Музей монстров

© С.Трофимов, Перевод. 2011.

© ООО "Остеон-Групп". Макет. Оформление. 2019.

osteon-fond@mail.ru

А.М. Барради

Музей монстров

Пока служители музея провожали последних посетителей, управляющий пригласил Раймонда Ньюсона в кабинет и выслушал его предложение. Осмотрев потертый костюм репортера, он понял, что этот человек уже проиграл свою битву с миром. Несмотря на уверенный и даже настоятельный тон, в голосе Ньюсона слышались хитроватые и просительные нотки, по которым без труда узнаются люди, привыкшие к частым отказам.

– Вы не первый обращаетесь к нам с такой просьбой, – сказал управляющий. – Фактически, я выслушиваю подобные предложения около трех раз в неделю, и в основном они исходят от молодых людей, которым хочется провести ночь в нашем «Логове убийц» и таким образом утвердиться в глазах своих друзей. Несмотря на довольно значительные пожертвования я пока не находил причин для удовлетворения их прихотей. Представьте, сколько неприятностей обрушится на наши головы, если кто-нибудь из них свихнется от страха и потеряет последние мозги. Однако в вашем случае дело принимает другой оборот.

– Вы считаете, что репортерам уже нечего терять? – с усмешкой спросил Ньюсон. – Я имею в виду мозги.

– Ну что вы, – ответил управляющий. – У меня нет предубеждений к газетчикам и журналистам. Кроме того, хорошая статья могла бы вызвать публичный интерес и послужить своеобразной рекламой.

– Значит мы можем перейти к условиям договора?

Управляющий засмеялся.

– Вы, наверное, рассчитываете на солидное вознаграждение, верно? Я слышал, что в свое время мадам Тюссо заплатила сто фунтов какому-то смельчаку, который провел ночь в ее «Комнате ужасов». Но учтите, мы не собираемся предлагать вам такие деньги. Кстати, я могу взглянуть на ваше удостоверение, мистер Ньюсон?

– В настоящее время я не связан с определенной редакцией, – смущенно произнес репортер. – Однако моими услугами пользуются несколько газет. И я без труда устрою эту историю в печать – например, в «Утреннее эхо». Вы только представьте себе такой заголовок – «Ночь с убийцами в музее Мэрринера». В успехе можно не сомневаться.

Управляющий задумчиво почесал подбородок.

– А в какой манере вы собираетесь это преподнести?

– Леденящий душу рассказ, в котором жуткие моменты будут оттенены нотками тонкого юмора.

– Звучит неплохо, мистер Ньюсон. Давайте договоримся так. Если вашу историю напечатают в «Утреннем эхе», наша фирма выплатит вам пять фунтов стерлингов. Но надеюсь, вы полностью уверены в себе? Сказать по правде, я бы за такое дело не взялся.

– Почему?

– Не знаю. В общем-то, причин для беспокойства нет. Я видел эти фигуры и одетыми и раздетыми. Мне известна каждая стадия их изготовления. Но я не остался бы с ними на ночь. В принципе, они ничем не отличаются от обычных кеглей, однако атмосфера, которую создают восковые фигуры, производит на меня гнетущее впечатление. Конечно, я склоняю голову перед вашим мужеством, мистер Ньюсон, но мне кажется, вас ждет очень неприятная ночь.

Репортер и сам это прекрасно понимал. Несмотря на бравый вид и вальяжную улыбку, на душе у него было неспокойно. Но он знал, что ему нужно содержать жену и детей, платить за квартиру и по просроченным счетам. Он не мог упустить этот шанс. Гонорар за статью и пять фунтов от управляющего спасли бы его на пару недель от упреков супруги, а хорошая история в «Утреннем эхе» могла бы вывести на какой-нибудь постоянный заработок.

– Пути грешников и репортеров усыпаны терниями, – пошутил Ньюсон. – Я ведь догадываюсь, что ваше «Логово убийц» не соответствует стандартам пятизвездочного отеля.

– Еще вопрос… Вы не суеверны? Я слышал, что репортеры отличаются довольно сильным воображением.

– Вы же понимаете, что голыми фактами читателя не накормишь. Иногда нам приходится привирать – это как слой масла на куске хлеба. Но в отношении меня вы можете быть спокойными. Те редакторы, с которыми мне доводилось работать, всегда говорили, что я напрочь лишен воображения.

Управляющий улыбнулся и встал.

– Я думаю, последние посетители ушли. Сейчас мы спустимся в зал. Но прежде мне хотелось бы взять с вас обещание не курить в течение этой ночи. Кстати, сегодня какой-то шутник нажал на кнопку пожарной сигнализации. Хорошо, что в тот час внизу находилось лишь несколько человек. Иначе могла бы начаться паника.

Пройдя через шесть тематических залов мимо королей, принцесс, генералов и известных политических деятелей, они подошли к спуску в «Логово убийц». Управляющий подозвал к себе служащего и велел принести вниз «самое удобное кресло».

– Это все, что я могу для вас сделать, – сказал он Ньюсону. – Надеюсь, вам удастся немного поспать.

Они спустились в зал, напоминавший огромный склеп. У основания лестницы располагались орудия пыток – от клещей и дыб инквизиции до более современных приспособлений, включавших тиски, резаки и электроды для прижигания различных органов. Чуть дальше в тусклом сиянии матовых ламп тянулись ряды фигур – величайших убийц этого и других поколений. Они стояли на низких пьедесталах, и у каждого в ногах находилась табличка с краткой биографией и описанием преступлений.

– Взгляните, это Криппен, – сказал управляющий, указывая на одну из фигур. – Выглядел так, словно и мухи не мог обидеть. Это Армстронг. С виду простой провинциальный джентльмен. Подумать только! Еще несколько лет назад люди боялись произносить эти имена вслух. А вот Лефрой – гроза всех лондонских предместий.

– А это кто? – спросил репортер, перейдя почему-то на шепот.

– О, он достоин отдельной истории. Доктор Бурдетт! Звезда нынешнего сезона. Из всех персонажей «Логова убийц» только он и избежал смертной казни.

Фигура, которую выделил Ньюсон, изображала хрупкого низкорослого мужчину в сером плаще с накинутым на голову капюшоном. Тонкие усики и лукавые черты лица выдавали в нем француза. Пронизывающий взгляд маленьких черных глаз вызывал у зрителей невольную дрожь.

– Кажется, я слышал это имя, – произнес репортер, – но не помню, в связи с чем.

– Будь вы французом, оно сказало бы вам о многом. Этот человек наводил ужас на весь Париж. Днем он лечил людей, а ночами – резал им глотки. Его не интересовали деньги. Доктор совершал преступления ради дьявольского наслаждения, которое он испытывал в момент убийства. Его единственным оружием всегда оставалась бритва. После серии громких дел он почувствовал за собой слежку и бесследно исчез. Однако полиция Англии и Франции попрежнему ведет его розыск. Говорят, что доктор покончил с собой. Это подтверждается тем, что после исчезновения случилось лишь два преступления, выполненных в сходной манере. Очевидно, у него, как и у других известных убийц, нашлись свои подражатели.

– Мне он сразу не понравился, – признался Ньюсон. – Особенно его глаза. Они как живые!

– Да, фигура сделана мастерски. Какой реализм! Настоящее искусство! А знаете, этот Бурдетт владел гипнозом. Говорят, он гипнотизировал свои жертвы. И именно поэтому такому щуплому мужчине удавалось справляться с довольно сильными людьми. Полиция не находила никаких следов борьбы.

– Что-то вы совсем нагнали на меня страху, – хрипло произнес Ньюсон.

Управляющий улыбнулся.

– Я думал, вы запасли на эту ночь побольше оптимизма. Давайте договоримся так. Мы не будем закрывать решетку на лестнице. Если посчитаете нужным, смело поднимайтесь наверх. По ночам у нас дежурят несколько сторожей, так что вы найдете себе хорошую компанию. К сожалению, я не могу предоставить вам дополнительное освещение. По вполне понятным причинам мы сделали этот склеп мрачным и жутким.

Чуть позже репортеру принесли кресло.

– Куда поставить, сэр? – спросил сторож, скаля прокуренные зубы. – Может быть, тут? Чтобы вы могли поболтать с Криппеном?

– Оставьте кресло здесь, – ответил Ньюсон. – Я еще не придумал, где мне его расположить.

– Тогда спокойной вам ночи, сэр. Если понадоблюсь, зовите. Я буду наверху. И не давайте этим тварям заходить вам за спину. А то знаю я их – так и тянутся к шее холодными пальцами.

Ньюсон засмеялся и пожелал сторожу доброй ночи. Он выкатил кресло в центральный проход и повернул его спиной к фигуре доктора Бурдетта. По какой-то необъяснимой причине ему не хотелось смотреть на маньяка-гипнотизера.

Тусклый свет падал на ряды жутких восковых фигур. Воздух звенел от сверхъестественной тишины, и это безмолвие напоминало ему воду на дне колодца. Он смело осмотрелся. Воск, одежда, краски… ни звука, ни малейшего движения. Но почему тогда его так тревожил взгляд маленького француза? Ему отчаянно захотелось оглянуться.

«О, Господи! – подумал он. – Ночь только началась, а мои нервы уже на пределе.»

Прошептав проклятие, Ньюсон развернул кресло и посмотрел на доктора. Луч света падал на бледное лицо, подчеркивая мягкую ухмылку, от которой пробирала дрожь.

– Ты только восковая фигура, – тихо прошептал Ньюсон. – Обычное чучело, одетое в балахон.

Да, он сидел среди восковых фигур, и это мимолетное движение, замеченное им при резком развороте, объяснялось только его собственным нервным напряжением. Репортер вытащил из кармана блокнот и начал набрасывать план статьи.

«Мертвая тишина и жуткая неподвижность восковых фигур. Словно вода на дне колодца. Гипнотический взгляд доктора Бурдетта. Такое впечатление, что фигуры двигаются, когда на них не смотришь.»

Внезапно он закрыл блокнот и быстро оглянулся. Прямо на него смотрело перекошенное от злобы лицо. Лефрой улыбался, будто говоря: «Нет, это не я!»

И конечно, это был не он. Но Криппен повернул голову на целый градус. Раньше он смотрел на старика Армстронга, а теперь его глаза следили за непрошеным гостем. На миг Ньюсону показалось, что за спиной двигались десятки фигур.

– И они еще говорили, что у меня нет воображения, – с трудом произнес он непослушными губами.

«Но это абсурд! – убеждал себя репортер. – Они лишь восковые фигуры. Мне просто почудилось. И лучше выбросить такие мысли из головы. Надо думать о чем-нибудь другом… О Розе и детях! Интересно, спит она сейчас или тревожится обо мне…»

В склепе витала незримая и мрачная сила, которая тревожила его покой и оставалась за гранью человеческого восприятия. Он быстро развернулся и встретил мягкий зловещий взгляд доктора Бурдетта. Вскочив с кресла, Ньюсон обернулся к Криппену и едва не поймал его с поличным. Он погрозил ему кулаком и мрачно обвел взглядом восковые фигуры.

– Если кто-нибудь из вас шевельнется, я проломлю вам все ваши пустые головы! Вы слышали меня?

Однако восковые фигуры двигались, как только он отводил от них взгляд. Они перемигивались, ерзали на месте и беззвучно шептались гладкими мертвыми губами. Они вели себя как озорные школьники за спиной учителя, и едва его взгляд устремлялся к ним, их лица становились воплощением невинности и послушания.

Ньюсон развернул кресло и в ужасе отшатнулся. Его зрачки расширились. Рот открылся. Но ярость придала ему силы.

– Ты двигался, проклятый истукан! – закричал он. – Я видел! Ты двигался!

Внезапно его голова откинулась на спинку кресла. Глаза затуманились и поблекли, как у человека, найденного замерзшим в арктических снегах.

Доктор усмехнулся и сошел с пьедестала. Не сводя с Ньюсона маленьких черных глаз, он присел на краю платформы.

– Добрый вечер, мсье, – произнес француз с едва заметным акцентом. – По странной случайности нам довелось оказаться этой ночью в одной компании. К сожалению, мне пришлось лишить вас возможности шевелить языком или какой-либо другой частью тела. Но вы можете слушать меня, а этого вполне достаточно. Насколько я могу судить, нервишки у вас, друг мой, ни к черту. Наверное, вы приняли меня за восковую фигуру, верно? Так вот спешу разубедить вас, мсье. Перед вами доктор Бурдетт собственной персоной.

Он замолчал, сделал несколько наклонов вперед, а затем размял ноги.

– Извините меня. Немного застоялся. Сейчас я попытаюсь удовлетворить ваше любопытство. По известным вам обстоятельствам мне пришлось переехать в Англию. Проходя нынешним утром мимо музея, я заметил полицейского, который слишком уж пристально рассматривал мое лицо. Возможно, он узнал меня или просто захотел задать несколько нежелательных вопросов. Я поспешил смешаться с толпой и за пару монет пробрался в этот склеп, после чего вдохновение подсказало мне путь к спасению.

Стоило мне нажать на кнопку пожарной тревоги, как все посетители устремились к лестнице. Я сорвал плащ со своей восковой копии, спрятал манекен под платформой и занял его место на пьедестале. Но вы представить себе не можете, как утомительно заменять восковую фигуру. К счастью, мне иногда удавалось менять позу и разгонять кровь в затекших руках и ногах.

Я поневоле выслушал все, что говорил вам управляющий этого заведения. Его описание тенденциозно, но во многом соответствует истине. Как видите, я не умер. И меня по-прежнему интересует мое хобби. В каждом из нас сидит коллекционер. Кто-то копит деньги или спичечные коробки. Другие собирают мотыльков или любовниц. Я коллекционирую глотки.

Он замолчал и с интересом осмотрел горло Ньюсона. Судя по его лицу, оно ему не понравилось.

– Простите меня за откровенность, мсье, но у вас ужасно костлявая шея. Тем не менее, ради случая, который свел нас вместе в эту ночь, я сделаю исключение. Дело в том, что из соображений безопасности мне пришлось сократить в последние годы свою активность. Кроме того, меня обычно привлекают люди с толстыми шеями – широкими и красными…

Доктор сунул руку во внутренний карман и вытащил бритву. Потрогав лезвие кончиком пальца, он легко и плавно взмахнул рукой. Раздался тихий тошнотворный свист.

– Это французская бритва, – вкрадчиво произнес Бурдетт. – Лезвие очень тонкое и без труда рассекает плоть. Один взмах, и мы уже у позвоночника… Не желаете ли побриться, сэр?

Маленький гений зла поднялся и крадущейся походкой приблизился к Ньюсону.

– Будьте так любезны приподнять подбородочек, – прошептал он. – Еще чуть-чуть. Вот так. Благодарю вас, мой друг. Мерси, мсье. Мерси…

Восковые фигуры равнодушно стояли на своих местах, ожидая новых посетителей, восхищенных вздохов и слов умиления. Посреди «Логова убийц» сидел репортер. Его затылок покоился на спинке кресла. Подбородок задрался вверх, будто Ньюсон подставил его под опытные руки парикмахера. И хотя на горле не имелось ни одной царапины, он был мертв и холоден, словно выставленный напоказ манекен. Бывшие наниматели ошибались, утверждая, что у него начисто отсутствовало воображение.

Доктор Бурдетт по-прежнему стоял на пьедестале и бесстрастно смотрел на мертвеца. На его лукавом лице застыла зловещая усмешка. Он не двигался и не дышал. Да и как могла двигаться восковая фигура?

Роберт Грейвс

Прах к праху

Такие люди, как доктор Стайлпилз, всегда приносят несчастья. И я не раз советовал Хеджам держаться от него подальше. Да только все эти неудачники из города будто дети малые – им дело говоришь, а они знай себе смеются.

Элси работала иллюстратором книг. Ее муж считался перспективным архитектором. Но им пришлось переехать к нам в поселок, потому что городской смог напрочь разъел больные легкие Роланда. Мы-то думали, что жизнь на земле прибавит этой парочке ума. Но в битой посуде воды не удержишь. На все мои советы Элси только скалила зубы.

– Вам, наверное, не понравилась его борода. Или вы приняли его за русского шпиона?

Разве этим городским что-нибудь втолкуешь. Махнул я тогда рукой, да и ушел. А зря!

На следующий день Элси пригласила доктора отобедать – как она сказала, назло несправедливым соседям. К тому времени мы уже знали, что доктор Стайлпилз был эльзасцем. И хотите верьте, хотите нет, называл он себя натурфилософом. Да-да, ни больше, ни меньше! Провалиться мне на этом самом месте!

Он принес с собой корзиночку с холодным мясом и запеченным картофелем. В одном пакете находился картофель из нашей овощной лавки, а в другой – с его грядок. И надо сказать, я сроду не видывал таких крупных клубней.

У Элси и Роланда рты открылись от удивления. Вкус у картошки – ну что твой сахар. Так бы ел и ел. А доктор-то усищи свои поправил, да и выложил им тайну чудесных овощей. Рассказал он им о своем методе «горячего» компоста. И метод тот не найти вам ни в «Журнале огородника», ни в рубрике «Очаг» любимой на селе газеты.

По старым книгам и мудреным рукописям научился доктор выращивать особый тип микробов – таких свирепых и злых, что они на ваших глазах превращали в перегной и старые ботинки, и порванный шерстяной свитер, и перекрученный пенек, который не поддавался топору.

Этот метод хранился в большом секрете и раскрывался только верным последователям Юджина Стайлпилза. Лично я отказался присоединяться к ним и поэтому не могу вам рассказать о точных компонентах. Но однажды вечером мне удалось подслушать, как Элси и Роланд обсуждали астрологическое влияние планет, и еще они упоминали рог барана, который следовало растереть в порошок.

Чуть позже я узнал, что в состав входили копыта быка и поджелудочная железа черной козы. Об этом мне намекнул мой приятель Пукки – владелец мясной лавки. Рассказав о странном заказе Элси Хедж, он подмигнул и покрутил у виска толстым пальцем. По правде говоря, я всецело разделял его мнение, но до определенного момента не придавал большого значения чудным забавам моих соседей. А еще через пару дней Роланд начал расспрашивать нашего ветеринара о том, где можно отыскать болотную мяту и вику. Примерно в это же время им по почте пришла посылка с какими-то корешками из Германии.

Огород Хеджев напоминал размерами теннисную площадку. Они там, в основном, выращивали сорняки, траву и полевые цветочки. И вот однажды посреди этого пустыря появилась маленькая кучка компоста. Как видно, работы велись под пристальным наблюдением доктора Стайлпилза. Он вился вокруг их дома, как вонь у дренажной канавы. И я так думаю, Элси крутила с ним любовь, пока Роланд бегал по полям и собирал болотную мяту.

Через неделю эльзасец уехал в Нью-Йорк на похороны своей сестры. Там-то его и убили во время бандитской разборки. Вы же знаете, как это бывает – стреляют друг в друга, а попадают в случайных прохожих.

Хеджи забрали себе всю его коллекцию эзотерических книг и читали дневники доктора, как святое Писание. Они мусолили эти книжки с утра до вечера, делали выписки и цитировали своего учителя на каждом углу. Чтобы показать другим всю красоту полученного ими знания, Элси и Роланд занялись компостом с еще большим рвением, чем прежде.

Они привезли на огород тачку навоза, смешали его с дерном по особому способу, словно слоеный торт, потом добавили туда две тачки сырых тополиных листьев и уложили вниз не меньше мешка подгнившей брюквы.

Я вышел поглазеть на их труды, и клянусь, меня дрожь прошибла, когда Элси выплеснула из ночного горшка приготовленную ими культуру свирепых микробов. В ее глазах пылал огонь фанатичной веры, и я уже тогда понял, что их затея ни к чему хорошему не приведет.

Они заботились о куче компоста как о малом ребенке. Для подкормки микробов эти чокнутые Хеджи отказались от санитарных удобств. Они соорудили туалет в саду и гоняли туда даже своих гостей, хотя там запросто можно было застудиться и собрать на шею выводок пауков. Но микробы сжирали их подкормку в два счета, поэтому Элси моталась с ведрами по соседям, выпрашивая навозную жижу, словно нищий хлеба. Мы смеялись ей в лицо, да только она пропускала наши слова мимо ушей и неслась вперед, как скорый поезд. А бедняга Роланд бродил с лопатой по сельским дорогам и собирал драгоценные коровьи лепешки – благо я отдал ему за две бутылки бурбона вполне приличную тачку для садовых работ.

В своих книжках они прочитали, что компосту требуются органические добавки. И что вы думаете? Элси начала собирать дохлых кошек, старую ветошь, увядшие цветы и капустные кочерыжки. От ее огорода шел такой запашок, что даже свиньи чихали и кашляли. Обычный человек помоется, да и выльет грязную воду прочь. Но Элси сберегала каждую каплю для полива кучи, поскольку в дневнике доктора Стайлпилза говорилось о каких-то ценных солях, выделяемых человеческим телом.

Как вы знаете, проверкой любого компоста являются грибы. Если они растут на вашей куче, значит компост готов к употреблению. Так вот на куче Элси грибов было видимоневидимо! Хоть косой коси! А жар изнутри исходил такой, что Хеджи могли бы использовать свой компост вместо микроволновой печи.

Первым кризисом в цепи последующих событий стал приезд их дальнего родственника. Старик по простоте душевной доверился какому-то аферисту, купил не те акции и не по той цене, сел на мель, и налоговая полиция добила его маленькую фирму из орудий большого калибра. Он потерял все, в том числе и дом.

Хеджи приняли его с христианским смирением. Накормив и успокоив старика, они уложили его на софу, но утром, когда Элси вышла взглянуть на свою кучу, она нашла неподалеку и родственника – вернее, его труп. Старик, видимо, решил подышать ночной прохладой, да так и умер во дворе от сердечного приступа. Наши остряки считали, что виной тому была вонь от компоста Хеджев, однако я уже тогда догадывался об истинной причине этой загадочной смерти. К тому времени мне стало абсолютно ясно, что их чертова куча могла перемещаться.

За неделю до этого случая мы с Пукки решили немного повеселиться. Впрочем, вы и сами знаете, как это бывает – выпьют мужики бутылку-другую, и зайдет им шлея под хвост. Вот и мы сидели-судачили: он мне про дождь и хворь в коленке, я ему про дочь и двух внучат. И зашел у нас разговор о том, что у миссис Гапс пропала корова. А надо сказать, что в мясной лавке у Пукки коровьих костей всегда хватало. Ну, я ему возьми, да и предложи подкинуть часть ребер на кучу Элси – вроде бы как Хеджи устали таскать дохлых кошек и перешли, мол, на крупный рогатый скот. Мы представили себе, что будет, если посоветовать миссис Гапс поискать свою корову на огороде Хеджев, и хмельная дурь заставила нас воплотить этот план в действие.

Когда мы притащили коровий скелет к куче компоста, Пукки начал выключаться – то ли закалки ему не хватило, то ли доза оказалась слишком велика. Как бы там ни было, он упал, не дойдя до цели всего лишь пары шагов. Вот так и подкашивает нас жизнь в самые ответственные минуты. Мне пришлось заканчивать это дело в одиночку. Я забросил скелет на черную кучу с буграми грибов и заревел от боли, когда микробы, сожрав кончик сапога, добрались до моего большого пальца.

Это был чистый ад. Хорошо, что я догадался помочиться на ногу, иначе они съели бы меня заживо. Не знаю, что тут больше помогло – выпитый бурбон или какие-то другие вещества, но палец я сохранил, и боль постепенно утихла. Страх немного протрезвил меня. Я повернулся к Пукки и увидел, что его нос касается края кучи. Ему повезло, что к тому времени мне было известно надежное средство защиты. В момент исцеления Пукки пришел в себя и начал кричать, что я – варвар, предавший многолетнюю дружбу. Он обозвал меня самыми последними словами, а потом побрел домой, вытирая мокрое, но спасенное мной лицо.

И знаете, о чем я тогда подумал? Почему же нос Пукки оказался у края кучи? Парень лежал как мешок с зерном – ни одной мысли, ни движения. А упал он в двух шагах от компоста, это я точно помнил. Понимаете, к чему я клоню? Куча Элси двигалась! Она почуяла запах Пукки и поползла к нему, пока я занимался самолечением. Представляете, что могло случиться, если бы не моя оперативность?

Конечно, поверить в такое было трудно. Мне и самому хотелось списать все на пьянку, чтобы поскорее забыть свой ужас. Однако смерть старика укрепила мои подозрения. Бедняга вышел покурить, увидел кучу, которая кралась к нему по огороду, и его сердце не выдержало потрясения.

Где-то дней через десять мы с Роландом решили помянуть старика, и за бутылкой бурбона Хедж признался, что на совести у него неспокойно. Оказывается, их куча успела отъесть родственнику часть ноги, и Элси, испугавшись вопросов полиции, поспешила спрятать концы в воду, а точнее, в компост. Она учла тот факт, что у старика не было другой родни, и потому они составили за него завещание, срезали с одежды мертвеца все пуговицы, вытащили из карманов ключи и серебряный портсигар, а потом забросили тело в компост. Роланд вывалил туда тачку листьев и замаскировал подкормку охапкой прелой соломы.

Я подверг их поступок моральной критике, но он так жалобно смотрел на меня, что мне стало его по-соседки жалко. А когда Роладн выставил еще одну бутылку, я успокоил его и сказал, что не собираюсь доносить на них местным властям.

– Весь твой рассказ – это пустые слова, – подытожил я свое мнение. – Нет трупа, значит, нет и убийства. Да и кто мне поверит, что такие интеллигентные люди, как вы, могли обойтись с родным дядей, словно с дохлой собакой? И все же знаешь, Роланд, ты свою кучу, будь добр, убери. Где это видано, чтобы компост на людей бросался?

Однако куча Элси так и осталась лежать на огороде. Компостом они не пользовались, потому что на выращивание картофеля и других овощей у них не оставалось времени. Эта парочка сумасшедших по-прежнему бродила по поселку, увозя в своей тачке отбросы с улиц и рыбного рынка.

Вы можете спросить, почему я называю их детище «кучей Элси»? А дело в том, что миссис Хедж считала себя земной преемницей доктора Стайлпилза. В начале каждого месяца она покупала в цветочном магазине большой венок из белых цветов и возлагала его на черную кучу компоста. Поначалу я думал, что Элси делала это в память о своем эльзасце, но, по словам Роланда, белые цветы служили для их свирепых микробов возбуждающим средством – чем-то вроде бурбона.

Чуть позже куча научилась двигаться быстрее. Я сам не раз наблюдал, как она гонялась за моими курами, которые любили побродить по огороду Хеджев. Она носилась за ними как игривый щенок, пересыпаясь с места на место. А однажды ночью этот чертов компост совершил набег на будку соседской собаки. Пес там был, я вам скажу, кровожадный, как тигр. Его держали на толстой короткой цепи, чтобы он, значит, не драл на людях штаны. Да только куча слизала Цербера, словно десерт. Тот даже и взвизгнуть не успел.

И тогда поползли по поселку слухи. Затрепали языки, как простыни на ветру. Народу только дай повод повозмущаться, сами знаете. Собрались люди у дома Хеджев. Детишки висли на ограде – что тебе ласточки на проводах. И каждый на эту кучу смотрел. А она стояла себе, как вкопанная – будто самая, что ни на есть, обычная, каких за каждым домом хватает.

Элси выбежала во двор и стала разгонять толпу. Говорила, что все это, мол, суеверия и плод больного воображения; что не может простая земля сама собой передвигаться; и что ее перегной является результатом научного эксперимента, а потому нам всем лучше разойтись по домам и не совать свои носы в ее частную жизнь.

Умные люди советовали ей избавиться от кучи. Горячие головы твердили, что надо этого монстра спустить в Гнилой ручей. Но на селе народ уважает право на собственность, и поэтому, предупредив Элси последний раз, мы к полудню оставили ее в покое. Вот только Гиббсон, хозяин Цербера, решил идти до конца. Он поехал в город и выложил на стол шерифа свое гневное заявление о гнусном поступке соседей.

Утром к Хеджам приехала полицейская машина. Помощник шерифа постучал в окно, потом в дверь, но Элси и Роланд не отозвались. Тут мы с Гиббсоном вызвались объяснять суть дела. И только я начал говорить о куче, глядь – а ее в огороде-то и нет. Мы решили, что Хеджи затащили компост в дом. Гиббсон повел помощника шерифа к задней двери, и тут нашим глазам предстала ужасная картина.

Чтобы сделать историю менее болезненной для читателей, я постараюсь смягчить насколько возможно свой рассказ. Так вот поверьте, меня тогда просто наизнанку вывернуло от этого зрелища. В нижней части двери виднелась огромная дыра. Изнутри шел такой душок, что даже в носу свербело. Помощник шерифа вытащил из кобуры пистолет, мы вбежали в дом, и я заметил, что от двери к спальной комнате протянулась грязная широкая полоса.

Куча лежала на двуспальной кровати Хеджев. Из-под ее краев торчали волосатые ноги Роланда. Элси тоже была мертва, но ее обнаженное тело осталось почти неповрежденным. Тонкое щупальце перегноя тянулось к ее груди, словно рука уставшего и уснувшего любовника. И клянусь, на какой-то миг, в этом легком полумраке спальной, мне показалось, что форма кучи напоминала человеческое тело – раздувшееся, черное, в серых отвратительных грибах тело их любимого эльзасца.

Мы сожгли дом Хеджев дотла – сожгли вместе с трупами и кучей. Весь поселок собрался на пепелище, и люди, собрав золу до последней пылинки, спустили ее в Гнилой ручей – так мы называем стоки химического завода. В той водичке любой микроб копыта отбросит, можете мне поверить на слово.

Да вот только я все равно тревожусь и с криками просыпаюсь по ночам. Неспокойно у меня на душе. Недавно Хеджам пришло письмо, и по причине их смерти я забрал себе эту корреспонденцию – не столько из любопытства, как в память о бедняге Роланде. Письмо пришло из Прибалтики – от двоюродной сестры Элси. И знаете, о чем она там писала? Просила уточнить рецепт, по которому надо выращивать тех свирепых микробов! Мол, все получилось хорошо, но слишком уж быстро они плодятся! И жрут все подряд, превращая в перегной даже бетон и кирпичи!

Вот почему я решил написать этот рассказ. Может быть, люди прочитают его и вовремя поймут грозящую им опасность. Будьте осторожны с кучами компоста! И не говорите потом, что вас не предупреждали.

Дональд Хониг

Человек с проблемой

Далеко внизу, на тротуаре, начинала собираться толпа людей, и он с тупым любопытством наблюдал за ней. Она превращалась в море колышущихся, повернутых кверху лиц. И это море быстро росло, разливаясь по улицам. Все новые и новые прохожие, с тараканьим проворством, сливались с остальной массой, как будто их притягивал магнит. Городской транспорт поддерживал их какофонией тревожных гудков. С высоты двадцати шести этажей все это выглядело крошечным и неправдоподобным. Звуки, доходившие до него, были слабыми, но в них безошибочно чувствовалось возбуждение.

Он почти не обращал внимания на испуганные, изумленные лица, которые появлялись и исчезали в окне. Сначала показался мальчишка-посыльный, который неодобрительно осмотрел его и сморщил нос; затем лифтер, с грубым и пропитым голосом, стал спрашивать, что все это значит.

Он взглянул ему в лицо и холодно поинтересовался:

– Ну, а сам ты что об этом думаешь?

– Ты что? Прыгать собрался? – заинтересованно спросил лифтер.

– Пошел к черту! – раздраженно крикнул человек, стоящий на карнизе.

Он снова посмотрел вниз – на улицы. Транспорт двигался спокойно, без задержек: его еще не заметили.

– После такого прыжка ты уже с земли не встанешь, – проворчал лифтер, отходя от подоконника.

Через какое-то время в окне появилась голова заместителя управляющего. Его лицо на фоне развевающихся на ветру занавесок пылало от возмущения.

– Прошу прощения, – произнес он сердитым голосом.

Человек на карнизе небрежно отмахнулся.

– Вы собираетесь сделать большую глупость, – сказал заместитель управляющего, самодовольно надувшись от своей, как ему казалось, непоколебимой логики.

Наконец, появился управляющий, с почти таким же красным лицом. Он сначала взглянул вниз, затем осмотрел человека на карнизе и после небольшой паузы подозрительно спросил:

– Вы что там делаете?

– Собираюсь прыгать.

– Кто вы? Как ваше имя?

– Карл Адамс. И причина, по которой я хочу прыгать, вас никак не касается.

– Подумайте, что вы собираетесь совершить, – закричал управляющий, и его тройной подбородок задрожал, а лицо еще сильнее покраснело от неловкой позы.

– Я уже все обдумал. Так что уйдите и оставьте меня одного.

Карниз оказался узким – чуть меньше полуметра в ширину. Он стоял между двух окон, но дотянутся до него из комнаты было невозможно. Он упирался спиной о стену, и яркое солнце освещало его во весь рост. Пиджак остался лежать на полу внутри помещения. Белая рубашка была расстегнута, и он напоминал человека, приговоренного к казни.

В окне продолжали появляться головы. Одни говорили с ним спокойно, обращаясь вежливо и называя его мистером Адамсом. Другие говорили снисходительно, словно знали без тени сомнения, что он параноик. Тут был и врач, и служащий отеля, и даже священник.

– Почему бы вам не зайти в помещение? – мягко спросил священник. – Мы могли бы все обсудить и, если надо, исправить положение.

– Обсуждать больше нечего, – грустно ответил Адамс.

– Может быть, вы хотите, чтобы я вылез через окно и помог вам войти обратно?

– Если вы или кто-то другой выйдет на карниз, я прыгну, – лаконично ответил Адамс.

– Вы не хотите поделиться со мной вашей проблемой?

– Нет.

– Скажите, мы можем вам как-то помочь?

– Нет, уходите.

Какое-то время к окну никто не подходил, затем показалась голова полицейского, который осмотрел его циничным взглядом.

– Привет, мужик, – сказал коп.

Адамс взглянул на него, изучая простодушное лицо.

– Что тебе надо? – спросил он.

– Меня вызвали снизу. Сказали, какой-то парень свихнулся и грозит спикировать. Ты на самом деле собираешься прыгать?

– Собираюсь.

– А что это ты так решил?

– Люблю эффектные поступки. Натура требует.

– Я смотрю, ты юморной мужик, – заметил полицейский.

Он сдвинул фуражку на затылок и сел на подоконник.

– Мне такие люди нравятся. Хочешь сигарету?

– Нет, – ответил Адамс.

Полицейский вытащил из пачки сигарету и закурил. Сделав затяжку, он выпустил дым в наполненный солнечным светом воздух, и ветер разогнал причудливые кольца.

– Сегодня день – что надо.

– Хороший день для смерти, – согласился Адамс, взглянув на полицейского.

– Кончай, мужик. Не лезь в эту мрачность. Семья есть?

– Нет. А у тебя?

– У меня жена.

– А вот у меня нет.

– Это плохо.

– Да, – печально ответил Адамс.

Не так давно у меня тоже была семья, подумал он. Еще вчера утром он уезжал на работу, и Кэрен прощалась с ним в дверях (она не целовала его, как обычно: их супружеская жизнь с некоторых пор обходилась без поцелуев, но она попрежнему оставалась его женой, и он все еще любил ее, как любил и будет любить до самой смерти; она сказала, что когда-нибудь все равно уйдет от него, но он не давал ей развода и был тверд в своем решении). Около шести часов вечера он вернулся домой, но его никто не встречал, и больше не было жены, не было любви, и вообще ничего, кроме пустого пузырька от снотворного, записки, безмолвной квартиры… и тела Кэрен, которое лежало на диване.

Он нашел на подушке записку, написанную аккуратным почерком, которая объясняла причины. Кэрен писала, что Стив обманул ее. Стив сказал ей, что ситуация изменилась, и он не может уехать с ней далеко-далеко на остров любви. (Как прямолинейно, грубо и бесцеремонно; она могла бы просто намекнуть о Стиве, и он бы все понял. Он знал об их встречах уже несколько месяцев. Однажды он даже видел их в соседнем баре. Да она и не скрывала своего увлечения. Кэрен тогда заявила, что между ними все кончено и, не стесняясь, рассказала ему о Стиве).

В тот вечер он вышел из дома и до полуночи бродил по улицам города. Он даже не помнил, как вернулся домой и заснул. А когда сон исчез, к нему пришли решение и решимость. Он отправился в эту часть города и снял номер в отеле, попросив комнату на самом верхнем этаже. Он знал, что произойдет после этого – произойдет естественно и само собой.

Улицы почернели от любопытных искателей впечатлений. Полиция отгоняла толпу назад, чтобы освободить место под ним на тот случай, если он действительно прыгнет. Он заметил пожарных, которые стояли с натянутой брезентовой сеткой; сверху она казалась круглым черным блином с красным кругом в середине. Но он знал, что она ничем не поможет телу, стремительно падающему с двадцать шестого этажа. И никаким спасателям не удастся помешать ему. Лестницы пожарных так высоко не поднимались. Карниз, который нависал над ним, исключал любую попытку спасения с крыши.

– Это бесполезно и лишено смысла, – бубнил ему человек, высунув голову из окна.

– Можете думать, что хотите, – ответил Адамс.

– Послушайте, я врач, – важно продолжал человек, – я мог бы вам помочь.

– В какой палате?

– Никаких палат, мистер Адамс. Я обещаю вам.

– Теперь слишком поздно.

– Вот когда вы прыгнете, будет действительно поздно, а пока еще есть время.

– Вы лучше пойдите и займитесь теми, кто в вас нуждается, доктор. А мне вы не нужны.

Доктор исчез. Адамс критически осмотрел толпу внизу. У него возникло странное и необъяснимое чувство, будто он больше не принадлежит им, словно близость смерти отделяла его от других людей. Он стал другим, не таким, как они; он стал далеким и одиноким, как звезда. И все эти люди внизу ждали – ждали падения этой звезды. И они увидят его, подумал он.

Из комнаты доносились голоса, которые о чем-то спорили, что-то затевали и планировали. Они пытались найти способ, который мог бы отвлечь его, Они, наверное, отчаянно звонили экспертам по вопросам самоубийств и психических отклонений.

Он обернулся и увидел в окне лицо, которое внимательно следило за ним. Это снова был священник с большими, встревоженными глазами.

– Может, все-таки договоримся? – жалобно спросил он.

– Нет, – ответил мужчина на карнизе.

– Скажите правду, вам не хочется вернуться?

– Вы зря тратите время, отче.

– Нет, я трачу свое время не зря.

– Уходите. Я не передумаю.

– Возможно, вам надо побыть одному, чтобы как следует обо всем подумать?

– Я уже подумал.

Лицо священника исчезло. Адамс снова остался один. Его взгляд вновь перешел на ревущую толпу. Высота уже не беспокоила его, как прежде, когда он только вышел на карниз. Он почти сроднился с небоскребами, возвышавшимися вокруг него.

Он знал, что люди в комнате придумывали различные методы спасения – канаты, лестницы, сети и подвесные платформы. Им приходится быть очень осторожными, и многие из них сильно сомневались, что он в своем уме.

Вскоре снова появился полицейский. Адамс знал, что он объявится. Он контактировал с ним больше, чем с другими, и полицейский решил предпринять еще одну попытку.

– Эй, Адамс, – небрежно сказал он, вновь устраиваясь на подоконнике, – а ты неплохо поработал на меня.

– Как это?

– Ну, обычно я торчу внизу и регулирую движение на улице. А теперь благодаря тебе я сижу здесь и ничего не делаю.

– Сачкуешь?

– Именно!

– Ты мог бы прохлаждаться и внизу. Сейчас там нет никакого движения.

Полицейский засмеялся.

– Это верно, – сказал он. – Люди внизу только и ждут, когда ты прыгнешь.

Он взглянул на шумную толпу.

– Видишь, как они нетерпеливы.

Адамс посмотрел на него.

– Неужели им так хочется моей смерти?

– А как же! Они уверены, что ты прыгнешь; да они и собрались там, чтобы на это посмотреть. Ты же не хочешь их разочаровать?

Взгляд Адамс скользнул по нескольким кварталам, заполненным людьми.

– Тебе здесь не слышно, а они там орут, чтобы ты прыгал, – продолжал полицейский.

– Так уж и орут?

– Ну да. Они уже полдня стоят и ждут, и, наверное, считают, что ты обязан прыгнуть.

– Эти люди похожи на стаю голодных волков, – сказал Адамс.

– Точно. Слушай, неужели ты расстанешься с жизнью и доставишь им такое удовольствие?

Полицейский внимательно следил за Адамсом – за выражением его лица. На миг ему показалось, что он заметил признаки неуверенности.

– Давай, забирайся обратно, – тихо посоветовал он. – Покажи кукиш всем этим мерзавцам.

– Возможно, ты прав, – заколебался Адамс.

– Конечно.

Адамс качнулся, спина его на мгновение оторвалась от стены. Он судорожно прижался к ней и на секунду закрыл глаза руками.

– Что с тобой? – спросил полицейский.

– У меня закружилась голова. Ты не можешь подать руку?

Полицейский осмотрел улицу. На крышах сидели фотографы. Операторы телевизионных новостей наводили на карниз свои видеокамеры. Для утренних газет это будет неплохая фотография.

– Хорошо, – сказал полицейский. – Держись.

Увидев, что полицейский вылез в окно и встал на карниз рядом с неподвижной фигурой самоубийцы, толпа взревела от возбуждения и ужаса. Люди с трепетом следили за тем, как коп осторожно продвинулся вперед и вытянул руку. Адамс цепко схватил руку полицейского.

– Я знал, что ты, в конце концов, придешь ко мне, – сказал он копу. – Вот почему я и выбрал это место.

– Что? – недоуменно спросил полицейский, с трудом сохраняя равновесие на узком карнизе.

– И знаешь, Стив, моя фамилия не Адамс. Кэрен была моей женой. Прошлым вечером она… из-за тебя…

Ужас исказил лицо полицейского. Он попытался отступить назад, но этот безумец крепко держал его за руку. А потом был неожиданный рывок и страшное падение. И он падал и падал, медленно приближаясь к ревущей толпе. В самый последний миг он чувствовал только твердую и сильную руку, которая, словно тисками, сжимала его запястье.

Дон Маскилло

Месть сестры Кокселл

Сестра Кокселл работала в этой клинике много лет. Она гордилась своим маленьким кабинетом с безупречно чистыми стенами, которые теперь поблескивали свежей белой краской. Посреди стола стояла ваза со светло-желтыми нарциссами, а точно в дюйме от нее находился стаканчик с карандашами. Каждый из карандашей был аккуратно заточен и соответствовал другим по высоте и цвету.

Сестра Кокселл сидела за столом и задумчиво смотрела в окно. Ее мысли вновь и вновь возвращались к встрече с новым доктором.

– Да кто он такой? – говорила она себе. – Нахальный мальчишка! Не успел окончить институт, а туда же! Как он смеет вмешиваться в мои дела! Как он только посмел сомневаться в моей компетентности!

Маленькая ладонь мисс Кокселл сжалась в кулачок. Она встретилась с этим выскочкой вчера. Он ворвался на территорию клиники, как ураган, и едва не сбил ее своей машиной. А ведь вокруг столько знаков и предупреждений: «Сбавь скорость», «Проезд запрещен», «Двигаться медленно» и так далее.

«Действительно выскочка! – подумала она. – Выскочка, которого никто еще как следует не остановил!»

– Вы не ушиблись? – спросил он, выходя из машины. – Кажется, я был несколько невнимательным.

В его темных глазах она не заметила ни капли стыда, но он все-таки смутился, увидев грязное пятно на ее ослепительно белом халате.

– Прошу простить меня, сестричка. Наверное, я вас напугал.

Ей удалось выдавить из себя улыбку.

– Все нормально, мистер…

И она сделала вежливую паузу.

– Доктор Грин, – представился он. – Новый заведующий корпуса «Д».

Она вздрогнула, но молодой мужчина ничего не заметил.

– Корпуса «Д»? – переспросила мисс Кокселл.

– Садитесь в машину, – сказал доктор Грин. – Я подвезу вас к жилому корпусу медперсонала. Так, значит, вы тоже работаете здесь? Может быть, угостите чашечкой чая?

И она позволила ему войти в свою квартиру, не знавшую мужчин. Сняв белый халат, мисс Кокселл тщательно расправила появившиеся складки и поставила на чистую газовую плиту сверкающий никелированный чайник.

А позже, попивая сладкий чай, доктор Грин рассказал ей о том, что он всегда мечтал о работе в психиатрической клинике. Закончив институт с отличием, он получил приглашение в этот лучший и самый престижный госпиталь страны – приглашение, о котором мог бы мечтать любой выпускник. И доктор Грин, не долго думая, согласился на предложенную должность. Он даже не стал просить о предварительном осмотре корпуса и о беседах с сестрой и санитарами. Ему хватило краткого ознакомления с личными делами будущих сотрудников.

Доктор рассказал ей о планах переустройства и о своих идеях, которые он надеялся внедрить в клинике.

– Возьмем, к примеру, медсестру, которая работает в моем корпусе. Она в этом отделении уже десять лет. Десять лет на одном и том же месте! Вы себе такое можете представить? Да эта женщина, наверняка, потеряла уже свою квалификацию, и я готов поспорить, что она считает пациентов членами своей семьи. О каком лечении мы можем говорить, если она воспринимает их не как больных, а как своих детей!

Он поставил чашечку на блюдце и придвинулся к мисс Кокселл еще ближе.

– А мы-то с вами знаем, сестричка, что происходит с людьми, проработавшими такой долгий срок с психическими больными. Они сами становятся похожими на своих пациентов! Завтра мой первый рабочий день, и я начну его с того, что переведу эту старую деву в другое отделение. Она, возможно, не поймет моих мотивов, но такое решение пойдет ей на пользу.

Сестра Кокселл слушала его и чувствовала, как краснеют ее уши. Она удержалась от слез только потому, что вовремя перевела свой взгляд на ярко-зеленый газон, которым гордилась последние пять лет. Правильные линии лужайки, безукоризненная чистота и свежесть травы придали ей силы, и она закончила встречу ослепительной кроткой улыбкой.

И вот этот день настал. Мисс Кокселл осмотрела свой кабинет. Неужели ей придется уйти? Расстаться с пациентами и санитарами? Оказаться среди незнакомых людей?

– Нет! – воскликнула она и смахнула рукой стаканчик с карандашами.

Ее ум, словно скорый поезд, помчался по стрелкам перепутанных мыслей.

«О том, что он приехал сюда, знаю только я, – рассуждала она. – Доктор провел эту ночь в гостинице, и прежде чем отправиться в административное отделение, он обещал сначала заглянуть в корпус «Д». Надо учесть, что на нем не будет белого халата и других отличительных знаков…»

Дьявольская улыбка тронула ее тонкие губы. Она встала из-за стола и вышла из кабинета. Подозвав санитара, сестра Кокселл сообщила ему о прибытии нового пациента и, взглянув на пустой бланк в своей руке, задумчиво произнесла:

– Здесь говорится, что мистер Грин страдает параноидальной навязчивой идеей. Он считает себя доктором. Еще один доктор! Забавно, правда? Надо приготовить для него успокаивающее. И будьте начеку, мой друг. Они поначалу такие буйные…

Подойдя к шкафчику, сестра Кокселл достала шприц и наполнила его янтарной жидкостью. Потом она положила на стол чистую больничную карту, заполнила ее на имя мистера Грина и со вздохом посмотрела в окно.

В ее отделении находились милые заторможенные люди, у каждого из которых наблюдался маниакальный синдром и навязчивые идеи. Многие из них считали себя докторами. И еще никому не удалось отнять у мисс Кокселл это тихое отделение и чистый уютный кабинет. Никому не удалось и не удастся!

Чуть позже ответственный секретарь административного корпуса с возмущением звонил в Главное управление здравоохранения.

– Это кажется странным, Мартон, но за десять лет от корпуса «Д» отказалось уже двенадцать докторов. Хотя должен сказать, что сестра Кокселл справляется с делами превосходно. Так что ваш Грин свалял большого дурака. После нее он сидел бы там на всем готовом.

Роберт Маккэммон

Черные ботинки

Под куполом темно-зеленых небес Дэви Мясник удирал от Черных Ботинок.

Он оглянулся через плечо. Его лицо было прикрыто полями потемневшей от пота шляпы. Песок и камни летели из-под копыт. Конь истошно ржал от жажды, но до Зайонвиля оставалось не меньше часа пути по безлюдной голой пустыне. Солнце, белое, как жемчужина в изумрудном воздухе, выжимало пот, и Дэви казалось, что он слышит, как от жары трещит его кожа. Мясник потянулся за флягой, отвинтил колпачок и сделал несколько глотков. Налив немного воды на ладонь, он поднес ее к губам коня. Язык чалого оцарапал кожу. Дэви вновь глотнул из драгоценной фляги, и в тот же миг какая-то скользкая дрянь зашевелилась во рту под языком.

Он подавился и сплюнул. С губ на песок слетело несколько белых червей. Дэви с ленивым любопытством взглянул на них и вытащил изо рта последнего, который застрял между десной и щекой, словно маленькая полоска табака. Он бросил его на землю. Черви корчились и извивались на песке. С каждой секундой они теряли форму и становились все более водянистыми. А потом они исчезли. От них остались лишь мокрые пятна. Это что-то новое, подумал Дэви. На всякий случай он пошарил языком во рту, но других червей там больше не было. Встряхнув флягу, он услышал слабый плеск воды. Дэви закрыл колпачок, вытер губы вспотевшей ладонью и осмотрел мерцавший горизонт.

Впереди виднелись только тощие кактусы – такие же пурпурные, как пулевые отверстия на теле мертвеца. Волны зноя дрожали над раскаленной пустыней, будто полотнища бесцветных знамен. Ни одной живой души. Ни одного человека. Однако Дэви знал, что радоваться нечему. Черные Ботинки был где-то там, позади. Черные Ботинки всегда был позади, хотя и становился все ближе и ближе. Белое солнце нещадно палило. Пустыня раскалилась, словно сковородка, на которой жарились он и ящерицы. А где-то позади скакал его грозный враг.

Дэви знал, что это так. Вчера после полудня в баре маленького городка Казамезас он снова всадил в него пару пуль. Одна попала в грудь, вторая – в череп. Черные Ботинки упал, обрызгав кровью соседние столики. Но этот хитрый ублюдок успел-таки выстрелить. Дэви взглянул на запястье правой руки, где пуля оставила бордовую полоску, пылавшую огнем. И пальцы по-прежнему немели, словно от удара. Проклятый урод, подумал Дэви. Если так и дальше пойдет, он меня завалит. Обычно я сбивал его с ног, пока он тянулся к кобуре. Я отправлял его в ад в мгновение ока. Но ад был не властен над Черными Ботинками. Он возвращался вновь и вновь, пересекая безлюдные земли преисподней.

Разрабатывая пальцы, Дэви еще раз осмотрел горизонт. Никакого намека на Черные Ботинки. Но так было всегда. А потом он вдруг, бац, и появлялся. Мясник вздохнул и, взяв коня под уздцы, зашагал в направлении Зайонвиля. Теперь он двигался немного быстрее, чем прежде. Его взгляд скользнул по кобуре, которая болталась у седла на широком ремне. Рукоятка кольта была из желтой кости, и на ней имелось двадцать две засечки. Хотя после того, как Дэви в пятый раз прикончил Черные Ботинки, он перестал отмечать количество убитых им людей.

Конь нервно дернулся и хрипло заржал. Дэви увидел стервятника, кружившегося над головой. Птица пролетела рядом, будто обнюхивая его, а затем вновь поднялась в зеленое небо. Хлопая крыльями, она начала рассыпаться на части, и ее маленькие кусочки понеслись по воздуху, словно темные клубы дыма. Мясник отвернулся от них и, сплюнув, зашагал к Зайонвилю.

Хотя на самом деле его фамилия была не Мясник, а Гартвуд. Ему исполнилось двадцать четыре года, и он родился с глазами гремучей змеи. Скорость была его госпожой, а дым пороха – богом. Когда три года назад он спутался с бандой Брайса, они прозвали его Мясником за бойню в банке Эбилена. Это прозвище звучало лучше, чем его опостылевшая фамилия. Пусть Гартвудом будет какой-нибудь бакалейщик или продавец обувного магазина. А его теперь звали Мясником, и Дэви гордился своим прозвищем. В той перестрелке при ограблении банка он за две минуты уложил четверых. На такое был способен только Мясник – безжалостный Дэви Мясник.

Легкий порыв ветра оставил хвост огня от брошенного им окурка. Но Дэви смотрел вперед – в направлении Зайонвиля. Он ориентировался в этих местах так же хорошо, как хищник на своей территории. Быстрый взгляд через плечо подсказал ему, что враг еще не появился. В груди застрял комок, от которого по телу тянулись ржавые струны. Казалось, даже кости плавились от этой ужасной жары. Он прикоснулся к кольту, и горячая сталь убедила его в реальности происходящего. Вернее друга не найти – особенно, в таких местах и в такие дни.

Дэви не знал, почему Черные Ботинки отправился за ним в погоню. Объявления о «розыске живым или мертвым» были расклеены по всему Техасу и Оклахоме. Возможно, Черные Ботинки увидел такой листок и решил срубить награду в пятьдесят долларов. Но как же нужно нуждаться в деньгах, чтобы раз за разом, умирая от пули, возвращаться и продолжать преследование? Вот, черт, подумал Дэви. Будь в моем кармане полсотни баксов, я отдал бы их ему, лишь бы он оставил меня в покое. Но Черные Ботинки хотел эти деньги во что бы то ни стало – тут уж не было никаких сомнений.

Дэви снова оглянулся и поймал себя на этом. Ему стало стыдно за свой беспричинный страх.

– Я не боюсь его! – сказал он коню. – Мои пули валили этого парня восемь раз, и если понадобится, я уложу его снова. Нет, сэр, я никого не боюсь!

Однако через шесть шагов он все-таки оглянулся и испуганно замер на месте.

На горизонте появилась фигура. Мужчина на коне? Возможно. Волны зноя превращали все предметы в зыбкие фантомы. Они создавали видения, которых не было на самом деле. Но Дэви потянулся к оружию. Его пальцы обвили рукоятку с насечками и одним рывком достали кольт из кобуры. Сердце забилось сильнее. Горло пересохло. Привкус червей, который по-прежнему чувствовался во рту, вызывал сверлящие боли в черепе. Дэви взвел курок и повернулся к всаднику. Капли пота стекали по щекам к бороде.

Фигура туже перестала двигаться. Кем бы ни был всадник, их разделяла лишь сотня ярдов. Дэви всмотрелся в зеленое мерцание. Мужчина стоял, наблюдая за ним. Ржавые струны внутри со скрипом натянулись, открывая рот.

– Так, значит, ты гонишься за мной? – с укором крикнул Дэви.

Жеребец испуганно отпрянул в сторону.

– Ты гонишься за мной, ублюдок?

Он прицелился. Его рука дрожала. На стволе играли зеленые отблески солнечного света. Спокойно, сказал себе Дэви. Успокойся, черт тебя побери! Он отпустил поводья и укрепил запястье другой рукой.

Фигура, стоявшая за пеленой мерцающего зноя, не отступала и не приближалась.

– Сколько же надо убивать тебя? – крикнул Дэви. – Сколько пуль надо вогнать в твою дурную башку?

Спокойствие фигуры выводило его из себя. Он не выносил людей, которые не тряслись перед ним от страха.

– Ах, так? Тогда получай!

Он нажал на курок. Это заученное движение Дэви выполнял столько раз, что оно стало рефлекторным, как дыхание. Мощное сбалансированное оружие издало слабый щелчок, но это был обузданный взрыв. От выстрела заложило уши.

– А вот тебе еще подарочек! – хрипло рявкнул Дэви.

Второе, почти нежное прикосновение к курку, и в цель помчалась новая пуля. Он хотел было нажать на курок в третий раз, но вдруг понял, что стреляет в кактус. Дэви недоуменно заморгал, а потом захохотал надтреснутым хриплым смехом.

Так, значит, он спутал Черные Ботинки с растением? И его врага здесь не было и нет? Он потер глаза грязными пальцами и еще раз присмотрелся к кактусу. Да, Черных Ботинок не было.

– Это не он, – сказал Дэви, обращаясь к коню. – Парень меня боится, потому что знает, какой я в деле. Он держится на расстоянии. Но я все равно его убью. В следующий раз я всажу ему пулю прямо в глаз, вот увидишь.

Сунув горячий кольт в кобуру, он тронул поводья, и чалый побрел по иссохшей пустыне к Зайонвилю. Дэви поминутно поглядывал через плечо, но Черные Ботинки не появлялся. А денек был из тех, какие нравились его отцу. В свои последние годы старый Гартвуд любил валяться голым на солнцепеке. Старик обгорал докрасна. На коже появлялись волдыри и ожоги, а он все читал вслух Библию, пока солнце глодало его заживо. И ни Дэви, ни мать, ни сестра не могли заставить упрямца уйти под защиту тени. Он хотел умереть. Дэви помнил, как мать говорила ему это. И еще ту фразу, которую она любила повторять нравоучительным тоном: «Тот, кого карает Господь, всегда сначала теряет разум.»

Рука болела. Костяшки ныли, как от сильного удара. Он взглянул на след, оставленный поцелуем пули, и вспомнил, что в первый раз Черные Ботинки умер, даже не дотронувшись до кобуры. Второй раз он вытащил пистолет наполовину, а в третий – выстрелил в землю, когда пуля из кольта, попавшая в горло, отбросила его назад.

Дэви слизнул пот с багровой раны и вновь подумал о том, что Черные Ботинки набирался опыта. Хотя что тут странного? Не может же человек умереть восемь раз, так ничему и не научившись.

Жажда не давала покоя. Он снова открыл флягу и сделал несколько глотков. Теплая жидкость была соленой и вязкой, как кровь. Дэви выплюнул ее на ладонь, и она потекла сквозь пальцы алыми струями. Он продолжал идти, ведя за собой коня, пока белое солнце на изумрудном небе выжигало его потроха, а по подбородку сочилась липкая кровь. Дэви думал только об одном. Он думал о Черных Ботинках.

Зайонвиль оказался обычным городком – конюшня, магазин, салун и несколько домов, побелевших на солнце, как старые кости. Рыжая псина с двумя головами бегала вокруг Дэви и чалого и, тявкая, скалила обе пасти, пока добрый пинок по ребрам не научил ее хорошим манерам. У магазина какой-то неуклюжий паренек подметал ступени крыльца. Увидев Дэви, он замер на месте, как и те две пожилые женщины, которые шептались о чем-то в скудной тени.

Через дорогу располагалось небольшое оштукатуренное здание, с табличкой на двери: «Офис шерифа». Окна были зашторены, а слой песка у порога говорил о том, что шериф в Зайонвиле отсутствовал давно. Это вполне устраивало Дэви. Он привязал коня к столбу у салуна и снял с седельной луки широкий пояс. Прилаживая кобуру на бедре, Дэви почувствовал, что за ним наблюдают. Он осмотрелся по сторонам, прищурившись от яркого света, и увидел худощавого мужчину, одетого в помятый костюм и бесформенную шляпу. Тот сидел на скамейке перед небольшим деревянным домом с неприглядной вывеской «Веллс Фарго Банка». Крысиная нора, которую и грабить-то жалко, подумал Дэви. Там не наберется и кармана мелочи. И все же, покидая этот городок, было бы неплохо услышать звон монет в своем кармане.

Паренек на ступенях магазина смотрел на него, открыв рот и забыв о своей метле. Звякнул колокольчик, дверь за его спиной открылась, и на пороге появилась женщина в белом фартуке. Проследив за взглядом сына, он увидела Дэви и тут же закричала:

– Джозеф, быстро в дом!

– Я только минутку, Ма, – ответил парень.

– Джозеф, я сказала, немедленно!

Схватив паренька за рукав, женщина утащила его внутрь, хотя юноша упирался, словно сом на крюке. Дверь захлопнулась.

– Все верно, Джозеф, – с усмешкой прошептал Мясник. – Ты должен слушаться маму.

Осмотрев улицу, он заметил несколько любопытствующих лиц, которые пялились на него из окон. Нет, здесь никто не будет создавать ему проблем. Дэви вошел в салун. Половицы пола заскрипели под его ногами. Один стакан виски, и он решит, стоит ли грабить банк в такой дыре, как эта. А потом он снова отправится в путь.

Салун встретил его спертой духотой, опилками на грязном полу и серым светом, который пробивался через грязные окна. Бармен, толстый мужчина с прилизанными черными волосами и бычьим лицом, лениво гонял мух, размахивая свернутой газетой. Взглянув на треснувшее зеркало за стойкой, он увидел Дэви и приветливо кивнул его отражению.

– Добрый день, незнакомец.

Мясник оперся на стойку.

– Чего-нибудь жидкого, – буркнул он.

Бармен вытащил пробку из горлышка коричневой бутыли и налил ему стакан. Дэви взглянул на двух мужчин, которые играли в карты за дальним столиком. Один из них поднял голову, но, заметив расстегнутую кобуру на поясе незнакомца, тут же вернулся к игре. В кресле у старого пианино дремал старик, над головой которого жужжали мухи. Дэви сделал глоток.

– Горячий денек, – сказал ему бармен.

– Это точно, – ответил Дэви, осматривая бутылки на полках. – У тебя есть холодное пиво?

– Пиво есть. Но без льда и не очень холодное.

Пожав плечами, Дэви сделал еще один глоток. Спиртное было разбавлено водой, но это его не тревожило. Как-то в молодости он убил одного бармена, разбавлявшего виски. Однако теперь все это его не задевало.

– Я смотрю, у вас здесь тихий город.

– Да, в Зайонвиле спокойно, – ответил бармен, прихлопнув муху. – А вы куда направляетесь?

– Куда-нибудь.

Дэви следил за пухлыми руками толстяка, пока тот ловил очередную муху.

– Вот увидел ваш город и решил немного отдохнуть.

– Вы выбрали правильное место. Как вас зовут?

Дэви взглянул на лицо собеседника. Оно было покрыто слоем зеленых мух. Оставались лишь узкие щелочки для маленьких темных глаз. Насекомые деловито забирались в широкие ноздри и выползали из рта толстяка.

– Разве они тебе не мешают? – спросил он у бармена.

– Кто? – удивился тот.

Его лицо снова стало чистым – без единой мухи.

– Никто, – огрызнулся Дэви.

Он посмотрел на запястье, отмеченное багровым шрамом.

– Меня зовут Дэви. А тебя?

– Я – Карл Хейнс. И это заведение – мое.

В его голосе чувствовалась гордость. Таким тоном папаши хвастаются детьми.

– Тогда мне жаль тебя, – сказал ему Дэви.

Карл удивленно уставился на него, а затем засмеялся нервным смехом. Дэви уже слышал такой смех, и он был приятен ему.

– Так, значит, в вашем городе нет шерифа?

Бармен перестал смеяться и спросил дрожащим голосом:

– А почему вы об этом спрашиваете?

– Из любопытства. Проезжал мимо его конторы, а там пусто.

Он поднял стакан с разбавленным виски и сделал очередной глоток.

– Что же ты замолчал? Не можешь ответить на такой простой вопрос?

– У нас действительно нет шерифа, – печально признался Карл. – Какого-то сюда направили, но он едет из Эль Пасо.

– О, это далековато отсюда.

Дэви с усмешкой покрутил стакан в грязных пальцах.

– Ужасно далеко.

– Ну, не так чтобы очень… – смущенно заметил Карл. Он прочистил горло, взглянул на карточных игроков и снова повернулся к Дэви.

– Э-э… Вы же не станете создавать нам тут проблем?

– Разве я похож на человека, создающего проблемы… Он замолчал, заметив, что у Карла Хейнса только один глаз – вернее, пустая черная глазница, из которой выползала маленькая змея. Ее язык дрожал, будто пробуя на вкус спертый воздух салуна.

– Мы здесь мирные люди, – говорил Карл, пока змея выползала из его глаза. – Нам не нужно никаких ссор. Бог тому свидетель.

А Дэви просто смотрел на него. Змея приподняла голову, и ее глаза сверкнули холодным зеленым огнем. У Дэви заломило в висках. Там словно что-то взорвалось, и перед глазами возник образ, который ужаснул его. Он увидел высохший скелет, который лежал под палящим солнцем и читал вслух Книгу Иова.

– Наш городок небольшой и бедный, – продолжал бармен. – Зайонвиль вымирает.

У него снова были два глаза, а змея исчезла. Дэви опустил стакан на стойку. Его пальцы дрожали. Изнутри рвался крик. Он хотел было выпустить его на волю, но затем снова загнал в самый темный и заплесневевший угол своей души.

– Вам плохо? – спросил его Карл. – Почему вы так на меня смотрите?

– Мое прозвище Мясник, – сипло прошептал Дэви. – Оно тебе знакомо?

Карл покачал головой.

– И мной тут никто не интересовался?

Бармен снова сделал отрицающий жест.

– А ты не видел парня в черных ботинках?

– Нет, – ответил Карл. – Мимо проезжали разные люди, но такого я не помню.

– Если бы ты увидел его однажды, то запомнил бы навсегда, – сказал Дэви, рассматривая глаз бармена.

Он пытался разглядеть змею, которая пряталась в голове Карла. Пряталась, сворачиваясь в кольца и ожидая своего момента.

– Этот парень в черных ботинках высокий и худой. Выглядит так, словно давно ничего не ел. Голодный, как черт. Лицо покрыто белой пылью, и ему нельзя смотреть в глаза, потому что от его взгляда замерзают даже кости. Иногда он одет как богач. А иногда ходит в грязной рванине. Так ты его не видел?

– Нет, – испуганно ответил бармен. – Никогда.

– А я видел, – сказал Дэви, опуская пальцы на рукоятку кольта. – Видел и убивал его при каждой встрече. Восемь раз! Одного и того же человека! Симпатягу Черные Ботинки. Понимаешь, он гонится за мной. Он надеется застать меня врасплох, когда я не буду готов к его атаке. Но я родился готовым, Карл! Ты мне веришь?

Карл издал какой-то нечленораздельный звук, и с его крючковатого носа упала капелька пота.

– У этого парня крепкие нервы, – продолжал Мясник. – Не многие люди отважились бы сталкиваться со мной восемь раз.

Он улыбнулся, заметив, как дрожит рот Карла.

– А этот упрямец не сдается. Но и я не сдамся, черт бы его побрал!

Дэви снял ладонь с кобуры и начал разрабатывать онемевшие пальцы.

– Одно плохо – он становится быстрее. Каждый раз, когда я убиваю его, он становится немного быстрее. Понимаешь?

Где-то рядом разгоралось пламя. Услышав слабое потрескивание, Дэви обернулся и увидел, что спавший у пианино старик полыхает в голубом огне. На его коленях лежала раскрытая Библия, почерневшие страницы которой корчились и мелькали, как летучие мыши в сумерках.

– Клянусь, – с трудом ответил Карл, – я не видел такого человека.

Внезапно на крыльце послышались шаги. Бармен бросил быстрый взгляд на дверь салуна. Почувствовав чье-то присутствие позади себя, Дэви не медлил. Страх молнией пронзил его от головы до пят. Он быстро развернулся, выхватил кольт и присел, принимая устойчивую позицию. Палец привычно опустился на курок.

– Нет! – закричал Карл. – Не стреляйте! Не надо!

Дэви был готов прикончить Черные Ботинки в девятый раз. Но у двери стоял тот неуклюжий парень, который подметал ступени магазина. Широко раскрыв глаза, он с ужасом смотрел на чужака. Секунды тянулись одна за другой, а палец Дэви все еще касался курка. Парень протянул к нему открытые ладони.

– У меня нет оружия, мистер, – сказал он тонким голоском. – Вот, смотрите. Я просто зашел…

Дэви взглянул на посетителей бара. Игроки положили карты на стол. Старик у пианино проснулся и перестал пылать в огне.

– Это Джой Макгвайр, – сказал Карл. – Он не причинит вам вреда. Джой, проваливай отсюда! Ты же знаешь, твоей маме не нравится, что ты ходишь сюда.

Парень по-прежнему смотрел на кольт в руке Мясника.

– Вы хотите убить меня, мистер?

Дэви подумывал об этом. Когда его кровь вскипала, ее нелегко было остудить. Но он со вздохом снял палец с курка.

– Ты был очень близок от гроба, малыш.

– Джой! Ступай домой! – не унимался Карл. – И больше не приходи сюда!

– Делай, что тебе говорят, – с усмешкой добавил Дэви. – Это место для мужчин.

– Черт! А я и есть мужчина! – возмутился Джой, остановившись на пороге. – Я могу входить куда угодно и когда угодно.

Парню было лет пятнадцать-шестнадцать. Хочет пометить все, что ему не принадлежит, подумал Дэви. Хочет быстрее вырасти. Прямо как я в своей далекой-далекой юности. Он отвернулся от мальчишки и, допивая виски, решил, что пора отправляться в путь. Пока Черные Ботинки не догнал его в этом дрянном городке. Он посмотрел на Карла. На лбу бармена появилась рваная трещина, из которой сочилось что-то серое.

– Сколько с меня?

– Ничего, – быстро ответил Карл, в то время как слизь заливала ему лицо. – Пусть это будет за счет заведения.

– Мистер? – раздался голос паренька. – А вы сами-то откуда?

– Оттуда, – ответил Дэви, разглядывая трещину на голове у Карла.

Она расширялась все больше и больше, открывая мозг.

– А зачем вам оружие? – не унимался Джой.

С улицы донесся голос его матери.

– Джозеф! Джозеф, немедленно вернись!

Из раны на лбу Карла начала выпячиваться серая масса, покрытая сетью красных кровотоков. Дэви решил досмотреть это интересное зрелище.

– Я могу ходить, куда хочу, – упрямо сказал мальчишка.

Он не обращал на зов матери никакого внимания.

– И нет таких мест, куда бы меня не пускали! Вот так!

– Джой, тебя зовет мама, – сказал ему Карл. – Она снова поднимет здесь шум.

– Нет, я останусь в салуне.

Мальчишка топнул ногой. Под его ботинками зашуршали опилки.

– Разве тебе не больно? – спросил Дэви, указывая пальцем на сочащуюся рану.

Он взглянул в зеркало позади бармена, и его палец дрогнул. Мальчишки за спиной больше не было. Вместо него в зеркале отражался кто-то другой – высокий худой мужчина. Он выглядел голодным, и его лицо было белым, словно никогда не видело солнца. Дэви услышал стук черных ботинок. Рука бессмертного стрелка тянулась к кобуре.

Черные Ботинки, хитрый ублюдок, хотел его обмануть. Он притворился мальчишкой. Он влез в его кожу. Волна холодного ужаса сжала горло Дэви. Он увидел в зеркале блеск беспощадных глаз и с криком выхватил оружие. Черные Ботинки доставал из кобуры свой пистолет, но кольт был быстрее. Карл что-то закричал. Дэви, не слушая его, повернулся к врагу и нажал на курок.

Черные Ботинки рухнул на колени. Пуля пробила ему грудь. Он вытянул руку с пистолетом, но сил прицелиться не было. Поднявшись на ноги, высокий мужчина направился к двери. Его тело пошатывалось, кровь заливала одежду и пол.

– Что вы наделали, безумец? – крикнул Карл. – Вы просто сошли с ума!

– Ну, что, получил? – хрипло съязвил Мясник. – Я снова обставил тебя, проклятый ублюдок!

Он шагнул к покрытой кровью двери. Его сердце билось бешеным галопом, но ум был спокойным и чистым. Черные Ботинки корчился в пыли у ступеней салуна, а рядом кричала какая-то женщина. Дэви взглянул на нее. Это была мать мальчишки. Она шла к нему пьяной походкой. Ее лицо побелело. Рука зажимала рот. Обезумевшие глаза отыскали Дэви и застыли на нем. И тут Черные Ботинки попытался дотянуться до оружия.

– Ах, ты, сукин сын! – возмутился Дэви и выстрелил ему в лоб.

Женщина снова закричала. Ее вопль обжигал, как хлыст. Черные Ботинки упал на бок. Пуля разнесла его затылок в клочья.

– Я опять разобрался с тобой, – сказал ему Дэви. – Отплатил за то, что ты подкрался ко мне…

Но в пыли лежал не Черные Ботинки, а мальчишка лет пятнадцати-шестнадцати. Его лицо и грудь покрывала кровь. Женщина застонала и побежала к магазину. У Дэви разболелась голова. Он взглянул на зеленое небо, и у него защипало в глазах. Взгляд снова вернулся к телу мертвого паренька. А что же случилось с Черными Ботинками? Он же был здесь минуту назад. Если только был… Дэви отступил на шаг от трупа.

Кто-то закричал вдалеке:

– Уходите с улицы! Быстрее по домам!

Поднявшись по ступеням, Дэви вернулся в салун – подальше от яркого света и мертвого мальчишки. И тут раздалось щелканье курка. Он повернулся, доставая кольт. Перед ним, за стойкой бара, возвышалась тощая высокая фигура Черных Ботинок. На этот раз в руках врага было ружье. Увидев приподнятый ствол, Дэви закричал от ярости и нажал на курок. Два выстрела прогремели одновременно. Мясник оказался на полу, хотя и не помнил своего падения. Левое плечо онемело и стало мокрым. Зеркало за спиной противника разлетелось на куски. Черные Ботинки снова прицелился.

– Добей его! – закричал один из игроков за дальним столом.

Ружье поймало цель, однако Дэви показал свой класс, опередив врага на долю секунды. Пуля попала в горло. Черные Ботинки повалился на полки с бутылками. Он выстрелил, но промахнулся. Из дыры в его горле вырвался хрип, и стрелок рухнул на пол. Дэви поднялся на ноги. Он посмотрел на старика у пианино. Тот прятался под столом. Его лысину, словно кожу змеи, покрывали серые шестиугольники. Мясник зашел за стойку бара. Его голова пульсировала от боли. Он нагнулся над телом врага и выстрелил ему в лицо.

Это было лицо бармена, с черными прилизанными волосами. Его обессилевшие руки сжимали ружье. Из горла пузырями выходили кровь и воздух. Дэви почувствовал слабость в ногах. Как бы не потерять сознание, подумал он. Похоже, я ранен. Этот сукин сын, Черные Ботинки, достал-таки меня.

Мясник, шатаясь, побрел к двери. За ним тянулась полоска алых пятен. Из ствола кольта вился синий дымок. В ярком свете изумрудного неба Дэви увидел, что конь, которого он привязал перед салуном, остался без кожи. Тем не менее у скелета по-прежнему были седло и узда, четыре ноги, а среди ребер работали легкие и билось сердце. Дэви отвязал поводья и вскочил верхом на призрачного коня. Он ударил пятками по голым ребрам. Конь помчался вперед, но в следующий миг Дэви понял, что выбрал не то направление. Он возвращался назад, обратно к Ялапе. Дэви натянул поводья, намереваясь сделать разворот, однако скелет закрутился на месте.

И тут раздался звон колокольчика. На крыльце магазина, с пистолетом в руке, стоял Черные Ботинки. Увидев врага, Дэви хотел было прицелиться, но конь развернулся, и противник оказался прямо за его спиной. Их разделяло чуть больше метра. Первая пуля оцарапала щеку Дэви. Вторая попала в бок, а третья угодила ему в живот и выбила из седла. Он упал на землю. Ноги коня месили пыль вокруг него. Дэви отполз подальше от скелета, и в этот момент над ним нависла чья-то тень.

Веки слипались, кровь заливала рот. Он поднял голову и посмотрел на Черные Ботинки. Мужчина молча стоял в клубах пыли. Откашлявшись красными комьями, Дэви заставил себя усмехнуться.

– Ты бы никогда… не победил, – задыхаясь от боли, прошептал он врагу. – В стрельбе я быстрее тебя.

Вскинув кольт, Дэви прицелился в противника и нажал на курок. Но выстрела не последовало. Он уже истратил все шесть пуль: две – в кактус, и четыре – в Черные Ботинки. Мясник разочарованно рассмеялся.

Тень выстрелила дважды: один раз в живот, второй раз – в голову. Дэви дернулся несколько раз, а затем кольт выпал из его побелевших пальцев. Он лежал, глядя в небо – голубое небо.

Мать Джоя еще раз взглянула на труп убийцы. Ее сотрясала дрожь. Слезы чертили полоски, стекая по запыленным щекам. Отбросив пистолет и вытерев руку о фартук, она медленно побрела к мертвому сыну. Люди Зайонвиля выходили на улицу из своих домов. Солнце, догорая в синеве небес, бросало длинные тени. А недалеко от салуна стоял чалый конь, ожидавший нового хозяина.

Никто не знал чужака. Он просто сошел с ума, как сказал старый Бракстон. Убил Джоя без всякой причины. Потом Карла. Короче, спятил, и все тут.

Сосновые гробы стоили немалых денег, поэтому горожане решили не сбрасываться на похороны убийцы. Его сунули в холщовый мешок, оставив открытым желтовато-белое лицо. Кто-то прислонил труп к стене, и местный художник нарисовал его портрет, предназначенный для нового шерифа из Эль-Пасо. Затем на краю кладбища вырыли яму и бросили в нее убитого чужака. Священник сказал несколько слов, но их никто не слышал. Потом он тоже ушел. У могилы остался лишь высокий мужчина в черных ботинках. Именно он и закапал мертвеца.

Джек Ричи

Бомба номер 14

Молния не бьет в одно место дважды – так мне говорил когда-то продавец громоотводов. А когда я, будучи ребенком, едва не спалил наш дом, мать сказала, что со спичками играть нельзя. Я думаю, этот рассказ внесет свою лепту в кладезь человеческой мудрости, и вы поймете, что бомбы порою дают потрясающий результат, обрывая устоявшиеся связи.

Большая коробка лежала на полу, возле окон выдачи багажа. Вокруг нее образовалось свободное пространство. За последние шесть лет она была четырнадцатая по счету, и нам предстояло позаботиться о том, чтобы не было пострадавших. Мы с Питом внимательно осматривали лица людей, которые толпились за протянутой полицейской лентой. В этом и заключалась часть нашей работы: смотреть, не облизывает ли кто-нибудь свои губы чаще других.

– Черт, каждый раз одни и те же ротозеи, – возмущался Пит. – Им все равно на что глазеть: будь это бомба или придурок, стоящий на карнизе небоскреба. Бьюсь об заклад, что об этом случае знает уже половина города.

Веревки удерживали любопытных в сорока метрах от коробки, но, лично по мне, такая дистанция была опасной. Впрочем, с начальством не спорят. Спецбригада закончила укладывать доски на бетонные ступени входа, и по этому настилу в зал вокзала въехала машина саперов. Да вы, наверное, видели, эту неповоротливую колымагу с высокими бортами из железных прутьев и сеток, которые, по идее, должны были направлять взрывную волну вверх и тем самым сокращать последствия взрыва. Машина остановилась в пяти метрах от коробки, и из кабины вышли О'Брайен и Хайтинг. Пит вытащил сигарету изо рта и бросил ее на пол:

– Сейчас начнется, – сказал он и направился к ребятам.

Я немного постоял и пошел за ним следом, на всякий случай делая крюк, чтобы между мной и коробкой находилась машина.

– Смотри, эти парни из новостей уже настраивают камеры, – с усмешкой сказал О'Брайен. – Надо не забыть, что в профиль я почти неотразим.

Пит помог ему застегнуть бронежилет.

– Я восхищаюсь вами, друзья, – с наигранным пафосом пародировал он нашего шефа. – Вам сам черт не брат.

О' Брайен двинулся к коробке.

– Подожди немного! – крикнул я. – Если ты не против, мы с Питом отойдем подальше.

Мы вернулись туда, где стояли раньше – за одну из мраморных колонн. Один из патрульных отошел от веревки, приблизился к нам и тихо шепнул:

– Вон тот парень со светлыми волосами… В темной куртке. Нет! Смотрите! У табачного ларька. Могу побиться об заклад, что на прошлой неделе я видел его в толпе у библиотеки.

Осмотрев людей за веревкой, я отыскал невысокого блондина, о котором говорил патрульный. Глаза мужчины были прикованы к фигурам двух саперов. Пит двинулся к нему, но я удержал его за руку.

– Он никуда не денется. Подождем.

О' Брайен пошел к машине и вытащил длинный шест со стальной плетеной корзиной на конце. Потом он склонился над коробкой, и в зале повисла тишина. На миг он поднял голову, чему-то усмехнулся под маской и начал медленно поднимать злосчастную коробку. Здание вокзала содрогнулось от взрыва, и повторное эхо заглушило звон десятка разбитых витрин.

Я услышал проклятье Пита и выбежал из-за колонны. О'Брайен и Хайтинг, как две сломанные куклы, лежали на мраморном полу. Я продрался сквозь вопившую толпу к тому маленькому прыщавому блондину, но он даже не взглянул на меня, когда на его руках защелкнулись наручники. Он думал о чем-то своем. Его вытаращенные глаза смотрели на два искалеченных тела, и тонкие губы кривились в довольной усмешке.

* * *

Капитан Уилсон отодвинул от себя пепельницу и мрачно посмотрел на нас.

– Хайтинг скончался на месте. О' Брайен пока жив, но если даже и выкарабкается, то навсегда останется калекой.

Он взял со стола папку с документами и передал ее мне.

– Этого типа зовут Ирвин Стюарт. Адрес: 98-я улица, дом номер 1368. Вы его взяли, вам с ним и работать.

Капитан вытер платком вспотевший лоб.

– Стюарту тридцать шесть лет. Он холостяк и живет вместе с матерью. Она считает нас зверьми и говорит, что ее мальчик никогда не делал ничего плохого. Он хороший сын – всегда поздравлял ее с праздниками и дарил с получки цветы. Кстати…

Он порылся в ящике стола и нашел немного смятый лист бумаги.

– Вот результаты обыска. Четыре свинцовых цилиндра, десять детонаторов, три механизма от ручных часов и бочонок пороха. Подозреваемый утверждает, что увлекался охотой и использовал порох для перезарядки патронов. Но мы не нашли у Стюарта ни патронов, ни ружья.

Капитан встал из-за стола и прошелся по комнате.

– Еще мы обнаружили подшивку газетных вырезок. В ней собраны статьи о тринадцати предыдущих бомбах. Кроме материального ущерба, нанесенного вокзалу, троих людей ранило осколками. Ничего серьезного, но пострадавшие уже обратились к своим адвокатам. После взрыва у выхода началась давка. Пятерым основательно помяли бока, и я думаю, что они тоже добавят нам осложнений.

Я вытащил сигарету из пачки и сказал:

– Но кто-то же должен был заметить, как оставили эту коробку.

Капитан Уилсон пожал плечами.

– Каждый день через здание вокзала проходит около пяти тысяч человек. Очевидно, Стюарт на это и рассчитывал. У нас имеется семь свидетелей и семь разных описаний. Четверо утверждают, что коробку положил мужчина, трое – что женщина.

Пит на минуту задумался.

– А они уже видели Стюарта?

– Да, – с усмешкой ответил капитан. – Трое его тут же опознали, в том числе и один из тех, кто за полчаса до этого описывал нам женщину средних лет. Любой адвокат разотрет их показания в порошок. А дело находится под контролем министра. Так что, парни, мне необходимо признание. И мне оно нужно позарез!

Мы встали, вышли в коридор и спустились в комнату номер 618. Перед дверью Пит остановился и сказал:

– Ты, Фред, если хочешь, изображай из себя добрячка. А я сейчас настроен иначе. Я хочу быть злым.

Стюарт был пристегнут наручниками к трубе парового отопления. Мы отпустили конвойного, и Пит вплотную подошел к испуганному блондину.

– Я смотрю, тут с тобой носятся, как с героем, – шепнул он ему. – Но мы сейчас исправим это положение.

Я снял со Стюарта наручники и заботливо сказал:

– Разотрите запястья, мистер. Вам сразу станет намного легче.

Приобняв его за плечи, я мягко подтолкнул его к стулу.

– Садитесь, пожалуйста. Вы, наверное, простояли несколько часов и порядком устали.

Стюарт опустился на стул, и Пит тут же схватил его рукой за подбородок.

– Ну, как? Тебе удобно, подонок? – издевательски закричал он ему в лицо.

Губы Стюарта задрожали, и он отвернулся.

– Мистер Стюарт, – ласково добавил я, – мы все хотим от вас только одного: чтобы вы точнее ответили на наши вопросы. Через какое время вы обычно звоните по телефону после того, как устанавливаете бомбу?

– Я ничего не знаю… ни о каких бомбах, – заикаясь, ответил блондин.

Пит грохнул кулаком по столу и угрожающе потер костяшки пальцев.

– Тогда расскажи нам, ублюдок, что ты собирался делать с тем порохом, который мы нашли у тебя в подвале! И зачем тебе понадобились цилиндры, детонаторы и часы?

Стюарт покраснел и задрожал.

– Вы не имели права обыскивать дом моей матери. Какого черта вы рылись в моих вещах?

Пит выпустил ему в лицо струю табачного дыма и холодно рассмеялся. В тот же миг дверь открылась, и в комнату вошел капитан. Он мрачно взглянул на Стюарта, а затем повернулся к нам.

– О'Брайен только что умер.

Пит прицепил блондина наручниками к трубе, и мы вышли в коридор.

– Алина в больнице? – спросил он.

Уилсон покачал головой.

– Ей там нечего было делать. Я отправил бедняжку домой примерно час назад. И эту печальную новость придется сообщать ей вам, ребята.

Он проводил нас до лифта.

– Парни из лаборатории сравнили результаты всех взрывов. На этот раз бомба оказалась гораздо мощнее. Они говорят, что преступник использовал три цилиндра.

– Как видно, Стюарту надоело обходиться без жертв, – проворчал мой напарник.

Капитан нажал на кнопку лифта.

– Да, чуть не забыл сказать. Он не использовал свой обычный механизм с таймером. Устройство должно было взорваться только при поднятии коробки.

* * *

Алина О' Брайен открыла дверь, и мы молча вошли в ее большой уютный дом. Она осмотрела наши мрачные лица и тихо произнесла:

– Все кончено, правда? Джерри умер?

Я кивнул. Она повернулась и, цепляясь рукой за стену, пошла в гостиную. Мы прикрыли дверь и замерли на месте, наблюдая за тем, как Алина смотрела куда-то в окно. Пит учтиво покашлял и спросил:

– Может быть нам лучше уйти?

Она повернулась и грустно покачала головой.

– Мне не хотелось бы оставаться сейчас одной. Побудьте со мной немного. Я знаю, вам тоже нелегко. Вы были лучшими друзьями Джерри.

Пит начал теребить края своей шляпы.

– Но мы взяли того ублюдка, который это сделал. И клянусь, он поплатится за все.

Алина нагнулась за серебряным портсигаром, который лежал на столике для коктейлей.

– Он уже признался?

– Все к тому и идет, – ответил я. – Мы об этом позаботимся.

Алина присела на диван.

– А что он за человек?

Я пожал плечами.

– Откуда мне знать? Пусть это выясняют психиатры.

– Он слабак, которому нравится чувствовать себя важной птицей, – проворчал Пит. – Подонок считает, что поставил на уши весь город.

– Может быть, вы хотите немного выпить? – тихо спросила Алина. – Я бы тоже не отказалась. Пит? Ты знаешь, где и что лежит.

Когда Пит пошел на кухню, я ободряюще сказал:

– Мы взяли нужного человека, Алина. У нас есть все, чтобы доказать его вину.

– Значит, вам повезло, – с печальной улыбкой ответила она.

– Да, пока волноваться не о чем.

Пит принес нам коктейли и открыл для себя бутылку пива.

– В холодильнике было только молоко, и я спустился за пивом в подвал. Надеюсь, это ничего, Алина? Джерри всегда говорил, что лезь, мол, в подвал и бери бутылки из ящика.

Он сделал глоток и тихо добавил:

– Мне кажется, Джерри действительно любил свою работу.

Алина посмотрела на него и печально кивнула.

– Да, так оно и было.

– Когда я брал пиво, то заметил там что-то типа мастерской. Неужели он и дома возился с бомбами? Ведь в один из дней этот дом мог взлететь на воздух!

Алина покачала головой.

– Он никогда не приносил сюда ни пороха, ни динамита. Просто сидел там и ковырялся в механизмах.

Мы с Питом пробыли у нее еще полчаса, а затем извинились и отправились в участок. Пит включил зажигание, повернулся ко мне и как-то странно спросил:

– Сколько они были женаты, Фред?

– Два года, – ответил я. – Ты знаешь об этом не хуже меня.

Он кивнул, продолжая осматривать мое лицо.

– А тебе когда-нибудь приходило в голову, что мы знаем людей только с одной «парадной» стороны и понятия не имеем об их реальной внутренней жизни?

– Алина и Джерри неплохо ладили друг с другом, – ответил я. – Иначе, они давно бы подали на развод.

Пит свернул на Мейн-стрит и влился в поток машин.

– Там в подвале повсюду разбросаны схемы. Прямо какой-то цех подрывника. Но О' Брайен был осторожным парнем. Однажды он сказал мне, что застраховался на сумму в сто пятьдесят тысяч долларов.

Я выбросил сигарету в окно.

– Нам лучше вернуться к Стюарту, пока в дело не вмешался его адвокат.

* * *

У блондина было время на размышления, но, похоже, он так ничего и не придумал. Когда мы с Питом вошли к нему, он вздрогнул и задрожал. А Пит снял куртку, набросил ее на спинку стула и закричал:

– Вот и я, дружок. Ты думал обо мне, приятель?

Стюарт мотнул головой и быстро заговорил:

– Я же сказал вам, что ничего не знаю о бомбах. Вы не имеете права вести со мной беседу в подобном тоне…

Пит рванул его ухо вверх и зловеще прошептал:

– А ведь раньше у тебя результаты были похуже. Выбитые стекла да дюжина неглубоких ран. Но теперь твой час пробил, верно? Все газеты только и пишут о тебе!

Глаза блондина вспыхнули, и я подбавил масла в огонь.

– Мистер Стюарт, нам нужно лишь ваше признание. После этого вас ждет встреча с репортерами и этими парнями из телевизионных новостей. Наверное, ваше фото неделями будут печатать на первых страницах всех газет.

Он облизал губы и буквально выдавил из себя:

– Нет, мне нечего вам сказать.

– Мистер Стюарт, – настаивал я, – мы же не просто так выдернули вас из толпы. Вы привлекли наше внимание и в прошлых случаях: например, при взрыве бомбы в библиотеке.

Пит подтолкнул блондина в спину и закричал:

– Но теперь ты убил двух полицейских, парень! Если ты и дальше будешь отпираться, я пробью твоей башкой дыру в этой стенке!

– Мистер Стюарт, – добавил я, – мы здесь не для того, чтобы осуждать ваши поступки. Возможно, у вас были какие-то свои обоснованные причины.

Он почти заговорил, но Пит вмешался на секунду раньше, чем следовало.

– А знаешь, что тебя ждет, подонок? Ты слышал, как поступают с убийцами в этом штате?

Стюарт побелел. Я отступил на шаг, чтобы он не мог увидеть моего лица, и укоризненно покачал головой. Пит понял свою ошибку.

– Мистер Стюарт, – ласково поправил я своего напарника, – вам не грозит ни смертная казнь, ни долгие сроки. Мы прекрасно понимаем, что у вас нарушена психика, и, конечно же, закон это учтет. Самое худшее, что вас ожидает, так это несколько лет в какой-нибудь клинике.

Мы дали блондину минуту на размышление, но он упрямо тряс головой.

– Нет, я отказываюсь что-либо говорить.

Пит рванулся к Стюарту, схватил его за отворот рубашки и сильно ударил в живот. Так обычно начиналась наша следующая фаза допроса.

– Послушай, Пит, – возмущенно крикнул я. – Ты же знаешь, что мы не должны опускаться до таких методов.

Пит плюнул на пол и хрипло произнес:

– Почему бы тебе, Фред, не спуститься за чашечкой кофе? Можешь задержаться минут на пятнадцать.

Я затряс головой, посматривая на ошалевшие глаза блондина.

– Нет, Пит! Он признается и так! Мистер Стюарт, я прошу вас! Отвечайте честно! Вы собрали коллекцию газетных вырезок, и все они посвящены взрывам бомб. Откуда интерес к подобной теме?

– Ему не хватало только одного, – с усмешкой добавил Пит. – Своей фотографии.

– Вы просто достойны восхищения, Стюарт, – не унимался я. – Как вам так долго удавалось ускользать от рук правосудия.

Мне показалось, что в его глазах вспыхнули огоньки самодовольства.

– Вы бы удивились, узнав, сколько признаний мы уже получили по этому взрыву, – продолжал я свой монолог. – Прямо сейчас внизу сидят трое мужчин, которые хотели бы увидеть свои фотографии в газетах. Им просто не терпится урвать себе славу за этот и предыдущие взрывы.

Блондин даже покраснел от негодования.

– Вот такая ситуация, мистер Стюарт, – мягко добавил я. – Кроме того, мне не удастся быть всегда вместе с вами. Скорее всего, дело передадут Питу, и он будет вести ваши допросы самостоятельно. Жаль, но если вы не признаетесь сейчас, я уже ничем не смогу вам помочь.

Потом я прикурил сигарету и дал ему время на размышления. И думал он, скорее всего, о двух вещах: вопервых, боялся, что прославится кто-то другой, а во-вторых, воображал, как Пит начнет дубасить его головой о стену. Мне трудно сказать, что пугало его больше всего.

Он вытер руки о штаны, уставил в пол и тихо прошептал:

– Хорошо. Я вам все скажу. Иначе репортеры не успеют передать интервью в вечерний выпуск.

Пит мрачно улыбнулся.

– Но больше всего мне хотелось бы услышать о последней бомбе.

Лицо блондина покраснело от гнева.

– А вам я не скажу ни слова, – закричал он и показал на меня дрожащим пальцем. – Я буду говорить только с ним! Вот так!

Пит фыркнул и пожал плечами. Он вышел из комнаты и впустил стенографистку. Когда Стюарт закончил рассказывать о тринадцатом взрыве, я закурил еще одну сигарету.

– А теперь о последней бомбе. Что побудило вас использовать три цилиндра вместо одного? Вас не устраивал эффект, который производили предыдущие заряды?

Он с хитринкой прищурил глаза и ответил:

– Вот именно. Меня не устраивал эффект.

– На этот раз вы не пользовались таймером, – продолжал я допрос. – Взрыватель сработал в момент поднятия коробки. По какой причине вы изменили схему взрыва?

Он нахмурился и неуверенно сказал:

– Я думал, что так будет лучше.

Когда стенографистка принесла отпечатанный протокол допроса, Стюарт прочитал его и подписал все три экземпляра. Потом мы опять остались одни. Я подошел к окну, открыл раму и высунулся по пояс, вдыхая свежий воздух.

Блондин остановился рядом.

– А что если я вам наврал? Что если я сделал ложные признания? Такое же возможно?

– Да, конечно, возможно.

– Убиты двое полицейских, – сказал он, смакуя каждое слово. – Моя фотография появится во всех газетах, и меня будут показывать по новостям.

Я кивнул, но на его лице появилась тень коварства.

– А что если я потом откажусь от этого последнего взрыва? Например, после того как моя фотография появиться в газетах?

– Вы этого не сделаете, – ответил я и указал рукой на улицу. – Посмотрите, сколько людей собралось там, чтобы взглянуть на вас!

Он перегнулся через подоконник, и остальное было секундным делом. Я поддел его за ремень и подбросил ноги вверх. Стюарт вопил почти до самой земли.

* * *

Пит уселся на табуретку возле стойки и заказал себе чашку кофе. На его лице появилась странная улыбка.

– Каждый день приносит что-нибудь новенькое. Еще пару часов назад я мог бы поклясться, что такие «стюарты» не прыгают из окон.

– Не горюй, – ответил я и пожал плечами. – У нас есть признание, а все остальное ерунда. Будем считать, что он сэкономил деньги налогоплательщиков.

Пит повернулся к стойке и с тоской осмотрел ряды бутылок.

– Знаешь, Фред, пока мы возились со Стюартом, у меня возникли сомнения об этом последнем взрыве. Я думаю, блондин тут ни при чем. Мне хотелось бы покопаться в этом деле поглубже. Просто так, из любопытства.

– Зря потратишь время, Пит.

– Это мое время, Фредди. И я не собираюсь просить за него деньги у нашего департамента.

Он лениво подлил себе сливок и попробовал кофе на вкус.

– Не буду утверждать, что Стюарт невиновен. Слишком многое говорит против него. Но у меня сложилось впечатление, что последнюю бомбу подложил не он.

Пит зевнул и посмотрел на часы.

– Я бы с удовольствием завалился поспать, но старики просили меня заглянуть к ним на парочку часов. Ничего… К десяти уже буду в своей постельке.

На этом мы и расстались. А около девяти часов вечера я приехал к Алине.

– Ну как? – спросила она.

В ее голове чувствовалось нетерпение.

– Мы получили признание, – ответил я. – По всем четырнадцати взрывам.

Алина улыбнулась и обвила мою шею руками.

– Наверное, ты был очень убедительным.

Я швырнул шляпу на кушетку и ответил на поцелуй.

– Стюарт подписал признание, а потом выпрыгнул из окна. Я оказался единственным свидетелем.

Она игриво укусила меня за подбородок и вдруг нахмурилась.

– Но не все еще кончено, милый. Остался Пит. Мне кажется, он что-то заподозрил. Во все сует свой длинный нос.

– Не беспокойся об этом, киска. Лучше приготовь постель.

Мы посмотрели друг другу в глаза.

– А Пит…

– Я сделал еще одну коробочку и полчаса назад оставил ее в квартире Пита. Он вернется туда к десяти. Как только у него зазвонит телефон, у нас больше не останется проблем.

В одиннадцать часов я набрал номер Пита. Так, на всякий случай.

Роберт К. Экворт

Черный убийца

Джек Юстис с детства мечтал быть всадником – ковбоем, цирковым наездником или жокеем – все равно, лишь бы всадником. Вместо этого из-за странностей жизни он стал судьей, а затем сельским шерифом. И по иронии судьбы, его первое знакомство с Ральфом Бертоном, хозяином большой конезаводческой фермы, состоялось в тот день, когда жена Ральфа была убита лошадью. Несчастный и досадный случай. Гнедая кобыла Аниты испугалась змеи, взбрыкнула крупом, и женщина, сброшенная с седла, ударилась головой о камень. Она умерла мгновенно. Это видели все работники конюшни, и шериф, приехав на ферму, не стал проводить расследование, а просто выразил свое соболезнование.

Тот момент абсолютно не подходил для начала дружеских отношений. Тем не менее, между огорченным Ральфом и шерифом, которому хотелось быть всадником, проскочила искра симпатии, и на протяжении следующего года, пока конная ферма менялась на глазах, Юстис зачастил с визитами в конюшни радушного хозяина, постигая науку верховой езды.

Пожалуй, самой большой переменой в хозяйстве Бертона стала продажа племенного табуна из нескольких сотен лошадей, скакавших прежде по полям или толпившихся в загонах. Док Вилли посоветовал Ральфу позаботиться о сердце, потому что оно либо мчалось бешеным галопом, либо замедлялось едва ли не до полной остановки. И Ральф, согласившись с врачом, решил успокоиться. Ходили слухи, что ему предлагали за ферму почти полмиллиона долларов, но он отказался от этой сделки, поскольку возвел свое хозяйство с нуля и не мыслил без него дальнейшего существования. Однако он продал табун и оставил лишь шесть перестарков для верховых прогулок в компании близких друзей. Чтобы облегчить жизнь миссис Ховелл, его гувернантки, Ральф закрыл верхний этаж особняка. Всех конюхов и помощников он держал на ферме до тех пор, пока они не нашли себе рабочие места – не хуже тех, которые имели у него. При хозяйстве остались только старый Томас, который был у Ральфа управляющим фермой, и два молодых парня – Барри О'Ши и Тимоти Олден. Они оба любили лошадей и каждое утро приезжали из города, чтобы помочь старику поддерживать хозяйство. Вот, наверное, и все.

Некоторые говорили, что Ральфу скоро надоест вести дела в убыток – что он продаст свою ферму и переселится в город. Но шериф знал, что этого не произойдет. Человеку хотелось жить там, где он был счастлив. А по мнению доктора, при должной заботе о своем здоровье Ральф мог прожить еще лет двадцать-тридцать.

Вскоре Джек Юстис начал заезжать на ферму при каждом возможном случае. Они с Ральфом стали настоящими друзьями, и причиной тому была их любовь к лошадям. Ральфу нравилось говорить о коневодстве и учить людей верховой езде, а шерифу хотелось этому учиться.

Вот так в тридцать четыре года Джек Юстис узнал, как держаться в седле. Он взбирался на тихую гнедую лошадь и шагом, а порой даже легким галопом, вел ее по кругу.

– Сидите прямо, и не качайтесь из стороны в сторону, – учил его Ральф. – Двигаться должна только нижняя часть спины. Войдите в ритм лошадиной поступи. Как только вы это поймете, то станете наездником.

Постепенно Юстис освоился с техникой езды, и они с Ральфом начали совершать прогулки по холмам, окружавшим ферму. Иногда они останавливались на отдых, и Ральф рассказывал шерифу о лошадях. Он знал их историю досконально – от эпохи диких полукровок, прирученных пещерными людьми, и до лучших пород наших дней. Но больше всего Бертон любил говорить о мустангах – потомках испанской породы, которые обжили прерии Запада и стали там доминирующим видом, пока люди не обуздали, а затем и не уничтожили их.

Впрочем, Ральф рассказывал не только об истории. Он учил шерифа всему, что знал об уходе за лошадьми, и даже немного касался тем селекции и выездки.

И тут в один из дней к нему приехал младший брат – приехал, чтобы остаться. Ллойд был на двадцать лет моложе Ральфа и провел свою юность на ферме под крылышком брата. Беспокойная и непостоянная натура увела его в торговый флот (или в криминальный бизнес, поскольку Юстис однажды отвечал на запрос о нем, пришедший из Калифорнии от шефа полиции). Говорили, что Анита Бертон люто ненавидела Ллойда и была ужасно рада, когда он покинул дом. Шериф ее понимал. И похоже, помощникам Ральфа тоже не нравилось возвращение Ллойда.

– Всегда заставляет ждать себя, как будто мне своих забот не хватает, – жаловалась шерифу миссис Ховелл. – Можно подумать, что он принц!

Даже обычно молчаливый старый Томас и тот как-то сказал Джеку Юстису:

– Вряд ли сердце Ральфа выдержит проделки этого бездельника.

Ллойд вел себя с Юстисом достаточно вежливо, но бывший морячок казался шерифу слишком уж скользким. От его обещания – «Ральф! Я вернулся, чтобы позаботиться о тебе!» – за милю разило циничным преувеличением. Юстис чувствовал, что реальной причиной возвращения была надежда на скорую смерть Ральфа, поскольку после гибели Аниты младший Бертон считался главным наследником огромного состояния.

Он несколько раз сопровождал шерифа и Ральфа в верховых прогулках по холмам. В принципе, парень был хорошим наездником, и любая лошадь выполняла все его приказы. Он вырос на коневодческой ферме и знал лошадей. Однако Юстис видел, что Ллойду не нравились животные. Он владел ими без любви и жалости, и, наверное, поэтому шериф чувствовал себя неловко в его компании.

Джек свел к минимуму свои визиты на ферму. Он надеялся, что Ральф поймет его без всяких объяснений. Братская верность делала эту тему запретной, и шериф старался сохранять тактичность. Однажды ему довелось проезжать мимо фермы Моргана Рейнса, который был когда-то конкурентом Ральфа. Когда Бертон продавал своих коней, Рейнс скупил у него почти весь табун. А Юстис скучал без лошадей. Он не ездил к Ральфу почти месяц. Вот почему, завидев Моргана у ограды, он остановился, чтобы поговорить о животных. И Рейнс повел его в свои конюшни.

– Эх, приехали бы вы раньше, – рассказывал фермер. – У меня тут такой скакун был – глаз не оторвать. Черный красавец, норов адский, непокорный до жути и совершенно бесполезный для хозяйства. Я продал его Ральфу Бертону. Пытался отговорить старика, но он и слушать меня не стал.

Как оказалось, две недели назад Ральф приехал повидаться с Рейнсом. Его чалый мерин умер от старости, и Бертон искал ему достойную замену. Он увидел Негра (для которого, как заметил Рейнс, лучше бы подошла кличка Дьявол), влюбился в коня с первого взгляда и забрал его к себе домой.

Юстис забеспокоился. Он решил, что Ральф взвалил на себя непосильную ношу, и на следующий день поехал повидаться с ним. Ллойда на ферме не было. Ральф с радостью пожал руку друга и ни слова не сказал о долгой разлуке. Он выглядел другим. Юстис даже немного удивился. Твиловые штаны и рубашка Ральфа были мокрыми и просоленными от пота. Прежде он следил за собой и соблюдал чистоту, а теперь был таким же чумазым, как Ллойд.

– От меня немного воняет, – с усмешкой сказал Ральф. – Но это потому, что я пытаюсь приручить Негра. Лошадь узнает людей по запаху. Ни один старый объездчик мустангов не менял своей одежды, когда укрощал норовистого скакуна. Иначе ему пришлось бы начинать все заново.

Ральф отвел Юстиса в единственную конюшню, которой он еще пользовался, и с гордостью показал ему Негра. Жеребец был красавцем, почти в полтонны весом, около метра шестидесяти в холке и с черной, как смоль, спиной. Сильное тело сочеталось с элегантной осанкой. Гордо поднятый хвост и совершенные линии головы подчеркивали благородство породы. Конь выглядел сравнительно спокойным. Когда они вошли, Негр лишь слегка всхрапнул и ударил копытом о землю, а не стал разносить стойло в щепки, как ожидал шериф. Ральф без страха подошел к скакуну и погладил заостренную морду. Конь немного занервничал, но быстро успокоился.

– Каждая лошадь рождается с дикой страстью к свободе, – сказал Ральф Бертон. – А у этого красавца она в двойной дозе. У него было несколько хозяев, и мне кажется, один из них вволю поиздевался над животным. Конь ненавидит любого, кто дурно обращается с ним, и он может чувствовать запах врага так же далеко, как воду. Я сейчас стараюсь смягчить его нрав и показать ему, что мы можем стать друзьями.

Внезапно жеребец поднял голову и оскалил зубы. Он тихо заржал. Его уши настороженно зашевелились. Дверь открылась, и в конюшню вошел Ллойд. Негр тут же взвился на дыбы, а затем угрожающе ударил копытами о землю.

– Ты пугаешь его, брат, – сказал Ральф. – Лучше подожди нас снаружи.

Когда они вышли из конюшни, Ллойд подошел к ним и сердито замахал пальцем перед носом Ральфа.

– Этот конь – настоящий убийца. Кроме тебя, он никого не подпускает. А что если эта тварь набросится? Такие дикие животные всегда кидаются на своих хозяев. Лучше избавься от него.

– Не беспокойся, Ллойд. Скоро мой Негр станет шелковым.

Его брат пожал плечами и удалился. Ральф хмуро смотрел ему вслед. Потом он повернулся к Юстису.

– Негр не убийца, Джек. Он просто родился не в свое время, и это его беда. Ему надо было появиться на свет сто лет назад – диким и свободным, ведущим свой табун через прерии.

– Даже не знаю, что сказать, – ответил шериф. – Возможно, Ллойд прав. Вы будьте с Негром осторожнее.

Следующие десять дней Юстис был слишком занят служебными делами, чтобы навещать ферму Бертонов. Когда же он направился туда, погода испортилась. Надвигалась буря. Кроме Ральфа, на ферме никого не было. Ллойд уехал в город, миссис Ховелл решила погостить у сестры, а старый Томас остался сидеть у постели заболевшей дочери. Молодые парни – Барри О'Ши и Тимоти Олден, – закончив работу, разъехались по домам.

– Джек, я хочу тебе кое-что показать, – с улыбкой сказал Ральф.

Он отвел Юстиса в конюшню и при нем начал готовить Негра к выездке. Тот спокойно позволил взнуздать и оседлать себя. Через пару минут Ральф вывел его в загон, вскочил в седло и, не спеша, проехал несколько кругов. Негр двигался с необычайной грацией. Проезжая мимо Юстиса, Ральф нежно поглаживал бок скакуна.

– С любым конем нужно вести себя правильно, и тогда он станет вашим, – заметил Ральф. – Интересно, что скажет Ллойд, когда увидит это. Заявления о том, что на Негре никто не усидит больше минуты, ушли в историю.

Когда они отвели коня обратно в стойло, Негр заржал и начал рыть копытом землю.

– Он чувствует приближение бури, хотя до нее еще несколько часов, – сказал Ральф. – Буря и пожар пугают любую лошадь.

Юстис тоже испытывал какую – то тревогу. Ему не хотелось оставлять Ральфа в полном одиночестве. А вдруг у старика случится сердечный приступ?

– Поедем ко мне, – предложил он другу. – Поужинаете со мной и Нэнси.

– Спасибо, Джек, но я лучше останусь здесь. Мне надо приготовить пищу для Ллойда. Он скоро вернется. Этот парень даже яйца сварить не может.

Шериф так и уехал с тревогой на сердце. Весь остаток дня его угнетало предчувствие беды, и когда в девять часов вечера разбушевалась буря, он уже не находил себе места от нервозности. Такого рева ветра и стремительного ливня Юстис на своем веку не помнил. Буря бушевала целый час. А потом ему позвонил Ллойд Бертон и сообщил о смерти брата.

Тело Ральфа было затоптано и изорвано в клочья. Шериф не видел ничего подобного даже после самых ужасных автомобильных аварий. Когда док Вилли сбросил с него окровавленную простыню, все отвернулись – настолько зрелище выглядело страшным и отвратительным. Однако док был не только врачом Ральфа Бертона. Вилли еще считался местным коронером.

– Погиб под ударами копыт, – хрипло сказал он, поднявшись с колен. – Возможно, этому сопутствовал сердечный приступ. Хотя тут уже никакая экспертиза ничего не установит.

Шериф взглянул на Негра, ноги которого были измазаны кровью. Конь тихо всхрапывал, но в стойле стоял неподвижно, будто каменная статуя. Это напомнило Юстису сцену, которую он увидел, войдя в конюшню – жеребец жалобно всхрапывал над человеком, забитым им до смерти. Казалось, что он плакал от горя. Когда Юстис подошел к нему, Негр с каким-то подчеркнутым послушанием позволил отвести себя в стойло.

Шериф повернулся к Ллойду.

– Расскажите, что случилось. Медленно и ясно.

– Мы с Ральфом сели ужинать, и тут началась эта буря. Лошади испугались грома, начали ржать, и Ральф решил убедиться, что с ними все в порядке. Мне кажется, он боялся жеребеца-убийцу. Боялся, что Негр вырвется из стойла и перепугает лошадей еще больше. Когда мы подошли к конюшне, свет погас…

Ллойд замолчал.

– Продолжайте, – велел шериф Юстис.

– Из темной конюшни доносился страшный шум. Он был хуже, чем рев бури. Я понял, что конь выломал ограждение, и поэтому начал отговаривать брата. Просил его не входить туда – ведь это было равносильно самоубийству.

– А сами вы внутрь не пошли?

Глаза Ллойда сузились.

– В тот момент – нет. Ральф отослал меня обратно в дом за фонарем. Когда я вернулся сюда, все было кончено. Но Негр не дал мне приблизиться к брату. Завидев свет, он бросился на меня. Я едва успел выскочить из конюшни. Тогда, вернувшись в особняк, я позвонил вам и доктору…

Шериф взглянул на оцепеневшего коня и ничего не сказал.

– Эту тварь надо пристрелить! – вскричал Ллойд. – И я сейчас для этого в самом подходящем настроении!

– Полегче, сэр, – ответил Юстис. – Я запрещаю вам убивать коня. Когда он станет вашей собственностью, делайте с ним, что хотите. Но только после решения суда. Вам это ясно?

Ллойд помолчал, а затем сердито сказал:

– Хорошо. Но когда он станет моим, то сдохнет ужасной смертью.

Он шагнул к стойлу Негра, и конь тут же вышел из своей печальной летаргии. Его уши сердито пригнулись назад, глаза запылали от гнева, и пасть приоткрылась. Он встал на дыбы и попятился задом.

– Видите? – сказал Ллойд, отступая к двери. – Он и меня убил бы с удовольствием.

В этой смерти было что-то неправильное. История Ллойда вызывала подозрения, однако никто другой не мог оспорить ее, и шериф не имел оснований для расследования. Единственным свидетелем происшествия был Ллойд, если, конечно, не считать таковыми безмолвных лошадей. Рассказ Бертона-младшего казался ясным и точным, но что – то в нем пробуждало недоверие. И шериф задумался. Он старался отыскать это тонкое несоответствие, но оно все время ускользало от внимания.

Похороны Ральфу устроили пышные. Люди съехались со всей округи – народ его любил и уважал. Во время процессии шериф узнал, что после смерти Аниты Ральф переписал завещание и оставил большую часть своего состояния Ллойду, со щедрыми отчислениями для миссис Ховелл и старого Томаса. В завещании говорилось, что при внезапной гибели Ллойда до срока исполнения последней воли Ральфа конная ферма должна была перейти местному университету для факультета ветеринарии.

Через день после похорон шериф случайно встретил миссис Ховелл и старого Томаса. Они оба покинули ферму, на которой проработали много лет, и переехали в город.

– Если бы мне дали выбор умереть или работать на Ллойда, то я предпочла бы смерть, – заявила миссис Ховелл.

Старый Томас согласился с ней и добавил, что Негр, к великому сожалению, затоптал не того из братьев.

– Конечно, когда конь напуган, он может наброситься даже на любимого хозяина, – сказал старик. – На того, кто о нем заботится. Но я знаю, что Негр любил Ральфа Бертона и ненавидел Ллойда – ненавидел люто, до смерти.

Еще через несколько дней шериф повстречался с Тимоти Олденом. Тот сообщил ему, что Ллойд уволил их с Барри О'Ши.

– Он сказал, что сам позаботится о хозяйстве, – с грустью произнес молодой человек. – А когда суд признает его права на собственность, Ллойд продаст ферму любому, кто предложат хорошую цену.

– А как там Негр? – спросил Юстис, решив, что Ллойд проигнорировал его приказ.

По правде говоря, это указание было не совсем законным.

– Я никогда не видел такой перемены в характере лошади, – ответил Тимоти. – К Негру мы не подходили, потому что Ллойд взял всю заботу о конюшнях на себя. Но, судя по тому, что я видел, этот скакун растерял весь свой норов. Он просто стоит неподвижно в стойле и, похоже, доводит себя печалью до смерти.

Нестыковка в истории Ллойда дошла до Юстиса в середине ночи – через неделю после похорон Ральфа. Какието ассоциации, воспоминания или интуитивные прозрения просочились в его ум, и шериф проснулся. Это была смутная догадка. Он мог ошибаться, но Юстис почему-то считал себя правым.

Он решил дождаться подходящего времени. Утром шериф приехал в похоронное бюро к Чарли Адамсону. Тот как раз завтракал и был в хорошем настроении. Юстис вздохнул с облегчением, услышав, что вещи Ральфа по-прежнему находятся в кладовке Чарли.

– Вот часы и кольцо, – сказал гробовщик, показывая шерифу предметы. – Не понимаю, почему их Ллойд не забирает. Я напоминал ему дважды. А это окровавленная одежда Ральфа. Вряд ли Ллойд захочет ее брать.

– Я ее заберу, – ответил Юстис и сложил одежду в белую коробку.

После этого шериф отправился к Моргану Рейнсу и, оторвав хозяина фермы от осмотра новых лошадей, рассказал ему о своей версии по поводу смерти Ральфа Бертона. Рейнс недоверчиво закачал головой.

– Все это притянуто за уши, – заметил он. – Но возможно. Да, вполне возможно.

– Не могли бы вы поехать со мной к Ллойду? Мне нужен свидетель.

Через десять минут они уже ехали к Бертону. На всей территории фермы не было никаких признаков жизни. Шериф решил, что Ллойд валяется в постели. Он и Рейнс вошли в конюшню и увидели Негра, лежащего в стойле. Когда они склонились над ним, конь даже не пошевелился.

– Лошади лежат или во время сна, или когда они больны, – заметил Рейнс.

Он осмотрел морду Негра и нахмурился.

– Конь на последней стадии истощения. У него потрескались губы. Я думаю, Ллойд морит его голодом и не дает воды. Обрек животное на медленную смерть. Обычно лошади нужно двенадцать фунтов овса и четырнадцать фунтов сена ежедневно. И еще она должна пить не реже двух раз в день – иначе умрет.

Кулаки шерифа сжались.

– Морган, не могли бы вы попоить и покормить коня? А я пойду поищу Ллойда.

Младший Бертон долго не отвечал на стук в дверь, но, в конце концов, вышел на крыльцо, натягивая на голый торс рубашку. Юстис прошел мимо него и, игнорируя протесты хозяина, направился в спальную Ральфа. Он открыл дверь шкафа, снял с вешалки брюки и рубашку для верховой езды, а затем повернулся к Ллойду.

– Ступайте в конюшню, мистер Бертон.

Ллойд побледнел. Его глаза потускнели от страха, как у пойманного кролика. Он послушно поплелся в конюшню, и шериф пошел следом, с усмешкой посматривая на его сутулую фигуру.

Рейнс, стоявший на коленях рядом с Негром, выглядел встревоженным.

– Он выпил немного воды с отрубями, но о нем надо как следует заботиться, чтобы он вышел из этого состояния.

– Посмотрим на его реакцию, – сказал Юстис и положил перед носом коня ту одежду, которую он взял из шкафа Ральфа.

Голова Негра тут же дернулась. Он приподнял ее, повел носом и принюхался к рубашке и брюкам, а затем тихо и грустно заржал. Юстис посмотрел на Ллойда. Лицо молодого Бертона походило на гипсовую маску.

– А теперь поглядим, как Негр отреагирует на одежду, в которой Ральф был в минуту гибели, – сказал шериф.

Он заменил одежду из шкафа Ральфа на окровавленное тряпье. Больное животное отреагировало немедленно. Уши Негра пригнулись назад, глаза запылали яростью, пасть открылась, и тело задрожало от желания встать и драться. Конь захрапел от ярости, но слабость не позволила ему подняться на ноги.

Ллойд пятился от стойла – шаг за шагом, шаг за шагом. Наверное, он боялся, что скакун поднимется и набросится на него. Шериф остановил его взмахом руки.

– Когда вы поняли, что сердце Ральфа не подведет его так быстро, как вам того хотелось, вы решили ускорить это событие. Вы убили его, переодев в свою одежду.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – ответил испуганный Ллойд.

– Условия были идеальными, – продолжал шериф. – Ни одного свидетеля. Буря напугала лошадей до бешенства. Свет погас, и они ничего не могли видеть. А вы знали, что кони полагаются на нюх! Вы оглушили Ральфа и переодели его в свою одежду, потом затащили сюда, положили на пол и выпустили Негра из стойла. Одежда пропиталась вашим запахом. Конь в темноте бил копытами по телу, потому что ненавидел вас. Я думаю, вы издевались над ним, когда Ральфа не было рядом – стегали животное хлыстом или прижигали пах. Это было убийство – такое же очевидное, если бы вы сами забили брата до смерти. Но для расправы вы использовали своего врага – животное, которое после долгих мытарств нашло в Ральфе верного друга.

Наступило долгое молчание, а затем Ллойд сказал дрожащим голосом:

– Вы никогда не докажите этот сумасшедший бред. Кто вам поверит?

И тогда заговорил Морган Рейнс:

– Суд присяжных поверит его словам, когда увидит реакцию коня на эти тряпки. А Негр скоро поправится. Я отвезу его к себе и лично присмотрю за ним…

Внезапно Ллойд развернулся на каблуках и побежал. Шериф бросился следом, но без особой прыти. Юстис знал, что младший Бертон был трусом. Он это уже доказал. Потребовался лишь один предупредительный выстрел, чтобы Ллойд остановился.

Морган Рейнс – такой же любитель лошадей, каким был Ральф – пообещал остаться на ферме и вывести Негра из кризиса. Шерифу тоже хотелось побыть рядом с ними, но у него появилась своя работа. Он должен был доставить Ллойда Бертона в тюрьму.

Лоренс Трит

А может быть убийство?

В то утро – в девять часов плюс-минус несколько минут – Маградер грузно поднялся по ступеням парадного крыльца и вошел в полицейский участок. Это было новое здание, построенное шесть или семь лет назад. Он до сих пор не привыкнуть к мраморным плитам на полу и полированным панелям на стенах.

Чарли, сидевший за стойкой, с улыбкой сказал:

– Доброе утро, Мак. Тебя хочет видеть лейтенант.

– Конечно, – ответил Маградер. – С утра, и в позу номер два.

– Мак!

Голос сержанта заставил Маградера замедлить шаг.

– Я заметил под его кальсонами какую-то штуку. Что-то очень большое.

Маградер нахмурился, пожал покатыми плечами и зашагал по коридору к кабинету лейтенанта. Дверь была приоткрыта. Он без стука вошел и остановился на пороге. Лейтенант, заведенный, как стальная пружина, спорил о чем-то по телефону и нервно отмахивался подбородком от своего непонятливого собеседника. Закончив разговор, он бросил трубку на рычаг и пнул ногой корзину с мусором. Она пролетела через комнату, с громким стуком ударилась о стену и откатилась обратно к столу. На пол вывалилась куча окурков, разорванных бумажных конвертов и смятых полицейских бланков.

– У нас проблемы, – проворчал лейтенант.

Он передал Маградеру отчет медицинской экспертизы, в котором говорилось о некой Мэриен Рид.

– Я думал, мы с этим уже разобрались, – сказал Маградер. – А что за дела? Ее муж подписал признание. Разве этого не достаточно?

– Нет. Сегодня утром он пошел в отказ. Якобы не знал, о чем говорилось в документе. Парень клянется, что подписал признание под принуждением, и его слова подтверждает синяк под глазом.

– Мы сообщали вам о синяке, – ответил детектив. – При аресте Рид оказал сопротивление, и я его немного успокоил. Сид может подтвердить.

– Да это не проблема, – произнес лейтенант. – С окружным прокурором я договорюсь, но что мне делать с экспертизой? В отчете сказано, что женщину никто не убивал. Она погибла от отравления газом. Врачи считают, что Мэриен скатилась с постели и в конвульсиях разбила себе голову. Вот, почитай!

Маградер взглянул на отчет судебной экспертизы. «Множественные ушибы… паутина капиллярных сосудов красно-вишневого цвета. карбоксигемоглобин сорокапроцентной концентрации… тест Ван Слайка… Заключение: удушье от газа; вероятным источником может являться неисправный холодильник».

– Я по поводу ее ушибов, – заметил детектив. – Здесь говорится, что некоторые из них могли быть получены за двенадцать часов до смерти.

– От синяков не умирают. Разве это не понятно?

– Я бы так не сказал.

– А я говорю, – ответил лейтенант. – Мы арестовали ее мужа. Невинного человека! Мы обвинили его в преступлении и силой заставили признаться в этом. Представляешь, какой шум поднимут газеты?! Верховный комиссар уже давит мне на горло и говорит, что нам от этого дела не отмазаться. Он собирается довести его до конца.

– Да уж, – проворчал Маградер. – А Сид знает?

– Еще нет. Он наверху. Я решил спустить пар на тебе. Ты к этому относишься спокойнее.

– Спасибо, – сухо ответил Маградер. – Значит, во всем виноваты мы с Сидом?

– Я за своих людей горой, – сказал лейтенант. – Но мы должны что-то сделать. У парня в доме сломался холодильник, а мы сажаем его за убийство!

Маградер потер ладонью щеку и почувствовал небольшой участок щетины, который пропустила бритва.

– Рид был в той же комнате, что и его жена, – сказал детектив. – Почему же он не загнулся от удушья и не облегчил нам нашу жизнь?

– Судмедэксперт говорит, что люди реагируют на отравление по-разному. Он изучил план квартиры и заявил, что концентрация газа в противоположных частях комнаты могла сильно отличаться. По его мнению, Рид находился какое-то время в бессознательном состоянии, на что указывают типичные симптомы отравления – общее замешательство и потеря памяти. Парня отправили в госпиталь на обследование. Возможно, у него сотрясение мозга.

– А кто-нибудь осматривал их холодильник?

– Нет. В квартиру никто не заходил. Мы поставили у дверей полицейского.

– Тогда я возьму Сида и поеду туда. Возможно…

Маградер порылся в уме, но не нашел подходящей мысли.

– Возможно, что? – спросил лейтенант.

– Ничего. Только зачем он избивал ее? Если это несчастный случай, то какой-то очень подозрительный. – Помолчав, он небрежно добавил: – Жаль, что нам не на кого его повесить.

Лейтенант угрюмо хмыкнул. Пару секунд они молча смотрели друг на друга, размышляя об одном и том же. Если бы нашелся козел отпущения, которому можно бы было вывернуть руки и пришить это дело, как убийство, то они сорвались бы с крючка комиссара. И они могли бы так поступить. Но, конечно, не стали бы. Это были честные копы и приличные люди. Они не сажали людей по ложным обвинениям и не фабриковали доказательств. Однако мысль о подобной возможности промелькнула в их умах, и они ее устыдились.

– Дай знать, если что-то проклюнется, – сказал лейтенант.

– Как только, так сразу, – ответил Маградер.

Он повернулся, вышел из кабинета и закрыл за собой дверь. Подмигнув сержанту за стойкой, детектив поднялся на второй этаж в комнату оперативной группы. Сид Кохаски уже ждал его там.

– У нас проблема, – сказал Маградер. – По поводу Рида. Я обо всем расскажу по дороге.

Машину вел он. Ему это нравилось. Сид сидел рядом и нетерпеливо подергивал коленом. В отличие от напарника, он пылал от справедливого гнева. А Маградер и усом не вел. Он был стариком по меркам копов. Пятидесятилетний, большой и медлительный детектив, седой и немного усталый. Сид – высокий, шустрый и стройный парень – год назад закончил полицейскую академию. Он был честолюбив, но опыта ему не хватало. И он набирался его у Маградера.

– Мы где-то облажались, – сказал Сид. – Но ведь и на старуху бывает проруха. Ты думаешь, мы найдем что-то новое?

– Возможно, ничего, – ответил Маградер. – Однако попробовать стоит. Давай, шевели мозгами. Мы ничего не упустили?

Это случилось вчера. Утром их отправили на инвентаризацию имущества, похищенного из ювелирного магазина. Когда они закончили опись и, сев в машину, начали укладывать в папки заполненные формы, раздался вызов. В квартире 4е по адресу Норт-Вайтмен, дом 1829 была обнаружена мертвая женщина. На месте происшествия находился патрульный полицейский. Он ждал оперативную группу, поэтому детективы направились туда.

Указанная квартира располагалась в пятиэтажном кирпичном здании, построенном сразу после войны. Лифта не было, и Маградер с трудом поднялся по лестнице на четвертый этаж. Сид следовал за ним, едва сдерживая свое нетерпение. Перед дверью квартиры 4е стоял патрульный Джо Чемберс. Рядом топтались молодой темноволосый парень и толстяк в дурацком берете.

– Это они обнаружили тело, – сказал Джо и, представляя свидетелей, указал на толстяка. – Джордж Эльвин, управляющий домом. А это мистер Беллини из бюро ремонта холодильных установок. Он пришел что-то починить, и мистер Эльвин впустил его в квартиру. Они ничего не трогали – только задели свисавший край одеяла и случайно сдернули его. Вот так они и увидели труп под кроватью. Иначе бы ничего не заметили.

Маградер осмотрел свидетелей. Они выглядели немного сердитыми, словно недавно поссорились друг с другом.

– Кто она? – спросил он у управляющего домом.

– Мэриен Рид, – дребезжащим голосом ответил толстяк. – Ее муж работает водителем грузовика. Наверное, сейчас где-то в рейсе.

– На какую фирму он работает?

– У меня внизу есть адрес. Если хотите, я принесу.

– Попозже, – сказал Маградер.

Повернув ручку шлепера, детектив толчком открыл дверь.

– За дело, Сид, – произнес он, входя в комнату.

Это была большая однокомнатная квартира, с отделенным альковом для кухни. Двуспальная кровать стояла у задней стены. Постельные принадлежности были смяты; кресло – опрокинуто. Рядом валялась пустая бутылка. Из-под кровати торчала голая нога. Синее одеяло, прикрывавшее труп, было откинуто на журнальный столик. Почувствовав неприятный запах, Маградер поморщил нос.

– Открой окно, – сказал он напарнику и склонился для осмотра тела.

Чтобы рассмотреть труп женщины, ему пришлось опуститься на четвереньки. Розовая, с оборками, ночная рубашка была порвана на груди и приоткрывала синяки на теле. Судя по всему, хозяйка квартиры недавно получила хорошую взбучку. У виска виднелась свежая рана. Маградер осмотрелся по сторонам. В трех шагах от него находился шкаф, на дверной ручке которого виднелась кровь. Детектив подумал, что найдет там несколько белокурых волосков. Так оно и оказалось.

Пока он, морщась от боли в суставах, ползал на коленях, из коридора доносились звуки спора. Ремонтник требовал оплату за вызов, а управляющий домом отказывался платить ему по той причине, что парень ничего не сделал. Очевидно, они спорили об этом и раньше, однако никто из них не хотел уступать. Маградер сделал в уме заметку выяснить причину вызова молодого монтера. Прислушиваясь к голосам за дверью, он почувствовал сонливость. Странная слабость ему не понравилась. Детектив потер лоб, осторожно выпрямил спину и медленно поднялся на ноги.

– Сид, скажи Джо Чемберсу, чтобы он передал сигнал четыре-восемь.

Это было сообщение для вызова экспертов, криминалистов и большого начальства – сигнал для запуска того мудреного механизма, который начинал работать при убийствах.

– Давай сюда свидетелей. Управляющего первым.

– Понятно, – ответил Сид. – Ты думаешь.

Он замолчал. Наверное, в академии его учили не делать поспешных выводов до того, как следствие не прояснит все обстоятельства дела.

– Сейчас, – сказал он и вышел в коридор.

Маградер прошелся по комнате, осматривая каждый уголок. У него болела голова, и детектив с трудом заставлял себя концентрировать внимание. На столе лежала смятая накладная из «Экми Экспресс». Подпись заменяли инициалы «Г.Р.». Очевидно, Рид работал в «Экми». Маградер переписал адрес фирмы в блокнот и отправился на кухню.

Между горкой немытых тарелок и осколками двух разбитых стаканов стоял высокий фужер, из которого пахло разбавленным виски. Кто-то не допил свою порцию, и кубики льда расплавились. Газовый холодильник был отодвинут от раковины и стены. В уме детектива сложилась версия. Дело казалось ясным, и оставалось лишь уточнить детали. Сид ввел в комнату управляющего. Маградер грузно подошел к свидетелю. Тот смущенно поправил берет и уставился на голую ногу мертвой женщины, словно не мог отвести от нее взгляд.

– Какие проблемы с холодильником? – поинтересовался детектив.

– Миссис Рид говорила, что он пропускает газ, – ответил управляющий. – Но вам лучше спросить об этом монтёра. Он специалист и скажет точнее.

– То есть, он его уже осматривал?

– Да, вчера, пока меня не было.

– Вы куда-то уезжали?

– К сестре. Она живет за городом. Я провел у нее ночь и вернулся сегодня утром.

– Вы часто ее навещаете? – спросил Маградер.

– Да, особенно в последнее время, – ответил управляющий. – Два месяца назад от меня ушла жена. Я не привык быть один и от тоски начал ездить к сестре.

– Если монтер починил холодильник вчера, то зачем он приехал сюда сегодня?

– Говорит, что хотел убедиться в исправности. Он постучал в дверь, но ему никто не ответил. Тогда он позвал меня, я поднялся с ним наверх и открыл дверь запасным ключом.

Его глаза забегали по сторонам.

– Мы тут же вызвали полицию.

– А Риды ладили между собой?

– Не знаю. Они были тихими жильцами.

– Когда вы видели их в последний раз?

– Ее? живую? – переспросил управляющий. – Не помню. Но странная вещь! Когда я вернулся от сестры – а это было около десяти часов утра – то мы встретились с мистером Ридом на аллее. Он шел к автобусной остановке, как будто ничего не случилось.

– Да уж, – произнес Маградер, потирая лоб.

В его голове клубился туман. Боль в висках была невыносимой.

– Сид, у тебя есть вопросы?

Кохаски кивнул и спросил управляющего:

– Как зовут вашу сестру?

Записав ее фамилию и адрес, он удовлетворенно хмыкнул. Затем детективы беседовали с монтером Беллини. У него были глаза Ромео. Маградер уловил нервозность парня и насел на него не на шутку:

– Чем вы вчера здесь занимались?

Взгляд Беллини уперся в ковер.

– Я чинил холодильник, – угрюмо ответил он.

– А потом решили починить хозяйку? – спросил Маградер.

Монтер еще ниже склонил кудрявую голову.

– Как долго вы здесь находились?

Беллини пожал плечами и переместил вес тела с одной ноги на другую.

– Я могу узнать это у вас на работе, – сказал детектив. – Диспетчер ведет регистрацию. Отвечайте! Как долго?

– Возможно, час, – промямлил Беллини с такой гримасой, как будто эти слова вызывали в нем колики.

– Возможно, час, – с задумчивым видом повторил Маградер. – А вы всегда возвращаетесь к клиентам на следующий день, чтобы проверить свою работу? Это правило или исключение?

– Я хотел убедиться в исправности.

– Холодильника или хозяйки квартиры? – съязвил детектив, провоцируя монтера.

Беллини сердито поднял голову.

– Вы зря на меня наезжаете, мистер, – ответил он. – Мне хватает проблем с этим скрягой-управляющим, который не хочет платить по квитанции. Из-за него я потеряю дневную выручку.

– Давайте разберемся с сегодняшним днем, – оборвал его Маградер. – Где вы уже успели побывать, прежде чем пришли сюда?

– Я, как обычно, вышел из дома в семь тридцать, заглянул в мастерскую и перед тем, как направиться к миссис Рид, сходил на два вызова.

Маградер повернулся к Кохаски и сказал:.

– Давай, лучше подождем в коридоре. Проверим их алиби позже.

Когда Сид закончил оформлять показания свидетелей, прибыл лейтенант. Криминалисты приступили к фотосъемке и снятию отпечатков. Чуть позже подъехали судмедэксперт и помощник комиссара. Маградер доложил им предварительные итоги следствия. Судмедэксперт осмотрел кровать и решил, что женщина умерла, ударившись виском о металлическую раму. Хотя этот удар мог быть нанесен и намеренно.

По мнению врача, смерть наступила рано утром – между полуночью и шестью часами. Позже, после вскрытия, он установил, что это произошло около четырех часов утра.

– Похоже, Рида надо брать, – сказал лейтенант.

Для такого вывода большого ума не требовалось. Все говорило о том, что Рид сначала избил, а потом убил свою жену. Возможно, из-за того, что узнал об ее измене.

– Сделаем так, – продолжал лейтенант. – Я поручу ребятам проверить алиби управляющего и, как его там.

– Беллини, – подсказал Маградер.

– Да, Беллини. Вы с Кохаски поезжайте в гараж «Экми» и возьмите Рида. Попытайтесь его расколоть. Мне кажется, он признается с ходу. Скорее всего, парень еще не знает о том, что тело уже найдено.

– Я тоже так думаю, – сказал Маградер. – На работу он пошел для того, чтобы не вызвать подозрений. А за трупом планировал вернуться вечером. У него есть грузовик. Стянул бы тело вниз, отвез его куда-нибудь и заявил в полицию об исчезновении дорогой супруги.

– Точно, – согласился лейтенант. – Если он появится здесь, я о нем позабочусь. А вы езжайте в гараж.

Маградер и Сид направились к выходу, и впервые в жизни старому детективу показалось, что ступеней у лестницы стало больше, чем было.

– Черт! Как болит голова, – сказал он, потирая лоб.

В то время Маградер еще не знал, что в этом деле фигурировала утечка газа. На свежем воздухе боль прошла, и когда они подъехали к «Экми Экспресс», детектив почувствовал себя нормально.

Бюро перевозок больше походило на гараж со складом, где хранились грузы и тара. У ворот располагался маленький офис, в котором диспетчер гонял мух и большую часть дня ничего не делал. Это был разжиревший коротышка, от лени не пожелавший даже оторвать свой зад от стула. Но, узнав, что у Гарри Рида возникли проблемы, он тут же оживился.

– Лично меня это не удивляет. Наверное, опять натворил что-то по пьянке?

– Откуда вы знаете, что он вчера пил? – спросил Маградер.

– Видели бы вы, с каким похмельем он пришел сегодня утром. Опоздал на час, а потом едва выехал задом из гаража. Должно быть, нализался прошлой ночью.

– А с ним такое часто бывало? – спросил детектив.

– Да все они алкоголики проклятые. С ума могут свести своими пьянками.

– Я спрашиваю о Гарри Риде, – повысил голос Маградер. – Вы часто видели его пьяным?

– Иногда случалось, – ответил диспетчер.

Он просто не мог сказать о коллеге что-нибудь хорошее и помочь ему в беде.

Детективы вернулись в машину, которая стояла на другой стороне улицы. Ждать пришлось долго. Они поговорили о работе и сотрудниках, потом о кулинарии и блюдах, а затем Маградер рассказал о копе по фамилии Патнам – человеке, обладавшем феноменальной памятью. К примеру, он запоминал любые цифры и мог перечислить номера украденных машин, проходивших по сводкам. Шли годы, а он их помнил. Время от времени другие копы в шутку проверяли его память, но он никогда не ошибался. Патнам проработал в департаменте десять лет и не нашел ни одной украденной машины. Ни одной.

Около четырех часов дня в гараж въехал грузовик с помятым передним бампером. Водитель, большой широкоплечий парень с мощной шеей и излишками плоти, был одет в засаленные брюки и куртку с молнией. Коротышка дал копам знак. Детективы вышли из машины и направились к гаражу. В это время Рид осматривал бампер и переднюю защитную решетку. Оправдываясь перед диспетчером, он рассказывал, что ему сегодня не везло. Такого никогда не случалось прежде. Возможно, что-то с рулевыми тягами. Иначе как бы еще он мог съехать с трассы и сбить гидрант? Конечно, было виновато рулевое управление.

Маградер перебил его.

– Вы Гарри Рид? Мы хотим побеседовать с вами.

Он показал полицейский значок. Диспетчер не возражал – это дело его не касалось. Но Рид был на взводе, и позже сам осложнил ситуацию. Детективы отвели его к своей машине, поставили у двери и учинили ему допрос.

– Вы же знаете, почему мы здесь, – произнес Маградер. – Лучше скажите правду. Это облегчит вам учесть.

Рид удивленно заморгал. У него были темные, глубоко посаженые глаза. Вокруг них виднелось множество маленьких шрамов, словно он провел несколько лет на ринге.

– Вы говорите о прошлой ночи? – спросил Гарри Рид. – И что я натворил?

– Вы убили свою жену, и мы хотим знать, почему вы это сделали? За что?

– Я? Мэриен? – взревел мужчина. – Да как вы смеете.

Его глаза стали маленькими и недоброжелательными, а левый хук оказался таким быстрым, что Маградер пропустил удар и от боли в ребрах попятился назад, проклиная себя за медлительность реакции. Прежде чем Рид нанес второй удар, Сид схватил его руку и попытался вывернуть ее. Маградер бросился на помощь. Рид нырком ушел от его бокового удара, но второй прямой угодил ему в глаз. Гарри отлетел к машине, ударился затылком о стойку двери и вяло покачал головой.

– Итак? – сказал Маградер.

Его ладонь легла на рукоятку пистолета, но он не стал вынимать оружие из кобуры.

– Чертова шлюха, – прохрипел Рид. – Из-за неё я все время теряю контроль над собой.

– И поэтому вы ее убили?

– Не надо так шутить, – огрызнулся мужчина. – Это не может быть правдой.

Два копа переглянулись, и Рид вдруг всхлипнул.

– Я не знаю, что со мной происходит, – пожаловался он, осматривая свои кулаки. – Руки стали медленно работать. Три года назад я уложил бы вас за одну секунду.

– Как свою жену?

– Где она? – спросил Рид. – Опять удрала с кем-то?

– Расскажите нам о прошлой ночи, – произнес Маградер.

– Я ничего не знаю. Ничего не помню. Когда пришел домой, мы выпили. Бутылку, кажется. Утром я проснулся с ужасным похмельем. Меня никогда так не мутило от одной бутылки.

– Может, где-нибудь добавили?

– Наверное, – согласился Рид. – Я проснулся одетым и в кресле. Было почти десять часов утра. Я даже завтракать не стал. Просто умылся и пошел на работу.

– А ваша жена?

– Я ее не видел. Наверное, эта стерва подсыпала мне в виски порошок.

– Нет. Вы сначала поругались с ней, потом швырнули ее на пол, и она ударилась виском о дверную ручку шкафа.

– Не может быть! Хотя не знаю. Я ничего не помню.

– Поехали в участок, – сказал Маградер. – Посидим там спокойно, поговорим.

Детективы были разочарованы. В машине Рид немного поплакал, потом оживился и даже немного посмеялся. Никакой истерики – просто его забавляло то, как быстро жизнь может сойти с колеи и слететь под откос.

Приехав в участок, они провели его в комнату для допросов и приступили к работе. Лейтенант помогал, чем мог. Он уже имел предварительные данные медицинской экспертизы. Мэриен Рид была убита около четырех часов утра. Предполагаемой причиной смерти считались удары об дверную ручку шкафа и металлический остов кровати. Однако вскрытие еще не проводилось.

Рид продолжал настаивать, что ничего не помнит. Но всем было ясно, что это он убил жену во время пьяной ссоры.

– Вы когда-нибудь избивали свою супругу прежде? – спросил Маградер.

– У меня горячий нрав. Я быстро завожусь, а она крутила с кем-то шашни. Мне об этом не раз намекали.

Рид закачался на стуле и поморщился, словно от боли. Его взгляд стал пустым и безразличным.

– Конечно, я поколачивал ее иногда для науки, но не сильно. И по голове никогда не бил.

Маградер повернулся к Сиду.

– Парень расстроен, и ему сейчас не до нас. Лучше напечатай признание. Мне кажется, он его подпишет.

Сид вкратце изложил на бумаге суть событий, вставил строку о признании вины и дважды прочитал документ ошеломленному Риду. Тот безропотно поставил свою подпись, после чего оба детектива отправились по домам.

Все это происходило вчера, а теперь два копа мчались на место преступления, припоминая события минувшего дня.

– Надо провести опрос соседей, – сказал Маградер. – Мне хочется узнать, какие странности видел каждый из них. Это может помочь.

Они провели обход квартир – звонили в двери и выискивали тех, кто недавно видел Ридов. Оказалось, что никто их не видел. Затем копы опросили продавцов ближайших магазинов, однако и это ничего не дало. В конце концов, они добрались до аптекаря.

– Да, она заходила, – ответил тот. – Миссис Рид была чем – то расстроена и, я бы даже сказал, напугана. Она попросила какую-нибудь мазь от синяков.

– Когда это было? – спросил Маградер.

– Позавчера. После обеда.

– Как она была одета?

– На ней был плащ. Она застегнула его на все пуговицы и придерживала ворот рукой. И еще она едва не плакала, когда говорила со мной.

Маградер усмехнулся и, поблагодарив аптекаря, вышел на улицу. Он потер челюсть, пытаясь вспомнить, на какой скуле осталось пятно щетины.

– У меня такое чувство, что мы где-то рядом, – сказал он.

Сид вскинул голову. Он слышал об этих предчувствиях Маградера и теперь, глядя в лицо наставника, ожидал каких-то объяснений. Но старый детектив лишь потер другую скулу и посмотрел на окна четвертого этажа. Он с грустью подумал о сотне ступеней на чертовски длинной лестнице, и с его губ слетел печальный вздох.

– Придется подниматься.

Коп у двери сказал им, что газ отключили. Детективы вошли в комнату. Окна были открыты настежь. Поверхности стола, холодильника и косяка были посыпаны тальком для снятия отпечатков. Кровать разобрали на части – возможно, для тщательного осмотра. На полу мелом был обведен контур тела. В остальном квартира выглядела так же, как вчера.

– Красивый ковер, – сказал Маградер. – Смотри, какая густая шерсть. Пощупай.

Сид вежливо потыкал ворс ботинком.

– И что? – спросил он.

– Ничего, – ответил Маградер. – Просто ковер хороший.

Затем, словно взорвавшись, он вскричал:

– Нет, ты только подумай! По словам экспертов, Рид пришел домой, выпил с женой по паре бокалов, поужинал, приговорил бутылку и отправился спать. Все это время они вдыхали газ. Им стало плохо, и они потеряли сознание. У женщины начались конвульсии. Она скатилась с кровати, несколько раз ударилась головой о металлические предметы и умерла. А ее муж находился в кресле и поэтому отделался продолжительным обмороком. На утро ему каким-то образом удалось прийти в себя. Выйдя на свежий воздух, он восстановился, но теперь не может ничего вспомнить и, возможно, никогда уже не вспомнит тот вечер.

Для Маградера это была большая речь, и он вряд ли бы обратился с ней к кому-нибудь другому. Только к Сиду. После этих слов на душе у него стало легче. Он прошел в ванную комнату и нашел тюбик с мазью, которую Мэриен Рид купила в аптеке. Затем он начал рыться в шкафу, осматривая каждый наряд. Вытащив зеленое платье, он взял его за плечики и гордо сказал:

– Смотри!

Платье было порвано спереди, и на нем отсутствовало несколько пуговиц.

– Она пережила плохое свидание с каким-то типом, – предположил детектив. – И после драки пошла в аптеку. Фармацевт говорил, что женщина находилась в состоянии потрясения.

– А тот, кто напал на нее, испугался, что она расскажет о нем полиции и мужу, – добавил Сид. – Рид убил бы любого, кто попытался бы изнасиловать его жену.

– Не так уж и трудно пробраться в их квартиру, – сказал Маградер. – Надо было только дождаться, когда хозяева уйдут из дома. Ромео мог отжать язык замка. А у толстякауправляющего имеется ключ.

– Но это мог быть несчастный случай, – возразил ему напарник. – И даже если женщину убили, как мы найдем того, кто испортил холодильник?

– Да, вряд ли у нас что-нибудь получится, – согласился Маградер. – Давай для начала тряхнем управляющего.

Оказалось, что управляющий в это время обедал в своей подвальной квартире. Визит детективов немного напугал его, и он принял их с нескрываемым раздражением.

– Такие события приносят месту плохую славу, – посетовал толстяк. – Кто теперь захочет жить в квартире, где супруг убил свою жену?

– А Рид ее не убивал, – сказал Маградер. – Она погибла от удушья. Из-за холодильника.

– Час от часу не легче, – угрюмо ответил управляющий. – Неисправный холодильник! Никто не пойдет в такую квартиру. Люди будут бояться повторения несчастного случая.

– Это был не несчастный случай, – возразил Маградер. – Кто-то изменил регулировку газовой форсунки. И надо сказать, что этот человек разбирается в холодильниках.

Толстяк поправил берет на голове и изумленно спросил:

– Так значит, Беллини? Неужели, парень чокнулся?

– А кто сказал, что это был Беллини? – ответил детектив.

– Но больше некому!

– А вы?

Управляющий сдавленно хрюкнул, словно его ударили ногой по отвисшему животу. Он поджал губы и возмущенно сказал:

– Я ее почти не знал. Мы с ней даже не разговаривали.

– Разговаривали, – заявил Маградер. – Ваша жена ушла от вас. Вам было одиноко, а наверху жила привлекательная особа. Вы догадывались, что она не слишком строго соблюдала верность мужу, и попытались овладеть ею – сначала вежливо. потом силой. Но ничего не получилось. Оказавшись в дерьме и испугавшись хорошей трепки, вы изменили регулировку холодильника и уехали на ночь к сестре. Я представляю, как вы удивились, когда увидели Рида на автобусной остановке.

– Вы, что, сошли с ума?! – закричал управляющий. – Я не входил в их квартиру!

Маградер с трудом сдержал улыбку. Дружески кивнув, он быстро вытянул руку и сорвал берет с головы управляющего. Царапины от ногтей на висках и лысом затылке были свежими и ярко-красными.

– Ох, как она вас отделала! – заметил детектив. – Я знал, что такая женщина, как она, должна была дать настоящий отпор.

– Я поскользнулся в душевой, – попытался оправдаться управляющий. – Оцарапал голову о стену. А если кто-то и напал на миссис Рид, то это был Беллини. Точно! Он ведь еще тот проныра.

– Такой красивый парень? Нет! Она была бы для него простой задачей. Не то, что вы!

Маградер скривился и фыркнул, провоцируя управляющего.

– Какая женщина запала бы на вас?

– Допустим, вы правы, – с обидой ответил толстяк. – Допустим, я действительно пытался склонить ее к сексу. Ну и что? Она же умерла не от этого, верно? Она погибла оттого, что Беллини плохо починил холодильник.

– И поэтому вы отказались платить ему? Но он производил ремонт позавчера, когда вас здесь не было. Вы вернулись от сестры на следующий день, не так ли? Откуда же вы узнали, что холодильник по-прежнему неисправен?

– Мне об этом сказал Беллини.

– Нет, это вы испортили холодильник, – произнес Маградер. – И мы без труда докажем данный факт по отпечаткам пальцев. Если вы хотите облегчить свою участь, то лучше расскажите нам обо всем, что случилось.

Детективам потребовалось около двух часов, чтобы выбить из него признание. Среднестатистическое время, подумал Маградер. Вполне обычное для таких простых и рутинных дел, как это.

Уилл Ф.Дженкинс

Возвращение домой

Конни почувствовала тревогу еще в такси, но она сказала себе, что причин для беспокойства нет, и решительно отогнала прочь свои страхи. Машина проезжала мимо коттеджей ее подруг. Она могла бы остановиться у любой из них и дождаться Тома. Однако момент был упущен. Такси уже мчалось через пустырь, и красное солнце бросало на дорогу длинные тени.

Их дом был единственным на этой стороне бухты. Город, раскинувшийся за молом, лежал как на ладони, и Конни пыталась утешить себя мыслью, что она не одна – что тысячи глаз будут присматривать за огоньками ее окон. Но сердце почему-то сжималось от предчувствия беды.

Машина остановилась на площадке возле двери. Последний луч малинового солнца погас за горизонтом, и на берег опустились сумерки. Все вокруг обещало блаженный покой. Дом выглядел опрятным и обжитым. Конни расплатилась с водителем, и тот любезно занес чемоданы в прихожую. Знакомые запахи и милый интерьер отвлекли ее от неосознанной тревоги, но когда таксист уехал, бесформенный страх усилился, и Конни торопливо закрыла дверь. Оставив чемоданы в прихожей, она прошла на кухню. В доме было что-то не так. Конни сердцем чувствовала какую-то незаметную перемену. И у нее вдруг возникло настойчивое желание отыскать причину этой навязчивой убежденности.

Крики чаек и шум прибоя растворились в прохладных сумерках. От тишины звенело в ушах. Конни включила холодильник, и тот общительно заурчал. Она пустила в раковину воду, и тут же в уме пронеслась нелепая мысль, что дробь звонких струй может выдать ее присутствие в доме.

На всякий случай Конни заглянула в столовую и гостиную. Там все было нормально, только мебель запылилась за время ее двухнедельной поездки. А Том опять укатил в одну из своих командировок. Конни говорила с ним вчера по телефону. Он обещал приехать домой к полуночи. И было бы глупо гостить весь вечер у подруг. Просто она успела привыкнуть к обществу, и теперь ее старое нежелание находиться в пустом и безмолвном доме вызывало бессмысленное беспокойство, которое надо перебороть или, по крайней мере, перетерпеть еще несколько часов.

Она поймала себя на том, что смотрит в окно. Как это по-детски, задуматься о чем-нибудь и ничего перед собой не видеть. Вздохнув и покачав головой, Конни вернулась в прихожую и вышла на крыльцо. Сад перед домом выглядел слегка неухоженным. Воздух наполняли запахи моря и ароматы цветов. Закат превратился в тусклое алое зарево, а вечерняя духота сменилась свежестью и сыростью ночи. В конце дорожки чернели ворота гаража. Ей захотелось пойти и проверить их. Том часто забывал закрыть замок. Он всегда был немного рассеянным.

Над головой промелькнула маленькая тень. Скорее всего, летучая мышь. Шагнув на дорожку, Конни прислушалась к скрипу гравия под ногами и шелесту опавшей листвы. Еще несколько шагов, и она бы заметила машину, оставленную за гаражом с таким расчетом, чтобы ее не было видно с дороги и из окон дома. Но беспричинный приступ страха заставил Конни повернуть назад. Она с трудом удержалась от панического бегства. Стараясь не оглядываться на черные тени за ее спиной, молодая женщина нарочно пригнула голову.

И только поэтому она не увидела разбитого окна в кладовой. Ее каблучки застучали по ступеням. Она снова подумала о том, что ей надо вести себя тише. Хотя причин для страха вроде бы не было. Конни тогда еще не знала о разбитом окне в кладовой и об угнанной машине, которая стояла за гаражом. Свой страх она объясняла темнотой и одиночеством. Черный проем двери казался ей пастью чудовища. Войдя в прихожую, она включила свет и облегченно вздохнула. Темные комнаты пугали ее больше, чем тени за стенами дома. Она прошла по первому этажу, включая освещение и стараясь не думать о той минуте, когда ей придется подняться на второй этаж. Кроме Тома и таксиста, о ее приезде никто не знал. Поэтому всякое могло случиться.

Конни и раньше чувствовала подобный страх. В такие мгновения она обычно высмеивала свое беспокойство. Она начинала беседовать вслух с теми существами, которые пугают женщин в пустых домах – с теми злобными созданиями, которые прячутся в шкафах и подглядывают из темных дверных проемов. Она попыталась рассмеяться, но жалкий смех ей не помог. Она попробовала рассердиться, обозвав себя глупой трусливой дурой. Чего же проще – подняться на второй этаж и заглянуть, к примеру, под кровать. Однако Конни знала, что пока не сможет совершить такой поступок.

В гостиной у нее появилось чувство, что кто-то наблюдает за ней из темноты за окном. Это было невыносимо. Она торопливо подошла к телефону. Ей захотелось рассказать кому-нибудь о своем приезде. Если ее знакомые узнают, что она вернулась, они будут думать о ней. Они будут смотреть на далекие огоньки ее дома.

Она позвонила миссис Уинстон. Конечно, это был не очень удачный выбор. После смерти мужа пожилая и бедная вдова вызывала лишь жалость и снисходительное сострадание. Но Конни часто звонила ей. Беседы с женщиной, которая тоже нуждалась в ласке и общении, служили чудодейственным лекарством от собственных тревог.

– Ах, Конни! Ты приехала, моя радость!

Судя по голосу, миссис Уинстон пребывала в прекрасном настроении. На какое-то время Конни забыла о страхах и черноте за окном. Она расслабилась, рассказывая о том, как мило провела свой отпуск. И вдруг миссис Уинстон спросила:

– Надеюсь, с вашим домом все в порядке? У нас тут творились ужасные вещи. Ты уже слышала об этом или нет?

– Я только что приехала, – ответила Конни. – А что случилось? Расскажите…

Она ожидала услышать очередную историю о том, как кто-то обидел Чарли – единственного сына миссис Уинстон. Упоминание о нем всегда вызывало у Конни брезгливое содрогание. Казалось, он жил для того, чтобы создавать другим проблемы. В шестнадцать лет изнасиловал девушку. Потом сидел за кражу и вот теперь болтался по городу без дела. Но Конни жалела его бедную мать. Миссис Уинстон уверяла ее, что виной всему трудный возраст. Парню исполнилось двадцать лет. Нехватка ума компенсировалась огромной и мощной фигурой. Он так очевидно интересовался женским полом, что дамы, симпатизировавшие миссис Уинстон, чувствовали себя в его компании ужасно неудобно.

Пожилая леди приступила к разъяснениям, и к Конни вернулся страх. За время ее отсутствия по городу прокатилась волна разбоев. Из дома Гамильтонов унесли все ценное, пока хозяева играли у соседей в бридж. Блееров обворовали в субботний день, когда мужчины уплыли на рыбалку, а женщины отправились на рынок. И еще были Смитсоны и Тарнеры. Бандиты знали, где что лежит. Они действовали дерзко и беспощадно. В ювелирном магазине Сэдлера им досталась партия золотых часов. У мистера Бирса они похитили деньги и видеокамеру. Но хуже всего грабители обошлись с несчастным мистером Филдом…

Мистер Филд был кассиром в магазине Сэдлера. Он накрыл воров на краже, и те жестоко избили его. Он до сих пор не пришел в сознание, и в госпитале не верили, что ему удастся выжить после таких ужасных побоев.

– Какую жуть вы рассказываете, миссис Уинстон.

Голос Конни дрожал от страха.

– Я ведь совсем одна. Том вернется не раньше полуночи.

– Ах, милая моя, – сочувственно произнесла вдова. – Я представляю, как тебе там страшно. Но не волнуйся, золотце. Чарли дома, и я попрошу его привезти тебя к нам. Ты побудешь этот вечер у меня, а потом он доставит тебя обратно.

– О, нет-нет! – воскликнула Конни. – Я действительно боюсь, но не до такой же степени.

При одной мысли о Чарли у нее по коже побежали «мурашки». Она даже подумать не могла о том, чтобы ехать с ним ночью в машине.

– Не беспокойтесь, миссис Уинстон. Мне не впервой проводить вечера в одиночестве. Надеюсь, мистеру Филду станет лучше. И, пожалуйста, не тревожьте Чарли по пустякам. Прошу вас, не надо…

Повесив трубку, Конни почувствовала, что ее поташнивает от страха. В ногах появилась какая-то слабость, и она с трудом отошла от телефонного столика. Ей захотелось позвонить кому-нибудь еще – попросить, чтобы ее забрали из этого безмолвного дома. Но тогда миссис Уинстон обидится. Пожилая женщина воспримет это как оскорбление. А Конни по-прежнему была уверена, что ее тревоги не имеют под собой никаких серьезных причин. Просто женская блажь. Просто странное чувство.

Она бесцельно направилась к лестнице, ведущей на второй этаж. При виде темноты над головой ей захотелось заплакать. Но потом пришла спасительная ярость. Нельзя поддаваться нелепому страху. Ее напугали ужасными грабителями. Хотя на самом деле это несколько мужчин. Обычные люди – пусть грубые и жестокие, но обычные. Так что никакой мистики. И глупо бояться темноты…

– Как это смешно! – сказала она вслух.

Конни подняла чемоданы и начала подниматься по лестнице. За окнами стояла ночь. Откуда-то с крыши доносилось тихое воркование. Наверное, голуби, подумала она.

Нащупывая ногами ступени, Конни добралась до верхней площадки. Ничего странного не происходило. Она нажала кнопку выключателя и облегченно вздохнула, когда загорелся свет. В спальной все было по-прежнему. Разве что пыль покрыла зеркало и туалетный столик.

А потом она увидела окурки на ковре. О Боже! Прожженные пятна! Кто-то сидел на их постели, курил и безразлично бросал окурки на ковер. Конни замерла на месте, потому что каждый мускул ее тела превратился в камень. Она с ужасом взглянула на откинутый угол покрывала. Под кроватью что-то было. Возможно один из грабителей. Или тело убитого Тома!

Отступив назад, она налетела на стул и опрокинула его. Шум заставил ее задрожать, но ничего не случилось. Внизу, на первом этаже, уютно урчал холодильник. И никакой реакции на грохот упавшего стула. Это казалось невероятным. Если бы кто-то прятался под кроватью, он бы выскочил на шум. Значит, ей только показалось.

Она осторожно нагнулась и заглянула под кровать. Там лежала большая коричневая сумка. Конни потянула ее к себе, раскрыла молнию, и ее руки задрожали. Она увидела видеокамеру и золотые часы, ожерелья и кольца Салли Гамильтон. Тут было все, что грабители взяли у Блееров и Тернеров. Они превратили ее дом в свой тайник.

А вдруг бандиты увидели свет в ее окнах? Они помчатся сюда за награбленным добром. Надо немедленно позвонить в полицию, пока есть время! Пока ей никто не помешал! Конни выключила свет на втором этаже, сбежала вниз по лестнице и заперла входную дверь. Она быстро прошла по комнатам, проверяя окна и щелкая выключателями. А как там кладовая? Схватив фонарик, она заглянула в черный проем двери.

Окно было разбито. Так вот как они проникли в ее дом. Конни захныкала от страха. Вернувшись на кухню, она посмотрела на заднюю дверь. Бандиты сорвали замок. На полу виднелась грязь, словно кто-то здесь часто ходил. Снаружи квакали лягушки. Раздался глухой удар в стекло, и Конни вздрогнула от испуга. Это жук, пыталась успокоить себя она. В тот же миг холодильник щелкнул и отключился. Простое совпадение, но оно шокировало ее.

Погасив фонарик, Конни вслепую пошла к телефону. Ее пальцы, скользя по стене, создавали шуршащий звук. Внезапно из темноты донесся слабый шум. Шаги! Шаги по гравию на садовой дорожке. Тихий скрип задней двери… Шелест подошв по линолеуму кухни…

Конни сжала кулаки и затаила дыхание. В коридоре возникло серое мерцание. Кто-то включил фонарик, осматривая кухню и кладовую. Она увидела, как в дверном проеме появилась мужская фигура. Похоже, грабитель знал, что хозяйка прячется в доме. Луч фонаря метался по гостиной, выхватывая из темноты то книжный шкаф, то настенные часы.

Он прошел в трех шагах от нее. Тихо сняв туфли, Конни на цыпочках начала красться следом. Это был ее единственный шанс добраться до двери. При тусклом свете фонарика она узнала своего незваного гостя. Мужчина направился к лестнице. Он решил, что хозяйка дома спряталась в спальной. Пока грабитель поднимался по ступеням, Конни осторожно открыла засов и выбежала в спасительную темноту.

Над головой сияли звезды. Она вовремя вспомнила о гравии на дорожке и благоразумно пошла по траве. Отойдя от крыльца на несколько метров, Конни побежала к гаражу. Из дома доносились громкие звуки. Похоже, бандит открывал шкафы. Он еще не знал, что птичка уже вылетела из клетки. Босые ноги в мокрых колготках скользили по траве. Забежав за кусты сирени, Конни почувствовала запахи масла, бензина и резины. У кирпичной стены стояла чужая машина. Очевидно, бандиты сняли с нее все ценные детали. Из развороченной панели торчали провода. На заднем сидении валялся шланг, домкрат и какие-то тряпки.

Конни не могла воспользоваться этой разобранной машиной. Но ее внезапно осенила идея. Она отвернула крышку бензобака. В тот же миг из дома послышался треск и звон разбитой посуды. Сняв машину с ручного тормоза, Конни вытолкала ее из укрытия. Просунув шланг в бак, она высосала воздух и пустила струю бензина на тряпки и сидения салона. Ей было жаль деревья и кусты, но выбирать не приходилось. Вытащив из кармана коробок, она чиркнула спичкой и бросила ее на облитую бензином ветошь. Тряпки вспыхнули, затем огнем занялась машина.

Отбежав в темноту, Конни следила за домом и дорогой. К горлу подступали рыдания, но она знала, что люди в городе увидят пожар. Они подумают, что это горит ее дом. Друзья и знакомые помчатся на помощь. Приедут пожарные и полиция. Они схватят преступника и вернут невинным жертвам похищенные вещи.

Из дома выбежала темная фигура. Мужчина бросился к машине, намереваясь сбить огонь. Но это было невозможно, и он понял, что игра проиграна. Даже его перекрученный глупый ум осознавал, что ему не уйти от правосудия. А на дороге за молом уже показались огни сигнальных маяков и фар. Сирены пожарных и полицейских машин звучали все громче и громче.

Конни заплакала. Ей было жаль себя, сгоревшие деревья и кусты. И еще она горевала о миссис Уинстон. Да, один из бандитов пытался убить ее. Она могла стать новой жертвой тех, кто грабил и калечил горожан. Но Конни оплакивала горе пожилой вдовы. Там на площадке возле дома, озираясь, как загнанный зверь, стоял озлобленный преступник. И миссис Уинстон была его матерью.

Роальд Дал

Баранья ножка

В комнате было тепло и чисто. Она задернула шторы и включила две лампы на столе – свою и ту, что освещала пространство у пустого кресла. Чуть сбоку на полке буфета стояли два высоких бокала, графинчик с содовой водой и бутылка виски. В прозрачном термосе виднелись кубики льда. Мэри Мелони ожидала возвращения мужа.

Она вновь и вновь посматривала на часы, но беспокойство не имело к этому ни малейшего отношения. Просто ей нравилось следить за тем, как убегали минуты, и приближался долгожданный миг – миг встречи с любимым мужчиной. Она улыбнулась и, сладко вздохнув, склонилась над вязанием. Мэри находилась на шестом месяце беременности. Ее кожа будто светилась изнутри. Мягкий рот и милая улыбка придавали лицу безмятежный вид, а глаза казались большими, глубокими и темными.

Когда до пяти часов осталось десять минут, она начала прислушиваться, и через несколько мгновений – какая пунктуальность! – на аллее раздался скрип тормозов, тихо хлопнула дверь машины, и мимо окон мелькнула тень. Услышав щелчок замка входной двери, Мэри отложила вязание и пошла в прихожую, чтобы поцеловать мужа сразу, как только он войдет.

– Здравствуй, милый, – сказала она.

– Привет, – ответил он.

Она подхватила его плащ, быстро повесила одежду в шкаф и поспешила в гостиную, чтобы приготовить напитки – покрепче для него и послабее для себя. Потом Мэри вернулась к вязанию, заранее зная, что муж сейчас сядет напротив, возьмет свой бокал, и кубики льда звякнут о тонкое стекло.

Она наслаждалась такими моментами. Она могла бы рассказать обо всем, что случиться дальше. Ее муж не скажет ни слова, пока не выпьет первый бокал, и она тоже будет сидеть и молча смотреть на него, упиваясь тихой радостью после долгих часов ожидания. В присутствии этого мужчины ее переполнял восторг. От него исходило какое-то уютное мужское тепло, и она чувствовала его, когда они оставались вместе. Мэри любила в нем все – и как он сидел, и как входил в комнату, и эти медленные шаги по ковру гостиной. Она любила его отрешенный взгляд, колючие искорки в глазах и усталую молчаливость, которая исчезала после бокала виски.

– Еще один трудный день, дорогой?

– Да, – ответил он. – О Боже, как я устал.

И тут ее муж сделал нечто необычное. Он поднял бокал и одним глотком осушил его до дна. Она не видела этого момента. Но услышав, как кубики льда упали на дно, Мэри удивленно подняла голову и увидела в его руке пустой бокал. Муэ опустился в кресло, затем резко вскочил на ноги и нервно зашагал по комнате.

– Я приготовлю тебе еще! – сказала она, поднимаясь со стула.

– Сиди, – ответил он и налил себе сам.

Мэри заметила, что он почти не разбавлял виски содовой.

– Милый, если хочешь, я приготовлю ужин.

– Не надо.

Она с сочувствием смотрела, как он напряженно потягивал темно-желтый напиток.

– Я думаю, это просто свинство, что такого пожилого полицейского гоняют по улицам, как мальчишку. Неужели они не понимают, что человеку твоего возраста уже трудно проводить весь день на ногах?

Он не ответил, и она снова склонилась над вязанием. Каждый раз, когда муж поднимал бокал, она слышала позвякивание льда о стекло.

– Милый, может быть нарезать сыр? Извини, сегодня четверг, и я не делала ужин.

– Мне ничего не надо, – ответил он.

– Если ты решил не ходить в ресторан, то еще не поздно, – продолжала она. – В холодильнике есть мясо и овощи. Я могу приготовить такое объедение, что пальчики оближешь, и тебе даже не придется вставать с кресла.

Она ждала ответа. Ее устроил бы любой намек – улыбка, легкий кивок или взмах руки. Но он не обращал на нее никакого внимания.

– В любом случае я принесу сыр и печенье.

– Я ничего не хочу, – повысил он голос.

Мэри покорно пригнула голову и украдкой взглянула на мужа.

– Но ты должен поужинать. Мне это не составит труда, дорогой. Я и сама с тобой поем. Что ты хочешь, свинины или баранины? В нашем холодильнике есть и то, и другое. Выбирай.

– Да забудь ты о еде, – вскричал он.

– Но, милый, как же без ужина? Давай я все приготовлю, а ты потом посмотришь и решишь окончательно – кушать или не кушать.

Она встала и положила вязание на стол перед лампой.

– Сядь, – сказал он. – Сядь, я прошу тебя.

И вот тогда Мэри испугалась по-настоящему. В ее больших глазах сверкнули слезы обиды. Она медленно опустилась на стул и положила дрожавшие ладони на почти готовые ползунки. Он хмуро поставил пустой бокал на стол и тяжело вздохнул.

– Мэри, я должен кое-что тебе сказать.

– Да, милый? Что-то случилось?

Какое-то время он молчал, опустив голову. Свет лампы освещал его волосы и лоб, оставляя в тени нижнюю часть лица. Она видела, как подергивается жилка в уголке его глаза.

– Наверное, это будет для тебя большим ударом, – сказал он. – Но ты должна знать правду. Мне очень неловко, Мэри. Надеюсь, ты поймешь меня и простишь. Как бы там ни было, я решил рассказать тебе обо всем… Прямо сейчас!

И он рассказал ей о своей новой семье. Для этого не потребовалось много времени – каких-то пять или шесть минут. От ошеломления и ужаса у Мэри сдавило горло. Она молча смотрела на него, и с каждым словом он становился все дальше и дальше от нее. Сердце пронзила боль, и с губ сорвался тихий стон.

– Мне очень жаль, Мэри, – говорил он. – И я знаю, что покидать тебя в такое время подло, но у меня нет другого выбора. Конечно, я оставлю тебе этот дом и деньги. Если хочешь, мы можем даже иногда встречаться. Но пойми, я люблю ее и ничего не могу с собой поделать. Только не поднимай скандала, ладно? Это очень плохо отразиться на моей работе.

Она закрыла глаза и покачала головой. Нет, не надо все воспринимать всерьез. Он просто шутит. Или это дурной сон, который скоро кончится. Если вести себя по-старому, как будто она ничего не слышала, жизнь вернется в прежнее русло. А потом она проснется, и все будет хорошо.

– Я пойду приготовлю ужин, – прошептала она, и на этот раз он даже не пытался остановить ее.

Мэри шла по ковру и не чувствовала ног. Она вообще ничего не чувствовала – разве что легкую тошноту. Мебель, стены и вещи стали какими-то новыми и недобрыми – лестница на второй этаж, выключатель, холодильник… Тело действовало как хорошо настроенный автомат. Рука сама потянулась в морозильник, наткнулась на что-то твердое и вытащила большой сверток, обернутый в несколько слоев бумаги. Она машинально развернула обертку и поднесла предмет к глазам.

Баранья ножка.

Да, если приготовить ее на ужин, сердце перестанет болеть, и все пойдет по-прежнему. Мэри вцепилась обеими руками в торчавшую кость и медленно пошла на кухню. Проходя через гостиную, она увидела мужа, который стоял к ней спиной у окна.

Услышав ее шаги, он тихо выругался и, не оборачиваясь, сказал:

– Мэри, хватит этой суеты. Не надо никакого ужина. Я сейчас уеду.

И тогда буря чувств прорвалась наружу. В одном порыве Мэри Мелони подбежала к нему и, подняв над головой замороженную баранью ножку, с силой опустила ее на затылок мужа.

С таким же успехом она могла ударить его и стальной дубиной. Мэри с ужасом отступила на шаг. Он медленно повернулся к ней, недоуменно осмотрел комнату, затем покачнулся и с грохотом упал на ковер, задев и опрокинув маленький столик.

Глухой стук тела вывел ее из шока. Почувствовав холодную волну, пробежавшую по спине, она отошла подальше и замерла, обиженно поглядывая на распростертую фигуру мужа. Руки по-прежнему сжимали кость злополучной бараньей ножки.

Вот и конец, сказала она себе. Я убила его.

Невероятно, но ее ум вдруг стал ясным и светлым. Мысли хлынули потоками холодного и отрезвляющего дождя. Мэри быстро оценила дальнейший ход событий. Как жена полицейского, она прекрасно понимала, что впереди ее ожидает наказание. И Мэри знала, каким оно будет.

Вот и хорошо, подумала она. По крайней мере, в ее жизнь не войдут бессонные ночи и долгие вечера, когда холод одиночества превратит душу в комочек льда, а воспоминания иссушат сердце неодолимой тоской. Она умрет, и смерть принесет облегчение. Но, с другой стороны, ей надо подумать и о своем будущем ребенке.

Что делает закон с беременными убийцами? Неужели она казнят и мать, и дитя? Наверное, суд отложит наказание на три-четыре месяца, а потом, после родов, приговор приведут в исполнение. И все-таки эти бюрократы могут что-то перепутать. Она часто слышала от мужа о судебных ошибках и прочих печальных недоразумениях.

Мэри Мелони сомневалась. И она решила не испытывать судьбу. Пальцы, сжимавшие кость, совсем занемели от холода. Мэри отнесла мясо на кухню, положила его решетку печи и включила духовку. Вымыв руки, она поднялась по лестнице в спальную и села у зеркала. Немного румян, яркая помада для губ – и лицо перестало напоминать безжизненную маску. Мэри изобразила смущенную улыбку. Лицо искривилось в кислой гримасе. Она сделала еще одну попытку.

– Привет, Сэм, – сказала Мэри своему отражению в зеркале.

Голос показался ей хриплым и чрезмерно напряженным.

– Мне надо пару килограммов картошки. Да, чуть не забыла. И баночку горошка.

Так уже гораздо лучше. Улыбка и голос стали живыми и естественными, как в прежние деньки. Она еще немного потренировалась, а затем спустилась вниз, одела плащ и вышла из дома. Время подходило к шести часам вечера, но в окнах бакалеи все еще горел свет.

– Привет, Сэм, – с улыбкой сказала она человеку за прилавком.

– О, добрый вечер, миссис Мелони. Что будете покупать?

– Мне надо пару килограммов картошки. Да, чуть не забыла. И баночку горошка, пожалуйста.

Мужчина кивнул и повернулся к полке, на которой стояли банки с консервированным горошком.

– Патрик решил, что он слишком устал, – рассказывала Мэри. – Наверное, вы знаете, что каждый четверг мы ходим в гости или в ресторан. Это стало уже привычкой. Но сегодня ему захотелось остаться дома, и как назло у меня не оказалось зелени. Вот и пришлось бежать в магазин.

– Может быть тогда вы купите мясо?

– Нет, спасибо. Мясо у нас есть. У меня в холодильнике лежит прекрасная баранья ножка.

– О-о!

– Жаль, что я ее не разморозила. Но что поделаешь? Времени-то нет. Суну ее в печь, и все тут, правда? Как вы думаете, вкус не очень изменится?

– Мне кажется, ваш муж не заметит никакой разницы, – ответил продавец. – Хотите что-нибудь еще? Вы придумали второе блюдо? Что вы подадите мужу после мяса?

– А что бы вы предложили, Сэм?

Мужчина со знанием дела осмотрел витрины и полки.

– Может, кусок ватрушки? Думаю, ему понравится.

– Это идеальное решение, – воскликнула она. – Патрик любит такие вещи.

Продавец сложил покупки в пакет, принял деньги и аккуратно отсчитал сдачу. Мэри включила свою отработанную улыбку и вежливо попрощалась.

– Спасибо вам, Сэм. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, миссис Мелони. И вам тоже огромное спасибо.

А теперь, милочка, поторопись, приказала она себе. Ты возвращаешься домой к любимому мужу. Человек работал весь день, он устал и ждет от тебя горячего ужина. Тебе надо быстрее приготовить его и сделать все возможное для верного достойного супруга. И если, войдя в дом, ты обнаружишь что-то необычное или ужасное, то, конечно же, испытаешь шок, и сознание немного помрачиться от горя и невосполнимой потери. Но запомни, ты ничего не ожидаешь. Сейчас ты просто несешь домой овощи. Миссис Мелони спешит домой, чтобы приготовить ужин для своего мужа.

Оставайся прежней простушкой, Мэри, наставляла она себя. Будь естественной. Патрик говорил, что из всех преступников труднее всего иметь дело с женщинами. Интересно, что бы он сказал о тех бедняжках, мужья которых работали в полиции?

Она прошла на кухню через заднюю дверь и громко закричала:

– Патрик! Ты еще не умер там с голоду, милый?

Фраза получилась слишком двусмысленной. Мэри положила пакет с покупками на стол и прошла в гостиную. Дом заполнила гнетущая тишина. Патрик лежал на полу – ноги подогнуты, одна рука вытянута вперед, другая прижата телом. Увидев его, она действительно испытала шок. На нее вдруг нахлынула нестерпимая тоска. Она вспомнила его нежность и былую любовь. Подбежав к неподвижному телу, Мэри упала на колени и горько зарыдала, оплакивая светлые счастливые дни, которым отныне уже никогда не повториться. О Господи! Какая беда! Если бы можно было вернуть то кошмарное мгновение…

Через несколько минут она поднялась и подошла к телефону. Мэри знала номер полицейского участка наизусть. Дрожащие пальцы пробежались по кнопкам наборной панели, и, когда дежурный сержант ответил, она прокричала ему:

– Быстрее! Приезжайте быстрее! Патрик мертв!

– Алло! Кто говорит?

– Миссис Мелони.

– Вы хотите сказать, что Патрик Мелони мертв?

– Да, наверное, – ответила она сквозь рыдания. – Он лежит на полу, и мне очень страшно.

– Оставайтесь на месте. К вам выезжает группа.

Вскоре приехала машина, и когда Мэри открыла дверь, в дом вбежали двое полицейских. Она знала почти всех в участке, а этих парней особенно хорошо – они работали вместе с ее мужем. Истерически захлебываясь слезами, Мэри попыталась что-то сказать, но, почувствовав слабость, упала на руки Джека Нунана. Он бережно усадил ее в кресло и присоединился к напарнику, который осматривал труп.

– Неужели он действительно мертв? – сквозь слезы спросила она.

– Боюсь, что да. А как это случилось?

Мэри вкратце рассказала о том, как она пошла в магазин, а затем, вернувшись, нашла мужа на полу. Она рассказывала, плакала и снова рассказывала. Нунан обнаружил на затылке убитого небольшое пятно крови. Он показал его напарнику, и тот помчался к телефону.

Вскоре в дом начали заходить другие люди – сначала доктор, потом два детектива, одного из которых она знала по имени. Чуть позже приехал фотограф и специалист по дактилоскопии. Она осматривали труп и о чем-то шептались друг с другом. Детективы задавали ей вопросы. Все старались обходиться с ней очень мягко. Их взгляды и голоса переполняло сострадание.

Она снова повторила свою историю – на этот раз с самого начала, когда Патрик пришел и застал ее за вязанием. Он так устал, что они решили остаться дома. Ей пришлось быстро готовить ужин. Положив мясо в духовку, она выбежала в магазин, чтобы купить овощи, и потом… потом, когда вернулась и нашла его на полу…

Мэри рыдала, и детективы с сочувствием кивали головами. Наконец один из них спросил:

– В какой магазин вы ходили, Мэри?

Она ответила. Оба полицейских отошли, первый что-то шепнул второму, и тот ту же вышел из дома. Минут через пятнадцать он вернулся с парой исписанных листов, и она снова услышала из озабоченный шепот. Ее рыдания заглушали большую часть фраз, но Мэри разбирала отдельные слова, и их ей было достаточно.

– … Вела себя вполне нормально… Очень милая… Хотела приготовить ему хороший ужин… Горошек, кусок ватрушки… Я думаю, невозможно, чтобы она…

А потом фотограф и доктор уехали. В дом вошли два широкоплечих парня и вынесли труп на носилках. Вместе с ним ушел специалист по отпечаткам пальцев. Во всех комнатах горел свет. Два детектива и двое полицейских осматривали место происшествия. Проходя мимо нее, каждый интересовал самочувствием убитой горем женщины. Они были предупредительно милы, и Джек Нунан спросил, может ли она переночевать у кого-нибудь из близких. Мэри молча покачала головой, и тогда он предложил отправить ее к своей жене, которая не только позаботиться о ней, но и проведет рядом с Мэри всю ночь.

Мэри отказалась. Силы покинули ее, и в тот момент Мэри не прошла бы и десяти шагов. Она надеялась, что полуобморочное состояние потрясенной женщины не вызовет у детективов каких-то подозрений. Мэри решила остаться здесь до тех пор, пока ей не станет лучше. А ей не станет лучше – это она знала наверняка. И Мэри, рыдая, поведала сержанту о своей ужасной слабости.

– Может быть, вам стоит прилечь? – предложил Джек Нунан.

Однако миссис Мелони снова отказалась. Она поблагодарила полицейского за доброту и попросила позволить ей остаться в этом кресле. Возможно, позже, когда ей станет немного лучше, она поднимется наверх и больше не будет надоедать им своими рыданиями.

И тогда они оставили ее в покое. Полицейские занялись своим делом, осматривая дом в поисках следов и улик. Время от времени к ней подходили детективы, и Мэри тихо отвечала на их простые и нелепые вопросы. А иногда рядом останавливался Джек Нунан. Он изо всех сил старался успокоить ее и говорил о терпении, человеческой судьбе и божьем промысле. И еще он сказал, что ее мужа убили тупым, предположительно металлическим, предметом. Преступник подкрался к Патрику сзади и нанес удар по затылку. Джек сказал, что им очень важно найти орудие преступления. Убийца мог взять этот предмет с собой, но, по их мнению, он, скорее всего, бросил или спрятал его где-то в доме.

– Старая история, – говорил сержант. – Если находишь орудие, то тут же находишь и убийцу.

Чуть позже с ней заговорил один из детективов. Мэри знала, о чем он ее спросит – есть ли в доме вещи, которые можно было использовать для такого преступления. И она оказалась права. Его интересовали крупные металлические предметы. Мэри рассеянно огляделась вокруг и огорченно покачала головой.

– Возможно, мы что-то пропустили, – сказал детектив, – допустим, большой гаечный ключ или тяжелую металлическую вазу.

– У нас нет металлических ваз, – печально ответила она.

– А гаечный ключ?

Мэри сомневалась, что Патрик хранил такие вещи в доме. Но гаечный ключ мог оказаться в гараже.

Поиски продолжались. Она знала, что двое полицейских искали следы в саду и на клумбах возле окон. Мэри слышала их шаги на дорожке и несколько раз видела, как по шторам скользили лучи карманных фонарей. Она взглянула на каминные часы. Девять вечера – самое время. Четверо мужчин закончили осмотр дома. Они выглядели усталыми и раздраженными.

– Джек, – тихо позвала она, привлекая внимание сержанта Нунана. – Вы не могли бы налить мне выпить?

– Конечно, могу. Вас устроит виски?

– Да. Но только немного. Говорят, что спиртное помогает успокоиться.

Он передал ей бокал.

– Может быть, нальете и себе? – спросила она. – Вы, наверное, ужасно устали. Выпейте со мной, Джек. Вы так добры ко мне.

– Ладно, – уступил он. – Нам, конечно, не полагается, но, думаю, пара глотков сейчас не повредит.

Потом к ним присоединились остальные, и никто не отказался от приглашения. Им было неловко в ее присутствии. Они неуклюже поднимали бокалы и говорили какие-то слова утешения. Сержант Нунан пошел на кухню за кусочком хлеба и тут же вернулся назад.

– Миссис Мелони, вы, видимо, забыли, что у вас включена духовка, – сказал он. – Там жарится мясо.

– Да, я готовила его для мужа, – ответила она и снова заплакала.

– Может быть, мне выключить плиту?

– Если нетрудно, Джек. Спасибо вам за все.

Когда сержант вернулся во второй раз, она подняла голову и взглянула на него покрасневшими от слез глазами.

– Джек?

– Да?

– Не могли бы вы оказать мне небольшую любезность? Вы и ваши друзья?

– С удовольствием, миссис Мелони.

– Вы все работали вместе с Патриком, – сказала она. – Вас связывала крепкая дружба, и я верю, что вы поймаете человека, который убил моего мужа. Мне хотелось бы как-то отблагодарить вас за участие. Я знаю, вы ужасно проголодались. Вам пришлось пропустить ужин. Все это время вы находились здесь и работали не покладая рук. А Патрик, благослови его душу, Господи, никогда не простит мне на небесах, если я оставлю вас голодными в его доме, не проявив радушия и гостеприимства. Почему бы вам не перекусить бараниной, которая готовилась в духовке?

– Знаете, миссис Мелони… Мне очень жаль, но нам как-то неловко, – сказал сержант.

– Прошу вас, – взмолилась она. – Окажите мне эту услугу. Я все равно к нему и пальцем не притронусь. Я готовила это мясо для Патрика.

Мелони всхлипнула и посмотрела на четырех смущенных мужчин.

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы съели этот ужин. А на сытый желудок и работа пойдет по-другому.

Они явно колебались. Но голод взял свое, и полицейские, в конце концов, отправились на кухню. Женщина осталась в гостиной. Она по-прежнему сидела в кресле и через открытую дверь слышала все, о чем они говорили. Голоса мужчин стали невнятными и приглушенными. Они усердно поглощали мясо. Рты были забиты пищей.

– Чарли, хочешь еще немного?

– Нет. В любом случае, нам этого не съесть.

– Но Мэри хочет, чтобы мы доели эту ножку. Она сама так сказала. Не надо огорчать ее.

– Ладно, тогда давай.

– Да, у этого парня была большая дубина, и я не хотел бы оказаться в тот момент на месте Патрика, – проворчал детектив. – Док сказал, что череп размозжило на куски, как будто ударили кузнечным молотом.

– Мне кажется, мы скоро найдем орудие преступления.

– Конечно. А ты думаешь, почему я завел разговор о дубине?

– Ты прав. Вещь большая, и он не потащит ее с собой дальше двух кварталов.

Один из них удовлетворенно отрыгнул.

– Лично я считаю, что эта штука находится где-то в доме. Мы сидим тут, ломаем головы, а она, может быть, лежит под самыми нашими носами.

Они не слышали, как в соседней комнате, зажимая рот руками, тихо хихикала Мэри Мелони.

Роальд Дал

Человек с юга

Время подходило к шести часам, поэтому я решил купить пивка, посидеть в шезлонге около бассейна и принять дозу вечернего солнца. Зайдя в бар и взяв бутылку пива, я, не спеша, направился через парк к воде.

Мне нравился этот парк с газонами, азалиями и высокими кокосовыми пальмами. Ветер раздувал макушки деревьев, листья шуршали и посвистывали, а под ними свисали гроздья больших коричневых орехов. Бассейн окружали шезлонги и белые столы. Под огромными цветастыми зонтами сидели загорелые мужчины и женщины в купальных костюмах. В воде плескались три-четыре девушки и около дюжины парней, которые перебрасывались резиновым мячом, кричали, смеялись и орошали друг друга фонтанами брызг.

Я стоял и наблюдал за ними. Девушки-англичанки работали в отеле. Парни были мне не знакомы, но крикливая речь выдавала в них американцев, и я решил, что они, видимо, курсанты военно-морского колледжа, сошедшие на берег с учебного судна, которое пришвартовалось в гавани этим утром. Я сел под желтым зонтом в одно из четырех пустых кресел, налил пиво в бокал и достал сигарету. Нет ничего приятнее, чем сидеть на закате с сигаретой и пивом, лениво разглядывая молодежь, плескавшуюся в изумрудной воде.

У американских моряков с английскими девушками дела шли полным ходом: они уже ныряли под воду и дергали визгливых красоток за ноги. Мое внимание отвлек невысокий пожилой мужчина, который проворно шагал вокруг бассейна. При каждом шаге он поднимался на цыпочки и подскакивал вверх, как кузнечик. Джентльмен был одет в безупречный белый костюм и большую панаму сливочного цвета. Он торопливо обходил ряд столиков, высматривая свободное кресло. Поравнявшись со мной, мужчина улыбнулся, показав маленькие, слегка пожелтевшие зубы. Я улыбнулся в ответ.

– Тысяча извинений! Позвольте присесть?

– Конечно, – ответил я. – Полный вперед.

Он подскочил к спинке кресла, придирчиво проверил ее прочность, затем сел и скрестил ноги. Его белые туфли из оленьей кожи пестрели дырочками для вентиляции.

– Прекрасный вечер, – сказал он. – Хотя здесь, на Ямайке, все вечера прекрасные.

Не могу сказать, был ли его акцент итальянским или испанским, но мне показалось, что мужчина приехал откудато из Южной Америки. Вблизи он выглядел еще старше и тянул на 68–70 лет.

– Да, – согласился я. – Тут довольно мило.

– А кто, позвольте спросить, все эти люди? Неужели персонал отеля?

Он указал на парней в бассейне.

– Думаю, это американские моряки, – сказал я. – Вернее, курсанты, которые скоро станут моряками.

– Ну, конечно, американцы. Кто бы еще мог создать столько шума? А вы не американец?

– Нет, – ответил я.

Один из курсантов вылез из воды прямо перед нами. Он помог девушке выбраться из бассейна и повернулся к нам.

– Эти места заняты?

– Нет, – ответил я.

– Ничего, если мы сядем?

– Валяйте.

– Благодарю, – сказал он.

В руке у него было свернутое полотенце. Усевшись в кресле, он вытащил оттуда пачку сигарет и зажигалку. Парень предложил сигарету девушке, но та отказалась. Тогда он протянул пачку мне, и я воспользовался его добротой.

Пожилой джентльмен покачал головой и важно произнес:

– Спасибо, я предпочитаю сигары.

Он вынул портсигар из крокодиловой кожи и складной нож с ножницами для обрезки сигар.

– Тогда позвольте предложить вам огонька, – сказал юноша, протягивая ему зажигалку.

– На таком ветру она не сработает.

– Не беспокойтесь. Она работает безотказно.

Маленький старичок убрал изо рта не зажженную сигару, склонил голову набок и осмотрел юношу.

– Безотказно? – медленно спросил он.

– Ну да. Она ни разу меня не подводила.

Голова старика еще больше склонилась набок. Он с интересом разглядывал парня.

– Так-так. Значит, вы утверждаете, что эта замечательная зажигалка никогда вас не подводила. Вы мне это сейчас сказали?

– Да, – с усмешкой подтвердил курсант. – Все верно.

Юноше было лет девятнадцать-двадцать. На удлиненном задорном лице торчал крючковатый нос. Мне запомнились его слегка загорелая грудь, веснушки на лице и влажный «ежик» светло-рыжих волос. Он держал зажигалку в правой руке и, подзадоривая старика, продолжал расхваливать ее достоинства.

– Она никогда не подводила меня. И могу поклясться, она действует безотказно.

– Минутку, пожалуйста.

Рука с сигарой приподнялась, и пожилой господин замахал ладонью, словно хотел остановить такси.

– Одну минуту!

Несмотря на мягкий тон, голос старика казался удивительно жестким. Его взгляд застыл на веселом лице паренька.

– Как вы отнесетесь к тому, чтобы заключить небольшое пари? – спросил он с нежной улыбкой. – Маленькое пари на то, что ваша зажигалка не сработает?

– Согласен, – ответил парень. – Почему бы и нет?

– Вы любите спорить?

– Да, я спорю всю свою жизнь.

Старик молча повертел перед глазами сигару, и мне его поведение перестало нравиться. Я не понимал, зачем ему понадобилось дурачить этого простодушного парня. У меня появилось чувство, что южанин задумал какую-то гадость.

Он вновь посмотрел на юношу и медленно сказал:

– Мне тоже нравится спорить. Почему бы нам не устроить настоящее пари?

Пари с высокими ставками?

– Прошу прощения, – оборвал его курсант. – Но у меня ничего нет. Я могу поставить на кон двадцать пять центов. Или даже доллар, если хотите.

Старик нетерпеливо замахал рукой.

– Послушайте меня. Мы можем сделать кое-что поинтереснее. Если вы готовы заключить пари, мы пойдем в мой номер, где нет ветра и сквозняков. Я ставлю на то, что вам не удастся зажечь эту замечательную зажигалку десять раз подряд и что она обязательно даст осечку.

– Годится, – ответил парень. – Я согласен поспорить на это.

– Прекрасно. Значит, спорим?

– Конечно, но пусть ставка будет не выше доллара.

– Э-э, нет. Я предлагаю более интересное пари. Я очень богатый человек, бывший спортсмен и люблю азарт. Послушайте старика. Около отеля стоит моя машина. Это отличная машина. Американская марка из вашей страны… «Кадиллак»…

Парень откинулся на спинку кресла и засмеялся.

– Я не могу лишить вас такого богатства. Это просто безумие.

– Нет, это не безумие. Вы щелкаете десять раз зажигалкой, и если вам повезет, мой «Кадиллак» становится вашим. Может быть, вам не нравится эта марка?

– Нет, мне эта марка очень нравится, – сказал парень, все еще посмеиваясь.

– Вот и чудесно. Мы заключаем пари, и я ставлю свой «Кадиллак».

– А что же поставить мне?

Старичок аккуратно снял красную ленточку с не зажженной сигары.

– Друг мой, я бы никогда не стал спорить с вами на то, чего вы не можете предложить. Вы меня понимаете?

– И что же вы хотите получить?

– Я потребую от вас какую-нибудь мелочь, если вы не против.

– Ну если мелочь, тогда ладно.

– Что-нибудь очень маленькое, с чем вы в состоянии расстаться… чтобы потеря этой вещи не слишком вас опечалила. Ладно?

– А что за вещь?

– Например, мизинец вашей левой руки.

– Что вы сказали?

Юноша перестал улыбаться.

– Да. А почему бы и нет? В случае выигрыша вы становитесь обладателем машины. Если вы проиграете – я получаю ваш пальчик..

– Мне тут кое-что не ясно. Как вы хотите получить мой палец?

– Я его отрежу.

– Клянусь паровым котлом, это самое сумасшедшее предложение, о котором я слышал. Давайте лучше остановимся на долларе.

Старик откинулся на спинку кресла, развел руки в стороны и презрительно пожал плечами.

– Хорошо, хорошо, – сказал он. – Я, очевидно, тоже чего-то не понял. Вы так хвалили свою зажигалку, а теперь не хотите спорить. Давайте забудем об этом, ладно?

Какое-то время парень молча смотрел на друзей в бассейне. Потом он вдруг вспомнил, что так и не прикурил сигарету. Юноша открыл крышку зажигалки, щелкнул колесиком, фитиль вспыхнул и загорелся небольшим ровным желтоватым пламенем. Его ладонь прикрывала огонек от ветра.

– Разрешите прикурить? – спросил я.

– Ах да! Извините. Совсем забыл вам предложить.

Я протянул руку к зажигалке, но он приподнялся и поднес ее к кончику моей сигареты.

– Спасибо, – сказал я, когда он вернулся на свое место. – Как вам здесь нравится?

– Первый класс, – ответил он.

Мы замолчали, и я понял, что южанин своим идиотским предложением заморочил парню голову. Курсант притих, но внутри его бушевал вулкан сомнений. Он беспокойно ерзал в кресле, почесывал грудь, тер шею, а затем, опустив ладони на колени, нервно барабанил пальцами по коленным чашечкам. Его возбуждение росло, и вскоре юноша начал притаптывать ногой.

– Давайте еще раз обсудим ваше предложение, – произнес он, поворачиваясь к старику. – Вы сказали, что мы можем подняться в ваш номер, и если моя зажигалка загорится десять раз подряд, я получу в награду «Кадиллак». Если она хотя бы раз даст осечку, я лишаюсь мизинца на левой руке. Верно?

– Да. Мы могли бы заключить такое пари. Но, боюсь, у вас не хватит духа.

– А что мы будем делать, если я проиграю? Что же мне – держать палец, пока вы будете его резать?

– О, нет! Это плохая мысль. К тому же вы можете слукавить и отказаться выполнять условие пари. Перед началом спора мы привяжем вашу левую руку к столу. Я встану рядом, и если зажигалка не загорится, вы и глазом моргнуть не успеете, как нож отсечет ваш палец.

– А какого года «Кадиллак»? – спросил парень.

– Извините, я не понял.

– Какого года… Сколько вашей машине лет?

– А-а! Сколько лет? Прошлого года выпуска. Совершенно новая машина. Но я смотрю, вы не очень азартный человек. Хотя мне говорили, что все американцы – отчаянные спорщики.

Парень помолчал, взглянул на девушку, потом на меня:

– Хорошо, – воскликнул он. – Я готов заключить пари.

– Прекрасно!

Южанин тихо похлопал в ладоши.

– Давайте приступим к делу прямо сейчас, – сказал он и, повернувшись ко мне, мягко добавил – Не могли бы вы, сэр, оказать нам любезность и стать нашим судьей?

В его светлых, почти бесцветных глазах чернели крохотные пятнышки зрачков.

– Хорошо, – согласился я. – Но должен сказать, что это идиотское пари. И, честно говоря, оно мне не очень нравится.

– И мне не нравится, – вскричала девушка.

Я в первый раз услышал ее голос.

– Это самое глупое и нелепое пари!

– Неужели вы серьезно хотите отрезать у парня палец, если он проиграет? – спросил я.

– Конечно. Обязательно отрежу. Или отдам «Кадиллака», если он выиграет. А теперь начнем. Я приглашаю вас в свой номер.

Старик встал.

– Может быть, хотите сначала одеться? – спросил он юношу.

– Нет, – ответил тот. – Я так пойду.

Курсант повернулся ко мне.

– Я тоже прошу вас пойти с нами и стать судьей.

– Ладно, – ответил я. – Но, повторяю, ваш спор мне не нравится.

– Ты пойдешь со мной, – сказал он девушке. – Будешь свидетельницей.

Маленький старичок повел нас через парк к отелю. Он оживился и от возбуждения подпрыгивал еще выше, чем прежде.

– Я живу в новом корпусе, – сказал он. – Если хотите, мы можем сначала взглянуть на машину. Тут рядом.

Мы прошли к выездным воротам. Южанин остановился и указал на блестящий светло-зеленый «Кадиллак», припаркованный на стоянке.

– Вон тот, зелененький. Вам нравится?

– Прекрасная машина, ничего не скажешь, – ответил юноша.

– Очень хорошая, – согласился старик. – А теперь пойдем ко мне и посмотрим, сможете ли вы ее выиграть.

Мы направились к новому корпусу и поднялись на второй этаж. Он открыл дверь, и мы вошли в просторный двуспальный номер. Со спинки одной из кроватей свисал дамский пеньюар.

– Сначала по стаканчику мартини, – предложил хозяин.

Бутылки стояли на небольшом столе в переднем углу. Тут же находились шейкер, ведерко со льдом и поднос с бокалами. Пожилой джентльмен начал готовить коктейли, но прежде он позвонил в колокольчик, и вскоре, тихо постучав, в номер вошла темнокожая горничная.

– Ага! – воскликнул старик, опустив бутылку с мартини и вынув из кармана массивный бумажник. – Мне нужно от вас небольшое одолжение.

Он протянул девушке банкноту.

– Берите, берите. И послушайте меня. Мы собираемся играть в одну игру, и я хотел бы, чтобы вы нашли две… нет, три вещи. Мне нужны несколько гвоздей, молоток и разделочный нож, который вы можете позаимствовать на кухне. Вы принесете нам это, ладно?

– Разделочный нож!

Горничная широко раскрыла глаза и скрестила руки на груди.

– Вы хотите настоящий разделочный нож?

– Да, моя радость. Вы все правильно поняли. И я надеюсь, вы не откажете мне в этой просьбе.

– О, сэр! Я постараюсь, сэр. Конечно, я сейчас все принесу.

И она ушла. Старик раздал нам бокалы с мартини. Мы молча стояли посреди комнаты. Парень в светло-коричневых плавках тревожно потирал кончиками пальцев веснушки и крючковатый нос. Длинноногая девушка в голубом купальном костюме посматривала на юношу поверх бокала и время от времени убирала с лица непослушные локоны прекрасных волос. Маленький пожилой человек в безупречном белом костюме потягивал мартини, и его бесцветные глаза раздевали девушку в голубом купальнике.

Я не знал, как себя вести. Южанин относился к пари вполне серьезно и действительно мог отрезать палец. Но, черт возьми, а вдруг парень проиграет? Тогда мы повезем его в госпиталь на «Кадиллаке», который он пытался выиграть. Ну и дела! И дернуло же меня связаться с ними. Я попал в чертовски глупую ситуацию, и она мне нравилась все меньше и меньше.

– Вам не кажется, что эта шутка немного затянулась? – спросил я.

– Все нормально, – ответил юноша. – Просто небольшое пари, вот и все.

Он уже осушил бокал мартини.

– Это дикое и нелепое пари, – закричала девушка. – А что будет, если ты проиграешь?

– Ничего страшного. Честно говоря, я ведь и не помню, чтобы мне хоть раз в жизни понадобился мизинец левой руки. Вот смотри.

Он вытянул палец.

– Видишь его? А он мне пока еще ни разу не пригодился. Почему же не сыграть на этот пустяк? Просто небольшое пари, вот и все.

Старик радостно улыбнулся, поднял шейкер и еще раз наполнил наши бокалы.

– Прежде чем мы начнем, – воскликнул он, – я представляю… то есть предоставляю ключи от машины.

Южанин вынул из кармана связку ключей и отдал ее мне.

– Паспорт и документы на страховку машины вы найдете в бардачке.

В комнату вошла темнокожая горничная. В одной руке она держала тесак, которым мясники перерубают кости, а в другой сжимала молоток и горсть гвоздей.

– Ах, радость моя! Вы сделали все, как я просил. Спасибо! Огромное спасибо. И можете идти.

Он подождал, пока девушка закрыла дверь, и перенес инструменты на ближайшую кровать.

– А не пора ли к делу, господа?

Старик повернулся к юноше.

– Помогите мне, пожалуйста, с этим столом. Давайте передвинем его поближе к центру.

Это был обычный письменный стол, который можно увидеть в любом отеле – прямоугольная столешница четыре на три фута, с чернилами, ручками и бумагой. Они перенесли его от стены в центр комнаты и убрали письменные принадлежности.

– Теперь ваш трон, – сказал хозяин.

Он поднял кресло и поставил его рядом со столом. Маленький старичок действовал с таким проворством и воодушевлением, словно готовился к забавной игре на детской вечеринке.

– Где наши гвоздики? Сейчас я их закреплю как следует.

Он принес гвозди и начал вбивать их в крышку стола. Мы молча стояли – парень, девушка и я. Мы держали в руках бокалы с мартини и смотрели, как работает этот странный затейник. Он вогнал молотком два гвоздя на расстоянии шести дюймов друг от друга. Шляпки торчали над поверхностью стола, и, вцепившись в них пальцами, он проверил прочность крепления. Каждый из нас понимал, что старый негодяй проделывал такое и прежде. Он действовал без колебаний. Стол, гвозди, молоток, кухонный тесак. Он точно знал, что ему нужно и как с этим управляться.

– А сейчас нам понадобится веревочка.

Старик достал из ящика бечевку.

– Вот так. Наконец-то мы готовы. Не могли бы вы сесть за стол? – спросил он у юноши.

Парень поставил бокал и сел в кресло.

– Теперь положите левую руку между двух гвоздей. Гвоздики нужны только для того, чтобы привязать вашу руку. Вот так – все правильно. Позвольте я пропущу тут веревочку… Очень хорошо.

Он закрепил бечевку на запястье юноши, затем несколько раз обмотал ее вокруг ладони и крепко привязал концы веревки к гвоздям. Он знал свое дело, и под конец ему даже не пришлось спрашивать у парня, может ли тот двигать рукой или нет. Курсант едва шевелил пальцами.

– Теперь я попрошу вас сжать руку в кулак и выставить в сторону мизинец. Вы должны положить его на стол. Вот так! Прекрасно! Просто превосходно! Теперь мы готовы. Можете щелкать зажигалкой. Хотя нет, подождите минутку.

Он метнулся к кровати и поднял тесак. Старик подошел к парню сбоку и встал у края стола, сжимая в руке разделочный нож.

– Все готовы? – спросил он. – Господин судья, вы можете объявлять начало!

Девушка в голубом купальнике заняла позицию за креслом юноши. Она просто стояла и ничего не говорила. Курсант тоже молчал. Он сидел, зажав в правой руке зажигалку, и испуганно смотрел на тесак. Южанин радостно взглянул на меня.

– Вы готовы? – спросил я юношу.

– Да, я готов.

– А вы? – спросил я у старика.

– Всегда готов, – сказал он, поднимая тесак в воздух.

Нож завис в двух футах над пальцем юноши. Курсант еще раз взглянул на сталь, и надо признать, нервы у него были крепкие. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он лишь поднял брови, а затем нахмурился.

– Итак, господа, – объявил я, – мы начинаем.

– Не могли бы вы считать вслух, когда зажигалка будет загораться? – попросил меня юноша.

– Хорошо. Я буду считать вслух.

Он поднял большим пальцем крышку зажигалки, быстро чиркнул им по колесику. Кремень заискрился, фитиль подхватил огонек и загорелся желтым язычком пламени.

– Раз! – произнес я.

Парень не стал задувать пламя. Он опустил крышку зажигалки на огонек, подождал около пяти секунд, потом вновь открыл ее. Юноша уверенно чиркнул по колесику, и на фитиле еще раз загорелся небольшой язычок огня.

– Два!

Остальные молчали. Курсант смотрел только на зажигалку. Старик держал тесак наготове и неотрывно следил за огоньком.

– Три.

– Четыре.

Да, все-таки есть на свете вещи, которые действительно работают, и зажигалка принадлежала к этому классу вещей. Кремень высекал крупные искры, а фитиль имел необходимую длину.

– Пять!

– Шесть!

– Семь!

Я следил, как парень закрыл крышку зажигалки, последовала пауза, и он снова приподнял ее вверх. Все действия совершал его большой палец. И все зависело только от него. Я затаил дыхание и приготовился произнести цифру восемь.

Палец чиркнул по колесику, кремень заискрился – появился небольшой огонек.

– Восемь!

И в этот момент открылась дверь. Мы все повернулись и увидели невысокую черноволосую женщину, которая застыла на пороге. Она стояла около двух секунд, затем метнулась вперед и закричала:

– Карлос! Карлос!

Сжав запястье старика, она вырвала тесак из его руки и бросила нож на кровать. Потом женщина схватила нашего хозяина за отворот белого пиджака и начала трясти его, яростно выкрикивая что-то на языке, который немного напоминал испанский. Она трясла его с такой силой и быстротой, что профиль лица у мужчины расплылся и стал неясным, как спицы во вращающемся колесе.

Вскоре она устала и замедлила движения. Мы снова увидели лицо пожилого человека. Она протащила старика через всю комнату и толкнула его на одну из кроватей. Он сел, часто заморгал и ощупал голову, словно хотел убедиться, что ему не свернули шею.

– Прошу прощения, – сказала незваная гостья. – Я готова принести любые извинения за то, что произошло между вами.

Женщина говорила почти на идеальном английском языке.

– Какой ужас! Поверьте, господа, это только моя вина! Я оставила его на десять минут. Всего лишь на десять минут, и он снова принялся за старое!

Она выглядела очень опечаленной и взволнованной. Парень начал отвязывать руку от стола. Девушка и я молча стояли в центре комнаты.

– Он просто ходячая угроза для людей, – продолжала женщина. – Там, где мы жили прежде, этот злодей отрезал пальцы у сорока семи человек и проиграл одиннадцать машин. В конце концов, ему пригрозили смертью, и нам пришлось уехать. Вот почему я привезла его сюда.

– Мы только хотели устроить небольшое пари, – бормотал с кровати старичок.

– Я полагаю, он спорил с вами на машину? – спросила женщина.

– Да, – ответил парень. – На «Кодиллак».

– У него нет машины. Она моя! И я сгораю от стыда, что он спорил с вами на то, что ему не принадлежит. Мне стыдно за него, и я приношу вам свои извинения.

Мне она показалась прекрасной и милой женщиной.

– Ладно, – произнес я, – вот ключи от вашей машины.

Я положил их на стол.

– Мы только хотели немного развлечься, – скулил старик.

– Ему больше не на что спорить, – сказала женщина. – У него ничего не осталось. Ни одной вещи. Я давнымдавно выиграла все, что он когда-то имел. На это ушло немало времени, и мне пришлось нелегко, но я выиграла у него все до последнего цента.

Она взглянула на юношу, улыбнулась ему печальной улыбкой и подошла к столу, чтобы взять со стола ключи от машины. И вот тогда я увидел, что на ее руке остался всего один палец – большой…

Роберт Хайнлайн

Что вытворяют с зеркалами

(Криминальная история, рассказанная Эдисоном Хиллом)

Я пришел сюда, чтобы посмотреть на голых красоток. Пришел, как и все остальные посетители. Это распространенная слабость. Взгромоздившись на табурет в конце стойки бара, я подозвал хозяина заведения, оборвав его болтовню с двумя завсегдатаями.

– Налей на троих, – сказал я. – Нет, на четверых и хлопни одну со мной. Что новенького, Джек? Я слышал, ты тут устроил для публики кабинку с порнухой?

– Привет, Эд. Запомни, парень, у меня не порнуха, а настоящее искусство.

– Какая разница?

– Если девки ведут себя спокойно – это искусство, а вот если начинают извиваться и крутить задом – тогда закон против. Такие правила. На, посмотри.

Он дал мне программу. Я прочел:

Джой-клуб представляет:

«МАГИЧЕСКОЕ ЗЕРКАЛО»

Прекрасные модели в серии развлекательных и художественных живых картин.

22.0 «Афродита» – Эстелла

23.0 «Жертвоприношение солнцу» – Эстелла и Хейзл

24.0 «Верховная жрица» – Хейзл

01.0 «Жертва на алтаре» – Эстелла

02.0 «Поклонение Пану» – Эстелла и Хейзл

(Посетителям рекомендуется воздерживаться от свиста, топанья ногами и прочих нарушений художественной чистоты показа.)

Последнее замечание было излишним. Заведение Джека Джоя славилось строгими правилами.

На другой стороне программки я увидел новый перечень цен, из которого узнал, что стаканчик в моей руке обойдется мне вдвое дороже, чем я предполагал. Тем не менее, зал был битком набит народом – простаками вроде меня. Я хотел было по-дружески сказать Джеку, что обещаю зажмуриваться во время шоу, если он возьмет за выпивку по старой цене, но тут из-за стойки раздались два резких звонка – два пронзительных сигнала, похожих на морзянку.

– Одиннадцатичасовой показ, – объяснил Джек и, присев за стойку, начал там копаться.

Заглянув вниз, я заметил под стойкой какую-то продолговатую штуковину. Ее украшало столько электрических приспособлений, что их хватило бы на веселенькую рождественскую елку для бойскаутов – переключатели, кнопки, ручки реостатов, пластинки для проигрывателя и ручной микрофон. Я нагнулся, чтобы рассмотреть ящик получше. У меня слабость к таким вещам – наверное, от моего старика. Он ведь назвал меня Томас Алва Эдисон Хилл в надежде, что я пойду по стопам его идола. Но я здорово разочаровал его: мне так и не удалось придумать атомную бомбу, хотя иногда я пытаюсь починить свою пишущую машинку.

Джек щелкнул переключателем и взял микрофон. Его голос загремел из колонок музыкального автомата.

– А сейчас мы представляем «Магическое зеркало»!

Проигрыватель заиграл «Гимн солнцу» из «Золотого петушка», и Джой медленно повернул ручку реостата. Освещение в зале погасло, а «Магическое зеркало» медленно осветилось. «Зеркалом» служила стеклянная перегородка шириной около десяти футов и высотой около восьми. Она отделяла от зала небольшую сцену на балконе. Когда в баре горел свет и огни на сцене были погашены, стекло оставалось непроницаемым и выглядело как зеркало. Когда же свет в зале гас, а на сцене – включался, сквозь стекло начинала медленно проступать картина.

В баре осталась гореть только лампа под стойкой у Джека. Она освещала его фигуру и приборы. Яркий свет лампы слепил мне глаза; я прикрыл их рукой и уставился на сцену. А там было на что посмотреть.

Представьте: две девушки – блондинка и брюнетка. Алтарь или стол, на котором, как символ сладострастия, раскинулась блондинка. Брюнетка застыла у алтаря, схватив блондинку за волосы и занеся другой рукой причудливый кинжал. Задник сцены переливался золотым и темно-синим цветом, изображая яркие солнечные лучи на псевдоегипетский или ацтекский манер? Но никто не смотрел на задник – все взоры ласкали девчонок.

На брюнетке был высокий головной убор, серебряные сандалии и набедренная повязка из стеклянных побрякушек. И больше ничего! Никакого намека на бюстгальтер. А блондинка вообще была гола как устрица. Ее колено на авансцене приподнялось ровно настолько, чтобы заткнуть рот скулящим блюстителям нравов.

Я не смотрел на голую блондинку; мой взгляд тянулся к ней – брюнетке.

И хотя сыграли свою роль две милые торчащие грудки, длина грациозных ног, форма бедер, боков и прочего, тем не менее меня потрясло какое-то общее впечатление. Она была просто до боли хороша. Кто-то рядом воскликнул:

– Обалдеть можно! Тащусь от нее!

Я хотел уже шикнуть на него, как вдруг понял, что это мой собственный голос.

Тут свет на сцене погас, и я вспомнил, что надо дышать. Я выложил безбожную плату недрогнувшей рукой. Джек интимно сообщил:

– Между показами они развлекают посетителей в зале.

Когда девушки появились на лестнице, ведущей с балкона в зал, он жестом подозвал их и представил меня.

– Хейзл Дорн, Эстелла д'Арки – знакомьтесь, это Эдди Хилл.

Хейзл, брюнетка, спросила:

– Как поживаешь?

А блондинка фыркнула:

– О-о, я встречалась с этим призраком раньше. Как дела? По-прежнему гремишь цепями?

– У меня все замечательно, – ответил я, пропуская мимо ушей ее подковырки.

Да, я знал ее – не как Эстеллу д'Арки, а как Одри Джонсон. Когда я строчил автобиографию начальника полиции, она работала стенографисткой в муниципалитете. И она никогда мне не нравилась: слишком уж любила находить больные места и ковыряться в них.

Я не стыжусь своей профессии. Ни для кого не секрет, что я писатель-призрак и работаю на других авторов. Хотя вы можете найти мое имя на титульном листе «Сорока лет полицейского», прямо под именем начальника полиции – пусть маленькими буквами, но оно там: «в сотрудничестве с Эдисоном Хиллом».

– Как тебе понравилось шоу? – спросила Хейзл, когда я заказал круговую.

– Мне понравилась ты, – ответил я по возможности тише, как бы по секрету. – Не могу дождаться следующего номера, чтобы разглядеть тебя получше.

– Тогда ты увидишь кое-что еще, – пообещала она и сменила тему.

У меня сложилось впечатление, что брюнетка гордится своей фигурой и с удовольствием принимает комплименты, но в то же время не совсем еще загрубела, выставляя тело напоказ для публики. Эстелла склонилась через стойку к Джеку.

– Джекки, малыш, – сказала она тоном нежного упрека, – ты опять держал подсветку слишком долго. При моей позе это не страшно, но бедная старушка Хейзл к концу представления дрожала, как лист на ветру.

Джек ткнул пальцем в сторону песочных часов для варки яиц.

– Они рассчитаны на три минуты, и именно столько времени вы работали.

– Не думаю, что было больше трех минут, – подхватила Хейзл. – Я совсем не устала.

– Ты вся тряслась, моя милая. Я же видела. Тебе не стоит утомляться – от этого появляются морщины. В любом случае, – добавила Эстелла, – за временем теперь буду следить я.

И она сунула песочные часы в свою сумочку.

– Тебе нас больше не надуть.

– Я же говорю, три минуты, – настаивал Джек.

– Неважно, – заявила она. – Или с этого момента мы следим за временем, или мамочка закроет маленького Джекки в темный чулан.

Джек хотел ей что-то ответить, но, передумав, отошел в другой конец стойки бара. Эстелла пожала плечами, заглотнула остатки спиртного и ушла. Я видел, как она еще поговорила с Джеком, а потом присоединилась к клиентам за одним из столиков.

Хейзл тоже посмотрела ей вслед и пробормотала:

– Надавала бы я этой потаскушке по трусам, если бы она их носила.

– А что, ее обвинение – туфта?

– Не совсем. Возможно, Джек твой приятель.

– Нет, мы просто знакомы.

– Знаешь. бывали у меня мерзкие боссы. но он настоящий подонок. Вряд ли он затягивает время, чтобы помучить нас – мне бы и в голову не пришло его проверять, – но некоторые позы очень трудно держать три минуты. Например, Афродиту у Эстеллы. Ты видел?

– Нет.

– Она балансирует одной ногой на шаре, а другая нога приподнята и заменяет собой фиговый листочек, потому что она там без одежды. Джек установил аварийный выключатель, чтобы прикрыть ее, если она сорвется, но все равно это дикое напряжение.

– Лучше скажи, чтобы самому прикрыться от полиции.

– И от нее тоже. Джек хочет, чтобы мы работали так круто, как только можно. Но чтобы нас не замела полиция нравов.

– Не понимаю, зачем ты пошла работать в этот притон. Ты могла бы получить роль в фильме.

Она печально рассмеялась.

– Эдди, ты когда-нибудь пробовал получить роль? Ято пыталась.

– И все-таки, впрочем, ладно. А что вы с Эстеллой не поделили? Ты сердишься, когда говоришь о ней.

– Она. хотя неважно. Наверное, у Эстеллы были добрые намерения.

– Ты хочешь сказать – когда она затащила тебя сюда?

– Не только.

– А что еще?

– Да ничего. Слушай, как ты думаешь, мне действительно нужен крем от морщин?

Я рассматривал ее близко и старательно, пока она слегка не покраснела, затем заверил, что крем ей абсолютно не нужен.

– Благодарю, – произнесла она. – А Эстелла считает, что нужен. Недавно она посоветовала, чтобы я позаботилась о своей внешности и надарила мне кучу косметики. Я поблагодарила Эстеллу за подарки – с ее стороны это, наверное, было проявление дружелюбия. Но меня покоробила такая забота.

Я кивнул и постарался сменить тему. Мне не хотелось говорить об Эстелле; я хотел говорить о самой Хейзл. и о себе. Я сказал, что знаю одного агента (моего собственного), который может ей помочь. Услышав, что есть шанс получить роль, она заинтересовалась по-настоящему – если не мной, то по крайней мере тем, что я ей говорил.

Случайно взглянув на часы за стойкой бара, она ахнула:

– Чуть не опоздала на свое выступление. Пора идти.

Пока!

Было без пяти двенадцать. Мне удалось пересесть с конца стойки поближе к середине, прямо напротив пульта управления «Магическим зеркалом». Я не хотел, чтобы яркий свет за стойкой Джека мешал мне смотреть на Хейзл. Почти в полночь из подсобки выбежал Джек и, оттолкнув своего помощника, занял место возле пульта.

– Как раз вовремя. Она звонила? – спросил он меня.

– Нет, не звонила.

– Ну и хорошо.

Он убрал со стойки грязные стаканы, сменил пластинку на проигрывателе – в общем, суетился понемногу, как обычно. Я не отрываясь смотрел на «Зеркало».

Раздалось два звонка, резких и громких. Джек почемуто не объявлял выступление. Я оглянулся и увидел, что он, сжав микрофон в руке, испуганно таращился на дверь.

В зал вошли двое полицейских, Ханнеган и Фейнштейн. Наверное, Джек испугался, что залетел под облаву. Да только патрульные полицейские не таскаются по облавам. Я понял, зачем они сюда пришли, еще до того, как Ханнеган слепил Джеку улыбочку и махнул рукой, показывая, что все нормально – они просто пришли бесплатно поглазеть на девочек под предлогом наблюдения за моралью публики.

– А сейчас мы представляем «Магическое зеркало», – раздался из колонок голос Джека.

Кто-то влез на табурет рядом со мной и просунул ладонь мне под локоть. Я обернулся. Рядом сидела Хейзл.

– Тебе же надо быть не здесь, а там, наверху, – пробормотал я, как дурак.

– Ладно, успокойся. Так Эстелла сказала. Я объясню после представления.

На балконе стало постепенно светлеть, из колонок зазвучал «Грустный вальс». И снова на сцене был алтарь. Эстелла распростерлась на нем пуще прежнего. Когда стало совсем светло, я заметил у нее возле груди красное пятно и торчащую рукоять кинжала. Хейзл успела рассказать мне о каждом акте; это была так называемая «Жертва на алтаре», которую по программе полагалось показывать в час ночи.

Я опечалился, не увидев Хейзл в работе, но, надо признать, сцену проставили удачно – настоящий драматизм с тошнотворным привкусом, душераздирающее сочетание садизма и сексуальности. Красная жидкость, которую я принял за кетчуп, стекала вниз по голому боку Эстеллы, а рукоятка театрального кинжала торчала так, словно клинок действительно вонзили в тело, – публике это очень понравилось. Сцена была естественным продолжением «Жертвоприношения солнцу».

Хейзл завизжала прямо мне в ухо.

Ее первый крик оказался сольным. Но потом, через секунду или две, завопили все женщины в зале – контральто, альт, немного тенора, но в основном визгливое сопрано. Сквозь шум и крики прогремел мощный бас Ханнегана:

– Всем оставаться на местах! Эй, кто-нибудь, включите свет!

Я схватил Хейзл за плечи и встряхнул ее.

– В чем дело? Что там наверху?

Она ошеломленно тыкала рукой в направлении балкона и монотонно причитала:

– Эстелла мертва. мертва. она мертва!

Хейзл сползла с табурета и метнулась в подсобку. Я последовал за ней. Свет в зале резко вспыхнул, огни на балконе продолжали гореть. Мы проскочили первый, второй и третий пролеты лестницы, пробежали через маленькую костюмерную и ворвались на сцену. Я почти догнал Хейзл. Фейнштейн наступал мне на пятки.

Мы застыли, сгрудившись в дверях и щурясь от яркого света. Признаюсь, зрелище открылось нам безотрадное. Она действительно была мертва. Кинжал, который следовало прижать рукой к груди, предварительно смазав кетчупом для создания иллюзии. этот причудливый клинок, это гибкое стальное лезвие оказалось на три дюйма ближе к ее грудной кости, чем полагалось по сценарию. Его вонзили прямо в сердце.

На полу у алтаря на расстоянии вытянутой руки от Эстеллы, скрытые от глаз публики, стояли песочные часы для варки яиц. И когда я взглянул на них, упали последние песчинки. Хейзл потеряла сознание, я подхватил ее (сдобная девочка!) и уложил на кушетку.

– Эдди, – сказал Фейнштейн, – звони в участок. Передай Ханнегану, чтобы никого не выпускал. А я останусь здесь.

Я дозвонился до участка, но Ханнеган обошелся без наших советов. Он усадил народ по местам и настоятельно посоветовал никому не вставать. Джек по-прежнему находился за стойкой, оцепенев от изумления; яркий свет от пульта придавал ему вид мертвеца.

В пятнадцать минут первого ночи появился Спейд Джонс – лейтенант из отдела по расследованию убийств, – и началась обычная рутина. Лейтенант хорошо знал меня и даже помогал в работе над книгой, которую я писал для его шефа; наверное, поэтому он тут же вцепился в меня в поисках хоть какого-то объяснения. В полпервого он был уже почти уверен в том, что никто из посетителей не мог совершить преступления.

– Эдди, мальчик мой, я, конечно, не утверждаю, что никто из них не убивал ее, – это мог сделать любой: выбрать нужный момент, рвануть наверх, схватить нож и воткнуть его девчонке в ребра. Но мало вероятно, чтобы у кого-то из посетителей была возможность так точно выбрать время и способ убийства.

– Любой – но не обязательно из посетителей, – уточнил я.

– То есть?

– Прямо перед лестницей расположен пожарный выход.

– Ты думаешь, я этого не заметил?

Он отвернулся и приказал Ханнегану отпустить всех, кто мог предъявить документы с местным адресом. Остальных он велел отвезти в управление, чтобы ночные дежурные могли опросить их как свидетелей. «Возможно, кого-то из них придется задержать для дальнейшего расследования, но в любом случае – чтобы здесь он их больше не видел!»

На балконе деловито суетились фотографы и эксперты, снимавшие отпечатки пальцев. Появился помощник судмедэксперта, за ним хлынули репортеры. Через несколько минут после того, как заведение очистили от зевак и посторонних, по лестнице спустилась Хейзл. Никто из нас ничего не сказал, но я похлопал ее по спине. А когда чуть позже вниз снесли накрытые носилки с завернутым в одеяло телом, я обхватил ее рукой, и она уткнулась лицом в мое плечо.

Спейд допрашивал всех поодиночке. Джек ничего не сказал. «Я не такой умный, чтобы говорить без адвоката», – вот и все, что удалось из него вытянуть. Я подумал про себя, что Джек не прав: лучше было ему поговорить с лейтенантом сейчас, чем потом потеть под яркими лампами. Тем более, что мои показания снимали с хозяина клуба все подозрения, пусть даже лейтенант и узнал бы о ссоре Джека и Эстеллы перед выступлением. Спейд никогда не стал бы подтасовывать факты. Он был честным полицейским – с копами это иногда бывает. Я и сам встречал честных полицейских. Даже двух, по-моему.

Лейтенант выслушал меня, взял показания у Хейзл и снова обратился ко мне:

– Эдди, мальчик мой, помоги мне докопаться до сути. Как я понимаю, в двенадцатичасовом показе должна была выступать эта девушка Хейзл.

– Да, верно.

Он повертел в руках одну из программок Джой-клуба.

– Хейзл говорит, что без пяти двенадцать она пошла наверх – подготовиться к шоу.

– Совершенно точно.

– Да. И она была с тобой, верно? Она сказала, что поднялась в костюмерную. Потом пришла Эстелла и заявила, что хозяин велел поменять местами два представления.

– Я об этом не знал.

– Естественно. Хейзл сказала, что немного поартачилась и спустилась вниз, где и составила тебе компанию. Верно?

– Верно.

– Хм-м. Тогда твое замечание по поводу пожарного выхода может иметь смысл. Хейзл рассказала мне о дружке Эстеллы. Он дует в трубу на танцульках через дорогу. И этот парень мог прошмыгнуть сюда, чтобы приколоть подругу. Делов-то на пару минут. Ведь трубачи, сам знаешь, подудят, подудят и отдохнут – а то и губу протереть недолго.

– Но откуда он узнал, когда прийти? Выступать-то должна была Хейзл.

– М-да. Что ж, может, он был в курсе. Похоже, что Эстелла назначила свидание – вот чем объясняется изменение программы, и это же предполагает мужчину. Потому-то ее приятель и знал, когда прийти. Один из моих парней проверяет эту версию. Теперь о том, как шли выступления. Покажешь мне, что тут к чему? Ханнеган пытался, но добился лишь того, что его долбануло током.

– Могу попробовать, – сказал я, поднимаясь на ноги. – Тут нет ничего сложного. Так говоришь, Хейзл утверждает, что Джек разрешил Эстелле поменять программу? А ты спрашивал его – почему?

– Это единственный вопрос, на который он согласился ответить. Настаивает, что не знал о замене выступлений. Говорит, что ожидал увидеть в «Зеркале» малышку Хейзл.

Пульт управления только казался сложным. Я объяснил Джонсу назначение реостата и рассказал, что Джек одним поворотом ручки не только плавно уменьшал накал ламп в зале, но и усиливал освещение сцены. Позади реостата я обнаружил дополнительный обходной переключатель, который был рассчитан на нынешние условия – когда свет горел и в зале, и на сцене. Мы нашли также аварийный выключатель освещения балкона и пару кнопок для подключения микрофона и проигрывателя к колонкам музыкального автомата. Рядом находился звонок – небольшой черный ящик с двумя штырьками, от которых тянулись провода наверх, к сигнальной кнопке. Нажимая на нее, девушки сообщали о своей готовности. В центре стойки, прямо под крышкой, крепилась 150-ваттная лампа, подключенная к электрической сети отдельно от реостата. Кроме шнура этой лампы, все остальные провода исчезали в стальной изоляционной трубе под стойкой бара. И именно эта лампа слепила мне глаза во время одиннадцатичасового представления. Она казалась слишком яркой – на мой взгляд, сгодилась бы лампа и послабее. Наверное, Джеку нравился яркий свет.

Я объяснил Спейду устройство пульта и дал ему пощелкать кнопками. Потом я перевел реостат в положение «Зал» и отключил обходной переключатель. Зал продолжал сиять огнями, «Магическое зеркало» погасло.

– Итак, оставалось пять минут до полуночи. Хейзл помахала мне ручкой и пошла наверх. Я пересел на другой табурет, как раз напротив того места, где сейчас стою. В полночь появился Джек и спросил, был ли сигнал. Я сказал, что не слышал. Он немножко покрутился, убрал со стойки стаканы и так далее. Потом раздалось два звонка. Джек взял микрофон, но на несколько секунд задержал показ: он заметил Ханнегана и Фейнштейна. Ханнеган дал зеленый свет, и Джек объявил начало.

Я поднял микрофон и произнес в него:

– А сейчас мы представляем «Магическое зеркало»!

Положив микрофон на пульт, я нажал клавишу проигрывателя. Там стояла та же пластинка, и из колонок зазвучал «Грустный вальс». Хейзл сидела за несколько столиков от стойки и, положив голову на скрещенные руки, пристально смотрела на меня. Возможно, воссоздание событий действовало ей на желудок: выглядела она как больной цыпленок. Я медленно вывернул ручку реостата из положения «Зал» в положение «Сцена». В помещении потемнело, а на балконе стало светло.

– Вот и все, что было, – сказал я. – Хейзл сидела рядом со мной, когда Джек объявлял шоу. А когда на сцене включился свет, она закричала.

Спейд поскреб подбородок.

– Значит, когда сверху дали сигнал, Джек стоял прямо перед тобой?

– Точно.

– Ты дал мне повод подозревать его, рассказав о ссоре с Эстеллой. Но ты дал ему и алиби.

– Все верно. Либо Эстелла сама дала сигнал и, прыгнув на алтарь, прирезала себя, либо ее убили, и убийца нажал кнопку, чтобы сбить нас со следа. Пока мы пялились на «Зеркало», ему удалось смыться. Но в любом случае Джек Джой был у меня на виду.

– Да, это хорошее алиби, – признал лейтенант. – Если только ты с ним не в сговоре.

– Попробуй это доказать, – ответил я, улыбаясь. – Не валяй дурака, никакого сговора нет. И вообще я его считаю порядочным дерьмом.

– Эдди, мальчик мой, все мы более или менее дерьмо, если на то пошло. Давай-ка, осмотримся наверху.

Я щелкнул обходным переключателем, осветив балкон и нижние помещения, а затем пошел наверх. Отыскав там сигнальную кнопку, я показал ее Спейду. Изоляционная труба, проходившая через пол балкона, кончалась в соединительной коробке на стене, откуда разбегались провода освещения. На соединительной коробке зачем-то находилась кнопка звонка. Мне стало интересно, почему она не на «Алтаре», но потом мы обнаружили, что алтарь можно передвигать на сцене. Надо полагать, девушки нажимали на кнопку и быстренько принимали свои позы. Спейд задумчиво надавил на кнопку, потом вытер о штаны палец, испачканный порошком для дактилоскопирования.

– Я ничего не слышу, – сказал он.

– И не услышишь. Сцена почти звуконепроницаема.

Он уже осмотрел песочные часы, но только теперь я рассказал ему о том, что видел, как падали последние песчинки. Спейд поджал губы.

– Ты уверен?

– Можешь считать это галлюцинацией. Но я думаю, что видел. Могу подтвердить под присягой.

Спейд сел на алтарь, отодвинулся подальше от кровавого пятна и после долгого молчания сурово произнес:

– Эдди, мой мальчик.

– Да?

– Ты не только дал алиби Джеку Джею, ты, черт тебя дери, сделал почти невозможным постороннее вмешательство в эту смерть.

– Я знаю. Могло это быть самоубийством?

– Могло. Все могло быть. С точки зрения техники – но не психологии. Стала бы она ставить часы, если решила покончить с собой? И еще одна деталь: посмотри-ка на кровь. Попробуй ее на вкус.

– Что?!

– Да не прыгай. Хотя бы понюхай ее.

Я понюхал – очень осторожно. Потом понюхал еще раз. Два запаха – помидоры и кровь. Кровь и томатный кетчуп. Мне показалось, что я обнаружил разницу и по виду пятен.

– Ты понимаешь, сынок? Если у нее из дырки в груди хлещет кровь, зачем тогда кетчуп? Не будь песочных часов и кетчупа, я бы первым кричал об идеальном самоубийстве в стиле театральных истеричек. Но теперь так не скажешь. Это убийство, Эдди.

В дверном проеме показался Фейнштейн.

– Лейтенант.

– Что у тебя?

– Этот музыкантишка. У них с Эстеллой действительно было назначено свидание.

– Ага!

– Но он чист. Его банда была в полночь за работой, и они как раз исполняли номер, где он тянул сольную партию.

– Черт! Пошел отсюда!

– Это еще не все. Я позвонил помощнику судмедэксперта, как вы велели. Мотив убийства, о котором вы говорили, не годится – она не только не ждала ребенка, ее вообще еще никто не поимел. Virgo intacta[1],– добавил он на довольно сносной латыни.

– Фейнштейн, сегодня ты щеголяешь учеными словами, а завтра потребуешь себе звание сержанта? – невинным тоном спросил Спейд. – Вали отсюда.

– О'кей, лейтенант.

Признаюсь, меня удивили эти новости. Эстелла оказалась настоящей мастерицей крутить динамо. Видно, умела завлекать мужиков, не прибегая к самому проверенному способу.

Спейд немного подумал и сказал:

– Значит, когда тут светло, там темно; а когда там светлеет, тут темнеет.

– Да. Обычно так и бывает. Хотя сейчас свет и там и тут, потому что я использовал обходной переключатель.

– Я как раз о том, как бывает обычно. Светло, темно; темно, светло. Эдди, мальчик мой.

– Да?

– Ты, похоже, положил глаз на эту Хейзл?

– Ну вроде того, – согласился я.

– Тогда присматривай за ней. Убийца был здесь всего несколько секунд – это подтверждают песочные часы и звонок. Он не входил в круг лиц, которые знали об изменении программы, поскольку дружок-трубач, как выяснилось, вне подозрений. И на сцене было темно. Эдди, он убил не ту девчонку! А значит, возможно новое убийство.

– Хейзл! – прошептал я медленно.

– Да, Хейзл.

Спейд Джонс собрал всех нас в зале – меня, Хейзл, двух официантов, помощника бармена и Джека Джоя. Я думал, он задержит Джека в отместку за его молчание, но лейтенант лишь попросил парня не высовываться из своей гостиницы и предупредил, что в противном случае тот наткнется на симпатичного полицейского, который тут же отправит его в симпатичную камеру. Прощаясь со мной, Спейд подмигнул и приложил к губам палец.

Однако это меня ничуть не успокоило. Хейзл охотно позволила проводить ее домой. Увидев, что она живет одна в небольшой квартирке, а в здании нет даже привратника, я решил объясниться с ней и предложить свои услуги в качестве ночного сторожа. Она пошла на кухню, чтобы налить мне выпить.

– Один стаканчик, Эд, и ты пойдешь домой, – крикнула она. – Ты очень милый, я обязательно встречусь с тобой и поблагодарю за заботу, но сейчас девочка пойдет в постельку. Я устала.

– Мне лучше остаться на ночь, – заявил я ей.

Она вошла с бокалом в руке и бросила на меня сердитый и в то же время немного озадаченный взгляд.

– Эд, – сказала она, – а не слишком ли быстро? Я не думала, что ты такой нахал.

– Успокойся, красотка, – ответил я. – Спать вместе не обязательно. Я только присмотрю за тобой. Кто-то хочет тебя убить.

Она уронила бокал. Я помог ей вытереть лужу и объяснил ситуацию.

– Кто-то прирезал девушку в темной комнате, – закончил я свой рассказ. – И этот кто-то думал, что убил тебя. Сейчас он уже понял свою ошибку и попытается ее исправить. Нам нужно выяснить только одно: Кто хочет убить тебя?

Она села и начала трепать концы носового платка.

– Никто не хочет меня убивать, Эдди. Эстелла получила свое.

– Ничего подобного.

– И никакой ошибки не было. Я знаю.

– Что ты знаешь?

– Я. Нет, это невозможно. Если хочешь, оставайся на ночь. Можешь спать на той кушетке.

Она встала, выдвинула из стены кровать, потом пошла в душ, закрыла дверь и немного поплескалась там.

– Этот душ такой тесный, в нем ни одеться, ни раздеться, – спокойно заявила она, выходя в комнату. – И в любом случае, я привыкла спать голышом. Если хочешь, раздевайся, я не испугаюсь.

– Спасибо. Я сниму только пиджак, галстук и обувь.

– Как знаешь.

Ее голос звучал приглушенно, поскольку в этот момент она стягивала через голову платье. На ней были трусики, которые, по ее словам, никогда не носила Эстелла, – простой белый трикотаж, чистенький и аккуратный. Она не носила бюстгальтер, да и не нуждалась в нем. Представление о ее фигуре, полученное мной в «Магическом зеркале», вполне подтверждалось. Это было самое восхитительное зрелище, которое я когда-либо видел. На улице и в одежде Хейзл показалась бы просто красивой и хорошо сложенной женщиной, но без одежды. Многие войны начинались и по меньшему поводу.

Я начал сомневаться в том, что смогу остаться на кушетке. Наверное, это было как-то заметно, потому что она фыркнула:

– Сотри слюну с подбородка!

И перешагнула через трусики.

– Прошу прощения, – пробормотал я и начал развязывать шнурки.

Хейзл выключила свет, подошла к большому окну и раздвинула шторы. Окно было закрыто, но при выключенном свете улица просматривалась прекрасно.

– Отойди от окна, – сказал я. – Ты слишком хорошая мишень.

– Что? Ах да, конечно.

Она отошла на несколько шагов, все так же задумчиво глядя в окно. А я задумчиво разглядывал ее. Напротив, через улицу, сияла огромная неоновая вывеска. Цветные полосы света врывались в комнату и покрывали Хейзл с головы до ног радужным текучим сиянием. Она походила на волшебную грезу.

Но через секунду я уже не думал о том, как она выглядит. Мне вспомнилась другая комната, где лежала убитая девушка, и огни ночного клуба светили сквозь стеклянную стену, как и эти всполохи неоновой рекламы.

Мысли быстро выстраивались в цепочку, причиняя мне почти физическую боль. Я разложил их по второму разу и получил все тот же ответ. Мне он очень не понравился. И я был рад, чертовски рад, что Хейзл разделась догола и ей негде спрятать нож, пистолет или какое-то другое смертельное оружие.

– Хейзл, – тихо позвал я.

Она повернулась ко мне.

– Да, Эдди?

– Мне пришла в голову новая идея. Зачем кому-то убивать тебя?

– Ты уже спрашивал. Нет никакого повода.

– Я так и знал. Ты права – никакого повода. Тогда давай поставим вопрос иначе. Зачем тебе понадобилось убивать Эстеллу?

Мне показалось, что она сейчас снова хлопнется в обморок, но меня это не волновало. Я хотел шокировать Хейзл. Ее сногсшибательная красота была для меня в тот миг всего лишь маневром, сбивавшем со следа. Мне не хотелось подозревать Хейзл, поэтому я до сих пор даже не думал о том, что из всех очевидцев только она имела возможность совершить преступление. Только она знала о перемене программы и, наконец, только у нее был хоть какой-то повод. Она ненавидела Эстеллу – я в этом не сомневался. Хейзл скрывала свою ненависть, но не слишком умело.

А самое главное, на маленькой сцене не было темно! Конечно, она казалась темной – снаружи, из зала. Через стекло ничего не видно, если вы стоите на освещенной стороне, но свет тем не менее проходил сквозь стекло. Неоновая вывеска на улице освещала комнату Хейзл, заливая нас сказочным светом; яркие лампы в баре Джека освещали маленькую сцену даже тогда, когда огни рампы были погашены.

И она знала это. Она знала, потому что бывала там много раз, репетируя позы для любителей клубнички. С самого начала она знала, что не было никакой ошибки в темноте: там хватало света! Чтобы перепутать иссиня-черную гриву Хейзл с обесцвеченной копной Эстеллы, нужна была абсолютная тьма. Она знала. Но почему тогда не сказала? Хейзл позволила мне остаться на ночь, хотя я ей даром не был нужен. Она рисковала репутацией и еще кое-чем, и все потому, что я выдвинул теорию о не-той-жертве-в-темноте. Хейзл знала, что это чушь собачья. Почему она промолчала?

– Эдди, ты ненормальный, что ли?

Ее голос дрожал от испуга.

– Нет, теперь я стал нормальным. Я могу рассказать тебе, как ты это сделала, моя красоточка. Вы были там обе. Ты сама говорила, помнишь? Эстелла приняла свою позу и попросила тебя нажать на звонок. Ты нажала. но сначала схватила нож и воткнула ей между ребер. Потом ты вытерла рукоятку, осмотрелась, нажала кнопку звонка и удрала. Через десять секунд ты уже взяла меня под ручку. Меня – твое алиби! Это сделала ты, потому что ни у кого другого не хватило бы духу совершить убийство на виду у всей публики – представь себе эти сотни глаз за тонким стеклом. На балконе было светло: свет проникал из зала. Но это тебя не тревожило, потому что ты не раз разгуливала нагишом перед этим стеклом, зная, что тебя не видно, пока в зале горит свет! Никто другой на такое бы не решился!

Она смотрела на меня так, словно не верила своим ушам. Ее подбородок начал подрагивать. Она опустилась на корточки и зарыдала. Я даже удивился – настоящие слезы, ручьем. Наверное, они должны были меня растрогать, но не растрогали. Мне не нравятся убийцы. Я встал около нее.

– Зачем ты ее убила? Зачем?!

– Пошел вон!

– Вот еще! Я хочу посмотреть, как из тебя сделают жаркое, мой грудастый ангелочек.

К телефону пришлось пятиться задом. Я не спускал с нее глаз, не рискуя поворачиваться к ней спиной, какой бы голой она ни была. Хейзл метнулась вперед, но не ко мне, а к двери. Не знаю, как далеко она надеялась убежать нагишом. Я сбил ее с ног и подмял под себя. Там было что подминать, ничего не скажешь! Она кусалась и царапалась, но я применил захват и выкрутил ей руку.

– Веди себя хорошо, милая, или я сломаю тебе палец.

Она притихла, и тут до меня дошло, что подо мной не просто тело, а очень женственное тело. Я постарался проигнорировать этот факт.

– Отпусти меня, Эдди, – попросила она дрожащим голосом, – или я закричу, что меня насилуют. Ты потом от копов не отобьешься.

– Полный вперед, моя пышечка, – ответил я. – Именно копы мне здесь и нужны – и чем быстрее, тем лучше.

– Эдди, Эдди, ну послушай меня. Я ее не убивала. Но я знаю, кто убийца.

– Да? И кто же?

– Я знаю. Знаю. Хотя он вроде и не мог этого сделать. Вот почему я ничего не сказала.

– Давай выкладывай.

Она отозвалась не сразу. Мне пришлось усилить захват.

– Говори!

– О Господи! Это был Джек!

– Джек? Чепуха! Я его видел.

– Знаю. И все-таки это сделал он. Не знаю как. Но он убийца.

Я задумался, по-прежнему сжимая ее руку. Она заглянула мне в глаза.

– Эд?

– Ну?

– Если бы я нажала кнопку звонка, на ней бы остался отпечаток моего пальца?

– Наверняка.

– Так почему бы тебе не выяснить?

Это меня озадачило. Я по-прежнему не сомневался в своей правоте, но Хейзл, похоже, искренне хотела, чтобы я узнал ответ.

– Вставай, – буркнул я. – Сначала на колени, потом на ноги. И не пытайся освободить руку. Никаких фокусов – иначе получишь коленом в живот.

Она смирилась. Я провел ее к телефону и набрал номер. Через телефонную станцию полиции мне удалось соединиться со Спейдом Джонсом.

– Эй, Спейд? Это Эдди. Эдди Хилл. Слушай, на кнопке звонка были отпечатки?

– А я все гадал, когда ты, наконец, спросишь об этом. Конечно, были.

– Чьи?

– Трупа.

– Эстеллы?

– А кого же еще? Ее отпечатки остались и на песочных часах. На рукоятке кинжала ничего – ее вытерли. По всей комнате отпечатки обеих красоток, хотя есть и несколько чужих. наверное, старые.

– Ага. да. ну хорошо. спасибо.

– Не за что. Звони мне, сынок, если вдруг осенит блестящая идея.

Я повесил трубку и повернулся к Хейзл. Не помню точно, но, кажется, я отпустил ее, когда Спейд сказал про отпечатки Эстеллы. Хейзл стояла рядом, растирая руку и очень странно посматривая на меня.

– Ладно, – сказал я, – можешь тоже вывернуть мне руку или врезать куда захочешь. Я ошибся. Прости. Я постараюсь заслужить твое прощение.

Она хотела что-то сказать, но снова расплакалась. Все закончилось тем, что Хейзл приняла мои извинения, причем самым приятным из возможных способов, перепачкав меня помадой и потекшей тушью. Мне это понравилось, хотя в душе я чувствовал себя мерзавцем.

Промокнув слезы на ее лице носовым платком, я попросил:

– Надень платье или что-нибудь еще, сядь на кровать, а я посижу на кушетке. Нам надо докопаться до сути, а я лучше соображаю, когда твои прелести прикрыты.

Она послушно отошла, и я начал размышлять.

– Ты говоришь, что ее убил Джек, но признаешь, что не знаешь, как он это мог сделать. Тогда почему ты его подозреваешь?

– Из-за музыки.

– Что-что?

– Из-за музыки, которую он приготовил для выступления. Помнишь «Грустный вальс»? Это музыка Эстеллы, то есть для ее сцены. Моя картина, обычно шедшая в полночь, сопровождалась «Болеро». Он поставил музыку для нее и, значит, знал, что на балконе Эстелла.

– Поэтому, когда он заявил, что она не предупредила его о перемене программы, ты заметила ложь. Но по такой улике человека не осудишь. Он может сказать, что поставил ту пластинку по ошибке.

– Может, да не скажет. Пластинки хранятся строго по номерам, каждая предназначена для своей сцены, и такой порядок соблюдается не первую ночь. Никто, кроме Джека, их не трогает. Он уволил бы любого, кто коснулся бы его пульта. Но знаешь, я заподозрила его еще до того, как подумала о музыке. Только как он ее убил – ума не приложу.

– Я тоже. Давай продолжай.

– Он ненавидел ее.

– Почему?

– Она крутила им, как хотела.

– Как хотела? Допустим, крутила. Со многими такое бывает. Она над всеми издевалась – дразнила тебя, дразнила меня. Ну и что?

– Это не одно и то же, – настаивала Хейзл. – Джек боялся темноты.

Да, история оказалась печальной. Парень боялся темноты – по-настоящему, как боятся некоторые дети. По словам Хейзл, он ночью не мог без фонарика даже до стоянки дойти, чтобы сесть в машину. Но не в этом выражалась слабость Джека, и не этого он стыдился: многие люди пользуются фонариками – просто чтобы знать, на что они наступают. Беда в том, что Джек влюбился в Эстеллу и, видимо, добился немалых успехов. Фактически, он уложил ее в постель. Да только ничего у него не вышло, потому что девчонке вздумалось выключить свет. Эстелла, рассказывая об этом Хейзл, злорадно подчеркивала, что вовремя успела узнать о его «трусости».

– После этого она постоянно издевалась над ним, – продолжала Хейзл. – Со стороны ничего не было заметно, если не знаешь. Но он-то знал! Он боялся Эстеллу. Боялся уволить ее из-за страха, что она расскажет кому-нибудь о его позоре. Он ненавидел ее – и в то же время сгорал от любви и ревности. Однажды, когда я была в костюмерной.

Хейзл продолжала свой рассказ. Джек вошел в комнату, когда девчонки то ли одевались, то ли раздевались, а заодно препирались по поводу одного из посетителей. Эстелла велела Джеку убираться. Он ни в какую. И тогда она выключила свет.

– Джек удирал как заяц, спотыкаясь о собственные ноги.

Хейзл тяжело вздохнула.

– Ну как тебе история, Эдди? Хороший мотив для убийства?

– Хороший, – согласился я. – Ты почти убедила меня, что это сделал он. Только Джек не мог. Я же его видел.

– Не мог. В том-то вся и проблема.

Я отправил ее в постель и попросил по возможности заснуть. Мне хотелось посидеть спокойно, пока все куски мозаики не сложатся в картину. Когда Хейзл сняла наброшенный халат, я был вознагражден очередным лицезрением ее фигуры. Но я позволил себе только один поцелуй с пожеланием доброй ночи. Не думаю, что она спала; во всяком случае, она не храпела.

Я сел и начал ворочать мозгами. На сцене не было темно, когда балкон казался темным, и этот факт менял все, исключая, по моему мнению, каждого, кто не был знаком с механикой «Зеркала». А значит, оставалось всего несколько подозреваемых – Хейзл, Джек, помощник-бармен, два официанта и сама Эстелла. Конечно, была возможность, что какой-то неизвестный тип прокрался наверх, сунул в девицу ножичек и потихоньку смылся – но возможность чисто теоретическая. С точки зрения психологии это было мало вероятно. Кстати, не забыть бы спросить у Хейзл, работали ли в «Зеркале» другие модели.

Помощник-бармен и два официанта, которых Спейд исключил из списка подозреваемых, имели железное алиби, подтвержденное одним и более клиентами. Мои показания говорили в пользу Джека. Эстелла. нет, это не самоубийство. Что касается Хейзл.

Отпечаток пальца Эстеллы вроде бы снимал подозрения с Хейзл: ей явно не хватило бы времени убить Эстеллу, расположить труп в нужной позе и, вытерев рукоятку, спуститься вниз, ко мне под бочок, до того как Джек начал представление. Но в таком случае больше некого подозревать. и остается гипотетический сексуальный маньяк, который, не смущаясь толпой людей за стеклом, устроил резню на алтаре. Чушь какая-то!

Конечно, отпечаток пальца ничего не исключает. Хейзл могла нажать кнопку звонка монетой или заколкой – тогда бы старый отпечаток сохранился. Мне не хотелось это признавать, но окончательно снимать подозрения с Хейзл было рано. И опять-таки, если Эстелла не нажимала на кнопку, убийство мог совершить только свой; никто из чужих не знал, где эта кнопка. Да и кто бы додумался нажимать на нее? А зачем это понадобилось Хейзл? Сигнал не давал ей алиби. Значит, в этом не было смысла.

Вот так круг за кругом, круг за кругом, пока не заболела голова. Через какое-то время я встал и подергал за покрывало.

– Хейзл?

– Да, Эдди?

– Кто нажимал на кнопку звонка перед одиннадцатичасовым представлением?

Она задумалась.

– Это был наш совместный показ. Кнопку нажимала Эстелла. Она всегда брала инициативу на себя.

– М-м-м. А другие девушки работали в «Зеркале»?

– Нет, никто, кроме меня и Эстеллцы. Мы и начали это шоу.

– Ладно. Кажется, я что-то нащупал. Пойду позвоню Спейду Джонсу.

Спейд заверил меня, что был несказанно рад покинуть теплую постель, чтобы потрепаться со мной: может, я соглашусь пойти к нему в горнисты? Но все же он обещал приехать в Джой-клуб, захватив с собой Джека, патрульных полицейских, пистолеты и мышцы для выкручивания рук.

Когда мы собрались в Джой-клубе, я встал за стойкой бара, Хейзл села там, где сидела вчера, на моем месте устроился полицейский из отдела по расследованию убийств. Джек и Спейд находились у конца стойки, откуда лейтенанту были видны мы все.

– Сейчас вы увидите, как человек может оказаться в двух местах одновременно, – объявил я. – Мне придется исполнить роль мистера Джека Джоя. Представим, что время близится к полуночи. Хейзл только что покинула костюмерную и спустилась вниз. Она ненадолго задержалась в дамском туалете, поэтому не заметила Джека, когда тот поднимался на балкон. Итак, наш герой находит Эстеллу в костюмерной – уже раздетую и готовую к выступлению.

Я взглянул на Джека. Его лицо казалось окаменевшей маской, но сдаваться он не собирался.

– Возникла ссора – не знаю, по какому поводу, но, скорее всего, из-за трубача, ради встречи с которым Эстелла изменила программу. В любом случае, готов держать пари, что девчонка закончила спор, выключив свет. И Джек вылетел прочь!

Первый пробный удар прошел. Джой вздрогнул, маска треснула.

– Но Джек отсутствовал не более нескольких секунд, – продолжал я. – Возможно, в кармане у него оказался фонарик – наверное, он и сейчас там лежит, – и это помогло ему вернуться в ту ужасную темную комнату, чтобы включить свет. Эстелла обмазывалась кетчупом; ей оставалось лишь нажать на кнопку звонка. Она даже успела поставить песочные часы. Джек схватил кинжал и нанес смертельный удар.

Я сделал паузу. На этот раз мой шар не достиг цели. Маска Джека не дрогнула.

– Он придал ее телу нужное положение. оставим на это десять секунд. Скрывая улики, он вытирает рукоятку и сбегает по лестнице вниз – можем кинуть на это десять или даже двадцать секунд. Потом он спрашивает меня, звенел ли звонок, и я отвечаю, что звонка не было. А он действительно хотел это знать, потому что Эстелла могла нажать кнопку до того, как он пришил ее. Узнав, что хотел, Джек начинает отвлекать внимание. примерно так.

Я повозился с посудой, взял со стойки ложку и указал ею на стеклянную перегородку сцены.

– Заметьте, что «Зеркало» освещено и там сейчас никого нет – я врубил обходной выключатель. Но представьте, что там темно, на алтаре лежит Эстелла, и ее сердце пробито кинжалом.

Пока они смотрели на «Зеркало», я опустил металлическую ложку и замкнул штырьки, от которых шли провода к звонку на сцене. Раздался громкий звонок. Я разомкнул контакт, приподняв кончик ложки, и снова замкнул два тросика: еще один звонок.

– Вот таким образом человек может. Держи его, Спейд!

Однако лейтенант навалился на Джека еще до того, как я закричал. Трое полицейский едва смогли удержать Джоя. Он не был вооружен, просто сработал защитный рефлекс – желание вырваться на свободу. И даже теперь он не сдавался.

– У вас на меня ничего нет! Ваши доказательства – дерьмо! Любой мог замкнуть эти провода на всем протяжении линии.

– Нет, Джек, – возразил я. – Мы это проверили. Провода входят в ту же стальную трубу, что и силовая проводка, и так до самой соединительной коробки на балконе. Или здесь, или там, Джек. А раз не там, то только здесь.

– Я хочу видеть своего адвоката, – вот и все, что он сказал мне в ответ.

– Ты увидишь своего адвоката, – весело заверил его Спейд. – Завтра или послезавтра. А сейчас ты поедешь к нам в участок и посидишь несколько часов под парочкой горячих ламп.

– Нет, лейтенант! – вмешалась Хейзл.

– Что? Почему нет, мисс Дорн?

– Не сажайте его под лампы. Лучше заприте в темный чулан!

– В чулан? Почему в чу. Девочка! Да ты просто умница!

Они воспользовались чуланом для швабр. Парня хватило на полчаса, потом он захныкал, а потом начал кричать, Они его выпустили и выслушали чистосердечное признание.

Когда Джека уводили, мне было его почти жаль. А впрочем, чего жалеть? Ему грозил только допрос второй степени, и клянусь, никто бы не доказал преднамеренного убийства. А теперь лучшим выходом для него была «невиновность по причине невменяемости». Какой бы он ни была его вина, Джека довела до убийства сама Эстелла. И только представьте, какое самообладание имел этот парень. Какая колоссальная выдержка потребовалась ему, чтобы осветить кровавую сцену после того, как он поднял взгляд и заметил в дверях двух полицейских!

Я второй раз отвез Хейзл домой. Кровать по-прежнему была разложена и, сбросив на ходу туфли, девушка направилась прямо к ней. Расстегнула молнию на боку платья, начала стаскивать его через голову и вдруг остановилась.

– Эдди!

– Да, красавица?

– Если я опять разденусь, ты не обвинишь меня в новом преступлении?

Я задумался.

– Все зависит от того, кем ты заинтересовалась – мной или агентом, о котором я говорил.

Она улыбнулась, схватила туфельку и бросила в меня.

– Конечно тобой! Только не очень задавайся.

И она разделась до конца. А немного погодя, и я начал развязывать шнурки.

Билл Креншоу

Нужные люди в нужном месте

Анжелика Джонс подрулила к служебному входу и остановилась в трех метрах от дверей, освободив на всякий случай пространство для тех машин, которые оказывали неотложную помощь. Сжав руками рулевое колесо, она откинулась на спинку кресла и сделала глубокий вдох. В районе плеч и позвоночника чувствовалась тяжесть. Она чертовски устала.

Прошло полсмены, но вызовы следовали один за другим – ножевое ранение, сломанная нога, сердечный приступ, аппендицит, две аварии и тяжелый ожог на пожаре. Это было многовато даже для такого большого города. Ей все время приходилось оказывать первую медицинскую помощь, а затем мчаться по улицам города в ближайший госпиталь. Весь день Анжелике хотелось чего-нибудь мирного – без кода «три», без сломанных костей и крови. И казалось, Бог услышал ее – им поручили транспортировку больного из травматологического центра в одну из частных клиник. Просто сладкая поездка.

Она сняла с панели микрофон и сообщила в диспетчерскую, что машина номер семь подъехала к госпиталю в 22:23. Через открытое окно в кабину врывался прохладный ветерок. Бобби Манрой, выкатив носилки, ожидал ее позади машины. Он тоже выглядел усталыми. Еще бы, подумала Анжелика. Трудно сказать, что легче – сидеть за рулем или присматривать за больными в салоне.

Конечно, этот парень знал свое дело. Она не сомневалась в его профессиональной пригодности, но, как партнер, Бобби не заслуживал ее доверия. Он казался ей слишком медлительным. Бобби все время тянулся к справочникам, а на улицах города для этого не было времени. Он действовал безупречно, когда она говорила ему: «Наложи шину» или «Быстрее, укол!». Но партнер – это человек, которому доверяешь целиком и полностью. Это человек, который может импровизировать и приспосабливаться к обстоятельствам.

А, может быть, она судила его слишком строго? Ведь ей тоже доводилось быть когда-то новичком. Опыт приходит с годами. Но у нее не было в запасе такого времени. Через три дня ей предстояло написать отчет о предварительной проверке Бобби и высказать свое мнение начальнику смены. А она до сих пор сомневалась в том, что хочет себе такого партнера.

Двери госпиталя автоматически открылись. Из-за стойки приподнялись головы сестер. Увидев пустые носилки, они снова скрылись за барьером, чтобы вернуться к веселой болтовне и анекдотам про забывчивых докторов.

Завернув за пару углов, Анжелика и Бобби закатили носилки в служебный лифт и поднялись на пятый этаж, где их снова встретили взгляды усталых сестер. У двери с табличкой «Д. Уинфильд» Анжелика сверилась с бланком. Какая-то шишка, подумала она. В комнате возле пациентки находились доктор, сестра, большой пожилой мужчина и маленький джентльмен в деловом костюме. Анжелика обратилась к доктору:

– Это вы заказывали транспорт в клинику Спенсера?

– Да, – ответила сестра.

Она носила белый халат – белый, а не зеленый. Таких сестер нанимали за большие деньги. Доктор, какой-то незнакомый семейный врач, сказал, что они поедут вместе с пациенткой. Да, здесь пахло большими деньгами. Анжелика снова посмотрела на бланк.

– Мисс Доминик Уинфильд? – на всякий случай спросила она.

– Все верно, – повторила сестра.

Доминик Уинфильд. Дочь миллионера! Ей было около двадцати. Руки и ноги в гипсе. Капельница. Без сознания. Похоже, последствия автомобильной аварии.

– Довольно болтать, – проворчал доктор. – Давайте сюда носилки.

Его тон вызвал у Анжелики раздражение. Ей не нравились люди с таким отвратительным характером.

– Один из вас поедет впереди, в водительской кабине, – сказала она. – И раз уж вы отправляетесь с нами, доктор, пациентка будет на вашей совести.

– Конечно, – ответил тот.

Когда девушку положили на носилки, она застонала и на миг открыла глаза. В них застыл испуг. Впрочем, Анжелика сомневалась в том, что пациентка помнила момент аварии. Должно быть ей вкололи какое-то сильное успокоительное. Они снова покатили носилки по коридорам, и их парад вызвал новую серию усталых взглядов и вежливых кивков. К тому времени на улице стемнело. У дверей стояла еще одна машина. Бобби и коротышка в деловом костюме закрепили носилки в салоне. Доктор ударился головой о потолок и раздраженно выругался. Анжелика удовлетворенно улыбнулась.

– Я за рулем, – сказала она Бобби.

Тот кивнул и сел на скамью у носилок. Рядом с ним устроились доктор и сестра. Пожилой мужчина занял откидное сидение, а молодой человек отправился в кабину. Выехав за ворота госпиталя, Анжелика включила микрофон и передала в диспетчерскую следующее сообщение:

– Центральная, седьмая машина, 10–17, к клинике Спенсера.

Коротышка забеспокоился и спросил, что означает 1017. Анжелика ответила, что это код маршрута. Мужчина явно нервничал и все время озирался по сторонам – то на улицу, то на нее, то в окошко салона. Впрочем, это часто происходит с людьми, которые попадают в машину скорой помощи.

Анжелика остановились на красный свет. Коротышка взглянул на название улицы и, повернувшись к доктору, сказал:

– Угол Колледж-стрит и проспекта Александер.

– Хорошо, – ответил тот. – Водитель, поверните направо.

Анжелика с удивлением посмотрела в зеркало заднего обзора.

– Нам надо налево, – сказала она доктору. – Вы не волнуйтесь. Я знаю дорогу в клинику.

– Езжай направо! – рявкнул молоденький джентльмен и вытащил из внутреннего кармана большой пистолет.

– Энжи, – донесся сзади голос Бобби. – У доктора автомат, и он целится мне в голову.

Анжелика покрепче сжала руль.

– Что происходит?

– Просто езжай, милочка, и молчи, – ответил коротышка. – Мы тебе скажем, что надо делать.

Загорелся зеленый свет. Справа поехали машины. Анжелика повернула налево. Ей захотелось позлить этих людей и проверить их нервы. Не станут же они стрелять в нее во время движения. Неужели они настолько безумны?

Коротышка схватил ее за руку и закричал:

– Тебе же сказали повернуть направо!

– Я на левой полосе, – огрызнулась Анжелика. – Правый поворот невозможен. Вы, что, хотите погибнуть в аварии?

– Делай, что тебе говорят!

Мужчина ткнул ей стволом под ребра.

– Успокойся, Уод, – прикрикнул доктор. – А вы, женщина, послушайте, что я вам скажу. Нам надо в аэропорт к ангарам частных самолетов. Вы нас туда отвезете, и мы вас отпустим. Езжайте без мигалок, сирен и прочих фокусов. Если начнете шалить, мы вас накажем. Понятно?

Коротышка захихикал.

Вот же черт, подумала Анжелика. Ей уже встречались такие ублюдки, и она знала, что их ничем не убедить. Похоже, они с Бобби попали в настоящую переделку.

– Бобби? – позвала она. – С тобой все нормально?

– Пока да, – ответил тот.

– Заткнись, – прошипел коротышка.

– Сам заткнись! – закричала Анжелика.

Она снова почувствовала болезненный тычок в свои ребра.

– Ну давай, стреляй, идиот недоделанный! Только сначала посмотри в окно! Мы, между прочим, в потоке транспорта.

– Уод! Отстань от нее!

В голосе доктора появились нотки нетерпения. Коротышка послушно отодвинулся к окну.

– Мадам, – продолжал доктор. – Мой помощник не станет в вас стрелять. Но если вы будете артачиться, я убью вашего коллегу.

Да, подумала она, у этих парней все просчитано заранее. Внезапно из салона послышался стон – стон пациентки.

– Она приходит в себя, – заворчал доктор, обращаясь к сестре. – Ты же сказала, что девчонка будет в отключке. Сделай что-нибудь!

Его голос дрожал. Взглянув в зеркало заднего обзора, Анжелика увидела, что сестра наполняет шприц.

– Нет! – прошептала девушка. – Не надо… Я вас умоляю…

Сестра сделала ей укол, и бедняжка снова замолчала.

– Черт! – выругалась Анжелика. – Да вы вообще не доктор!

Бандиты дружно рассмеялись.

Анжелика осмотрела улицу. Ее мозг напряженно работал, выискивая решение. Итак, коротышка не станет стрелять в нее во время движения. Может быть, наброситься на него и отнять оружие? Допустим, это у нее получиться, а что дальше? Она знала, что не сможет стрелять в людей – пусть даже в отъявленных негодяев.

Ярко освещенная улица была заполнена автотранспортом. Анжелика тянула время, как только могла. Она понимала, что бандиты не сдержат слова и не отпустят их с Бобби живыми. Зачем им лишние свидетели? А выкуп за дочь миллионера обещал большие деньги. Ей вдруг вспомнился доктор Филберт – семейный врач нефтяного магната Уинфильда. Откуда у них его документы?

– Что вы сделали с доктором Филбертом? – спросила она у коротышки.

– Он больше никого не будет лечить, – со смехом ответил молодой человек. – Но ты можешь послать ему венок.

Думай, Эжни, думай, пришпорила себя Анжелика. Они едут в аэропорт, и там их уже ждет самолет с работающим мотором. Они похитили дочь богатого человека. Значит нам всем конец. Эти люди убьют нас, как убили Филберта.

– Вы, женщина, не пугайтесь, – успокоил ее лжедоктор. – Просто рулите, и все будет хорошо.

Но она не могла просто сидеть и рулить. Ей надо было что-то сделать. Например, сообщить в диспетчерскую или связаться с дорожной полицией. Но как? Может быть у ворот, при въезде на летное поле? Нет, это не поможет. Она остановит машину, и когда полицейский заглянет в кабину, коротышка приставит к ее голове пистолет. А если ей выбежать из кабины на следующем перекрестке? Но ведь с ними останется Бобби. И похищенная девушка.

Движение на улице начало редеть. Анжелика потянулась за микрофоном. Коротышка ударил ее пистолетом по руке.

– Не глупи, подружка. Еще одна попытка, и я прострелю тебе бедро.

Внезапно ее озарила идея. Отчаянная идея, где все зависело от Бобби – вернее, от того, как он себя поведет. Анжелика прибавила скорость. Над ее головой располагалась панель с тремя лампочками – красной, оранжевой и зеленой. Если пациенту становилось плохо, помощник в салоне нажимал на тревожную кнопку, и в кабине, на верхней панели, вместо зеленой загоралась красная лампа. По этому сигналу водитель знал, что ему следует поторопиться. Обычное излишество, которым никто не пользовался. Но теперь…

– Эй, Бобби! – закричала она. – У меня загорелась зеленая лампа! Посмотри, какая-то неисправность с кислородным баллоном!

– Сейчас, – отозвался тот.

– А ну, на место! – рявкнул лже-доктор.

– Вы, что, хотите сгореть тут заживо! – возмутилась Анжелика. – Малейшая искра, и машина превратится в факел!

В зеркале заднего обзора она увидела, что Бобби поменялся местами с пожилым мужчиной. Он сел на откидное сидение рядом с кислородным баллоном – в углу салона, спиной по ходу движения. Носилки с пациенткой были прочно закреплены. Анжелика быстро проверила пояс безопасности и на полном ходу нажала на тормоз.

Коротышку бросило лицом на приборную панель. Анжелика выхватила из футляра тяжелый фонарик и что есть силы ударила им бандита по голове. Отстегнув ремень, она нагнулась и подняла пистолет с массивным глушителем. Ее маневр застал всех врасплох. Лже-доктор, сестра и пожилой мужчина лежали на полу салона – причем, последний был явно без сознания. Главарь стонал, хватаясь за сломанную руку. По щеке медицинской сестры стекала кровь. Бобби поднял с пола упавший автомат.

– Ты как? – спросила Анжелика.

– Нормально, – ответил он. – Хорошая работа, Энжи.

– Любое дело кончается хорошо, если нужные люди оказываются в нужном месте.

Коротышка застонал и приподнял разбитое лицо. Анжелика с трудом удержалась от того, чтобы еще раз ударить его рукояткой фонарика.

– Но знаешь, что мне тут не нравится? – спросила она. – У нас снова полная машина людей, которым необходима медицинская помощь.

Анжелика с улыбкой взглянула на Бобби. А что, подумала она. Возможно, он будет неплохим партнером.

Августас Мюир

Рептилия

Наш профессор считал эти рождественские каникулы лучшим временем своей жизни. Он преподавал в университете немецкий язык и поэтому буквально лучился от восторга, таская нас по музеям и выставкам, по улицам и площадям, где когда-то бродили писатели и солдаты, создавшие остов биографии немецкой культуры. Эту поездку в Берлин нам организовали в качестве награды за учебу. И мы, небольшая группа бедных отличников, проводили на ногах по двенадцать часов в день, пока не обошли основную часть достопримечательностей огромного города.

Когда я сказал профессору о своей головной боли, он даже немного рассердился.

– Тогда вам лучше лечь, – проворчал он с обидой в голосе. – После обеда мы отправляемся в музей Роха, но при головной боли музеи становятся хуже камеры пыток. Мне жаль, но вам лучше остаться в гостинице.

– Спасибо, профессор. Я действительно лучше пойду в постель.

Сказать по правде, моя головная боль была как дар небес. Меня уже тошнило от вида картинных галерей. Шея ныла от поворотов налево и направо, от осмотра статуй, гобеленов и витражей. Скинув ботинки, я с удовольствием забрался под розовое одеяло и через десять минут заснул невинным богатырским сном.

Примерно через полчаса меня грубо разбудили, встряхнув за плечо. Около кровати стояло двое мужчин. Я с возмущением поинтересовался, что они забыли в моем номере.

– Мы пришли за вами, – ответил один из них.

Эти люди мне сразу не понравились. Первый походил на квадрат, из которого торчали руки, ноги и коротко остриженная голова. Второй – худой заморошный невротик – все время покручивал кончики тонких усов.

– И что же вам от меня надо? – спросил я, пытаясь сохранить остатки учтивости.

– Лично нам вы абсолютно не нужны. – произнес Квадрат. – Однако один наш приятель ждет вас в гости. Поэтому собирайтесь.

– Какая чушь! У меня нет знакомых в Берлине. Вас послал профессор?

– Вы не знаете нашего друга. Поспешите, молодой человек. Дело очень неотложное.

– Что-то мне все это не нравится, – ответил я. – От вашего предложения попахивает большой неприятностью. Попрошу вас покинуть мой номер. В ином случае мне придется вызвать администрацию гостиницы…

Здоровяк оглянулся на компаньона, и тот взял инициативу на себя.

– Мы обещаем, что ровно через час вас снова привезут в гостиницу. Встреча будет короткой. Более того, вам хорошо заплатят. Подумай, молодой человек – большое вознаграждение за одну маленькую услугу.

– А в чем она заключается? – поинтересовался я.

– Вас немного поснимают на пленку.

– Меня? С какой стати?

– Простите, но мы не имеем права отвечать на этот вопрос, – вмешался Квадрат. – Нам надо спешить. Через час вас привезут обратно. Вот вам сотня марок, и давайте не будем тратить время на пустую болтовню.

– Это вы зря тратите время, – ответил я. – Мне кажется, произошла какая-то ошибка. Меня с кем-то спутали.

– Вы очень похожи на одного человека, – начал объяснять мужчина с усами. – Сходство настолько поразительное, что при небольшом монтаже замена будет почти незаметна…

– Ах, вот как! – воскликнул я. – Тогда вам придется сказать, что ваш друг собирается делать с отснятыми кадрами. Но прежде назовите имя того человека, на которого я похож.

– Его имя вам ничего не скажет, – мрачно ответил Квадрат.

– А вдруг вы хотите нанести ему какой-то вред…

– Ему уже ничто не навредит, – с усмешкой произнес мужчина с усами. – Он мертв.

– Мертв? Тогда зачем вся эта суета?

– Послушайте, мы теряем время, – закричал Квадрат. – Нашему другу необходимо иметь видеоматериал с участием того погибшего человека. Наш приятель хочет получить эти кадры сегодня. Мы просим у вас всего лишь час времени. За это вы получите сотню марок. И клянусь, если вы поторопитесь и перестанете задавать свои вопросы, я добавлю к сумме еще одну сотню. Деньги вам выдадут сразу после окончания съемок. Неужели это плохое предложение?

Мне показалось, что дело связано с криминалом. Возможно, они говорили правду, и я действительно был похож на их мертвеца. Но зачем им потребовались видеоматериалы с его участием?

А потом мне представилось, как я расскажу эту историю за ужином. Я почти видел открытые рты ребят и возбужденную жестикуляцию профессора. И еще меня привлекла сумма. Двести марок в час – совсем недурно для такого лентяя, как я. Но они могли надуть меня с деньгами. Впрочем, зачем же мне тогда мозги?

– Я поеду с вами только при одном условии. Вы должны отдать мне двести марок перед тем, как мы отправимся в путь. Я не хочу остаться в дураках, если ваш друг в спешке забудет об оплате.

Двое мужчин посмотрели друг на друга. Худой кивнул, и его спутник вытащил из кармана бумажник. Он вложил в мою ладонь сотенные купюры, и я не спеша встал с постели.

– Не могли бы вы выйти. Через пару минут мы встретимся с вами в вестибюле.

Чуть позже мы сели в машину и помчались по многолюдным улицам Берлина. Я не имел ни малейшего понятия, куда они меня везли, и чувство смутной опасности возбуждало как бокал хорошего вина. Откровенно говоря, я не верил в их историю со съемками, но меня разбирало любопытство. Профессор свалится со стула, когда услышит мой рассказ. А денежки я надежно припрятал под мыльницей в ванной, так что эти парни не получат их обратно, как бы им того ни хотелось. На всякий случай я положил в карман перочинный нож.

Проехав пригород, мы свернули на сельскую дорогу – довольно странное место для киностудии и съемок. После нескольких поворотов машина выехала на узкую аллею, проскочила большие деревянные ворота и остановилась.

Меня повели к боковой двери огромного мрачного особняка. Мы зашагали по темному коридору, поднялись на второй этаж и вошли в небольшую комнату. Я быстро осмотрелся. Прекрасную мебель покрывал густой слой пыли. На зеркале у окна свисали клочья паутины. Человек с усами куда-то вышел.

– Где мы находимся? – спросил я у Квадрата.

– У нас с вами договор – никаких вопросов, – ответил он. – Вы взяли деньги, поэтому держите свой рот на замке.

– А вы ведь зря так со мной разговариваете, – возмутился я. – Привезли, черт знает куда, а теперь еще и не даете слова сказать. Мне надоела ваша грубость, и я требую немедленно отвезти меня в гостиницу! Ваши деньги не могут служить оправданием такого недостойного обращения…

– Мы вернем вас в гостиницу через час, – оборвал он меня. – И прежде чем вы выйдете из этого дома, вам придется кое-что сделать, молодой человек.

Я взглянул в окно и увидел у больших ворот несколько мужчин крепкого и очень неприятного вида. Скорее всего, они охраняли территорию дома. Прорваться сквозь кордон таких костоломов мне бы не удалось. Но я не мог сидеть, сложа руки, и смотреть на то, как меня нагло лишали свободы.

Мой надзиратель подошел к небольшому шкафчику и начал копаться в ящиках. Я быстро подбежал к двери и выскочил в коридор. Мне почему-то казалось, что с тыльной стороны особняка вооруженной охраны будет меньше. Толкнув какую-то дверь, я ввалился в темную комнату и замер, прижавшись к стене. Мимо по коридору прогремели быстрые шаги Квадрата.

Вытянув руку, я двинулся вперед и тут же наткнулся на стол. Внезапно позади раздался щелчок замка. По моим вискам потекли капельки пота. Эти сволочи предусмотрели мой побег и подстроили все таким образом, чтобы я попал именно сюда. Они загнали меня в ловушку. Отыскав на ощупь дверь, я попытался ее открыть, но оан оказалась запертой на ключ.

И тогда пришел страх – липкий и холодный, как большой слизняк, заползший на сердце. Я обозвал себя дураком за то, что ввязался в это дело. Мне надо было отказать им сразу и вытолкать их из своего номера. Они не стали бы поднимать в гостинице большого шума. Но я клюнул на хорошие деньги – клюнул, как щука на живца. И теперь моя жизнь зависела от причуд какого-то маньяка. Скрипнув зубами от ярости, я бросился на дверь, но она не поддалась этому натиску отчаяния. А затем вдруг вспыхнул свет.

Свет шел отовсюду. Софиты и прожектора свисали со стен и потолка. Комнату наполняло ослепительное сияние. Привыкая к освещению, я прикрыл глаза рукой, но через пару секунд мое внимание привлекла кушетка, стоявшая в углу. На ней лежал продолговатый предмет, накрытый белой простыней. Внезапно я понял, что это человеческая фигура. В ее неподвижности ощущалось прикосновение смерти. Из моей груди вырвался стон ужаса. Такого я не ожидал. Оказаться в чужом доме, в одной комнате с трупом… Это уже слишком. Неужели они решили навесить на меня какое-то мерзкое преступление?

Осмотрев комнату, я заметил на столе шляпу, перчатки и массивную трость. Окна закрывали тяжелые ставни. Ковер, стул, стол и кушетка с застывшей фигурой… О Боже! Куда я попал? Наверное, по их замыслу мне полагалось взглянуть на покойника. Возможно, под простыней лежал один из моих друзей-студентов. Стараясь сохранять достоинство, я сел у стола и небрежным жестом вытащил портсигар. Пусть эти ублюдки не думают, что заставят меня ныть от страха и молить о пощаде. Спичка предательски дрожала в пальцах. Я прикурил сигарету и выпустил под потолок клуб белого дыма. По спине пробежал холодок. Они наблюдали за мной из какой-то щели, как трусливые крысы. Они смотрели на меня, и я чувствовал их липкие взгляды.

А потом сигареты выпала из моих пальцев. Затаив дыхание, я уставился на фигуру под простыней. Она еще раз шевельнулась, и мои волосы встали дыбом. Сердце застучало от недоброго предчувствия. Вскочив со стула, я подбежал к кушетке и сбросил простыню. Передо мной лежала девушка неописуемой красоты. Ее глаза были закрыты. Алые губы подрагивали, будто шептали какие-то слова. В обнаженное тело впивались полосы жесткого шнура. Она медленно вдохнула, затем последовал короткий выдох, и ее густые ресницы затрепетали. Послышался тихий болезненный стон.

Взглянув на закатившиеся зрачки, я понял, что девушку одурманили наркотиком. Она тоже стала жертвой в чьей-то грязной и мерзкой игре. Ее взгляд остановился на мне. Черные брови изогнулись в невысказанной мольбе, и она вновь потеряла сознание.

Я полез в карман за перочинным ножом, но тот, как на зло, запутался в связке ключей. Позади раздался скрип двери. А затем новый щелчок замка. Я быстро обернулся, нов комнате никого не было. И тут на полу у двери я увидел змею.

Двухметровая тварь в середине туловища достигала толщины запястья. Ее глаза жгли как два булавочных укола. Пятнистый узор на спине переливался всеми оттенками коричневого и желтого цветов. Она медленно ползла по ковру, время от времени приподнимая приплющенную голову и выстреливая из пасти раздвоенный язык.

Сам того не осознавая, я быстро разрезал шнур на руках и ногах пленницы. Приподняв ее нежное тело, я встал на кушетку и с ужасом начал следить за приближением змеи. Она проползла под столом, достигла стены и медленно направилась к нам. Я подбежал к столу и, положив на него девушку, быстро повернулся к рептилии. У меня не осталось никаких сомнений в том, что мы оказались в руках какого-то ненормального негодяя. По всей видимости, ему нравились смертельные игры. Я много читал о таких типах. Чем ужаснее муки жертв, тем больше удовольствия получает маньяк. Как ловко придумано – тихая смерть двух молодых иностранцев. Гибель в агонии ужаса и боли.

Когда змея приблизилась, я схватил трость, шагнул вперед и нанес сильный удар. Меня захлестнула волна страха и разочарования. Я промахнулся. Тварь сделала ответный бросок. При отскоке назад мне едва удалось сохранить равновесие. Змея извивалась у самых ног. Издав хриплый вопль, я ударил еще раз, и рептилия, скрутившись в кольцо, хлестнула меня хвостом по ноге. Она быстро уползла под кушетку, но через несколько секунд снова запетляла по ковру, обходя нас по широкому кругу. Когда змея рванулась ко мне, я снова сделал выпад. Мне удалось попасть ей по голове. Увидев в ее глазах неистовый черный блеск, я понял, что она готовится к атаке.

В особые эмоциональные моменты жизни человеческий мозг начинает разыгрывать странные трюки: секунды кажутся часами, размеры существ и предметов увеличиваются или уменьшаются. В тот миг ужаса змея представлялась мне чудовищно огромной, а трость выглядела жалкой и беспомощной, как пучок соломы. У меня мелькнула мысль, что во всем виноват гипноз. Не даром же птицы становятся неподвижными, завидев зеленый блеск в глазах гадюки. Я встряхнул головой и схватил в руки упавший стул.

Когда рептилия подползла ближе, мои мышцы напряглись. Я придавил стулом ее извивающееся тело. Край спинки зажал плоскую голову. Длинный хвост обвился вокруг деревянных ножек. Я опустил каблук на мерзкие колючие глаза. Раздался хруст. Пятнистые кольца вздрогнули, и дряблое тело с мягким шлепком упало на пол. Крик триумфа разрывал мою грудь. Я оскалил зубы и погрозил кулаком этим мерзавцам, которые следили за мной из своих укромных щелей.

Змея не двигалась. Мой взгляд наткнулся на окурок и, заметив струйку дыма, я открыл рот от удивления. Мне казалось, что прошла вечность с тех пор, как я с бравадой прикуривал эту сигарету. Меня качнуло в сторону. Колени гнулись от тошнотворной слабости. Тело содрогалось в судорогах дрожи. Лицо и руки покрывал холодный пот. Дверь открылась. В комнату вбежали Квадрат и человек с усами. Увидев на их лицах кривые ухмылки, я пришел в бешенство.

Человек с усами что-то сказал, но ярость лишила меня рассудка.

– Сейчас вы тоже умрете, – тихо прошептал я. – Вы умрете, как эта гадкая тварь.

Моя ладонь сжалась на горле тощего сластолюбцамучителя. Мы упали на пол. Я взревел и еще сильнее сжал тщедушную шею. А затем меня ударили по затылку, и все вокруг завертелось в белом тумане, словно кольца пятнистой рептилии. Когда я пришел в себя, за окном машины мелькали витрины магазинов, и куда-то спешили вездесущие толпы людей. Рядом со мной сидел квадратный мужчина.

– Очухались? – с усмешкой спросил он. – Что же это вы, молодой человек? В Тарзана решили поиграть? Знаете, вам надо научиться держать себя в руках. Если бы я не огрел вас стулом, вы придушили бы нашего режиссера.

– Сволочь! – прошептал я, морщась от боли.

– А что вы, собственно говоря, кипятитесь? Мы честно выполнили условия нашего договора. И я должен напомнить вам, что вы согласились сниматься в картине по собственной воле.

Я с удивлением взглянул на своего собеседника, но приступ боли заставил меня встряхнуть головой.

– Мы же вам сказали, что хотим отснять с вами несколько кадров. Вот мы вас и снимали. Вы что-нибудь слышали о Хуго Рихтере, который скончался месяц назад? Я вижу, это имя вам ничего не говорит. А ведь он был великим актером! Сегодня вы завершили его последнюю роль. После смерти Хуго одна из сцен фильма осталась не отснятой. Мы несколько недель искали человека, который хотя бы немного походил на него. И, наконец, нам повезло. Мы увидели вас.

– О, черт возьми…

– В той комнате мы установили три кинокамеры. Они ловили каждое движение вашего лица – все богатство мимики и эмоций. Теперь вы понимаете, почему мы не предупредили вас о сюжете сцены? Нам хотелось получить настоящую игру – игру, достойную Хуго Рихтера!

– Я буду жаловаться на вас в полицию!

– О-о! Сколько угодно! Любой скандал будет лишь рекламой нашего фильма. У нас есть двое свидетелей, которые подтвердят заключение сделки, а любая медицинская экспертиза покажет, что мы не нанесли вам никакого физического вреда.

– А если бы эта змея ужалила меня? Что сказала бы тогда ваша медицинская экспертиза?

– Мы решили не говорить вам об этом заранее, но змея была ненастоящей. Лучший реквизитор Берлина создавал этот чудесный механизм в течение трех недель. Неужели вы не поняли, что сражались с механической игрушкой?

Я посмотрел ему в глаза. Он говорил мне правду.

– А теперь, молодой человек, прощайте. Ваша гостиница за углом.

Войдя в холл, я сел на диван и ошеломленно осмотрелся. Чуть позже в дверь ввалилась наша группа, и вокруг меня замелькали знакомые лица. Послышались шутки и задорный смех. Наш профессор устало повалился в кресло рядом со мной и назидательно сказал:

– Вы пропустили невероятно увлекательную экскурсию. И поверьте, мой мальчик, это для вас действительно большая потеря. Кстати, как вы себя чувствуете?

– Ужасно болит голова, – пробормотал я, с трудом произнося слова.

– Тогда вам лучше лечь. Поднимайтесь в номер и быстренько в постель.

Август Дерлет

Парик для мисс Девор

Шейла Девор была шикарной девицей, и на голубом экране никто не мог превзойти ее в блеске платиновых белокурых волос и в томной улыбке. Ах, что была за душка! Она владела умами многих тысяч юношей и стариков – причем, гораздо сильнее, чем на то имела право. А эти немного раскосые голубые глаза младенца! Эти линии тела, которые преследовали несчастных мужчин в беспокойных грезах! Ее фотографиями пестрели киножурналы и реклама сигарет («Мисс Девор курит только Флэмбукс!», «Я не могу войти в роль, пока не затянусь сигаретой Флэмбукс. Только этот сорт предохраняет горло и фотогеничность женщины.») Ее печатали даже на обложках религиозных журналов.

О ней ходила куча сплетен – начало пути, дебют в высшем обществе, побег из богатого дома, завещанного предками, неуемная тяга к славе для беззаветного служения родине и развлечения миллионов неимущих граждан. Прекрасная история, полностью высосанная из пальца ее агента по рекламе.

На самом деле Шейла Девор родилась в степном Мэгги Матз – маленьком городишке штата Миссури, основной достопримечательностью которого было то, что здесь в прошлом веке остановился индейский вождь, и его тут же прирезали. Тем не менее Шейлу считали владелицей огромного участка земли (конечно же, придуманного), и еще она знала, как надо выгибать спину в каждом кадре, выставляя напоказ свои округлости (единственную реальность ее образа) в той самой манере, которая рассчитана на привлечение внимания любого мужчины.

Впрочем, в ней была какая-то изюминка, и именно она заставила Герберта Хайтрека Эзбери бросить свою честь в горнило ее сомнительной репутации. Конечно, многие слухи были явно надуманными и созданными специально для публики. В конце концов этого требовала реклама. Но среди близких друзей в Голливуде ее ласково называли пятибуквенным словом, которое закон запрещает произносить вслух независимо от того, как много свидетелей готово подтвердить его истинность.

Шейла забыла своих родителей, и ее отец тихо скончался на обедневшей ферме. Она развелась с первым и единственным мужем, разорив его до дыр на носках. Она на дух не выносила несчастного и сотни раз обманутого промоутера, который вел ее по пути к славе. Бедняга получил второй инфаркт, но продолжал вкладывать в Шейлу бешенные деньги – и все за то, что когда-то, в порыве благодарности, она, увидев свое имя на подсвеченных афишах, одарила его толикой внимания.

Шейла была эгоистична как пойманная крыса и никогда не прислушивалась к угрызениям совести. Что касается этики, то для такой чепухи в ее профессии не оставалось места. Одним словом, она принадлежала к той породе людей, которые, получая массу удовольствий, даже и не думают извиняться перед вами за свое существование, столь обременительное для остальных сограждан.

Но у каждой надгробной плиты есть вторая сторона. И здесь мы должны учесть неисчислимые тысячи трепещущих сердец, томившихся в темных залах кинотеатров. Огромные толпы сентиментальных мужчин, глотая слюну, следили за вкусно изогнутым кусочком женской плоти, который перескакивал из фильма в фильм, из постели в постель, из одной любовной сцены в другую – будто этот образ и был настоящим, будто это не мисс Девор отгребала по четыре тысячи баксов в неделю, исполняя роли, которые женщины, подобные ей и всему кошачьему племени, по самой своей природе были обучены играть без постановки.

А тут еще появился Герберт Разбитое Сердце – добродушный пустоголовый повеса, который увидел фигуру Шейлы в каком-то журнале и тут же заказал самолет в Голливуд, чтобы взглянуть на нее воочию. Шейла бы его и не заметила, но он попался на крючок ее агента по рекламе.

К тому времени история об ограблении ее квартиры уже забылась, а трогательное сообщение о подарке старушке-матери родового поместья стоимостью в десять миллионов долларов теряло новизну (они даже напечатали фото ее мамочки, хотя та умерла от истощения пять лет назад). Короче, наступил момент для чего-то нового в жизни любимицы всех угнетенных мужчин Америки. И этим новым стал Герберт.

Агент сцапал его в аэропорту и сфотографировал сходящим с трапа лайнера. Затем его показали с огромной охапкой цветов и, наконец, с Шейлой Девор под вопли заголовков: «Богатый плэйбой увидел снимок Шейлы», «Прямой рейс в Голливуд!» Какая история!

Агент рассчитывал неделями показывать это добродушное глупое лицо, бестолково взирающее на Шейлу из-за букетов роз. Оно заполнило газеты и журналы, а потом за дело взялась Арабелла Бэст – ведущая светской хроники. Она развела слезливый треп о танталовых муках при помолвке Герберта и Шейлы. Дальше по плану намечались свадьба и трагический развод. Это могло удержать тему в течение двух месяцев, но Шейлв Девор опять показала свой норов.

С тех пор как появился Герберт, Шейла обходилась с ним на минимуме приличия. А так как это было трудно, она начала задумываться о способе его изгнания. Лучше всего подходила «Лагуна актера», когда там будут репортеры.

«Увы, Герберт, увы! Все кончено, и ты должен об этом узнать!»

Шейла даже не подозревала, что ее карьера подходила к концу – слишком уж хорошо все складывалось, чтобы верить в такое. Она бы зашлась в хриплом смехе, если бы ей сказали, что Герберт станет инструментом ее судьбы, ее Немезидой и тому подобное. Но так оно и вышло. Судьба высекает образ, а нам, невольным солистам, только и остается, как исполнять свои партии.

В тот момент Шейла получила роль Мэг Пейтон – убийцы из Сохо: четыре трупа, красивые ножки, показанные присяжным на суде, и стопроцентное оправдание. По фильму ей полагались рыжие волосы, как у настоящей Мэг. Кроме того, героиня носила парик чуть светлее каштанового цвета.

Шейла топнула прекрасной туфелькой и наотрез отказалась сниматься без необходимого снаряжения, то бишь парика. Она исступленно твердила день за днем, что ей нужен парик Мэг из Сохо. Это происходило с такой напыщенной стервозностью, что режиссер не выдержал и разорался. Он кричал, что ей надо бы заткнуть свою тупую пасть и что пора, мол, приступать к работе.

Для Шейлы это было слишком. Той же ночью она излила свое желание в большие уши Герберта, и тот, не дожидаясь рассвета, отправил телеграмму в Лондон. А еще через сорок восемь часов парик Мэг Пейтон был доставлен из частной коллекции в Голливуд и за огромную сумму сдан в аренду Шейле Девор.

Агент по рекламе задыхался в экстазе. Герберт выглядел по-детски счастливым. А Шейла почистила перышки и пару дней позировала для серьезных рассудительных репортажей, раздавая заявления типа «Я могу делать хорошую работу только тогда, когда чувствую вдохновение.»

Парик прибыл и был должным образом сфотографирован с Шейлой и без (всего лишь три сотни снимков и подробное описание его доставки в Штаты). Фильм пошел в производство. Реклама трубила сбор – «Смотрите Шейлу Девор в «Каштановой убийце»!

И ни слова о письме, которое пришло вместе с париком. Шейла прочитала его и порвала в клочья, никому о нем не рассказав. Она сочла его неважным и вспоминала порою только из-за того, что текст был очень любопытным. Ее агент по рекламе выдрал бы свои волосы, узнав, от какой классной истории она отказалась.

Письмо рассказывало о реальной Мэг Пейтон. Поначалу эта женщина была простой дешевой моделью. Потеряв после венерической болезни часть своих волос, она приобрела парик, и с того времени ее характер круто изменился. В письме приводилось несколько советов, которые Шейла Девор пропустила мимо ушей. Например, что парик нельзя носить более десяти минут кряду, что его необходимо прятать от посторонних глаз и что он имеет какие-то свойства, неподдающиеся разумному объяснению. Однако Шейле эти фантазии владельца парика были по большому барабану, и она не приняла их в расчет.

А парик был красив, из настоящего волоса, словно снятый с головы живого человека – причем, тем самым способом, о котором чувствительные люди предпочитают не догадываться. К тому же он прекрасно сохранился с далеких, подернутых дымкой времен и был якобы куплен у каких-то индейцев Центральной Америки. Впрочем, это было выше ограниченного понимания Шейлы. Ей хватало того, что вещь выглядела экстравагантной и красивой.

Подкрасив брови, Шейла заявила, что она намерена последовать примеру Чарльза Лафтона и отныне будет носить парик круглосуточно, чтобы пропитаться характером своей героини. Она ставила роль Мэг в один ряд с ролями леди Макбет, Порции и Офелии. Все это шло в печать с подачи Герберта. Ему в то время уже показывали на дверь, но он был недостаточно проворен, чтобы понимать намеки. Шейла даже удивлялась – вроде парень сделал дело и мог бы уйти. Ведь бессмысленно казаться таким тупым уродом! Но Герберт действительно был тупым. Он думал, что покорил сердце Шейлы, и, честно говоря, все больше нарывался на разрыв с публичным скандалом.

Шейла и раньше считала, что он станет неудобством, с которым ей рано или поздно придется столкнуться. К счастью (или к несчастью, если рассматривать случай с позиции Герберта), она в то время была поглощена каштановым париком – в фигуральном и буквальном смысле слова. Шейла везде ходила только в нем. Она обновила свой гардероб и изменила имидж. Съемки велись от Голливуда до НьюЙорка, и ее фотографировали то в чикагском аэропорту, то на обеде в «Савой», то на танцах в Трианоне. Это неописуемо возбуждало ее. Шейла чувствовала радость, которую не испытывала прежде. Но она чувствовала и нечто большее – ту силу, которая овладевала ею в минуты уединения.

Эта любопытная иллюзия – или, скорее, цепь иллюзий – началась с уверенности, что она не одна в своей комнате, что кто-то стоит за ее спиной. Фантазии все больше воплощались в реальность. Раз или два Шейла замечала, как кто-то прячется за этажерку, где она хранила парик. Ей даже показалось, что ее каштановое сокровище хотят украсть. Галлюцинации создавали чудесную волну свободного парения, но когда съемки закрутились вокруг родного городка Мег Пейтон, от Григсби Хезера, владельца парика, пришла депеша с категорическим требованием вернуть антикварную вещь. Естественно, Шейла порвала его письмо.

А галлюцинации нарастали. Однажды вечером, когда фильм был наполовину отснят, у Шейлы было странное видение. Она сидела тогда у туалетного столика, готовясь к выходу, и только что заправила под парик свои коротко остриженные волосы. Внезапно она увидела, что над ней склонилась чья-то фигура. Сначала Шейла приняла ее за горничную и даже зашла так далеко, что отдала ей несколько распоряжений. Но потом что-то странное в одежде существа удержало ее взгляд, и она с изумлением уставилась на цветастое, усеянное блестками пончо, наброшенное на плечи в церемониальной манере. Затем она увидела лицо – лицо старика, морщинистое, грубое и темное, как у цыгана. Видение длилось только миг. Потом существо за ее спиной растворилось в воздухе, легкая дымка опустилась на плечи Шейлы и исчезла в изящных формах груди.

И самое необычайное состояло в том, что в момент галлюцинации Шейла Девор испугалась лишь частью ума. А когда существо так странно исчезло, она ничуть не встревожилась – переход был настолько быстрым, что Шейла успела лишь вытянуть руку к звонку, чтобы вызвать прислугу. Но видение ушло, и рука повисла в воздухе.

Это случилось как раз перед тем, как ее близкие начали замечать перемены. Коготки Шейлы стали быстрее и острее. Любой, даже случайный взгляд Девор казался хищным и опасным. Ее манеры, особенно в публичных местах, стали по-кошачьи грациозны, словно у охотницы после игр гораздо более серьезных, чем та, в которую она теперь играла. Но самым изумительным изменением, происшедшим в характере мисс Девор, стала внезапная и беспримерная страсть к сырому мясу. Причем, она предпочитала сердца животных и птиц, которых мы приучены есть в немного более цивилизованном виде.

Даже ее агент по рекламе не решился воспользоваться этим. Он выбивался из сил, чтобы скрыть новую привычку Шейлы. Но Арабелла Бэст разнюхала дурной душок и налетела на нее, как сокол. У журналистки, между прочим, появился зуб на мисс Девор. Она намекнула на это в своем столбце, но миллионы американцев ее не поняли.

Тем временем Григсби Хезер развил бурную деятельность. Он направил Герберту длинное письмо, настаивая на том, чтобы тот забрал парик у мисс Девор, иначе это обрастет серьезными последствиями. «Парик заряжен энергией мстящего духа, – сообщал он в письме. – А это великая опасность для той леди, которая его носит. Я бы никогда не отдал этот экспонат моей коллекции, но меня заверили, что мисс Девор будет носить его лишь краткое время.» И так далее, и тому подобное. Однако Герберт, будучи богатым невежей, считал любой вопрос о «серьезных последствиях» чем-то похожим на пьяную драку. А поскольку он пережил их немало, то по привычке полагал, что справится и с этой – к тому же угроза исходила из далекой Англии.

Впрочем, «мстящий дух» его немного удивил. Надо признать, что в биологических видах деятельности Герберт разбирался лучше, чем в словах из трех и более слогов. Он заглянул в словарь и прочитал там фразу – «То, что передается от мертвого или изгнанного.»

Туфта, подумал Герберт. Этот придурок Хезер явно выбрал плохое слово.

На следующий день Герберт спросил о мстящем духе своего камердинера. В отличие от хозяина, тот имел несколько ученых степеней, в силу чего и был нанят на службу.

– Мстящий дух – это то, что оставили, – пояснил камердинер. – Что-то похожее на привидение, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Нет, не понимаю, – рявкнул Герберт с той характерной грубостью, которую он позволял себе проявлять с людьми, чьи чеки подписывал в конце каждой недели.

Слуга почесал затылок и изрек:

– Короче, если я умру и оставлю после себя часть своей личности, она станет мстящим духом и будет изводить вас до потери чувств.

– Вот теперь понятно, – согласился Герберт.

Он неделю размышлял над словами камердинера, но потом вернулся к первоначальной гипотезе. А Хезер написал еще одно письмо. В нем он открыто заявлял, что Мэг Пейтон никогда не совершила бы тех убийств, если бы не носила свой парик. Оказывается, подобных убийств насчитывалось гораздо больше, чем указывалось в печати – взять хотя бы тот ужасный случай, свойственный для практики жрецов мексиканских ацтеков, которые приносили богу Солнца кровавые жертвы. Но знание Герберта об ацтеках было таким же глубоким, как наши научные взгляды на тайны вселенной. И это сослужило Герберту плохую службу.

Что касается Шейлы Девор, то дело начало принимать «веселенький» оборот. Ее страсть к сырому мясу вышла изпод контроля. К тому же, красотка стала настоящим столпом эгоизма: ей нельзя было противоречить, мешать и отказывать в просьбах. Она уволила горничную, повара, экономку, дворецкого, садовника и осталась одна в ту роковую ночь, когда Герберт пришел отговаривать ее от отвратительной привычки.

Он позвонил в колокольчик, но ему никто не ответил. Герберт заглянул в окно и увидел, что Шейла сидит у туалетного столика, заваленного всякими безделушками. Но он увидел не только их. В зеркале позади нее он заметил ужасную карикатуру на лицо – но не на женское личико, нет! То был ужасный морщинистый лик старика, с невероятно злобными глазами. И что хуже всего, этот лик находился там, где должна была красоваться мордашка Шейлы.

Герберт вскрикнул, и Шейла повернулась. К счастью для рассудка молодого плейбоя, на него смотрело знакомое лицо. Мисс Девор вышла к нему, немного раздраженно впустила в дом и вновь вернулась к туалетному столику. Герберт семенил за ней по пятам. Но Шейла и не думала вести с ним беседу. Ее очаровал какой-то каменный инструмент, похожий на подкову с рукояткой. Как оказалось, Шейла приобрела его за день до того в антикварном магазине Сан-Франциско. Ничего подобного Герберт прежде не видел. Но так как сфера его внимания замыкалась исключительно на банковских счетах, яхтах, женщинах и светской жизни, этот предмет показался ему неинтересным.

Кстати, и Шейла ничего подобного прежде не видела – тем не менее, она знала, что делают с этим предметом, когда приходит время.

Интуитивно Герберт понимал, что выбрал плохой момент для проявлений недовольства. И все же, по своему слабоумию, столь характерному для него, он начал говорить о дурных сторонах ее экзотической диеты. Шейла не сказала ни слова. Одного взгляда этих глаз оказалось достаточно для того, чтобы Герберт подавился. Эти глаза не принадлежали мисс Девор. То были глаза старика, которого он видел в зеркале. Гербер с трудом проглотил слюну и встал с кресла. Но Шейла нанесла удар с парализующей быстротой.

А потом с величайшим хладнокровием она приступила к ритуальному употреблению странного инструмента из магазина старинных вещей. И какой она оказалась проворной!

Не прошло и недели после исчезновения ее агента по рекламе (который, между прочим, сделал ту же ошибку, что и Герберт), как тело молодого миллионера нашли, а еще через пару дней обнаружили труп агента. Эти находки потрясли Голливуд, а затем и всю страну, эхом отозвавшись в заморских государствах. Один заголовок сменял другой – «Дух Мэг из Сохо вновь вовлечен в таинственные убийства», «Гибель жертв напоминает убийства Мэг Пейтон» и так далее, и тому подобное.

Но что-то всегда утаивается. Что-то всегда остается в секрете и не подлежит разглашению. Кое-что так и не выплыло на поверхность, хотя Арабелла Бэст повсюду совала триста пятьдесят фунтов своего дряблого тела, пытаясь докопаться до сути вопроса. Ей грезился сочный кусочек, который мог вызвать скандал. Ну, допустим, состояние тел… Да, состояние тел! Но об этом нигде не говорилось. Мисс Девор поспешно упрятали в тюрьму, а оттуда ее отправили на пожизненный срок в заведение для умалишенных.

Арабелла Бэст уже хотела сдаться. Но на сцене появился Григсби Хезер. Сначала он ничего не хотел комментировать. Получив свой парик, он отправился на пароходе обратно в Лондон. Только и Арабелла была не такой женщиной, от которой можно отвязаться. Она умела брать след. В один из дней ей удалось загнать Хезера в угол туалета на железнодорожной станции, и она выставила напоказ инструмент, который был найден среди имущества мисс Девор.

– Как интересно, – возбужденно закряхтел Хезер. – Где вы его нашли?

– Что это такое? – спросила Арабелла, и дрожь волной прокатилась по ее массивному телу.

– Это инструмент для жертвоприношений ацтекских жрецов! – воскликнул Хезер. – Им они вырезали сердца у живых людей!

Арабелла была из тех женщин, которые никогда и ничего не прощают. А на Шейлу у нее была целая горсть отточенных зубов. И вскоре ее колонка расцвела небольшой язвительной статьей с очаровательным заголовком: «Мисс Девор оказалась настоящей сердцеедкой.»

Эта статья возмутила даже ее редактора. Если бы Шейла могла следить за новостями, она получила бы истинное наслаждение, узнав, что из-за этой статьи Арабеллу Бэст отправили на биржу труда. Впрочем, редактора можно понять. Ну, было бы там разбитое сердце молодого нувориша или, на худой конец, агента по рекламе. Так нет же! Речь шла о том, что их сердца сожрали сырыми.

Примечания

1

Девственница (лат.).

Content

Музей монстров

А.М. Барради Музей монстров

Роберт Грейвс Прах к праху

Дональд Хониг Человек с проблемой

Дон Маскилло Месть сестры Кокселл

Роберт Маккэммон Черные ботинки

Джек Ричи Бомба номер 14

Роберт К. Экворт Черный убийца

Лоренс Трит А может быть убийство?

Уилл Ф.Дженкинс Возвращение домой

Роальд Дал Баранья ножка

Роальд Дал Человек с юга

Роберт Хайнлайн Что вытворяют с зеркалами

Билл Креншоу Нужные люди в нужном месте

Августас Мюир Рептилия

Август Дерлет Парик для мисс Девор

Примечания