заинтересованность. Я согласна с Инес: никогда нельзя искренне проявлять свои чувства с мужчинами. Ты обладаешь властью только до той поры, пока он в тебе не уверен, пока ему приходится добиваться твоей благосклонности.

Дульсе возмутилась:

— Ты только подумай, что ты проповедуешь? По-твоему, в отношениях между мужчиной и женщиной искренность исключена?

— Ну почему же, я этого не говорила. Я просто предупреждаю тебя, что излишняя откровенность в таких отношениях может тебе повредить.

— Все это чушь!! Неужели ты думаешь, что меня может заинтересовать такой человек, которому я не смогу доверять, которого мне придется заманивать или удерживать мерзкими уловками?

— Поживем, увидим, кто тебя заинтересует, — многозначительно сказала Лус, покачав головой с таким видом, как будто сама была умудренной женщиной в годах.

Сейчас, оказавшись одна в незнакомом городе, Дульсе невольно возвращалась мыслями к таким разговорам. За последний год у большинства их ровесниц появились «женихи», а точнее сказать, молодые люди, с которыми они встречались. И даже те девушки, у которых еще не было постоянных друзей, ходили на танцы в дискотеки, принимали приглашения в кафе или на загородные прогулки и потом оживленно обсуждали сравнительные достоинства и недостатки кавалеров.

Дульсе временами чувствовала, что она как бы выпадает из общего круга. Когда она попадала на дискотеки, она обычно просиживала у стены, наблюдая за танцующими, и только изредка вставала в общий круг после настойчивых приглашений приятельниц. Если студенты Академии организовывали вечеринки, она старалась присоединяться, но очень редко получала от них настоящее удовольствие. Обычно на ее долю выпадало разливать кофе или бегать на кухню мыть чашки и бокалы. Собственно, никто ее не заставлял, но остальные девушки в это время обычно оказывались заняты беседой или сидели, тесно прижавшись к своим приятелям, так что было очевидно, что вставать со своего места им страшно неудобно, и невинно окликали ее: «Дульсе, милочка, а ты не нальешь еще кофе?» Дульсе практически не оказывалась в подобных компаниях вместе с Лус, с которой они обычно участвовали лишь в чинных семейных застольях, но инстинктивно она догадывалась, что Лус в подобных случаях вряд ли носится из комнаты в кухню, вытряхивая пепельницы. Размышляя обо всем этом, Дульсе смутно чувствовала, что она в чем-то неправильно себя ведет, но как изменить это, она не знала. Скрываясь от родных, она до сих пор в своей комнате зачитывалась романтическими романами, и ей казалось, что теперь, когда ей уже вот-вот исполнится девятнадцать лет, в ее жизни должен появиться какой-нибудь необычный герой, проницательный и благородный, который сможет оценить сокровища ее души.

Размахивая пакетом и пытаясь себе представить, как будет проходить их ужин в ресторане «Торре дель Кастильо», Дульсе направилась в сторону моря. Ей нравилось смотреть на волны, которые с шумом набегали на берег. Чем дольше Дульсе любовалась морем, тем больше привязывалась к этому зрелищу. Она решила попробовать завтра начать зарисовки на пляже, а после сделать эскизы на рассвете или на закате. Впрочем, начать можно даже сегодня: ведь бумага и пастель у нее сейчас с собой.

Увлеченная своими мыслями и видом, открывавшимся перед ней, Дульсе перестала глядеть себе под ноги. В этом месте дорога довольно круто спускалась вниз, и в ней были сделаны несколько ступенек с перильцами. Дульсе, которая шла быстрым шагом, к сожалению, не увидела их заранее, проскочила вперед и, споткнувшись, покатилась по ступенькам, не успев даже ухватиться за перила. Когда она остановилась, пакет с альбомом и красками отлетел в одну сторону, сумка в другую, а в правой ноге Дульсе ощутила сильную боль. «Хорошо еще, что я в джинсах. По крайней мере, коленки не ободрала», — сказала сама себе Дульсе и попыталась подняться. Ноги вроде бы слушались, но ступать было больно. Дульсе сморщилась, проклиная про себя и вслух собственную неосторожность, и только собралась взяться за перила, чтобы попытаться подняться наверх, как услышала обращенные к ней слова:

— Подождите, пожалуйста, я вам сейчас помогу.

Оглянувшись, Дульсе увидела, что к ней со всех ног бежал молодой парень, на несколько лет старше ее, высокий, загорелый и светловолосый. Он подбежал к девушке и, едва переведя дыхание, заговорил:

— Я видел, как вы упали. Вы можете ходить? Разрешите мне осмотреть вашу ногу.

Дульсе посмотрела на него с таким явным изумлением, что молодой человек сначала опешил, а потом, видимо, что-то сообразил и засмеялся.

— Простите, пожалуйста, я ведь не представился и забыл, что на мне нет белого халата. Мое имя Пабло Кастенеда, и я студент медицинского факультета университета в Мехико.

Дульсе тоже засмеялась:

— Очень приятно, а меня зовут Дульсе. И на каком же курсе вы учитесь?

— На пятом. Через полтора года я получу диплом врача-хирурга.

Поняв, что разговор затянется, Дульсе присела на ступеньку. Боль сразу уменьшилась.

— А скажите, Пабло, на каком курсе у вас проходят переломы, вывихи и тому подобные травмы?

Ободренный ее улыбкой, молодой человек заговорил еще дружелюбнее:

— Не беспокойтесь, Дульсе, это материал второго курса, который я сдал на «отлично». Более того, к сожалению, я не захватил с собой благодарственного письма из больницы Святого Марка, в которой я проходил практику, но могу вас заверить, что ушибов и тому подобных неприятностей через мои руки прошло немало.

Дульсе почувствовала облегчение оттого, что в таком положении она оказалась не одна. Вместе с тем она чувствовала некоторую неловкость оттого, что незнакомый человек тратит на нее свое время.

— Большое спасибо за сочувствие, Пабло, но мне кажется, что со мной ничего страшного. Ходить я могу. Просто я свалилась по ступенькам, и пока немножко больно.

— Это возможно, — ответил Пабло, — но как врач и даже как будущий хирург я хотел бы осмотреть вашу ногу и убедиться, что кость цела и вам можно на нее наступать. Иногда бывает, что люди сразу не чувствуют и сгоряча ходят, а потом появляются неприятные последствия. Но если вы мне не доверяете, я готов отвезти вас к врачу. К счастью, моя машина стоит в двухстах метрах отсюда.

— Ну что вы, я вам доверяю, — поспешно сказала Дульсе и закатала правую брючину. На ноге был огромный синяк, и в одном месте кожа была чуть-чуть содрана, но других видимых повреждений не было.

Пабло очень осторожно прикоснулся к ее ноге, внимательно ощупывая ее в разных местах и стараясь не причинить ей излишней боли. Потом удовлетворенно выпрямился.

— Ну, поздравляю вас, Дульсе. Перелома нет. Теперь я вам помогу подняться по ступенькам, и можно идти к моей машине.

Говоря это, он подобрал валявшиеся рядом пакет и сумку и подал Дульсе руку, чтобы вести ее наверх. Дульсе несколько смутилась.

— Простите, Пабло, мне неловко, что из-за меня у вас такие хлопоты...

Он взял ее под руку и улыбнулся:

— А что если нам перейти на «ты»? Ведь я еще не получил свой диплом. Не беспокойся, Дульсе, тебе все равно пришлось бы искать, на чем доехать, а поскольку моя машина рядом, мне совсем не трудно подвезти тебя. Кстати, я еще не спросил, где ты остановилась.

— В гостинице «Ореаль».

Пабло многозначительно поднял брови.

— Ах так? Путешествуем первым классом, да? Ты здесь с друзьями или с родителями?

— Я с сестрой. И кстати, мы... я обязательно должна заехать на Пласа де Эспанья. Она будет ждать меня там в шесть часов. Так что если вы... если ты подвезешь меня до этой площади, дальше я сама доберусь.

Все это время Пабло осторожно поддерживал Дульсе под руку так, чтобы уменьшить вес на ушибленную ногу. Хотя идти было больно, все-таки с помощью молодого человека Дульсе доковыляла до его машины.

— Да не волнуйся ты, пожалуйста, — сказал Пабло. — Мы заедем за твоей сестрой, и я с удовольствием подвезу вас в гостиницу.

Дульсе с облегчением расположилась на сиденье машины и призналась сама себе, что пешком она бы ни за что не добралась до места в таком состоянии.

— А можно узнать у будущего доктора, — начала она, когда Пабло тронул машину с места, — когда я перестану хромать. Ужасно обидно оказаться в таком состоянии, учитывая, что завтра мой день рождения.

Пабло с интересом посмотрел на нее:

— Да что ты говоришь? Приношу заранее свои поздравления. Ах, эти восхитительные восемнадцать лет, верно?

Дульсе засмеялась:

— Не угадал. Восхитительные, да, но уже девятнадцать.

— Прошу прощения, прекрасная сеньорита. Ну что же твой персональный доктор, он же студент-отличник отделения хирургии медицинского факультета, заверяет тебя что на торжественном балу по случаю твоего дня рождения ты сможешь станцевать... — он сделал многозначительную паузу, — ...не более двух десятков медленных танцев.

— Спасибо, доктор, вы меня утешили. Два десятка! Мне и половины этого будет много. Я не большая специалистка в танцах, не то что моя сестричка.

— Надо же, я думал, что нет такой девушки, которая не любит танцевать. А можно узнать, чем ты любишь заниматься?

Дульсе махнула рукой в сторону пакета с рисовальными принадлежностями.

— Рисую, а точнее учусь.

— Ого! — В голосе Пабло зазвучал интерес. — Сам-то я в этом не мастак, но зато мой отец любитель живописи и тому подобных штучек. У него даже здесь снята студия. Он как раз пригласил меня на несколько дней в гости.

— В гости — это как? — спросила Дульсе. — А обычно где вы живете?

— Кто где, — коротко ответил Пабло. — Я лично снимаю комнату неподалеку от университета, матушка моя живет в Монтеррее со своим вторым мужем, а отец... — Он сделал паузу. — Отец у нас любитель путешествовать. У него квартира в Мехико, но его можно застать и здесь, и в Штатах, и в Европе, словом, везде, куда его занесет художественная натура.

Дульсе промолчала. Она не знала, что нужно говорить в таких случаях.

Машина уже подъезжала к Пласа де Эспанья.

— Ну вот, Дульсе, — сказал Пабло, затормозив. — Придется припарковать машину здесь. Попробуй, не удастся ли тебе разглядеть отсюда свою сестричку. Постой-постой, что же это?

Пабло прервался на полуслове и неотрывно смотрел перед собой. На площади Пласа де Эспанья, застроенной домами в колониальном стиле, в центре был устроен фонтан с каменными изваяниями в стиле барокко. Это была одна из достопримечательностей города, куда обычно любят бросать монетки приезжающие туристы. На каменной кромке фонтана в непринужденной позе сидела точно такая же девушка, как та, которую Пабло привез на своей машине. Вернее, не совсем такая. Черты лица у незнакомки не отличались от Дульсе, но причесана она была по-другому. У нее была модная стрижка, с пышно взбитыми волосами, а одета она была в короткую белую юбку и открытую блузку-топ изумрудно-зеленого цвета. На смуглой шее выделялось зеленое ожерелье из какого-то камня, и из такого же камня были сделаны серьги. Девушка внимательным и в то же время уверенным взглядом рассматривала прохожих, как будто кого-то поджидая.

Пабло даже присвистнул от изумления.

— Вот это да! Этого ты мне не сказала.

Дульсе сначала не поняла.

— Ты о чем? — удивленно спросила она. Но проследив по направлению его взгляда и увидев сестру, облегченно рассмеялась. — А, теперь понимаю. Я не сказала тебе, что мы двойняшки.

ГЛАВА 3

Дульсе открыла дверцу и попыталась вылезти из машины. Но когда она наступила на ногу, опять почувствовала боль.

— Сиди-сиди, Дульсе, — сказал Пабло. — Я сейчас приведу тебе твою сестру.

Он вышел из машины и решительно направился к фонтану. В это время сидящая там девушка тоже заметила его, а затем и собственную сестру в машине и направилась навстречу.

— Привет, Дульсе, ты как? — спросила она.

Пабло и Дульсе заговорили одновременно.

— Представляешь, Лусита, я подвернула ногу и упала, а Пабло мне помог, — говорила Дульсе.

— Я увидел, что ваша сестра упала и ушиблась, и предложил подвезти ее, — говорил в это же время Пабло.

Наконец они замолчали, посмотрели друг на друга и засмеялись.

Дульсе сказала:

— Лус, познакомься, это Пабло, будущий врач, который мне здорово помог. Пабло, это моя сестра Лус.

— Мне очень приятно, — сказала Лус и протянула ему руку. Рука была маленькая и теплая, Пабло побоялся сильно сжать ее и поскорее отпустил. Потом он опомнился и сказал:

— У вашей сестры ничего страшного, просто сильный ушиб, и ей нужно немного полежать. Моя машина к вашим услугам, и я готов отвезти вас, куда пожелаете.

— Лус, я, собственно, просто хотела тебя предупредить, — сказала Дульсе. — Пабло отвезет меня в гостиницу, а ты оставайся, если хочешь. Ты ведь, кажется, договорилась с Раулем и Лукасом.

— Ну что ты, Дульсе, я обязательно поеду с тобой. У нас с этими ребятами твердой договоренности не было, они найдут нас в гостинице, если захотят.

С этими словами Лус села в машину на заднее сиденье, и Пабло включил мотор.

Машина плавно тронулась с места.

— А скажите, Пабло, — начала Лус, — моя сестра очень сильно ушиблась?

— Самое главное, что перелома нет, — ответил Пабло. — Достаточно приложить в гостинице холодный компресс, в опухоль пройдет. Если хотите, я поговорю с вашей горничной и объясню, что надо сделать.

— Я вам очень признательна, Пабло, — сказала Лус, — за помощь моей сестре. Но вы уверены, что ей не следует показаться врачу?

Тут вмешалась Дульсе:

— Ну хватит, Лусита, ты бы прежде меня спросила. Говорю тебе, сейчас уже болит гораздо меньше, и ходить я могу. И зачем мне еще какой-то врач, если Пабло сам специалист по этим вопросом.

— Вы меня перехваливаете, — несколько смущенно сказал Пабло. И потом, чтобы перевести разговор на другую тему, заметил: — Кстати, поскольку я ясно вижу, что вы близнецы, значит, свои поздравления с днем рождения я должен принести и тебе, Лус.

Лус порозовела от удовольствия.

— Благодарю вас...

— Не вас, а тебя, — перебил ее Пабло.

— Благодарю тебя. Правда, день рождения еще только завтра, но все равно спасибо.

— Пабло, — робко сказала Дульсе, — а может, ты поужинаешь с нами в нашей гостинице? Там очень неплохой ресторан.

На лице молодого человека выразилось искреннее огорчение:

— Я бы с огромным удовольствием, но, к сожалению, сегодня вечером меня ждет мой отец. Сыновний долг и так далее, вы же понимаете.

— Жалко, — сказала Дульсе. И вдруг лицо ее прояснилось. — Послушай, Лус, мы же собирались завтра отпраздновать в «Торре дель Кастильо». Пабло мог бы к нам присоединиться.

Пабло вопросительно взглянул на другую сестру. Лус тоже оживилась.

— В самом деле, Пабло, молодые люди, с которыми мы познакомились здесь, сказали, что это замечательное место, очень романтическое. У нас собирается небольшая компания, чтобы поехать туда завтра вечером. Будет здорово, если ты поедешь с нами.

Глаза Пабло засверкали.

— Большое спасибо за приглашение, но я не знаю, насколько это удобно. Вы же идете со своими знакомыми.

— Пустяки! — решительно ответила Лус. — Мы с ними только вчера познакомились в гостинице. Они из Куэрнаваки и вполне приятные ребята. Может быть, еще кто-нибудь присоединится. Чем больше народу, тем веселее, когда такой праздник.

Пабло залюбовался Лус, ее грациозными движениями и выразительной мимикой. В ней было необычное сочетание неосознанной привычки командовать и одновременно какой-то юной доверчивости и открытости. Сестра ее немножко другая. Более настороженная, готовая к самозащите. Наверно, ей нелегко проявлять свою индивидуальность в присутствии Лус.

Машина подъехала к гостинице. Пабло настоял на том, чтобы помочь Дульсе подняться в номер. Там он сам вызвал горничную и объяснил ей, как сделать компресс. Он говорил с ней таким уверенным тоном и в таких профессиональных выражениях, что Лус и Дульсе смотрели на него с неподдельным восхищением.

Лус решила, что закажет для себя и сестры ужин в номер и целый вечер будет развлекать Дульситу. Ну, может быть, лишь ненадолго спустится вниз потанцевать, если зайдут Лукас и Рауль. К сожалению, приближался час, когда Пабло пора было уходить. Девушек утешало то, что они увидятся на следующий день.

— Итак, завтра в восемь, — сказал он, прощаясь. Дульсе в эту ночь спала беспокойно, одолеваемая какими-то смутными снами. Ей хотелось, чтобы поскорее наступило утро, и любопытно было, кто из них двоих раньше проснется.

«Интересно, — думала она про себя. — Лусита появилась на свет раньше меня на пять минут, так сказала мама, и значит, она старше. Но тогда если в этот день я проснусь раньше, то можно считать, что в этом году как бы я начинаю жизнь немножко раньше, и тогда получится, что я старшая». Пытаясь в сотый раз представить себе, что может произойти в этот день, Дульсе заснула и когда наконец открыла глаза, увидела, к своей радости, что уже светло.

— Утро! Как здорово. А как там Лус?

Она перевела взгляд на постель, в которой спала сестра. В этот момент солнечный луч через неплотно закрытые жалюзи проник в комнату и осветил подушку и лицо Луситы. Лус не спеша открыла свои большие карие глаза, как бы пытаясь вспомнить, где она, и вдруг улыбнулась.

— Дульсита, с добрым утром.

Лус вскочила с постели, подбежала к кровати сестры и бросилась ей на шею.

— Дульсита, дорогая, поздравляю тебя с днем рождения.

— А я тебя, — сказала в ответ Дульсе и сжала ее как можно сильнее. Лус ойкнула и попыталась вырваться. Дульсе не отпускала ее, и они стали бороться, пока не упали с постели на пушистый ковер.

— Как твоя нога? — озабоченно спросила Лус.

— Разве ты не видишь, что уже лучше, — радостно ответила Дульсе и в подтверждение своих слов стала прыгать по комнате. Конечно, синяк остался и даже стал за ночь еще заметнее, но Дульсе успокоила себя тем, что вечером на ужин она наденет колготки и синяка не будет видно. Дульсе очень хотелось выглядеть сегодня как-нибудь особенно, потому что ей то и дело приходила в голову мысль, что, может быть, удастся потанцевать с Пабло. Впервые в жизни Дульсе с таким нетерпением ждала танцев.

— Слушай, — сказала, вся светясь от радости, Лус, — у меня сейчас такое необыкновенное настроение, я просто не могу передать. Как ты думаешь, может быть, закажем завтрак в номер?

— Я-то не против, — сказала Дульсе. — А что, интересно, ты будешь заказывать? У тебя же диета.

— Я? Ну, допустим, сок...

— А какие здесь изумительные булочки, — с лукавым видом сказала Дульсе.

— Да я видела. Ты сегодня меня прямо искушаешь. Ладно, сыр, булочки, кофе...

— Нет, у меня идея еще лучше! — вдруг воскликнула Дульсе. — Лусита, как ты думаешь, допустимо ли на завтрак есть клубнику со взбитыми сливками? Мне вдруг так захотелось, прямо не удержаться.

Лус приготовилась посмотреть на Дульсе суровым взглядом и достать свою маленькую записную книжку, в которую были вложены таблицы расчета избыточных калорий в клубнике, сливках и прочих вредных вещах. Но неожиданно выражение ее лица изменилось.

— Ладно, — с решительным видом сказала она сестре. — Гулять так гулять. Заказываем обе клубнику со сливками.

Когда официант вкатил столик с заказанным завтраком, Дульсе и Лус удобно уселись в мягких креслах и принялись за еду.

— Ну, что будешь делать сегодня? Пойдем на пляж? — спросила Лус.

— Давай пойдем. А ты сказала вчера Раулю и Лукасу про Пабло?

— Ага, сказала. У Лукаса слегка вытянулась физиономия, но в общем они не возражали. Рауль сказал, что, если мы хотим, он может пригласить еще какую-нибудь девушку из своих знакомых.

— И что ты ответила?

— Я даже не знаю. А ты как думаешь?

— Мне все равно, — ответила Дульсе, пожав плечами. — Пусть приглашает.

Лус задумалась и решительно сказала:

— Нет, лучше не надо. Это все-таки наш с тобой праздник, а посторонняя девица может все испортить. Знаешь, какие они иногда бывают занудные?

Дульсе про себя подумала, что, пожалуй, на ее вкус парни подчас бывают еще более занудными, но спорить с сестрой не стала.

Девушки только что закончили завтрак, и Лус выбирала перед зеркалом, в каком наряде ей отправиться на пляж, когда в номере зазвонил телефон.

Дульсе сняла трубку.

— Доброе утро, это портье. Сеньора Лаура Наварро просит узнать, можно ли подняться к вам в номер.

— Тетя Лаура! — воскликнула Дульсе, обернувшись в сестре, и потом произнесла в трубку: — Да, да, пожалуйста, мы ее ждем.

Через несколько минут раздался стук в дверь, и на пороге появилась Лаура.

— Здравствуйте, мои дорогие! — воскликнула она пытаясь одновременно обнять обеих девушек. — Поздравляю вас с днем рождения.

— Тетя Лаура, как мы рады вас видеть, — закричали хором Лус и Дульсе.

— Ну, покажитесь, как вы загорели, — сказала Лаура. — Я боялась, что не застану вас в гостинице, думала, что вы уже на пляже.

— А мы как раз уже почти выходили, — ответила Лус. — У нас на сегодня столько планов, а мы так долго собираемся.

— Ну что же, это дает мне возможность вручить вам подарки. Вот, посмотрите.

Лаура протянула девушкам пакеты, перевязанные красивыми ленточками: Лус с красной ленточкой, а Дульсе с голубой.

Развернув пакеты, девушки увидели оригинальные блузки индейской работы, расшитые традиционным орнаментом, и широкие шарфы с кистями, которые можно было носить как шаль или как пояс.

— Замечательно! Большое спасибо! — воскликнули сестры.

— Вот, мне хотелось подарить вам что-нибудь оригинальное. Буду рада, если вы когда-нибудь это наденете. Ну скажите мне, как вам Акапулько. Не скучаете?

— Да нет, тетя Лаура, тут нам очень нравится, и у нас уже появились знакомые, — сказала Лус. — А сегодня мы собираемся в испанский ресторан «Торре дель Кастильо».

— Это интересно. Я сама там не бывала, но мои коллеги в Мехико хвалили это место. Ну что же, я очень надеюсь, что вы хорошо проведете время.

— А как вы, тетя Лаура? — спросила Дульсе. — Побывали в каких-нибудь интересных местах?

— Ну конечно, сделала уже много снимков и сегодня опять буду работать. Потому и зашла к вам сначала, чтобы успеть поздравить. Беспокоилась, как бы вы не оказались в одиночестве в свой праздник.

— Да нет, спасибо, у нас все в порядке, — ответила Лус, а Дульсе прибавила:

— Ну что вы, тетя Лаура, с такой сестрой, как у меня, можно не бояться остаться в одиночестве.

Лус посмотрела на нее свирепым взглядом и сказала:

— Ты у нас хоть и тихоня, Дульсе, а какого парня подцепила. Представляете, тетя Лаура, у нее теперь свой личный лечащий врач. Оказал ей помощь, когда она ушибла ногу.

Услышав такое, Лаура заволновалась, стала расспрашивать Дульсе и успокоилась только тогда, когда та клятвенно заверила ее, что нога уже не болит, и в доказательство даже попрыгала на месте.

— Ну то-то же, — сказала Лаура. — А то смотрите: если будут какие-то проблемы, немедленно мне звоните. — И она протянула сестрам визитную карточку с телефоном гостиницы. — Помните, что я обещала вашим родителям присматривать за вами.

— Спасибо, тетя Лаура, и не беспокойтесь. У нас все будет в порядке, — сказала Лус.

— Ну ладно, не буду вас больше задерживать, — сказала Лаура, — поскольку сегодня у вас праздник, буду ждать вашего звонка завтра. Будете звонить домой, передайте от меня привет маме.

Весь день Лус и Дульсе провели в приподнятом настроении. Море было таким теплым и ласковым, что им никак не хотелось вылезать из воды. Даже попытки заняться виндсерфингом сегодня оказались гораздо более удачными. Рауль и Лукас опять сопровождали их на пляж и, чтобы подогреть интерес девушек, продолжали расхваливать достоинства ресторана «Торре дель Кастильо» . В тот момент, когда девушки оставались одни, они напряженно обсуждали, что наденут на вечер.

— А может быть, мне надеть эту блузку с индейским орнаментом, что подарила тетя Лаура?

— Нет, знаешь, Дульсе, для вечера лучше что-нибудь торжественное, — возражала Лус. — Я надену свое бирюзовое платье, а ты...

— Может быть, черное? Оно красивое.

— Да, но Рауль и Лукас его уже видели. Надень лучше то белое, которое тебе мама подарила перед отъездом.

— А тебе не кажется, что оно слишком облегающее. И вырез очень большой.

— Наоборот, для вечера это как раз то, что нужно.

В таких разговорах прошла часть дня. После обеда девушки решили позвонить домой родителям.

Трубку взяла тетя Кандида. Можно было подумать, что она просто дежурила у телефона.

— Лусита, солнце мое. Твоя старая тетушка желает тебе счастливого дня рождения. А Дульсита с тобой?

— Конечно, тетя Кандида. Я ей через минутку передам трубку.

— Как же вы там, деточки мои? Наверно, скучаете по дому.

— Да все хорошо, тетя Кандида. Мы не скучаем, у нас тут появились знакомые.

В голосе тети Кандиды появились тревожные нотки.

— Лусита, а вы уверены, что это порядочные люди? На курортах надо быть особенно разборчивыми.

— Ну конечно, тетя Кандида. Мы помним все твои советы, — сказала Лус, скорчив в то же время выразительную гримасу, предназначенную Дульсе.

Но тетя Кандида уже требовала позвать к телефону другую племянницу.

— Дульсита, девочка моя. — В голосе тетки явно слышались слезы. — У меня сердце разрывается, как подумаю, что в такой день вы вдали от дома. — Всхлипывания в трубке стали отчетливее.

— Ну что ты, тетя, — испуганным голосом сказала Дульсе. — Ведь так все хорошо. Мы здесь купаемся, загораем, я рисую.

— Надеюсь, вы не заплываете далеко, Дульсита. Помни, что там сильный прибой, и это может быть опасно.

— Ну конечно, тетя Кандида. Мы плаваем только вдоль берега, — сказала Дульсе.

— Про подарки скажи, — шепотом подсказала Лус.

— Тетя Кандида, скажи Эрлинде, маме и всем, что мы уже обновили ваши подарки. И юбку, и браслеты, и все очень подошло.

— Ну конечно, мои милые, вас побаловали. Ну, целую вас, а то ваша мамочка уже в нетерпении.

Трубку взяла Роза и, конечно, еще раз стала поздравлять дочек от себя и от Рикардо.

— Мамочка, — сказала Дульсе. — Большое спасибо тебе и папе, что вы нас сюда отпустили. Море такое великолепное, у меня просто слов не хватает. Так красиво! Такие краски!

Лус отобрала у нее телефонную трубку.

— Мамочка, мы так благодарны тебе и папе. Здесь так здорово! Мама, здесь такие интересные мальчики! И мы сегодня идем в такой потрясающий ресторан!

— Но вы смотрите, девочки, будьте благоразумны, — сказала Роза в некоторой растерянности. Внутренний голос подсказывал ей, что давать такие советы по телефону вряд ли самый эффективный способ воспитания.

Трубку опять взяла Дульсе.

— Мамочка, мы ведем себя очень хорошо, и мы очень осторожны. Гостиница прекрасная, большое спасибо папе.

— Скажи, что кормят прекрасно, — подсказала Лус.

— Ас Лаурой вы уже виделись? — спросила Роза.

— Да, тетя Лаура сегодня была и принесла нам замечательные подарки. Вам привет передала, — сказала Дульсе.

Разговор продолжался в таком духе еще некоторое время. Рикардо предпочел не перебивать женщин, благоразумно решив, что ему все равно будет все пересказано в мельчайших подробностях. Роза, Кандида, а потом и Томаса никак не хотели заканчивать разговор, выспрашивая у своих любимиц все новые подробности их поездки.

Наконец Роза сказала:

— Ну ладно, будем ждать вашего звонка завтра. Желаем вам хорошо повеселиться, и помните, что мы думаем о вас каждую минуту.

Повесив трубку, Лус и Дульсе еще некоторое время находились под впечатлением разговора с родными.

— Все-таки отличные у нас родители, — сказала Дульсе.

— Да, повезло нам, — отозвалась Лус. — Помнишь, как еще в школе нам многие завидовали.

— Конечно, помню. Мои подруги до сих пор удивляются, какая у нас мама и как она все понимает.

— Это потому, что мы примерные дочки, — с мудрым видом произнесла Лус. — А вот как начнутся у нас проблемы, неизвестно, что они все запоют.

— Ты иногда так себя ведешь, как будто сама ищешь приключений, — сказала Дульсе, критически оглядывая сестру.

— Ты не понимаешь, Дульсита, - сказала Лус важным голосом, — что я артистическая натура. А наш преподаватель драматического мастерства в консерватории говорила, что насущная потребность каждого артиста — самому испытать всю гамму человеческих переживаний.

— Ну и ну, — сказала Дульсе и хмыкнула. — Почему-то дон Клементе нам ничего подобного не говорил. Он говорит, что хороший артист — это прежде всего каждодневный труд.

— Все потому, что ваш дон Клементе старый, сухой педант, который уже ничего не помнит про переживания, — заявила Л ус. Но видя, что сестра уже готова обидеться и вступиться за своего преподавателя, поспешно сказала: — Да ладно, Дульсита, я просто пошутила. Ты же знаешь, как я люблю болтать. Давай лучше начнем одеваться.

Молодые люди собрались в гостинице «Ореаль» задолго до восьми часов. Рауль и Лукас уселись за столиком в баре и непринужденно посматривали в сторону лифта. Пабло Кастанеда вошел вскоре после них. Он был в светлой кремовой рубашке и полосатом галстуке, и внимательный наблюдатель мог понять, что он волнуется. Он не стал садиться, а занял наблюдательный пост у входа.

Наконец двери лифта в конце вестибюля раскрылись, и две темноволосые девушки вышли из него. Долгие приготовления не прошли даром: сестры выглядели ослепительно. На Лус было платье бирюзового цвета из прозрачного шифона, с пышной короткой юбкой и пышными рукавами. Белое платье Дульсе, сшитое по последней моде, выгодно подчеркивало ее фигуру и оттеняло загорелую кожу. Шею Дульсе украшал золотой медальон, а на руке был браслет, инкрустированный камнями. Лус надела серьги и ожерелье из малахита, которые гармонировали с цветом ее платья.

Лукас и Рауль устремились к ним навстречу, а Пабло стоял поодаль, дожидаясь, пока его заметят. Дульсе уже направилась в его сторону, но Лус опередила ее и, протянув ему руку, сказала:

— Добрый вечер, Пабло. Позволь тебя познакомить с Раулем и Лукасом.

Молодые люди представились и пожали друг другу руки.

Рауль, по-видимому, решил, что пора взять на себя инициативу.

— Итак, едем в «Торре дель Кастильо» , — сказал он. — Знаешь, где это находится? — обратился он к Пабло.

— Да, я там проезжал.

— Ну и отлично. Моя машина вон там. Кто со мной? Лус? Дульсе?

Дульсе быстро посмотрела на молодых людей и направилась к машине Пабло.

— Надеюсь, вы не против, если я поеду со своим лечащим врачом?

Лукас и Лус сели в машину Рауля и отправились в путь.

Ресторан «Торре дель Кастильо» действительно не разочаровал девушек. Он был построен на скале на месте бывшей испанской крепости, от которой сохранились массивные стены и башни. С террасы ресторана открывался вид прямо на залив. «Торре дель Кастильо» славился своей испанской кухней и великолепными музыкантами, которые исполняли популярные испанские и мексиканские песни.

Когда молодые люди прибыли в ресторан, Лус и Дульсе захотели осмотреть остатки крепости.

— Учтите, здесь довольно крутые ступеньки, — заметил Лукас.

— В таком случае нам понадобится поддержка, — весело сказала Лус и ухватилась за руку того молодого человека, который стоял ближе всех к ней. К досаде Дульсе, это оказался Пабло.

Опираясь на руку Пабло, Лус скрылась в низком сводчатом проходе, который соединял передний дворик с лесенкой, ведущей на балюстраду. Почти сразу же Дульсе почувствовала, как ее подхватил Лукас, и они последовали за первыми двумя. Раулю пришлось замыкать шествие.

С высоты башни открывался великолепный вид. Перед ними простирался залив. Уже стемнело, но были прекрасно видны на берегу многочисленные огни в центральной части города. Волны плескались где-то внизу, и слышно было, как они с шумом разбиваются о скалу.

— Отличное место. Хорошо, что вы нас сюда привезли, — сказала Лус.

У Дульсе захватило дыхание от невероятной красоты, открывшейся им, и она не могла произнести ни слова.

— Ну что, может быть, пройдем в зал? — сказал Рауль, которому надоело стоять одному.

Все потихоньку начали спускаться.

Пабло поддерживал Лус под руку и испытывал необыкновенные ощущения. Ему казалось, что она невесома, и в то же время он ощущал исходящее от нее тепло и какую-то лучистую энергию. Чем-то она отличалась от других девушек, которых он встречал до этого. Пабло перевел взгляд на Дульсе, которая шла несколько впереди. «Они удивительно похожи, эти две сестры, — подумал Пабло. — И в то же время какие они разные». Он вспомнил, как накануне помогал Дульсе подняться по лестнице после того, как она упала. Дульсе вызывала у него нежность и желание защитить ее, как младшая сестренка. С Лус было что-то другое, чего сам Пабло пока не мог себе объяснить. Он услышал звуки музыки, когда они входили в зал, и подумал о том, что через несколько минут сможет пригласить Лус на танец.

Компания уселась за столик, и начался общий разговор о том, что заказать. Лус и Дульсе восторженно рассматривали мозаичные панно на стенах ресторана, изображавшие сцены из испанской истории. Рауль старался проявлять себя как знаток таких заведений и предложил заказать омара, фирменное блюдо «Торре дель Кастильо».

Лукас произнес слово «устрицы».

— Устрицы? — подозрительно повторила Лус. — Это те, которые французы глотают сырыми?

— Какой ужас! Я не согласна, — запротестовала Дульсе. По общему решению все предпочли салат из кальмаров и креветок.

— Великолепно, — подытожил Рауль. — И, наверно, белое вино?

— Простите, — вмешался Пабло. — Мне кажется, что для такого случая следует взять шампанского.

Лус и Дульсе посмотрели на него с восхищением. Шампанское они всего раза три пробовали на семейных торжествах, таких, как годовщина свадьбы родителей. На молодежных днях рождения их такими напитками не баловали. Девушки с замиранием сердца смотрели, как официант, наряженный в народный испанский костюм, принес бутылку в серебряном ведерке со льдом и торжественно открыл шампанское.

— За прекрасных сеньорит, Лус Марию и Дульсе Марию! — громогласно провозгласил Рауль.

— И желаем вам обеим счастья! — подхватил Лукас и бесцеремонно чмокнул обеих сестричек по очереди.

Пабло торжественно поднес свой бокал сначала к бокалу Дульсе, потом к Лус. Раздался мелодичный хрустальный звон. Серые глаза Пабло оказались прямо напротив карих глаз Лус, и ей показалось, что он хочет что-то объяснить ей без слов. Чуть смутившись, она поспешно отвернулась.

Проворные официанты поспешно уставили стол закусками. Вся компания приступила к дегустации блюд, которые вызвали общее одобрение. Рауль предупредил их, что скоро начнется исполнение испанских народных танцев.

Зазвучала музыка, и на эстраде появились двое танцоров: мужчина в черной шляпе и с широким поясом на брюках и женщина в мантилье и широкой розовой юбке с оборками и парой кастаньет в руке. Дульсе не отрываясь смотрела на сцену, жалея, что послушалась Лус и не взяла с собой ни блокнота, ни фломастера. Вот бы зарисовать эти движения. Танцоров сменил певец, исполнивший испанский романс, за ним опять появились танцоры, но уже в других костюмах.

Лус чувствовала себя великолепно. Это удивительное место на берегу океана, восхищенные лица ее спутников, пенящееся шампанское в бокале — вот таким и должен быть настоящий праздник. А вечер еще только начался.

Внезапно краем глаза она поймала взгляд Пабло. Он совершенно не обращал внимания ни на эстраду, ни на певца, ни на прекрасную танцовщицу. Его взгляд был неотрывно прикован к Лус. Собственно, Лус было не привыкать находиться в центре внимания, но обычно поклонники были ее ровесниками, которых Лус не принимала всерьез. Пабло казался ей другим: более серьезным, самостоятельным и в то же время веселым и дружелюбным. К тому же будущий врач. С детства Лус считала, что врач — это особенная профессия. Одним словом, пристальный взгляд этих серых глаз льстил ее самолюбию.

Наконец представление закончилось. В зал вышли музыканты с двумя скрипками, флейтой и виолончелью и заиграли, передвигаясь между столиками. Они останавливались в разных местах и исполняли песни по заказу

Лукас подошел к скрипачу и что-то шепнул ему. Музыканты направились к столику, за которым сидели Лус и Дульсе.

— А сейчас мы сыграем для очаровательных сеньорит, — сказал скрипач и дал знак своим товарищам. Трогательная мелодия испанской песни «Клавелитос» наполнила зал. Лус помнила ее с детства, когда Томаса напевала ее над кроваткой малышки, а потом она научила этой песне Дульсе. За соседним столиком кто-то начал подпевать, и девушки со своими спутниками тоже присоединились к пению.

Рауль встал со своего места и приблизился к Лус.

— У меня к тебе просьба, Лус, — сказал он. — Ты говорила, что умеешь танцевать фламенко. Давай попросим, чтобы сыграли эту мелодию.

— Ну что ты. Я не захватила кастаньет и веера, — засмеялась Лус.

— Достанем, — пообещал Рауль, которому тоже хотелось показать свое искусство.

— Ну хорошо, — сказала Лус. — Только ты будешь моим партнером.

Рауль отошел и о чем-то посовещался со старшим музыкантом. Когда он возвращался к столику, он держал в руке веер и кастаньеты, которые использовала до того танцовщица.

Скрипач обернулся в сторону Лус и Рауля и взмахнул смычком. Они привыкли играть здесь по заказу гостей, и в просьбе Рауля не было ничего удивительного. Но редко им приходилось видеть, чтобы кто-нибудь из курортников знал толк в испанских народных танцах.

Лус взяла одной рукой кастаньеты, другой веер и вслед за Пабло мелкими шагами направилась в центр площадки. Уже с первых тактов казалось, что она плывет. Конечно, короткая, хотя и пышная юбка Лус не могла сравниться с костюмом со множеством оборок, в котором до этого выступала танцовщица. Но Лус вспомнила уроки, полученные ею в танцевальном классе, и то, как ее наставники внушали им, что артист может даже без костюма и грима с помощью своего внутреннего настроя внушить зрителям задуманный образ. Поэтому посетителям «Торре дель Кастильо», которые с восторгом смотрели на темноволосую девушку, уже казалось, что они очутились под звездным небом Андалузии. Рауль, мелко притопывая каблуками и не отрывая взгляда от Лус, описывал круги в центре площадки, а Лус, двигаясь так непринужденно, что иногда казалось, что какая-то сила приподнимает ее над землей, то закрывала лицо веером, то вновь отводила его, и ее глаза как будто обжигали тех, кто встречался с ней взглядом.

Гости в ресторане зааплодировали. Громче всех хлопала Дульсе, которая с восторгом наблюдала за своей сестрой. Вдруг она случайно взглянула на Пабло и остановилась. Пабло не аплодировал, он, не отрываясь, следил за Лус, и на его лице было какое-то отсутствующее выражение, как будто он забыл, где находится.

Под звуки аплодисментов Лус и Рауль вернулись к столику.

— Пожалуйста, еще вина, — окликнул официанта Рауль и снова наполнил бокалы.

Кругом звучали похвалы и поздравления.

— Здорово, Лус. Ты настоящая артистка! — шумно восторгался Лукас.

Пабло, который сидел напротив, встретив ее взгляд, произнес тихим голосом:

— Ты... ты просто удивительная.

Музыканты опять начали играть уже у другого столика.

«Сейчас продолжатся танцы. Интересно, пригласит ли меня Пабло», — подумала Дульсе. Но как раз в этот момент Лукас, сидевший рядом, протянул Дульсе руку, приглашая ее. Стараясь скрыть досаду, она вышла вслед за ним на середину зала.

Лус чуть повернула голову в сторону Пабло, и их глаза встретились. Не говоря ни слова, они одновременно поднялись с места и шагнули навстречу друг другу. Лус положила руки ему на плечи, а Пабло взял ее за талию. Рядом с ним Лус казалась совсем маленькой и хрупкой. Подчиняясь ритму звучавшей мелодии, они заскользили по танцевальной площадке, не отрывая глаз друг от друга, и Пабло показалось, что они слились в единое целое.

Когда отзвучала мелодия и танцующие возвращались за столики, Лус шепнула Пабло:

— Мне жарко. Может быть, выйдем на террасу?

Он кивнул и последовал за ней.

Терраса примыкала к основному зданию ресторана и была окружена каменным парапетом. Тут тоже стояли столики, и желающие могли заказать напитки и наслаждаться ими на свежем воздухе. Ночь была такая теплая, какая бывает только на море. Для Лус это было непривычно. Она подошла к каменному парапету и облокотилась на него, глядя на далекие огоньки на берегу. Внизу слышался мерный плеск волн.

— Как необычно, — сказала Лус. — Мне кажется, я никогда не забуду этот вечер.

— Я точно знаю, что никогда его не забуду, — сказал Пабло слишком многозначительным голосом. Лус обернулась к нему. — Лус, — начал Пабло, — я так рад, что познакомился с Дульсе и с тобой. Для меня это так много значит.

Лус присела за столик, стоящий у края террасы.

— Ну конечно, Пабло, для нас тоже. Ведь ты помог Дульсе, когда она ушибла ногу.

Пабло мотнул головой, как будто отмахиваясь от похвалы.

— Пустяки. С ней ничего страшного не случилось, и помощь мог оказать любой другой. Я говорю не об этом.

— О чем же? — спросила Лус с лукавой улыбкой.

— Лус, я... — Пабло опять замолчал. — Я никогда еще не встречал такой девушки, как ты... Со мной происходит что-то непонятное.

Лус стало жалко симпатичного молодого человека. То, что он подпал под ее чары, ей казалось вполне естественным и, разумеется, льстило ей.

— Я тоже очень рада, Пабло, что мы познакомились. И надеюсь, что наше знакомство продолжится в Мехико.

— Ну разумеется! — подтвердил Пабло с таким энтузиазмом, что Лус трудно было не улыбнуться. — Знаешь, Лус, если ты не против, мы бы могли встретиться завтра. Я бы хотел показать тебе мастерскую моего отца.

— Мастерскую? А что, твой отец художник?

— Он любитель. И художник, и скульптор. Он вообще очень интересный тип.

— Спасибо, только знаешь, Пабло, я ведь не очень разбираюсь в живописи. Надо тогда взять с собой Дульсе.

— Дульсе? Да, конечно, — рассеянно произнес Пабло. В этот момент послышался голос Рауля:

— Ах, вот вы где, голубки. Хорошенькое место вы нашли. — И обернувшись к Лукасу и Дульсе, махнул им рукой: — Эй, идите сюда.

Все подошли к столику, за которым сидела Лус, и принялись шумно восхищаться ночным видом. Рауль заказал коктейли. Завязался общий разговор. И только через несколько минут Лус сообразила, что голоса ее сестры совсем не слышно. Она попыталась поймать взгляд Дульсе, и та слабо улыбнулась ей в ответ, дескать, ничего, все в порядке, но улыбка была какая-то грустная.

Дульсе в этот момент оказалась совсем рядом с Пабло. Ей хорошо виден был его профиль и горящий взгляд, обращенный в сторону Лус. О том, что Дульсе сидит возле него, он, казалось, даже не помнил. Дульсе вспомнила о том, как болела у нее нога, когда она упала, и как Пабло бережно и осторожно прикасался к ней, чтобы проверить, нет ли пере лома. Она тряхнула своими длинными волосами, чтобы отогнать эти мысли, и подошла к парапету. Она смотрела на далекие огни, слушала плеск волн, и ей становилось немного легче.

Заметив, что она стоит одна, Лус оторвалась от разговора, подбежала к сестре и обняла ее за плечи.

— Ты что, Дульсита? Тебе здесь не нравится? Дульсе постаралась стряхнуть свое оцепенение.

— Да нет, Лус, все в порядке.

— Тебе не понравился этот ресторан?

— Понравился, и даже очень. Вид отсюда потрясающий. И музыка прекрасная.

Успокоенная Лус повернулась к своим спутникам и увидела, как, не отрывая глаз, Пабло следит за каждым ее движением.

— Какой отличный день рождения! — воскликнула Лус. — Мне кажется, что этот праздник я буду помнить всю жизнь.

— И я тоже, — тихо сказала Дульсе.

ГЛАВА 4

Дульсе проснулась рано и долго лежала в предрассветной мгле, закрыв глаза. Со стороны могло показаться, что она спит, но Дульсе не спала. Она вновь переживала свое поражение. И не то чтобы этот парень ей очень понравился, нет, он был ей совершенно безразличен, но то, что все без исключения молодые люди, которые появлялись на их горизонте, всегда предпочитали сестру, очень огорчало и обижало Дульсе. Ведь внешне они так похожи, незнакомые люди с трудом различают их. Что же такого они все находят в Лус, чем она лучше? Самой Дульсе, напротив, казалось, что сестра ведет себя слишком легкомысленно — хохочет, строит глазки, слушает парней, открыв рот, какую бы ерунду они ни городили... И чем она их берет? «Наверно, дело в стрижке», — решила Дульсе и дала себе слово подстричься сразу же, как они вернутся в Мехико. Приняв это решение, она немного успокоилась. Но сон все равно не шел.

Тем временем за окном стало светлеть. «Скоро рассвет, — подумала Дульсе. — Как, должно быть, красиво сейчас у моря». Она представила себе синюю гладь, силуэты гор, за которыми поднимается красный солнечный диск. «Это надо увидеть!» — сказала она себе и решительно отбросила одеяло.

На другой кровати ровно дышала Лус. Дульсе подошла к сестре — та во сне улыбалась. Но все обиды уже растаяли, Дульсе была полностью захвачена желанием увидеть рассвет. Она быстро и по возможности тихо оделась, взяла небольшой складной мольберт, с которым почти никогда не расставалась, и поспешила к морю.

Когда она выбежала из отеля, улица была еще окутана предрассветными сумерками, но с каждой минутой становилось светлее. Над морем клубился туман. Как часто это бывает тихим ясным утром, ветра не было, и на море был почти полный штиль, если не считать тонкой полоски прибоя, оно казалось похожим на зеркало, разве что изредка по нему проходила мелкая рябь.

Поеживаясь от утренней свежести, Дульсе отошла подальше от пляжа, туда, где начинались скалы. Она быстро расставила мольберт и приколола к нему чистый лист бумаги. Хотелось запечатлеть каждую из прекрасных картин, которые быстро сменяли друг друга в это прекрасное утро.

Туман рассеялся, и теперь море лежало у ног Дульсе, как безбрежная синяя гладь, которая вдруг окрасилась фиолетовым и пурпурным. Дульсе с минуту восхищенно смотрела на открывшуюся ей изменчивую цветовую гамму, а затем протянула руку к коробке с цветной пастелью и начала делать наброски. Главное сейчас — схватить мимолетные изменения, чтобы затем уже в Мехико на их основе сложить акварельный этюд, а возможно, и картину, написанную маслом — «Акапулько. Раннее утро».

Внезапно Дульсе услышала какой-то странный посторонний звук. В тишине раннего утра он прозвучал особенно громко. Как будто шаги по песку... Вот еще и еще. Сомнений не было. Кто-то шел по берегу. Дульсе прислушалась. Шаги были тяжелыми, размеренными. Затем раздались голоса. Они принадлежали мужчинам, которых, видимо, было двое.

— Постой, — тихо сказал один. — Давай перекурим. — Он говорил, задыхаясь, как будто тащил что-то тяжелое. — Я больше не могу.

— Нет времени курить, идиот, — тихо, но очень раздраженно ответил второй. — Видишь, уже светает. Если Шеф узнает, что мы проваландались до самого рассвета, он с нас шкуру спустит.

Второй только крякнул в ответ, и шаги возобновились. Дульсе замерла. Появление людей в такой ранний час застало ее врасплох. Они не то чтобы испугали ее, но разрушили то прекрасное чувство свидания с рассветом, которое только что переполняло ее. Было жаль до слез. Дульсе очень досадовала на этих противных людей (она была уверена в том, что они противные, хотя еще и не видела их) — она так хорошо устроилась в этом уголке, а они бесцеремонно нарушили ее одиночество.

Теперь их голоса раздавались с другой стороны того самого выступа скалы, за которым Дульсе устроилась со своим мольбертом. Послышался глухой удар, как будто на песок упало что-то тяжелое.

— Уф! — Стало слышно, как отдувается первый голос. — Тяжелый же этот козел.

— Помолчи, — раздалось недовольное ворчание второго. — Лучше помоги затащить его в лодку.

«Кого же это, козла?» — мелькнуло в голове Дульсе.

За скалой слышались сопение и шум возни. Очевидно, эти двое действительно что-то затаскивали в лодку. «Если это козел, то вряд ли живой — подумала Дульсе. — Он непременно заблеял бы. Наверно, туша козла».

Двое мужчин за скалой наконец положили свою ношу в лодку, и теперь Дульсе услышала, как, охая и чертыхаясь, они сталкивают тяжелую лодку на воду. Затем раздался плеск, и первый голос сказал:

— Да погоди ты, я еще не залез!

— Шевелись! — шепотом прикрикнул второй. — Все из-за тебя, чтоб тебе пусто было, разгильдяй! Видишь, уже светло, как днем. Тебе бы только по кабакам шататься!

Раздался плеск весел о воду, и через минуту лодка выплыла прямо на зеркальную синеву моря. В первый миг Дульсе забыла о противных незнакомцах, которые только что хрипло переругивались за скалой. Темный силуэт лодки органично вписался в картину, дополнил ее и сделал законченной. Не думая больше о сидящих в лодке мужчинах, Дульсе взяла пастель и начала быстро работать. Получалась прекрасная композиция.

Лодка тем временем уходила все дальше от берега. Лучи восходящего солнца ярко освещали ее и сидевших в ней мужчин, окрашивая их розовым. Поскольку сама Дульсе стояла в тени скалы, девушку они не замечали. Но Дульсе смогла прекрасно рассмотреть их.

Один из них был довольной молодой — лет двадцати пяти, крепкий и широкий в плечах, лицо и черные прямые волосы выдавали явную примесь индейской крови; второй — мужичок под сорок, хлипкий и узкогрудый. Он тяжело дышал, и его лицо было красным от напряжения.

— Давай здесь, какая разница, — проскулил он, и Дульсе узнала обладателя первого голоса.

— Если Шеф узнает, головы нам поотрывает, — процедил сквозь зубы второй, который сидел на веслах. — Надо уйти подальше от берега.

— Да все один черт, — ныл первый. — Вывалим за борт, и дело с концом. — Он помолчал, вытер со лба пот и добавил: — Пива охота, страсть.

— Алкаш чертов, — огрызнулся второй, продолжая упорно грести от берега. — Если бы не ты, давно бы все было сделано.

Несмотря на то что они удалялись, в утренней тишине Дульсе было по-прежнему слышно каждое слово, каждый плеск, каждый шорох.

Наконец лодка остановилась. Плечистый положил весла, и они вместе со щуплым встали и начали поднимать со дна что-то тяжелое. Это было трудно, особенно страдал щуплый. Он то и дело старался опереться на борт лодки, которая от этого начинала сильно крениться.

— Да не садись на борт, дебил! — прикрикнул на него дюжий полукровка. — Лодку опрокинешь.

Наконец с большими усилиями они подняли со дна нечто длинное, завернутое в белую ткань. Дульсе оцепенела. Страшная догадка пронеслась в ее мозгу. И как бы в подтверждение ее мыслей, ткань с треском порвалась, и на дно лодки упал труп. Из лодки послышались грязные ругательства.

Полукровка бросил в воду ставшую ненужной ткань, и вместе со своим слабосильным товарищем они подняли труп за руки и за нога и, раскачав, швырнули в море. Дульсе заметила, что брошенный в воду был мужчиной с рыжеватой бородой. В глаза бросились также лакированные черные ботинки, которые ярко сверкнули в воздухе отраженными лучами. Затем раздался всплеск, и тело исчезло под водой.

Щуплый вздохнул, не скрывая облегчения. Он сел на скамейку у кормы и, вынув из кармана пачку сигарет, закурил.

— Что расселся! — рявкнул на него полукровка. — Давай греби к берегу! — Теперь, когда они избавились от своей страшной ноши, он стал говорить значительно громче.

— Сейчас, сейчас, что разорался, — ответил щуплый, который также заметно осмелел. — Сейчас перекурю. Ты можешь и сам немного погрести.

Дюжий выругался и сел на весла. Он повернул лодку к берегу, нацеливаясь как раз на то место, где стояла Дульсе. Покуривавший на корме тощий теперь был обращен лицом прямо к берегу. Некоторое время он спокойно курил, с довольным видом рассматривая приближающийся берег, но вдруг его взгляд упал на какой-то необычный предмет на ножках, который стоял у скалы.

— Кике! — пронзительно взвизгнул тощий, указывая на берег.

Дульсе инстинктивно сделала шаг назад в тень.

— Что еще? — озабоченно проворчал полукровка, которого назвали Кике.

— Смотри, что это там, у скалы? Что это за штука?

— Что за штука? — Кике бросил весла и обернулся. — Допился небось до белой горячки!

— Вон там, это такая хреновина, на которую художники ставят свою мазню!

— Да, — подтвердил Кике, прищурив глаза. — Не нравится мне это.

Дульсе с такой силой прижалась спиной к камню, что через футболку чувствовала лопатками каждую неровность на поверхности скалы. Ноги ее подкашивались, тело, несмотря на прохладу утра, покрылось липким холодным потом. Никогда в жизни она еще не испытывала такого страха.

Если бы впоследствии Дульсе спросили, какие чувства кроме парализующего волю страха она испытывала в эту минуту, она бы не смогла ответить. Никаких мыслей в голове не было. Она видела, как рука Кике медленно тянется к карману, как в ней появляется револьвер, как его дуло будто пронзительным взглядом черного глаза обшаривает берег. Скованная страхом, Дульсе не могла двинуться с места.

Говорят, перед лицом смертельной опасности одни люди начинают действовать — бегут, прыгают с высоты, карабкаются на отвесные стены, вступают с врагом в рукопашный бой, совершая поступки, на которые не способны в обыденной жизни. Другие же, напротив, теряются и впадают в оцепенение, как кролик перед удавом. К несчастью, Дульсе принадлежала именно к этому типу.

— Девчонка! Вон там, у скалы! — визгливо крикнул тощий. — Кике, не дай ей уйти!

И одновременно грянул выстрел. Пуля просвистела совсем рядом и ударилась в скалу недалеко от того места, где стояла Дульсе, так что ее по руке больно ударил отщепившийся от скалы острый камешек.

Возможно, именно это ощущение боли вывело Дульсе из оцепенения. Как будто волшебная палочка коснулась статуи и та ожила. Со всех ног, не оглядываясь назад, она бросилась по узкой тропинке, которая змеилась между скал. Прогремел второй выстрел, но в тот же миг Дульсе сделала отчаянный прыжок и оказалась за скалой. Она слышала, как пуля просвистела где-то за ее головой.

Не разбирая дороги, Дульсе неслась по узкой каменистой тропинке, которая уводила ее все выше и выше. Скоро она оказалась на самом верху гряды, поросшей густым кустарником. Совсем недалеко, внизу на тропинке, послышалось тяжелое топанье — за ней гнались. Конечно, Дульсе бежала легче, чем ее преследователи, но один из них, очевидно Кике, не отставал от нее. К своему ужасу, Дульсе увидела, что тропинка ведет ее на крестьянские поля — здесь на открытой местности она будет прекрасной мишенью. Она остановилась. Шаги меж тем приближались. Еще секунда — и Кике с револьвером в руках появился из-за поворота.

Дульсе в отчаянии бросилась в густой кустарник, который рос у тропы со стороны моря. Острые ветви царапали ей лицо и руки, запутывались в волосах, но она, казалось, не замечала этого. Она опустилась на четвереньки и поползла, а затем замерла, прижавшись к теплой сухой земле. Теперь топанье больших тяжелых ног раздавалось уже совсем рядом... Вот Кике пробегает мимо... Сердце Дульсе бешено забилось. «Неужели пронесло?» — мелькнула мысль. Но нет. Внезапно топот прекратился. Видимо, Кике добежал до конца тропы и увидел пустынные поля, где, кроме кружившего высоко в небе ястреба, никого не было.

Дульсе замерла, схватившись за сухую траву, как за последнюю надежду на спасение. Шаги послышались снова. Кике возвращался.

Когда впоследствии Жан Пьер спрашивал у Дульсе, сколько времени она провела, лежа на земле под колючим кустом, она не смогла ответить. Иногда ей казалось, что прошло несколько часов, а иногда — что не более минуты. На самом деле, как впоследствии установило следствие, учитывая время, когда она вернулась в отель, все происходившее заняло не более чем минут двадцать, в крайнем случае час. Но эти двадцать минут изменили ее больше, чем других могут изменить месяцы. Потому что сейчас, распластавшись на земле в трех-четырех шагах от смертельного врага, Дульсе всерьез прощалась с жизнью.

Человек рано или поздно начинает думать о смерти, но с разными людьми это происходит в разное время. Многие всерьез начинают задумываться об этом лишь в среднем возрасте или в старости. Дульсе отчетливо поняла, что она смертна, когда ей только исполнилось девятнадцать.

Когда злобное сквернословие преследователей смолкло, когда их шаги затихли вдали, она еще долго лежала, вцепившись в землю. Но вот недалеко, видимо со стороны полей, послышался веселый детский смех. Он рассеял ужас Дульсе, и она потихоньку выбралась ближе к тропинке. Она робко выглянула из своего колючего убежища. На тропинке никого не было. На краю поля сидели двое крестьянских ребятишек и что-то рассказывали друг другу, весело смеясь. Когда Дульсе подошла к ним, они сначала недоуменно посмотрели на нее, а затем громко расхохотались.

— Ты что, пугалом пришла наниматься! — спросил мальчик постарше в широком сомбреро.

Дульсе оглядела себя — действительно, больше всего сейчас она была похожа на огородное пугало. Ноги и руки были исцарапаны и перепачканы землей, джинсы и футболка разорваны, к ним в большом количестве пристали какие-то колючки.

— А волосы-то, волосы! — заливался мальчишка помладше.

Дульсе ни капли не обиделась, напротив, ей казалось, что еще никогда в жизни она не видела таких приятных детей.

Когда Дульсе прибежала обратно в отель, Лус уже проснулась и была не на шутку взволнована исчезновением сестры.

— Ну ты даешь! Хотя бы записку оставила! — набросилась она было на Дульсе с упреками, но когда сестра вышла на середину комнаты и Лус увидела ее, она осеклась и могла только смотреть на Дульсе широко раскрытыми от удивления глазами. — Что с тобой? Где ты была? Посмотри на свои руки! А одежда! — Лус поняла, что с Дульсе действительно что-то произошло, ведь из них двоих скорее она сама была склонна пускаться в различные рискованные предприятия, а не ее куда более осмотрительная сестра.

Вместо ответа Дульсе рухнула на кровать и разрыдалась. Теперь, когда она оказалась в безопасности, моментально наступила реакция. Лус встревожилась не на шутку.

— Дульсита, милая, что случилось? — повторяла она, склонившись над сестрой.

Наконец Дульсе потихоньку успокоилась. Лус заставила ее принять душ, а сама сбегала за кофе. Теперь, когда Дульсе, завернувшись в большое махровое полотенце, сидела за столом и маленькими глотками потягивала кофе, Лус снова подступила к ней с расспросами.

Дульсе рассказала сестре о том, что произошло на берегу. Лус задохнулась от ужаса, когда сестра дошла до того, как в нее стреляли. Когда Дульсе закончила, Лус, смотря на нее широко раскрытыми глазами, только качала головой, не находя слов.

— Как хорошо, что ты догадалась спрятаться, — наконец проговорила она. — У меня просто голова идет кругом, что было бы, если бы ты побежала дальше и они бы тебя увидели.

— Наверно, я бы сейчас не сидела здесь и ничего тебе не рассказывала, — невесело усмехнулась Дульсе. — В поле они бы просто пристрелили меня, и все.

— Ну, слава Богу, ты жива! — воскликнула Лус и от избытка чувств бросилась обнимать и целовать сестру. — Дульсита, сестренка, что бы я без тебя делала! Ведь я тебя люблю больше всех на свете... кроме мамы...

— А мама-то как расстроится, когда узнает, — вздохнула Дульсе. — А тетя Кандида, а Томаса...

— А мы разве им скажем? — сдвинула брови Лус. — Может быть, не стоит их расстраивать? У Томасы последнее время не ладится с сердцем, а у тети Кандиды давление, ты сама знаешь. Мне-то сейчас чуть плохо не стало, когда ты рассказывала про этот ужас, а ты только представь себе, что будет с ними. «Скорую» вызывать придется.

— Да, ты права, — согласилась Дульсе, — не будем их лишний раз волновать. Может быть, рассказать папе и дяде Рохелио?

Лус снова покачала головой.

— Я боюсь, папа будет настаивать на том, чтобы мы пошли в полицию. Придется снова и снова давать показания, они тебя затаскают. А ты ведь и рассказать-то толком ничего не сможешь.

— Да нет, — тихо возразила Дульсе, — я их очень хорошо запомнила. Их лица так врезались в мою память, что, мне кажется, я буду помнить их до конца жизни. Один, тот, которого зовут Кике, такой с крупными чертами лица, волосы прямые черные, видимо, наполовину индеец, вообще он похож на крестьянина. А второй рыжеватый, волосы редкие. Городской забулдыга. Вот смотри. — Дульсе взяла ручку и быстро набросала на салфетках два портрета. — Я думаю, я могла бы помочь полиции в раскрытии этого дела.

— Ой, Дульсита, да ты что! — замахала на нее руками Лус. — Лучше помалкивай да никому не говори, что ты их помнишь! Веди себя как ни в чем не бывало. И вообще, — она вздохнула, — давай постараемся взять и обо всем забыть. Зачем портить себе отдых. — С этими словами Лус взяла со стола салфетки, на которых Лус нарисовала портреты преступников, и бросила их в корзину для мусора. — Вот так. Считай, что ничего не было.

Но сестре после всего того, что ей пришлось пережить на берегу, было вовсе не так легко выбросить все из головы и переключиться на другие, более приятные мысли.

— А вдруг они меня тоже запомнили? — спросила она. — Они могут начать искать меня. Может быть, нам лучше поскорее вернуться в Мехико? Прямо сегодня.

Такой поворот событий Лус не устраивал совершенно. На сегодня у нее было назначено свидание с Пабло, и в предвкушении его у нее немного кружилась голова. Этот молодой человек ей очень и очень понравился. Уехать сейчас, когда только начинается такой интересный роман... Это было совершенно немыслимо. Обидно было бы до слез. И не то чтобы Лус считала страхи своей сестры совсем необоснованными, в глубине души она понимала, что раз преступники так хотели уничтожить Дульсе, они скорее всего сделают попытку найти ее, но ей очень не хотелось в это верить. Прервать отдых, вернуться в Мехико — эта мысль казалась ей невыносимой. Лус постаралась убедить сестру (убеждая одновременно и себя), что никаких поводов для беспокойства нет.

— Вряд ли они тебя запомнили, — качала головой Лус. — Ну посуди сама: ты смотрела на них гораздо дольше, они ведь в сущности видели тебя несколько секунд, не больше. Кроме того, они находились на солнце, а ты в тени скалы. И, наконец, ты художник, у тебя профессиональная память на лица. А эти... ты сама говорила, что они всю ночь кутили в каком-то кабаке. Они тебя и рассмотреть-то как следует не успели, не то что запомнить.

— Наверно, — согласилась Дульсе. — И все-таки я теперь не смогу и шагу ступить по Акапулько, не трясясь от страха. Для меня по крайней мере отдых уже все равно испорчен. Но ты права, это просто глупые страхи, я это понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Но, наверно, несправедливо портить отдых еще и тебе. Тем более у тебя сегодня свидание.

Лус вздохнула. Ей было стыдно признаться, что сестра права — все дело было в Пабло.

— Знаешь, — вдруг озорно улыбнулась Дульсе, — может быть, я тоже подстригусь. Тогда они меня точно не узнают. Уж если они что-то во мне и заметили, так это длинные волосы.

— Да, вот это идея! — воскликнула Лус, довольная тем, что сестра нашла выход из положения и теперь не будет настаивать на немедленном возвращении в Мехико.

— Я пойду сейчас же, только оденусь, — сказала Дульсе.

Она тоже была рада тому, что ей в голову пришла такая удачная мысль. Подстричься она твердо решила еще сегодня рано утром, ей казалось, что именно в модной стрижке заключен успех Лус у молодых людей. Но она бы лучше умерла, чем призналась сестре в истинных мотивах изменения прически. Ей долго пришлось бы ломать голову, как объяснить Лус, отчего она хочет сделать такую же стрижку, как у сестры. Теперь же все объяснялось очень просто.

— А завтракать? — спросила Лус.

— Иди одна, у меня что-то совсем нет аппетита, — ответила Дульсе, которая на самом деле боялась лишний раз выйти из номера. Возможно, она осмелеет, когда сделает стрижку.

Девчонки, рассуждая о том, что могли и чего не могли заметить бандиты, забыли об одной крайне важной вещи — Дульсе оставила на берегу свой мольберт, краски и лист бумаги с начатым наброском. Эти предметы могли сказать о Дульсе гораздо больше, чем прическа. И преступники, потеряв след девушки, не забыли прихватить оставленные ею вещи. К счастью, мольберт не был подписан, и тем не менее это была вещь, которая давала определенное направление поискам.

В тот момент, когда Дульсе, осмелившись выйти из номера, спускалась вниз по широкой лестнице отеля к парикмахерской, которая располагалась на первом этаже, на окраине Акапулько в одной из небогатых рыбацких хижин ее мольберт, краски и кисти подвергались самому тщательному осмотру.

— Идиоты! Кретины! — громыхал высокий плотный мужчина с большими залысинами над красным лицом. — Отправить вас вслед за Пикароном — это лучшее, чего вы заслуживаете! Кике, Чучо! Смотрите на меня, — приказал он и махнул рукой двум другим молодцам в кожаных куртках, которые стояли один у двери, другой у окна.

По команде оба вытащили оружие и направили его на провинившихся.

Кике и Чучо (так звали тощего) подняли глаза на Шефа. Тот подошел к ним вплотную.

— Я стрелял, но она убежала, мерзавка, — пробормотал Кике. — Как сквозь землю провалилась.

— Убежала, провалилась! — с иронией, в которой сквозила угроза, сказал краснолицый. — Меня интересует вовсе не это. Почему вы оказались на берегу не ночью, а утром, когда уже рассвело? Почему не отъехали далеко в море, как вам было приказано, а выбросили Пикарона прямо у берега? Сейчас я хочу получить ответ прежде всего на эти вопросы. Ну, что молчите? А, Кике?

— С вечера мы ждали, пока разойдется публика. Там же по берегу полно ресторанов, отелей, эти идиоты гуляют чуть не до самого утра. Парочки всякие... — неуверенно пробормотал Кике. — Мы ждали, Шеф...

— Ждали и дождались! — рявкнул Шеф. — Что же вы так долго ждали, а, Чучо?

— Да как-то так получилось, уж я и не знаю, — заикаясь, проговорил Чучо.

— Не знаешь, — покачал головой Шеф. — Зато я знаю. Я знаю каждый ваш шаг! За вами приглядывали, я ведь понимал, что вам нельзя доверять до конца, но чтобы вы так обделались! Нажрались как свиньи и продрыхли всю ночь в «Эль Капитано», что, не так, а, Кике? А ну, мальчики!

Последнее относилось к дюжим молодцам, караулившим окно и дверь. Те подошли ближе, наставив дула на провинившихся.

— Самое правильное было бы сейчас попросту убрать вас, — сказал Шеф очень спокойно, отчего его слова прозвучали особенно зловеще. — Но вас спасает одно — только вы видели эту девчонку. И вы должны ее найти. Это ваш единственный шанс сохранить жизнь. Вытащите ее хоть из-под земли. Поняли?

Кике молча кивнул, а тощий Чучо промямлил:

— Поняли, Шеф, как не понять.

Шеф вытер вспотевший лоб большим клетчатым платком.

Если бы сейчас сцену, разыгравшуюся в рыбацкой хижине, мог наблюдать отец Лус и Дульсе Рикардо Линарес или любой другой служащий страхового агентства, он бы немало удивился. Ведь грозный шеф, глава крупной преступной группировки, с недавнего времени державшей в страхе все Акапулько, был не кто иной, как их бывший сотрудник, начальник отдела Федерико Саморра!

Пять лет назад он попал в тюрьму — была доказана его причастность к ряду громких убийств, поразивших Мехико, выяснилось также, что он занимался транспортировкой наркотиков, поступавших в США из Южной Америки. Тогда Саморра получил такой срок, что у него не оставалось шансов когда-либо выйти из тюрьмы живым. Но этот человек был настоящим гением уголовного мира, и ему не составило труда организовать побег.

В этом ему помогли сокамерники — мелкий воришка и карманник Чучо и деревенский парень Кике, которого посадили за пьяную драку, закончившуюся убийством. И хотя так и не было доказано, что убитый — вожак деревенской шпаны — пал именно от его руки, в тюрьму попал именно Кике, всем остальным удалось отмазаться. У одного дядя служил в местной полиции, отец другого внес за своего сынка солидный выкуп, за третьего перед комиссаром, очень неравнодушным к слабому полу, похлопотала сестра. Получилось, что за убийство пришлось отвечать одному Кике. С тех пор он озлобился и разуверился в правосудии и в людях вообще.

Федерико Саморре вместе с сокамерниками удалось бежать, обезоружив охрану и ранив одного из тюремщиков. Они нашли убежище у оставшихся на свободе подручных Саморры, которые и подготовили бегство своего главаря. На несколько месяцев ему пришлось «уйти на дно», поскольку вся мексиканская полиция была поставлена на ноги, по всем полицейским участкам были разосланы его приметы, на вокзалах и рыночных площадях его портрет красовался рядом с фотографиями других особо опасных преступников. Саморре даже пришлось временно отпустить усы, чтобы изменить свою внешность.

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы вернуться к своему прежнему образу преуспевающего добропорядочного гражданина — с этим образом было покончено. Еще в тюрьме Федерико Саморра получил извещение о том, что жена развелась с ним. Само по себе это не очень-то волновало его — на этой некрасивой вздорной женщине он когда-то женился исключительно ради денег и связей, он никогда не любил ее и не испытывал никаких угрызений совести, когда развлекался с хорошенькой секретаршей или с девушкой из ночного кафе. Тем не менее предательство жены очень больно ударило по его самолюбию — он понял, что жена точно так же никогда не любила его, а вышла за него замуж только потому, что вокруг не было никаких других подходящих женихов.

Итак, со старой жизнью было покончено. Саморра прекрасно понимал, что, явись он сейчас домой в свою шикарную квартиру в центре Мехико, его бывшая жена не задумываясь позвонит в полицию. То же самое сделают слуги, соседи и любой из его родственников. Поэтому Федерико Саморра решил полностью зачеркнуть прошлое и начать все сначала. Он начал с того, что выбрал себе новое имя. Теперь он был уже не Федерико Саморра, а Альваро Манкони. Большинство из его подручных и понятия не имели, что когда-то их Шеф Манкони носил другое имя. Они бы удивились еще больше, если бы узнали, что он занимал значительный пост и метил в совет директоров крупного страхового агентства.

Федерико Саморры больше не было на свете. Зато существовал другой человек — Альваро Манкони, главарь преступной группировки, державшей в своих руках центральную часть Акапулько. Ему и его «ребятам» платили дань мелкие торговцы и крупные коммерсанты, владельцы маленьких тесных лавочек, торговавших сувенирами, и хозяева дорогих магазинов. Все в городе дрожали при одном упоминании имени Альваро Манкони, или Шефа, как его привыкли здесь называть.

Однако лишь очень немногие знали его в лицо. «Каждый связан только с ближайшим к нему звеном цепочки» — этой заповеди Манкони придерживался и в прошлой жизни, когда его еще звали Федерико Саморра. Благодаря этому ему много раз удавалось выйти сухим из воды, когда кто-нибудь из его людей проваливал дело и попадался в руки полиции. К несчастью, пять лет назад полицейским удалось схватить знавшего его в лицо наемного убийцу по кличке Ниньо.

Альваро Манкони удалось очень быстро захватить в свои руки центр Акапулько, где находились самые крупные отели и рестораны, дававшие рэкетирам особенно хороший навар. Пару лет он был настоящим некоронованным королем этого знаменитого курорта. Но вот около года назад в Акапулько появился молодой и самонадеянный Диего Пикарон, «сопляк», как обычно презрительно называл его Саморра.

Тем не менее «сопляк» оказался крепким орешком. Сначала он вытеснил людей Саморры из западной части города, затем начал успешно продвигаться все дальше. Когда «ребята», действовавшие от имени Шефа Манкони, приходили за обычной данью в кафе или магазин, там им вежливо отвечали, что платят теперь Пикарону, а его «мальчики» успешно охраняли эти новые точки. Саморра не привык уступать. Однако Пикарону везло — в нескольких стычках и перестрелках было убито несколько лучших людей Шефа Манкони, люди же Пикарона уходили целыми и невредимыми.

Саморра выжидал. Он был не из тех, кто сдается без боя. Однако объявлять войну ему тоже не хотелось.

— Что толку в этих столкновениях, — говорил он, собрав на совет своих людей, тех, которые допускались к нему. — Мало того что мы потеряем наших лучших людей, мы привлечем к себе внимание. А нам лишняя популярность ни к чему, мы не кинозвезды, — мрачно усмехнулся он.

Шеф Манкони решил пойти самым простым путем — уничтожить мозговой центр, то есть самого Пикарона. Была разработана сложнейшая операция. За Пикароном день и ночь следили люди Манкони, выясняя до мельчайших Подробностей его привычки, обычные дневные маршруты, ведь, имея дело с таким осторожным и хитрым человеком как Диего Пикарон, сыграть можно было только на какой-нибудь его слабости.

И вот вчера долгожданный день настал. Пикарон был убит красоткой-танцовщицей из кабаре, которую подослал к нему Шеф Манкони. Девица согласилась удалиться с Пикароном в отдельный кабинет. Воспользоваться оружием, огнестрельным или холодным, она, разумеется, просто не смогла бы. Шеф Манкони подумал об этом и снабдил девушку небольшим пакетиком порошка, десятой части которого было бы достаточно, чтобы отправить на тот свет не одного Пикарона.

Дело было сделано быстро и четко. Пикарона провели через зал, как будто ведут пьяного, и погрузили в машину. Дальше за дело должны были взяться старые сокамерники Саморры — Кике и Чучо. В сущности задание у них было самое несложное — когда город затихнет, подъехать к самой дикой скалистой стороне пляжа, сесть в заранее приготовленную для них лодку, отплыть подальше от берега и выбросить тело в море. С такой задачей справился бы и младенец. Однако эти болваны умудрились все испортить.

Шеф Манкони был осведомлен почти о каждом их шаге, поскольку не очень доверял своим старым сокамерникам, тем более что они знали о нем, пожалуй, слишком много. Он даже подумывал, не станут ли «похороны Пикарона» их последним деянием на этом свете. Теперь, однако, все принимало совершенно иной оборот. К сожалению, эти идиоты — единственные, кто видел мерзкую девчонку, невесть как оказавшуюся на пляже в самый неподходящий момент, и убрать их нельзя, хотя это и стоило бы сделать.

Теперь нужно найти ее во что бы то ни стало. Ведь она видела Кике и Чучо, которые числятся в розыске как бежавшие из тюрьмы вместе с опасным преступником Федерико Саморрой. Она видела, как они избавлялись от тела Диего Пикарона. Веревочка потянется и приведет к Шефу Манкони. А Кике и Чучо очень хорошо знают его в лицо, помнят его настоящее имя и без труда распознают его в тихом одиноком пенсионере, который поселился пару лет назад в недорогом пансионате на берегу моря, «решив уйти на покой».

— Вы хоть сумеете узнать ее? — спросил Шеф Манкони у трясущегося от страха Чучо.

— Не знаю, Шеф... Наверно, Шеф... — бормотал Чучо, — Я запомнил, у нее такие длинные волосы до плеч.

— Да, — подтвердил Кике, — темные каштановые волосы. А остальное... — он безнадежно покачал головой. — Может, вот эта штуковина поможет ее отыскать, — он указал на мольберт.

ГЛАВА 5

«Мольберт!» — от этой мысли Дульсе едва не лишилась чувств. Она сидела в кресле и смотрела на свое отражение в большом зеркале. Сзади с филировочными ножницами в руках работал парикмахер. Прядь за прядью длинные шелковистые волосы Дульсе падали на пол. Но ей было их совершенно не жаль. Из зеркала на нее смотрела совершенно другая девушка, вылитая копия Луситы. Дульсе была довольна. С одной стороны, она насколько могла изменила внешность, и, может быть, бандиты не узнают ее, даже если начнут поиски. С другой стороны (Дульсе едва признавалась в этом самой себе), может быть, теперь она станет такой же эффектной, как сестра, и следующий молодой человек (как жаль, что она упустила Пабло!) будет уже смотреть только на нее.

«Мольберт! — снова возникла в голове беспокойная мысль. — Надо бы его забрать... Ой, нет! — Дульсе понимала, что лучше умрет, чем пойдет снова на тот берег. — Может быть, попросить Лус? Нет, вдруг бандиты сидят рядом и выжидают, не вернется ли кто-нибудь за мольбертом. Лус нельзя идти ни в коем случае».

Парикмахер уже закончил стрижку и теперь укладывал волосы феном.

— Ну, сеньорита, вы довольны? — спросил он, улыбаясь. — Сеньорита была красива и с длинными волосами, но теперь вы такая стильная барышня!

— Спасибо, — улыбнулась Дульсе, любуясь своим отражением в зеркале.

Она расплатилась с парикмахером и поспешила в номер где ее уже ждала Лус.

— Как здорово! — воскликнула та, увидев сестру. — Ну теперь держись у меня. В целях конспирации будешь ходить с утра до вечера исключительно на высоких каблуках, в красивых элегантных платьях. Тогда никакие бандиты тебе нипочем. Тебя теперь никто не узнает!

— Лусита, — помрачнела Дульсе, — я оставила на берегу мольберт и коробку пастели.

— У тебя же в Мехико целый склад этих красок и мольберт есть, и, кажется, не один, — пожала плечами Лус. — Ты так жалеешь об этой потере?

— Да нет же! — воскликнула Дульсе с досадой, что сестра ничего не понимает. — Они заберут мольберт и найдут меня. Может быть, нам все-таки лучше уехать, а, Лусита?

— Какие глупости! — с жаром ответила Лус. — Ну подумай сама, как они смогут тебя найти по мольберту? Там ведь нигде нет твоего имени или фамилии, так? А сколько в Акапулько девушек с мольбертами?

— Не так уж и много, мне кажется, — задумчиво ответила Дульсе.

— Хорошо. — Лус решительно поднялась со стула. — Я сейчас же пойду вниз к портье и попрошу его никому не называть наших имен, кто бы о нас ни спрашивал. Это тебя успокоит? — И она решительно шагнула по направлению к двери.

— Лусита, подожди! — бросилась за ней Дульсе. — Может быть, нам лучше переменить отель? Давай хотя бы переедем, раз тебе так не хочется уезжать совсем.

Лус задумалась. На это она, пожалуй, могла согласиться. Но только не сегодня. На сегодня у нее назначено свидание с Пабло, так что если переезжать, то только завтра.

— Хорошо, давай переедем в «Эль Кастильо». Завтра же с утра. Я договорюсь с Пабло, он нам поможет.

— Завтра... — разочарованно протянула Дульсе. — А я думала...

— Да ничего за один день не случится. - Лус говорила с сестрой так, будто успокаивала капризного ребенка. — А что касается мольберта, Бог с ним.

— Может быть, Пабло сходит на берег и посмотрит... — нерешительно предложила Дульсе. — Они его не знают...

— Только не надо вмешивать сюда еще и Пабло! — отрезала Лус и уже тише сказала: — Мы же договорились — никому ни слова.

Если бы только Лус знала, что в ту самую минуту в самом конце пляжа, недалеко от того места, где начинаются скалы, какой-то щуплый мужичок лет сорока спрашивает у продавщицы лотерейных билетов:

— Скажите, милочка, а не видали ли вы тут девушку-художницу, такую красивую, с длинными волосами? Она еще носит на плече ящик с красками?

— Я думаю, обычные мафиозные разборки, комиссар, — говорил помощник комиссару полиции Акапулько сеньору Гарбансе. — По нашим сведениям, банда Диего Пикарона давно старается потеснить Шефа Манкони. Этого следовало ожидать, две змеи не могут ужиться в одной норе. Одна из них рано или поздно ужалит другую. А с Шефом Манкони шутки плохи, комиссар. — Помощник комиссара сержант Лукас, молодой румяный парень, довольно улыбнулся.

— Не могу понять, чему вы радуетесь, сержант, — недовольно заметил Гарбанса. — Можно подумать, вы на ипподроме и поставили на лучшую лошадь.

— А по-моему, радоваться стоит, — продолжая улыбаться, возразил сержант. — Шеф Манкони сделал за нас нашу работу. Мы же планировали на этот месяц операцию по разгрому группировки Пикарона. А за нас это сделали другие люди.

— Не люди, а преступники, не забывайте, сержант, — продолжал хмуриться комиссар. — Наша задача — очистить город от организованной преступности, а сейчас мы только отдалились от цели. Шеф Манкони теперь приобрел огромную силу. — Комиссар помолчал. — Много бы я дал, чтобы узнать, кто скрывается под этим именем.

— Значит, начнем расследование убийства Пикарона? — спросил сержант.

— Безусловно. Нужно выйти на людей Манкони.

— Но ведь будет старая история, комиссар, — ответил сержант. — Выловим мелкую рыбешку, которая знает, как выглядит главарь, не лучше, чем мы с вами. И нити опять оборвутся.

— Возможно, — покачал головой Гарбанса. — И тем не менее попробовать стоит. Не знаю отчего, но люди Манкони допустили много ошибок. Сам-то он рассчитал все правильно. Пикарон бы еще долго считался пропавшим без вести, если бы его тело не прибило к берегу всего через несколько часов после смерти. Экспертиза установила множество интересных вещей. Во-первых, его отравили. Во-вторых, его одежда — лакированные ботинки, костюм...

— Значит, отравили в ресторане или в кафе, — предположил сержант.

— Верно рассуждаешь, — кивнул Гарбанса. — Кроме того, его выбросили совсем недалеко от берега — видно, исполнители попались совсем недобросовестные. Мои люди исследовали берег в том месте и нашли лодку. Скорее всего ту самую, которую использовали преступники. Во всяком случае, никто из окрестных жителей не признал ее своей.

— Значит, лодку туда пригнали заранее, когда планировали отравление, — сказал сержант.

— Но это еще не все, — продолжал комиссар. — Там стреляли. На скале виден характерный след от пули. Совсем свежий, края острые, неровные.

— Я думаю вот что! — с жаром подхватил сержант. — Возможно, с берега их кто-то видел. Они заметили его, открыли по нему огонь. И бросили тело прямо у берега. Вот найти бы того, кто спугнул их! Может быть, кто-то из рыбаков, они любят выходить в море на утренней зорьке.

— Может быть... — покачал головой комиссар. — Да мало ли, кто это может быть. Парочка, засидевшаяся у моря до утра, кто-нибудь из отдыхающих, решивших встречать рассвет — у них иногда бывают странные причуды. Я думаю, стоит дать материал в вечерней газете.

— Ну, эти газетчики сразу схватятся!

Комиссар вздохнул. Он знал, что, к сожалению, простые граждане, ставшие свидетелями преступления, обычно не очень торопятся заявлять в полицию. Одни боятся того, что им придется ходить по судам, а у них нет времени, другие опасаются мести преступников. И тем не менее все они ворчат, что полиция плохо справляется со своими обязанностями и еще не переловила всех бандитов. Надежды на то, что тот человек или те люди, которые видели, как выбрасывали тело Пикарона, сам придет с показаниями, практически не было. Придется обратиться к газетчикам. «Уж эти-то дармоеды будут рады», — с раздражением подумал Гарбанса. Он, как и большинство полицейских, терпеть не мог репортеров. Они готовы из любого незначительного происшествия раздуть сенсацию. Но интересует их не поиск преступника, а только шумиха вокруг этого. Особенно комиссара Гарбансу раздражали статьи, посвященные недостаткам в работе полиции. «Сами-то умеют только бумагу марать», — думал он. Но на этот раз газетчики могли помочь.

— Они, конечно, распишут убийство Пикарона со всеми подробностями, — сказал Гарбанса. — Это может, во-первых, заставить Манкони забеспокоиться и сделать еще один неверный шаг, а во-вторых, вдруг тот неизвестный свидетель все-таки сообщит в полицию? Может быть, у него проснется гражданская совесть?

— Не знаю, комиссар, — покачал головой сержант. — С гражданской совестью в Мексике плоховато.

Собираясь уходить, Лус долго крутилась перед зеркалом — несколько раз поправляла прическу, одергивала платье, пару раз прошлась перед зеркалом, а затем, повернувшись к своему отражению спиной, попыталась рассмотреть себя сзади.

— Дульсита, посмотри, пожалуйста, волосы нормально лежат? — спросила она сестру.

— Совершенно нормально, — ответила Дульсе. Она хорошо знала Лус и давно привыкла отвечать ей на подобные вопросы, но все же до конца не могла понять, как же можно так долго рассматривать собственное отражение. Тут сказывалось разное воспитание, которое они получили в детстве: если Лус все время находилась в обществе красивых элегантных женщин — подруг своей матери, блистательной Розы Дюбуа, которые тщательно следили за собой, то Дульсе видела в основном тетю Кандиду подходившую к зеркалу не чаще раза в месяц, да и то на минутку. А то, что заложено в детстве, остается в нас на всю жизнь. — Ты, как всегда, неотразима, — чуть иронично сказала Дульсе. — Все упадут в обморок. Особенно Пабло.

Лус довольно хмыкнула:

— Ну, в этом-то я не сомневаюсь.

Тень пробежала по лицу Дульсе.

— Желаю приятно провести время, — сказала она. Лус почувствовала в этих словах грустную ноту и повернулась к сестре:

— Дульсита, милая, если хочешь, давай пойдем вместе. Пабло обещал показать старое Акапулько — дома в колониальном стиле, здесь еще сохранилось несколько совершенно уникальных построек. Я думаю, тебе это будет очень интересно.

В другое время Дульсе согласилась бы с радостью. Она обожала старинные здания, руины, все, что дышало историей. И даже перешептывания Пабло и Лус не очень бы испортили ей настроение, ведь на самом деле она вовсе не ревновала этого Пабло к сестре — он ей совсем не нравился, правильнее было бы сказать, что она ревновала к Лус всех мужчин вообще, но никого в частности.

Но сегодня идея выйти из отеля да еще ходить по каким-то узким улочкам старого города могла внушить Дульсе только ужас. Даже если, как убеждала ее сестра, теперь никто ее не сможет узнать — с новой прической, в платье и модных туфлях, — все равно Дульсе понимала, что никакого удовольствия от прогулки не получит, если за каждым домом в колониальном стиле ей будет мерещиться щуплая фигура Чучо или длинные черные волосы Кике.

— Нет, Лус, я лучше посижу здесь, — вздохнула Дульсе. — Спущусь вниз в кафе, посмотрю телевизор, порисую.

Идите лучше одни.

— Неужели ты все еще боишься? — с жалостью улыбнулась сестра. — Вот уж не думала, что ты такая трусиха. - засмеялась она.

Называя Дульсе трусихой, Лус, разумеется, хотела ее просто ободрить. Если бы ее саму кто-то обвинил в трусости, она бы, наверно, вылезла вон из кожи, чтобы доказать обратное. Лус во всем хотела быть первой. Но Дульсе была совсем иной и не старалась пускать пыль в глаза, выдавая желаемое за действительное.

— Я и сама не думала, что так будет, — невесело усмехнулась она. — Но сейчас от одной мысли, что на улице меня могут увидеть эти, прямо поджилки трясутся. Так что иди лучше одна. Вряд ли вы будете без меня скучать.

— Я-то о тебе беспокоюсь, — пожала плечами Лус. — Как бы тебе скучно не было.

— Не беспокойся, не будет, — ответила Дульсе и взялась за книгу.

Однако она только делала вид, что углубилась в чтение. На самом деле Дульсе смотрела, как Лус собирается, напевая вполголоса что-то из оперетт Кальмана и наводя последние штрихи. Когда дверь за сестрой закрылась, Дульсе отбросила книгу и задумалась. Делать ничего не хотелось. Можно, конечно, взять карандаш и начать делать наброски — с раннего детства для Дульсе рисование было своеобразной палочкой-выручалочкой, взяв в руки карандаш или фломастер, она забывала и обиды, и огорчения.

К сожалению, большая коробка с пастелью, которую она недавно купила, осталась на берегу, так же как и хорошая бумага для рисования. Ничего, листки из блокнота и шариковая ручка тоже на что-нибудь сгодятся. Дон Клементе, преподаватель Дульсе в Академии, всегда любил повторять, что настоящим художником может стать только тот, кто в автобусе делает наброски на полях газеты, а в кафе на салфетке.

Дульсе взяла листок, и скоро на нем появилось море, скалы, вот из-за скалы появляется темный нос лодки...

В этот момент в дверь постучали.

— Кто там? — спросила Дульсе.

— Горничная, сеньорита, — ответил решительный женский голос. — Разрешите у вас убрать?

Дульсе осмотрела аккуратно прибранную комнату.

— Стоит ли? — нерешительно спросила она.

Дверь распахнулась, и на пороге появилась девушка чуть постарше Дульсе с тряпкой и ведерком в руках. Она вошла в комнату и деловито огляделась.

— Сколько пыли! — воскликнула она. — Просто ужас!

— Мне это совершенно не мешает, — пыталась сопротивляться Дульсе, но почти сразу же потерпела поражение. Перечить деловитой горничной было все равно, что стараться убедить тетю Кандиду пойти на выставку современной живописи.

— Вы только посмотрите, какая грязь! — восклицала горничная с таким видом, как будто посреди номера, который занимали сестры, были разлиты помои. — Какие-то грязные бумаги. — Горничная красноречивым жестом указала на наброски, которые только что делала Дульсе. — Я просто обязана здесь убрать, так ведь, дорогая сеньорита? Это моя обязанность? Или вы хотите, чтобы меня уволили?

Дульсе этого совершенно не хотелось.

— Да-да, конечно, убирайте, — малодушно согласилась она, решив, что это будет проще, чем убеждать горничную оставить номер в покое. — А я, пожалуй, спущусь в кафе.

С облегчением закрыв за собой дверь, Дульсе двинулась по коридору, медленно ступая по пушистому толстому ковру.

Она спустилась вниз и зашла в полутемный кафетерий, где громко играла музыка, а за столиками сидело несколько пар — женщины с обнаженными плечами и ослепительными улыбками, мужчины в белых костюмах, оттенявших их бронзовый загар. «Как в кино», — подумала Дульсе.

«Ореаль», где остановились сестры Линарес, был хотя и не самым шикарным в Акапулько, но добротным четырехзвездочным отелем — здесь было предусмотрено если не все, то многое: несколько баров и кафе на разных этажах шикарный ресторан с кабаре, различные службы, которые могли понадобиться отдыхающим - от ателье до видеотеки.

В гордом одиночестве Дульсе выпила чашечку кофе с миндальным пирожным, затем, решив, что ее утреннее потрясение все оправдывает, заказала пятьдесят граммов коньяка и решила едва ли не в первый раз закурить на людях.

— У вас не занято? — услышала она приятный мужской голос.

— Нет, — покачала головой Дульсе и затушила сигарету, почувствовав, что на нее вот-вот нападет безудержный кашель.

— Мы с вами уже где-то виделись, — продолжал голос.

Дульсе подняла голову. Ей улыбался приятный молодой человек в тонкой льняной рубашке, очень простой, но очень дорогой.

— Правда? — слабо улыбнулась Дульсе. — Я что-то не помню. Но вы все равно можете сесть.

— Ну как же, — продолжал молодой человек. — Где-то с час назад я видел вас в городе недалеко от пристани. Вы были не одна, а я, не зная, как заговорить с вами, спросил, не знаете ли вы, где занимаются виндсерфингом.

— И что я вам ответила? — понуро спросила Дульсе. Молодой человек весело рассмеялся, как будто Дульсе сказала что-то очень остроумное.

— Вы мне ослепительно улыбнулись, так что от вашей улыбки мое сердце просто растаяло, и ответили, что понятия об этом не имеете, но сами давно мечтали оседлать морскую волну, как коня.

«Ну, Лусита! Браво!» — засмеялась Дульсе и, повернувшись к молодому человеку, вслух сказала:

— По крайней мере, я не ввела вас в заблуждение и не указала неверного направления.

— А где же ваш спутник? — с интересом спросил молодой человек, окидывая взглядом кафе.

— Его здесь нет, — ответила Дульсе, которую начала развлекать эта ситуация.

— Вы поссорились?

— Ничего подобного. Просто... — Дульсе уже хотела было признаться, что ее собеседник разговаривал не с ней, а с ее сестрой, но вовремя удержалась. «Раз уж я подстрижена и одета, как Лус, что если я буду и вести себя так же, как она? — решила Дульсе. — Интересно, что из этого получится?» — Просто он показывал мне город, я выделила ему два часа, а теперь они закончились. Как говорит моя тетя Кандида, «хорошенького понемножку».

Молодой человек весело расхохотался. Похоже, он был готов с восторгом воспринимать все, что приходило Дульсе в голову. «Как, оказывается, это просто, — подумала она. — Главное — говорить уверенно и с умным видом».

Если бы Дульсе была самой собой, ей, возможно, стало бы неловко вести такую пустопорожнюю беседу с малознакомым человеком, но в том-то и дело, что сейчас она была как бы в маске Луситы и говорила от ее лица. Это был веселый маскарад, а на маскараде все дозволено.

— Раз вы так любите все рассчитывать по минутам, может быть, вы сможете выделить час и для меня? — поинтересовался молодой человек.

Дульсе задумалась.

— Ну... — сказала она, собираясь, разумеется, отказать. Возможно, дело было в выпитом коньяке, а может быть, Дульсе угнетала перспектива вернуться в номер и тупо сидеть там одной в ожидании, когда же вернется Лус, но, как бы там ни было, Дульсе неожиданно для себя сказала: — Пожалуй, могу.

Молодой человек так явно обрадовался, что Дульсе даже удивилась. «Неужели капля притворства — это все, что им нужно!» Ей вдруг стало весело, и страхи отошли. На время она забыла, как скрипел на тропинке песок под ногами Кике, когда он проходил мимо всего в нескольких шагах от нее с твердым намерением — убить.

— Давайте познакомимся, — предложил молодой человек и представился: - Антонио Суарес, студент-экономист, учусь в университете Монтеррея.

— Лус Мария Линарес, — гордо сказала Дульсе и подала Антонио руку: — Будем знакомы.

— Давайте прогуляемся, - предложил молодой человек. — Жара, наверно, уже спала. Если хотите, мы можем побродить вдоль моря. Там в конце пляжа очень живописные места. Скалы, утесы. У вас никогда не возникает желания уйти от этих нарядных толп, одиноко бродить по морскому берегу наедине с природой?

— Здесь практически в самом Акапулько? – ответила Дульсе. — Это будет самообман. Вы прячетесь за скалу и воображаете, что вы на необитаемом острове, а тут вам навстречу…

— Веселая компания, состоящая наполовину из ваших знакомых! — поддержал ее Антонио. — Вы совершенно правы. Я просто восхищен тем, как вы оригинально мыслите

— Спасибо, — невозмутимо ответила Дульсе. — А раз так, тогда давайте совершим экскурсию по отелю.

Антонио недоуменно посмотрел на нее.

— То есть как по отелю?

— А так. Вам, как экономисту, это должно быть интересно. Вы были в бильярдной? А в видеотеке? А в солярии? Нет? Я тоже. Давайте все осмотрим.

Антонио громко расхохотался.

— Лус Мария, да вы просто сокровище!

Весь день Чучо и Кике бродили по городу, осторожно выспрашивая у торговцев, отдыхающих и просто у бездельников, которые часами сидят в кафе над одной-единственной рюмкой текилы или над чашечкой кофе, не видели ли они девушку-художницу с длинными каштановыми волосами. Оказалось, что Дульсе со своим мольбертом была достаточно заметной фигурой. В Акапулько кого только не бывает, но здесь было бы куда труднее найти модную сеньориту в бальном платье и туфлях на высоких каблуках, чем девушку в джинсах и кроссовках, да еще с ящиком за плечами. Ее мальчишеская фигура очень выделялась на фоне толпы расфуфыренных курортников, фланирующих по набережным. Таких, как Дульсе, здесь бывало немного.

— Такая с ящиком для красок? — спросила торговка жареными каштанами.

Кике утвердительно кивнул.

— А зачем она тебе понадобилась? — подозрительно взглянула на него торговка. — И не говори мне, что она твоя племянница, все равно не поверю.

Кике сверкнул глазами и с угрожающим видом шагнул было к корзине с каштанами, но Чучо проворно опередил его.

— А он и не говорит этого, милая сеньора!

Кике издал какой-то приглушенный звук, похожий на кашель и на рычание одновременно.

— Ты ведь и не говоришь этого, правда, Кике? — обернулся на своего товарища Чучо. — Она вовсе не его племянница, а моя! — заявил он, и прежде чем торговка успела что-то ответить, Чучо галантно взял ее за руку и доверительно сказал: — Мне очень жаль, что мы оторвали вас от вашего бизнеса, дорогая сеньора, и хотим возместить вам доставленное беспокойство. Вот вам тысяча песо.

При виде денег морщины на лице торговки разгладились, и она взглянула на Чучо гораздо ласковее.

— Много тут ходит всяких девчонок, — неопределенно сказала она. — Почем мне знать, которая из них твоя племянница. Ты говоришь, с ящиком для красок... Художница, значит... Надо подумать.

Чучо вытащил еще одну бумажку:

— Подумайте, сеньора. Вот вам еще тысяча песо за вашу любезность. — Он широко улыбнулся торговке, показывая прокуренные зубы.

— Ну если это твоя племянница, так ты и сам должен знать, что она любит выходить или утречком, или уже ближе к вечеру. И здесь она не останавливается, по набережной не гуляет, а уходит куда-то туда, — торговка неопределенно махнула в сторону гряды скал.

— Конечно, я это знаю, — заверил ее Чучо. — Но вы еще не сказали мне, откуда она приходит.

— Удивительно, что ты этого не знаешь, — расхохоталась торговка каштанами. — Ясное дело, вон оттуда. — Она махнула рукой в другую сторону, где высились утопающие в тропической зелени белые корпуса «Ореаля». — Но тебе самому видней, живет ли она в этой гостинице или в какой-то другой, а только ходит мимо.

— Да-да, — поспешно крикнул ей в ответ Чучо и бросился вслед за Кике, который, не ожидая окончания разговора с торговкой, уже быстро шагал по направлению к четырехзвездочному отелю «Ореаль».

Здесь, однако, их постигла неудача. Стоявший у входа в отель швейцар в ливрее, оглядев Кике и Чучо с ног до головы, преградил им путь.

Индейское лицо Кике исказилось злобой.

— А ну пусти! — проговорил он сквозь зубы.

Вместо ответа швейцар вынул из нагрудного кармана свисток и засвистел. Немедленно из неприметной двери за его спиной вышли два рослых широкоплечих субъекта с квадратными челюстями и мощными загорелыми шеями и, ни слова не говоря, остановились рядом, не спуская глаз с Кике. Чучо, увидев, что дело принимает плохой оборот, схватил товарища за руку и оттащил в сторону.

— Ты что, спятил? — жарко зашептал Чучо. — В полицию захотел?

— Какого черта он меня остановил, собака! — Черные чуть раскосые глаза Кике полыхали яростью. — Шкуру сдеру...

— Хорошо, — уговаривал товарища Чучо. — Ты обязательно ее сдерешь, но только не сегодня. Потому что если мы не найдем эту мерзкую девчонку, то шкуру сдерут с нас. Ты ведь и сам знаешь об этом, а, Кике?

Кике ничего не ответил, но дал себя увести. Друзья перешли улицу и устроились в тени раскидистой магнолии. Чучо закурил, Кике молчал, его губы были по-прежнему плотно сжаты, крылья носа раздувались — его все еще душил гнев.

— Кике, малыш, — покровительственно сказал ему Чучо, — я вижу, ты так и не научился ладить с людьми. А если ты не поладишь с человеком, ты ничего из него не вытянешь, уж поверь мне, я дольше твоего живу на свете. Поговори с человеком вежливо, найди к нему подход, сделай маленький подарок, дай ему тысчонку-другую, и он раскроется перед тобой. А давлением, испугом многого не возьмешь. Так и останешься бедным глупым Кике.

— А ты, тоже богач нашелся! — проворчал Кике, однако злиться явно перестал.

— Посиди здесь, в тени, а я подойду к гостинице и попробую что-нибудь разузнать, — сказал Чучо и, обойдя отель с другой стороны, подошел туда, где стояли большие контейнеры для мусора.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и минуты, как с черного хода, ведущего на кухню, появился мальчик, кативший перед собой тележку с отходами.

— Давай я помогу тебе, — вызвался Чучо и, взявшись за противоположный конец тележки, помог мальчику поднять ее и вывалить содержимое в контейнер. — Как же ты справляешься с этим один? — притворно удивился Чучо.

— Лопатой, — пожал плечами мальчик.

— Да, — вздохнул Чучо. — Одним с детства приходится работать не покладая рук, а другие палец о палец не ударят. Вот как те, кто живет в этой гостинице.

— Это точно. — Мальчик вздохнул.

— Так-то, — продолжал Чучо. — Наверняка небось живут здесь одни бездельники. С утра до вечера только развлечения и танцы. Хотя, — он замолчал, как будто ему в голову пришла какая-то интересная мысль, — бывает, что занимаются каким-нибудь художеством, книги пишут, картины рисуют. Таких я уважаю.

Мальчик, видно, был рад передохнуть и продолжал стоять рядом с Чучо, кивая головой.

— Видел я здесь на набережной девушку, — говорил Чучо, — я сразу обратил на нее внимание. Художница. Не из тех, которые разоденутся и ходят, всем свои наряды показывают. Эта одета скромненько — джинсики, футболочка, ящик с красками на плече. Вот это я понимаю, а ведь тоже не бедная. Всяк трудится по-своему, — закончил Чучо свою речь поучительной сентенцией, не упомянув, однако, как именно трудится он сам.

— Я ее тоже видел, эту девушку, — кивнул головой мальчик. — У нас живет, в «Ореале», я сам видал, как она рисует. Сидит, бывало, на подоконнике с альбомом в руках и рисует. Час может просидеть, а то и больше. Вон там, на шестом этаже. - Мальчик указал рукой на один из корпусов. — С ней еще…

Мальчик не успел договорить, потому что в зарешеченном окне первого этажа, где была расположена кухня, возникло сердитое женское лицо.

— Пепе! - крикнула женщина. - Бездельник! Кто будет за тебя очистки выносить, а ну марш сюда!

Пепе вдрогнул, подхватил тележку и понесся обратно на кухню, не успев сообщить Чучо, что или кто был еще. Но Чучо уже знал достаточно.

— Она живет здесь, в «Ореале», — потирая руки, рассказывал он Кике несколькими минутами позже. — Понимаешь, мы напали на ее след. Теперь осталось подкараулить ее, и тогда...

— ...мы свернем ей шею, — мрачно согласился Кике. Чучо поморщился:

— По-моему, Шеф говорил просто «припугнуть», но если придется сворачивать шею... я бы предпочел, чтобы это сделал ты, у тебя лучше получается.

Кике довольно хмыкнул.

ГЛАВА 6

Дежурная горничная шестого этажа Кета считала себя одновременно неотразимой и необычайно проницательной, а уж что касается ее качеств как горничной, то она была уверена, что ей место не в таком отеле, как «Ореаль» — добротном, но недостаточно шикарном, а в самом «Пале Ройяле», где, говорят, однажды гостил испанский король Хуан Карлос. Поэтому свои обязанности она выполняла точно и аккуратно, однако с оттенком подавленной гордости королевы в изгнании.

Впрочем, не только себя Кета видела королевой, она и окружающий мир воспринимала чуть-чуть не таким, каким он был на самом деле.

Презрительно смахнув все разбросанные по столу листочки в корзину для мусора, Кета презрительно хмыкнула:

— Совсем сеньорите нечего делать. Сидит бумагу марает, как ребенок. Вечно причуды у этих богатых. Шла бы как люди развлекалась, так нет.

Закончив убирать в номере, она взяла корзину для бумаг и вышла в коридор, чтобы выбросить ее содержимое в контейнер для сухого мусора, который находился на том же этаже под лестницей.

И тут ей навстречу вышел какой-то незнакомый человек. В первый момент он Кете явно не понравился — маленький рост, щуплое телосложение, несвежий костюм. Чего-чего, а неаккуратности Кета просто терпеть не могла. У этого же типа рубашка была не просто вчерашней, а вопиюще несвежей. Поэтому горничная хотела гордо пройти мимо, желая показать, что даже не замечает подобных людей. Мужчина, однако, вдруг остановился в обратился к ней.

— Уважаемая сеньорита! — сказал он очень вежливо. — Позвольте мне обратиться к вам!

Всем своим видом незнакомец выражал такое почтение, что Кета остановилась. Мужчина, видимо, только этого в ждал, ибо он немедленно еще раз учтиво поклонился и затем сказал:

— Я уже несколько раз видел вас и не могу не сказать: вы лучшая горничная, каких мне приходилось видеть. Просто мастер своего дела. Вы, по-видимому, проходили специальное обучение в столице?

— Ну, — замялась Кета, которая не смогла когда-то даже закончить школу, а больше нигде не училась, — не совсем в столице...

— А, значит, в Монтеррее или Гвадалахаре, — понимающе кивнул Чучо (это был, разумеется, он).

— М-м-м, — неопределенно ответила Кета, а затем внимательно взглянула на незнакомца. — А почему вы, собственно говоря, этим интересуетесь?

— По роду службы, дорогая сеньорита, — ответил Чучо и, поймав вопросительный взгляд горничной, пояснил: — Я должен подобрать персонал для новой виллы-пансионата, которая строится тут... — Он неопределенно махнул рукой.

— На Авенида де Боливар? — спросила она.

— Именно, — подтвердил Чучо.

— Так это будет нечто грандиозное. Там чудесный вид на море.

— Вы правы, — подтвердил собеседник. - Что я больше всего ценю в женщинах, так это ум. Кажется, вы мне подходите. Разумеется, это строго между нами, — Чучо понизил голос, - а то если узнают все ваши девушки, отбоя не будет, а мне нужны... — Чучо сделал многозначительную паузу, следя за реакцией горничной, — только первоклассные кадры.

Кета невольно выпрямилась и расправила плечи, чтобы казаться стройнее, поправила белый фартук, постаралась изящнее держать корзину с бумагами. Этот человек должен увидеть, что если ему нужны первоклассные кадры, то лучше Кеты он никого не найдет, по крайней мере в «Ореале».

— А каковы условия? — с чувством собственного достоинства спросила она.

Отвечая на этот вопрос, Чучо не поскупился на подробности. Вилла-пансионат с видом на море. Разумеется, для самой богатой и шикарной публики. Номер — это не только комнаты с ванной и балконом. Это еще и выход в собственный сад, индивидуальный бассейн, солярий. Одновременно в пансионате будет жить не более нескольких человек, так чтобы каждый ощущал себя хозяином прекрасной виллы. Разумеется, обслуживание в таком месте должно быть на высочайшем уровне, какой не снился не только «Ореалю», но и «Пале Руаялю». Найти такой штат — чрезвычайно непростая задача. Рекомендаций в таком деле недостаточно, поскольку их пишут зачастую не очень компетентные люди. Нужно своими глазами увидеть, кто как работает.

— Вот почему я и оказался здесь, — закончил Чучо, — в таком неприметном костюме. Мне нужно было все увидеть своими глазами. А если бы приехал на своем «роллс-ройсе» к главному входу, меня бы сразу все узнали, и наверняка ваш метрдотель порекомендовал бы мне девушку, от которой хотел бы избавиться сам. «На тебе, боже, что нам не гоже».

— Какую-нибудь Хуаниту или Берту, — хмыкнула Кета.

— Вот именно, — подтвердил Чучо.

У Кеты заблестели глаза. Незнакомец, разговаривавший с ней, уже не казался ей неопрятным коротышкой. Ей стало казаться, что она видит перед собой приятного, скромно, но хорошо одетого сеньора с располагающей улыбкой.

Между нами, — доверительно сообщил растаявшей горничной Чучо, — я был в «Пале Ройяле» и не нашел там никого, кто бы меня устроил. Понимаете, никого!

Кета кивнула с таким видом, как будто всю жизнь была уверена в том, что в пятизвездочном «Пале Ройяле» работают самые отбросы ее профессии.

— А вот вы, сеньорита, — серьезно продолжал Чучо, — мне понравились. Я видел, что вы расторопны, умелы... внешние данные играют, разумеется, не последнюю роль... Но я не видел одного...

— Чего же? — нетерпеливо спросила Кета.

— Качество уборки комнат, — признался Чучо. — Понимаете, нам нужны горничные, которые могли бы в короткий срок навести в любой комнате практически идеальную чистоту и порядок. — Он задумчиво посмотрел в блестевшие от возбуждения глаза Кеты. — Как бы нам решить эту проблему?

— Сеньор... — начала Кета и запнулась.

— Вильярреаль. — Чучо решил не мелочиться и приписал себе одну из самых звучных мексиканских фамилий, которая означает в переводе нечто вроде «королевская вотчина».

— Сеньор Вильярреаль, — решила не теряться Кета, — я только что закончила уборку номеров на своем этаже и готова вам их показать.

Чучо сделал вид, что колеблется:

— Не знаю, удобно ли это будет... В нашем пансионате мы возьмем за правило ни при каких обстоятельствах не вмешиваться в личную жизнь клиентов.

— Но здесь же всего лишь «Ореаль»! — Кета произнесла это слово с таким презрением, как будто уже давно не работала здесь.

Чучо все еще колебался.

— Пойдемте! — упрашивала его Кета. — Раз я там убрала, значит, ничего особенно личного вы не увидите. Вот только что я вычистила номер, где живут сестры. Одна из них вообразила, что она художница! Сколько я каждый день бумаги выношу. Она, прежде чем одну картинку намалевать, столько листков изведет, страшное дело!

— Ну что ж, давайте посмотрим, уговорили, — улыбнулся Чучо. — Какой это номер?

— Шестьсот пятьдесят третий, — сказала Кета. — Погодите, я только выброшу корзину. Как раз из их комнаты!

Чучо бросил жадный взгляд на корзину со смятыми листками бумаги и проследил, куда Кета выбросила ее содержимое. Затем последовал за горничной в номер шестьсот пятьдесят третий.

Окинув взглядом комнату, Чучо сказал:

— Я вполне удовлетворен, дорогая сеньорита. В самое ближайшее время я поговорю о вас с начальством. Я уверен, что вы нам подойдете.

Лицо Кеты вспыхнуло от радости.

— Но, — хитро подмигнул ей Чучо, — пока никому ни полслова. И если увидите меня в отеле, не показывайте виду, что знаете, кто я. Конкуренция, сами понимаете.

Кета энергично кивнула. Она пошла на свое место в конце коридора и села на стул с таким видом, как, верно, когда-то сама великая испанская королева Изабелла садилась на трон.

Лус спустилась в вестибюль, где она договорилась встретиться с Пабло. Собственно говоря, она даже была рада, что сможет повидаться с ним наедине. Еще вчера она почувствовала, что этот молодой человек заинтересовался ею всерьез. Сама Лус еще не разобралась в своих впечатлениях. Не было никакого сомнения в том, что Пабло Кастанеда гораздо более образованный и интересный человек, чем Рауль или Лукас и чем многие другие юноши из числа ее школьных приятелей. Но Лус твердо запомнила совет своей подруги Инес, которая считала, что главная опасность, которая подстерегает молоденьких девушек, — это очертя голову увлечься каким-нибудь молокососом и выскочить за него замуж, а потом раскаиваться всю оставшуюся жизнь.

Услышав эту мысль впервые, Лус стала возражать.

— Послушай, Инес, — сказала она, — так можно далеко зайти. Если девушка не выйдет замуж в молодом возрасте, так можно и вообще никогда не выйти. Посмотри на нашу тетю Кандиду, например.

— А интересно, чему училась твоя тетя Кандида? Есть у нее профессия?

Лус задумалась. Ей было трудно ответить на такой вопрос.

— Ну как чему училась? Тогда же время было другое. У них были домашние учителя. Их готовили к светской жизни.

— Вот именно! — с торжествующим видом произнесла Инес. — Она фактически не получила образования. Поэтому, естественно, она не могла представлять никакого интереса для мужчин, когда прошла ее молодость.

— Ну и что ты этим хочешь сказать? — недоуменно спросила Лус.

— Я хочу, чтобы ты умела ценить себя по достоинству. Ты не забыла о том, где учишься?

— Ну в консерватории, и что из этого?

— К тому же ты одна из лучших студенток вокального отделения, так ведь?

Лус засмеялась.

— Дон Ксавьер предпочитает мне таких слов не говорить из воспитательных соображений.

— Все равно ты сама это знаешь. Итак, ты красивая, молодая, талантливая женщина. Много ли ты видишь вокруг мужчин, равных тебе по уму, таланту и красоте?

Слушать такие слова Лус было одновременно приятно и очень смешно.

— Я не знаю, — сказала она. — Просто у меня не так уж много знакомых мужчин.

— Тогда поверь моему более обширному опыту, — сказала Инес с важным видом, — достойных мужчин вокруг очень мало.

— Меньше, чем достойных женщин? — ехидно спросила Лус.

Но на Инес такая ирония не действовала.

— Гораздо меньше, я тебя уверяю. Я тебе дам почитать на эту тему статью из последнего номера феминистского журнала из Штатов. Там это доказано с привлечением математических выкладок и таблиц.

Лус совсем прыснула со смеху.

— Так что же, мне теперь к каждому новому знакомому подходить с этими выкладками и таблицами?

Инес внимательно посмотрела на нее.

— Совсем нет. Просто ты не должна спешить. Не должна думать, что какой-нибудь очередной Пепе или Панчо — это твой последний шанс.

— А что я должна думать? — с любопытством спросила Лус.

— Ты ничего не должна. Ты просто живи так, как ты считаешь нужным, а не мама или тетя Кандида...

— Мама как раз хочет, чтобы я не торопилась замуж, а училась.

— На этот раз я согласна с сеньорой Линарес. Я, например, торопиться не собираюсь. Скажи, Лус, разве не лучше жить пока самыми разными интересами и знать, что у нас есть возможность выбора?

— Может быть, ты и права, — задумчиво сказала Лус. Эти слова подруги запали ей в память. В этом году то одна, то другая из школьных подружек сообщала ей о своей помолвке и знакомила с женихом, но пока еще Лус ни разу не встретила молодого человека, с которым ей бы захотелось провести рядом всю жизнь.

И вот теперь Пабло Кастанеда. Отрицать его очевидные достоинства Лус не могла. И все же, вспомнив тот разговор с Инес, она решила, что торопиться и вправду не следует. В конце концов, Пабло учится в Мехико, и у них еще будет возможность увидеться.

В этот раз Пабло был в открытой рубашке без галстука и в джинсах, и он показался Лус еще менее солидным, чем накануне, чуть ли не мальчишкой. Когда он увидел Лус, лицо его просияло.

— А что, твоя сестричка с нами не пойдет? — на всякий случай спросил он.

— Да нет, она что-то устала и решила остаться в гостинице.

— Надеюсь, нога ее больше не беспокоит? А то я могу зайти и проведать ее.

Лус сообразила, что именно в этот день показывать Дульсе врачу не следует, и поспешно заявила:

— Да нет, все в порядке. Она просто плохо спала ночью в теперь решила отдохнуть.

— Ну, как хочешь, — сказал Пабло. — Я хотел тебе предложить прокатиться на машине до старого города, а потом пройтись пешком.

— Подходит, — сказала Лус.

Пабло уже не в первый раз был в Акапулько и довольно хорошо знал его старинную часть. Он повел Лус по извилистым улочкам, где роскошные колониальные особняки перемежались с антикварными лавочками, где торговали керамикой, стеклянными и фарфоровыми безделушками, бесконечными кожаными поясами и сумками и множеством других подобных вещей. Лус, которую слегка мучила совесть из-за того, что сестра осталась одна в гостинице, захотелось купить Дульсе какой-нибудь сувенир на память об Акапулько. Вспомнив о коллекции кукол в национальных костюмах, которые собирала Дульсе, Лус купила куклу, изображающую индианку, ткущую ковер. А на память о вчерашнем вечере она выбрала миниатюрное изображение скалы вместе с крепостью и рестораном «Торре дель Кастильо», выполненное из какого-то особого минерала, который менял свой цвет с голубого на розовый в зависимости от погоды. «Наверняка Дульсите будет приятно получить такой подарок», — подумала Лус.

В этот момент она увидела, что Пабло нерешительно смотрит на нее.

— Ну что, куда теперь? — спросила она с веселым видом, чтобы подбодрить его.

— Ты знаешь, Лус, — начал Пабло каким-то неуверенным тоном, — по этой улице можно дойти до мастерской моего отца. Самого его нет дома, но он дал мне ключ, и мы могли бы зайти и посмотреть его работы.

Лус задумалась. С одной стороны, она немедленно вспомнила наставления, еще в детстве услышанные от Томасы, о том, что девушка не должна идти в гости к одинокому мужчине. С другой стороны, она никогда не была в мастерской художника, и ей, конечно, лестно было бы при случае упомянуть о таком знакомстве. Она еще раз посмотрела на Пабло. У него был такой положительный вид, что

Лус решилась:

— Хорошо, Пабло, я с удовольствием. А твои отец не будет возражать?

— Да нет, что ты, он сам дал мне ключ и разрешил приводить знакомых, — горячо сказал Пабло.

— Ну хорошо, пойдем, — сказала Лус. — Только не очень надолго.

— Пойдем, — радостно повторил Пабло. — Здесь близко, всего три квартала.

Они отправились и продвигались не очень быстро, потому что Лус по-прежнему приклеивалась к витринам лавчонок, а иногда и заходила внутрь, так что Пабло с трудом сдерживал свое нетерпение. Наконец они дошли до довольно современного большого дома и стали подниматься по лестнице. На третьем этаже Пабло остановился.

— Это квартира моего отца и тут же мастерская.

— И что, он проводит много времени в Акапулько?

— Не так уж много, но приезжает довольно часто. Мой отец такой человек, который не может ничем заниматься подолгу.

Пабло вставил ключ в замок и отворил дверь. Сразу из прихожей они попали в комнату с большими окнами, которая, очевидно, и была мастерской. Лус она показалась чем-то средним между музеем и антикварной лавкой. Кругом были расставлены картины, бюсты, какие-то статуэтки и медные котлы, на стенах висели ковры и вышивка индейской работы. Вообще предметов в комнате было много, и все это выглядело довольно живописно, но как в этом хаосе можно было что-нибудь найти, Лус не понимала.

Пабло стал показывать ей картины. Они были написаны в самой разной технике: масло, акварель, пастель, многие были не закончены. Впечатление было довольно разнородное, но многие пейзажи и натюрморты Лус понравились. Вот когда она пожалела, что не уговорила Дульсе пойти с ними: ей наверняка бы понравилось.

Пабло сказал, что сварит кофе, и пошел на кухню. Лус присела на диван, стоящий у стены и покрытый ковром.

Появился Пабло с кофейником и двумя дымящимися чашечками.

— Попробуй кофе. Я горжусь своим умением. Готовить кофе меня научила наша старая няня.

— А твоя мама этим не занималась?

Пабло усмехнулся:

— Мама нет. У нас для этого были слуги. Моя мать считает, что сеньоре не место на кухне.

— А что, ты единственный ребенок, или у тебя есть братья и сестры? — спросила Лус.

— Смотря как считать, — медленно сказал Пабло и замолчал. Потом начал снова: — Понимаешь, у мамы я единственный сын. Но мой отец женился еще два раза, и поэтому у меня есть еще два брата, Антонио и Констанцио.

— Два брата? — переспросила Лус. — И сколько же им лет?

— Антонио пятнадцать, а Констанцио девять. Мы с ними обычно встречаемся у нашей бабушки.

— Интересно, — сказала Лус. — А сейчас твой отец женат?

— Сейчас нет, — ответил Пабло. — Теперь он называет себя свободным художником. Он говорит, что ищет свой идеал красоты и женственности, и, пока не отыщет, не хочет связывать себя обязательствами.

— Он у тебя, похоже, любопытный человек. Хотела бы я на него посмотреть.

— Я тебе охотно предоставлю такую возможность. Сейчас мы с ним друзья. Было время, когда я осуждал его, но теперь я отношусь к нему гораздо снисходительнее.

Лус удивленно взглянула на него. Она еще не додумалась до того, что по отношению к родителям можно применять слово «снисходительность».

— Да что мы все о родителях! — вдруг воскликнул Пабло. — Мне гораздо больше хочется поговорить о тебе, Лус.

— А что обо мне говорить? — слегка кокетливо спросила Лус.

Пабло молчал, собираясь с мыслями:

— Лус, я хочу, чтобы ты мне поверила. Я никогда не бегал за девушками. Вообще у меня в эти два года слишком много времени занимала медицина. Но теперь...

— Что теперь? — тихо спросила Лус.

— Понимаешь, я уже третий день думаю о тебе. У меня перед глазами все время твой образ. Мне все время хочется быть с тобой, слушать тебя. Когда мы вчера танцевали...

Он опять замолчал.

— Что вчера? — опять тихо спросила Лус.

Но Пабло вдруг посмотрел на нее умоляющим взглядом.

— Лус, пожалуйста... Можно мне тебя поцеловать?

Лус настолько растерялась, что не ответила. Она сидела, вжавшись в диван, и когда Пабло приблизился и сел рядом с ней, она быстро закрыла глаза. Она ощутила губы Пабло на своих губах, потом почувствовала, что он обнял ее за плечи. Ей было приятно и страшно одновременно. Рассудок подсказывал ей, что следует прекратить эту сцену.

— Пабло, пожалуйста, — сказала она, не открывая глаз.

— Лусита, милая, — прошептал Пабло, отрываясь на миг, чтобы поцеловать ее еще. Его объятия стали более пылкими. Лус попыталась мягко высвободиться, но он не отпускал ее.

— Лус, я не могу без тебя, — продолжал говорить Пабло. — Ты мне очень нужна...

В этот момент они услышали, как открывается входная дверь. На фоне тишины, царившей в комнате, этот звук показался им просто грохотом.

А потом приятный мужской голос произнес в прихожей:

— И как мы с вами уже говорили, моя очаровательная сеньора, в этом бренном мире, где мы свидетели человеческих несовершенств и слабостей, самое мудрое, что мы можем сделать, это стремиться наполнить каждый наш час радостью и любовью к ближнему.

И с этими словами на пороге появились дон Серхио Кастанеда и рядом с ним Лаура.

— Тетя Лаура! — изумленно воскликнула Лус.

— Папа! — несколько растерянно произнес Пабло.

Пожалуй, единственный, кто не пришел в замешательство, был дон Серхио. Сняв с головы шляпу, он своим особым поклоном приветствовал девушку, сидевшую на диване с его сыном.

— Прелестная сеньорита, я счастлив вас видеть в моем скромном приюте муз и весьма польщен, что мой отпрыск дал мне возможность вас лицезреть. — Потом он обернулся к Лауре, которой до сих пор не удалось придать лицу спокойное выражение. — Мои юные друзья! Позвольте представить вам высокочтимую донью Лауру из Мехико, в которой я встретил глубоко художественную натуру и, я бы осмелился сказать, родственную душу. Лаура наконец пришла в себя.

— Дон Серхио, мы знакомы, — сказала она. — Это Лус Линарес, дочка моей очень давней подруги и будущая певица.

Дон Серхио еще раз поклонился.

— Мое почтение, сеньорита Линарес. Значит, вы тоже решили посвятить себя искусству. О, и моей душе не чужд возвышенный мир звуков. Было время, когда мне прочили музыкальную карьеру, но впоследствии другие музы увлекли меня под свою сень.

Лус смотрела на него во все глаза.

— Дон Серхио, мне очень понравились ваши работы, — произнесла она.

Лицо дона Серхио озарилось счастливой улыбкой:

— Ты слышишь, Пабло, что сказала сия прелестница. О, у этой отроковицы замечательный вкус. Дитя мое, я обязательно должен написать ваш портрет.

— Ну что вы, дон Серхио, — смущенно сказала Лус.

— Дон Серхио де Кастанеда действительно замечательный художник, — сказала Лаура как можно более деловым голосом. — Я даже сделала снимки его мастерской, чтобы предложить столичным журналам. Мы как раз этим занимались. — Лаура подумала, что, к счастью, фотокамера, как обычно, висит у нее на плече. — А теперь мне пора ехать в другое место.

— Но постойте, прекрасная донья Лаура, — запротестовал дон Серхио, — куда же вы? Ведь мы еще не успели поработать над вашим портретом.

С этими словами он откинул холст с мольберта, и Лус с большим удивлением увидела на нем набросок портрета, в котором вполне очевидно угадывались черты Лауры.

Но Лаура даже не слушала:

— Нет, нет, я уже опаздываю. Большое спасибо, дон Серхио, мы с вами созвонимся. Лус, деточка, я позвоню вам в гостиницу. — И, повернувшись к Пабло и бросив «Приятно было познакомиться», она поспешно вышла из мастерской.

— Увы, — сказал дон Серхио, присаживаясь на стул напротив Пабло и Лус. — Моя прелестная спутница покинула нас, предпочтя вериги бизнеса живительному глотку чистого искусства. Такова наша жизнь. Но я рад вас видеть, юные друзья, и с удовольствием угощу вас стаканчиком текилы или бананового ликера, чтобы символически отметить наше знакомство.

— Отец, мы спешим... — начал было Пабло, но Лус перебила его:

— Большое спасибо, дон Серхио, я с удовольствием попробую бананового ликера, но только одну рюмочку, потому что я должна возвращаться в гостиницу. Меня там ждет моя сестра. Кстати, она сама изучает живопись, и мне кажется, ей было бы интересно познакомиться с вами.

— Очаровательная сеньорита, мне жалко лишаться вашего общества так скоро после нашего знакомства, но я твердо рассчитываю на то, что это знакомство продолжится. И вы, и ваша сестра будете желанными гостьями в этом храме муз в любое время, когда вы соблаговолите.

И с этими словами дон Серхио отправился готовить напитки.

Час, который Дульсе выделила Антонио, давно прошел, а они все еще ходили по длинным коридорам отеля «Ореаль», поднимались на разные этажи, посетили солярий и кафе на крыше, спускались в прачечную и ателье по мелкому ремонту одежды, затем вышли в сад, чтобы пройти к другому корпусу,

— Давайте посидим, — картинным жестом Дульсе указала на скамейку, спрятавшуюся под цветущим рододендроном.

— С удовольствием, — ответил Антонио.

Дульсе была в ударе. Маска сестры явно шла ей. Когда они сели, Дульсе, делая вид, что разглядывает розы, краем глаза следила за своим новым знакомым. Он смотрел на нее с таким откровенным восхищением, что ей даже стало немного не по себе. Радость и подъем сменились свойственными Дульсе грустью и меланхолией. «Значит, и этот Антонио тоже перекинется на Лус, — печально размышляла Дульсе. — Ведь я ему нравлюсь сейчас, потому что веду себя, как сестра. А когда я снова стану самой собой, он сразу же отвернется от меня. Неужели для того, чтобы понравиться мужчине, мне придется играть кого-то другого? Получается, что я, такая, какая я есть на самом деле, вообще никому не нужна».

От Антонио не укрылось изменение в настроении Дульсе.

— Что с вами? — с тревогой в голосе спрашивал он. — Что-то случилось?

— Нет, — слабо улыбнулась ему Дульсе. — Просто... просто час, который я выделила вам, уже прошел. — Она помолчала. — И нам пора проститься.

— Но... — Антонио не находил слов. Дульсе решительно поднялась со скамейки.

— До свидания, — сказала она серьезно, даже как-то торжественно. — Большое спасибо за то, что составили мне компанию.

— Да что вы... — пробормотал ошарашенный Антонио. — Это вам спасибо... за интересную и необычную экскурсию.

— Экскурсия окончена, — ответила Дульсе. — До свидания. Еще раз спасибо.

— Но позвольте мне хоть проводить вас! — воскликнул Антонио.

— Хорошо, — согласилась Дульсе, которой на самом деле тоже совсем не хотелось расставаться с этим, таким милым молодым человеком.

Когда они поднялись на шестой этаж, Дульсе показалось, что в конце коридора на черную лестницу метнулась какая-то тень. Девушка вздрогнула, забытые было страхи вернулись.

— Вот мы и пришли, — сказала Дульсе, подойдя к своей двери. — До свидания, Антонио.

— Я бы с удовольствием составил вам компанию и дальше, — взмолился тот. — Скажите, что вы собираетесь делать сегодня вечером? — Он осекся. — Извините, это, конечно, очень нескромный вопрос. Пожалуйста, не отвечайте, я задал его, не подумав.

— Нет, почему же, — улыбнулась Дульсе. — Я посижу, порисую немного. Настоящим художником может стать только тот, кто ежедневно берет в руки карандаш или краски, так говорит мой преподаватель дон Клементе.

— Так вы художница! — ахнул Антонио. — Что же вы раньше не сказали?

— Но вы же не спрашивали, — улыбнулась Дульсе.

— Покажите, пожалуйста, что-нибудь из своих работ, — попросил Антонио. — Мне очень хочется посмотреть.

Дульсе нахмурилась:

— К сожалению, это невозможно. Почти все мои лучшие наброски остались в мольберте, а его... я потеряла.

— Потеряли мольберт? — удивился Антонио.

— Да, так получилось... — туманно ответила Дульсе. Она отвернулась от Антонио, чтобы скрыть растерянное выражение — она не хотела ничего объяснять о том, при каких обстоятельствах пропал мольберт. И вновь ей показалось, что в конце коридора, там, где проходила черная лестница, мелькнула какая-то тень. Дульсе стало не по себе.

— Ну раз вы так настаиваете, Антонио, — быстро проговорила она, — продолжим нашу экскурсию. Давайте сделаем последнюю вылазку. Спустимся вниз по запасной лестнице.

— Отличная идея! — Антонио обрадовался возможности еще некоторое время побыть вместе с Дульсе. — Эту достопримечательность мы с вами упустили.

Со все возрастающей тревогой, которую она старалась по возможности скрыть, Дульсе пошла по коридору туда, где проходил черный ход, которым пользовался обычно только обслуживающий персонал. Под лестницей они с Антонио увидели большой контейнер для сухого мусора, но больше на лестнице ничего не было. Однако Дульсе показалось, что где-то совсем рядом внизу, возможно, двумя пролетами ниже, раздался какой-то слабый звук... нет, не шаги, а скорее будто кто-то захрустел суставами пальцев.

Дульсе обернулась к Антонио и молча подняла вверх палец, призывая к молчанию. Они замерли. Внезапно звук снизу повторился. Дульсе замерла от ужаса, а затем бросилась вниз по лестнице. Немедленно парой пролетов ниже тоже раздался торопливый топот. Дульсе остановилась, тяжело дыша.

— Лус Мария, я готов поверить, что вы не художница а частный детектив, — сказал Антонио, который также остановился и теперь в изумлении смотрел на девушку.

— Нет, просто мне показалось, что внизу кто-то был — ответила Дульсе.

— Мне тоже так показалось, но что из этого? — пожал плечами Антонио. — Это могла быть горничная, какой-нибудь монтер, официант, да мало ли кто.

— Вы совершенно правы, — сухо ответила Дульсе. — Что ж, продолжим наш спуск.

Шеф Манкони молча разглаживал на столе смятые листки, вырванные из блокнота. Чучо подал ему мятую салфетку:

— Вот тут еще кое-что, Шеф.

Манкони бросил взгляд на портреты, набросанные несколькими штрихами шариковой ручкой.

— А ведь похоже, вот чертовка! — проворчал он.

— Мы нашли ее, Шеф, — сказал Чучо, — Отель «Ореаль», номер шестьсот пятьдесят три. Кстати, это оказалось не так-то просто, она изменила внешность. Подстриглась. На улице я бы ее ни за что не узнал. Что будем с ней делать, Шеф? Если идти на мокрое дело, то пусть этим занимается Кике. Я свою часть выполнил.

Манкони задумался. Он был расчетливым и аккуратным человеком и сам по себе не получал никакого удовольствия от убийства, но тут, по-видимому, другого пути не было. Девчонка прекрасно запомнила лица обоих, более того, она может не просто опознать их, но и нарисовать. Просто клад для полиции. Хотя ведь можно было пойти и другим путем — убрать самих Чучо и Кике, и тогда ниточки, ведущие к нему, Шефу Манкони, все равно обрывались. Нужно было что-то решать, и решать быстро.

— Кстати, шеф, — услышал он снова вкрадчивый голос Чучо, — на тот случай, если с нами, я имею в виду себя и Кике, что-нибудь случится, я тут принял кое-какие меры.

— Что еще? — недовольно спросил Манкони.

— Ну, вдруг мы внезапно исчезнем, — тихо продолжал Чучо, — так ведь иногда бывает с людьми...

— Мы не хотим кормить собой рыб! — выпалил Кике.

— Что это значит! — взревел Шеф, ударяя кулаком по столу, где лежали наброски Дульсе. — Вы что, угрожаете мне?

— Да что вы, Шеф, — поспешно сказал Чучо, видя, что Кике открыл рот и собирается что-то ответить. — У нас и в мыслях этого не было. Просто я тут написал письмецо на имя комиссара Гарбансы, вы, наверно, слышали про такого. Я его, правду сказать, и не думаю посылать, что вы! Так, черкнул на всякий случай и отдал одному своему приятелю, не буду называть его по имени. Так вот, если со мной или, скажем, с Кике что-нибудь случится, он бросит это письмецо в почтовый ящик. Это я просто так говорю, Шеф, чтобы вы знали.

Шеф Манкони заскрежетал зубами, но ничего не сказал. Он с ненавистью посмотрел на щуплую фигуру Чучо. Кто бы мог подумать, что этот пьяница, мелкий воришка окажется таким пронырой. Впрочем, Манкони не мог не отдать ему должного — девчонку-художницу тот нашел, и нашел виртуозно. Пожалуй, действительно, жаль терять такой кадр.

— Ладно, — примирительно сказал он, — с этим вы справились. Остается только одно — сфотографировать ее. Мало ли, как пойдут дела. Допускаю, что она вообще перестанет выходить на улицу, как сегодня. Наложила в штаны, ясное дело. — Шеф Манкони усмехнулся. — Это хороший знак. Значит, припугнуть ее будет не так уж трудно. Хотя, — он забарабанил пальцами по столу, — конечно, может быть, этого будет и недостаточно. Лучше бы она замолчала навеки. Не будь она еще художницей... А так... не знаю...

— Чего тут не знать-то! — проворчал Кике. — Она же может заложить нас со всеми потрохами. Надо убирать, Шеф, вот мое слово.

Манкони поднял голову и посмотрел на Кике:

— Отлично, малыш, ты этим и займешься. — Он повернулся к Чучо: — И все-таки надо ее сфотографировать. Птичка может и улизнуть от нас, а тогда ее ищи-свищи. Надо учитывать все возможности. Кстати, Чучо, ты случайно не выяснил, откуда она приехала, сколько ей лет, как зовут.

— Нет, Шеф, — ответил Чучо. — Хотя думаю, что она из Мехико. Лет восемнадцать—двадцать. Имя она называла, Лусия как будто, но тут я не уверен. Я стоял довольно далеко и слышал неважно.

— Отлично. — Шеф Манкони был доволен, хотя и старался не подавать виду. «Из этого Чучо может выйти толк!» — подумал он и сказал вслух: — Значит, ты понял: фотографии, имя, адрес в Мехико.

Дульсе в сопровождении Антонио Суареса спустилась вниз по черной лестнице. Надо было что-то придумать — идея экскурсии по отелю себя исчерпала.

— Может быть, выпьем кофе, — предложил молодой человек. — Или вы предпочитаете сок?

— Пожалуй, сок, — кивнула головой Дульсе. — И давайте все-таки выйдем на воздух, а то мне уже начало казаться, что я никогда больше не увижу неба и солнца.

— Неприятное чувство, — согласился Антонио. — Тут как раз совсем неподалеку есть небольшое кафе, совсем тихое, неприметное. Хотите, я вам его покажу.

Дульсе ничего не сказала, а только кивнула в знак согласия.

Кафе действительно оказалось таким, как описывал его Антонио - всего несколько столиков, изящные плетеные стулья в атмосфере этого кафе было нечто, что навевало мысли о прошлом, об изящных дамах в длинных перчатках, с зонтиками и галантных кавалерах.

Антонио заказал кофе по-венски, со взбитыми сливками, и Дульсе подумала, что вести себя так, как Лус, пожалуй, не так уж и неприятно, и в этом что-то есть. Она уже снова забыла о своих страхах, а темная тень на лестнице казалась ей просто игрой воображения.

— Лус Мария, — сказал Антонио, смотря ей прямо в глаза, — вы, скорее всего, не поверите мне, но в своей жизни я не встречал ни одной девушки, похожей на вас.

Дульсе не знала, что ответить.

Антонио хотел сказать что-то еще, но тут совсем рядом послышался громкий голос мальчишки-газетчика:

— Убийство главаря преступной группировки! Акапулько втянут в новую войну за сферы влияния! Труп прибивает к берегу! Кто будет следующей жертвой мафии? Леденящие кровь подробности!

Мальчишка размахивал пачкой с газетами прямо у столика, где сидели Дульсе и Антонио.

— Купите газету, сеньор, — чуть тише обратился мальчишка к Антонио. — Сегодняшний номер «Диарио дель Акапулько», местная вечерняя газета, — пояснил мальчишка.

— Нам не до мафиозных разборок, — улыбнулся Антонио и, обернувшись к Дульсе, сказал: — Любят же наши обыватели, когда им щекочут нервы. Что с вами? — воскликнул он, увидев, что его спутница вдруг смертельно побледнела.

— Ничего, — стараясь сохранять самообладание, ответила Дульсе. — Давайте купим газету, — сказала она, попытавшись улыбнуться. — Бедный мальчик иначе ничего не заработает.

— Ладно, малыш, давай газету. — Антонио похлопал маленького газетчика по плечу. — Держи, — он протянул ему деньги.

Еще миг, и мальчишка уже размахивал газетой на другом углу, звонко выкрикивая заученный текст:

— Убийство главаря преступной группировки! Акапулько втянут в новую войну за сферы влияния!

— Ну вот вам ваша газета. — Улыбаясь, Антонио протянул Дульсе номер «Диарио». — Я вижу, вы увлекаетесь благотворительностью.

— Дело не в этом, — ответила Дульсе. — Просто мне интересно иногда быть в курсе того, что происходит в городе, где я в этот момент нахожусь.

Дрожащими руками Дульсе развернула газету — вся первая страница была посвящена войне между преступными группировками. Было много фотографий — вот живой Диего Пикарон улыбается на фоне собственной яхты, а вот он мертвый на морском берегу, выброшенный прибоем. Дульсе показалось, что солнечный свет померк, когда она увидела эту вторую фотографию — это был тот самый человек, которого при ней выбрасывали из лодки в море. Ошибиться она не могла, хотя видела его тело не более секунды — борода, темный костюм, блестящие лакированные туфли на ногах.

У Дульсе закружилась голова. Больше всего ей хотелось сейчас остаться одной и все как следует обдумать. Ведь с тех пор, как все это началось, она так ни разу и не постаралась все проанализировать, она действовала по первому побуждению, необдуманно.

— Что с вами? — как сквозь сон услышала она участливый голос Антонио.

— Ничего, — покачала головой Дульсе. У нее пропало всякое желание продолжать этот маскарад. — Вы извините меня, Антонио, но я, пожалуй, покину вас. Спасибо за кофе.

Дульсе решительно поднялась с плетеного кресла. Она уже не играла роль Лус, и ее движения стали немного угловатыми и порывистыми. Правда, в туфлях на высоких каблуках, которые сейчас были на ней, она не могла идти большими шагами, как обычно ходила в кроссовках, но все же в ней появилось что-то мальчишеское.

Антонио не мог ничего понять. Он видел, что внезапно с его очаровательной спутницей произошла разительная перемена, и он совершенно не понимал ее причин. Ему и в голову не могло прийти, что все дело в газете, ведь обычные люди, как правило, не имеют ничего общего с преступными группировкам! и война бандитов между собой воспринимается ими скорее как род детективного жанра, а не как реальная жизнь. Антонио был готов скорее предположить, что девушка внезапно плохо себя почувствовала, возможно, у нее разболелся живот, а ей неловко признаться в этом.

Как бы там ни было, Антонио сорвался с места и поспешил за Дульсе.

— Разрешите я, по крайней мере, провожу вас до вашего номера, — попросил он.

Дульсе молча кивнула, решив, что провожатый ей будет очень даже кстати. Вместе они вошли в отель и поднялись на шестой этаж. У дверей своего номера Дульсе вежливо, но твердо простилась с молодым человеком.

— Антонио, — очень серьезно сказала она, — большое спасибо вам за то, что вы развлекали меня сегодня. Вы мне очень помогли. Но теперь, я прошу вас, оставьте меня, мне нужно побыть одной.

— Но мы еще увидимся? — с надеждой спросил Антонио.

Дульсе слабо улыбнулась:

— Возможно... кто знает?

— Но вы же не собираетесь уезжать! — воскликнул парень, которого неопределенный тон Дульсе привел в отчаяние.

— Пока нет, — поспешила успокоить его Дульсе, понимая, что в противном случае ей придется еще долго объясняться, стоя в дверях.

Она почти не покривила душой, ответив Антонио, что пока не собирается уезжать. Действительно, они с Лус собирались провести в Акапулько, по крайней мере, еще три дня, однако Дульсе чувствовала, что сделает все, чтобы приблизить отъезд. Мысль о том, что она, сама того не желая, оказалась впутанной в дела местной мафии, приводила ее в панический ужас.

Наконец ей удалось попрощаться с Антонио, который взял с нее честное слово, что завтра она пойдет с ним гулять по окрестным холмам. Дульсе пообещала, хотя была почти уверена, что этого обещания сдержать не сможет.

Когда Антонио ушел, она заперла дверь изнутри и, сбросив с ног ненавистные туфли, забралась с ногами на кровать. Только теперь, уверенная, что ее никто не видит, Дульсе раскрыла газету. Да, сомнений быть не могло, человек, тело которого выбрасывали с лодки в море, был главарем преступной группировки Диего Пикароном.

Еще никогда в жизни Дульсе так внимательно не читала полицейскую хронику в газете. Она подробнейшим образом прочла все, что было написано здесь и о самом Пикароне и его противнике — таинственном и неуловимом Шефе Манкони, люди которого, без всякого сомнения, и убрали конкурента.

Репортер «Диарио дель Акапулько» приводил подробное интервью с комиссаром Гарбансой. Комиссар кратко описал ситуацию, которая сложилась в городе — Акапулько, без сомнения, был лакомым куском для рэкетиров, в Мексике нет другого города, где на душу населения приходится так много отелей, ресторанов, кафе, дискотек и тому подобных заведений, каждое из которых в настоящий момент вынуждено платить дань той или иной банде, и прежде всего группировке Шефа Манкони. Дальше репортер приводил такие слова комиссара Гарбансы:

«Беда состоит в том, — говорил комиссар, — что все простые обыватели Акапулько, кто не сталкивался с рэкетом напрямую, а также отдыхающие стараются делать вид, что вокруг ничего не происходит. Иногда даже слышишь такие высказывания, что, мол, рэкетиры — это та же охрана, это в принципе ничем не отличается от ситуации, когда, скажем, хозяин кафе нанимает охранников, которые будут защищать его от других рэкетиров. Эта позиция совершенно неправильна. Рэкетиры — преступники прежде всего. Откуда вам известно, куда затем направятся деньги, которые они получили в виде мзды от владельцев ресторанов я гостиниц? Эти деньги уйдут в наркобизнес, на подкуп политических деятелей. Куда бы они ни пошли, они будут действовать во вред обществу. Увы, наши обыватели, даже если что-то увидят или узнают, предпочитают не обращаться в полицию, а промолчать».

Когда Дульсе прочла эти слова, она почувствовала, что краснеет. И хотя кроме нее в комнате никого не было, ей пришлось пойти в ванную и умыться холодной водой. Ее мучила совершенно нелепая мысль, что неизвестный комиссар Гарбанса через газету обращается лично к ней, Дульсе Марии Линарес, которая видела все своими глазами, но не пошла в полицию, а «предпочла промолчать».

Дальше в статье рассказывалось о неуловимом шефе Альваро Манкони, который руководит огромной преступной организацией и которого лишь немногие посвященные знают в лицо.

«Мне стыдно в этом признаваться, — говорил по этому поводу комиссар Гарбанса, — но мы не знаем о нем абсолютно ничего. Я бы даже не удивился, — грустно пошутил он, — если бы оказалось, что за этим именем прячется женщина, хотя это, разумеется, маловероятно. Пока нам так и не удалось напасть на его след. Это, видимо, очень опытный и осторожный преступник».

«Но имя у него, видимо, вымышленное?» — спросил репортер.

«Разумеется, — ответил на этот вопрос Гарбанса. — Это одна из тех вещей, которые мы о нем знаем. Он живет где-то здесь в Акапулько, кто-то из нас ежедневно видит его, но даже не сомневается, что это какой-то обычный человек. Нам остается надеяться, что когда-нибудь мы сможем выйти на кого-то из тех, кто знает его в лицо».

Дульсе отложила газету в сторону. Это было невыносимо. Каждое слово, казалось, взывает к ней: «Ты должна сообщить в полицию о том, что видела!» Только сейчас Дульсе поняла, какую большую помощь она могла бы оказать полиции в борьбе с мафией — ведь она не только видела, как избавлялись от тела Пикарона, она прекрасно запомнила лица преступников, она даже может их нарисовать, и у полиции появятся портреты, по которым найти бандитов будет уже совсем нетрудно. А они, возможно, знают в лицо своего шефа! «Кстати, я ведь их уже нарисовала, — вспомнила Дульсе. — Где же эти наброски?» Она оглядела стол, заглянула в корзину для мусора — рисунков нигде не было. «Горничная! — пронеслось в голове у Дульсе. — Она их вынесла вместе с мусором. Но ведь они могли попасться на глаза бандитам, они могли следить за мной!» Дульсе вспомнила темную тень, промелькнувшую на черной лестнице, именно там, где стоял контейнер для мусора. Ей стало плохо — кровь в висках застучала, сердце забилось от панического страха. «Боже мой, когда же вернется Лус! — думала Дульсе. — Мы немедленно, в ту же минуту уедем! Или... — Дульсе решительно тряхнула головой. — Или я пойду в полицию!»

Постепенно страх уступал место решимости. Дульсе снова взяла в руки газету и прочла интервью с комиссаром Гарбансой. Ей стало стыдно, но не за свой страх, а за то, что мысль сообщить о том, что она увидела, в полицию всерьез даже не приходила ей в голову.

«А Лусите все бы гулять, — с досадой подумала Дульсе. — Ей-то хорошо».

И ни ей самой, ни Лус даже не пришло в голову, что опасность нависла над ними обеими.

— Ну что, все скучаешь? — весело спросила Лус прямо с порога. — Надо было тебе пойти с нами.

— Нет, я не скучаю, — серьезно ответила Дульсе.

— Не обманывай, сестричка, посмотрела бы ты на свою кислую рожицу! — Лус расхохоталась. — Как будто лимон съела. А мы с Пабло...

— Лусита, — перебила сестру Дульсе, — мне надо с тобой серьезно поговорить.

— Ты что, все еще боишься? — Лус покачала головой. — Никогда не думала, что ты такая трусиха.

— Почитай вот это, — Дульсе подала сестре газету. Лус просмотрела заголовок и хотела было отложить «Диарио дель Акапулько» в сторону, но Дульсе сказала очень серьезно:

— Лус, я тебя очень прошу, прочти все... внимательно... Потому что завтра мы первым же рейсом возвращаемся в Мехико. Или я иду в полицию. Выбирай.

— Ты не... — начала Лус, но Дульсе повторила:

— Сначала прочти.

Только теперь Лус поверила в серьезность того, что произошло с сестрой. Серьезный тон интервью с инспектором Гарбансой даже немного встревожил ее. Она поняла, почему Дульсе решила идти в полицию, по-видимому, это было правильно, выражаясь высокопарно, с гражданской точки зрения. Однако эта сторона жизни волновала Лус куда меньше, чем обычная, бытовая. А с точки зрения простого обывателя, как верно и говорил инспектор, лучше было держаться от всех этих мафиозных разборок подальше. Лус задумалась. Улетать в Мехико завтра утром совершенно не входило в ее планы, тем более теперь, когда у нее завязался такой интересный и многообещающий роман. С другой стороны, иначе Дульсе пойдет в полицию, а это может привести к самым непредсказуемым последствиям...

—Так ты... — все еще не зная, что решить, задумчиво сказала Лус.

— Да, — твердо ответила Дульсе. — Если хочешь, я ставлю вопрос так: или мы завтра уезжаем первым же рейсом, или я иду в полицию. Впрочем, — добавила она, подумав, — если хочешь, ты можешь остаться, я не могу тебе приказывать.

— Слушай, Дульсита, но ведь они тебя теперь не узнают. — Лус сделала последнюю попытку убедить сестру. — Они ведь видели тебя с длинными волосами, в джинсах, а теперь, когда ты подстриглась...

— Нет, Лус, — покачала головой Дульсе, — это еще не все. Мне показалось...

И Дульсе рассказала сестре о своих подозрениях, о набросках, которые были выброшены, о тени на лестнице. Это звучало не очень убедительно, но Лус видела, что сестра испугалась не на шутку.

— Хорошо, — сказала Лус, — я согласна. Давай уедем. Только, пожалуйста, не ходи в полицию. Я сейчас позвоню Пабло, он нас проводит.

Так оправдались самые пессимистические прогнозы комиссара Гарбансы.

ГЛАВА 7

Мехико встретил сестер проливным дождем, как будто тоже досадовал на то, что каникулы окончились слишком рано. Рикардо Линарес встретил дочерей в аэропорту и вез домой на своей машине. На все вопросы, почему девочки решили вернуться на три дня раньше, он получал какие-то непонятные уклончивые ответы. Так и не разобравшись в каких-то бессвязных репликах, Рикардо тем не менее весьма встревожился. Ему казалось, что дочери все время чего-то не договаривают. Оставалось только надеяться, что, возможно, Розе или Томасе они расскажут, что все-таки произошло в Акапулько.

Тетя Кандида, хотя и ждала племянниц, всплеснула руками, увидев их на пороге дома.

— Лусита! Дульсита! Да вас теперь не отличишь одну от другой! Да что же вы, девочки! Что стряслось-то! Мы уж тут с Томасой и с вашей мамой сидим и не знаем, что и подумать! Дульсита! — вдруг воскликнула она. — А где же твой мольберт, неужели потеряла?!

Сестры молчали.

— Кандида, дай девочкам прийти в себя, пусть немного отдохнут с дороги, — раздался с лестницы, ведущей на второй этаж, голос Томасы. — Видишь, как они измучились, а ты сразу же нападаешь на них с расспросами.

Томаса хорошо знала девочек, ведь они были ей практически родными внучками. Она видела, что сестры вернулись неспроста. Видимо, в Акапулько что-то произошло и они еще не знают, что рассказывать. Нужно дать им время опомниться. Томаса была уверена, что уж ей-то удастся в конце концов узнать правду.

— Да, Кандида, — поддержал Томасу Рикардо, — пусть они немного отдохнут, а тогда и поговорим. Попроси Селию приготовить кофе.

Сестры поднялись наверх, но прежде чем разойтись по своим комнатам, Лус на несколько минут зашла в комнату Дульсе.

— Ну что будем говорить? — зашептала она. — Я надеюсь, ты помнишь про наш уговор — никому ни слова. А то папа, я уверена, потащит тебя в полицию, и еще неизвестно, чем все это кончится.

Дульсе вздохнула:

— Папа, наверно, будет прав.

— Опять ты за свое! - рассердилась Лус. - Пойми, теперь мы уехали из этого Акапулько, и вся эта мафия осталась там, они, даже если захотят нас искать, ни в жизнь не найдут. Не хватало еще, чтобы папа решил отправить нас куда-нибудь в Штаты или еще подальше.

Дульсе удивилась. Еще месяц назад перспектива уехать в США или тем более в Европу показалась бы ее сестре привлекательной. Видимо, ее отношения с Пабло гораздо серьезнее, чем кажутся со стороны.

Лус тем временем продолжала:

— Надо придумать, что мы будем говорить. Главное — говорить одно и то же, чтобы нас не поймали на противоречиях. Итак, ты заболела...

— У меня депрессия, — поправила Дульсе. — В этом их будет очень легко убедить, потому что у меня действительно депрессия.

— Вот и прекрасно! — сказала Лус. — Но почему ты вдруг впала в это состояние? Может быть, несчастная любовь?

Услышав это предположение, Дульсе только презрительно фыркнула:

— Чепуха какая!

— Вовсе не чепуха, сама когда-нибудь в этом убедишься.

— И как мы несчастной любовью объясним исчезновение мольберта? — с иронией спросила Дульсе.

— Да, — вспомнила Лус, — мольберт! — Она задумалась. — Тогда вот что! На тебя действительно напали — вчера вечером. И отняли у тебя мольберт.

— Зачем им мольберт, подумай сама! — возразила Дульсе. — Это для вора совершенно бесполезная вещь!

— Дело было поздно, уже в сумерках, — стала рассказывать Лус, как будто придумывала детективный сюжет. — Ты возвращалась из города, где делала наброски старинных особняков. Мольберт, вот это самое главное, ты несла не на плече, а в руке. И они в темноте решили, что ты несешь то ли ящик, то ли чемодан. Их было двое. Они набросились на тебя. Выхватили мольберт и убежали. А ты так испугалась, что решила на следующее же утро вернуться в Мехико.

— Все хорошо, только я в твоем рассказе уж какая-то совсем дурочка, — заметила Дульсе. — Пусть они еще пригрозят мне, что изуродуют, если я сообщу в полицию. И я сказала, что до самого отъезда не буду выходить на улицу, тем более что мольберта у меня все равно больше нет.

— А я, — добавила Лус, — решила, что в таком случае нам обеим лучше вернуться. Я не смогу гулять по Акапулько, когда ты сидишь взаперти.

— И, как всегда, проявишь свое благородство, — добавила Дульсе.

— Да, — расхохоталась Лус. — А теперь я пойду к себе. Вставать-то по твоей милости пришлось в четыре утра! Бедный Пабло! Он-то вообще не ложился, чтобы проводить нас! — И, зевнув на прощание, Лус удалилась к себе.

Вечером того же дня, когда уставшие девочки уже заснули в своих удобных широких кроватях, взрослые члены семьи Линарес собрались в гостиной. Им было не до сна. История, которую сестры рассказали за завтраком и затем повторили за обедом, когда домой вернулась Роза, показалась всем не очень правдоподобной. Всем казалось, что девочки что-то скрывают.

— Скорее всего они просто не договаривают, возможно, не хотят нас беспокоить, — покачала головой Роза. — Я прекрасно знаю Лус и уверена, что с ней все в порядке. Мне кажется, она немного досадует на сестру за что-то, возможно, за то, что пришлось уехать раньше времени.

— Да, Лусита там времени не теряла, — добавила Томаса. — Сегодня ей уже звонили из Акапулько. Приятный мужской голос.

— Скорей бы вернулась Лаура, — вздохнула Роза. — Она мне звонила, говорила, что виделась с девочками, может быть, она что-то знает.

— А вы видели, какая Дульсита стала с этой стрижкой! — заметила Кандида. — Ей бы еще изменить свои манеры да начать одеваться, как подобает сеньорите из приличного общества. Она все-таки Линарес... И нужно помнить...

— Подожди, Кандида, — с раздражением перебил сестру Рикардо. — Мы сейчас обсуждаем не это. С нашими девочками в Акапулько что-то случилось, и они вернулись раньше времени. Надо понять, что именно произошло.

— Я бы сказала, что-то случилось с Дульсе, — заметила Роза, — и она решила вернуться. А Лус не хотела и не могла остаться там одна.

— Она потеряла мольберт, — задумчиво сказала Томаса. — По-видимому, на нее действительно напали. Возможно, это было не просто ограбление, а что-то посерьезнее.

Роза вскрикнула. Страшная догадка пронзила ее мозг: «Изнасилование!» На миг ее глаза встретились с глазами Рикардо — она увидела, что муж подумал то же самое.

Известно, что в таких случаях многие женщины и особенно девушки не заявляют в полицию, что их изнасиловали, из ложно понимаемого стыда. Им невыносима сама мысль о том, что придется снова пересказывать случившееся, тем более полицейским-мужчинам. В результате лишь небольшая часть этих преступлений оказывается известна полиции, и насильники преспокойно живут на свободе, отыскивая новых жертв.

«Неужели это случилось и с Дульсе!» Розе казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Мысль о том, какому унижению, возможно, подверглась ее девочка, была непереносима.

— Нужно что-то делать, — решительно сказал Рикардо. — Я свяжусь с полицией Акапулько. Есть слабая надежда, что на преступников может вывести мольберт, но скорее всего они его бросили.

— Ты думаешь поймать этих воров? — спросила Кандида, которая так и не догадалась, о чем думают все остальные.

— Да, — ответил Рикардо, — я собираюсь поймать преступников. По крайней мере, я приложу все усилия, чтобы это сделать.

— Хорошо бы расспросить у Дульсе, где это произошло, — сказала Роза. — Но я не знаю, захочет ли она говорить. Видно, что она перенесла такое ужасное потрясение.

— Может быть, с ней поговорит духовник Кандиды дон Игнасио? — предложил Рикардо.

— Я думаю, не стоит мучить девочку, — сказала Томаса. — Она и так много перенесла. Я постараюсь поговорить с ней по душам, может быть, она расскажет мне что-нибудь. А вы, Рикардо, лучше не приставайте к ней с расспросами, вы только будете лишний раз мучить бедняжку.

— Не понимаю, о чем вы! — пожала плечами Кандида. — Ну, украли мольберт, с кем не бывает. У меня вот тоже весной на базаре срезали сумочку, а была потрясена. И ничего, как видите, я это пережила. — Все переглянулась, а Кандида взяла еще одну сдобную булочку.

— Ты заходил к ней? — спросила Роза, поднявшись наверх.

— Да, — ответил Рикардо. — Она спит. Я надеюсь, депрессия скоро пройдет.

— Надо бы под каким-то предлогом показать ее врачу, — задумчиво сказала Роза. — Я что-нибудь придумаю.

— А я завтра утром первым делом свяжусь с Акапулько. Наша фирма имеет там свой филиал. Пусть немедленно соединят меня с местной полицией.

— Ты считаешь, что этих мерзавцев могут найти? — спросила Роза.

— Если есть хотя бы один шанс, я хочу им воспользоваться, — твердо сказал Рикардо. — Попался бы мне этот подонок, который посмел поднять руку на мою дочь... живым бы он не ушел! Но найти его может сейчас только полиция. У нас есть пусть слабая, но зацепка — мольберт. Он может вывести нас на преступников.

Если бы только Рикардо знал, что выйдет из его затеи, он бы немедленно отказался от нее, но, к сожалению, Дульсе и Лус молчали.

Постепенно все входило в свою колею. Дульсе начала ходить в Академию, и ее настроение улучшилось. Роза под предлогом того, что каждой женщине минимум раз в год нужно обследоваться у всех врачей, сводила Дульсе, а заодно и Лус к гинекологу, который успокоил ее, сказав, что с девочками все в порядке, и даже если на них было совершено нападение, изнасиловать Дульсе они не смогли.

Роза несколько раз стороной пыталась выяснить то у Дульсе, то у Л ус, что же именно произошло в Акапулько, но сестры твердо держались своего не очень убедительного рассказа. Однако Роза была уверена, что девочки чего-то не договаривают, слишком уж заученно они повторяют свою историю — все время одними и теми же словами, без всяких новых подробностей. Роза даже уговорила духовника Кандиды дона Игнасио поговорить с Дульсе, но и у святого отца также ничего не получилось.

— Она замкнулась в своем горе, донья Роза, — грустно качал головой старый священник. — Подождите, пусть пройдет время, Дульсита еще очень молода, вы еще все узнаете, поверьте. Главное сейчас — ни на чем не настаивать, не торопить события.

— Но падре, — ломала руки Роза, — я же должна знать, как ей помочь!

— Помочь ей сейчас может только спокойная жизнь, — отвечал дон Игнасио, — любимое дело, родная семья. Окружите ее заботой и вниманием, но ради всего святого ни о чем не выспрашивайте, ни о чем не напоминайте — это будет для Дульситы лучшим лекарством.

Роза послушалась совета старого священника и перестала спрашивать Дульсе о том, что случилось в Акапулько. Действительно, постепенно девочка начала приходить в себя. Она увлеченно училась, рисовала, ходила на выставки и к друзьям. Ее поведение изменилось, пожалуй, только в одном — Дульсе теперь никогда не выходила после наступления темноты.

Рикардо, как и обещал, на следующий же день после возвращения дочерей связался с филиалом своего агентства в Акапулько, где ему дали телефон комиссара местной полиции сеньора Гарбансы.

Когда он позвонил в полицейское управление, комиссара там не оказалось — он уехал по какому-то срочному делу, и Рикардо говорил с его помощником, сержантом по фамилии Лопес. Тот внимательно выслушал Рикардо и вежливо пообещал, что полиция Акапулько сделает вес возможное, чтобы выяснить все подробности нападения на его дочь, 19-летнюю Дульсе Линарес, и поймать виновных. Когда вернулся комиссар Гарбанса, Лопес, отчитываясь о звонках, полученных в его отсутствие, упомянул и о звонке некоего Линареса из Мехико.

— Дело совершенно бесперспективное, шеф, — поморщился Лопес. — На его дочь, девчонку, видите ли, напали и отняли у нее мольберт. Господи, да кому из наших с вами клиентов может понадобиться такая вещь. Мольберт! Смех, да и только.

— А кроме мольберта, что-нибудь известно? — проворчал Гарбанса. — И почему нужно звонить в центральное управление, а нельзя заявить в обычный участок? Ох уж эти столичные жители. Считают, что они пуп земли. Все, вся полиция Акапулько бросай убийства, бросай крупные ограбления, мафию, ищи мольберт, который отобрали у глупой девчонки. Если его действительно отобрали... — продолжал он, усаживаясь в кресло и закуривая. — А то сама потеряла, боится признаться. Такое тоже бывает.

В этот момент один из телефонов, стоявших на столе комиссара, пронзительно зазвонил. Лопес сделал серьезное лицо — это был телефон, по которому мог звонить только сам мэр Акапулько или кто-то из его помощников.

Гарбанса снял трубку. Несколько раз он повторил слово «да», потом сказал «ну, разумеется» и наконец отчеканил: «Я приложу все усилия, можете не сомневаться, все будет в порядке, господин мэр».

Когда комиссар положил трубку, на его лице появилось выражение ярости. Лопес знал, что в такие минуты лучше всего молчать, со всем соглашаться и ни в коем случае не перечить начальнику.

— Мерзавцы! — тяжелый кулак Гарбансы описал в воздухе дугу и с грохотом ударился о поверхность стола. — Все, что умеют эти господа, — это мешать работать! Они хотят, чтобы я делал то, что они скажут. Лучше бы я не ловил преступников, а прислуживал им за столом.

Лопес спокойно ждал, когда закончатся возмущенные излияния начальника, а затем спросил:

— Это звонил сам мэр?

— Представь себе! И по какому поводу? По поводу этой дуры с мольбертом! — Гарбанса снова начинал заводиться. — Наш мэр входит в совет директоров одного крупного страхового агентства, и этот, как его, Линарес, тоже из его компании, вот он и решил попросить за дочку своего друга. Как будто без этого мы бы просто засунули заявление этого Линареса куда-нибудь поглубже и больше ни о чем не вспоминали! Вот какого они о нас мнения.

Лопес скромно промолчал, хотя ему казалось, что за минуту до звонка мэра Гарбанса собирался поступить с заявлением Линареса именно таким образом, однако лучше было не напоминать об этом начальнику.

В это время снова позвонили. На этот раз комиссар был предельно серьезен. Кажется, нашли девицу, которая отравила Диего Пикарона. Она находилась сейчас в следственном изоляторе. Гарбанса поднялся.

— Я уезжаю, а ты подумай про это дело с мольбертом может быть, тебе что-то и придет в голову.

Лопес остался ломать голову над задачей, которую задал ему шеф.

А в это время другой шеф — Альваро Манкони распекал несчастного Чучо. Он и сам понимал, что несправедлив к своему бывшему сокамернику, но все было из рук вон плохо, и он просто срывал злобу. Мало того, что эта девчонка-художница, важнейший свидетель убийства Пикарона, улизнула в неизвестном направлении, теперь еще полиция схватила красотку Долли, танцовщицу кабаре, которая давно работала на Манкони. Она-то и заманила Пикарона в отдельный кабинет и подала ему бокал с ядом. К счастью, сама Долли Шефа никогда не видела, она была связана с ним только через посредников, которые выходили на нее сами и все время менялись. И все же этот провал очень нервировал Шефа. А теперь еще Чучо с Кике упустили эту девчонку!

— Я говорю в последний раз, — очень спокойно, а оттого особенно угрожающе сказал Манкони, — вы должны достать эту девчонку из-под земли. Прочешите всю Мексику, всю Америку, если надо, но найдите ее. Это мое последнее слово!

— Кажется, она из Мехико, Шеф, — сказал Чучо.

— Значит, ваша задача облегчается, прочешите сначала Мехико, — с мрачной иронией сказал Манкони, — но найдите ее, поняли, вы оба?

— Как не понять, — проворчал Кике. — Я же говорил, нужно было сразу же ее порешить, как только нашли. Не ждать до следующего дня. А теперь, вишь, она и улетела.

— Куда бы ни улетела, — повторил Шеф, — если вам понадобятся люди, деньги, они у вас будут.

Упоминание о деньгах несколько улучшило душевное состояние бывших сокамерников Манкони, и они, пообещав найти девчонку в самый короткий срок, удалились.

Некоторое время Чучо и Кике бродили вокруг внушительного здания гостиницы «Ореаль», но ничего интересного не увидели. Только Кике обратил внимание, что им несколько раз попался на глаза один и тот же молодой человек, который так же, как и они, ходил вокруг, поглядывая на отель.

Кике указал на него Чучо, тот мельком без всякого интереса взглянул и тут же отвернулся. На миг старому карманнику показалось, что этого парня он где-то видел, но он так и не смог вспомнить, где именно.

Меж тем они оба искали одну и ту же девушку. Ибо этот молодой человек был не кто иной, как Антонио Суарес, который, так же как и Чучо с Кике, был неприятно поражен, когда, придя утром к гостинице, обнаружил, что девушка, с которой он познакомился вчера вечером, внезапно уехала.

«И ни словом не обмолвилась, что собирается уезжать! — в отчаянии думал Антонио и тут же восхищался: — Какая же она все-таки загадочная!»

Единственное, что пришло в голову сержанту Лопесу, — дать объявление в «Диарио дель Акапулько» о пропаже мольберта. Он долго пыхтел, составляя его, и к приходу начальника составил вот что:

«Пару дней назад на набережной или на близлежащих улицах был утерян мольберт... — Лопес задумался и в скобках приписал пояснение: — (ящик для красок, которым пользуются художники). Нашедшего прошу обратиться в любой полицейский участок Акапулько».

Лопес еще раз перечитал свое произведение, остался им очень доволен и с гордостью продемонстрировал его комиссару Гарбансе, когда тот, усталый и злой, вернулся из следственного изолятора.

— Идиот! — рявкнул комиссар, что было на него очень непохоже. Гарбанса, напротив, был известен своей выдержанностью, он выходил из себя крайне редко, только в исключительных ситуациях. Поэтому сержант Лопес не столько обиделся, сколько удивился.

—Что-нибудь произошло? — участливо спросил он. — Как там наша отравительница?

— Жаль, что она отравила Пикарона, а не кое-кого другого, — проворчал Гарбанса.

Лопес не понял намека.

— Она молчит? — спросил он.

— Говорит, — вздохнул комиссар, тяжело усаживаясь в кресло, — да толку от этого... Сказать ей, считай, нечего. Шефа Манкони она никогда и в глаза не видела, не представляет себе, молодой он или старый, ничего не знает. На нее выходили связные, давали задания, расплачивались. Все время разные. К тому же разговор происходил или в темноте на улице, или в полутемном помещении. В общем, все ниточки оборвались. Манкони опять нас перехитрил, старая лиса!

— А что насчет объявления... — тихо спросил Лопес, боясь нового взрыва. — Я попрошу отнести его в «Диарио»?

— Ни в коем разе! — воскликнул Гарбанса и проворно вскочил на ноги. — Ну что ты здесь понаписал! Да ни один человек, даже если он ничего не совершал, а просто нашел этот чертов мольберт, никогда в жизни не откликнется на такое объявление.

— Почему? — изумленно спросил Лопес.

— Ты же тут черным по белому написал: «...прошу обратиться в любой полицейский участок...»

— Ну так все правильно.

— Сержант, не забывайте, мы имеем дело с обывателем. А это особый тип человека. Что прочтет обыватель в вашем объявлении? «Приноси мольберт, вознаграждения не получишь, но будут неприятности с полицией». Только дурак может откликнуться на такое.

Комиссар взял ручку и размашисто перечеркнул объявление, составленное сержантом Лопесом, задумался, а затем внизу написал новое:

«Два дня назад в районе набережной был утерян мольберт. Умоляю вернуть — он очень нужен начинающей художнице. Солидное вознаграждение гарантируется. Обращаться: Авенида дель Соль, 57, квартира 4. Педро Лопес».

Прочитав новый вариант объявления, сержант так и подскочил от удивления:

— Но, комиссар, это же мой собственный адрес!

— Вот и прекрасно. К тебе домой его понесут с гораздо большим удовольствием, чем в полицию, поверь мне.

— Но... — неуверенно начал Лопес, — как же... солидное вознаграждение... Вы тут так написали... А у меня жалованье, сами знаете...

— Не беспокойся, — улыбнулся комиссар, — вот тебе вознаграждение. — Он вынул портмоне и отсчитал Лопесу двадцать тысяч песо. — Этого хватит?

— Двадцать тысяч? — удивился сержант. — Вернуть найденную вещь — дело каждого честного человека.

— Честность должна вознаграждаться, — ответил Гарбанса. — Почему-то у нас в полиции считается, что только вор получает по заслугам, а честный человек нет. Так что бери. Мы же написали «солидное вознаграждение».

Когда те же слова попались на глаза Чучо, он радостно потер руки.

— Смотри-ка, Кике, мы, кажется, можем на этом еще и подзаработать! А также узнаем, где скрывается наша очаровательная молодая художница.

— А это не ловушка? — Кике подозрительно прочел текст объявления в газете. — Вдруг там нас будет ждать полиция?

— И пусть ждет, — беззаботно ответил Чучо. — С нас взятки гладки — шли по улице, нашли этот самый ящичек, принесли по адресу. А при каких обстоятельствах она его потеряла, мы знать не знаем, ведать не ведаем.

— Все-таки что-то тут не то... — пробормотал Кике.

— Ну и трус же ты, братец, — заметил Чучо. — Ладно, дело с мольбертом я возьму на себя. Но помнишь наш уговор, мокрое дело — это уже по твоей части.

Не прошло и часа, как в небольшой квартирке, которую занимал холостой сержант Педро Лопес, раздался звонок. Лопес, уже успевший переодеться в штатское, подошел к Двери.

— Кого вам надо? — осторожно спросил он.

— По объявлению! — громко выкрикнул Чучо. — Я принес вам его, тот ящичек, о котором вы писали.

— Заходите, — сказал Лопес.

Он долго разглядывал улыбающегося Чучо, затем перевел взгляд на мольберт.

— Это тот самый? — неуверенно спросил он.

— Конечно! — ответил Чучо. — Все, как вы писали: два дня назад, на набережной. Я как раз рано утром гулял с собачкой. Народу на улице — никого, и вдруг вижу — лежит этот ящик. Дай, думаю, посмотрю, что там внутри. Открыл — краски, мелки какие-то, картинки, вернее заготовки к картинкам. Ну, думаю, надо убрать его с улицы от греха подальше, вдруг найдет его какой-нибудь нечестный человек, заберет себе. А у меня как в аптеке — ничего не пропадает. Пусть, думаю, полежит, пока хозяин не отыщется.

Сержант Лопес, рассеянно слушая веселую болтовню Чучо, открыл мольберт. Да, тот самый. Все соответствовало описанию, которое они получили из Мехико: почти новая коробка с пастелью, несколько набросков — море, улицы Акапулько. Он снова взглянул на Чучо — нет, этот щуплый мужичок совершенно не был похож ни на грабителя, ни на насильника. И глаза у него такие ясные, честные. Скорее всего, говорит правду. Да так, наверно, и было — девчонка испугалась, уронила мольберт, а потом побоялась вернуться и забрать его. Или грабители отняли у нее эту штуку, думая, что это что-то ценное, а потом разглядели, да и выбросили.

— Так вот... — Чучо прокашлялся. — Там в газете было написано... солидное вознаграждение...

— Да, — очнулся Лопес, — конечно.

Он пошарил в карманах и вынул две бумажки по пять тысяч песо каждая. «Хватит с него и десяти», — решил он.

— А какие картинки-то хорошие, хоть и заготовки, — продолжал говорить Чучо. — Кто же эта молодая художница? Скажите, как ее зовут, может, она знаменитой станет, я тогда всю жизнь до смерти буду хвастать. Из столицы небось?

Лопес кивнул.

— А звать-то как? Наверно, она ваша родственница. Тоже Лопес, как и вы? А, я догадался, это ваша невеста! — тараторил Чучо.

— Нет, — покраснев, покачал головой сержант, — ничего такого.

— А я думал — невеста, — вздохнул Чучо. — Да что вы смущаетесь, ваше дело молодое.

В этот момент раздался еще один звонок. Педро Лопес удивился, кто еще мог к нему пожаловать, гостей он не ждал.

— Кто там? — на всякий случай спросил он, прежде чем открывать.

— Я по поводу вашего объявления, — послышался приятный мужской голос.

Лопес и Чучо переглянулись.

— Еще один мольберт? — удивился Лопес, радуясь, что отдал Чучо только половину денег, которые дал ему комиссар, вдруг придется платить и этому.

Однако появившийся в дверях молодой человек пришел с пустыми руками. Чучо сразу же узнал его — тот самый парень, который ходил весь день вокруг гостиницы «Ореаль». Чучо слегка опустил голову. Он был уверен, что молодой человек его вряд ли узнает, но чем черт не шутит...

Педро Лопес вопросительно взглянул на незнакомца:

— Что вам угодно?

— Вы давали объявление о пропаже мольберта, — полувопросительно сказал незнакомец.

— Давал, — подтвердил сержант. — И даже предлагал за него вознаграждение. Но, простите, — он многозначительно взглянул на юношу, — у вас как будто нет никакого мольберта. И кроме того, мы его нашли.

— Нашли! — воскликнул молодой человек. — Как хорошо! И теперь вы, наверно, отправите его Лус Марии? Я хочу узнать, где она, как мне ее найти?

— Извините, — посуровел Лопес, — с кем имею честь разговаривать?

— Антонио Суарес, студент-экономист из Монтеррея, — представился юноша. — Я вчера познакомился с этой девушкой. Она говорила мне, что потеряла мольберт или его похитили, я не понял. А теперь она вдруг уехала, а я... я... очень хочу ее найти.

— Почему вы так уверены, что это та самая девушка? — спросил Лопес.

— Я почему-то в этом уверен, — пожал плечами Антонио. — Не так много в Акапулько девушек с мольбертами, чтобы они могли потерять их в один и тот же день. Ее зовут Лус Мария Линарес, так ведь?

— Допустим, что так, — уклончиво согласился сержант, а Чучо, надвинув шляпу еще ниже на глаза, зашевелил губами, чтобы получше запомнить фамилию.

— Тогда передайте ей... — начал Антонио.

— Она не давала мне таких указаний, — ответил Педро Лопес, — а без ее разрешения я не могу...

— Ну пожалуйста! — взмолился Антонио, но, видя, что Лопес неумолим, сказал: — По крайней мере, можно я вложу в мольберт письмо?

Антонио казался Педро Лопесу все более и более подозрительным. Что-то тут было нечисто. Такой повышенный интерес к этому мольберту...

— Я, наверно, могу идти? — воспользовавшись паузой, спросил Чучо. — Я-то вам больше не нужен.

— Да, конечно, — кивнул головой Лопес и, когда Чучо исчез за дверью, предъявил опешившему Антонио полицейский жетон и сказал: — Пройдите в комнату, мы будем вынуждены задержать рас. Сейчас я вызову транспорт. Предупреждаю, попытка бегства будет расцениваться как сопротивление полиции.

Так, отпустив опасного преступника, сержант Лопес задержал ни в чем не повинного человека.

— Как ты сказал, Линарес?! — Лицо Шефа Манконя побагровело.

Он снова на минуту стал Федерико Саморрой, начальником отдела в страховом агентстве, конкурентом и заклятым врагом Рикардо Линареса. Ненависть к Рикардо у него не только не прошла, но во время тюремного заключения разгорелась с новой силой. Вопреки логике и соображениям, которые подсказывал здравый ум, Саморра винил во всех своих бедах именно Рикардо. Это, видимо, было связано с тем, что его крах начался именно с того, что он пытался убрать Линареса со своей дороги. А ведь сам Рикардо так никогда и не узнал, какого заклятого врага он получил в лице арестованного коллеги по агентству.

И вот, оказывается, дочь именно этого человека снова оказалась замешана в его дела! Саморра, вернее Альваро Манкони, уже не сомневался — никаких угроз, никаких разговоров, только смерть!

— Убрать девчонку, и как можно скорее, — отрезал он.

— Но как нам найти ее, шеф? — спросил Кике. — Мы ведь знаем только имя.

— Вам нужен адрес? — хищно улыбнулся Манкони. — Пожалуйста, этот адрес я знаю наизусть. — Он вынул из кармана паркеровскую ручку с золотым пером, записал адрес на листке бумаги и подал его Кике. — Вряд ли Линаресы за это время успели перебраться в другой дом. Уютное гнездышко, увидите сами. Ладно, ребята, счастливого пути. — Он похлопал Кике по плечу и подмигнул Чучо. — Надеюсь, следующую новость я узнаю из газет. «Еще одна жертва автомобильной катастрофы» или что-то в таком духе. — Он посмотрел Чучо в глаза: — Сделаете — отблагодарю, провалитесь — пеняйте на себя!

ГЛАВА 8

Лус не оставляло ощущение, что после поездки в Акапулько все идет не так, как раньше. Дульсе первые дни была какая-то нервная, и Лус никак не удавалось развлечь сестру. Не раз она приглашала ее в гости на вечеринки вместе с собой, но Дульсе обычно отказывалась и говорила, что

У нее нет настроения.

Через пару дней после поездки Лус позвонила Инес Кинтана, и они договорились встретиться. Инес хотела узнать новости о поездке сестер в Акапулько, а Лус не терпелось с кем-нибудь поделиться. Конечно, она отнюдь не собиралась рассказывать о происшествии с Дульсе, но, по крайней мере, Инес она могла рассказать о новых знакомствах.

Девушки встретились неподалеку от консерватории и направились в свое любимое кафе.

— Привет, Лусита, ты прекрасно выглядишь, — сказала Инес. — Ну давай, рассказывай свои приключения.

— Даже не знаю, с чего начать. Гостиница у нас была замечательная, и пляж тоже...

— Ты лучше давай признавайся, с кем вы проводили время на этом пляже.

Лус улыбнулась.

— Как ты понимаешь, обычно не одни. Там были двое неплохих ребят из Куэрнаваки... — И Лус принялась описывать их знакомство с Раулем и Лукасом.

Инес внимательно слушала, время от времени задавая вопросы. Когда Лус закончила, она произнесла:

— Ну, все понятно. С ними неплохо развлечься на отдыхе, но таких и здесь сколько угодно. Еще ты говорила, что был там какой-то врач?

— Да, Пабло. Не врач, а студент-медик, хотя и со старшего курса. Собственно говоря, первая с ним познакомилась Дульсе. Она упала и ушибла ногу, а он сразу подбежал, чтобы помочь.

— А, понимаю. Долг врача и все такое. Студенты выполняют его особенно охотно, когда речь идет о молодых девушках.

Лус покачала головой:

— Нет, Пабло не такой. Я уверена, что он бросился бы на помощь любому человеку, кто бы это ни был.

— Ага, значит, благородный рыцарь. Понятно. А.потом, когда он познакомился с тобой, то, разумеется, не смог устоять перед твоими чарами и забыл о твоей сестрице.

— Да нет, все было не совсем так.

— А как же?

Лус задумалась, как бы поточнее выразить свои мысли.

— Конечно, я ему понравилась. Это правда. Еще когда мы были в ресторане и я танцевала фламенко, он на меня так смотрел... Я увидела его взгляд, и меня прямо обожгло.

— Понятно, значит, ты блеснула своим танцевальным талантом. Очень мудро с твоей стороны.

— Инес ты все не так воспринимаешь, - сердито сказала Лус. — Ничего я не блеснула. Просто была такая музыка, и день рождения, и у меня было такое настроение, как будто меня ноги сами несли.

— Я и не спорю, — миролюбиво отозвалась Инес. Просто дело в том, что когда такая девушка, как ты, ведет себя естественно, она как раз и вызывает наибольший интерес. Так что я все понимаю правильно. Ну, рассказывай дальше. Как же повел себя твой рыцарь?

— Он со мной танцевал и вообще целый вечер старался от меня не уходить. А потом на следующий день он пригласил меня погулять по Акапулько...

— Ну и что дальше?

— Понимаешь, у его отца мастерская в Акапулько...

— Вот как? Значит, его папаша художник?

— Да я сама не поняла. И художник, и скульптор, и поэт. Он сам про себя говорит, что артистическая натура.

— Так этот Пабло тебя и с отцом успел познакомить?

— Да нет, все было не так. Слушай, Инес, — рассердилась вдруг Лус, — не перебивай меня, пожалуйста, потому что иначе я вообще не смогу закончить.

— Ладно, извини, пожалуйста, — сказала Инес. — Мне просто все это очень интересно.

— Ну вот, мы гуляли, и он предложил мне посмотреть мастерскую своего отца.

— Отлично, превосходный повод затащить тебя к себе домой. Они всегда с этого начинают.

— Ох, Инес, опять ты говоришь глупости. Если ты не перестанешь комментировать, я вообще ничего не буду говорить.

— Ладно, не сердись, — сказала Инес успокаивающим тоном. — Я не буду комментировать, пока ты сама не попросишь.

Лус продолжила свой рассказ:

— Понимаешь, я подумала: ну что тут плохого? Интересно же побывать в мастерской художника. И мы пошли.

— А потом...

— А потом, Инес, он начал меня целовать.

— Так тебе понравилось или нет?

— Откуда я знаю? — сердито сказала Лус. — Ты думаешь, я что-нибудь могла соображать в такой момент?

— Ну не знаю, некоторые, бывает, соображают, — скромно сказала Инес.

— Я была в таком смятении, просто не знала, что мне делать. Конечно, он умный и красивый и вообще мне нравится, но...

— Ну и что было потом?

— А ничего. Вдруг пришел его отец, и с ним одна знакомая нашей семьи.

— Вот это встреча! А она-то что там делала?

— Не знаю точно, наверно, познакомилась с этим доном Серхио по работе. Во всяком случае, я чувствовала себя ужасно, и Пабло, по-моему, тоже. Правда, отец у него такой галантный, разговаривал с нами, угостил меня ликером. И выражается так интересно, как герои в книгах Сервантеса.

— О, приятно в наше время встретить образованного мужчину, это теперь редкость. А сколько ему лет?

Лус пожала плечами.

— Да я не знаю. Больше сорока, это уж точно. Знаю, что Пабло на четыре года старше меня.

— Это приемлемая разница, — сказала Инес, многозначительно кивая головой. — Хотя я в последнее время почувствовала, что мне по-настоящему интересно только с мужчинами, которые намного меня старше.

— Как твой профессор из этнографического журнала, что ли?

Инес сделала презрительную гримасу.

— Ой, что ты, Лусита. Доктор Агвардиенте меня в этом плане совершенно не интересует. Несмотря на его научную славу, я сразу распознала по его разговорам следы глубоко спрятанных комплексов, поэтому решила, что этот вариант не для меня.

— Хотела бы я знать, помогает ли тебе твоя эрудиция или мешает, — пробормотала Лус. — Я, например, в Пабло не распознала никаких комплексов, но мне от этого не легче.

Инес с любопытством посмотрела на подругу.

— Скажи, пожалуйста, а после этого вы еще встречались?

— Понимаешь, - начала Лус, - мы же вернулись на несколько дней раньше, потому что Дульсе так захотела. Я тебе лучше про это потом расскажу, чтобы не отвлекаться. Так мы уехали практически на следующий день, и Пабло только успел проводить нас в аэропорт. Ну и конечно, мы обменялись адресами и телефонами.

— Так он звонил? — с интересом спросила Инес.

— Звонил, в том-то и дело. Вчера и позавчера.

— И что сказал?

Лус задумалась, припоминая разговор.

— В первый день просто спрашивал, как мы добрались, сказал, что скучает. Ну, в общем, обычный разговор. А вот вчера тон был уже другой.

— Какой же?

— Ну я не знаю. Более нетерпеливый, что ли. И он такие слова говорил... Сказал, что мысли обо мне не выходят у него из головы и что он считает дни до нашей встречи.

— А когда он вернется в Мехико?

— Он собирался возвращаться только через неделю, потому что хотел заехать к своей матери. Но теперь он договорился с ней, что поедет прямо в Мехико. Сказал, что ему надо очень много работать, чтобы подготовиться к экзаменам.

— Так это он из-за тебя?

— Я почти уверена, что да, — сказала Лус.

— Ну знаешь, — произнесла Инес, — я вообще не понимаю, какие у тебя могут быть проблемы. В тебя влюбился умный, интересный парень, который тебе самой нравится, что еще тебе надо? Мне остается только успеть купить тебе свадебный подарок.

Но Лус не приняла шутливого тона подруги. В ее выразительных карих глазах вдруг появилось выражение сомнения и даже страха.

— Понимаешь, Инес, — сказала она, — я боюсь, потому что сама не могу разобраться в своих желаниях. Если бы ты видела, как он на меня смотрел тогда, как обнимал...

— Дорогая, - сказала важно Инес, которая не любила, чтобы ее кто-то в чем-либо превосходил, — должна тебе заметить, что в моей жизни на меня неоднократно ТАК смотрели и ТАК обнимали.

— Ну и пусть, — не сдавалась Лус. — Ты, конечно, меня старше и лучше во всем этом разбираешься. Но мне-то от этого не легче.

— Глупенькая, но чем же тебе плохо, если ты будешь встречаться с этим Пабло?

Лус вдруг покраснела и понизила голос. Она заговорила почти шепотом:

— Понимаешь Инес, я не уверена, что мне хочется прямо сейчас выходить замуж. Ты же сама говорила, что те, кто спешит с замужеством, многое в жизни теряют.

— Ну допустим, — еще не понимая, к чему та клонит, сказала Инес.

— Инесита, — еще тише сказала Лус. — Я знаю, что у тебя уже давно взрослые отношения с мужчинами и ты этого не боишься. Но ведь у меня никогда ни с кем не было таких серьезных отношений. А теперь я боюсь, что Пабло захочет... что он будет настаивать... Ты ведь понимаешь, о чем я говорю?

Инес задумалась. Несмотря на все свои научные теории, она понимала, что поскольку Лус ее младшая подруга, которая к ней прислушивается, давать советы надо очень осторожно.

— Видишь ли, моя милая, — медленно начала Инес, — никто тебя не может заставить делать что-нибудь помимо твоей воли. И Пабло твоему придется ждать столько, сколько ты захочешь. Только все равно ведь придется когда-то начинать.

— Я об этом уже много раз думала. Разве не правда, что на близкие отношения можно соглашаться только по большой любви?

— Вопрос спорный, — хмыкнула Инес. — Некоторые феминистки считают именно так. А другие полагают, что женщина так же свободна в своих действиях, как мужчина, и может поступать, как ей хочется, независимо от причин.

— Так в том-то и дело, что я еще не решила, чего мне хочется.

— Тогда не торопись, — сказала Инес. — Много я в своей жизни видела разбитых сердец, хотя начиналось всё с большой любви. Ты лучше подожди, пусть твой Пабло водит тебя на танцы и в кафе, а ты пока разберешься в своих чувствах. Куда тебе спешить, ты же не на поезд опаздываешь.

Лицо Лус прояснилось.

— Инесита, какая ты умница, — сказала она и в порыве чувств обняла подругу. — Как ты все хорошо умеешь объяснить и посоветовать. Конечно, пусть Пабло приезжает, и мы будем встречаться, но я уж постараюсь, чтобы наши отношения определяла я сама.

— Браво, Лусита! — сказала Инес. — Так с ними и надо. А теперь расскажи мне, что случилось с Дульсе?

Лаура вернулась в Мехико довольная поездкой. Ее фотографии были одобрены редакцией журнала, и кроме того, ряд рекламных агентств сделали на них заказы для использования в своей работе. Главный редактор журнала долго пожимал руку Лауре и говорил, что они очень рассчитывают на нее при подготовке к всемирной фотовыставке, которая должна проходить в Аргентине в этом году.

Когда Лаура, гордая своими успехами, шла по коридору редакции, она услышала за спиной шушуканье двух сотрудниц.

— Ишь, Лаура Наварро нос задрала. Легко ей жить при богатом муже.

— Еще бы, — подхватила вторая. — Для нее эти командировки лишь развлечение. На жизнь зарабатывать ей не надо.

— А наш главный и рад к ней подольститься. Надеется через нее и ее мужа богатых заказчиков получить.

Щеки Лауры вспыхнули, и она ускорила шаг, но не обернулась. Возмущению ее не было предела. «Бездарные завистницы! Что они себе позволяют!» — думала она. У Лауры не было никакого сомнения в том, что ее работы сами по себе представляют интерес. Это подтверждалось успехами на выставках, отзывами критиков и не в последнюю очередь тем, что, несмотря на замужество и рождение ребенка, имя Лауры осталось среди профессиональных фотографов, которым поручают интересные заказы.

Она утешала себя этими мыслями, но на душе все равно было горько. Взяв такси, Лаура отправилась домой. Когда она приехала накануне из Акапулько, маленький Феликсито был вне себя от радости, долго скакал по комнате и вместо одной потребовал от мамы целых три сказки перед сном. Мысль о малыше немного смягчила тот горький осадок, который остался после подслушанного разговора.

Лаура раскрыла свою рабочую папку и достала фотографии дона Серхио. Она пока не показывала их в редакции, потому что еще не решила, что с ними делать. После той злополучной встречи с Лус и ее ухажером в мастерской Лаура избегала встреч с доном Серхио и лишь позвонила ему по телефону.

Она сама не могла себе объяснить, почему этот эпизод ее так расстроил. В сущности, ничего страшного не произошло. Она с некоторой досадой вспомнила, что дона Серхио появление его сына и незнакомой девушки нисколько не смутило. «Похоже на то, что он вообще никогда ничем не смущается!» — подумала она сердито, но сразу же после этого сама улыбнулась.

При последнем разговоре дон Серхио дал ей свой адрес и телефон в Мехико и в цветистых выражениях уверял ее, что будет чрезвычайно рад вновь ее увидеть. Лаура подумала, что в принципе она может навестить его и показать фотографии, а потом предложить ему сделать фоторепортаж для какого-нибудь журнала. Лаура не сомневалась, что такой материал редакции заинтересует, и возможно, у него даже захотят взять интервью: работы дона Серхио не лишены таланта, а сам он достаточно колоритная фигура. «Вот будет забавно, если интервью тоже поручат мне, — подумала Лаура. — А что? Можно будет дебютировать в журналистике». И она засмеялась.

Лаура знала, что Феликс должен сегодня вернуться из Монтеррея. За время разлуки она несколько раз возвращалась мыслями к их браку и к тому, что огорчало ее в их отношениях.

— Нет, надо что-то менять! — сказала она себе. — Когда мы увидимся, я скажу ему, что хочу с ним уехать куда-нибудь вдвоем. — Она размечталась, воображая себе каюту какого-нибудь шикарного лайнера, пенистые волны за бортом и то, как они вместе с мужем наслаждаются всей этой красотой.

Такси остановилось у дома Лауры, и ей пришлось спуститься с небес на землю. Она вошла в дом и спросила служанку:

— А дон Феликс еще не возвращался?

— Уже вернулся, донья Лаура. Он у себя в кабинете. Лаура поднялась на второй этаж и, едва успев постучать, сразу открыла дверь кабинета.

— Феликс, дорогой! — закричала она и бросилась ему на шею.

— Здравствуй, Лаура, — сказал Феликс, целуя жену, но почти сразу же мягко отстранил ее. — Надеюсь, что твоя поездка прошла удачно?

— Да, получились замечательные фотографии, все довольны. Хочешь, я тебе сейчас покажу?

— Лучше потом, сейчас у меня мало времени. Ты знаешь, я люблю их смотреть готовыми, когда они уже опубликованы в журнале.

Лаура погрустнела.

— Феликс, поездка была превосходная, но я скучала без тебя. А ты?

Феликс с ласковой небрежностью потрепал ее по щеке.

— Ну конечно, мое солнце, как же иначе. Но ты не представляешь, как меня измотала эта конференция предпринимателей. Сплошные заседания, переговоры, некоторые сделки заключались уже в два часа ночи.

— Надеюсь, что ВСЮ ночь тебе работать не приходилось? — спросила Лаура с лукавой улыбкой.

— О чем ты говоришь, моя радость, как только я добирался до постели, засыпал как убитый.

— Бедный, усталый Феликс, — сказала Лаура и погладила его. — Но теперь, когда ты дома, ты можешь немного расслабиться. Давай сегодня съездим поужинаем в какой-нибудь ресторан.

— Сегодня никак не получится, Лаура. Не успел я приехать, как мне позвонил мой компаньон и сказал, что на сегодня назначен деловой ужин с американцем из «Юниверсал петролеум», который прилетел сюда на один день. Так что я через час должен выезжать.

Лицо Лауры омрачилось.

— Ну вот, а я так надеялась, что мы сможем побыть с тобой вдвоем.

Феликс взял ее руку и поднес к губам.

— Разумеется, моя любовь, я тоже хотел бы побыть с тобой. Но ты же понимаешь, что у бизнеса свои неумолимые законы.

Лаура с печальным видом направилась к двери. Феликс остановил ее:

— Дорогая, я забыл тебе сказать, что завтра к нам приезжает гость. Я пригласил Эдуардо пожить у нас несколько дней.

Эдуардо Наварро был племянником Феликса и единственным сыном своих родителей. Полгода назад он вернулся домой с дипломом Чикагской школы бизнеса и начал стажироваться у своего отца в Монтеррее в компании, принадлежащей семейству Наварро.

— Эдуардо приедет к нам? В гости или по делу?

— И то, и другое. После Чикагской школы и стажировки у отца он хочет немного познакомиться с деловой жизнью столицы. Ну и, кроме того, это для него своего рода каникулы. Ведь он долго прожил за границей, понятно, что мальчику хочется развлечься. Может быть, ты представишь его в каких-нибудь знакомых нам семействах?

— Надо подумать. Может быть, повести его к Линаресам и познакомить с Розиными девочками?

— Хорошая мысль. Он прилетает завтра двухчасовым рейсом.

Лаура повернулась и вышла из кабинета. Настроение у нее по-прежнему было разочарованное, но она надеялась, что приезд племянника внесет разнообразие в их домашнюю жизнь.

Пабло стоял у телефонной будки и собирался с мыслями. Он еле дождался того момента, когда окажется в Мехико и сможет позвонить Лус. Ему пришлось выдержать бурю упреков по телефону от своей матери, которая ожидала, что Пабло приедет к ней на несколько дней перед возвращением в Мехико. Донья Каталина, мать Пабло, не могла смириться с тем, что Пабло успел погостить у отца, но не у нее. С самого детства, когда его родители разошлись и донья Каталина вышла замуж второй раз, маленький Пабло служил предметом раздоров для своих родителей. Донья Каталина происходила из старинного рода, очень гордившегося своим аристократическим прошлым, и ей хотелось воспитать сына в тех же традициях. Она без устали внушала мальчику правила хорошего тона, а о доне Серхио отзывалась обычно как о бездельнике и неудачнике.

Тем не менее у Пабло сохранились со времени совместной жизни хорошие воспоминания об отце, и, когда он подрос, он стал с удовольствием откликаться на приглашения дона Серхио. В отличие от чопорной и размеренной обстановки, царящей дома, дон Серхио открывал перед мальчиком увлекательный мир приключений, романтики, готовности ко всяким неожиданностям. Когда Пабло был подростком, отец казался ему бунтарем против условностей и исключительно сильной личностью. Правда, когда Пабло вырос, он стал обращать внимание на то, что многие картины его отца остаются недописанными, начатые поэмы или литературные произведения тоже откладываются надолго, а свою жизнь он обычно проводит в высокопарных разговорах. Когда Пабло закончил школу, он решил поступить на медицинский факультет и был доволен, что сможет жить самостоятельно. Будущая профессия увлекала его, и он сумел стать одним из лучших студентов. Хотя Пабло много времени тратил на учебу, он не чуждался веселой студенческой жизни. Товарищи любили его за дружелюбный, открытый характер, а у девушек он всегда пользовался успехом. Разумеется, рано жениться Пабло не собирался, он, как и многие его ровесники, рассчитывал сначала закончить факультет и обеспечить свою карьеру.

Встреча с Лус перевернула его жизнь. Познакомившись с ней, он увлекся так сильно, что вот уже много дней не мог думать ни о чем другом.

Когда он набирал номер телефона, его сердце сильно колотилось. Раздались гудки, и Пабло с замиранием ждал, кто подойдет. Время он выбрал такое, когда Лус, по его расчетам, уже вернулась из консерватории, но еще не должна была уходить никуда на вечер.

В трубке послышался мелодичный голос:

— Алло, я слушаю.

У Пабло перехватило дыхание. Прерывающимся голосом он сказал:

— Лус, это я, Пабло.

— Привет, Пабло, ты уже в Мехико? — отозвалась Лус радостным голосом.

— Да, я сегодня прилетел. Как дела у тебя и Дульсе?

— Спасибо, все прекрасно. Пабло помолчал и потом сказал:

— Лус, я бы очень хотел с тобой встретиться. Когда ты свободна?

— Подожди, дай мне подумать. Мы могли бы встретиться сегодня часов в восемь. Знаешь кафе напротив консерватории?

— Да, конечно. Ты будешь там?

— Да, я подойду туда пораньше, потому что договорилась встретиться с моей подругой Инес. Заодно я вас и познакомлю.

— Хорошо, Лус, до встречи. Передай привет Дульсе. Пока.

Пабло вышел из телефонной будки, ощущая себя счастливейшим из смертных.

Лаура позвонила в дом Линаресов и попросила к телефону Розу.

— Добрый день Роза, это я.

— Здравствуй, Лаура. Как поживает мой очаровательный крестник?

— Спасибо, он здоров и активен как никогда. Носится, как ураган, по всему дому и не хочет слушать моих наставлений. А как твои девочки?

— Да в общем неплохо. Лус успевает и заниматься, и на вечеринки бегать, так что мы ее дома почти не видим. А вот Дульсе чего-то киснет и почти нигде не бывает.

— Знаешь, Роза, я тут тебе хочу предложить одну вещь, которая, Бог даст, Дульсе тоже развлечет.

— Правда? А что именно?

— Понимаешь, Роза, я хочу напроситься к вам в гости в конце недели, и не одна, а с племянником Феликса. Его зовут Эдуардо, ему двадцать пять лет.

— Как интересно. Значит, у вас теперь гостит племянник Феликса?

— Да, он учился в Штатах, а потом работал в семейной фирме в Монтеррее. А теперь погостит у нас около месяца. Естественно, ему хочется познакомиться с кем-нибудь из молодежи.

— Ну что ж, приходите, мы будем очень рады. А тебе самой этот молодой человек понравился?

— Знаешь, внешне он очень интересный. Немного напоминает Феликса, но, конечно, он другой. Видно, что парень умный, образованный. Правда, на мой взгляд, слегка избалованный. И есть в нем некоторый налет самодовольства. Собственно говоря, у Феликса это тоже бывает, ты же знаешь. Это у них, по всей видимости, семейное.

Роза засмеялась.

— Ну, это не страшно, с возрастом должно пройти. Так, значит, мы ждем вас в пятницу вечером.

ГЛАВА 9

Пабло начал бродить вокруг кафе часа за полтора до назначенного времени. Он боялся показаться слишком настойчивым, поэтому старался держаться подальше от входа. Он поминутно поглядывал на часы, а время тянулось очень медленно. Половина седьмого, семь, половина восьмого... Наконец без трех минут восемь он решительным шагом вошел в кафе.

Лус он увидел сразу. Та сидела за столиком с симпатичной темноволосой девушкой, чуть постарше Лус.

Пабло подошел к столику.

— Добрый вечер, Пабло, — приветливо сказала Лус. — Познакомься, пожалуйста, с моей подругой.

— Инес Кинтана, — сказала девушка и протянула ему руку.

— Очень приятно, Пабло Кастанеда.

— Ваша фамилия кажется знакомой, — сказала Инес. — Лус немножко рассказывала о вашем отце. По-моему, он не только художник, но и поэт.

— Да, он пишет стихи, и некоторые из них были напечатаны в разных журналах.

— Я помню его поэму о походе конкистадоров в журнале «Куадернос де Америка Латина», — сказала Инес. — Мне понравилось. Вашему отцу удалось передать дух эпохи.

— Спасибо вам за хороший отзыв, — сказал Пабло. — Я передам отцу ваши слова, ему будет приятно.

— Кстати, Пабло, — вмешалась Лус. — Ты, кажется, говорил, что твой отец на днях приедет в Мехико. Интересно, здесь у него тоже есть мастерская?

— Есть у него квартира в Мехико, где хранятся некоторые работы.

— Инес было бы интересно посмотреть на них. Может быть, ты бы мог познакомить ее с твоим отцом?

— С удовольствием. Я думаю, что мой отец будет рад видеть вас обеих. Как только он появится в городе, я немедленно дам вам знать через Лус.

— Благодарю вас, вы очень любезны, — сказала Инес. — А теперь, с вашего разрешения, я с вами распрощаюсь, потому что у меня назначена встреча. Приятно было познакомиться.

Когда Лус и Пабло остались вдвоем, он опять почувствовал некоторое смущение.

— Знаешь, — сказал он, — я бы хотел тебя куда-нибудь сводить, послушать музыку или потанцевать. Куда бы ты хотела?

— Я не против, чтобы ты сходил со мной послезавтра на скрипичный концерт. Это известный скрипач из Испании, и мой преподаватель в консерватории очень его хвалил.

— С большим удовольствием! — с энтузиазмом воскликнул Пабло, который в эту минуту готов был сопровождать Лус хоть на край света. — Завтра же займусь билетами. А куда мы пойдем сейчас?

— Пожалуй, можно пойти потанцевать. Я знаю тут одну неплохую дискотеку прямо за углом.

Пабло просиял.

Этот вечер доставил Лус большое удовольствие. Пабло прекрасно танцевал, и с таким партнером она могла проявить во всем блеске свои природные способности. Он старался предугадывать каждое ее желание и смотрел на нее таким восхищенным взглядом, что Лус ощущала себя королевой, дарующей милости своим подданным. Наконец она заявила своему спутнику, что пора домой. При выходе из дискотеки Пабло купил ей большой букет чайных роз. Он взял ее под руку, и ей слышно было, как сильно бьется его сердце.

Они не спеша пошли к тому месту, где Пабло оставил свою машину. Когда Лус села в машину рядом с ним, Пабло обнял ее за плечи. Лус отстранилась.

— Я так рад, что мы опять увиделись, — сказал Пабло. — Надеюсь, я тебе не слишком надоел своими звонками?

— Ну что ты, мне приятно тебя слышать, — ответила Лус.

— Теперь, когда мы оба в Мехико, мне трудно обойтись без того, чтобы не видеться с тобой, — сказал Пабло.

— Пабло, — начала Лус серьезным голосом, — я хочу, чтобы ты не забывал, что у меня очень много разных забот и обязанностей. Консерватория, участие в концертах, дом и вообще много чего. Так что я не уверена, что мы сможем с тобой видеться очень часто.

— Ну разумеется, — поспешно сказал Пабло. — Мы будем встречаться тогда, когда ты захочешь.

— Ну а кроме того, мы ведь в сущности очень мало знаем друг друга, — сказала Лус.

— Это правда, — тихим голосом произнес Пабло. — Но у меня такое чувство, как будто я знаю тебя уже много-много лет.

Лус промолчала. Машина уже подъезжала к дому Лина-ресов. Затормозив у двери, Пабло прошептал:

— Лус, ты такая прекрасная! Можно мне поцеловать тебя?

Лус кивнула без слов, и Пабло приник к ее губам долгим поцелуем. Но почти сразу же Лус отодвинулась и вышла из машины.

— Спокойной ночи, Пабло, — сказала она, протягивая ему руку. — Вечер был замечательный. Большое тебе спасибо.

— Это тебе спасибо, — сказал Пабло. — Я позвоню тебе завтра насчет концерта. — Он еще долго стоял и смотрел на дом после того, как стройная фигурка скрылась за дверью.

За завтраком Роза сказала своим домашним о предполагаемом визите Лауры. Лус сразу стала задавать матери вопросы о молодом Наварро, но Роза мало что могла ответить.

— Подожди до пятницы, Лусита, и сама его расспросишь. Лаура сказала только, что он образованный и интересный.

Дульсе вмешалась:

— Мамочка, разве это достаточная информация для Луситы? Ей нужно знать, какой у него рост, вес, какой цвет глаз и играет ли он в теннис.

Лус оглянулась на сестру:

— Ну а что тут плохого? Меня вообще интересуют люди.

Роза была так рада, что Дульсе вышла из своей скорлупы и приняла участие в разговоре, что решила развить эту тему.

— Вы же понимаете, он приехал из другого города, так что понятно, что Лаура хочет его с вами познакомить. Если хотите, девочки, можете пригласить на этот день еще кого-нибудь из ваших знакомых, и устроим небольшую вечеринку.

Дульсе не проявила энтузиазма:

— Да нет, мамочка, мне особенно некого приглашать.

Лус задумалась:

— Знаешь мама, лучше мы будем одни. Ведь это для нас новый человек, и чтобы он чувствовал себя уютнее при первом посещении, лучше не ставить его в такое положение, где может быть соперничество.

Роза улыбнулась:

— Ну, судя по словам Лауры, он достаточно самоуверен, и вряд ли его испугает соперничество. Но я ничуть не настаиваю, пусть будет, как вы хотите.

— В конце концов, если он окажется таким интересным, как говорит тетя Лаура, у нас еще будет время для вечеринок.

Когда сестры остались одни, Дульсе спросила Лус:

— Вот ты маму расспрашивала про племянника тети Лауры. А я думала, что у тебя с Пабло все очень серьезно. Разве нет?

Лус напустила на себя загадочный вид.

— Это у него со мной все очень серьезно, а не у меня с ним. Чувствуешь разницу?

Дульсе широко раскрыла глаза, глядя на сестру.

— Так он что, тебе не нравится?

— Почему же, нравится. Но от того, чтобы понравиться, до любви еще очень большое расстояние.

— Лус, а мне кажется, что Пабло в тебя влюбился. Ты не боишься, что он воспринимает это слишком серьезно и будет из-за тебя страдать?

Лус пожала плечами.

— Ну сама посуди, что же я тут могу сделать? Я не могу дать ему никаких обещаний, пока не буду совершенно уверена в том, что именно он мне нужен.

На этом разговор закончился, потому что сестрам надо было идти на занятия. На другой день Лус была вместе с Пабло на скрипичном концерте и вернулась очень довольная, что не помешало ей с жаром обсуждать, какое платье ей лучше надеть по случаю прихода молодого Наварро. В день, намеченный для визита, Лус пришло в голову самой сделать десерт для стола.

— Я недавно попробовала новый рецепт, — сказала она Дульсе. — Торт из безе с орехами и лимонным кремом. Порадую сегодня тетю Лауру.

— Ты уверена, что это все только для тети Лауры? —лукаво спросила Дульсе.

— Ну что же, пусть наш гость из Чикаго знает, что мексиканские девушки кое-что смыслят во вкусной еде.

Дульсе посмотрела на сестру с нескрываемым уважением. Конечно, с тех пор, как семья стала жить вместе, Роза и Томаса учили Дульсе готовить, но склонности к этому делу у нее так и не появилось. Вот почему неиссякаемая энергия сестры, которую, помимо всех прочих интересов, иногда хватало еще и на кулинарные подвиги, приводила ее в изумление.

Торт удался, и Лус еще успела минут сорок повертеться перед зеркалом в своей комнате, наводя красоту. Любопытство Дульсе тоже было возбуждено. Молодого Наварро она никогда в жизни не видела, но Феликс часто упоминал своего талантливого племянника.

Чтобы доставить удовольствие Розе, Дульсе надела свое черное платье, в котором она была в первый день в Акапулько, и туфли на каблуках. Впрочем, ей казалось очень маловероятным, чтобы Эдуарде обратил на нее серьезный интерес в присутствии Лус.

Наконец Томаса поднялась наверх сообщить девушкам, что гости пришли.

Лус зашла за Дульсе, потому что они хотели спуститься одновременно. Когда сестры вошли в гостиную, все были уже в сборе, кроме Рикардо, который задерживался на работе. В кресле рядом с Лаурой сидел Эдуардо Наварро. Когда вошли девушки, он встал со своего места.

— Добрый вечер, мои дорогие, — сказала Лаура. — Вот представляю вам нашего племянника Эдуардо, который приехал к нам из Монтеррея погостить.

Лус и Дульсе улыбнулись и по очереди представились. Эдуардо казался пораженным.

— Вот это да! Лаура говорила, что вы близнецы, но я не подозревал, что вы так похожи.

Лус и Дульсе опять улыбнулись, а Лаура сказала:

— Их действительно непросто различить, а вот таланты у них разные. Лус изучает музыку и собирается петь на сцене, а Дульсе художница.

Эдуардо перевел взгляд на пейзаж с морским видом, который висел на стене гостиной.

— Это ваша работа? Великолепно, — обратился он к Дульсе.

— Мы сравнительно недавно отдыхали в Акапулько, — сказала Лус, — и Дульсе там делала наброски, а потом написала прекрасные пейзажи.

— Я надеюсь, что вы тоже предоставите нам возможность насладиться вашим талантом, — сказал Эдуардо — Вы нам споете?

— Может быть, попозже. А сейчас мы хотим пригласить вас к столу. Я вижу, наша Томаса уже делает знаки, что все готово.

За столом завязался общий разговор. Рикардо, который к тому времени присоединился к остальным, с интересом расспрашивал молодого человека о его учебе в Чикагской школе бизнеса. Эдуардо отвечал бойко, охотно рассказывал случаи из студенческой жизни, и сестры Линарес слушали его с интересом.

Торт, приготовленный Лус, вызвал общий восторг. Эдуардо рассыпался в похвалах и попросил добавки. После ужина он подошел к Лус и попросил ее спеть.

Лус села за рояль и задумалась. Потом, аккомпанируя себе, запела. Она спела несколько арий, которые в этом году приготовила в консерватории, а потом перешла на мексиканские песни.

— Благодарю вас, Лус, вы доставили мне огромное удовольствие, — произнес Эдуардо. — Теперь я вижу, что моя тетя нисколько не преувеличивала и что карьера певицы вам обеспечена.

— Для этого Лусите придется еще очень много заниматься, — сказала Роза. — Кроме таланта здесь требуется много терпения.

— Я не сомневаюсь, сеньора Линарес, — сказал Эдуардо, — что ваша дочь еще будет собирать полные залы на свои выступления.

Разумеется, подобных комплиментов вполне можно было ожидать от воспитанного молодого человека, но Лус порозовела от удовольствия.

При расставании Эдуардо пристально посмотрел в глаза

- Вы разрешите вам позвонить? - спросил он, понизив голос.

- Конечно, я буду очень рада, - ответила Лус.

Вечером после ухода гостей Лус прибежала к Дульсе в комнату:

— Слушай, Дульсе, ну как тебе этот Эдуардо?

— По-моему, ничего особенного. Слишком он хорошего о себе мнения.

— А по-моему, ты говоришь ерунду. Это настоящий мужчина, уверенный в себе, не то что эти наши молокососы.

— Послушал бы тебя Пабло, — сказала Дульсе с иронией.

Лус так и взвилась:

— А что Пабло? Я ему никаких обещаний не давала. То, что он в меня влюблен, не значит, что я больше ни на кого не могу взглянуть.

— Да успокойся, Лусита, — примирительным тоном сказала Дульсе. — Гляди на этого Эдуардо сколько тебе угодно. Никто тебе не мешает.

Уже в постели Лус с удовольствием вспоминала события вечера.

«Пусть Дульсита говорит, что хочет. Она просто не видела, как он посмотрел на меня, когда просил позволения позвонить», — подумала она засыпая.

Жизнь в доме Линаресов уже вошла в свою обычную колею. Девочки учились, но если Лус постоянно бегала на свидания и на встречи с подругами, то Дульсе больше времени проводила дома, иногда она рисовала, иногда читала романтические романы, втайне вздыхая о прекрасном принце, который что-то все не встречался на ее пути, а иногда просто, задумавшись, сидела в саду.

Розу немного тревожило то, что Дульсе растет такой дикаркой, но она была уверена, что это со временем пройдет. Однако скоро произошло событие, которое заставило всех в доме отрешиться от своих проблем и заняться одной Дульсе.

Это началось в тот день, когда Дульсе вместе с несколькими подругами, так же как и она учившимися живописи, собиралась пойти на выставку работ выпускников Академии. Это было всегда радостное и интересное событие для всех — многие работы держались в секрете до самого открытия, и почти каждый год на такой выставке бывал какой-нибудь сюрприз.

Дульсе ждала этого дня с нетерпением, тем более что на художественную выставку она считала себя вправе не на девать ненавистное платье и туфли на высоких каблуках а прийти туда в джинсах и футболке.

Она никак не могла подозревать, что этот обычно такой радостный день будет для нее полностью испорчен.

Дульсе вышла из дома раньше Лус, она решила пройти пару кварталов пешком, чтобы встретиться с Ритой, одной из своих сокурсниц, которая жила поблизости. Дульсе весело шла по залитой солнцем улице, и ее переполняла радость. Внезапно произошло что-то такое, от чего ее сердце упало, она и сама не могла сказать, что это было. Как будто солнце внезапно закатилось и подул резкий холодный ветер.

Дульсе старалась отогнать от себя темные мысли, но ничего не получалось. Она, как они и договорились, встретилась с Ритой, и они вместе на автобусе поехали в Академию. В автобусе Дульсе не оставляло какое-то непонятное тяжелое чувство, как будто над ней нависла черная туча.

То же самое ощущение преследовало ее всю дорогу от автобуса до Академии. На самой выставке оно исчезло, Дульсе развеселилась и думать забыла о том, что совсем недавно ей было непонятно отчего очень не по себе.

Дульсе смотрела картины, шутила и смеялась с друзьями — в обществе профессиональных художников она чувствовала себя куда увереннее, чем в любом другом.

Но стоило Дульсе выйти из здания Академии художеств, как тревожное чувство возникло вновь, и на этот раз оно было даже сильнее, чем раньше. Она только теперь с удивлением вспомнила, что ощущение тревоги преследовало ее почти от самого дома. Дульсе казалось, что за ней следят.

На автобусной остановке она украдкой огляделась. Рядом с ней стояли однокурсницы и подруги, и Дульсе постаралась оказаться в центре их небольшого кружка. И вот, резко обернувшись и посмотрев за плечо Леонсии, она увидела ЕГО. Сомнений не было. Это был один из тех бандитов, которые у нее на глазах выбрасывали в море тело мужчины в лакированных черных ботинках. Дульсе прекрасно помнила это лицо — грубые, как будто высеченные из камня черты, черные прямые волосы, явно индеец-полукровка.

Дульсе едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Теперь она уже не сомневалась, что бандит следил за ней от самого дома — вот откуда это ощущение тревоги. Неужели они все-таки выследили ее? У Дульсе от страха буквально подкашивались ноги. Однако тут, на счастье, как раз подошел нужный автобус, и Дульсе с Ритой сели в него.

Дульсе внимательно осмотрела пассажиров — страшного индейца-полукровки среди них не было. На миг она вздохнула спокойно. В голове даже мелькнула мысль: «А что если он отстал? Вдруг он не знает, где я живу». Она рассуждала так: преступники с самого начала знали, что она художница, и теперь решили устроить засаду у Академии художеств, правильно рассчитав, что она должна рано или поздно появиться где-нибудь рядом. Еще неизвестно, узнал ли ее этот индеец или нет, ведь они видели ее тогда совсем недолго и она с тех пор изменила прическу. «Что ж, придется некоторое время не появляться в Академии», — со вздохом решила Дульсе. В отличие от многих других студентов она любила учиться.

Пока они ехали в автобусе, Дульсе немного успокоилась и даже подумала, а не ошиблась ли она, вдруг человек на остановке был просто похож на того бандита — мало ли в Мехико приезжих из деревни.

Но от ее спокойствия не осталось и следа, когда автобус затормозил на нужной Дульсе остановке и она увидела, что у фонарного столба стоит другая, также очень знакомая фигура — маленький щуплый человечек лет сорока в помятом костюме. Второй! Теперь сомнений не было. Ее выследили.

— Она заперлась у себя и не хочет выходить! — Это было первое, что услышал Рикардо, когда вернулся домой.

Перед ним стояла Кандида, в буквальном смысле слова заламывая руки.

— Кандида, — попытался успокоить ее Рикардо, — ты же знаешь, какая у нас Дульсита дикарка. С ней бывает.

— Это совсем не то! — ответила Кандида. — Я знаю девочку не хуже, чем ты, а возможно, и получше. То, что с ней сейчас, это настоящая болезнь. У нее депрессия!

— Нахваталась умных слов, — проворчал Рикардо, но решил сразу же подняться к дочери.—Дульсе, что с тобой?— спросил он, останавливаясь у запертой двери. — Это я, ты мне не откроешь?

За дверью раздался слабый шум, затем изнутри повернули ключ, и дверь медленно открылась. Рикардо был поражен выражением лица дочери. Она, казалось, осунулась за один-единственный день — ведь утром он видел их обеих, и они весело щебетали, как птички. Теперь же Дульсе стала похожа на привидение — темные глаза казались еще больше из-за синих теней, которые легли вокруг.

— Да, папа? — невыразительно спросила Дульсе.

— Что с тобой, девочка моя? Ты заболела?

— Нет, папа, — покачала головой Дульсе. — Я здорова. Но тем не менее, — она говорила медленно и едва слышно, — я, наверно, в ближайшие несколько дней не буду выходить из дома. Совсем.

— И не будешь ходить на занятия? — спросил обескураженный Рикардо.

— И на занятия не буду ходить, — подтвердила Дульсе.

— Но... — начал было Рикардо.

— Поверь, я не могу, — сказала Дульсе, а затем добавила: — Я не буду обедать, и... когда придет Лусита, пусть она зайдет ко мне, а больше... никто.

Дверь медленно закрылась прямо перед лицом Рикардо, но он был так потрясен разговором с дочерью, что не смог сказать больше ни слова.

В тот день Дульсе не разговаривала больше ни с кем, кроме Лус. Даже с Розой и Томасой она только тихо переговаривалась через дверь.

Лус вышла от сестры немного взволнованная, но на вопросы родителей отвечала уклончиво.

— Знаете, — сказала она за ужином, на который Дульсе, разумеется, не спустилась, — мне кажется, Дульсите нужно переменить обстановку. Ей надо на время уехать из Мехико. А то ей здесь мерещится бог знает что.

— А это мысль, — горячо поддержал дочь Рикардо. — Пусть едет в Гвадалахару к Ванессе и Эрнандо. Мы с ними давно не виделись, а ведь тетя Ванесса столько для нее сделала.

— А мне кажется, ей нужен воздух, — покачала головой Томаса. — Лучше куда-нибудь в деревню, а не в город. Что в этой Гвадалахаре, только копотью дышать!

— Тогда к Густаво и Инес на ранчо, — предложил Рикардо. — Научится ездить верхом, а сколько там возможностей для рисования.

— А мне кажется, — мечтательно сказала Роза, — что Дульситу надо отправить в Париж. Она там расцветет, моя девочка. И для художника Париж — это своего рода Мекка. Только там можно по-настоящему выучиться живописи.

— Да вы что! — всплеснула руками Кандида. — Чтобы я отпустила ребенка за тридевять земель одного! Она же еще крошка! Девочку, одну отправить неизвестно куда, ну это надо такое придумать! И кто это говорит — ее родная мать!

— Париж... — задумчиво сказал Рикардо, не обращая никакого внимания на крики Кандиды. — Мысль неплохая.

— А наша семья может себе это позволить? — спросила Томаса. — Это недешевое удовольствие.

— Я думаю, да, — подумав, сказал Рикардо. — Дела в нашей фирме идут хорошо, и всем обещали солидные премии. А с нового года мне, по-видимому, прибавят жалованье. Так что с финансовой точки зрения все возможно.

— Так, значит, решено? — воскликнула Лус и вскочила на ноги. — Тогда я побегу скажу Дульсите! Вот она обрадуется!

— Подожди! — попыталась остановить дочь Роза. — Мы еще ничего толком не обсудили!

— Потом обсудим! — крикнула с лестницы Лус, и все услышали, как она барабанит в дверь сестры: — Дульсита! Дульсита! Слышишь? Тебя решили отправить в Париж!

ГЛАВА 10

Провожали Дульсе все родственники и знакомые. В аэропорт приехали не только Линаресы, но и тетя Лаура с Феликсом и Эдуардо Наварро. Пришел и Пабло, который был, кажется, весьма недоволен тем, что снова увидел Лус в обществе этого «пустозвона», как он про себя окрестил соперника.

Все были, конечно, рады за Дульсе, но к радости примешивалось беспокойство — как она там приживется, в чужой стране, такой не похожей на родную Мексику. Да и сама Дульсе выглядела скорее испуганной, чем счастливой.

Тетя Лаура, которая бывала не только во Франции, но и во многих других европейских странах, говорила Дульсе:

— С самого первого дня присматривайся ко всему, старайся вести себя так, как все люди вокруг, чтобы не выглядеть белой вороной.

Тино, двоюродный брат девочек, все время перебивал взрослых, которые делали Дульсе разные наставления, и то и дело кричал:

— Дульсита, обязательно поднимись на Эйфелеву башню в самый первый день! Не забудь про дворец, обязательно посмотри, как жили французские короли, и напиши мне! На площадь Бастилии сходи!

Тино любил историю и поэтому очень завидовал своей кузине, которая через несколько часов сможет увидеть все эти знаменитые исторические места своими глазами.

— Так ведь есть же альбомы, глупый. Там все можно увидеть, не уезжая из Мехико.

— Нет, — затряс головой Тино, — альбомы — это совсем не то. Гораздо интереснее увидеть все самому, ну, по крайней мере, поговорить с теми, кто видел.

Дульсе не могла с этим не согласиться.

Потом к ней протолкалась Лус и на ухо шепнула:

— Надеюсь, там у тебя будут романы! Как я тебе завидую, сестренка, - роман с настоящим французом!

— Какие романы?! — сделала страшные глаза Дульсе. — Да у меня и в мыслях ничего такого нет.

— А вот и зря, — сказала Лус. — Инес в таких случаях говорит...

— Только не надо опять про Инес, умоляю, — сказала Дульсе. — Представляю себе, какой фурор она произвела бы в Париже!

Потом к Дульсе подошел дядя Феликс и тоже что-то советовал, потом о французских кафе толковал Эдуардо Наварро. Тетя Кандида никаких наставлений не делала, а только тихо всхлипывала, утирая глаза кружевным платком. Она до сих пор не могла смириться с тем, что «ребенка» одного отправили куда-то за тридевять земель, где с ним неизвестно что может случиться.

Томаса тоже казалась расстроенной, но она понимала, что для Дульсе сейчас будет лучше всего полностью переменить обстановку. Она не знала, в чем причина глубокой депрессии, которую переживала девочка, и подозревала, что дело может быть в несчастной любви. Но Дульсе была такой скрытной, что ничего узнать Томасе не удалось. «Пусть едет, — думала старая кормилица Розы, — будут новые люди, новые впечатления, в Париже она быстро забудет ЕГО и излечится». Знала бы Томаса, как далеки были ее предположения от действительности.

Роза и Рикардо думали о том же — что Париж поможет Дульсе преодолеть то подавленное состояние, в котором она находилась, но Роза материнским сердцем чувствовала, что странное, необъяснимое поведение дочери объясняется вовсе не несчастной любовью, а чем-то совершенно другим, но чем именно — она не знала. Несколько раз она пыталась поговорить с Дульсе по душам, но всякий раз наталкивалась на внутреннее сопротивление. Тут была какая-то тайна, но тайна темная, не связанная ни с несчастным романом, ни с неразделенной любовью. Вчера, накануне отъезда Дульсе, когда все вещи были уже собраны, последние приготовления сделаны, а девочки ушли спать, Роза говорила мужу:

— Знаешь, Рикардо, ты не поверишь, но я бы обрадовалась, если бы оказалось, что Дульсе скрывает беременность и потому находится в таком состоянии.

— Это при твоих-то твердых моральных принципах? — улыбнулся Рикардо. — Поразительно.

— Да, — ответила Роза. — И не надо иронизировать Томаса воспитала меня честной девушкой, и я ни разу в жизни не пожалела об этом. Но сейчас речь не о том. Я хотела сказать, что Дульсе терзает какая-то тайна. И это меня очень беспокоит. Мне кажется, что в конце концов это закончится какой-то трагедией. Если бы дело было действительно только в том, что она поверила какому-то человеку, который обманул ее, если бы она ждала от него ребенка — что ж, мы бы ей помогли, и в конце концов она уже взрослый человек.

— Так ты думаешь, это настолько серьезно? — встревоженно спросил Рикардо. — Ведь доктор сказал, что это переходный возраст и под влиянием новых впечатлений депрессия Дульсе пройдет.

— Нет, Рикардо, — покачала головой Роза. — Я уверена, что дело тут не в переходном возрасте. Понимаешь, как бы это получше выразить, мне кажется, что... Дульсе чего-то панически боится.

— Но чего ей бояться? — удивился Рикардо.

— Этого-то мы и не знаем, — вздохнула Роза. — Ах, если бы она доверилась нам... Она такая дикарка, как я в молодости. Еще одна дикая роза.

— Но это началось всего несколько дней тому назад, — пытался что-то сообразить Рикардо. — Помнишь, она вернулась из Академии, кажется, с выставки, заперлась у себя в комнате и с тех пор ни разу не выходила на улицу.

— Да, тогда это заметили все, — согласилась Роза, — но на самом деле это началось раньше. Помнишь, как поспешно они вернулись из Акапулько?

— Так ты думаешь...

— Я уверена. То, чего она боится, случилось именно там. Постепенно дома она стала оживать, и вдруг все началось снова. Возможно, она увидела то же самое, что испугало ее в Акапулько.

— Но что это может быть?

— Этого мы, к сожалению, не знаем, а она по каким-то причинам нам не говорит, — печально констатировала Роза.

Она очень близко подошла к разгадке тайны своей дочери, но ей и в голову не пришло, что еще один член их семьи прекрасно знает, в чем состоит страшная тайна Дульсе, и точно так же молчит — ее сестра Лус Мария.

Лус никогда бы не могла подумать, что так будет скучать по сестре. Вернувшись из аэропорта, она прямо-таки не могла найти себе места. Чего-то не хватало.

На следующий день повторилось то же самое. Лус вернулась из консерватории, но дома что-то не сиделось, и она решила немного прогуляться по небольшому парку, который был разбит недалеко от дома Линаресов.

«А ведь еще всего пять лет назад, — думала Лус, медленно прогуливаясь по тенистой аллее, — мы с ней даже не знали о существовании друг друга. Как хорошо, что Дульсе увидела меня по телевизору и мы встретились. А иначе наши родители, скорее всего, продолжали бы до сих пор жить отдельно. Завели бы свои семьи...»

Затем мысли Лус перешли на этот панический необъяснимый страх, который преследовал Дульсе с того самого утра, когда она пошла порисовать на берег моря.

«Какая она все-таки еще дурочка, — думала Лус. — Ей померещились те бандиты с лодки, и где! В Мехико, в центре города, у Академии художеств! Бред какой-то!»

Лус потратила в общей сложности несколько часов на то, чтобы убедить сестру в том, что эти преступники ей просто почудились. Тем более бредовой ей казалась идея, что эти люди преследуют Дульсе, что они смогли разыскать ее и теперь непременно попытаются убить. «Это гены тети Кандиды, — подумала Лус, — та ведь тоже в молодости, говорят, была со странностями».

Лус целиком погрузилась в эти размышления и неторопливо шла по аллеям парка. Вдруг она заметила, что одну и ту же фразу мысленно проговаривает четвертый или пятый раз... Что-то постороннее вторгалось в ее сознание и не давало сосредоточиться уже несколько минут... Она очнулась, огляделась вокруг и сразу поняла: музыка. Если это можно было назвать музыкой! Незатейливая, несколько вульгарная мелодия умудрялась одновременно быть заунывной и назойливо-слащавой. Доносившееся пение было вполне слаженным, но звук слегка расстроенного и дребезжащего фортепьяно заглушал слова. Хор умолк. Теперь солировало сильное сопрано, и слова отчетливо отпечатались в сознании Лус:

Жил я без Иисуса и всегда грешил,

А теперь я к Господу на стезю вступил.

Тело мое крепнет силой каждый час.

Радуется в небе, кто страдал за нас.

«Господи! Какая мерзость! Разве можно ТАКОЙ голос пачкать о подобные мелодию и слова», — пронеслось в голове. Но ведь это об Иисусе. Обычно равнодушная к религии, Лус неожиданно для себя самой перекрестилась, губы сами собой прошептали: «Господи Иисусе Христе, прости мне греховные мысли. Всяк славит тебя, как умеет!» Между тем хор продолжал уныло повизгивать под отвратительные звуки. «Нет, это не псалмы царя Давида! Терпелив Господь, — в голове девушки мысли христианки перемежались с мыслями современного делового человека: — Если б подобная «хвала» воспевала обычного человека, с хорошим адвокатом он мог бы содрать с сочинителей приличные деньги за оскорбление своего достоинства. Велика милость твоя, Господи, если Ты сносишь такое». Снова соло. Удивительно знакомый голос! «Ой, неужели Чата!» — Лус была настолько потрясена мыслью, что это может быть ее однокурсница, одна из лучших студенток на курсе, что тяжело опустилась на подвернувшуюся кстати скамейку. Она лихорадочно силились что-то понять.

Тереса Гутьеррес, которую все — и друзья, и родные — называли Чата, была веселой, бойкой девчонкой. И хотя красавицей назвать ее было трудно, она своим легким характером привлекала к себе всех окружающих. Хотя жизнь ее была не из легких — Тереса выросла в Куэрнаваке в семье самой средней — ее отец был механиком в гараже. Благодаря редким вокальным данным и абсолютному слуху Тересе удалось поступить в консерваторию, но приходилось постоянно подрабатывать — она пела в церковном хоре, выступала в соборах во время христианских праздников, пела на концертах, а иногда ее приглашали в богатые дома, где она выступала перед гостями. Так что же удивительного, что она поет здесь?

На прошлой неделе Лус позвонил... Имя было какое-то чудное... А фамилия совсем простая. Гомес? Лопес? Хименес? Торрес?.. А может быть, Сервантес? Что за чушь лезет в голову! Так, так, так... Да, конечно, Гонсалес. «Доктор Вилмар Гонсалес» — так он назвался. У него еще был какой-то необычный акцент; и не только акцент, говорил он как-то коряво. В Мексике нигде так не говорят. Разговор был короткий, но она почему-то еще с полчаса потом мучилась. Точно не кубинец. И на испанца тоже не похоже. Не Коста-Рика, не Гватемала. Аргентинцев она слышала только в кино; нет, не аргентинец. Да мало ли. Может, с Кюрасао? Они так смешно говорят, их совсем не поймешь. Есть ведь еще Чили, Парагвай, Боливия... А, какая разница...

Было еще не поздно, но, лежа на диване с какой-то книгой, она безуспешно боролась с дремотой.

— Сеньорита Линарес?

— Да, я вас слушаю.

— Вас беспокоит доктор Вилмар Гонсалес. Мне был дан ваш телефон в администрации консерватории. К несчастью, вам лично я не имею чести быть знаком. Я слышал на концерте выступление ваше вместе с ученицами консерватории. В Мехико я по делам чтения благотворительных лекций о задачах христианина. Это что-то среднее между лекцией, проповедью и молитвой...

— Я не совсем понимаю...

— Минуту, и будет все ясно. Мы обычно используем небольшой хор. Сначала музыка, для создания атмосферы, слова об Иисусе, опять музыка, общая молитва, беседа о долге нравственности. Два часа вечером, будние дни. Две недели. Если бы вы согласились с нами работать, мне будет очень приятно.

Он говорил что-то еще, но Лус приходилось напрягаться, чтобы следить за его мыслями; его монотонная нескладная речь действовала усыпляюще, и Лус еле сдержалась, чтобы не зевнуть в трубку.

— Боюсь, что не смогу вам ничем помочь. В этом месяце я почти каждый вечер занята.

— О, мы ведь заплатим.

— Нет-нет. Дело не в деньгах.

— Тогда, надеюсь, вы не возражаете сообщить мне телефон кого-то из вашего хора, кто сможет петь со мной о Христе.

— Право, не знаю, что посоветовать. Может быть, вам поможет Тереса Гутьеррес. — Лус продиктовала телефон подруги и проснулась окончательно. Что за странный акцент!

Звонок выплыл из памяти совершенно отчетливо. «Какой ужас! Ведь, значит, я сама отправила сюда Чату!» Лус вскочила со скамьи. Она хотела как можно скорее уйти из этого парка, но любопытство оказалось сильнее отвращения, и она повернула в сторону небольшой эстрады, скрывавшейся в глубине парка. Меж тем взвизгнул последний аккорд, и с раскидистого тамаринда, под которым она проходила, послышалась совсем другая музыка. Пела птица. Трудно различимое в листве маленькое желтоватое пятнышко перелетало от одной ветки к другой и каждый раз испускало громкую протяжную трель: ли-юй-ю-и-иррр! Легкий предвечерний ветерок аккомпанировал шелестом листьев старого тамаринда. Лус замерла; какие-то нежные, легкие, прозрачные ощущения обволакивали ее... Ли-юй-ю-и-иррр!

Вдруг все кончилось. Птица замолчала и упорхнула по каким-то лишь ей известным делам.

Лус улыбнулась. На миг ей даже сделалось досадно, что она ничего не знает про птиц. Лус встряхнула головой, как бы сбрасывая с себя остатки охватившего ее очарования. «Ой, а как же там Тереса? Ну, кто-кто, а она не растеряется». Девушка зашагала к эстраде. После маленького эпизода с птицей ей стало легко, чувство досады и неловкости перед подругой куда-то исчезло. Вскоре она уже стала различать слова проповедника:

— Вы спрашиваете меня, зачем я не католик? А я хочу, пусть каждый из вас спросит себя: «Откуда ты знаешь, что ты католик?» И не я вас прошу об этом. Просит вас апостол Павел. И об этом почти две тысячи лет просит. Разве не послал он письмо в Коринф? Разве не писал он: «Умоляю вас, братия, именем Господа нашего Иисуса Христа, чтобы все вы говорили одно и не было между вами разделений»? Все мы вместе - тело Христа. А разве разделился Христос части? Мы должны желать единого тела Христа, а не множества созданных людьми сект. Я не католик, я христианин. И вы, сидящие передо мной, все христиане. Все мы — церковь Христа, все мы тело Христа...

Лус подошла к эстраде сзади, ей пока ничего не было видно. Она сделала несколько шагов влево и остановилась, разглядывая собравшихся. Скамьи для зрителей не были заполнены и наполовину. В дальнем углу дремал старый индеец; сомбреро съехало набок, кажется, он был не вполне трезв. Перед ним сидела женщина с ребенком на руках, на лавке к ней прислонилась девочка лет четырех, а рядом крутились два мальчугана постарше. Молодежи было мало; из всех выделялись два молодых человека с постными лицами, ровесники Лус. Почему-то они казались похожими на янки, может, из-за своих строгих костюмов с галстуками и белых рубашек? Группа тощих старух, одетых во все черное. Аудитория разношерстная и довольно живописная. Дульсе эта публика наверняка бы пришлась по вкусу. На передней скамье сидели Тереса Гутьеррес и еще три однокурсницы Лус по консерватории. На них были белые платья, резко выделявшие девушек среди собравшихся. Собственно, из-за Тересы Лус и не решалась занять место на скамейке; ей почему-то не хотелось показываться на глаза подруге, ведь это Лус дала проповеднику ее телефон. Между тем подруги, свидетелем «музицирования» которых только что была Лус, похоже, вполне спокойно относились ко всему происходящему. Впрочем, слово «спокойно» к хохотушке Тересе вообще неприменимо. Вот и сейчас радостная улыбка не сходила с ее довольного лица, отчего ее симпатичная круглая мордашка казалась еще более курносой. Вот почему домашние и подруги прозвали ее Чата — «курносая».

Проповедник, все еще невидимый для Лус, тем временем продолжал:

— Зачем я стал христианином? Как и все вы, я родился тоже христианином. Еще ребенком я любил Христа, потому что так научили меня родители, но не знал, ЧТО есть Христос. И вот однажды Он явился мне во сне. Спаситель смотрел с неба и скорбел, так как люди погрязли в грехе. Я видел, что ни один человек не поднял вверх голову, чтобы видеть Христа. Все смотрели вниз и копошились в своих делах. Крупные слезы Спасителя капали на меня. Мне стало нестерпимо жаль Его. Мои слезы смешались со слезами Христа и лились вниз как река. Люди смотрели только на свои заботы и проклинали дождь. Лишь я один знал, что это святой дождь, это Христос плакал по ним. Я взмолился к Христу: «Отче, пусть я всегда буду любить тебя, плакать с тобой и не отвернусь лицом от тебя».

Публика слушала внимательно. По впалым щекам высохшей от времени старушки, сидевшей сразу за подругами Лус, текли слезы. Даже Тереса уже не улыбалась, но лицо ее, казалось, выражало недоверие говорящему.

«Интересно, как выглядит этот доктор Гонсалес?» — думала Лус, но подойти и сесть с подругами все-таки не решалась. Она еще раз обвела взглядом аудиторию, подыскивая себе местечко, и только сейчас заметила еще одну скамью, стоявшую несколько в стороне и почему-то боком к остальным. «Как ложа в театре», — подумала девушка и направилась к этой скамье. Скромно одетый пожилой мужчина, сидевший там в одиночестве, поднял навстречу Лус большие печальные глаза. «Духовник тетушки Кандиды, — сразу узнала его девушка, хотя раньше видела его только в облачении. — И лицо у него в точности как на том рисунке Дульситы. А ведь раньше я удивлялась, зачем тетушка повесила на стену такой неудачный портрет».

— Добрый вечер, падре Игнасио, — шепотом проговорила Лус, присаживаясь рядом.

Священник приветствовал ее легким кивком.

— Мы обязаны любить Спасителя, потому что мы Ему принадлежим. Иисус купил нас всех ценой своих страданий.

Лус впервые увидела говорящего и была немало изумлена. На высоком, в меру худощавом теле размещалась маленькая голова, да, именно размещалась. Казалось, кто-то поместил живую детскую головку на манекен, изображающий взрослого мужчину. Сходство с манекеном дополнялось не вполне обычным нарядом проповедника. Безупречно пригнанный, хорошо отутюженный светло-серый костюм сидел очень аккуратно. Ни одной морщинки. Но большие отвороты, обшитые красным галуном, и яркая лимонная роза в петлице производили несколько шутовское впечатление. «Как в цирке», — мелькнуло в голове у Лус.

Доктор Гонсалес носил короткую стрижку; цвет кожи был очень смуглый, почти как у крестьян-индейцев в горах, но в мелких чертах лица не было ничего индейского, да и волосы... Они были коротко остриженные, темные, но слегка выгорели на солнце. Так никогда не бывает у индейцев. Но больше всего Луситу удивлял его акцент.

— Падре, вы не знаете, откуда он приехал?

— Из Верхней Калифорнии.

«Странно. Наши и здесь, и в Штатах говорят одинаково. А у гринго совсем другой акцент. Да и фамилия...» Почему-то необычная речь Гонсалеса не давала покоя Лус и мешала вслушиваться в слова.

— Самое великое благо, полученное нами, когда мы пришли на землю, есть дарование физического тела. Нам нужно физическое тело, чтобы стать такими, как и Отец наш Небесный. Помните, ведь по подобию Себя Он создал нашего праотца Адама. Наши тела такие важные, что Господь их именует храмами Божьими. У апостола Павла сказано: «Вы не свои, ибо вы куплены дорогой ценою. Посему прославляйте Бога в телах ваших».

Падре Игнасио издал какой-то неопределенный звук; по лицу его пробежала тень, глаза стали еще более печальными и с состраданием смотрели на доктора Гонсалеса.

— У апостола Павла чуть-чуть иначе, — еле слышно промолвил он.

Проповедник продолжал:

— Помним ли мы этот завет? Может ли настоящий христианин, тот, который знает, что тело не его, а Христа, бездумно осквернять тело и огорчать Господа? Отец наш Небесный дал нам законы здоровья, чтобы учить нас, как заботиться о нашем теле. Господь научил нас тому, что хорошо и полезно: фрукты, овощи, благотворные травы нам полезны. Их надо употреблять умно и с благодарностью. Мясо птиц и животных также нам очень полезно, но кушать его надо умеренно. Рыба также дает пользу. Зерно и крупа дают пользу. Все это Творец создал для нашей радости.

Но разве создал Всевышний вино и крепкий алкоголь? Господь создал виноград и сок винограда; Господь создал яблоки и сок из яблок. Но разве Он велел из сока винограда делать вино, а из сока яблок кальвадос? Это только козни дьявола, врага человека! Некоторые спрашивают: можно пить кофе, чай? Я скажу: Господь создал некоторые листья и плоды, чтобы их кушали звери и птицы. Но Господь не велел делать из них горячие напитки. Эти напитки содержат вредные наркотики, какие плохо влияют на физическое состояние. Пейте воду из родника и минеральную воду, пейте соки. Вы напьетесь тем, что создано, чтобы его пили. Некоторые другие спрашивают, можно пить кока-колу, ведь в ней нет наркотика? Но в кока-коле, в пепси, в других химических напитках есть химические вещества. Химические вещества полезны для промышленности, но не надо наполнять ими храм Божий, каким служит наша физическая оболочка. Помните, Христос купил нас. Спросили ли вы у Спасителя Его согласие на то, что в вашем теле плескается всякая бурда? Есть еще и такие, которые напускают дым в Божий храм. Помните: табак очень вредный наркотик, курить сигареты и сигары — значит, огорчать нашего Спасителя. Также нельзя жевать табак и нюхать.

Двадцать-тридцать лет назад, когда я был молод годами, многие мои ровесники пили алкоголь, курили. Кто-нибудь становился курильщиком оттого, что слушал не Господа, а телевизор. Реклама кричала: курите сигареты «Мальборо» и будете обладать хорошим пищеварением. Я спрашивал одних своих друзей: кому принадлежат ваши тела, компании «Мальборо» или Иисусу? Иисус заботится о питании небесных птиц, он сможет заботиться о вашем пищеварении. Но вы не небесные птицы, у вас есть душа.

— Ну, наконец-то вспомнил, — проронил вполголоса падре.

— И назначение вашей души помогать Иисусу сберечь ваше тело. — Падре Игнасио застонал. — Вес мы рабы Господа, и наши тела — его собственность. Такой, который курит и пьянствует, даже который пьет чай и кофе, он портит чужое добро. Всякий должен делать все, что в наших силах, чтобы его тело было сильное и здоровое.

Посмотрели бы вы сейчас на таких моих друзей, кто ушел от Господа! Они, конечно, еще не дряхлые старики, но выглядят как пожилые: дряблая кожа, плохой цвет лица, морщины. А я? Я был праведный. Я правильно хранил то, что чужое. И теперь разве кто говорит, что я пятидесятилетний? Морщин у меня совсем не имеется! Я знаю, среди тех, которые сейчас с нами сидят, некоторые имеют вредные привычки — мы будем их вместе исправлять. Есть такие и в числе ваших друзей. Пусть они завтра приходят вместе с вами. Это я говорю вам от имени Господа Иисуса Христа!

Падре и Лус переглянулись. Святой отец даже присвистнул, что совсем не подобало его сану.

Раздалась пара хлопков, и вдруг все собравшиеся дружно зааплодировали. Лус с изумлением обводила взглядом собравшихся; особенно изменились худощавые старушки: их лица выражали восторг, глаза округлились.

— Не морщи лоб, Лус, а то доктор Гонсалес подумает о тебе невесть что. — Падре подмигнул своей соседке, глаза засветились лукавством, и все лицо его разом помолодело. Помолчав, он добавил: — Хотя тем, кто имеет вредную привычку думать, иногда бывает ужасно трудно удержаться от греховного соблазна попортить свою бренную оболочку морщинами!

Лус невольно перевела взгляд на сияющее лицо проповедника. Тот действительно выглядел молодо. На его загорелом личике не было ни единой морщины. Белозубый рот чуть приоткрыт в улыбке, слегка вытаращенные глаза удовлетворенно сияли. Лус мучительно думала, кого же он ей напоминает своей маленькой головой. «Динозавр! — осенило ее. — И правда, отлично сохранился!»

Тем временем священнодействие на сцене продолжалось.

— Теперь, для достойного заключения нашей встречи, мы хором должны исполнить гимн, в котором докажем Иисусу, что будем заботиться о теле, которое принадлежит Ему. Не пугайтесь, это очень просто: несравненная Тереса Гутьеррес пропоет по две строки, а мы будем повторять за ней.

Лус сидела как на иголках. Слушать стихоплетство, помноженное на музыкальную галиматью, было выше ее сил. Заметив, что падре Игнасио поднимается, она облегченно вскочила вслед за ним. Тереса была уже на сцене и приготовилась дирижировать публикой. «Бедная Чата! И ведь это я ее втравила!» — укоряла себя Лус. Поймав взгляд Лус, Тереса подмигнула ей.

Падре и Лус направились к воротам парка и некоторое время шли молча; слышалось бодрое контральто Тересы, за которым хор слушателей занудно подтягивал:

Нашим телом и здоровьем Господа прославим,

Воздержаться от дурного мы пообещаем!

Быстро спускались сумерки. Наконец Лус спросила:

— Падре, я следила не очень внимательно и, кажется, не очень поняла. Что он сказал про апостола Павла?

— Нет, дочь моя, мне показалось, что ты все правильно поняла: недостаточно кричать «Христос! Христос!», чтобы Спаситель заговорил твоими устами. А что же касается апостола Павла... — Падре чуть помедлил. — Он ничего не говорил о вреде чая и кофе, не занимался рекламой минеральной воды. Он не звал заниматься аэробикой и культуризмом, он сказал коринфянам: «Прославляйте Бога и в телах ваших, И В ДУШАХ ВАШИХ, КОТОРЫЕ СУТЬ БОЖИЙ». И он же сказал: «Господь знает мудрствования мудрецов, что они суетны». Каждый славит Господа, как умеет. Если для кого-то путь к Господу лежит через минеральную воду — в этом нет ничего страшного. Многие столпники и пустынники отрекались от благ телесных. Отречение их было во имя благ духовных, и через это они достигли святости. Но отречься от кофе во имя гладкой кожи и сотворить кумир из яблочного сока — большой грех. А кощунственно проповедовать, что в этом и заключается служение Господу, — это верх гордыни. Тот же апостол Павел сказал, что Творец наш уловляет мудрых в лукавстве их. Впрочем, Господь милостив к заблудшим в своем неразумении.

Несколько минут священник и Лус медленно шли в полной тишине. Лишь песок поскрипывал под ногами. Потом падре Игнасио продолжил:

— Да, все мы рабы Господа нашего и преданы Ему телом и духом. Сей же грешник не только проповедует, но и думает, кажется, больше о брюхе, чем о духе...

Приближаясь к выходу, Лус спросила:

— Куда вы сейчас, падре?

— Молиться. Помолись и ты, Лусита, об этом заблудшем докторе Гонсалесе. Все мы смертны, и срок дней наших знать нам не дано. А ведь этот щеголь может представить пред очи Господа свое моложавое тело, обронив по дороге душу. Мой долг молиться, чтоб Господь не допустил этого. — Падре говорил вполголоса, но Лус казалось, что эти неторопливые слова резонируют и раскатываются у нее в голове. Внимательно взглянув на глубоко задумавшуюся девушку, священник вдруг улыбнулся и совсем другим голосом добавил: — А после молитвы пропущу стаканчик. Глядишь, у Господа найдется еще немного терпения на старого грешника!

У ворот они попрощались, и тут же сзади раздался голос Тересы:

— Эй, Лусита!

Лус оглянулась. К ней стайкой приближались подруги. Чата, как всегда, тараторила:

— Ну что, я так и сказала девчонкам, как тебя увидела: хорошо бы Лус сбежала, когда мы затянем это занудство. А то, чего доброго, в обморок грохнется. Правда, девочки? И откуда ты вообще взялась? Я думала, что ты раньше придешь Вила послушать, вы же приятели. Ах да, он сказал, что ты кавалера завела. Не этот ли пупсик, к которому ты подсела? По-моему, старикан не противный. А как тебе Вил? Симпатяга. Дурачок, правда.

На Чату невозможно было сердиться.

— Тпр-ру! — низким грудным голосом остановила Тересу одна из подруг.

Все хохотали, громче всех сама Тереса.

— Ну, Леонора, ты даешь! А я-то беспокоюсь, что у нас не ставят русских опер и ты пропадешь со своим басом! В крайнем случае, вернешься в Чьяпас и будешь притормаживать мулов по другую сторону Сьерра-Мадре! Ну хорошо, давай по порядку. — Тереса повернулась снова к Лус. — Вил обещал...

— Какой Вил?

— Вот те раз! Перебросила своего дружка на меня

— Ой господи, это ты про этого Гонсалеса? - только сейчас сообразила Лус. - Так я же его сегодня в первый раз увидела.

— Вот прохиндей. А мне все уши прожужжал: Лусита то, Лусита се. Лусита по вечерам с кавалерами, а то бы она сама... Только Чате, лучшей подруге, она может доверить подбор ансамбля...

— Он был на нашем последнем концерте, а потом узнал в ректорате мой телефон. Но за те пять минут, что он гнусавил по телефону, я чуть не уснула. Ну, думаю, пусть Чату усыпит, может, в книгу Гиннеса попадет.

— «Гнусавый» — это ты зря, он парень что надо.

— Вот и я смотрю: в прошлую среду я дала ему телефон Чаты Гутьеррес, а сегодня вместо нее поет «несравненная Тереса». — С Чатой трудно было не сбиться на ее игривую манеру. — А сегодня гуляю по парку, дышу воздухом, вдыхаю ароматы цветов, слушаю пение птиц — и вдруг эти козлиные рулады твоим голосом. Бегом побежала, думала, бедняжка Чата свихнулась. Про гнусавого динозавра я и думать забыла...

— Ой мамочки! Динозавр! — Тереса покатилась от хохота, за ней засмеялись остальные подруги. — Динозавр! А ведь правда похож, хвоста только нет. А кто этот дядечка, к которому ты присоседилась? Чудный дедок, только что-то все грустил. Познакомь, я его расшевелю.

— Это... старый друг нашей семьи, сеньор Игнасио. — Лус сразу посерьезнела. Ей почему-то не хотелось упоминать о сане старого друга семьи.

— А вот и наш трезвенник. — Леонора, оглянувшись, заметила приближавшуюся к выходу из парка пару: доктора Гонсалеса и аккомпаниатора. Видно было, что подруги Лус не успели проникнуться особым почтением ни к проповеднику, ни к его проповедям.

— Слушай, Лус, — затараторила Тереса, — дай-ка я тебя ему представлю! — Не увидев на лице подруги особого энтузиазма, Тереза продолжала: — Ну, ну, пошли. Не все ж тебе оставаться телефонной сводней. Ладно, ладно, в кои-то веки появился шанс познакомиться с достойным джентльменом. Не бойся, он первый не пристает! Послушаешь легкую музыку, выпьешь прохладительных напитков... Ах, да! Легкой музыкой ты уже вроде бы насладилась, — хохотала Чата. — Пойдем выпьем минералочки!

Вместе с подругами Лус зашла в небольшое кафе, где можно было выпить чашечку кофе, взять бутылочку легкого вина или кока-колы. «Все, что доктор Гонсалес считает недопустимым для христианина», — подумала Лус и как будто назло проповеднику взяла кофе и стакан кока-колы, которую на самом деле не очень любила.

Ее подруги, однако, ограничились соком и минеральной водой.

— Вы что, верите всему, что он болтает? — удивилась Лус. — Чата, да не ты ли позавчера на вечеринке преспокойно пила и пиво, и вино?

— Да ну, — махнула рукой Чата, — Вил, если увидит, начнет занудствовать. Как говорится, не будите спящую собаку, не укусит.

Лус пожала плечами и стала маленькими глотками пить кофе. В этот момент в кафе вошел проповедник собственной персоной. Вблизи весь его облик показался девушке еще более нелепым — этот костюм, эта роза в петлице! На лице доктора Гонсалеса застыло какое-то брезгливо-постное выражение, какое бывает у тети Кандиды, когда она говорит о чем-то для нее неприятном.

Он подошел к подругам и встал рядом с их столиком.

«Пришел с инспекцией», — невольно подумала Лус.

— Я рад, — сказал Вилмар Гонсалес, — что мои наставления пошли моим помощницам на пользу, надеюсь, ваша прелестная подруга тоже присоединится к нам, — он обращался к Чате, но смотрел на Лус.

— Нет-нет, — быстро проговорила девушка, — я... я не могу. Я очень занята... и... — Она вдруг осознала, что начинает оправдываться под этим строгим, как у учителя, взглядом. «Этого еще не хватало!» — рассердилась Лус сама на себя и твердо сказала: — Я уже говорила вам, доктор Гонсалес, что не смогу вам помочь.

— Какая удивительная жалость! — сказал проповедник и подсел к ним. — Сок апельсина, пожалуйста, — обратился он к официанту.

— Простите, пожалуйста, откуда вы? — спросила Лус.

— В настоящее время я выступаю от лица Нью-Йоркского отделения нашей церкви, — с достоинством ответил Гонсалес. — Но родился я в Бразилии.

«Так вот откуда этот акцент, теперь все ясно», — подумала Лус.

— Я испытываю счастье, что вы, сеньорита Лус, пришли на мою проповедь, — сказал Гонсалес, — и я надеюсь...

— Да-да, конечно, — сказала Лус, решительно поднимаясь из-за стола. Ей стало просто невмоготу находиться в одном помещении с этим человеком. «И как его девчонки терпят», — недоумевала она. — Извините, я очень тороплюсь, до свидания, — бросила Лус не столько проповеднику, сколько подругам, и быстро вышла из кафе.

Гонсалес проводил ее взглядом.

— Ваша подруга — занятый человек, — сказал он Чате и Леоноре, — но я надеюсь, она найдет для меня время.

ГЛАВА 11

Весь долгий перелет от Мехико до Парижа Дульсе продремала, забившись в угол кресла и не отвечая на расспросы попутчиков. Стюардесса убирала поставленные перед ней подносы с едой нетронутыми.

Делая вид, что спит, Дульсе со страхом думала, что бандиты могли узнать о ее отъезде, и мысленно перебирала в памяти лица пассажиров - а вдруг один из них приставлен бандитами следить за ней?

Какой-то парень, по виду мексиканец, занимающий кресло через проход от Дульсе, постоянно бросал на нее пристальные заинтересованные взгляды.

«Что ему надо?» — поеживаясь, думала Дульсе, ловя на себе очередной взгляд черных глаз, спрятанных под густыми бровями.

Этот парень выглядел очень подозрительно, и сердце Дульсе сжималось от леденящего страха. Пока она в самолете, ей ничто не угрожает. А потом? Ведь она будет совсем одна в незнакомом городе, да еще таком огромном, как Париж. Ей не к кому даже обратиться за помощью. Не бросаться же прямо с трапа самолета в объятия ближайшего полицейского. Во-первых, это просто смешно, а во-вторых, как она объяснит причину своего беспокойства?

Сквозь неплотно сомкнутые ресницы Дульсе заметила, что парень опять смотрит на нее, и демонстративно отвернулась к окну.

И все черные мысли вдруг разом выскочили у нее из головы. Даже дыхание захватило, такая прекрасная картина предстала ее взору за стеклом иллюминатора.

Внизу под крылом самолета клубились облака, позолоченные сверху лучами восходящего солнца. Ее взору предстала вся гамма красок — от темно-серого до жемчужно-розового, от нежно-сиреневого до ослепительно-золотого. И все это неуловимо перетекало одно в другое, как будто кто-то смешивал кисточкой цвета на гигантской палитре.

Дульсе пожалела, что сдала этюдник в багаж. Сейчас бы зарисовать, схватить прекрасное мгновение, ведь потом, по памяти будет трудно воспроизвести все богатство и разнообразие оттенков.

Дульсе посмотрела на часы. Еще совсем рано. Там, внизу, наверное, едва брезжит серенькое утро, а она, поднявшись выше облаков, первой встречает восход.

Радостное возбуждение охватило ее. Сегодня утром она будет уже в Париже, городе ее мечты. Она будет ходить по святым камням Монмартра, она увидит наяву сокровища Лувра, рассмотрит каждый мазок на картинах великих мастеров. Репродукции в подаренном ей альбоме, безусловно, очень хороши, но все же они не могут передать очарования живых красок.

Первым делом она сразу же побежит в музей Лувра, нет, пожалуй, сначала посмотрит Нотр-Дам... Ой, а Елисейские поля? Дня не хватит, чтобы посетить все, что хочется посмотреть, и трудно выбрать, с чего начать. Дульсе улыбнулась своим мыслям: какая же она глупенькая, ведь у нее впереди не один день, и она растянет удовольствие от знакомства с Парижем, она узнает каждый закоулочек, чтобы почувствовать себя не провинциалкой, а настоящей парижанкой.

Она сама не заметила, как заснула, и очнулась, только когда бортпроводница мягко потрясла ее за плечо.

Лайнер коснулся колесами бетонной дорожки аэродрома и теперь плавно замедлял свой бег, чуть подрагивая на ходу.

— Добро пожаловать в Париж, — сказала в микрофон стюардесса и ослепительно улыбнулась на прощание.

В аэропорту Дульсе едва могла дождаться, пока серебристая гофрированная лента вынесет ей навстречу ее багаж, так ей хотелось побыстрее умчаться в город и полной грудью вдохнуть настоящий парижский воздух. Она нетерпеливо подхватила с транспортера вещи, перекинула через плечо ремень этюдника и взялась за дорожную сумку. Но вдруг почувствовала, что ее рука только скользит по ручке, а сумка сама собой поднимается вверх.

Дульсе в изумлении подняла глаза и встретилась в пронзительным взглядом из-под густых бровей. Тот самый подозрительный парень из самолета держал теперь ее сумку, низко склонившись почти к самому лицу Дульсе.

— Разрешите вам помочь? — спросил он тоном человека, не привыкшего к отказу. — Вам куда? Я могу подвезти. Меня встречает машина.

Дульсе почувствовала, что ее тело покрывается противным липким потом, а ноги предательски слабеют от страха.

— Нет... — пролепетала она и судорожно уцепилась за сумку. — Нет... Я сама...

Она быстро огляделась по сторонам. Вокруг было довольно много народа. Вряд ли в таком людном месте он сможет причинить ей вред. Это вселило уверенность, и Дульсе резко рванула сумку к себе, прошипев парню прямо в лицо:

— Отдайте сумку. А то закричу!

Парень слегка растерялся от ее неожиданного натиска.

— Я только хотел...

— Пустите, я сказала! — уже в полный голос заявила Дульсе.

Стоящие рядом люди стали оглядываться на них.

«Пусть смотрят, так даже лучше, — решила Дульсе. — По крайней мере, запомнят меня и его».

Она выхватила сумку и, сгибаясь от тяжести, поспешила к выходу, стараясь смешаться с большой толпой экскурсантов, поджидающих у двери своего гида.

— Простите... извините... пропустите... — бормотала она, протискиваясь как можно глубже в толпу.

Несколько женщин недовольно ойкнули — металлическая ножка этюдника выскочила из застежки и теперь больно царапала окружающих. Но Дульсе не могла остановиться, чтобы поправить ее, — страх гнал ее все дальше и дальше.

На ее счастье, на стоянке такси оказалась свободная машина, и Дульсе плюхнулась на сиденье, тяжело дыша.

— Позвольте я положу вещи в багажник? — спросил таксист. Но она прижала к себе сумку и отрицательно покачала головой. — Как хотите. — Таксист пожал плечами и вырулил на автостраду.

Несколько минут Дульсе молча смотрела на проносящиеся за окном рекламные щитки и указатели. И вдруг страшная мысль молнией мелькнула в ее мозгу и обожгла паническим ужасом: она ведь не назвала адрес! Куда же ее везут?

— Остановите! — крикнула она в спину таксиста. — Остановите немедленно!

— Мадемуазель что-то забыла? — с улыбкой повернулся к ней таксист. — Нам вернуться в аэропорт? — А сам продолжал гнать машину с прежней скоростью.

— Что же вы не поворачиваете? — Дульсе ощутила себя в ловушке и лихорадочно думала, что предпринять.

— Разворот дальше, — ответил таксист и усмехнулся. — Мадемуазель впервые в Париже?

— Да... впервые, — буркнула Дульсе, с досадой ощущая, что ее французский не слишком хорош для такого беглого общения.

— Тогда могу порекомендовать вам недорогой отель, — сказал водитель. — Правда, он почти на окраине, но неподалеку станция метро.

— Не люблю гостиницы, — сморщила носик Дульсе. — И потом, вы так мчитесь, даже не спросив, куда мне надо.

— А здесь все равно только одна дорога, — хохотнул таксист. Он притормозил у указателя и спросил: — Поворачивать?

— Куда?

— В аэропорт.

— Не надо. — Дульсе стало неловко за свои глупые страхи. Но все равно надо быть начеку. Она украдкой оглянулась назад, чтобы запомнить мчавшиеся следом машины.

— Так куда же мне вас доставить? — улыбнулся таксист. Его забавляла эта маленькая мексиканочка, похожая на нахохлившегося воробушка.

— Я бы хотела снять мансарду. В центре, — важно ответила Дульсе, памятуя о том, что все художники всегда жили в мансардах.

— Я вижу, вы много читали о Париже начала века, — с иронией сказал таксист. — Но сейчас в Париже трудно найти жилую мансарду, как у вас в Мексике поселиться в жилище ацтеков.

— Правда?.. — растерянно протянула Дульсе.

Она злилась на себя. Этот парижский таксист подкалывает ее, как глупенькую провинциалку.

— Но я хочу жить в центре...

— Боюсь что цены на квартиры там слишком высоки.

— Цена меня не интересует, — с вызовом сказала Дульсе. — У вас в Париже, надеюсь, есть квартирное бюро или что-то в этом духе?

— Безусловно, - весело отозвался таксист. — В Париже есть все, что вашей душеньке угодно.

Он действительно высадил Дульсе у двери небольшого квартирного бюро, пользующегося, как он сказал, самыми хорошими рекомендациями.

В выборе жилья Дульсе была неприхотлива. Еще не хватало, чтоб она тратила драгоценное время на устройство быта! Нужна ли ей кухня? Все равно. Каких размеров? Да хоть самая крошечная, неужели она будет обременять себя стряпней? Спальня? С большим окном, чтобы солнце будило ее по утрам. И большая светлая комната для мастерской. Да, и желательно повыше, она мечтала сделать наброски парижских крыш, а кроме того, ей очень хотелось ощущать, глядя в окно, что этот гордый древний город лежит у ее ног. Скромное такое желание.

Служащая быстро подобрала по картотеке подходящую квартиру, Дульсе сверилась с планом города и убедилась, что место очень выигрышное. До всего рукой подать. Так что все достопримечательности она может осматривать, не обременяя себя общественным транспортом.

Дульсе заполнила контракт на аренду, получила ключи и в сопровождении худенького мальчика, приставленного тащить ее вещи, отправилась на свою новую квартиру.

Мальчик открыл дверь, бросил вещи в прихожей, пощелкал выключателями, повернул газ, откинул покрывало с кровати, продемонстрировав гостье свежее постельное белье, и молча подставил ладошку. Получив на чай, он также молча удалился, оставив Дульсе одну.

«Как странно... — думала Дульсе, осматривая квартиру. — Я здесь совершенно одна. Я могу делать все, что захочу. Никто не будет заставлять меня спускаться к семейной трапезе и следить за тем, чтобы я съела завтрак. И никто не скажет, что неприлично девушке постоянно ходить в джинсах...»

И вдруг ей сделалось очень грустно. Дома она постоянно отстаивала свое право на независимость, замыкалась, старалась уйти от расспросов. А теперь ей вдруг захотелось, чтобы тетя Кандида снова повторила свои подробнейшие советы, как вести себя достойной одинокой девушке, чтобы Томаса поохала, что у девочки с утра маковой росинки не было во рту, чтобы Лус вбежала в комнату и сказала: «Фи! В какую же дыру ты забралась! Неужели в Париже нет чего-нибудь пошикарнее?»

Лус... Как она там? Слишком легко она ко всему относится, слишком беспечна, любит бывать на людях, в шумных компаниях... Она даже не отдает себе отчета, какая опасность ей угрожает.

Дульсе села на кровать и сжала голову ладонями. «Ну вот, не хватало еще разреветься, как маленькой, — подумала она. — Все. Надо взять себя в руки. Сегодня еще много дел впереди. Вместо того чтобы кукситься, давай-ка, дорогая, отправляйся в Школу изящных искусств. Ты всю жизнь мечтала в ней учиться. Или уже передумала?»

Она быстро вскочила, достала сумочку с документами, положила в планшет несколько своих самых удачных работ, которые привезла из Мехико, чтобы показать педагогам. Мельком оглядела себя в большом тусклом зеркале: худышка в джинсах с огромными глазами и упомрачительной стрижкой.

Дульсе задорно подмигнула своему отражению.

— Вперед, малышка, — сказала она вслух. — Ты в Париже. Он тебя уже заждался!

Все складывалось как нельзя удачнее. Дульсе шла по скверику, ведущему от Школы изящных искусств, вдыхала полной грудью парижский воздух и улыбалась сама себе.

Работы ее понравились, она оплатила первый семестр и теперь ощущала себя настоящей студенткой. Через несколько дней начнутся занятия. И как кстати, что ее новая квартира неподалеку от школы, пешком минут двадцать. Дульсе уже представляла себе, как она будет спешить по утрам в аудиторию. Кстати, не забыть бы купить будильник.

В животе вдруг предательски заурчало. Дульсе пожалела, что отказалась в самолете от завтрака. Она осмотрелась и заметила поблизости небольшое открытое кафе. Молодые люди весело болтали, сидя за столиками.

Дульсе села за соседний стол и сказала подошедшему официанту, тщательно подбирая французские слова:

— Апельсиновый сок, пожалуйста. Только выдавите из спелых, я не люблю кислый.

— Выдавить что? — удивился официант.

— Сок...

— Выдавить из пакета? — спросил официант. — Может, налить?

Дульсе растерялась — наверное, она неправильно употребила глагол.

— Выдавить... из апельсина... Так... — Она сжала кулачок, как будто сдавливает упругую мякоть.

Сидящие за соседним столиком молодые люди весело расхохотались.

— Девушка думает, что ты сам будешь давить ей сок, — сказал официанту худой носатый парнишка. — У них там бананы прямо с ветки едят.

Официант засмеялся тоже, принес Дульсе пакетик с соком и трубочку. Дульсе обиженно надулась и отвернулась от смешливой компании.

Но задиристый парень вдруг поднялся и пересел к ней за стол, весело заглядывая в глаза.

— Не дуйся, малышка. Трудно быть натуралистом в городе, испорченном цивилизацией. Кстати, меня зовут Анри. А тебя?

— Дульсе.

— О! Дульсинея! — воскликнул Анри. — А кто твой Дон Кихот? Ты привезла его с собой? Или он скоро появится сам, бряцая латами, и порешит твоего обидчика? — Анри огляделся с преувеличенным испугом.

Дульсе улыбнулась.

— К сожалению, у меня нет своего рыцаря.

— Это недоразумение, — сказал Анри. — Это надо срочно исправить. Правда, я уже служу одной прекрасной даме, но думаю, что и вторая мне под силу. — И он шутливо поиграл тощеньким бицепсом.

— Значит, так, Анри? Ты меня бросаешь? — подала голос сидящая в компании белокурая девушка.

— Вовсе нет, Симона. Я же сказал, меня хватит на двоих. Иди сюда, — повернулся к ней Анри.

Симона подсела к ним, с улыбкой глядя на Анри. Видимо, она уже привыкла к его выходкам и находила их забавными, не больше.

— Смотри, Симона, у нее планшет. Спорим, что в нем рисунки. И судя по ее довольному виду, ее зачислили в Школу искусств. Угадал?

— Угадал, — усмехнулась Дульсе. — Но это было нетрудно. Ведь Школа за углом.

— Обижаешь! — вскричал Анри. — У меня вообще дар прорицателя. Моя бабушка, — он понизил голос, — нет, прапрабабушка... гадала самому императору Наполеону.

— Твоя бабушка мадам Ленорман? — подколола Дульсе.

— Один — ноль! — поднял вверх руки Анри. - Смотри какая эрудированная. А рисунки можно посмотреть? — Он потянулся к планшету.

Дульсе вздохнула. Спорить было бесполезно, этот Анри искрился энергией, как фейерверк.

— А ничего!.. — протянул он с одобрением, рассматривая акварельные и пастельные этюды. — Хорошие точки выбираешь. А море у вас совсем другое, у нас нет таких цветов. Я ездил на пленэр на побережье — свинец и ультрамарин... А у тебя...

— Ладно тебе, знаток, — оборвала его тираду Симона. — Не слушай его, мы тоже только что поступили. Ты на какой поток попала?

— На третий.

— Мы тоже, — обрадовалась Симона.

По этому поводу заказали несколько бутылок вина, и вся компания принялась дружно обмывать знакомство.

От вина у Дульсе слегка закружилась голова. Но пьянило не сколько оно, сколько обилие новых лиц и новых впечатлений.

Стихийно возникла идея показать мексиканочке Елисейские поля, и, прихватив с собой еще вина и бутербродов, все дружно отправились туда. Дульсе оставалось только покориться общей воле.

Они расположились прямо на газоне живописной лужайки. Но странно — никто не делал замечаний, а полицейский прошел мимо, даже не глянув в их сторону.

— А что ты удивляешься? — смеялся Анри. — Мы же все паризии, зачем нам ссориться?

— Парии? — переспросила Дульсе.

— Нет. Парии — это отверженные, а мы паризии. Было такое кельтское племя. Отсюда и название — Париж. А вообще-то при паризиях он назывался Лютеция.

— Красиво... — протянула Дульсе.

— Ты теперь тоже паризанка, — сказал ей Анри.

— Парижанка?

Все опять посмеялись над Дульситиным французским.

— Я не могу так быстро, - оправдывалась она. - Да еще язык заплетается.

Ей было так легко и весело в компании своих новых друзей. Казалось, что она знает их всю жизнь, и Дульсе с удивлением вспомнила, что только сегодня утром прилетела в Париж.

Когда стало смеркаться, все дружной ватагой отправились провожать Дульсе, и тут выяснилось, что она позабыла название улицы, на которой была ее новая квартира. Пришлось возвращаться к Школе изящных искусств и вместе пытаться вспомнить, по каким улицам Дульсе шла сюда от дома.

С горем пополам, проблукав больше часа, они наконец добрались до ее двери.

— У тебя телефон есть? — спросил Анри.

— Есть... только... — Дульсе вспомнила, что даже не поинтересовалась номером своего телефона. Она ведь не предполагала, что в чужом городе найдется кто-то, кто может ей позвонить.

— Ладно, я забегу, если мы куда-нибудь соберемся, — пообещал Анри.

Совершенно не чувствуя ног, Дульсе добралась до кровати, с трудом разделась и сразу же провалилась в сон, глубокий, без сновидений.

Утром, раскрыв глаза, она долго не могла понять, где находится. Чужая комната, огромное окно... Было еще совсем рано, но Дульсе чувствовала, что выспалась. Она привыкла подниматься до рассвета, ведь раннее утро и закатный вечер — самое лучшее время для этюдов.

Она подошла к окну и глянула вниз.

Крыши нескольких домов сходились под ее окном, закрывая вид на переулок. И дальше, сколько хватало глаз, все виднелись крыши и окна. Справа — бульвар, там ров-ные ряды старых каштанов. Жало только, что небо подернуто облаками, солнца не видно, значит, день будет пасмурный. Досадно... Она представила себе, как бы играли на жести и черепице солнечные блики, и вздохнула.

Рисовать сегодня не придется. Но у нее и так немало дел. Взбодрившись холодным душем, Дульсе разобрала вещи и остановилась в задумчивости: что надеть? По настоянию Лус она привезла с собой несколько ярких нарядных платьев, но здесь, в Париже, девушки не носят такие цвета. Она опытным взглядом художника уловила общую тенденцию одежды. Девушки из компании были, как и она, в джинсах или в коротких юбочках и майках. А в уличной толпе преобладали цвета бледные—сиренвый, лиловый, светло-песочный.

«Ладно, — решила Дульсе, — сегодня джинсы и блузка, а потом присмотрю что-нибудь в магазинах». Ей не хотелось выглядеть среди студентов экзотической птицей.

Тут она вспомнила, что Анри обещал зайти за ней и опять потащить куда-то с компанией. Но сегодня ей совсем не хотелось шума и суеты. Надо сначала осмотреться, спокойно познакомиться с городом, не опасаясь, что попадешь впросак.

Все-таки она не Лус... Это ту хлебом не корми дай поблистать в обществе молодых людей. Она, пожалуй, за один только день успела бы отбить Анри у его белобрысой Симоны. Хотя... Анри не в ее вкусе. Разве сравнится он с красавцем Пабло? Да и Дульсе он тоже особо не приглянулся, забавный, не больше...

«Пожалуй, надо уйти пораньше, пока он не пришел, — подумала Дульсе. — Проведу несколько дней на экскурсиях, не слушая насмешек этих всезнаек-парижан. Все равно увидимся на занятиях».

Она наскоро перекусила в ближайшем кафе и отправилась в Лувр. Несмотря на ранний час, множество экскурсий, толпы людей. В одной группе гид говорила по-английски, в другой — по-итальянски, в третьей — по-гречески... по-испански... по-португальски... Великое смешение народов и языков...

Услышав родную речь, Дульсе пристроилась к группе. — Музей Лувра открыт в 1793 году, — частила экскурсовод. - Здесь собраны подлинные шедевры человеческого гения…

Быстрым шагом они переходили из зала в зал, ненадолго останавливаясь у каждой картины. Через час у Дульсе голова пошла кругом, а ведь она достаточно хорошо знала историю искусства. Досадно было, что нет времени всмотреться, что один художник сменяет другого, как в калейдоскопе.

«Ничего, — решила Дульсе, — сегодня — общее впечатление. Я запомню хорошенько, что где находится, а потом буду медленно обходить зал за залом».

Больше всего ее поразила знаменитая «Джоконда». Дульсе даже застонала от огорчения. Какая маленькая... и как далеко... Невозможно рассмотреть... Репродукция в альбоме была роднее и ближе. Конечно, шедевр Леонардо надо беречь и охранять, старым краскам нужен особый микроклимат... Но это толстое стекло... Ей стало обидно до слез, как будто кто-то нарочно спрятал от нее Мону Лизу. Дескать, нечего смотреть на технику мазка, все равно так не сумеешь.

— В 1874 году на бульваре Капуцинов в Париже состоялась выставка «отверженных», противопоставивших себя салонному искусству. В отличие от библейских сюжетов и исторических портретов, которыми занимались художники Салона, эта группа отражала в своем творчестве мимолетные впечатления жизни. От этого и пошло их название — импрессионисты. «Импрессион» по-французски «впечатление». Посмотрите направо — здесь картины Эдуарда Мане, одного из основоположников импрессионизма... — тараторила гид заученным усталым тоном.

«Все! Больше не могу... — подумала Дульсе. — Это просто издевательство».

В глазах у нее рябило, ноги гудели. Она села на скамью и с наслаждением вытянула их, прикрыв глаза.

— Девушка, девушка, не отставайте! — всполошилась гид. Она, видимо, решила, что Дульсе из ее группы, и теперь опытным взглядом следила, чтобы никто не отбился и не потерялся.

Дульсе со вздохом поднялась, у нее уже не было сил спорить и объяснять, что она просто приблудилась.

«Потерплю до выхода, — решила она. — Все равно день уже испорчен».

Но на выходе гид продолжала цепко держать всех в поле зрения.

— Автобус! Автобус! Быстро в автобус! — вдруг выкрикнула она.

И Дульсе помимо своей воле оказалась в автобусе. А гид схватила микрофон и зачастила с новым энтузиазмом:

— Мы направляемся на остров Сите, где находится знаменитый Собор Парижской Богоматери, Нотр-Дам де Пари. Он был построен в двенадцатом веке...

«Боже, как у нее язык не устал? — подумала Дульсе. — Помолчала бы хоть минутку». Она уже проклинала то мгновение, когда пристроилась к этой группе. Хотела спокойно осмотреться... Осмотрелась... Спокойно... Смех, да и только.

Величественная громада собора взметнулась высоко вверх толстыми каменными стенами. Здесь все поражало воображение подлинной древностью и удивительной гармонией.

Дульсе закинула голову вверх, и у нее даже дыхание перехватило. Массивные скульптурные изваяния на фасаде уже восемь веков омывались дождями и выдерживали порывы ветра. На их каменных лицах лежала печать суровости и вечного молчания. Сколько поколений таких маленьких людишек, как она, видели они внизу у своих ног, и сколько еще поколений им предстоит увидеть...

Дульсе вдруг подумала, как коротка человеческая жизнь по сравнению с неумолимым бегом времени. Эти истуканы были свидетелями кровавых костров инквизиции, пышных королевских празднеств, пожара Великой французской революции, расцвета серебряного века, они вынесли бомбежки и обстрелы второй мировой войны, а теперь сумрачно взирают в небеса, в необозримой дали которых стыкуются космические корабли. Вся история европейской цивилизации прошла перед их каменными глазами.

Притихнув и затаив дыхание, она поднялась вместе со всеми по истертым ступеням и вошла под гулкие высокие своды собора. Свет тускло сочился сквозь цветные старинные витражи, заполняя пространство собора зыбким переменчивым мерцанием. Здесь, внутри, запросто поместился бы современный десятиэтажный дом, разбитый, как улей, на многочисленные квартирки.

«Вот в чем беда современной архитектуры, — подумала Дульсе. — Мы все мельчим, экономим пространство. А здесь — величие и простота.»

Пять рядов огромных колонн поддерживали свод, образуя длинные широкие коридоры — нефы. Дульсе провела рукой по прохладной шершавой поверхности. Сколько ладоней, молящих о Всевышней милости, касались этих камней? Тысячи? Миллионы? Трудно даже представить себе... Она улучшила минутку и завернула за массивную колонну, скрывшись от дотошного взгляда гида. Наконец-то она одна...

Странное чувство охватило Дульсе. Она вдруг перестала ощущать себя современной девушкой. Время словно замедлило свой бег и повернуло вспять. Дульсе словно воочию услышала колокольный набат и ангельские голоса певчих, доносящиеся с хоров.

Все гонимые и преследуемые во все века спешили укрыться здесь, вручая себя под покровительство Святой Девы, и ни один земной правитель не смел вершить свой суд до тех пор, пока его жертву защищали стены собора.

Человеческая власть признавала свое ничтожество по сравнению с властью Божьей. Так, может, и ей, скрывающейся от преследователей, Пресвятая Дева окажет свое покровительство?

Дульсе зажмурилась. Тело ее стало удивительно легким, звенящим, как натянутая струна. Казалось, еще секунда, и она оторвется от пола и взлетит... туда... вверх... Но непонятно откуда взявшаяся глухая тревога разрушила волшебное ощущение. Что такое? Что произошло? Дульсе физически, кожей между лопатками почувствовала, что кто-то пристально смотрит на нее. И от этого взгляда по всей спине пробегали мурашки.

Она открыла глаза и осторожно огляделась, боясь резко повернуться навстречу сверлящему взгляду. Никого. Тогда Дульсе двинулась вокруг колонны, прижимаясь к ней всем телом, и осторожно выглянула с другой стороны.

Метрах в пяти от нее, почти скрытый глубокой нишей, стоял парень — мексиканец с густыми бровями... тот самый, из самолета... Он выпустил ее из поля зрения и беспокойно осматривался.

Дульсе шарахнулась за колонну. Теперь она была полностью уверена, что этот парень приставлен к ней бандитами, и кто знает, какое гнусное задание они ему поручили. Она затаила дыхание, лихорадочно соображая, как поступить.

И вдруг она услышала шаги. Они отчетливо отдавались в гулкой пустоте собора, словно усиленные великолепной акустикой. Шаг, еще один... тишина... Видимо, парень раздумывает, куда она могла деться. Еще шаг, уже значительно ближе... Сейчас он выйдет в боковой неф и заметит ее.

Дульсе пожалела, что отделилась от группы. Экскурсанты толпились вокруг гида в самой глубине собора, и никто из них даже при всем желании не мог бы прийти к ней на помощь.

«А если закричать?» — подумала Дульсе. Но было неловко даже перед лицом опасности тревожить торжественную тишину храма. К тому же во рту разом пересохло, и Дульсе в ужасе ощутила, что не может вымолвить ни слова.

Тогда она оттолкнулась от колонны и что было сил понеслась к выходу. Сердце бешено колотилось у самого горла, а позади ей чудился нарастающий топот погони.

— Мамочка! — заорала она в полном отчаянии, вырвавшись из сумрака собора на слепящий простор.

И с разбега уткнулась на ступеньках во что-то огромное и упругое.

— О-ля-ля, — весело сказал над ней мужской голос. — Если падаешь в мои объятия, то кричи хотя бы: «Дяденька!»

И сильные руки сжали ее плечи, слегка приподняв над землей, и вновь поставили на место.

Дульсе медленно подняла глаза, с трудом унимая охватившую ее дрожь. Высокий голубоглазый мужчина лет двадцати пяти с темно-пепельными волосами, улыбаясь, смотрел на нее.

— Извините, — выдавила Дульсе.

— Ничего, растянуться на камнях было бы хуже. — И он сделал шаг, чтобы идти дальше.

Дульсе инстинктивно вцепилась в него, не думая о приличиях.

— Подождите! - взмолилась она, со страхом оглядываясь на дверь. — Не уходите. Давайте... давайте... поговорим.

Дульсе сама внутренне удивилась своему нахальству. Мало того, что она чуть не сбила незнакомого мужчину с ног, так еще и пристает к нему, как уличная дешевка.

ГЛАВА 12

Незнакомец улыбнулся.

— Прежде чем разговаривать, хорошо бы представиться друг другу. Меня зовут Жан-Пьер, а вас?

— Дульсе. Только не надо шутить на тему Дульсинеи и Дон Кихота, мне это уже надоело,— заранее предостерегла его она.

— Из ваших слов я делаю вывод, что слишком многие безуспешно мечтали стать вашими рыцарями,— засмеялся Жан-Пьер.

Дульсе покраснела.

— Вовсе нет. Просто...— Она опять оглянулась.

Ее преследователь появился на ступенях собора, и Дульсе опять ощутила на себе его ищущий взгляд.

Она схватила Жан-Пьера за руку и слегка приобняла, припав головой к его груди. Преувеличенно громко, чтобы парень мог слышать, и с нарочито радостным возбуждением в голосе она быстро начала нести полную чушь:

— Ах, Жан-Пьер, не поверишь, я почувствовала, что ты рядом, и понеслась к тебе со всех ног. Куда мы пойдем, милый? Я свободна до самого вечера. А потом ты проводишь меня домой, не правда ли? Я больше никогда, ни на одну минутку не разлучусь с тобой.

Парень сунул руки в карманы брюк и, посвистывая, прошел мимо них, изучающе смерив Жан-Пьера взглядом. Видимо, высокий рост и широкие плечи произвели на него впечатление, потому что он направился к стоянке такси, призывно жестикулируя.

Дульсе, прижавшись к Жан-Пьеру, следила за каждым его шагом. Убедившись, что опасность миновала, она облегченно вздохнула и резко отпрянула от своего нового знакомого.

— Ох, простите.— Она смущенно потупилась.

— За что?— опять улыбнулся Жан-Пьер.— Все было очень мило. Значит, вы свободны до вечера?

Он откровенно забавлялся, наблюдая, как Дульсе сгорает со стыда. А она абсолютно не представляла себе, как надо теперь поступить.

«Вот если бы Лус была на моем месте, она элегантно вывернулась бы из любой ситуации. Этот французский красавчик не посмел бы над ней насмехаться. Наоборот, он был бы счастлив предложить ей свои услуги и покровительство. Ну почему, почему у меня все выходит так нелепо, а у нее изящно? Почему вокруг нее поклонники и обожатели, а меня называют снисходительно малышкой? Ведь мы похожи как две капли воды»,— огорченно подумала Дульсе.

— Вы не ответили, мадемуазель,— склонился к ней Жан-Пьер.

«Лучше говорить честно и ничего из себя не изображать,— решила Дульсе.— Все равно у меня не получится, как у Лус».

Она вздохнула и ответила, глядя Жан-Пьеру прямо в глаза:

— Я действительно свободна, потому что... потому что я только второй день в Париже.

— Так вы желаете, чтобы я стал вашим гидом?

— Гидом? Нет, только не это! — в ужасе воскликнула Дульсе, вспомнив свои утренние мучения. И, заметив, как недоуменно вскинул брови Жан-Пьер, расхохоталась: — Просто одна здешняя гидша пасла меня все утро как овечку. «Посмотрите направо, посмотрите налево...» — забавно передразнила она.— Благодарю покорно.

После того как Дульсе решила вести себя естественно, она вдруг почувствовала, что ей очень легко общаться с этим красавчиком. Вот даже сумела заставить его растеряться.

И тут Дульсе заметила, что у входа в собор пестрят на стенах многочисленные ленточки и листочки, как будто на доске объявлений.

— Каждый ищет защиты у Святой Девы, — Жан-Пьер, проследив за ее взглядом. — Это издержки цивилизации. Люди так спешат, что даже молитвы возносят на бегу. Черкнут заранее на листочке «мерси» и прилепят у входа, чтобы Дева не забыла выполнить их просьбу.

— Похоже на то, как популярным ведущим задают вопросы в студию по телефону, — засмеялась Дульсе. — «Скажите, а правда, что вы такой-рассякой? Спасибо».

— Точно. — Жан-Пьер хитро посмотрел на нее и добавил: — А как зовут вашего бывшего возлюбленного?

— Какого? — растерялась Дульсе.

— Которому мы демонстрировали наши пылкие объятия.

Дульсе разом помрачнела.

— Ох, это совсем не то, что вы думаете... Он... — Она запнулась, не зная, можно ли доверять незнакомцу свою тайну. Пожалуй что нет. — Просто он меня испугал, — уклончиво ответила она. Это было почти правдой.

— Тогда тем более вам нужен сопровождающий. У меня рядом машина. Приказывайте куда.

— Нет, это неудобно.

Но Жан-Пьер настаивал, и Дульсе в конце концов согласилась. Действительно, что плохого, если он немного покатает ее по городу?

Старенький «ситроен» стоял за углом. Жан-Пьер галантно захлопнул за Дульсе дверцу, обогнул машину и сел рядом.

— Предлагаю маршрут, — сказал он. — Сначала окраины — Париж новый, а потом сужаем круги к центру. Так лучше видно разницу. Только... сначала заскочим в одно место.

— На работу?— спросила Дульсе.— А вас отпустят?

Жан-Пьер хохотнул.

— На сегодня я уже все закончил.

Они помчались от центра к окраине, и Жан-Пьер затормозил у небольшого окраиного бара с огромными окнами, расписанными по стеклу рекламой «Играет группа «Фнетр».

— Подожди меня здесь. Я быстро.

Жан-Пьер скрылся за дверью. Колокольчик, подвешенный над входом, звякнул.

Дульсе с интересом разглядывала внешнее оформление бара. Группа «Окно», и реклама на окне — забавно. Наверное, какие-нибудь ребята с окраины, энтузиасты-меломаны. У них в Мехико тоже часто подрабатывают в барах начинающие музыканты, только они в основном играют национальные мелодии. Ей вдруг захотелось посмотреть, а как там внутри. Пока Жан-Пьер решает свои дела, она вполне успеет глянуть хоть одним глазком. Вот только как быть с машиной? Оставить незапертой? Но улица была довольно пустынной, и Дульсе рискнула.

Внутри еще не было посетителей, свет был приглашен, только над небольшой эстрадой мигали разноцветные лампочки, повторяя контуры огромного окна. Маленький зал разделен перегородками так, что каждый столик был изолирован от других, но все они повернуты к эстраде, на которой стояли усилители, музыкальные инструменты, ударная установка. Трое парней что-то тихо обсуждали, склонившись над синтезатором.

И вдруг тишину зала нарушил громкий визгливый голос:

— Но ты же обещал! Ты сказал, что напишешь о нашей премьере! Ты что, не понимаешь, как это для меня важно?

— Не кричи, Жанетт,— послышался голос Жан-Пьера.— Я же объяснил, у меня возникло неотложное дело.

— Даже слышать об этом не хочу! Завтра в газете должна быть статья и снимок. И потом, я что, должна быть одна на вечеринке? Что я скажу гостям? У тебя не может быть более важного дела, чем это!

— Но, Жанетт,— уговаривал Жан-Пьер,— пойми, у меня тоже работа. К вечеринке я постараюсь вернуться. А статью я и так напишу, я это столько раз слышал, и ты будешь, как всегда, очаровательна...

— А снимок? Я ведь специально сшила костюм!

— Я думаю, лучше дать крупно лицо с микрофоном. Помнишь тот кадр, что я сделал на уик-энде в Сен-Дени. Он великолепен.

— Да... пожалуй.

Жанетт на секунду призадумалась, и Жан-Пьер тут же воспользовался паузой:

— Ну ладно, я побежал. Увидимся.

— Идем, я тебя провожу.

— Не надо, — запротестовал Жан-Пьер. — Вам же еще репетировать.

Парочка поднялась из-за крайнего столика, прикрытого перегородкой, и двинулась к выходу.

«Боже, какой стыд,— подумала Дульсе.— Он врет о работе своей жене или подружке, кто она там ему? А сам хочет провести время со мной. Сейчас она меня увидит... Зачем я только сунулась сюда? Хотя, останься я в машине, пожалуй, было бы еще хуже».

Дульсе отступила на шаг к выходу и быстро приоткрыла дверь. Звякнул колокольчик.

В этот момент Жанетт и Жан-Пьер появились в проходе. Жан-Пьер сделал квадратные глаза, а Жанетт безапелляционно заявила:

— Вы читать не умеете, девушка? Бар еще закрыт.

— Простите... Я не понимаю по-французски,— неожиданно для себя выпалила Дульсе на ломаном языке.

— Закрыто. Клоуз. Ферштейн?— на дикой смеси наречий визгливо объявила Жанетт и скрестила перед собой руки.

Она подхватила Жан-Пьера под руку и продефилировала мимо Дульсе, многозначительно распахнув перед ней дверь.

Дульсе послушно вышла, круто повернулась и быстро бросилась вниз по улочке подальше от злополучного бара.

— Понаехало этих цветных!— брезгливо заявила Жанетт.— Такие тупые, аж противно! Ну ладно, милый,— она чмокнула Жан-Пьера.— Побыстрей освобождайся, я жду.

Дульсе услышала, как за ее спиной взревел мотор «ситроена», и тут же машина промчалась мимо нее, скрывшись за поворотом.

«Ну и слава Богу,— облегченно подумала она.— Еще мне не хватало участвовать в семейных сценах».

Хотя в глубине души, настолько в глубине, что Дульсе сама предпочитала не закапываться в разборку своих ощущений, ей было досадно, что у красавца француза оказалась подружка, да еще такая настырная и требовательная.

«Как он ее терпит? Она же ему, наверное, жизни не дает. Вот он и вынужден врать на каждом шагу. А сама-то! Как ощипанная курица. Ну почему мне так не везет? Стоит симпатичному мужчине обратить на меня внимание, как обнаруживается, что он связан какими-то обязательствами или сразу переключается на другую. Наверное, любовные отношения не мой удел. Как хорошо, что у меня есть отдушина, в которой я могу укрыться от этих невзгод. Ведь когда я рисую, все эти досадные волнения уходят на задний план. Значит, судьба дает одно только в обмен на другое. Настоящее искусство не терпит помех и соперничества».

Погруженная в невеселые раздумья, Дульсе чудом набрела на станцию метро и с большим трудом добралась наконец домой.

Не раздеваясь, она плюхнулась на кровать и уставилась в потолок. Объяснение Жан-Пьера с его подружкой оставило неприятный осадок. Но еще досаднее и обиднее было то, что он уехал, бросив ее на улице и даже не попытавшись объясниться. В глубине души она надеялась, что вдруг рядом затормозит «ситроен» и Жан-Пьер с юмором прокомментирует то, чему она оказалась свидетелем.

«Наверное, эта дамочка имеет над ним большую власть, раз он так испугался», — думала Дульсе.

Она встала, подошла к зеркалу и долго придирчиво разглядывала себя со всех сторон. Ведь объективно она гораздо красивее этой ободранной Жанетт. Чем же та удерживает такого красавца?

Дульсе ошибалась, думая, что Жан-Пьер уехал, бросив ее в незнакомом квартале. Он свернул в параллельный переулок, сделал круг и медленно ехал поодаль вслед за ней до станции метро. Потом оставил машину, сел в соседний вагон и проводил Дульсе на почтительном расстоянии до самого ее дома. Он понял, как она ошарашена и расстроена, легкость, с которой он обычно все сводил к шутке, покинула его. Он шел за ней следом, как мальчишка, и сам недоумевал, почему он делает это. Видимо, для того, чтобы найти потом подходящий момент и извиниться. Конечно, только для этого. Ведь он в глазах этой мексиканочки отвратительным лживым ловеласом А это совсем не так. Его Жанетт вела себя как склочная баба, да еще и обозвала Дульсе цветной. Девчонка, наверное, ревет от обиды — так гостеприимно встретил ее Париж. Жан-Пьер дал себе слово каждый день уделять Дульсе немного времени и повозить ее по всем интересным местам. Если она, конечно, сможет простить его.

Потом он вернулся обратно к машине и бесцельно кружил по городу до самой темноты. На душе было очень противно. Он пропустил и первое выступление группы, в которой Жанетт была солисткой, и званую вечеринку по этому поводу. Пусть злится, принимая гостей в одиночестве. Последнее время ее выходки просто неприличны. Друзья не вмешиваются в их отношения, но Жан-Пьер все чаще ловит на себе их недоуменные взгляды. Особенно нетерпеливой Жанетт стала после того, как перебралась к нему. Она почувствовала себя хозяйкой, и хотя Жан-Пьер уклончиво отвечал на намеки по поводу официального оформления отношений, Жанетт расположилась основательно, всерьез и надолго и предъявляла все больше и больше требований. Жан-Пьер почувствовал себя спеленатым по рукам и ногам и не знал, как вырваться из этого круга. Неужели он когда-то был без ума от Жанетт и ее эксцентричных выходок? Неужели правду говорят, что все невесты ангелы и непонятно, откуда берутся жены-ведьмы?

В этой девушке, которая чуть не свалила его с ног, было то, что начисто отсутствовало в Жанетт,— простота и непосредственность. А в его подружке все отчетливее просматривались холодный расчет и кокетство. Она воображала себя неотразимой красоткой и считала, что мужчины обязаны исполнять каждую ее прихоть. Чего стоит ее тщеславное желание заявить о своем дебюте в вечерней газете, да не как-нибудь, а хвалебной рецензией типа «Взошла новая звезда». И Жан-Пьер вынужден был дать согласие и уже заранее переговорил с редактором, зарезервировав в завтрашнем номере место для своей статьи. Интересно, что будет, если он не исполнит обещания?

Он открыл ключом дверь и возник на пороге, когда весь трудовой Париж уже мирно отошел ко сну. Жанетт, злая как фурия, стояла среди жуткого беспорядка. Бокалы, грязные тарелки и пустые бутылки были разбросаны по всей гостиной.

— Ну и как это называется?— подбоченившись, зло прищурилась она.— Как ты посмел не явиться? В какое положение ты меня поставил?

— А в какое?— холодно осведомился Жан-Пьер.— Разве я был обязан присутствовать на твоем торжестве?

— Обязан! Хотя бы потому, что люди пришли в твою квартиру!

— Было много работы. Срочный материал в завтрашний номер,— с ехидством соврал Жан-Пьер.— С утра будем ломать голову, куда его приткнуть. Боюсь, что придется что-нибудь выбросить.

Жанетт моментально прекратила нападки и ласковой кошечкой прильнула к Жан-Пьеру.

— Что выбросить, милый? Ты ведь не позволишь убрать заметку обо мне? Ты ведь знаешь, как это для меня важно.

— Не знаю, видно будет...— Жан-Пьер отстранил ее и недовольно оглядел комнату.— Неужели тебе было трудно убрать?

— Убрать?! Да у меня все из рук валится!— всхлипнула Жанетт.— Ты бы видел, какой это был ужас! Прямо посреди песни микрофон начал свистеть и хрипеть. А эта окраинная шпана со своими девчонками покатывалась от хохота. Кончилось тем, что ребята играли им какой-то забойный рок, а эти выродки плясали и топали, как буйволы. По дороге домой мне пришлось самой купить себе несколько букетов.

«Ничего, дорогая, тебе было полезно получить щелчок по носу,— подумал Жан-Пьер.— По крайней мере, откровенно рассказываешь о своем провале».

— Да, у нас был сегодня неудачный день,— сказал он вслух.

— Я нахожу силы только в твоей любви,— прижалась к нему Жанетт.— Мне так нужна твоя поддержка...

Среди ночи Дульсе вдруг открыла глаза. Только что увиденное во сне словно продолжалось наяву, и она тряхнула головой, стараясь прийти в себя.

Ей снился Жан-Пьер. Она почему-то целовалась с ним и была счастлива, как никогда. И в самый упоительный момент откуда ни возьмись возникла Жанетт и вцепилась ей в волосы. У Дульсе до сих пор болела кожа.

«Как странно… — подумала она.— Я его совсем не знаю, а уже такое себе вообразила. Пабло мне очень нравился, но никогда не снился в таких ситуациях. Наверное, мое подсознание сдерживало то, что Лус моя сестра... А с этим Жан-Пьером было так приятно целоваться... Он, наверное, спит сейчас в объятиях своей мегеры... Что толку об этом думать? Все равно я его больше никогда не увижу».

Наутро к ней ввалились Анри, Симона и целая компания молодых людей.

— Ну, ты куда пропала?— тормошил заспанную Дульсе Анри.

— Мы вчера раз пять к тебе заходили,— сказала Симона.

— Давай облачайся, и дуем в Версаль,— торопил Анри.— Можешь взять этюдник, порисуем.

— Ты порисуешь, если ручки не будут дрожать,— подколола его Симона.— Вчера перебрал да сегодня добавишь.

Когда они шумно вывалились из подъезда, Дульсе заметила стоящий на углу старенький «ситроен». Сердце екнуло, но она тут же отвернулась и одернула себя. Мало ли в Париже похожих машин.

А сидящий в машине Жан-Пьер, увидев ее в компании молодых людей, проглотил все заготовленные для встречи слова. Всего два дня в Париже? Девчонка пользуется невероятной популярностью. Это подстегнуло и раззадорило его. У многих ребят, да и у Дульсе тоже, были в руках этюдники. Значит, мексиканочка рисует. Тогда вычислить ее не составит труда. Можно больше не караулить у дома, это слишком нарочито. Он объедет несколько художественных школ и академий, и они встретятся снова ну просто чисто случайно. Он улыбнулся и весело выжал стартер. То-то она удивится...

Несколько дней, оставшихся до занятий, Анри, Симона и их приятели не давали Дульсе остаться одной. Они вместе ездили на этюды, осматривали окрестности, устраивали пикники, а вечерами набивались в крохотную квартирку Анри и Симоны пропустить стаканчик и послушать музыку.

Анри и Симона, не скрываясь, жили вместе и в то же время оставались добрыми приятелями, не ревнуя и не закатывая друг другу сцен.

Дульсе очень удивляло это, у них в Мексике в обществе придерживались старой морали, и такие отношения вызвали бы всеобщее осуждение. Но ребята объяснили ей, что это нормально, у них принято жить вместе, если хочется, это никого не шокирует.

— К тому же, если нам нравится спать в одной постели,— со смехом заявил Анри,— гораздо дешевле снимать одну квартиру, а не две. К чему лишние траты?

— Разве во Франции не заключают браки?— наивно осведомилась Дульсе.

— Браки заключаются на небесах, дорогая,— важно ответил Анри.— А мы с Симоной как раз ждем высочайшего благословения.

— И долго вы будете ждать?

— Пока мне не захочется вручить в ее белые ручки всю мою стипендию.

— Боюсь, это будет не скоро,— засмеялась Симона.

А Дульсе вдруг подумалось о Жан-Пьере. С чего она взяла, что эта фифочка его жена? Возможно, они просто составили парочку, как Анри с Симон. Она не может осуждать его, если здесь такие отношения считаются нормой. Да к тому же эта Жанетт ведь запросто может оказаться его сестрой... Да, конечно, сестрой... так было спокойнее думать. Она не могла понять, почему Жан-Пьер не выходит у нее из головы.

— Сестра,— вдруг сказала она вслух.

— Ну вот еще!— возмутился Анри.— Я предложил тебе тоже перебраться к нам, а ты! У меня к тебе совсем не братские чувства.

— Господи, Симона, как ты его терпишь!— воскликнула Дульсе.

— А кто его еще вытерпит?— улыбнулась Симона.

Дульсе сама себе удивлялась. Впервые в жизни она так долго вращалась в шумной компании и не испытывала комплексов и зажатости. Наоборот, с каждым днем она чувствовала себя все свободнее и раскованнее и уже смеялась и шутила в ответ. Так естественно она могла вести себя только с Лус. Похоже, эти ребята действительно становятся ее друзьями. Общие интересы, общие проблемы... К тому же Дульсе на пленэре сделала несколько неплохих акварелек и почувствовала, что ее зауважали. Это было необычно и безумно приятно.

Те самые дни, когда Дульсе наслаждалась обществом своих новых друзей, Жан-Пьер безуспешно объезжал школы искусств и художественные академии. Молодые парни и девчонки толпились во дворах, сидели в ближайших скверах и кафе, но нигде он не сумел углядеть среди них знакомое личико. Это становилось похожим на охоту. Зачем он разыскивает ее? Она уже, верно, и думать забыла о мимолетной встрече, на нее свалилось столько впечатлений.

К тому же Жанетт была кротка и ласкова последние дни. Жан-Пьер оттянул выпуск обещанной статьи, желая ее позлить, но объясняя это редакционными заморочками. И она мило дула губки по вечерам, мурлыкала песенки из своего репертуара и даже готовила ужин — его любимый бифштекс со спаржей. А вместо ставших привычными упреков в оттягивании помолвки она горько вздыхала:

— Тебе совсем ни к чему жениться на мне, милый. Жены-неудачницы мужчинам только в тягость.

Но она прекрасно знала, что это не так. Ее опыт подсказывал ей, что женщина, не преуспевшая в карьере, дает мужчине шанс чувствовать себя ее мудрым советчиком, утешителем, ее опорой и поддержкой.

И Жан-Пьер уже стал оттаивать, одурманивая себя этим льстивым ядом. Ему уже стало жаль Жанетт. Она так мечтала об успехе — вполне простительная мечта для начинающей певицы. Как говорится, плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Теперь она, бедняжка, сидит дома, ждет, пока отладят аппаратуру, и всю себя посвящает только ему. Пожалуй, сегодня он сдаст в набор обещанную статью. Жанетт развернет вечернюю газету и... «проснется знаменитой».

Он заскочил в редакцию, сдал положенные репортажи и свою заметку о Жанетт с большой фотографией, на которой она вышла томной и удивительно одухотворенной. Никто никогда бы не подумал, что это фото сделано не на концерте, а в мотеле после бурной ночи, когда она с утра дурачилась с футляром от его бритвы в руках, распевая серенады и соблазняя его на новые подвиги.

Жан-Пьер вышел из редакции и решил немного пройтись, подышать воздухом, потолкаться в суетливой толпе — благо Монмартр был под боком. Мысленно он представлял себе сегодняшний вечер, Жанетт с газетой в руках и предвкушал, как она будет стараться его отблагодарить. Явно постарается быть еще соблазнительнее, чем на снимке...

Он неспешно разглядывал выставленные для продажи картины на мольбертах уличных художников. Вот прелестный пейзаж, как раз Сен-Дени, неподалеку от мотеля, где они с Жанетт провели тот восхитительный уик-энд. Жан-Пьер остановился у картины, и художник тут же зачастил:

— Возьмите, месье, не пожалеете, очень недорого, прекрасно подходит под обои кремовых тонов...

— Нет, благодарю.

Жан-Пьер отступил на шаг и задел плечом стоявшую чуть сбоку девушку.

— Простите...

Он повернулся к ней и остолбенел от неожиданности — перед ним стояла Дульсе.

Она вспыхнула, в глазах мелькнула радость, но она тут же взяла себя в руки. Все же общение с Анри ее кое-чему научило.

— Ничего,— усмехнулась она.— Долг платежом красен. Сначала я пыталась сбить вас с ног, теперь вы меня. Квиты.

Жан-Пьер почувствовал, что не знает, что ответить, слова не приходят на ум, и бестолково принялся лепетать извинения, пытаясь объяснить свое исчезновение.

— Ах, о чем вы?— сказала Дульсе.— Я ведь слышала в баре, что вас срочно вызвали по делу.

И Жан-Пьер опять растерялся. Это было так на него непохоже.

— А знаете, в каком кафе любили сидеть Пикассо и Аполлинер?— вдруг вовсе некстати спросил он, не зная, как продолжать разговор?

— В каком?

— Вот в том, на углу. Мне кажется, мы просто обязаны тоже выпить там кофе.

— Вы меня приглашаете?

— Ну конечно!

— Хорошо,— сказала Дульсе.— Только давайте сначала досмотрим работы. Здесь есть очень интересные.

— У вас профессиональный интерес?

— А вы откуда знаете?— удивилась Дульсе.

— Я просто предполагаю,— смешался Жан-Пьер.— Такая девушка, как вы, обязательно должна уметь рисовать и музицировать.

— Не обязательно. Мне в детстве слон все уши оттоптал,— фыркнула Дульсе.

Они прошли до конца Монмартра, вернулись к кафе и сели за свободный столик. Беседа, которую сначала оба с усилием пытались поддерживать, незаметно оживилась, и скоро оба уже увлеченно болтали, обсуждая различные течения в живописи, архитектурные стили и посмеиваясь над первым неудачным знакомством Дульсе с Лувром.

Ей почему-то было не стыдно иронизировать теперь над своей наивностью.

— Давайте сходим вместе,— предложил Жан-Пьер.— Я в Лувре прекрасно ориентируюсь.

— Только после занятий, часа в четыре.

— Я подъеду к концу занятий,— пообещал Жан-Пьер.

Продолжая болтать, они заглянули в несколько лавчонок, торгующих красками и кистями, Дульсе купила себе какой-то редкий тиондиго-розовый и радовалась, как ребенок новой игрушке. Жан-Пьер с удовольствием наблюдал за ней, находя ее симпатичной и забавной.

Они дошли до площади, на которой художники разрисовали цветными мелками весь асфальт, и остановились, рассматривая рисунки.

— Скажите, у вас есть сестра?— вдруг спросила Дульсе.

— Нет, а что?

— Ничего...

Она как-то сразу помрачнела. Низко согнулась, спрятав лицо, попросила у сидящего на корточках парня мелок и принялась что-то чертить на асфальте.

— А почему вы спросили?

Так... Просто у меня есть сестра. Мы с ней близнецы. Рядом поставить — не отличите.

— Это интересно...— пробормотал Жан-Пьер, так и не поняв, почему у Дульсе вдруг испортилось настроение.

«Наверное, скучает»,— решил он.

«Значит, я ошиблась,— думала Дульсе, с трудом сдерживая слезы.— Эта фифа его любовница. И зачем только мы с ним все время сталкиваемся, ведь Париж такой большой, что нам, тесно?»

Она вспомнила свое разочарование в Акапулько, когда Лус увела у нее Пабло. Как она переживала тогда! А сейчас даже не вспоминает его, этот француз помимо воли занимает все мысли. Почему? Ведь Пабло, пожалуй, красивее. У него такие яркие глаза, и брови так изящно изогнуты, и горделивый нос... Лус лопается от гордости, когда идет с ним рядом... А она, Дульсе, ведь тоже, если честно, чуть-чуть гордилась, когда шла с Жан-Пьером по Монмартру. Хотя на них и никто не смотрел, а на Пабло всегда оглядываются встречные девчонки...

— Это кто?— вдруг спросил Жан-Пьер.

— Кто?— Дульсе очнулась от своих мыслей и посмотрела на асфальт.

Оказывается, она довольно точно нарисовала портрет Пабло, машинально следуя рукой вслед своим мыслям.

«Хорошо, что не Жан-Пьера»,— подумала она. И неожиданно для себя сказала ему в пику:

— Это мой жених, Пабло. Он ждет меня в Мексике.

Дульсе сидела за мольбертом в просторном классе и тщательно срисовывала академическую постановку — кувшин, кусок драпировки и кисть винограда.

— Признавайтесь, кто сожрал у натюрморта правый бок?— вдруг грозно спросил Анри.— Там было на три ягоды больше. Я до перерыва наметил.

Дульсе хмыкнула про себя - он же сам и слопал, с ней и Симоной. Еще один перерыв - и рисовать будет нечего.

Рядом тоскливо мучилась Симона. Она обожала графику, делала офорты и гравюры, а вот живопись давалась ей с трудом.

Дульсе заглянула через плечо. Какой бледный, тусклый фон... Да, пожалуй, после взбалмошных выходок Анри начнешь видеть все только в черно-белых тонах!

Он вчера поздно вечером явился к Дульсе, едва держась на ногах, заявил, что пьет с горя, и настойчиво выяснял, куда она теперь исчезнет.

— Пойми, я ревную,— говорил он заплетающимся языком,— Не гони меня. Я лягу на коврике, как твоя собака...

Дульсе пришлось одеться и лично проводить его до дома, вручив Симоне из рук в руки.

А сегодня он ровен и насмешлив, как обычно, словно и не было ничего. Просто его любопытство не удовлетворено. Ему нравится, как петуху, собирать вокруг себя своих курочек, а одна курочка вдруг отбилась от стаи, и он затрепыхал крылышками и заорал: «Куда? Куд-куда?»

Дульсе рассмеялась. Настроение было прекрасное. Уже две недели подряд Жан-Пьер забирал ее после занятий, и они методично исследовали Лувр, зал за залом, не торопясь, подолгу задерживаясь у каждой картины и делясь впечатлениями.

У Жан-Пьера были пробелы в знании истории искусств, и Дульсе с удовольствием их восполняла. А он иногда принимался спорить, доказывая явную чушь, входил в раж, размахивал руками. На них начинали оглядываться, и они, как нашкодившие школьники, смывались в соседний зал от грозных взглядов служительниц, но и там повторялось то же самое.

Зато потом он начинал измываться над ней, колеся по Парижу и подлавливая на незнании истории Франции. Сыпал датами, названиями и гордился, как павлин.

А вчера он подвез ее к дому и спросил, глядя в сторону:

— Ты не хочешь пригласить меня на кофе?

— У меня нет кофе,— растерялась Дульсе.— Я не готовлю дома.

Он почему-то хмыкнул, потрепал ее по волосам и на прощание чмокнул в щеку.

Дульсе до сих пор ощущала на скуле огненное пятно там, где прикоснулись его губы.

Непохоже, чтобы у Жан-Пьера кто-то был, раз он все свободное время уделяет ей. Насколько она знает мужчин... Ах, как глупо! На самом деле она мужчин совсем не знает и не понимает... Но все равно надо выяснить наконец, что это за Жанетт, и вытащить из сердца колючую занозу.

Дульсе еле дождалась конца занятий. Быстро побросала в ящик краски и глянула на часы.

— Тебя ждут?— прищурился Анри.

— Да!— счастливо улыбнулась Дульсе.

Она плюхнулась в «ситроен» и бросила планшет на заднее сиденье.

— Ну что, в Лувр?— спросил Жан-Пьер.

— Боюсь, что нас туда больше не пустят,— хихикнула Дульсе. Она покосилась на Жан-Пьера. Ну! Решила — так давай! — А ты не хочешь познакомить меня с Жанетт?

Жан-Пьер поперхнулся от неожиданности.

— А ты этого хочешь?— глухо спросил он.

— Да... — Дульсе напряглась.

— Зачем?

— Сама не знаю,— честно ответила она.

— Ну что ж...— Он помолчал.— Они начинают через час. Ты хочешь послушать?

— Я же сказала, что хочу,— буркнула Дульсе.

— Тебе же слон уши отдавил,— попытался пошутить Жан-Пьер.

— У меня сестра певица,— обиженно надулась Дульсе.

Они молча вошли в знакомый бар.

— Познакомься, Жанетт,— преувеличенно весело сказал Жан-Пьер.— Это моя знакомая из Мексики, Дульсе. Родители прислали ее учиться рисованию.

«Ловко,— отметила про себя Дульсе.— Из его слов получается, что он знаком с моими родителями».

Она боялась, что Жанетт узнает ее, но у той либо была плохая память на лица, либо она просто не замечала встречных людей, как не стоящих внимания. Она протянула Дульсе руку, а сама прижалась к Жан-Пьеру и поцеловала, сияя от радости.

— Я так рада, что ты пришел! Послушай, у нас уже лучше получается.

Она усадила их за столик и привычно села Жан-Пьеру на колено, обвив шею рукой.

Жан-Пьер напряженно застыл, а Дульсе уткнулась носом в меню, стараясь не смотреть на них.

«Сама напросилась,— с досадой думала она.— Вот и терпи».

— Я исполняю традиционный шансон,— просвещала Жанетт Дульсе несколько свысока.— У вас в Мексике, наверное, не имеют о нем представления.

— Да-да, я люблю экзотику,— не поднимая глаз, парировала Дульсе.

Жан-Пьер едва заметно ухмыльнулся.

Жанетт удивленно вскинула бровки, опять чмокнула его и убежала за сцену переодеваться.

Зал постепенно заполнялся народом. Дульсе и Жан-Пьер сидели молча, не глядя друг на друга.

— А если я приеду в Мексику, ты познакомишь меня с Пабло?— вдруг спросил Жан-Пьер.

— Конечно,— рассеянно ответила Дульсе, глядя на эстраду.

— Это интересно!— почему-то засмеялся он. Жанетт выпорхнула на середину эстрадки и послала Жан-Пьеру воздушный поцелуй. На ней был блестящий костюм в обтяжку с длинной узкой юбкой и на плечах огромное боа из крашеных перьев.

Раздались жидкие аплодисменты. Грянула музыка, и Жанетт запела.

Боже! Она пыталась подражать Эдит Пиаф, нагоняя искусственную хрипотцу в свой высокий визгливый голос. Это было так натужно и неестественно, да к тому же в конце фразы она все равно срывалась на пронзительные тоны. И при этом бешено вертела бедрами и растягивала рот в улыбке.

Жан-Пьер покорно внимал с ангельским терпением, а Дульсе просто давилась от хохота. Нет, Жан-Пьер в состоянии по достоинству оценить эту пародию. Он не может питать серьезных чувств к этой кривляке. У Дульсе и у него столько общего во вкусах и взглядах. Наверное, эта дамочка его просто безуспешно домогается, а он не может отшить ее от жалости.

Жан-Пьер с удивлением заметил, что у Дульсе в глазах заплясали веселые бесенята.

— Возьми мне вина, — сказала она. — Я поняла, почему она поет в баре.

И Жан-Пьер тоже затрясся от беззвучного хохота. Когда выступление подошло к концу, они приканчивали вторую бутылку.

— Налейте и мне! — подлетела к ним возбужденная Жанетт. — Ну как?

Она сияла от довольства собой. Сегодня она была в ударе. Жан-Пьер и мексиканка с улыбками хлопали ей, и соседние столики тоже.

Дульсе незаметно подмигнула Жан-Пьеру и сказала с сильным акцентом, якобы тщательно подбирая слова:

— Такой шансон не есть настоящий шансон. Я могу показать вам, как надо делать шансон.

Жанетт оторопела, словно ее из тазика облили.

— Ну что ж, покажите.— Она указала рукой на эстраду.

— Не здесь, не сейчас. Я берегу горло. Мой концерт может бывать только раз в месяц. Я покажу на видеомагнитофон.

— Вы, кажется, учитесь рисованию?— недоуменно спросила сбитая с толку Жанетт.

— О да. Теперь — рисованию,— подчеркнула Дульсе.— Музыка я уже научилась. Все! Больше нечего осталось учить.

Жанетт захлопала глазами.

— А вы нам покажите свою кассету?

— Непременно,— заверила Дульсе.

— Завтра, — уточнила Жанетт. Эта девчонка заинтересовала ее. — Милый, привези свою знакомую завтра к нам, — повернулась она к Жан-Пьеру. — Поужинать в семейном кругу. Я могу приготовить что-нибудь из мексиканской кухни. Это будет здорово под мексиканские песни.

«К нам? В семейном кругу?— Дульсе закусила губку.— Хватит себя обманывать. Он живет с этой Жанетт, как Анри с Симоной».

Она резко поднялась и прикрыла глаза рукой.

— О! Ваше вино крепче текилы. Мне надо себя немного проветрить. Я сейчас...

— Туалет направо, дорогуша,— громко сказала Жанетт.

Дульсе быстро шла к станции метро, бросив поджидавших ее Жанетт и Жан-Пьера. Она зашла слишком далеко, надо немедленно оставить его. Больше они не увидятся. Зачем? Пусть целуется с этой, раз ему так нравится. А к Дульсе он относится просто по-дружески и покровительственно, как к маленькой. Нельзя же воспринимать всерьез его чмоканье в щечку. Анри каждое утро дарит ей поцелуйчик при встрече, для него это как рукопожатие.

«А что это я все о поцелуях?— смятенно подумала Дульсе.— Мне что, хочется с ним целоваться? Мне с ним просто легко и интересно. Он близкий мне человек... Близкий... вот именно! Он как-то незаметно стал близким, а теперь хочется, чтобы был еще ближе... Господи! Да я, кажется, влюбилась! Еще не хватало!»

— Чужое брать нехорошо, — бормотала она себе под нос в такт быстрому цокоту каблучков.— Чужое брать нехорошо. На чужом несчастье счастья не построишь. Кто посеет ветер, тот пожнет бурю.

И вдруг в памяти всплыли слова Лус:

«Тебе надо просто быть смелее, сестричка. Не надо бояться бороться за свою любовь. За любовь стоит драться. А ты опускаешь руки и покорно отходишь в сторону. Вот счастье и не идет тебе в руки — боится, что не удержишь».

Так Лус пыталась объяснить Дульсе ее неудачу с Пабло и свое счастливое соперничество. А может, Лус права и у нее просто дырявые руки, из которых вываливается все, что само привалило? Да неужели она хуже этой пустой кокетки? Неужели та достойнее Жан-Пьера, чем Дульсе? Вот уж фигушки! Дульсе сжала кулачок. Она в детстве, бывало, колотила мальчишек, а отец печально говорил, что она очень похожа на мать. А тетя Кандида рассказывала, как Роза в юности отделала какую-то финтифлюшку, когда та пыталась отбить у нее Рикардо. Дульсе фыркнула, представив разнаряженную соперницу всю в соусе и с салатом в волосах. Молодец мамочка! А она чем хуже? Нет уж, она поборется за Жан-Пьера. Ну, готовься, Жанетт, битва будет беспощадной!

ГЛАВА 13

Лаура нервно перебирала заготовленные фотографии. Потом она уже в сотый раз перечитала план интервью, которое она сегодня собиралась брать. В последнюю неделю она находилась в каком-то лихорадочном состоянии и сама себе не могла объяснить причину.

Казалось бы, дела ее шли своим чередом без особых изменений. Как обычно, она занималась домом, давала указания служанке, которая им готовила, и няне Феликсито, иногда вывозила сына на прогулку в парк, где с удовольствием наблюдала, как он то бегает по дорожкам, пытаясь приблизиться к павлинам, которые разгуливали в одном из уголочков парка, то пускает в небольшом водоеме свой игрушечный кораблик и весело смеется. Во время этих прогулок с Феликсито Лаура чувствовала умиротворение, но в остальное время, когда она оставалась одна, она ощущала смутную тревогу, которую не совсем понимала.

Появление племянника не доставило ей особых хлопот. Эдуардо взял напрокат машину и целые дни проводил вне дома, обычно появляясь дома к ужину, а после этого опять часто уходил. Днем он обычно, заручившись рекомендательными письмами отца и дяди, налаживал деловые знакомства в тех фирмах, которые, как он считал, могли ему в будущем пригодиться. Феликс был доволен племянником и высоко отзывался о его напористости и целеустремленности.

После того как Лаура познакомила Эдуардо с семьей Линаресов, он по дороге домой рассыпался в благодарностях и расточал комплименты сестрам. Видно было, что особое впечатление произвела на него Лус. Потом пару раз Эдуардо сообщал Лауре, что звонил Лус и встречался с ней. Глядя на него и припоминая похвалы, слышанные от мужа, Лаура начинала подумывать, что, возможно, Эдуардо будет подходящей партией для ее любимицы Лус.

Впрочем, она тут же говорила себе, что нечего витать в облаках, потому что времени прошло совсем немного, а Эдуардо был не из тех, кто охотно распространяется о своих делах. Тем более, насколько она знала, Лус всегда была окружена поклонниками, и добиться ее взаимности было не так-то просто.

Феликс вел себя так, как обычно. Целыми днями он пропадал в конторе, а зачастую и вечером шел на деловые ужины. Иногда на официальные ужины приглашались жены, и тогда Феликс не забывал напомнить Лауре, к какому часу она должна быть готова, заезжал за ней с букетом цветов и на ужине бывал с ней внимателен и любезен. Но когда супруги возвращались домой, Феликс нежно целовал ей ручку и уходил в кабинет готовить очередной контракт.

— Феликс, неужели ты опять оставишь меня в одиночестве? — говорила Лаура.

— Дорогая, ты сегодня была просто восхитительна. Все присутствующие не отрывали от тебя глаз. Если бы не этот проклятый контракт, неужели ты думаешь, я отпустил бы тебя сейчас в спальню одну? Иди к себе, а я приду, как только закончу работу.

После таких слов Лауре ничего не оставалось кроме как идти в спальню. Часто она засыпала, так и не дождавшись мужа. Когда же он все-таки появлялся, все происходило как-то буднично и обыденно, и у Лауры оставалось ощущение, что что-то не так.

В один из дней, когда маленький Феликсито спал после обеда и Лаура была одна в доме, не считая слуг, она вдруг достала записную книжку и набрала телефон дона Серхио Кастанеды. Когда она услышала выразительный низкий голос, у нее по спине пробежал холодок.

Добрый вечер, сеньор Кастанеда. Вас беспокоит Лаура Наварро.

— Божественная донья Лаура! - услышала она в ответ. — Как я счастлив слышать ваш голос. В этом мегаполисе, перенасыщенном автомобилями и нашими ближними, мне не хватает именно таких созданий, как вы, несущих свет и тепло.

— Благодарю вас, дон Серхио, вы любезны, как всегда, — засмеялась Лаура. — А ведь я к вам по делу.

— Я буду рад вас видеть и по делу и независимо от дел, — сказал дон Серхио.

— Нет, вы сначала послушайте. Я говорила с редакцией журнала «Искусство сегодня» и показала им фотографии ваших работ, сделанные в Акапулько. Их заинтересовал материал, и они хотят сделать фотоочерк вместе с вашим интервью. Я не знаю, насколько вас привлекает эта идея, — робко сказала Лаура.

— Ну что же, если моя скромная персона интересна читателям журнала, я не имею ничего против.

— Благодарю вас, дон Серхио. И еще одно. В журнале мне предложили, поскольку мы знакомы, чтобы я сама взяла у вас интервью.

— Блестящая идея! — воскликнул дон Серхио. — Мне будет весьма приятно поделиться своими мыслями с такой чуткой собеседницей. Вы могли бы подъехать прямо сегодня. Часа в четыре вас устроит?

— Да, спасибо. Значит, я буду у вас.

В назначенное время Лаура вышла у подъезда дома, где находилась квартира дона Серхио. Когда она поднималась на второй этаж, она почувствовала, что у нее против воли сильно забилось сердце. Дверь открыл сам дон Серхио. В этот раз он был одет в рубашку с распашным воротником и светлые брюки, и его пышная шевелюра не была скрыта шляпой. Он поцеловал Лауре руку и провел ее в гостиную. В здешней квартире было гораздо больше порядка, чем в мастерской в Акапулько, видно, кто-то из вышколенных слуг наводил здесь чистоту, но приметы увлечении хозяина присутствовали повсюду.

Усадив Лауру в кресло, дон Серхио удалился и через несколько минут вкатил столик на колесиках, на котором был кофейник и бутылки с напитками.

— Вы мне позволите курить? — спросил он Лауру и, получив разрешение, закурил гаванскую сигару. Лаура почувствовала какое-то необъяснимое волнение и, чтобы скрыть его, налила себе кофе и стала отхлебывать его маленькими глотками.

— Мне очень приятно видеть вас у себя, — сказал дон Серхио. — Я вижу, что вы еще очаровательнее, чем мне помнилось. Вот посмотрите.

Он отошел куда-то в глубь комнаты и вернулся с небольшой картиной. На листе картона, еще не вставленном в раму, Лаура с изумлением увидела свое изображение. Дону Серхио удалось передать присущие ей чувство юмора и стремление к независимости, хотя портрет, по мнению Лауры, отличался от того, что она привыкла видеть в зеркале.

— Я и не знала, что вы закончили эту работу, — сказала Лаура, слегка покраснев.

— Бесценная донья Лаура, работа над этим портретом доставила мне величайшее удовольствие и помогла мне хоть сколько-то смягчить ту жестокую разлуку, на которую вы меня обрекли, — сказал дон Серхио, явно довольный произведенным эффектом. — Возможно, стоит дополнить репродукцией этой работы те фотографии, которые вы с таким искусством сняли в моей мастерской.

— О, боюсь, что это может показаться нескромным с моей стороны, — поспешно сказала Лаура. — Хотя портрет мне очень нравится, я даже не ожидала... — Она совсем смутилась и, чтобы скрыть это, стала старательно рыться в своей сумочке, чтобы найти список заготовленных вопросов.

Найдя его, она включила портативный магнитофон и приступила к интервью. Дон Серхио отвечал с явным удовольствием человека, которому доставляет наслаждение слушать собственный голос. Он говорил плавно, теми характерными цветистыми оборотами, которые отличали его речь. Лаура забыла о том, что она интервьюер, и слушала с неослабевающим вниманием, то с изумлением, то с улыбкой. Наконец, ответы на вопросы были закончены, и Лаура выключила магнитофон.

— Благодарю вас, это было так интересно, — сказала она. — Во всяком случае ваши взгляды на жизнь и на искусство поражают оригинальностью.

— Ну что ж, — сказал дон Серхио, явно польщенный, — ваш покорный слуга привык руководствоваться не расхожими представлениями толпы, а той божественной искрой, которую с юных лет я ощутил в своей груди.

Лаура не выдержала и рассмеялась.

— С вами разговаривать одно удовольствие, — сказала она и вдруг замолчала, потому что почувствовала на себе неотрывный взгляд дона Серхио. Она попыталась отвлечься тем, что стала убирать в сумку магнитофон и листы с записями, но он продолжал смотреть на нее, как будто пытаясь взглядом приковать ее к месту.

— Я бы хотела сделать еще несколько ваших фотографий в этой квартире, — сказала Лаура, берясь за сумку с фотопринадлежностями.

— Прошу вас, подождите немного, — сказал дон Серхио, медленно встал со своего места и подошел к креслу, где сидела Лаура. — Прекрасная Лаура, — произнес он как бы машинально и погладил ее плечи, — живописного портрета недостаточно. Эти черты, это совершенное тело. Их можно передать только в скульптуре.

Лаура попыталась засмеяться.

— О, боюсь, что совершенство очень относительное.

Серхио продолжал гладить ее, проводя пальцами по шее, по щеке, потом по волосам.

— Ах, Лаура, вы сами не знаете, как вы прекрасны.

Лаура решительным движением встала и взялась за фотоаппарат. Она посмотрела на дона Серхио и увидела, что он глядит на нее пристально и в то же время с иронией.

— Ах, донья Лаура, чего же вы боитесь?

— Я не боюсь, — сказала Лаура не совсем твердым голосом.

Серхио приблизился к ней и взял ее за руку.

— Нет вы боитесь. Боитесь зова собственной души, боитесь отойти хоть на шаг от канонов, навязанных вам извне. Вы прекрасны и должны чувствовать себя королевой своей судьбы. Для меня было бы большой честью, если б вы ответили взаимностью на мое чувство восхищения и искреннего благоговения, которое я испытываю.

— Я весьма польщена, сеньор, — сказала Лаура, — отнимая руку, — но вы забываете о том, что я несвободна.

— Я помню об этом, прелестная Лаура, — сказал Серхио. — Я сам неоднократно был связан узами брака. Но это не должно мешать союзу двух сердец, которые стучат в унисон.

Лаура решила, что это подходящий случай, чтобы удо-волетворить свое любопытство.

— Простите, вы, кажется, говорили, что у вас трое сыновей?

— Да, именно так. Я был женат трижды, и каждая из моих супруг, дай Бог им здоровья, одарила меня мальчиком. Моего старшего сына Пабло вы видели в Акапулько.

— Да, я помню. А сколько лет другим детям?

— Моему второму сыну Антонио тринадцать, а младшему Констанцио девять. Со всеми тремя у меня самые прекрасные отношения.

— И с бывшими женами тоже?

— По-разному. Я предпочитаю общаться со своими мальчиками в доме моей матери. Она их всех обожает, и они часто у нее гостят. Разумеется, Пабло теперь взрослый и совсем самостоятельный.

— Как необычно, — задумчиво произнесла Лаура. — А можно спросить, по какой причине вы всякий раз разводились?

— Причины разные, — ничуть не смущаясь, сказал дон Серхио. Разумеется, первый раз я женился совсем молодой, моложе, чем Пабло сейчас. В молодости так легко сделать ошибочный выбор. Моя первая супруга вполне обеспечена и замужем на человеком, который ей больше подходит по общности взглядов.

— А второй раз? — спросила Лаура уже с откровенным любопытством.

— О, с моей второй супругой я познакомился в Италии, волшебный край муз и красоты. Мы с ней были очень увлечены друг другом, кроме того, ей безумно хотелось посмотреть Мексику. А потом родился Антонио.

— Ну а третий брак?

— О, это запутанная и неожиданная история, забавное стечение обстоятельств... Я вам подробнее расскажу как-нибудь в другой раз. Но я не жалею: маленький Констанцио служит отрадой и мне, и своей матери.

— Так что же, дон Серхио, — спросила она, — вы теперь окончательно разочаровались в браке?

Серхио бросил на нее пламенный взгляд.

— О нет, прекрасная Лаура. Видно, Бог дал мне натуру вечного искателя, я никогда не могу разочароваться в женщинах. В них сосредоточена вся мудрость и сияние этого мира. Когда я вижу вас, Лаура... — Он шагнул к ней, положил ей руку на плечо и неожиданно поцеловал. Его поцелуй был мягким и чувственным, он как будто обволакивал Лауру, и ей показалось, что еще чуть-чуть, и она не сможет сдвинуться с места.

— Нет, дон Серхио, — сказала Лаура, отстраняя его и решительно берясь за сумку с фотоаппаратом. — Мне надо срочно сделать снимки, а после этого я должна идти. Я сегодня вечером должна подготовить материал в редакцию.

Серхио больше не приближался, но продолжал прямо смотреть ей в глаза.

— Я отпущу вас, Лаура, только при том условии, если вы назовете день, когда вы опять придете ко мне.

Лаура опустила глаза.

— Я вам позвоню, — шепнула она.

Когда Лус пыталась понять, с какого момента дела пошли в каком-то нежелательном направлении, она решила, что это началось задолго до странного появления Вилмара Гонсалеса в ее жизни. Пожалуй, приближение неприятностей стало ощущаться еще тогда, когда Дульсе, вообразив невесть что, вдруг устроила грандиозную истерику и отказалась выходить из дому. Конечно, у Лус своих забот хватало, но ведь недаром они были близнецами: когда у одной что-то было не в порядке, другая тоже чувствовала себя неуютно. Лус в то время даже сознание того, что Пабло в нее сильно влюбился, перестало радовать.

Как назло, Инес в те дни то и дело спрашивала при встрече или по телефону, не появился ли в городе отец Пабло Кастанеды. Поэтому, когда Пабло очередной раз позвонил, Лус решила убить двух зайцев одним ударом и спросила, может ли он выполнить свое обещание и представить своему отцу ее подругу.

— Ну разумеется, — с готовностью отозвался Пабло. — Я уже говорил с отцом: он ждет нас завтра в шесть часов.

Когда девушки собирались на встречу, Инес вся сгорала от нетерпения, предвкушая знакомство с «творческой личностью», а Лус отнеслась к этому без особого энтузиазма. Конечно, отец Пабло — занятный тип, но она по опыту знала, что в присутствии Инес никто не может ее переговорить, и, значит, самой Лус дон Серхио вряд ли сможет уделить внимание. Ее предчувствия оправдались. Инес прямо с порога стала выражать свое преклонение перед «выдающимся художником» и сыпать заумными комплиментами в его адрес. Дон Серхио сразу растаял и обратил все красноречие на новоприобретенную поклонницу. Через несколько минут Лус стало скучно, и даже подмигивания Пабло, который делал ей знаки, предлагая оставить любителей искусства одних, а самим улизнуть, ее не радовали. Правда, через полчаса, увидев, что Инес готова разглагольствовать в том же духе неопределенное время, Лус поднялась с места.

— Благодарю вас, дон Серхио, — произнесла она. — Мне было чрезвычайно интересно посмотреть ваши работы. Как жаль, что я должна уходить. У меня назначена встреча с моим преподавателем.

Пабло проворно поднялся, чтобы сопровождать ее. К досаде Лус, она обнаружила, что остальные двое, любезно с ними попрощавшись, еще до того, как за ними закрылась дверь, углубились в искусствоведческую беседу, грозившую стать бесконечной. Лус была уязвлена и свое разочарование выплеснула на бедного Пабло, которому пришлось терпеть ее колкости. Правда, расставаясь у дверей консерватории, она смягчилась и дала ему обещание встретиться с ним через неделю, когда сдаст очередной зачет.

К сожалению, именно тогда Лус, не подумав, проговорилась Пабло о том, что ее сестра отправляется в Париж. Надо же было найти хоть какую-то нейтральную тему для разговора. Пабло, который рад был всякому поводу повидаться с ней, поспешно выразил готовность прийти проводить Дульсе. И надо же было так случиться, что буквально через несколько дней Лаура привела в дом Линаресов молодого Эдуарде Наварро.

Эдуардо с первой встречи произвел на Лус благоприятное впечатление. Будучи всего на два года старше Пабло, он казался гораздо взрослее его, потому что обладал уверенными манерами, высказывал свои мнения решительным и категоричным тоном и обладал более трезвым и холодным взглядом на жизнь. Лус инстинктивно почувствовала, что завоевать его внимание задача более трудная, а значит это более интересно, чем все, с чем она сталкивалась до сих пор.

Ей казалось, что она на пути к успеху, потому что во время той первой встречи он подолгу со значением смотрел ей в глаза и во время разговора постоянно обращался к ней. И как назло, после этого он столкнулся с Пабло в аэропорту во время проводов Дульсе. Правда, воспользовавшись прощальной суетой, Лус всего лишь холодно кивнула Пабло и быстро отошла, а Эдуардо большую часть времени стоял в окружении родственников. Тем не менее, по всей видимости, от Эдуардо не ускользнули трогательные взгляды, которые Пабло издали бросал на Лус. Когда, проводив Дульсе, вся компания шла к машинам, Эдуардо оказался рядом и спросил:

- А кто этот меланхоличный тип, который смотрел на тебя с таким обожанием? Безутешный поклонник?

— А, ты говоришь о Пабло, — стараясь казаться непринужденной, ответила Лус. — Дульсе познакомилась с ним в Акапулько, когда мы отдыхали. Он изучает медицину и бросился ей на помощь когда она упала. — Про себя Лус благодарила судьбу, что обстоятельства позволили ей объяснить появление Пабло таким образом.

— В самом деле? — насмешливо бросил Эдуардо. — А мне показалось, что его больше интересуешь ты. — В этот момент они подошли к стоянке машин, и Эдуардо поднес ее руку к губам на прощание. — Лус, я думал о нашей встрече, — сказал он и снова пристально посмотрел ей в глаза. — Мы должны увидеться еще, как ты считаешь?

— Ну конечно, Эдуардо, — сказала Лус, стараясь не выдать своего волнения.

— Итак, до встречи, — произнес Эдуардо, садясь за руль машины.

В тот момент Лус была уверена, что произвела впечатление на Эдуардо и что тот не замедлит позвонить ей. Поэтому, когда на следующий день Селия, подзывая ее к телефону, не удержалась и шепнула: «Приятный мужской голос, сеньорита», Лус не сомневалась, что это именно он.

— Лус у телефона, — прозвучал ее голосок.

— Лус, дорогая, как ты себя чувствуешь? Не согласишься ли ты встретиться со мной? — услышала она слова, которые произносил не Эдуардо, а другой мужчина. Разочарование было настолько острым, что Лус не сразу осознала, с кем именно она разговаривает и что должна отвечать. — Лус, дорогая, — уже обеспокоенно продолжал мужчина, — почему ты молчишь? Ты не узнала меня? Это Пабло.

— Ах, это ты, Пабло, рада слышать тебя, — машинально сказала Лус, потихоньку приходя в себя.

— Дорогая, мы ведь собирались сегодня куда-нибудь пойти. Если ты не против, я сейчас заеду за тобой. Ты будешь дома?

Лус соображала непривычно медленно.

— Да, я буду дома, — безо всяких эмоций сказала она, положила трубку и тут же ощутила досаду. Досадовала она на все сразу: на то, что это оказался не Эдуардо, на то, что сам Эдуардо не спешит со звонком, на то, что если он все-таки позвонит, ее не окажется дома, так как этот несносный Пабло вытащит ее в какое-нибудь кафе или на дискотеку.

В это время Пабло, радостный в ожидании встречи, хотя и несколько смущенный странным тоном Лус, подъезжал к ее дому. Он еще не догадывался, что за эти несколько дней Эдуардо Наварро, еще не подозревая о его существовании и не прилагая к этому никаких усилий, превратил его в «этого несносного Пабло».

Лус за это время от скрытого раздражения перешла к явному протесту: «Почему я вообще должна с ним ехать? Неужели он не догадывается о том, что я им не дорожу? Где его гордость?» — разжигала она себя. Она могла бы ответить сама себе, что ее уклончивое поведение не давало Пабло особых надежд на быстрый успех, но поощряло его деликатную настойчивость. Он неукоснительно вел себя в тех рамках, которые очертила ему Лус. Его предприимчивость простиралась только на поиски поводов для встреч да на прощальные поцелуи в автомобиле. Но даже в этих поцелуях упрекать его было трудно — любой мужчина не может легко отречься от радостей, уже однажды им полученных от дамы своего сердца, и «несносный Пабло» не был исключением.

Но если бы и нашелся кто-то храбрый, кто смог бы все это сказать Лус, вряд ли бы она сейчас его послушала. И уж тем более она не собиралась долго слушать вошедшего Пабло. Его робкий и вопрошающий взгляд настоящего влюбленного, нерешительность в движениях, которая появилась после того, как он натолкнулся на ее ледяной взгляд, показались ей недостойными настоящего мужчины (тем более, что теперь у нее появился эталон для сравнения).

— Добрый день, Лус. Куда мы поедем? — Пабло попытался вести себя как ни в чем не бывало.

— Добрый день. Вопрос в другом — поедем ли мы вообще куда-нибудь?

— Лус, что случилось?

— А почему что-то должно было случиться?

— Такое внезапное изменение планов не может не тревожить. Оно говорит либо о перемене обстоятельств, либо о перемене чувств, Лус.

— О чувствах говорить просто смешно. Сначала мне приписываются какие-то чувства, о которых я ничего не знаю, а потом перемена этих самых чувств. Раз ты так хорошо за меня все сам додумываешь, значит, я сама в этих отношениях явно лишняя. Ведь тебя не волнует, что я на самом деле чувствую.

— Не знаю, что тебе и ответить. Ты просто ошеломила меня. В прошлый раз я расстался с одной девушкой, а сегодня говорю совсем с другой. — Он растерянно провел рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями.

Недовольная, неприступная Лус стояла, вздернув подбородок, капризная, но, на беду Пабло, хорошенькая, как никогда. В эту минуту ее женского торжества, которое оба они хорошо осознавали, ни он, ни она не заметили прискорбного перехода. Лус сделала маленький, незаметный шаг превращения доброжелательной, сострадательной девушки в самовластную и капризную женщину. Но Пабло было не до анализа ситуации и уж тем более не до осуждения Лус. Он скорее чувствовал, чем понимал, что в этой ситуации есть что-то недостойное Лус, и поспешил закончить сцену.

— Наверно, я действительно вел себя недостаточно чутко. Прости мне мою навязчивость. Если тебе понадобится помощь, ты можешь всегда обратиться ко мне. А сейчас позволь мне уйти.

Теперь Лус не узнавала его. Она взяла нешуточный разгон, и такое неожиданное и достойное отступление противника поставило ее в глупое положение. Но, на ее счастье, в Пабло не было заметно никакого торжества, он даже осунулся. С поклоном он направился к выходу и, не оглянувшись, вышел.

Эта перемена, свершившаяся с ним на ее глазах, заставила ее подбежать к окну и неотрывно глядеть, как изгнанный ею мужчина не заносчиво, но и отнюдь не с побитым видом направляется к автомобилю, садится в него и исчезает из пределов ее видимости. Из ее жизни.

«Вот и хорошо», — безо всякой убежденности подумала она. На секунду она оживилась, вспомнив об Эдуардо и подумав, что он никогда не столкнется в ее доме с Пабло. Что сказал бы Эдуардо, если бы слышал сегодняшний разговор? Понял бы он, что Пабло принесен на алтарь ее внезапной любви к Эдуардо?

И вдруг она поняла, что больше всего хочет, чтобы не только Эдуардо, а вообще никто никогда не узнал бы об этой сцене. Она осознала, что настоящая дама сумела бы расстаться иначе, не поступившись мягкостью манер и деликатностью речи.

В то же время она знала, что об этом разговоре никто никогда не узнает, если не проболтается она сама. Женщина может достоверно оценить мужчину только тогда, когда разрыв с ним остался позади. Когда Лус стояла, слегка отодвинув портьеру, она понимала, что от нее к своей машине идет по-настоящему благородный мужчина.

ГЛАВА 14

Проповедник Вилмар Гонсалес медленно ехал по темным улицам Мехико на своей темно-вишневой машине — аккуратной, в меру престижной и одновременно скромной, под стать святому человеку.

Он был доволен проповедью. Пусть на нее пришло не так много народу, это не самое главное. Все равно его трудная миссионерская деятельность по «ловле душ» в традиционной католической Мексике сполна и достаточно щедро оплачивается его собственной церковью — одной из многочисленных протестантских сект, старающихся раскинуть сети по всему миру. Секта, к которой принадлежал сам Гонсалес, вела миссионерскую деятельность очень широко — от островов Южного моря до России.

Это давало Гонсалесу и еще одну возможность — под видом скромного проповедника ездить по самым разным странам и выполнять поручения еще одной организации, цели которой были весьма далеки от божественных. Сейчас его присутствие требовалось здесь, в Мехико.

Для Гонсалеса — протестантского проповедника Мексика была крепким орешком. Воспитанных с детства в духе католицизма мексиканцев было не так-то просто сбить с толку и привести в лоно совершенно чуждой им разновидности христианства. Но Вилмар Гонсалес не оставлял надежды. Пусть это будет сначала несколько десятков человек — но это уже результат, тем более если они начнут исправно посещать молитвенные собрания и уплачивать какую-то часть дохода.

Гонсалес был уверен в успехе - сейчас все люди в мире помешаны на здоровье, и пропаганда вреда курения и пьянства должна найти самый живой отклик у пожилых женщин, которые обычно составляли первые несколько десятков прихожан. Но за ними придут и другие. Вот, например, эта девушка...

При воспоминании о Лус Гонсалес даже прищелкнул языком, благо его не видела сейчас его паства. «Хороша, чертовски хороша», — промелькнула у него в голове мысль, которую падре Игнасио скорее всего счел бы недостойной представителя любой церкви.

Но помимо Гонсалеса-проповедника существовал еще и Гонсалес — член некоей совершенно иной организации. И хотя этот второй Гонсалес также не злоупотреблял табаком и алкоголем, но мог выпить чашечку кофе, а уж по части женского пола был большой знаток и любитель.

Он заметил Лус еще тогда, когда приходил в консерваторию на выступление хора. Прекрасный голос, великолепная осанка, правильные черты лица, а главное, какой-то внутренний магнетизм — эта девушка притягивала к себе взгляды. Именно поэтому Гонсалес ей-то и позвонил первой в надежде заполучить ее для своих проповедей. Она могла бы не только петь в хоре, но, скажем, сыграть роль ангела. Это обычно очень впечатляет зрителей — внезапно появляется девушка вся в белом с небольшими крылышками за спиной. Старушки в восторге. Гонсалес вздохнул. Почему-то всегда так получалось, что девушки, которых он выбирал на роль ангела, в конце концов начинали «славить Господа в теле своем» вместе с ним, другими словами, становились его любовницами. Второй, скрытый Гонсалес все-таки воздействовал на Гонсалеса-проповедника. Эти любовные связи всегда приходилось тщательно скрывать от тех, кто приходил на его проповеди. Но поскольку Гонсалес, обличая потребителей чая, кофе и кока-колы и восхваляя тех, кто занимается спортом и заботится о своем здоровье, никогда не бичевал прелюбодеяние, он, можно сказать, не поступал вразрез со своим собственным учением. В конце концов, Господь дал нам тело, сказав, как известно, «плодитесь и размножайтесь». Значит, секс — это в некотором смысле форма прославления Господа «в теле своем».

Гонсалес вздохнул. К сожалению, эту истину он не мог пропагандировать публично, да и убеждать в ней некоторых «прекрасных дев» оказывалось не так-то просто особенно теперь, когда он стал старше. И все же почему бы не прочесть небольшую проповедь этой Лусите Линарес? Она как будто не похожа на набожную святошу.

Доктор Гонсалес припарковал свою машину у дома, где сдавались роскошные квартиры, и медленно, с чувством собственного достоинства, стал подниматься наверх. Он проживал здесь с сеньорой Ренатой Гонсалес, которую представлял всем как свою жену. У Вилмара Гонсалеса действительно когда-то была жена, она и сейчас жила в каком-то небольшом бразильском городке, откуда родом был и сам Гонсалес. Но с той женой он не виделся по крайней мере лет тридцать, хотя так никогда и не оформил с ней официального развода.

После этого у Гонсалеса было несколько «жен», с которыми на людях он всегда вел себя с подчеркнутым уважением и даже почтением. Особенно это показное уважение усилилось после того, как Гонсалес стал профессиональным проповедником. Его почитателям было невдомек, что зачастую, переезжая в другую страну, он появлялся там уже с новой женой, которую тем не менее всегда выдавал за первую и единственную женщину в своей жизни.

Ренату он встретил лет десять назад как раз в Мехико, он собирался перебираться с проповедями на пару лет в Перу, и его предыдущая «жена», капризная, хоть и очень привлекательная женщина, не захотела, как она выражалась, «хоронить себя в этой дыре». И тут Гонсалесу встретилась Рената, она была в меру хорошенькая и работала в те времена в ночном кафе «Твой реванш». Она с радостью согласилась оставить эту работу, чтобы в белом платье с крылышками выступать перед восхищенными индейцами Перу.

Рената оказалась для Гонсалеса настоящим кладом. Она слушалась его, делала все, что он хотел, не влезала в его дела и не обращала внимания на его новых «ангелочков». Она считала своего «мужа» святым человеком, почти полубогом, для которого оскорбительны подобные подозрения. То, что когда-то он стал обращать внимание на нее и сделал ее своей любовницей и до сути гражданской женой, нисколько не нарушало ее веры в невероятную возвышенность этого человека. И в этом нет ничего удивительного, люди часто проявляют поразительную слепоту, когда не хотят видеть то, что им было бы неприятно.

При этом сам Гонсалес обращался с Ренатой немного свысока. Он твердо, но совершенно спокойно добивался от нее полного послушания. Разумеется, о том, чтобы он повысил на нее голос и тем более поднял руку, не могло быть и речи, в арсенале Вилмара Гонсалеса были другие, на самом деле куда более действенные методы. Он мог, например, уйти в себя и некоторое время не разговаривать и вести себя так, как будто Ренаты вообще нет в комнате, и продолжал вести себя так до тех пор, пока отчаявшаяся женщина, которая просто не могла этого выносить, не делала то, чего требовал муж.

К тому же она была хорошей хозяйкой, готовой день и ночь резать салаты, жарить морковные котлеты, давить соки и выдумывать все новые вегетарианские блюда.

С ролью ангела ей, разумеется, пришлось расстаться, для выступлений в Мехико Рената не подходила — здесь ее могли случайно узнать, да и возраст у нее был уже не ангельский. Но бросать ее Вилмар вовсе не собирался. Если какая-то женщина на свете и устраивала его в качестве жены, то только покорная, боготворившая его Рената, удачно совмещавшая функции любовницы и служанки.

Вот и сейчас она ждала его: стол был красиво сервирован, были приготовлены его любимые вегетарианские блюда, стояла бутылка с минеральной водой, кувшин свежего апельсинового сока.

Тщательно помыв руки, Вилмар вытер их белоснежным полотенцем и сел за стол. Он не спеша заправил за воротник крахмальную салфетку и прочел молитву. Затем неторопливо стал обедать.

— Ну как прошла проповедь? — спросила его Рената.

Неплохо, — кивнул головой Гонсалес. — Кстати, сегодня пришла еще та девушка с красивым голосом, которую я хотел привлечь с самого начала. Очень талантливая певица, Лус Мария Линарес.

— Линарес? — переспросила Рената. — Она из Мехико?

— Да, — кивнул головой Вилмар. — А что? Тебе что-то говорит это имя? — Он внимательно посмотрел на сожительницу.

— Не знаю, — замялась Рената.

Десять лет назад, даже больше, когда она была девушкой из «Твоего реванша», у нее был постоянный клиент, которого звали Рикардо Линарес. Возможно, это его дочь? Но в Мехико много людей носит эту фамилию, так что это разумеется, совпадение. Ренате не хотелось липший раз напоминать Вилмару о тех временах, тем более что он сам был частенько не прочь напомнить ей о том, «откуда он ее вытащил».

Гонсалес сразу понял, что жена увиливает, пытаясь о чем-то умолчать. Этого он не любил. Он требовал от людей полной откровенности.

— Умолчание — это та же ложь или лжесвидетельство, — торжественно произнес он, отрываясь от еды. — И значит, умалчивать — это нарушать одну из десяти заповедей Господа нашего. «Идущего путем правды Он любит», а тех, кто лжет, «ввергнут в печь небесную: там будет плач и скрежет зубов».

Рената опешила. Вилмар пустил в ход тяжелую артиллерию. «И что ему за дело до этого Рикардо Линареса?» — подумала она но, зная по опыту, что от мужа так легко не отделаешься, решила сказать все, что знала:

— Я была знакома с Рикардо Линаресом по «Твоему реваншу». В то время, если я не ошибаюсь, он был вдовцом. Его жена погибла за несколько лет до этого во время того ужасного землетрясения. У них остался ребенок, кажется, именно девочка. Сейчас ей должно быть лет восемнадцать — двадцать.

— А что за отношения были у тебя с этим Линаресом? — невозмутимо спросил Вилмар.

— Ну… — замялась Рената.

Вилмар решил подбодрить ее:

— В «Послании к Римлянам» сказано: «Все согрешили и лишены славы Божьей».

— Он был одно время одним из моих постоянных… друзей, — призналась Рената.

— Кем был, где работал этот грешник? — спросил Гонсалес. — Возможно, ты помнишь даже, где он жил в то время?

— Нет, адреса его я не знала, — ответила Рената, — это было как-то не принято. А работал он, погоди... в каком-то страховом агентстве, кажется. Это иногда бывало предметом шуток в кафе.

Гонсалес спокойно принялся доедать обед. Он ел неторопливо, хорошо прожевывая каждый кусок. Недаром он так много внимания в своих проповедях уделял именно зубам. У него самого зубы были в полном порядке — за большие деньги он лет в сорок пересадил себе зубные зародыши, так что в свои пятьдесят три года обладал зубами двадцатилетнего. При этом этическая сторона этой операции его не очень волновала — откуда могли появиться здоровые молодые зародыши, иначе как быть взятыми у погибших в автомобильных катастрофах детей.

Лус думала о чем угодно, только не о проповеднике, у которого выступает Чата и который так странно смотрел на нее во время их непродолжительной встречи, когда вдруг зазвонил телефон. Лус поспешно взяла трубку, думая, что звонит Эдуардо. Велико же было ее разочарование, когда она услышала характерный бразильский акцент:

— Сеньорита Линарес?

«Господи, — подумала Лус, — и что ему от меня надо! Я же ему сказала, что работать с ним не буду ни за что, пусть хоть миллион предложит».

— Да, я вас слушаю, — сухо ответила она.

— Я прошу огромного извинения, — продолжал гнусавить доктор Гонсалес. Он говорил коряво и одновременно витиевато, что в сочетании с его акцентом создавало какой-то комический эффект. — Наша встреча была краткой и закончилась вашим уходом, но все же я хочу задать вам один очень незначительный вопрос.

— Да, я слушаю, — уже с некоторым нетерпением повторила Лус.

— Имя вашего отца Рикардо Линарес, если я не делаю ошибки? — спросил проповедник.

— Нет, вы не делаете ошибки, — передразнила его Лус. — Его зовут именно Рикардо Линарес.

— Служил ли он десять лет назад в страховом агентстве? — задал следующий вопрос Вилмар Гонсалес.

— Он и сейчас там служит, — ответила Лус и в свою очередь спросила: — А почему это вас, собственно, интересует, доктор Гонсалес? Мой отец как будто никогда не изъявлял желания вступить в вашу секту.

Лус сознательно употребила слово «секта», а не «церковь» — падре Игнасио объяснил ей, что по своей сути все эти новые «церкви» — не более чем довольно вредные секты, и некоторые из них весьма далеко отходят от учения Христа, хотя и выступают, как они слышали, от его имени.

— Среди моих последовательниц есть одна святая женщина, которая когда-то знала вашего отца и, возможно, хотела бы возобновить знакомство.

— Я не уверена, что этого также захочет и мой отец! — отрезала Лус.

Разговор стал уже не просто утомлять, а раздражать ее. Что еще за святая женщина, которая хочет возобновить знакомство с ее отцом! Бред какой-то!

— Тогда поможете вы, - вдруг услышала она невероятно изумивший ее ответ.

— Я?! — повторила ошарашенная Лус. — С какой стати?

— Дело в том, что эта женщина, — сказал Гонсалес и вздохнул с деланным сожалением, — эта женщина в прошлом была блудницей. Но и Мария Магдалина когда-то была блудницей, а стала святой. Она встретилась мне, когда она была уже готова обратиться к Богу. И таковой сделало ее материнство. Ибо появление новой души...

— Я не понимаю, какое отношение все это может иметь к моему отцу и ко мне! — резко оборвала проповедника Лус, которую уже тошнило от его речей. Она уже была готова бросить трубку.

— Ибо ребенка зачинает женщина лишь при помощи мужчины, — сказал проповедник, и Лус в его словах послышалась насмешка. — И вряд ли это был еще один случай непорочного зачатия.

— Что вы хотите сказать? — Лус, кажется, уже догадалась, куда клонит этот мерзкий «динозавр».

— Не стоит так волноваться, дорогая Лус, — ответил Гонсалес. — Все мы на этой грешной земле сестры и братья, и что удивительного в том, что у вас сыскался еще и единокровный брат.

— Этого не может быть! — крикнула Лус. — Вы лжете!

Проповедник хотел еще что-то сказать, но девушка уже бросила трубку.

«Это ложь, — сказала себе Лус, когда, бросившись в кресло, попыталась осмыслить все сказанное. — Этот человек подлец, и он от нас чего-то хочет. Вот зачем он придумал этого ребенка. Этого не может быть!» Но чем больше Лус думала над словами проповедника, тем больше запутывалась. Сомнение, как ядовитая змея, вползало в ее сознание. «Ведь это было давно, когда мы с мамой еще жили в Гвадалахаре, а я и не знала, что отец и сестренка живы... Мало ли что тогда могло случиться...» Тем не менее Лус решила до поры до времени никому ничего не говорить.

— С кем ты там разговаривал? — удивленно спросила Рената мужа, увидев, что он сжимает трубку, из которой доносятся частые гудки.

— С дочерью этого грешника Рикардо Линареса, — ответил проповедник. — Она не захотела со мной разговаривать. Что ж, настанет день, и она сама придет ко мне.

Лус недолго мучилась, раздумывая над словами Вилмара Гонсалеса. Скоро события стали разворачиваться с такой быстротой, что она и думать забыла и о проповеднике, и о его намеках.

В тот же вечер Эдуардо Наварро пригласил ее покататься на машине. Это было прекрасно, как в сказке.

За окнами проплывал город — огни, яркие пятна рекламы, светящиеся стрелы многоэтажных домов. Лус неотрывно смотрела в окно, но почти ничего не видела. Эдуардо, отрывая руку от руля, властно и крепко сжимал ее колено. Лус знала, что надо сделать ему замечание, прервать эту игру, но как? Жесты Эдуардо были так уверенны, словно именно он вел себя по всем правилам этикета, а она была жеманной провинциалкой, не умеющей принимать вполне пристойное ухаживание благородного мужчины. Чтобы скрыть свое замешательство и смущение, Лус напряженно смотрела в окно. Она боялась его спокойного взгляда (он гладил ее колено — и был абсолютно спокоен), его снисходительного неодобрения, своей неопытности. В его присутствии ее юная стыдливость казалась чем-то старомодным. Не такой должна быть женщина, сидящая в роскошной машине галантного Эдуардо, не стыдливой девочкой, путающейся даже невинного прикосновения, а вполне достойной, уверенной в себе сеньоритой, за которой можно и нужно ухаживать, а она должна принимать знаки внимания снисходительно, но с удовольствием.

— Лус, ты не хочешь выпить? — Голос Эдуардо почти напугал ее, так она успела замкнуться в своих переживаниях.

— Выпить? Да, конечно, немножко аперитива... — Она не могла подобрать слова. Его спокойствие и уверенность порождали в ней беспокойство и неуверенность. Признанная красавица, покорительница сердец превращалась в гадкого утенка. Господи, что происходит с Лус? Что с ней, почему дрожат ресницы, холодеют руки? Лус попыталась совладать с собой.

— Очень хочется прохладительного, сегодня особенно жарко, — проговорила она сквозь натянутую улыбку.

— Да, жарко, очень жарко. — Рука его скользнула по колену девушки, осмелилась на более решительный жест.

Лус невольно вздрогнула. Эдуардо обхватил руками руль, машина мягко затормозила.

Они вошли в прохладную темноту бара, неброско, но дорого обставленного. За стойкой их ждал сдержанный сеньор с вежливой, но не ослепительной улыбкой. Бармен словно бы наблюдал и оценивал, тот ли клиент пришел в это заведение.

— Лус, дорогая, что бы ты хотела выпить?

— Кьянти, если можно.

Эдуардо сдержанно улыбнулся и галантно отвел ее к столику из темного дерева. Через минуту Лус медленно но с удовольствием потягивала холодное вино из запотевшего бокала. Она каким-то шестым чувством поняла, что Эдуардо здесь принят как свой, как достойный и почтенный клиент. Что в нем? Деньги? Нет, сорить деньгами он не любит, он их ценит и тратит, как тратят что-то невосполнимое, здоровье или счастье.

Лус не заметила, как бокалы были заменены на новые. Эдуардо поднял свой и пригубил его.

— За твою красоту, милая Лус.

Лус пригубила свой бокал. Божественный вкус. Она даже не знала, что это. Вкус незнакомый, но какой букет, какой тонкий, терпкий аромат. Девушка поймала взгляд бармена, как бы случайно скользнувший по ней. Лус поняла: она здесь своя, и не просто своя, она уважаемая, досточтимая сеньорита. Пожалуй, впервые мужчина оценил не ее красоту, а что-то другое, что трудно было назвать. Сидя рядом с Эдуардо, она впервые прониклась ощущением собственной значительности, которого никогда раньше не испытывала.

В другой раз Эдуардо остановил мягкий бег своего роскошного автомобиля недалеко от фонтанов. Именно тех, которые Лус особенно любила. Как он угадал? Переливающиеся разноцветными огнями струи напоминали причудливые цветы. Они все время менялись, играли, рассыпаясь бисером и наполняя воздух свежестью. Лус хотела подойти поближе, чтобы брызги живительной влаги освежили лицо. Она чувствовала, как горят ее щеки. Но рука Эдуардо властно обхватила плечи, он прижал ее к своему телу.

— Лус, тебе здесь нравится?

— Очень! Я люблю эти фонтаны. Они красивые, правда?

— Ты здесь часто бываешь?

— Иногда.

— Одна?

— Бываю и одна. Фонтаны так хороши, что приятно просто смотреть на них, думать о своем, чтобы никто не мешал...

Лус смутилась. Эдуардо засмеялся.

— А я тебе не мешаю?

Кажется, она совсем его не обидела. К Лус вернулась уверенность, а с нею желание подурачиться.

— Мешаешь! Немножко.

Она освободилась от его руки и подбежала совсем близко к воде. Тут же ее лицо, шея, руки покрылись прохладными капельками. Как хорошо! Какое блаженство! Жаль, что нельзя броситься в фонтан. Надо бы остудить шальную радость, которая ее переполняла. Что с ней, почему ей так легко? Еще десять минут назад Лус была неспокойна, зажата, стеснялась каждого своего жеста. А сейчас она готова была прыгнуть в воду и под доносящуюся из соседнего кафе музыку станцевать — по колено в воде.

Невесть откуда появившийся загорелый мальчуган, блеснув озорной улыбкой, зачерпнул две горсти воды и окатил платье Лус с возгласом «Вива сеньорита!» и тут же исчез. В первый момент влага освежила девушку и она даже не поняла, что произошло. А потом с испугом заметила, что светлый шелк ее любимого платья потяжелел, облепил ноги. Где Эдуардо? Она не слышала его голоса, не чувствовала его присутствия. Ужасная догадка ударила ее, как хлыстом. Она смутила его! Она вела себя, как девчонка из нищего квартала, и теперь он не захочет к ней приблизиться.

Лус обернулась и увидела Эдуардо. Он стоял там, где она его покинула, не улыбался, но и не сердился. В ярких огнях прожекторов его глаза блестели странным блеском. Лус не знала, как освещает ее свет фонтанов, как прекрасно ее юное тело, просвечивающее сквозь мокрый шелк, она только видела, что Эдуардо смотрит на нее, не отрываясь.

Ей стало зябко.

Она приблизилась к Эдуардо, и он очнулся от забытья.

— Извини, Эдуардо, - тихо сказала Лус, - мне надо переодеться.

— Нет, — отрывисто ответил Эдуардо, — никаких переодеваний. — Голос его смягчился. - Девочка моя, я не отпущу тебя ни на минуту.

Лус почувствовала легкий озноб. Он никогда не творил с ней так мягко, вкрадчиво, с затаенной страстью. Или ей почудилось? Эдуардо вновь обхватил ее за плечи.

— Девочка моя, ты дрожишь. Идем в машину.

— Нет, нет, я просто немного испугалась. Этот мальчишка... Откуда он взялся?

Лус действительно испугалась, но не мальчишки. Она отстранилась. Близость Эдуардо беспокоила, тревожила, Лус не знала, что делать со своими чувствами. Ей опять было нелегко, но уже не так, как прежде.

Эдуардо, словно почувствовав ее настроение, взял ее за руку и подвел к столику уличного кафе.

— Мы выпьем кофе, и ты сейчас согреешься. Официант, два кофе.

— Спасибо, Эдуардо, мне совсем не холодно.

— Но ведь чашка кофе не помешает?

— Не помешает, — улыбнулась Лус.

Ее платье высохло быстро, но уже смотрелось не очень нарядно. Лус надеялась избежать ужина, потому что считала, что она должна либо выглядеть очень элегантно, либо совсем не идти. Пока Лус искала повод для возвращения домой, Эдуардо затормозил возле незнакомого ресторана.

— Эдуардо, я не могу в таком виде.

— О чем ты, Лус, — перебил он, — ты со мной, и это главное.

Они вошли в ресторан, и Лус была поражена его мягким сумраком. Воистину, здесь недостатки ее платья были завуалированы. Приглушенный свет струился из боковых светильников, неназойливо скользил по панелям стен, темным драпировкам. Почувствовав облегчение, Лус затаила озорную усмешку и подумала, что здесь и в лохмотьях можно выглядеть пристойно.

Из сумрака возник официант, и Лус сосредоточилась на меню, обсуждая его с Эдуардо. Чудесное французское шампанское повысило ей настроение.

— Прекрасное шампанское, Эдуардо. Очень освежает.

— Освежает? Тебе это не обязательно, Лус. Ты еще не так стара. По крайней мере, у фонтана ты походила на школьницу.

Лус вспыхнула, ей захотелось дерзить.

А ты уже достаточно состарился, чтобы водить школьниц в ресторан?

— Насколько я состарился, мы обсудим в следующий раз, — улыбнулся Эдуардо. - А сегодня, милая школьница, новых уроков не будет. Мы повторим пройденное

Он властно взял ее руку и крепко сжал. Его взгляд затуманился. Лус ждала прикосновения к коленям, но Эдуардо прекрасно понимал, где он находится. Лус подумала, что она воистину школьница. Только глупая девчонка могла ждать подобной вольности в этом респектабельном заведении. Она решила перейти на нейтральную тему.

— Эдуардо, как ты нашел этот изумительный ресторан?

— Я же бизнесмен, Лус.

«Ах, так», — подумала Лус и быстро ответила:

— А каким бизнесом ты занят в настоящую минуту?

— Подсчитываю доходы от знакомства с самой очаровательной девушкой Мехико. Ты повысила мой престиж в глазах всех официантов.

— И какой доход тебе будет от официантов?

— Сейчас увидишь.

Эдуардо слегка повернул голову. Через мгновение им заменили приборы, появилось новое блюдо.

— Эдуардо, у тебя великолепный вкус.

— Это благодаря тебе, Лус. Рядом с тобой не место второсортному.

— Ты имеешь в виду себя?

— Себя я оценить не могу. Но я ценю твой выбор. И благодарю тебя.

Лус подарила ему еще одну улыбку. Эдуардо заслужил поощрение. От шампанского слегка кружилась голова, Лус чувствововала себя раскованно. Она не заметила, когда начала звучать музыка, медленная и протяжная. Лус уже ни о чем не думала, испытывая наслаждение, к которому примешивалась легкая тревога. Эдуардо был сдержан, любезен но что-то в его взгляде ее настораживало. Это не был Пабло с его преданным обожанием. Эдуардо смотрел тая, как будто она принадлежала ему одному и никому другому. Когда он захотел танцевать, он просто взял ее за локоть, н она очутилась в центре зала.

— Ты прекрасно танцуешь, Лус.

— Потому что ты хороший партнер. А что это за музыка?

— Блюз. Не знаю ничего лучше блюза.

— Ты совсем американец, Эдуардо.

— Это не так плохо, как тебе кажется. Американцы настоящие мужчины, они владеют собой лучше, чем многие наши горячие головы. Но я совсем не американец, я только твой поклонник.

— Ты хочешь сказать, что американец не может быть моим поклонником?

— Может, но я бы не советовал. Возможны неприятности.

— А у тебя горячая голова.

— У меня горячее сердце, Лус.

Рука Эдуардо скользнула по спине Лус.

— У тебя горячее тело, Лус.

— Но холодная голова. — Лус слегка отстранилась.

— А сердце?

Лус смутилась. Эдуардо пристально посмотрел на нее, а потом сдержанно улыбнулся. Пожалуй, он действительно неплохо владеет собой, подумала Лус. Они танцевали, и Эдуардо не давал ей поводов для беспокойства. Он был галантен, но не более того.

По дороге домой Эдуардо ни разу не прикоснулся к Лус. Она даже забеспокоилась и бросала на него быстрые взгляды, пытаясь скрыть любопытство. Но она видела только его профиль, нос с горбинкой, крутой лоб. Лоб делового человека, усмехнулась про себя Лус. У делового человека всему свое время.

Машина плавно затормозила. Лус ждала, пока Эдуардо выйдет и подаст ей руку. Она была разочарована: этот вечер не должен закончиться по-деловому. И тут она почувствовала, что он берет ее за плечи, властно и уверенно. Поцелуй был недолгим, но страстным. Никто, никогда не целовал ее так и не вызывал в ней подобных ощущений. Что же это?

— Надеюсь, школьница не забудет уроки, — улыбнулся Эдуардо. — У нас впереди большая программа.

Он вновь прекрасно владел собой. Довел ее до входа, поцеловал руку и произнес: «Надеюсь на скорую встречу». Лус стремительно проскользнула в свою комнату. «Действительно, как школьница», — подумала она. В доме было тихо, и ей казалось, что сердце стучит, как набат. Она улыбалась и не могла понять, счастлива она или нет.

ГЛАВА 15

Жан-Пьер был хмур и насуплен. Дульсе откровенно потешалась над Жанетт, а потом и вовсе ушла, оставив их вдвоем. Дескать, каждый имеет то, что заслуживает. Конечно, судя по рисунку, ее мексиканский Пабло красив и интеллигентен. Они, видимо, так же перешучиваются, разгуливая по выставкам и концертам, а потом, когда остаются одни... О-о... Она строго хранит ему верность, вон как глянула, когда он посмел всего лишь чмокнуть ее, словно позволил себе непристойную вольность. Видимо, этот Пабло очень уж хорош в постели, они очень горячие, эти мексиканцы...

И Жан-Пьер всю ночь терзал Жанетт, доказывая себе, что он так же горяч, и злясь на Дульсе.

Жанетт теперь порхала по квартире умиротворенная и вслух обдумывала меню.

— Как ты думаешь, любимый, если добавить в томатный суп стручковый перец, будет похоже на их кухню?

— Что ты выдумываешь? — раздраженно сказал Жан-Пьер. — Возьми «Кухню народов мира» и выбери себе рецепт.

— Ох, какой ты у меня умница! Как я сама не догадалась! — Жанетт присела на ручку кресла и возбуждающе задышала ему на ухо: — Ты был сегодня такой страстный... Я тебя тоже очень-очень люблю...

Жан-Пьер поднялся и взял куртку.

— Только мне кажется, что ты зря стараешься. Дульсе вряд ли придет.

— Почему?

— У нее много занятий.

— А ты приведи! - капризно сказала Жанетт. —Почему ты не говорил мне, что у тебя есть знакомые в Мексике? Я так мечтаю съездить в Акапулько, посмотреть эти их... сьерры... и всякие древности...

— Возьми путевку и слетай, — ответил Жан-Пьер.

— Нет, путевка — это слишком дорого. Там все отели пять звездочек. Мы же не миллионеры, — резонно рассудила Жанетт.

Жан-Пьер совсем не хотел заезжать за Дульсе. Он просто вернется вечером и скажет, что Дульсе отказалась от визита. И к Школе изящных искусств он не подъехал в привычный час, наворачивал по городу круги. И как-то незаметно оказался прямо перед Дульситиным домом.

«Ладно, поднимусь для очистки совести», — решил он.

Но, к его удивлению, Дульсе была уже готова. Она надела яркое платье и тщательно уложила разлохмаченную стрижку. На шее и запястье красовались одинаковые толстые плоские золотые цепочки, украшенные подвесными рубинами, как капельки крови.

— Входи же, я сейчас, — встретила она его как ни в чем не бывало. — Вы меня вчера искали? Прости, я завернула в какую-то арку и нечаянно заблудилась. Было так темно... — Она обезоруживающе улыбнулась и достала из ящичка видеокассету. — Это записи моей сестры. Надеюсь, ты не проболтался, что у меня есть сестра?

— Пока нет.

— Умничка. Ты не против, если мы немного разыграем твою подружку? Наверное, у нее масса достоинств, но, ей-богу, моя сестра поет лучше. — И опять очаровательно улыбнулась.

Жан-Пьер смотрел на нее пораженный. Что за перемена? Забияка в джинсах превратилась в кокетливую девушку. Дульсе была похожа на яркий экзотический цветок. На орхидею... Точно! Дикая орхидея... Жан-Пьер кашлянул — что за чушь лезет ему в голову?

— Ладно. Поехали, — буркнул он.

Жанетт накрыла стол по всем правилам, с крахмальными салфетками, несколькими вилками и бокалами у каждого прибора.

Жан-Пьер с подозрением глянул на стол. В центре красовалось блюдо с какими-то блинчиками.

— Это тортильяс! - торжественно объявила Жанетт.

Дульсе поставила кассету в видеомагнитофон и уселась за стол.

— А где рыба? Ведь эта вилка для рыбы, — с недоумением сказала она.

Вот когда пригодились уроки тетушки Кандиды, поклонницы всяких столовых церемоний.

— Рыбы нет. А что, нужна была рыба? — растерялась Жанетт.

— Нет. Просто тогда не нужна вилка.

Жанетт закашлялась.

— Милый, плесни мне немного тоника.

— Это бокал для шампанского, — ледяным тоном, похожим на тетушкин, сказала Дульсе. — Тоник положено сюда. Это тортильяс? — Она подняла бровки, продолжая свою экзекуцию.

— Все по рецепту, — торопливо сказала Жанетт, жалобно глядя на Жан-Пьера.

Он был невозмутим внешне, но внутри у него нарастало изумление с каждой новой репликой Дульсе. Вот чертовка! Откуда такое отменное воспитание? Не девушка, а бездонный колодец с сюрпризами.

— Ну, в общем, отдаленно напоминает, — милостиво изрекла Дульсе, прожевав кусочек.

Она решила дать Жанетт передышку, ведь главный удар впереди.

— Ну что, будем смотреть? — спросила она. — Правда, запись не очень удачная. Так, черновая репетиция. Но вы, как профессионал, поймете.

Несколько песен в исполнении Лус заставили Жанетт раскрыть рот от удивления. Еще бы! Такой звонкий голосок один на всю Мексику.

На кассете были подобраны несколько народных песен, современные шлягеры, а напоследок — коронный номер Лус. Песня из репертуара Эдит Пиаф. Только вместо знаменитого похрипывания с придыханием Лус забиралась на самые верхние регистры. Эту песню она исполняла по-французски.

— Пари... Пари... Мон шер Сен-Дени... — серебристо вытягивала она.

И если оригинал поражал трогательностью объяснения в любви всему городу, то вариант Лус казался переливчатой трелью жаворонка, который порхает над крышами Парижа.

Дульсе особенно любила эту песню.

А Жан-Пьер не мог отделаться от наваждения, что это поет сама Дульсе, а никакая не сестра. Ведь это она на экране! Такого сходства просто не бывает. Какой чудный голос, какая изящная манера держаться! А этот зовущий взгляд! Эта манящая полуулыбка! И в то же время какое достоинство, ни грамма пошлости... Он обалдело переводил взгляд на Дульсе и обратно, словно у него двоилось в глазах.

— Мне, к сожалению, пора.

Дульсе поднялась, едва отзвучала последняя нота. Положила кассету в сумочку.

— Я провожу! Я отвезу! — вскочил Жан-Пьер. Жанетт только кивнула согласно, хотя ее никто не спрашивал. Она была абсолютно подавлена.

Потрясенный Жан-Пьер молчал всю дорогу, поглядывая на Дульсе. Она тоже хранила молчание, высоко задирая надменный носик.

— Дульсе, я... я не подозревал... — запинаясь, сказал он у самого ее дома. — Я просто очарован тобой. Не пойму, что со мной происходит...

— Тебя пленила моя сестра, а вовсе не я, — грустно сказала Дульсе. — Так всегда бывает. Наверное, это было не совсем честно. Прощай.

И она выбежала из машины.

Ну вот, опять Лус обставила ее. Даже на расстоянии, из Мексики, она очаровала красавца парижанина. И зачем только Дульсе показала ему эту дурацкую кассету? А впрочем, лучше сразу расставить точки над «и». Если их отношения станут серьезными, он рано или поздно познакомится с Лус, и тогда... Так что все правильно. Если Дульсе доверится ему, она не переживет такого предательства.

И много дней подряд Дульсе старательно избегала встреч с Жан-Пьером. Не подходила к телефону, не открывала дверь, слушая бесконечные длинные звонки, а из Школы изящных искусств уходила только в компании своих однокурсников.

Анри был просто счастлив. Кажется, у Дульсе разладилось с этим репортером. Он каждый день видел у школы его «ситроен», но Дульсе даже не смотрела в ту сторону. Значит, не он ее бросил, а она его. Это обнадеживает.

Анри был вполне счастлив с Симоной, но не мог сдерживать своего влечения к Дульсе. Та терпеливо смотрела сквозь пальцы на его ухаживания, зная необузданную натуру Анри. Ему слишком быстро все наскучивало, он менял хобби и занятия, каждую неделю объявлял Симоне о своей очередной влюбленности и к уик-энду уже забывал об объекте этой страсти. И очень удивлялся, когда Симона спрашивала, куда это подевалась Мари или Бабетта.

— Какая Бабетта? Я люблю только тебя, цыпленочек. — И был совершенно искренен.

А теперь у них сформировалась устойчивая троица — Анри, Симона и Дульсе. Они были практически неразлучны. Дульсе искала в этой дружбе забвения своих грустных мыслей о Жан-Пьере.

Ребята шутили:

— У вас теперь не французская семья, а шведская.

Но часто бывало, что, отправившись на прогулку, Дульсе жалела, что их не четверо. Ей не хватало Жан-Пьера. А рядом с Симоной и Анри она ощущала себя третьей лишней.

Дульсе долго задумчиво глядела куда-то в одну точку, а потом вдруг накладывала зеленые мазки вместо «земли» на «небо» и безнадежно портила хороший этюд.

Пока она была самой собой, Жан-Пьер не проявлял особой заинтересованности. Этот взгляд, полный обожания появился, когда она попробовала сыграть Лус и подменила ею себя, пусть только на кассете. Но больше она никогда ни перед кем не будет играть. Она не умеет кокетничать и обольщать, и не надо. Вот Анри она нравится такой, какая есть.

А Жан-Пьер метался, пытаясь встретиться с Дульсе. Что за чушь? Она приревновала его к сестре. Но это же ерунда! Он просто вдруг увидел ее потаенную суть, и потом, когда девушка немного кокетничает, мужчине легче перейти к объяснениям, как Дульсе не может этого понять? Он не знал, как вырулить из устоявшегося «приятельства». Если обсуждаешь тонкости техники великого Леонардо, как-то не получается так сразу перейти к поцелуям. В сложившейся ситуации был только один положительный момент. Если Дульсе приревновала, то, может, этот Пабло не так уж ей дорог? Или расстояние постепенно охлаждает чувство? По крайней мере, у Жан-Пьера есть шанс. Пабло далеко, а он рядом.

Жанетт теперь безмерно раздражала его, он старался вернуться домой как можно позже и раздраженно бурчал на ее расспросы.

Как бы сделать так, чтобы Жанетт съехала обратно на свою квартиру? Но сказать об этом прямо у него язык не поворачивался.

А Жанетт, чувствуя нарастающее отчуждение, бесилась от мысли, что Жан-Пьер уплывает из рук. Похоже, эта мексиканская гостья завладела его воображением. Жанетт скрипела зубами от злости, вспоминая пережитое унижение. Эта девчонка обставила ее по всем статьям. Откуда она свалилась на ее голову?

Жанетт аккуратно навела справки у старых приятелей Жан-Пьера и выяснила, что у него никогда не было знакомых в Мексике. Значит, соврал! А соврал — значит, есть что скрывать. Ну ничего, она так просто своего не упустит. Она не покажет вида, что ее это задевает, и не даст Жан-Пьеру повода для расставания. Ну держись, мексиканская завоевательница! Ты еще плохо знаешь Жанетт! Око за око, зуб за зуб. Она тоже умеет унижать. Теперь ее очередь посмеяться. Но сначала надо убедиться в том, что он встречается с этой соплячкой, выяснить, где она живет, а уж потом той мало места покажется.

Она учится рисовать? Прекрасно! У Жанетт в голове тоже мозги, а не солома. И Жанетт объехала на такси все художественные учебные заведения. И наткнулась-таки на знакомый «ситроен». Прекрасно! Отныне здесь ее наблюдательный пункт.

В тот день Анри не пришел на занятия. Накануне он решил повыступать перед девочками и искупался в загородном прудике.

Теперь он лежал дома с компрессом на горле, тоскливо повесив свой длинный нос.

Дульсе и Симона вместе шли по улице после занятий. Жан-Пьер медленно ехал следом.

— От простуды очень помогает кактусовая водка с перцем, — говорила Дульсе.

— Где же мне взять кактусы? — улыбнулась Симона. — Я, пожалуй, куплю ему молока и вскипячу. Ты забежишь вечером?

Дульсе согласно кивнула, и Симона скрылась за дверью супермаркета, махнув на прощание рукой.

Ну наконец-то! Жан-Пьер поравнялся с Дульсе и распахнул перед ней дверцу.

— Может, объяснишь, что я такого сделал?

Она отвернулась и гордо пошла дальше.

— Послушай, разве восхищением можно обидеть?

— Можно, — на секунду притормозила Дульсе. — Когда оно адресовано не тебе.

— Ну садись, поговорим.

— Это теперь ни к чему.

Дульсе повернулась и отошла к магазину, делая вид, что рассматривает витрину. Жан-Пьер ждал у тротуара с распахнутой дверцей. Она видела в стекле отражение стоящего «ситроена».

«Ну поезжай, не мучай меня», — мысленно молилась Дульсе. Ей и так трудно удержаться, чтобы не броситься к нему.

Дульсе попыталась сосредоточиться на выставленных в витрине товарах - флакончики и шелковые шарфики были разбросаны на золотистых стеллажах с нарочитой небрежностью, имитируя легкий беспорядок в будуаре.

Какой-то парень остановился рядом и тоже принялся разглядывать витрину. Наверное, ищет подарок для своей девушки.

Дульсе повернула голову и едва не закричала от ужаса. Рядом с ней стоял тот самый мексиканец с густыми бровями. Господи, как хорошо, что Жан-Пьер не уехал! Она стремглав бросилась к машине и захлопнула за собой дверцу.

— Скорее! Умоляю! — задыхаясь, велела она Жан-Пьеру.

Он внимательно посмотрел на ее перепуганное личико и перевел взгляд на стоящего у витрины парня.

— Постой, это не ему мы обязаны нашей встречей? — спросил он.

— Да... — едва не плакала Дульсе. — Поехали, я боюсь! Он... Он убьет меня!

— Полагаю, что нам с ним надо выяснить отношения, — решительно сказал Жан-Пьер.

Дульсе не успела еще возразить, как он уже вылез из кабины и направился к парню.

— Что вам надо от моей девушки? — грозно спросил он. — Почему вы преследуете нас? Я запомнил вас у собора.

«Только бы не началась драка, — испугалась Дульсе. — Вдруг у этого бандита револьвер?»

— Вашей девушки? — Парень, казалось, слегка растерялся.

— Имейте в виду, я сумею ее защитить. И еще одно ваше появление на нашем пути кончится полицейским участком.

— Мне нравится ваша девушка, — сказал парень. — Но за это не забирают в полицию.

— Кто вы такой? У вас есть документы?

— Я нахожусь во Франции на законных основаниях. Я студент. Я изучаю право с Сорбонне. Мой отец в Мексике тоже адвокат. — Парень открыл свою сумку и извлек из нее «Свод законов римского права».

Дульсе со страхом наблюдала через закрытое стекло немую сцену их объяснения.

— Что ты ему сказал? Почему ты его отпустил? - набросилась она с расспросами на Жан-Пьера, когда тот сел обратно в машину, а парень, оглядываясь, побрел по тротуару.

— Видишь ли, дорогая, — с улыбкой сказал Жан-Пьер, — бандитам римское право как-то ни к чему. — И посерьезнел. — А почему ты так его боишься? Кто это собирается тебя убить?

— Никто, — торопливо ответила Дульсе.

— Если ты собираешься и дальше скрывать свои тайны и шарахаться от каждого угла, то имей в виду, что однажды меня может не оказаться рядом, — серьезно сказал Жан-Пьер.

«Он прав, — подумала Дульсе. — Нельзя жить в постоянном страхе. Я совсем запуталась. Вот уже вынуждена скрываться за границей, и даже здесь мне нет покоя».

А она ведь с самого начала хотела рассказать все родителям. Если бы Лус не отговорила ее... Но если бы Лус не отговорила, Дульсе не оказалась бы в Париже и не встретила Жан-Пьера. Как он бросился на ее защиту! Как лев!

— Я расскажу... — она запнулась. — Потом.

Жан-Пьер пристально посмотрел ей в глаза.

— Нет, малышка, — сказал он. — Сегодня. Сейчас.

И странно, слово «малышка» совсем не обидело Дульсе. Она правда почувствовала себя маленькой девочкой, за которую кто-то большой и сильный может решить все проблемы. И это ощущение было очень приятным.

Они заехали в ближайший ресторанчик. Нервное потрясение, пережитое Дульсе, заставило разом позабыть все обиды и сомнения. Ей так было нужно на кого-то опереться.

Торопливо поглощая обед, Дульсе, запинаясь, поведала Жан-Пьеру о своем злополучном приключении в Акапулько. И о том, как они испугались с Лус, и о том, что ей пришлось сбежать из Мексики в Париж.

— Я трусиха, да? — шепотом спросила она у Жан-Пьера. - Но если бы ты спрятался в этот колючий куст и слышал рядом их шаги, ты бы рискнул пойти в полицию.

Жан-Пьер погладил ее по руке.

— Бедняжка. Представляю, сколько ты натерпелась.

— Ой, нет, не представляешь, — вздохнула Дульсе и потрясла головой, словно отгоняя наваждение. — Они до сих пор стоят у меня перед глазами.

Она достала из сумки блокнот и быстро набросала портреты преступников.

— Один такой здоровый, профиль как у индейца. А этот хлюпик.

Жан-Пьер подвинул к себе блокнот и внимательно всмотрелся в рисунок.

— Да, неприятные личности. Знаешь что, — он вдруг вырвал листки из блокнота и сунул к себе в карман, — пусть они будут у меня. На всякий случай.

— Ты думаешь... ты их можешь встретить? — со страхом спросила Дульсе.

— Но ведь ты боишься преследования? Дульсе кивнула.

— Тогда лучше, если я тоже буду начеку. Хотя мне кажется, что твои страхи напрасны. Легче найти иголку в стоге сена, чем одинокую девушку в Париже.

— А тот мексиканец? — спросила Дульсе. — Я ведь не случайно с ним сталкивалась.

— Просто ты ему понравилась и он искал встречи, — улыбнулся Жан-Пьер. — Я ведь тоже нашел тебя, правда?

— Вот видишь, — вздохнула Дульсе. — Значит, мои страхи не такие уж глупые. Кто хочет найти, тот находит.

— Но у нас есть преимущество, — сказал Жан-Пьер. — Мы их знаем и будем начеку. И не смей никуда отправляться без меня, отныне я твой паж.

— Боюсь, что Жанетт это не понравится, — не смогла удержаться от колкости Дульсе.

Но Жан-Пьер вдруг засмеялся.

— Знаешь, она решила сменить репертуар. Видишь, как ее уела твоя кассета.

— Значит, урок все же не прошел даром, — улыбнулась Дульсе. Странно но сейчас она совсем не ревновала его к Жанетт.

Урок не прошел даром. Жанетт извела кучу денег на такси, пересаживаясь из машины в машину, чтобы не вызвать подозрений. И она добилась своего. Теперь она твердо знала, что Жан-Пьер встречается с мексиканкой. Он встречает ее после занятий, они гуляют, обедают, а поздно вечером он подвозит Дульсе к дому. Жанетт внимательно следила, но ни разу не заметила, чтобы он поднялся к ней. Отношения оставались вполне целомудренными, и это немного успокаивало Жанетт. Она, как опытная женщина, всегда сумеет вернуть лаской своего возлюбленного. Ведь ссорятся на кухне, а мирятся в постели.

Но Жан-Пьер с некоторых пор всячески уклонялся от интимных отношений. То жаловался, что очень устал, то говорил, что много работы, и на всю ночь запирался в кабинете. Жанетт старалась казаться еще соблазнительнее, даже купила новый пеньюарчик, коротенький и прозрачный. Она вышла в нем к завтраку, но Жан-Пьер насупился.

— Ну что у тебя за вкус? — раздраженно спросил он. — Такую пошлость впору носить в борделе.

В другое время Жанетт закатила бы сцену, но сейчас она даже слова не сказала. Пошла и молча переоделась в халатик. Не время, дорогой, еще не время.

Она теперь часто возвращалась домой позже Жан-Пьера. Еще бы, ведь он уезжал от дома Дульсе, а ей еще надо было поймать такси.

— Ах, ты уже дома? — делала она удивленные глаза, входя в дверь. — Неужели уже так поздно? — и прятала их, надеясь вызвать у него ревность. И добавляла: — Ты ляжешь в кабинете, дорогой? А то я очень устала...

А про себя думала:

«Немного сексуального голода тебе не повредит. В конце концов ты сам вернешься в мою спальню, милый. Ты же здоровый мужчина, долго не выдержишь».

Дульсе была счастлива. Весь день Жан-Пьер принадлежал только ей. Благодаря ему она успела узнать и полюбить Париж еще больше. С каждым музеем, с каждой улицей были связаны воспоминания. Ведь здесь они бывали с ним.

С Анри и Симоной Дульсе теперь могла повидаться только на занятиях.

— Твой репортер совсем вскружил тебе голову, — бурчал Анри. — Нехорошо отрываться от коллектива.

А Дульсе на всех этюдах набрасывала фигурку широкоплечего мужчины с темно-пепельными волосами. Жан-Пьер... Жан-Пьер... Будь ее воля, она бы и на классическом натюрморте пририсовала сбоку его портрет.

Она теперь совсем не думала о Жанетт. Ведь Жан-Пьер дарил ей такие нежные поцелуи... Они, как школьники, прятались за стволами деревьев в Булонском лесу, а она со смехом отворачивала лицо, сопротивляясь, но с нетерпением ожидая, когда его губы наконец сольются с ее. Дульсе и не подозревала раньше, что поцелуи такое увлекательное занятие...

Дульсе вспомнила, как он впервые набрался смелости ее поцеловать. Они стояли тогда на набережной Сены. С реки дул прохладный ветер, и Жан-Пьер укрыл ее плечи своим пиджаком. А потом вдруг повернул к себе и спросил, обжигая своим небесным взглядом:

— Скажи честно, я нравлюсь тебе?

— Да... — поневоле шепнула Дульсе.

— Больше всех на свете?

— Больше всех...

И тогда он склонился к ней, и не изведанное доселе ощущение охватило Дульсе. Ей показалось, что она оторвалась от земли и полетела. А сердце готово было выпрыгнуть из груди от счастья.

Но она по-прежнему выскакивала из машины, едва они подъезжали к подъезду. Дульсе почему-то боялась остаться с Жан-Пьером наедине. Она не знала, как вести себя, не хотела показаться зажатой и неловкой. А он с улыбкой полувопросительно говорил ей, останавливая машину:

— Пока?

— До завтра, — торопливо бросала Дульсе.

А завтра был новый день, такой же прекрасный, как вчера.

В воскресенье Дульсе по привычке проснулась на рассвете. Сонно потянулась, заново прокручивая в мозгу вчерашний вечер. Как славно они провели его! Жан-Пьер водил ее на концерт в зал «Олимпия». Правда, Дульсе отправилась, как обычно, в джинсах и немного стеснялась, заметив в зале наряженных женщин. Но Жан-Пьер успокоил ее, сказал, что в Париже каждый носит, что хочет. Мода «от кутюр» только для торжественных приемов и определенных случаев.

Она перевела взгляд за окно и ахнула от изумления. Погода прямо под стать ее настроению. Первые лучи солнца золотили крыши, блестящие после ночного дождя.

И все утро Дульсе провела у окна с этюдником. Именно о такой картине она мечтала. Дульсе так увлеклась, что едва не пропустила условленную с Жан-Пьером встречу. Она безумно опаздывает, а ведь он уже ждет ее в специальном «морском» ресторане, загадочно пообещав, что она отведает нечто необычное.

Только идти в джинсах, видимо, неприлично. Все же ресторан. Дульсе перерыла весь шкаф, пока остановила свой выбор на короткой юбочке и блузке. Только вот беда, они ужасно мятые. Она торопливо гладила, поминутно поглядывая на часы. Время неумолимо неслось вперед.

Жан-Пьер заказал столик и с нетерпением поглядывал на дверь ресторана, поджидая появления Дульсе.

Но вдруг дверь распахнулась, и в зал вошла Жанетт собственной персоной. Она, прищурившись, оглядела столики и заметила Жан-Пьера.

— Какая приятная неожиданность! — Она нежно чмокнула его в щеку и уселась рядом.

Но это вовсе не было неожиданностью. Жанетт уже могла бы соперничать с самим комиссаром Мегрэ по выслеживанию и высчитыванию маршрутов Жан-Пьера. Правда, она рассчитывала, что застанет их вдвоем, но так даже лучше. Пусть эта Дульсе явится и увидит их. Кто не успел — тот опоздал.

— Закажи мне устриц, — она нежно тронула Жан-Пьера за руку. — Представляешь, проснулась утром, тебя нет дома, а мне вдруг так захотелось устриц... Тебе тоже? Какие мы с тобой все-таки одинаковые!

Жан-Пьер был похож на ошпаренного кота.

— Да-да... — пробормотал он, в смятении поглядывая на дверь.

— Как давно мы с тобой нигде не бывали, — продолжала щебетать Жанетт. — Знаешь, завтра в «Фоли-Бержер» новая программа. Ребята очень советуют посмотреть. Совершенно новый музыкальный стиль.

— Ну и сходи, я очень занят, — попытался уклониться Жан-Пьер.

— Одна? Но это неудобно, милый. В такие места не принято ходить одной. Я тебя очень прошу... — И она опять нежно погладила его по руке.

В этот момент Дульсе влетела в ресторан и сразу же наткнулась на них взглядом. Ничего себе! Но уходить было неудобно, Жанетт уже увидела ее и приветливо махнула рукой, приглашая подойти.

«Ну и подойду! — упрямо решила Дульсе. — Ведь он меня ждал, откуда эта фифочка взялась?»

— Садитесь с нами, Дульсе. — Жанетт была само радушие. — Я как раз уговариваю Жан-Пьера сходить в «Фоли-Бержер». Вы там еще не были? Да вы что! Помните, его еще нарисовал Ренуар, такая замечательная картина!

— Эдуард Мане, — машинально поправила ее Дульсе вопросительно глядя на Жан-Пьера.

Он едва заметно пожал плечами.

— Что? — переспросила Жанетт.

— Я говорю, это картина Мане.

— Да-да! Вот я и подумала, а что если нам сходить всем вместе? Жан-Пьер, приглашай Дульсе, она ведь, наверное, нигде не бывает. Ну, приглашай, приглашай!

И Жан-Пьеру ничего не оставалось, как дать согласие на этот идиотский культпоход втроем. А Жанетт трещала без умолку, расписывая Дульсе, в какое замечательное место она их зовет.

Жан-Пьер за ее спиной корчил Дульсе страдальческие мины и показывал, что ничего не в силах сделать, призывая ее потерпеть.

Когда они наконец покинули ресторан, Жанетт категорически отказалась садиться в машину.

— Нет-нет, поезжай один, милый, у тебя так много дел. А мы с Дульсе немного пройдемся. Я хочу посоветоваться с ней по поводу нового репертуара.

«Не хватало еще, чтобы она навязалась мне в приятельницы. Вот еще радость», - тоскливо думала Дульсе, шагая рядом с Жанетт и не зная, как от нее отделаться.

— А какого цвета ваше вечернее платье, Дульсе? — вдруг спросила Жанетт. — Не хочу, чтоб мы завтра были одинаковыми. У меня черное, до самого пола и со шлейфом. А спина и плечи открыты.

Вечернее платье! Наверное, этот бар «тот самый случай» для «от кутюр». Хорошо, что Жанетт проболталась. Хороша была бы Дульсе в джинсах! Один раз уже накололась.

Она резко остановилась.

— Совсем забыла! Мне же завтра сдавать композицию! До встречи, Жанетт.

Весь следующий день Дульсе провела в бегах по магазинам в поисках достойного наряда. Не было времени даже позвонить Жан-Пьеру. Уже ближе к вечеру она все же купила за баснословную сумму белое шелковое платье с отрытой спиной и плечами, с немыслимого покроя юбкой с многочисленными складками, лежащими в разных направлениях, и с супермодной пелериной в дополнение. Такое уж точно во всем Париже было только одно.

Продавец уважительно смотрел на Дульсе.

— Прекрасный выбор, девушка. Это авторская модель. Желаю счастья.

«Как здорово, что Лус заставила меня взять драгоценности. Мое изящное колье с бриллиантами сюда прекрасно подходит».

Дульсе вертелась перед зеркалом, довольно оглядывая себя. Как принцесса! Эх, жаль, что она сделала стрижку, сюда пошли бы ее длинные локоны. Ну да ладно.

Из-за этих хлопот она опять опоздала, и Жан-Пьеру пришлось встречать ее у входа.

Он раскрыл дверцу такси, чтобы рассчитаться за Дульсе, и остолбенел. Дульсе, довольно улыбаясь, предстала перед ним в подвенечном наряде.

— Так нормально? — сияя, спросила она. Теперь Жанетт со своим черным шлейфом просто лопнет от зависти.

И Жан-Пьер не смог ей ничего сказать. Ведь она так светилась оттого, что прекрасна и нарядна.

— Пойдем, — сказал он. — Ты просто великолепна.

Но, шагнув в зал, Дульсе остановилась пораженная.

Боже! Вся публика в самой повседневной одежде. Одна она нарядилась как дура, и теперь все взгляды устремились на нее. Дульсе видела, как женщины удивленно перешептываются.

А им навстречу уже спешила Жанетт в лайковых штанишках и просторной маечке.

— Вы прямо из-под венца, дорогая? — громко, на весь зальчик спросила она. — Почему же вы нас не предупредили? А где же ваш супруг?

За столиками послышалось хихиканье. Дульсе покраснела до слез, круто повернулась и стремглав вылетела на улицу. Жан-Пьер бросился за ней.

— Дульсе! Постой!

А за ним растерянно спешила Жанетт.

— Жан-Пьер! Ты куда? Вернись!

Он догнал Дульсе и схватил за руку. Она выдернула ее.

— Вы хотели посмеяться надо мной? — выкрикнула она со слезами. — Она сказала, что нужно одеться именно так! А ты... ты!

— Это твои штучки? — грозно повернулся Жан-Пьер к подбежавшей Жанетт.

— Но ведь ей очень идет... — пролепетала она.

Жанетт думала, что Жан-Пьер тоже посмеется над незадачливой провинциалкой, и совсем не ожидала такой реакции.

— Идиотка! — злобно процедил Жан-Пьер.

Крепко держа вырывающуюся Дульсе за руку, он остановил такси и запихнул ее туда. И сел рядом, оставив растерянную Жанетт на тротуаре.

Дульсе обиженно хныкала и отворачивалась, но Жан-Пьер довел ее до самой квартиры и решительно вошел следом. Это было впервые за все время их знакомства.

— Ну вот что, хватит хныкать, — строго сказал он. — Лучше приготовь поесть. Мы ведь остались без ужина.

— А у меня нет ничего, — захлопала глазами Дульсе. — Я... Я вообще не умею готовить...

Она виновато посмотрела на Жан-Пьера. Они как-то сразу поменялись ролями.

Он скорчил недовольную мину, открыл холодильник и внимательно изучил его девственную пустоту.

— М-да... — многозначительно протянул он. — Придется умирать с голоду.

— Подожди, я переоденусь, и мы сходим куда-нибудь, — метнулась к шкафу Дульсе.

— Не надо, не снимай, — остановил ее Жан-Пьер.

Он сжал Дульсе в объятиях так крепко, что, кажется, косточки хрустнули, и поцеловал в обнаженную шею.

Сладкий ток пробежал по всему ее телу, и Дульсе испуганно замерла, пытаясь отстранить его.

— Я люблю тебя, — шепнул он ей прямо в ухо. — Ты сегодня настоящая невеста. Моя невеста...

Он почувствовал, как напряглось ее тело, и разжал руки.

— Чего ты боишься? Прекрасная дама в безопасности.

Жан-Пьер прошелся по квартирке. В ней стоял устойчивый запах масляной краски и ацетона. Жан-Пьер распахнул окно спальни, посмотрел на открывшийся вид. Рядом с окном на этюднике сох вчерашний написанный маслом этюд.

— Тебе нравится? — спросила Дульсе.

Она боялась, что Жан-Пьер обиделся за ее отказ.

— Мне все в тебе нравится.

Он посмотрел на нее и засмеялся. В этом белом платье Дульсе была такой беззащитно-невинной.

— Почему ты смеешься?

— Потому что люблю тебя.

— Разве это смешно?

— Это по-разному. И смешно, и грустно, и радостно… — Он облокотился о подоконник и, глядя на нее, продекламировал:

Эта любовь

Такая неистовая,

Такая хрупкая,

Такая печальная

И такая нежная...

Эта любовь

Такая хорошая

И безнадежная,

Как небосвод голубой,

И такая плохая,

Словно погода,

Когда погода бывает плохой...

Эта любовь

Такая верная,

Радостная

И прекрасная...

Эта любовь

Такая несчастная,

Словно ребенок, заблудившийся ночью в глуши,

И такая спокойная,

Словно мужчина, которого ночь не страшит...

— Как красиво... — зачарованно сказала Дульсе. — И как точно...

— Это Жак Превер, — сказал Жан-Пьер. — Но мне бы очень хотелось, чтобы ты думала, что это мои стихи.

Он сел на кровать радом с Дульсе и ласково обнял ее за плечи.

— А вот это про тебя. Хочешь послушать?

Малышка-девчушка впервые в Париже.

И грохот, как ливень, клокочет и брызжет.

— Это Поль Элюар, — улыбнулась Дульсе. — Мы его в школе проходили.

Она доверчиво прижалась к нему, слушая его тихий, размеренный голос. А Жан-Пьер словно завораживал ее волшебными строками Аполлинера, Поля Валери, Луи Арагона. И в каждом стихотворении были новые оттенки и грани огромного целого, которое называется любовью.

Жан-Пьер был сейчас такой красивый, такой одухотворенный, что Дульсе ужасно захотелось поцеловать его. И она подняла лицо навстречу его губам, прикрыв глаза и полуоткрыв рот.

И бешеный шквал его страсти обрушился на нее вызывая ответную страсть. Все то, что они оба так долго сдерживали, вдруг вырвалось из-под контроля и Дульсе сама удивилась, как много она может позволить ему. Собственно, почему «позволить»? Ведь она тоже хочет этого.

«Как странно, что я в подвенечном платье, - подумала она, чувствуя, как оно сминается под его руками. — Как будто у нас первая брачная ночь».

И скоро белое платье полетело на пол, и настала ночь, первая в ее жизни...

Жан-Пьер был удивлен и тронут, когда понял, что стал для Дульсе первым мужчиной.

«Какой я идиот! — корил он себя. — Воображал черт знает что, а она держала меня на расстоянии из чистого целомудрия».

И он был нежен и ласков, и часы пролетали незаметно. Разве можно заметить бег времени, когда над твоим ложем властвует любовь? Дульсе устало откинулась на подушку, и Жан-Пьер склонился над ее лицом и сказал тихо-тихо, еле слышно:

— Я еще никого не любил так, как тебя.

— Я тоже, — шепнула в ответ Дульсе. — Ты мой единственный.

— Ты тоже моя единственная, — сказал он. — Слушай:

Три спички, зажженные ночью одна за другой:

Первая — чтобы увидеть лицо твое все целиком,

Вторая — чтобы твои увидеть глаза,

Последняя — чтобы увидеть губы твои.

И чтобы помнить все это, тебя обнимая потом,

Непроглядная темень кругом.

И под этот его шепот Дульсе заснула, счастливо улыбаясь и обнимая возлюбленного.

ГЛАВА 16

А Жанетт всю ночь не сомкнула глаз. Она нервно курила, поджидая Жан-Пьера до самого рассвета. Он уехал с Дульсе, и Жанетт решила закатить ему бурную сцену, когда он вернется, за то, что бросил ее одну у бара. Но он не вернулся.

«Ну погодите! Ну погодите же... — металась по комнате Жанетт, представляя их вместе. — Вы у меня попрыгаете!»

Она была относительно спокойна, пока этот романчик был чисто платоническим. Но теперь над ее отношениями с Жан-Пьером нависла серьезная угроза. Уже два месяца Жанетт ни под каким предлогом не удавалось затащить его в постель, хотя они и жили под одной крышей. И если эта мексиканка его соблазнила, то Жан-Пьер вряд ли будет терпеть рядом еще и Жанетт. Ведь она ему не жена. Он просто скажет, что не видит смысла в дальнейшем совместном проживании.

«Мы оба свободны, дорогая...» — такую фразу не раз говорили Жанетт предшествующие мужчины... А ведь с каждым разом все труднее начинать все сначала. Обольщать и завлекать, подстраиваться под чужие вкусы и привычки... К тому же Жанетт по-своему любила Жан-Пьера. Она испытывала к нему самое сильное чувство, на какое только была способна ее меркантильная душа.

Едва рассвело, Жанетт выскочила из дома и помчалась к Дульсе. Как хорошо, что она выведала адрес, она застанет их тепленькими спросонок и по меньшей мере испортит им упоительные минуты. Грубый скандал оставит в их душах неприятный осадок и, как бацилла, начнет отравлять их роман.

Жанетт прекрасно помнила, в каком окне зажигался свет после возвращения Дульсе, и вычислить расположение квартиры ей не составляло труда. Она остановилась перед дверью, перевела дыхание, как перед прыжком в воду, и...

Дульсе проснулась, словно от толчка. Какое-то непонятное беспокойство сжимало сердце. Какой странный ей снился сон...

Она повернула голову и увидела мирно сопевшего рядом Жан-Пьера. Горячая волна радости захлестнула ее. Нет, это не сон! Все было наяву. Он любит ее, они любят друг друга. Это невозможно и волшебно, как в сказке со счастливым концом. Ей раньше казалось, что с ней никогда не произойдет ничего подобного.

«Я теперь совсем взрослая женщина, — гордо подумала она. — И я его невеста. Он сам так сказал вчера».

Она наклонилась и нежно поцеловала Жан-Пьера. Он сразу проснулся и привлек ее к себе.

Длинный требовательный звонок в дверь заставил их вздрогнуть.

— Ох! Это, наверное, Анри и Симона, — испугалась Дульсе. — Я не буду открывать.

— Нас нет дома, — громко сказал Жан-Пьер в сторону прихожей.

— Что ты! Тише! — Дульсе прижала ладошку к его губам. И он нежно куснул ее палец.

Бесконечный трезвон продолжался, гулко разносясь по всей квартире.

— Нет, этот Анри просто невыносим, — вздохнула Дульсе.

— Придется открыть.

Она в смятении глянула на Жан-Пьера и залилась румянцем.

— Ты что! Они же увидят нас! Какой стыд!

— Что в этом стыдного? — улыбнулся Жан-Пьер. — Мы влюблены и счастливы. Твои друзья должны порадоваться за нас. Открывай, раз им так не терпится нас поздравить.

Они быстро накинули одежду, и Дульсе поспешила к двери.

— Вы немножко не вовремя, — смущенно сказала она, распахивая дверь, и тут же испуганно отступила на шаг. — Ой!

В комнату бешеной фурией ворвалась Жанетт и, подбоченившись, уставилась на Жан-Пьера.

— Так! Значит, вот где ты проводишь ночи! С этой шлюшкой!

— Как ты посмела явиться сюда?! — взорвался Жан-Пьер. — Ты разве не поняла, что наши отношения давно закончены? Я свободен!

— Ошибаешься, дорогой! — орала Жанетт. — Тебе не удастся бросить меня! И ты немедленно расстанешься с этой тварью и женишься на мне. Я беременна!

Ее заявление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Дульсе тихонько охнула, опустилась на корточки у дверей и закрыла лицо руками. А Жан-Пьер, бросившийся было к Жанетт, чтобы вытолкать ее из квартиры, остановился на полпути.

— С чего ты взяла, что это мой ребенок? — с гораздо меньшей агрессией спросил он.

Жанетт усмехнулась.

— Не надейся! Не отвертишься! Срок уже три месяца, поздно избавляться. Думаю, мы сделали его в Сен-Дени, дорогой.

И она торжествующе глянула на Дульсе. Та только крепче прижала ладони к лицу.

«Это невозможно. Не может быть... — вертелось у нее в мозгу. — Это кошмарный сон. Я сейчас проснусь...»

Дульсе хотелось превратиться в точку, исчезнуть, лучше всего умереть, чтобы не видеть и не слышать происходящего.

— Ты врешь! — крикнул Жан-Пьер.

— Ха! Ты скоро убедишься, что нет!

— Я никогда не женюсь на тебе! Никогда! Делай, что хочешь!

— А я хочу родить тебе сына, любимый! — заявила Жанетт. — И у него будет отец. Будет! — она топнула ногой и, повернувшись к Дульсе, процедила: — Запомни это, змея! — И покинула квартиру, как победитель поле боя, громко хлопнув дверью на прощание.

Тягостная тишина повисла в комнате. Дульсе беззвучно всхлипывала, сидя на корточках. Жан-Пьер молча мерил комнату шагами, взволнованно взъерошивая пепельную шевелюру.

Он подошел к Дульсе и опустился рядом, пытаясь отодвинуть ее ладошки от заплаканного лица.

— Дульсе, любимая... Это все чепуха. Ничего не изменится. Все будет по-прежнему... Я люблю только тебя…

— Нет, — всхлипывая, трясла головой Дульсе. — Нет... — Она подняла лицо и горько посмотрела Жан-Пьеру в глаза. — Уходи... Ты не можешь бросить ее… Если ты это сделаешь, я... я не смогу быть с тобой.

— Но, Дульсе... Не надо жалеть ее. Жанетт выпутается из любого положения. Она нарочно это подстроила, чтобы прибрать меня к рукам.

Дульсе помотала головой.

— Уходи... Я так не могу...

Жанетт была безумно довольна собой. Какая прекрасная у нее получилась импровизация! Какие у них были лица! Эту девчонку действительно потрясло ее сообщение. И Жан-Пьер был растерян, хоть чуть и не набросился на Жанетт с кулаками. Вот только насчет срока она загнула. Но что делать, если Жан-Пьер так давно уже не спит с ней. Да, но через месяц беременность должна стать заметной... Жанетт глянула на свой плоский втянутый живот. Будем надеяться, что они расстанутся раньше...

Она знала, что для Жан-Пьера при всей его легкомысленности отношений с женщинами брак и дети были священными понятиями. За этот месяц он привыкнет к мысли, что у них будет ребенок, а потом, когда все выяснится, ему уже трудно будет расстаться с этой мечтой. Тогда он будет умолять Жанетт действительно подарить ему малыша.

Но все равно она ждала возвращения Жан-Пьера с невольным страхом. Жанетт представляла, как он зол и разочарован. Первое время жизнь будет для нее сплошным адом. Надо как-то обезопасить себя, не дать ему выкинуть ее из дома. Наоборот, надо заставить его заботиться о ней и потакать ее капризам, как и положено относиться к беременной женщине. Сейчас он просто ненавидят Жанетт. Еще бы!.. А надо... надо, чтобы он ее пожалел.

Жанетт разделась и быстро юркнула в постель, положив на живот пластиковую грелку, а на лоб холодный компресс. Вот так она и встретит его. Попробуй выкинуть из дома больную женщину, милый!

Через некоторое время Жан-Пьер вне себя ворвался в квартиру.

— Ты еще здесь? — заорал он с порога. — У тебя хватает наглости здесь валяться после всего, что ты устроила?! Я ни минуты не желаю тебя видеть! Слышишь? Ни минуты!

Жанетт страдальчески застонала и, скорчившись, прижала грелку к животу. — Не кричи... — едва слышно вымолвила она. — Я слишком переволновалась... Ох... Боюсь, я могу потерять нашего маленького.

Жан-Пьер едва не задохнулся от бешенства и бессилия. Круто повернулся и захлопнул за собой дверь кабинета.

Первый раунд закончился в пользу Жанетт.

Она провалялась так весь день, периодически постанывая, чтобы он слышал, как ей плохо. И добилась того, что вечером он возник на пороге спальни и глухо спросил, глядя в сторону:

— Может, надо вызвать врача?

— Не стоит... милый... Сейчас уже немного лучше... Может, к утру пройдет... — И Жанетт будто бы усилием подавила стон.

— Если будет плохо — позвони, — буркнул Жан-Пьер и опять скрылся в кабинете.

Дульсе никак не могла опомниться от потрясения. Жан-Пьер ушел, так и не сумев добиться от нее хоть какой-то реакции.

А она после его ухода упала ничком на разобранную постель, которая, казалось, еще хранила тепло его тела, и разрыдалась. Ну почему, почему с ней всегда приключаются отвратительные истории? Какое верное у нее было предчувствие в момент, казалось бы, полного счастья: так хорошо быть не может, так не бывает. Зачем только она встретила Жан-Пьера? Зачем позволила себе полюбить его? Она ведь так долго сопротивлялась этому чувству...

«Бог наказал меня за то, что я отбила его у Жанетт, — думала она. — Я стала жить сказочной мечтой, а меня вернули в реальную действительность. Как я буду теперь жить? Для чего мне жить дальше?»

Тут взгляд ее наткнулся на брошенное у кровати белоснежное платье, которое вчера с трепетом снял с нее Жан-Пьер и в котором она чувствовала себя его прекрасной феей. Дульсе вскочила, подхватила платье, скомкала и с силой поводила им по палитре с масляными красками не сознавая, для чего она так поступает. Просто этот белый цвет был ей невыносим. У нее внутри изгажено и испачкано, и Дульсе испытывала странное удовлетворение, глядя как по белоснежной поверхности платья расплываются, смешиваясь, серо-буро-малиновые масляные пятна.

И, сотворив со своим нарядом это варварство, Дульсе почувствовала, что силы оставили ее. Наступила полная апатия. Не хотелось ни думать, ни чувствовать. Все валилось из рук, даже рисовать не было желания. Телефон трезвонил весь день как оглашенный, но Дульсе не могла заставить себя поднять трубку.

Потом кто-то, видимо Анри, а может, Жан-Пьер, долго звонил в дверь. Затем принялся колотить ногами — значит, Анри.

Дульсе заткнула уши и накрыла голову подушкой. Не надо ей больше никого и ничего...

Три дня она пряталась от всех, до изнеможения изводя себя мыслями и не реагируя на стук и звонки. В доме не было ни крошки, но есть совсем не хотелось. В теле появилась странная легкость. А мозг периодически начинал бредить наяву. Дульсе казалось, что Жан-Пьер страстно целует ее и она вновь раскрывает ему объятия, но вдруг острая боль низ живота, и она кричит, с ненавистью отталкивая его. Потом возникла новая картинка: Дульсе неспешно, словно исследуя, целовала его глаза, брови, губы, каждую ресничку, каждую родинку. С трепетом обнимала порывисто и... ощущала в руках пустоту.

Она засыпала тревожным сном и видела яркое, умытое дождем небо и красочную радугу, которая вдруг скручивалась от порывов ветра, цвета смешивались... и радуга становилась абсолютно черной. Небывалый ужас охватил Дульсе, было ощущение, что настал конец света.

Она проснулась от громких голосов за ее дверью. Анри убеждал привратника, что с Дульсе случилось несчастье и что им необходимо открыть дверь.

Дульсе пригладила руками всклокоченные волосы и, пошатываясь, побрела в прихожую, как раз когда в замке повернулся ключ и ей навстречу кинулись встревоженные Анри и Симона.

— Я же говорил, что она болеет! — воскликнул Анри.

— Мы так волновались! Славу Богу, ты жива, — добавила Симона.

— Твой репортер уже весь извелся, — сообщил Анри. — Торчит под окнами целыми днями. Совсем измучила мужика.

Дульсе отвернулась, и из глаз ее помимо воли покатились слезы.

— Что с тобой? — кинулась к ней Симона. — У вас что-нибудь произошло?

Дульсе страшным усилием воли взяла себя в руки. Зачем демонстрировать свою боль всем подряд?

— Ничего... — выдавила она. — Как у всех...

Симона быстро, не слушая Дульситиных возражений, навела в квартире порядок, отправила Анри в магазин за продуктами. Потом она сварила крепкий бульон, почти насильно влив его в Дульсе. А Анри притащил еще бутылку коньяка и в свою очередь настоял, чтобы Дульсе выпила хоть рюмку.

Щеки у нее порозовели, голова закружилась.

— Я хочу спать, — заплетающимся языком сказала она. — Я так устала...

Новое утро занялось над Парижем.

Дульсе чувствовала себя отдохнувшей, силы возвратились, как после тяжелого кризиса наступает перелом в болезни. Ей предстоит начинать новую жизнь, в которой Жан-Пьеру больше не будет места.

Она сложила краски и взяла планшет. У нее есть занятие, в которое она может уйти с головой. Надо быть стойкой. Она приняла правильное решение. Она не сможет любить и уважать мужчину, отказавшегося от своего ребенка, пусть даже это дитя носит под сердцем взбалмошная идиотка.

Жан-Пьер уже который день караулил ее у дома. Взволнованный он бросился к Дульсе, едва она вышла яз подъезда.

— Ну наконец-то! Дульсе, милая, я так волновался!

Но Дульсе отстранилась, как каменная.

— Со мной все в порядке, - сухо сказала она. - Не ходи за мной, твое место рядом с Жанетт.

— Дульсе, ты неправильно все понимаешь!

У Жан-Пьера были глаза затравленного зверя, и сердце Дульсе сжалось от жалости. Бедный... Как ему трудно… А разве ей легко? Но она уже все решила. А он мечется. Она должна помочь ему.

— Не придавай значения нашей связи, — с усилием сказала она. — Мы прекрасно провели время, не более...

И, независимо вскинув голову, торопливо застучала каблучками.

Жанетт, страдальчески охая, старалась не вставать с постели в присутствии Жана-Пьера. Она демонстративно меняла на лбу компрессы и, морщась, глотала какие-то таблетки. Если Жан-Пьер закуривал сигарету, Жанетт, ни слова не говоря, пошатываясь, сползала с кровати и, зажав рот рукой, скрывалась в туалете. После нескольких таких спектаклей она с удовлетворением отметила, что Жан-Пьер стал выходить покурить на площадку.

Они не разговаривали и старались не сталкиваться взглядами. Жан-Пьер оккупировал кабинет, а Жанетт спальню. Он приезжал домой только переночевать, а Жанетт, бесцельно бродя днем по квартире, с большим трудом сдерживала себя, чтобы не отправиться на прогулку. Ей так надоело сидеть взаперти. К тому же она почти не ела, боясь, что Жан-Пьер может почувствовать запах приготовленной пищи. Ее старая подруга Катрин забегала тогда днем в отсутствие Жан-Пьера, принося немного ветчины или сыра. Катрин не догадывалась, что Жанетт разыгрывает комедию, и искренне сопереживала подруге, уговаривая съесть хоть кусочек. Она садилась на край кровати и часами обсуждала с Жанетт, какие подлецы эти мужчины и какой черствый Жан-Пьер. Не может понять, как мучительно переносит беременность Жанетт.

— Только ты не волнуйся, дорогая, — непременно говорила Катрин на прощание. — Это вредно для малыша.

«Ничего, — думала Жанетт. — Мои мучения не напрасны. Еще немного терпения, и Жан-Пьер окончательно станет моим. Никуда не денется».

А Жан-Пьер с усилием заставлял себя прожить каждый следующий день. Без Дульсе ничего не имело смысла. Его выматывали постоянные стоны Жанетт. К тому же он метался в сомнениях, почему Дульсе оставила его. Он верил, что она искренне его полюбила, так неужели же ей легче дается разлука, чем ему? Впрочем, в Мексике у нее красавец жених. И как объяснить ее последнюю фразу? Она имела в виду, что не относилась к их роману серьезно? «Парижский роман», страстное увлечение, не больше? Но Жан-Пьер помнил ее страдальческий взгляд, когда она просила его вернуться к Жанетт. Она была искренна... Да и если бы Пабло значил для нее больше, чем Жан-Пьер, разве не сберегла бы она себя до свадьбы? Что ему делать? Добиваться встреч и объяснений, стараясь вернуть Дульсе? Или прекратить унижаться, раз ему ясно сказано, что с ним просто развлекались?

Жан-Пьер старался не пользоваться теми маршрутами, где мог бы столкнуться с Дульсе. Но иногда, забывшись, бросал взгляд на часы, боясь, что опоздает встретить ее после занятий. Эта раздвоенность превратила его жизнь в сущий ад.

Дульсе тоже жила как по инерции. Ходила на лекции, словно автомат, рисовала, не чувствуя вдохновения от работы, заставляла себя есть и спать, запрещая думать о Жан-Пьере.

Она опять замкнулась и отгородилась от однокурсников, превратившись в прежнюю, с трудом идущую на контакт Дульсе.

Симона и Анри никак не могли расшевелить ее. Она отказывалась от вечеринок, уходила из компаний, а если они приходили к ней, вежливо терпела, отвечая односложно и нехотя.

Все чаще и чаще педагоги делали ей замечания за рассеянность, а преподаватель живописи, раньше постоянно расхваливавший ее рисунки, теперь поджимал губы, строго смотрел и отходил, не сказав Дульсе ни слова.

Серая тоскливая осень опустилась на Париж. Зачастили дожди, низкое небо тяжелым свинцом нависло над городом. Каштаны на бульварах скинули пожелтевшие листья.

— Жареные каштаны! Покупайте! — горланили на улицах негры-разносчики, и сладковатый, смешанный с дымом запах заполнял собой все пространство.

Дульсе всегда мечтала отведать настоящих парижских каштанов, но сейчас проходила мимо, не испытывая ни малейшего желания.

Город потерял для нее свою прелесть. Парижские бульвары казались тоскливыми и унылыми, дома — серыми и невыразительными. Яркий мир красок померк для Дульсе, и она все чаще вспоминала увиденную во сне черную радугу.

Она больше не любила Париж. Он стал чужим и пустым без Жан-Пьера.

Ее состояние вызывало нешуточную тревогу у друзей. Дульсе ничего не рассказывала, но они и так догадывались, в чем дело.

Анри старался незаметно сопровождать Дульсе, боясь, как бы она не выкинула чего-нибудь.

— Знаешь, — говорил он Симоне, — все самоубийства совершаются от несчастной любви. Когда ты на меня дуешься, я тоже подумываю, не броситься ли мне с Эйфелевой башни.

Надвинув капюшончик от занудливого дождя, Дульсе брела по улицам, по которым они так любили гулять с Жан-Пьером. Она вышла к мосту Мирабо и остановилась, облокотившись о парапет набережной, глядя на мутную серую воду.

Под мостом Мирабо тихо катится Сена

И уносит любовь...

Лишь одно неизменно:

Вслед за горем веселье идет непременно.

Пробил час, наступает ночь.

Я стою, дни уходят прочь.

Эти стихи Аполлинера читал ей Жан-Пьер в ту памятную, единственную ночь.

«Как точно, — подумала она, слушая тихое шуршание дождя. —

Уплывает любовь, как текучие воды.

Уплывает любовь.

Как медлительны годы,

Как пылает надежда в минуту невзгоды.

Пробил час, наступает ночь.

Я стою, дни уходят прочь».

Вдруг кто-то резко схватил ее за плечи. Дульсе вздрогнула и обернулась.

— Ты что? — испуганно спросил Анри.

Она слишком низко склонилась над парапетом, безотрывно глядя на реку, и ему показалось, что еще секунда, и Дульсе исчезнет, скрытая мутным потоком.

Она, словно не узнавая, посмотрела на Анри и сказала:

Вновь часов и недель повторяется смена.

Не вернется любовь,

Лишь одно неизменно —

Под мостом Мирабо тихо катится Сена...

Анри сильно встряхнул ее, приводя в чувство.

— Вот что, — сказал он. — Ты можешь до изнеможения страдать и декламировать классиков, но я хочу, чтобы ты мне немедленно объяснила, что случилось с твоим репортером. Или я тебе не друг и ты мне не доверяешь?

— Друг... — тоскливо вздохнула Дульсе.

— Ну! — продолжал допытываться Анри.

— Жанетт ждет ребенка, — наконец призналась она.

— Какая еще Жанетт? — не понял Анри.

— Его бывшая подружка.

— Ну и что? При чем здесь вы?

— Так ведь от него, Анри, понимаешь? — жалобно сказала Дульсе.

— Не понимаю, — по-мужски грубовато рассудил Анри. — Эта проблема решается элементарно. Не в средние века живем. Сейчас медицина на уровне.

Дульсе отрицательно покачала головой.

— Так нельзя говорить, Анри. Это грех. Разве можно убить его ребенка?

Она отвернулась и снова молча вглядывалась в течение реки.

— Нельзя дважды войти в одну и ту же воду, — вдруг сказала она. — Я только сейчас поняла. Она все время утекает... Мне надо уехать, Анри. Что ушло, то уже не вернется.

— Куда уехать?

— Домой, — пожала плечами Дульсе. — В Мексику.

— А как же занятия? — воскликнул он. — Ты же была одной из лучших! У тебя же талант! Ты обязана учиться!

— Но мне уже совсем ни к чему торчать в Париже. Что, на вашем Париже свет клином сошелся? В жизни не видела более отвратительного города. И потом... мне здесь холодно...

— Давай согрею... — Анри взял ее ладошки в свои руки и аккуратно подышал на них.

— У нас сейчас сады цветут... — тоскливо сказала Дульсе.

Они долго бродили под дождем, и Анри пытался отговорить ее от отъезда.

— Ты, наверное, просто соскучилась. Это пройдет.

Но Дульсе только упорно твердила:

— Я уже ненавижу Париж. Он на меня давит. Понимаешь, он меня нарочно выталкивает...

Но они оба знали истинную причину этой внезапной ненависти к ни в чем не повинному городу — Жан-Пьер. Дульсе просто не может ходить с ним по одним улицам и дышать одним воздухом. Она до смерти боится столкнуться с ним случайно и опять задохнуться от острой боли в сердце. А еще больше она боится увидеть Жанетт с горделиво округлившимся животом и бережно поддерживающего ее под руку Жан-Пьера. Нет такой встречи она просто не перенесет.

Опасность, подстерегающая Дульсе в Мексике, казалась совершенно безобидной по сравнению с такой картинкой.

И в то же время Дульсе испытала безумное искушение хоть краешком глаза увидеть Жан-Пьера. Издалека, незаметно. Ведь он чудился ей в каждом встречном мужчине, и она испытывала странное разочарование, когда понимала, что обозналась. В Мексике, по крайней мере, он не будет ей мерещиться.

Анри затащил ее в попавшийся по пути барчик.

— Тебе надо выпить, а то простудишься.

— Тебе бы только выпить, — слабо улыбнулась Дульсе.

— Я жертвую своим здоровьем ради тебя, прекрасная Дульсинея, — важно сказал Анри, с удовольствием осушая стакан с джином.

После первого глотка у Дульсе потеплело в груди. А Анри все подливал и подливал ей в бокал, пока они вдвоем не прикончили всю бутылку.

— В жизни столько не пила...

— Я тоже... обычно пью больше, — серьезно сказал Анри. — Надо взять еще.

Дульсе с трудом выволокла его из бара на темную мокрую улицу.

Они были совсем недалеко от дома Жан-Пьера. Изрядная порция джина придавала Дульсе какую-то отчаянную храбрость. Почему бы ей не глянуть на Жан-Пьера на прощание? Она же решила уехать. Посмотрит на него последний разок — и все. Он может сейчас как раз вернуться домой. Запрет дверцу машины и войдет в подъезд.

Сколько это займет времени? Минут пять? Целая вечность!

И Дульсе решительно потащила Анри в подворотню. Знакомый «ситроен» мок на стоянке около дома. Значит, Жан-Пьер уже вернулся... Дульсе подняла взгляд на его окна.

Невыносимо думать, что он там, с Жанетт...

Она повернулась к Анри и требовательно спросила:

— Скажи, я тебе нравлюсь?

— Конечно. — Анри покачнулся и обнял ее. — Ты классная девчонка. Ну его к черту, этого репортера. Нам с тобой здорово вместе.

Он наклонился к ее лицу и осторожно поцеловал в губы.

Дульсе не сопротивлялась. Она прикрыла глаза и прислушалась к своему ощущению. Ее вновь целует мужчина. Но это совсем не то... Не так, как с Жан-Пьером... Его губы обжигали, а сейчас она ничего не чувствует... Это всего лишь Анри...

Дульсе отстранилась и вытерла рот тыльной стороной ладони.

— Тебе противно? — насупился Анри.

— У тебя есть Симона, — строго сказала Дульсе.

— Ну да, — он усмехнулся, — у меня есть Симона... — Он опять напустил на себя ернический вид и заявил: — Хотел стать твоим рыцарем, а превратился в Санчо Пансу. Кстати, ты помнишь, что Дульсинея здорово динамила Дон Кихота?

— Анри, ты сам сказал, что ты мне друг.

— Сказал, — буркнул Анри. — На свою голову…

— Мне душно... — сказала Жанетт. — Открой пожалуйста, фрамугу...

Жан-Пьер сидел в кресле с газетой и делал вид, что не слышит. Жанетт, постанывая, поплелась к окну, взялась за ручку фрамуги и чуть не упала от радости. Какой случай! Прямо под их окнами эта мексиканка целуется с каким-то парнем. Она хочет что-то доказать Жан-Пьеру? Прекрасно! Жанетт ей с удовольствием поможет.

— Твоя потаскушка уже нашла себе нового любовника, — ядовито сказала она. — Полюбуйся. Это представление для тебя.

Жан-Пьер подскочил как ошпаренный и бросился к окну.

Дульсе целовалась с Анри!

У него в глазах потемнело. Она специально пришла сюда, чтобы он увидел это. Зачем? Показать, что ей не стоило труда завести себе нового поклонника?

— Молодежь так непостоянна, — притворно вздохнула Жанетт.

— Заткнись! — зло бросил Жан-Пьер. Он схватил куртку и бросился к двери.

Сейчас он расквасит морду этому молокососу! Как он смеет прикасаться к ней! К его Дульсе!

Жан-Пьер выскочил из подъезда. Но на том месте, где он только что видел целующуюся парочку, никого не было. Только дождь уныло поливал пустой двор.

ГЛАВА 17

Лус забыла о докторе Гонсалесе, но тот, к сожалению, не забыл о Лус. Прождав несколько дней ее звонка, он решил действовать сам. Прежде всего следовало подготовить Ренату, чтобы она совершенно искренне, без всякой задней мысли стала говорить то, что было нужно.

— Ты не знала девушки по имени Сония? Сония Клавель, — спросил Гонсалес свою сожительницу, когда, окончив ужин и помолившись Господу за то, что тот послал им пропитание, он удобно расположился в кресле с книгой «Четыре духовных закона» на коленях. Внезапно он оторвался от чтения и задал жене этот неожиданный вопрос. — Эта девушка жила в Мехико и была... блудницей, — пояснил Вилмар. — И она хорошо знала Рикардо Линареса. Рената задумалась. В бытность свою официанткой в «Твоем реванше» она была знакома со многими девушками легкого поведения — и теми, кто работал в этом кафе, и с другими, которые искали клиентов поблизости на улице. Но никакой Сонии Клавель среди них как будто не было.

— Нет, — покачала она головой, — я такой что-то не припомню. Он мог встречаться с ней в другом месте, а не у нас. Но зачем тебе эта девушка?

Проповедник помолчал, чтобы придать своим словам особую силу, а затем сказал:

— Будет прощен тот, кто раскаялся в грехе, а тот, кто упорствует в нем, — да погибнет.

— Это ты о ней, об этой Сонии? — спросила Рената.

— Нет, Сония перенесла множество мучений и покаялась. Сейчас ее душа с миром пребывает в раю. Но виновники ее несчастий по-прежнему живы. Я говорю о тех мужчинах, которые толкали ее на скользкий путь, которые пользовались ею, но из всех них самый виновный — это грешник из грешников Рикардо Линарес!

Рената попыталась припомнить этого Рикардо — обычный приятный мужчина, куда приятнее многих других завсегдатаев ночного кафе. Симпатичное улыбчивое лицо, интеллигентные манеры... Неужели в действительности он был вовсе не таким, каким казался, а скрытым мерзавцем? «Кто бы мог подумать!» — удивлялась Рената, но ни на миг не подвергла сомнению слова Гонсалеса.

— Но наше дело — спасать самых закоренелых, — проникновенно продолжал проповедник. — В наш хор хотела войти дочь Линареса, юная дева с красивым лицом, имеющая приятный голос. Но я не мог принять ее, потому что сразу увидел, что в ее еще не искушенном сердце укоренилась гордыня. Я предложил взять ее с испытательным сроком, но она проявила нетерпеливость, забыв о том, что «истинная любовь долго терпит», и покинула нас.

— Какая негодница! — всплеснула руками Рената.

— Я позвонил ей, но она не хотела со мной говорить.

— Помню! — воскликнула жена. — Ты был сам не свой после этого разговора.

— Я никогда не мнил о себе многого, — покачал головой Вилмар Гонсалес, — но все же не привык, чтобы люди во время разговора со мной вешали трубку. Ты веришь, я не говорил ей ничего того, что...

— Нахалка! — воскликнула Рената. — Теперь ни за что не принимай ее, даже если она будет тебя на коленях умолять! Видали таких — что она о себе вообразила!

— Девушка не виновна, — мягко возразил проповедник, всем своим видом пытавшийся напомнить женщине, что «Бог есть любовь». — Вспомни, что ее взрастил грешник из грешников Рикардо Линарес! Человек, убивший Сонию!

— Убивший! — воскликнула Рената, в первый момент решившая, что она ослышалась.

— Нет, он убил ее не своими руками, — покачал головой проповедник. — Это одно из тех преступлений, за которые не сажают в тюрьму.

И не спеша, густо пересыпая свой рассказ цитатами из Священного писания, Вилмар Гонсалес рассказал Ренате печальную историю девушки по имени Сония Клавель.

Она родилась в трущобах. Ее отец был известным всей округе пьяницей, мать день и ночь работала, не имея времени заниматься дочерью. Девочка росла, не зная ни десяти заповедей Господа, ни даже молитвы «Отче наш». Скоро алкоголь доконал ее отца, и дьявол забрал его. Затем от непосильной работы и неправильного питания за ним последовала ее мать. Девушка была полностью предоставлена себе, и не случилось рядом живой души, которая открыла бы ей путь к Иисусу. Напротив, мужчины стали склонять ее расстаться с невинностью, тем самым ценным, что есть у каждой девушки. Так она пала и стала блудницей.

Проповедник заметил, что на глаза Ренаты навернулись слезы. Он умел выжать у слушателей слезу.

— У Сонии было много мужчин, она давно потеряла им счет, но тут в ее жизни появился красавец, богач, светский лев Рикардо Линарес. Он давал бедной Сонии дорогие подарки, он говорил ей ласковые слова, и девушка полюбила его всей душой. Она верила ему. И вот, когда она узнала, что ждет ребенка, она обрадовалась, ибо для каждой женщины радостно материнство. Окрыленная новостью, спешит она к роскошному особняку Линареса, и что же? Он не дал ей раскрыть рта, обругал ее за то, что она, падшая, смела прийти к нему в чистый дом.

— Подумать только, какой мерзавец! — воскликнула Рената, которую, впрочем, немного удивила характеристика Рикардо как светского льва. Дома Линаресов она не видела, но подозревала, что это все-таки не «роскошный особняк». Впрочем, она давно привыкла к тому, что проповедник, увлекшись собственной проповедью, любит немного преувеличить.

Ей и в голову не могло прийти, что никакой Сонии Клавель никогда не существовало на свете.

Тем не менее, по словам доктора Гонсалеса, он не только хорошо знал женщину с таким именем, но даже сумел обратить ее к Богу, так что она раскаялась в грехах своей прошлой жизни и стала одной из самых благочестивых последовательниц церкви, которую представлял Вилмар Гонсалес.

— К сожалению, ей была отпущена не такая долгая жизнь, — заключил свой рассказ Вилмар. — Это случилось в то время, когда я уже проповедовал в Перу. С твоей помощью, моя дорогая, — он бросил нежный взгляд на свою подругу. — Бедняжка Сония скончалась на руках одной пожилой женщины, настоящей святой, которая до сих пор растит ребенка Сонии. Это мальчик, теперь ему, наверно, уже больше десяти... Он ни в чем не нуждается, но все же я не понимаю, почему вполне обеспеченный, я бы даже сказал, богатый отец не может отстегнуть от своих щедрот... — Он не договорил, а сделал широкий жест рукой, который, по-видимому, должен был символизировать степень богатства грешника Рикардо Линареса.

— И что же ты хочешь предпринять? — спросила Рената.

— Я хочу заставить его осознать свою вину перед женщиной и ее ребенком.

— Но ее уже нет в живых...

— Я думал об этом. — Вилмар помолчал, собираясь переходить к самому главному. — Ты должна занять место несчастной Сонии.

— Я?! — изумилась Рената. — Но каким образом? Что ты имеешь в виду?

— Ты должна позвонить этому грешнику и напомнить ему о себе, — твердо сказал Гонсалес. — Он ведь, наверно, уже забыл о своих проступках. По его мнению, они в прошлом, значит, не существуют. Но грехи, в которых он не раскаялся, никуда не делись, они по-прежнему камнем лежат на его совести. Будь же этим голосом из прошлого, который потрясет его.

— Но... — неуверенно начала Рената.

— Никаких «но». Вспомни, как он унижал тебя, используя твое тело, как будто оно принадлежит не тебе, а ему, потому что он заплатил за него деньги!

— Хорошо, — все еще немного неуверенно согласилась женщина. — Но что я скажу ему?

— Что после того, как он видел тебя в последний раз, у тебя родился сын, мальчик, точная копия отца — то есть его, Рикардо Линареса. Что ты одна воспитывала ребенка, пока его не взял на попечение другой человек, преданный делу церкви.

— Но это же... — Рената не знала, как выразить то, что она хотела сказать. — Это же обман, Вилмар! Разве может лгать истинный христианин?

— Да, я не буду отрицать этого, — с жаром поддержал ее Гонсалес, как будто только и ждал этих слов. — Но это ложь во спасение! Этот небольшой грех будет отпущен нам, если мы таким образом наставим на путь истинный грешную, заблудшую душу. Кроме того, иначе он может не поверить в существование этого ребенка. А какой это прекрасный мальчуган!

— Как его зовут? — спросила Рената.

— Ты не поверишь, моя дорогая, — патетически воскликнул Гонсалес, — но несчастная девушка назвала его Рикардо — в честь отца. Только фамилию она дала ему свою, ведь они не сочетались браком. Мальчика зовут Рикардо Клавель.

— Как красиво! — воскликнула Рената. Она сама не имела детей, хотя и страстно желала этого. И мысль о том, что где-то у нее есть ребенок, вдруг показалась ей очень привлекательной. — И это мой сынок — Рикардо Клавель.

Шеф Манкони был вне себя от ярости. Он разложил на столе донесения, полученные из самых разных уголков Мексики. Одни были лучше, другие хуже, но в целом картина складывалась неутешительная. Полиции удалось перехватить несколько достаточно крупных партий наркотиков, которые люди Манкони переправляли в Соединенные Штаты. Даже в самом Акапулько были беспрецедентные случаи уклонения от уплаты обычной дани — некоторые крупные отели и магазины набрали свою собственную охрану из полицейских и стали давать рэкетирам отпор. В результате денежные поступления Манкони резко сократились, но его люди по-прежнему хотели жить красиво и ни в чем не нуждаться.

Манкони хрипло выругался. И еще эти ублюдки в Мехико. «Пьяные они там целые дни, что ли? — мрачно думал шеф. — Конечно, хорошо пьянствовать на чужие денежки».

Дело в том, что отчеты, которые посылали о своей деятельности Кике и Чучо, были просто фантастическими. Если кратко изложить последовательность событий, складывалась примерно следующая картина: им удалось найти дом, где живет эта Лус Мария Линарес, они проследили ее путь до Академии художеств и обратно. Стали готовить «несчастный случай», но противная девчонка никак не хотела появляться одна — то гуляет с одним парнем, то с другим, а то и с подругами. Затем последовало крайне обеспокоившее Манкони сообщение, что девчонка Линарес улетела в Париж. Ее якобы видели в аэропорту с кучей родственников и друзей. Манкони уже думал связаться со знакомыми в Париже и попросить их сделать для него это небольшое одолжение — сам он не раз выполнял подобные поручения коллег, просивших устранить неудобных им людей, которые приезжали в Мексику, чтобы «лечь на дно». Однако тут пришло новое донесение от Чучо, что произошла ошибка и Лус по-прежнему в Мехико. Только теперь, к его невероятному изумлению, оказалось, что она учится вовсе не в Академии художеств, а в консерватории, что у нее звучный голос и что ни Чучо, ни Кике в лицо она не помнит. Если сначала они боялись подходить к ней близко, потому что им показалось, что девчонка узнала их, то теперь Чучо и Кике могли хоть час торчать прямо у нее перед носом, и она не выказывала ни малейших признаков беспокойства.

— Идиоты! — стукнул Манкони кулаком по столу. — Ясно как день - они ее упустили, а теперь охотятся за совершенно другой. Им нужно было убрать художницу, а они гоняются за певицей. Конечно, этим дуракам один черт, что поет, что рисует! Но в любом случае это дело будет их последним.

Шеф вздохнул. Придется связаться с тайным агентом, которого он использовал только для самых тонких деликатных поручений.

«Да, а как же быть с этой, певицей? — вспомнил Манкони и, не задумываясь, принял решение: — На всякий случай — убрать».

Лус выходила из консерватории, когда кто-то окликнул ее по имени: «Лус Мария». Девушка оглянулась — не так часто ее называли полным именем. Она ожидала увидеть кого угодно, но только не его — этого человека с несоразмерно маленькой головой и водянистыми глазами пресмыкающегося. Он стоял и улыбался ей, чем-то напоминая Лус удава перед кроликом, который радуется, заранее предвкушая сытный ужин.

Несмотря на жару, Вилмар Гонсалес был по-прежнему в сером костюме и галстуке. «Динозаврам, наверно, не бывает жарко», — подумала Лус.

Она холодно поздоровалась с проповедником, надеясь, что он пришел сюда вылавливать новых жертв для выступления во время проповеди и ей удастся быстро от него отделаться.

— Я очень рад вас видеть, сеньорита Лус, — проповедник улыбнулся еще шире и стал еще больше похож на удава. — Не хотите ли зайти куда-нибудь выпить со мной сока? Такая жара.

— Нет, спасибо, — сухо ответила Лус. — Вы, наверно, заняты. Не могу отвлекать вас от срочных дел.

— Напротив, я совершенно свободен, — продолжал улыбаться доктор Гонсалес. — И я пришел сюда специально для того, чтобы встретиться с вами. Видите, — сделал широкий жест рукой, — жду вас под немилосердно палящим солнцем. Но долготерпение бывает вознаграждено — и вот я встретил вас.

Все это начало порядочно раздражать Лус. У нее в последнее время было и так много проблем, а тут еще этот... У нее не было ни времени, ни желания общаться с этим противным субъектом, и потом этот звонок по телефону...

— Мы, кажется, не договорили в прошлый раз, — вкрадчиво сказал Гонсалес. — Помните, мы разговаривали не телефону относительно одного весьма щекотливого обстоятельства. - Он внимательно посмотрел на Лус, следя за изменением выражения ее лица. - Вы не можете не помнить. Вы были так потрясены тем, что услышали, что телефонная трубка выпала из ваших нежных пальчиков.

Лус резко махнула рукой, чтобы прекратить это словесное извержение:

— Что вам от меня надо?!

Проповедник вздохнул:

— Что мне надо от любого из смертных? «Итак, покайтесь и обратитесь, чтобы загладились грехи ваши». Я хочу, чтобы вы выслушали меня, дорогая Лус Мария. Вспомните, что значит ваше имя — «Свет Мария», то есть «Мария Пресветлая». Но что же мы стоим на солнцепеке? Пойдемте в кафе, поговорим.

Лус вспомнила тот странный и неприятный разговор, который почти забыла после всех событий последних дней, и молча последовала за проповедником.

Взяв бутылку минеральной воды, доктор Гонсалес наполнил свой стакан и стакан Лус и, улыбаясь какой-то крайне неприятной улыбкой, сказал:

— По телефону мы с вами, кажется, говорили о братьях. Будем же и мы с вами братом и сестрой.

С этими словами он легко, но властно положил руку на маленькую ладонь Лус. От этого прикосновения ее передернуло — ладонь проповедника оказалась сухой и шершавой, как змеиная кожа. Гонсалес снова улыбнулся ей. Лус попыталась тихонько убрать руку со стола, но ладонь Вилмара Гонсалеса силой удерживала ее на месте.

— Когда мы познакомимся поближе, дорогая Лус Мария, — вкрадчивым голосом заговорил проповедник, — вы поймете, что я буду вам лучшим старшим братом, наставником во всех делах, как в небесных, так и в земных.

Его голос стал каким-то вязким, масляным, и Лус сделалось противно, как будто она взяла в руки неприятное склизкое животное. Она выдернула руку и положила ее себе на колени. Затем сухо сказала:

— Доктор Гонсалес, мне кажется, вы хотели что-то сказать о якобы существующем моем единокровном брате. Надеюсь, вы не станете утверждать, что это вы сами.

Проповедник рассмеялся:

— Часто считается, что мы, люди, посвятившие себя служению Господу, враги юмора. Это не так. Я люблю острое словцо. Право, Лус Мария, вы просто прелесть.

Лус не успела опомниться, а он уже подносил ее пальцы к губам. Она почувствовала влажный поцелуй. Доктор Гонсалес не торопился, и Лус пришлось опять почти силой вырвать у него из рук свою ладонь.

— Хорошо, — улыбнулся Гонсалес, — вернемся к вашему единокровному брату. Это прелестный мальчишка, ему скоро будет одиннадцать. Смышленый, развитой, прекрасно учится. Его зовут, естественно, Рикардо. Несчастная мать назвала дитя именем его отца которого уже и не ожидала увидеть.

— Вы это серьезно? — спросила Лус. — Но кто она? И откуда вы узнали об этом?

— Это одна святая женщина, — ответил Вилмар. — Я познакомился с ней в тот тяжелый для нее период, когда она работала посудомойкой в кафе, чтобы заработать на жизнь себе и своему малышу.

— Но что вы хотите от меня? — недоуменно спросила Лус.

— Я хотел посоветоваться с вами, — серьезно сказал доктор Гонсалес, но Лус послышалась усмешка в его голосе. — Возможно, стоит сообщить об этом вашему отцу... и матери. У них ведь нет сыновей.

Лус на миг представила себе, что начнется в доме Линаресов, если там станет известно, что у Рикардо есть побочный сын, которого он прижил с девушкой из ночного кафе. И прежде всего Лус, конечно, подумала о матери. Ведь все детство она прожила с ней, даже не зная о том, что отец жив. Она не знала, как Роза отнесется к такой новости, но одно ей было ясно — для Розы это будет ударом. Конечно, можно найти отцу множество оправданий — в то время он считал себя вдовцом, человеком свободным, что же удивительного, что у него родился сын. И все же матери это будет очень неприятно. Лус попробовала поставить себя на ее место — если бы она сама вдруг узнала, что у Эдуардо есть побочный сын, который родился, когда они еще даже не были знакомы, как бы она, Лус, отнеслась к этой новости? Сомнений не было — для нее это была бы очень большая неприятность, и скорее всего это значительно ухудшило бы ее отношения с Эдуардо.

«Нет, — сказала себе Лус, — они ничего не должны знать».

— Мне кажется, — проговорила Лус, — что пока им сообщать об этом преждевременно.

— Раз вы так считаете... — Проповедник снова протянул руку к ладони Лус, но на этот раз девушка успела убрать пальцы раньше, чем он схватил их. — Раз вы настаиваете, — повторил Гонсалес, — мы не будем торопиться. Но все будет зависеть от вас.

— То есть? — не поняла Лус.

— Я надеюсь видеть вас на своей проповеди, а еще лучше, — проповедник расплылся в улыбке, — я готов проповедовать перед вами одной. Вы будете моей любимой ученицей. Восславим Господа в телах своих.

— Ну уж это слишком, — сказала Лус, и только теперь смысл слов Гонсалеса дошел до нее: «Все будет зависеть от вас». «Так ведь это шантаж!» — пронеслось у нее голове.

Лус была настолько потрясена, что не знала, что сказать. Впервые в жизни она лицом к лицу видела такого мерзавца. Но что было делать? Если оскорбить его, назвать подлецом, он ведь действительно пойдет прямиком в дом Линаресов. Поэтому Лус решила притвориться, что ничего не понимает.

— Это слишком для меня одной, — добавила она, — я приглашу девочек из группы, подруг. Большое спасибо за ваше предложение, а сейчас мне надо спешить.

— Все романы на уме, — сказал проповедник, и его улыбка стала какой-то хищной. — Смотрите не увлекайтесь, это может привести к падению. Смотрите не лишитесь того самого ценного, что есть у девушки.

Это было уже слишком. Лус встала и, коротко простившись с проповедником, выбежала из кафе.

Счастье Лус заключалось в том, что она была так занята совершенно другим, что очень скоро забыла мерзкого «динозавра» с его плотоядной ухмылочкой.

На следующее утро она выпорхнула из дома и своей танцующей походкой направилась к воротам. После кружевной тени, которую отбрасывали на дорожки двора раскидистые деревья, улица показалась ей слепяще-белой, только слева мелькнуло и исчезло насыщенное коричнево-красное пятно, наверно, промчалась какая-то машина. Улица снова приобрела сияющую однотонность.

Каблучки Лус постукивали в такт ее сердцу, ее мыслям. Она осознавала полноту жизни, как никогда. Она радовалась тому, что живет на свете, что молода, талантлива, любима, и в то же время понимала, что за признание ее таланта и за любовь Эдуардо, возможно, придется побороться. О том, что за молодость тоже рано или поздно придется бороться, Лус еще не думала.

Вдруг ход ее мыслей был прерван самым грубым образом. Ее схватили, сильно дернули за руку, так что она чуть не упала, да еще сбоку в это время пронеслась, сверкнув вишневым лакированным боком, машина. Обезумевшая Лус показала всю силу своего темперамента, выдираясь из рук напавшего. «Главное, не дать им затолкать себя в машину, на улице убить побоятся», — билась в ее голове одна мысль. Она даже забыла о том, что надо шуметь и звать на помощь.

Руки, державшие ее, разжались, но злоумышленник и не думал убегать. Да и машина с сообщниками куда-то делась.

— Лус! — вдруг радостно заулыбался незнакомый молодой человек, которого она принимала за бандита. — Да это же Лус! Вот кого я спас! Ну и ну!

— Как это спасли? От кого?

— Лус, да я ведь буквально выдернул тебя из-под машины.

— Постойте, — начала Лус, пытаясь собраться с мыслями. — Я ничего не понимаю. И откуда вы знаете, как меня зовут? Ведь мы незнакомы.

— Вот тебе раз! А-а-а, ты, наверно, переволновалась, вот и не узнаешь старых знакомых. Разве ты не помнишь нашу экскурсию по гостинице «Ореаль» в Акапулько? Давай лучше обопрись на меня, и добредем до ближайшего кафе, еде ты сможешь отдохнуть в успокоиться.

Лус действительно начала успокаиваться. Этот незнакомый парень больше не пугал ее, а при упоминании гостиницы «Ореаль» у нее в голове появилась смутная догадка.

— Постой, ты говоришь, что мы встречались в Акапулько? А когда ты там был? И раз уж ты знаешь, как меня зовут, не скажешь ли ты мне свое имя?

Удивленный молодой человек сказал, что его имя Антонио Суарес, и назвал совершенно точную дату, когда Лус с сестрой действительно были в Акапулько.

Тем временем парочка дошла до небольшого кафе, где были выставлены на улице столики под навесом, и Лус благодарно опустилась на стул.

— Знаешь, господин Антонио Суарес, — с улыбкой сказала она, — теперь я знаю, с кем ты совершал экскурсию по гостинице. Это была моя сестра-близнец.

Антонио недоверчиво смотрел на нее.

— Твоя сестра? И как же ее зовут?

— Дульсе Мария.

— А почему же она назвалась другим именем?

Лус пожала плечами:

— Вот уж не знаю. Наверно, решила пошутить.

Молодой человек, кажется, все еще не мог поверить ей.

— Подожди, а ты разве не художница?

Последние сомнения Лус рассеялись.

— Да нет, это Дульсе художница, понимаешь, моя сестра Дульсе. А я учусь в консерватории.

— Ну понятно, — вздохнул Антонио. — А я уже подумал что ты просто не хочешь меня признавать. Я ведь тебя, то есть ее, разыскивал и даже в полицию из-за этого угодил.

Услышав слово «полиция», Лус похолодела.

— Как это? — только и смогла выговорить она. Антонио, не подозревая о ее смятении, спокойно и даже с юмором рассказал, как он отправился за информацией, прочитав объявление о мольберте в газете.

Лус еще больше насторожилась.

— Ну вот, а человек, проживавший по этому адресу, оказался полицейским, представляешь! Он меня потащил в участок, и они там меня часа два продержали, если не дольше. По десять раз одно и то же спрашивали, а потом просто так держали, как они выражаются, «до выяснения личности». Я так и не понял, чего они от меня хотели.

— Я, кажется, поняла, — чуть-чуть успокоившись, сказала Лус. — Моя сестра действительно потеряла мольберт, а объявление в газете полиция, наверно, дала, когда наш отец послал им запрос. Мы потом получили какое-то странное письмо от некоего комиссара Гарбансы. Он писал, что мольберт найден, но задержан как вещественная улика до завершения расследования или что-то в этом духе. И до сих пор нам его не вернули. Мой отец ужасно негодовал на этих «полицейских чинуш», как он выразился.

— Ну, теперь понятно, — сказал Антонио. — А я ужасно переживал, что ты, то есть твоя сестра, уехала, не оставив телефона или адреса. А теперь скажи, как я могу ее найти?

Лус загадочно улыбнулась:

— Садишься на самолет «Эр Франс» и летишь до Парижа, а там прямо на Монмартр.

— Ты шутишь?

Лус покачала головой.

— Да нет, Антонио, не обижайся. Дульсе действительно уехала в Париж изучать живопись.

— И надолго?

— Пока неизвестно. Вероятно, на несколько месяцев.

— Да, опять не повезло! — Антонио поглядел на нее с грустной улыбкой.

Лус тоже улыбнулась.

— Надо же! А я еще приняла тебя за бандита. — При этих словах она вспомнила о том, как необычно началось их знакомство. — Послушай, Антонио, — сказала она, — ты говорил, что выдернул меня из-под машины. А куда же она тогда делась?

— Умчалась, конечно. Этот растяпа за рулем, который тебя чуть не сшиб, видно, не такой уж и растяпа, когда нужно удирать от ответственности. Жаль, я номер не запомнил, только точно могу поручиться, что один ноль там был.

— А машина была вишневая?

— Да, вот за это я могу поручиться. Только я свернул на эту улицу, и сразу такая сцена прямо перед моим носом — идет девушка, а ее сзади догоняет на бешеной скорости автомобиль и неминуемо должен в нее врезаться. Знаешь как в фильме ужасов, да еще крупным планом.

— Как ты только сумел сообразить, что меня надо отдернуть в сторону?

— Да я, честно говоря, и не сообразил. Рука сама выбросилась вперед и отодвинула тебя с дороги. Это как в спорте. Там ведь не думаешь: «А вот летит мяч, поймаю-ка его». Просто рука выбрасывается вперед и возвращается уже с мячом.

Лус поежилась.

— Да, повезло мне, что ты в этот момент рядом проходил. Ну что ж, мне наука: впредь буду внимательней смотреть по сторонам.

Антонио улыбнулся застенчиво, а потом спросил:

— Слушай, Лус Мария, раз уж твоя сестра-шутница от меня улетела, не согласишься ли ты со мной пообедать сегодня?

— Спасибо, Антонио, но, к сожалению, не могу, — ответила Лус. — У меня уже назначена встреча, я и так уже опаздываю.

— Жаль, — сказал Антонио, — хотя меня это не удивляет. Ну что ж, передай привет твоей сестричке, когда будешь ей писать или звонить. И вот тебе мой телефон на тот случай, если у тебя появится время и будет скучно.

Он протянул ей листочек с написанным телефоном. Лус положила его в сумочку и протянула ему руку.

— Спасибо тебе, Антонио, мы обязательно еще увидимся.

— Пойдем, я посажу тебя в такси или на автобус, чтобы с тобой ничего больше не случилось, — сказал Антонио, и они встали и направились к выходу.

Когда через некоторое время Лус оказалась в обществе Эдуардо, радость от встречи совершенно перекрыла в ее сознании воспоминание о происшествии. И только поздно ночью, когда она уже лежала в своей постели, сознание стало прокручивать все подробности этого случая.

«Странно, - думала Лус, - ведь я боковым зрением заметила вишневое пятно, которое потом исчезло. Если бы машина просто ехала по улице, этого бы не случилось. А если машина стояла и ждала, то почему потом она помчалась с такой скоростью? Нет, тут что-то непонятно».

И хотя Лус с новой остротой осознала необычайную удачу своего спасения, на душе у нее в тот день было тревожно.

ГЛАВА 18

Теперь, когда Дульсе решила уехать, ей стало гораздо легче. Скоро она увидит маму, отца и Лус... Только сейчас она поняла, как скучала по ним. До этого Жан-Пьер заполнял все ее чувства.

Всего несколько месяцев назад она в панике бежала из Мексики в Париж, а теперь так же панически бежит из Парижа в Мексику.

«Чего мне там бояться? — уговаривала себя Дульсе. — Столько времени прошло. Эти бандиты давно потеряли меня из виду. Нет смысла больше скрываться».

Она сходила в Школу изящных искусств и забрала документы.

— Но у вас ведь оплачено до конца семестра, — удивленно сказали ей в канцелярии.

— Изменились семейные обстоятельства, — соврала Дульсе. — Надо быть дома.

— Тогда возьмите отпуск. Возможно, вы успеете вернуться к экзаменам.

— Боюсь, что я уже никогда не вернусь.

Как грустно все-таки покидать эти стены. Дульсе помнила, с какой надеждой впервые шла сюда, как мечтала учиться... Что ж, все в мире меняется...

В агентстве она заказала билет на завтрашний рейс. Незачем откладывать, если решено.

Вот он и настал, ее последний день в Париже. Каким чудесным ожиданием счастья были наполнены ее первые дни. Как жадно она стремилась узнать получше этот прекрасный город, стать в нем своей.

«Прости меня, ты ни в чем не виноват, — мысленно прощалась она с городом, проходя напоследок по улицам, ставшем родными и знакомыми. — Я бы всю жизнь не покидала тебя, если бы... если бы со мной рядом был Жан-Пьер».

А Париж утешал ее на прощание мягким осенним солнцем и шуршащей под ногами листвой на аллеях парков.

У ступеней Собора Парижской Богоматери, как и в тот памятный день, толпились экскурсанты.

И так же быстро тараторила гид заученный текст:

— Перед вами шедевр ранней французской готики. Основная несущая конструкция — пятинефная базилика с трансептом и двумя фланкирующими башнями...

На этом месте она впервые увидела Жан-Пьера, с разбегу уткнувшись ему в грудь и чуть не свалив с ног.

«Пресвятая Дева, под твоей сенью мы повстречались, — мысленно обратилась Дульсе к покровительнице собора. — Почему же судьба оказалась против нас?»

Она подошла к стене, увешанной листочками с записками, вырвала из блокнота листок и тихонько прошептала:

— Сделай что-нибудь, Святая Дева. Ну пожалуйста.. только я не знаю, что здесь можно сделать. Я совсем запуталась... Ты лучше знаешь, как помочь мне. Помоги! Я все приму с благодарностью.

Она написала на листочке «мерси» и прикрепила его рядом с остальными тоненькой полоской скотча.

Дульсе швыряла вещи в сумку, растерянно оглядываясь не забыла ли чего. Самолет улетал рано, завтра не будет времени на сборы. Краски и кисти уложены. А рисунки уже не помещаются в планшет. Сколько же она успела за это время!

Дульсе разложила их на полу и села рядом, оглядывая наброски и пейзажи. Фонтаны Версаля и набережная Сены, Булонский лес и Елисейские поля… Они, запечатленные ее умелой рукой, будут с ней даже в Мехико, на другой стороне земного шара...

В дверь требовательно позвонили, и в комнату ввалилась шумная компания однокурсников во главе с Анри и Симоной.

— Ты что, хотела смыться потихоньку? — возмущенно завопили они. — Не выйдет! Хорошо, что нам в учебной части сказали, что наша мексиканочка уже документики забрала.

— Ладно, короче! — сказал Анри. — Доставайте бутылки. Будем гулять. Долгие проводы — лишние слезы.

Дульсе принялась собирать с пола рисунки, освобождая место для шумной компании.

— Погоди-ка, — остановил ее Анри. — А подарки на память? Не жадничай. Каждому по этюдику. Держи, Симона. А этот мне... Клод, получай... Это тебе, Мишель...

И он быстро раздал каждому по Дульситиному рисунку. Причем выбрал, хитрец, только те, на которых встречался на фоне пейзажа знакомый мужской силуэт. Дульсе поняла это только в Мехико, когда принялась показывать Лус свои работы.

Дульсе быстро распихала оставшиеся вещи, и они уселись прямо на полу, потому что больше нигде в ее крохотной квартирке такая орава поместиться не могла. Подняли пластмассовые стаканчики с вином.

— Ну, за тебя, Дульсинея! — провозгласил тост Анри.—

Я видел во сне, что ликующим днем

Вдвоем

К высокому древу любви мы идем,

А кругом

Ласкают котят,

И смуглые девы

Срывают яблоки с этого древа

И кормят ими котят.

— Так все яблочки и скормили, — засмеялись ребята. — Ни одного вкусить не оставили...

«Как здорово, что они пришли, — думала Дульсе. — Молодец Анри. Мне было так одиноко. И вечер так долго тянулся. И вся ночь была впереди. А теперь время летит незаметно».

— Мне будет вас не хватать, — сказала ребятам Дульсе — Знаете, у меня в Мексике никогда не было таких друзей.

— А у нас для тебя сюрприз, — заявил Анри. — Мы с Симоной с сегодняшнего дня официально помолвлены. А торжественное венчание будет на Рождество. Ты прилетишь на нашу свадьбу, Дульсе?

— Ой, какие вы молодцы! — искренне захлопала в ладоши Дульсе. — Как я рада! Поздравляю, Симона! — Она поцеловала подругу в щеку.

— А меня? — потянулся к ней Анри.

— А ты перебьешься!

Они просидели всю ночь до утра, резонно решив, что Дульсе вполне может выспаться и в самолете.

Дульсе совсем не чувствовала усталости. Анри постоянно острил, заставляя их покатываться от хохота и не давая Дульсе зациклиться на своих грустных мыслях.

Неожиданно для всех зазвонил телефон.

«Жан-Пьер!»

Дульсе метнулась к аппарату и дрожащей рукой подняла трубку.

— Такси заказывали? — дребезжащим голосом осведомился диспетчер. — У подъезда.

— Боже, я же забыла заказать такси! Хороша бы я была, поцеловав хвост самолета! — воскликнула Дульсе.

— Мы так и подумали, что ты будешь хороша, — засмеялась Симона. — Потому и сделали заказ на всякий случай.

Они быстро подхватили вещи и шумной толпой спустились вниз.

Дульсе сдала ключи привратнику, тепло попрощалась со всеми ребятами по очереди и села в такси вместе с Анри и Симоной.

— И не спорь! — оборвал ее Анри, когда она пыталась заявить, что и сама прекрасно доберется. — Я хочу лично убедиться, что ты благополучно покинула гостеприимную Францию.

— Послушай, Анри, — вдруг сказала уже подошли к выходу на посадку. — Ты можешь выполнить одну мою просьбу?

— Смотря какую…

— Скажи Жан-Пьеру, что я улетела, — попросила Дульсе.

— И не подумаю, — фыркнул Анри. — У меня нет ни малейшего желания с ним встречаться.

— Тогда... — Дульсе вырвала листок из блокнота и быстро написала: «Прощай, любимый. Я вернулась в Мехико. Вечно буду помнить тебя. Твоя Дульсе». — Вот. Дай это объявление в вечернюю газету.

— Анри, — укоризненно сказала Симона, — неужели тебе трудно это сделать?

— Ну ладно. — Анри, поколебавшись, взял листок.

— Ты обещаешь? — пристально взглянула ему в глаза Дульсе.

— Обещаю.

— Точно?

— Ну сказал же!

— Не волнуйся, я прослежу, — сказала Симона. — До свидания, Дульсе. Может, еще увидимся...

— Если не явишься на свадьбу, — сказал Анри, — готовься встречать нас в Мехико. Погреемся на солнышке в медовый месяц.

— Я буду рада, — ответила Дульсе. — Познакомлю вас с Лус и с мамой... Ты только не забудь дать объявление, Анри.

Огромный лайнер завибрировал, начиная свой разбег, и с натугой оторвался от земли, поднимаясь все выше и выше…

Остались далеко внизу крохотные домишки, ровно расчерченные ниточки улиц...

Дульсе прижалась лбом к стеклу иллюминатора. «Какой он маленький сверху, — думала она. — Можно ладошкой накрыть... Даже не верится, что там, внизу, живут люди. Они ведь еще меньше, как крохотные точки... И одна из этих точек — Жан-Пьер... Господи, что же я делаю? Зачем я здесь, в этом самолете? Тысячи миль пролягут между нами. Нет, это невозможно!»

Но лайнер гудел, ровно набирая высоту, с каждой минутой унося Дульсе все дальше и дальше от его голубых глаз и ласковых рук, от горячих губ и терпкой отравы любовных признаний. Все дальше и дальше, на другой конец земли.

Когда у Дульсе будет наступать ночь, Жан-Пьер будет .встречать новый день. Когда Дульсе будет щуриться от яркого солнца, Жан-Пьер будет спать, и осенний дождь будет шелестеть за его окнами...

«Каждому — свое... — монотонно вертелось в мозгу у Дульсе. — Отныне каждому — свое...»

Анри выполнил обещанное и в то же утро под неусыпным взором Симоны отправился в редакцию вечерней газеты.

— Вам срочное или простое? — спросила девушка в отделе объявлений.

— Срочное, срочное, — не дала раскрыть ему рта Симона.

Девушка пробежала объявление глазами и улыбнулась.

— Да, это действительно срочно.

— Что ты лезешь? — напустился на нее Анри, когда они вышли из редакции. — И вообще, если бы не ты, я бы исправил ее послание. Я бы написал: «Пошел к черту, Жан-Пьер. Ты не мужик. Дульсе».

— Какой же ты дурачок, — грустно улыбнулась Симона и ласково взъерошила ему волосы.

Жанетт валялась на кровати, лениво листая вечернюю газету. Она всегда читала колонку частных объявлений, потешаясь над воплями души, типа: «Девушка в белой юбке. Я спросил, который час. Было двадцать два пятнадцать. Позвоните мне».

«О чем же ты раньше думал, идиот? Когда она рядом стояла», — ехидно размышляла Жанетт.

На этот раз почти все объявления о деловых встречах и официальных приемах. Ничего интересного.

«Посмотрю статьи Жан-Пьера в «Хронике происшествий», — решила Жанетт и уже хотела перевернуть страницу, как вдруг выхватила взглядом из середины текста знакомое имя: Дульсе.

Что-что? Она вернулась в Мехико?

Жанетт едва не запрыгала от восторга. Полная победа! Эта проклятая девчонка наконец-то убралась с ее пути. Все! Концерт окончен. Больше не имеет смысла притворяться и сидеть здесь несчастной затворницей. Надо же! Ей удалось вытурить соперницу из Парижа. Ну а с другого конца земли она ей не страшна!

«Надо, чтобы Жан-Пьер обязательно это прочел. А то он в эту колонку и не заглядывает. Пусть знает, что все кончено, и не питает больше надежд. Сбежала твоя красотка, милый. Сбежала...»

Жанетт взяла красный фломастер и жирно обвела объявление рамочкой. Потом перегнула газету так, чтобы оно сразу бросалось в глаза, и положила ее на письменный стол в кабинете. Жан-Пьер сразу наткнется на этот сюрприз, когда сядет работать.

Она заметалась по комнате, быстро переодеваясь к выходу. Сегодня она устроит настоящий праздник, ей уже до смерти надоела ее роль. Неужели и вправду находятся дуры, которые терпят все эти муки ради продолжения рода? Жанетт всего лишь притворялась и то утомилась безумно. Перво-наперво Жанетт отправилась в приличный ресторан и от души попировала там, вознаграждая себя за длительное воздержание. Потом — в парикмахерский салон. Волосы совсем свалялись, ведь ей приходилось так много лежать. Самую модную стрижку! Она должна затмить эту мексиканку!

Жанетт с удовольствием оглядывала себя в зеркале. Она ведь ничем не хуже этой Дульсе. Похудевшее личико и задорно взъерошенные по последней моде вихры. Даже парикмахер засмотрелся... Жанетт весело подмигнула ему и оставила щедрые чаевые.

Теперь по магазинам. Надо успеть подобрать себе новый наряд и запастись продуктами к вечеру. Они будут сидеть с Жан-Пьером вдвоем, как раньше, он будет хвалить ее стряпню и медленно отхлебывать шампанское... Нет, шампанское они выпьют в спальне. Не скала же он, чтобы устоять перед такой обворожительной женщиной!

Она придирчиво перебирала платья. Все не то... А если… Это идея! Эта Дульсе постоянно таскалась в джинсах. Наверное, Жан-Пьеру нравится мальчиковый стиль. Жанетт тут же подобрала себе вполне миленькие джинсики и мягкий толстый свитер с нежным пастельным рисунком. Теперь она стала похожа на подростка-переростка, жеманно прищурившего глазки.

«Ну, держись, дорогой! Ты сегодня просто обалдеешь!»

А Жан-Пьер в это время караулил в машине у выхода из Школы искусств этого прощелыгу Анри. Пусть только посмеет приблизиться к Дульсе еще раз! Что он все время вокруг нее крутится?

Жан-Пьер испытывал сейчас примерно те же чувства, что и собака, лежащая на сене. Если Дульсе не подпускает его к себе, то и другие пусть не суются! Может, она все же не выдержит и изменит свое решение. Господи, скорей бы у Жанетт кончился токсикоз.

Вот в толпе ребят появился Анри со своей белобрысой подружкой. Дульсе не было видно, но это даже лучше. Иначе она не даст Жан-Пьеру объясниться с Анри.

Он вышел из машины и решительно преградил Анри дорогу.

— Послушай, парень, я не дам тебе морочить ей голову, — грозно сказал он.

— Разбирайтесь лучше со своими проблемами, — презрительно процедил Анри.

— Я тебя предупреждаю, если еще хоть раз подойдешь к Дульсе...

— Вы разве не знаете? — удивленно спросила Симона, — Дульсе вернулась в Мехико.

— Он газет не читает, — отвернувшись, бросил Анри.

— В Мехико? — остолбенел Жан-Пьер. — Но почему?

— Чтобы не мешать вашему счастью, — зло глянул на него Анри.

— Мы же напечатали... во вчерашней газете... — Симона торопливо шарила по карманам извлекая оттуда ластики, обертки от жвачек и обрывки бумажек. – Вот… Я же помню, что не выбросила. – Она протянула Жан-Пьеру смятый листок из блокнота с написанными Дульсе торопливыми строчками. — Она просила дать объявление...

— Лучше пусть будет в Мексике, чем на дне Сены, — серьезно сказал Анри. — Один раз я ее за шиворот удержал. — И добавил ехидно: — У моста Мирабо, где уходит любовь...

Жан-Пьер потрясенно читал неровные, прыгающие буквы.

— Ты не понимаешь! — воскликнул он. — Ей нельзя в Мехико!

Дульсе уехала... Предпочла смертельную опасность сомнительному счастью жить с ним в одном городе. Что же он наделал! Что теперь будет с ней? Жан-Пьер прекрасно понимал, как репортер, постоянно собирающий криминальную хронику Парижа, что страхи Дульсе вовсе не беспочвенны. Бандиты пойдут на все, чтобы убрать нежелательного свидетеля. Иначе их самих уберут. У мафиозных структур суровые законы. Он может потерять ее. Навсегда. Самая горячая любовь не вернет ее к жизни. Смерть не слушает мольбы влюбленных.

Жан-Пьер круто повернулся и, не сказав больше ни слова, бросился к машине.

Симона проводила его взглядом.

— Вот видишь, Анри. Он все-таки любит ее. — Она взяла Анри за руку и добавила встревоженно: — Только почему он сказал, что Дульсе нельзя в Мехико?

Мысли лихорадочно сменяли одна другую. Дульсе, малышка... Жан-Пьер обещал быть твоим защитником и гордо расправил широкие плечи. Хорош защитник... Он как наяву видел испуганное лицо Дульсе, когда она с криком бросилась к нему на ступенях собора. Он просто обязан быть рядом с ней. Дульсе и Лус, видимо, недооценивают опасность, нависшую над ними.

Вот только Жанетт... Она слабеет с каждым днем. Жан-Пьер не может оставить ее в таком состоянии.

Но Дульсе нужна помощь. Срочно, срочно надо лететь в Мексику, пока не случилось непоправимое...

А как быть с Жанетт?.. Жан-Пьер сейчас уже проклинал тот день, когда имел неосторожность обратить на Жанетт внимание. Она, как плющ вокруг дерева, обвилась вокруг него и медленно, но планомерно вытягивает все соки. Он совсем запутался. Почему судьба так немилосердна к нему? Стоило ему впервые в жизни искренне полюбить нежную чистую девушку, как он тут же угодил в расставленную жизнью ловушку.

До того момента, как Жан-Пьер понял, что Дульсе занимает все его мысли, он никогда не относился к женщинам достаточно серьезно. Часто менял подружек ловко избегал обязательств. Красивая мужественная внешность и чувство юмора позволяли ему с достоинством выкручиваться из любой щекотливой ситуации. В каждой очередной подруге Жан-Пьер видел лишь потенциальную охотницу за его драгоценной свободой. Конечно, были в его окружении женщины, с которыми можно было дружить безбоязненно, умные, интересные. Но никогда еще две ипостаси женщины не соединялись для него воедино. Отдельно те, с кем можно отвести душу, обсуждая интересные для обоих проблемы, и отдельно те, с кем можно провести приятную ночь. И только Дульсе оказалась и интересной как человек, и желанной как женщина. Только Дульсе... В ней была какая-то необычайная глубина и серьезность, и в то же время она, как ребенок, была наивна и шаловлива. Жан-Пьер все время открывал в ней новое. Она была то угловатой, то изящной, как леди, то терялась в простых жизненных ситуациях, а то вдруг поражала его глубоким философским размышлением, то была абсолютно беззащитна, то мужественна.

Каким же ослом он был, когда позволял Жанетт переехать к нему. Просто надоело выкраивать между работой редкие минуты для встречи. Если бы он знал тогда, что встретит Дульсе... Но ничего нельзя угадать наперед... Пожалуй, надо определить Жанетт в больницу под наблюдение врачей и поспешить вслед за Дульсе. Жан-Пьер не сомневался, что Жанетт никогда бы не оставила ребенка, если бы не заподозрила его в интрижке. Теперь она разыгрывала это, как козырную карту. Если бы Жанетт не объявила об этом в присутствии Дульсе, Жан-Пьер нашел бы способ поставить ее на место. Поняв, что Жан-Пьер не останется с ней, Жанетт, без сомнения, избавилась бы от не нужной ей обузы. Ее эгоистичную натуру он уже прекрасно понял.

Но Дульсе измеряла все иными нравственными категориями. Она сказала правду. Она не смогла бы быть рядом с Жан-Пьером, в глубине души считая его подлецом. Собственно, только ради Дульсе он оставался рядом с Жанетт, ради того, чтобы она не считала недостойным человека, которому отдала свое сердце.

После встречи с Жан-Пьером Анри и Симона долго обсуждали его странные слова.

— Может, она просто поругалась с родителями? Или каким-то образом испортила себе репутацию и скрылась от скандала? — предположила Симона.

Анри посмотрел на нее как на больную.

— Ты можешь представить себе Дульсе в таких ситуациях?

Симона отрицательно покачала головой.

— Вот то-то и оно... — Анри вздохнул. — Здесь что-то другое. И об этом знает только Жан-Пьер. У Дульсе есть какая-то тайна... Почему она доверила ее не нам а этому прохвосту?

— Почему ты так ненавидишь его? — спросила Симона. — Ведь даже Дульсе не питает к нему зла.

— Еще бы! Она же боготворит его. А этот репортеришка, играя с ней в романтическую страсть, благополучно жил со своей подружкой. А та решила подарить ему бэби. Ясно?

Симона посмотрела на него широко открытыми глазами.

— Так за что же его осуждать? Ведь... если... ты вдруг полюбишь другую, а я... Разве ты меня бросишь? — У нее задрожали губы.

— Глупышка, — притянул ее к себе Анри. — Ты же совсем другое дело.

— Ох, Анри, — вздохнула Симона. — Легче всего судить се стороны. Я думаю, нам надо встретиться с Жан-Пьером и спокойно все выяснить.

— Не горю желанием его снова увидеть.

— Тогда я сделаю это сама, — твердо сказала Симона.

— Только попробуй!

— Подумай о Дульсе. Помнишь, как испугался Жан-Пьер? Возможно, ей нужна помощь.

— Ну ладно... - внял ее доводам Анри. — Только ты сюда не суйся. Это мужское дело.

Жанетт порхала по квартире, готовясь к встрече Жан-Пьера, и громко напевала. Она поминутно поглядывала на себя в большое зеркало, висящее в простенке между кухней и столовой. Как она преобразилась! Может, стоит и на сцену выходить в таком виде? В этом окраинном баре ее новый облик будет ближе, ведь там собирается в основном молодежь. Несколько новых песенок поживее, чтобы зажечь публику, — и ей обеспечен грандиозный успех! Тогда не стыдно будет и знакомых позвать на свое представление. А то после статьи Жан-Пьера приятели наперебой кинулись ее поздравлять, выражая желание прийти на концерт, а ей пришлось уклончиво врать, что они ищут новое помещение. Потом — мнимая болезнь. А что она скажет им завтра?

«Новая звезда взошла на окраинах парижского небосклона», — написал по ее требованию Жан-Пьер.

А Жанетт только в редкие вечера получала аплодисменты. Ей мечталось о громогласной овации, о горах букетов у ее ног, о толпах поклонников у входа. К тому же, сменив стиль, она вполне сможет рассчитывать на съемку на телевидении в молодежной музыкальной программе. Ведь у Жан-Пьера есть друзья как раз в молодежной редакции. Как же она раньше не догадалась!

Она засунула купленное шампанское в морозильник, красиво разложила на блюдах листья салата, фрукты, сыр. Довела до золотистой корочки запеченное в духовке мясо с овощами. Сегодня все спорилось у нее в руках. А ведь обычно Жанетт через силу плелась на кухню, заставляя себя разыгрывать роль примерной хозяйки.

Она накрыла на стол в гостиной, включила томную музыку и с наслаждением затянулась сигаретой.

В замке заворочался ключ.

Наконец-то! Жанетт приняла позу поэлегантнее, небрежно перекинула ногу через подлокотник кресла и с выжидающей улыбкой уставилась на дверь.

— Собирайся! — угрюмо сказал из прихожей Жан-Пьер. — Я отвезу тебя в больницу. У меня срочная командировка.

Он вошел в гостиную и удивленно посмотрел на роскошно убранный стол. От его опытного репортерского взгляда не укрылась ни одна мелочь. Он сразу отметил дымящую сигарету в пепельнице, недопитый бокал с вином на подлокотнике кресла, изменившийся облик Жанетт и в первое мгновение испытал необыкновенное облегчение и даже радость оттого, что она больше не нуждается в уходе. Хоть одной проблемой меньше.

Жан-Пьер плохо разбирался в тонкостях женского организма. Токсикоз у Жанетт начался так внезапно и, видимо, так же внезапно прекратился. Ничего странного, что она решила закатить на радостях пир.

— Тебе лучше? — Он ухватил по пути с блюда кусочек сыра и направился в кабинет.

— Мне просто великолепно! — Жанетт с улыбкой глядела на него.

— Может, тебе все же не стоит курить?

— Это еще почему?

— Ребенку это, должно быть, вредно, — отозвался он из кабинета, копаясь в каких-то бумажках.

Жанетт ухмыльнулась про себя. Как точно она рассчитала. Он привык к мысли о наследнике и теперь заботится о его здоровье. Надо теперь как-то помягче объяснить ему, чтоб не надеялся.

— Знаешь, милый... — протянула она томно. — Я, кажется, немного ошиблась. Это был обычный нервный срыв. Но ты не волнуйся, — добавила она торопливо. — Мы обязательно заведем себе малыша. Как-нибудь в другой раз...

Жан-Пьера как обухом по голове ударили. Ошиблась! У него вся жизнь полетела кувырком, а она сидит и спокойно улыбается.

И тут его взгляд упал на лежавшую на письменном столе газету с жирно обведенным фломастером объявлением Дульсе.

Так вот в чем дело! Этот пир — панихида по его любви! Соперница убралась, и нет смысла больше притворяться? Жатетт обвела его как мальчишку!

У Жан-Пьера не укладывалось в голове, как можно было пойти на такую подлость. А собственно, чего еще он мог от нее ожидать!

Он скомкал газету в кулаке и в бешенстве выскочил в гостиную.

— Дрянь! — потрясая газетой, завопил он. — Гадина!

Он в порыве ярости наткнулся на стол, стоявший между ним и Жанетт, и с грохотом повалил его. Персики и апельсины раскатились по ковру, со звоном рассыпались осколки разбившихся тарелок.

Жанетт испуганно вскочила и отбежала в угол. Она не ожидала такой реакции.

— Ты нарочно устроила этот спектакль? Отвечай! — Не помня себя, он наступал на нее, и Жанетт показалось, что он сейчас ее убьет, такая ярость была в его глазах.

— Я... — в страхе пролепетала она. — Я же люблю тебя... Это... могло бы быть правдой...

Жан-Пьер грубо схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

— Ты представляешь, что ты натворила?!

— Что такого?.. — перепуганно лепетала Жанетт, сжимаясь под его взглядом. — Просто мы снова вместе... Жан-Пьер скрипнул зубами, едва сдерживаясь, чтоб не ударить ее.

— Вместе? Да я и дня с тобой не останусь!— Он отшвырнул ее на диван. Нервно пошарил по карманам в поисках сигарет.

— Я же люблю тебя,— всхлипнула Жанетт.— Что же мне было делать?..

Она умоляюще посмотрела на него.

— Жан-Пьер...

Он молча подошел к телефону и набрал номер.

— Такси? Примите заказ. С улицы Колнзэ на улицу Жасмэн. Да. Срочно.

Внутри у Жанетт все сжалось. Это был заказ от дома Жан-Пьера до ее квартиры.

Жан-Пьер открыл шкаф в прихожей, выкинул оттуда два пустых чемодана и, не глядя на нее, ушел в кабинет и захлопнул за собой дверь.

Он вышвыривает ее из своей жизни... Глотая слезы, Жанетт быстро собирала свои тряпки. В чем же она просчиталась? Ведь все так удачно сложилось. И мексиканка убралась восвояси, и Жан-Пьер вопреки ее опасениям не закатил ей скандал после сцены с Дульсе, а молчаливо терпел ее присутствие, идя на уступки.

Жанетт полагала, что если он разорвал с Дульсе и продолжает жить с ней, то значит, он все же решил, кто для него дороже. Ведь никакими угрозами его невозможно заставить сделать то, чего он не желает. Она уже не раз в этом убеждалась. Поэтому и предпочитала действовать исподтишка, ведь вода камень точит. Откуда же вдруг такая перемена?

Диспетчер сообщил, что такси у подъезда.

Жанетт подхватила чемоданы. Неужели он даже не выйдет помочь ей? Она подошла к двери кабинета и осторожно толкнула. Заперто.

— Жан-Пьер...— жалобно позвала она.— Я ухожу.

В ответ — молчание.

«Ну ничего,— думала Жанетт, стаскивая чемоданы по лестнице,— ты еще позовешь меня. Сам позовешь... Я дам тебе время перебеситься, и тогда...»

Но что-то в глубине души подсказывало ей, что она потеряла Жан-Пьера навсегда...

Жан-Пьер целый день не мог прийти в себя. Он провел бессонную ночь, запершись в кабинете. Как потерянный он смотрел на газету с объявлением, жадно прикуривая одну сигарету от другой.

Как же он не догадался, что Жанетт его дурачит? Ведь он хорошо знал, что она пойдет на все, лишь бы добиться своего. И он не поверил ей в первый момент. Это Дульсе заставила его поверить. Ее чистая душа не могла представить себе, что можно играть такими понятиями, и ее убежденность в правдивости Жанетт передалась ему.

Жан-Пьер решил было со злорадством отплатить Жанетт, опубликовав в вечерней газете новую рецензию о ее «творчестве», но, поразмыслив, решил не унижаться до мести. Бог с ней, пусть живет, как хочет. Когда-нибудь судьба рассчитается с ней за ее подлость и коварство и она сполна получит той же монетой.

Он порылся в столе и отыскал среди бумаг набросанные Дульсе портреты преступников.

Вот что сейчас важно. Как ему отыскать и обезвредить этих типов? Он вдруг с досадой хлопнул себя по лбу. Болван! Начни с того, как отыскать саму Дульсе. Ведь он даже не знает ее адреса. Ему даже не приходило в голову спросить, где живет Дульсе в Мехико, ведь она все время была здесь, рядом. Хотя у него много зацепок и он профессионал в добывании информации. Красивые сестры-близнецы, одна из которых певица, а другая художница, должны быть на виду в обществе. А в том, что Дульсе принадлежит к кругу местной знати, он не сомневался. У нее были дорогие украшения, но даже не это было важно, а то, что в детстве в нее усиленно вбивали тонкости этикета, которые она с таким наслаждением отринула, вырвавшись из-под родительской опеки.

Он представил себе будущую встречу с Дульсе и улыбнулся. Как приятно будет сказать ей, что он абсолютно свободен и принадлежит ей полностью и навсегда. И у Дульси не останется ни капли жалости к Жанетт, когда она узнает о ее подлом поступке.

Они снова будут вместе, и она будет знакомить его с Мехико, как он ее с Парижем. Они будут смотреть росписи Риверы и Сикейроса, древние пирамиды, сокровища ацтеков и майя. А потом уедут куда-нибудь на побережье и будут бродить ночью по влажному песку пляжа, слушая, как с тихим шелестом ложится волнами к их ногам Великий океан. Жан-Пьер еще никогда не видел океана. Он, наверное, такой же глубокий, безбрежный и переменчивый, как их любовь.

И сердце его то сжималось от тревоги, то наполняясь сладостным ожиданием встречи...

Он с сумасшедшей скоростью стремился переделать до отъезда все редакционные дела. Одна встреча, другая, третья. Да еще на нем висит задуманная редактором серия статей. И репортаж к завтрашнему номеру. И все надо срочно успеть, а ему на ум не идет ничего, кроме Дульсе.

Когда поздно вечером Жан-Пьер наконец-то подъехал к дому, то очень удивился, увидев сиротливо мерзнущих у подъезда Анри и Симону.

— Нам надо поговорить,— буркнул, глядя в сторону, Анри.

А у Жан-Пьера не было больше никакого желания выяснить с ним отношения. Зачем? Ведь он скоро будет рядом с Дульсе.

— Поднимемся ко мне,— предложил Жан-Пьер.

— Лучше здесь,— отказалась Симона, хотя продрогла до посинения. Ей ужасно не хотелось встречаться с Дульситиной соперницей.

Жан-Пьер вдруг понял, почему они отказываются, и расхохотался.

— Не бойтесь, я один,— весело сказал он.— Можете сами убедиться.

В гостиной царил оставленный Жанетт беспорядок. Вещи были разбросаны по всем креслам, когда она впопыхах копалась в шкафах. А посреди валялся перевернутый стол, груда битой посуды и раздавленные персики на ковре.

— Битва при Аустерлице,— скептически заметил Анри.— Похоже, враг отступил с многочисленными потерями.

— Давайте я уберу,— сочувственно сказала Симона,— Где у вас щетка?

И пока Жан-Пьер готовил на кухне кофе, она с помощью Анри быстро привела все в порядок.

Между этими хлопотами Жан-Пьер вкратце поведал им о вчерашнем объяснении с Жанетт. И заметил, как разгладились лица у Анри и Симоны, как исчезла их внутренняя скованность.

Жан-Пьер обследовал содержимое холодильника и обнаружил припасенные Жанетт шампанское и запеченное мясо.

— Вот что, ребята,— сказал он, водружая все это на стол,— я думаю, что у нас больше нет поводов для разногласий.

— Не будет,— уточнил Анри,— если вы расскажете нам, почему боитесь за Дульсе. Что ей угрожает?

Жан-Пьер помрачнел. Вопрос Анри вновь всколыхнул притаившуюся было тревогу.

— Возможно, смерть,— глухо сказал он.

Вынув из кармана Дульситины наброски, он показал, их и

— Вы никогда не видели рядом с ней этих типов?

— Нет...— Анри внимательно вгляделся.— У меня хорошая память на лица.

— Я тоже. В Париже они потеряли ее. Но в Мехико...— И он поведал ее друзьям все, что рассказала ему сама Дульсе.

Глаза Симоны широко распахнулись от ужаса.

— И об этом не знает никто, кроме вас?— спросила она.

— Кроме меня и Лус,— уточнил Жан-Пьер.

— И нас,— добавил Анри.— Завтра же полечу в Мехико. Надо только занять денег на билет.

— Нет уж, дорогой,— твердо сказал Жан-Пьер.— В Мехико полечу я. Извини, но это только мое дело.

Симона тихонько тронула Анри за руку и сказала:

— Он прав... Он лучше сумеет помочь Дульсе и Лус. И потом, ты ведь не знаешь испанского.

Жан-Пьер едва не поперхнулся шампанским. Как он об этом не подумал? Ведь у него та же самая проблема. Они с Дульсе говорили по-французски, и он совсем выпустил из виду языковой барьер. Но Анри об этом лучше не знать. В конце концов, незнание языка Жан-Пьеру заменят его внимательные глаза и любящее сердце.

Он поднял бокал и сказал:

— За то, чтобы все было хорошо.

— Чтобы все было хорошо,- как эхо отозвались Анри и Симона.

Жанетт не находила себе места. Она слонялась по своей квартире, бросив чемоданы не распакованными. Как невыносимо быть одной. Как это, оказывается, невыносимо...

Она схватила сумочку и несмотря на то, что был уже поздний вечер, вышла на улицу. Надо пойти туда, где люди, где музыка и смех, где можно забыться и не думать, не думать ни о чем.

Ближайший ночной бар был неподалеку. Она заказала себе большой стакан бренди — бармен посмотрел с удивлением — и села за свободный столик.

В баре было много народа, в основном молодежь, парочки и компании. Гремела музыка, мигали разноцветные лампочки. На небольшом пяточке в центре зала танцевали.

Жанетт залпом отпила половину, рассеянно скользя взглядом по залу. Вдруг она почувствовала, что на нее кто-то смотрит.

Парень за соседним столиком буквально пожирал ее глазами. Потом неожиданно поднялся и, захватив свой бокал, пересел за ее столик.

— Скучаете?— стандартно начал он. Жанетт не ответила.

— Мне тоже скучно,— сказал парень.— У меня горе, меня невеста бросила. Может, потанцуем?

Жанетт искоса цепко охватила его взглядом. Он был гораздо моложе, но красив и статен. Дуры девчонки, если бросают таких. Впрочем, она тоже хороша собой, а Жан-Пьер...

— Меня зовут Поль. — Парень обезоруживающе улыбнулся.— А вас?

— Жанетт,— нехотя процедила она.

— А почему вы одна? Ох, простите...— Он смутился.

— Ладно, давай потанцуем.

Она поднялась. В конце концов она искала компанию, зачем же сидеть букой?

Поль крепко притиснул ее к себе, и Жанетт с удивлением почувствовала, что с радостью принимает сильные мужские объятия, и даже некоторое разочарование, когда танец кончился и они вернулись к столику.

Поль заказал еще выпивки и опять пригласил ее на танец.

Время летело незаметно. Жанетт сильно опьянела, голова кружилась. Поль то жаловался ей на свою несчастную долю, то в восхищении шептал комплименты... Он впервые держит в объятиях такую красивую женщину... Только в ней, Жанетт, его спасение... До встречи с ней он думал что его жизнь кончена...

Его слова приятно щекотали самолюбие Жанетт. Похоже, этот мальчишка теряет голову... Как здорово снова ощущать себя желанной и сводящей с ума. А он тоже ничего... Какие мягкие губы осторожно тронули ее волосы... Какое неподдельное восхищение в его огромных карих глазах...

— Давай уйдем,— неожиданно шепнул он.

И Жанетт с легкостью согласилась:

— Давай.

Какая это была бурная и неистовая ночь... Жанетт казалось, что Поль впервые познает женщину, с таким трепетом он целовал ее, так робко прикасался, разжигая этим ее еще сильнее. А потом совершенно сломил ее силой молодости и неожиданно страстным напором... И шептал, шептал ей слова любви и благодарности... В жизни еще у нее не было такого великолепного любовника...

Жанетт открыла глаза и томно потянулась. В незадернутые шторы ярко светило солнце.

— Поль...— позвала она. Его не было рядом.

«Наверное, в ванной»,— решила Жанетт и, не одеваясь, прошлась по квартире, полная ожидания повторения чудной ночи. Заглянула в ванную, на кухню, в гостиную... Его нигде не было. И тут ее взгляд ощутил странную пустоту. Исчезли брошенные в комнате чемоданы.

Пораженная страшной догадкой, Жанетт бросилась к сумочке, быстро перерыла ящики трюмо...

Так и есть, вместе с Полем испарились и кошелек со всеми деньгами, и украшения.

Жанетт бессильно опустилась на пол и простонала:

— Поль... Как же так... Поль...

А может, он вовсе и не Поль? Зачем ему говорить настоящее имя своим потенциальным жертвам.

Какая же она дура! Поверила, растаяла... А он всего-навсего профессиональный соблазнитель и вор...

Жанетт прижала голые коленки к груди и истерически расхохоталась, как сумасшедшая.

Проводив Анри и Симону, Жан-Пьер подошел к окну и долго смотрел в мерцающую огнями темноту. Он думал о Дульсе и торопил время, оставшееся до их встречи.

А в голове ритмично звучали отчаянные строки Поля Элюара, как нельзя более точно подходящие к его состоянию:

К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж.

А подо мной внизу ночное небо,

А на мою ладонь легли равнины

В недвижности двойного горизонта.

К стеклу прильнув лицом, как скорбный страж,

Ищу тебя за гранью ожиданья,

За гранью самого себя.

Я так тебя люблю, что я уже не знаю,

Кого из нас двоих здесь нет...

ГЛАВА 19

Куда они ехали на сей раз? Эдуардо сказал, что за город, в место, подобное раю. А если действительно в рай? Лус посмотрела на свое голубое платье, годится ли оно для вхождения в рай. Что скрывать, Лус постоянно думала об Эдуардо, хотела и боялась новой встречи.

Эдуардо уверенно вел машину, иногда с улыбкой поворачиваясь к ней. Улыбка была мягкой, но какой-то отстраненной. Он словно смотрел внутрь себя. Лус заметила, как тщательно выглажена его рубашка, как элегантно она облегает его сильные плечи.

— Хочешь музыку, Лус?

— Блюз?

— Зачем? Можно послушать что-нибудь другое, более милое твоему сердцу.

Он включил магнитофон. Лус сразу узнала голос аргентинской певицы Мерседес Coca, которая покорила публику еще в прошлом году. У нее был низковатый, слегка надрывный голос, как у птицы, которую хотят посадить в клетку. Как Эдуардо все чувствует? Сейчас, в жаркий полдень, под неистово синим мексиканским небом, блюз был бы неуместен. Зато под мелодичные переливы Мерседес Coca не надо ничего говорить, можно просто слушать. Лус мельком взглянула на Эдуардо и почувствовала легкий озноб. Что он с ней делает, этот непонятный бизнесмен! Он почти не обращает на нее внимания, а она ощущает его присутствие каждой клеточкой.

Машина неожиданно затормозила. Они подъехали к большому парку. Почему неожиданно, разве она думала, что дорога в рай будет длиться вечно? Они вышли из машины и вступили в парк, словно перейдя невидимую границу, отделяющую неистовую жару от ароматной прохлады. Воистину, здесь был рай.

— Ты не голодна, девочка?

— Конечно, нет. — Ах эти мужчины, подумала Лус, они никогда не забывают о еде.

— А я бы перекусил. Надеюсь, ты составишь мне компанию. Можешь выпить сока или кока-колы.

Эдуардо повел ее через парк к небольшому открытому кафе. Немногочисленные посетители беззастенчиво оглядывали их. Сидящий за крайним столиком красавец с бархатными глазами откровенно уставился на ноги Лус. Какой красивый парень, но какой развязный. Лус сознавала свои достоинства и не нуждалась в подтверждении. И потом его рубашка не выглядела свежей, ей не нужно внимание этого наглеца, который не умеет следить за собой. Тут она заметила настойчивый взгляд рыжеволосой барышни, устремленный на Эдуардо. Барышня переменила позу, выставив напоказ загорелые ноги. Она даже не скрывала своего внимания, призывно улыбаясь. Лус не без легкого раздражения отметила, что рыжеволосая хороша собой, и платье на ней белое, не скрывающее стройных форм, и шея точеная, обхваченная коралловым колье. Лус даже забыла о красавце с бархатными глазами, заметив, что Эдуардо поглядывает на рыжеволосую. Почему он не обращает внимания на этого нахального типа, который не отрывает взгляда от Лус, изучая ее бедра и грудь.

Лус села за столик, пытаясь даже осанкой выразить чувство собственного достоинства. Пусть теперь сеньор Эдуардо добивается ее внимания, раз любая смазливая девица вызывает его интерес.

— Лус, что-то не так?

— Мне неприятно, что меня изучают, как картину.

— Тебя это удивляет? Ты никого не можешь оставить равнодушной. Пожалей бедных мужчин, они не каждый день видят такую красавицу.

— Почему? По-моему, девушка за соседним столом довольно мила.

— Она слишком старается это продемонстрировать, и в этом ее беда.

— Кажется, она тебя оценила.

— Ты хочешь, чтобы я ее отблагодарил? И потом, ты преувеличиваешь.

— Посочувствуй этой девушке, Эдуардо. Она не каждый день видит таких элегантных мужчин, как ты.

— О, ты способная ученица. Это вселяет надежду.

Эдуардо принялся за салат из авокадо. Лус потягивала сок, невольно ловя взгляды того парня, который просто приклеился к ней своими черными глазами.

— Эдуардо, давай поскорее уйдем отсюда.

— Он тебя утомил?

— Кто?

— Этот красавец. — Значит, он все-таки заметил.

— Я хочу побыть с тобой без посторонних взглядов.

— Меня это устраивает. Ты позволишь мне допить кока-колу? Я тебя не задержу. А в случае необходимости набью этому типу морду.

— Тогда ты не попадешь в рай. Эдуардо улыбнулся.

Они снова вошли в парк, и он обнял ее за плечи. Лус почувствовала, что иного не должно и не могло быть. Эдуардо подвел ее к небольшому пруду, и Лус опустила руки в воду, полоща ладони. Вдруг Эдуардо, наполнив пригоршни, плеснул на ее платье. Лус остолбенела от неожиданности.

— Тебе нужно переодеться, Лус.

— ???

— Здесь рядом есть небольшой пансион. Поспешим туда, в таком виде ходить неприлично.

— Зачем ты это сделал?

— Извини, не рассчитал. — В его глазах бегали лукавые искорки.

— Платье сейчас высохнет.

— Я хочу побыть с тобой без посторонних. Невыносимо, когда на тебя глазеет каждый встречный.

— Ты же говорил, что им надо посочувствовать.

— Я сочувствую, но сейчас не хочу видеть никого, кроме тебя.

Глаза Эдуардо затуманились. Он взял девушку за руку и властно повел за собой. Вот так идут в рай, подумала Лус. Она не сопротивлялась и чувствовала, что сейчас должна повиноваться. Он все знает лучше, он не ошибается, он мужчина. Одуряюще пахли цветы, а высоко-высоко над головой простиралось ослепительно-синее небо.

В пансионе было прохладно. Портье взглянул на них понимающим взглядом, но после нескольких слов, произнесенных Эдуардо, его лицо стало бесстрастным и серьезным. Эдуардо провел ее в номер. Вид кровати, покрытой вызывающе розовым покрывалом, смутил Лус. Эдуардо, усадив ее, передвинул свое кресло так, чтобы она видела только его. Лус благодарно улыбнулась. Но его глаза смутили ее еще больше. Лицо было неподвижно, а глаза пылали неистовым огнем.

— Сейчас принесут шампанское, — сказал он преувеличенно спокойным голосом.

— Зачем? Нам не надо здесь задерживаться, — неуверенно пробормотала Лус. — В парке так хорошо.

— Со мной тебе будет еще лучше, девочка моя. — Голос Эдуардо сорвался в шепот.

Появился мальчик с подносом. Запотевшая бутылка шампанского поблескивала серебряным горлом.

Лус отпивала маленькими глотками, ее губы вздрагивали, она никак не могла опустошить свои бокал. Эдуардо терпеливо ждал, не сводя с нее настойчивого взгляда. Как только она поставила бокал на столик, он сильным, уверенным движением притянул ее к себе. Поцелуй был долгим, искушающим. «Тебе надо переменить платье», — прошептал Эдуардо...

Сколько прошло времени? Кажется, солнце клонилось к западу. Они шли к машине. Лус старалась держаться уверенно, но ноги едва несли ее. Она с облегчением опустилась на сиденье. В дороге Эдуардо опять включил песни Мерседес Сосы. Голос птицы, которую хотят посадить в клетку. Посадили или она вырвалась на свободу? Лус не знала, смотрит ли на нее Эдуардо, потому что теперь она сама была погружена в себя. Они расстались у входа в ее дом. Эдуардо поцеловал ей руку и прошептал с улыбкой:

— Я скоро тебя увижу. Я не смогу долго ждать.

В своей комнате Лус в изнеможении села в кресло, пытаясь все вспомнить, понять, оценить. Он ее не обидел, нет. Но что же произошло? Она то улыбалась, то готова была расплакаться. «Наверно, лучше лечь», — подумала Лус, нырнула в постель, пахнущую свежестью. Ее собственное тело показалось ей чужим. Теперь оно принадлежало не ей, или, по крайней мере, не только ей.

Лус просыпалась и засыпала с мыслью об Эдуардо. Она расчесывала волосы и представляла, как они будут скользить по плечу Эдуардо. Она надевала блузку, краснела и думала, что такой вырез не должен мешать Эдуардо целовать ее шею. Но появились и первые тревоги. Заметив взгляды Эдуардо, направленные на другую женщину (а такие взгляды были нередки), она не могла удержаться, чтобы не поглядеть туда же, и всякий раз испытывала боль, так как мгновенно и безошибочно угадывала, что именно привлекло его внимание. У одной это что-то заключалось в длинных шелковистых волосах, у другой в насмешливом, задорном выражении лица, у третьей в трогательно-беззащитной шейке. Она боялась этих женщин и в то же время торжествовала над ними, так как рядом с Эдуардо шла все-таки она.

Казалось бы, такая смесь радостей и тревог, упоения и опустошенности не должна была оставлять в ее душе места другим переживаниям. И, однако, случилось то, чего она никак не ожидала, — ее все чаще навещали мысли об «этом несносном Пабло». Надо признать, что первоначальный толчок пришел не из глубин ее памяти, а из внешнего мира.

Инес, довольная тем, что оказалась в орбите сумасшедшего, страстного романа подруги, впитывала, как песок влагу, все новые факты из развивающихся отношений Лус и Эдуардо. Однако по мере того, как роман становился все более бурным, Лус стала в своих рассказах опускать многие интересные подробности, зато неоправданно долго, по многу раз повторяясь, описывала свои чувства.

Такие повторы начали надоедать Инес, и она попыталась разнообразить их беседы новостями из собственной жизни и из жизни их общих знакомых. Лус слушала довольно рассеянно, дожидаясь паузы, чтобы снова вставить словечко о своем драгоценном Эдуардо. Но однажды в ее глазах появилось напряженное внимание, когда Инес сообщила, что несколько раз видела Пабло в университете с какой-то блондинкой, причем они всегда так увлечены беседой, что никого вокруг не замечают. Лус быстро опустила глаза, но этот огонек интереса не остался не замеченным ее подругой.

Следующие сведения были подробнее. Девица оказалась англичанкой, не поленившейся приехать на другой конец света учиться. Звали ее Патриция. Ну что ж, подумала Лус, во-первых, Пабло вправе иметь девушку, а во-вторых, кто поручится, что Пат его девушка. Эти мысли только промелькнули в голове Лус, она не сказала ни слова.

В следующий раз Инес с довольным видом сообщила ей новые сведения.

— Ну вот, все так, как я и думала. Наверняка у Пабло роман с этой англичанкой.

— А как ты узнала? - спросила Лус, стараясь не выдавать своего интереса.

— Я сразу поняла что эти россказни насчет изучения языка одно прикрытие. Ишь ты, он ей, видите ли, помогает овладеть испанским языком! А сегодня я своими глазами видела.

— Ну и что ты видела?

— Я заглянула в большую аудиторию возле библиотеки, искала Ирене с медицинского факультета. И что я вижу? Сидит эта парочка — Пабло с англичаночкой и гладят друг другу ручки. Они даже меня не заметили. Сначала он рассматривал ее пальчики, сжимал запястье и что-то нежно бормотал. Потом она забормотала в ответ и стала игриво водить пальчиками по его ладони. Потом он взял ее ладошки и стал сжимать и разжимать их.

— Он смеялся? — не выдержала Лус.

— Куда там. Они сидели с отрешенными, задумчивыми лицами, покачивали головой, не отрывая глаз друг от друга.

— Что ж, говорят, англичанки избегают бурных страстей и в любой ситуации стараются вести себя пристойно. Но Пабло? Еще недавно он не довольствовался пожиманием ручек.

— В таких делах тон задает дама. Но в любом случае это выходит за пределы чисто языковой практики, даю голову на отсечение.

Как ни странно, Инес не слишком рисковала своей головой, хотя Пабло и Пат еще ни разу не переходили в своих беседах на личные темы. Они обсуждали работу многочисленных суставов кисти человека, которые Пат должна была описать в семестровой работе. Хорошо еще, что преподаватель не подсунул бедной Пат в качестве задания коленный или тазобедренный сустав, ведь в таком случае репутация англичанки была бы погублена безвозвратно.

Но поскольку Лус это было неизвестно, она почувствовала легкий укол самолюбия, и это привело к тому, что Пабло стал возникать в ее мыслях чаще, чем раньше.

На какое-то время и сам проповедник выпустил Лус из виду. Нет, он не отказался от нее полностью, но временно его внимание привлекла хорошенькая прихожаночка, которая неизменно садилась в самый первый ряд и внимательно слушала, стараясь не пропустить ни одного слова из проповеди доктора Гонсалеса.

Вилмар даже перешел к своей знаменитой проповеди о божественной любви, которую трактовал весьма вольно. Оттолкнувшись от известного высказывания, что «Бог есть любовь», он развивал эту тему, приходя к поразительному для христианина выводу о том, что, занимаясь земной, телесной любовью, люди тоже поют славу создавшему их тела Господу, точно так же, как тогда, когда правильно питаются и занимаются физкультурой.

Он пригласил девушку в кафе, но она оказалась такой законченной дурочкой, такой провинциалочкой, что у доктора Гонсалеса пропал весь энтузиазм. Она, раскрыв рот, слушала все, что говорил ей проповедник, не понимая самых прозрачных намеков, а когда Вилмар взял ее за руку, вдруг поднесла его ладонь к губам и стала истово ее целовать, однако в ее поцелуях не было ни намека на сексуальное чувство — одно восторженное обожание.

Короче, ничего кроме раздражения Гонсалесу эта история не принесла. И вот однажды он снова увидел Лус.

В Мехико транспортные пробки стали в последнее время нормой городской жизни, и Гонсалес, который пользовался исключительно собственной машиной, считая, что знаменитому проповеднику не пристало ездить в метро, вынужден был частенько простаивать в ожидании, когда же удастся проехать.

В тот день он уже был готов начать поминать имя Божие всуе — второй час ему не удавалось проехать каких-то несколько кварталов, похоже, что вся центральная часть Мехико превратилась в одну огромную автомобильную пробку. Хорошо еще, что день был не очень жаркий.

Гонсалес за неимением другого занятия рассматривал прохожих, которые шли мимо по улице. Пешком они двигались гораздо быстрее автомобиля, которому лишь время от времени удавалось немного проползти вперед. Прямо перед проповедником оказалась небольшая гостиница фасад которой выходил на тротуар. Дверь ее то и дело открывалась — входили и выходили люди. «Идут заниматься грехом», — мрачно подумал Гонсалес, увидев, что в гостиницу вошла молодая пара. Его возмущение объяснялось просто — он и сам был бы не прочь провести здесь час-другой с каким-нибудь ангелочком, но вместо этого ему приходилось париться в душном автомобиле.

Дверь гостиницы открылась снова, и на улицу вышла еще одна парочка. Доктору Гонсалесу едва не стало плохо, ибо к красивому и, видно, богатому молодому человеку нежно прижималась Лус Мария Линарес! Так, значит, она только строит из себя недотрогу, а на деле уже потеряла «то самое ценное»! Проповедник был взбешен. Он был готов оставить в покое Лус — невинную девушку, но Лус — распутная женщина от него не уйдет. Это он решил твердо.

В тот же вечер доктор Гонсалес позвонил Лус и решительно потребовал, чтобы она в самое ближайшее время встретилась с ним. Лус пыталась отказаться, но проповедник открыто заявил ей, что в противном случае «деяния грешников» станут притчей во языцех, и не только в семейном кругу Линаресов, но и на службе.

Выхода у Лус не было — пришлось идти к проповеднику. Девушка уже смутно догадывалась, что ее может ожидать там, но продолжала надеяться, что сможет как-нибудь по-хорошему уговорить этого «динозавра».

Доктор Гонсалес принял ее дома, точнее в роскошной квартире, которую снял на время пребывания в Мехико. Он заблаговременно отослал Ренату в больницу для бедных, где та, по его расчетам, должна провести не менее трех-четырех часов.

— Что вы хотите от меня? — с порога возмущенно спросила Лус.

— Что вы так горячитесь, деточка? — улыбнулся Гонсалес. — В Библии написано: «Любовь долго терпит, милосердствует, не ищет своего и не раздражается».

— Что вы хотите от меня? — тихо повторила свой вопрос Лус.

— Прежде всего, чтобы вы перестали меня бояться. — Проповедник подошел к дрожащей девушке и отечески положил ей руку на плечо.

— Где ваша жена? — спросила Лус, оглядываясь.

— Она скоро придет, не волнуйся.

Рука проповедника еще крепче сдавила плечо Лус, затем скользнула вниз и оказалась на талии. Одновременно Вилмар наклонился над девушкой, так что она почувствовала на своем лице его дыхание. Лус высвободилась из его объятий и отошла к стене.

— Какая ты дикарка.

— Да, — ответила Лус. — Я вся в маму. Ее в молодости тоже называли Дикая Роза.

— Ну что ж, — улыбнулся проповедник, — давай пройдем в гостиную и подумаем, как можно помочь твоим родителям. И стоит ли им узнавать о мальчике по имени Рикки.

Лус вошла в гостиную. Проповедник жестом предложил ей сесть на просторный, покрытый шерстяным индейским пледом диван, перед которым стоял небольшой стеклянный столик. Доктор Гонсалес принес бокалы и охлажденный сок.

— Я, как ты знаешь, не пью никаких горячительных и возбуждающих напитков, — улыбаясь, сказал он, разливая сок по бокалам, — но это не значит, что я совершенно холодный мужчина. Меня воспламеняет вид прекрасного женского тела, чудесного дара Господня.

С этими словами он сел рядом с Лус и, подняв бокал сока, произнес:

— Я поднимаю этот бокал божественного нектара за тебя, Лус, и за нашу дружбу.

Он отпил сок и придвинулся к Лус так, что почти прижался к ней. Ей стало душно. Она отодвинулась.

— Доктор Гонсалес, — сказала Лус, — я же пришла по делу.

— Вот сейчас мы им и займемся, — хриплым от возбуждения голосом прорычал Гонсалес и вдруг совершенно неожиданно для Лус бросился на нее и повалил на спину. Он был большой и тяжелый, и Лус не могла сбросить его с себя. Она пыталась бить его ногами, молотила руками, но он, одной рукой зажав ей рот, другой быстро задрал ей юбку. Еще секунда, и она почувствовала, как его пальцы скользят по ее телу. Это было совершенно невыносимо. Как будто по ней ползали змеи. Лус стало трудно дышать, она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание, и тогда... «Нет, этого не должно случиться!» Лус в отчаянии дернулась и впилась зубами в противную волосатую ладонь, зажимавшую ей рот. На миг Вилмар ослабил хватку, и Лус, сосредоточив все силы в одном броске, выскользнула из-под его тела и бросилась к двери.

— Не пущу, потаскуха! — зарычал Гонсалес и бросился за ней.

Лус была уже в прихожей. Но здесь ее ждало новое препятствие — дверь была заперта, и она не смогла быстро справиться с незнакомым замком. Гонсалес набросился на нее сзади и, зажав рот ладонью, попытался втащить ее обратно в гостиную.

Лус рывком освободила рот и что было сил закричала:

— На помощь! Спасите!

Этого Вилмар Гонсалес не ожидал. Лус не зря считалась одной из самых лучших учениц по классу вокала. Ее голос был не только красивым, но и очень сильным. Обычно дома Лус никогда не пела в полный голос. «Стекла дребезжат», — жаловалась тетя Кандида.

Сейчас же Лус крикнула во всю мощь своих легких. У Гонсалеса, который стоял вплотную к девушке, заложило уши. В том, что крик услышали все жители дома, сомневаться не приходилось. Затея становилась опасной, ибо потеря репутации для Гонсалеса была смерти подобна. «Проповедник, насилующий девушек» — за такие дела его моментально бы отлучили от церкви, а личина проповедника была ему совершенно необходима, чтобы проворачивать другие, более серьезные дела.

— Тише, Лус, умоляю, тише. — Вилмар отступил от девушки на шаг. — Что ты кричишь, как будто на тебя нападают.

— А разве нет? — спросила Лус своим обычным голосом.

— Я просто пошутил, — сказал Гонсалес. — А ты сумасшедшая девчонка, которой мерещится неизвестно что.

— Возможно, это и так, — решительно сказала Лус. — А вы — подлец и лицемер. Вас надо лишить права морочить голову людям. Вот вам мое последнее слово. И не вздумайте больше звонить! Я всем расскажу о том, каков вы на самом деле!

И Лус, гордо подняв голову, ушла, хлопнув дверью. Лучше бы она сдержалась, ибо последними неосторожными словами она нажила себе смертельного врага.

ГЛАВА 20

— Вас к телефону, сеньор, - сказала Селия и добавила: — Какая-то женщина, сеньор.

Что-то в ее тоне заставило Рикардо насторожиться. Женщина? Да мало ли кто это может быть - Эрлинда жена его брата Рохелио, или, скажем, Ванесса приехала из Гвадалахары. Хотя все эти голоса Селия отлично знает «Кто же это может быть?» — думал Рикардо, подходя к телефону.

Немного заинтригованный, он взял трубку

— Алло, я вас слушаю.

— Здравствуй, Рикардо, — услышал он незнакомый голос. Хотя стоп! В этом голосе ему слышалось что-то очень знакомое, но основательно забытое. Да, он безусловно когда-то слышал его.

— Здравствуйте, — вежливо ответил он. — С кем имею честь говорить?

— Рикардо, ты не узнаешь меня? — спросили в трубке. — А ведь когда-то мы с тобой были знакомы, и весьма коротко.

Внезапно Рикардо показалось, что в комнате слишком душно. Он порывистым движением ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Простите, я... не знаю вас, — хрипло сказал он, как будто у него внезапно пересохло во рту.

— Ну что ты, — женщина на другом конце провода вздохнула. — Как коротка мужская память. Мы с тобой встречались, и довольно часто. Лет десять назад. Вспомни — кафе «Твой реванш». Припоминаешь?

Целый вихрь лиц пронесся перед мысленным взором Рикардо. Да, у него были там знакомые, и не одна. Правда, только одно лицо всплывало в памяти достаточно четко — Исабель Торрес. Но это определенно не она. Исабель благополучно вышла замуж за брата Эрлинды Густаво, они живут на процветающем ранчо, у них прекрасные дети. К тому же, хоть и очень редко, Исабель и Густаво приезжают в Мехико, правда, живут они всегда у Рохелио и Эрлинды. Роза слишком нервничает, когда видит свою бывшую соперницу. Нет, кто угодно, только не Исабель! Но кто же. Рикардо пытался представить себе их лица, но если даже их внешность он вспоминал лишь весьма смутно, то что говорить об именах!

— Честно говоря, нет, не припоминаю, — вынужден был признаться Рикардо.

— Меня звали тогда Рената Клавель, — сказала женщина.

«Рената, Рената... — мучительно соображал Рикардо. — Вроде действительно была какая-то Рената, но которая...»

— Да, я прекрасно помню вас, — соврал Рикардо, которому было неудобно признаться своей бывшей любовнице, что ее имя совершенно ничего не говорит ему.

— Я бы хотела с тобой встретиться, — сказала Рената. — Нам надо кое о чем поговорить. Но это строго конфиденциально. Ты согласен?

— Я... — Рикардо колебался. Его мысли бешено скакали в голове. — Но мы могли бы поговорить и по телефону, — предложил он.

— Нет, — решительно отвергла это предложение его бывшая подруга. — Нам совершенно необходимо встретиться. Это дело очень важное. Ну что, завтра тебя устроит? Назови место.

Рикардо тяжело вздохнул. У него не было ни малейшего желания встречаться с этой женщиной — еще неизвестно, чего она хочет от него. Помимо всего прочего, его резануло это бесцеремонное обращение на «ты». И вообще она говорила таким тоном, как будто он ей что-то должен. Нет, Рикардо решительно не хотелось с ней встречаться, и все же он не мог отказать женщине, а тем более грубо отшить ее.

— Хорошо, — сухо сказал он, — я готов с вами встретиться. Я заканчиваю в пять, рядом с нашим агентством есть небольшое кафе «Палома». Там в пять пятнадцать. Вас устроит?

— Разумеется! — она как будто не заметила его подчеркнуто сухого тона. — Я буду ждать.

Рикардо повесил трубку. Вся эта история ему очень не нравилась. Что нужно от него этой женщине? Вдруг она возомнила, что может снова начать с ним связь? Ему не давало покоя это «ты». «Нет, — решил Рикардо, — пусть думает, что хочет, но к старому возврата нет и не может быть». После того как он снова обрел Розу, он дал себе слово — больше никогда не давать ей повода для ревности. Теперь для него на всем свете существовала только одна женщина на свете — его собственная любимая жена.

За ужином Рикардо был как-то необычно задумчив ел мало и без всякого аппетита, хотя Селия приготовила его любимые бобы в томатном соусе. Настроение мужа не укрылось от проницательного взгляда Розы. Она несколько раз обращалась к нему с вопросами, заговаривала о Дульсе, но он отвечал как-то рассеянно, иногда даже невпопад.

— Что с тобой, Рикардо? — в конце концов не выдержала Роза. — Ты чем-то озабочен?

— Нет-нет, — поспешно ответил тот.

Такой ответ обеспокоил Розу еще больше. Теперь она была уверена — с мужем что-то творится.

— Ты не заболел? — заботливо спросила она.

— Нет, я здоров. — Рикардо пытался придать себе безработный вид.

Весь вечер Роза приглядывалась к мужу. Он старался быть веселым и разговорчивым, но она чувствовала в его поведении фальшь. Все это было очень плохим знаком — у Розы не оставалось сомнений, что муж что-то скрывает от нее, причем что-то довольно серьезное, что беспокоит и его самого. Роза терялась в догадках, что это может быть — неприятности на работе? Или у него что-то со здоровьем, а он не хочет ее беспокоить?

Мысль о том, что у Рикардо появилась другая женщина, разумеется, также пришла ей в голову, в молодости муж не раз давал ей поводы к ревности. Но сейчас Роза, ставшая старше и опытнее, была уже не той обидчивой дикой девчонкой, какой была двадцать лет назад. Она чувствовала, что секрет, который пытается скрыть от нее Рикардо, тяготит и его самого. Нет, муж совсем не походил на счастливого любовника. Скорее всего, что-то случилось в агентстве. Рикардо не посвящал жену в детали своей служебной жизни, да ей это было бы и не очень интересно, не забивала же она ему голову латинскими названиями декоративных растений. Однако на этот раз случилось, видимо, нечто из ряда вон выходящее.

— У тебя какие-то неприятности на работе? — спросила Роза мужа, когда они остались одни.

Рикардо посмотрел на жену и понял, что та видит его насквозь. Она чувствует, что он неспокоен, что какая-то мысль не дает ему покоя. Отрицать это бесполезно, она все равно не поверит, что у него все в порядке. Поэтому Рикардо со вздохом ответил:

— Да, у нас вдруг началась какая-то неразбериха. Я и сам еще толком не разобрался, что к чему.

— Может быть, я смогу чем-то помочь? — спросила Роза.

— Спасибо, — улыбнулся Рикардо, — но боюсь, ты ничем мне помочь не сможешь. Я должен буду разобраться с этим вопросом сам.

— А в чем проблема? — спросила Роза.

— Поступили очень неприятные, главное — совершенно неожиданные сигналы, — ответил Рикардо. — Я и сам не могу понять, что это может значить. И главное, на таком участке, где все, казалось бы, давно идет гладко. Завтра в конце дня будет совещание, может быть, тогда что-нибудь прояснится.

Роза почувствовала, что Рикардо в общих чертах говорит правду, и немного успокоилась.

— Дорогой, — сказала она, нежно его целуя, — я надеюсь, завтра у тебя все пройдет хорошо и все неприятности кончатся.

— Хорошо бы, — вздохнул Рикардо.

Лаура последние дни не находила себе места. Ей казалось, будто в ее душе поселились сразу два разных характера. Одна Лаура гуляла с маленьким сыном, готовила материалы для международной фотовыставки и занималась другими полезными делами. А другая, легкомысленная и нетерпеливая, представляла себе, как было бы интересно завести роман с таким необычным мужчиной, как дон Серхио Кастанеда. Лаура почувствовала, что не может больше носить эти противоречивые эмоции в себе, и прибегла к испытанному средству: навестила Розу Линарес.

Только Розе могла Лаура открыть свою душу, не боясь, что подруга обрушит на ее голову град упреков или обольет презрением. Лаура позвонила Розе на работу в цветочный салон, и Роза пригласила подругу приехать.

— Можешь приехать прямо сюда, если тебе удобно, — сказала Роза, — или вечером к нам домой.

— Лучше я заеду в салон, — сказала Лаура. — Там мы сможем поболтать вдвоем, и нам никто не помешает

Войдя в салон, Лаура очутилась в чудесном мире цветов и экзотических растений. Она вспомнила салон Розы в Гвадалахаре, который та открыла самостоятельно, без всякой помощи, после своего бегства от Рикардо. Лаура часто бывала там и всегда восхищалась безупречным вкусом Розы.

Проводив подругу в кабинет и усадив в удобное кресло, Роза поставила перед ней чашечку кофе.

— Ну, рассказывай, — сказала она.

— Сначала ты скажи, как девочки? Что слышно от Дульсе?

Роза слегка нахмурилась.

— Знаешь, я все-таки волнуюсь за нее. Она звонит редко, а пишет еще реже и довольно скупо. Первое время говорила о Париже восторженным тоном, а сейчас как-то вяло и без подробностей сообщает, что у нее все в порядке. Я за нее волнуюсь оттого, что она такая скрытная. Настоящая дикарка, как я в молодости.

Лаура улыбнулась.

— А, понимаю, еще одна Дикая Роза. Все в жизни повторяется. А как Лус?

— Ты знаешь, она теперь много времени проводит с вашим Эдуардо. Мне кажется, у них что-то серьезное.

— Интересно. Он мне об этом ничего не говорит. Роза, а ты бы хотела, чтобы они с Луситой были вместе?

— Я еще не знаю. Он, конечно, видный жених но мы-то с тобой знаем, что деньги и положение для женщины не главное. Я соглашусь выдать за него мою Лус, только если увижу, что он ее любит. Но хватит о моих делах. Расскажи, что у тебя стряслось.

Лаура вздохнула. Она уже успела рассказать Розе о доне Серхио и о том впечатлении, которое он на нее произвел.

— Знаешь, Розита, — начала она, — я просто теряюсь. Не в том беда, что я с ним почти каждый день говорю по телефону и что виделась пару раз4 а в том, что он постоянно присутствует в моих мыслях. Я как бы вижу его перед собой.

— Ты что, влюбилась в него? — недоверчиво спросила Роза.

— Я сама не знаю. Он чем-то меня притягивает. Понимаешь, он необыкновенный, не такой, как все.

— Художники часто бывают необыкновенными, — задумчиво сказала Роза.

— Да, но он в то же время не обычный профессиональный художник, каких я в свое время встречала. Он очень независимый, видно, что он сам для себя устанавливает законы. И это создает впечатление силы... В общем, мне трудно объяснить.

— Мне кажется, я тебя понимаю, — сказала Роза. — Но ведь ты не свободна, у тебя муж и ребенок.

— Ты считаешь, что я об этом могу забыть хоть на минуту? Я постоянно себе это говорю. Ах, Роза, если б ты видела, как ведет себя Феликс в последнее время. Его манеры по-прежнему безупречны, и я не могу к нему придраться, но у меня такое впечатление, что он иногда не помнит о моем существовании.

— Лаура, но ты же знаешь, что он занят, у него много забот в голове.

— Твой Рикардо тоже занят! — воскликнула Лаура, уже не в силах сдерживаться. — Но каждый раз, когда я вас обоих наблюдаю, я вижу, что ты для него центр, к которому притягиваются все его мысли. Он как бы постоянно настроен на твою волну. А с Феликсом я этого не чувствую.

Роза подошла к Лауре и обняла ее за плечи.

— Бедняжка Лаура. Вроде бы все хорошо, а получается, что когда женщина не ощущает себя любимой, то и все остальное не в радость. А скажи, с этим доном Серхио ты встречалась в последнее время?

— Он меня уговорил позавчера пообедать с ним в ресторане. Как это было великолепно. Он выбрал какое-то романтическое заведение, где прямо напротив столиков устроена скала и нечто вроде водопада, и кругом зелень, и откуда-то звучит неведомая музыка. Роза, какой он интересный собеседник. Он постоянно цитировал великие поэтов, читал мне свои стихи, излагал парадоксальные но страпшо интересные идеи об искусстве и морали. Конечно он не такой традиционно правильный, как Феликс или Рикардо...

— Знаешь, Рикардо в молодости тоже отнюдь не был правильным.

— Ой, прости, Роза, я забыла. Но я не это хотела сказать. В наших мужчинах нет такой широты и полета мысли, они более традиционного склада, что ли.

— Зато мужчины традиционного склада испытывают больше ответственности перед своими семьями, — пробормотала Роза почти про себя, — а твой дон Серхио оставил уже три семьи и троих детей.

— Я согласна, — ответила Лаура, которая все же слышала слова подруги. — Я тоже себе постоянно об этом говорю. Но тем не менее моя душа отзывается на такие впечатления, и я теперь не могу быть спокойной.

— Может быть, тебе уехать куда-нибудь вдвоем с Феликсом?

— Я думала об этом. Но когда я его просила, он все время ссылался на занятость, а сейчас у меня самой нет настроения.

Роза задумчиво смотрела на подругу. У нее мелькнула мысль о том, что стоит поговорить с Феликсом и дать ему понять, что он недостаточно внимания уделяет своей жене.

— Ты знаешь, Лаура, — медленно произнесла она, — я много в своей жизни думала о семье и о том, что она значит для женщины. Я же тебе рассказывала, как много лет назад, не выдержав измены любимого, я решила полностью сломать нашу жизнь, потому что не в силах была смириться. Но мне кажется, теперь я бы так не поступила. Я научилась ценить семейный очаг и ту опору и защиту, которую он дает тебе и детям.

— Все так, но плохо, когда в семейном очаге гаснут огоньки страсти, — грустно ответила Лаура.

Разговор с подругой подбодрил Лауру, и в конце концов они обе весело смеялись, вспоминая разные события, пережитые ими вместе. Но, вернувшись к себе домой, она опять приуныла. Феликс сегодня сказал, что вернется поздно, и весь вечер Лаура слонялась по дому, не в силах ни читать, ни смотреть телевизор, и даже когда читала Феликсито сказку перед сном, мысли ее то и дело уносили ее далеко от спальни сына.

На следующий день вскоре после завтрака Лауру позвали к телефону. Она услышала низкий, глуховатый голос дона Серхио, и сердце ее сильно застучало.

— Лаура, — говорил дон Серхио, — мне доставила неизъяснимое наслаждение наша встреча в «Хардин магико», и я до сих пор пребываю под впечатлением нашей беседы. Мне бы очень хотелось, чтобы вы оказали мне честь навестить меня сегодня в моем скромном жилище.

— Но, дон Серхио, я не знаю... — неуверенно начала Лаура.

— Никаких «но», моя дорогая. Сегодня утром я приобрел несколько номеров журнала с вашим замечательным очерком, и вы обещали мне украсить их своим автографом.

— Ах, так вы уже видели журнал? Я как раз ждала, когда мне привезут из редакции заказанные экземпляры.

— Да, я видел и горжусь, что моя особа привлекла внимание столь высокопрофессионального фотомастера. Мне кажется, что это событие стоит отпраздновать. Итак, я жду вас в пять часов.

— Хорошо, — тихо проговорила Лаура.

Она положила трубку и почувствовала, что ноги ее не держат. Интуиция подсказывала ей, что сегодняшняя встреча не может быть такой же, как предыдущие. Лаура долго обдумывала свой наряд, подбирала туфли, серьги, украшения, примеряла то одно, то другое. Окончательный результат был весьма успешным. Она выглядела гораздо моложе своих лет, светлые волосы пушистым облаком окружали ее хорошенькое личико, щеки порозовели от волнения. Лаура дала поспешные указания служанке и няне Феликсито и вышла из дома.

Через некоторое время она нажимала кнопку звонка у квартиры дона Серхио. Когда он отворил ей дверь, у нее перехватило дыхание. Он был такой высокий по сравнению с ней, ему так шли его пышная шевелюра и парадный светло-серый костюм с галстуком, а его темные глаза, казалось, приковывали взгляд Лауры, как магнит.

Он обнял Лауру и поцеловал ее, и она поспешно отстранилась, чтобы не потерять самообладания. Она прошла к журнальному столику, где были разложены свежие экземпляры журнала с интервью дона Серхио и фотографиями, сделанными Лаурой.

— Ну что ж, если главный герой доволен, значит, фотограф сработал неплохо, — сказала Лаура.

— Больше чем доволен, — произнес Серхио, пристально глядя ей в глаза. — Мне кажется, что в ваших снимках проявилось ваше скрытое отношение и то, что вы не осмеливаетесь выразить словами.

— Ну, вы мне приписываете немыслимую глубину, — сказала Лаура, пытаясь сохранять непринужденность. — Боюсь, что на самом деле я гораздо прозаичнее.

Серхио только начал отвечать, но в этот момент их прервал телефонный звонок. По обрывочным репликам Лаура поняла, что речь идет о каком-то семейном деле.

Серхио вернулся к ней слегка смущенный.

— Милая Лаура, — сказал он, — я прошу у вас снисходительности, если вы позволите мне отлучиться на полчаса. Это звонила моя бывшая супруга, мать моего младшего сына Констанцио. Она вообще женщина взбалмошная, у нее вечно происходят недоразумения. Сейчас она должна была отвезти мальчика к бабушке, то есть к моей высокочтимой матушке. А поскольку к ней именно сейчас должны приехать какие-то родственники из провинции, она не может отлучиться и просит меня отвезти Констанцио. Вся поездка займет не более тридцати пяти минут. Я бы просил вас сопровождать меня, если вам угодно или оказать мне честь подождать в этой квартире.

— Я лучше подожду, - сказала Лаура, которой не улыбалась мысль показаться на глаза родственникам дона

Серхио засуетился и принялся уставлять журнальный столик, у которого сидела Лаура, фруктами и напитками. Он даже принес мороженое. Видно было, что он приготовился к приему гостьи.

— Ваша доброта и снисходительность не уступают вашей красоте, донья Лаура, — говорил он, готовясь к выходу, — Мне неловко оставлять вас одну, но вы же понимаете, родительский долг дело священное. Я буду неотрывно с вами в мыслях и через недолгое время предстану перед вами во плоти.

«Довольно многозначительное обещание», — подумала Лаура, прихлебывая из бокала мартини, которое ей налил дон Серхио. Впрочем, она уже прошла фазу нерешительности и сомнений и чувствовала себя уютно и расслабленно в этом мягком кресле. Она уже ничего не боялась, не вспоминала о доме и, слушая приятную музыку, которую включил перед уходом дон Серхио, представляла, что мягко покачивается на волнах.

Ее мечтания были прерваны звонком в дверь. «Странно, я считала, что дон Серхио откроет дверь своим ключом», — подумала Лаура и пошла открывать.

Она открыла дверь и обомлела. На пороге стояла миловидная девушка лет двадцати, темноволосая и стройная, в облегающих блузке и брюках.

Девушка, казалось, гораздо меньше смутилась, увидев Лауру. Она спокойно вошла и огляделась.

— Извините меня, если я не вовремя, — сказала она. — А где Серхио?

— Дон Серхио отъехал ненадолго и скоро вернется, — сказала Лаура, с трудом выдавливая из себя слова.

— Ах, вот что. Получается, что я вам помешала. Извините, я даже не представилась. Я Инес Кинтана, изучаю историю и этнографию в университете.

Лаура заколебалась. С одной стороны, ей не хотелось называть свое имя, а с другой — рядом на столике лежали журналы, которые могли послужить прекрасным объяснением.

— Меня зовут Лаура Каналес. — Она намеренно назвала то имя, под которым публиковала свои работы. — Я недавно подготовила фотоочерк и интервью с доном Серхио, которые теперь опубликованы, — она показала рукой на журналы.

— Как вы смешно его называете: «дон Серхио», — засмеялась девушка. Она, казалось, чувствовала себя абсолютно непринужденно, спокойно уселась на диван и стала накладывать себе на тарелку фрукты из хрустальной вазы.

— Скажите, — нерешительно произнесла Лаура, — вероятно, дон Серхио консультирует вас как студентку, изучающую историю и искусство?

Девушка посмотрела на нее и вдруг расхохоталась. Лаура почувствовала себя очень неуютно и, чтобы чем-то заняться, схватилась за бокал с мартини.

—Да, можно сказать, что Серхио меня консультирует, — сказала Инес, пытаясь справиться с приступом веселья. Отсмеявшись, она продолжала: — Вы правы, он действительно потрясающе эрудированный человек, и я обожаю говорить с ним о древних цивилизациях, об истории, поэзии и так далее. Должна вам сказать, что мужчины, лишенные интеллекта, для меня не представляют ни малейшего интереса.

Разговор принимал довольно неожиданный для Лауры оборот. Она все еще старалась себя убедить, что эта девица, которая по возрасту моложе, чем старший сын Серхио, может быть связана с художником только отношениями ученицы и наставника, но с каждой минутой ей все меньше в это верилось.

— Простите, — начала опять Лаура, — а дон Серхио, я хотела сказать, сеньор Кастанеда назначил вам встречу на сегодня?

— Да нет же, мы с ним виделись вчера, — непринужденно ответила Инес. — Просто у меня сегодня неожиданно высвободилось окошко в расписании — вы знаете, я человек довольно занятой и стараюсь организовывать свое время — и, поскольку я была неподалеку, решила сделать Серхио сюрприз. Впрочем, должна была сообразить, что у него свое расписание и он тоже времени не теряет.

Лауру начала забавлять эта представительница юного поколения.

— Скажите, Инес, неужели вы действительно считаете правильным и естественным, когда люди (Лаура хотела сказать «мужчины и женщины», но постеснялась) встречаются друг с другом по расписанию?

— А как же иначе? - Инес округлила глаза. - Ведь иначе в наше время ничего не успеешь.

— И вы находите естественным, что в остальное время ваш друг встречается с кем-то еще?

— А почему бы и нет? Серхио такой человек, который нуждается в разнообразии. Он всегда рассуждает, что творческие натуры нуждаются в эмоциональном разнообразии, и по-моему, он прав.

— А он вам рассказывал про свою семейную жизнь, про своих детей?

— Это про то, что он три раза был женат и у него три сына? Конечно, рассказывал, а что тут такого? Кстати, как раз его сын Пабло нас познакомил. Конечно, это дело вкуса. Возможно, Серхио нравится вступать в брак. Я лично собираюсь очень серьезно подумать, прежде чем решусь на такой шаг.

Лаура уже не знала, смеяться ей или негодовать, и на всякий случай налила себе еще мартини.

— Не хотите присоединиться? — спросила она девушку и, когда Инес кивнула, наполнила ей бокал. — Я надеюсь, вы не сочтете меня нескромной из-за того, что я вас расспрашиваю, — сказала Лаура. — Дело в том, что мой сын еще малыш, и мне редко приходится общаться с людьми вашего возраста. Мне, конечно, интересно, как смотрят на жизнь сегодняшние молодые женщины.

— О, пожалуйста, Лаура, вы меня нисколько не смущаете, — сказала Инес, отпивая мартини. — Помимо своей специальности, я интересуюсь социологией и обожаю участвовать во всяких тестах и опросах и отвечать на вопросы.

— Вы, должно быть, очень уверенная в себе сеньорита, — сказала Лаура. — Но скажите, Инес, если, как мне кажется, у вас достаточный выбор и вы не страдаете от одиночества, зачем вам человек намного старше вас, для которого, как вы сами сказали, вы всего лишь эпизод в его разнообразной жизни?

— Именно поэтому, — горячо сказала Инес. — Мы ничем не обязаны друг другу, ни он, ни я не предъявляем друг другу никаких претензий, и наше общение исполнено удовольствия и приятных мгновений для нас обоих. Разве вы не согласны?

— Не знаю, согласна ли я, но признаю ваше право на такую точку зрения. Но тогда скажите, Инес, разве тот факт, что вы пришли сегодня к дону Серхио без звонка и не в заранее назначенное время, не означает ваше вторжение в его личные дела? Как знать, может быть, вы нарушили наши совместные планы? Как это согласуется с вашей теорией?

На лице девушки впервые отразилось замешательство.

— Наверно, вы правы. Я поступила импульсивно и необдуманно. Вот как опасно поддаваться внезапным желаниям. Действительно, Серхио это может не понравиться. Извините меня, Лаура, я сейчас уйду.

Но Лаура уже встала с кресла и потянулась за своей сумочкой.

— Нет-нет, дитя мое, оставайтесь. Я решила, что гораздо лучше будет уйти мне. Видите ли, я вряд ли обладаю нужной широтой взглядов для такой «артистической» натуры, как дон Серхио. К тому же меня, в отличие от вас, связывают обязательства, которые я добровольно приняла на себя. Так что передайте мое почтение дону Серхио, а я уверена, что он не будет безутешен, когда увидит, кто его посетительница.

И, не обращая внимания на слабые протесты Инес, Лаура пошла к двери, бросив на ходу:

— Желаю вам приятной консультации.

ГЛАВА 21

Этот рабочий день длился, как казалось Рикардо, целую вечность. Он нервно метался по своему кабинету, как тигр, запертый в клетку.

Наконец этот долгий день подошел к концу. Секретарша, напудрив носик и накрасив губки, собралась и ушла, чуть позже ушли домой служащие отдела, а Рикардо все сидел за своим письменным столом.

Он посмотрел на часы: уже двенадцать минут шестого. Эта женщина придет через три минуты, если придет, конечно. Как было бы хорошо, если бы случилось чудо и эта «гостья из прошлого» вдруг испарилась. Но Рикардо почему-то не сомневался, что она обязательно появится.

Он вздохнул. Надо идти. Долгие годы работы в солидном учреждении приучили его не опаздывать. Он всегда приходил точно, минута в минуту. Вот и теперь эта привычка не давала ему посидеть в кабинете еще минут пять. Хотя эта женщина никуда не уйдет, она будет ждать его, как бы он ни опоздал, в этом он тоже был почему-то уверен, и это тоже вовсе не радовало его.

Рикардо спустился вниз и подошел к небольшому открытому кафе «Палома», где обычно обедали многие сотрудники агентства. Вот и сейчас за столиками сидели кое-кто из его сослуживцев, решивших после напряженного рабочего дня выпить по чашечке кофе. А вот и она.

Рикардо вздрогнул. Он сразу же узнал ее. Еще пять минут назад ему казалось, что он не может воскресить в памяти ни одного конкретного лица, кроме, разумеется, Исабель, — черты остальных его временных подружек слились в какой-то обобщенный образ. Но теперь, увидев сидящую за столиком Ренату, он сразу же вспомнил ее. «Она!» — была его первая мысль, и сразу же пришла вторая: «Боже, как она постарела!»

Да, он вспомнил ее — милую веселую девчонку с круглым милым личиком и точеной фигуркой. У нее были еще прелестные светлые волосы, волнами ниспадавшие на плечи (недаром Вилмар Гонсалес взял ее на должность ангелочка).

Но сейчас перед Рикардо сидела уставшая бесцветная женщина. Потускневшие волосы были гладко зачесаны назад, фигура по-прежнему была стройной, но в ней появилась какая-то сухость, костлявость. «Лучше бы она располнела», — невольно подумал Рикардо.

— Здравствуй, Рикардо, — сказала Рената, когда он подошел. — А ты почти не изменился. Правда, ты стал таким солидным сеньором, сразу видно — человек с положением.

— Ты тоже почти не изменилась, — соврал Рикардо. — Я тебя сразу узнал.

— Не обманывай. — Неожиданно для самой себя Рената кокетливо погрозила ему пальчиком. — Я иногда еще смотрюсь в зеркало.

При виде бывшего любовника в ней на миг проснулась бывшая Ната, или Нателла, как ее иногда называли, — озорная, веселая девушка, которая никогда не унывала, даже когда сидела голодная. Но это видение мелькнуло и растаяло. И снова перед Рикардо была строгая и добропорядочная подруга проповедника.

— Ты о чем-то хотела поговорить со мной... — начал Рикардо. — Признаться, твой звонок был для меня большой неожиданностью.

— Надеюсь, приятной? — с иронией спросила Рената. Рикардо вежливо промолчал.

— Ты женат? — нарушила наступившую паузу женщина.

— Да, — ответил Рикардо. — Случилось чудо: я нашел ту женщину, которую считал погибшей, и вторую дочь.

— То есть ты хочешь сказать, что нашел наконец женщину, которая смогла заменить тебе твою покойную жену? — переспросила Рената. — Я помню, ты все по ней убивался. Ее звали как-то красиво, Роза, кажется...

— Нет, я хотел сказать то, что сказал, — сухо ответил Рикардо. — Оказывается, Роза и маленькая Лус не погибли. Роза просто решила уйти от меня, она была слишком горда, чтобы прощать измены.

— Не много бы в Мексике осталось супружеских пар, если бы все так думали, — съязвила Рената. — Уж кто-кто, а девушки из «Твоего реванша» знают, чего стоят все эти добропорядочные отцы семейств, верные женихи и прочие притворщики.

— Роза не такая, как все, за это я ее и люблю, — ответил Рикардо. — Она ушла от меня и была совершенно права. Это была грязная история... впрочем, почему я должен тебе это рассказывать.

— Значит, у тебя две дочери, — медленно произнесла Рената. — А больше у тебя не было детей?

— Нет, — ответил Рикардо. Вопрос показался ему странным.

— А у меня есть сын, — сказала Рената, улыбаясь его недоумению. — Очень хороший мальчик. Вот только... фамилию мне пришлось дать ему свою.

— Ты... — Рикардо не знал, что сказать. — Ты хочешь сказать, что не знаешь, кто его отец.

— У меня было много встреч. — В ее голосе прозвучала горечь. — Слишком много.

— Но сейчас твоя жизнь изменилась? — спросил Рикардо, и его взгляд потеплел. Ему стало искренне жаль свою старую подругу.

— Да, — кивнула Рената, — и мне улыбнулось счастье. Я встретила очень хорошего, не побоюсь этого слова, истинно святого человека. Он взял на себя обязательства по отношению ко мне и моему сыночку.

— Но кто он?

— Это выдающийся проповедник Вилмар Гонсалес. Он сейчас проповедует здесь, в Мехико. Я повсюду сопровождаю его.

— А как же ребенок? — спросил Рикардо.

— Он учится в хорошей частной школе.

— Я очень рад за тебя! — искренне сказал Рикардо. — Ты молодец, что позвонила.

— А как твои девочки? — спросила Рената. — Младшая, наверное, еще крошка?

— Нет, — улыбнулся Рикардо, — ты не поняла. У нас с Розой родились девочки-близнецы, и так получилось, что они долго жили отдельно друг от друга: одна девочка осталась со мной, другую забрала Роза. Но теперь мы вместе и очень счастливы. Мои дочери оказались умницами, они очень талантливы — одна учится в консерватории, у нее прекрасный голос. Другая — художник, сейчас она в Париже. Я очень люблю их и горжусь ими.

Рикардо удивился, увидев, как погрустнела Рената. Какая-то тень пробежала по ее лицу. Решимость, которая чувствовалась в ней в начале их встречи, улетучилась.

— Я, пожалуй, пойду, Рикардо, — сказала она. — Уже слишком поздно. Мне пора.

— Но ты хотела поговорить со мной о чем-то важном, — удивился Рикардо.

— Да нет, — торопливо проговорила Рената, едва сдерживая слезы. — Просто оказалась снова в Мехико, хотелось встретить кого-то из бывших друзей, поговорить. Вот и все.

— Я был очень рад встретиться с тобой, — сказал ей на прощание Рикардо, помогая Ренате сесть в такси.

«Не так уж она счастлива с этим своим святым человеком, забыл его фамилию», — думал Рикардо, провожая такси взглядом.

Всю дорогу Рената проплакала. Ей было стыдно, что она пыталась обмануть человека, который оказался ей другом. Она чувствовала, что если бы нашла в себе силы и объявила Рикардо о том, что у него есть сын, он не стал бы требовать доказательств того, что именно он отец ребенка, не стал бы грубить ей. Скорее всего он сразу чистосердечно признался бы во всем жене и они сделали бы все, чтобы помочь ребенку. Рената совершенно не ожидала такого человеческого тепла от этого «грешника из грешников», каким представил его Вилмар. Она даже начала сокрушаться, зачем послушалась Гонсалеса и согласилась играть эту роль.

Дома она подробно пересказала мужу свой разговор с Линаресом.

— Вилмар, я просто не могла лгать, смотря ему в глаза, пойми меня.

— Хорошо-хорошо, дорогая, — успокоил ее Гонсалес. — Мне всегда отрадно, когда люди оправдывают наши самые лучшие ожидания. Так ты говоришь, у него две дочери?

— Да, представь себе, девочки-двойняшки. Он говорит, очень похожи друг на друга. Но одна сейчас в Париже.

«Значит, у Лус есть сестра-близнец. Интересно», — подумал Вилмар Гонсалес.

Последние несколько дней Чучо и Кике с утра до вечера дежурили у дома Линаресов. Они и сами были сбиты с толку — то эта противная девчонка улетает в Париж, то вдруг оказывается, что она преспокойно осталась в Мехико. Раньше вроде училась рисовать, теперь запела. «У богатых свои причуды, — думал Чучо, хотят - рисуют, хотят - поют, это наш брат бедняк только и знай работай». Чучо немного преувеличивал — сам он никогда и нигде не работал, если, конечно, не считать работой обшаривание чужих карманов.

В тот день девчонка вышла из дома довольно рано и куда-то поехала на автобусе. Кике отправился за ней, а Чучо остался караулить у дома Линаресов. Шеф Манкони потребовал убрать эту красавицу, один раз это им не удалось — помешал тот идиот из Акапулько, который приходил по объявлению за мольбертом и тогда очень выручил Чучо.

Теперь надо было придумать что-то другое, оригинальное, что по возможности сработало бы наверняка. К сожалению, Манкони всегда предпочитает имитировать несчастный случай — по возможности, разумеется. Обычно удается придумать какую-нибудь каверзу в саду или в самом доме, но уж очень трудно постороннему проникнуть за высокий забор дома Линаресов. Вот если бы туда попасть, тоща у Чучо был наготове целый арсенал разнообразных методов — от случайного отравления до смертельного падения с лестницы.

Чучо обошел дом и попытался забраться на высокую стену — как раз с той стороны, где когда-то влезла в него Дикая Роза. Он был уже почти наверху, когда вдруг услышал строгий голос:

— Что вы делаете, милейший?

От неожиданности Чучо едва не свалился со стены, но удержался. Он обернулся и увидел высокого человека средних лет в темно-сером костюме, со строгим выражением лица, что делало его похожим на учителя и пастора одновременно.

— А тебе-то что? — нагло сказал Чучо, знавший, что лучший способ защиты — нападение. — Ты что, живешь в этом доме?

— Нет, — спокойно ответил человек. Он говорил по-испански хорошо, но с очевидным иностранным акцентом. — Но я друг людей, которые живут здесь. И поэтому меня интересует, зачем вы взобрались на этот забор.

— Любуюсь, — ответил Чучо, спрыгивая на землю. — Какая тебе разница? Или, может быть, я влюблен в некую даму, которая тут живет.

— В юную певицу? — поинтересовался чопорный незнакомец.

— Нет, — ответил Чучо, отряхиваясь. — Скорее, в юную художницу. Да только она вроде теперь переквалифицировалась.

— Мне кажется, вы что-то путаете, друг мой, — улыбнулся незнакомец.

Чучо был немного удивлен тем, что этот серьезный сеньор так долго и заинтересованно разговаривает с ним, с Чучо.

— Ничего я не путаю, — уже более дружелюбно отозвался он. — Я влюбился в нее, когда увидел в парке. Она стояла перед таким ящичком на ножках и рисовала.

Незнакомец рассмеялся:

— Ваша дама сердца давно в Париже, милейший.

— Что?! — закричал Чучо и, забыв о всякий осторожности, воскликнул в сердцах: — Ах, чертовка! Значит, все-таки улетела... Погоди, я же ее видел вчера. Как это может быть?

— Я вам могу все объяснить, — сказал незнакомец, — только давайте уйдем отсюда, вы ведь на самом деле не очень хотите, чтобы вас увидели другие обитатели дома, не так ли?

— Пожалуй... — согласился Чучо. — А куда мы пойдем?

— Не пойдем, а поедем, — сказал незнакомец таким тоном, что Чучо не стал возражать. — Здесь недалеко. А моя машина стоит за углом. — А теперь, милейший, — сказал доктор Гонсалес, заперев дверь на все замки и пряча ключ в карман, — чистосердечно ответьте мне, что выделали у дома Линаресов?

— Я? — переспросил Чучо. — У дома Линаресов?

— Не прикидывайтесь дурачком, — оборвал его Гонсалес, который вдруг перестал быть улыбчивым и дружелюбным. — Я прекрасно знаю, что вы следите за этим домом, а точнее за девушкой, которая там живет.

Чучо молчал.

— Что ж, - сказал Гонсалес, - упорствующему в грехе не получить прощения.

— Ты что, падре, что ли? — спросил Чучо.

— Если ты хочешь спросить меня, не являюсь ли я католическим священником, я скажу тебе — нет, — заявил Гонсалес, — но не менее, а более этих так называемых святых отцов имею право выступать от имени Господа нашего.

— А-а, — протянул Чучо, — так ты один из этих проповедников, которых теперь пруд пруди. Тогда понятно. Что ж, будем знакомы, раз ты на этом настаиваешь. — Чучо протянул проповеднику руку и представился: — Хесус, или проще — Чучо, так меня называют друзья.

— Какое у тебя возвышенное имя, — снова улыбнулся Гонсалес. — А меня зовут Вилмар.

— Чудно как-то, — почесал ухо Чучо. — Ну так вот, Вилмар, скажу тебе честно и откровенно: если сейчас я скажу тебе хоть полсловечка, считай, что я уже труп. Наш шеф не станет церемониться.

— А если мы взаимовыгодно обменяемся информацией, — предложил Гонсалес, — ибо долг всякого помогать ближнему своему. Так и я с твоим шефом. Да и как иначе ты выйдешь отсюда?

Чучо снова почесал ухо, что, по-видимому, помогало ему сосредоточиться, а затем сказал:

— Будь по-твоему, проповедник. Скажу тебе в двух словах: мне и еще одному моему приятелю нужно поймать, а еще лучше, просто... — он замялся, — ну, скажем, убрать одну девчонку. Она художница и живет в этом доме. Лус Мария Линарес.

— Дорогой друг, — торжественно обратился к Чучо проповедник, — должен огорчить вас: вы ищете не ту девушку. Ваша давно гуляет по Елисейским полям.

— Это как? — не понял Чучо.

— Елисейские поля — центральная улица Парижа, — пояснил Гонсалес.

— А-а-а. Но как же это! — Чучо так и подпрыгнул на месте. — Я же еще вчера...

— Это ее сестра. Они двойняшки.

Гонсалес только вчера узнал эту интересную новость от Ренаты, но на то он и был профессиональным проповедником, чтобы подавать ее другим так, будто знал об этом всю жизнь.

— Двойняшки... — повторил Чучо, как будто до него не сразу дошел смысл этого слова. — Ты хочешь сказать, что все это время мы принимали двух девчонок за одну?

— По-видимому, так, если вы думали, что это одна и та же девчонка.

— Ослы! — крикнул Чучо, обращаясь неизвестно к кому.

— Так которая же вам нужна, точнее, которая вам не нужна? — спросил доктор Гонсалес.

— Художница! — воскликнул Чучо. — Она нас видела, запомнила, рисовала наши портреты. Понимаешь? Если она заговорит — нам всем крышка, и шефу тоже. А мы-то стараемся, голову ломаем, как бы ее убрать покрасивее. Хороши бы мы были, если бы кокнули эту вторую, а потом она вдруг снова бы появилась, здоровая и невредимая. Я бы рассудка лишился, ей-Богу.

— Не следует поминать имени Божьего всуе, — наставительно сказал проповедник. Чучо махнул рукой, а Гонсалес продолжал: — Я понимаю ваши проблемы. У меня тоже возникли некоторые подобные, но они связаны с другой сестрой, с той, которая поет. Мне бы тоже было бы удобнее, если бы ее вдруг не стало. И вот я предлагаю — может быть, мы объединим наши усилия?

— То есть ты хочешь, чтобы мы вместо одной нашей девчонки убирали двоих? — сказал Чучо. — И делали бы это мы одни, а ты бы стоял в сторонке и что? Молился бы за нас Богу? А это не мало?

— Во-первых, это совсем не мало, — наставительно сказал проповедник, — а во-вторых, я смогу помочь.

— Да? — ехидно спросил его Чучо. — Будешь нож точить или ружье смазывать?

— Ничего подобного, — серьезно ответил Гонсалес. — Сейчас вы помогаете мне избавиться от одной, а когда приедет вторая, я помогу вам заманить ее в ловушку. Я уже сделал кое-какие приготовления.

— Гм, — покачал головой Чучо. — А ты парень с головой, даром что проповедник. Ну что ж, по рукам!

Лус со своей подружкой Чатой возвращались в консерваторию после обеденного перерыва. Они только что перекусили в соседнем бистро, а теперь возвращались на занятия.

— Боже, ну когда же кончатся эти бесконечные ремонты, — проворчала Чата, перешагивая через груду щебня у входа.

Все здание консерватории снаружи и вестибюль внутри были в строительных лесах. Массивное, украшенное колоннами здание, построенное еще в начале XIX века, было гордостью и одновременно головной болью консерваторского начальства. Здание нуждалось в капитальном ремонте, а деньги с трудом удавалось наскрести на очередной косметический ремонт. Более того, когда уже были возведены леса, часто выяснялось, что деньги кончились, и приходилось опять долго и нудно наскребать пожертвования у не слишком щедрых спонсоров. Недавно ректору очередной раз повезло, и в результате этого неторопливые строительные рабочие присоединяли к хору скрипок и арф, обычно оглашавших эти стены, стук своих молотков и жужжание машин, а также громкие и колоритные перебранки.

Правда, в этот час рабочие тоже ушли на перерыв, и в вестибюле было сравнительно тихо. Лус и Чата стояли под полукруглой аркой, отделявшей вестибюль от просторного коридора первого этажа. Над аркой был сделан балкон, с которого ректор обычно говорил напутственное слово вновь поступившим или выпускникам в окружении гипсовых статуй, изображающих музы. Сейчас балкон был в лесах, как и весь вестибюль, а музы были временно сняты с пьедесталов и лежали у стенки.

— Ну что, Лус, наш преподобный тебе больше не названивает? — весело спросила Чата.

Лус вздрогнула. Если б только подружка знала! Но этого не должен был знать никто, и она постаралась взять себя в руки.

— По-моему, он отвратительный. Я вообще не понимаю, как ты соглашаешься общаться с ним каждый день.

— Да, наш Вил вцепится, так не отстанет. И, кстати, я заметила, что его сильно на молодых красоток тянет. Видно, ты его в самое сердце поразила.

— Ах, Чата, вечно ты говоришь глупости, — с досадой сказала Лус, которую начал тяготить этот разговор. К счастью, Тереза, у которой урок начинался через десять минут, сказала: «Ну ладно, я пошла», и Лус одна осталась стоять под балконом. Она была так погружена в размышления о трудном положении, в котором она оказалась, что никак не могла тронуться с места, хотя ей тоже пора было в класс дона Ксавьера.

Вдруг истошный вопль «Лус, берегись!!» прорезал тишину вестибюля. Лус машинально дернулась в сторону коридора, и в этот момент совсем рядом с ней упала с балкона гипсовая статуя, изображавшая музу эпической поэзии Каллиопу. Статуя с грохотом разлетелась на куски, каждый из которых сам по себе представлял опасность. Лус оказалась в облаке гипсово-цементной пыли и через несколько секунд сообразила, что мелкие обломки все-таки ударили ее по ногам, отскочив от пола. Только тут Лус осознала, что истошный крик, заставивший ее отпрыгнуть, издал Пабло.

Лус прислонилась к стене под аркой и тупо смотрела, как Пабло бежит к ней через вестибюль, а вокруг собирается небольшая толпа. Прибежала и Чата, которая не успела отойти далеко, и пыталась растормошить Лус. Но Лус не реагировала.

Она закрыла глаза и моментально вспомнила свое ощущение, когда Антонио Суарес вырвал ее из-под колес пронесшейся мимо машины. Тогда она довольно быстро пришла в себя: мало ли машин в большом городе и мало ли безрассудных водителей. Но то, что похожая ситуация так скоро повторилась, причем в консерватории, где она привыкла чувствовать себя как дома, ужаснуло Лус. Она без всякого выражения смотрела на обломки статуи и на окружающих ее людей, которые громко ахали и возмущались небрежностью рабочих. Кто-то побежал сообщить в ректорат, кто-то искал бригадира, кто-то предлагал вызвать врача, на что Лус лишь покачала головой.

Наконец толпа немного рассеялась, и Пабло смог подойти к Лус поближе. Она посмотрела ему в глаза и попыталась улыбнуться.

— Здравствуй, Пабло, — сказала она. — Я должна тебя поблагодарить. Ты... ты спас мне жизнь... — Голос ее прервался, и из глаз полились слезы.

— Лусита, не плачь, опасность уже позади, — заговорил Пабло, гладя ее по плечам. Потрясенные тем, что произошло, они оба забыли об обстоятельствах их последней встречи.

— Пабло, мне страшно, — заговорила Лус, мысли которой были все еще заняты происшествием. — Почему эта муза упала? Ее кто-то бросил?

— Наверно, рабочие что-то неловко переставляли и ее уронили, — неуверенно проговорил Пабло. Они разом вышли из-под арки и посмотрели на балкон. Там уже появились какие-то служащие консерватории, и Лус в сопровождении Пабло побежала по лестнице на второй этаж.

Они увидели, как усатый, небольшого роста бригадир строителей оправдывался перед представителем ректората.

— Это не наша вина, сеньор. Наши рабочие все были на обеденном перерыве, вы хоть кого спросите. Они только через пять минут должны приступить к работе.

Голос у него был вполне убедительный. Лус не стала особенно вслушиваться в слова администратора, который выговаривал бригадиру за то, что у него оставлены без присмотра тяжелые статуи.

— Но послушайте, сеньор, — возмущенно заговорил бригадир. — Мы правила соблюдаем, вон, смотрите, всех ваших муз аккуратненько у стеночки положили. Кто же мог подумать, что у вас бродят такие люди, которые статуи на головы прохожим скидывают. Это вам надо полицию вызывать и к каждому кирпичу сторожа приставлять.

Лицо администратора выразило брезгливость и недовольство. Он знал, что вызов полиции не понравится ни ректору, ни спонсорам консерватории. Да и что, собственно, произошло? Никто, слава Всевышнему, не пострадал. (Он набожно перекрестился.) Собственно говоря, прямые убытки — это статуя Каллиопы, на замену которой теперь придется изыскивать средства. «А может быть, обойтись без нее? — подумал администратор. — В конце концов Каллиопа муза эпической поэзии, она больше подходит к филологическому факультету. Ее даже и не знает никто. А наши — Мельпомена, Терпсихора, Полигимния — все целы». И, утешая себя такими рассуждениями, администратор отправился дальше исполнять свои многотрудные обязанности.

— Ты видишь, рабочих здесь не было, — шепотом сказала она. — Пабло, а ты случайно не заметил, кто был наверху, когда статуя стала падать?

— Я никого не разглядел. Тут не видно из-за перил балкона и лесов, а статую, вероятно, столкнули вот отсюда.

Лус подошла поближе к балкону, с которого упала статуя. На мраморном полу в этой пыли и толчее не могло остаться следов. Отсюда до лестницы, ведущей на первый этаж, из которого было несколько выходов, всего пять шагов. Кто угодно мог пробраться сюда и, выждав нужный момент, скинуть статую. Неужели это правда? Неужели хотели убить ее, Лус? Она медленно пошла вниз по лестнице и только тут вспомнила, что Пабло рядом с ней. Лус взглянула на него:

— Я даже не спросила, как ты вообще здесь очутился.

На лице Пабло появилась застенчивая улыбка.

— Да вот, хотел тебя увидеть, думал, вдруг случайно тебя встречу.

— Правда? А я думала, что ты целиком занят своей англичанкой.

— Значит, ты знаешь про Пат? Она очень милая, и я помогаю ей в занятиях, она же не очень хорошо знает испанский. Но что касается всего остального, то у нее есть жених.

Лус покраснела. Она поняла, что этим вопросом выдала свое не совсем безразличное отношение к делам Пабло. Она резко повернулась.

— Извини, пожалуйста, но я уже должна идти. Меня ждет мой преподаватель. Даже если кто-нибудь ему сообщил, что случилось, все равно я должна повидать его лично.

Лицо Пабло стало грустным.

— Я понимаю. Что ж, не буду тебя задерживать. Рад был тебя повидать.

Лус вдруг неожиданно для себя самой приблизилась к нему и быстро поцеловала его в щеку.

— Пабло, я не хочу, чтоб мы с тобой вот так расстались. Ведь ты спас мне жизнь, разве я могу это забыть. Пабло, я правда должна идти, но я тебе обещаю, что мы обязательно увидимся. У меня сейчас такая непонятная и запутанная жизнь, я сама не могу разобраться. Но мне хочется, чтобы мы остались друзьями. Если это возможно, конечно, — прибавила она робким голосом. Но, взглянув в его глаза, поняла, что ее порыв воспринят с благодарностью. — Так что я тебе позвоню, — торопливо сказала Лус, протянув ему руку, и побежала по коридору, ведущему в вокальные классы.

Вечером дома Лус ни с кем не хотела разговаривать. Даже когда позвонил Эдуардо, она сказала, что никуда не поедет и чтобы он позвонил на следующий день. Она сидела в комнате и пыталась понять, почему судьба в последнее время так несправедлива к ней. Сначала этот странный случай с машиной, потом ужасное нападение проповедника и наконец эта статуя, чуть не убившая ее. У Лус появилось твердое ощущение, что ее кто-то преследует. Как ей не хватало сейчас сестры! Только Дульсе могла она доверить все, что с ней произошло в последние дни. «Счастливая Дульсе! Сидит себе под Эйфелевой башней и не ведает, как я страдаю», — подумала Лус. Ей вдруг стало себя очень жалко, и слезы навернулись на глаза. В это время за дверью послышался голос Розы:

— Лусита, открой, куда ты спряталась? Только что звонила Дульсе. Она сказала, что послезавтра прилетает домой.

ГЛАВА 22

Сколько было радости, когда Дульсита вновь перешагнула порог родного дома. Не было дня, чтобы у Линаресов не гостил кто-нибудь из родных или знакомых. Даже тетя Ванесса и Эрнандо Тампа приехали из Гвадалахары, специально чтобы послушать рассказ Дульсе о Париже! Наверно, впервые в жизни она пользовалась большей популярностью, чем сестра.

Дульсе без устали рассказывала о Франции, о музеях и исторических памятниках, о школе живописи, о знаменитой французской кухне, о художниках с Монмартра и о клошарах в парижском метро.

И только Роза и старая Томаса чувствовали, что с их девочкой не все так хорошо, как кажется на первый взгляд. В ней появилась какая-то скрытая печаль, как будто там, далеко за океаном, она пережила тяжелое разочарование.

В один из первых же дней Лус открыла сестре страшную тайну: оказывается, у их отца есть еще один ребенок, мальчик лет десяти, который воспитывается, к сожалению, у одного крайне неприятного типа — проповедника Вилмара Гонсалеса.

— Да ты, наверно, видела плакаты с его портретом. Они по всему городу развешаны. Он выступает в парке Чапультепек.

— Может быть, родителям стоит об этом узнать? — подумав, ответила Дульсе. — Ребенок ведь не отвечает за те обстоятельства, при которых он появился на свет. А мы бы воспитали его лучше, чем какой-то проходимец. Ведь он законченный мерзавец, судя по тому, что ты о нем рассказываешь. А тебе самой совсем не хочется повидаться с братом?

— Хочется, — вздохнула Лус, — но для этого придется увидеться с Гонсалесом, а я просто не смогу этого вынести. Разве что вместе с тобой и Эдуардо... Но сама я ему звонить не буду ни за что!

Однако не прошло и двух дней, как проповедник объявился сам. Он долго и напыщенно извинялся перед Лус, через слово цитируя Священное писание. Из его слов выходило, что он хотел только испытать Лус, а она его не поняла. Лус отвечала ему сухо и холодно, стараясь поскорее закончить разговор.

— Кстати, я привез сюда мальчика, — вдруг сказал Гонсалес. — Вы понимаете, о ком идет речь? О Рикки. Я рассказал ему о том, что у него есть две сестрички, и он просто мечтает увидеть вас. Он сейчас живет недалеко от Мехико в загородном доме. Я бы очень просил вас согласиться и повидать мальчика. Не ради меня, ради него.

— Хорошо, мы согласны, — сказала Лус.

— Тогда встретимся завтра в центре города, у памятника Куаутемоку. Когда вам удобно?

— Давайте пораньше, часов в десять, пока еще не так жарко, — ответила Лус.

Повесив трубку, она захлопала в ладоши и закружилась по комнате:

— Дульсита! Видишь, все получается так, как ты хотела!

До назначенной встречи оставалось еще много времени.

— Как хорошо!— радовалась Лус.— Я успею еще забежать к портнихе и сделать прическу. А маникюр! Я совсем забыла про маникюр! Руки совершенно запущены!— Девушка оглядела свои узкие руки с ногтями идеальной формы и безукоризненным маникюром.

Дульсе тихонько сидела в уголке, наблюдая за оживленными сборами сестры.

Лус наконец обратила на нее внимание.

— Дульсита!— окликнула она. Та молча подняла на нее глаза.

— А ты почему не собираешься?— спросила Лус.

— А я давно готова.

— Как! Прямо в этой футболке и пойдешь? А макияж? Я думала, хоть Париж тебя чему-то научит.

Дульсе закусила губу, вспомнив свое расставание с Жан-Пьером. Зачем стараться быть красивой, если все равно каждый раз все срывается? Видно, не судьба ей быть любимой. Не судьба быть счастливой.

Лус, не замечая ее состояния, вывалила из шкафа на кровать целый ворох своих разноцветных блузок. Одну за другой она прикладывала яркие вещи к груди сестры, выбирая самую подходящую.

— Нет, это для тебя слишком открытая. Ты будешь стесняться, я тебя знаю. Ну и глупо. А эта слишком темная. Не годится, ты и так похожа на монашенку. Может, эта? Смотри. С сиреневыми цветами.

Дульсе мягко отстранила ее руку.

— Лус, не надо, прошу тебя. К чему все это? Для кого? Какой в этом смысл?

Лус всплеснула руками:

— Как это — для кого? Как это — какой смысл? Ты только подумай, Дульсита, с кем мы сегодня должны встретиться. С нашим родным братом! Ты представляешь, какой будет ужас: он ожидает встречи со своими сестрами и вдруг увидит двух замарашек.

Дульсе понурилась:

— Одну.

— Почему одну?

— Потому что ты — не замарашка.

И только тут Лус заметила, что у сестры дрожат губы, а глаза наполнены слезами.

Лус Мария отбросила в сторону одежду и, заключив сестру в объятия, принялась тормошить ее, стараясь хоть немножко развеселить или успокоить:

— Сестренка! Милая! К черту все эти шмотки! Ну когда ты перестанешь все принимать так близко к сердцу! Ты не замарашка, ты красавица! Ты самая красивая девчонка на свете! Кроме меня, конечно. Улыбнись же! Улыбнись хоть на секундочку!

Но лицо Дульсе оставалось все таким же погасшим, как и прежде.

А Лус не переставала тараторить:

— Ну хочешь, я не пойду ни к портнихе, ни к парикмахеру? Пошли поиграем в теннис. Не хочешь?

Дульсе отрицательно покачала головой.

— А чего тебе хочется? Может, в парк? Там можно покататься на лодках. Или на водяных велосипедах. Там есть карусели. А недавно установили одну такую штуковину — в нее залезаешь, привязываешься ремнями, и она как завертится, а потом раз — и ты вниз головой.

Дульсе наконец-то улыбнулась. Какой же все-таки еще ребенок эта Лус! Иногда она кажется опытной, умудренной жизнью — как, например, в отношениях с мужчинами. А порой — ну просто дитя. Подумать только — ей нравится болтаться вниз головой в какой-то вертящейся штуковине!

— Знаешь, Лусита,— сказала она,— последнее время у меня слишком часто получается именно так: раз — и вниз головой. Я устала от приключений. Если ты не против, давай просто прогуляемся по Мехико. Без всякой цели, куда глаза глядят.

— Фу, какая скука!— фыркнула Лус.

— Ну пожалуйста, сделай это для меня. Ведь это так здорово: ни о чем не думать, ни от кого не прятаться, никого не бояться. Просто идти и смотреть по сторонам.

— Если б еще с парнем — это куда ни шло,— протянула Лус.— А так, вдвоем...

— Ну пригласи, если хочешь, этого своего Эдуардо. А мне, ты же знаешь, и пригласить-то некого.

— А что, это идея,— оживилась Лус.— С Эдуардо куда интереснее. Пока ты будешь разглядывать всякие старинные фронтоны и антифризы в стиле барокко и рококо, мы будем целоваться.

Дульсе промолчала. Она не одобряла поцелуев в людном месте. Даже в Париже, где, казалось, сам воздух напоен любовью, открытые проявления чувств ее всегда шокировали. Она не понимала, как это люди могут обнародовать то, что должно принадлежать только двоим.

По правде говоря, и Лус завела речь о поцелуях больше для того, чтобы раззадорить сестру, нежели всерьез. При всем своем кокетстве и легкомыслии она никогда не заходила на людях слишком далеко. Как-никак и в ее жилах текла кровь гордой Розы Гарсиа, к тому же она воспитывалась матерью, в отличие от Дульсе.

Да и Эдуардо Наварро сама респектабельность, не то что шалопай Пабло. Если хотелось зайти перекусить, Эдуардо всегда выбирал самый престижный ресторан, тогда как Пабло предпочитал открытые веранды бистро. Нет, Эдуардо ни за что не будет целоваться посреди площади. Признаться, именно это и нравилось в нем девушке. Мужчина, на которого можно опереться, серьезный, надежный.

— Не обижайся, я шучу.— Лус чмокнула Дульсе в щеку и набрала телефонный номер. — Алло! Эдуардо? Немедленно приезжай... Конечно, дело очень, очень срочное. Ты разбираешься в архитектуре эпохи классицизма? Отлично. Ждем.

Лус бросила трубку:

— Ну как, Дульсита, ты наконец довольна?

Да, наконец Дульсе была довольна.

Они втроем не торопясь шагали по улицам Мехико, и она с наслаждением впитывала в себя атмосферу родного города.

Эдуардо поморщился было, когда узнал, что идти придется пешком, однако возражать не стал. Он вообще почти никогда не перечил Лус, стараясь не только выполнить, но и предупредить любое ее желание. Что ж, пешком так пешком, хотя это и глупо, когда можно с комфортом ехать на мягких сиденьях автомобиля. Но желание женщины закон, особенно такой женщины, по отношению к которой у тебя серьезные намерения.

Лус глазела на прохожих и яркие витрины. Ей нравилось улыбнуться пробегавшим мимо мальчишкам с футбольными мячами под мышками, погладить рыжую коротконогую таксу, которую вела на поводке пожилая дама, вспугнуть стаю голубей с тротуара.

А Дульсе, напротив, была вся погружена в себя.

Она чувствовала Мехико как единое целое, она сливалась с душой города. Наверное, больше ни в одном государстве мира нет такой странной, разноликой столицы, где современность столь удивительным образом соединялась бы с далекой древностью.

Взять хотя бы площадь Трех Культур, где в единый ансамбль гармонично сливаются постройки древних ацтеков, соборы колониального периода и современные высотные здания. Дульсе казалось, что площадь чем-то похожа на нее. Она тоже чувствовала в самой глубине своего существа нечто архаичное, магическое, таинственное, что было сродни мрачноватым камням древнеиндейских храмов. Эти глыбы были свидетелями былого процветания, борьбы, упадка и нового возрождения.

Дульсе понимала драматическую историю Мехико.

Когда-то здесь господствовала великая тольтекская культура, темная, мистическая, исполненная колдовства. По преданию, тольтеки тесно общались с духами умерших предков и сами умели путешествовать в иные, загробные миры. Они оставили после себя гигантские монументальные сооружения, как, например, древняя пирамида в Куикуилько, которую ныне окружает городской район Тлальпан. Но тольтеки будто бы настолько увлеклись своими потусторонними обрядами и ритуалами, что реальная, человеческая жизнь стала казаться им ненужной, неинтересной, бессмысленной. И когда на них напали воинственные, хорошо вооруженные племена науа, тольтеки не смогли оказать сопротивления и их цивилизация была практически полностью уничтожена.

«Не грозит ли мне такая же опасность?— с грустью размышляла Дульсе.— Быть может, Лус права, утверждая, что жить надо легко, в свое удовольствие? Но что же делать, если как раз самое большое удовольствие для меня — думать и мечтать? Я всегда немного завидовала отшельникам, которые удаляются от людей для поста и молитвы. Но в это же время я не могла бы всегда вести такой образ жизни. Как хочется мне иногда быть в центре внимания, очаровывать, пользоваться успехом! Порой кажется, что я этого почти добилась, а потом — увы! — вновь наступает одиночество. Нет, наверное, надо как-то упорядочить свою жизнь. Но как? Выстроить бы ее вот так, ступенька за ступенькой, по образцу вот этих ацтекских сооружений!»'

На месте разрушенных тольтекских храмов ацтеки выстроили собственный город, назвав его Теночтитлан. Он был основан уже в нашем тысячелетии, в 1325 году после Рождества Христова. Но спустя двести лет и он был разрушен — на этот раз испанскими завоевателями. Но вновь возродился из пепла, точно мифическая птица Феникс. На этот раз это уже был Мехико, столица колонии Новая Испания, а затем, после падения колониальной системы — столица независимой Мексики.

«Не нужно унывать, все образуется,— успокаивала сама себя Дульсе.— Может быть, и мне еще улыбнется удача, и я найду свою любовь. Возможно, черная полоса моей жизни уже пройдена и теперь все будет иначе? Господи, хоть бы это в самом деле было так!»

И точно в подтверждение этих мыслей до ее слуха донеслась музыка. Торжественные звуки мессы раздавались из врат церкви Саграрио Метрополитано, мимо которой они проходили в этот момент.

К досаде Эдуардо, теперь и Лус остановилась, впав в задумчивость. Музыка — это было единственное, что могло захватить целиком эту взбалмошную и живую натуру.

Пела какая-то приезжая капелла — исполнение знакомой Лус партитуры Генделя отличалось новизной и свежестью. «Какое, наверное, счастье всю жизнь исполнять такую музыку!— думала юная певица.— При этом, наверное, все мелочные заботы отскакивают от тебя и ты возносишься душой высоко к небесам. В эти мгновения я, кажется, даже начинаю понимать тех женщин, которые уходят в монастырь, отрекаясь от мирских радостей. Но лишь на считанные мгновения могу я войти в это состояние. Нет, конечно, мой удел — не храм, а сцена. И пусть стена огней рампы отрезает от меня тех, кто сидит в зале. Я-то знаю, что их там сотни, тысячи. Они, затаив дыхание, внимают каждому ню-ансу моего голоса. О, какое счастье! А потом — кода, последние аккорды. И — взрыв аплодисментов. Они все рукоплещут мне — мне, Лус Линарес! Браво, Лус Линарес! Брависсимо! Искуснейшая певица в мире — Лус Линарес! Бис! Повторите, Лус Мария, мы жаждем слышать ваш голос еще и еще! Цветы, цветы, букеты, целые корзины! И я раскланиваюсь, посылая публике воздушные поцелуи. Вот для чего стоит жить, вот каков будет пик моей судьбы!»

Музыка взвивалась ввысь торжествующей птицей, чтобы затем сойти на низкие ноты, как скромный лесной ручеек, прячущийся средь камней.

Две девушки стояли замерев перед чугунной оградой церкви Саграрио.

В этот момент они были так похожи, что казались изваяниями, вышедшим из-под резца одного мастера — такими же, как фигуры на резном фасаде храма. Они были захвачены единым чувством, единым порывом, единой для обеих, таких разных по характеру, верой — верой в будущее счастье, которое наступит для них непременно, несомненно, несмотря ни на какие трудности и преграды.

Эдуардо Наварро, скромно отошедший в сторонку, казался здесь инородной фигурой. Он отлично понимал это и нервничал, нетерпеливо теребя тяжелый золотой перстень-печатку на указательном пальце.

Дульсе с наслаждением вновь и вновь разглядывала многоярусную вычурную резьбу в стиле барокко. Сколько таланта вложено сюда, сколько любви... Вот фигура Христа над арочным входом, а вот апостолы, и над ними—ангелы. И все это окаймлено цветами, крестами, вензелями, виньетками. Очень красиво! Пожалуй даже — чересчур красиво.

Все же, несмотря на мастерство и великолепие этих произведений восемнадцатого века, века пышности, лично ей, пожалуй, больше по душе стили более ранних эпох, строгих, суровых и сдержанных.

Если же говорить о национальной истории, то Дульсе всегда больше привлекали в ней судьбы трагические, нежели триумфальные.

Взять хотя бы противостояние великого испанского завоевателя Мексики конкистадора Эрнана Кортеса и побежденного им верховного вождя ацтеков Куаутемока. Индеец был совсем мальчишкой: к моменту вторжения испанцев верховному вождю не было и двадцати, он был их с Лус ровесником. Однако сколько мужества, героизма, мастерства, военных способностей проявил он при обороне родного Теночтитлана! Он укрепил город оборонительными сооружениями — рвами, стенами, баррикадами, специальными укреплениями против конницы. Индейцы этих мест до появления европейцев не знали лошадей, и те, вероятно, казались им устрашающими волшебными чудовищами.

Но Куаутемок не боялся ничего — ведь он защищал свою родную землю, своих богов, обычаи своих предков. Его воины нападали на европейцев, вооруженных огнестрельным оружием, из засад, малыми группами. Они продержались два года и были в конце концов побеждены. А сам Куаутемок после падения Теночтитлана был захвачен испанцами в плен, подвергнут жестоким пыткам и казнен.

И хотя не осталось никаких свидетельств о том, как проходили последние дни индейского вождя, Дульсе была твердо уверена, что держался он мужественно.

Оба — и Кортес, принесший в Мексику европейскую культуру, и отважный Куаутемок — считались национальными героями. Но симпатии Дульсе всегда были на стороне молодого ацтека. Его образ будоражил ее воображение.

«Вот какого спутника жизни хотела бы я встретить,—таковы были ее тайные, скрытые от всех мысли.— Отважного, решительного и немного таинственного. Пусть даже его лицо будет покрыто устрашающей татуировкой. Это не главное. Главное — душа. А ее-то я сумела бы распознать под любой маской, под любой личиной!»

Дульсе так углубилась в свои грезы, что не заметила, как они двинулись прочь от церкви Саграрио Метрополитано.

Приближалось время, назначенное для встречи с проповедником Гонсалесом.

Лус уже позабыла о своем мимолетном романтическом порыве и теперь вновь весело щебетала о чем-то с Эдуардо:

— Оно должно быть такое темно-красное, под цвет густого красного вина, если смотреть сквозь бокал на люстру. И обязательно до самого пола, чтоб ниспадало такими тяжелыми складками. Пусть оно будет бархатным...

Эдуардо возражал — правда, не слишком категорично:

— Но, дорогая.

— Никаких «но»!— сердито отзывалась Лус— А впрочем, я согласна выслушать твои «но». Говори!

— Лус,— терпеливо пытался объяснить Эдуардо,— ведь речь идет не об оперном наряде, а о свадебном платье.

Лус вскинула голову:

— Мое свадебное платье должно быть оперным нарядом. Я так хочу!

Краем уха Дульсе услышала обрывок их разговора.

«Ого, — подумала она, —да у них уже, кажется, речь идет ни больше ни меньше как о свадебной церемонии. Быстро же этот Наварро обработал мою сестру. Обычно это она водит мужчин за нос, дразнит их и смеется, когда речь заходит о женитьбе. А с Эдуардо все иначе. Ну что ж, дай Бог тебе счастья, милая Лус. И все-таки... Все-таки мне не хотелось бы, чтобы твое счастье было вот таким. Мне кажется, ты стоишь большего. А в Эдуардо Наварро есть что-то такое... такое... Сама не знаю какое. Но что-то в нем меня определенно настораживает...»

Лус тем временем начинала кипятиться:

— Не хочу белое! На свадьбе все невесты в белом. Понимаешь, Эдуардо, все! А я не желаю быть как все. Лус Мария Линарес никогда не была как все. И когда я стану Лус Марией Наварро — я все равно не стану как все. Нет, решено: только темно-красное. С глубоким декольте и с таким же темно-красным мехом по плечам. Притом мех должен быть пушистым, но искусственным. Слышишь? Я противница уничтожения животных и никогда не стану носить настоящий мех.

Эдуардо усмехнулся:

— А я и не знал, что ты принадлежишь к движению «зеленных». Тогда тебе надо заказывать зеленое платье, а не бордовое. Или, еще лучше, защитное, хаки. Ха-ха-ха! Невеста — в хаки! Невеста-солдат!

Лус не выдержала и рассмеялась вместе с ним:

— А что, это идея! Тогда ты наденешь маскировочный костюм, пятнистый такой. Ты будешь моим ягуаром, моим ручным ягуаром.

Эдуардо» поддержал игру:

— Какое счастье, что ты противница убийства диких зверей!

Они оба расхохотались, тогда как Дульсе серьезно подумала:

«Вот, я поняла наконец, чего не хватает этому Эдуардо Наварро. В нем как раз нет ничего, ну абсолютно ничего от дикого зверя. Не важно, тигра ли, ягуара ли или даже крокодила. В нем все как-то слишком аккуратно, слишком осторожно, слишком размеренно. Он чересчур умный, вот что. У него и в голове мозги, и в сердце мозги».

Эдуардо Наварро же, точно отвечая на ее мысли, оборвал смех и вновь принялся убеждать Лус — терпеливо, серьезным, нравоучительным тоном:

— Пойми, дорогая, белый цвет — цвет чистоты и невинности, поэтому невесты и одеваются в него. Таков обычай, и мне не хотелось бы его нарушать. Но обещаю тебе, платье будет заказано в самом лучшем доме моделей. Какой ты предпочитаешь? Пьер Карден? Ив Сен-Лоран?

Лус фыркнула:

— Чистота и невинность! Кто бы об этом говорил! Да я лучше сама сошью себе наряд на старенькой маминой швейной машинке! Зато он будет такой, какой мне хочется. А если тебя это шокирует — ну что ж, значит, я отправлюсь под венец не с тобой, а с кем-нибудь другим.

Дульсе почти злорадствовала.

«Наконец-то я узнаю тебя, сестричка, — думала она. — Правильно. Всегда отстаивай свою независимость. Тебе не идет быть покорной. Как, впрочем, и мне. Правда, я на твоем месте вообще не стала бы связываться с этим умником. Пабло был куда лучше».

Дульсе закусила губу, вспомнив, как хорошо все начиналось у нее с Пабло и как Лус, собственно говоря, увела у нее парня. И для чего? Всего лишь для того, чтобы затем променять его вот на это ходячее дидактическое пособие. Впрочем, теперь все это уже в прошлом. Пабло... Жан-Пьер... Не нужно думать о них. Это отсечено, забыто, раз и навсегда. А что же в будущем? Какого мужчину хотелось бы встретить? О, если б попался такой, чтобы походил на легендарного Куаутемока! Увы, это невозможно. Теперь таких нет

А Эдуардо успокаивал Лус, его не на шутку встревожила ее вспышка.

— Ну что ты, дорогая! Зачем так нервничать! Из-за какого-то пустяка, из-за цвета платья!

— Пустяк? Ну нет! Неужели ты не понимаешь что в семейной жизни один пустяк потянет за собой другие. Сначала мне захочется поехать на отдых в дикую саванну, а тебе — на престижный курорт, куда-нибудь в Ниццу. А потом... потом ты потребуешь, чтобы я бросила артистическую карьеру и стала просто твоей тенью...

Эдуардо отвел глаза. Лус как в воду глядела. Это на самом деле было его заветным желанием. Он не хотел, чтобы его будущая супруга выставляла себя напоказ перед тысячами зрителей. Он боялся той славы, которой Лус при ее таланте несомненно добьется. И тогда никто больше не произнесет с почтением его имени. Люди будут говорить. «Вон, видите, это идет муж знаменитой певицы Лус Наварро». Ему безумно нравился чистый голос Лус, но пусть она услаждает своим пением его и узкий круг его гостей в уютной гостиной.

— Молчишь? — сказала Лус. — Тебе нечего возразить?

Она была и сама не рада, что завела этот разговор. Ссориться с Эдуардо сегодня вовсе не входило в ее планы. Однако так уж получилось. Луситу занесло, и сдаваться она была не намерена: не тот это был характер.

— Ну молчи, молчи. А я выхожу замуж.

— За кого? — промямлил Эдуардо.

— За первого встречного, — запальчиво ответила Лус. — Вон хотя бы за того мальчишку.

Дульсе посмотрела в том направлении, куда указывала сестра, и остолбенела.

На углу проспекта Хуарес, как раз на том месте, где им была назначена встреча с проповедником Гонсалесом, стоял сам... Куаутемок!

Ему было, как и великому индейскому вождю, лет двадцать. Однако он обладал фигурой зрелого мужчины: широченные плечи, мускулистый торс, мощная шея. Удивляли руки. Несмотря на внушительный размер кисти — тонкие, длинные, нервные пальцы, как у пианиста или гитариста.

Удивительно, как в Мексике при смешении национальностей кому-то удалось сохранить такую чистоту индейского облика: широкие скулы, расплющенный нос, немного склоненная вперед голова, точно у упрямого бизона. Парень будто бы сошел с архаичных культовых изображений древних индейцев, где он, несомненно, олицетворял бы одно из божеств ацтекского пантеона.

Одет он был, правда, в самые обычные, слегка потертые джинсы, зато грудь была сплошь перевязана и перетянута кожаными ремнями, расшитыми ракушками, кораллами, бусинами и зубами каких-то животных. Ни дать ни взять древние вампумы — украшения-письмена, в которых была зашифрована загадочная мудрость предков. Всем, что современный человек познает с помощью книг, древние воины и охотники умели делиться друг с другом посредством этих символических изображений на кусках кожи, где на небольшом лоскутке всего в нескольких фигурах могло быть, например, объяснено все устройство мира.

Дульсе так и впилась глазами в одеяние незнакомца. Ее всегда интересовали старинные народные орнаменты, но никто из преподавателей изобразительного искусства, даже самых знающих и титулованных, не мог вразумительно объяснить ей их смысл. Говорили что-то очень общее о магическом их предназначении — но не более того.

Наконец девушка, с усилием заставив себя оторваться от вышитых кругов, треугольников и стрел, перевела глаза на лицо парня.

И вздрогнула, прямо-таки физически натолкнувшись на его прямой, точно клинок кинжала, взгляд. Удивительно! Глаза у индейца были ярко-голубыми, словно весеннее небо в безоблачный полдень.

Дульсе вспомнила народную легенду, согласно которой у Куаутемока были точно такие же глаза — бездонные и синие. По преданию, если боги дали человеку кусочки неба вместо глаз — это сулит ему судьбу исключительную (ведь синеглазые индейцы — большая редкость), но зато и недолгую жизнь, и страдальческую смерть: ведь ночь обязательно поглотит день с его лазурными небесами.

От неожиданного предчувствия беды у Дульсе болезненно сжалось сердце.

Но ее тревожные мысли тут же улетели прочь, так как Лус игриво произнесла, желая позлить Эдуардо Наварро:

— Здравствуйте. Давайте познакомимся.

И она протянула молодому индейцу руку — по привычке, для поцелуя.

Тот с готовностью ответил рукопожатием — мужским, горячим и таким крепким, что Лус поморщилась. Но, не подав виду, что ей больно, как ни в чем не бывало продолжила свою игру:

— Меня зовут Лус Мария Линарес.

Ответ индейца оказался неожиданным:

— Я знаю. Я вас ждал.

Эдуардо Наварро это покоробило:

— Что значит — ждал? Лус, ты что, назначила ему тут свидание и специально пригласила меня, чтобы я был свидетелем этого спектакля?

— Честное слово, нет, — хмыкнула Лус. — Наверное, это судьба. Ты веришь в судьбу, Эдуардо?

Но вместо ее жениха ответил странный незнакомец:

— Я верю в судьбу. Судьба — это большая птица. Одно крыло у нее белое, другое черное. На белом крыле она несет счастье, на черном — беду.

При этом он вновь перевел взгляд на Дульсе и глядел на нее, не отрываясь.

— О! — рассмеялась Лус. — Я вижу, моя сестра поразила ваше воображение. А я-то, честно говоря, рассчитывала выйти за вас замуж.

Индеец ответил с неожиданной серьезностью:

— Это невозможно, сеньорита. Вы — не моя судьба. Моя судьба — вот здесь.

Он сделал шаг по направлению к Дульсе. Та наконец опомнилась. Надо было что-то сказать и она представилась:

— Дульсе Мария Линарес.

— Мигель Сантасилья, — сказал парень в ответ. Дульсе была несколько разочарована. Происходящее было таким нереальным, таким магическим, что она ожидала услышать традиционное замысловатое индейское имя, а не испанское.

Она, разумеется, ничего не сказала вслух однако Мигель Сантасилья, казалось, услышал ее мысли:

— А родные и близкие друзья зовут меня Певчим Ягуаром, хотя это и звучит странно.

— Ягуаром? — вскипел Наварро. — Теперь-то мне совершенно ясно, что все это подстроено заранее. Что ж, Лус, если тебе так нравится, можешь выходить за этого костюмированного краснокожего в платье цвета хаки. А я отправляюсь домой. С меня хватит карнавала на сегодня.

Лус явно растерялась.

Дульсе решила выручить сестру:

— Не сердитесь, Эдуардо, прошу вас. Для нас обеих все это полнейшая неожиданность. Лус ни в чем не виновата. Она вообще собиралась отправиться к портнихе, это я уговорила ее пойти погулять. И мы должны были встретиться здесь, на этом самом месте, с Вилмаром Гонсалесом, чтобы он познакомил нас с нашим сводным братом. Ни Лус, ни я никогда не слышали ни о каком Певчем Ягуаре.

— Это неправда, — буркнул Эдуардо. — Он-то утверждает, что знает вас.

Обе девушки вопросительно глянули на Мигеля Сантасилью: в самом деле, что все это значит?

Он и в самом деле объяснил, причем объяснение оказалось проще простого.

— Все правильно, — подтвердил он. — Господин Вилмар Гонсалес должен был прийти сюда, но не смог. И меня прислали вместо него, чтобы я встретил вас и проводил. Мне вас описали. Я вас ждал.

— Ну вот видишь, Эдуардо, как все просто! — с облегчением воскликнула Лус. — Надеюсь, ты передумал возвращаться домой и будешь сопровождать нас и дальше? Ты же не бросишь нас на растерзание Ягуару?

— Ладно, — буркнул Эдуардо, оттаивая. Зато теперь обиделся индеец:

— Почему на растерзание? Певчий Ягуар никогда еще никого не обидел. Тем более женщину!

— Не сердитесь, Мигель, это я неудачно пошутила. — Лус одарила его лучезарной улыбкой.

А Дульсе лишь молча, виновато поглядывала на их нового знакомого, будто прося прощения за сестру. Она всегда тяжело переживала, если при ней кого-то задевали за живое.

Но Мигель Сантасилья уже улыбался ей детской, открытой улыбкой:

— Пускай сеньорита не беспокоится. Ваша сестра ведь не хотела сделать мне больно, правда?

— Конечно, — сказала Дульсе. —Лус очень добрая. Это она нечаянно.

— Разумеется, совсем, совсем нечаянно, — подтвердила Лус. — А скажите, Мигель, откуда это странное сочетание? Почему Ягуар — и вдруг Певчий?

Мигель Сантасилья с готовностью пояснил:

— Ягуар — это из-за родимого пятна.

Он раздвинул свои узорчатые вампумы и показал крупное родимое пятно на груди, немного слева, прямо против сердца.

— Я пятнистый, как ягуар. А певчий - потому что у меня хороший голос и я умею петь. Я могу петь, как соловей, как иволга, как горная река и даже как ягуар. Я знаю много старинных песен.

— Как интересно! — воскликнула Лус. — Я тоже немножко умею петь. Самую капельку. Правда, до горной реки и до ягуара мне далеко. А может, вы и есть наш брат, раз у нас так много общего?

Мигель решительно возразил:

— Что вы, сеньорита Лус! Я никак не могу быть вашим братом, потому что я уже влюбился в вашу сестру, сеньориту Дульсе!

Лус расхохоталась:

— Дульсе, поздравляю. Какая легкая и моментальная победа! А притворялась скромницей. Как тебе это удалось, поделись секретом.

Дульсе смущенно опустила глаза:

— Я не вижу в этом ничего смешного. Я верю в любовь с первого взгляда. Я верю в родство душ.

— Вот видите! — по-детски торжествовал Мигель. — У нас с сеньоритой Дульсе родство душ. А с вами, сеньорита Лус, такого нет, вы только не обижайтесь, пожалуйста.

Эдуардо решил вмешаться. Ему вся эта болтовня казалась бессмысленной, глупой и даже компрометирующей. На них и вправду начали оглядываться прохожие, отчего Эдуардо заметно нервничал.

— Скоро на нас начнут показывать пальцами, — сердито сказал он. — Устроили цирк посреди дороги. Мы теряем драгоценное время. Парень, ты обещал нас проводить к месту назначения — так приступай же к своим обязанностям.

— Я к вашим услугам, — отозвался Мигель, — нам вон туда, к автобусной остановке.

— О Боже! — Эдуардо возвел глаза к небу. — Сначала полдня топали пешком, теперь будем трястись в общественном транспорте. Что за неудачный день сегодня!

— А я считаю, — улыбнулась Дульсе, — что день сегодня выдался особенно удачный. Удачный и необычный день, полный чудес. И я убеждена, что этот день преподнесет нам еще немало сюрпризов.

Ах, если бы она знала, насколько верны ее предположения и какого рода окажутся эти сюрпризы! Быть может, она бы тогда так не радовалась.

ГЛАВА 23

А в это время за много километров от Мехико, в блистательном Париже, кипела жизнь.

Люди торопились, люди суетились, люди решали свои проблемы, люди, наконец, просто отдыхали. Многие — с газетами в руках. Газета — неотъемлемая часть жизни каждого парижанина. Все хотят узнать последние новости. И кто-то должен непрерывно эти новости разузнавать и писать о них. Эти «кто-то» — журналисты. Репортер не должен знать усталости. Он должен непрерывно, ежесекундно куда-то бежать, разнюхивать, строчить в блокноте, диктовать по телефону, передавать по факсу. Желательно, чтобы он умел даже не спать ночами. Иначе поток новостей оборвется, газеты прекратят выходить — как же тогда жить парижанину?

Жан-Пьер сидел в кабинете главного редактора, жадно глотая ледяную минеральную воду из высокого стакана.

— Ты как бегемот на водопое, — неодобрительно сказал редактор. — И такой же тупой — извини, конечно, дружище. Ты что, не понимаешь, что просишь о невозможном?

— Неправда, я реалист, — отозвался Жан-Пьер, наливая себе еще пузыристой жидкости. — Я всегда знаю, что возможно, а что невозможно. Я хочу получить отпуск — что в этом такого ужасного?

— Ужас в том, что заменить тебя некому. Все разъехались — кто отдыхать, кто по заданию. Чем я заполню завтрашний «подвал»? А через неделю? А рубрика «Это любопытно»? А политическая страничка? А новости моды? Ты у нас один такой - мастер на все руки. Нет, не отпущу.

— Пожалуйста! Я прошу! Где там прошу - я требую. Не удастся получить отпуск — я просто уволюсь.

— Глупости, не уволишься. Я оставлю тебя без выходного пособия.

— Что ж, я готов, хотя это и незаконно. Но я не стану ни качать права, ни обращаться в суд. Я просто повернусь и хлопну дверью. Только меня и видели. Ну как, проделать это прямо сейчас?

Жан-Пьер приподнялся с кресла.

— Н-да... — протянул редактор. — Я вижу, ты настроен решительно.

— Клянусь, более чем решительно.

— Позволь все-таки поинтересоваться: а что случилось-то? Пожар, землетрясение?

Жан-Пьер сделал трагическое лицо и простонал:

— Хуже.

— Ревматизм, желтуха, перелом шейки бедра?

— Еще хуже.

— Признайся же, коль на то пошло.

Жан-Пьер вздохнул всей грудью и выпалил:

— Любовь!

— А! — только и вымолвил коротко редактор и замолчал, постукивая пальцами по столу.

Жан-Пьер терпеливо ждал. Журналистская интуиция подсказывала ему, что начальник вот-вот сдастся. Однако тот еще пытался сопротивляться:

— А совместить это... м-м-м... стихийное бедствие со служебными обязанностями никак нельзя?

— Невозможно.

— Почему же? Ведь твоя подружка, насколько я знаю, живет в Париже?

— Увы, в Мехико.

Редактор присвистнул:

— Ну, друг мой, это несерьезно.

— Напротив! — с жаром воскликнул Жан-Пьер. — Очень серьезно! Это более чем серьезно!

Редактор посмотрел на него недоверчиво:

— Уж не жениться ли ты собрался?

— Возможно, — сказал Жан-Пьер. — Если успею спасти свою невесту. Ее преследуют убийцы.

— Что-о? — Лицо у редактора вытянулось. — Фантазия, дорогой мой, у тебя так и бьет ключом.

— Не верите? Я так и знал. Профессиональное редакторское подозрение, как бы тебе не подсунули утку. Но на этот раз все чистая правда.

Жан-Пьер выложил перед редактором на стол наброски лиц преступников, сделанные Дульсе.

— Вот, полюбуйтесь.

— Кто это? Какие-нибудь забулдыги. Но выполнено неплохо. Чья работа? Мартье? Фурмийона?

— Нет, моей девушки Дульсе.

— Так она у тебя еще и художница! Кажется, начинаю понимать твою спешку с отпуском.

— Дело не в этом. Видите ли, она была свидетельницей того, как эти двое выбрасывали в море труп. Дульсе — единственная, кто знает об этом преступлении. Поэтому ее разыскивают. Ей грозит опасность.

По мере рассказа глаза редактора загорались. Наконец он хлопнул Жан-Пьера по плечу:

— Отпускаю тебя.

— Спасибо.

— Но не в отпуск.

Жан-Пьер нахмурился:

— Не понял...

— Это будет твоим заданием. Привезешь подробный материал о поиске преступников и тому подобное. Не забудь ввести лирическую линию, читатели обожают любовные приключения. У меня в голове уже крутится название: «Париж — Мехико, любовь и смерть». Это будет сенсацией!

— Ох! Ну ладно, обещаю.

— Не забудь получить деньги на дорожные расходы. Ведь билеты до Мексики стоят недешево, не так ли?

— Благодарю вас, шеф, от всей души благодарю, — расплылся в улыбке Жан-Пьер и со всех ног бросился из кабинета — пока редактор не передумал.

Дульсе, Лус и их провожатые ехали на верхней площадке двухэтажного автобуса. Они единодушно выбрали эти места: отсюда и обзор лучше, и прохладнее, и меньше народу, так как пассажиры, которым надо было проехать в две-три остановки, предпочитали наверх не подниматься.

Наконец автобус выехал за черту города, и они остались в салоне совершенно одни.

Эдуардо Наварро задремал. Ему было невмоготу слушать пустую, как ему казалось, болтовню молодых людей. К тому же ему было досадно, что в центре внимания был не он, а этот живописный, точно наряженный в театральный костюм краснокожий мальчишка.

Но ни девушкам, ни Мигелю Сантасилье болтовня вовсе не казалась пустой.

Для Дульсе каждое слово было исполнено высокого смысла. Она действительно начинала верить, что сегодняшний день стал переломным в ее судьбе.

Может быть, действительно сработали законы древней магии? Стоило ей подумать о Куаутемоке и о том, как ей хотелось бы встретить мужчину, похожего на него, как вот пожалуйста — Мигель Сантасилья, по прозвищу Певчий Ягуар, тут же предстал перед ней.

Он не только появился, но тут же, буквально в ту же минуту, объяснился ей в любви.

Не спит ли она? Не снится ли ей все это? Ведь так не бывает.

«Бывает! — уверенно возражал ее внутренний голос. — Именно так и бывает, потому что на самом деле только так и должно быть. Все сказки, все красивые легенды, все наши самые заветные сны — это чистая правда. Нужно только хорошенько сосредоточиться, и они реализуются в нашей .жизни».

И все-таки Дульсе улучила момент и на всякий случай как бы невзначай прикоснулась к руке Мигеля: в самом ли деле он не видение, не призрак, не мечта?

Рука была плотной, упругой, мускулистой. Мигель Сантасилья был самым что ни на есть реальным человеком.

Как ни старалась Дульсе проделать это незаметно, индеец почувствовал прикосновение.

Кажется, ему не нужно было ничего объяснять: он тут же обо всем догадался.

— Сеньорита Дульсе, — сказал он. — Мне тоже хотелось проверить, не обманывают ли меня мои глаза. Но я не осмелился прикоснуться к вам: это было бы неучтиво.

Дульсе густо покраснела. Она так и ждала, что Лус сейчас осыплет ее градом насмешек.

Однако Лус, казалось, и сама была захвачена необычностью происходящего.

— Не стесняйся, Дульсе, - ободрила она. - Сегодня действительно волшебный для тебя день. Это твой день! Ты можешь позволить себе все что угодно - и это сбудется Не упусти свой шанс, такое случается раз в жизни.

— Это правда, — подтвердил Певчий Ягуар. — Сегодня над нами пролетела птица судьбы и сбросила нам перо. Мы поймали его, оно наше!

— Надеюсь, оно белое? — с полной серьезностью спросила Дульсе.

Индеец погрустнел. Казалось, он смотрел куда-то глубоко-глубоко в себя, будто пытаясь распознать, что же кроется там, на самом дне души.

— Не знаю, — ответил он после паузы. — Попадая к людям, перо птицы судьбы теряет свой цвет. Никто не знает, чем закончится приключение. К добру оно или к беде? Человек просто выбирает, последовать ему туда, куда указывает перо, или нет. А конца пути не видно. Он там, за горизонтом. Его можно увидеть только с небес — оттуда, где пролетает птица. Лишь она одна может рассказать, к чему идет человек. Но она всегда молчит. Она безмолвна, в отличие от всех остальных птиц. Потому что она мудрее их.

Дульсе решилась. Если сегодня она может позволить себе все, то она просто обязана сказать это.

Заглянув в синие глаза Мигеля Сантасильи, она вполголоса, но необыкновенно твердо произнесла:

— Я готова. Я последую за пером птицы судьбы, чем бы это ни кончилось.

Мигель нежно взял ее за руку и ответил — тоже негромко, но уверенно, точно произносил клятву:

— Я тоже.

Лус была в полном восторге. Она совсем забыла о существовании Эдуардо Наварро. То, что разворачивалось сейчас перед ней, напоминало захватывающий спектакль. И она с увлечением следила за его развитием. Правда, в этом спектакле ей отводилась лишь роль зрителя. Это было немножко обидно. Ее артистическая натура просила, умоляла: ну позвольте мне хоть ненадолго, хоть на минуточку стать действующим лицом вашей чудесной пьесы. Я не претендую на главную роль, но пусть это будет хотя бы эпизодический персонаж.

И Мигель Сантасилья обернулся к ней. Он в самом деле был настоящим телепатом. Он угадывал чужие желания и старался их выполнить. Но совсем не так, как Эдуардо Наварро. Тот рассчитывал: а что может понравиться или не понравиться даме? Я куплю ей то, о чем она мечтает. Угадывание Эдуардо было связано почти всегда лишь с «куплю». Бриллиантовые серьги? Пожалуйста! Ах, не серьги, а всего лишь клубничное мороженое? Нет проблем, покупаем мороженое, хотя глупо отказываться от драгоценностей.

Мигель же чувствовал желания глубинные, подлинные, не связанные с обладанием какой-нибудь вещью.

— Сеньорита Лус, — сказал он, — вы говорили, что умеете петь. Не споете ли вы нам, чтобы скрасить дорогу?

— С удовольствием, — откликнулась Лус.

В самом деле, больше всего на свете ей сейчас хотелось запеть. Музыка так и рвалась из нее.

Эдуардо, конечно, никогда бы не одобрил пения в транспорте. Это же просто дикая выходка! Мигель — другое дело. Мигелю наплевать на внешние приличия, он видит сущность вещей. Откуда такое чутье в простом индейском парне? Лус уже жалела, что не он ее брат. Она хотела бы иметь такого брата.

— Дульсе, — сказала она, — сегодня все делается для тебя. И поскольку сегодня твой день, твой праздник, свою песню я тоже хочу посвятить тебе. Какую песню ты хотела бы услышать?

Дульсе ответила моментально, не задумываясь:

— О любви, конечно.

Лус кивнула.

Она перебрала в уме знакомые ей песни и арии и выбрала одну, наиболее подходящую. Ей хотелось одновременно и сделать приятное Дульсе, и показать Мигелю, на что она способна. Как ни странно, и она, Лус, привыкшая к самой изысканной аудитории из высших слоев музыкальной элиты, почему-то видела в этом парне в потертых джинсах несомненного знатока и тонкого ценителя музыки.

— Итак, милая Дульсе, я посвящаю тебе этот романс. А почему именно этот — объясню потом.

И Лус запела:

Ладьею легкой управляя,

Блуждал я по морю любви.

То страх, то смелость ощущая,

Нигде не открывал земли!

Одно прелестное светило

Сияло на пути моем;

Оно моей надеждой было,

Я видел путь и плыл по нем.

Но ах! с тех пор, как туча скрыла

Его сиянье от меня,

С тех пор на небе нет светила,

С тех пор лишен надежды я!

Войди опять, звезда златая,

И путь мой снова озаряй,

Меня от бури сохраняя,

Вовек, вовек не покидай!

Все притихли.

Даже Эдуардо, проснувшись, не смел вставить слова.

Слушатели были очарованы необыкновенным голосом Лус и мастерством ее пения. Всем стало ясно, что она, еще будучи студенткой, превзошла многих знаменитостей.

Первой нарушила молчание сама певица:

— Ну и как ты думаешь, Дульсе, почему я выбрала именно этот романс?

— Не могу догадаться, — призналась сестра. — Наверное, за его красоту.

— А кто, по-твоему, написал слова?

— Какой-то очень хороший поэт. Возможно, эпохи романтизма. Я не очень хорошо знаю поэзию.

— Эх ты! Это же Сервантес! Да-да, Мигель Сервантес де Сааведра, автор великого «Дон Кихота». И сама песня звучит прямо в романе. Только в некоторых изданиях ее почему-то выбрасывают.

Индеец наивно спросил:

— Сеньорита Лус, вы выбрали именно этот романс потому, что поэта звали Мигелем, как меня?

Лус покачала головой:

— Нет, об этом я не думала. Но это и вправду знаменательное совпадение. Сегодня уж, видно, день такой — сплошные совпадения и знамения. Ну же, Дульсе, подумай хорошенько. Даю тебе три минуты.

Дульсе задумалась. Сервантес... Ей вдруг вспомнился Париж. Жан-Пьер, прогулки с Анри и Симоной... Как это было прекрасно и как теперь это все далеко! Друзья подшучивали над ней по поводу Дон Кихота и Дульсинеи Тобосской, Дульсе... Дульсинея!

Ее лицо озарилось улыбкой:

— Это из-за Дульсинеи, Лус?

— Ну конечно. И я надеюсь, что Дульсинея нашла наконец своего верного рыцаря без страха и упрека.

Эдуардо Наварро скептически хмыкнул со своего сиденья:

— Осталось ему, как Дон Кихоту, напялить медный таз на голову вместо шлема.

— Замолчи, Эдуардо, — одернула его Лус. — Продолжай лучше спать.

Тот снова прикрыл глаза, обиженно засопев.

Роза и Рикардо Линарес, родители Дульсе и Лус, сидели в своей гостиной.

Роза изучала новую книгу по цветоводству, выписанную из Голландии. В ней говорилось о недавно выведенных сортах тюльпанов — крупных, почти круглых, с голубоватыми прожилками. Даже в часы досуга Роза Линарес жила интересами своего цветочного бизнеса. И хотя ее модный цветочный салон приносил ей немалый доход, она видела в нем не просто средство обогащения, а свое призвание. Она относилась к цветам как к живым и добрым существам, которые приносят радость купившим их людям.

Рикардо, напротив, придя со службы, старался как можно быстрее отвлечься от дел текущего дня. Он очень уставал в своей страховой компании. Приходилось решать массу проблем, которые он волевым усилием выбрасывал из головы, едва выйдя за двери офиса.

Сейчас он, точно малое дитя, с увлечением играл в карманную электронную игру. Маленькие разноцветные изображения на экранчике двигались все быстрее и быстрее игрушка попискивала и проигрывала время от времени незамысловатую мелодию. Три поросенка — Ниф-Ниф Нуф-Нуф и Наф-Наф — пытались строить свои дома, а коварный волк то и дело подкрадывался с неожиданной стороны и сдувал ненадежные постройки. Задача состояла в том, чтобы умудриться построить сначала соломенный, потом деревянный и наконец — кирпичик к кирпичику — прочный каменный дом, затопить в нем камин. И, когда дым пойдет из трубы, сделать самое сложное: вовремя подставить котел, чтобы лезущий через трубу волчище бултыхнулся прямо в кипящую воду.

Рикардо Линарес ни разу не довел игру до победного конца. И не оттого, что он был недостаточно расторопен, а потому, что не любил жестоких финалов. Ему всякий раз было жаль бедного взъерошенного волка, и руки Рикардо бессознательно, будто невзначай замедляли свои движения, а палец как бы сам собой нажимал не ту кнопку. Спасенный волк учинял разгром в поросячьем доме, и приходилось начинать все сначала.

Но сегодня Рикардо никак не мог довести дело и до фундамента каменного дома. Игра почему-то не клеилась, что-то было не так.

— Роза! — позвал он.

Жена отложила книгу о тюльпанах:

— Что, милый?

— Не устроить ли нам общий семейный ужин? Что-то мы очень давно не сидели за столом вместе с нашими девочками — вечно у каждого какие-то свое дела.

— Я как раз подумала о том же, милый. Сейчас, правда, ни Лус, ни Дульсе нет дома, но мы можем пока начать все готовить к их приходу. Давай обставим наш ужин красиво, со свечами. Я распоряжусь, чтобы из салона нам прислали самые лучшие букеты. Ты не против лиловых и белых георгинов?

Рикардо улыбнулся:

— Ты же знаешь, я всегда и везде предпочитаю розы. Правда, ни один садовник в мире не вырастил еще такого цветка, чтобы он затмил одну-единственную Розу, которую я имею счастье видеть ежедневно.

— Что это на тебя сегодня нашло, Рикардо! Ты заговорил как поэт.

— Если признаться честно, то на самом деле на душе у меня отчего-то тревожно. Неспокойно мне за наших дочерей — сам не знаю почему.

Роза побледнела:

— Знаешь, я тоже с утра чего-то боюсь...

... — А теперь ты нам спой, Певчий Ягуар, — попросила Лус. — Мне не терпится услышать песню горной реки или, скажем, священной черепахи.

Мигель Сантасилья ответил:

— Немного позже, сеньорита. Индейцы могут петь свои песни только под открытым небом.

Эдуардо Наварро, который уже успел как следует выспаться, подал голос:

— Скоро ли мы увидим это открытое небо? Этот идиотский автобус завез нас уже на край света.

— Уже скоро, сеньор Наварро, — почтительно отозвался Мигель. Казалось, выпады Эдуардо совсем не задевают его. — Конечная остановка уже близко.

Автобус уже давно вырулил за черту города. Они уже миновали и Олимпийский городок, и стадион Ацтека, и пригород Тлальпан с его древней мрачной пирамидой, построенной в глухой древности, около четырехсот пятидесяти лет до нашей эры.

Ухоженные городские мостовые остались позади, и теперь они тряслись по пыльной проселочной дороге, направляясь куда-то в сторону Сан-Педро-Мартир, а может, и Сан-Андреас-Тотольтепека. Вот наконец и остановка.

Пассажиры вышли на утрамбованной земляной площадке, служившей автобусным кольцом.

Поблизости не видно никакого жилья.

Компания молодых ребят с легкими спортивными велосипедами ждала автобуса, чтобы добраться на нем до центра Мехико. Шофер подождал, пока велосипедисты займут свои места, развернулся и укатил.

Рядом с вновь прибывшими не осталось ни одной живой ДУШИ.

Кругом — только красная, высушенная солнцем глинистая земля. Все это походило на эпизод из фантастического фильма, в котором экипаж земного космического корабля неожиданно высаживается на чужой, необитаемой планете. И звуки раздавались какие-то космические: это гудели над головами провода высоковольтной линии.

— Час от часу не легче, — вздохнул Эдуардо, но гораздо более смиренно, чем прежде. Теперь было уже бессмысленно протестовать. Путь назад был отрезан. Не идти же пешком до самого Мехико! А если остаться здесь и ждать следующего рейсового автобуса? Неизвестно еще, с какими интервалами они туг ходят. Возможно, он прибудет только завтра и ночевать придется прямо в открытом поле, на голой земле. На остановке не было даже самой примитивной скамеечки. Кажется, они попали в дикие края, которых не коснулись блага цивилизации.

— И что же дальше, Ягуар? — шепотом спросила Дульсе. — Куда ты нас поведешь?

— Не поведу, а повезу, сеньорита Дульсе, — с поклоном, точно благородный идальго прошлых веков, ответил Мигель Сантасилья. — Здешние дороги — не для нежных женских ног!

Эдуардо буркнул себе под нос:

— И не для мужских тоже.

— На чем тут можно ехать? По-моему, сюда уже лет сто не забирался ни один автомобиль.

Мигель усмехался:

— Автомобиль — конечно. Автомобиль тут не проедет. Дальше вообще начнутся овраги и карьеры. Это заброшенные месторождения серебра и меди. Но не беспокойтесь, автомобиль нам и не понадобится.

Мигель тихонько посвистел, подражая какой-то птице.

И — о чудо! — будто из-под земли перед ними возник огненно-рыжий конь.

А он и действительно вышел из-под земли: до этого смирно ждал своего хозяина на дне одного из оврагов.

Дульсе потрясенно прошептала:

— Его зовут Росинат?

Мигель дружески потрепал коня по холке:

— Нет, сеньорита, его имя Чирино. Он хороший друг. Он лучше автомобиля.

У Эдуардо затрясся подбородок.

— Не хочешь ли ты сказать, милейший, что мы поскачем на твоем Чирино верхом?

Мигель ответил совершенно невозмутимо:

— Чирино быстрый конь, сильный конь, а все-таки четверых всадников ему не осилить.

Он спустился на несколько метров вниз по откосу и, точно герой древних сказаний, одной рукой вытянул из оврага за упряжные ремни легкую повозку. Она была странного вида: тонкие досочки, скрепленные между собой полосками кожи.

— Не бойтесь, она прочная, — заверил он, запрягая своего Чирино. — Это гораздо надежнее, чем скакать вчетвером верхом на одной лошади. И даже чем ехать в самом дорогом и роскошном автомобиле.

— И гораздо приятнее! — воскликнула Лус. Ей безумно нравилось это странное приключение. — Жаль, что в парке Чапулътепек нет такого аттракциона.

Дно экзотического экипажа было выстлано мягким войлоком, на котором все четверо разместились с комфортом, хотя на вид повозка казалась совсем небольшой.

Мигель скомандовал:

— Трогай, Чирино!

И конь легко пошел ровным аллюром, с ловкостью акробата балансируя между зиявшими провалами заброшенных карьеров.

Над ними было синее небо с маленькими, пушистыми, веселыми облачками-игрушками.

— Теперь я могу петь, — сказал Мигель.

И даже Эдуардо Наварро кивнул в знак согласия.

— Я спою Песню Грома, - объявил Мигель. - Потому что встреча с вами, сеньорита Дульсе, поразила меня как гром среди ясного неба.

И он затянул древний, торжественный, гортанный гимн индейцев Северной Америки:

Глас, устрашающий мир!

Глас с вершин,

Глас громовой,

В тучах черных

Вновь и вновь раздается

Глас, устрашающий мир.

Глас, украшающий мир!

Глас низин,

Кузнечиков глас.

В травах густых

Вновь и вновь раздается

Глас, украшающий мир.

Это было как крик, как бунт — и одновременно как величайшая благодарность Создателю. Слушатели были не просто покорены — их состояние было близко к потрясению.

Странно: все они родились и выросли в одной стране, под одним небом. Но из них только одному Мигелю дано было с такой глубиной почувствовать и воплотить в звуках ту гордость и мятежность, бурю и всемогущество, которые и составляли, кажется, самое существо, самую сердцевину духа Мексики.

Придя в себя, Лус спросила с жадностью ученика:

— Где ты этому научился, Певчий Ягуар?

— Нигде, — ответил Мигель Сантасилья. — Я даже школу не закончил — мы были слишком бедны, пришлось идти работать.

— Но откуда же это все?

— Я слушал, - коротко сказал Мигель. - Я просто слушал все, что звучит.

Потом он робко глянул на Дульсе:

— Ну как? Не очень плохо?

— О! — только и ответила она.

Песня пронзила даже Эдуардо Наварро. Как-никак он ведь тоже был мексиканцем, и в его жилах тоже текла хоть капелька крови древних ацтеков.

— Еще, Мигель, прошу вас, еще! — азартно выкрикивал он, аплодируя.

Индеец не отнекивался, не кокетничал, не заставлял себя упрашивать. Устремив взор в глубокое небо, он затянул:

Дом, тканный рассветом,

Дом, тучами тканный,

Дом, тканный закатом,

Дом, ливнями тканный,

Дом, тканный туманом,

Дом, тканный пыльцою.

Светлая туча вход укрывает,

Темная туча вход скрывает.

Зигзаги молний венчают кровлю.

Это моя Тропа Красоты!

Им было сейчас очень хорошо, всем четверым. Повозка покачивалась легонько, как колыбель: так бережно и осторожно вез ее огненный Чирино. Если глядеть прямо в небо, то можно было подумать, что они стоят на месте и лишь облака вдвое быстрее обычного проносятся мимо.

Они напрочь забыли и о Вильмаре Гонсалесе, и о цели своей поездки, и о возникавших между ними разногласиях.

В мире царили гармония, музыка и любовь.

На стадионе Ацтека творилось что-то невообразимое. Шел футбольный чемпионат. Сборная Мексики сражалась с командой Перу, и от исхода встречи зависело, кто выйдет в четвертьфинал.

Пабло сидел на северной трибуне. Вернее, сидел — это не то слово. Как и все окружающие, он прыгал, вопил и размахивал руками. Сосед в азарте сбил с него панаму, но Пабло даже не заметил этого.

— Гони, гони, обводи! — кричал он, как будто его голос мог донестись до нападающего и помочь ему. — Эх, упустил...

Мячом завладели перуанцы. Их комбинация была продумана хитро. Используя короткие передачи они приблизились к воротам сборной Мексики... Нападающий занес ногу для мощного удара... Но в последний миг передумал и легко толкнул мяч пяткой. Это было полной неожиданностью. Секундное замешательство вратаря — и мяч тихонько, точно крадущаяся лисица, вкатился в ворота.

Всеобщий рев отчаяния пронесся над стадионом.

Позор! Пропустить гол, играя на своем поле! Это может решить судьбу чемпионата.

Пабло опустился на скамью и сжал голову руками.

Внезапно он понял, что вовсе не исход соревнований волнует его.

В тот момент, когда мяч медленно пересек линию ворот, что-то кольнуло его в сердце. Это «что-то» было тревожным и коротким. Звучало оно так: «Лус!»

Сердце подсказывало: что-то с Лус неладно.

Пусть она променяла его на этого чопорного Эдуардо Наварро, все равно для Пабло будет катастрофой, если с ней что-то случится.

Он поднялся и стал с трудом пробираться к выходу сквозь беснующиеся ряды болельщиков.

ГЛАВА 24

— Приехали! — сказал Мигель Сантасилья. Чирино остановился.

Девушки увидели бревенчатое строение — ранчо не ранчо, склад не склад. Глухие стены с небольшими окошками, расположенными под самой крышей. Массивная дверь гостеприимно распахнута.

— Как романтично! — воскликнула Дульсе.

Эдуардо Наварро не удержался и сострил:

— Прямо пятизвездочный отель.

Лус спросила Мигеля:

— Это здесь нас ждет Вилмар Гонсалес с нашим сводным братом, да?

— Понятия не имею, — развел руками индеец. — Господин Гонсалес попросил меня довезти сюда вас обеих, а для чего — не сказал. Я, честно говоря, и не спрашивал. Я не люблю задавать липших вопросов.

— Ну что ж, — сказал Эдуардо Наварро, — поглядим, какие номера-люкс для нас тут приготовили.

Все направились к входу в странное здание.

Полные любопытства, они шагнули через порог.

Под потолком горела, болтаясь на шнуре, голая лампочка: окошки под потолком были слишком малы, чтобы осветить помещение.

Легкие фанерные перегородки, потемневшие от времени, делили внутреннее пространство дома на клетушки— некое подобие комнат. Перегородки не доставали до потолка, и единственная лампочка должна была освещать все отсеки. В некоторых, боковых, было почти совсем темно.

Посреди центральной «комнаты» стоял стол, покрытый бумажной скатертью, и несколько колченогих стульев кругом. Рядом — небольшой старенький холодильник.

Лус, конечно же, сразу сунула туда свой нос. В холодильнике стояли пластиковые бутылки с пепси, соки, какие-то готовые закуски в фабричных упаковках. Внизу — дешевый стеклянный графинчик с традиционной мексиканской кориандровой наливкой.

Все выглядело так, как будто хозяева только что были здесь и отлучились на минуточку.

— Наверное, они сейчас вернутся, — предположила Дульсе.

— А может быть, они пошли нам навстречу? — откликнулась Лус. — Наверное, наш брат так же сгорал от нетерпения, как мы, и господин Гонсалес решил ускорить встречу. Но мы разминулись.

Эдуардо съязвил:

— Что-то я не заметил, что вы по дороге слишком сгорали от нетерпения. По-моему, вы были вполне довольны и путешествием, и собой, и Мигелем.

— Да, но только не тобой, Эдуардо! — парировала Лус. Мигель Сантасилья молча стоял в стороне. Его лицо было нахмурено, он выглядел озадаченным.

— Мы не могли разминуться, — наконец произнес он. — Чирино вез нас по единственной безопасной тропе В других местах стены карьеров не укреплены и оползают. Если попадешь в такой обвал, никто уже не услышит твоих криков о помощи. Человек окажется похороненным заживо.

— А вдруг... — испуганно начала Дульсе и осеклась.

— Я подумал о том же, о чем и вы, сеньорита Дульсе, — обеспокоенно сказал Мигель. — Никто, кроме меня и Чирино, не знает этих мест так хорошо, чтобы безопасно прогуливаться здесь. Ну, может быть, еще мой старший брат... Но он в Мехико.

Все замолчали, подавленные.

— Мы должны идти их искать! — потребовала Дульсе. Эдуардо воспротивился:

— Не лучше ли сначала подкрепиться? Дорога была слишком длинной и утомительной. Если с ними что-то случилось — во что я не верю, — то полчасика роли не сыграют. А за это время они, может быть, вернутся, и состоится трогательная семейная встреча.

Лус вмешалась:

— Успеешь подкрепиться, Эдуардо. В любом случае давайте выйдем наружу. Там сообразим, что делать. А то в этом сарае у меня что-то голова совсем не работает. Здесь — брр! — как-то зябко. И эта голая лампочка...

— Вы правы, сеньорита Лус, — согласился Мигель. — Это вообще нехорошее место. Здесь когда-то была контора серебряных приисков. Здесь делили прибыльные участки и деньги. Не всегда это проходило мирно. Под этой крышей совершено несколько убийств. Я очень удивлен, что господин Гонсалес выбрал для вашей встречи с братом именно это место.

— А правда, — задумчиво сказала Дульсе, — почему он решил познакомить нас с ним именно здесь?

— Чего же тут непонятного? — вступилась Лус за проповедника. — Мы же просили господина Динозавра... то есть Гонсалеса, не рассказывать нашим родителям о предстоя-щей встрече, чтобы не волновать их. Наверное, наш братишка тоже хотел сохранить это свидание в тайне. А здесь как раз самое подходящее место для тайных встреч.

— Для тайных встреч... — глухо проговорил Мигель, о чем-то напряженно размышляя.

За их спинами, у входа, что-то гулко стукнуло. Все резко обернулись.

— За мной! — резко скомандовал Мигель Сантасилья и метнулся к выходу.

Дверь оказалась закрытой.

Он с размаху врезался плечом в тяжелые створки, но они не поддались. Кто-то запер их снаружи.

— Опоздали, — тихо и на вид совершенно спокойно проговорил Мигель. — Мы в ловушке.

Эдуардо Наварро бросился на него с кулаками:

— Это ты, ты заманил нас сюда, подлый индеец!

Мигель легко отстранил его своей мощной мускулистой рукой:

— Криком делу не поможешь, сеньор Наварро. Да, я виноват. Я не почувствовал опасности. Это непростительно. Красота сеньориты Дульсе так подействовала на меня, что я утерял чутье.

— Ты не виноват, Ягуар, — сказала Дульсе. — Тебя обманули так же, как и нас.

— Но зачем? — недоумевала Лус. — Я не понимаю, какая польза от всего этого Гонсалесу?

Эдуардо предположил:

— Наверное, они хотят получить за вас выкуп.

Дульсе покачала головой:

— Я чувствую, что это не так. Это наверняка как-то связано с теми событиями в Акапулько. Лодка, труп, мой мольберт... Напрасно мы тогда не обратились в полицию.

— Сеньорита Дульсе, — попросил Мигель, —расскажите мне все, что знаете. И тогда вместе подумаем, что делать...

Пассажирский самолет компании «Эр Франс», прибывший рейсом Париж — Мехико, приземлился в международном аэропорту.

По трапу спускались туристы-европейцы, приехавшие в эти экзотические края поглазеть на древние индейские реликвии или «поболеть» на последних, решающих матчах чемпионата по футболу.

Другую группу пассажиров составляли мексиканцы которые провели свои отпуска в Европе. Они оживленно переговаривались, еще полные впечатлений от прогулок по Елисейским полям, посещения Лувра и Собора Парижской Богоматери.

Большинство из них летели семьями и были увешаны яркими сумками, рюкзаками и пакетами.

Лишь один пассажир прибыл налегке. В маленькой сумочке-визитке у него был лишь блокнот с тонким фломастером, кредитная карточка да два аккуратно сложенных листочка бумаги с нарисованными на них двумя малоприятными физиономиями. И еще на всякий случай удостоверение корреспондента парижской вечерней газеты: перед представителями прессы нередко открываются двери, наглухо запертые для простых смертных. Разумеется, это был не кто иной, как Жан-Пьер.

Он быстро сбежал по трапу, ловко обгоняя неторопливых туристов, и нырнул в стеклянные двери здания аэровокзала. Не имея багажа, таможенный досмотр он прошел в считанные минуты.

Пабло буквально вбежал в дверь первого же попавшегося кафе.

И хозяин, и посетители столпились у экрана телевизора. Предусмотрительный хозяин выставил его на самую середину зала, беря за просмотр матча лишнюю плату. Никто не обижался на него за это: сегодня любой мексиканский мужчина отдал бы все свое состояние, чтобы быть свидетелем футбольного матча с участием своей родной сборной.

— И вот наши ребята атакуют! — захлебываясь, тараторил спортивный комментатор. - Их натиск подобен вихрю! Они уходят от преследования! Вы только посмотрите на красоту их комбинаций. Мы обязаны наверстать упущенное! Пока один-ноль в пользу перуанцев, но я уверен, что это ненадолго! Вперед, парни! Вива Мехико! Удар! Го-о-ол!!!

Посетители в экстазе обнимались, стаканы падали со стола и разбивались вдребезги, но никто, включая владельца кафе, этого не замечал.

В любой другой день Пабло непременно присоединился бы к ним, но сегодня в голове у него назойливо стучало: «Лус! Лус! Что с Лус?»

Пабло хлопнул хозяина по плечу, чтобы привлечь к себе внимание:

— Где у вас тут телефон?

— Но пасаран! — радостно воскликнул тот, оборачиваясь. — Они не пройдут! — И он бросился к Пабло на шею: — Гол, дружище, гол! Мы сравняли счет!

Пабло набрал побольше воздуха в легкие и крикнул что было сил, чтобы заглушить всеобщие вопли восторга:

— Те-ле-фон!

Хозяин кивнул в дальний угол зала, сразу потеряв к Пабло всякий интерес.

Пабло набрал домашний номер Лус.

В доме Рикардо Линареса тоже работал телевизор.

Рикардо был заядлым болельщиком, но сегодня он, как ни странно, не мог усидеть перед экраном. Он вздрагивал от каждого телефонного звонка, то и дело вскакивал и нервно спрашивал жену:

— Кто звонил? Не Лус? Не Дульсе?

— Не волнуйся так, дорогой, — как могла успокаивала его Роза. — Ведь еще не поздно. Девочки часто возвращаются гораздо позже.

У телевизора сидела в одиночестве Кандида, добродушная и глуповатая сводная сестра Рикардо. Она азартно топала по ковру своими ножищами и в опасные моменты трагически хватала себя за волосы.

— Удар! Го-о-ол! — закричал комментатор, и экспансивная Кандида, сорвавшись с мягкого кресла, поцеловала экран телевизора.

— Вот видишь, — сказала Роза мужу. — Наши забили гол, а ты проглядел.

— Гол, какая чепуха! — процедил Рикардо, который еще вчера считал предстоящий матч событием космической важности. Он даже не спал всю ночь, предвкушая наслаждение от спортивной битвы.

Вновь зазвонил телефон.

На этот раз Рикардо сам бросился к трубке:

— Алло!

Вопреки его надеждам, это не была одна из дочерей. Мужской голос спросил Лус.

— Ее нет дома, — ответил Рикардо упавшим голосом. — Нет. С утра не появлялась. А кто говорит, что ей передать, когда вернется?.. Пабло? Хорошо, Пабло, я обязательно передам, чтобы она вам перезвонила.

Кандида оторвалась от экрана. До сего момента казалось, что ее не интересует ничего, кроме футбола. Однако когда речь заходила о чужих любовных секретах, она так и вспыхивала от любопытства.

— Пабло? — переспросила она. — Какой еще Пабло? Не тот ли кавалер нашей Луситы, которому она морочила голову до появления Эдуардо?

— Какая разница, Кандида? — раздраженно ответил Рикардо. — Вон, смотрите, сборная Перу сейчас вырвется вперед.

Панически охнув, Кандида вновь впилась глазами в экран телевизора.

— Зря ты сердишься, дорогой, — с укором сказала Роза. — Кандида подала неплохую мысль. Может быть, Лус у Эдуардо? Давай позвоним ему.

Кандида тоном знатока бросила, не отрываясь от движущихся по экрану маленьких фигурок:

— Если она с Эдуардо Наварро, то ничего плохого с ней случиться не может. Уж я-то знаю, меня в этих вопросах не проведешь.

Рикардо уже лихорадочно набирал домашний номер Эдуардо Наварро. Но ответа не было. В трубке слышались лишь тоскливые длинные гудки.

— Может быть, он у дяди? - предположила Роза. - Давай позвоним Феликсу. Можно заодно пригласить их с Лаурой на наш семейный ужин. Мне будет намного спокойнее, если Лаура будет рядом. Да и Феликс в случае чего поможет.

Они позвонили. Трубку взяла Лаура.

— Нет, Эдуардо не появлялся со вчерашнего дня. И не звонил, — сказала она. — Да, это странно. Он всегда звонит, чтобы справиться о моем здоровье. Он очень хороший, воспитанный мальчик... Семейный ужин? Спасибо, Роза, мы будем очень рады. Приехать прямо сейчас? Конечно, дорогая, ты же знаешь, мне всегда приятно тебя видеть,

— Ну вот, — сказала Роза, кладя трубку. — Эдуардо тоже исчез.

Кандида вновь обернулась к ним, несмотря на то что мексиканским воротам грозила явная опасность:

— Для таких случаев существует полиция.

— Перестань же, Кандида! — вновь оборвал ее Рикардо, — Они поднимут нас на смех. Две вполне взрослые девушки и один вполне взрослый мужчина не явились к ужину, о котором они даже не знали!

— Я могу вообще помолчать, — обиженно поджала губы Кандида. — Это вы, а не я, волнуетесь непонятно отчего. А я совершенно спокойна.

И тут же она заверещала не своим голосом:

— А-а-а! Ужас! О-о! Нам пенальти!

Роза взяла себя в руки.

— Действительно, Рикардо, что это с нами? Давай лучше займемся подготовкой ужина. Я попрошу старую Томасу приготовить маисовый торт, который она пекла мне в детстве. Теперь уже, наверное, кроме нее, ни один человек в мире не помнит этого рецепта. И пускай Селия накрывает на стол. Цветы поставим в большую хрустальную вазу.

— В ту, которую тебе когда-то подарил Эрнандо Тампа, твой бывший ухажер? Из Гвадалахары?

Роза рассмеялась:

— Ну вот, наконец я тебя узнаю. Ты ревнуешь к прошлому, как это на тебя похоже.

Чмокнув мужа в щеку, она отправилась на кухню отдать необходимые распоряжения.

А Рикардо вновь подошел к телефону, чтобы пригласить на семейную трапезу своего брата Рохелио и его жену Эрлинду. Но приглашение было лишь предлогом. На самом деле он хотел справиться, не объявлялись ли у них сегодня его дорогие девочки, Дульсе и Лус.

А Дульсе и Лус сидели в это время на покосившихся стульях в заброшенном здании, где их заперли неизвестные злоумышленники. Они обнялись в полном молчании, ожидая, пока Мигель примет какое-то решение.

Эдуардо Наварро достал из холодильника кориандровую настойку и глотал ее прямо из горлышка графина, забыв о правилах хорошего тона, которые до сего дня казались ему чуть ли не самым важным в жизни.

За крошечными окошечками уже темнело. Приближалась ночь. Что она принесет им?

Мигель Сантасилья думал стоя. Он легонько покачивался, будто поддавшись каким-то плавным космическим ритмам. Взгляд его был устремлен куда-то в пространство, сквозь стены. Он казался отсутствующим.

Понемногу индеец начал что-то отрешенно напевать. Вначале это было лишь еле слышное мычание, потом наметилась странная мелодия, и наконец девушки различили слова. Они были не совсем понятными и печальными:

Едва вышел я —

На земле растянулся:

Звон тетивы меня обессилил.

Едва вышел я —

На горе поскользнулся:

Свист стрелы меня обессилил.

— Выходит, индейцы могут петь не только под открытым небом? — заметил Эдуардо.

Мигель вздрогнул, будто очнувшись. Голос Эдуардо вернул его из каких-то неведомых пространств.

— Это Оленья Песня, - сказал он. - Особая песня. Она помогает не бояться смерти. Ведь это поет олень, уже подстреленный охотником. Раз поет — значит, он не умер. Значит, смерти нет.

Он принялся собирать по всему помещению стулья, ставя их пирамидой один на другой под ближайшим окошком. Дульсе и Лус пересели на пол. Эдуардо не двинулся с места.

Когда сооружение было готово, девушки встали по обе его стороны, поддерживая шаткую конструкцию.

Мигель осторожно, с ловкостью циркача-эквилибриста, стал карабкаться наверх.

Увы, он был слишком тяжелым, а допотопные стулья слишком дряхлыми. Ножки их подкашивались, сиденья съезжали в сторону, и, не выдержав человеческого веса, вся пирамида сложилась, точно карточный домик.

К счастью, Мигель отделался лишь легкими ушибами: он умел приземляться мягко, как кошка.

Попробовали подтащить к окошку холодильник, для чего потребовалась и помощь Эдуардо. Но холодильник оказался низок: как ни старался Мигель, он не мог с него дотянуться до рамы окна.

— Ну что ж, — сказал Мигель, — попробуем иначе. Говорят, древние индейцы умели преодолевать силу притяжения. Отчего бы и нам не попробовать?

— Хм, — скептически отозвался Эдуардо.

Сестры же, не говоря ни слова, принялись помогать индейцу расчищать свободное пространство перед окном. Им казалось, что они подготавливают взлетную полосу. Во всем происходящем было что-то фантастическое. Но вот все готово.

Мигель Сантасилья отошел к дальней стене, выдохнул воздух, как спортсмен на старте, разбежался и... взбежал на несколько шагов по вертикальной стене. Сначала всего на несколько шагов... Но это была лишь первая попытка. Он стал пробовать еще и еще.

На метр над полом... На полтора... На два... Пот заливал ему глаза.

Дульсе протянула ему свою вязаную ленточку, которой были перехвачены ее волосы.

Он принял этот дар как драгоценность, приложил к губам и затем натянул низко над бровями, как издревле носили индейцы.

— Теперь получится! — улыбнулся он. Еще один старт, разбег и...

Ему удалось одной рукой ухватиться за провод, на котором держалась лампочка.

Провод оборвался, свет в помещении погас.

Но Мигель уже успел другой рукой вцепиться в оконную раму.

Он подтянулся и, сделав резкое движение головой, ударил макушкой в стекло. Он не боялся пораниться. Он ничего не боялся.

Осколки со звоном посыпались наружу.

Пленники услышали мужские голоса:

— Эй, кто там?

— Да никого! Эти придурки там, внутри, перепились и бьют посуду.

— Вот сволочь этот Гонсалес! Им оставил выпить, а нам нет.

Мигель еле слышно прошептал:

— Гонсалес!..

Потом он повернул голову в глубину помещения, в темноту

— Сеньорита Дульсе, я вернусь. Ждите меня!

Видел ли он девушку в кромешной темноте? Наверное, видел. Сердце подчас бывает зорче, чем глаза.

Потом он протиснулся в узкое отверстие и бесшумно спрыгнул вниз. Пленники даже не услышали звука приземления, точно он и вправду преодолел силу притяжения земли.

Сегодня был день поминовения святых апостолов Петра и Павла.

Небольшая базилика Нуэстра-Сеньора-де-Гуадалупе в районе Густаво-Мадеро была заполнена народом. Верующие приходили сюда охотнее, чем в расположенную неподалеку роскошную капеллу Посито. А причиной этого был кюре базилики, престарелый падре Игнасио. Люди любили его. Глаза отца Игнасио, уже обесцветившиеся от старости, тем не менее излучали какой-то особенный свет — свет милосердия и доброты. Многие хотели именно его иметь своим духовником.

Старенький отец Игнасио, служа мессу, преображался. Его дрожащий голос набирал силу, а движения становились широкими и внушительными, как у молодого. Во время службы его посещало вдохновение.

Сегодня, однако, что-то у него не клеилось, несмотря на то что он всей душой почитал двух святых апостолов. Но ему никак не удавалось полностью сосредоточиться на тонкостях торжественной службы.

Посторонняя навязчивая мысль все время отвлекала его, не давая покоя: «Тайна исповеди. Нельзя нарушить тайну исповеди. Но если от этого зависит человеческая жизнь?»

Он никак не мог выбросить из головы исповедь Лус, в которой она поведала ему о том, что произошло с ее сестрой-близнецом в Акапулько, какая опасность нависла над Дульсе и как она, Лус Линарес, настояла на том, чтобы не обращаться в полицию и скрыть от всех страшную правду. Скрыть от всех, но не от священника, который никогда не разгласит тайны.

Быть может, впервые в жизни священные слова богослужения он произносил автоматически, не вдумываясь, не пропуская их через свое сердце:

— Святые Первоверховные Апостолы Петр и Павел, учителя вселенной, молите Верховного Владыку мир вселенной даровать и душам нашим милость Господню...

Само звучание божественного языка — латыни — скрашивало огрехи священника. Для молящихся месса протекала так же гладко и слаженно, как обычно.

Падре глядел на свою паству и видел в основном женские лица. К сожалению, сегодня для большинства мужчин футбольный матч оказался притягательнее, чем церковная служба. А женщины тут были самые разные — молодые и старые, богатые и бедные. Но отцу Игнасио в каждой из них виделись лишь два лица — нет, скорее даже одно: Лус-Дульсе, Дульсе-Лус...

У входа в базилику, в уголке, падре Игнасио увидел мужскую фигуру и порадовался этому от всей души, тем более что это был молодой парень.

«Видно, не все сыновья Адама такие уж заблудшие, — подумал священник, — не все беснуются сейчас перед экранами телевизоров, кто-то предпочел поклониться Господу!»

Мужчиной, случайно забредшим в церковь, был Пабло. Ему не сиделось дома, а что предпринять — он не знал.

Внезапно его озарило:

«Надо вознести молитву Господу, и, быть может, я получу какую-то подсказку. Тем более что я сегодня именинник, ведь Пабло и Павел — это одно имя».

И он отправился в ту базилику, которую, как он знал, часто посещала Лус.

Жан-Пьер тоже был нынче именинником: Пьер — французский вариант имени Петр.

Когда он был маленьким, мама всегда пекла ему в этот день именинный пирог со сливками. В их семье день Петра и Павла считался особенным, праздничным.

Сегодня пирога, конечно, не было, зато можно было зайти в церковь. Как хорошо, что Мексика такая же католическая страна, как и Франция! Несмотря на свою журналистскую беготню и вечную нехватку времени, Жан-Пьер никогда не пропускал главных религиозных праздников, выкраивая хоть часик, хоть полчасика для посещения мессы.

Быть может, его вела безошибочная интуиция профессионального журналиста, а возможно, и сами святые Петр и Павел незримо протянули свои указующие персты, но факт остается фактом. Жан-Пьер брел по незнакомым ему улицам Мехико до тех пор, пока ноги сами собой не занесли его в район Густаво-Мадеро, прямо к воротам базилики Нуэстра-Сеньора-де-Гуадалупе.

Перекрестившись, он вошел в храм.

«Какой старенький и симпатичный кюре» - вот что било первым впечатлением Жан-Пьера от мексиканского богослужения.

А падре Игнасио бросил взгляд на вновь вошедшего и едва заметно улыбнулся:

«Вот и еще один, хвала Господу!»

Жан-Пьер, несмотря на свою религиозность, все-таки был истинным парижанином. Ему сразу бросилось в глаза, что на скамьях сидят сплошь женщины.

«Мексиканки очаровательны, — подумал он. — Но как им всем далеко до моей Дульсе!»

Он огляделся в поисках хоть одного мужчины. И он его увидел. Но что это? Лицо показалось ему знакомым. Где он мог его встречать?

Цепкая профессиональная память на лица подсказывала ему: «Да нет же, ты не встречался с ним». И все же…

И вдруг перед глазами всплыло: парижские улицы, асфальт, художники, сидящие на корточках и рисующие цветными мелками... Дульсе, набросавшая на мостовой портрет незнакомого красавца. В глубине души он надеялся, что она просто хотела его позлить, вызвать его ревность.

Выходит, он ошибался. Это тот самый парень. Точь-в-точь. Дульсе — умелая портретистка.

Пабло почувствовал на себе чей-то взгляд. Он поднял глаза от молитвенника.

Какой-то щеголь — судя по всему, иностранец — уставился на него в упор. Это было не слишком приятно.

«Какого черта ему от меня надо? — раздраженно подумал Пабло и тут же перекрестился. — Ну вот, чертыхнулся в церкви. Господи, прости и помилуй!»

Пабло старался отвлечься и молиться, но назойливый изучающий взгляд иностранца мешал ему. Почувствовав себя не в своей тарелке, парень пошел к выходу. Иностранец последовал за ним.

Отойдя на некоторое расстояние от базилики, Пабло вдруг резко развернулся. Иностранец, не успев затормозить, едва не налетел на него.

Пабло сжал кулаки и приготовился к драке.

Жан-Пьер моментально это понял. Он не знал испанского языка, зато за время работы в газете в совершенстве изучил язык мимики и жестов.

Он протянул парню открытую ладонь для рукопожатия, демонстрируя свое дружелюбие.

Это не помогло. Пабло не разжал кулаков и глядел на него враждебно, исподлобья.

Но Жан-Пьера не так просто было напугать. Ему нужно было наладить контакт с этим человеком, который мог дать необходимую информацию. И уж что-что, а вытягивать из людей информацию журналист парижской вечерней газеты был мастер!

Он решился на удар ниже пояса: в качестве пароля использовать имя любимой девушки. Они были, как ему казалось, соперниками — ну и что же! Посмотрим еще, чья возьмет!

Жан-Пьер постучал себя пальцем по сердцу, пылко вздохнул, показывая, как страстно он влюблен, и произнес:

— Дульсе!

От изумления с Пабло мигом слетела вся его враждебность.

— Дульсе? — переспросил он.

— Дульсе, Дульсе! Любовь!

Пабло отрицательно покачал головой:

— Не Дульсе. Лус — любовь! Лус!

Жан-Пьер просиял. Лус - это же имя сестры его возлюбленной! Значит, это парень сестры, а не самой Дульсе!

Но тут же он вновь нахмурился:

— Дульсе — опасность!

Пабло напрягся:

— Дульсе? Нет. Лус — опасность.

И только тут Жан-Пьер вспомнил, что Лус и Дульсе — не просто сестры, а сестры-близнецы. Они похожи как две капли воды.

— Лус и Дульсе — опасность! Обе! Две! Понимаешь, друг?

— Понимаю, — сказал Пабло и схватил Жан-Пьера за руку. — Идем!

...Мигель Сантасилья неслышно спрыгнул из окошка на землю и, совсем как настоящий ягуар, неслышно подкрался к людям, охранявшим здание.

Их было много, десятка два. Ему одному с ними справиться невозможно.

Уже совершенно стемнело, и ему были видны лишь черные силуэты.

Темнота раздражала и самих охранников.

— Достаньте хоть фонарик-то! — сердито потребовал кто-то из них.

Луч фонарика скользнул по лицам. Малоприятные это были физиономии. Злые глаза, нахмуренные лбы, привыкшие к брани искривленные рты.

Это, видно, была целая банда, вернее часть банды, ее низы. Здесь не было ни одного человека, способного быть мозговым центром, отдавать приказания. У стен заброшенной конторы сидели лишь исполнители, послушные чьей-то недоброй воле — послушные до тех пор, пока им это выгодно. Вдруг Мигель вскрикнул...

Будь здесь Дульсе, она бы вскрикнула тоже, узнав среди негодяев двух своих старых знакомых — Кике и Чучо, которые однажды на ее глазах сбросили с лодки труп человека. Именно полукровка Кике держал в своей красной руке фонарик.

Своим вскриком Мигель Сантасилья выдал себя. Кике направил на него луч фонаря. Но Мигель не стал удирать.

— И ты здесь, брат мой Кике? — спокойно сказал он. — Я не знал, что ты тоже замешан в этой мерзости.

Кике ухмыльнулся:

— А, братишка — певчий голосишко! Я от души рад, что ты выбрался из этой западни. Иначе пришлось бы тебя отправить в расход вместе с этими дурехами.

Мигель вздрогнул:

— В расход? Их что, собираются убить? Кике, скажи что ты знаешь об этом?

— Пока приказа не было. Но он будет, не сомневайся. Шеф шутить не любит. Он не станет церемониться с людьми, которые что-то пронюхали о его делишках.

— Шеф? — переспросил Мигель. — А кто твой шеф?

Кике расхохотался так, будто услышал самый смешной на свете анекдот:

— Кто мой шеф! А-ха-ха-ха! О-хо-хо-хо! Мой шеф тот же, что и твой.

— У меня нет никакого шефа, — сказал Мигель Сантасилья. — Я не принадлежу к вашей шайке.

— Интересно, — с издевкой сказал его старший брат. — Тогда кто же, если не ты, так ловко завлек сюда девиц?

Мигель Сантасилья уже понял, что он послужил слепым орудием в руках злобных и коварных преступников. Он стал жертвой хорошо продуманного обмана. И тем самым именно он, своими собственными руками, навлек несчастье и даже, возможно, гибель на прекраснейшую в мире девушку и ее ни в чем не повинную сестру.

«Клянусь, с ними ничего не случится. Я не допущу!» — подумал он.

На вид он был по-прежнему совершенно спокоен.

— Я не завлекал сюда девиц. Я просто оказал любезность проповеднику Вилмару Гонсалесу и...

Новый взрыв неудержимого хохота оборвал его речь.

— Гонсалес — проповедник! — Кике схватился за живот от смеха. — Гонсалес — святая душа! Просто ангел с крылышками, ха-ха-ха! Ребята, вы слышали? Ой, не могу! Ну, братишка, позабавил!

Другие члены банды тоже валились на землю от хохота.

— Проповедник Гонсалес! — изнемогая, стонали они. — Падре Гонсалес!

Мигель выжидал, пока его старший брат успокоится.

Как они были непохожи, два родных брата! Трудно было поверить, что они выросли в одной семье. Если Мигелю индейские национальные черты придавали красоту, благородство, мужественность, то в Кике они казались ненужной, никчемной примесью, помехой.

Кике был всего на пять лет старше своего брата, но казался почти стариком из-за постоянной гримасы, искажавшей его лицо.

Зато если бы заглянуть братьям в самые глаза, то всякий сказал бы: Мигель — старше, умнее, мудрее. Правда, у Кике глазки бегали, он прятал их от людей, и заглянуть в них было бы непросто.

«Видимо, Гонсалес и есть шеф преступной группировки», — подумал Мигель.

— Уф! — сказал наконец Кике. — Давненько я так не веселился.

Мигель резко схватил его за воротник давно не стиранной рубашки:

— Где он?

— Кто? — не понял Кике.

— Шеф!

Глазки Кике воровато забегали, он боязливо оглянулся кругом:

— Откуда я знаю.

Кике понимал: стоит ему проронить хоть слово об Альваро Манкони, как его же сотоварищи тут же донесут на него шефу. Тогда ему не прожить и дня.

Мигель сильно тряхнул его:

— Врешь! Говори, где Гонсалес!

Кике с облегчением перевел дух: «Этот сопляк считает Гонсалеса шефом. Ну и хорошо».

— Он же проповедник! Где же ему быть? Проповеди читает. Разве ты не видел? Плакаты с его физиономиями по всему городу расклеены.

Рядом из темноты вдруг раздался гнусавый голос:

— Не слишком ли ты разговорился, дружище Кике?

Это был хилый, омерзительный Чучо. Воспользовавшись темнотой, он подслушал разговор двух братьев.

— Заткнись, дебил! — прикрикнул на него Кике.

— Я-то заткнусь, — прогундосил Чучо. — А вот ты, кажется, собрался отпустить этого малыша на волю? Чтоб он привел сюда полицию?

И, не дождавшись ответа, Чучо тоненько, противно заголосил:

— Ребята! Хватай! Держи! Нас предали!

Не разобравшись, в чем дело, бандиты кинулись на крик. В темноте они хватали кого попало, били друг друга.

Мигель Сантасилья отступил назад.

Кто-то мягко коснулся его плеча.

Мигель замахнулся было, чтобы нанести удар, но услышал знакомое мирное сопение.

Это верный Чирино отыскал своего хозяина, чтобы вызволить его из беды.

Мигель вскочил на коня, и тот понес его к столице по хорошо знакомой ему тропе — единственной безопасной тропе среди заброшенных карьеров.

ГЛАВА 25

Стол в гостиной Линаресов был накрыт по-праздничному, но настроение у всех было отнюдь не радостным.

Семейный ужин временами напоминал военный совет, а временами, когда повисала тягостная пауза в беседе, — чуть ли не поминки.

Лаура пыталась по-дружески успокоить Розу:

— Я хорошо знаю твоих девочек, Роза. Они не могут быть замешаны ни в чем другом.

Роза сокрушенно качала головой:

— Да-да, конечно. Но ведь не исключен несчастный случай. Вдруг они попали в автомобильную катастрофу? Движение в Мехико в последние годы стало таким оживленным.

Лаура возражала:

— Но они наверняка с Эдуардо. А он так замечательно водит машину. Он очень осторожен и никогда не нарушает правил. Чудесный мальчик.

Феликс Наварро вмешался в разговор:

— Лаура, не забудь: Эдуардо связан с большими деньгами. Очень большими. А они всегда влекут за собой опасность. Быть может, он подвергся шантажу или вымогательству?

— Ох, — сказала Лаура. — Об этом я и не подумала.

Рикардо Линарес сердито вскинул голову:

— Но если вашего племянника шантажируют, то при чем тут мои девочки? К тому же Эдуардо ухаживает за Луситой. С какой стати Дульсе тоже должна быть с ними? Мы все знаем поговорку: третий лишний.

Повисла очередная пауза.

Через приоткрытую дверь слышно было, как в кухне тоскливо причитает старая добрая Томаса:

— Девочки вы мои, девочки! Звездочки вы мои ясные! Где же вы пропали? Что с вами приключилось, крошечки мои, малюточки мои!

Роза крикнула, сжав виски ладонями:

— Томаса, перестань, прошу тебя! Ничего еще не известно. Может, мы зря беспокоимся.

— Конечно, зря, — подала голос Кандида. Из всех собравшихся она единственная хранила спокойствие и безмятежность.

Сегодня Кандида была счастлива: футбольный матч Мексика — Перу закончился со счетом 3:1 в пользу родной сборной. И болельщица, празднуя это событие, с аппетитом уминала маисовый торт, испеченный кормилицей Томасой по ее собственному рецепту. С удовлетворением заметив, что больше никто к торту не притрагивается, Кандида бесцеремонно пододвинула блюдо к себе и перекладывала в свою тарелку кусок за куском.

Наконец, уничтожив почти целиком это произведение кулинарного искусства, Кандида заметила:

— Надо оставить немножко для Дульсе и Лус. Наверное, они сейчас танцуют где-нибудь. Знаю я эти современные танцы: одна тряска да прыжки. Так что девочки придут голодные.

Рохелио, брат Рикардо, улыбнулся:

— Кушай, Кандида, кушай. Когда девочки вернутся, Томаса на радостях испечет целую дюжину таких тортов.

— И правда, — обрадовалась Кандида и шмякнула себе в тарелку еще один увесистый кусок.

Девушкам же в это время было не до танцев. Время тянулось для них нескончаемо, минуты казались долгими часами.

Эдуардо выгрузил из холодильника на стол сыр и копченое мясо:

— Подкрепимся?

Ни Лус, ни Дульсе не ответили. Им было не до еды: они ждали возвращения Мигеля.

— Не хотите — не надо, — сказал Эдуардо. — А я считаю, что подкрепиться целесообразно. Если нам предстоит умереть, то лучше сделать это сытым, чем голодным.

— Почему ты решил, что нам придется умирать? — спросила Лус. — Мигель вернется и выручит нас.

— Размечтались! — хмыкнул Эдуардо, отламывая кусок сыра руками, так как ножа ни у кого не было. — Ваш прекрасный принц давно удрал, спасая свою шкуру. Это в лучшем случае.

— А в худшем? — испуганно спросила Дульсе.

— А в худшем — он заодно с этим сбродом, который шумит там, под окнами.

— Этого не может быть! — горячо воскликнула Дульсе.

— Идеалистки! — хмыкнул Эдуардо, вгрызаясь в кусок мяса, обильно сдобренного перцем.

Сброд под окнами действительно шумел.

Драка и свалка, начавшаяся после криков Чучо, продолжалась долго. Каждый получивший удар считал своим долгом дать сдачи, неважно кому, первому попавшемуся под руку. В результате все оказались основательно побитыми, а двоих связали.

Долго разыскивали оброненный фонарик. Когда наконец нащупали его на земле и включили, то обнаружили, что связаны Кике и Чучо.

Оба ругались на чем свет стоит.

— Идиот плешивый! - орал Кике на своего товарища по несчастью. - Все из-за тебя! Кто тебя просил лезть в мои семейные дела!

Чучо ехидно отозвался:

— А братишка-то твой сбежал!

— И правильно сделал, — огрызнулся Кике. — Я бы на его месте поступил так же. Если бы не приказ шефа... Тьфу, как противно здесь находиться рядом с тобой, козел вонючий. От тебя же несет, как от тухлой рыбы!

— На себя посмотри, пугало! — не остался в долгу тощий Чучо.

Затем оба завопили:

— Эй вы, кретины безмозглые! Развяжите нас немедленно! Вы что, совсем свихнулись — связывать своих? Вот расскажем шефу, он вас по головке не погладит.

При слове «шеф» окружающие бандиты сразу притихли и принялись перерезать веревки.

У кого красовался синяк под глазом, у кого кровоточил нос. Лишь теперь каждый из них задумался: а на кого нападали-то? С кем дрались? Посторонних-то тут нет.

— Помалкивай, Чучо, о моем брате, — шепнул Кике. — Не то тебе несдобровать.

— Подумаешь, напугал, — так же шепотом отозвался Чучо. — Что ты мне можешь сделать!

Кике ответил ему почти ласково:

— А я ничего не буду делать, сморчок. Я просто скажу этим ребятишкам: вот, друзья, это он крикнул «Хватай!». Это из-за него у вас расквашены физиономии. Потом я отойду в сторонку, а они с тобой разберутся. Понял, мухомор?

— Понял, — сник Чучо.

— Умница, понятливый! — Кике так хлопнул его по плечу, что тот присел.

После потасовки у всех этих отъявленных негодяев было одно общее желание — выпить. Но на много километров в округе не было ни лавки, ни кафе, ни жилого дома, в который можно было бы постучаться и потребовать чего-то спиртного. Бандиты ходили злые и подавленные.

— Черт нас занес в эту глухомань! — роптали они.

Кике вспомнил:

— А у этих двух дур, которых мы сторожим, есть выпивка в холодильнике!

Чучо поддержал его:

— И они совсем полные дуры, если за вечер не вылакали все до капельки. Надо наведаться к ним, проверить.

— Шеф не велел до особого приказа заходить внутрь.

— Шеф, шеф! Поторчал бы он сам здесь ночью.

— Точно! Небось спит сейчас на шелковых простынях

— Попив на ночь дорогого коньячка...

Гости Розы и Рикардо Линаресов поднялись из-за стола и стали прощаться.

Служанка Селия убирала посуду. Почти все блюда остались нетронутыми, за исключением маисового торта, полностью уничтоженного Кандидой. Теперь она, сытая и довольная, похрапывала прямо на своем стуле.

Праздничные свечи догорели до самого основания, а цветы в хрустальной вазе поникли, будто и они почувствовали неладное.

Лаура чмокнула Розу в щеку:

— Советую тебе все-таки поспать, дорогая. Прими снотворное.

Феликс Наварро и Рохелио пожимали руку Рикардо:

— Не унывайте! Если будут новости — звоните немедленно!

Эрлинда, жена Рохелио, предложила:

— Роза, хочешь я останусь ночевать у тебя?

— Спасибо, Эрлинда, не нужно, — махнула рукой Роза. — Не волнуйся, я в порядке.

Пробило полночь, пора было расставаться. И тут раздался звонок в дверь.

Все застыли, не веря своим ушам. А потом хором выдохнули:

— Слава Богу!

Роза и Рикардо одновременно бросились открывать, сталкиваясь и мешая друг другу. Они долго возились с замком — руки у них дрожали.

— Вернулись, вернулись, — приговаривала Роза. Наконец дверь распахнулась.

Рикардо уже раскрыл объятия, но...

На пороге стояли вовсе не две девушки, а двое мужчин: мексиканец Пабло и француз с пепельными волосами, элегантный Жан-Пьер.

Оба были бледны и тяжело дышали.

Пабло коротко произнес:

— Лус!

Жан-Пьер подхватил:

— Дульсе!

И оба, не сговариваясь, выпалили одно-единственное слово:

— Опасность!

Роза, потеряв последние силы, опустилась на ковер. Лаура и Эрлинда принялись хлопотать над ней.

А мужчины провели нежданных гостей в комнату, чтобы все у них разузнать.

От общего гомона проснулась Кандида. Она тревожно обвела глазами стол, с которого уже убрали остатки трапезы.

— А что, торта больше не осталось? — разочарованно спросила она.

И, не получив ответа, обиженно поплелась на кухню: там наверняка найдется что-нибудь из еды.

Жан-Пьер, бурно жестикулируя, пытался что-то объяснить по-французски: его запас испанских слов был слишком невелик.

Никто ничего не понимал. Тогда он вынул свое служебное удостоверение, протянул его Рикардо.

— Вы корреспондент парижской вечерней газеты? — спросил хозяин дома. — Моя дочь Дульсе недавно была в Париже.

— Дульсе, Дульсе! — закивал Жан-Пьер.

Он достал из кармана нарисованные девушкой портреты преступников, положил их на стол. Рикардо посмотрел на рисунки:

— Ну да, это работа моей дочери. Узнаю ее руку.

Он обратился к Пабло:

— Что, этот журналист хочет написать о Дульсе в своей газете?

Пабло обескуражено ответил:

— Я и сам ничего не понимаю. Ясно одно: и Лус, и Дульсе в опасности.

— Что же делать, что делать? — нервничал Рикардо. — Как нам сейчас, ночью, найти переводчика?

Женщины привели Розу в чувство и теперь присоединились к своим мужьям.

— Что-нибудь выяснили? - спросила Лаура.

Феликс развел руками:

— Этот человек что-то знает, но он не говорит по-испански, а никто из нас не знает французского.

Неожиданно Эрлинда выступила вперед:

— Кажется, я смогу вам помочь.

Рохелио изумленно посмотрел на жену:

— Ты?!

Эрлинда густо покраснела:

— Давным-давно, когда я еще работала в ночном кафе «Твой реванш», у меня был поклонник-француз. Он учил меня своему языку. Я кое-что помню.

Рохелио нахмурился:

— Почему ты мне никогда об этом не рассказывала?

Роза оборвала его:

— Рохелио, дорогой, вы с Рикардо ужасно ревнивы, вы ревнуете даже к прошлому, но сейчас не время для семейных сцен. Быть может, в эту минуту наши девочки... — Спазм сжал ей горло, не дав договорить.

— Прости меня, Роза, — сказал Рохелио. — Эрлинда, приступай к обязанностям переводчика!

— Же вуз экут, месье, — сказала Эрлинда. — Я вас слушаю!

И Жан-Пьер начал рассказывать все, о чем поведала ему когда-то Дульсе.

Желание выпить все сильнее и сильнее мучило бандитов.

В конце концов они сообща решили пренебречь приказом шефа и наведаться к девчонкам, чтобы пошарить в холодильнике.

Шайка прибыла сюда, как было приказано, уже после приезда Мигеля: Альваро Манкони знал, что молодой индеец обладает сильно развитой интуицией, и боялся, что его неуклюжие и бестолковые подручные чем-нибудь выдадут свое присутствие и спугнут жертв.

Поэтому никто из бандитов не подозревал, что узников в здании не двое, а трое. Ведь Эдуардо Наварро присоединился к девушкам неожиданно, по просьбе Лус. Это не входило в план операции.

Большинством голосов решили командировать к девчонкам Кике и Чучо: это были самые известные мастера по части раздобывания выпивки. Кроме того, все считали их любимчиками шефа: они видели его, он с ними лично разговаривал. А в случае, если ослушание будет раскрыто, можно на них, любимчиков, свалить всю вину. А уж простит их шеф или накажет — это их личные проблемы.

Да и Чучо с Кике были в общем-то не против. Они надеялись, конфисковав у девушек спиртное, лишь часть отдать для общего пользования, а кое-что припрятать лично для себя.

Дульсе и Лус ходили по своей тюрьме туда-сюда, борясь со сном.

Холодильник был распахнут настежь: его теперь использовали вместо светильника, так как шнур, на котором висела единственная лампочка, был оборван Мигелем.

Нутро холодильника тускло светилось: там оставались еще баллоны пепси и кое-что из еды. Кориандровую наливку — а из спиртного только она и была оставлена пленникам — Эдуардо допил до дна.

Теперь он дремал, спрятавшись за дверцей холодильника, чтобы свет не бил в глаза.

От дверей раздалась какая-то возня — кто-то открывал замок снаружи.

Девушки насторожились и инстинктивно схватились за руки — теперь они обе составляли одно целое.

— Мигель?..

Две отвратительные фигуры шагнули к ним из темноты. Лус почувствовала, как затрепетала в ее ладони рука Дульсе.

— Они. Те самые, — почти беззвучно сообщила Дульсе, но Лус поняла бы ее и без слов. Она изо всех сил сжала руку сестры, будто пытаясь передать ей: «Держись, Дульсе. Ты не одна. Я с тобой».

Предположения Дульсе оказались верны: их злоключения связаны с происшествием в Акапулько. Она не могла ошибиться. Дважды она рисовала портреты этих людей: первый раз на курорте для Лус, второй — в Париже для Жан-Пьера.

Девушки приготовились к худшему.

Но злодеев, как ни странно, интересовали вовсе не они, а содержимое распахнутого холодильника. Их тянуло к освещенным полкам, точно магнитом.

Эдуардо Наварро одновременно с девушками услышал, как кто-то возится с замком. Внутренний голос подсказал ему: «Эдуардо, с твоей стороны будет разумнее не выходить из своего убежища. Здесь, за дверцей холодильника, ты надежно спрятан. Кто бы ни подошел, лампочка изнутри холодильника слегка ослепит его, и все, что позади, будет казаться темным вдвойне. Выжди удобный момент, а там, может быть...»

Что «может быть», Эдуардо не решился договорить и самому себе. Он затаился и стал выжидать.

Вот Кике и Чучо подходят к освещенным полкам.

Вот они начинают с ожесточением выбрасывать на стол не интересующие их продукты.

Вот они откупоривают каждый баллон с пепси-колой и пробуют на вкус в безумной надежде на то, что в каком-то из них вдруг окажется не сладкая водица, а напиток покрепче.

— Черт побери! Неужели ничего нет?

— Вот так облом! Проклятье!

Вот бандиты обнаружили графинчик из-под кориандровой наливки. Нюхают его.

— Так и есть. Эти проклятые алкоголички выдули все, до последней капельки.

— Быть того не может! Наверняка у них где-то еще припрятано!

Затаившийся у стены Эдуардо Наварро вдруг почувствовал легкий сквознячок. От входа явно тянуло свежим воздухом. Эдуардо принюхивался к нему, раздув ноздри. Если бы Дульсе в этот момент глянула ему в лицо, она признала бы, что была неправа: в нем несомненно есть что-то от дикого зверя. От зверя, пойманного в клетку и почуявшего шанс вырваться на свободу.

«Господи! — Сердце Эдуардо застучало так громко, что, казалось, бандиты сейчас услышат его биение. — Кажется, они забыли запереть дверь!»

Разочарованные Кике и Чучо отвернулись от бесполезного холодильника.

Чучо злобно пропищал:

— Давай вежливо спросим у барышень, где они прячут спиртное.

— Очень, очень вежливо! — поддержал Кике, и в его голосе слышалась явная угроза.

Эдуардо приник к земле и пополз. Его роскошный костюм, заказанный в лучшем доме моделей, собирал грязь с земляного пола. Эдуардо об этом не думал, он двигался по-пластунски. Сейчас ему пригодился опыт, полученный в детстве в престижной школе скаутов. Он старался держаться ближе к стенам: туда не доставал неяркий свет крошечной лампочки, предназначенной лишь для освещения полок холодильника.

Тем временем Кике и Чучо приблизились вплотную к сестрам-близнецам.

— Интересно, кто из них нас застукал? — Кике взял обеих за подбородки, разглядывая.

— Гляди-ка, — изумился Чучо. — Они совершенно одинаковые. Не отличить.

Кике осклабился:

— Не найдется ли у вас выпить, барышни? Угостили бы кавалеров!

Чучо изрек философски:

— Любопытно, которая из них больше пьет? Или они хлещут на равных?

Это были последние реплики, которые слышал Эдуардо Наварро. Судьба девушек его больше не интересовала. Даже Лус, его невесты. Он был уже у порога.

Изгибаясь червем, он прополз в приоткрытую дверь.

Снаружи было темно. Вокруг маячили фигуры охранников. Никому из них не приходило в голову поглядеть себе под ноги, где прижалась к земле фигура не то человека, не то огромного ящера.

Затаив дыхание, Эдуардо проскользнул совсем рядом с бандитами, столпившимися у входа в предвкушении желанной выпивки.

Внутри у него все торжествовало и ликовало: «Спасен! Спасен!»

Лишь на мгновение мелькнул мучительный вопрос: «А как же девушки?»

Но беглец тут же заглушил в себе голос совести: «Пропади они пропадом! Главное — я спасен! Я свободен! Я! Эдуардо Наварро!»

Сначала так же ползком, потом короткими перебежками, пригнувшись, а затем уже и в полный рост побежал он в ту сторону, откуда привез их Мигель Сантасилья на своем огненном Чирино.

Невольно он вспомнил о том, как хорошо им было ехать вчетвером в легкой повозке, на мягкой войлочной подстилке. Мигель пел свои песни о доме, которым был весь мир. Они чувствовали единение в тот момент, и не только между собой, но и с целой Вселенной. Счастье, казалось, улыбалось им, и лишь удача ждала их впереди.

Эти мысли необходимо было отбросить. Иначе ему ни за что не выжить.

Сейчас можно и нужно думать лишь о себе. Удача улыбнулась персонально ему, Эдуардо Наварро. Надо ею воспользоваться. А что тут плохого? Каждый хватает свой шанс. Упустишь — пеняй на себя. Использовал же свой шанс Мигель Сантасилья, удрав и оставив их троих на растерзание разбойникам. Теперь пришла очередь его, Эдуардо. Если девушкам повезет — они тоже как-нибудь выкрутятся. Или хотя бы одна из них. Но нет, ни Лус, ни Дульсе не используют свой шанс в одиночку. Сестры никогда не бросят друг друга в беде. Ну и глупо с их стороны. Он, Эдуардо, не такой дурак. Он хочет жить - жить во что бы то ни стало. Любой ценой.

Размышляя таким образом, Эдуардо торопливо шел в ночной темноте по зыбкой тропе меж заброшенных карьеров.

Отойдя на значительное расстояние от дома, где их держали в плену, он почувствовал себя в безопасности и даже начал вполголоса напевать.

Он всегда был победителем в этой жизни, собирался побеждать и впредь!

Ночью пригородные автобусы не ходят, и Мигелю пришлось до самого Мехико скакать верхом на Чирино. Когда они подъезжали к окраинному району Тлальпан, конь уже был весь в мыле.

Спешиваясь, Мигель ласково похлопал по холке своего рыжего товарища:

— Спасибо, друг, выручил.

Под уздцы он отвел коня к древней тольтекской пирамиде.

Об этом месте шла недобрая молва. По слухам, по ночам тут оживали привидения. Они охотились за человеческими жизнями, высасывая из людей душу и оставляя на земле лишь бездыханное тело.

Здесь и вправду несколько раз находили трупы. Было это делом рук привидений или недобрых людей — Мигеля сейчас не интересовало. Главное — сюда не завернет в ночной час случайный прохожий. И значит, здесь можно на время оставить верного Чирино.

Дальше Мигель был намерен добираться на городском транспорте или на попутной машине.

Добираться — но куда? Где отыскать этого проклятого Вилмара Гонсалеса?

Может быть, сразу же направиться в первый же полицейский участок?

Нет, это займет слишком много времени. Полицейские так медлительны! Расспросы, протоколы, заполнение бланков, подписи, инстанции, кабинеты... К тому же у Мигеля нет с собой документов, они начнут выяснять и проверять, кто он и откуда...

Но предположим, обойдется без всех этих осложнений Где гарантия, то полицейские сразу же ринутся арестовывать Гонсалеса? Наверняка этого не будет. В лучшем случае они откроют уголовное дело, начнут длительное расследование и так далее и тому подобное.

А подлый Вилмар Гонсалес тем временем успеет отдать приказ уничтожить Дульсе и Лус. А что, если здание конторы, в котором их держат, заминировано? Стоит соединить два проводка и... Нет! Нет!

Кике сказал, что портреты Гонсалеса развешаны по городу. И правда, Мигель их явно где-то видел. Но где? Если бы можно было напрячь память так, как напрягаешь бицепсы...

Искать по всему Мехико? Спрашивать прохожих? Это бессмысленно. Тем более в такой поздний час, когда и прохожих-то на улицах нет.

Проповедник... Проповеди...

В церкви?

Нет, не может быть. Католический священник никогда не позволит, чтобы плакаты с его портретом приклеивались к стенам и заборам.

Проповедник — но не католический?

Протестант?

Возможно. Это уже ближе.

Протестанты действительно любят публичные выступления — на площадях, на стадионах. Чем более массовые, тем лучше. И они не чураются рекламы, ярких броских плакатов, ослепительных актерских улыбок, поклонов и рукоплесканий. Они в большей степени артисты, нежели духовные наставники.

Какая нелепость: лишь нынче утром Мигель мирно беседовал с Вилмаром Гонсалесом, таким любезным, таким приятным, таким обходительным. А теперь не знает, где его найти — но уже вовсе не для любезностей.

Итак, протестантский проповедник в католической стране Кого можно завлечь на его проповеди? Лишь тех, кому совершенно нечего делать, кто заглянет ради любопытства - а там, быть может, ему и понравится этот американский стиль.

Значит, речи Гонсалеса рассчитаны на отдыхающих.

Стадион отпадает: там сейчас кипят футбольные страсти.

Парк?

Парк Чапультепек!

Там бродит масса праздного народа, и там есть много просторных площадок для выступлений фольклорных коллективов и карнавальных шествий!

Мигель Сантасилья вспомнил! Именно в парке Чапультепек, возле пруда, видел он афишу с улыбающейся физиономией Гонсалеса. Он еще подумал тогда: «Какая ненатуральная улыбка, точно приклеенная. Видимо, фотограф был не очень хороший». Фотограф не виноват. Это, оказывается, в самом Гонсалесе нет ничего натурального, искреннего.

Посреди огромного пруда в парке Чапультепек было два острова. К большему из них ходил паром. На острове часто устраивались какие-нибудь представления, и вот теперь — евангелистские проповеди Гонсалеса.

Пересаживаясь с автобуса на автобус, Мигель добрался до парка, бегом домчался до пруда и принялся колотить в окошко будочки паромщика.

На его счастье, паромщик ночевал здесь же. Сочтя Мигеля сумасшедшим и побоявшись его разозлить, старик сказал, что он, конечно же, не знает, где живет Гонсалес, но у него есть знакомая, которая от проповедника без ума и следует за ним повсюду...

Через полчаса Мигель уже был на проспекте Инсурхентес, где снимал роскошную квартиру Вилмар Гонсалес.

Он нажал кнопку домофона.

— Какого черта вы звоните среди ночи? — донесся голос из динамика.

«Н-да, настоящий проповедник, нечего сказать, — подумал Мигель. — Кике был прав, когда так громко смеялся надо мной».

Вслух же он сказал:

— Господин Гонсалес, это я, Мигель Сантасилъя. Прошу извинить меня за столь поздний визит, но у меня для вас экстренное сообщение.

Дверь немедленно открылась.

Он прикрыл за Мигелем дверь и только тогда тихо спросил:

— У вас какие-то распоряжения от шефа?

Мигель стоял как громом пораженный. Распоряжения от шефа? Значит, Гонсалес — вовсе не шеф? Значит, все его поиски пропали впустую? И, возможно, в этот самый момент загадочный и недоступный шеф отдает роковой приказ...

Индеец схватил Вилмара Гонсалеса за грудки:

— Где шеф? Как мне его найти? Если вам дорога жизнь говорите.

Гонсалес болтался в мощных руках Мигеля, как набитый тряпьем мешок. Он растерянно моргал. Куда девалась его ослепительная улыбка!

— Тише, тише, молодой человек. Не горячитесь. Разбудите жену. Она ничего не знает. Я бы рад вам помочь, но я... не знаю. Один раз я видел его, но действительно не знаю ни имени, ни местонахождения.

— Это ложь!

— К сожалению, чистая правда. Он передавал мне свои распоряжения через связных. Я был уверен, что вы — один из них.

Видно было, что проповедник не обманывает. Он был слишком напуган для этого.

— Хорошо, — сказал Мигель Сантасилья. — Я все равно найду его. Вы пойдете со мной.

— Куда? — затрясся проповедник. — Если шеф увидит меня с вами, он убьет меня!

— Не волнуйтесь, господин Гонсалес. Вас не убьют. Вас будут охранять полицейские. Мы идем в ближайший участок.

Роза и Рикардо Линаресы вместе со своими гостями окружили стол дежурного полицейского, пытаясь объяснить ему, в чем дело.

Дежурил в участке сегодня огромный, не слишком сообразительный инспектор, который лишь недавно перешел сюда из службы безопасности дорожного движения.

— Помедленнее, пожалуйста, — просил он. — И, если можно, по очереди. А то я ничего не понимаю. Итак, имена потерпевших?

Рикардо принялся диктовать по слогам:

— Лус Мария Ли-на-рес, Дульсе Мария Ли-на-рес.

Участковый крупным детским почерком вписал имена в графу бланка протокола.

— Имена заявителей?

— Роза Линарес, Рикардо Линарес. Мы — родители похищенных девушек.

Полицейский кивнул на лежащие перед ним рисунки Дульсе:

— Имена преступников?

Рикардо начинал кипятиться:

— Ваша обязанность выяснить это! Иначе зачем мы обращаемся в полицию?

— Надо будет — выясним, — флегматично заверил полицейский. — Не беспокойтесь, сеньор... м-м-м... Линарес.

— О Господи! — воздел руки к небу Рикардо. — Сейчас главное не выяснить, а отыскать и спасти девушек, разве это не ясно!

Полицейский кивнул:

— Отыщем. Спасем. В установленном порядке.

Феликс подскочил к столу:

— А если не в установленном порядке, а как можно быстрее? Мы заплатим. Вы будете довольны, господин дежурный. Мы в состоянии заплатить.

Полицейский поднял на него непроницаемый взгляд:

— Похоже, вы мне предлагаете взятку? Ваше имя, фамилия?

— Мое имя Феликс Наварро! — взорвался бизнесмен. — И я прошу от моего имени, от имени Феликса Наварро, вызвать сюда комиссара. Мой племянник тоже пропал вместе с девушками! Вы что, не понимаете этого?

Роза была на грани истерики. Хорошо, что Лаура и Эрлинда догадались захватить с собой успокаивающие таблетки и даже на случай обморока нашатырный спирт

Жан-Пьер отозвал в сторону Пабло и Эрлинду.

— Мы теряем время, — сказал он, — Пока они тут разбираются, я намерен начать собственное расследование.

— Я с тобой! — с готовностью отозвался Пабло. — Я владею приемами каратэ.

— Это очень кстати, — кивнул Жан-Пьер. — А у меня есть некоторый навык по добыванию информации. Я думаю, полиции не обязательно знать о наших действиях. В конце концов, я представитель прессы и выполняю задание своей редакции.

В этот момент у входа в участок раздался какой-то шум и ввалился Мигель Сантасилья, волоча за шиворот упиравшегося Гонсалеса.

— Задержите этого мнимого проповедника! — требовал он. — На самом деле это опасный преступник! Он участвовал в организации похищения Дульсе и Лус Линарес и Эдуардо Наварро!

Ошеломленные, все повернули головы к нему. Такое стечение обстоятельств!

Жан-Пьер и Пабло моментально смекнули, что этот красивый молодой индеец — их единомышленник.

— Минутку, молодой человек, — сказал участковый. — Вы тоже по этому же делу?

— Что значит «тоже»? — не понял Мигель. — Я требую задержать этого проповедника!

Полицейский посмотрел на него взглядом черепахи, готовящейся впасть в зимнюю спячку:

— Проповедника мы задержим. До выяснения обстоятельств.

— Это противозаконно! — сопротивлялся Гонсалес. – Я требую вызвать моего адвоката!

На этот раз медлительность дежурного полицейского оказалась очень кстати:

— Адвоката мы вызовем. Не беспокойтесь. А задержание вполне законно. На двадцать четыре часа. Я же сказал: до выяснения обстоятельств.

И Гонсалеса, несмотря на крики протеста, увели в отгороженный решеткой закуток, служивший здесь камерой предварительного заключения.

— А вы, молодой человек, — обратился полицейский к Мигелю, — подождите. Вы дадите показания, когда до вас дойдет очередь. В установленном порядке.

Мигель уже собирался стукнуть кулаком по столу, но тут Пабло мягко взял его за руку и отвел в сторонку.

Трое молодых людей о чем-то пошептались в уголке, а затем незаметно выскользнули из здания полиции.

Участковый опять углубился в заполнение протоколов.

— Какие несознательные граждане, — сокрушался он с несокрушимым сознанием собственной правоты. — В борьбе с преступностью главное что? Порядок!

Старенький падре Игнасио решился.

Сегодня впервые в жизни он станет клятвопреступником.

Он выдаст тайну исповеди, чтобы спасти жизнь своим молоденьким прихожанкам-близнецам.

Прямо в своей черной сутане семенил он маленькими торопливыми шажками в сторону полицейского участка.

Войдя туда, он увидел несколько человек, возбужденно пытающихся что-то доказать дежурному инспектору.

Падре сел на стул у стены и стал смиренно дожидаться своей очереди, шепча молитвы.

Кике и Чучо никакой выпивки, естественно, не нашли — ее просто-напросто не было. Но бандиты во всем винили Дульсе и Лус, так как им надо было на ком-то сорвать злобу.

Кике раздражало, что девушки все время продолжают держаться за руки, точно сросшись друг с другом. Он сгреб в свой огромный кулачище два тоненьких девичьих запястья и сжал их так, что суставы хрустнули.

Лус невольно вскрикнула, ища защиты:

— Эдуардо!

Ответа, естественно, не последовало. Девушки мощно оглядывались.

— Кого это она зовет, Кике? — почесал узкую впалую грудь Чучо. — Уж не твоего ли братишку?

Кике усмехнулся:

— Наверное. Он всегда вступается за женщин. Такое у него хобби. Только, барышня, к твоему сведению, его зовут Мигелем, а не Эдуардо. Могла бы и выучить имя своего защитника.

Чучо захихикал:

— Учи не учи, это бесполезно. Он уже далеко — тю-тю! Так что вы, бедняжки, тут совсем одни.

А девушки уже и так поняли, что они одни-одинешенъки перед лицом грозной опасности. Эдуардо исчез, улизнул. Он предал их.

— Как мы с ними поступим, Кике? — осведомился Чучо.

Но Кике отлично знал: до приказа Альваро Манкони пленницы неприкосновенны. Скорей бы поступил этот приказ! У него уже чесались руки, его терзало кровожадное желание поизмываться над жертвами.

Но поиздеваться ведь можно разными способами. Например, запугивая. Как приятно видеть, когда человек перед тобой бледнеет и трясется от страха!

Он достал из кармана миниатюрный радиотелефон новейшей конструкции:

— Посмотрите на эту штуковину, барышни. Красивая, правда? Радиотелефончик. У одного человека — назовем его шефом - есть такой же. В любую минуту этот человек может поднести его к губам и приказать: Кике, пора! Девчонок — убрать. И тогда вы услышите такое нежненькое, приятное «пиф-паф»! Это будет последнее, что вы услышите, барышни!

Мигель свистнул — Чирино, точно привидение, возник из-за массивной колоннады, обрамлявшей древнюю пирамиду.

Жан-Пьер уже голосовал на шоссе, останавливая небольшой грузовичок.

Пабло закинул в кузов большой мешок опилок. Затем туда же легко запрыгнул конь и залезли сами мужчины.

Грузовичок довез их до автобусного кольца и укатил восвояси. Жан-Пьер, Пабло и Мигель Сантасилья стояли у начала тропы, которая вела к месту заточения сестер-близнецов.

Индеец оседлал своего Чирино и взвалил позади седла мешок с опилками.

Пабло проковырял в мешковине дырочку, и опилки тонкой струйкой посыпались на землю.

— Идите точно по моему следу, — сказал Мигель. — Ни вправо, ни влево. Это единственный безопасный путь.

Полная луна вышла из-за облаков, будто бы специально для того, чтобы осветить им дорогу, и белые опилки ярко выделялись на фоне красной глинистой почвы.

— Шарль Перро! — улыбнулся Жан-Пьер. Он вспомнил французскую сказку о Мальчике-с-пальчике, который, уходя в лес, бросал позади себя белые камушки, чтобы найти обратную дорогу.

— Вперед, Чирино! — тронул коня Мигель, и огненный друг понес его вперед, на схватку с врагами.

Жан-Пьер и Пабло зашагали следом, стараясь не уклоняться от тоненькой белой полоски, указывавшей им путь.

Мигель Сантасилья мчался на помощь девушкам. Эдуардо Наварро, напротив, удалялся от них все дальше и дальше, покинув их в беде.

Они могли бы встретиться, но...

Но у Эдуардо не было своего Мальчика-с-пальчика. А сам он дороги не знал.

Теперь он шагал размашисто, бодро и весело, распевая уже во все горло. Он думал о том, как ловко и удачно избежал опасности быть убитым бандитами, и совсем позабыл о другой опасности, о которой предупреждал Мигель: стены заброшенных карьеров очень зыбкие, тут могут быть обвалы и оползни.

Если начало пути он проделал в кромешной темноте то теперь полная луна освещала его дорогу. Эдуардо так разрезвился, что помчался вприпрыжку.

Один неверный шаг и...

Толстый глинистый пласт пополз вниз, увлекая беглеца за собой, крутя и сдавливая его, накрывая своим многотонным весом.

Предательство всегда наказуемо.

Немного погодя Мигель Сантасилья, проезжая возле этого места, услышал откуда-то снизу приглушенный, тоскливый вой.

У него мелькнула беглая мысль: «Койот? Откуда тут могут взяться койоты?»

Но раздумывать над этим было некогда: надо было торопиться к Дульсе и Лус.

ГЛАВА 26

Неповоротливый дежурный инспектор полиции наконец-то опросил всех: Розу Линарес, Рикардо Линареса, Рохелио Линареса, Эрлинду Линарес, Феликса Наварро, Лауру Наварро, такого-то года рождения, проживающих там-то и там-то. Он был доволен собой: во всех бумагах и документах царил полный порядок. Все было подшито в папки, каждая папка пронумерована и аккуратно надписана.

Измотав всем нервы до предела, он распустил посетителей по домам, обещав сообщить, когда что-нибудь выяснится.

— Хорошо-о! — удовлетворенно потянулся он и тут вспомнил, что пообещал заняться еще каким-то проповедником — Кто тут проповедник? — рявкнул он.

Сидящий за решеткой Вилмар Гонсалес вздрогнул и втянул голову в плечи.

Неожиданно со стула поднялся старенький католический священник в черной султане, до сей поры терпеливо ждавший своей очереди:

— Я проповедник.

Инспектор достал новую стопку чистых бланков:

— Имя, фамилия, год рождения...

— Сын мой, — мягко сказал падре Игнасио, — если ты не выслушаешь меня немедленно, без всех этих формальностей, то возьмешь на душу страшный грех. И будешь вечно гореть в адском пламени.

Инспектор, словно загипнотизированный, встал перед падре навытяжку:

— Я вас слушаю, святой отец!

Федерико Саморра — он же Альваро Манкони — имел своих людей в столичной полиции.

За домом Линаресов тоже следили его люди. Саморра был уже осведомлен о том, что родители девчонок побывали в участке. Знал он и то, что туповатый инспектор продержал их там полночи, не принял никаких решительных мер, а занимался в основном оформлением бумаг. Дело, скорее всего, будет отложено в долгий ящик.

Значит, никто не будет преследовать банду по горячим следам. Можно отдавать последний приказ: уничтожить пленниц и сбросить тела в один из заброшенных карьеров. Банда успеет скрыться.

Не знал он только одного: того, что, распрощавшись с Линаресами, медлительный инспектор предстал перед слугой Господа. И того, что иногда немощный старичок может оказаться сильнее самого мускулистого громилы, потому что сила не в бицепсах, а в сердце.

Сразу после недолгой беседы инспектора с падре Игнасио были подняты на ноги оперативные отряды всех районов Мехико и пригородов. В воздух поднялся даже полицейский вертолет.

Но рука Саморры уже тянулась к радиотелефону.

Начинало светать.

Банда кружком сидела на красноватой земле. Негодяи уныло передавали друг другу пластиковую бутыль пепси-колы. Делали по глотку и плевались от досады.

Вдруг в нагрудном кармане Кике что-то запищало Это был радиотелефон.

— Кике слушает, Шеф!

— Пора! — коротко пискнул телефон и отключился.

Чучо уже потирал липкие ладони:

— Ха! Сейчас повеселимся!

Все поднимались с земли, разминая затекшие ноги. Этот сброд радовался предстоящему развлечению.

Пистолет им выдали один на всех. Совершить кровавое дело доверено было Кике, и компаньоны завидовали ему. Никто, включая самого индейца, не знал, что это должно было стать его последним деянием на белом свете. Федерико Саморра планировал убрать своего приспешника сразу по возвращении того в Мехико. А заодно и отслужившего свое Чучо.

Гордый своей особой миссией, Кике прокашлялся и приказал тоном генерала:

— Вывести заключенных!

Двое забулдыг грубо вытолкали сестер из здания наружу.

Кике не торопился. Он упивался своей ведущей ролью в этом спектакле. Ему хотелось насладиться видом трепещущих жертв.

Дульсе и Лус молча стояли перед своим будущим убийцей, все так же держась за руки.

Кике поигрывал пистолетом.

— Ну что, страшно? — хохотнул он. Девушки молчали.

— Улыбнитесь же, барышня! Вас ждет приятная прогулка. Сейчас вы отправитесь прямиком на небеса.

— И будете летать там с ангелочками, хи-хи! - подтявкнул Чучо.

Бандиты загоготали.

Кике поднял пистолет, направил его на пленниц:

— Смотрите внимательно, барышни. Вот тут такая мааленькая дырочка. Из нее вылетит такая мааленькая пулечка. Пиф — падает одна из вас. Паф — падает другая. Не знаю только, с которой начать.

Чучо подсказал:

— Пусть они сами это решат.

— Отличная идея. Посоветуйтесь, барышни. Девушки переглянулись, взглядом прощаясь друг с другом. Затем подняли глаза на своего мучителя.

— Стреляйте скорее, что ж вы медлите! — сказала Лус.

— Может быть, вам страшно? — спросила Дульсе.

Озноб пробежал у Кике по спине. В этот момент ему действительно стало не по себе. Почему они не падают на колени, не умоляют о пощаде? Чучо даже захрюкал от смеха:

— Кике страшно!

У Кике от ярости глаза налились кровью:

— Страшно?!! Кому — мне?!

Его палец лег на курок и...

И в этот момент какой-то огненный вихрь пронесся между ним и девушками. Это был Чирино, летевший во весь опор. Мигель скатился со спины коня и шагнул к брату...

Это произошло так молниеносно, что Кике не успел отреагировать и выстрелил.

Еще какие-то секунды они стояли лицом к лицу — два брата, рожденные одной матерью.

Потом Мигель стал медленно оседать на глинистую землю, красную, цвета крови.

Пистолет выпал из руки Кике, и братоубийца остался стоять неподвижно, с протянутой вперед рукой, вытаращив безумные глаза.

Перед ним лежал его Мигель, его братишка, которого он маленьким учил плавать и скакать на коне... Это он, Кике, когда-то давно прозвал его Певчим Ягуаром...

Пуля попала прямо в родимое пятно на груди, против сердца.

Дульсе и Лус закрыли лица: впервые они сегодня расцепили руки.

Даже очерствелые бандиты были потрясены случившимся. Все, кроме Чучо. Тот, согнувшись, подбирался к пистолету. Ему не терпелось заполучить блестящую вороненую игрушку и пустить ее в ход.

Никто не обращал на него внимания, и он по-воровски схватил пистолет. Любовно погладив, он навел его на одну из сестер. То-то шеф похвалит его, узнав, что он один в сложной ситуации сохранил выдержку и хладнокровие!

И в этот момент позади них, слева раздалось:

— Бросить оружие! Вы окружены!

И сразу же — справа:

— Полиция!

Члены шайки кинулись врассыпную. Кике бросился к тропе:

— Куда вы, идиоты! Там опасно! За мной!

Он, как и Мигель, знал единственную дорогу, ведущую отсюда.

Тем временем из-за обрывистых краев карьера, слева и справа от здания конторы, вынырнули Жан-Пьер и Пабло. Это они вдвоем спугнули банду. Никакой полиции тут еще не было и в помине.

Они схватили ошеломленных сестер в охапку и утащили в безопасное место, под укрытие стен.

Бандиты, отталкивая друг друга, убегали по тропе прочь.

Федерико Саморра вышел из дома через черный ход. Он решил на всякий случай перебраться на другую тайную квартиру.

Что-то в его системе не сработало.

Кике никак не сообщал о выполнении приказа. Радиотелефон не отвечал.

Саморра, конечно, не мог знать, что при поспешном, паническом бегстве Кике выронил телефон и тот лежал теперь на дне глубокого оврага. Однако шеф чувствовал, что дело неладно.

Но это было еще не все. Бесследно исчез Гонсалес, которого Саморра-Манкони использовал для самых тонких, самых деликатных поручений. Связные побывали в квартире проповедника и сообщили, что она пуста. Слушатели, собравшиеся на проповедь в парке Чапультепек, были разочарованы: оратор не явился.

Люди Саморры, внедрившиеся в полицию, тоже ничего не могли сообщить. Хоть Вилмар Гонсалес и сидел в камере предварительного заключения в полицейском участке, но его анкетные данные не были занесены ни в одну картотеку. Дежурный инспектор под влиянием падре Игнасио отложил на сегодня все папки и занялся оперативной работой.

Саморра шел по людной Пасео де ла Реформа, делая вид, что разглядывает витрины магазинов, на самом же деле проверяя, нет ли за ним слежки.

Роза Линарес не спала всю ночь и лишь теперь, когда солнце светило в окна, наконец забылась тяжелым сном. Тут же, на диванах, расположились Лаура и Эрлинда. Феликс и Рохелио уехали по делам. Рикардо сообщил в свою страховую компанию, что сегодня прийти не сможет. Он боялся оставить Розу одну, боялся отойти от телефона, боялся, наоборот, подойти к телефону: а вдруг плохие известия?

Наконец у него от постоянных опасений начала раскалываться голова. Таблетки не помогали.

«Хватит бояться! — сказал он сам себе. — Этим делу не поможешь. Необходимо проветриться».

Он вышел на улицу и побрел куда глаза глядят. Вокруг сновали люди. Начался рабочий день, и все куда-то торопились. Его, идущего медленно, то и дело толкали.

«Как много людей вокруг, — подумал Рикардо. — Сотни, тысячи, толпы! И как среди них все равно одиноко и тоскливо. Хоть бы одно знакомое лицо мелькнуло!» И оно мелькнуло.

У одной из витрин на Пасео де ла Реформа Рикардо увидел своего бывшего сотрудника, работавшего когда-то начальником отдела их страховой компании. Рикардо обрадовался.

— Федерико! — окликнул он.

Старый знакомый вздрогнул, однако не обернулся. Тогда Рикардо решил позвать по фамилии:

— Саморра!

Тот уже много лет не слышал своего настоящего имени «Видимо, кто-то из далекого прошлого. Еще до тюрьмы. А раз так — бояться нечего». В самом деле: не убегать же вдоль по улице, точно зайцу. Это бы показалось подозрительным.

И Саморра оглянулся.

Каков же был его испуг при виде Рикардо Линареса: ведь он только что отдал приказ об убийстве обеих его дочерей!

Но уже через секунду преступник успокоился. Рикардо Линарес явно ни о чем не догадывался. Он просто шел поздороваться со старым сослуживцем, дружелюбно протягивая ладонь для рукопожатия.

Саморра улыбнулся в ответ так радушно, как только сумел:

— Линарес! Ты ли это? Как дела?

Лицо у того потускнело:

— Плохо, Федерико. Очень плохо. Похитили двух моих девочек.

— Что ты говоришь! Не может быть! У тебя ведь, кажется, были близнецы?

— Да. И ты представляешь, вчера они пропали. А потом приезжает этот француз и говорит...

«Какой еще француз? — подумал Саморра. — Это что-то новенькое. Не вмешался ли в дело Интерпол? Надо разузнать».

— Давай зайдем в кафе, — предложил он. — Выпьем что-нибудь, и ты все расскажешь.

Рикардо был рад, что может кому-то излить душу. И он согласился.

Комиссар полиции морского курорта Акапулько сеньор Гарбанса лично конвоировал в Мехико наемного убийцу по кличке Ниньо, Этот убийца, который сам по себе был лишь пешкой в сложной игре преступного мира, тем не менее представлял для полиции огромную ценность. Он был единственным из всех арестованных, кто знал в лицо главаря огромной и разветвленной преступной группировки, Альваро Манкони. В Мехико Гарбанса надеялся устроить Ниньо несколько очных ставок с людьми, арестованными по разным поводам, но подозреваемыми в связи с Манкони. Может быть, таким образом удастся что-нибудь разузнать о неуловимом и таинственном «шефе».

Ниньо понимал, что ему грозит очень большой срок, если не высшая мера наказания. Поездку в Мехико он воспринимал как свое последнее свидание с гражданской жизнью. Пристегнутый наручниками к руке Гарбансы, он жадно смотрел в окно полицейского автомобиля: быть может, ему больше никогда не увидеть солнечных улиц, скверов, магазинов!

Понимая, что полиция пока в нем нуждается, он позволил себе покапризничать.

— Жарко, пить хочу, — канючил он. — В горле пересохло.

— Ладно уж! — махнул рукой Гарбанса и приказал водителю остановиться. — Только без шуточек, понятно?

Они вышли на Пасео де ла Реформа и заглянули в первое попавшееся кафе.

Вдруг глаза Ниньо расширились, и он с силой потянул комиссара обратно к выходу.

«Хочет бежать? — подумал Гарбанса. — Безумец! Мы же с ним соединены наручниками».

Ниньо весь трясся и не мог произнести ни слова.

— Та-та-там... — заикался он.

— В чем дело? Ну?

— Он, — справился Ниньо с нервной дрожью. — Манкони.

— Точно?

— Еще бы! Я его век не забуду. Только тогда он был без усов.

— Который? — спросил комиссар Гарбанса, еще не вполне веря в такую фантастическую удачу.

— В голубой рубашке. За угловым столиком.

Через несколько минут полиция оцепила кафе, заблокировав все выходы.

К Саморре-Манкони, мирно улыбаясь, подошел молодой приятный человек в штатском:

— Извините, сеньор. Можно вас на минуточку?

Посетители кафе пили соки, ели пирожные, и никто не обратил внимания на двух выходивших мужчин.

Лишь Рикардо Линарес с досадой подумал: «Ну вот. Едва встретил хорошего человека, готового выслушать и посочувствовать, и нам тут же помешали».

Он посидел в кафе еще некоторое время, надеясь, что Федерико Саморра вернется.

Но Саморра не вернулся.

Бандиты бежали по тропе, предводительствуемые Кике. Они вытянулись в длинную вереницу: двигаться можно было только гуськом, дорога была слишком узкой.

Самые сильные и самые нетерпеливые отталкивали бегущих впереди. Завязывались потасовки. Тот, кто оказывался слабее, кубарем летел в пропасть.

Чучо замыкал колонну. Он не такой дурак, чтобы рваться вперед! Лучше прибежать на минуту позже, зато остаться в живых.

А Кике бежал вперед автоматически, даже не задумываясь о спасении собственной жизни. Да он уже и не жил. Просто бежал.

«Мне нет прощения! — в отчаянии думал он. — Я застрелил своего родного брата. Мигель! Мигель! Певчий Ягуар! Будь я проклят. На веки веков. Пусть Господь накажет меня».

Точно в ответ на его мысли, прямо с небес раздалось:

— Стоять! Сопротивление бесполезно!

«Вот оно! Глас Божий!» — подумал Кике и остановился как вкопанный.

Бежавшие позади налетели на него, и еще пара бандитов рухнула в карьер.

Прямо над ними рычал в небе полицейский вертолет.

Над тропой спустили трап, будто приглашая преступников подняться. Бежать было некуда.

Бандиты попадали на землю, как будто она могла их спрятать и спасти.

Спокойным оставался только Кике. Твердым шагом он подошел к веревочной лестнице, ухватился за канаты и стал карабкаться наверх, чтобы сдаться служителям закона.

На автобусном кольце уже поджидал полицейский фургон с зарешеченным оконцем. Всех, кто был на тропе, погрузили туда.

Рядом стоял такой же вместительный фургон, но со знаком Красного Креста на кузове. Сюда вертолетчики доставляли бандитов, извлеченных ими со дна карьера.

Когда подобрали всех, командир оперативного отряда сказал Кике, признав в нем главного:

— Все? Пересчитай.

Кике пересчитал и безучастно сообщил:

— Здесь на одного больше. Вот этот чужой.

Потом он невидящим взглядом уставился в стену фургона, и больше от него не слыхали ни слова.

«Чужой» действительно отличался от этих забулдыг. Он был аккуратно подстрижен, а костюм, хоть и изодранный в клочья при падении с откоса, явно был сшит у хорошего портного.

Врачи, осмотрев его, пришли к заключению, что он легко отделался: все кости целы, переломов нет, есть только вывихи и сильные ушибы.

— Пожалуй, он нуждается не в хирургах, а в психиатре, — сказали медики.

Действительно, чужак был явно не в себе. Он беспрестанно бил себя в грудь и повторял как заведенный:

— Смелый Эдуардо! Бесстрашный Эдуардо! Благородный Эдуардо!

Опасность миновала.

Сестры, Жан-Пьер и Пабло вышли из своего укрытия.

Все четверо стояли и смотрели в ту сторону, где, раскинув сильные руки с удивительно тонкими, артистическими пальцами, лежал Мигель Сантасилья.

Прекрасный огненный конь, золотом сверкающий под солнцем, подошел к нему и склонил голову к лицу своего хозяина. Казалось, он прощался с ним, оплакивал его. Это походило на эпизод из древней героической легенды. Люди смотрели на эту трагическую и величественную сцену и сердца всех четверых бились в унисон.

Вдруг Дульсе отделилась от группы и медленными шагами направилась к телу Мигеля.

Никто не последовал за ней. Все понимали, что ей надо побыть с Певчим Ягуаром наедине. Даже Чирино отошел в сторону, уступая ей место.

Девушка опустилась перед убитым на колени.

Его глаза были закрыты навек. Ярко-синие глаза, сулящие их обладателю исключительную судьбу, недолгую жизнь и страшную смерть.

Погибнуть от руки собственного брата — что может быть страшнее!

Погибнуть, защищая любимую, — что может быть возвышеннее!

Расшитые магическими узорами кожаные вампумы на его груди пропитались кровью. Родимое пятно против сердца стало мишенью, по которой стреляли в Ягуара.

— Прощай, Певчий Ягуар, — прошептала Дульсе. — Прощай, Мигель Сантасилья.

Она подумала и добавила:

— Прощай, Куаутемок!

Лус, с трепетом наблюдавшая эту сцену, отвернулась и, уткнувшись в грудь Пабло, разразилась рыданиями.

Пабло, гладя ее по голове, точно маленькую, растерянно приговаривал:

— Все пройдет, все пройдет. А что он еще мог сказать?

А Дульсе не плакала. Она словно окаменела.

Она положила руку на грудь Мигеля — туда, где пуля пробила сердце. И ей казалось, что она слышит биение.

На нее нахлынули странные видения, точно она слушала пульс самой истории.

Испанские конкистадоры пытают Куаутемока. Испанцы умеют пытать - на одном из их кораблей целый отсек оборудован для истязаний человека.

Люди Кортеса требуют сказать, где прячутся остатки побежденного индейского войска, куда скрылись женщины и дети.

Пытка на дыбе, пытка огнем, пытка «испанским сапогом».

Но вождь ацтеков молчит. Его небесно-синие глаза спокойны. Он думает о чем-то своем, недоступном его мучителям. И палачам становится страшно.

Дульсе внимательнее вгляделась в замысловатый рисунок на вампуме и вдруг постигла его глубинный смысл. Раньше это ей никогда не удавалось.

Круг, обрамляющий изображение, это защитный покров, «барьер огня», вместилище души, в которую не дано проникнуть постороннему, если хозяин сам не допустит его туда. Куаутемок не допустил туда испанцев. Мигель Сантасилья допустил туда Дульсе. Он допустил туда любовь.

Круг разомкнут на востоке и охраняется Стражем Ночи — летучей мышью.

Центральная фигура — это Святой Воин, Великий Повелитель непостижимой мудрости, Победитель демонических сил.

Святой Воин окружен фигурами четырех орлов. Они олицетворяют как опасность, так и защиту, высшую помощь и поддержку. Не пройдя через опасность и ужас, нельзя познать себя и стать хозяином своей судьбы.

Орлы поддерживают на своих крыльях Священную Радугу, символ чистоты, изобилия и непрерывного счастья.

«Так вот что ты хотел сказать нам, Мигель, своей короткой жизнью и внезапной смертью, — беззвучно говорила Дульсе. — Нет, не смертью — просто уходом. Потому что смерти нет и счастье непрерывно. Как много важного ты нам сообщил. А ведь мы были знакомы всего один день. Неправда! Мы знали друг друга всегда. И сейчас мы не расстаемся. Для меня ты навек останешься живым, Мигель Сантасилья, Певчий Ягуар, верховный вождь ацтеков Куаутемок!»

Жан-Пьер смотрел на Дульсе, не отрываясь. Так вот она какая!

Ожившая античная богиня, совершающая траурный ритуал над телом павшего героя.

Древнеегипетская царица в момент магического погребального обряда.

Христианская мученица, оплакивающая распятого Христа.

Вечное воплощение женственности, живущей в любую эпоху, на всех континентах.

Дульсе!

Сердце Жан-Пьера разрывалось от любви и невыразимой печали.

Нежная, слабая Дульсе, которую так легко обидеть и ранить.

Сильная, непобедимая Дульсе, которую никто и ничто не сможет сломить.

«Я никогда не дам ее в обиду, — сам себе поклялся Жан-Пьер. — И я никому не отдам ее!»

Девушка почувствовала его взгляд и подняла на него сухие, блестящие глаза.

И неожиданно улыбнулась!

Это было так странно, так разительно-необычно, так контрастировало со всем происходящим, что показалось чудом.

Мир заискрился всеми цветами спектра, будто на него действительно снизошла Священная Радуга. Жизнь наполнилась великим, но до конца не постижимым смыслом.

Дульсе подошла к Жан-Пьеру и протянула ему обе руки.

— Ты приехал, — просто сказала она.

— Я приехал, — отозвался он.

Сестры хорошо знали французский язык. Но даже если бы они его не знали совсем, Дульсе с Жан-Пьером все равно поняли бы друг друга. Без всякого перевода. И даже вообще без всяких слов.

Мигель Сантасилья был простым парнем, родившимся в деревенской семье. Но к Дульсе он явился как Учитель. Он помог ей понять глубину я многомерность жизни. Он дал ей урок — и ушел.

А Жан-Пьер был ее земной судьбой, ее пристанищем, ее любовью. Сейчас она чувствовала это особенно остро.

— Навсегда? — спросила она.

— До самой смерти! — ответил Жан-Пьер.

— Смерти нет, — сказала Дульсе.

И Жан-Пьер серьезно согласился:

— Значит, на всю оставшуюся вечность.

Солнечный луч упал на его лицо. Глаза у Жан-Пьера были ярко-синими, совсем как у Мигеля.

Тело Мигеля Сантасильи бережно положили в его легкую повозку из досочек, связанных кожаными ремнями.

Сами уселись по краям. Места хватило всем.

Чирино, осторожно ступая, сдвинул повозку с места и потащил ее прочь от злосчастного места.

Никто не оборачивался. Ведь существует примета: заключенный, выйдя из тюрьмы, не должен оглядываться на нее, иначе вернется назад.

И они навсегда оставляли позади все плохое, темное, страшное, что было в их прежней жизни.

Отныне впереди лишь свет, лишь радость.

Конечно, будут и трудности. Но ведь, преодолевая препятствия, обретаешь силу. Пройдя через скорбь, овладеваешь мудростью.

Копыта Чирино постукивали по утрамбованной дороге, в их топоте слышался печальный и торжественный напев:

Едва вышел я —

На земле растянулся:

Звон тетивы меня обессилил.

Едва вышел я —

На горе поскользнулся:

Свист стрелы меня обессилил.

Оленья Песня. Убитый олень поет — значит, он не умер. Смерти нет! Нет и быть не может никогда, никогда!

Странно: на душе у всех было светло. За последний день все они очень изменились.

Лус сидела рядом с Пабло, и от этого ей было очень хорошо. Она чувствовала, что должна сказать что-нибудь, но никак не могла подобрать слова. И все-таки наконец решилась:

— Прости меня, Пабло.

Он улыбнулся ей слегка насмешливо:

— За что простить?

— Ну... — замялась Лус.

— А-а, понимаю, — протянул Пабло. — Из-за тебя мне не удалось посмотреть чемпионат мира по футболу. Нет не прощу.

Все заулыбались.

Они верили: Мигель не обидится на них за эти улыбки. Ведь он всегда мечтал о том, чтобы людям жилось счастливо.

Об Эдуардо никто не вспомнил.

Какая-то большая птица пролетела прямо над повозкой, едва не задев ее крыльями, и скрылась вдали. Похожа на сороку? Подробно разглядеть они не успели.

Пролетая, птица обронила перо, и оно медленно, плавно опустилось на грудь Мигелю — прямо туда, где зияла пулевая рана.

Дульсе взяла перо в руки и едва не вскрикнула: оно оказалось наполовину белым, наполовину черным. А если поворачивать его под разными углами к солнцу, оно отливает всеми цветами радуги. И становится непонятно, какого оно цвета.

— Птица судьбы? — спросила Лус.

— Нашей общей судьбы, — ответила Дульсе.

Наверное, у всех хороших людей судьба общая. Потому что они всегда готовы поддержать друг друга.

Даже если они живут в разных странах и ничего друг о друге не знают.

И даже если они живут в разные эпохи и между ними пролегли сотни и тысячи лет.

Древние пророки и герои поддерживают ныне живущих.

Современные юноши и девушки продолжают своими поступками то, что было задумано их предками. Тем самым они шлют им привет.

Привет вам, Икар, Спартак, Куаутемок! У нас с вами общая жизнь, общий дом.

Дом, тканный рассветом,

Дом, тучами тканный,

Дом, тканный закатом,

Дом, ливнями тканный,

Дом, тканный туманом,

Дом, тканный пыльцою.

Светлая туча вход укрывает,

Темная туча выход скрывает.

Зигзаги молний венчают кровлю.

Это моя Тропа Красоты!

— Лус! Дульсе! — кричала Роза Линарес.

— Дульсе! Лус! — восклицал Рикардо.

Родители, не в силах усидеть дома, встречали дочерей прямо у ворот.

Объятиям и поцелуям не было конца. Смех, слезы, вскрики, вздохи.

Родители со всех сторон осматривали каждую из дочек, словно желая удостовериться, что это действительно их дети, что их не подменили и что у них целы руки и ноги. И главное, головы. Их неглупые, но безрассудные головы.

Каждый что-то возбужденно говорил, и никто не слушал друг друга. Наконец все вчетвером обнялись и так застыли.

— Сколько можно ждать? — раздался за их спинами недовольный голос. — Нельзя ли немножко поторопиться?

На ступеньках стояла Кандида, и выражение ее лица было весьма сердитым.

— Тетя Кандида! Что случилось? — спросили сестры.

— Копуши, — пробурчала она. — Ни стыда, ни совести.

И, гордо вскинув голову, прошествовала в дом. Девушки последовали за ней. Едва войдя в гостиную, они все поняли.

Нетерпение Кандиды было вполне естественным.

Ведь старая добрая Томаса, узнав о благополучном возвращении своих любимых девочек, испекла не один, а целых десять маисовых тортов!

ЭПИЛОГ

Лаура сидела за письменным столом, пытаясь привести в порядок свои фотографии. Поводом для этого стала не только предполагающаяся всемирная фотовыставка, но и желание подготовить какие-то фотографии для скорой свадьбы дочерей Розы. Лаура была очень рада за подругу. Наконец все испытания остались позади, Рикардо и Роза не только вновь обрели обеих дочерей, но и будущих зятьев. Теперь в доме Линаресов готовились сразу к двум свадьбам.

А у Лауры в доме настроение было не очень веселое. Всех потрясло известие о предательстве Эдуардо и его трусливом бегстве. После того как его спасли, Эдуардо попал в психиатрическую клинику, а затем уехал из Мексики в Соединенные Штаты и, как недавно сообщил брат Феликса, стал настоящим гринго.

Дон Серхио несколько раз звонил Лауре и пытался вернуть ее расположение. Но Лаура окончательно потеряла к нему интерес и продолжать знакомство не собиралась, хотя обиды на дона Серхио у нее не было. Беспокоило Лауру другое: постоянное отчуждение между ней и Феликсом. Они встречались каждый день утром и вечером, и Лауре казалось, что муж хочет что-то ей сказать, но не решается.

«А что, если ему известно о моем знакомстве с доном Серхио? — подумала Лаура. — Ведь нас могли видеть в ресторане или в городе. Вдруг кто-нибудь сообщил об этом Феликсу?»

Среди пакета своих старых фотографий она вдруг увидела снимок, сделанный в Гвадалахаре в тот год, когда начался их роман с Феликсом. Это было сразу после того, как выяснилось, что вторая дочь Розы и ее муж живы, и они все собрались в Розином доме. Фотография сияющей Розы с дочерьми тоже лежала в пакете, и Лаура отложила ее, чтобы увеличить и подарить обеим девочкам в день свадьбы. Но сейчас она смотрела на другую фотографию. Здесь у Розиного дома, в беседке, где состоялся их первый с Феликсом серьезный разговор, были сняты они оба. «Кажется, фотографировал Рикардо», — подумала Лаура. Она смотрела на снимок, на себя, молодую, привлекательную и полную надежд, и сердце у нее больно сжалось. «Неужели все в прошлом?» — подумала она.

Вдруг Лаура услышала за спиной шаги мужа. Она обернулась. Феликс подошел к ней, положил ей руку на плечо и тоже стал разглядывать фотографию. Выражение его лица было необычно мягким.

— Ты помнить ТОТ день? — тихо спросила Лаура.

— Конечно, помню, — тоже тихо ответил Феликс. — Ведь именно тогда я понял, что ты необыкновенная женщина.

— Правда? — Лаура давно не слышала от мужа таких слов.

— Ну конечно, правда. — Феликс замолчал, как бы собираясь с мыслями. — Лаура, я хочу тебя спросить одну вещь.

— Спрашивай, — сказала Лаура, и сердце ее тревожно забилось.

— Я все эти недели хочу тебя спросить и не осмеливаюсь... Лаура... Иногда мне кажется, что ты перестала любить меня. Это правда, что я тебе в тягость?

Лаура была так ошеломлена, что сразу не смогла собраться с мыслями. Она пристально вглядывалась в лицо мужа, пытаясь понять его чувства.

— И что, это тебя так беспокоило? — еще не веря, спросила она.

— Ну конечно, Лаура. Я боялся, что слишком скучен для тебя. Ведь ты особенная женщина и привыкла общаться со знаменитыми людьми. Я даже боялся вечерами идти домой не зная, как ты меня встретишь.

— Но, Феликс, — воскликнула пораженная Лаура, — ведь я же люблю тебя! Если меня что и огорчало, то это сознание, что мы отдаляемся друг от друга. Для меня самое главное — это ты и Феликсито, и я хочу быть тебе необходимой.

— О Лаура, - произнес Феликс, целуя ее, - ты мне нужна. И я никогда больше не позволю нам отдаляться друг от друга.

Позже, когда они обнимались в постели, где они так долго не были вместе, Феликс вдруг рассмеялся.

— Ты представляешь, я до того себя убедил, что ты не выносишь моего присутствия, что заказал тебе каюту на теплоходе, который совершает круиз по Карибскому морю. Думал хоть этим тебя задобрить.

— Ну уж нет, сеньор Наварро, — сказала Лаура, целуя его, — я согласна отправиться в круиз, только если будет двухместная каюта и моим попутчиком будешь ты.

— Я согласен, — обрадовался Феликс.

Прошло несколько месяцев. Прохладным январским утром, когда даже в Мехико приходится набрасывать на плечи легкое пальто, к стоящему в центре города бронзовому памятнику народному герою Куаутемоку подошли три молодые пары. Одна из юных женщин держала в руках букет роз.

— Как он все-таки похож на него, — сказала она. — Помнишь, как он стоял здесь?

— Бедный Мигель, — вздохнула вторая, которая была бы почти неотличима от первой, если бы не заметный уже живот, выдававший ее беременность. — Если бы не он, где мы все были бы...

— И если бы не наши мужья, — сквозь слезы улыбнулась первая и, обратившись к своему спутнику, добавила: — Жан-Пьер, ты напишешь об этом? Ведь теперь ты специальный корреспондент в Мексике и должен Рассказывать об этой стране так, чтобы люди за океаном тоже полюбили ее так, как любим мы.

— Конечно, напишу, Дульсе, дорогая. — Жан-Пьер говорил по-испански, и, хотя иностранный акцент был еще очень заметным, в услугах переводчицы он больше не нуждался. — Мне хочется написать не просто серию статей, а целую книгу о вашем удивительном народе.

— И обо мне не забудь! — засмеялась третья из подруг, в которой было легко узнать никогда не унывающую Чату.

— Чата, ну конечно, Жан-Пьер самым подробным образом опишет вашу свадьбу. Ведь он еще не был на настоящей мексиканской свадьбе. Где вы решили ее отпраздновать?

— Сначала у меня дома, а потом в Куэрнаваке у родителей Тересы, — ответил Антонио Суарес. — Там будет как раз самое интересное — традиционные танцы, песни.

— А угощение! Моя мама так готовит, что пальчики оближешь, даже простые маисовые лепешки с таким соусом подаст, что целое блюдо съешь!

— А нас с Луситой вы пригласите? — смеясь, спросил Пабло. — Если, конечно, она будет хорошо себя чувствовать.

— Ты еще спрашиваешь! — воскликнула Чата. — Ведь она-то нас и познакомила, как же мы можем о ней забыть.

Уходя, они еще раз оглянулись на гордое индейское лицо Куаутемока.

— Одни умирают, другие рождаются, — грустно заметила Дульсе. — Но лучше бы он остался жив.

— А как вы решили назвать ребенка, или еще не думали об этом? — спросила у Лус Чата.

— Я была на ультразвуковой диагностике, — ответила Лус, — и мне сказали, что у меня будет девочка. Я хочу назвать ее Розой.

— Еще одна Дикая Роза? — улыбнулся Жан-Пьер.

— Конечно! — ответила Лус. — Это ведь душа Мексики.

Content

Альварес Альберто Роза и Рикардо

Альберто Альварес Роза и Рикардо

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ЭПИЛОГ