Семнадцать мгновений

Из жизни курсанта

Сергей Ирюпин

Иллюстратор Евгения Бежанишвили

© Сергей Ирюпин, 2023

© Евгения Бежанишвили, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0053-0562-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

С августа 1983 по сентябрь 1986 я был курсантом Рижского высшего военно-политического краснознамённого училища (сокращённо РВВПКУ). И эти три года словно впечатались в меня, периодически возвращаясь в воспоминаниях и снах. В какой-то момент попробовал записать пару эпизодов. Показал своему другу Володе Лельмежу. Он одобрил, поддержал, а я продолжил. Так появились семнадцать коротких рассказов-эпизодов, идущих в хронологическом порядке. Все они реальные, ничего не придумано. Наоборот, я постарался как можно точнее восстановить все детали. Кстати, в августе 1983 мне было как раз семнадцать лет.

К каждому рассказу Женя Бежанишвили, мой хороший друг и талантливый художник, нарисовала прекрасные иллюстрации. За что я ей безмерно благодарен.

На самом деле этих «курсантских историй» у меня больше. Но они пока в набросках, ждут своего часа. Так что продолжение ещё следует. Будем считать эту книгу первой версией.

Посвящения и благодарности

Посвящаю эти истории, в первую очередь, своим однокурсникам. А также обоим начальникам нашего курса, курсовым офицерам, преподавателям и командованию училища. Своим родителям и сестре. Моей жене и сыновьям. Всем моим друзьям. И, разумеется, Богу.

Мои однокурсники, я никогда не забуду время, когда мы вместе делили тяготы и радости курсантской жизни. Отдельное спасибо Игорю Новикову, Виталию Агафонову, Николаю Цалко, Андрею Ситникову и всем ребятам из групп РВВПКУ в соцсетях за помощь в уточнении и «реставрации» описанных событий.

Благодарю начальников курса: Юрия Васильевича Мячина и Евгения Дмитриевича Алёхина. Курсовых офицеров: Николая Петровича Науменко, Николая Ивановича Семизорова. Прапорщика-хозяйственника Павла Васильевича Есипова. Всех преподавателей и командование училища. Вы преподали мне бесценные уроки жизни.

Благодарю папу, Владимира Михайловича, и маму, Веру Георгиевну, за помощь и поддержку в то непростое для меня время. За то, что бережно хранили и сохранили мои письма. Для меня это важный источник фактов и вдохновения. Благодарю сестру Лену, которая всегда поддерживает меня в моих творческих начинаниях.

Благодарю мою жену Галю и моих сыновей Никиту и Артёма. Моя семья — моё сокровище, мой подарок от Бога.

Благодарю и самого Бога за то, что Он всегда присматривает за мной. Дарит подарки и вдохновляет.

Отзывы однокурсников

Молодец, Серёга! Я тоже, как на машине времени, слетал в свою курсантскую юность, где из нас, мальчиков, кроили и сшивали Мужчин, мужчин, которые по жизни не потеряют и не передадут своего «Я». Ты действительно сделал большое дело — не дал раствориться в беспамятстве большому пластУ Истории. Истории, какие были разные, но такие похожие чем-то пацаны… как правильно становиться взрослыми… готовыми взять на свои плечи любые трудности… Всё плохое забывается, а ты не даёшь забыть хорошее! Продолжай… продолжай, если тебе дан Дар не забывать за всех нас. БлагоДарю! Привет от сержанта Решетняка…

Александр Решетняк, однокурсник

Спасибо автору! Все рассказы написаны доступно, просто, понятно. Зарисовка курсантской жизни. Вызывает тёплые воспоминания молодости. Если автор ставил перед собой именно эту цель, думаю что она полностью достигнута. Серёжа, желаю успехов в дальнейшем творчестве, не останавливайся на достигнутом! Да, отдельное спасибо за чудесные иллюстрации.

Андрей Ситников, однокурсник

Написано от души. Мне понравилось. Проходит не так много времени, каких-то тридцать лет, и многое в нашей истории искажается так, что другое поколение уже не знает кому и чему верить. И поэтому замечательно, что появляются книги, позволяющие через призму открытого, честного автобиографического повествования почувствовать дух того времени. Спасибо автору за возможность ещё раз окунуться в атмосферу юности!

Геннадий Костин, однокурсник

Прочёл. Молодец. Легко читается. Стиль доступный, без соплей и шелухи.

Николай Цалко, командир группы

Прочитал с интересом. Такое ощущение, будто бы вернулся в курсантские годы. Конечно, хочется продолжения, так как многое уже потерялось в памяти. Жаль, что в те времена мы не понимали, что это, наверняка, были лучшие годы нашей юности. Спасибо тебе большое, Сережа!

Гарик Парсаданян, одногруппник

Прочитал твою книгу. Очень мне понравилась, молодец, так держать! Очень легко читается, постоянно от автора чувствуешь позитивное настроение и всё содержание книги — на реальных событиях!

Павел Погосян, одногруппник

Вполне читабельно, достоверно и реалистично. Сергей, ты вернул меня в юность. Особенно приятно читать повествование о твоих близких. Спасибо за воспоминания!

Игорь Лисецкий, однокурсник

Абитура

— Абитура, подъем! — резкий голос сержанта разрывает утро.

Открываю глаза. Рядом, на деревянных нарах, начинают шевелиться соседи по палатке. Мы и есть та самая «абитура». Абитуриенты Рижского высшего военно-политического Краснознаменного училища. Сокращенно — РВВПКУ. Выбираемся из-под одеял. Поднимаем брезентовые стенки палатки, закидывая их на крышу. Зубную пасту — на щётку, щётку — в зубы. Полотенца вешаем на шеи. И идём разгонять остатки сна ледяной водой из железных труб-умывальников под открытым небом. Прибалтийское утро не по-июльски прохладно. Хотя днём тепло, а бывает даже жарко.

Мы в Лиласте, в 40 километрах от Риги. Тут, на побережье Рижского залива, расположена воинская ракетная часть, дивизион учебно-боевого обеспечения при училище. А сейчас ещё и наш палаточный лагерь абитуриентов. Место прямо курортное: песчаные дюны, сосны. В пятидесяти метрах от палаток — берег Рижского залива, пляж. Но нас от него безнадёжно отделяет двойной ряд колючей проволоки. Впрочем, мне не до купания и отдыха. Основная задача — сдать экзамены, пройти медкомиссию и поступить. А конкурс серьёзный, говорят, что шесть человек на место. Уже сдал два экзамена: литературу письменно и историю. Сочинение писал по Чехову, волновался за объём, вышло маловато. Однако получил «пять». Может, конечно, Софья Акоповна Веропотвельян подсобила? Она давняя мамина подруга, работает в училище на кафедре русского языка и литературы. Но хочу верить, что справился сам. По истории повезло, попался лёгкий билет. Тоже «пять». Осталась география и математика, больше волнуюсь за первое, с математикой я всегда был на «ты».

— Строиться на завтрак!

Да, военный порядок тут с первого дня. Просто так не присесть ни на минуту. Подъем-отбой, всё — по распорядку, всё — по команде. В столовую идём строем.

— Ррряз, ррряз, ррряз-два-три, — командует сержант.

Интересно, у него такой пронзительно-противный голос сам собой получается, или специально тренируется? Народ собрался разношерстный: вчерашние десятиклассники, ПТУшники, бывшие студенты. Есть и солдаты, и сержанты, и даже прапорщики. Отдельной стайкой ходят «суворовцы», в своей приметной синей форме. Их зачисляют без экзаменов. Кто приехал поступать, кто приехал «погулять». По вечерам особо отчаянные ездят в «самоволку», в Ригу. Благо, железнодорожная станция рядом. А некоторые, в основном солдаты и сержанты, потихоньку, на сон грядущий, выпивают, под прикрытием брезента своих палаткам. Много уехало после первых экзаменов, получив «двойки». А кто-то уехал просто так, из «собственных соображений». А зачем тогда приезжали? В нашей палатке из десяти человек осталось трое.

— Раздатчик пищи, встать! Приступить к раздаче пищи!

Мы в столовой. Завтрак. Комки каши падают в алюминиевые миски. Горячий чай с сахаром, цилиндрик масла на хлебе. В обед будет ещё первое, а на второе — снова каша. На ужин неизменная рыба с картофельным пюре на воде или кашей. Кормят по солдатской норме. Обильно, но вот как-то… однообразно и невкусно. Впрочем, у меня, как почти у всех, есть деньги. А значит и возможность подкупить печенье, вафли, конфеты, лимонад в магазине при части. Но вот колбасу «абитуре» не продают. Ещё есть разные рыбные консервы, с которыми мы «пируем» в палатках после отбоя. Хлеб тащим из столовой, с ужина. Одним словом — жить можно. За дни, что тут прожил, как-то уже освоился, привык, приспособился. Домой не тянет.

Послеобеденное время. Сижу в «Ленинской комнате», повторяю географию. Последний раз учил её в девятом, год назад, подзабыл. Не знаю, куда разбежалась большая часть «абитуры», но нас тут всего человек двадцать. А «комната» размером с хороший зал, так что друг другу не мешаем. На время прерываю занятия, пишу письма — маме и папе. Папе пишу ближе к правде, про хреновую еду. Маме — что всё отлично. Зачем её волновать? Смешная штука почта… Пока письма дойдут — у меня всё решится. Очень хочу поступить. Если срежусь — что тогда делать, куда деваться? Родители далеко… Я должен поступить, должен…

17 июля 1983

Система

— Вывесили!

Поредевшая абитура, волнуясь, торопится увидеть списки поступивших. Мне спешить незачем, уверен — всё должно быть в порядке. Три «пятёрки» и только одна «четверка». Плюс округленный аттестат — получается 24, это выше проходного балла, хватит с лихвой. И всё же облегчённо выдыхаю, когда нахожу свою фамилию под номером 13. Поступил! Теперь это будет моё счастливое число.

— Значит, с желанием идёте в училище?

На меня доброжелательно смотрит пожилой сухопарый офицер с большими шитыми звёздами на погонах. Это сам генерал-майор Михайлов, начальник училища. Отвечаю ему максимально утвердительно. Кроме него за столом сидит ещё несколько офицеров. Мандатная комиссия. Ещё пара вопросов, чистая формальность.

— Абитуриенты, строиться!

Идём стричься. Стригут только бывших «гражданских», у поступивших «из войск» и суворовцев причёски соответствуют. Стригут быстро, под «ноль». Смотрю на себя в зеркале — непривычно и забавно. Голова круглая, уши торчат. А если провести рукой, ощущения — как ворс чешского ковра. Опять же расчёска пока не нужна, практично.

— Строиться в баню!

Моемся, а потом получаем обмундирование — светло-зелёные пилотки, куртки, галифе, коричневые ремни с желтыми блестящими пряжками, сапоги, портянки. Черные погоны с желтыми полосками и буквой «К». На черных петлицах золотится эмблема нашего рода войск — перекрещенные пушки. Вернувшись в палаточный городок, весь вечер пришиваем погоны и петлицы. По внутреннему кругу воротников подшиваем белые подворотнички. С непривычки все пальцы исколоты. Одновременно осваиваем мудрёную науку под названием «портянконавёртывание». Это важный момент. Если «навернуть» неправильно — можно потом до крови растереть ноги. Сложность в том, что портянка — это просто тряпка прямоугольной формы. Однако, приложенная под правильным углом, она ловко оборачивается вокруг ноги, образуя своеобразный носок. У сержанта, который демонстрирует нам это, всё получается легко и просто. А вот у нас — пока не особо. Пробую снова и снова.

— Курс, выходи строиться!

Грохоча сапогами, торопливо выскакиваем из вагона электрички. Мы уже в Риге, станция Браса. Усилиями сержантов наша зелёная толпа приобретает вид строя, в колонну по три. Начинаем движение по улице Гауяс в сторону училища. Тут, в принципе, недалеко, примерно четыре километра.

Интересно, как выглядит со стороны эта нестройная колонна стриженных под ноль пацанов в новой, необмятой форме? Перебрасываясь шутками, мы беззаботно шагаем, глазея по сторонам. Район выглядит как окраина — домов почти нет, много деревьев и зелени. Солнце пригревает всё сильнее. Новая, непривычная форма натирает. Плохо намотанные портянки начинают жечь ноги. Чемоданы с вещами оттягивают руки. Разговоры смолкают. Мы сосредоточенно пыхтим, потеем, терпим. Края пилоток темнеют от пота. Я собираю все силы чтобы выдержать до конца этот, казавшийся вначале таким простым, марш. Кто-то не выдерживает, выходит из строя, садится на землю, пытается перемотать портянки… Нет, только вперед, об отставших позаботятся сержанты. В моих сапогах пылает пожар, но не хочу выглядеть слабаком перед остальными. Осталось немного, уверен, нужно просто потерпеть, думать о другом, ещё чуть-чуть, ещё сотня-другая шагов…

Замечаю указатель, улица Кишезера, теоретически она должна вести к озеру Кишэзерс. Значит училище совсем недалеко. Наша колонна поворачивает вправо, переходим дорогу и движемся через обширный песчаный пустырь. Сапоги буксуют в песке. Впереди видим длинную ограду, вдоль всей улицы. Это Эзермалас, мы почти пришли. Переходим дорогу, поворачиваем направо и идём вдоль этой ограды. Черные железные прутья, выше человеческого роста. Верх заплетён армейской колючей проволокой. Колючка щедро намазана солидолом, где-то он уже высох, где-то — совсем свежий. Мы идём и идём, а ограда всё тянется и тянется. Сквозь неё и за ней видны светлые здания. Наконец ограда заканчивается, колонна поворачивает налево и движется мимо пятиэтажки из белого кирпича. Видим перед собой КПП: проходную и ворота для проезда машин. В колонне повторяют слово «система» — так между собой курсанты называют училище. Мы дошли. Система. Теперь это мой дом на ближайшие 4 года.

30 июля 1983

Мама

Раннее утро понедельника. Мы с мамой бестолково топчемся в тесной прихожей у Софьи Акоповны, старой маминой подруги, преподавателя литературы в нашем училище. Я кручу в руках новенькую фуражку. Провожу рукой по короткому «ёжику» едва отросших волос. Смотрю на часы. Мама выглядит расстроенной. Поезд у неё вечером, а мне нужно успеть на утреннее построение. Провожать меня до «системы» нет смысла — сам доберусь, не маленький. Так что прощаться будем прямо сейчас. Двое суток увольнения пролетели как одна минута.

Моя мама — врач. Только не такой, каких мы встречаем, приходя в больницу. Окончив санитарно-гигиенический факультет мединститута, мама два года работает санитарным врачом. Но настоящее её призвание открывается после перехода в пединститут, на кафедру Гражданской обороны и медподготовки. Мама — преподаватель. Настоящий. Любящий своё дело и своих студентов. И обожаемый своими студентами. Ещё у мамы комплекс преподавателя: она всегда права. Мама любит давать советы и учить жить. Это раздражает. Особенно когда в итоге она действительно оказывается права.

В конституции написано, что «руководящей и направляющей силой советского общества является коммунистическая партия». Не знаю как там в этом «обществе», но в нашей семье руководящей и направляющей силой является мама. Её энергия неиссякаема. Нет проблемы, которую мама не смогла бы разрешить. Мама открыта и общительна. Если кто-то не знает всех подробностей моей жизни — он просто ещё не поговорил с мамой. А ещё она прекрасно готовит. Привычное воспоминание — возвращаюсь со школы, папа смотрит телек, мама на кухне, дом полон вкусных запахов.

Понятно, что у такой всемогущей мамы я вырос настоящим «домашним мальчиком». Жизнь легка, когда знаешь, что дома тебя всегда ждёт теплый уют. И мама. Которая выслушает, посочувствует, поддержит. Которая всегда за тебя, всегда на твоей стороне. Но к хорошей жизни легко привыкаешь. И в выпускных классах я уже домашний бунтарь, недовольный постоянными мамиными нравоучениями. И это постоянно ожидание — ну когда же, когда? Когда я стану свободным от надоевшего родительского контроля? Мне всё надоело, хочется нового новых впечатлений, новой жизни, хочется свободы…

Тогда почему я не рад? Вот же они — изменения. Вот она — новая жизнь. Новая форма… Может потому, что в этом нет никакой свободы? И этот новый мир такой холодный и жестокий? Здесь каждый сам за себя. Здесь никого не волнуют твои мысли и чувства. Равняйсь! Смирно! Ты должен быть в общем строю. Ты должен идти в ногу. И временами на меня накатывает дикая тоска и какой-то беспричинный страх — хочется всё бросить, убежать, спрятаться от всего в маленькую, уютную комнатку, теплую, с телевизором и сидеть там… Нет. Мне просто надо собраться, надо отбросить эти дикие мысли, я должен…

Эх, мама, мама… Наверное лучше бы ты не приезжала. Я уже почти привык, прочти приспособился, почти всё забыл. Научился быть грубым и жёстким. Я военный, курсант. Всегда готов, всегда начеку. А с тобой снова успокоился, расслабился, размяк… Мы обнимаемся в последний раз. И тут я понимаю, что это не просто прощание с мамой. Моё тёплое и уютное детство тоже покидает меня. И сейчас я прощаюсь с ним навсегда. Отменить это невозможно. Оно уже никогда не вернётся. Моя жизнь уже никогда не будет прежней. И из моих глаз начинают течь слёзы…

3 октября 1983

Крыса

Отчаянные матюки разносятся по казарме. Слышащие понимающе качают головами: очередной пострадавший. У нас беда, на курсе завелась «крыса». Кто-то таскает по ночам деньги. Что самое неприятное — этот «кто-то» явно из нашей группы. Каждая учебная группа — как большая семья. В казарме кровати стоят рядом, в столовой садимся вместе. По училищу перемещаемся в одном строю. Лекции, практические занятия, семинары, самоподготовка — вместе. В большие наряды (по столовой или в караул) заступаем всей группой. Когда кому-то приходит посылка из дома, то делятся, как правило, со всеми. Если к кому приходят деньги — об этом знают все. Среди одногруппников нет секретов. А деньги пропадают только в нашей группе. И происходит это сразу, как кто-то получает перевод.

Можно подумать: зачем курсанту деньги? Живём на всём готовом — нас кормят, одевают-обувают, обеспечивают всем необходимым. Ну… почти всем. Предметы личной гигиены приходится всё-таки покупать. Нитки, иголки, белый материал для подворотничков. Зубную пасту и щётки, мыло, принадлежности для бритья. Крем для сапог. Но основная статья расходов — училищный буфет-чайная, в просторечии «чипок». Кормить-то нас кормят, нормально, сытно, но… как-то невкусно. Первое-второе, чай-компот и никаких тебе булочек-пирожных или чего сладенького, конфет. Поэтому творожная запеканка плюс треугольник молока из «чипка» — заветная мечта каждого курсанта.

Недавно я сам получил деньги переводом. Выходит — стал потенциальной мишенью. Что делать, как обезопасить себя? Не в сейф же начальнику курса отдавать? После некоторого размышления, аккуратно переписываю красной ручкой номера купюр в свой карманный блокнот. Деньги прячу под обложку военного билета.

Крик дневального:

— Курс, подъем! Строиться!

Скидываю с себя одеяло и легко соскакиваю со второго этажа кровати. После построения спешу к табурету, на котором аккуратно сложена моя «хэбэшка». Лезу во внутренний карман куртки. Военный билет на месте, а вот деньги… Пропали. Матерюсь, но негромко. Чем поможет, если орать на всю казарму? Весь день хожу расстроенный. Одногруппники сочувствуют… Кто же из них, кто?

Группа сидит в учебном классе, ждём преподавателя. Игорь Новиков, пользуясь моментом, затевает сбор комсомольских билетов. Он в группе секретарь комсомольской организации. Раз в месяц собирает копеечные взносы и ставит штампики.

— Поживей достаём, поживее сдаём, — торопит Игорь, — Савин, что у тебя билет так потолстел, с тебя пример берёт?

Грузный Савин неуклюже пытается выхватить свой комсомольский.

— А что там под обложечкой? О, денежки… Откуда столько?

Общий гомон затихает, все смотрят на Савина. И на кучку мятых «трешек» и «пятёрок».

— Прислали, — оправдывается тот.

— А когда это было?

— Что-то не помним…

— Давно прислали? И не потратил?

— Так это он, что ли!? Вот сука!

— Погоди, ещё доказать надо — все начинают говорить одновременно.

— Отставить! — возглас командира группы восстанавливает тишину.

Тут влезаю я:

— У меня номера купюр записаны, давайте проверим!

Сверяем номера, они совпадают. Лицо Савина идёт красными пятнами…

Комсомольское собрание проходит в ленинской комнате. Встаёт Коля Цалко, наш командир, младший сержант с пшеничными усами и мягким белорусским говорком. Он коротко повторяет то, что мы уже знаем. В группе пропадали деньги, вор обнаружен, это недопустимо в воинском коллективе… Исключить из комсомола — единогласно. Удивительно, но никто не предлагает побить Савина, устроить ему «тёмную». Просто все ведут себя так, как будто его нет. Не разговаривают, не садятся рядом ни в столовой, ни на занятиях. В училище приходит его мама, разговаривает с командованием курса, с группой, просит простить, оставить… Спустя несколько дней нам зачитывают приказ начальника училища — Савин отчислен. Мы мельком видим его уже с солдатскими погонами, в сопровождении курсового офицера. И он навсегда пропадает из нашей жизни.

Осень 1983

Отпуск

— Наш самолёт приступил к снижению и совершит посадку в аэропорту города Ростов-на-Дону…

Массивная туша ТУ-154 плавно кренится на крыло, выполняя неспешный разворот. В иллюминаторе вижу праздничную россыпь вечерних огней родного города. Откидываюсь на сиденье и, прикрывая глаза, снова прокручиваю в памяти вчерашний день…

— Равняйсь, смирно! Вольно!

Строй «отпускников» застыл в блаженном ожидании. Все в отутюженной парадно-выходной форме, каждый с долгожданным отпускным билетом. Я тоже в этом строю. Последний зачёт, по военной истории, успешно сдан утром. Первая сессия: шесть зачетов и экзамен — всё на «5». А вот по физподготовке — два балла. Утешает, что не я один такой, физо не сдало около 30 человек. Тем не менее отпускной билет у каждого. Вполуха слушаю короткий инструктаж: форму одежды не нарушать, алкогольные напитки не употреблять… Команда «Разойдись» — и мы торопимся за ворота. Первый отпуск…

Из аэропорта направляюсь прямиком к тётушке. Отец продолжает службу в Чехословакии, мама и младшая сестрёнка — с ним. В Ростов они приедут только летом. А этот отпуск я проведу у тёти Любы, старшей маминой сестры. У неё однокомнатная квартира на площади Дружинников, Литвинова 16. После поцелуев, объятий, вручения рижских сувениров, домашней еды, первое желание — переодеться в гражданку. Достаю свои тёмно-синие Wildcat, купленные в Чехословакии почти перед самым выпуском, «дутые» сапоги на поролоне, куртку. Однако за прошедшие полгода я, видимо, слегка «расширился» — в джинсы влезаю еле-еле. Выхожу на улицу, прохожу пару сотен метров… Ноги насквозь продуваются ледяным ветром. Куртка короткая, сапоги слишком мягкие, как тапочки. Холодно и неудобно. Возвращаюсь, переодеваюсь в свою привычную «парадно-выходную» и до конца отпуска выхожу только в ней.

Пару раз посещаю школу №31, где когда-то учился. Выступаю перед выпускными классами. Но моя «партийно-политическая работа» не встречает никакого отклика. Похоже никудышный я пропагандист. Старшеклассникам глубоко «до феньки» военный ВУЗ. Какая-то совершенно несерьёзная публика. То ли дело наш выпуск, наш 10Б, средняя школа №1, центральный гарнизон Миловице. Все дети военных, почти все наши парни пошли в военные училища. Вот бы со всеми встретиться, но как? Мы теперь разбросаны по всему Союзу. Как найти вас, мои одноклассники?

Решившись, набираю бережно хранимый в памяти номер телефона:

— Здравствуйте, а Олю можно? Привет! Да, сейчас в Ростове… Может зайду?… Завтра вечером? Отлично…

В руках букет. Звоню в дверь. Олька почти не изменилась. Светло-русые волосы заплетены в короткую косу. Взгляд её серых, с искорками, глаз на мгновение снова превращает меня в онемевшего восьмиклашку. А греческий профиль всё так же божественен. А я по-прежнему просто одноклассник, теперь даже бывший. И мои цветы и форма ничего не меняют. Но я всё равно очень рад её видеть. Мы болтаем о пустяках, она рассказывает о своём институте, я — об училище. Встретимся летом? Возможно…

Наношу визит деду Коле. Он не совсем мой дед, точнее совсем не мой. Отчим отца. Отец его не любит и тому есть причины, а я просто следую совету мамы. Дед одиноко живёт в коммуналке в центре города. Бабушка Валя умерла уже давно, но дед не скучает. Он профессиональный трубач и известный в городе мастер по духовым инструментам. Дома не сидит, с утра до вечера пропадает на работе, я его еле застаю. Маленькая комнатка завалена желто-блестящими частями труб и разными приспособлениями для их ремонта. К столу прикручены тиски. Дед говорит, что убирать нет ни времени, ни здоровья. Он освобождает часть стола и мы пьём чай. Я рассказываю о своей «военной жизни», а дед потчует меня историями о том, как воевал в Великую отечественную. Мне кажется что по его рассказам можно написать книгу. Если только всё это правда.

Прошла только половина отпуска, а мне уже скучно. Друзей и знакомых фактически никого. Днём все заняты: кто учится, кто на работе. А вечером такой холод, до минус четырнадцати и ветер, что все боятся даже нос на улицу высунуть. Пару раз хожу в кино. А последние три дня безвыходно сижу дома, в смысле — у тети Любы, и читаю: Закруткина, Прилежаеву, Гюго. В квартире у тётушки, как обычно, беспорядок. Она говорит, как на пенсию выйдет — тогда и будет «марафет наводить». Маму беспорядок раздражает, а мне всё равно. Тепло, домашняя обстановка, домашняя еда, подъем-отбой не по распорядку и крику дневального — что ещё надо?

— Наш самолёт приступил к снижению и совершит посадку в аэропорту города Рига…

В иллюминаторе снова россыпь огней. Поздний вечер, почти десять часов. Сегодня переночую у Софьи Акоповны, а завтра, к 18:00 — в «систему». Осталось меньше суток. Мой первый отпуск подходит к концу.

28 января — 10 февраля 1984

Колбаса

Почти полторы сотни пар сапог грохочут по лестнице, потом по центральному проходу — курс возвращается в казарму после обеда. Впереди минут тридцать личного времени, которые можно провести в своё удовольствие. Перемотать портянки, расстегнуть крючок воротника… Присесть на табурет возле кровати, расслабиться, грея спину у батареи. Вспомнить недавний зимний отпуск и помечтать о будущем, почти недостижимом, летнем…

— Давай в бытовку, — Игорь, одногруппник, касается моего плеча.

— Что такое?

— Чемодан «Москвича» шерстить будут!

Бытовка — комната бытового обслуживания: зеркала, розетки, пара гладильных досок. Почти вся группа уже здесь. В центре — командир, младший сержант Коля Цалко, с пшеничными усами и мягким белорусским говорком. Обычно тихий и спокойный, сейчас он явно недоволен и раздражён. Напротив Дима Данилов, «Москвич» — самое, пожалуй, безобидное из прозвищ, которыми его наградила группа. Рядом Володя Стёба, невысокого роста, подтянутый, ладный, похожий на бодрого воробушка. Он командир отделения у Данилова. У ног Володи набитый портфель.

В учебной группе номер 111 нас 27 и мы очень разные. Кто пришёл с «гражданки», после 10 классов, кто — послужив в армии. Два армянина, азербайджанец, литовец, русские, украинцы, белорусы. У каждого своё, каждый — особенный. Но Дима… пожалуй, он самый «особенный» среди нас. Больше полгода круглые сутки вместе, уже возникли какие-то дружеские группки, компании. А Дима сам по себе, в стороне от всех. С «гражданки», бывший столичный житель (отсюда и «Москвич»). Круглое лицо с большими розовыми щёчками, писклявый голос, неестественная улыбка. Любитель поесть. Получает посылки — никогда не делится. Завел дружбу в пекарне, что обслуживает училищный буфет («чипок» на курсантском жаргоне), добывает там «по дружбе» обрезки запеканок. Прикупает пару пакетов молока и трескает всё втихую за баней. Но возможно ли что «втихую» в училище?

Последнее время Дима пристрастился к бегу. Как выдается свободное время — переодевается в спортивный костюм и убегает вроде как нарезать круги по территории. В училище такое поощряется, но в группе уверены — это прикрытие. И вместо занятий спортом Дима где-то втайне в очередной раз что-то ест. Пропотевшую спортивную форму он засовывает в портфель. В начале обучения нам выдали уродливые светло-коричневые портфели. За полгода они стали совершенно бесформенными. Мы презрительно называем их чемоданами и тихо ненавидим, со стыдом таская на занятия. И нетерпеливо ждём — когда в конце первого курса будет позволено их выкинуть и заменить на дипломаты или планшеты. Дима пихает в портфель всё — учебники и тетради, и даже разную еду, вызывая всеобщее отвращение.

Портфель раздут как обожравшаяся корова. Командир не раз делал замечания, но Дима привычно всё игнорировал. Надеялся что пронесёт? Стёба, по праву командира отделения, открывает портфель и начинает доставать всё подряд. Учебник, ещё учебник, тетради, карандаши и ручки, мятые спортивные штаны, пакет молока, лыжная шапочка, тюбик зубной пасты, несколько пар носков с непереносимым ароматом… Каждый предмет группа встречает смехом и комментариями. И тут Володя вытаскивает нечто, похожее на небольшую палку, покрытую зелёно-бурыми пятнами плесени. Голоса стихают. Да это же… Не может быть… Да, это она, уже начатая сырокопчёная колбаса! Невероятный дефицит! Редкость! Мечта! Наверное, привёз её из отпуска или получил посылкой и прятал в портфеле. Что ж, простить можно многое — специфичную внешность и поведение, молоко с запеканкой за баней, свалку в портфеле, но варварски загубленную сырокопчёную… Говорок командира теряет привычную мягкость:

— Курсант Данилов! За нарушение правил личной гигиены объявляю три наряда на службу вне очереди!

— Есть три наряда… — уныло вторит наш «Москвич».

— И колбасу на помойку!

Февраль 1984

Цветочек

— Закончить приём пищи! Встать! Выходи строиться!

Топоча сапогами, курс покидает училищную столовую. Рядом со мной младший сержант Олег Чудинов, попросту «Чудо»:

— Серёга, к театру как относишься?

— Ты это к чему? — удивляюсь я.

— Да тут группа товарищей под командованием Медкова собирается в театр. Сегодня вечером. И образовался лишний билетик. Пойдёшь?

— Разумеется!

Да, суббота определённо задалась! До обеда получил две «пятёрки» — на практических по марскистско-ленинской философии и по электроснабжению. А на лабораторной по системам и средствам связи преподаватель похвалил за активную работу. И теперь ещё культпоход в театр. Правда, в кукольный. И название странное: «Для вас, родители»… Да какая разница? Настоящий курсант рад любой возможности лишний раз выйти «за забор».

Фамилии «театралов» вносят в увольнительную сержанта Вадима Медкова — он старший группы. Переодеваемся в парадно-выходную форму, короткий инструктаж курсового офицера. Строем, в колонну по два, шагаем к училищной проходной.

— Стой! — неожиданно командует Вадим. И предлагает, — мужики, а может к чёрту эти билеты? Лучше куда-нибудь на танцы?

Идея встречает полное одобрение. Следует короткое и бурное обсуждение: куда? «Баранка»? «Железка»? ДОФ? Мне всё равно, я ещё нигде не был… Решение принято! Отправляемся на «Вечер отдыха» в Дом Офицеров.

Едем в трамвае по Кришьяна Барона. Доезжая до Верманского парка, высаживаемся на остановке «Улица Меркеля». Проходим немного до Меркеля 13. Перед нами старинное здание, которое принадлежит Дому Офицеров Прибалтийского военного округа. Мимо мраморных колонн входим в массивные двери. Шинель, шапку и очки оставляю в гардеробе. Причёсываюсь перед огромным зеркалом и поднимаюсь на второй этаж. Поправляю китель, вхожу в зал. Так… это не дискотека. Обычное освещение, ни цветомузыки, ни зеркальных шаров. Выходит, танцы. Ещё не начались. Публика кучкуется вдоль стен. Музыкальная группа, разминаясь, издаёт разные звуки. Как выясняется, есть правило: и быстрые, и медленные танцы — с партнёршей. Поэтому решаю: выбирать — всерьез, с расчётом на весь вечер. Чтобы не кидаться потом из стороны в сторону.

Приглядываюсь к представительницам прекрасного пола. Мимо проходят страшненькие, по-училищному — «крокодилы». Мужественно выдерживаю их заинтересованные взгляды. Но что это? В другом конце зала замечаю девушку в тёмно-сиреневом платье. Такая славная малышка с застенчивой улыбкой. Про себя называю её «прекрасный цветочек». Рядом с ней три «крокодила». Подруги? Направляюсь в их сторону. Тут музыка, общее движение, теряю её из вида. Кручу головой, всматриваюсь — безрезультатно! Стою растерянный и расстроенный. Из толпы выныривает «Чудо»:

— Чего стоишь столбом?

— Да вот, потерял… — излагаю проблему.

— Одень очки, — деловито советует Олег, — к тому же у тебя в них вид представительный.

Бегу в гардероб, возвращаюсь в «окулярах».

Вернувшись, сразу замечаю свой «цветочек». Она одиноко стоит недалеко от входа. Подружек рядом нет. Сердце колотится. Преодолевая волнение, подхожу, приглашаю. И уже не отпускаю до конца вечера. Правда, когда музыканты делают 15-минутную передышку, она извиняется и уходит к подружкам. Затем снова нахожу её. Чем больше мы танцуем, тем больше она мне нравится. Не «красотка», но очень симпатичная и так мило улыбается… Напоминает мою сестру, Лену. Невысокого роста, короткая стрижка. И чёртики, которые иногда прыгают в её темных глазах, тоже напоминают мне сестрёнку. Настроение, как график нагрузочной характеристики усилителя, линейно ползёт вверх.

«Цветочек» зовут Ирой. И живёт она… Вот тут «засада», я слегка огорчён: в Елгаве. От Риги до Елгавы электричка идёт минут тридцать-сорок. А в увольнении дорога каждая минута. Зато без проблем получаю её адрес и телефон. Всё-таки вечер удался! Как говорит начальник курса, майор Мячин: однозначно! Впервые за год выбрался на танцы, познакомился с симпатичной девчонкой, есть перспектива дальнейших встреч… Возвращаясь в училище, снова и снова вспоминаю, как мои руки лежат на тоненькой талии «прекрасного цветочка»…

17 марта 1984

Лена

Двери электрички с шипением закрываются. Перрон Елгавы за окном начинает свой всё ускоряющийся бег назад. До Риги почти час. Мрачно сижу на деревянной скамье, вертя в руках фуражку. Думаю о Ире. Вспоминаю наши встречи. От субботы 17 марта и до сегодняшнего воскресенья. Кажется самой судьбой устроенное знакомство на танцах в Доме офицеров. Мои хитрые вылазки на переговорный пункт, наши телефонные разговоры. Письма. Рискованные приезды в Елгаву во время увольнения. Курсантам и солдатам покидать пределы Рижского гарнизона запрещено. Пару раз чудом ухожу от патруля. Прогулки по городу. Рижский театр, «Труффальдино из Бергамo». Красные гвоздики. Для неё. Тоненькие и нежные, как она сама…

А воскресенье начиналось так прекрасно… Получил увольнительную сразу после завтрака. Вокзал, электричка, Елгава. По дороге строил планы на целый день. Может поедем вместе в Ригу? Танцы, кино? Или просто погуляем? Но вместо этого — окончательное объяснение и моя полная отставка. Оказывается, мы не подходим друг другу. У нас, оказывается, ничего не выйдет. Спрашиваю: почему? Во-первых, она меня старше, 21 год. Честно говоря, думал ей лет 18… Ну пусть даже так, мне-то уже 19! Разница невелика. Не аргумент. Во-вторых, а это уже серьёзнее: я, понимаете ли, слишком умный для неё. Неожиданно. С одной стороны — звучит лестно, с другой… Горе от ума.

Увольнение напрочь испорчено. Прошло только полдня, куда податься? Возвращаться в училище не хочу. Просто бродить по улицам? Бессмысленно… Вспомнил! Мой друг и одногруппник, Игорь Новиков, сегодня тоже в увольнении. Он рижанин. И сейчас должен быть дома. Решено — еду к нему, в девятиэтажку на улицу Желтиню. Игоря застаю в спортивном костюме, лежащим на диване. Так необычно, мы привыкли видеть друг друга только в военной форме.

— Ты чего такой мрачный?

Рассказываю о своей печали.

Игорь спокоен и полон оптимизма.

— Наплюй! — говорит он, — ей же хуже. А тебе подберём девчонку с соответствующим интеллектуальным уровнем. Кстати, в моем классе была такая, «духовно богатая» так сказать. Живёт на соседней улице. Хочешь познакомлю? Взгляни.

Открываем выпускной фотоальбом. Рассматриваю потенциальную кандидатку. Широкоскулое миловидное лицо, тёмноглазая, темноволосая, короткая стрижка. Взгляд серьёзный и умный.

— Что ж, я не против…

— Ну и отлично, — Игорь доволен, проблема разрешена, — в следующее увольнение зайдешь к ней под каким-нибудь предлогом. Ну, типа что-то передать от меня.

Мама Игоря приносит нам перекусить. Наслаждаемся домашней едой. Затем Игорь лезет на стул и снимает со шкафа огромную самодельную крепость из пластилина. Объясняет правила игры. Его монголо-татары будут оборонять крепость. Мне вести осаду немецкими рыцарями. Расставляем пластилиновые фигурки воинов. «Стреляем» по очереди, каждый от линии своих «войск». Ложимся на пол и «плюём» из медной трубки карандашом с иглой. Оцениваем попадания: убил, ранил, промазал. После трёх выстрелов можно перемещать войска. Так и коротаем оставшееся до конца увольнения время.

— Да, а как её зовут? — в какой-то момент вспоминаю я.

— Кого?

— Ну эту, твою… одноклассницу.

— А… Её зовут Лена.

7 октября 1984

Часовой

Ветер закручивает снег лёгкой позёмкой, раскачивая одинокий фонарь на столбе. Тени прыгают по дорожке, аккуратно расчищенной от снега. По обе стороны — запертые двери автомобильных боксов. Училищный автопарк. Ночь. Ни души. Наблюдаю эту картину сквозь тонкое стекло караульной вышки. Ветер посвистывает через щели. Плечо оттягивает снаряженный АКМ — автомат Калашникова, с примкнутым штык-ножом. На поясе болтаются ножны и подсумок с запасным магазином с боевыми патронами. Я часовой. Вооружён и очень опасен. Возле меня на стене большая черная кнопка. Если её прижать — включится громкоговоритель. И тогда моё «Стой, кто идёт? Стой, стрелять буду!» разнесётся по всей охраняемой территории. Но вряд ли агрессивной зарубежной военщине интересен наш скромный автопарк на Эзермалас. Поэтому с большей вероятностью я ожидаю не заокеанских диверсантов, а разводящего со сменой.

Честно говоря, караул далеко не самый худший из нарядов. Никакой грязной работы, стой себе на посту каждые два часа через четыре. А постов у нас всего-то — номер один и номер два. Номер один — декоративный, в штабе, возле знамени училища. Стоять приходится в парадной форме, все два часа на виду у дежурного. Ни пошевелиться тебе, ни присесть, ни автомат снять. Да ещё и парадные брюки мнутся, когда заправляешь их в сапоги. И лямкой автомата пачкаешь погон. Только и плюс, что в тёплом помещении. Пост номер два — автопарк. Тут никто за тобой не следит, хоть пляши, но караульная вышка не отапливается. Вот и переминаюсь с ноги на ногу по обитому железом полу. Периодически охлопываю себя варежками по бокам. Хорошо хоть на смену выходим в валенках. В сапогах ноги давно промерзли бы до костей. В углу бесформенной кучей лежит замызганный овчинный тулуп. Но чувство брезгливости пока пересиливает холод.

Кроме холода у часового есть ещё один враг — скука. Для меня, второкурсника, это уже не первый и даже не второй караул. Всё привычно, всё обычно… Но перед заступлением на пост краем уха уловил кое-что интересное. Мол, то ли курсанты-инженеры что-то сделали, то ли само так получилось, но при нажатии на кнопку громкоговорителя ловится какая-то радиоволна. Еле-еле, но слышно. Днём в автопарке шумно, а сейчас ночь, тишина, самоё время проверить. Затаив дыхание, жму кнопку, напряжённо прислушиваюсь… Ловится! Жадно вслушиваюсь в далекие голоса, пытаясь разобрать слова. А это песня или просто музыка? Где-то далеко живёт и шумит совсем другой мир. Мир, где не просыпаются в 6:50 по крику «Курс, подъем!». Где на завтрак, обед и ужин не ходят строем. Где есть красивые девушки. Где пахнет не сапогами-портянками или кислой овчиной, а как-то совсем по-другому: домом, праздником, вкусной едой.

На полу нахожу обломок спички. Вставляю в зазор, зажимая нажатую кнопку. Теперь я с музыкой! Скидываю с плеча надоевший автомат. Ставлю его в угол — штык царапает по ободранной стене. Шинель совсем не помогает, я подмерз… Поднимаю с пола тулуп, накидываю на плечи. Он длинный, до пола. Пованивает, зато тёплый. Начинаю согреваться. Сажусь на пол, спиной в угол, закутываясь поплотнее в тулуп. Отлично. До смены больше часа и я вполне могу позволить себе расслабиться в тепле под убаюкивающие звуки радио…

Просыпаюсь от ударов по металлическим опорам вышки. Вскакиваю, роняя с плеч тулуп, хватаю автомат, выглядываю наружу. Под самой вышкой стоит разводящий со сменой, а с ним… Твою ж дивизию… там начальник караула, наш командир группы, Коля Цалко! Видимо решил пройтись, проверить посты. Вот это залёт! Кубарем скатываюсь по лестнице вниз, под укоризненный взгляд командира и удивлённо-насмешливые — всей смены.

— Ну ты, бл*дь, даёшь, — говорит разводящий, — ладно, уснул, но нах*я громкую связь включил? Твой храп аж за автопарком слышно.

Вот же засада! Послушал, называется, радио… Командир молчит, не ругается, только качает головой. Уныло шагаю со сменой в караульное помещение.

— Не, ну надо же, второй курс, а уже спят на посту, совсем оборзели, — вдруг, ни к кому не обращаясь, произносит командир своим мягким белорусским говорком.

Убито молчу. Стыдно.

Зима 1985

Самоволка

Смотрю на часы, потом на патруль: два курсанта и офицер скучают у угла учебного корпуса. До конца «личного времени» чуть больше десяти минут. Ровно в 15:00 моё пребывание тут станет незаконным и патруль получит право меня задержать. Заберут военный билет, придётся в личное время маршировать на плацу. На всё училище только три телефона-автомата у входа в учебный корпус №2. После обеда бежишь занимать очередь, потом — как получится. Сегодня мне везёт: телефон освободился, а в запасе есть несколько минут. Двухкопеечная монета гремит в недрах автомата, торопливо дергаю диск. «Здравствуйте, а Лену можно? Привет, любимая, как ты там? Я тоже скучаю… Ну да, и я… Увольнение? Не знаю… Конечно, я постараюсь… Прости, мне уже… Я тоже тебя… Нет, ты первая клади…»

Тороплюсь в казарму, сопровождаемый разочарованными взглядами патруля. В голове полная сумятица. У любимой такой грустный голос… Рванул бы к ней сейчас, но как? До выходных, когда дают увольнения, ещё три дня. И не факт что отпустят. Желающих много, увольнительных вечно не хватает. Какие ещё варианты? Самоволка? Но я ж почти образцовый курсант, а это грубейшее нарушение… С другой стороны, в армии главное — не попадаться!

— Курс, на вечернюю поверку становись!

Привычно откликаюсь, когда слышу свою фамилию: я! Да, я… да, я ещё здесь… Крик дневального:

— Курс, отбой!

В казарме гаснет свет, скрипят сетки кроватей. Натягиваю спортивную форму.

— Ты куда собрался? — на меня смотрит Игорь, мой одногруппник.

— Не видишь — в самоход!

— Нах*я? — Игорь, как обычно, краток и конкретен.

— Лене плохо, я ей нужен!

— А подождать выходных?

— Нет, я нужен ей сейчас!

Незаметно выскальзываю из здания факультета. Беру курс на спортгородок. Увидит кто из офицеров — хотел потренироваться перед сном. Минуя островки фонарного света, добираюсь до мусорных баков в районе столовой. Вот она, облупленная кирпичная стена, разделяющая нас и соседнее лётное военное училище. Невысокая, без колючей проволоки. Преодолеваю её легко. Петляя по чужой территории, выбираюсь к их внешнему забору. Да, не то что наш, из серого бетона и с колючей проволокой поверх. В этом полно добротных прорех. Осторожно выглядываю в одну из них, направо-налево: никого. Раз — и на улице Эзермалас появляется одинокий бегун.

Бегу, наслаждаясь свободой, холодным воздухом и хрустом снега под лёгкими кроссовками — мы от подъема до отбоя в сапогах. Забор «лётчиков» слева от меня заканчивается. Дорога уходит вправо, это уже улица Вискалю. Ритм дыхания стараюсь держать ровным, раз-два — вдох, раз-два — выдох. Впереди ещё почти шесть километров. Перебегаю трамвайные пути. Миную широкую улицу Ленина, светофор приветливо подмигивает зелёным. Забираю правее, углубляясь в Пурвциемс. Пересекаю улицы Бикернику, Иерикю. Вижу универсам «Минск». Огибаю его слева, бегу по Ницгалес. А вот и конечная точка маршрута — пятиэтажка белого кирпича. Улица Яунрозес, дом 13. Моё счастливое число.

Звонок, в приоткрытой двери удивлённо-встревоженные лица Лены и её мамы. Успокаиваю — меня никто не увидел, никто не поймал, никто ничего не узнает. Душ, лёгкий ужин. Мы остаёмся с Леной вдвоём в её комнате. Сидим на диване, над нами на стене наша гитара. Держимся за руки. Разговариваем. Строим планы на лето: наша свадьба в конце июля. Целуемся. Ласкаем друг друга. Гасим свет. Мы не торопимся. По сравнению с прошлым разом, испуганным и путанным, сейчас всё происходит легко, как само собой. Снова и снова. И каждый раз это получается у нас по-разному. Мы словно скользим поверх усталости и времени. Окна слегка светлеют, часы напоминают — пора возвращаться. Объятия, прощальный поцелуй. Да, буду звонить… Да, я тоже тебя…

Выхожу из подъезда и пускаюсь в обратный путь. Сонные улицы пусты. Отяжелевшие ноги неохотно возвращают меня назад. Вот и наша Эзермалас. Оглядевшись, ныряю в прореху забора лётного училища. Добираюсь до стены, за которой наши мусорные баки, перелезаю. Всё, я на своей территории, считай уже не нарушитель. Через спортплощадку подбегаю к корпусу факультета. Совсем светло, скоро подъем. В окошке дежурного никого — удача! Взлетаю на свой этаж. Добираюсь до кровати, сбрасываю спортивный костюм, ныряю под одеяло. Делаю выдох и расслабляю все мышцы. Моя первая… самоволка. И почти сразу крик дневального:

— Курс, подъем!

Февраль 1985

Выборы

Утренний воскресный сон нашего курса прерывают громкие звуки баяна. Что это? Где привычный крик «Подъём»? Ах да… Сегодня необычный день. Демократия. Выборы в Верховные советы союзных республик, а ещё в Советы местных депутатов. Нам это «довели», на армейском жаргоне значит — «сообщили», пару недель назад, на очередном построении. Так что сегодня с утра всё училище идёт голосовать. Потому и подъём такой необычный, «демократический».

Казарму делит пополам широкий центральный проход, по-армейски — «взлётка». Место ежедневных утренних и вечерних построений. Но сейчас посередине «взлётки» на табурете торжественно восседает Валера Силицкий, мой одногруппник. Круглолицый и лопоухий, добродушный и неунывающий балагур из Несвижа, питающий неутолимую страсть к итальянским песням из Сан-Ремо, танцам и женскому полу. Баян в его руках выдаёт что-то бравурно-народное, время от времени сбиваясь с ритма и теряя верные ноты. Со стороны кроватей в Валеру летят матюки и мелкие предметы курсантского обихода.

За незадачливого музыканта вступается старшина курса Юра Пенкин:

— Так, а ну-ка быстро подъём! Не тянемся! Пять минут на личную гигиену и — на выборы!

— А зарядка? — интересуются со стороны кроватей.

— Никакой зарядки! Сегодня демократия.

— Строимся на улице? — снова уточняет кто-то.

— Никакого строя. Сказано же — демократия. Просто… станем все в колонну по три и пойдём.

Мы по-быстрому умываемся-одеваемся и заправляем постели, посмеиваясь над словами старшины. Грохоча сапогами по лестнице, выходим из шестиэтажки факультета. Строимся… нет, становимся группа за группой, в группах по три отделения, а значит три колонны. И направляемся в сторону клуба.

На полпути встречаем нестройную толпу пятикурсников инженерного факультета, высыпавшую из общежития. Это выпускники, без пяти минут офицеры. С уважением косимся на их нарукавные нашивки, где целых пять желтых полос. У нас таких только две. Сочувственно слушаем их раздраженные матюки. Из-за выборов парней задержали в училище. Вместо вожделенного отпуска после войсковой стажировки, им пришлось две недели тупо просидеть за кульманами в зале дипломного проектирования. Сейчас у них лишь одно жгучее желание — метнуть бюллетень в урну и бежать в общагу, а потом — в отпуск.

Над входом в клуб стандартный плакат, белые буквы на красном полотнище: «Все на выборы!». Наш строй рассыпается без всякой команды. Через клубное фойе проходим в спортивный зал учебного корпуса №1, временно оборудованный под избирательный участок.

У нас два кандидата: полковник Ильичёв Николай Михайлович, начальник кафедры марксистско-ленинской философии и генерал-майор Михайлов Виктор Михайлович, начальник училища. И выбирать будем не одного из двух, а именно двоих, обоих. Михайлов идёт в Верховный совет Латвийской ССР, а Ильичёв — в местные советы. Одномандатные округа, безальтернативные кандидаты. Выборы без выбора. Какой в этом смысл? Впрочем, особо об этом не задумываюсь, мне хватает собственных, курсантских, мыслей и забот.

Полковник Ильичёв — классный мужик, ничего не имею против. Внешность крестьянская, ну и что с того? Образованный, умный, толковый преподаватель. Фронтовик, доктор наук, профессор. Кличка «Фейербах» только подчёркивает всеобщее к нему уважение. Ходят слухи, что когда-то он переписывался с самим Жан-Поль Сартром. Естественно, на французском. Ещё говорят, что после двойки, поставленной на экзамене, он уходит на полчаса музицировать на рояле, дабы сбалансировать эмоции. В личном кабинете держит гантельки по 10 кг. А ему-то почти 60 лет!

А вот на Михайлова у меня зуб и наплевать что генерал-майор. Совершенно ни за что объявил 10 суток гауптвахты парню с нашего курса. Не вникнув, не разобравшись, с формулировкой: «за пьянку в увольнении». А Генка-то у нас непьющий! Вот и пришло время возмездия. Оглядевшись, с замиранием сердца, ставлю жирный крест на бюллетене Михайлова и быстро пихаю обе бумажки в урну. И сразу выхожу на улицу. Да они там, наверное, даже не посмотрят на эти бюллетени, посчитают только, и всё. Одномандатные же, зачем?

После завтрака сидим в казарме, ждём дальнейших распоряжений. Зычный голос курсового офицера, старшего лейтенанта Науменко, выгоняет нас на улицу:

— Курс, строиться! Пи*дец, демократия кончилась! Подведение итогов на плацу!

Училище стоит в общем строю на главном плацу. Итоги голосования. Ветер доносит обрывки фраз с трибуны. «В едином порыве… в кратчайшие сроки… единодушно проголосовали…» Ну кто бы сомневался? Стоп, что я слышу? «Но нашелся среди нас один… который посмел… против начальника училища генерал-майора Михайлова…». Твою же… это ведь про меня! Внутри холодеет, но лишь на пару секунд. Да ладно, всё будет в порядке. Не найдут.

24 февраля 1985

Котлеты

Что обычно представляется при слове «дискотека»? Полумрак, ритмичная музыка, шар, обклеенный кусочками зеркал, отбрасывающий разноцветные блики в танцующую толпу? Если так, значит вы никогда не бывали на мойке в суточном наряде по столовой. Горячий пар от железных ванн с раствором кипятка и соды наполняет полутёмное помещение. Металлический грохот грязных стальных мисок и алюминиевых бачков, сбрасываемых в эти ванны. Брызги горячей воды. Капли пота на голых спинах курсантов, драющих всю эту посуду. Вот это и есть наша настоящая «дискотека».

Группа в наряде со вчерашнего вечера. На мойке мы втроём — Игорь, Петька и я. Мы уже прокрутили свою «дискотеку» дважды, вчера после ужина и сегодня после завтрака. Остается финальное, послеобеденное выступление. И тут с варочного цеха приходит разведдонесение — на обед будут котлеты. Всего по штучке на человека, но и такое происходит нечасто. Вся группа собирается на оперативное совещание в овощном цехе, «овощерезке». После горячего обсуждения принимаем единогласное решение: устроить себе достойный обед. А именно — натаскать столько котлет, чтобы наесться ими как следует, до отвала.

Разрабатывается тактический план. Священнодействие приготовления котлет будет происходит в варочном цехе. Дежурные по «варке» — Гарик и Паша, наших два горячих «брата с Арарата». Их задача — отвлекать внимание повара Иманта, грузного краснолицего латыша. Плюс взаимодействовать с нашей «дискотечной» тройкой в деле хищения и выноса котлет из цеха. Мойка рядом с «варкой», до обеда наша команда свободна, всё продумано. Затем в дело вступят дежурные по залу. Они должны скрытно разместить миски с котлетами на стульях, задвинутых под столы. Клеенка, свисающая с краёв стола, обеспечит надёжное прикрытие.

Упоительный запах жарящихся котлет даёт старт к началу операции. Мы используем тщательно вымытое ведро для полов. Передаём его братьям. Улучив момент, те скидывают в него несколько готовых котлет с противней, накрывают тряпкой и возвращают нам. Мы передаём котлеты дежурным по залу. Дело движется, импровизируем на ходу, используя также алюминиевые бачки для супа и каши. Отдаём их «варке», ребята их возвращают, мол надо перемыть, а на дне уже пара-тройка котлет. Имант ни о чём не подозревает, Паша с Гариком безупречны, котлеты шкворчат, мы снуём туда-сюда, миски под столами в зале наполняются. «Овощерезка» обещает особенный салат, пир будет просто королевским.

Неожиданно в дверях обеденного зала появляется заместитель начальника училища по тылу полковник-инженер Маченсун. Да, периодически он приходит в столовую с проверкой. Но почему именно сегодня? Продегустировать котлетки? Несколько стульев неровно задвинуты под стол и полковник решает их поправить. Но стулья словно кто-то держит. Полковник дергает сильнее. И тут из-под стола вылезает один из наших парней. Да, это известная хитрость. Если грамотно устроиться на задвинутых под стол стульях, то можно спокойно подремать. Нет, ну а чем ещё заниматься в наряде, если у тебя в какой-то момент нет работы? Но полковник с этой простой логикой явно не согласен. В гневе он вызывает командира нашей группы. А потом идёт по залу и отодвигает все стулья, в поисках других «отдыхающих».

Через минуту наша «котлетная явка» провалена. Увидев на стульях миски, полные котлет, полковник выставляет их на столы. И вызывает начальника столовой. Предъявляет ему злостно похищенные нами котлеты. Это самый настоящий «залёт». Мы нарушили главный армейский принцип — попались. Котлеты возвращают на кухню, а всю группу снимают с наряда. Полковник уже всё доложил начальнику училища, а тот звонит на наш курс, «требуя крови». Поэтому всем причастным показательно раздают взыскания.

У этих котлет оказался весьма паршивый вкус.

Апрель 1985

Кольцо

Раскрытый конспект лежит на столе, но учёба не идёт в голову. Может, это погода? За окном ранняя осень с золотыми листьями, ярко-синим небом и тёплым солнышком. Может, ожидание предстоящих выходных? Пойду в увольнение с ночёвкой, домой, к молодой жене. Замечтавшись, кручу новенькое обручальное кольцо на безымянном пальце. Ленушка, любимая… Как здорово, что мы наконец-то женаты…

А может меня просто разморило после обеда? До смены ещё пара часов, я дежурный по учебному корпусу №2. Такой наряд — одно из преимуществ третьего курса. Никакой грязной работы, знай командуй двумя дневальными-первокурскниками. Спишь вдоволь, в столовую идешь вне строя, «чипок» рядом. Красная повязка на рукаве позволяет многое. Да и городские телефоны перед входом в корпус — звони любимой сколько хочешь.

Ленивое течение мыслей прерывает резкая трель телефона. Поспешно хватаю трубку:

— Дежурный по второму учебному корпусу слушает!

— Так, дежурный, — голос в трубке деловит, не пойму кто это, — там Михайлов собирается по учебным корпусам. Прими к сведению.

— Да, спасибо, — растерянно кладу трубку.

Михайлов Виктор Михайлович, генерал-майор, начальник училища. По наряду у меня всё в порядке, придраться вроде как не к чему. Однако визит целого генерал-майора чреват разными неожиданностями. Спешно зову своих дневальных:

— Парни, живо на территорию! И чтобы вдоль газонов и перед входом — ни одного листика!

Прихватив метлы, первокурскники убегают. Погружаюсь в нервное ожидание. Может пронесёт?

Не пронесло. Через широкие окна наблюдаю приближение сухопарой фигуры с красными лампасами на брюках. Обмахиваю и без того блестящие сапоги, застегиваю крючок воротника. Выхожу из-за стола в просторный и пустой вестибюль. Хлопок двери, входит Михайлов. Делаю навстречу два чётких строевых шага. Привычно бросаю раскрытую ладонь правой руки к срезу пилотки. Четко рапортую:

— Товарищ генерал-майор! За время моего дежурства происшествий не случилось! Дежурный по корпусу курсант…

— Вольно! — генерал небрежно «отмахивает» рукой в ответ.

Внимательно осматривает меня с головы до ног. Вообще, это наша вторая встреча «лицом к лицу». В первый раз мы разговаривали три года назад, на собеседовании в приёмной комиссии. Я тогда уже успешно сдал все экзамены, а Михайлов меня спрашивал: с желанием, мол, иду в училище? Произвёл на меня впечатление доброго и заботливого дедушки. Разумеется, вряд ли он это помнит.

— Товарищ курсант! А почему у вас ремень не подтянут?

Да, Михайлов славится любовью к затянутым ремням. Делает замечания даже офицерам. Ну не объяснять же ему, что одно дело — затянутый «в рюмочку» первокурсник, а совсем другое — курсант третьего года обучения, считай без году выпускник?

— Виноват, товарищ генерал, — спешно подтягиваю ремень.

— А почему бляха нечищеная?

Да, кажется я «попал» — у Михайлова плохое настроение. Ну что ему до моей бляхи? Может и тускловата слегка…

— Виноват, товарищ генерал, устраню!

— Раньше устранять надо было! — раздражение генерала нарастает.

— А это что такое!? — негодующий взгляд устремлён на мою правую руку.

— Где, товарищ генерал?

— На пальце! Что ещё за украшение на пальце?

— Это кольцо, товарищ генерал, обручальное. Я женат…

— Отставить! — голос Михайлова гремит — Военнослужащий не должен носить никаких украшений! Снять! Сейчас же!

— Есть! — спешно снимаю кольцо и сую в карман.

Генерал победно разворачивается и уходит.

— И территорию приведите в порядок! — напоследок бросает он.

— Есть, товарищ генерал!

Что ж… С наряда не снял, не наказал — уже хорошо. Гляжу в спину удаляющегося Михайлова. Достаю из кармана кольцо. И снова надеваю на безымянный палец.

Осень 1985

Сокамерник

Металлический лязг — за спиной закрывается дверь камеры. Осматриваюсь. От бетонного пола тянет сыростью. Грубо оштукатуренные грязно-серые стены. Провожу по ним кончиками пальцев — как гигантская «наждачка». Стальная дверь выкрашена в тёмно-зеленый цвет, на уровне груди большой круглый глазок. Тусклая лампочка над дверью закрыта ржавой решёткой. На противоположной стене маленькое окошко, почти под потолком. Дневной свет перекрещен толстыми прутьями. За разбитым стеклом — зима, мороз. Мертво-холодная батарея отопления. Из стен, друг напротив друга, примерно на метр выступают по две толстые балки. На них кладут деревянные щиты, чтобы спать ночью. Рижская гарнизонная гауптвахта. Мой дом на ближайшие пять суток ареста. Результат моих разногласий с начальником курса.

Смотрю на сокамерника. Чёрные петлицы «стройбата». Невысокого роста, чёрные глаза блестят на смуглом лице. Таджик или узбек? Кто их разберёт… Интересно, с ним хоть по-русски поговорить получится? А уж как одет… Живая иллюстрация к слову «чмошник». Измятая шинель из грубого сукна, бесформенная шапка-ушанка искусственного меха, разбитые кирзовые сапоги со спущенными голенищами. Интересно, сколько он тут уже? Черная щетина, подворотничок почти одного цвета с грязной шеей. Да, куда такому до нас, курсантов! Мы — будущие офицеры-политработники, элита ракетных войск! И одеты всегда соответственно. Приталенная шинель из гладкого сукна стального цвета, новенькая офицерская ушанка, свежий подворотничок сверкает белизной, кожаные сапоги начищены до блеска…

— Гауптвахта! Выходи строиться на вечернюю проверку!

Лязгают замки камер. Шагаю в кислую вонь коридора, в общий строй. Начальник караула пофамильно читает список арестованных. Каждый откликается: я! Проверка окончена, наступает время любимого развлечения всех караулов: получение «вертолётов». Это грубо сколоченные деревянные щиты, которые служат обитателям гауптвахты кроватью и матрацем одновременно. Они свалены в одной из пустующих камер. Начальник караула уже готов подать команду. И у всех будут считанные минуты, чтобы заскочить в ту каморку, схватить «вертолёт», выскочить и забежать с ним в камеру. Самому последнему обещают дополнительные сутки ареста.

Вперед! Влетаю в камеру, хватаю из кучи первый попавшийся щит. Так, вроде не разбитый, бросаюсь обратно к двери. Проём узкий. Навстречу валит арестантский люд — никто не хочет получать дополнительные сутки. Расталкивая всех, пробиваюсь в коридор, заскакиваю в свою камеру. А вот и мой «стройбат» — тоже успел. Снова лязгают замки — двери камер запирают. Протяжный крик караульного:

— Гауптвахта, отбой!

Мы кладем «вертолеты» на выступающие балки и начинаем устраиваться на ночь. Решаю сапоги не снимать, только шинель. Ложусь на доски, накрываюсь шинелью, под голову кладу шапку. Сокамерник делает то же самое. Пытаюсь заснуть. После суматохи с «вертолётами» начинаю чувствовать холод. Интересно, тут в камере такой же мороз как на улице? Или может чуть теплее? Втягиваю колючий воздух через нос, выдыхаю — изо рта идёт пар. Тяну шинель на голову. Холод, сковав сапоги, сквозь сырые портянки кусает за ноги. Хоть я порядком вымотан, уснуть не получается.

Солдат ворочается на своих досках, тоже не может заснуть. Наверное мерзнет, как и я. Откидываю шинель с головы, приподнимаюсь на щите, смотрю в его сторону. Он тоже смотрит на меня. Остальное мы делаем без слов. Снимаем наши щиты и кладем их на пол, рядом. Я застегиваю на все пуговицы свою шинель, сбрасываю сапоги и забираюсь в этот спальный мешок. Солдат делает то же самое. Мы ложимся, спина к спине, и накрываемся с головой его колючей шинелью. Немного спустя начинаю чувствовать, как согреваются портянки, а следом и ноги. Пожалуй теперь мы сможем уснуть. Не знаю, можно ли сказать что мы «братья по оружию». Но теперь мы точно «братья по камере». И по теплу под нашими шинелями.

Февраль 1986

Вечеринка

Под ногами хрустит снежок, в ночном небе россыпь звёзд. Закончился первый день КШУ — командно-штабных учений, игры в «войнушку» для взрослых. Ранний подъем по тревоге, тридцать с чем-то километров ускоренного пешего марша. Идём налегке — оружие подвезут на место. Холодный ветер обжигает лицо. По мелководью форсируем вброд Гаую, едва не набираю полные сапоги. Ледяная вода обжигает сквозь голенища… Вот мы уже в Лиласте, приближаемся к назначенной точке сбора. Редкий зимний лесок. На пригорке нас встречает прапорщик Есипов, старшина-хозяйственник курса. Мы пьем обжигающий чай из железных баков-термосов. Прибывают машины с зимней одеждой и оружием, мы переодеваемся, берём автоматы. Обед на свежем морозном воздухе, тактические занятия, оборудование временного лагеря… И вот уже поздний вечер. Лагерь погружается в темноту и сон. И только мы с одногруппником Костей Мороз — вот уж фамилия к месту, стоим в боевом охранении. Проще говоря — топчем валенками снег, стараясь не замерзнуть. И ждём своей смены, в час ночи, чтобы отправиться спать.

На нас толстые ватники, теплые валенки, неуклюжие трехпалые варежки, «уши» шапок опущены. Однако мороз постепенно достаёт нас сквозь эту броню. А значит пора применить вундерваффе, «чудо-оружие». Дело в том, что мы заранее знали и про учения, и про мороз. Поэтому заблаговременно запаслись спиртным. Но каждый сделал это по-своему. Например, Лена, моя жена, смешала мне водку с рижским бальзамом. И налила это в небольшую бутылку-флягу из-под коньяка. А вот Костя залил несколько бутылок водки в простую резиновую грелку. А грелку примотал прямо к телу, под одеждой.

Ноги ноют от усталости, но, к счастью, мы видим поблизости пару деревьев. Выбираем подходящее, сбрасываем под него вещмешки. Забираемся на нижнюю развилку ветвей, устраиваясь там поудобнее. Я достаю из-за пазухи заветную флягу. Костя вытаскивает через воротник шланг, ведущий к грелке. Начинаем потихоньку попивать каждый свой «коктейль». Благодаря бальзаму водка приобрела приятный привкус и аромат. Угощаем друг друга. Напиток Кости жутко отдаёт резиной. Бррр… К тому же он тёплый, нагрелся под одеждой. Напряжение и суматоха этого дня понемногу отпускают нас. Расслабившись, сидим на своей ветке, словно диковинные птицы. Мы согрелись и слегка захмелели. Время от времени лениво перебрасываемся парой слов, поглядывая то по сторонам, то на звёздное небо.

Смена прибыла, идём спать. Подходим к палатке, неясно темнеющей на фоне снега. Откидываю полог, заглядываю внутрь, сдержанно ругаюсь сквозь зубы. Всё пространство занято лежащими вповалку однокурсниками. Костя лезет вглубь, сквозь сонное бормотание, матюки и толчки. Пытаюсь найти свободный кусочек с самого края. Ложусь на бок. За спиной ветер дергает задубевший на морозе брезент палатки. Прижимаюсь к чьей-то спине, пробую заснуть… Просыпаюсь от холода. Я лежу на спине, на снегу. Надо мной звезды. На лицо неспешно падают снежные хлопья. Видимо во сне я выкатился наружу. Ну, это не удивительно — брезент палатки внизу не закреплён и свободно болтается. Да, поспать тут мне не светит. Нужно искать другое место для ночлега.

Под лёгким снежком бреду по спящему лагерю. Чуть вдалеке темнеет ГАЗ-66, на котором нам привезли оружие. Кабина закрыта, там уже кто-то спит — неудача. Забираюсь в кузов. Тут тоже приткнуться некуда: ледяной металлический пол, кузов без тента, открытый… Кидаю взгляд на деревянные ящики из-под автоматов, и у меня появляется идея. Открываю один такой ящик, вытаскиваю разделительные перегородки. Пробую втиснуться внутрь. Получилось! Лежу на спине. Да, тесновато, плечи вошли впритирку. А вот в длину помещаюсь не полностью, валенки частично торчат наружу. Зато не на земле. И борта ящика защищают от ветра. Закрываю, насколько получается, крышку — снег перестает падать на лицо. Обхватываю руками стылое железо автомата, лежащего на груди. И почти сразу же засыпаю…

Зима 1986

Бегуны

В курсантской жизни «наряд по столовой», пожалуй, самый нежеланный. Не высыпаешься из-за ночной чистки картошки, сутки ходишь в грязной «подменке». Но даже в таком наряде могут быть более комфортные места, например — дежурные по залу. Это тебе не мойка, которую мы называем «дискотекой». Где в жаре и духоте голый по пояс драишь без продыху жирные железные миски и бачки. В зале основную работу делают наряды по курсу — расставляют на столы бачки с супом-кашей и прочее. Они же и убирают потом со столов. Наше дело — только помыть полы. Дежурные по залу и наряд сдают пораньше. Если ещё на смену приходит группа с родного первого факультета, или хотя бы со второго — всё вообще проходит как по маслу. Потому как свои, братья-политработники. А вот когда третий факультет, инженеры — жди проблем.

Так что нам с Фаигом повезло вдвойне. Вчера, когда попали дежурными по залу. И сегодня, когда наряд «свои» принимали. Не торопясь возвращаемся из столовой. Наслаждаемся чистым воздухом после столовской вони. Небо синее, ранняя весна, но солнышко уже пригревает. Хорошо. Заходим в здание факультета, поднимаемся на этаж курса. Скидываем грязную «подменную» форму в «сушилке», ополаскиваемся в умывальнике холодной водой. Казарма пуста. Ровные ряды заправленных кроватей, кроме наряда по курсу — никого. Все на самоподготовке.

Фаиг Джабраилов — мой одногруппник, больше того, мы в одном отделении. Он из города Евлах, Азербайджан. Невысокого роста, ладный, жгучий брюнет, густые брови, аккуратные усики, глаза как чёрные маслины. Настоящий «евлахский красавчик». Мягкий азербайджанский акцент. Учится послабее меня, на четвёрочки, бывают даже тройки. Зато с «физо», мне на зависть, никаких проблем.

— Что сидеть в казарме? Давай пробежимся, — предлагает Файг.

И то верно. До построения на ужин ещё добрых два часа. Переодеваемся в спортивную форму, обуваем кроссовки. Кружить по территории училища — скукота, будем бегать «снаружи». Получается такая микросамоволка среди бела дня, но мы ж не какие-то зашуганные первокурсники! И даже не второкурсники. Третий курс, предвыпускной.

Выбегаем из здания факультета, пересекаем спортплощадку, огибаем столовую. Минуя мусорные баки, приближаемся к стене, разделяющей наше училище и соседнее, лётно-техническое, имени Алксниса. Стена невысокая, вся в щербинах кирпичей. Оглядываемся — кажется нас никто не видит — и легко перемахиваем к соседям. Тут уже всё просто — натоптанной тропой пробираемся к железному забору и проскальзываем между его прутьями на улицу. Свобода! Не торопясь бежим вдоль забора по Эзермалас в противоположном от училища направлении. Оставляем слева проходную «лётчиков», направляясь к очистным сооружениям. Маршрут известный — так мы бегаем свои кроссы шесть и десять километров. Но одно дело, когда ты в сапогах, да с автоматом и противогазом, да на время. А в кроссовочках, да налегке, да по свободе — совсем другие ощущения. Это даже пробежкой не назовешь, так, прогулка. Радуемся хорошей погоде, молодой зелени, чистому небу и ясному солнышку. У очистных разворачиваемся и бежим обратно.

Приближаясь к забору летунов, замечаем большую группу офицеров, идущих по Эзермалас нам навстречу. Чёрные околыши и петлицы, явно «наши», из училища. Это плохо. Кто-нибудь может нас узнать. О чёрт! В первых рядах различаем подполковника Балковского. Он начальник выпускного курса нашего, первого факультета, его парни старше нас на год. Внимательно смотрит — кажется узнал. Сейчас задержит. Мы с Файгом переглядываемся. Бежать назад глупо — Балковский вернётся на факультет, устроит проверку и нам конец. Вместо этого мы увеличиваем скорость. На лице подполковника удивление. Кажется сейчас он нас окликнет… И тут мы резко сворачиваем направо и ныряем в дырку в заборе. Как антилопы проносимся по территории Алксниса, перелетаем через забор, мчимся к зданию факультета, взлетаем по лестнице, забегаем в казарму, всё! Мы больше не нарушители. Быстро переодеваемся, натягиваем сапоги. С замиранием сердца ждём появления Балковского, но он не приходит.

Зато на следующий день сталкиваемся к ним лицом к лицу.

— Товарищи курсанты? Ко мне!

Подходим, отдаём честь.

— Я видел вас вчера в самовольной отлучке!

Делаем удивлённо-невинные лица.

— Товарищ подполковник, не может быть… мы вчера были в наряде…

— Значит после наряда!

— Товарищ подполковник, это невозможно… самовольная отлучка — это же грубейшее нарушение воинской дисциплины! Да мы бы ни за что… никогда…

— В спортивной форме бегали за территорией!

— Никак нет… бегали, да, но строго по территории училища…

Балковский внимательно смотрит на нас. Отвечаем ему взглядом «образцовые курсанты крайне удивлены несправедливым обвинением».

— Ладно, идите…

— Есть!

Делай что хочешь, главное — не попадайся. Армейский принцип.

Весна 1986

Незачёт

— Группа, равняйсь! Смирно! Товарищ полковник, группа номер один для сдачи зачёта по физической подготовке построена!

— Вольно!

Мы стоим в две шеренги возле спортивного городка. Форма одежды номер два — галифе и сапоги, голый торс. Рижский июнь нежарок. Легкий ветерок с Киш-озера овевает обнаженные спины. Мы сдаём норматив по подтягиванию на перекладине. Подтянуться надо минимум шесть раз. На зачёт.

Скажу честно, никогда не был любителем физических упражнений. Прыжки, подтягивания, отжимания — не моё. В школе я самый «неспортивный». Ненавистную «физру» пропускаю с удовольствием. Лишь незадолго до поступления в училище начинаю уделять какое-то внимание физподготовке. Делаю пробежки по утрам, подтягиваюсь, отжимаюсь. Но этого, видимо, недостаточно. И с первого курса по всем этим показателям я самый последний: медленнее всех бегаю, хуже всех прыгаю, меньше всех подтягиваюсь. Как правило, не укладываюсь в требуемый минимум. Вот только марш-броски на длинные дистанции выдерживаю. Они мне даже нравятся.

— Курсант! — слышу свою фамилию.

— Я!

— К снаряду!

— Есть! — привычно чеканя шаг, подхожу к турнику. Парни нашей группы шутят про меня: отход-подход — пять баллов, выполнение — два балла, общая оценка — три с половиной.

— К выполнению упражнения приступить!

— Есть!

Бросаю взгляд на группу. Кто смотрит насмешливо, кто — ободряюще-сочувственно, кто — безразлично. Нахожу взглядом командира отделения, сержанта Витю Агафонова. Вот уж кому точно не всё равно. Придя в училище из армии, он имеет опыт военной службы и звание сержанта. И, с первого курса, став командиром отделения, берёт неуклюжих вчерашних школяров под свою опеку. Меня в том числе. Терпеливо и без раздражения учит всему. Как наматывать портянки, пришивать подворотничок, расправлять складки под поясным ремнём, заправлять постель, складывать одежду перед отбоем. И многому, многому другому. Занимается со мной «физо», учит подтягиваться, объясняет технику выполнения. Теперь, благодаря его стараниям, я запросто могу подтянуться гораздо больше шести раз.

Но если бы всё было так просто… Первый год в училище, по большей части, думать было некогда. Все силы уходили на привыкание, адаптацию. На втором курсе уже вполне освоился, учёба и служба пошли привычным чередом. А ещё — нашёл девушку, влюбился, а летом, после второго курса женился. И вот, после того летнего отпуска, я начинаю задавать сам себе серьёзные вопросы. Действительно ли моё призвание — профессия военного политработника? Готов ли я посвятить свою жизнь армии? Той самой армии, которую знаю теперь намного лучше, чем три года назад?

Потом открываю мир компьютеров и программирования. И вот что странно: на втором курсе были какие-то занятия с компьютерами — внутри ничего не шелохнулось. А вот сейчас прямо как первая любовь. На кафедре высшей математики и физики обзавёлся программируемым микрокалькулятором Б3—34. Таскаю его с собой повсюду и пишу для него программы. После зимнего отпуска подаю рапорт об отчислении «по нежеланию продолжать обучение». Только начальство, похоже, не верит в серьезность моих намерений. Но «организует» комсомольское собрание, на котором меня исключают из комсомола. Потом вызывают на совет училища, стыдят, ругают, пугают отправкой в Афганистан. Стою на своём. Однако приказа о моём отчислении всё нет и нет. Поэтому решаю «валить» эту сессию. Не сдам ни одного экзамена, ни одного зачёта.

Слегка подпрыгнув, хватаюсь за холодную трубу турника. Начинаю подтягиваться. Раз, два, три, четыре, пять… Сил более чем достаточно. Но… Прости меня, Витя, мой командир и тренер. Впрочем, ты всё знаешь, я ж тебе сразу всё рассказал. Разжимаю пальцы, отпуская перекладину. Докладываю:

— Выполнение упражнения окончил!

— Стать в строй!

— Есть!

Становлюсь в строй, не обращая внимания на сочувственные взгляды. Зачёт не сдан. Мой будущий институт, мои компьютеры и программы — ждите меня. Я уже скоро.

Июнь 1986

Абитуриент. Эпилог

Я соскабливаю щетину вместе со своим вчерашним унынием. Цепляю на рубашку комсомольский значок. Чуть волнуюсь, но в мыслях ясно. Я хочу стать программистом, хочу заниматься компьютерами. Прохладная свежесть рижского летнего утра уносит все сомнения и страхи. Я снова готов сразится за свою мечту. Троллейбус неспешно тащит меня по улице Лудзас, поворачивая на Ломоносова. Следующая остановка — Рижский краснознамённый институт инженеров гражданской авиации, РКИИГА.

Многое уже позади. Рижское высшее военно-политическое училище ракетных войск. Разочарование в карьере офицера-политработника. Восторг первого знакомства с программируемым калькулятором Б3-34. Рапорт об отчислении по нежеланию продолжать обучение. Недоумение и негодование начальника курса, капитана Алёхина. Враждебные взгляды офицеров: «Родина тебя учила, кормила, а ты...». Молчаливое сочувствие однокурсников. Исключение из комсомола. Безуспешные попытки «завалить» летнюю сессию 3 курса. Бессмысленная войсковая стажировка. Августовский отпуск. Возвращение в училище. Четыре «курсовки» на рукаве. Томительное месячное ожидание. Приказ об отчислении из училища, перевод в войска. 376-й гвардейский краснознаменный ракетный полк в белорусских лесах под Лидой. Девять месяцев солдатской жизни, увольнение в запас. Добродушный толстяк майор, секретарь парткома: «Справочку-то ты зря не берёшь…».

Возвращение в Ригу, к жене, тёще и маленькой дочери. «Понимаешь… нет возможности тебя прописать». Размолвка с женой: «Какой институт? Нужно работать и обеспечивать семью!». «Что значит — всё равно будешь поступать? Тогда убирайся из дома!». Двухкопеечная монета гремит в телефон-автомате, 4-6-1-8-9-0. «Выгнала? Ну приезжай, попьём чайку…». Андрей живет на другом конце Риги, в Ильгюциемсе. «Оставайся сколько надо, занимайся, готовься». Самолёт в Ростов, родители делают прописку, получаю паспорт, возвращаюсь. Лихорадочная подготовка, почти забытые математика и физика. Вступительные на тройки, кроме сочинения — четыре балла. Конкурс сумасшедший, одни отличники и медалисты. Поездка в Беларусь, посёлок Гезгалы, ракетный полк. Толстяк майор подмигивает: «Говорил же — пригодится справочка-то…». Листок с печатью в/ч 21300: «Отличник боевой и политической подготовки… право на поступление вне конкурса». И вчерашние насмешливые глаза заместителя председателя экзаменационной комиссии: «Эта бумажка только право на льготу, а льгота на приём исчерпана. Забирайте документы».

Вот она, институтская высотка, с приметным металлическим барельефом: человек и самолёт на фоне земного шара. От остановки до неё буквально два шага. Врываюсь в здание, взлетаю по лестницам. Кажется, это тот этаж. Монументальная дверь с медной табличкой. Ушаков Валерий Васильевич. Ректор института. Приёмная. Захожу. «Абитуриент? По какому вопросу?» Сердце стучит. «Да, мне нужен ректор, срочно, у меня…» «Хорошо, проходите». Серьезный человек в тёмно-синей форме с золотистыми полосками на погонах. «Присаживайтесь, что у вас?». Рассказываю, волнуясь и сбиваясь. Слушает внимательно, не перебивает. «Понимаете, Валерий Васильевич, это моя мечта… Мне пришлось многое… Да, знаю, конкурс большой... Только на тройки, но сдал! И у меня есть справка… Но он говорит… Прошу разобраться… Да, конечно, пойдёмте!».

Мы спускаемся на первый этаж, идём по широкому светлому коридору и внутри у меня тоже всё постепенно светлеет. Спокойная уверенность, как тёплая волна, подхватывает и несёт меня. И я чувствую, что всё будет хорошо. Я поступлю. Буду студентом в красивой тёмно-синей форме с золотистыми полосками на погонах. Буду учиться программировать. Каждый день смогу сидеть за компьютером. Мы помиримся с женой. Всё наладится. Всё будет, всё…

Комната приемной комиссии. Удивлённо-недовольный взгляд зампредседателя. «Почему отказали абитуриенту?» «Так ведь льгота исчерпана...» «Покажите его документы». Внимательно читает справку. «Ну вот же, ясно написано: право на поступление… всё верно, он идёт вне конкурса. Экзамены все сдал? Оценки положительные?» «Да, но одни тройки, поэтому по льготе...» «Как там написано? Вне конкурса?» «Да, но это просто означает что по льготе, а льгота...» «Георгий Маркович!» Это уже совсем громко, все головы поворачиваются к нам. «Возьмите документ! Прочтите: как там написано?» «Поступление вне конкурса...» «Георгий Маркович, этот абитуриент поступил. Оформляйте».

В застывшей фигуре и взгляде зампредседателя какое-то злое обещание, но мне наплевать. Наверное сейчас можно скорчить ему рожу, заорать, запрыгать и понестись, сломя голову, по тому светлому коридору… Но я просто выдыхаю, как на финише. Как после марш-броска 10 км с полной выкладкой. Когда срываешь с плеча прикипевший ремень автомата, расстёгиваешь ремень, роняешь подсумок и падаешь на траву. Совершилось.

Август 1987

Content

Семнадцать мгновений
Из жизни курсанта
Сергей Ирюпин

Предисловие автора

Посвящения и благодарности

Отзывы однокурсников

Абитура

Система

Мама

Крыса

Отпуск

Колбаса

Цветочек

Лена

Часовой

Самоволка

Выборы

Котлеты

Кольцо

Сокамерник

Вечеринка

Бегуны

Незачёт

Абитуриент. Эпилог