Сирил Корнблат, Фредерик Пол

Заседание

Гарри Владек еле влезал в свой «фольксваген», но был чересчур беден, чтобы обменять его на автомобиль попросторнее, — и бедность, по всему казалось, надолго. Он осторожно выжал тормоз («Главный цилиндр течёт, как решето, мистер Владек, — толку менять одни накладки?» — но ремонт встал бы в сто двадцать восемь долларов, а где их взять?) и припарковался на ровном гравии парковочной площадки. Протиснулся в дверцу, — звонок доктора Николсона всё не давал покоя, — запер машину и прошёл в школу.

Родительский комитет Бингемской окружной школы для детей с особенностями развития собирался на первое в учебном году заседание. Из двадцати уже прибывших Владек знал только миссис Адлер, директрису, она же владелица школы. Вот с кем надо поговорить первым долгом. Удастся ли отозвать в сторонку? Сейчас миссис Адлер сидела через комнату за своим обшарпанным столом из золотого дуба, в ортопедическом кресле, вполголоса, но бойко перебрасываясь фразами с седой женщиной в светло-коричневом костюме — учительницей? Для матери ученика слишком уж в летах, — а впрочем, жена упоминала, что некоторым воспитанникам с виду двадцать и больше.

Полдевятого, родители ещё подъезжают. Школа была некогда большим загородным особняком, почти дворцом, и элегантные напоминания об этом бросались в глаза. Две развесистые люстры. Вычурная лепка — виноградная лоза — на штукатурке над подвесным потолком. Камин белого мрамора с розовыми прожилками — вот только взгляд, увы, тотчас цепляется за неуместные подставки для дров, слишком дешёвые и маленькие. Двойные раздвижные, из золотого дуба, двери в вестибюль. За ними неэстетичная огнеупорная лестница — сталь и бетон. Должно быть, для соответствия пожарным нормам пришлось сломать красивую деревянную.

Люди всё стекались — мужчины, женщины, реже пара. Кого эти пары оставляют сидеть с ребёнком? Подзаголовком на бланке школы значилось: «учебное заведение для детей с эмоциональными расстройствами и повреждениями мозга, способных учиться». Девятилетний Томас, сын Гарри — из первых, с расстройствами. Тихо завидуя, Гарри подумал: а вдруг с теми, у кого повреждён мозг, можно оставить любого более-менее грамотного взрослого? С Томасом нельзя. Выбраться с женой в ресторан или в кино не удавалось с тех пор, как сыну стукнуло два, и сегодня Маргарет держала оборону дома, — несомненно, сама не своя после звонка доктора Николсона, — а Гарри представлял семью на родительском комитете.

Свободных стульев оставалось всё меньше. Возле Гарри, в конце ряда, стояла молодая пара, выглядывая два смежных места.

— Давайте сюда, — сказал он. — Я подвинусь.

Женщина вежливо улыбнулась, мужчина поблагодарил. На сиденье впереди стояла пепельница, и Гарри осмелел, вытянул пачку сигарет, предложил — но оба не курили. Он всё-таки щёлкнул зажигалкой и прислушался к тому, что происходит вокруг.

Говорили все. Одна женщина спрашивала другую: «А что жёлчный пузырь? Будут удалять?» Плотный лысеющий мужчина втолковывал коротышке в пышных бакенбардах: «Ну, мой бухгалтер сказал, налоговый вычет можно оформить и в том случае, если школа для детей с психосоматикой, не только для психических. Надо это прояснить». Коротышка в ответ, уверенно: «Да-да, но достаточно письма врача: он рекомендует школу, пишет направление». Совсем молоденькая девушка, пылко: «Доктор Шилдс настроен оптимистично, миссис Клерман. Говорит, с тиреоидином достучаться до Джорджи будет легче. А потом…» Светло-кофейного цвета негр в гавайской рубашке расписывал пышной женщине: «На выходных был припадок так припадок, два шва на лице, сломал мою удочку в трёх местах». А та: «Им бывает так скучно. Моя панически боится цветных карандашей, и книжки-раскраски отпадают. Ну и что прикажете делать?»

Наконец Гарри представился:

— Владек. Я отец Томми. Он в начальной группе.

— Наш тоже. Его зовут Верн, ему шесть. Белокурый, как я. Видели, поди, — сказал мужчина.

Гарри не стал рыться в памяти. Два-три раза, когда Томми из школы забирал он, в суматохе и беготне дети были неотличимы. Куртки, косынки, шапки. Одна малышка всегда пряталась в подсобке, какой-то мальчик не хотел домой и цеплялся за учительницу.

— Да, да, — из вежливости сказал он.

Сосед представился сам, представил жену. Селия и Мюррей Логан. Гарри перегнулся через него пожать руку его жене, и та спросила:

— Вы ведь здесь недавно?

— Да. В этой школе Томми всего месяц. Переехали из Элмиры, чтобы было поближе. — Он замялся, потом добавил: — Томми девять, а почему в начальной группе — миссис Адлер думает, так ему будет легче освоиться.

Логан показал на загорелого мужчину в первом ряду:

— Вон тот, в очках, из Техаса. Понятно, с деньгами.

— Должно быть, хорошо там, в Техасе, — полувопросительно сказал Гарри.

Логан широко, но чуть натянуто улыбнулся.

— А как ваш сын? — спросил Гарри.

— Негодник мелкий. На прошлой неделе принёс ему очередную пластинку «Моя прекрасная леди», — заиграл до дыр, наверное, уже штук пять, — и он ходит-распевает: «прылестно, прылестно». Но хоть бы взглянул на кого!

— Мой не говорит, — признался Гарри.

Миссис Логан рассудительно сказала:

— Наш говорит. Сам с собой. С ним говорить — как со стенкой.

— Знакомо. И как, эта школа сильно помогла, э-э, Верну? — поинтересовался Гарри.

Мюррей Логан поджал губы.

— Я бы сказал, что да. Ночное недержание не проходит, но, с другой стороны, жить стало гораздо легче. Знаете, на серьёзный прорыв не надеешься, но изо дня в день, понемногу… Конечно, случаются и рецидивы.

Гарри кивнул, думая о семи годах рецидивов. А до того — два года росли беспокойство и замешательство.

— Миссис Адлер говорила, что, например, всплеск разрушительной ярости может указывать на застой в речевой терапии. Ребёнок борется с застоем, и энергия прорывается в каком-нибудь другом направлении.

— И это тоже, — сказал Логан, — но я про… О, начинают.

Владек кивнул, потушил сигарету и тут же рассеянно закурил другую. Сердце опять щемило. На некоторых родителях, на вид таких благополучных, недуг ребёнка словно ничуть не сказался. Разве у них не так же, как у него с Маргарет? Их с Маргарет давно, давно мало что радовало, а тут ещё доктор Николсон не отстаёт: дай и дай ему ответ! Владек заставил себя откинуться на спинку стула и притвориться таким же безмятежным, как те другие.

Миссис Адлер стучала по столу линейкой.

— Думаю, кто хотел, пришёл.

Она облокотилась о стол и подождала, пока все умолкнут. Маленького роста, смуглая, полная и на удивление миловидная, она совсем не походила на компетентного профессионала. И выглядела настолько несоответственно, что три месяца назад, когда переписка о переводе Томми увенчалась долгим путешествием из Элмиры на собеседование, Гарри пал духом. Он ожидал увидеть не то седую даму в очках без оправы, не то валькирию в белом халате, вроде медсестры, которая держала извивающегося, орущего Томми, ожидая, когда суппозиторий подействует и можно будет сделать первую электроэнцефалограмму, не то расхристанную старуху-мошенницу — кого угодно, но не эту хорошенькую молодую женщину. Ещё один тупик, подумал он тогда в отчаянии. Как бы не сотый. Сначала — «подождите, с возрастом пройдёт». Не проходит. Потом — «такова Божья воля, надо смириться». Но ты не хочешь. Потом даёшь прописанное лекарство три раза в день в течение трёх месяцев. Не помогает. Шестимесячная переписка с детской консультацией — только отписки и единственный загнанный врач, у которого ни на что нет времени. Потом, после четырёх тоскливых, слёзных недель самокопания, государственная вспомогательная школа, — и на тебе, в неё очередь на восемь лет вперёд. Потом частная школа закрытого типа — пять с половиной тысяч долларов в год, не считая медицинских услуг, и где взять такие деньжищи? И всё время кто-то тебя торопит, советует, как будто ты сам не понимаешь: «Поспеши! Сделай что-нибудь, пока ещё ранняя стадия! Это переломный возраст! Промедление смерти подобно!» А потом эта слабая на первый взгляд женщина — как сможет помочь она?

Очень скоро она показала как. Расспросила Маргарет и Гарри, демонстрируя аналитический склад и ясность ума, повернулась к Томми, беснующемуся в той же комнате как дикий бык, и обратила буйство в игру. Через пять минут счастливый Томми экспериментировал с неубиваемой старой тумбой от фонографа «Виктрола», а миссис Адлер говорила Владекам: «Чудесного излечения не ждите. Чудес не бывает. Улучшения — дело другое. Думаю, мы сможем Томми помочь».

Вероятно, она и помогла, уныло подумал Владек. Помогла, как не удалось бы никому другому.

Между тем миссис Адлер кратко, но учтиво поприветствовала родителей, предложила остаться после заседания на кофе и перезнакомиться друг с другом и передала слово президенту родительского комитета, миссис Роуз, высокой, до времени седой и очень властной.

— Протоколы зачитывать не будем, — их пока нет, — так что сразу заслушаем отчёты подкомитетов. Что у нас с транспортом, мистер Бэр?

Вставшему было за шестьдесят. Все атрибуты успешного человека: костюм за четыре сотни, электронные наручные часы, массивный золотой перстень. «Каково это, когда у тебя поздний отсталый ребёнок?» — подумал Гарри.

С лёгким немецким акцентом Бэр сказал:

— Я посетил местный школьный совет, и там не идут навстречу. Мой юрист навёл справки. Дело в одном слове. По закону школьный совет может, вот это слово, может возместить родителям неполноценных детей их доставку в частные школы. Не должен, видите ли, а может. Со мной не юлили: мол, просто не хотим раскошеливаться. Думают, мы все здесь богачи.

Негромкий горький смех по залу.

— Тогда мы с юристом изложили своё дело на общем собрании совета — возмещение, школьный автобус, что угодно, чтобы хоть немного облегчить бремя. Отказ.

Он дёрнул плечами и остался стоять, глядя на миссис Роуз.

— Спасибо, мистер Бэр. У кого-нибудь есть предложения?

Одна женщина сердито выкрикнула:

— Взять их за жабры! Мы тоже избиратели!

Мужчина:

— Да, нужна огласка. Принцип изложен в законе яснее ясного: ребёнок одного налогоплательщика имеет те же права, что ребёнок другого. Напишем в газеты.

Мистер Бэр перебил:

— Секундочку. Письма в газеты вряд ли что дадут, но у меня есть агентство по связям с общественностью. Пусть ненадолго забудут про пищевую промышленность и поработают на школу. У них свои ноу-хау, свои наработки. Это такие волки́!

Предложение Бэра поставили на голосование и приняли единогласно, а Мюррей Логан между тем шептал Владеку:

— Занимается коноплёй, чесноком, майонезом. У него двенадцатилетняя дочь в очень плохом состоянии, которой миссис Адлер помогла в своём прежнем частном классе. Бэр и ещё два отца купили для неё это здание.

Пока Гарри Владек размышлял, каково это, когда тебе по карману здание школы для твоего ребёнка, представители подкомитетов продолжали отчитываться. Немного погодя речь, к ужасу Гарри, зашла о финансировании, и было решено провести вечеринку для сбора средств, с совместным посещением театра, на которую все супруги, у которых в школе ребёнок, должны продать «самое меньшее» десять мест рядом с оркестром за тридцать долларов каждое. Внесём-ка ясность сразу, подумал он и поднял руку.

— Меня зовут Гарри Владек, — представился он, когда ему дали слово, — и я тут недавно. И в школе, и в округе. Я работаю в большой страховой компании, и мне удалось добиться перевода сюда, чтобы мой мальчик мог ходить в эту школу. Но я ещё просто-напросто не знаю здесь никого, кто купит билеты по тридцать долларов. Это огромные деньги для моего круга.

Миссис Роуз возразила:

— Это огромные деньги для большинства из нас. Но вы сможете. Надо. Пусть вы обойдёте сто человек и девяносто откажутся, главное, чтобы согласились десять.

Сел он, уже прикидывая. Так, мистер Крайн в офисе. Холостяк, театрал. Устроить на работе вещевую лотерею, сплавить ещё два билета, а то и четыре. А потом есть тот агент по недвижимости, что продал им дом, юрист, удостоверявший сделку…

Ладно. Ему объясняли, что плата за обучение, хотя и далеко не символическая, — тысяча восемьсот долларов в год, — не покрывает расходы на ребёнка. Кому-то надо оплачивать логопеда, танцтерапевта, штатного психолога, приходящего психиатра и всех остальных, и с тем же успехом раскошелиться может Крайн. И юрист.

Полчаса спустя миссис Роуз посмотрела в список вопросов на повестке и вычеркнула очередной.

— Похоже, на сегодня всё. Супруги Перри привезли отличное печенье, и всем известно, что миссис Хау варит неземной кофе. Они в комнате начальной группы. Надеюсь, вы останетесь и познакомитесь друг с другом. Заседание окончено.

Не толкаясь, все потянулись к комнате, где Томми уже месяц проводил утро.

— Вон мисс Хэкетт, — мотнула головой Селия Логан.

Учительница начальной группы увидела их и подошла, улыбаясь. Прежде Гарри видел её только в похожей на палатку робе, защищающей от шоколадного молока, пальчиковой краски и внезапных струй из угла, от фонтана для игр. Без робы, в зелёном брючном костюме, она оказалась приятной дамой средних лет.

— Хорошо, что вы познакомились. Я хотела сказать вам, что ваши мальчики отлично ладят. Они составили комплот против остальных в группе. Верн таскает их игрушки и отдаёт Томми.

— Да ну?! — вскричал Логан.

— Да-да. Я думаю, он начинает завязывать отношения. А ещё, мистер Владек, Томми надолго вынимает палец изо рта. Сегодня утром вынимал как минимум пять раз, а ведь я ему и слова не говорила.

Гарри возбуждённо сказал:

— Мне уже казалось, что он стал сосать палец меньше. Вы не ошибаетесь?

— Конечно, нет. Ещё он нарисовал лицо. Другие сидят, рисуют, а он так сердито зырк, и я притворилась, что потянула у него бумагу. А он отобрал и раз — уже намазюкал что-то вроде лица в манере Пикассо. Я хотела отдать рисунок вам с миссис Владек, но Томми со своей обычной методичностью изорвал его на мелкие клочки.

— Жаль. Хотел бы я посмотреть, — сказал Владек.

— Это не последний. Думаю, ваши мальчики не потеряны. Есть серьёзная надежда на улучшение. — Она одарила улыбкой и Логанов. — Во второй половине дня я в частном порядке занимаюсь одним по-настоящему непростым случаем. Мальчику девять, как Томми. Всё бы ничего, но он думает, что его преследует Дональд Дак. Родители каким-то образом целых два года убеждали себя, что сын шутит, несмотря на три разбитых телевизора. Потом сходили к психиатру и ахнули. А сейчас извините, я хочу поговорить с миссис Адлер.

Логан тряхнул головой.

— Не так уж всё и плохо, Владек. Верн даёт что-то другому мальчишке! Как вам это?

— Это чудесно. — Его жена сияла.

— А тот другой мальчик? Бедняга. Когда я слышу о таком… И дочка Бэра. С девочками хуже — всё боишься, что кто-то их обидит, но наши мальчишки, Владек, наши мальчишки справятся. Вы слышали, что сказала мисс Хэкетт.

Гарри вдруг остро потянуло домой, к жене.

— Наверное, я не останусь на кофе — или это обязательно?

— Нет, нет, уходите в любое время.

— Мне ехать полчаса, — в оправдание сказал он и прошёл в двери из золотого дуба, мимо некрасивой, но огнеупорной лестницы, наружу.

По правде говоря, он хотел приехать домой, пока Маргарет не уснула, и рассказать ей про палец. Всего месяц — и такие подвижки. И лицо нарисовал. И мисс Хэкетт говорит, что…

Он встал посреди парковки. Доктор Николсон! Да и что именно сказала мисс Хэкетт? Возвращение к нормальной жизни? Нет. Исцеление? Нет. Улучшение, сказала она, но насколько?

Гарри закурил, развернулся и пошёл обратно. Протолкался через толпу родителей.

— Миссис Адлер, можно вас на минутку?

Она отошла с ним в сторону.

— Заседание удалось, правда, мистер Владек?

— Да, конечно. Я вот чего. Я должен принять решение. Не знаю, что делать, кого спросить. Вы очень мне поможете, если скажете, э-э, каковы перспективы Томми?

После секундной заминки она ответила вопросом на вопрос:

— Думаете, не отдать ли его в лечебницу?

— Нет. Не совсем. Я… ответьте же мне, миссис Адлер. Знаю, месяц — это не срок. Но станет ли Томми когда-нибудь как все?

По её лицу он прочёл, что она не впервые отвечает на такие вопросы и ненавидит это. Она терпеливо сказала:

— «Все» — это в том числе и ужасные люди, которые формально не считаются неполноценными. Наша цель — не чтобы Томми стал «как все». Наша цель — помочь ему стать самым лучшим, самым славным Томми Владеком, каким он только сможет.

— Да, но что потом? Ну, там, если Маргарет и я… если с нами что-нибудь случится?

Ей было больно.

— Никто не знает, мистер Владек, — сказала она мягко. — Надо надеяться. Но чудеса редки.

Маргарет не спала, дожидалась в маленькой гостиной нового маленького домика.

— Ну что? — спросил Гарри, как спрашивали, вернувшись домой, оба уже семь лет.

Несмотря на красные глаза, — верно, плакала, — ответила она спокойно:

— Более-менее. Мне пришлось прилечь с ним, иначе ни в какую не хотел укладываться. Но свою лечебную гадость принял без уговоров. Облизал ложку.

— Это хорошо.

Он рассказал про нарисованное лицо, про комплот с малышом Верном, про палец, и видел, что она обрадовалась. Но сказала она только:

— Доктор Николсон звонил опять.

— Я же запретил ему доставать тебя!

— Он меня не доставал, Гарри. Он был очень мил. Я пообещала, что ты ему перезвонишь.

— Уже одиннадцать. Позвоню ему утром.

— Нет, я обещала, что ты позвонишь сегодня же, хоть ночью. Он ждёт и сказал, чтобы ты не сомневался и звонил за его счёт.

— Зачем я вообще отвечал на его письмо? Сукин сын! — взорвался он. Потом извиняющимся тоном попросил: — Кофе можно? Я не стал дожидаться кофе в школе.

Она поставила воду греться сразу, как услышала подъезжающую машину, растворимый кофе уже был в чашке.

— Ты должен с ним поговорить, Гарри, — сказала она, наливая кипяток. — Ему надо знать сегодня же.

— «Знать сегодня же! Знать сегодня же!» — зло передразнил он и обжёг чашкой губы. — Что мне делать? Как принимать такие решения? Сегодня на работе я поднял трубку и позвонил штатному психологу, ответила его секретарша, и я соврал, что ошибся номером. Не знал, что ему сказать.

— Я не давлю на тебя, Гарри. Но ему надо знать.

Отставив чашку, он закурил пятидесятую за день сигарету. Маленькая гостиная — просто половинка кухни, отделённая перегородкой, хотя они даже между собой называли её гостиной — полнилась Томми. Свежая краска на стене, где Томми ободрал обои с чашками-ложками. Защёлка с защитой от Томми на печке. Сиденье одного кухонного стула не в цвет остальным — Томми методично выскабливал его стеблем ложки.

Гарри сказал:

— Мама посоветовала бы поговорить со священником. Может, и стоит. Но мы и в церковь здесь ещё не ходили.

Маргарет села и взяла одну из его сигарет. Маргарет, Маргарет. Всё ещё хороша. С тех пор, как родился Томми, не прибавила в весе, хотя обыкновенно выглядела усталой. Она сказала, осторожно, но без обиняков:

— У нас был уговор, Гарри. Ты сказал, что поговоришь с миссис Адлер, и ты поговорил. Если она не пообещает, что Томми когда-нибудь станет нормальным, мы условились связаться с доктором Николсоном. Понимаю, тебе тяжело, а от меня мало проку. Но я не знаю, что делать, и решить должен ты.

Гарри тоскливо и нежно посмотрел на жену, и тут проснулся телефон. Звонил, конечно, доктор Николсон.

— Я ещё не решил, — с ходу сказал Гарри. — Не торопите меня, доктор.

Далёкий голос был спокойным и уверенным.

— Не я вас тороплю, мистер Владек. Сердце того мальчика час назад отказало. Вот откуда вся эта спешка.

— Он умер, что ли?! — вскричал Гарри.

— Он подключён к аппарату «сердце-лёгкие». Сможем удерживать его по меньшей мере восемнадцать часов, возможно, сутки. Волны на осциллографе очень хорошие. Гистосовместимость с вашим мальчиком удовлетворительная. Даже лучше, чем удовлетворительная. Утром, в шесть пятнадцать, из аэропорта Джона Кеннеди летит рейс. Я забронировал места для вас с женой и Томми. В аэропорту вас встретят. Сюда доберётесь к полудню. Время ещё будет, но в обрез, мистер Владек. Слово за вами.

Гарри зло крикнул:

— Я не могу такое решать! Неужто вы не понимаете?!

— Я всё понимаю, мистер Владек, — сказал отдалённый голос и, вот странно, Владеку показалось, что доктор и вправду понимает. — Предлагаю вот что. Не хотите просто прилететь и взглянуть на того мальчика, поговорить с его родителями? Они считают, что в долгу перед вами уже за то, что вы зашли так далеко, и хотят сказать спасибо.

— О нет!

Доктор продолжал:

— Они хотят только, чтобы их мальчик жил. Только и всего. Они передадут ребёнка — вашего и их — на ваше попечение. Он замечательный мальчик, мистер Владек. Ему восемь. Он бегло читает. Делает модели самолётов. Они разрешили ему кататься на велосипеде, поскольку он был благоразумным и ответственным, и то, что грузовик вылетел на тротуар — не их вина.

Гарри весь дрожал.

— Это похоже на взятку, — обвиняюще сказал он. — Вы будто предлагаете обменять Томми на кого-то поумнее и получше.

— Я ничего такого не имел в виду, мистер Владек. Просто хотел, чтобы вы поняли, какого мальчика можете спасти.

— Но удастся ли операция? Вы даже этого не знаете!

— Да, — согласился доктор. — Не наверняка. Мы работали с животными, даже приматами, с человеческими трупами и с двумя умирающими, но вы правы, в здоровое тело ещё не пересаживали. Я показывал вам всю документацию, мистер Владек. Мы с вашим врачом прошлись по ней, когда впервые заговорили о такой возможности, пять месяцев назад. За пять месяцев это первый случай, когда совместимость такая хорошая и есть явная надежда на успех, но вы правы, не факт, что операция удастся. Но хотите верьте, хотите нет — я думаю, всё получится. А наверняка вам не скажет никто.

Маргарет вышла из кухни, но по резанувшему слух щелчку динамика Владек понял: жена в спальне, у параллельного телефона. Наконец сказал:

— Не могу ответить прямо сейчас, доктор. Перезвоню через полчаса. Это всё, что я пока обещаю.

— Отлично, мистер Владек. Жду.

Гарри сел и допил кофе. Чтобы устроиться в мире, надо быть экспертом во всём. Что он знает о пересадке мозга? В каком-то смысле — много. Знает, что хирургически это несложно, трудность в отторжении тканей, но доктор Николсон считает, что это победил. Все врачи, с кем Гарри говорил, — а он успел пообщаться с семью врачами, — соглашались, что медицина, вероятно, уже развита достаточно. И каждый предусмотрительно замыкался, когда речь заходила о том, этично ли это. Решать ему, не им, говорили все они, порой одним своим молчанием. Но кто он такой, чтобы решать?

В дверях возникла Маргарет.

— Гарри. Пойдём наверх, посмотрим на Томми.

Он резко осведомился:

— И что, после этого мне будет легче убить сына?

— Мы уже обсуждали это, Гарри, и сошлись на том, что это не убийство. Я просто подумала… Томми должен быть с нами, когда мы решаем, даже если не знает, что.

При свете ночника они встали рядом с большой кроваткой со стенками, в которой спал сын. Длинные светлые ресницы на пухлых щеках, губы бантиком, большой палец — во рту. Чтение. Авиамоделирование. Езда на велосипеде. На другой чаше весов — быстрый набросок лица и редкие, драгоценные, бурные, нещадные шквалы поцелуев.

Владек простоял там все полчаса, а потом, как обещал, прошёл в кухню к телефону и набрал номер.

Content

Сирил Корнблат, Фредерик Пол
Заседание