Эйлин О'Коннор

Цефалоцереус

Алексей Николаевич увидел его на выставке опунций, куда забрел от нечего делать в перерыве между двумя скучнейшими семинарами. Увидел и застыл в изумлении.

Прямой, высокий, совершенно седой. Длинные белоснежные пряди волнисты, как наметенные ветром снежные барханы. Арцыбашев завороженно потянул к ним руку.

— Мущщина, читать умеем? — гнусаво спросили из-за прилавка. — Не трогать!

— Простите! — испугался Алексей Николаевич.

— Сами же уколетесь! А нас ругать будете!

— Я не… А что это?

Продавщица внимательно поглядела на аккуратного, застегнутого на все пуговицы Арцыбашева, схватившегося за дужку очков, и смягчилась.

— Цефалоцереус, — выговорила по слогам. — Взрослый уже.

Что кактус взрослый, Алексей Николаевич понял и сам. Не просто взрослый, а умудренный опытом, много повидавший и осмысливший. Такая седина могла быть у чародея или пророка.

Еще никогда прежде ни одно растение не производило на него такого впечатления. Казалось, кактус отрешенно созерцает творящуюся вокруг суету, не вовлекаясь, но внутренне все же несколько печалясь о своей участи. Разве здесь должен он быть, среди унылых агав и тычущих пальцами людей?

— Я его… приобрету. — В последний момент Арцыбашев проглотил пошлое «куплю». — Сколько с меня?

Дома Алексей Николаевич с трепетом в душе водрузил кактус на самое почетное место — на комод. Слева на комоде стояла фотография покойной матери, справа — блюдце с хохломской росписью, одно из двух, преподнесенных Арцыбашеву на двадцать третье февраля женщинами их отдела. Арцыбашев прижимал блюдцем квитанции.

Кактус высился строго и одиноко, как на горной вершине сосна. Арцыбашев встрепенулся и передвинул блюдце подальше. Подумал — и вовсе убрал в шкаф. Разухабистая хохлома не могла соседствовать с его величественным приобретением.

Он походил возле комода, то и дело поглядывая на кактус. Несколько раз повторил вслух: «Цефалоцереус. Цефало-цереус!»… Звучало почти как «трицератопс»: пугающе и веско.

«Поливать-то! Про поливать не спросил!» — вздрогнул Арцыбашев. Он отыскал в сети три статьи о цефалоцереусах, изучил их внимательнейшим образом и слегка успокоился. Поливать нужно было редко и понемногу.

Перед сном Алексей Николаевич подошел к кактусу и долго смотрел на него, сцепив ладони в замок и опираясь на них подбородком. Сквозняк из форточки шевелил мягкие седые пряди цефалоцереуса. Из-под них проглядывали иголки со стальным отливом.

«Невероятный», — думал Арцыбашев, переминаясь с одной босой ноги на другую в своей пустой квартире.

Он всегда ощущал квартиру как пустую. Даже когда находился в ней сам. Одно время, когда Арцыбашев еще пытался что-то изменить, он заводил разнообразных живых существ. По заверениям окружающих, разнообразные живые существа должны были помочь избавиться от пустоты.

Но не сложилось. Аквариумные рыбки передохли одна за другой. Подобранная на улице кошка ушла к соседке через балкон и сказала, что не вернется, и не просите, принудительное одиночество не для нее. Тогда Арцыбашев принес с Птички щенка, толстолапого и толстопопого, и даже приобрел для него миску и лежанку. Но щенок выл целыми днями и тревожил соседей. «Послушай, брат, — говорил ему по вечерам усталый Арцыбашев, — я ведь тоже, может, хочу выть, но держусь. И ты держись».

Какое там! Словно представив, что и ему предстоит прожить жизнь, подобную арцыбашевской, щенок рыдал с каждым днем все тоскливее. В конце концов соседи вызвали участкового. Участковый пришел один, а ушел — несколько неожиданно для всех, включая себя — с щенком под мышкой. Щенок сучил задними лапами и предвкушающе бил хвостом: участковый успел обмолвиться, что у него трое детей.

Закрыв за ними дверь, Арцыбашев сел на пол возле миски и погрузил руку в остатки щенячьего корма. Он долго сидел, перебирая клеклые кусочки и пытаясь представить, что на берегу моря играет влажными камешками, но ни черта у него не представлялось, и в конце концов, назвав себя идиотом, Алексей Николаевич пошел спать. Во сне он видел, что у него завелась стая ласточек и строит дом, который пахнет свежим ремонтом, а где-то на берегу моря бегают дети, из которых один, некрасивый мальчишка с белесыми бровями, все время оборачивается к нему.

Проснувшись утром, Арцыбашев первым делом побежал смотреть кактус. Тот стоял, выпрямившись, седой и строгий, но Алексею Николаевичу показалось, что сегодня он выглядит не таким неприступным, как накануне.

— День нынче хороший, — неопределенно поведал ему Арцыбашев. — Солнечный!

Кактус не возражал. Осмелев, Алексей Николаевич прикоснулся к пушистой макушке. Мягко! Мягко и тепло.

Арцыбашев попытался погладить кактус по голове, и тот предупреждающе кольнул иголками: попрошу без фамильярности, дождитесь брудершафта, голубчик. Алексей Николаевич с понимающим кивком отступил.

Как же его зовут?

— Дмитрий Олегович? — предположил Арцыбашев.

Нет, не то.

— Иван Иванович?

Совсем не то.

Арцыбашев, шевеля губами, смотрел на благородную седую гриву. И вдруг его осенило.

— Сигизмунд!

В глубине души торжествующе выстрелило: да! верно!

— Сигизмунд, значит, — улыбнулся Арцыбашев. — А я Алексей Николаевич. Очень приятно!

Так они зажили вместе — кактус и Алексей Николаевич. По утрам Арцыбашев делал зарядку под одобрительное молчание кактуса. По вечерам готовил ужин и рассказывал, что нового на работе. Сигизмунд внимательно слушал, не перебивая. Алексей Николаевич никогда так много ни с кем не разговаривал, он вообще мало разговаривал, но с цефалоцереусом чувствовал себя непринужденно.

— Сегодня у Буянова день рождения отмечали, — рассказывал Арцыбашев, мелко рубя на доске зеленый лук. — Костюкова меня спрашивает: а вы что же не пьете, Алексей Николаич? Брезгуете с нами? Я ей отвечаю: так язва же, Ираида Семеновна. А она так, знаешь, губу верхнюю вздернула и на весь кабинет: «Нынешние мужчины без язвы уже и не мнят себя мужчинами!» К чему это она…

Лучок отправлялся в тарелку с куриным бульоном. Арцыбашев ставил суп на стол, осторожно переносил туда же кактус и садился ужинать. Теперь этот процесс занимал у него больше времени: трапеза в хорошей компании всегда неспешна.

— Я тебе говорил, что наши придумали? Корпоративный тренинг. Глупость, как думаешь?

Глупость, молча соглашался Сигизмунд, но сходить надо, иначе снова будут коситься.

— Да, правда, — вздыхал Алексей Николаевич. — Знаешь, как меня Ираидины девицы называют за глаза? Голавль.

Отчего же голавль, молча удивлялся Сигизмунд.

— Тихий и невкусный, — в голосе Арцыбашева сквозила легкая горечь. — Неприятно, чего уж тут…

Но, проговаривая это вслух, чувствовал, что обида незаметно улетучивается. Цефалоцереус словно впитывал в себя то, что угнетало Арцыбашева, и засыпал Алексей Николаевич спокойно, не мусоля в голове разнообразную привязчивую ерунду.

Хотя ерунды не стало меньше. По-прежнему Костюкова, встречаясь с ним в столовой, нет-нет да кольнет гадостью. Как здоровье, Алексей Николаевич? Выглядите не очень, не очень… И вздыхает участливо, и губки свои, накрашенные чем-то блескуче-текучим, поджимает сочувственно. Арцыбашев чувствует себя дураком, мнется, краснеет. Девочки Костюковой подхихикивают сзади, и вот поди ж ты — взрослый человек, без пяти минут пенсионер, а хочется, как подростку, развернуться и убежать. И берет Алексей Николаевич свой супчик с безрадостной вареной морковкой и забивается с ним в угол, надеясь, что там его не достанут.

По-прежнему старший из охранников, бородатый, с блеклыми рыбьими глазами, не узнавал его на проходной. Цедил, не глядя на Арцыбашева: «Документики предъявите». В комнатке за его спиной давился хохотом второй, молодой румяный парень. Алексей Николаевич несколько раз пытался возражать, доказывал, что он тут уже двадцать лет работает, а когда совсем нестерпимо стало слышать этот гогот, даже пожаловался начальству.

«Я чо? — невозмутимо тянул вызванный для объяснений бородатый. — Я виноват, что у него лицо, это, незапоминающееся?» В конце концов начальство отечески похлопало охранника по плечу и подмигнуло Арцыбашеву: «Бдит наша стража! Уж не сердитесь на него».

Много подобного набиралось по мелочи. Но теперь по вечерам Алексей Николаевич выкладывал все с порога кактусу, и становилось легче.

— Не пойму, отчего охранник ко мне цепляется, — поделился как-то Арцыбашев. — Может, я его чем-то задел?

«Козлина твой охранник, только и всего», — мысленно припечатал Сигизмунд, но Алексей Николаевич услышал и внезапно прозрел. Прежде многократно перебирал, чем же он мог обидеть человека. Не находил и ругал себя за слепоту и невнимательность. А тут вдруг понял, что ведь ничем, кактус прав.

На следующий день он, почти не останавливаясь на проходной, сунул дернувшемуся было к нему охраннику под нос свой пропуск одной рукой, а другой игриво потрепал по бороде.

— Э, э! Ты чо, охренел?! — вскинулся тот.

— Ме-е-е-е! — ответил Алексей Николаевич и пошел к лифту легкой походкой.

Определенно, с тех пор, как дома у него поселился цефалоцереус, жизнь стала налаживаться.

Кактус не умирал, не сбегал к соседке и не махал хвостом из-под локтя участкового — то есть никаким способом не бросал Арцыбашева. Они вместе смотрели фильмы, которых у Алексея Николаевича имелась приличная коллекция. Незаметно пристрастились к шахматам. Сперва играли по вечерам, чтобы скоротать время, потом Алексей Николаевич не на шутку увлекся, раздобыл самоучебник Ласкера и штудировал его за обедом, отмечая галочкой непонятные места.

— Да вы, Алексей Николаевич, шахматист! — насмешливо заметила Костюкова, узрев учебник. — Сами с собой играете или к живым людям выходите хоть иногда?

— С умным человеком отчего бы не сыграть, — рассеянно отозвался Арцыбашев, который в эту самую минуту осмысливал параграф о миттельшпиле.

Ираида глянула на него диковато и отошла. Обыкновенно последнее слово оставалось за ней, но Алексей Николаевич вспомнил об этом только вечером, когда начал по привычке рассказывать обо всем цефалоцереусу.

Или вот с Мельниковым.

Никто в конторе не придавал значения мельниковским шалостям. Подумаешь, привычка у человека — ухлестывать за молоденькими секретаршами. Костюкова при виде очередной девицы, взятой на замену уволившейся, декламировала трагически: «Уж сколько их упало в эту бездну!» — чем вызывала дружный хохот окружающих.

Не смеялся только Арцыбашев. К юным глупеньким секретаршам он не испытывал ни симпатии, ни особой жалости. Но неопределенное чувство каждый раз мучило его: как если бы при нем долго и старательно давили жука. Не обязательно симпатизировать жукам, чтобы внутренне корчиться при виде этого процесса.

Мельников сперва ходил кругами вокруг очередной большеглазой красавицы. Потом улучал момент — и являлся. Безукоризненные манеры. Вальяжен и обходителен. Дивный, в голубую клетку клубный пиджак.

Юные секретарши чувствовали себя крепостными девками, обласканными проезжавшим мимо барином. Глаза их затуманивались. На губах рождалась мечтательная улыбка. И провожали они Мельникова такими взглядами, что Арцыбашеву, ей-богу, хотелось подойди и отвесить дурынде подзатыльник.

Мельников виделся секретаршам демоническим соблазнителем. Самых упорных осаждал так настойчиво и изощренно, что те наконец сдавались. Откуда дурочкам было знать, что, откупорив сосуд, Мельников не только полностью терял интерес к предмету своих воздыханий, но и выживал их из конторы, не чураясь никаких средств. «Попользованное мясцо» он не любил.

Арцыбашев на стену лез от бессилия. Пытался предупреждать девиц и закономерно не преуспел. Пробовал взывать к совести Мельникова, но лишь выставил себя на посмешище.

— Опять у Буянова новая секретарша, — однажды вечером мрачно сказал он кактусу. — Рыженькая, кудрявенькая. Мельников только что не облизывается. И ведь понимаю, что не мое дело, а все равно тошно. Что? Нет, очень старательная. Бегает, всем угодить пытается, по-собачьи в глаза заглядывает. А что я могу? — внезапно рассердился он. — Нет, ты скажи! Под локоток ее и в уголок, нашептывать, какая Мельников сволочь? Так я это проходил. Кого? Я тебя умоляю! — Арцыбашев горько рассмеялся. — Для Ираиды это бесплатное развлечение. Они, если хочешь знать, у себя в бухгалтерии пари заключают: сколько очередная продержится….

Он еще долго спорил с кактусом, доказывал ему что-то и наконец, заявив, что не нанимался спасать безмозглых дев от ловеласа, оборвал разговор и ушел спать, вдребезги расстроенный.

Проснулся мрачнее тучи. Молча выпил свой кефир, нацепил очки и ушел, не попрощавшись с Сигизмундом. На троллейбусе не поехал, отмахал четыре остановки пешком. Но и это не помогло: в контору Арцыбашев явился взвинченным и злым.

И первым же человеком, который попался ему в коридоре, был лоснящийся Мельников.

— Какой-то вы, Алексей Николаевич, возбужденный! — с улыбочкой заметил он. — На нимфу нашу насмотрелись, а?

Указал на рыжие кудряшки, суетившиеся возле сломанного принтера. И подмигнул, подлец.

Арцыбашев шагнул к нему, взялся за отворот дивного в голубую клетку клубного пиджака и подтащил к себе. Зубы его клацнули.

— Всё Вере Ионовне доложу! — страшным низким голосом сказал Алексей Николаевич.

В горле у него что-то булькнуло, но это не испортило впечатления. Мельников спал с лица.

Вера Ионовна была его законной супругой и по совместительству главой департамента котлов и печей в представительстве дьявола. Одно движение ее мизинца могло превратить жизнь Мельникова в ад. Раз в год Вера Ионовна появлялась на новогоднем корпоративе. Проплывала мимо сотрудников, каждого прощупывая опухшими глазками без ресниц. Всякий раз, встречаясь с ней взглядом, Арцыбашев зачем-то вспоминал, что свинья может сожрать младенца за семь минут.

— Номерок ее у меня имеется! — вдохновенно нес ахинею Арцыбашев. — Заспит она тебя ночью, Мельников!

Судя по по ужасу, мелькнувшему в голубых мельниковских глазах, это опасение сидело в нем давно. Щеки его сдулись и обвисли, лоб заблестел. Он попятился, наткнулся на кулер, вздрогнул и припустил прочь, сжимая в кулаке треснувший пластиковый стаканчик.

В тот вечер Арцыбашев признался Сигизмунду:

— Мне кажется, ты возвращаешь меня на основные пути.

Кактус, конечно, не понял, о чем он.

— Видишь ли… Много лет мне кажется, что когда-то моя жизнь пошла не так. Как будто переключили стрелку, и состав ушел на запасной путь. В отстойник.

Арцыбашев отвернулся к окну и нарисовал пальцем на запотевшем стекле рельсы.

— А самое удивительное, что я достоверно знаю, когда это случилось.

Кактус выжидательно молчал.

— А вообще глупость ужасная, — вдруг покраснел Алексей Николаевич. — Честное слово… Нет, правда, ерунда. То есть нет, не ерунда… Ах ты ж черт!

Палец пронзительно скрипнул по стеклу.

Алексей Николаевич помолчал, глубоко вздохнул — и решился:

— В общем, было это так. На день рождения сосед подарил мне мяч. Ты будешь смеяться, но это был лучший подарок в моей жизни.

Он подождал немного, однако Сигизмунд не смеялся.

— Мне исполнилось шесть. Мяч был красный, с ярко-белой полосой и тугой, как барабан. Я стучал по нему, а он звенел в ответ. Этот звук… от него во мне что-то переворачивалось внутри.

Арцыбашев подышал на стекло и нарисовал три кривых вагончика.

— В нашем дворе все играли в вышибалы. Меня не брали, потому что я был, честно говоря, довольно затурканный пацан. Но с мячом, я знал точно, меня примут.

Цефалоцереус слушал очень серьезно.

— Я был ужасно счастливый в тот день. Все время держал мяч на руках, как котенка. После того, как гости разошлись, отпросился гулять. Уже начинало смеркаться. Во дворе почему-то никого не было. Я побежал на дальнюю площадку и там начал стучать мячом об стену трансформаторной будки. Как он летал! Как он звенел! — Арцыбашев заулыбался от воспоминаний. — Представляешь, сумерки, летний вечер, тополями пахнет до одурения, и я в одиночестве колошмачу своим мячом об стенку. А вокруг деревья стоят, огромные, внимательные, и такое ощущение, словно они будут здесь вечно смотреть на меня. Это все из-за мяча! Он слушался даже легкого прикосновения моей ладони. На два часа я стал повелителем двора! Да что там двора — повелителем города! Хозяином всего на свете! Невыразимое ощущение…

Алексей Николаевич провел по стеклу, стирая рисунок, и повернулся к кактусу.

— А потом я ударил слишком сильно. И мяч перелетел через будку. Знаешь, что у нас было за будкой?

Сигизмунд не знал.

— Детский сад. Я решил, что он залетел туда. Отыскал дырку в заборе, пролез через нее… Весь ободрался, конечно. Стемнело, я искал уже в темноте. Мяча нигде не было. Воспитатели в тот вечер не убрали игрушки, я то и дело натыкался на них и тихо поскуливал от разочарования. Потом начал реветь. Меня услышал сторож, поймал и отвел к родителям.

Арцыбашеву показалось, что кактус вздохнул.

— Нет, они не пошли искать со мной, — с грустной улыбкой сказал он. — Я так рыдал, что отец в конце концов отлупил меня и отправил в кровать. Он не понимал, как можно так убиваться из-за какого-то мяча, а я не умел объяснить, что это мой амулет. Да он и не стал бы слушать. Не помню, как я уснул. Наутро первым делом бросился на площадку, искал много часов, все закутки обшарил. Даже объявление вешал: «Пропал красный мяч с белой полосой! Нашедшему вознаграждение!» Но ты ведь понимаешь…

Кактус понимал.

— С того дня все пошло наперекосяк. Отец тогда сильно поскандалил с матерью, орал, что она воспитывает истерика. Мать пыталась заступиться за меня, и он ее ударил.

Арцыбашев потер лоб.

— Они развелись очень быстро. Мать отдала меня не в ту школу, куда собиралась, а в ту, что была ближе к дому, чтобы меня могла забирать соседка. Я, кажется, рассказывал тебе, что это было за заведение. Окажись я в той, первой… Эх, да что теперь говорить!

Алексей Николаевич бережно расправил спутавшиеся седые пряди цефалоцереуса.

— Ну а дальше все понятно. На биофак не поступил — куда там после нашей дыры! Друзей не приобрел, семьей не обзавелся. Всю жизнь так и простоял на запасных путях. Пытался, конечно, выбраться… Даже в сплав по горной реке ходил дважды — помнишь, я тебе рассказывал? С женитьбой одно время затевался серьезно, пока не понял, что это ничего не изменит. Нельзя другим человеком дыры в себе затыкать. Только хуже выходит. Все равно один да один. Просвистела жизнь мимо, пролетела на всех парах. Если бы я не потерял тогда этот мяч! — вырвалось у Арцыбашева с отчаянной силой. — И ведь вроде смирился уже! А как посмотришь в парке на какого-нибудь плешивого хрыча вроде меня, который вот с таким малюсеньким карапузом гуляет и нос его сопливый вытирает…

Он замолчал. Молчал и цефалоцереус.

— Такое счастье, что я тебя встретил, — неловко сказал наконец Алексей Николаевич. — Ты не представляешь, каково это все…

Он махнул рукой и отвернулся.

В санаторий Арцыбашева отправила его врачиха. Боевая тетка, равно ненавидевшая больных и здоровых, в глубине души не выносила Алексея Николаевича чуть меньше, чем прочих пациентов.

— Три недели! — рявкнула она, изучив его анализы. — От сих до сих! — дважды рубанула ребром ладони по столу, обозначив отрезок. — Или желаете в больницу загреметь со своей язвой?

Арцыбашев заикнулся, что длинный отпуск ему никто не даст, начальство не позволит…

— Неча меня вашим начальством пугать! Я пуганая! Лечиться, лечиться и еще раз лечиться, как завещал великий — кто?…

— Авиценна? — робко шепнул Арцыбашев.

— Никто не завещал! — злобно отрезала тетка. — Потому и мрут все на десяток лет раньше положенного!

К удивлению Арцыбашева, отпуск ему подписали, едва только узнали о причине.

— Лечитесь, Алексей Николаевич, лечитесь, — тепло напутствовало начальство. — Язва — вещь такая… С ней шутки плохи.

Вечером Арцыбашев в тревоге расхаживал по квартире.

— А я не хочу оставлять тебя одного на три недели! Считай, что я параноик! А если воры? Да мало ли что может случиться… Окно выбьют хулиганы!

Он представил, как возвращается домой и находит Сигизмунда по макушку в жестком февральском снегу, нанесенным через разбитое окно.

— Нет-нет, и не уговаривай! Один ты не останешься.

Ираида Семеновна если и удивилась его просьбе, то ничем этого не показала. Арцыбашев, запинаясь, объяснил, что у соседей животные и дети, а в офисе оставить — тоже не вариант. Уронят, сломают.

— Разумеется, Алексей Николаевич. Не беспокойтесь. Буду заботиться о вашем питомце, как вы о нашем коллективе.

И, увидев непонимающее лицо Арцыбашева, пояснила с улыбкой:

— Вы ведь позаботились об этой девочке, Куликовой. Не скромничайте, Мельников мне все рассказал. Знаете, я вас понимаю, Алексей Николаевич! Она и впрямь очень милая. Рыженькая такая!

В глазах Ираиды Семеновны блеснуло что-то странное. Но Арцыбашев не придал этому значения.

Три недели он безропотно выполнял все назначения врачей — и тосковал. Гуляя вокруг корпуса, лежа под капельницей или стоя в очереди за диетическим салатом, Алексей Николаевич мысленно рассказывал Сигизмунду, как идут дела. Дважды, пересилив неловкость, звонил Ираиде. У нас все благополучно, пела в трубку Костюкова. В разговоре возникали долгие паузы, набухавшие неловкостью, потому что о чем говорить, кроме самочувствия кактуса, Арцыбашев не знал, а Ираида молчала и как будто чего-то ждала. Наверное, благодарности! Он сбивчиво благодарил и облегченно вешал трубку.

Санаторий, бывший ведомственный, оказался на удивление хорош. И врачи были грамотные, и медсестры с пониманием. Номера, конечно, сиротские, с казенным запахом старого белья, но что с того, когда вечером снег летел с небес тихо-тихо и толстые елки ловили его широко расставленными лапами, а утром наст искрился, как люстра в ДК имени Бринского, куда маленького Арцыбашева мама водила на Новый Год.

Арцыбашев старался радоваться. Но было тяжко, как барсуку, вытащенному из родной норы. Остро хотелось домой, и не просто хотелось, а ощущалось как физиологическая потребность организма.

В день отъезда Алексей Николаевич первым стоял у дверей рейсового автобуса. Всю дорогу домой протаивал дырочку в заиндевевшем окне и улыбался. Чувствовал он себя после всех процедур, надо признать, отлично. «Врачихе подарить что-нибудь… И Ираиде…»

Он не стал даже заезжать домой, а сразу от станции взял такси и помчался к костюковскому дому.

— Этот мир придуман не нами! — фальшиво пел Арцыбашев, шагая по лестнице на пятый этаж. Он чувствовал себя молодым и полным сил. — Этот мир придуман не мной!

Ираида распахнула дверь. Иссиня-черный халат шелково лоснился, маки на подоле полыхали алым. Арцыбашев даже заморгал.

— А, Алексей Николаич! Минуточку!

Сверкнула белыми зубами и уплыла вглубь квартиры.

— Вот ваше растение! Между нами, девочками, кактусовод из вас никудышный.

Арцыбашев поднял на нее непонимающий взгляд. Где Сигизмунд?

— Он у вас был весь сухой, — пояснила Костюкова. — Чаще надо поливать.

Арцыбашев поморгал. Поливать?

— Внимательнее надо быть, Алексей Николаич, внимательнее!

Арцыбашев снова уставился на опавшую коричневую массу в горшке — и окаменел.

— Что… где… — прохрипел он, когда обрел способность говорить.

— По-моему, без этих ужасных волос он даже симпатичнее, — с беззаботной улыбкой сказала Ираида.

— Где… мой… кактус…

— Вот же он. Не узнаете?

— ЧТО ВЫ С НИМ СДЕЛАЛИ?!

— А что это вы так кричите, Алексей Николаич? Я вам не Мельников, на честь вашей зазнобы не покушалась. Держите себя в руках!

Улыбка застыла на ее лице, как приклеенная.

Алексей Николаевич взял горшок с погибшим цефалоцереусом и, тяжело дыша, пошел вниз по лестнице. Язва в желудке скрутилась — и вдруг развернулась, как пружина.

— Лифт работает! — вслед ему любезно сообщила Ираида Семеновна.

Арцыбашев не слышал. У него звенело в ушах.

Он прошел тысячу триста восемьдесят пять этажей, прежде чем добрался до наружной двери и распахнул ее. Ветер снежной пятерней толкнул его в лицо. Снаружи мела пурга, такси расплывалось вдалеке и все вокруг расплывалось, пока Арцыбашев шел, шел, шел…

— Э, отец!

Кто-то подхватил его под руку. Дернул куда-то вверх.

— Ты что, отец? А ну вставай! Пьяный, что ли, сука?

Его покачали взад-вперед.

— Це…фа… — слабеющим голосом выговорил Арцыбашев.

Охлопали по карманам, расстегнули пальто.

— Какое нахрен цефа? Валокордин там или чего? Слышь, отец, не молчи! Где лекарство у тебя? Да выпусти ты эту срань! Вцепился, ёпта!

— Домой… — прошептал Алексей Николаевич, прижимая к себе мертвого цефалоцереуса. — Домой отвезите меня, пожалуйста.

На следующее утро вахтер в институте физиологии растений подозрительно поглядывал на странного визитера. Человек этот, немолодой, тощий, сутулый, в круглых очках и криво намотанном шарфе, отирался возле проходной с семи часов. К животу он прижимал какой-то сверток. Время от времени лицо его искажала гримаса боли, и тогда человек негромко стонал и сгибался пополам.

Наблюдая за ним, вахтер окончательно убедился, что видит психованного. Он уже поднял трубку, чтобы вызвать милицию, но тут псих узрел кого-то в дверях и бросился навстречу с криком:

— Профессор Блейзе! Профессор Блейзе!

Вахтер с чувством выругался.

— Профессор Блейзе, умоляю!

С ловкостью фокусника психованный размотал сверток, отшвырнул бумагу в сторону и сунул под нос профессору какой-то горшок.

— Эт-то еще что такое? — брезгливо отшатнулся тот.

— Цефалоцереус! Прошу вас, помогите!

Послав к черту полицию и обругав себя идиотом, вахтер помчался выручать профессора.

Псих оказался на редкость цепким. Он уворачивался от вахтера, уворачивался от прибежавшего лаборанта и при этом ухитрялся все время виться вокруг Якова Блейзе, который с сердитым видом рыскал по карманам в поисках пропуска.

— Славно начинается утро, — бормотал Блейзе. — Просто чудно… Да не суйте вы мне под нос свою гадость!

— Умоляю! — выкрикивал умалишенный. — Только посмотрите! Вы лучший специалист, я знаю! Пожалуйста!

В конце концов его оттащили в сторону. Лаборант, хмурясь, принялся звонить в милицию, а Блейзе наконец прошел через турникет и направился к лестнице, на ходу раздраженно срывая пальто, все в мокрых пятнах от снега.

— Профессор! — закричал псих ему вслед, вырываясь из лап вахтера с неожиданной силой. — А вдруг он не погиб! Любые деньги!.. Все, что хотите!

Блейзе решительно завернул за угол.

— Не погиб… — повторил псих, и вдруг заплакал.

От растерянности вахтер выпустил его.

Псих никуда не побежал. Он стоял, покачиваясь, закрыв глаза, и по лицу его текли слезы.

Из-за угла той же решительной походкой вышел Блейзе.

— Черт вы вас побрал! — хмуро сказал он. — Показывайте ваш цереус.

Дома Арцыбашев развернул стерильную марлю, натолок активированного угля и натянул хирургические перчатки. Он был очень бледен. Язва время от времени пыталась поднять змеиную голову. Подожди, просил ее Арцыбашев. Дай мне немного времени, а потом делай что хочешь.

«Цереус ваш сгнил к чертовой матери. Его каждый день поливали. И что вы от меня теперь хотите? Чуда?»

Арцыбашев вытащил купленный в аптеке скальпель и начал срезать гниль с кактуса. Он очищал его очень медленно, двигаясь наощупь в гнили и слизи, перемешанной с землей.

«Никаких гарантий, что это поможет! Я вам не господь бог!»

Возле основания цефалоцереуса Арцыбашев обнаружил твердую пластинку толщиной не больше двух сантиметров.

«Купите уже новый кактус и забудьте об этом!».

Арцыбашев очистил твердую ткань и тщательно промыл под водой.

«Матвеев, выдай человеку пакет с песком! Ты же видишь, он не успокоится».

Арцыбашев присыпал один срез истолченным углем. Положил на стерильную марлю. Ошметок кактуса выглядел абсолютно нежизнеспособным. Просто зеленый кружок размером с подушечку его пальца.

«Проветриваемое помещение, без сквозняков, комнатная температура… — четыре раза повторил про себя Арцыбашев. — Не забыть припудрить корнеобразователем».

Он очень острожно высыпал в миску порошок, который вручил ему Блейзе, и принялся за работу.

Час спустя Арцыбашев бессильно опустился на стул и отодвинул уже ненужный уголь. Во рту пересохло. Перед глазами мельтешили мошки, время от времени слипаясь в сплошную серую пелену.

— Теперь можно, — сказал Арцыбашев язве и скрутился в узел от жгучей боли.

* * *

Весна выдалась ранняя и сухая. Снег не таял, а сползал, как съежившаяся змеиная шкура. Трава перла из-под него дурниной, словно боясь не успеть прожить лето.

Алексей Николаевич возвращался домой с очередного собеседования. Место ему понравилось, и сотрудники показались молодыми и веселыми. По-хорошему веселыми, не как те, прежние.

В продуктовом он купил диетическую курицу и медленно побрел к дому. На скамейке у подъезда горбились две старухи. Одну из них Арцыбашев изредка встречал в компании толстой девочки с диатезными щеками, очевидно, внучки. Вторая, вся в складках кожи, как престарелая игуана, по слухам, держала у себя дома дюжину подобранных кошек. За ней всегда тянулся шлейф аромата кошачьей мочи.

Обе сухо кивнули Арцыбашеву.

«Мой портрет лет через двадцать, — думал он, идя мимо игуаны. — Если доживу».

За прошедшее время Алексей Николаевич не то чтобы привык, что больше ему не с кем разговаривать — привыкнуть к этому было невозможно. Но он смирился, как слепец мирится с вечной тьмой.

«Запасной путь, главный… — отстранено думал Алексей Николаевич. — Никакой я не поезд. Может, я — рельсы. Или трава, пробивающаяся между ними».

Он вспомнил, как в детстве жил от лета до лета. Все, что в промежутке, нужно было просто перетерпеть.

«Скорее бы май».

С того дня, как Арцыбашев вышел из больницы, он не прикасался к ошметку, оставшемуся от кактуса. Тот так и лежал на шкафу в блюдце, полном сухого чистого песка. Блейзе предупредил: если через месяц не будет никаких изменений, значит, ничего не получилось.

Вышло, как предсказывал профессор. Но выкинуть останки у Арцыбашева не поднималась рука.

Он привычно поставил вариться суп, привычно сделал зарядку. Пока под крышкой тихо булькали овощи, взял влажную тряпку и прошелся по запылившимся поверхностям.

Стол. Телевизор. Комод.

На комоде стоял портрет покойной матери в рамке и блюдечко хохломской росписи, которым Арцыбашев прижимал квитанции. Протирая под ним, Алексей Николаевич вдруг вспомнил Ираиду. Рука его дернулась — и блюдце полетело на пол.

Дзынь!

Он сокрушенно уставился на осколки. Как ни крути, это была память не только об Ираиде.

Выбросив разбитое блюдце, он некоторое время осматривался, пытаясь найти ему замену.

Арцыбашев был человеком глубоко укорененных привычек. Попробовал использовать старую чашку — не понравилось. Чашка торчала на комоде как дура и вносила диссонанс.

Арцыбашев поморщился и вдруг вспомнил, где есть еще одно блюдечко.

Сначала эта мысль испугала его. Но чем дольше он стоял, раздумывая, тем сильнее убеждался, что его идея — правильная.

Сколько можно притворяться, что все еще может вернуться?

Сколько можно обманывать самого себя?

Арцыбашева охватила странная жестокая решимость. Кактусу он уже ничем не мог ни помочь, ни навредить. Только себе.

С собой церемониться незачем.

Притащив табуретку, Алексей Николаевич, сопя, полез наверх. Пальцы вслепую зашарили по поверхности шкафа. В воздух взвилось облако пыли — он не протирал здесь с того дня, как окончательно убедился, что кактус умер. Просто не мог себя заставить.

Хватит, ожесточенно твердил про себя Арцыбашев, кончено! Сколько можно? Сидишь тут по уши в иллюзиях, провонявших нафталином! К черту все!

Он наконец нащупал кромку блюдца, подтащил к себе. Пыль обрушилась него, как стая мошкары, и Арцыбашев отчаянно расчихался, едва не свалившись с табуретки. «Не хватало еще расколотить его!» Когда пыль рассеялась, он протер слезящиеся глаза, проморгался…

На сером слежавшемся песке зеленел кривобокий шарик.

Арцыбашев смотрел на него, не шевелясь, так долго, что затекла рука. Потом сглотнул и очень-очень медленно стал спускаться с табуретки.

Оказавшись на полу, он так же медленно приблизился к окну и бережно поставил блюдце на подоконник. В груди что-то мешало — то ухало, то распирало, — но Арцыбашеву сейчас было не до того.

Кактусёнок сверху был покрыт коротеньким белым пушком. Рыжие колючки росли во все стороны сразу.

— Я сейчас… — проговорил Арцыбашев одними губами. — Сейчас!

Вскоре кактусёнок, пересаженный в горшок с подходящим субстратом, заинтересованно смотрел по сторонам с высоты комода. Красный взмокший Арцыбашев носился вокруг, производя множество суеты и шума, и время от времени с бессмысленной улыбкой дотрагивался до белоснежной макушки.

Наконец Алексей Николаевич притащил стул, сел перед комодом.

— Володя? — робко предположил он.

Нет, не то.

— Костя?

Глупости. Какой еще Костя!

Он сосредоточенно перебирал имена, пытаясь почувствовать, поймать то самое. И вдруг…

— Миша! — дрогнувшим голосом сказал Алексей Николаевич. — Ты ведь Миша, правда?

ДВА МЕСЯЦА СПУСТЯ

Май звенел и пел, май был везде.

Арцыбашев подбежал к подъезду, размахивая кульком, проскочил мимо двух старух на скамейке, легко взлетел на третий этаж. Старухам досталось только «здра! — те!», долетевшее откуда-то сверху. Игуана недовольно покачала головой ему вслед, но Алексей Николаевич этого не заметил.

— Мишка! — позвал он, войдя в квартиру.

Из комнаты донесся приветственный шум. Арцыбашев заглянул, чмокнул Мишку в пушистую макушку.

— Я конфет принес к полднику! Как насчет почаевничать?

Он вскипятил чайник, приготовил мяту и чабрец.

— Этот мир, придуманный нами! — пропел Алексей Николаевич, насыпая заварку. — Этот мир, придуманный мной!

Он снял с полки Мишкину чашку с человеком-пауком, которую приобрел случайно за какие-то немыслимые деньги. Человек-паук растопырился по всей чашке и подозрительно таращился на Арцыбашева фасеточными глазами.

«Ужас. Зачем купил!»

Солнце затопило двор, листья тополя на ветру сверкали, как осколки. По балкону напротив шла задумчивая кошка, руля хвостом.

«Летом на море рванем, — думал Арцыбашев. — В Ялту, а? Там зоопарк, ему понравится. Хоть каждый день ходить будем!»

На крыше ворковали голуби. Высоко в небе летел самолет, не оставляя следа.

Разве был он когда-то несчастен? Никогда. Счастье обнуляет все, что случилось прежде. Арцыбашев всю жизнь стоял на кухне, босыми ногами на солнечном пятне, пахло мятой, шла кошка, сверкали листья, Мишка играл в соседней комнате, летом они поедут в Ялту.

«А вот если собаку? Нет, рановато. Пускай подрастет немного».

Ветер разносил по городу май, май звенел и пел, май был снаружи и внутри, везде, навсегда.

«А осенью — по театрам. Или сперва в цирк? Тигры, акробаты, ух!»

Ему показалось, будто Миша что-то крикнул из своей комнаты. Алексей Николаевич оборвал песню и прислушался.

— Погулять? Только на полчасика, не больше. Эй! Конфету-то возьми!

Хлопнула дверь, порыв сквозняка свистнул на лестнице — и в квартире наступила тишина.

Арцыбашев покачал головой и полез в холодильник. Голодный ведь прибежит! Хоть яичницу сварганить…

Нина Ивановна, известная всему подъезду как баб-Нина, только что закончила рассказывать Ларисе подробности поездки с внучкой на дачу. Ей смутно казалось, что приятельнице это не очень интересно. Но та хотя бы не перебивала. «Это ведь самое важное — чтобы слушали, — смиренно думала Нина. — Невестка вон слова не дает сказать. Когда еще разрешит Танюшу взять…»

— Жилец-то с третьего совсем дурной стал, — поджав губы, заметила Лариса. — Чокнутый. Пьет, должно быть. Бобыли эт’самое дело уважают.

— А он бобыль?

— А как же.

— Одинокий, значит, — вздохнула баб-Нина. Ей хотелось сказать совсем другое, поддержать негодование Ларисы, но вырвалось почему-то это.

— Что ж, что одинокий! Значит, все можно? Совсем стыд потеряли.

И снова баб-Нина сказала не то:

— Вреда ведь от него нету…

— То есть как? А детям пример?!

Баб-Нина хотела ответить, но застыла с открытым ртом.

На ее глазах из воздуха соткался мальчишка лет шести, мелкий, белобрысый, с круглой, как мяч, башкой. Он выскочил из подъезда и на мгновение задержался возле скамейки, ухмыляясь во весь щербатый рот. Баб-Нина увидела его целиком, от взъерошенных волос до синяка на лодыжке, увидела шорты с дыркой в кармане и парой конфет, завалившихся за подкладку, и что тощая шея у него в комариных укусах, а в кулаке зажат пластиковый человек-паук.

Сердце баб-Нины пропустило два удара. Она крепко зажмурилась и некоторое время сидела, замерев.

— Нин, ты чего? Чего это с тобой?

Ее тормошила встревоженная Лариса.

Баб-Нина открыла глаза. Никакого мальчишки, конечно, не было. Да и откуда он мог взяться — из солнечных лучей, пронизывающих двор? Из легкой, невесть откуда сгустившейся дымки, которая растаяла, стоило ей оглядеться вокруг?

Пусто.

Тихо.

Эхо быстрых шагов донеслось до них издалека. Баб-Нина и Лариса вздрогнули и переглянулись. Должно быть, кто-то, кого они не заметили, промчался через площадку, перемахнул низкий заборчик, обогнул дом и исчез в сквере, залитом солнцем.

А эхо задержалось во дворе и долго прыгало между домами, отдаваясь в ушах тугим звоном.

Будто кто-то играл в мяч.

Красный мяч с ярко-белой полосой.

Content

Эйлин О'Коннор
Цефалоцереус